Рольф-Дитер Мюллер

ВРАГ СТОИТ НА ВОСТОКЕ.

Гитлеровские планы войны против СССР в 1939 году

ВВЕДЕНИЕ

70 лет назад, 22 июня 1941 г., германский вермахт и армии его союзников напали на СССР. Кодовое название операции «Барбаросса». Эти действия стали увертюрой к крупнейшей и кровопролитнейшей войне в мировой истории. Невзирая на большие потери и постепенное снижение темпов походного марша, уверенная в победе армия Гитлера продвинулась в первые недели войны глубоко на Восток. Ожидалось, что империя Сталина падет при первом же натиске, однако она устояла. Вопреки огромным человеческим жертвам Красная армия наращивала сопротивление. Через пять месяцев после начала войны немцы были на подступах к Москве, но Сталин сумел дать отпор и едва не развалил немецкий Восточный фронт. Советским вооруженным силам понадобилось еще долгих 40 месяцев, чтобы проложить дорогу на Запад, а Гитлер покончил с собой в одном из берлинских бункеров, сделав тем самым возможной капитуляцию Германии.

Германо-советская война занимает центральное место в истории Второй мировой войны. Это не просто дуэль диктаторов. Гитлер трактовал ведомую им войну как расово-идеологическую, целью которой являлось уничтожение народов. Он принимал меры, необходимые для того, чтобы военное столкновение происходило с максимальной жесткостью и решимостью и сопровождалось преступной оккупационной политикой. Такая целевая установка, без сомнения, позволяет говорить о крупнейшей истребительной войне, которая в своих деструктивных элементах заставляет померкнуть ужас, посеянный некогда Чингисханом. В результате поражения Германии был разрушен не только Германский рейх — пострадала государственная организация Восточной и Центральной Европы, территория которой на протяжении более 40 лет оставалась зоной советского господства. Раздел Европы и холодная война между Востоком и Западом наложили отпечаток на события мировой политики того времени.

Отправной точкой указанных событий стало нападение Германии на СССР 22 июня 1941 г. А потому не удивительно, что эта война по-прежнему занимает особое место в коллективной памяти народов и побуждает историков адресовать истории вопросы, остающиеся неразрешенными{1}. Некоторые современники уже в ходе Второй мировой войны расценивали решение о нападении на СССР как крупнейшую ошибку Гитлера. Державы-победительницы определили подготовку наступательной агрессивной войны как одно из тягчайших преступлений национал-социалистического режима, тем более что в августе 1939 г. Германский рейх заключил с Советским Союзом Пакт о ненападении. Нападение, случившееся через два года, не было неизбежно необходимым, оно стало нарушением принятых обязательств и носило вероломный характер.

В своем обращении к солдатам вермахта и населению Германии Гитлер, напротив, утверждал, что вынужден противостоять советской экспансионистской политике посредством превентивной войны{2}. Сторонников этой лишенной здравого смысла точки зрения можно найти и сейчас, в том числе среди историков или генералов в отставке{3}. У судей Нюрнбергского процесса не вызывал, однако, сомнения тот факт, что план «Барбаросса» был по сути своей не чем иным, как разбойным нападением. Тем не менее они в значительной степени следовали за интерпретацией, предложенной подсудимыми и их защитниками, согласно которой Гитлер принял решение о ведении войны самостоятельно и 31 июля 1940 г. передал военному руководству соответствующие указания. Вопрос о том, руководствовался ли он при этом преимущественно стратегическими или идеологическими соображениями, остается открытым. В то время как Вильгельм Кейтель, начальник Верховного главнокомандования вермахта и (ОКВ), и Альфред Йодль, начальник штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вермахта, ближайшие военные консультанты Гитлера, были приговорены к смертной казни, ответственные лица из Верховного командования сухопутных войск (ОКХ) так и остались безнаказанными. Генералы Гитлера уже после 1945 г. смогли беспрепятственно формировать представления о том, что они, руководствуясь решением диктатора, разработали и реализовали гениальный план военной кампании, который лишь в силу постоянного вмешательства Гитлера закончился провалом. Их главным врагом была якобы не Красная армия, а собственный фюрер. К мифу о «невиновности вермахта» прибавился миф о сверхпрофессионализме его военного руководства.

Тезис, согласно которому Гитлер несет всю ответственность за нападение на СССР, а также о том, что он был заложником собственной одержимости, проявления которой можно обнаружить в его раннем программном произведении «Майн кампф», стал краеугольным камнем в основании воззрений на историю того времени. Этот же тезис лежит в основе бытующих на протяжении нескольких десятилетий пространных интерпретаций внешней политики Гитлера. Так, предполагается, что диктатор целенаправленно и последовательно, придя к власти, укрепив режим и колоссально увеличив объемы вооружений, шаг за шагом стал приближаться к своей непосредственной цели — войне за жизненное пространство на Востоке. Вслед за Австрией и Чехословакией жертвой германской экспансионистской политики стала Польша. Сложились необходимые предпосылки для вторжения во Францию, которое, обеспечив Гитлеру безопасность с тыла, позволило ему обратиться к достижению ключевой цели. Захват СССР был призван стать отправным пунктом для «борьбы с континентами», то есть борьбы за мировое господство.

Располагал ли Гитлер в действительности таким поэтапным планом действий, а также был ли он в состоянии добиться его последовательной и тактически выверенной реализации? Действительно ли в иерархии целей указанного плана СССР занимал лишь предпоследнее место? Был ли Гитлер в первые годы войны успешным стратегом, которому удавалось все и который имел в своем распоряжении вермахт — практически непобедимую благодаря тактике молниеносной войны армию? Историография прошлых десятилетий дает утвердительный ответ на эти вопросы. В основе таких представлений лежит целый ряд новых исследований историков из поколения лейтенантов, которые получили широкое признание в 1960-е и 1970-е гг. и до сегодняшнего дня определяют понимание предыстории и причин реализации плана «Барбаросса».

Андреас Хильгрубер и Ганс-Адольф Якобсен — наиболее яркие представители этого поколения. Значимым для понимания «поэтапного плана» Гитлера является систематическое описание внешней политики Третьего рейха, предпринятое Клаусом Хильдебрандом. Многие другие историки как внутри страны, так и за ее пределами придерживались именно такой стратегии размышлений. Авторы многотомного издания «Германский рейх и Вторая мировая война» (Ведомство военно-исторических исследований бундесвера, 1983 г.) разделяют данный подход и подробно описывают операцию «Барбаросса» в четвертом томе упомянутого издания. Практически незамеченным осталось важное открытие Эрнста Клинка, который пришел к выводу, что первые размышления и приготовления к войне с СССР были предприняты Верховным командованием сухопутных войск в июне 1940 г., без каких-либо предписаний со стороны Гитлера. Отчасти эти выводы были «спрятаны под сукно» посредством распространения тезиса о том, что в ОКХ, безусловно, знали о Восточной программе Гитлера и, руководствуясь принципом «упредительного послушания», загодя настроились на воплощение в жизнь пожеланий диктатора{4}.

В последние три десятилетия исторические исследования, общественность и СМИ практически исключительно занимались освещением преступных аспектов операции «Барбаросса». Вызвавшая столько споров гамбургская выставка 1995 г.[1] дала важный импульс для дальнейших исследований. Сегодня практически никто не сомневается в том, что руководство вермахта несет значительную долю ответственности за развязывание войны на Востоке. Не вызывает разногласий и то обстоятельство, что «идеологическая война» была заложена в качестве составного элемента уже на этапе планирования и подготовки военной кампании и нашла свое отражение в общеизвестных приказах преступного содержания.

Однако нет ли здесь взаимосвязи со смелостью планов ОКХ? Не могли ли сами военные руководствоваться антибольшевистскими, антиславянскими настроениями? Был ли план «Барбаросса» шедевром немецкого Генерального штаба и правда ли, что лишь немногие базовые посылки оказались неверны, будучи обусловленными представлением о СССР как о «колоссе на глиняных ногах»? Отличается ли подлинной оригинальностью военный план, разработка которого началась летом 1940 г., процесс, на который наложило отпечаток высокомерие Германии, обусловленное неожиданной победой над Францией? Идет ли речь об «экспромтом» сделанном наброске, как считает Андреас Хильгрубер{5}, либо же имело место обращение к наработкам, сделанным некогда ранее? Было ли представление о войне с СССР в период между 1933 и 1940 гг. представлением нацистов-фанатиков, выходящим за пределы трезвого военного расчета? Имел ли Гитлер, воспринимавший себя как «величайшего полководца всех времен», собственный взгляд на то, как должна протекать в военном отношении война на Востоке?

Таковы вопросы, которые надлежит адресовать классической военной истории, у истоков которой стоят военные штабы и прочие ответственные инстанции. По сравнению с доминирующим культурно-историческим подходом в историографии такой подход к теме может показаться старомодным, тем более что вопрос операционного планирования и рассмотрения войны в свете плана «Барбаросса» вот уже несколько десятилетий считается разрешенным.

Конечно, предпринимая попытку переосмысления истории, мы в силу необходимости будем иметь дело с политическими, социальными и прежде всего экономическими аспектами. И все-таки прежде всего наше внимание будет сосредоточено на военном планировании. Поэтому наше исследование начнется не с анализа книги «Майн кампф», а с поиска ответа на вопрос, когда же политики и военные в Германии впервые задумались над проблемой завоевания российских территорий, какие существовали в этой связи представления и какие высказывались опасения. Завоеванная с большим трудом, но оказавшаяся в конечном счете бесполезной победа над русской армией в 1917–1918 гг. сформировала поколение офицеров, которые позже уже в качестве генералов Гитлера разрабатывали и вели очередную войну на Востоке. Краткий обзор периода Веймарской республики покажет, что пространство, в котором развивалась идеология Гитлера, отнюдь не было пространством, единственно возможным сценарием трансформации которого для немецкой армии был Сталинград. В первой половине XX века военная элита располагала существенным политическим влиянием, особенно в Германии, вместе с тем элита эта находилась в прямой зависимости от политики.

Каким образом после 1933 г. военное руководство пришло к мысли, что следует отказаться от планирования войны с Польшей при возможной поддержке таковой со стороны СССР и задуматься о войне с Красной армией после заключения Гитлером пакта с Польшей в 1934 г. — по возможности в союзе с Японией и Польшей? Вовлекая в поле рассмотрения силы, которым уже однажды удалось разбить русскую армию (1905 и 1920 гг.), мы идем новым путем. Мы не рассматриваем предысторию плана «Барбаросса» как проявление немецкого нарциссизма, поскольку такой подход приводит к маргинализации немецкой внешней политики и военного планирования, которые, как будет показано, вплоть до 1939 г. оказывали влияние на представления о войне не только военных верхов, но и Гитлера.

Анализ оперативного планирования командования немецкой армии побуждает нас обратить внимание на территорию между Ригой, Минском и Киевом, на которой должна была решиться судьба русской армии, как это было в Первую мировую войну, в советско-польскую войну и как это случилось в войну, последовавшую за этими двумя. Предыстория плана «Барбаросса» преподносится поэтому как история формирования треугольника с привлечением Японии как возможного партнера в стратегическом движении «клещей», с помощью которых предстояло разбить русскую империю. При этом анализируется, насколько серьезными были разговоры об антироссийском военном альянсе под знаком пакта Гитлера — Пилсудского 1934 г. и каким образом в 1939 г. Гитлер отказался от союза с Польшей, заключив пакт Гитлера — Сталина. Германо-польские военные отношения 1930-х гг. представляют собой малоизученную область историографии. Здесь предстоит проделать большую работу.

Поэтому следует задаться вопросом, когда в Третьем рейхе возникли планы в отношении войны с СССР, когда они стали предметом размышлений военных. Какую роль играют взаимоотношения с Польшей как своеобразным стрелковым окопом, обращенным в сторону русских? Стал ли отход Гитлера от Польши весной 1939 г. результатом намерений создать условия для последующей наступательной войны на Западе или на Востоке? Эти вопросы подводят нас к сути исследования. Наши размышления основываются на тезисе о том, что движение Германии в сторону Второй мировой войны до октября 1939 г. могло разворачиваться по нескольким направлениям, одно из которых — военное столкновение с Красной армией. Вопреки широко распространенным в историографии представлениям, о войне Германии с СССР речь могла идти уже в 1939 г.

С целью подтверждения этой гипотезы привлечены новые, малоизвестные либо забытые источники, производится рассмотрение исторических эпизодов и взаимосвязей, которые с использованием метода контрафактических размышлений подвергают сомнению укоренившиеся воззрения на немецкую экспансионистскую политику. В целом следует учитывать, что в отношении военных планов Германии 1939 г. многое остается неизученным, так как документы, касающиеся предыстории Второй мировой войны, утрачены, а основные источники, такие как военный дневник боевых действий Верховного главнокомандования вермахта (записи с 14 августа 1939 г.) и военный дневник начальника штаба Верховного командования сухопутных войск Франца Гальдера (записи с 14 августа 1939 г.), относятся к более позднему периоду{6}. Сюда же следует отнести сомнительные интерпретации ключевых источников и дерзкие фальсификации.

Не вызывает сомнения тот факт, что Гитлер в 1939 г. твердо решил как можно быстрее развязать войну с Европой. Он хотел наконец начать военную кампанию и «получить свободу действий на Востоке». Он не стремился вести переговоры и идти на компромисс. Он хотел наносить удары. Последовательность таких военных ударов в конечном счете не имела для него значения. Над чем он мог в какой-то степени задумываться, так это над оценкой рисков и шансов. Однако он не боялся при необходимости вести вызывавшую всеобщий страх тотальную войну на нескольких фронтах. Генеральное направление вот уже на протяжении двух десятилетий было определено: Россия!

СССР — в этом Гитлер был убежден уже в 1939 г. — легкая добыча, которая сделает Третий рейх непобедимым на все времена. «Барбаросса-1939», вероятно, мог бы привести к падению СССР и уничтожению России. Движение Сталина навстречу Гитлеру было необходимо как блеф, адресованный западным державам. Когда они отказались сотрудничать с Гитлером, ему потребовались большие усилия для того, чтобы настроить свой Генеральный штаб на войну против Запада.

В последнем разделе книги будет проанализирован новый поворот Гитлера на Восток летом 1940 г. Действительно ли решающий импульс исходил от диктатора? Какую роль играли идеологические мотивы и какие представления о войне имел он сам? Или же начальник штаба Верховного командования сухопутных войск предложил ему воспользоваться старыми планами по ограниченной войне с СССР? При этом придется учесть, что генералы Гитлера, осужденные позже союзниками на Нюрнбергском процессе, имели все основания утаить собственные прежние планы в отношении СССР. В 1941 г. план «Барбаросса» в качестве войны на уничтожение уже спустя несколько недель потерпел поражение в военно-оперативном отношении. Однако то, как именно модель интервенционной войны 1939 г. превратилась в план «Барбаросса», говорит о большей ответственности военного руководства, нежели та, о которой было принято говорить до сих пор.

ГЕРМАНИЯ И ЕЕ СОСЕДИ НА ВОСТОКЕ

ВНЕШНЯЯ И СОЮЗНИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА ГЕРМАНИИ В XIX ВЕКЕ

Благодаря Священному союзу, созданному в первой половине XIX века, стал возможен наиболее долгий по времени период мирного и конструктивного сотрудничества немцев и русских в первой половине XIX века. Его основу образовывали три великие державы Центральной и Восточной Европы: Австрия, Пруссия, Россия — союз, возникший как следствие Наполеоновских войн. Общий интерес заключался в желании сдержать Францию и подавить вышедшие из ее недр революционные и националистические движения, которые, по-видимому, представляли угрозу для консервативных, многонациональных империй. В центре европейского треугольника Берлин — Вена — Москва располагалось Королевство Польское, которое исчезло с карты в результате трех его разделов, состоявшихся в конце XVIII века.

Реконструированное Наполеоном «Великое герцогство Варшавское» просуществовало недолго, и самый факт его существования стоил жизни ста тысячам польских солдат обстоятельство, ставшее следствием движения Великой армии корсиканца в сторону бескрайних просторов России. Из названных выше трех держав к России отошла наибольшая часть Польши.

Согласно принятому Венским конгрессом 1815 г. порядку на протяжении ста последующих лет Пруссия (а позже и Германская империя) обрела протяженную общую границу с Россией на сто последующих лет. Однако в сознании польских подданных мечта о возрождении собственной нации отнюдь не поблекла.

«Jeszcze Polska nie zginęła»[2] — этот образ образованная элита поддерживала в сердцах простых людей. Ради этой цели поляки были готовы сражаться и во имя ее погибать. Таким образом, в XIX веке эта земля стала крупнейшей горячей точкой континента, в которой то и дело вспыхивали восстания. Большинство из них были направлены против жесткости царской власти и возникали преимущественно в столице, Варшаве. Однако Краков (Австрия) и Познань (Пруссия) тоже становились центрами мятежей, неизменно оказывавшихся в военном отношении безуспешными.

Прусско-российский союз продолжал свое существование в этот бурный век потрясений и резких изменений. Его поддерживали монархические силы, в этот период сформировалось целое поколение офицеров, разделявших общие идеи.

В среде либеральной немецкой буржуазии, напротив, на протяжении долгого времени преобладало восхищение Польшей, в основе которого лежали собственные демократические и национальные амбиции.

Стабильность во взаимоотношениях с русским соседом дала трещину после победы, одержанной Германией над Францией в 1870–1871 гг. Министр-председатель прусского правительства Отто фон Бисмарк придавал большое значение отсутствию разногласий с Россией, что не в последнюю очередь было предпосылкой для воссоединения земель империи. Как рейхсканцлер он пытался балансировать между идеями самоутверждения и самоотречения. Надлежало убедить великие державы в том, что Германия «сатурирована» и не станет выказывать каких-либо территориальных претензий. В 1873 г. Бисмарку удалось добиться заключения союза между Россией, Германией и Австрией («Союз трех императоров»), который был нацелен на установление баланса внешнеполитических интересов в Центральной Европе и на поддержание общности консервативных великих держав в интересах борьбы с революционной угрозой{7}.

Этот союз, скрепленный соображениями политической безопасности, на поверку оказался весьма хрупким: он требовал от Германии постоянных усилий по его поддержанию. Австро-Венгрия и Россия стремились реализовать собственные амбиции на Балканах, где на фоне ослабления Османской империи образовался вакуум политической власти. Уже в 1878 г. на Берлинском конгрессе Бисмарку, «честному маклеру», пришлось приложить немалые усилия к деэскалации конфликта, что удалось ему лишь отчасти, поскольку Россия сочла, что ее интересы ущемлены.

Напряженность во взаимоотношениях Германии и России оформилась и усугубилась после того, как Берлин для защиты сельского хозяйства страны ввел высокие таможенные пошлины на российский импорт и заблокировал в 1887 г. для России рынок немецкого капитала. Царская империя крайне зависела от зарубежного капитала, необходимого ей для модернизации экономики. Расширение сети железных дорог играло здесь решающую роль, однако Берлин расценивал появление железнодорожных путей на западе России как стратегическую угрозу, так как это обстоятельство существенно облегчало перемещение российских войск в случае войны двух государств{8}.

Франция могла реализовать свое стремление к реваншу только путем внесения раскола в немецко-российский альянс. В Париже небезуспешно работали над этим. Берлин недостаточно сопротивлялся роковым побуждениям французов. Немцы были не готовы оставить Австро-Венгрию наедине с Россией на фоне усиления противоречий между двумя государствами.

Прусско-германский Генеральный штаб вынужден был считаться с вероятностью франко-российского альянса, появление которого в будущем не исключалось и было чревато для Германии необходимостью вести войну на два фронта. Эта перспектива стала поводом к разработке некоторых планов и появлению новых соображений. Пруссия имела опыт войны с русской армией (Семилетняя война 1756–1763 гг.), однако военные действия тогда проходили на собственной территории и с переменным успехом. Смерть императрицы Елизаветы в 1762 г. и вступление на престол ее восторгавшегося Пруссией сына привели к тому, что Россия отказалась участвовать в окружении прусской армии — вожделенное «чудо Бранденбургского дома», на повторение которого Гитлер напрасно надеялся в 1945 г.

Память о братстве немецкого и русского оружия, которое сделало возможной в 1813–1814 гг. победу над Наполеоном, спустя два поколения поблекла. Образ России стал провоцировать антиславянские настроения. Социал-демократы полагали, что царь стоит во главе империи зла и является олицетворением деспотизма и реакции{9}. Уже в 1849 г. Фридрих Энгельс требовал: «Борьба, беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть со славянством, предающим революцию; на уничтожение, и беспощадный терроризм»{10}.

Оборотной стороной восхищения, выказываемого Польше буржуазными либералами, была выраженная русофобия. Прусские консерваторы, прежде состоявшие в рядах «русской партии», после воссоздания империи все чаще жаловались на рост товарной конкуренции. Речь шла о дешевом зерне с Востока — обстоятельство, ставившее под угрозу основы экономического благополучия помещиков Остэльбии. Пока еще малочисленные, но увеличивавшие свое влияние ультранационалистические силы, в свою очередь, усматривали в новой ситуации отрицательные последствия для исхода расовой борьбы германцев и славян, указывая на ослабление вала немецких поселений на Востоке{11}.

Польское население испытывало на себе давление обеих сторон. Политика панславизма, проводимая Россией, включала активную русификацию польских подданных царя. Пруссия на исходе XIX века стремилась усилить немецкий элемент в восточных провинциях и добиться интеграции польского населения посредством культурной политики и политики расселения.

В качестве рейхсканцлера Бисмарк поддерживал жесткие меры, однако вместе с тем он позаботился и о заключении Договора перестраховки с Россией[3]. К экспансионистским амбициям военных он относился с большим скепсисом. Когда Бернгард фон Бюлов, секретарь германского посольства в Санкт-Петербурге, в 1887 г. потребовал развязывания превентивной войны с Россией, Бисмарк наотрез отказался. Бюлов, оказавшийся в должности рейхсканцлера, впоследствии делал ставку на германо-российский союз, и все-таки именно он стал одним из первых в немецкой истории политиков, вынашивавших далеко идущие планы войны с Россией.

Бюлов писал в 1887 г.: «Мы должны пустить русскому при случае столько крови, чтобы тот […] 25 лет был не в состоянии стоять на ногах. Нам следовало бы надолго перекрыть экономические ресурсы России путем опустошения ее черноземных губерний, бомбардировки ее приморских городов, возможно большим разрушением ее промышленности и торговли. Наконец, мы должны были бы оттеснить Россию от тех двух морей, Балтийского и Черного, на которых основывается ее положение в мире. Однако я могу себе представить Россию действительно и надолго ослабленной только после отторжения тех частей ее территории, которые расположены западнее линии Онежская губа — Валдайская возвышенность и Днепр… Мир на таких условиях может быть установлен, только если мы окажемся на Волге…»{12}

В основе этих радикальных фантазий — обеспокоенность в связи с возможностью ведения войны на два фронта. Стратегия Бюлова хотя и заставляет вспомнить о Гитлере, однако Бюлов говорил об ослаблении, а не об уничтожении России! Конечно, Бюлов осознавал, что гигантская империя на Востоке будет защищаться всеми силами. В рейхстаге Бисмарк выступил срезкой критикой этой идеи: «Россия не желает завоевывать немецкую землю, а мы не желаем земли русской. Речь могла бы идти лишь о польских провинциях; но и их у нас уже больше, чем это нам удобно»{13}.

В связи с тематикой данной книги важным является наблюдение, что, очевидно, ввиду опыта Наполеоновских войн уже первые размышления немецких руководящих кругов о войне с Россией исключали возможность того, что гигантская империя на Востоке может быть полностью заселена и побеждена. Что можно было себе представить, так это возможность военных побед над русской армией на польских территориях. Офицеры Генерального штаба Австрии, к которым какое-то время прислушивался и кронпринц Вильгельм, будущий император, выступали в этой связи за превентивную войну, чтобы противостоять якобы растущей русской угрозе. Одного взгляда на карту было достаточно, чтобы прийти к мысли отрезать польский «балкон» от царской империи посредством выдвижения немецких войск с территории Восточной Пруссии и австрийской армии с территории Галиции, взять в котел русскую армию на западе и уничтожить ее. Однако проявит ли далекая Москва покорность и готовность заключить мир? Да и в чем бы заключался выигрыш, если бы царь — как мог предположить Бисмарк — уступил польскую провинцию?

Если бы царь вместо этого мобилизовал неисчерпаемые силы своей империи, то вторжение на Балтику и Украину с целью уничтожить важнейшие ресурсные территории России стало бы возможным продолжением такой войны. Однако поставят ли эти военные операции Россию на колени? Бисмарк и начальники Генерального штаба сомневались в этом. Как бы то ни было, генерал-фельдмаршал Гельмут Мольтке (старший) считал возможным защищать однажды присоединенную к прусским провинциям Балтику — с опорой на Чудское озеро и болота Двины{14}. Ситуация была следующей: с точки зрения ответственного руководства империи конца XIX века, война с Россией была «несчастьем», от которого Германия ничего бы не выиграла и не покрыла бы даже расходы{15}.

Не разрушить так называемые «жизненно важные ресурсы» России, а завоевать ее и с их помощью сделать Германию мировой державой — именно такое развитие получили описанные выше идеи у последующего поколения и именно в таком виде они наложили отпечаток на формирование военных целей Германии в Первой мировой войне. Отчасти здесь можно обнаружить истоки размышлений Гитлера в отношении войны на Востоке 1941 г., однако говорить о преемственности идей здесь можно лишь условно. Слишком уж отчетливы альтернативы и противоречия политики, проводимой Германской империей того времени в адрес России{16}.

В то время как Бисмарк в случае необходимости был, вероятно, готов даже не поддержать империю Габсбургов — при условии, что таким образом можно было бы избежать войны на два фронта, его противники из Министерства иностранных дел и Генерального штаба начиная с 1890 г. настаивали на безусловной приверженности союзу с Веной. Бывший генерал Лео фон Каприви, который в том же году сменил Бисмарка на посту рейхсканцлера, стал проводить «новый курс», делая ставку на центрально-европейский блок, по возможности с участием великой морской державы — Англии. Тем самым он надеялся устранить угрозу франко-российского альянса.

Однако, взойдя на престол, кайзер Вильгельм II форсировал строительство флота с целью сдерживания Великобритании, тогда как Бюлов, назначенный рейхсканцлером в 1900 г., хотя и пытался претворять в жизнь большую «мировую политику», вместе с тем желал вернуться к традиционному союзу с Россией. Бюлов потерпел неудачу, когда Великобритания и Россия в 1907 г. договорились об удовлетворении собственных интересов в Азии. Таким образом, «Entente Cordiale» приобрел нового участника, Париж и Лондон сомкнули кольцо вокруг Германской империи. Следует отметить: растущая идеологическая враждебность Германии к России в начале XX века не накладывала явного отпечатка на политические и стратегические комбинации руководства Германской империи. По мере осознания недостаточности собственных сил в среде политиков и военных росла потребность искать прибежище и оправдание в идеологии.

Образ России был двойственен: с одной стороны, разговоры об угрозе российской политики экспансии, с другой стороны, представление о России как о «колоссе на глиняных ногах». В эпоху Вильгельма II этот образ претерпел изменения благодаря воинствующей пропаганде балтийских немцев. «Натиск на Восток» — вот образ, укоренившийся в общественном сознании после 1905 г. Если и впрямь достаточно лишь слабого толчка, чтобы привести Российскую империю к краху, то стратегический и экономический выигрыш мог оказаться достаточно заманчивым, чтобы начать задумываться об экспансии на Востоке, найти идеологическое оправдание для которой не составляло большого труда.

В разгар балканского кризиса в 1912 г. Мольтке (младший) в качестве начальника Генерального штаба выступал за превентивную войну против обеих великих держав на континенте — Франции и России. В 1913 г. он заявил в Вене, что «рано или поздно в Европе случится война, в центре которой окажется борьба германцев против славян. Подготовиться к ней — обязанность всех государств, выступающих в роли знаменосцев германской духовной культуры. Однако нападение должно быть инициировано славянами». Можно констатировать заимствование расово-идеологических лозунгов, выполняющих здесь функцию политического инструмента. В основе аргументации — мнимая угроза, фактически исходящая не только от этого соседа, однако обретающая военное значение в ситуации наличия двух фронтов.

Возможная война на восточной границе была, очевидно, непопулярна, поэтому Вильгельм II принял решение развить в прессе кампанию «с целью утвердить народный характер войны с Россией» — не без успеха, ибо весной 1914 г. по стране прокатилась волна антирусских настроений.

Если не принимать во внимание нередкого буйства фантазии, присущего публицистике того времени, и озвучиваемых радикалами призывов к порабощению и колонизации России, речь шла не более чем о несколько «нервозном восприятии действительности» (Иоахим Радкау) на исходе «долгого XIX века». Образ «Востока» формировался под влиянием резких перемен в настроениях{17}.

Военные, однако, продолжали планировать сражения на территории Польши, которые в Восточной Пруссии и Галиции должны были носить поначалу оборонительный характер, чтобы дать немецкой армии возможность собственными силами разбить главного противника на Западе — Францию. Там — и в этом в Генеральном штабе были убеждены — будет решаться исход войны. Последующий разворот на Восток мог бы ознаменоваться битвой за польский «балкон», что после потерь русской армии на Западе предположительно могло бы заставить Москву пойти на уступки. Однако одной только передачи польских провинций было недостаточно.

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА И ВОЗРОЖДЕНИЕ ПОЛЬШИ

Первая мировая война разворачивалась иначе, чем планировала немецкая сторона. Неожиданно быстрое и масштабное продвижение русских привело к тому, что центральные державы столкнулись с трудностями на Восточном фронте. Отступление Австро-Венгрии в Галиции уподобилось бегству. Однако в Восточной Пруссии немцам в импровизированной битве при Танненберге удалось уничтожить наступавшую 8-ю армию русских. Эта воспетая пропагандой победа обошлась недешево: на Западном фронте было приостановлено Марнское сражение и тем самым утрачена надежда на быстрый исход войны. Теперь началась война на износ, которой так опасались центральные державы. В массе своей в последующие четыре года солдаты Германии сражались в окопах Западного фронта.

Силами, собранными на Восточном фронте, немцам, несмотря на победу под Танненбергом, в последующие четыре года так и не удалось одолеть царскую армию. Решающую битву на приграничных польских землях ввиду упорного сопротивления русских и их активных наступательных действий 1915–1916 гг., а также слабости австро-венгерского «фланга» на юго-востоке, реализовать не удавалось. В ходе трехлетней непростой борьбы центральные державы смогли, наконец, оттеснить русского противника на линию Рига — устье Дуная.

И лишь падение царской империи в конце 1917 г. вновь вселило в немцев надежду на победу на Востоке. В этой обстановке некий Ленин оказался важным козырем Главного командования сухопутных войск.

В пломбированном вагоне Имперской железной дороги, отправленный из ссылки в Цюрихе на Восток, лидер большевиков, получивший в свое распоряжение несколько миллионов гольдмарок золотом, сумел путем революционных интриг развалить русский фронт и приступить к мирным переговорам с немецкой стороной. В разрастающемся хаосе и в условиях Гражданской войны войска центральных держав в начале 1918 г. смогли существенно продвинуться на Восточном направлении, в то же самое время им пришлось еще раз напрячь все силы Западного фронта для того, чтобы решить исход войны на Западе до активного вступления в нее США.

В сознании большинства немцев поблекла память о тяжелой, продолжавшейся около трех лет борьбе за польские территории. Военные куда более охотно вспоминают о победоносном втором этапе 1917–1918 гг. Для ефрейтора Адольфа Гитлера, которому в качестве пешего связного Западного фронта приходилось укрываться в окопах от ураганного огня, активное наступление немецкой армии на русской территории в 1918 г. вполне могло стать отправной точкой для развития идей о мировом господстве. При этом все забывают, что этот «железнодорожный рывок» не являлся результатом военной сноровки либо работы Генерального штаба. Немцы добились крупнейшего успеха в собственной военной истории — победы над Россией — благодаря военно-политическим рычагам. Эта победа сделала возможной подписание навязанного России Брест-Литовского мира 1918 г.: Ленин дал согласие на превращение прибалтийских провинций в немецкие герцогства, а также на установление протектората центральных держав на Украине.

Как известно, успех этот был крайне хрупким и не мог предотвратить коллапс Германской империи. Исход Первой мировой войны решался в сражениях с западными державами. Победа на Востоке не имела существенного веса. Об этом в Германии тоже очень быстро позабыли. Но зато сохранилась память, пусть и несколько смутная, о поддержке, предложенной немцам стремящимися к независимости народами, населявшими окраины царской России.

Крупным успехом и свидетельством «верной» дружбы в обеих мировых войнах стало создание егерского батальона из числа российских военнопленных финской национальности. В 1916–1917 гг. подразделение сражалось против русских под Ригой. В 1918 г. оно составило ядро финской армии под командованием бывшего царского генерала Карла Густава фон Маннергейма. В прибалтийских провинциях и на Украине национал-социалистические силы тоже стремились к независимости — обстоятельство, которым немцы могли воспользоваться в своих интересах лишь отчасти. В период отступления немецкой армии осенью 1918 г. на периферии утвердились режимы, которым приходилось искать военной поддержки у западных держав-победительниц. Это удалось балтийским государствам, однако не удалось Украине. Ей пришлось отражать атаки не только идущих с Востока советских партизан, но и Красной армии Ленина, которая следовала за отступающими немецкими, австрийскими и венгерскими частями. Не находящие друг с другом общего языка украинские группировки столкнулись с необходимостью отбивать атаки польских частей к западу от Днепра.

Германская империя в Первой мировой войне возлагала большие надежды на своих польских подданных{18}. И царь, и император в Вене предполагали, что смогут посредством неких туманных обещаний мотивировать польских рекрутов на борьбу с врагом и побудить поляков по ту сторону фронта стать перебежчиками. В армиях России, Пруссии и Австрии несли службу в общей сложности 1,5 миллиона солдат польского происхождения, а собственно польские провинции и составляли поле битвы.

Австрийцы в довоенное время наилучшим образом подготовились к такому повороту событий. При Юзефе Пилсудском Польская социалистическая партия, имевшая представителей в Венском государственном совете, играла особую роль. Бывший революционер, террорист и российский заключенный надеялся, что сможет спровоцировать восстание в аннексированной Россией части Польши, бывшей Конгрессовой Польше[4], и тем самым использовать большую войну для возвращения Польскому государству его независимости. В таком случае двуединая монархия (Австро-Венгрия) могла бы стать триединой. В 1908 г. Вена благосклонно отнеслась к созданию «Союза активной борьбы»: Пилсудский смог объединить своих сторонников и организовать их военную подготовку. Из военизированных подразделений стрелков-добровольцев («стжельцы») вскоре после начала войны были сформированы три батальона. И хотя наступление этих плохо вооруженных легионеров на населенный пункт Кельце в августе 1914 г. завершилось неудачей — общая военная обстановка потребовала стремительного отступления, — его легион продолжал пополняться новобранцами. Пилсудский сыграл ключевую роль в возрождении польских военных частей, одетых в польскую униформу. К 1915 г., когда центральные державы в ходе летнего наступления сумели оттеснить русскую армию с польского «балкона», существовало уже три польские бригады общей численностью 20 тысяч человек.

Однако Пилсудский не желал превращать своих добровольцев в «пушечное мясо» или мишень для других наций и настаивал на недвусмысленных политических гарантиях. Заняв Варшаву, немцы упрочили свои позиции в этой игре.

Но у них не было единого мнения в отношении будущего Польши. По мнению генерал-губернатора Ганса фон Безелера, автономное Королевство Польское могло в будущем стать союзником в борьбе с Россией. Ведь, как бы то ни было, в бывшей Конгрессовой Польше более 800 тысяч годных к несению воинской службы поляков не были призваны в царскую армию и, следовательно, могли бы встать под польские знамена. Однако претендент на трон, король Саксонии, памятуя об обретенном дорогой ценой опыте своего предка Августа Сильного (XVII в.), отказался от польской короны.

За смену политического курса выступало и Главное командование сухопутных войск, которое к тому времени настаивало на заключении мира[5] с Россией и восстановлении довоенных границ. Прусские консерваторы проявляли ограниченный интерес к частичной автономии Польши. Крупные аграрии Остэльбии нуждались в дешевой польской рабочей силе. Укреплять национальное самосознание значило лишь усложнять процесс интеграции. Вместе с тем консерваторы обнаружили интерес к освобождению Украины от уз Российской империи.

Едва ценой кровопролитных боев удалось отбить летнее наступление русской армии 1916 г., военные начали настаивать на покрытии человеческих потерь добровольцами из числа польского населения. 5 ноября 1916 г. германский император Вильгельм II и австрийский император Франц Иосиф объявили о реставрации Королевства Польского, которое должно было включить в свой состав области, бывшие до этого частью России, и действовать по согласованию с центральными державами. Шестью неделями позже царь Николай пообещал Польше автономию и обретение новых земель за счет центральных держав, однако с политической точки зрения это обещание отнюдь не было для поляков более привлекательным.

Пока что на польских территориях хозяйничали немцы и австрийцы. Государственным актом от 5 ноября было провозглашено создание польской армии. Ее костяк должны были составить сражающиеся на Восточном фронте по приказу императора и короля[6] легионы. Они подчинялись приказам немецкого Верховного командования. Часть войск, однако, отказалась присягнуть на верность воображаемому польскому королю и австрийскому императору. Солдат разоружили, некоторых призвали непосредственно в состав немецких частей, «зачинщики» были арестованы, а Пилсудский помещен под арест в крепость Магдебург.

В это же время в крепости Ингольштадт содержался под арестом офицер царской гвардии Михаил Тухачевский. Одна из попыток бегства наконец увенчалась успехом, и в 1917 г. он примкнул к большевистскому восстанию в России. Тремя годами позже он встретится с Пилсудским на одном поле боя под Варшавой.

С распадом русского фронта в 1917 г. возможная поддержка со стороны поляков перестала представлять острый интерес. Так, в 1918 г. было проигнорировано недоумение поляков по поводу того, что немцы поддержали самостоятельность Литвы и Украины, обстоятельство, напрямую затрагивавшее исторические амбиции Польши. А потому представители всех политических групп облегченно вздохнули, когда осенью Западный фронт немцев начал утрачивать стабильность. Теперь нация могла рассчитывать на поддержку Запада в деле обретения независимости в обширных географических границах. Во Франции была приведена в боевую готовность «Голубая армия»[7] генерала Галлера в количестве 70 тысяч человек, польские добровольцы и бывшие военнопленные пруссаки польской национальности.

Регентский совет в Варшаве, созданный центральными державами в рамках намерений по воссозданию Королевства, провозгласил 7 октября 1918 г. независимость Польши и принял на себя командование армией. «Временным главой государства» стал Юзеф Пилсудский. Офицеры его бывшего императорского и королевского легиона заняли важнейшие военные должности. Их преимущественная задача состояла в том, чтобы импровизированными силами, получавшими вооружение от новой гегемонии — Франции, утвердить влияние Польши как великой военной державы в кипящем ведьмином котле Восточной и Центральной Европы и расширить ее границы. Все вокруг пришло в движение. Участники гражданской войны, партизаны и регулярные части стихийно реорганизовывались и вели сражения друг с другом, причем одни комбинации нередко беспорядочно сменялись другими. Польша по всем направлениям (за исключением Румынии) вела «войны самообретения» (Имануэль Гейсс): на севере поляки сражались с литовским национальным движением за Виленский край, на юге с чехами — за небольшие населенные поляками анклавы у подножия Карпат. Предложение Пилсудского о создании конфедерации преимущественно славянских государств Восточной и Центральной Европы (Miedzymorze = Междуморье) не нашло отклика у белорусских, украинских и литовских политиков, поскольку они опасались, что некатолическое и непольское население вновь окажется гражданами второго класса.

Использовать крупную военную силу для расширения западных границ не было возможности, так как западные державы стремились не допустить эскалации конфликтов на границе Польши и Германии. Референдумы, проведенные в спорных областях, позволили определить национальное большинство и таким образом соблюсти принципы Уилсона, положенные в основу права наций на самоопределение. Не во всех прусских провинциях, которые еще в XVIII веке принадлежали Королевству Польскому, ситуация оказалась однозначной. В конечном итоге обе стороны остались недовольны, что повлекло за собой яростные столкновения польских инсургентов с немецким фрайкором.

Тем временем был организован добровольческий корпус «Гренцшуц Ост» /«Охрана Восточной границы»/ «Grenzschutz Ost», армейскому командованию пришлось убрать все наружные посты, несмотря на то что к их сохранению, прежде всего в Прибалтике, были приложены определенные усилия. Польские подразделения, сражавшиеся до сих пор на стороне немцев против русских, установили контроль над восточными провинциями рухнувшей императорской и королевской монархии, над бывшим Королевством Галиции и Лодомерии, входившим в состав владений Габсбургов. Однако в его столице, Лемберге, украинское национальное движение уже успело провозгласить собственную независимость. Его вооруженные силы оказались, тем не менее, слишком слабыми и лишенными единства взглядов для того, чтобы сдержать натиск поляков. Речь шла об областях с польским меньшинством. В польско-украинскую войну, в конце 1918 г., шли ожесточенные бои за Лемберг, и польские добровольческие отряды и регулярные войска смогли, наконец, занять город.

С того времени в городе существует польское солдатское кладбище[8], здесь можно отыскать и могилы солдат-подростков. Одним из таких «львовских орлят» был и 14-летний Юрек Бичан. Пронизанная трагизмом баллада 1919 г. рассказывает о его гибели. Мальчик погиб от взрыва двух гранат 21 ноября 1918 г., его мать в это время руководила женским батальоном на другом участке фронта.

Юрек Бичан — защистник Лемберга

Мама, дорогая! Будь здорова!

Иду к товарищам, в бой.

Учило меня твое слово,

Учил пример твой!

Писал это Юрек, дрожа всем телом,

Вот уже в город вошел враг.

Гудят орудия, гремят выстрелы,

Но Юреку неведом страх.

Выбрался из дома, бежал смело,

Туда, где товарищей стан,

Сжав ружье в маленькой ладони,

Он целится, стреляет в цель!

Бушует яростная борьба,

Смерть пожинает обильный урожай,

Идут в бой польские «орлята»

Со всех концов Львова.

Юрек сражается в первой шеренге,

Кладбищенский защищает холм.

Кровь на снегу алеет,

Кровь? — Ну и что с того?

Юрек падает на мгновенье,

Падает и снова встает,

Рвется вперед на врага,

Пробивается к своим.

Рвется вперед, но падает снова…

— Ах, мама, не плачь, нет!..

Небес Пречистая Дева!

Дальше ты поведешь меня…

Живые сражались до утра,

До золотых солнца зорь —

Но без Юрека Бичана,

Который обрел покой…

(Анна Фишер)

Бои прекратились в апреле 1919 г., с Украинской народной республикой под руководством Семена Петлюры было подписано соответствующее соглашение. Спокойствие воцарилось ненадолго, так как теперь в наступление перешли советские части. Польские войска заняли земли по линии Днепра в границах своих исторических притязаний. Некоторое время они, как и в XVII веке, удерживали под контролем Киев, пока неожиданный прорыв легендарной конницы Буденного не принудил их отступить. Поляки смогли отстоять Лемберг. Галиция с 1920 г. была частью Восточных кресов, исторических земель, не признанных украинцами.

Что касается общей границы с новой ССР Белоруссией, то поляки не приняли предложение министра иностранных дел Великобритании Джорджа Керзона взять за основу этнографический принцип[9]. В своих притязаниях на Восточные кресы и пограничные земли Рутении поляки апеллировали к границам XVIII века и руководствовались присутствием на этих землях, населенных разными этносами с разной религией и культурой, польского меньшинства. Бывшие западные задворки царской империи превратились в восточные задворки второй Речи Посполитой. Продвижение поляков в сторону Вильно, Минска и Киева привело к тому, что Красная армия стала их основным противником. Лев Троцкий сформировал из остатков русской армии и приверженцев большевиков крупные соединения, которые держали оборону по всем направлениям, сражаясь с Белой гвардией, интервентами и подавляя национальные «бунты». Красная армия в начале 1920 г. продвинулась на запад, стремясь восстановить прежние границы царской империи и по возможности распространить «мировую революцию» в Западную Европу, где, согласно догмам марксизма, находился ее первоисточник и основной очаг.

Советско-польская война была в разгаре{19}, Пилсудский и его армия были вынуждены участвовать в боевых действиях с 1919 по 1921 г. Эта война, развернувшаяся между Вислой и Днепром на политых кровью немцев полях сражений, в 1930-е гг. обратила на себя внимание военных кругов Германии. Подробное исследование ОКХ было представлено в 1939–1940 гг., немецкая сторона размышляла над организацией решающего сражения против советской армии на этой территории{20}. Начало апреля 1919 г.: под защитой естественного барьера Полесья, лесов и болот Припятского края (болота Рокитно) польская армия выходит на позиции. К северу от этой территории немцы и литовцы удерживают фронт вдоль реки Неман. На юге украинские националисты ведут войну на два фронта — с Польшей и Красной армией.

В начале 1920 г. поляки решили превентивным ударом предотвратить грядущую советско-русскую наступательную кампанию. Они захватили Дюнабург и передали город Латвии. Основной удар был нанесен по Украине — р. Днепр и Киеву. Русские поначалу отступали, однако- 15 мая войска Юго-западного фронта под командованием Егорова перешли в контрнаступление, принудившее поляков оставить Киев и приведшее к осаде Лемберга. Войска Западного фронта под командованием генерала Тухачевского пробили брешь к северу от Припятских болот в линейно выстроенном фронте поляков, чтобы затем в ходе стремительного форсированного марша выйти к р. Висла на севере Варшавы — Красная армия оказалась у границ Восточной Пруссии.

Немцы балансировали между страхом перед большевиками и тихой надеждой на совместную борьбу с Антантой. К югу от широкой полосы Припятских болот полякам с большим трудом удавалось сдерживать продвижение конной армии генерала Буденного. Как бы то ни было, они смогли предотвратить встречу и соединение сил, развертывающих удар по двум основным направлениям. Когда Варшава оказалась под непосредственной угрозой взятия и боевой дух польских солдат начал падать, войска Пилсудского по его приказу оставили южное направление: было организовано сопротивление и подготовлен контрудар.

Передовые отряды Тухачевского достигли устья р. Нарев — ситуация, которая повторится спустя несколько десятилетий в начале 1944 г. и даст вермахту возможность добиться оперативного успеха в танковом сражении в предполье Варшавы — последнего военного успеха в борьбе с Красной армией{21}. В 1920 г. народный комиссар Сталин стал свидетелем этой катастрофы. 24 годами позже он не сумел предотвратить ее повторения. География местности и оперативное планирование, учитывавшее географический фактор, спасли поляков — случилось «чудо на Висле». В 1944 г. успех немецкой обороны на этой же территории обернулся поражением национального Варшавского восстания. Польша, словно спелый плод, упала в руки Сталина, утратив свою независимость на более чем четыре десятилетия.

Две особенности бросаются в глаза, если углубиться в изучение подробностей войны 1920 г. С одной стороны, это военно-географический фактор, который определяет тактическую важность отдельных маршрутов продвижения, рек, населенных пунктов — поэтому неудивительно, что в описании оперативных процессов обеих мировых войн фигурируют названия одних и тех же рек и населенных пунктов. С другой стороны, это масштабные быстрые перемещения армий и расстановка неожиданных акцентов, факторы, которые при наличии решительного и жесткого руководства позволяли в ряде случаев одерживать победу над превосходящим по численности противником. Кавалерия еще раз (во всяком случае, на этой территории) смогла доказать свою значимость в деле быстрого перемещения крупных формирований сухопутных войск.

В августе 1920 г. посредством широкого контрудара Пилсудскому удалось оттеснить русских из-под Варшавы, поляки заняли Брест, а затем Белосток. Стремительное отступление русских завершилось уничтожением значительной части трех советско-русских армий. Острие удара составляли обученные под немецким руководством в Первую мировую войну дивизии легионеров. Элитное подразделение Тухачевского, 4-я армия, оказалось прижатым к восточно-прусской границе. Чтобы избежать плена, русским понадобилась помощь немцев. 25 августа остатки Красной армии перешли границу.

«Днем позже кавалерийский корпус под командованием Гая[10] последовал их примеру: под развевающимися красными знаменами, исполняя “Интернационал”, корпус пересек границу Германии, позволив немцам себя интернировать». Красноармейцы смогли вернуться домой.

Поведение французских военных консультантов в Варшаве укрепило рейхсвер во мнении: как бы ни обстояли дела с большевизмом, необходимо разыграть русскую карту. Немцы предпочли умалить политическое и военное значение победы Пилсудского. Однако ситуация изменилась в 1934 г., когда Гитлер заключил пакт с маршалом Польши. Победа Пилсудского над русской армией сродни той, что немцы одержали под Танненбергом в 1914 г. Позже Тухачевский сравнивал возглавляемую им операцию с наступлением немцев на Париж в 1914 г. Поляки пресекли его попытку организовать оборону к северу от Варшавы на Немане после постигшей его неудачи. Им удалось оттеснить конную армию Буденного на юге. Война завершилась в марте 1921 г. подписанием Рижского мирного договора. Обе стороны были обескровлены. Польша могла быть довольна, ведь Пилсудскому, пусть и не полностью, удалось восстановить статус 1772 г.: граница была отодвинута более чем на 200 км к востоку от линии Керзона.

Спустя несколько лет после окончания войны между обоими полководцами произошла примечательная литературная дуэль. Тухачевский в небольшой статье анализировал свое наступление в направлении Вислы — выдержка из нее была приложена к первому оперативному исследованию в связи с выяснением немцами возможностей нападения на СССР{22}. Пилсудский ответил собственными воспоминаниями, в которых он размышлял о своем оппоненте честно, можно сказать, по-товарищески. Немецкоязычный перевод обоих документов был помещен в одном источнике и опубликован в 1935 г., автором предисловия стал министр имперской обороны Вернер фон Бломберг. Речь, по-видимому, шла о «поучительной пьесе», предназначавшейся для Генерального штаба Гитлера.

Пилсудский, бывший революционер, самостоятельно постигший военное дело, защищая в 1920 г. Польшу, оказался расторопнее и успешнее, чем профессиональный военный, штабной немецкий офицер Эрих Людендорф в 1914–1915 гг. Сражаясь на стороне немцев с русскими, Пилсудский вошел в историю как спаситель Европы от большевизма и покрыл себя славой. А в это время бывший немецкий ефрейтор только начинал свою карьеру политика и самопровозглашенного «величайшего полководца всех времен» в пивных Мюнхена.

Братство немецкого и польского оружия могло бы продолжить свое существование и после 1918 г. Развитие истории по другому пути объясняется не только территориальными притязаниями поляков в адрес рейха и той ролью, в которой Варшава в 1920-е гг. выступала по отношению к Германии — как оплот французской «политики изоляции». В Берлине уже давно сменились приоритеты. Начало новому курсу положил союз командования сухопутных войск Германии и русских революционеров, благодаря которому в 1917 г. в России был свергнут царизм, следует также упомянуть сотрудничество Германии с Красной армией Ленина и Троцкого. Такое сотрудничество позволило, несмотря на катастрофическое поражение Германии, на протяжении двух десятилетий тайно проводить политику наращивания вооружений и пересмотра условий Версальского мирного договора. Эта политика свела вместе обе армии в 1939 г. и привела к развязыванию Второй мировой войны.

Ключевой фигурой описываемой игры являлся генерал Ганс фон Сект[11].{23} В 1920 г. он стал начальником Управления сухопутных войск в Берлине и принадлежал к числу тех людей, которые еще в 1918 г. оказались вдохновлены призрачной идеей мировой политики, проводимой Германией с опорой на германо-российский союз. Наряду с командующим 11-й армией Августом фон Макензеном он считался архитектором стратегически важной немецкой победы при Горлице — Тарнове, благодаря которой в 1915 г. удалось «продавить» русский фронт в Польше. Сект, следовательно, был знаком с географией той местности, где Пилсудский в 1920 г. покрыл себя славой умелого полководца. Однако в качестве начальника Управления сухопутных войск в Веймарской республике Сект из стратегических соображений предпочитал сотрудничать с Красной армией Троцкого. Речь шла не только об обороне страны, но и о глобальных политических амбициях. Об этом свидетельствует миссия капитана Оскара фон Нидермайера в Московском представительстве рейхсвера «Ц-Мо» — «Центр-Москва»{24}. Нидермайер в Первую мировую войну возглавил экспедицию в Кабул и организовал ввод германо-афганских частей в сердце Британской империи. Как представитель Секта в Москве в 1920-е гг., он делал ставку на германо-советский союз, основывающийся на общности геополитических интересов его участников. В связи с этим он, влиятельный профессор геополитики Берлинского университета, пользовался поддержкой вермахта и Министерства иностранных дел в период заключения пакта Гитлера — Сталина (1939–1940 гг.). В 1942 г. Нидермайер, восстановленный в чине генерал-майора, с подачи Клауса Шенка фон Штауффенберга, совершившего позже покушение на Гитлера, приступил к созданию на территории оккупированной Украины Мусульманской (тюркской) пехотной дивизии, которая после успеха летнего наступления должна была совершить марш-бросок через Кавказ в Индию{25}.

Однако вернемся во времена Веймарской республики, времена, когда военные, будучи «государством в государстве», мечтали о лучших временах и всеми легальными и нелегальными способами работали над «возрождением» Германии. Во внешней и военной политике царило наибольшее единодушие. Руководство рейхсвера, впрочем, как и основные политические силы, не признавало условий «Версальского диктата», стремилось к восстановлению границ 1914 г. и обретению Германией статуса великой державы{26}. Область идеологии, напротив, характеризовалась большой широтой взглядов, в том числе и в отношении средств достижения желанной цели — пересмотра итогов Первой мировой войны.

РАПАЛЛО И ГЕРМАНО-СОВЕТСКОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО

В начале 1920-х гг. военное руководство Германии, несмотря на подчеркнутый «реализм мышления в политике», не было свободно от иллюзий. Оно воспринимало сотрудничество Парижа и Варшавы как своего рода железные объятия, представляющие угрозу безопасности страны. Сухопутные войска численностью сто тысяч человек, отсутствие современных тяжелых вооружений и нестабильность внутренней политики — эти факторы заведомо обрекали всякое противостояние возможной интервенции на провал.

И только с учетом этих факторов следует интерпретировать появление Рапалльского договора, который был заключен между Веймарской республикой и Советской Россией в апреле 1922 г. За дипломатической формулировкой о нормализации отношений стоял целый ряд военно-политических соглашений, с помощью которых Сект и Троцкий смогли вывести сотрудничество рейхсвера и Красной армии на новый уровень{27}. Что до идеологии, то стороны видели друг в друге воплощение зла, однако эмоции по возможности были отодвинуты на второй план, поскольку глубочайшая ненависть к Польше затмевала все. И рейхсвер, и Красную армию оскорбляла заносчивость поляков, обе страны жаждали отмщения. Эрих фон Манштейн, талантливейший стратег времен Второй мировой войны, позже вспоминал: «Польша для нас — источник горечи»{28}. Поляков считали предателями, которые незаслуженно претендуют на статус великой державы.

Сект, сентябрь 1922 г.:

«Существование Польши невыносимо, несоединимо с условиями существования Германии. Она должна исчезнуть и исчезнет — в силу внутренней слабости, при посредстве России и с нашей помощью. […] Польша никогда не сможет предложить Германии какие-либо выгоды: ни экономические, ибо она не жизнеспособна, ни политические, ибо она является вассалом. Франции»{29}.

Рейхсвер и Красная армия на непродолжительное время понадобились друг другу. Советская Россия предоставила в распоряжение Германии территории, на которых та могла испытывать и производить запрещенное оружие. В случае войны немцы надеялись, что через Балтийское море смогут наладить доставку крупных партий оружия и боеприпасов со складов общих с Россией фабрик. Далее можно было бы взять в тиски Польшу, причем идти в наступление предстояло бы Красной армии, так как основные силы рейхсвера вынуждены были бы воевать с Францией. Несмотря на недостаток у обеих сторон военной силы, некоторые умы мечтали о совместных боевых действиях на Рейне при поддержке русских казаков, как некогда в 1813–1814 гг.

Руководство Красной армии, со своей стороны, надеялось в рамках всеобщей реорганизации и профессионализации дать важный импульс развитию собственной армии путем освоения принципов немецкого военного искусства. По-прежнему СССР оставался на международной арене в изоляции. Отовсюду грозили возможные интервенции и мятежи. Сотрудничество с рейхсвером позволяло СССР почувствовать себя более уверенно во взаимоотношениях с Польшей, которая считалась основным военным противником большевистской России.

В Берлине и в Москве тайное сотрудничество рассматривали не как «брак по любви», а как альянс по расчету, необходимость, продиктованную временем. Командование сухопутных войск состояло из ярых антикоммунистов, и их готовность вступать в подобные рискованные взаимоотношения объяснялась ожиданиями эволюционного развития Советской России. Подобно тому как в Москве на протяжении долгого времени полагали, что в Германии рано или поздно случится революция, многие политики, экономисты и военные в Берлине считали, что коммунизм в России обречен на небытие. А потому следовало предотвратить сближение постреволюционной России с Францией. Активно сотрудничая с русскими в экономической и военной сфере, немцы надеялись утвердить опорные пункты собственного влияния на Востоке, которые после падения коммунизма могли бы обеспечить тесную связь между Берлином и Москвой. В этой обстановке особые ожидания были в отношении высшего офицерского состава Красной армии, состоявшего в значительной степени из бывшей военной элиты царской армии (пример Тухачевского).

Как известно, эти ожидания оказались иллюзией, тем не менее эта иллюзия владела умами немцев в 1930-е гг. Повседневная реальность должна была бы побудить военных и политиков Германии к куда более трезвому расчету. Немецко-польские отношения развивались в 1920-е гг. по сценарию холодной войны{30}. «Национальная борьба» в спорных приграничных областях разворачивалась при поддержке обеих сторон. Все демократические правительства Германской республики считали своим долгом оказать финансовую поддержку этническим немцам в Польше. Густав Штреземан, министр иностранных дел, лауреат Нобелевской премии мира, ввел Германию в состав Лиги Наций (1926), пытался установить баланс во взаимоотношениях с Францией и, как и большинство немецких политиков, не признавал границ с Польшей. Торговая война и поддержка немецкого меньшинства шли рука об руку с ожиданиями экономического и внутреннего коллапса Польского государства, который позволил бы начать пересмотр восточных границ. Ревизионистская политика Германии была нацелена на возвращение Данцига, Польского коридора и Верхней Силезии{31}.

Между тем Варшава могла претендовать на роль крупнейшего оборонного рубежа Европы в борьбе против советского коммунизма, несмотря на то что была окружена столь разными и враждующими между собой соседями. В Берлине по вопросу взаимоотношений с Россией отсутствовала единая точка зрения. У правых экстремистов и консервативного лагеря было основывающееся отчасти на расовой идеологии агрессивное отношение к русским, причем они развивали свои идеи под знаком антикоммунизма и антисемитизма. Эти идеи были сформулированы уже в XIX веке и в крайне экстремальной редакции распространялись «пангерманскими» пропагандистами вплоть до Первой мировой войны. Наряду с этим существовали русофилы, а также те, кто именовал себя сторонниками реальной политики[12], которых можно объединить в одно целое как фракцию Рапалло.

Для всех них — за малым исключением — была характерна ярко выраженная ненависть к Польше, уходившая корнями в тогдашнюю внешнеполитическую конфронтацию.

А потому организаторы штабных учений и авторы оборонной политики страны считали войну с Польшей потенциально возможной в любой момент времени, в конечном итоге она воспринималась как неизбежность. Однако с увольнением в отставку Секта (1926) и с началом долгосрочного систематического наращивания вооружений оборонительные стратегии стали приоритетным направлением военной политики. Были предприняты первые усилия, чтобы посредством завуалированных мероприятий модернизировать оборонные сооружения на Востоке. «Восточный вал» — пока что здесь отсутствовали известные нам из более поздней истории средства обороны (Версальский мирный договор запрещал таковые) — стал постепенно обретать очертания. Он был призван дать рейхсверу время в случае вторжения извне: сосредоточив на Одере малые силы, рейхсвер получал возможность задержать внезапное наступление поляков на Берлин до прихода более многочисленных сил. Особенно важную в стратегическом отношении проблему представляло обеспечение безопасности Восточной Пруссии в связи с существованием Польского коридора и нейтральным статусом Данцига.

Потенциально опасным противником по-прежнему оставалась Франция, которая, однако, с середины 1920-х гг. сконцентрировала свои усилия на обороне страны и занялась сооружением гигантской линии Мажино на границе с Германией. Политика умиротворения Штреземана по отношению к Парижу принесла свои плоды. Она позволила Министерству иностранных дел оставить открытой проблему восточных границ. Но быстрых решений ожидать не приходилось. В начале 1926 г. Войсковое управление сформулировало в докладной записке долгосрочные цели политики ревизионизма, проводить которую предполагалось в том числе с опорой на военные средства: восстановление суверенитета Германии, освобождение Рейнланда и Саарланда, аншлюс Германской Австрии, ликвидация Польского коридора и возвращение Верхней Силезии. Поэтому с началом переговоров о разоружении в рамках Лиги Наций немецкая сторона должна позаботиться о том, чтобы прежде всего Франция и Польша утратили свое доминирующее военное положение{32}. На это едва ли приходилось надеяться, однако в случае провала переговоров немцы получали возможность реализовать свои «притязания на равноправие» и инициировать процесс наращивания собственных вооружений.

Во внутриполитическом и военном отношении Польша пока не укрепила свои позиции настолько, как того желал бы маршал Пилсудский. В 1923 г. он, недовольный, на время ушел из политики. Как и многие его современники, он был глубоко разочарован парламентской демократией. Его социалистическая и солдатская закалка требовала других форм организации государства и общества. В это время в Италии заставил говорить о себе некий Бенито Муссолини, немедленно превратившийся в ориентир для политического авантюриста Адольфа Гитлера. Однако любые сравнения с упомянутыми персонами неуместны, поскольку Пилсудский, в отличие от своих противников, правых националистов, мечтал не об этнически гомогенном государстве, а о Польше, которая станет «родиной многих наций, сообществом многих культур», включая иудейскую{33}.

В мае 1926 г. при поддержке многочисленных сторонников из числа военных и членов левых партий он устроил государственный переворот, сосредоточил власть в своих руках и управлял страной вплоть до своей кончины в 1935 г. Однако при этом Пилсудский редко и лишь непродолжительное время занимал значимые официальные должности. Он никогда не был президентом государства, он передал этот пост своему лояльному последователю Игнацию Мосцицкому. Пилсудский претворял свою политику в жизнь на посту министра обороны Польши. При этом он являлся общепризнанным верховным авторитетом в государстве. В стране, по крайней мере до конца 1920-х гг., существовала более или менее активная оппозиция, имевшая своих представителей в парламенте. Однако этой оппозиции последовательно чинились препятствия с целью не допустить ее прихода к власти. В историографии этот режим известен как «диктатура разума», сам Пилсудский называл свою политическую концепцию «Sanacja» («санация», оздоровление). Политические труды Пилсудского, тексты его речей были включены в сенсационное немецкоязычное издание его произведений, опубликованное в 1935 г., — об этом издании будет подробно сказано ниже. В том же году, незадолго до кончины Пилсудского, вступила в силу конституция, утверждавшая авторитарную систему правления.

Польская армия, которой Пилсудский руководил лично с 1926 г., была отнюдь не в блестящей форме. Владислав Сикорский (1921–1922 гг. — начальник Генерального штаба, 1922–1923 гг. — премьер-министр, 1924–1925 гг. — военный министр), доверенное лицо маршала, опубликовал в 1928 г. в Париже свои воспоминания о войне 1920 г{34}. Анализируя сильные и слабые стороны польской армии, он особо подчеркивал недостатки в планировании боевых действий, указывал на пассивность и боязливость командующих среднего и низшего звена, ошибки в тактическом и оперативном планировании, неразвитость оборонительных сооружений, а также слабую подготовку офицерского корпуса. Польской армии недоставало, по мнению многих, наступательного порыва, а также способности реагировать быстро и энергично, в том числе в условиях обстрела.

В Министерстве рейхсвера в Берлине этим наблюдениям было уделено большое внимание. Они подтверждали собственные впечатления немцев и свидетельствовали о том, что после 1920 г. польская армия не достигла большого прогресса в своем развитии. Эта точка зрения была распространена вплоть до 1939 г. В 1927 г. рейхсвер провел тайную оценку состояния польской армии{35}. Немцам импонировал политический вес польской армии в государстве — это и понятно, если принять во внимание наличие в Германии правительственной системы, в которой командование рейхсвера утратило присущий ей ранее авторитет.

Хотя Франция и отдавала предпочтение партнерским отношениям с Польшей, та располагала старым вооружением и слабо развитой военной промышленностью. При 28 миллионах жителей в численном отношении Польша, страна, намного уступающая по площади Германии, в случае войны могла вывести на поле боя куда более сильную армию. Численность польской армии в мирное время составляла 320 тысяч человек, что в три раза превышало численность рейхсвера. Если такую армию распределить на два фронта, то большой угрозы она представлять, по мнению немцев, не будет.

В Берлине, кроме того, увидели, что офицерский корпус польской армии недостаточно профессионален; был учтен и национальный фактор. Лишь 58% населения принадлежало к числу «чистых поляков». Во время Первой мировой и в войну 1920 г. поляки — выходцы из бывших немецких областей в культурном отношении занимали самый высокий уровень и «зарекомендовали себя под началом хороших командиров как довольно хорошие солдаты». Выходцы из Конгрессовой Польши в культурном отношении занимали самый низкий уровень и, неся службу под началом русских командиров, оказывались как солдаты несостоятельны. В случае войны национальный вопрос «мог бы оказать решающее влияние на надежность и боеспособность польской армии» — прогноз, который сыграл свою роль в 1938–1939 гг. Наряду с другими меньшинствами в составе польских войск присутствовали украинцы (17,9%), евреи (10,7%) и немцы (5,7%). «Более всего поляки ненавидят украинцев из Восточной Галиции. […] Евреи тоже угнетаются поляками»{36}.

Авторы исследования делают заключение, что численности польских войск недостаточно, чтобы обеспечить полную безопасность границ государства. Поэтому в Варшаве — и это шло вразрез с представлениями французов — делали ставку на подвижные мобильные части, в духе военного мышления немцев. Польская армия в конце 1920-х гг. располагала некоторым количеством устаревших танков, в основном речь шла о легких бронеавтомобилях (едва ли засекреченные опытные разработки рейхсвера выглядели лучше), но в случае войны имеющихся единиц техники было достаточно, чтобы сформировать две механизированные дивизии. Ввиду плохого состояния дорог поляки вместо механизированных боевых средств делали ставку на кавалерию — наблюдение, которое позволяло говорить об отсутствии у Польши намерений вторгаться в Германию{37}.

И если правда, что польские стратеги, организуя оборону страны, исключали войну в условиях двух фронтов как способ противостояния немецко-российскому альянсу (поляки рассчитывали на вмешательство Франции в случае нарушения неприкосновенности ее западной границы), то можно предположить, что они, скорее, ожидали повторения войны с Россией. Однако какие существовали методы оценки способностей и намерений Красной армии?

В июне 1926 г. командование сухопутных войск Германии подготовило обстоятельный тайный документ, в котором в ясной и четкой форме излагались слабые стороны возможного союзника; в то же время ему приписывался значительный потенциал{38}. Военная кампания 1920 г. ознаменовалась серьезными начальными успехами, однако Красная армия не смогла отразить «мощный, скоординированный контрудар». Причина, по мнению авторов, заключалась не в высшем руководстве (Тухачевского, ставшего начальником Генерального штаба, старались не критиковать), а в младших командирах, которых подбирали преимущественно с учетом их политических взглядов. В качестве причины называлась «слабая» дисциплина простых солдат, которые воевали только из страха перед доносчиками и начальством. Однако даже убежденные коммунисты, оставив службу и вернувшись в сельскую местность, вскоре снова превращались в «антикоммунистически настроенное крестьянство». Тем не менее солдаты Красной армии в противостоянии «всякому внешнему врагу (тем более что советское правительство умело использовало национальные чувства русских) были готовы в любое время отправиться на войну и пожертвовать собой во имя Родины».

Предпринятое между тем сокращение армии и превращение ее в профессиональную численностью 400 тысяч человек привело к существенному прогрессу во всех областях. Поэтому Сект в преддверии подписания германо-советского Берлинского договора счел уместным принять у себя делегацию, возглавляемую Юзефом Уншлихтом, заместителем наркома по военным и морским делам. Подписывая в 1926 г. этот договор, Германия гарантировала СССР соблюдение нейтралитета в случае ведения последним оборонительной войны. Тем самым Москва в случае конфликта с Польшей, а именно о нем в конечном итоге и шла речь, получала гарантии поддержки со стороны Германии. Франция в этом случае едва ли смогла бы оказать помощь своему политическому союзнику. То, что о нейтралитете Германии речи идти не могло, подтверждал факт усиления секретного сотрудничества в военной сфере. Среди прочего была построена танковая школа в Казани и принято решение о развитии летной школы в Липецке{39}. Была достигнута договоренность и о взаимном участии сторон в маневрах, учениях, обмене опытом Генеральных штабов{40}.

В последующие годы отношения развивались, несмотря на трудности, удовлетворительно, даже с учетом того, что советская сторона держалась все более уверенно, а у немцев не было полной уверенности в отношении гарантий инвестиций в СССР. Однако периодически поступали обнадеживающие сигналы. Руководитель отдела Т-3[13] полковник Хильмар фон Миттельбергер сообщал по итогам инспекционной поездки по Советскому Союзу, что бывший лейтенант царской гвардии (подчеркнуто) и теперешний начальник Генерального штаба Красной армии Михаил Тухачевский чрезвычайно умен и честолюбив. «Общеизвестно, что он является коммунистом только по соображениям оппортунизма. В нем присутствует достаточно мужества, чтобы совершить отход от коммунизма, если это ему покажется целесообразным с учетом складывающейся обстановки. В случае “переворота” Советская армия будет играть решающую роль. Уже сейчас она все больше отходит от идеологии партии»{41}.

Войсковое управление, то есть засекреченный немецкий Генеральный штаб, с зимы 1927/28 г. привлекало к участию в учебных поездках представителей Министерства иностранных дел. При этом принципы планирования и процессы принятия решений в условиях войны отрабатывались в приближении к реальности на уровне штаба. Что касается предполагаемой политической обстановки, то, хотя здесь речь шла только о фикциях, можно не сомневаться в том, что дипломаты и офицеры делились своими предположениями по поводу вероятных сценариев.

Организаторы штабных учений 1927/28 г. исходили из предпосылки о распознанном накануне конфликта намерении Польши занять Восточную Пруссию без проведения мобилизации. С целью поддержки поляки проведут несколько атак на остальной территории Германии, в качестве авангарда будут использовать нерегулярные части. Конфликт будет разворачиваться как конфликт между Германией и Польшей, так как отношения Германии и Франции нормализовались, а Россия столь сильно охвачена внутриполитической борьбой, что не представляет угрозы для Польши. Основанием для данного предположения служила борьба за власть, происходившая между Сталиным и Троцким, который уже в 1925 г. утратил свой пост наркома обороны и на момент проведения Германией учений был официально отправлен в ссылку.

В ходе этих учений специалисты, по их собственным заявлениям, оценивали военную ситуацию как «чрезвычайно благоприятную», что дало представителю Министерства иностранных дел повод для злорадного замечания: «Далее будет, по всей видимости, выдвинуто предположение о том, что Англия стала жертвой землетрясения в море, Америка отчасти в результате ураганов, а отчасти в результате ложных спекуляций оказалась на пороге разрухи, а Чехословакия в это время целиком и полностью была поглощена заключением конкордата»{42}. И тем не менее начальник Войскового управления Вернер фон Бломберг в результате проведения маневров вынужден был признать, что перспективы Германии с учетом нынешнего состояния вооружений были отнюдь не благоприятны. Даже если бы Германии пришлось противостоять одной лишь Польше и та, в свою очередь, не имела бы поддержки союзников, то Германия смогла бы «лишь непродолжительное время и с потерями обширных территорий оказывать более или менее перспективное сопротивление». Оборона изолированной Восточной Пруссии и необходимость организации снабжения по морю доставляли немцам немалое беспокойство.

Тем большее удовлетворение мог испытывать Бломберг, когда несколько месяцев спустя он отправился с целью проведения инспекции в СССР и обнаружил совместные предприятия «в наилучшем состоянии». Это утвердило его во мнении: «Их большая ценность в деле обеспечения вооружениями не подлежит сомнению. Использовать их в полном объеме с точки зрения вооружений — жизненно важный интерес»{43}. Рейхсвер здесь может позаимствовать опыт Советской армии. Что касается штабной работы, то тут недостатки очевидны, однако применяемые русскими тактические и оперативные принципы отвечают немецкому образцу. В обороне и в отступлении Красная армия обладает большей сноровкой, чем в наступлении. Укреплять армию в любом случае необходимо. Уже сейчас с ней надлежит считаться. «Иметь в ее лице друга — значит получить преимущество». В сопровождении Оскара фон Нидермайера, начальника московского центра «Ц-Мо», Бломберг встретился с руководством Красной армии. Климент Ворошилов, преемник Троцкого, заверил его, «что в случае нападения Польши на Германию готов оказать всяческую помощь». На вопрос, может ли Красная армия, со своей стороны, рассчитывать на поддержку Германии, Бломберг не дал ясного ответа, сославшись на то, что этот вопрос находится в компетенции политических ведомств{44}.

Позже он писал: «Красная армия — мощная оборона страны. Численность ее была несметна, а территория страны представляла собой гигантские неосвоенные пространства. Складывалось впечатление, что агрессор, сделавший ставку на технику военного искусства, непременно бы увяз [на этих просторах]. Так что я в то время расценивал нападение на Россию […] как маловероятное»{45}. Похоже, что этой же реалистичной точки зрения Бломберг придерживался и на посту военного министра при Гитлере, хотя и предпочитал умалять роль прежних взаимоотношений с представителями Красной армии в деле наращивания вооружений Германии{46}.

При этом штабные учения 1928/29 г. со всей очевидностью обнажили слабость рейхсвера. Войсковое управление на сей раз исходило из увеличения объема вооружений, успешно осуществленного к 1933 г., и моделировало военный конфликт между Польшей и СССР. В ходе этого конфликта Франция, намереваясь поддержать своего союзника, пытается организовать демарш по территории Германии. Результат показал, что рейхсвер оказался не в состоянии провести решающее сражение, но смог лишь затянуть наступление врага. Таким образом, любая война в обозримом будущем должна была привести к катастрофе{47}.

Эти горькие выводы, без сомнения, способствовали тому, что командование рейхсвера в 1932–1933 гг. отдало предпочтение политическому направлению, которое активно провозглашало такие лозунги, как «возобновление обороноспособности страны» и «борьба с Версальскими соглашениями». Однако для начала следует принять во внимание, что после окончания Первой мировой войны возможная война с Россией на протяжении более чем десяти лет не являлась предметом дискуссий — ни в политических кругах, ни в армии. Вместо этого в качестве врага рассматривали нового соседа на Востоке, вновь народившуюся Польскую республику; главным же противником Германии, конечно, была Франция. В силу условий Версальского мирного договора и благодаря контролю (пусть и не всегда эффективному) рейхстага и демократической общественности военные не могли помышлять о том, чтобы решить «польскую проблему» «посредством вторжения». С учетом тогдашней ситуации битва на участке между Варшавой, Минском и Киевом теоретически могла развернуться только между русскими и поляками. Однако была ли Красная армия в состоянии избежать повторения опыта, полученного на Висле и с победой двинуться на Запад, этого в начале 1930-х гг. определенно сказать не представлялось возможным. Да и кто в Германии, за исключением немецких коммунистов, стал бы приветствовать общую для обоих народов «освободительную войну»?

«ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО НА ВОСТОКЕ»? ГИТЛЕР И ВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА

В 1933 г., когда с приходом к власти национал-социалистов в истории Германии произошел судьбоносный перелом, война с СССР не была частью ожиданий нового руководства рейха и, уж конечно, населения. «Гитлер — это война» — к такому выводу вполне можно было прийти, перечитав высказывания и сочинения нового рейхсканцлера, однако соприкосновение с ними отнюдь не наводило на мысль о близящемся военном походе либо военной агрессии. В правительстве «национальной революции» внешняя и военная политика была сосредоточена в руках консерваторов. Убеленный сединами рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург по-прежнему оставался для военных авторитетом. Заявления Гитлера об энергичной борьбе с условиями Версальского мира и о наращивании вооружений находили отклик во властных кругах. Однако установившийся консенсус отнюдь не означал наличия определенного графика реализации намеченного либо выработанной последовательности отдельных шагов.

2 февраля 1933 г. Гитлер по приглашению министра рейхсвера выступил с небезызвестной речью перед военным руководством, ограничившись при этом общими фразами и намеками. Он упомянул о различных сценариях возрождения мощи империи, определив при этом в качестве приоритета завоевание «жизненного пространства на Востоке» и «беспощадную германизацию» последнего{48}. Эта, посвященная внешней политике, часть его речи также была встречена с одобрением, хотя в отношении будущих шагов ясность отсутствовала. Речь шла прежде всего об укреплении внутриполитического положения нового режима, а также о секретном наращивании вооружений. Восстановление «военного суверенитета» было приоритетной задачей, эту точку зрения военные разделяли безоговорочно. Вместе с тем они осознавали, что в обозримом будущем на переходном этапе Германии может угрожать интервенция держав-победительниц, в первую очередь Франции при возможной поддержке ее союзника — Польши.

Эти обстоятельства говорили в пользу продолжения секретного сотрудничества с Москвой. Готовность СССР к такому сотрудничеству оставалась неизменной, несмотря на то что по идеологическим причинам оно провоцировало у Москвы «головную боль». В 1932 г. Тухачевский, тогдашний начальник вооружений РККА, вместе с группой высокопоставленных военных был приглашен для участия в осенних маневрах на территории Восточной Пруссии. Он подтвердил готовность Москвы продолжать взаимовыгодное сотрудничество в военной области. Майор Герберт Фишер, обеспечивавший на протяжении многих лет связь с РККА, письменно зафиксировал свои выводы, согласно которым именно Тухачевский может стать главнокомандующим польским фронтом в грядущей войне{49}.

Вскоре после прихода Гитлера к власти Сект в собственном «политическом завещании» изложил доводы в пользу альянса с Востоком, сторонником которого он являлся.

Бывший начальник управления сухопутных войск настойчиво предостерегал от несвоевременных экспансионистских решений, которые с учетом существующего в Европе соотношения сил были заведомо обречены на провал. Если Германия намерена проводить великодержавную политику, то она должна проводить политику реальную, а это, в свою очередь, означает — сотрудничать с Москвой{50}. Можно было предположить, что новый канцлер с его неистовой антибольшевистской пропагандой попадет в затруднительное положение, поскольку будет до некоторой степени зависеть от Москвы. Мнение Курта фон Хаммерштейн-Экворда, действующего начальника управления сухопутных войск, было однозначным: «Отношения с М.[осквой] — это пакт с Вельзевулом. Но у нас нет выбора. Отказываться от них из страха перед внутриполитическими последствиями было бы неверно. Страх — это не мировоззрение»{51}.

Вступив в должность рейхсканцлера, Гитлер в среде военных, дипломатов и других представителей консервативной руководящей элиты столкнулся с неоднородностью мнений по вопросу о сотрудничестве с Москвой. Ужесточение внутренней политики в СССР привело к тому, что тысячи русских немцев вынуждены были покинуть свою родину и выехать из страны, в результате чего они утратили статус фактора, способного оказать особое влияние на дальнейшее развитие СССР. В результате сталинизации «опорные пункты» немецкой экономики оказались зажатыми в тиски. Жестокая принудительная коллективизация привела к тому, что крестьянство, на которое могла быть сделана ставка в случае падения режима, обнищало и стало жертвой голодомора. Немецкая промышленность зарабатывала немалые деньги на заказах, шедших из Москвы в связи с форсированной индустриализацией (пятилетки), однако СССР в качестве ответного жеста поставлял на немецкий рынок преимущественно сельскохозяйственную продукцию, что в условиях мирового экономического кризиса вызывало недовольство крупных аграриев.

В военных кругах усиливались симпатии к национал-социализму и его приверженности идее «восстановления обороноспособности» страны. При всех сопряженных с этими идеями внешнеполитических рисках многим они казались более разумными, чем состояние продолжительной зависимости от благосклонности советского правительства{52}. Для захвата необходимых Германии в будущей войне сырьевых ресурсов могли быть применены мобильные передовые отряды. В конце концов война представляет собой не что иное, как «продолжение экономики, организуемой другими средствами»{53}. Такие действия — как и Первую мировую войну — могли привести к свержению правительства и заключению пакта по образу и подобию Брест-Литовского мира и/или к образованию пояса спутниковых государств от Балтики через Украину и до Кавказа. Каким образом эта «ограниченная» экспансия сочеталась с лозунгами Гитлера о захвате «жизненного пространства на Востоке» и его «беспощадной германизации», оставалось непонятно. Вероятно, Гитлер вплоть до начала 1930-х гг. имел весьма смутные представления о том, при каких обстоятельствах и когда могли бы реализоваться упомянутые идеи.

Представители высших экономических кругов считали возможным воплотить в жизнь идею «экономики большого пространства» мирными средствами, что, конечно, привело бы к перераспределению соотношения сил на планете. Ситуация, складывавшаяся в Юго-Восточной Европе в начале 1930-х гг., давала повод для подобных размышлений. Для установления режима автаркии — магическое слово того времени, — обещавшего стать панацеей от всех грядущих проблем, скорейшее решение «восточной проблемы» являлось задачей первостепенной важности{54}. Прибалтика, Украина и Кавказ были предметом мечтаний немцев, советский режим в этих мечтах представал как лишенный будущего. Однако ключом к «Воротам Востока» как с географической, так и с военной точки зрения была Польша.

Так какую же роль играла Польша во внешнеполитической концепции свежеиспеченного рейхсканцлера и чем объяснить сенсационное, на первый взгляд, сближение Гитлера с немолодым уже маршалом Пилсудским в начале 1934 г.? Необходимо помнить, что сомнительные записи бесед Гитлера с Германом Раушнингом, которые после 1945 г. рассматривались как основной источник информации об отношении Гитлера к Польше, в настоящее время классифицируются как подделка 1939 г. — не единственная из числа тех, с которыми приходится иметь дело, обращаясь к теме развязывания Второй мировой войны{55}. Раушнинг, состоявший в рядах нацистской партии, в 1933–1934 гг. занимал должность президента сената Вольного города Данцига. Разойдясь во мнениях с гауляйтером Альбертом Форстером, он вышел из партии и бежал за границу. Свои «Разговоры с Гитлером» Раушнинг написал в 1939 г., за эту книгу он получил солидный гонорар. В конце года книга была опубликована на французском языке, а затем переведена на другие языки и превратилась в бестселлер, который историки обильно цитировали на протяжении нескольких десятилетий{56}.

На деле же размышления Гитлера о политике в начале 1920-х гг. не обнаруживают какой-либо ненависти к Польше{57}. Венский период его биографии наверняка был отмечен некоторой антипатией к активному польскому национализму, однако куда более сильную неприязнь он испытывал к чехам и венграм. Ревизионистские требования Гитлера с учетом лозунгов о «борьбе с условиями Версальского мира» были направлены против нового Польского государства, вместе с тем он восхищался Пилсудским как человеком, одержавшим победу над Красной армией, восхищался его солдатским национализмом{58}. Гитлер критиковал действия прусских консерваторов. По его мнению, они совершили ошибку, аннексировав в XVIII веке Польшу с целью превращения поляков в хороших немцев либо пруссаков. Вместо этого — и здесь становится очевидным его расовое мышление — следовало изолировать либо изъять чужую кровь, дабы заселить вновь приобретенные провинции собственными соплеменниками.

Ядро его политических взглядов составляло отношение к России — и это прежде, нежели он изложил их в программном произведении «Майн кампф». Здесь тесно переплелись антисемитизм, расовая идеология, антикоммунизм и нацеленная на приобретение «жизненного пространства» / новых территорий завоевательная война, а также идеи достижения экономической автаркии.

Если поначалу Гитлер являлся приверженцем пангерманского каталога военных целей, а позже делал ставку на союз с гражданской Россией, то еще через некоторое время он оказался во власти крайнего антисемитизма. Эти воззрения Гитлера исключали всякую возможность сотрудничества с советским режимом, поскольку антисемитизм и большевизм представляли собой в восприятии Гитлера две стороны одной медали. Единственный лидер правой оппозиции, он считал Рапалльское соглашение 1922 г. ошибкой, выступая в период Рурского конфликта 1923 г. с критикой любых инициатив по сближению Германии и России{59}. Сосредоточенность Гитлера на расовой идеологии привела к тому, что он исключил возможность альянса с постреволюционной Россией, возможность, на которую делали ставку люди, подобные Секту, а также критикуемые Гитлером приверженцы «политики исполнения».

Среди множества идеологических и политических взглядов, которые он интегрировал в свою программу, примечательно влияние балтийского немца Альфреда Розенберга в том, что касается русского вопроса. Идеолог партии и с 1941 г. рейхсминистр оккупированных Восточных территорий, он в середине 1920-х гг. еще не имел ясного представления о грядущей «войне за жизненное пространство». Как и многие другие в это время, он делал ставку на то, что «еврейский большевизм» в ближайшее время рухнет, в результате чего в Прибалтике и Украине к власти придут националистические силы. Распад Российской империи на «этнически чистые» национальные государства позволит Германии оказывать преимущественное влияние на эти территории. Вместе с тем в 1926 г. Розенберг в связи с заключением Берлинского договора указывал на то, что принципиально не исключает тактического альянса с советским режимом{60}. В соответствии с моделью 1918 г. он делал ставку на независимую Украину, что, в свою очередь, шло вразрез с интересами Польши.

Гитлер был вынужден со всей резкостью противостоять этой прорусской ориентации, пустившей корни в рядах его собственной партии. Внутрипартийная оппозиция — речь идет о так называемой группе Штрассера — поддерживала левый уклон, который в крайней своей форме являл собой «национал-большевизм». Члены группы желали видеть в Советской России естественного союзника в будущей войне с Западом за самоутверждение. На партийной конференции НСДАП 1926 г. в Бамберге между Гитлером и социалистической фрондой произошел конфликт, причем взгляды последней разделял и Йозеф Геббельс.

Запись в дневнике Геббельса от 15 февраля 1926 г.:

«Я словно убит. Какой Гитлер? Реакционер? Чрезвычайно нерасторопный и неуверенный. Русский вопрос: абсолютное непонимание сути, Италия и Англия — естественные союзники. Чудовищно! Наша задача заключается в уничтожении большевизма. Большевизм — дело рук евреев! Мы должны унаследовать Россию! 180 миллионов!!! […] По всей видимости, одно из величайших разочарований моей жизни. Я уже не верю в Гитлера безоглядно. В этом и состоит ужас: меня лишили внутренней опоры. Я — лишь половина меня самого»{61}.

Уже через некоторое время Геббельс перешел на сторону Гитлера, дав себя убедить в правильности избранного пути. Его любимый фюрер во втором томе «Майн кампф» 1926–1927 гг. не поленился подробно осветить свою необычную концепцию.

Политика в отношении России является, «пожалуй, решающим вопросом германской внешней политики вообще», «проверкой способности молодого национал-социалистического движения ясно мыслить и четко действовать»{62}. Политическое или экономическое влияние рейха на Востоке недостаточно велико. Необходимо приступить к реализации «политики почвы как политики будущего». Само по себе увеличение площади государства превратит Германию в мировую державу. «Однако если мы в Европе говорим сегодня о новых землях, то в первую очередь мы подразумеваем Россию и находящиеся у нее в подчинении окраинные государства». Способность ясно мыслить? О каких окраинных государствах, якобы подданных России, идет речь? Об антибольшевистской Польше?

Ни слова на эту тему. Еще один пример «ясного мышления»: путь к приобретению новых территорий — это наступательная «игра» при поддержке новых союзников. И союзником этим в Европе является Англия. «Лишь при содействии Англии, прикрывающей нас с тыла, мы намерены инициировать новый поход германцев».

Завоевать расположение Англии надлежало ценой любых жертв. «Германия должна отказаться от колоний и влияния на море, отказаться от конкурирования с британской промышленностью»{63}.

Упрек, согласно которому крупнейшая ошибка императорского рейха состояла в противостоянии обеим странам -как России, так и Англии, тогда как следовало, по мнению Гитлера, сделать выбор в пользу одной из сторон, — обнажает ядро политического мышления фюрера, а также дилемму, заложником которой он оказался как вождь «Великой Германской империи», приняв участие в развязывании Второй мировой войны. Лишь отталкиваясь от безрассудной предпосылки о том, что Англия не станет чинить препятствия продвижению Германии на Восток («дранг нах Остен»), Гитлер смог убедительно сформулировать свою внешнеполитическую концепцию и последовательно отстаивать ее в 1930-е гг. Однако тем самым избранный им путь с самого начала оказался обреченным на провал: он не только снова и снова неверно оценивал политику Великобритании, но и неверно интерпретировал внутригерманские противоречия.

В НСДАП Гитлеру пришлось объединить разные течения: сторонников колониальной экспансии, морских стратегов, настроенных против Великобритании, крупных промышленников, имеющих интересы на мировом рынке. Это было необходимо для прихода к власти. Можно с уверенностью говорить о том, что в январе 1933 г. Гитлер не имел окончательно сформировавшихся представлений о роли Польши в его внешнеполитической программе{64}. Многие из его приверженцев после прихода Гитлера к власти горели желанием немедленно начать борьбу с условиями Версальского мирного договора, борьбу с Польшей. Рихард Вальтер Дарре, новый «рейхсбауэрфюрер», сторонник ревизионизма, руководствовался представлением, что Польша должна уступить бывшие немецкие территории и установить границы государства на основе этнического принципа, став тем самым частью пояса центральных держав.

Сторонниками такой же экстремистской точки зрения были Геббельс и гауляйтер Форстер. Их цель заключалась в быстром и при необходимости насильственном присоединении бывших Восточных областей и Мемеля, без оглядки на шаткое внешнеполитическое положение рейха. Но каким образом можно было этого добиться? Оказание давления посредством военной силы ввиду текущей слабости рейхсвера исключалось, особенно в ситуации, когда альянс с Россией не рассматривался как возможный вариант.

Гитлер в письме полковнику Вальтеру фон Рейхенау, начальнику штаба 1-го военного округа в Восточной Пруссии, от 4 декабря 1932 г.:

«Россия — не государство, а идеология, которая в настоящее время ограничена территорией этого государства; она завладела этим государством, и поддерживает во всех остальных странах секции, которые не только стремятся воплотить те же революционные цели, но и подчинены в организационном отношении центру в Москве. Победа этих воззрений в Германии приведет к непредсказуемым последствиям. Борьба с этой отравой тем сложнее, чем активнее мы сотрудничаем в политической и военной сферах с Центром — источником чумы, руководствуясь при этом внешнеполитическими соображениями»{65}.

Вернер Дайтц, национал-социалист и эксперт по вопросам экономики больших пространств, делал ставку на «экономическую активизацию всего пояса государств от Латвии до Черного моря», эти государства были не способны удерживаться на плаву в течение длительного времени. «Эти народы, и об этом нельзя забывать, образуют защитный вал: отсюда Центральная Европа будет наблюдать за грядущим, и в этом не приходится сомневаться, распадом Советской России»{66}. Будучи приверженцем долгосрочного «масштабного решения», он ценил «умеренные» круги, сосредоточившиеся вокруг Германа Геринга, Рудольфа Гесса, Германа Раушинга и гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха. Они, по-видимому, выступали за компенсацию потерь Польши за счет Украины{67}. Однако желали ли того поляки и прежде всего украинцы, о которых главный идеолог партии, Розенберг, был столь высокого мнения?

Данциг оставался предметом разногласий, провоцировавшим конфликты с польской стороной. На границе то и дело вспыхивали теракты. «Дойчер Остбунд» публично требовал пересмотра границ. Польша реагировала на эти требования проведением военных демонстраций на полуострове Вестерплатте, расположенном близ Данцига. В стране проходили антинемецкие демонстрации, участники которых выражали протест против нацистских правительств в Данциге и Берлине, а также против бойкотирования еврейских магазинов в рейхе. Правительство Пилсудского имело все основания для «прощупывания» обстановки с помощью своего французского союзника: необходима ли превентивная война с непредсказуемым правительством Гитлера? Можно было бы попытаться заполучить в свои руки Данциг и ему подобные территории, чтобы с их помощью вынудить Гитлера отказаться от наращивания вооружений. Однако в Париже поляков упокоили и предпочли использовать дипломатические средства с целью удержания ревизионистской политики Германии в мирном русле{68}.

Теперь Гитлер имел в своем распоряжении ограниченный набор возможностей для смены курса во внешней и военной политике, поскольку и военная, и внешняя политика в его правительстве находились в ведении консерваторов. Командование рейхсвера, а также министр иностранных дел Германии барон Константин фон Нейрат и статс-секретарь Бернгард Вильгельм фон Бюлов не видели повода для смены курса. Возросшее политическое влияние СССР они рассматривали как шанс. На фоне продолжения сотрудничества предполагалось использовать это влияние в противовес Франции и для оказания давления на Польшу. На начальном этапе они хотели избежать внешнеполитических трений — во всяком случае, пока Германия не окрепнет в военном отношении — и сделать мишенью ревизионистской политики Польшу. А потому некоторая напряженность в отношениях с Варшавой была даже желательна — это позволяло периодически обращаться к «польскому вопросу» на международном уровне. Достижение взаимопонимания по этой причине не является «ни возможным, ни желательным»{69}.

Нейрат и Бюлов дистанцировались от попытки предпоследнего рейхсканцлера Франца фон Папена летом 1932 г. создать антисоветский германо-франко-польский блок — идея, авторами которой выступили французские экономические круги{70}. Нейрат не допускал мысли о признании западных границ Польши; предоставление гарантий неприкосновенности ее восточных границ в союзе с французами было для него столь же неприемлемым. Папен, теперь уже в качестве вице-канцлера в кабинете Гитлера, оказался политическим легковесом, сумевшим тем не менее привнести элемент гибкости в закостенелую ревизионистскую политику Германии.

Благодаря этому Гитлер сумел повлиять на придерживающиеся прямо противоположных точек зрения стороны. Он считал необходимым снять блокаду Германии со стороны Франции и обеспечить новый расклад сил, который позволил бы ему добиться успехов в реализации политики ревизионизма, не связывая себя при этом особыми обязательствами. Следовало создать маневренное пространство для наращивания вооружений, причем таким образом, чтобы это не спровоцировало угрозу интервенции; затем надлежало как можно скорее перейти к достижению конечной цели: уничтожению России. Так, уже спустя несколько дней после прихода к власти Гитлер начал совершать очень подвижные, лишенные догматичности маневры во внешней политике, которые в течение года привели к полной смене курса в Восточной политике, к отходу от Советского Союза и повороту в сторону Польши. Этот поворот оказался сенсацией, значение которой часто недооценивается. При этом «таблица умножения Восточной политики Германии»{71} была убрана в стол, и в распоряжении Гитлера оказалось шесть лет, которые могли быть потрачены на подготовку войны. В результате, пусть и с некоторой натяжкой, можно сказать, что пакт Гитлера — Пилсудского 1934 г. по своим последствиям оказался не менее значимым, чем пакт Гитлера — Сталина 1939 г.!

В 1933 г. командование рейхсвера и Министерство иностранных дел отнеслись к смене внешнеполитического курса отрицательно. Вначале военные, к своему удивлению, узнали от рейхсканцлера, что он намерен во что бы то ни стало прекратить секретное сотрудничество с Красной армией. И это когда по результатам последних визитов в СССР офицеры рейхсвера отмечали, что в развитии военной промышленности этой страны наблюдается большой прогресс, извлечь из которого выгоду могла бы и Германия{72}. Начальник Управления вооружений сухопутных войск по завершении поездки констатировал 13 июня 1933 г.: «Принимая во внимание планы русских и ту энергию, с которой они воплощают их в действительность, сотрудничество с Красной армией и советской военной промышленностью безотлагательно необходимо не только из соображений организации обороны страны, но и с учетом причин военно-технического характера»{73}. По результатам военного шпионажа в СССР пришли к выводу, что командование рейхсвера еще летом 1933 г. исходило из посылки о том, что Россия окажет Германии поддержку в случае войны с Польшей. Но «Ц-Мо» был окончательно ликвидирован в 1933 г. Единичные усилия по дальнейшему поддержанию контактов в военной области окончились неудачей. Лишь после подписания пакта Гитлера — Сталина в 1939 г. появилась возможность возобновления прежнего сотрудничества.

Начальник Управления сухопутных войск Хаммерштейн-Экворд не принял смену курса. Прощаясь 1 июля 1933 г. с офицерами Красной армии, которые принимали участие в программе обмена опытом, он пожелал обеим «дружественным армиям» придерживаться «устоявшейся линии нашего сотрудничества»{74}. В конце того же года он был вынужден оставить занимаемую должность. Руководство рейхсвера смирилось с новой политической ориентацией, тем не менее у части ответственных лиц остались положительные воспоминания о прошлом. Чтобы привыкнуть к мысли о войне с СССР, требовалось время. Еще в ноябре 1934 г. министр рейхсвера Бломберг на приеме в советском посольстве в Берлине поднял бокал крымского шампанского и произнес следующий тост: «Мы никогда не забудем, что Советская армия сделала для Германии. Я пью за будущее великой и славной Советской армии, за основанное на доверии братство оружия, сегодня и в будущем»{75}.

В Министерстве иностранных дел ощутимо присутствовало сопротивление новому курсу Гитлера. Однако рейхсканцлер был невысокого мнения о своих дипломатах. На заседании Совета министров 28 сентября 1933 г. он настаивал на том, что СССР и новый рейх существуют в условиях «острого антагонизма», который, обнаруживая себя в дипломатических формулировках, призван препятствовать восстановлению добрых взаимоотношений между двумя странами{76}. Вместе с тем на открытии заседания нового рейхстага Гитлер во всеуслышание заявил, что правительство намерено поддерживать дружеские взаимовыгодные отношения с СССР и что борьба с немецкими коммунистами является внутренним вопросом, и, решая его, Германия не потерпит вмешательства извне. 5 мая 1933 г. рейхстаг повторно пролонгировал Берлинский договор с СССР. На деле же советско-германские отношения достигли к концу года колоссального спада, который удалось преодолеть лишь к лету 1939 г. Усилия дипломатов по поддержанию хотя бы экономических связей Гитлер игнорировал.

Вместо этого он все активнее стал налаживать контакты с Польшей, стремясь снизить напряженность вокруг Данцига{77}. В апреле он намекнул Герберту фон Дирксену, послу Германии в Москве, что, возможно, будет заключен договор с Польшей. Возражение фон Дирксена о том, что за это придется заплатить отказом от коридора, канцлер пропустил мимо ушей{78}. 2 мая 1933 г. он принял у себя посла Польши Альфреда Высоцкого и лично отредактировал проект коммюнике, в котором обе стороны брали на себя обязательства действовать строго в рамках заключенных соглашений{79}. Преемника Высоцкого, Юзефа Липского, Гитлер повторно заверил в своей готовности к сотрудничеству. Спорные вопросы предстояло разрешить мирным путем. Кроме того, Гитлер продемонстрировал своим партнерам, что с пониманием относится к территориальным притязаниям Польши в адрес Литвы (Виленский край), Чехословакии (Тешинская Силезия) и Украины. Он подчеркнул необходимость совместной обороны против СССР и предложил заключить пакт о ненападении. В Варшаве увидели, что Гитлер, судя по всему, лично принял решение отойти от традиции, которой Боруссия придерживалась в прошлом, т. е. от попыток искать дружбы с Россией в ущерб Польше. «Гитлер австриец, никак уж не пруссак». Дав такую оценку, министр иностранных дел Юзеф Бек оказался не столь далек от истины{80}.

Надлежало закрепить смену курса во внешней политике, а потому вскоре обе страны подписали договор о торговом сотрудничестве. В сентябре 1933 г. Бек и Геббельс договорились об обоюдном прекращении информационной войны и расширении культурных связей. Согласно новейшим исследованиям, эти действия Гитлера не следует истолковывать исключительно как отвлекающий маневр. Обе стороны прилагали серьезные усилия к реализации договоренностей и существенному улучшению взаимоотношений{81}. Заключение пакта о ненападении 26 января 1934 г. увенчало сближение Германии и Польши.

ДЕКЛАРАЦИЯ О НЕПРИМЕНЕНИИ СИЛЫ МЕЖДУ ПОЛЬШЕЙ И ГЕРМАНИЕЙ{82}

Польское правительство и германское правительство считают, что наступил момент, чтобы путем непосредственного соглашения между государствами начать новую фазу в политических отношениях между Польшей и Германией. Поэтому они решили настоящей декларацией заложить основы будущей организации этих отношений.

Оба правительства исходят из того факта, что поддержание и обеспечение длительного мира между их странами является существенной предпосылкой для всеобщего мира в Европе. По этой причине они решили установить обоюдные отношения на принципах, изложенных в Парижском пакте от 27 августа 1928 г., и намерены, поскольку это касается отношений между Германией и Польшей, точнее установить применение этих принципов.

При этом каждое из двух правительств констатирует, что взятые им до сих пор на себя по отношению к другой стороне международные обязательства не препятствуют мирному развитию их обоюдных отношений, не противоречат настоящей декларации и не затрагиваются этой декларацией. Далее они констатируют, что эта декларация не распространяется на такие вопросы, которые по международному праву считаются внутренними делами одного из государств.

Оба правительства заявляют о своем намерении непосредственно договариваться обо всех вопросах, касающихся их обоюдных отношений, какого бы рода они ни были. Если, например, между ними возникает спорный вопрос и если его разрешения нельзя достигнуть непосредственными переговорами, то они в каждом отдельном случае на основании обоюдного соглашения будут искать решения другими мирными средствами, не исключая возможности в случае необходимости применять методы, предусмотренные для такого случая в других соглашениях, действующих между ними. Ни при каких обстоятельствах они не будут прибегать к силе для разрешения спорных вопросов.

Гарантия мира, созданная этими принципами, облегчит обоим правительствам великую задачу разрешения политических, экономических и культурных проблем образом, основанным на справедливом учете обоюдных интересов.

Оба правительства убеждены, что таким образом, отношения между странами будут плодотворно развиваться и приведут к созданию добрососедских отношений, что явится благоденствием не только для их стран, но и для всех остальных народов Европы.

Настоящая декларация должна быть ратифицирована, и обмен ратификационными грамотами должен произойти возможно скорее в Варшаве. Декларация действительна в течение десяти лет, считая со дня обмена ратификационными грамотами. Если в течение 6 месяцев по истечении этого срока она не будет денонсирована одним из правительств, то она остается в силе и на дальнейшее время. Однако может быть в любое время денонсирована любым правительством за шесть месяцев.

Составлено в двух экземплярах на немецком и польском языках.

Берлин, 26 января 1934 г.

От имени польского правительства:

Юзеф Липский

От имени германского правительства:

Барон фон Нейрат […]{83}

Интересы Польши прозрачны. Французы не были намерены поддерживать Польшу в случае возможного вторжения последней в Германию, они предпочли вести переговоры по заключению «Пакта четырех», предложенного Муссолини. Польша была крайне обеспокоена тем, что Великобритания, Италия, Франция и Германия могли разрешить разногласия, присутствующие в Европе, в ущерб интересам Польши, не принимая во внимание ее великодержавные притязания. А потому предложения, поступившие из Берлина, оказались весьма своевременными, тем более что немцы утратили интерес к предложению Муссолини в связи с распространением слухов о заключении франко-советского пакта.

Суетные дипломатические игры, предшествовавшие заключению пакта Гитлера — Пилсудского, позволяют сделать вывод о том, что рейхсканцлер после выхода Германии из Лиги Наций в октябре 1933 г. стремился проводить такую внешнюю политику, которая могла бы обеспечить ему большую маневренность как залог изменения ситуации. Наибольшее значение для него имело долгосрочное наращивание вооружений. Политика мелких шагов и масштабной тактической мобильности не исключала поиска возможностей для ревизии условий Версальского мирного договора. Стремительный аншлюс Австрии представлялся вполне реальным. Уже летом 1933 г. тамошние национал-социалисты стали вести себя столь активно, что федеральный канцлер Австрии Дольфус был вынужден инициировать запрет деятельности НСДАП. Вслед за этим в Баварии был сформирован Австрийский легион, состоявший из 6 тысяч австрийских национал-социалистов, прошедших военную подготовку и призванных поддержать Германию в случае ее вторжения в соседнюю страну{84}. Министерство иностранных дел с большим трудом смогло удержать Гитлера от столь рискованного предприятия. Годом позже партийные единомышленники Гитлера после убийства Дольфуса безуспешно попытались устроить в Вене государственный переворот. Переворот как перспективный сценарий развития событий оставался предметом острых дебатов вплоть до окончательного аншлюса Австрии в 1938 г. В 1933–1934 гг. Гитлер ради достижения своих целей пошел на конфликт с Муссолини вопреки тому, что надежда на альянс с Италией и Великобританией лежала в основе его внешнеполитической концепции. Этот альянс призван был обеспечить защиту с тыла для развертывания агрессии на Востоке. В 1933 г. Гитлер нашел в лице Польши кажущегося подходящим партнера. Этот партнер не только молчаливо одобрял территориальные притязания Германии в адрес Австрии, но и не выразил протеста против сенсационной оккупации Рейнской зоны и размещения вооружений на ее территории{85}. Взаимопонимание, достигнутое с Пилсудским, не только привело к разрядке напряженности на германо-польской границе, но и создало предпосылки для освоения «жизненного пространства на Востоке» в близком будущем. Однако не был ли пакт, заключенный с Пилсудским, тактическим маневром, нацеленным на то, чтобы выиграть время в процессе преодоления разногласий со «злейшим врагом, который не перестанет оставаться таковым в будущем» (Клаус Хильдебранд)?{86} «Все соглашения с Польшей имеют лишь преходящую ценность. Я и не помышляю о том, чтобы вступать в серьезный диалог с Польшей» — эти слова Гитлер якобы произнес на собрании партийных функционеров 18 октября 1934 г. Эти и им подобные высказывания приводит Герман Раушнинг в своих воспоминаниях, в подлинности, а следовательно, и значимости которых приходится сомневаться.

Речь Гитлера в Рейхстаге, посвященная взаимоотношениям с Польшей от 30 января 1934 г.:

«Когда я 30 января возглавил руководство страны, отношения между нашими двумя государствами представлялись мне крайне неудовлетворительными. Существовала угроза, что несомненные разногласия, причины которых кроются в положениях Версальского договора и вытекающей отсюда взаимной раздражительности, постепенно приведут к такой вражде, которая, окажись она достаточно продолжительной, может быть унаследована обеими сторонами в качестве политической традиции. Такой поворот событий, помимо заключенных в нем скрытых угроз, стал бы препятствием на пути благодатного сотрудничества обоих народов.

Немцам и полякам придется мириться с фактом существования друг друга. А потому, руководствуясь соображениями целесообразности, им надлежит трансформировать ту действительность, которая оставалась неизменной на протяжении тысячи лет до того и едва ли изменится после нас, таким образом, чтобы каждая нация могла извлечь из нее максимально возможную пользу»{87}.

Нельзя принимать публичные заявления Гитлера за чистую монету. Однако рассуждения о тысячелетней дружбе были достаточно необычны. Трезвый расчет побудил немцев и поляков заключить пакт для начала сроком на десять лет. Такие сроки соответствовали тогдашним представлениям Гитлера о завершении фазы планомерного наращивания вооружений, что само по себе обеспечило бы ему окончательную свободу действий. Верно ли предположение, что обе стороны рассчитывали таким образом выиграть время? В этой связи историки часто цитируют секретную речь Гитлера, якобы произнесенную им 28 февраля 1934 г. (спустя месяц после заключения пакта с Пилсудским) в присутствии высокопоставленного руководства рейхсвера, СА и СС. В ней он, как утверждается в некоторых источниках, заявляет о том, что «новая армия должна быть подготовлена к ведению обороны через пять лет и к организации наступления через восемь»{88}. Германия должна самостоятельно занять «жизненное пространство», право на которое за ней не признали западные державы. «Именно поэтому может возникнуть необходимость в точечных решительных ударах на Западе, а затем на Востоке»{89}. Какой смысл здесь вложен в понятие «Восток»? И означают ли эти слова, что последовательность действий была установлена заранее? Отнюдь нет. В конце концов, диктатор руководствовался базовой стратегической моделью, которая со времен Шлифена составляла компонент оперативного мышления немецких военных. К ней мы обратимся позже. Было бы также неверно абсолютизировать мирные лозунги Гитлера и вполне понятную надежду рейхсканцлера на возможность увеличения объемов вооружений в ближайшие несколько лет. С риском иностранной интервенции в переходный период нельзя было не считаться. Уже по одной только этой причине рейхсверу надлежало пребывать в постоянной боевой готовности — пусть даже в обозримом периоде времени речь могла идти только об оборонительных действиях. По этой причине рейхсвер придавал большое значение использованию потенциала прошедших военную подготовку членов СА, рассчитывая привлечь их к участию в собственных планах. Вместе с тем следует принимать во внимание, что, придя в 1933 г. к власти, Гитлер рассчитывал на то, что однажды сложатся благоприятные обстоятельства, которые позволят ему напасть на СССР, и что это случится прежде, чем наступят 1940-е гг., когда Германия станет доминирующей державой на континенте и сумеет исключить вмешательство в ее дела западных держав.

Следует помнить о том, что во внешнеполитической программе Гитлера ключевая роль отводилась союзу с Великобританией. Как известно, Гитлер принципиально неверно оценивал политику Великобритании, однако сам он до 1940 г. был, очевидно, твердо убежден в том, что ему удастся найти с ней общий язык и в обмен на отказ от немецких колоний обрести «свободу действий на Востоке».

В середине 1930-х гг. правящие круги в Лондоне открыто реагировали на ревизионизм немцев и демонстрировали готовность к уступкам. Великобритании было известно о намерениях Германии в отношении СССР. Тогдашний начальник разведки Королевских ВВС, Фредерик Уинтерботем, рассказывает в своих воспоминаниях о том, как в 1934 г., приехав в Германию, он встречался с Гитлером, Розенбергом, Гессом, Кохом и ведущими военачальниками. Гитлер заявил, что уничтожит коммунизм, завоевав Россию{90}. Вместе с тем фюрер жаловался на то, что его генералы по-прежнему имеют слишком большой вес. Больше других Гитлер, по словам начальника разведки Королевских ВВС, ценил генерал-майора Вальтера фон Рейхенау, который сообщил Уинтерботему подробности планов Германии в отношении России и разъяснил стратегию блицкрига. Рейхенау с 1930 г. являлся начальником штаба I военного округа в Восточной Пруссии и был наилучшим образом осведомлен о военных планах Германии.

Сведения Уинтерботема не являются ни весьма точными, ни достоверными. Конечно, небезынтересно узнать больше о роли подобных отчетов в системе британского правительственного аппарата. Размышляя о британской «политике умиротворения», западные историки указывают преимущественно на намерения англичан ограничить экспансионистские побуждения Гитлера. Советская/русская историография, напротив, говорит о наличии у британцев намерений канализировать эти побуждения, направив агрессию агрессора на Восток{91}.

В отличие от французов, прилагавших усилия к интеграции СССР в систему коллективной европейской безопасности, британское правительство питало к советскому режиму крайнее недоверие, не в последнюю очередь в связи с традиционной конкуренцией Великобритании и России в Азии. В 1932 г. Польша, заключив, по настоянию Франции, пакт о ненападении с Москвой, разрядила обстановку на восточной границе и способствовала тем самым разрядке ситуации на западной границе СССР. Это, в свою очередь, привело к росту напряженности на Дальнем Востоке. Иоахим фон Риббентроп, личный эмиссар Гитлера, прибывший летом 1933 г. в Лондон, был благосклонно встречен англичанами. Гитлер предложил заключить целый ряд соглашений о ненападении и предоставлял требующиеся гарантии, рассчитывая обрести взамен маневренное пространство, необходимое для наращивания вооружений как предпосылки агрессии в адрес СССР{92}.

Был ли лозунг Гитлера о возведении «оплота антикоммунизма» лишь пропагандистской уловкой, призванной скрыть намерения Гитлера по организации войны с Западом?

Действительно ли польско-германский союз позволял извлечь «максимальную выгоду» из ситуации, став отправной точкой агрессии против СССР? Тезис о том, что «у Польши присутствовал иммунитет к союзу с СССР» (Готфрид Шрамм){93}, при ближайшем рассмотрении не является безоговорочно верным. Изучение истории внешней политики Польши 1930-х гг., набирающее в настоящее время обороты, вероятно, прольет некоторый свет на описываемую проблематику{94}. Вернемся, однако, к Германии.

Резкий переход от просоветской внешней политики Веймарской республики к не менее резкому сближению с Польшей может быть глубже понят с учетом событий, происходивших на Дальнем Востоке. После инсценировки Мукденского инцидента (1931) Япония заняла изобилующую природными ресурсами Маньчжурию, в 1932 г. при посредстве японской администрации было образовано государство-сателлит Маньчжоу-Го. Его появление ознаменовало начало завоевательной политики Японии в отношении Китая. Действия японцев стали вызовом для СССР, который столкнулся с необходимостью защищать свои интересы на Дальнем Востоке. В Москве не забыли ни о поражении 1905 г., ни о вторжении японцев в Сибирь в 1918 г. Напряженность в отношениях двух стран давала повод для спекуляций о том, что в случае военного столкновения на территории Маньчжурии Красная армия потерпит поражение, а это, в свою очередь, приведет к распаду СССР и возобновлению гражданской войны.

Не только в Берлине, но и в Варшаве размышляли над тем, каким образом распад СССР может повлиять на ситуацию на собственной восточной границе. 12 апреля 1934 г. во время совещания с высокопоставленными военными Польши Пилсудский отметил, что угроза войны с СССР больше, нежели угроза конфликта с Германией. Маршал был убежден в том, что будущее Польши на востоке — в Литве, Белоруссии и Украине. Большинство штабных офицеров рассматривало Германию как потенциально опасного противника, однако это же обстоятельство могло быть использовано как аргумент в пользу необходимости поиска компромисса с Германией{95}.

Пилсудский не был склонен пускаться в военные авантюры. Его страна страдала от последствий мирового экономического кризиса и не могла позволить себе участия в крупной войне. Вместе с тем германо-польский блок мог стать опорой контрреволюционных сил, которые были способны организовать антисоветский мятеж — прежде всего на Украине, где свирепствовал голодомор, ставший результатом объявленной Сталиным принудительной коллективизации, нацеленной прежде всего против так называемых кулаков, среднего класса крестьянства. Следует напомнить о том, что инициаторы «политики Рапалло» в рейхсвере исходили из того, что настроенное антикоммунистически крестьянство станет воплотителем «эволюционных» идей развития СССР. При поддержке высшего командного состава Красной армии оно сможет победить большевизм.

Гитлер не рассматривал возможность участия Германии в реставрации Российской империи.

Если большевизму, как ожидал весь мир, грозил крах, то, как и в 1918 г., Германия вполне могла бы извлечь выгоду из потенциально возможной ситуации посредством оказания поддержки различным националистическим группировкам, не прибегая к использованию крупной военной силы. Для реализации стратегии опосредованной интервенции было лишь необходимо, чтобы Польша соблюдала нейтралитет. Однако оставался несогласованным сложный вопрос украинской независимости, ведь, с точки зрения поляков, и Галиция, и Лемберг должны были безоговорочно принадлежать Польше. Вместе с тем именно эти территории могли стать плацдармом, на котором развернется движение за независимость Великой Украины{96}.

Именно здесь действовала Организация украинских националистов (ОУН), террористическая сепаратистская группировка, ставившая своей целью поддержку украинского меньшинства в Польском государстве. 15 июня 1934 г. члены организации совершили убийство министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого{97}. Накануне Перацкий встречался с Йозефом Геббельсом в Варшаве; незадолго до описываемых событий еще один украинец попытался совершить покушение на Геббельса во время вечернего приема в немецком посольстве{98}. С помощью таких единичных акций, способных привлечь внимание мировой общественности, ОУН стремилась усилить готовность украинских эмигрантов в Америке к финансовым пожертвованиям, несколько ослабевшую в последнее время{99}. ОУН имела все основания опасаться, что германо-польский союз отрицательно скажется на претворении в жизнь проекта под названием «независимая Великая Украина».

Позиция правительства в Варшаве не оставляла никаких сомнений в том, что оно будет жестко подавлять сепаратистские и прочие подобные устремления на территории своей страны. В спешно сооруженном концентрационном лагере, Березе-Картузской, содержались украинские и белорусские активисты, а также активисты из числа фольксдойче. Германо-польские правительственные консультации были нацелены на преодоление совместными усилиями украинского терроризма. Берлин выдал Польше одного из руководящих членов ОУН, который работал на немецкую сторону, после ареста еще нескольких важных функционеров организация оказалась практически обезглавлена.

За покушением на Перацкого стояла Краевая Экзекутива ОУН, ее действия приводили в негодование функционеров ОУН, пытавшихся наладить взаимодействие с Германией. Тем не менее последним удалось вызвать к себе интерес Альфреда Розенберга, советника Гитлера по вопросам политики на Востоке.

В Берлине, равно как и в Варшаве, отсутствовало единство во взглядах на стратегически важные вопросы и последующие эффективные шаги в процессе развития двусторонних отношений, в первую очередь это касалось взаимоотношений обоих партнеров с СССР. Геббельс, приехавший с докладом в Варшаву, стал первым членом правительства Германии, встретившимся с руководством Польши в июне 1934 г. Прием у главы государства произвел на него глубокое впечатление: «Маршал — наш друг. Очень приятный человек»{100}. Глубокие предрассудки и антипольские клише, само собой разумеется, никуда не исчезли.

Геббельс о своем визите в столицу Польши:

«Стоит проехаться по Варшаве. Еврейские кварталы. Затхлые и утопающие в грязи. Восточные евреи. Это они. Беседа с Беком. О культурном обмене. Приветлив и лукав. Как все поляки. Не соглашаясь ни с чем, согласен на все. Этому искусству нам еще предстоит научиться. В этом поляки нас опережают. Пребывать в иллюзиях нам непозволительно. […] Далее о Пилсудском. Французы хотели помешать. Не удалось. Маршал действительно болен. Тем не менее говорил со мной около часа. Живо и обходительно. Наполовину азиат. Очень болен. Старый революционер. Старше Гинденбурга. Ясность солдата. Армия в целом хорошая вещь. Пилсудский объединяет Польшу вокруг себя. Великий человек и фанатичный поляк. Ненавидит людей и большие города. Деспот, как мне думается. Блещет юмором в беседе. По его желанию нас обоих фотографируют вместе»{101}.

Министр пропаганды поддерживает издание пропольской публицистики в рейхе. Список академических исследований, посвященных Восточной Европе, пополнился новой серией публикаций, объединенных под общим названием «Отчеты о Восточных землях» и посвященных рассмотрению экономических, экономико-географических проблем, а также проблем в области политики расселения. В первом номере, вышедшем в начале 1935 г., Восточные земли определялись как территории между Рейном и Уралом, между Финляндией и Персией, в их освоении Германии предстояло сыграть решающую роль{102}. Само собой разумеется, свою нишу здесь предстояло занять и Польше. Вот почему речь шла о «германо-польском территориальном союзе в границах Восточных земель», с помощью которого представлялось возможным ликвидировать влияние Москвы, обеспечить свободу Украине и сделать ее частью немецкой «экономики большого пространства»{103}.

Пилсудский, несмотря на пережитый ранее отрицательный опыт, продолжал отстаивать идею Восточной федерации, которая должна была простираться от Прибалтики через Украину вплоть до Кавказа. Она была призвана ослабить влияние России и обеспечить Польше независимый статус великой державы как наиболее мощному элементу федерации. По этой причине Пилсудский поддерживал усилия волынского воеводы Генрика Юзефского по «украинизации» бывшей русской провинции Волыни. В отличие от Галиции, украинизация здесь не была направлена против Польской республики, с ее помощью Юзефский надеялся объединить сторонников Семена Петлюры, убитого в 1926 г. последнего главы украинского правительства, сотрудничавшего в 1920 г. с Польшей. Такая политика Польши в адрес Украины шла в разрез с интересами Киева и Советской Украины{104}.

Возможный распад СССР являлся предметом обсуждений не только в кругах украинских и русских эмигрантов в Берлине, но и в кругах тех грузинских офицеров, которые в 1918 г. рассчитывали на приход немецких войск на Кавказ, а после окончания Гражданской войны и побега на Запад были приняты в состав польской армии. Как стало известно послу Германии в Москве, советское правительство было серьезно обеспокоено. Рудольф Надольный приступил к исполнению служебных обязанностей в конце 1933 г., резкая смена курса внешней политики Германии на Востоке побудила его подготовить политический отчет предостерегающего содержания{105}. Согласно тексту отчета, нарком иностранных дел Максим Литвинов подчеркивал, что советское правительство хотя и поддерживает ревизионистскую политику, однако отвергает очевидные намерения Гитлера по использованию военных средств. Со слов Надольного, Литвинов указывает на то, что в разошедшейся миллионным тиражом книге «Майн кампф» Гитлер говорит о подъеме Германии за счет России. Надольный цитирует:

Нарком иностранных дел Максим Литвинов послу Германии в Москве:

«Альфред Розенберг, руководитель Внешнеполитического ведомства НСДАП, поддерживающий контакты с украинскими сепаратистами, повторно заявил о намерении Германии заключить сделку с Польшей на предмет передачи Польше Украины в обмен на возвращение Германии Польского коридора либо с целью отторжения Украины от Советской России. А ведь Гитлер посвятил 14 главу книги “Майн кампф” размышлениям о крушении Советской России и о том, каким образом это крушение может быть использовано в колониальных интересах Германии. Есть основания опасаться, что Германия использует конфликт между Россией и Японией, дабы осуществить собственные планы, а симпатии в адрес Японии, распространившиеся в Германии в последнее время, говорят о том, что таковы и есть истинные намерения»{106}.

Надольный был убежден в том, что война на Дальнем Востоке неизбежна, однако сомневался в возможности дестабилизации обстановки в СССР; с его точки зрения, это противоречило интересам Германии. Он выступал за возобновление рапалльской политики, которую характеризовал следующим образом: «Политика Германии на Западе и на Востоке издавна подчинена принципу: на Западе — статика, на Востоке — динамика. На Западе достижение нашего национального единения и утверждение стабильных взаимоотношений со Старым Светом, на Востоке, напротив, динамичное распространение нашего влияния на просторах Восточной Европы и Азии». До сих пор, по его мнению, немцам удавалось проводить такую политику, действуя заодно с Россией. Гитлер и Розенберг напротив, предвосхищают стремительный крах СССР, взгляды, которые в настоящее время укореняются в правящих верхах Германии. Однако реализовать исторические задачи Германия может лишь противодействуя Польше, а не действуя с ней заодно. «Сотрудничество с Польшей, направленное на удовлетворение наших территориальных притязаний за счет России, есть не что иное, как химера».

Посол Германии в Москве Рудольф Надольный, 9 января 1934 г.:

«В том числе и другая возможность — реализовать подобные притязания за счет СССР, т. е. намерение втянуть Польшу в войну с СССР и, воспользовавшись обстановкой, захватить Польский коридор вопреки воле Польского государства, — такие намерения не могут быть предметом политики, ориентированной на достижение упомянутых целей либо политики, открыто провозглашенной. Подобная возможность может представиться однажды как результат удачного стечения обстоятельств, в таком случае мы обязаны будем воспользоваться текущим моментом в собственных интересах. Однако с учетом нынешней обстановки предметом наших притязаний является скорее Польша, а никак не Россия»{107}.

Надольный, следовательно, считал, что в условиях совместной войны Германии и Польши с СССР немцы могут прибегнуть к аннексии Польского коридора. В Варшаве это, по-видимому, понимали и потому реагировали сдержанно на предложения Германии о военном сотрудничестве.

Надольный не питал симпатий к Японии. «Чем может быть для нас Япония? Не чем иным, как неудобным, повсеместно притесняющим нас конкурентом на мировом рынке. Блага, которые мы принесли Японии, военное дело, культурное воспитание, в Первую мировую войну не были оплачены по достоинству. Если СССР действительно окажется на грани катастрофы, то наши политики должны будут позаботиться о том, чтобы наилучшим образом воспользоваться этой ситуацией».

Очевидно, что прорусскую аргументацию Надольного вполне могли принимать консерваторы из Министерства иностранных дел, она не вполне противоречила линии рейхсканцлера и национал-социалистов в части, касающейся развертывания активной «динамики» на Востоке и использовании любого удобного случая для активного противодействия СССР.

Надольный не верил в то, что агрессия Японии против СССР на Дальнем Востоке может привести к принципиальной дестабилизации СССР. Военные атташе Германии в Токио и Москве демонстрировали убежденность в том, что военный конфликт на Востоке не затронет Западную группу войск Красной армии{108}. Войсковое ведомство, оно же секретный Генеральный штаб сухопутных войск, аналогичным образом оценило обстановку. В отчете ведомства за апрель 1934 г. отмечалось, что разрастания конфликта на Дальнем Востоке ожидать не приходится. В случае военного столкновения между Россией и Японией Красная армия, по мнению экспертов, имела хорошие шансы на победу{109}.

Гитлер оставил прогнозы военных экспертов без должного внимания, Надольному пришлось, сдерживая ярость, оставить должность в Москве. Рейхсканцлер настроил себя на то, что, невзирая на едва начавшееся наращивание вооружений и вопреки военной слабости рейха, у страны в любое время и, весьма вероятно, уже в первые годы пребывания нацистов у власти могут возникнуть возможности, которые позволят Германии реализовывать вожделенную «динамику» на Востоке. Политика умиротворения в отношении западных держав, нейтралитет Англии и альянс с Польшей, казалось, несут в себе многообещающие перспективы. Розенберг, советник Гитлера по внешнеполитическим вопросам, не разделявший взглядов консерватора и министра иностранных дел Нейрата, в мае 1934 г. представил меморандум о германо-британских взаимоотношениях. В нем он отстаивал мнение о необходимости совместной интервенции Германии, Великобритании и Польши в Советскую Россию. К Польше должна была отойти Украина, Великобританию интересовали месторождения нефти на юге России{110}. Розенберг поддерживал соответствующие контакты с экономическими кругами Великобритании. Консультант Муссолини по вопросам политики на Востоке поделился своими впечатлениями по итогам переговоров в Варшаве. Он сообщил Муссолини, что поляки хотели бы объединить под знаменами Пилсудского все окраинные народы — начиная с финнов и заканчивая турками — в целях организации крестового похода на СССР{111}. Он получил от дуче задание наблюдать за «центробежными силами» в России, дабы иметь возможность адекватного реагирования с учетом складывающейся ситуации{112}. Военный конфликт с СССР впервые оказался возможен и даже весьма вероятен — и это мнение разделял не только Надольный. Конечно, речь шла не о «крупных» сценариях наподобие плана «Барбаросса» 1941 г., не о наступлении на Москву, а о небольшой импровизированной германо-польской интервенции в СССР с целью отторжения Советской Украины и вероятного наступления на Киев. Предпосылкой к таким действиям было нападение Японии на СССР на Дальнем Востоке, послужившее сигналом к интервенции европейских держав на западной границе СССР. Во Внешнеполитическом ведомстве НСДАП исходили из того, что в случае «освобождения» монгольских народов Советской России Японией начнется декомпенсация Советской империи на Кавказе и Украине, и Германии придется «со всей внимательностью следить» за происходящими процессами{113}. Во всяком случае, советское руководство едва ли верило, что фашистский диктатор, следуя программе «Майн кампф», на начальном этапе предпочтет захватить Европу, чтобы затем с помощью мощной немецкой армии подчинить себе СССР. В Москве ясно помнили об угрозах 1918–1920 гг.

1935 г.: ПРЕДСТАВИТСЯ ЛИ ВОЗМОЖНОСТЬ ИНТЕРВЕНЦИИ В СССР?

Советская Служба военной разведки[14] якобы располагала досье, частью которого является информация, поступившая от руководителя одного из отделов в Генеральном штабе Польши, бывшего русского офицера, о совещании, состоявшемся в Военном министерстве в Варшаве{114}. В соответствии с этими данными Пилсудский главной задачей польской политики считал не противодействие продвижению немецкой армии на Восток, а недопущение ее проникновения на польские территории, поскольку, вступив на территорию Польши, немцы, по его мнению, откажутся оставить спорные территории. Если Польша, как утверждает источник, ограничится соблюдением благосклонного нейтралитета, то немцам придется двигаться в северном и южном направлениях через прибалтийские государства и дунайские страны. Прикрыв фланги посредством Польши, немцы станут продвигаться в северном направлении с целью захвата Ленинградской и Московской промышленных зон, наступление же на юге будет ориентировано на захват житницы СССР — Украины, а также земель в нижнем течении Волги и нефтяных месторождений Кавказа. Однако начать наступление на южном направлении Гитлер сможет лишь после того, как завладеет Австрией и Чехословакией и окажет необходимое влияние на Венгрию и Румынию. А поскольку соответствующие предпосылки еще не сформировались, у Польши есть время укрепить свое положение. Предположим, сообщает источник, что немецкая армия смогла бы заключить в тиски мощные части Красной армии, дислоцирующиеся на польском направлении, смогла бы достичь Волги, но оказалась бы не в лучшем положении в связи с понесенными потерями и необходимостью обеспечивать снабжение армии на большой территории. Тогда Польша и ее не ослабленная боями армия смогли бы диктовать собственные условия. Германо-советская война, разворачивающаяся по такому сценарию, привела бы к восстановлению польско-белорусско-украинского союза, который позволил бы полякам обезопасить себя в отношениях с Россией и Германией.

Не исключено, что с обеих сторон — как показывает история с Надольным — могла сыграть свою роль подспудная мысль о предоставлении партнеру по альянсу на случай немецко-польской войны с СССР определенных выгод, которые позволили бы более эффективно отстаивать национальные интересы.

Решающим фактором оказалось, как показывает ряд событий, то, что о такой войне не только говорили, но и то, что ответственные лица были убеждены в ее вероятности и предпринимали соответствующие приготовления, которые не прекращались, хотя сложившаяся международная обстановка на некоторое время снизила угрозу развертывания войны у границ СССР.

О том, что Гитлер серьезно рассуждал в 1934–1945 гг. о польском сценарии, свидетельствует почти забытое всеми событие. Историки оставили без внимания воспоминания и документы Пилсудского, которые были опубликованы в Германии в 1935 г. Четырехтомное издание получило одобрение седовласого маршала незадолго до его смерти, Военно-историческое бюро Польской армии в Варшаве произвело отбор материалов, осуществило их обработку и перевод. Сам по себе факт присутствия на книжном рынке Германии такого издания, представляющего собой всеобъемлющий «автопортрет» главы Польского государства, был уже весьма необычен. Для сравнения: Иосиф Сталин в период с 1939 по 1941 г. не получил аналогичной возможности познакомить немецкий народ с собственной фигурой.

Воспоминания старого солдата и полководца, патриота и государственного мужа, который не побоялся опубликовать в национал-социалистической Германии свои авторитарные воззрения, а также выступить с острой критикой в адрес демократически настроенных и коррумпированных политиков Польши, были призваны не только пробудить симпатии у читателей из среды национал-консерваторов. Убежденные национал-социалисты на некоторое время тоже стали почитателями руководителя Польши. Без сомнения, старый маршал, националист и бывший социалист, вызывал у фюрера больше симпатий, чем прусский генерал-фельдмаршал, который доживал свои дни в поместье Нойдек (Восточная Пруссия) и, оставаясь вплоть до своей кончины 2 августа 1934 г. на посту рейхспрезидента, пусть номинально, но ограничивал власть Гитлера. Пилсудский умер спустя несколько месяцев после кончины Гинденбурга, 12 мая 1935 г., однако едва ли у обоих маршалов было бы что сказать друг другу после заключения пакта о ненападении. Мемуары поляка были опубликованы вскоре после его смерти, предисловие к первым двум томам вышло из-под пера немцев, чье общественное положение соответствовало статусу автора мемуаров. Под вступительным словом к первому тому стояла подпись Германа Геринга, генерала и премьер-министра. Второй человек в Третьем рейхе сумел подобрать глубоко личные слова.

Герман Геринг, 8 августа 1935 г.:

«Маршал Пилсудский был настоящим человеком. Я познакомился с ним лично и впечатлен силой его личности. Маршал Пилсудский беззаветно и с величайшей отдачей работал на благо своей Родины. Его мистическое величие позволило ему уже при жизни войти в историю своей страны. Нынешняя Польша без Пилсудского немыслима. Адольф Гитлер вернул нас, немцев, в лоно героизма и железной поступи мировой истории. Вот почему мы чтим великих мира сего. Вот почему и в Германии были приспущены знамена в час, когда польская армия в окружении скорбящего народа в последний раз прошла парадом у гроба Первого маршала Польши»{115}.

Гитлер и Пилсудский создали предпосылки и заложили основы, «с опорой на которые во благо наших наций и во имя сохранения мира на Земле может и будет продолжена созидательная работа». Публикация книги в Германии служит цели близкого знакомства с соседом. Это нечто большее, чем дружественный жест!

Эти слова с чистой совестью можно принять на веру. Предисловие к вышедшему в 1936 г. третьему тому, содержавшему тексты лекций Пилсудского военной тематики, написал генерал-майор Фридрих Рабенау. «Последним известным нам представителем этой породы является для нас Фридрих Великий». Едва ли немцы могли бы оказать кому-либо еще столь большую честь.

Четвертый том включал в себя тексты речей и армейские приказы. Ко второму тому мы вернемся позже. Книге следует уделить большое внимание еще и потому, что в издательство после опубликования описываемой работы поступило распоряжение из верхов подготовить к печати ограниченный тираж роскошного издания книги. Подписка на это дорогостоящее издание «маршальской книги» была завершена 23 ноября 1936 г. В начале 1937 г. были опубликованы четыре тома книги, предназначавшиеся для высокопоставленных персон обоих государств. Во главе списка было указано имя рейхсканцлера Гитлера и президента Польской республики Игнация Мосцицкого, а также вдовы маршала Пилсудского. Далее следовали верхи немецкой промышленности, члены рейхскабинета, высокопоставленные военные, и в первую очередь министр имперской обороны Вернер Бломберг и главнокомандующий сухопутными войсками Вернер фон Фрич. В списке можно найти имена Генриха Гиммлера и Рейнхарда Гейдриха{116}.

«Более чем дружелюбный человек», — пишет Геринг, по-видимому, все еще находясь под сильным впечатлением от своего визита к Пилсудскому в январе 1935 г. Сенсационный визит по случаю первой годовщины подписания германо-польского пакта о ненападении обеим сторонам был, очевидно, необходим для того, чтобы выяснить, в каком объеме возможно потенциальное сотрудничество. Гитлер к тому времени рассматривал Россию как «колоссальную военную мощь». Он полагал, что рейх лишь при поддержке Польши будет в состоянии противодействовать этой мощи. Общаясь с Розенбергом, он указывал на то, что сотрудничество Польши и Германии не должно завершиться спустя десять лет после подписания пакта о ненападении, оно рассчитано на длительный срок{117}.

Вот как случилось, что в конце января 1935 г. Геринг прибыл в Польшу для консультаций, которым обе стороны дали разную оценку. Нет сомнений в том, что возможное преобразование оборонительного союза в наступательный антисоветский являлось предметом обсуждений. Чаще всего доводится слышать мнение, что инициатива эта принадлежала Гитлеру и что Геринг, выполняя его волю, вынужден был мириться с отказом польской стороны{118}. Эта затея якобы представляла собой «крупную тактическую игру», которая была призвана ввести польского партнера в заблуждение{119}. Однако в результате реконструкции бесед руководящих лиц складывается другое впечатление.

Именно польское правительство пригласило Геринга посетить бывшие королевские охотничьи угодья — Беловежу. Согласно отчету посла Германии, в Варшаве проявили удивительную заботу о почетном госте, обеспечили удачную охоту, организовали торжественный прием; Геринга сопровождал министр иностранных дел Польши, гость был доставлен особым поездом в Варшаву — все для того, чтобы Геринг расценил свой визит в Польшу как «большой личный успех». Двухчасовая аудиенция у маршала Пилсудского в присутствии его ближайших военных консультантов заставила польскую общественность говорить о сенсации{120}.

Что касается политических вопросов, а также военного сотрудничества, немецкий военный атташе в Варшаве, генерал Макс Йозеф Шиндлер, тремя неделями позже проинформировал министра рейхсвера и начальника Войскового управления о содержании состоявшихся бесед. К тому времени просочилась информация, что предметом обсуждения явились далеко идущие амбиции. Шиндлер, который принимал участие в беседах вместе с Герингом, задним числом узнал: рейхсканцлер не считает, что участники переговоров зашли слишком далеко. Гитлер, по-видимому, не наделил Геринга полномочиями по ведению переговоров, но принял по возвращении его отчет. Своему консультанту по вопросам политики на Востоке фюрер лишь замечает: «Нас не интересует, каковы намерения Польши в отношении Востока»{121}.

Согласно отчету Шиндлера, поляки — речь идет о партнерах по диалогу из среды военных — в ходе обсуждения «возможного военного сотрудничества в целях предотвращения проникновения русских [на Запад] выступили с далеко идущими предложениями»{122}. Если Польша получит «свободу действий в Украине», то Германия в качестве компенсации должна будет «расширить собственное влияние в Прибалтике». Кроме того, был сделан ряд предложений по решению проблемы Польского коридора. Очевидно, и польской стороне пришлось принять как данность, что военное сотрудничество с целью противостояния России станет возможным лишь в том случае, если Германии будет обеспечено стабильное сообщение с Восточной Пруссией по суше, а значит, и близость к русской границе. Гитлер, который, как и министр рейхсвера Бломберг, а также начальник Генерального штаба Людвиг Бек, был проинформирован об этом, мог быть доволен. В тот момент он не мог предположить, что правящая в соответствии с указаниями Пилсудского группировка уже вскоре после кончины маршала в вопросах, касающихся Данцига и Польского коридора, проявит неуступчивость и вновь станет искать поддержки Франции.

Во время своего визита в Польшу Геринг беседовал с генералом Казимиром Соснковским, ответственным армейским инспектором Восточного пограничного округа Полесье. Можно с уверенностью предположить, что в ходе этой беседы обсуждались возможности организации обороны на восточном направлении. Соснковский, непосредственно отвечавший за эти вопросы, за несколько дней до того заявил французскому послу и его военному атташе, что с точки зрения поляков, любое сотрудничество Франции с СССР является нежелательным. Нелепо само по себе представление о том, что тысячи советских бомб могут быть сброшены на Берлин с целью оказания помощи французской буржуазии. В случае польско-советской войны, которая, по мнению Соснковского, могла случиться через два года, помощь германского оружия является весьма желательной — как и чем могла бы помочь Польше в такой ситуации Франция? Польский генерал размышлял прежде всего над возможностями организации совместной обороны; совместное нападение таило в себе большой риск: даже в случае удачного исхода наступления следует полагать, что Украина предпочтет работать «на короля Пруссии»{123}.

В игру вступает посол Польши в Берлине Юзеф Липский, которому в числе других было поручено сопровождать Геринга. Липский незамедлительно сообщил заместителю министра иностранных дел Яну Шембеку о том, что Геринг предложил создать «почти антироссийский альянс и организовать совместный поход на Россию», намекнув на «большие возможности Польши в Украине»{124}. Широкая натура «рейхсегермейстера» хорошо известна, можно хорошо себе представить, как он, сидя за одним столом с Соснковским, обсуждал с ним разного рода политические фантазии. Конечно, он знал о намерениях и идеях своего фюрера, которые тот развивал именно в этом направлении. Туманных намеков было, очевидно, достаточно, чтобы наэлектризовать польскую сторону{125}. В краткие сроки было решено продлить пребывание Геринга, особым поездом он был отправлен в Варшаву.

Министр иностранных дел Польши полковник Бек лично сопровождал премьер-министра Пруссии и нес ответственность за то, чтобы Геринг был принят с дружеским вниманием и с большими почестями, хотя визит, по заверениям Польши, первоначально не должен был носить политического характера{126}. Источники из окружения польского правительства в изгнании описывают ход событий иначе, чем это изложено в отчете тогдашнего военного атташе Германии. Во время приема в немецком посольстве Геринг встретился с премьер-министром Леоном Козловским. Затем состоялась сенсационная аудиенция у маршала и его военного окружения. При этом Геринг якобы предложил, чтобы Пилсудский принял на себя командование объединенной германо-польской армией. Польские генералы, такое складывается впечатление, были не в восторге от прыти Геринга, опасаясь, что маршал может принять предложение. Старый вояка будто бы не раз просыпался среди ночи и отдавал приказ двигаться маршем на Минск{127}.

Однако старый маршал отреагировал сдержанно и подчеркнул, что Польша не может предпринимать ничего такого, что могло бы привести к разрастанию напряженности в отношениях с СССР{128}. Ввиду противоречивости информации можно утверждать лишь, что во время визита Геринга обсуждалось военное сотрудничество и упоминался вопрос о разделе сфер влияния на русских территориях. Геринг не истолковал разговор с Пилсудским как однозначный отказ — напротив{129}. Написанное им предисловие к опубликованным в том же году воспоминаниям маршала свидетельствует о глубоком впечатлении, которое произвел на него визит в Польшу. Реакция фюрера была, соответственно, положительной.

По информации советских спецслужб, в среде самих поляков имела место критика внешней политики Бека. К его противникам принадлежал генерал Юзеф Халлер: близкий соратник Пилсудского в Первой мировой войне, командующий на русском направлении, создатель «Голубой армии» из числа польских добровольцев во Франции, в конце 1920-х гг. политический оппонент Пилсудского, уволен Пилсудским из армии. В 1935 г. Халлер упрекал Бека в том, что тот намерен заключить с немцами антисоветский договор, который в случае войны с СССР предусматривал, что Германия может использовать Польский коридор для организации снабжения войск. Пилсудский, по-видимому, готов ради реализации своих фантастических замыслов в отношении Украины и Литвы отказаться от Польского коридора{130}. Сталин, получая подобные донесения, мог предположить, что германо-польский пакт о ненападении 1934 г. дополняют секретные соглашения. И действительно, до начала 1939 г. подобные вопросы становились предметом германо-польских переговоров.

Маршал вскоре умер, его преемники, похоже, не были против ведения переговоров по вопросу об антисоветском партнерстве. Поэтому в последующие годы Гитлер неоднократно пытался перетянуть Варшаву на свою сторону, предлагая ей организовать совместный поход на СССР. Геринг, высокопоставленный посредник, вел соответствующие переговоры в мае 1935 г. во время визита в Польшу по случаю похорон Пилсудского, а также в феврале 1936-го, феврале 1937-го, а затем еще раз в 1938 г.{131}

Полковник Бек, который в качестве министра иностранных дел вплоть до 1935 г. представлял линию Пилсудского, в ходе одной из бесед с Герингом 19 мая 1935 г. (Геринг вернулся из Кракова с похорон Пилсудского в Варшаву), дал понять, каковы приоритеты нового правительства{132}.

Речь шла преимущественно о том, что следует помешать ведению переговоров о «Восточном Локарно», в результате которых Франция надеялась создать систему коллективной безопасности в Восточной и Центральной Европе с участием СССР. Заключенный за несколько дней до того между Францией и Россией пакт о взаимопомощи обеспокоил Варшаву. Пилсудский считал, что механизм пакта приведет к тому, что в случае конфликта иностранных государств Польша станет ареной военных действий и превратится в коридор для перемещения сил Красной армии.

Кроме того, Польша была не готова согласиться на участие в договоре Чехословакии, поскольку связанные с этим гарантии неприкосновенности границ означали отказ Польши от притязаний на провинцию Тешин. Поэтому Бек подчеркивал наличие общностей между Германией и Польшей, не связывая себя дополнительными обязательствами.

В военной сфере летом 1935 г. обнаружилась возможность более тесного сотрудничества, сегодня это забытый эпизод малоизвестной главы немецко-польских военных взаимоотношений. По приглашению верховного главнокомандующего вермахта, генерал-полковника Вернера фон Бломберга, директор польской военной академии генерал-майор Тадеуш Кутшеба посетил Дрезден. В сентябре 1939 г. Кутшеба командовал армией «Познань» и организовал контрудар на Бзуре — единственный случай, когда вермахт, пусть и на непродолжительное время, столкнулся с существенными трудностями. 24 августа 1935 г. Кутшеба был принят в Дрездене командующим II армейским корпусом, генерал-лейтенантом Вильгельмом Листом (в сентябре 1939 г. Лист командовал 14-й армией, которая осуществляла прорыв в направлении Лемберга). Совместно с польским военным атташе, подполковником Генерального штаба Антонием Шиманским, Кутшеба посетил военные учения и то известное пехотное училище, в котором преподавал Эрвин Роммель.

С сегодняшней точки зрения представление о том, что Германия и Польша могли организовать совместную интервенцию против СССР, кажется абсурдным. Численность Красной армии в мирное время составляла 1,3 миллиона человек и превышала тем самым численность польской и немецкой армий вдвое.

В то время ответственные лица смотрели на ситуацию иначе. Конфликт на Дальнем Востоке хотя и утратил прежний накал, однако оставался потенциальным источником угрозы. Если бы СССР столкнулся с необходимостью воевать на два фронта, то на западном направлении было возможно использовать лишь часть Красной армии. Теоретически это могло бы привести к равновесию сил между СССР и германо-польским альянсом, которое могло сместиться в пользу последнего при условии, что в качестве потенциальных врагов Москвы выступили бы армии Финляндии, прибалтийских государств и Румынии. Кроме того, Пилсудский наладил активные взаимоотношения с Турцией, которая стремилась поддержать националистические настроения народов Востока, проживающих в СССР.

Идея о том, чтобы заключить СССР в тиски, сохранила свою привлекательность, тем более что существовало предположение: руководство Красной армии может проявить готовность бороться против Сталина и советской системы. Если смертельно больной Пилсудский и его изворотливый министр иностранных дел цеплялись за статус-кво и не были расположены к авантюрам, то в польском руководстве — по крайней мере, такие впечатления немцы привезли с собой из Варшавы — присутствовали и другие взгляды. В конце концов, все зависело от того, дойдет ли дело до японско-советской войны на Востоке, и если да, то когда, а также от того, каким образом СССР сможет преодолеть внутренние разногласия.

Спустя два месяца после переговоров, проведенных Герингом в Варшаве, Гитлер 16 марта 1935 г. объявил о восстановлении «военного суверенитета» рейха. Это означало отход от условий Версальского договора, а также начало неограниченного наращивания мощи нового «вермахта», включая введение всеобщей воинской повинности и создание армии, численность которой в мирное время должна была составлять до 800 тысяч человек.

Франция отреагировала на это заключением 2 мая 1935 г. Договора о взаимопомощи с СССР. Договор, заключенный сроком на 5 лет, обязывал обе стороны в случае неспровоцированного нападения третьей стороны к оказанию взаимной помощи. Двумя неделями позже этот политический конструкт был дополнен чехословацко-советским договором — таким образом Париж рассчитывал умерить агрессивность гитлеровского ревизионизма{133}. Предшествовавшие этому усилия французов по подготовке «Восточного пакта» окончились неудачей, поскольку Польша, прибалтийские государства и Румыния отказались сотрудничать с СССР. Они опасались, что в случае войны их территории будут использованы для перемещения советских войск, и тогда они утратят свою независимость.

18 июня 1935 г. Гитлер в качестве реакции на инициативу Франции заключил Морской договор с Великобританией. Это вселило в него надежду на то, что Лондон предоставит ему «свободу действий на Востоке». Двумя месяцами позже война Италии с Абиссинией позволила ему надеяться на то, что, несмотря на спад напряженности на Дальнем Востоке, поход на Россию может начаться в обозримом будущем.

Запись в дневнике Геббельса от 19 августа 1935 г.:

«Фюрер счастлив. Обрисовал свои планы в области внешней политики: с Англией вечный союз. […] На Восток расширение. […] Конфликты Италия — Абиссиния — Англия, далее Япония — Россия у порога. […]Затем пробьет наш исторический час. И тогда мы должны быть готовы. Грандиозный момент. Мы все глубоко взволнованы»{134}.

Сотрудничество с Москвой делало Чехословакию потенциально враждебным государством, которое необходимо было обезвредить при первой же возможности. Тема возможной французской интервенции, казалось, была исчерпана, поскольку приход в 1936 г. левого правительства Народного фронта парализовал страну, а к югу от Пиренейских гор вспыхнула гражданская война. Немецкий экспедиционный корпус помог прийти фашистскому режиму Франко к власти. В конце концов, Италия с ее агрессией в Абиссинии запуталась в международных интригах — здесь она зависела от поддержки Гитлера. Дуче пришлось отставить в сторону свое недоверие к фюреру и прекратить патронаж Австрии.

На международной арене Третий рейх в 1935–1936 гг. смог существенно расширить собственное пространство для совершения внешнеполитических маневров, а также повысить свой авторитет. Вступление СССР в Лигу Наций и договор Сталина с Парижем и Прагой на фоне успехов Германии выглядели слабыми жестами. В Москве советский диктатор пошел на крайние меры и прибег к жестокой политике террора с целью стабилизации собственной империи и укрепления иммунитета к возможной иностранной интервенции. В результате голодомора (так сегодня называют голод 1932–1933 гг.) прежде всего на Украине антикоммунистически настроенное сельское население лишилось социальных основ своего существования. Согласно последним подсчетам, минимум 3,5 миллиона человек погибли{135}. Сталин развязал травлю мнимых внутренних врагов и потенциальных предателей. Эти «чистки» хотя и укрепили культ его личности, однако привели к концу 1930-х гг. к роковому ослаблению СССР и прежде всего Красной армии. В 1937 г. их жертвой стал не кто иной, как начальник Генерального штаба Тухачевский, который еще двумя годами ранее продемонстрировал на летних маневрах 1935 г. на Украине всю мощь Красной армии. Избрание Киевского военного округа в качестве плацдарма для проведения учений, а также выбор наиболее эффективных принципов ведения боя — все это должно было стать ясным сигналом тем силам за рубежом, которые рассуждали об интервенции на Украину или рассчитывали на возможность взятия СССР в тиски — со стороны Дальнего Востока и с Запада.

Впервые в военной истории во время этих маневров для выполнения оперативного задания был использован воздушный десант. Десантники участвовали в осуществлении прорыва укрепленной оборонительной полосы, развитии прорыва кавалерийским корпусом, а также в окружении и уничтожении противника посредством механизированных частей. Было опробовано форсирование реки при помощи тяжелой артиллерии.

В целом принципы советской теории глубокой наступательной операции оправдали себя. Благодаря успешно проведенным учениям Тухачевский стал самым молодым маршалом в истории Красной армии. Ему было 42 года, он имел основания полагать, что поражение, какое он потерпел в 1920 г. от Пилсудского, недавно скончавшегося старого маршала, никогда более не повторится. В конце лета 1935 г. в берлинское издание материалов, посвященных Пилсудскому, была включена и опубликована его работа, анализ военной кампании 1920 г. Генеральному штабу в Германии было поручено изучить эту работу — однако об этом позже.

В Берлине было решено принять конкретные меры, дабы более эффективно противостоять заметно окрепшей Красной армии. Кратчайший путь через Варшаву в Берлин пролегал через дугу рек Одер — Варта, со стороны Германии дуга была укреплена инженерными сооружениями. По модели французской линии Мажино на этом участке территории был поэтапно отстроен «Восточный вал», частью которого были бронированные оборонительные сооружения и растянувшиеся на многие километры подземные коридоры. Силами люфтваффе был разработан бомбардировщик дальнего радиуса действия (проектное название «уральский бомбардировщик»), а специалисты Управления вооружений сухопутных войск, приступив к разработке железнодорожной орудийной установки, размышляли тем временем над проблемой перевода техники на ширину русского железнодорожного полотна{136}.

СССР В ОПЕРАТИВНОМ ПЛАНИРОВАНИИ ВЕРМАХТА

Невозможно сказать наверняка, были ли у Гитлера конкретные представления о том, как следовало вести пропагандируемую им войну за жизненное пространство на Востоке с точки зрения военной теории и практики. Но можно утверждать следующее: в качестве рейхсканцлера, а также с марта 1935 г. в качестве верховного главнокомандующего нового вермахта Гитлер лишь после кончины Гинденбурга и после принесения рейхсвером присяги на верность фюреру смог более активно влиять на ситуацию внутри армии и на процессы военного планирования. Следует отметить, что вплоть до начала Второй мировой войны он с величайшим уважением относился к Генеральному штабу. В оперативное планирование и принятие решений Гитлер стал вмешиваться все активнее лишь в ходе операции «Барбаросса» — результат осознания того обстоятельства, что ход войны не соответствует его ожиданиям.

На протяжении 1930-х гг. Гитлер ограничивался решением серьезных политических и стратегических вопросов внешней и военной политики. Это соответствовало ожиданиям военных, которые с середины XIX века придерживались принципа разделения труда. По мнению Мольтке, политики в преддверии войны должны позаботиться о создании благоприятной исходной ситуации, в первую очередь о привлечении союзников. Военные несли ответственность за формирование армии, оснащение ее оружием, военную подготовку вооруженных сил, анализ потенциального противника, его способностей и намерений, тщательное изучение районов сосредоточения войск, возможных полей битв и, наконец, детальное планирование развертывания войск накануне войны. С началом войны политикам надлежало отойти на второй план, они должны были поддерживать военных в достижении определенного исхода военной кампании. Лишь после политики вновь брали на себя ответственность за происходящее, нацеливая свои усилия на заключение мира и выработку послевоенного порядка.

Такова была картина в идеале. Тем не менее уже во время войн за воссоединение империи между Мольтке и Бисмарком обнаружились разногласия. Во время Первой мировой войны военные оттеснили гражданское руководство рейха, в результате Верховное командование установило некое подобие военной диктатуры, однако Великая война была проиграна — проиграна еще и потому, что военные оказались не в состоянии решить непростые вопросы внутренней политики и политики в отношении союзников, а также справиться с проблемой выбора общей стратегии. При Секте это привело к усилению отхода военных от политики и концентрации усилий на собственно военной проблематике. В организационном и тактическо-оперативном отношении прусско-немецкий офицерский корпус, без сомнения, имел в прошлом блестящие успехи.

Многие другие армии с конца XIX века ориентировались на высокий профессионализм Генерального штаба Германии. Оперативное планирование отличалось здесь определенными национальными особенностями, которые следует принимать во внимание, если мы хотим лучше понять, как и почему возник план «Барбаросса»{137}.

Ключевым моментом является расположение Германии в центре Европы и вытекающая отсюда опасность войны на два/несколько фронтов, а также потенциальная недообеспеченность Германии материальными и кадровыми ресурсами. Географическое положение уже, по мнению Шлифена, несло в себе, однако, то преимущество, что оба могучих противника, Франция и Россия, находились на удалении друг от друга. Развитая инфраструктура Центральной Европы теоретически позволяла Германии, не выходя за пределы внутренней линии, разбить противников поочередно, одного за другим. Тем самым собственная слабость могла быть частично компенсирована посредством сосредоточения усилий на противоборстве с одной из сторон в данный момент времени. Но для достижения победы необходимо было выполнить ряд исходных условий. Создание боеспособных вооруженных сил, а также применение эффективной тактики и оперативного искусства — вот какие задачи были для страны первоочередными. Только таким образом можно было достаточно быстро завершить войну, лишить вражескую коалицию возможности мобилизовать собственные обширные ресурсы и не позволить противнику одержать победу по итогам продолжительной войны на износ.

Искусство управления войсками измерялось следующими параметрами: мобильность, атака, скорость, инициатива, свобода действий, формирование акцентов, окружение, внезапность и уничтожение. Цель армии состояла в том, чтобы в ходе одной или нескольких битв на территориях, прилегающих к границам Германии, уничтожить силы врага посредством окружения. Разрушение «живой силы» противника (т. е. лишение армии противника боеспособности, а не физическое уничтожение) должно было случиться быстро, чтобы предотвратить ее регенерацию, а значит, и формирование новых фронтов. В идеале противник осознавал свое поражение и проявлял готовность к заключению мира.

Именно так должны были протекать «решающие» сражения в приграничных областях рейха в пределах полосы шириной около 250 км. Однако уже в ходе немецко-французской войны 1870–1871 гг. стало очевидно, что поражение противника не всегда ведет к тому, что он демонстрирует готовность сдаться. Чтобы предотвратить разжигание «народной войны», нужна была политическая стратегия, способная сломить волю противника к сопротивлению. В 1917 г. применение политических методов руководства войной на Востоке принесло успех. На этот опыт опирались разработчики военных планов 1934–1935 гг.

Чтобы разрешить стратегическую дилемму войны на два фронта в условиях превосходства сил противника, Генеральному штабу приходилось придерживаться модели приграничных, решающих исход войны сражений или принципиально отказываться от развязывания войны, соответствующим образом настраивая политическое руководство страны. Однако в конечном итоге это могло привести к ликвидации профессионального и социального значения Генерального штаба.

Какие выводы по итогам поражения Германии в Первой мировой войне сделали ответственные лица рейхсвера из числа тех, с которыми взаимодействовал Гитлер, военных, которые в начале XX века представляли собой среднее звено работников Генерального штаба? Коллективный отказ воспринимать реальную стратегическую обстановку — т. е. недостаточный потенциал для ведения борьбы за мировое господство и статус великой державы — оборачивался следующими интерпретациями: кайзеровская Германия, несомненно, располагала рецептом победы, каковым являлся план Шлифена/Мольтке, но исполнители совершили ряд ошибок в процессе его реализации. По сути, собственная армия осталась в глазах военных «непобедимой на суше».

Критикуя генералов кайзера, молодые штабные офицеры избавили себя от необходимости подвергнуть сомнению достижимость цели мирового господства и посчитали, что в следующей войне они смогут добиться лучших результатов. Ключевым вопросом для них был следующий: каким образом наступательная кампания как главное условие стремительных, решающих исход войны сражений может вернуть себе прежнюю динамичность? Этот сугубо профессиональный подход был лишен политической окраски. Военные рассчитывали, что политики сами позаботятся о создании необходимых внешнеполитических и стратегических предпосылок для развязывания войны.

Опыт прошлого побудил военных осознать, что чрезмерно жесткий «план мероприятий» по созданию военной ситуации может причинить стране ущерб. Частью их базовых знаний должно было являться представление о том, что спланировать можно лишь стратегическое сосредоточение и развертывание войск, а также начальную фазу военной кампании. После выхода в свет работ Клаузевица мнения поляризовались. По этой причине Сект возродил традицию интенсивной подготовки офицеров Генерального штаба. Изучение отдельных тактическо-оперативных проблем, ознакомление с работой генеральных штабов на местах, командно-штабные учения, с помощью которых симулировался возможный ход войны, были призваны закрепить навык оценки текущей ситуации и принятия решений. При этом следовало избегать схематического мышления. Решающую роль играли динамичность, храбрость и решительность командира. Такие командно-штабные учения помимо обучающего эффекта имели большое значение, так как позволяли проиграть вероятные сценарии ведения будущей войны, несмотря на непредвиденные трудности, возникающие при совершении маневров. Они дают историкам представление о специфике военного мышления и планирования, в том числе и там, где оригиналы планов после проведенного обновления документов были в порядке рутинной практики уничтожены{138}.

Как же поворот Гитлера на Восток повлиял на планы рейхсвера? Как было упомянуто, командованию рейхсвера отказ от идеи создания германо-российского альянса, который позволил бы Германии обезопасить себя с тыла в случае столкновения с Францией, дался нелегко. Процесс перестройки мышления после произошедшей смены правительства растянулся на месяцы. Решительные попытки рейхсканцлера осуществить стратегический переворот в отношениях с СССР и приобрести в лице Польши стратегического партнера на случай возможной наступательной кампании не производили сколь-нибудь существенного эффекта в военной сфере вплоть до 1935 г.

Однако новые обстоятельства позволяли теперь думать о нападении на Чехословакию, которое в ходе штабных учений получило название «Операция “Учеба”»/«Unternehmen Schulung». Военные исходили из предположения о том, что Великобритания после заключения Морского договора не вмешается в происходящее, такое же мнение бытовало и в отношении Италии. В результате молниеносного нападения на Чехословакию надлежит захватить передовые базы советской авиации, а также отвоевать территории, которые позволят Германии оказывать более эффективное сопротивление Франции, на случай, если та не побоится вмешаться в конфликт. Начальник Генерального штаба Людвиг Бек отметил, однако, что, с его точки зрения, недостатком разработанного плана является отсутствие учета общей стратегической ситуации, а также реалистичной оценки нынешнего уровня вооружений. Вплоть до своего ухода с должности в 1938 г. Бек демонстрировал озабоченность в отношении практики изолированного процесса оперативного планирования без учета общей военной обстановки. Это, по его мнению, есть проявление легкомыслия и может привести к развязыванию большой войны, победить в которой Германии окажется не по силам. Перспективы быстрого и решающего успеха военной операции против Чехословакии Бек оценивал куда более скептически, нежели его товарищи по цеху. Но его скепсис не означал принципиального отказа от стратегии, предполагавшей в первую очередь оккупацию Австрии и Чехословакии с целью укрепления положения Германии на международной арене. Однако Бек стремился завершить перевооружение собственной армии, чтобы затем в условиях благоприятной внешнеполитической обстановки нанести решающий удар{139}. Он опирался на «стремительное наращивание вооружений и военную политику союзов».

В ходе командно-штабных учений вермахата начиная с 1935 г. выдвигалось предположение о том, что Красная армия — при нейтралитете Польши — может предпринять агрессию через территории Румынии и Прибалтики, которую немецкая сторона сможет сдержать без особых усилий. Антисоветская настроенность Польши обеспечивала Гитлеру маневренность на западе и юго-востоке — подготовительный этап запланированной на Востоке экспансии.

Командование военно-морского флота Германии с 1935 г. ежегодно проводило учения самого высокого уровня с оглядкой на возможное вторжение России. Чтобы предотвратить выход превосходящего по силе советского флота из «корсета» Финского залива и его продвижение в сторону западной части Балтийского моря, немцы сочли необходимым разместить на востоке минные заграждения. Реализовать такую затею на просторах восточной части Балтийского моря, а также у берегов нейтральных государств было делом не из легких{140}. В военно-морском флоте Германии по опыту Первой мировой войны полагали, что следует окружить русский флот в Кронштадте и задействовать важное в стратегическом отношении судоходство на Балтийском море для снабжения рейха в первую очередь железной рудой из шведских месторождений. Немцы полагали, что в основе их превосходства лежат тактика, техническое и кадровое оснащение. На создание «ударного флота» у СССР должно было уйти много лет.

На Востоке едва ли существовала острая угроза со стороны СССР, поскольку Красная армия могла подойти к немецким границам только посредством пересечения территории сопредельного государства. Эти обстоятельства преуменьшали значимость советско-чехословацкого договора о взаимопомощи, даже если принять во внимание возможность налетов советской авиации и размещение ее баз на территории Чехословакии{141}.

Вот почему идея об агрессии на Востоке казалась привлекательной. При условии нейтралитета Польши либо в случае ее согласия вступить в союз с Германией на Востоке открывалось множество возможностей для изменения соотношения сил. Уже в 1934–1935 гг. немцы рассматривали Пруссию как потенциальный трамплин для организации военной кампании. Соседнее, небольшое по площади государство Литва с 1920 г. было в конфликте как с немцами, так и с поляками. Рейх требовал возвращения Мемельского края, важной стратегической позиции с предмостным укреплением к востоку от реки Мемель[15], Польша оккупировала Виленский край, что привело к выравниванию границы с СССР, но вместе с тем стало причиной латентного состояния войны с Литвой, формально окончившегося лишь после уступок, сделанных литовским правительством в 1937 г. Президент Антанас Сметона управлял страной, ослабленной попытками свершения государственного переворота и крестьянскими волнениями, прибегая к диктаторским методам по образцу фашистской идеологии.

С Финляндией и Эстонией вермахт уже продолжительное время поддерживал тесные военные связи. Благодаря этим связям удавалось прослушивать радиообмен Красной армии — и это практически у «ворот Ленинграда»{142}. Во время приема, организованного для финских офицеров контрразведки, Вернер фон Фрич, главнокомандующий сухопутными войсками, поблагодарил присутствующих за многолетнее сотрудничество и заверил, что «новая Германия» «особо ревностно» будет «бороться с Советской Россией как носителем коммунистической идеи». «Наша работа против России имеет сейчас первостепеннейшее значение»{143}.

Частью этой подготовительной работы были исследования, проводимые Военным министерством, в поисках ответа на вопрос, каким образом в случае войны использовать инструменты пропаганды. Как при оборонительной войне на территории Центральной Европы, так и при возможной военной интервенции европейских держав под началом Германии следовало, по мнению немецкой стороны, делать ставку на национальный вопрос и антисемитские лозунги. С учетом опыта Первой мировой войны было предложено создать украинские части под командованием немцев, а не украинских командиров. Эти идеи были частично реализованы в 1941 г.{144}

Если принять во внимание, что прибалтийские государства, Финляндия, приграничные территории Польши рассматривались как потенциальные сферы немецкого влияния, то Ленинград и Киев вполне могли расцениваться как города, находящиеся в пределах досягаемости оперативного планирования. Пусть в 1935 г. эти идеи казались далекими от воплощения в реальность, важным на первых порах было само по себе решение о смещении акцента в стратегическом планировании на Восток. Бывший ефрейтор, который, самостоятельно ознакомившись с военной литературой о Первой мировой войне, а также с классическими произведениями военного жанра, превратился в «величайшего полководца всех времен». Не позднее своего пребывания в Ландсбергской тюрьме он имел возможность ознакомиться с работой Макса Гофмана. Последний в 1917–1918 гг. был начальником штаба Восточного фронта, одержал победу над русской армией и возглавлял наступление на Востоке. Генерал приводит несколько примеров того, каким образом посредством своевременной победы на Востоке Германия могла бы победить в Первой мировой войне{145}. Важна следующая мысль Гофмана: на Западе изначально не приходилось ожидать быстрых побед, поэтому было бы разумнее сместить акцент на Восток, а на Западе ограничиться ведением оборонительных действий.

Однако каким же образом можно было добиться на Востоке скорых военных успехов? Центральным державам вплоть до 1917 г. потребовалось три года, чтобы оттеснить русскую армию с польского «балкона». Успехи Пилсудского 1920 г. с учетом ситуации 1935 г. могли быть дополнены новыми альтернативами.

В 1935 г. вышел второй том воспоминаний Пилсудского на немецком языке. В книге изложена оценка Пилсудским похода 1920 г. в сопоставлении с оценкой этих же событий бывшим его противником Тухачевским. Предисловие к книге написал не кто иной, как министр обороны рейха и главнокомандующий вооруженными силами генерал-полковник Вернер фон Бломберг! Солдат, как он полагал, имеет все основания внимательно изучить эту войну, которая относится к числу «больших решений мировой истории последних десятилетий», «на основании увлекательного описания, предпринятого маршалом». «Обширные территории, недостаток сил и своеобразие сформированных в спешке армий придали этой войне ее уникальный характер». Даже если грядущая война между великими державами будет отличаться иной спецификой, на основании этого исторического примера можно будет сделать «ряд ценных выводов». Упомянутое им исследование, посвященное войне 1920 г., было опубликовано, как упоминалось выше, летом 1940 г., как раз ко времени.

Генерал-полковник фон Бломберг о войне 1920 г.:

«Эта война и тактически, и стратегически до некоторой степени попала в тень событий, составляющих войну Мировую. Враждующие стороны сознательно либо бессознательно учитывали принципы и понятия, усвоенные ими в ходе Мировой войны. Однако исходные предпосылки изменились коренным, образом. Не было более неисчислимых армий и единых фронтов. Не было активного использования материалов и мощи артиллерийского огня, не стихающего на протяжении нескольких дней или недель. Все зависело от того, насколько эффективно удастся приспособить вечные принципы войны к новым условиям, выявив тем самым секрет победы. Такая задача кажется простой, но это отнюдь не просто. Необходим ясный ум, самостоятельность мышления и жесткая воля, которая преобразует мысль в действие. Здесь и проявилось величие полководца Пилсудского. Он сумел избавиться от изживших себя представлений недавнего прошлого. Он вел войну так, как того требовали место, силы и время. Он искал решение не в единении фронтов, а в использовании обширных географических пространств для стремительных и масштабных перемещений. Как и все великие полководцы, он не боялся уступить противнику свою землю. В результате он стал мастером маневренной войны»{146}.

Важным признаком войны 1920 г., говорит Бломберг, являлось использование кавалерии. И хотя этот метод устарел, он позволяет нам глубже понять проблему, являющуюся в настоящее время предметом яростных споров во всех армиях: использование и отражение атак крупных мобильных соединений, легких дивизий и танковых войск. Бломберг напоминает своим читателям (наряду с размышлениями над теориями военного дела) также и о том, что поляки остановили проникновение большевизма на территорию Германии. «Польша в тяжелых сражениях отбросила большевизм назад, во чрево, его породившее, она возвела заслон на пути его продвижения на Запад. Тем самым Польша уберегла Европу, и в первую очередь Германию, от гибели и внесла решающий вклад в сохранение западной культуры. Национал-социалистическая Германия Адольфа Гитлера ценит эти заслуги».

Это мнение активно популяризировалось еще в 1937 г. Именно тогда военный писатель, некий Александр Бауэрмейстер, публикующийся под псевдонимом «Агрикола», написал книгу о «Чуде на Висле», посвятив ее памяти ушедшего из жизни маршала Пилсудского{147}. В основу повествования маленького изящного томика, вышедшего в близком к вермахту издательстве, был положен военный дневник бывшего русского офицера Генерального штаба. В книге всячески восхвалялся польский маршал: «Пилсудский одним движением руки отогнал эту докучливую назойливую муху — жуткий призрак красной чумы». Автор не жалел критики в адрес Тухачевского, указывая вместе с тем на то, что в 1920 г. командующему русской армией было всего 26 лет. Он якобы не обладал талантом полководца. Своим поражением он был прежде всего «обязан» несостоятельности младших командиров. Однако стремительный марш-бросок из Минска в направлении Варшавы заслуживает всяческого уважения, пусть даже советский военачальник недооценил польского противника.

Книга начинается с изложения приказа Тухачевского от 2 июля 1920 г.[16]: «Через труп [белой] Польши лежит путь к мировому пожару. На Вильну, Минск, Варшаву — марш!» Заканчивается книга напоминанием о смутном времени, когда судьба Европы висела на волоске, а красные полчища Тухачевского стояли у ворот Варшавы «готовые к прыжку, готовые утопить Европу в море слез и крови».

В 1935 г. советский маршал представил вождю Сталину докладную записку предостерегающего содержания, освещавшую «Военные планы Гитлера»{148}. В ней он описывает процесс наращивания вооружений в Германии и ее невероятный военно-технический потенциал. Тухачевский проанализировал будущую военную доктрину Германии, которая была направлена на быстрый разгром основных сил противника, дезорганизацию процесса мобилизации и уничтожение силовых центров противника посредством массового применения танков, авиации, моторизованной пехоты. Говоря о намерениях Гитлера, он приводил известные цитаты из «Майн кампф», в которых Россия определяется как основная цель политики «жизненного пространства». В настоящее время, пишет Тухачевский, не следует ожидать реальных агрессивных действий. Гитлер лишь пытается ослабить западные границы СССР и предотвратить создание советско-французского альянса. Однако в будущем, согласно донесениям агентов, он намерен добиться свободы действий на Востоке. Германо-польский союз вполне возможен — этот прогноз Сталин перечеркнул своей рукой, поскольку, судя по всему, не разделял точку зрения Тухачевского. Советский диктатор предполагал, что его оппонент в Берлине в первую очередь намерен взять реванш у западных государств и что нацистская идеология служит лишь прикрытием политики, строящейся на холодном расчете, которая пусть и не сразу, но приведет Гитлера, в том числе под влиянием стоящих за его спиной реакционных кругов, к мысли о необходимости продолжения политики Рапалло. Как покажет дальнейший ход истории, этот прогноз был и верен, и нет.

ИНТЕРВЕНЦИЯ В СССР?

1936 г.: «ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ГОДА ГОТОВНОСТЬ К ВОЙНЕ!»

Уважение немецких офицеров к Пилсудскому было после его кончины (1935) и вопреки войне, разгоревшейся в 1939 г., так велико, что после взятия Кракова на его могиле был выставлен почетный караул{149}. Смена политического курса в Варшаве после кончины маршала не преуменьшила надежды немецкой стороны на альянс с Польшей. Изменения, внесенные посредством авторитарных методов в конституцию, привели к утверждению режима «полковников»{150}. Частью режима «санации» являлись намерения «решить еврейский вопрос» путем массовой эмиграции. Антикоммунизм и антисемитизм составляли, таким образом, стабильную идеологическую основу возможного партнерства с Германией — за исключением несовместимых территориальных притязаний обеих стран в отношении прибалтийских государств и Украины. Министр иностранных дел полковник Бек, наряду с франкофилом Эдвардом Рыдз-Смиглы, новым маршалом, стал влиятельной фигурой в Варшаве. Вместе с бывшими боевыми товарищами он отстаивал концепцию, согласно которой надлежало рассматривать буферную зону Центрально-Восточной Европы в качестве самостоятельной основы внешней политики Польши.

Интерес к экспансии в отношении СССР в Берлине оставался по-прежнему большим, нежели в Варшаве, имевшей все основания сдержанно реагировать на планы Германии, избегая возможной зависимости, которая могла обернуться для страны лишь отрицательными последствиями — страна могла лишиться территорий на Западе, а также статуса великой державы. Польша не имела возможности выдержать темп гонки вооружений великих держав в части, касающейся увеличения численности армии и ее модернизации. Согласие с предложениями немецкой стороны по созданию альянса могло уменьшить остроту экономических проблем, а также проблемы технического оснащения. Вместе с тем Польше пришлось бы увеличить количество войск, дислоцирующихся на собственной восточной границе — в ущерб защите общей с Германией границы на западе. Французский капитал не спешил оказывать стране поддержку либо оказывал таковую в весьма ограниченном объеме. Это обстоятельство существенно снижало эффективность усилий по созданию собственной военной промышленности, а также по наращиванию вооружений.

В Германии ускоренное развитие военной промышленности привело в 1935–1936 гг. к новым финансовым затруднениям. Завуалированная система финансирования военной промышленности посредством выпуска векселей[17] обеспечила дополнительную, но отнюдь не безграничную маневренность. Нехватка валюты приводила к ограничению ввоза важных сырьевых ресурсов. Правый консерватор Ялмар Шахт, советник Гитлера по вопросам экономики и финансов, выступал за снижение темпов гонки вооружений и за принятие предложений Москвы по возобновлению активных экономических взаимоотношений{151}. Выступая перед слушателями реорганизованной военной академии вермахта, Шахт по-военному четко описал ситуацию: «Мы переживаем состояние перманентного банкротства. (…) Если завтра случится война, то через четыре недели лавочку придется прикрыть»{152}. Шахт настаивал на смене курса не только в личных беседах с Гитлером, но и посредством писем, адресованных рейхсминистру обороны, в которых он угрожал, что не станет удовлетворять возросшие запросы вермахта. Шахт жаловался рейхсштатгальтеру[18] в Баварии на то, что «идея о необходимости завоевать жизненное пространство на Востоке, к сожалению, становится причиной многих бед». Он выступал за корректирование границы на Востоке, считая, вместе с тем, масштабные планы по колонизации и аннексии территорий абсолютно утопичными. С учетом ситуации Рейхсминистерство обороны проявило готовность пространно истолковать запрет Гитлера на поставки оружия в СССР. Поскольку Шахт открыто выражал свои взгляды, а английская пресса сообщала, что крупные промышленники Германии требуют от правительства установления более тесных отношений с СССР{153}, фюрер счел нужным вмешаться. Он сообщил рейхсминистру обороны, что вопреки всем слухам о том, что военные круги Германии размышляют над возобновлением военного сотрудничества с Красной армией, «не может быть и речи о налаживании такого взаимодействия с Советской Россией»{154}.

В это же время Геринг в очередной раз находился в Польше, вновь намекая на необходимость совместных действий в отношении России. Теперь, однако, он выступил с новым предложением. Польша должна «навести порядок на Севере России». К Германии отойдет Юг. Вероятно, интерес к «житнице Украины», сырьевым ресурсам Донецка и нефти Кавказа существенно возрос под влиянием текущих проблем с валютой. Для фракции, враждебно настроенной по отношению к Германии, перспектива освоения ничем не примечательного Севера была не особенно привлекательной, даже если принять во внимание промышленные города Ленинград и Москву, а также города, расположенные вдоль дорог, ведущих к Минску и Смоленску. Позже Липский говорил, что у Геринга «больше фантазий, чем знания проблемы и географии»{155}. Польской стороне было важно знать, что Берлин является сторонником идеи германо-польского альянса и что Берлин намерен распорядиться судьбой Украины без участия украинских националистов.

18 мая 1936 г. рейхсминистр иностранных дел Константин фон Нейрат заверил американского посла Уильяма Кристиана Буллита в том, что, с точки зрения Гитлера, вражда с СССР является непреодолимой и что он намерен сохранять пассивность лишь до той поры, пока не будут возведены укрепления на Западе{156}.

Возможность решения всех экономических проблем Германии посредством вторжения в Россию казалась в 1936 г. по-прежнему заманчивой, однако у проблемы не было мгновенного решения, в силу чего ситуация не подвергалась коренным изменениям. Гитлер был вынужден прибегнуть к резкой смене экономического курса с целью более активного наращивания вооружений и подготовки к войне с СССР. В августе 1936 г. он составил меморандум, посвященный «четырехлетнему плану». Он поручил Герингу приложить все усилия к увеличению внутреннего производства сырья и суррогатных материалов. Эти меры был призваны повысить самообеспеченность Германии и позволить ей выстоять в грядущей борьбе{157}. «Окончательное решение заключается в расширении жизненного пространства, а также в увеличении сырьевой и пищевой базы нашего народа. Задача политического руководства состоит в решении этого вопроса в будущем».

Гитлер тщательно обосновал смену курса, не принятую Шахтом, курса, который, по его утверждению, служит цели создания возможностей для ведения «перспективной войны против Советской России». Красная армия ускоренными темпами наращивает вооружения, Германии в кратчайшие сроки придется противопоставить ей лучшую в мире армию. Гитлер говорит о двух задачах: через четыре года немецкая армия должна быть боеспособна, а немецкая экономика — в состоянии обеспечить потребности военного времени. Параллельно с формированием новой политики он активно проводил антисоветскую внешнюю политику, намереваясь окружить СССР враждебно настроенными государствами и создать благоприятную исходную ситуацию для проведения запланированной агрессии. При этом стало очевидно, что четырехлетний план вовсе не исключал возможности более раннего вторжения при наличии удобной возможности.

Какие представления он связывает с «жизненным пространством на Востоке», Гитлер пояснил осенью 1936 г. на одном из партийных мероприятий: «Если Урал с его неизмеримыми сырьевыми ресурсами, Сибирь с ее богатыми лесами и Украина с ее необъятными полями окажутся в руках Германии, Германия, ведомая национал-социалистами, ни в чем не будет знать недостатка. В России население этих бескрайних просторов гибнет от голода, поскольку еврейско-большевистское правительство не способно организовать производство и тем самым оказать практическую помощь рабочим»{158}. Иоахим фон Риббентроп, посол Германии в Лондоне с 1936 по 1938 г., а затем рейхсминистр иностранных дел, заявил в ходе бесед с представителями Великобритании, что овладение Украиной и Белоруссией «для будущей Великой Германии с населением в 70 миллионов человек является непременно необходимым»{159}. На одном из совещаний кабинета министров в начале сентября 1936 г., посвященном обсуждению меморандума Гитлера по проблемам реализации четырехлетнего плана, Геринг в качестве обоснования экономических мероприятий сослался на неизбежность войны с СССР{160}. Выступая спустя некоторое время перед высокопоставленными офицерами люфтваффе, он уточнил, что Германия уже находится в состоянии войны с СССР. Пока еще не раздаются выстрелы{161}.

Военный атташе США в Берлине Труман Смит считал неясным, в какой именно последовательности Гитлер намерен предпринимать действия по развязыванию агрессии. Однако он был уверен в том, что экспансия будет разворачиваться вдоль линии Берлин — Ленинград и Берлин — Прага — Одесса{162}.

При помощи столь же ловкого хода, каким стал пакт с Польшей, Гитлеру удалось привлечь к сотрудничеству и Японию. Как и в случае с Польшей, ему пришлось преодолевать значительное сопротивление в среде вермахта и в Министерстве иностранных дел, которое, наблюдая за агрессивной политикой Японии в адрес Китая, предпочитало разыгрывать китайскую карту. Военные консультанты Германии, среди них генерал Сект, поддерживали Чан Кайши, дабы Китай мог сохранять свои позиции великой державы и гигантского рынка сбыта на Дальнем Востоке. Япония на фоне Китая казалась малопривлекательным союзником на международной арене. Консервативные немецкие дипломаты, все еще сожалевшие об отказе от политики Рапалло, не придавали особого значения антисоветскому настрою японцев. Даже Геринг не торопился разорвать отношения с Китаем, поскольку из Китая осуществлялся ввоз вольфрама, важного для военной промышленности сырья, от которого Германия при всех своих устремлениях к самообеспечению отказаться не могла.

Антикоминтерновский пакт от 25 ноября 1936 г. представлял собой реальную угрозу для СССР. С инициативой его заключения выступила в 1935 г. Япония{163}. Военный атташе Хироси Осима передал соответствующее предложение немецкой стороне в Берлине. Из предосторожности пакт был направлен не против СССР, но против координируемого Москвой Коммунистического интернационала. Военный мятеж, случившийся в Японии в 1936 г., привел к отсрочке заключения пакта. Принципиальный спор между императорским флотом, стремившимся на Юг, и сухопутными войсками, отдававшими предпочтение Северу, а значит, и вторжению в СССР, остался в конечном итоге неразрешенным.

В секретном дополнительном протоколе Германия и Япония, первые страны-участницы (Италия присоединилась к соглашениям годом позже, 6 ноября 1937 г.), договаривались о неоказании помощи СССР на случай вторжения на его территорию одной из стран — участниц договора.

Союз являлся формально оборонительным, партнеры договаривались о координации действий в области антисоветской политики, не уточняя деталей. Пакт должен был оставаться открытым для возможного, как надеялся Гитлер, присоединения к нему Великобритании и Польши. В результате, если наряду с прочими обстоятельствами принять во внимание сотрудничество с Италией, должны были сложиться те желательные предпосылки, которые, согласно расчетам Гитлера, и позволили бы Германии совершить нападение на СССР.

В начале июня 1936 г. после встречи с послом Японии Гитлер утвердился во мнении, что обстановка на Дальнем Востоке будет обостряться. В беседе с Геббельсом он заметил: «Япония сметет Россию. Колосс не устоит». Министр пропаганды сделал в своем дневнике несколько скептическую запись: «Надеюсь, мы к тому времени закончим начатое, и фюрер будет еще жив. Чтобы действовать»{164}. Спустя несколько месяцев после провозглашения четырехлетнего плана оптимизм Гитлера, казалось, убедил Геббельса: «Основательно обсудил с фюрером ситуацию. Он очень доволен. Процесс наращивания вооружений идет дальше. Мы вкладываем в это баснословные суммы. К 1938 г. все будет завершено. К этому времени мы хотим быть готовы. […] Армия теперь целиком на нашей стороне. Фюрер неприкасаем. […] Господство в Европе нам гарантировано. Только не упустить шанс. А для этого вооружаться»{165}.

До весны 1939 г. Гитлер снова и снова предлагал Польше присоединиться к Антикоминтерновскому пакту. Только так, а не иначе, с точки зрения стратегии, можно было организовать стратегический фронт против СССР. Формальное предложение присоединиться к пакту Геринг передал польской стороне в феврале 1937 г. во время очередного своего приезда на охоту. Он даже заявил маршалу Рыдз-Смиглы об отказе от ревизионистских притязаний Германии на Польский коридор и Верхнюю Силезию. По утверждению Геринга, сильная Польша с выходом к морю для Германии важна как бастион в борьбе с СССР. Рейх никогда не вернется к политике Рапалло. Необходимо выяснить, до каких пределов можно расширять немецко-польское сотрудничество. Здесь он упомянул о дальнейшем углублении взаимоотношений между двумя армиями{166}.

Таковы были проявления рефлекторной реакции на визит в Варшаву французского генерала Мориса Гюстава Гамелена, состоявшийся в августе 1936 г. Париж был заинтересован в предотвращении перехода Польши на сторону Германии, но не желал вместе с тем брать на себя конкретные обязательства. Польский главнокомандующий, со своей стороны, был озабочен уступками Франции в адрес Германии. Рыдз-Смиглы представил план стратегического развертывания войск Польши, разработчики которого исходили из того, что в случае нападения Германии на Польшу следует ожидать наступления немецких войск со стороны Померании/Восточной Пруссии и Силезии, именно на этих направлениях польская армия собиралась сдержать натиск противника{167}.

Ввиду возможных планов Германии либо ее намерений речь шла о чистой фикции. Авторы плана «Рот» в Германии хотя и принимали во внимание возможность нападения французов на Западе, предусматривая в связи с этим возможность использования на этом направлении собственной армии, однако против Польши, на чей нейтралитет был сделан расчет, предполагалось использовать лишь две маломощные армии прикрытия вдоль линии реки Одер{168}.

Варшава не выказала однозначной реакции на предложение Геринга, но и не ответила окончательным отказом: Берлин не должен был терять надежду на углубление партнерства. Как бы то ни было, Польша и Германия при поддержке Италии в августе 1936 г. успешно работали над свержением министра иностранных дел Румынии Николае Титулеску, который был приверженцем идеи «Малой Антанты», т. е. союза Румынии, Чехословакии и Югославии, и проявил готовность в случае принятия решения об оказании помощи Чехословакии разрешить проход советских войск по территории Румынии{169}. Министр иностранных дел Польши Бек продолжал, таким образом, работать над созданием «антисоветского вала», но вместе с тем способствовал изоляции Чехословакии.

Даже если Польша опасалась брать на себя новые договорные обязательства перед Германией в области антисоветской политики, сотрудничество двух стран на политическом и идеологическом уровнях происходило без каких-либо трений. Заключение соглашения о сотрудничестве полицейских органов было призвано улучшить координацию действий по предотвращению распространения коммунизма. С этой целью Гитлер принял у себя в мае 1937 г. министра юстиции Польши Витольда Грабовского. Сотрудничество двух стран включало обмен молодежью: члены гитлерюгенда и польские скауты посещали палаточные лагеря на территориях двух государств{170}. Немецкая сторона понимала интерес поляков к обязательствам Франции по отношению к Германии{171}, однако в конечном итоге интерес этот не имел никакого значения, поскольку Германия направляла усилия не на войну с Францией, а на войну с СССР. Германия рассчитывала, что Польша как минимум соблюдет нейтралитет, а это приведет к тому, что система советско-франко-чехословацкой взаимопомощи не сможет функционировать. Поэтому первые оперативные размышления в отношении наступательной войны были направлены не против Польши, а против Чехословакии.

ПЕРВЫЕ ШАГИ В ОБЛАСТИ ОПЕРАТИВНОГО ПЛАНИРОВАНИЯ

Положение вещей, которое сегодня интерпретируется польской историографией{172} как политика равновесия по отношению к Гитлеру и Сталину, не лишено некоторой неоднозначности. Знакомство с немецкими источниками, как было показано, формирует впечатление о том, что Варшава вела себя достаточно открыто по отношению к идее антисоветского альянса. Однако она не была готова следовать этим путем, поскольку он требовал от нее согласия на территориальные уступки Германии и был чреват утратой возможности проведения самостоятельной великодержавной политики в Европе. Верность этих впечатлений подтверждается малоизвестными японскими источниками{173}.

После окончания Первой мировой войны Польша и Япония были естественными союзниками. Оба государства имели опыт победы над русской армией. Япония вышла победительницей из противостояния 1905 г. и оказала поддержку Польше в 1919–1920 гг. Эти великие державы в 1920-е и 1930-е гг. были сильнейшими, дополняющими друг друга противниками СССР. В 1931 г. Япония укрепила свои позиции посредством завоевания Маньчжурии и привлекла к себе в связи этим внимание СССР — и, как следствие, вопрос о политической безопасности Польши до некоторой степени утратил свою остроту. Токио, в свою очередь, мог извлечь выгоду из угроз, возникающих на западной границе СССР. По этой причине японская сторона усматривала в пакте Гитлера — Пилсудского шанс сформировать альянс трех держав. Капитан Ямаваки был назначен военным атташе в Варшаве, в 1919 г. он работал военным наблюдателем в Польше{174}. Визит принца Коноэ, брата японского императора, в Берлин и в Варшаву в 1934 г. ознаменовал начало активного продвижения Японией инициативы по созданию фронта антисоветской интервенции{175}.

В 1937 г. надежды на то, что на острие удара немцы и поляки встанут сообща, возросли. Случились два события, которые укрепили убежденность в том, что крах СССР может произойти быстрее, чем казалось в 1920-е гг. В начале года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, выступая с докладом перед офицерами вермахта — слушателями «национально-политических учебных курсов», указал на то, что основным противником в предстоящей войне станет большевизм и что надлежит настроиться на «войну на уничтожение» с предприимчивым противником{176}. Он представлял линию фюрера, в отличие от рейхсминистра экономики Ялмара Шахта, который еще раз предпринял попытку усиления выгодных торговых взаимоотношений с СССР. После беседы с главой советского торгового представительства Давидом Канделаки он 29 января привез из Москвы заявления Сталина и Молотова. В заявлении говорилось о том, что их политика не направлена против интересов Германии и они готовы к ведению политических переговоров по улучшению двухсторонних отношений, при желании противоположной стороны — на условиях секретности.

Инициативу Шахта следует рассматривать в свете плана военной кампании, который был разработан Военным министерством в 1936 г. при содействии Министерства пропаганды, Рейхсминистерства внутренних дел и уполномоченного по военной экономике (дополнительная должность Шахта) и был апробирован в ходе учений, продолжавшихся семь недель. Прогнозировался «случай Ост»: большевистские государства (Россия, Литва, Чехословакия) выступали в качестве противника, антибольшевистские государства (Германия, Италия, Австрия, Венгрия, национальная Испания), в качестве союзников, остальные соблюдали нейтралитет{177}. С точки зрения экономической войны значение природных ресурсов России было чрезвычайно велико. По этой причине учитывался опыт Первой мировой войны, когда оккупация и эксплуатация сельскохозяйственных регионов России, особенно в Прибалтике, на Украине, а также сырьевых ресурсов Донецка и Кавказа рассматривались как явление неизбежное{178}. Для рейхсминистра экономики приоритетным являлся вопрос, разумно ли отказываться от этих ресурсов в период наращивания вооружений, если существует возможность их приобретения в ходе торгового обмена.

По всей видимости, Сталин, выступая с упомянутым выше предложением, стремился подорвать Антикоминтерновский пакт и отвлечь Гитлера от сотрудничества с Польшей и Японией, а значит, и от политики окружения СССР враждебными ему государствами. Но в отличие от ситуации, сложившейся двумя годами позже, когда Сталин повторно выступил с соответствующей инициативой, Гитлер в этот раз наотрез отказался от любых контактов. Гитлер положительно оценивал взаимодействие с Польшей, в 1937 г. это обстоятельство играло немаловажную роль. Министр иностранных дел Нейрат сообщил Шахту после разговора с фюрером опасения последнего. Гитлер боялся, что Сталин воспользуется такими переговорами, чтобы добиться военного сближения с Францией и Англией. «Совсем иначе обстояло бы дело, если бы ситуация в России развивалась в направлении абсолютной деспотии, опирающейся на армию. В этом случае нам надлежало бы не пропустить момент и включиться в происходящее в России»{179}.

Сталин, вероятно, был недоволен таким отказом Германии. Его соперник собирался «включиться в происходящее». Главное управление имперской безопасности, возглавляемое Рейнхардом Гейдрихом, курировало различные националистические сепаратистские и эмигрантские организации. С ними же поддерживала контакты и японская сторона — и в первую очередь с группами из дальневосточных и центральноазиатских советских республик{180}. В отношениях с украинскими эмигрантами немцы держались холодно, отчасти эта сфера была отдана на попечение поляков, которые опирались на собственный центр «Прометей», занимавшийся антисоветской работой{181}.

В Германии в 1936 г. силами СС был создан «Институт Ванзее», он занимался в числе прочего сбором и оценкой сведений об экономике СССР, которые могли бы пролить свет на стремительный экономический подъем страны. «Служба безопасности» Гейдриха занималась фальсификацией провокационных документов, такие документы были «подброшены» советскому правительству через ни о чем не подозревающего президента Чехословакии Эдварда Бенеша. Они дали Сталину повод устранить своего сильнейшего внутриполитического противника Тухачевского. Идея, по-видимому, принадлежала лично Гитлеру{182}.

Тухачевский в последний раз присутствовал на параде 1 мая. 26 мая он по приказу Сталина был арестован, подвергнут пыткам и казнен после проведения показательного процесса. Обвинения в шпионаже в пользу немцев, конечно, были столь же абсурдны, как и утверждение, что он намеренно спровоцировал поражение в войне 1920 г. То, что мнение Тухачевского о войне 1920 г. было опубликовано в книге воспоминаний Пилсудского, не обязательно играло на руку полководцу. Хотел ли Сталин подобным образом устранить весьма почитаемого в армии и в народе конкурента либо, переживая параноидальный страх перед предателями, пошел на поводу у собственных спецслужб, от внимания которых не могло укрыться, что на Тухачевского возлагаются определенные надежды, и не только в армии? Этот вопрос остается открытым{183}.

Описанный эпизод положил начало «чисткам» в советской армии, которая в результате уничтожения офицерского состава оказалась практически обезглавлена. Накануне Второй мировой войны Красная армия пережила стремительный упадок — снизился ее международный авторитет, сократилась ее мощь. Зарубежные военные эксперты не рассматривали ее как силу, к которой надлежит относиться серьезно. В 1937 г. посол Польши в Москве выразил точку зрения, согласно которой серьезный военный конфликт с учетом ослабления СССР подорвет силы страны{184}. Советское правительство сократило усилия по формированию новых форм коллективной безопасности, враги СССР получили повод к выдвижению смелых гипотез.

Три недели спустя после казни Тухачевского Япония пошла на обострение конфликта с Китаем. Разгорелась открытая война, в которой Германия после неудачной попытки посредничества (равно как и Польша) встала на сторону Японии, что привело к росту напряженности в отношениях с СССР{185}. В Берлине у японского атташе прошла конференция, на которой немцы и японцы говорили о вовлечении Польши в Антикоминтерновский пакт. Участники были едины во мнении, что внутриполитические противоречия в Польше, без сомнения, затрудняли такой шаг. Предложение Японии об оказании давления на Польшу путем сосредоточения войск на границе и возможной оккупации Литвы и спорного Мемельского края немецкая сторона отклонила{186}.

Результаты конференции остались неизвестны, тем не менее стало ясно, что Япония для поддержки своей военной экспансии, точнее, для отвлечения СССР, надеялась на организацию тактической диверсии на советской границе. На такой риск при тогдашних обстоятельствах ни Польша, ни Германия пойти не могли. Во всяком случае, до поры. Они надеялись, что в результате действий Японии СССР потеряет устойчивость и единение народов даст трещину.

В Берлине процесс подготовки к войне ориентировался на достижение конкретных целей: мишенью стала Чехословакия как потенциальная площадка для размещения советских самолетов.

Спустя четыре года после прихода Гитлера к власти внешнеполитическая обстановка и соотношение сил было оценено как настолько выгодное, что было решено приступить к разработке планов агрессивной войны. Руководству вермахта удалось предотвратить снижение темпов гонки вооружений, начальник Генерального штаба Людвиг Бек добился разработки всеобщей концепции оперативного планирования, которая включала бы в себя стратегические аспекты, а также учитывала возможности привлечения новых союзников. Рейхсминистр обороны Бломберг подписал первую директиву о «единой подготовке вермахта к войне» и распорядился учесть ее при разработке плана оперативно-стратегического развертывания на период зимы 1936/37 г.{187} Внимание разработчиков оперативных планов сосредоточилось на подготовке нападения на Чехословакию. Бек уже с 1935 г. заботился о том, чтобы оговорить соответствующие приготовления с Венгрией, теперь ставка делалась еще и на поддержку Италии и Австрии — при нейтралитете Польши, который был важной предпосылкой для предположения о возможности достижения быстрого успеха. Еще в 1934 г. Бек надеялся на активное участие Польши, однако тремя годами позже счел, что поддержка со стороны Польши является излишней, тем более что польская политика виделась ему непредсказуемой, а у Германии было достаточно пограничных войск на Востоке, которые могли при необходимости удержать Польшу от совместного с Россией и Францией вмешательства в военный конфликт{188}.

Такой поворот событий был маловероятен еще и потому, что отношения Польши и Чехословакии оставались натянутыми; для поляков совместная польско-советская военная акция была немыслима.

Детальный план оперативно-стратегического развертывания был разработан заместителем Бека, генерал-майором Эрихом фон Манштейном, который спланировал военную операцию с участием трех союзников (Италия, Венгрия, Австрия) под жестким руководством немцев{189}. Для Бека имело решающее значение, что благодаря политической обстановке, а также посредством проведения военной операции можно обеспечить решающую битву на приграничных территориях. Только если обнаружится возможность быстрой изолированной войны и удастся предотвратить вступление в конфликт Франции и Великобритании, могут быть использованы силы абвера, находящегося пока еще в стадии формирования. Бек принадлежал к большинству тех офицеров Генерального штаба, которые приобрели свой опыт в окопах Западного фронта во время Первой мировой. По этой причине его беспокоило, что против западных держав может быть развязана война прежде, нежели вермахт окажется готов к этому, и прежде, нежели Германия укрепит и расширит свой статус мировой державы в Центральной Европе.

27 января 1937 г. рейхсминистр обороны Бломберг в ходе трехчасового доклада представил Гитлеру план оперативно-стратегического развертывания. Несмотря на недостаток исторических источников, можно отметить, что здесь присутствовали все элементы, которых требовал Бек: завершение процесса вооружения, превосходство собственных сил, эффект неожиданности, быстрые решения. В результате вмешательство связанных договорными обязательствами сторон, таких как Франция и Россия, должно было оказаться лишенным всякого смысла. Даже транспортировка по морю активных сил оборонного округа Восточной Пруссии из Пиллау в Свинемюнде в том виде, в каком она была включена в летние маневры 1937 г., оставалась возможной. Это позволяло организовать нападение на Чехословакию с территории Центральной Германии.

ЗАЩИТА ГРАНИЦ В ВОСТОЧНОЙ ПРУССИИ

Пусть Бек продумал все возможные риски, война с СССР даже при самом благоприятном раскладе была неизбежна. Если бы Сталин решился на агрессию, вес польской карты в этой игре вновь бы возрос. Кроме того в случае разгрома Чехословакии в руки немцев попала бы Карпатская Украина, то есть плацдарм для распространения революционных настроений в Советской Украине. Поэтому были опробованы кампании по разложению Красной армии, какими они проводились позже в ходе германо-советской войны{190}.

Вермахт активизировал контакты с украинцами в изгнании. Абвер в 1937 г. пополнил свои ряды сотрудниками из числа украинцев. Среди них полковник Евген Коновалец, который в 1919 г. основал Организацию украинских националистов (ОУН), занимавшуюся проведением терактов на территории СССР.

Он искал союзников за рубежом. Его встречи с Розенбергом не принесли ощутимых результатов, в конце концов, он нашел покровителей в абвере. Коновалец прилагал усилия к объединению сил украинских эмигрантов, чтобы создать крупную ударную армию. Этим намерениям Коновальца было отдано должное: в 1938 г. японский посол в Берлине устроил в честь Коновальца банкет{191}. В 1938 г. Коновалец заявил о проведении крупного конгресса ОУН, однако спустя некоторое время стал жертвой совершенного на него в Париже покушения.

Однако вернемся назад, в январь 1937 г. После заседания в Военном министерстве Гитлер и Геббельс обменялись своими впечатлениями о плане оперативно-стратегического развертывания, подробности этих впечатлений дошли до нас не полностью. Как указывает Геббельс, предположение о том, что Германия «вместе с союзниками-фашистами при необходимости будет бороться с Россией, Чехией и Литвой, разработано с точностью до мелочей». Говорилось даже об использовании гражданских комиссаров на оккупированной территории, а также о большой роли пропаганды — доказательство того, что, как и в Первую мировую войну, ставка делалась на антироссийскую пропаганду. Результат: «фюрер весьма доволен», пишет в своем дневнике Геббельс{192}. Вмешательство западных держав надлежало исключить, это соответствовало концепции Бека. С этим Гитлер согласился без долгих размышлений, а также с перспективой ожидания продолжительностью шесть лет. Но (!) — и в этом он отличался от не принимающего риск начальника Генерального штаба — Гитлер хотел «не упустить удачный момент, если таковой наступит».

О каком моменте идет речь? Обезвреживание Чехословакии и распространение влияния Германии на Австрию и Венгрию вплоть до Румынии — таковыми должны были стать стратегические шаги, направленные на достижение одной цели: столкновение с СССР. В разговоре с Геббельсом «сила России» составляла отправную точку размышлений Гитлера. Как и всегда, он делал ставку на то, что сможет так или иначе договориться с Великобританией, хвалил «героический энтузиазм» Италии, указывая далее на то, что Франция, вероятно, желает «примирения, которое окончательно наступит лишь тогда, когда мы окажемся достаточно сильны».

Нет и призрака мысли о том, что для начала следует исключить из числа возможных противников страны Запада, чтобы затем обратиться на Восток. Напротив, внешняя политика ориентировалась в соответствии с планом оперативно-стратегического развертывания вермахта на Восток. Растущая мощь СССР и коммунистическая пропаганда привлекут к Германии все больше союзников. В результате Германия станет преемницей «Малой Антанты» в Восточной и Юго-восточной Европе, включая Румынию, Югославию и «все больше Польшу». Таким образом, по мнению Гитлера, шансы перетянуть Польшу на свою сторону возрастали.

В академии вермахта в марте-апреле 1937 г. прошел апробацию план войны «Франции, Чехии и России против Германии, Италии, Австрии и Венгрии», включая проекты приказов и эскизы стратегического сосредоточения войск{193}.

«Большевистской группировке держав» инкриминировалось намерение организовать агрессивную войну (такие формулировки были характерны для риторики того времени). Намерение трактовалось через призму описания предполагаемой политической обстановки, в которой Россия посредством «недружественных действий» стремится побудить «Германию либо державы авторитарной группировки» к шагам, которые трактуются мировым сообществом как агрессия.

Что до соотношения сил в военной сфере и взаимодействия с союзниками, то здесь предполагалось, что из-за трений между СССР и Японией СССР не сможет направить свою дальневосточную армию в Европу. Литва, по-видимому, должна будет примкнуть к Москве. Разработчикам плана это позволяло думать не только о нападении на Чехословакию, которую обвиняли в том, что она ведет тесное военное сотрудничество с Россией. Чешская часть населения якобы требует скорейшей войны с Германией и, применяя кровавые методы, угнетает немецкое и венгерское национальные меньшинства, проживающие на территории страны.

Особый интерес представляет оценка, данная Польше. Страна связана договорными обязательствами с Францией и Германией. Париж пытается добиться взаимных уступок от русских и поляков. Красная армия должна получить право прохождения по территории Польши и, в свою очередь, отказаться от любой большевистской агитации в Польше. Восточная Пруссия после заключения мира должна отойти к Польше. Однако переговоры будут протекать трудно. Отношение поляков к Праге плохое из-за конфликта в окрестностях Цешина.

Благодаря нейтралитету Польши — с учетом поддержки со стороны пограничных войск Германии — а также благодаря нейтралитету Великобритании и большинства других европейских государств не исключается возможность рискованной войны на несколько фронтов (хотя разработчики плана и надеялись ее избежать). Молниеносное нападение на Чехословакию и Литву позволит улучшить стратегическое положение Германии, удержать Францию и Россию от возможного вмешательства. В ином случае в распоряжении Германии оставалась мощная оборонительная позиция на рейнском фронте; на Востоке стратегическое положение по отношению к СССР можно было считать благоприятным -в результате оккупации Литвы, Чехословакии, Карпатской Украины и тесному сотрудничеству с Эстонией. Возможную агрессию Красной армии с территории Румынии посредством сотрудничества с Венгрией и Австрией надлежало не допускать до тех пор, пока вермахт не прибудет в этот регион для организации обороны.

Международное положение летом 1937 г. улучшилось настолько, что Бломберг в рамках обновления «директивы о единой подготовке вермахта к войне» поручил спланировать нападение на Австрию (план «Отто»){194}. Из стратегических соображений непременное присоединение австрийских территорий являлось первым шагом немецкой экспансионистской политики. Директивы Бломберга все более четко свидетельствуют о готовности нанести удар.

С учетом актуальной ситуации в директивах говорится о том, что Германия в настоящее время избавлена от угрозы войны, поскольку народы, в том числе русский, обнаруживают слабую волю к войне. Однако Германия должна быть в постоянной боевой готовности, чтобы суметь отразить внезапные нападения и «суметь использовать выгодную политическую ситуацию в военных целях»{195}.

В случае агрессии со стороны Запада надлежало вести оборонительную войну. Обороноспособность существенно возросла в результате сооружения Западного вала. Ценой неимоверных усилий вермахт с 1937 г. возводил новые линии укреплений, которые можно было удерживать в случае необходимости малыми силами, основные же силы тем временем могли переходить в наступление на других фронтах. Инвестиции в буквальном смысле были «врыты» в землю, в то же время не хватало финансов для формирования оборонительных сил: с таким противоречием военные верхи вынуждены были мириться вплоть до кончины Гитлера в берлинском бункере в апреле 1945 г. По этой причине командование сухопутных войск с 1937 г. приостанавливает строительство оборонительных сооружений «Восточного вала» и ускоряет процесс формирования танковых войск. Таким образом, возникла «ударная сила», которая могла участвовать в организации наступления на Востоке и Юго-востоке. Начальник Генерального штаба исходил из того, что необходимости в этом не возникнет ранее 1941 г., то есть прежде, чем будут выполнены минимальные требования к уровню вооружений. Однако он понимал, что политики могут счесть обстоятельства «удачными» несколько раньше. План «Ост» владел умами высшего военного руководства — ярким подтверждением тому служит аргумент генерала Вернера фон Фрича, командующего сухопутными войсками, который в борьбе за руководство вермахтом обосновал статус сухопутных сил тем, что военная победа Германии в будущей войне может быть гарантирована только в результате «завоеваний на Востоке», а следовательно, лишь при посредстве сухопутных войск{196}.

Убийство Тухачевского и паралич, поразивший Красную армию, существенно снизили угрозу вмешательства СССР в случае нападения Германии на Чехословакию, а значит, и развязывания германо-советской войны именно по такому сценарию. Отсутствие эффективного вмешательства со стороны СССР в происходящее побудит западные державы оставаться в стороне. Гитлер не хотел дожидаться «удачного стечения обстоятельств». Он лихорадочно стремился вызвать эти обстоятельства к жизни по собственной воле. Уже 5 ноября 1937 г. он посвятил военное руководство и министра иностранных дел в собственные планы. Его рассуждения, по сути, не отличались новизной стратегического подхода, но впервые продемонстрировали очевидные намерения фюрера начать войну как можно скорее. Австрия и Чехословакия должны были стать первыми объектами немецкой экспансии{197}.

Гитлер не скрывал, что это только начало. Он принял «окончательное решение» устранить проблему нехватки территорий путем захвата обширного «жизненного пространства». Самый поздний срок — 1943–1944 гг., когда процесс наращивания вооружений должен достигнуть своего апогея, однако наилучшие возможности следует изыскать в еще более короткие сроки. Говоря о «жизненном пространстве на Востоке», Гитлер, без сомнения, имел в виду СССР, а не Польшу, поскольку в тот же день 5 ноября 1937 г. он принял у себя посла Липского по случаю подписания Декларации о защите национальных меньшинств. За день до того Геринг снова обсуждал с заместителем министра иностранных дел Польши Шембеком вопрос о развитии немецко-польских отношений. Польша не решалась скрепить печатью сотрудничество с Германией в области противостояния СССР. Но в отношении совместных действий, направленных против Чехословакии, Шембек проявил открытость{198}.

Заявления Гитлера о его дальнейших планах (источником в данном случае является протокол Хосбаха){199} не вызывали возражений в части, касающейся его размышлений об СССР. Тем не менее и министр обороны, и командующий сухопутными войсками, и министр иностранных дел сочли предположение Гитлера о невмешательстве западных держав неубедительным. Бломберг и Фрич в достаточно резкой манере указали на то, что Англия и Франция ни при каких обстоятельствах не станут вмешиваться в конфликт, который может быть спровоцирован преждевременным нападением на Чехословакию. Министр иностранных дел (впрочем, как и начальник Генерального штаба, проинформированный несколькими днями позже о результатах совещания) с большой озабоченностью отнесся к решимости Гитлера перейти к конкретным действиям, а также к угрозе Второй мировой войны как следствия нападения на Чехословакию.

Командование вермахта сочло лишенным веса аргумент о готовности Италии присоединиться к Антикоминтерновскому пакту. Японско-германо-итальянский альянс, казалось, обрел совершенство формы: Италии предстояло заставить Францию перебросить основные силы в Средиземноморский регион, не допуская ее вступления в конфликт на территории Центральной Европы. Фюрер оказался крайне разочарован тем, что ему не удалось привлечь руководство армии на свою сторону. Прием, примененный Сталиным в отношении Тухачевского, был для Гитлера неприемлем; «чистки» в его исполнении оказались более эффективными, чем аналогичные действия Сталина против командования Красной армии, проходившие в это же время в СССР. В течение нескольких недель Гитлер заменил Фрича, Бломберга и Нейрата другими военными специалистами, Бек ушел в отставку осенью 1938 г. — сыграло свою роль и то, что в среде высокопоставленных военных он оставался наедине со своими сомнениями. Когда западные державы на конференции в Мюнхене выдали Гитлеру карт-бланш на действия в адрес Чехословакии, вопрос о необходимости организации военного переворота отошел на второй план. На случай, если Гитлер отдаст приказ о вторжении в Англию и Францию, оппозиционеры из среды командования сухопутных войск проделали приготовления, требующиеся для организации путча.

Несмотря на то что Бек пытался сдержать бодрый и рискованный марш Гитлера в сторону войны, в качестве начальника Генерального штаба он заботился о том, чтобы оперативное планирование шло в ногу с политическими директивами. Он считал, что начать войну уже в 1938 г. значит пойти на риск, однако распорядился разработать изолированный план нападения на Чехословакию. В начале года Бек поручил провести командно-штабные учения под названием «командировка Генерального штаба — 1938». Вместо рутинной образовательной поездки лишь некоторым генералам и офицерам Генерального штаба предстояло в письменном виде решить задачу, сформулированную как «ведение наступательной войны против Чехословакии, включая стратегическое сосредоточение и развертывание войск». Решение задачи предполагало непременный учет актуального уровня вооружений, т. е. исключало проведение анализа с ориентацией на отдаленную цель!{200} Спустя полгода «учения» превратились в реальность.

После того, как весной в ходе масштабных учений вермахта были выявлены проблемные аспекты коалиционной войны, Бек счел необходимым подвергнуть проверке оперативную часть. По этой причине к работе был привлечен Генеральный штаб Венгрии. Обновление плана «Грюн» было объявлено приоритетной задачей. План «Рот», то есть возможная война с Францией, утратил свою значимость.

Командование сухопутных войск нацелило усилия на решение ближайшей задачи. Неудивительно поэтому, что в распоряжениях Генерального штаба, а также частично сохранившихся до наших дней фрагментах планов практически не упоминается Россия. Так же обстоит дело с разработками люфтваффе, являющимися составной частью планов «Рот» и «Грюн». Потенциальной зоной организации воздушной обороны либо плацдармом для ведения стратегической войны в воздухе в тылу врага являлся юг Германии{201}. Польша и СССР здесь не фигурируют.

ВОЕННЫЕ ИГРЫ КРИГСМАРИНЕ

Сохранившаяся документация кригсмарине позволяет сделать вывод, что руководство вермахта уже в 1938–1939 гг. считало войну с СССР возможной и «выполнимой задачей»: необходимые шаги были продуманы заранее. Крисгмарине был нацелен на перспективное стратегическое мышление. Благодаря Балтийскому морю немецкий флот непосредственно соприкасался с важнейшими опорными пунктами советского военно-морского флота. Для командования кригсмарине соображения по поводу обеспечения господства Германии на море имели экзистенциальное значение; вместе с тем первостепенная роль отводилась Северному морю, а также оценке роли Королевского морского флота Великобритании. Было очевидно, что война с Англией возможна лишь при поддержке России, а война с СССР — при поддержке Англии{202}. Тот, кто ищет зачатки плана «Барбаросса», не должен пренебрегать документацией кригсмарине еще и потому, что военные учения здесь проводились в тесном контакте с другими подразделениями вермахта, благодаря чему представления о войне одних и других структур переплетались друг с другом.

В начале 1938 г., вскоре после заявлений Гитлера, главное командование военно-морских сил начало проводить командно-штабные учения, цель которых состояла в том, чтобы выяснить, можно ли спустя два года, посредством стратегического нападения, начать войну на два фронта против Франции и России таким образом, чтобы на фоне предполагаемых неблагоприятных обстоятельств удалось добиться победы{203}. Нескольким подразделениям предстояло заняться поиском оптимальных решений поставленной задачи, исходная ситуация для всех была общей. Отдельные фрагменты учений должны были быть изучены нижестоящими отделами вплоть до мелочей. Это были первые учения командования военно-морских сил, которые явились частью планируемой общей войны. Вниманию военных были представлены доклады по темам: экономическая война, сухопутная война, международное право.

Командующий флотом адмирал Рольф Карльс в ходе заключительного заседания обрисовал ситуацию так: после периода напряженности в отношениях (лето 1940 г.) война с французско-советским альянсом станет неизбежной, противник будет пытаться оттягивать начало войны до весны следующего года. Политическое руководство рейха решит использовать «текущее выгодное военно-политическое положение для инициирования неизбежной войны»{204}. Все прочие государства будут поначалу соблюдать нейтралитет, 5 сентября Германия воспользуется преимуществами стремительной и неожиданной агрессии. Адмирал Карльс пояснял, что такой расклад возможен лишь в том случае, если военачальники сумеют наверняка гарантировать руководству государства стратегический успех.

Что касается войны против России, то Германия находится в выгодном положении: протяженная береговая линия и выходы к Балтийскому морю обеспечивают многообразие оперативных шагов, в то же время противник практически отрезан от морского сообщения и имеет лишь один опорный пункт. Заблокировав узкий проход к Финскому заливу, Германия обезвредит советский военно-морской флот. Однако в этом случае надлежит заминировать прибрежные воды Финляндии и Эстонии, иначе не исключена угроза прорыва или обхода с тыла. Возникала потребность в дополнительном опорном пункте, расположенном вблизи минных заграждений. С этой целью Финляндия и Эстония должны быть перетянуты на сторону Германии.

Карльс отмечает, что такая война на два фронта маловероятна. Англия в любом случае станет на сторону Франции. В такой войне Германии победить не удастся. Но в данный момент, как указывает Карльс, названные страны не заинтересованы в ведении военных действий против Германии. Что касается России, то адмирал нашел точные формулировки, которые не могли не привлечь внимания присутствующих представителей сухопутных войск, люфтваффе и Министерства иностранных дел.

Адмирал Карльс по завершении учений 1938 г.:

«Я считаю, что ни Россия, ни Германия не в состоянии организовать операции решающего характера в отношении друг друга. Кампания немцев захлебнется на просторах России, нападение русских на Германию, на которое они, как я думаю, в данный момент не способны, сметет оборонная мощь Германии»{205}.

Фактически Карльс выражает тот же скепсис, который высказывали Мольке и Шлифен по поводу возможных военных операций на просторах России. Бек, находясь в должности начальника генерального штаба сухопутных войск, судя по всему, разделял воззрения своих предшественников. Опасения Карльса говорят о том, что мысль о вторжении в Россию через приграничные территории, была в 1938 г. в среде военных чем-то само собой разумеющимся. Следует упомянуть в этой связи о результатах учений, проведенных в Балтийском море под командованием адмирала Конрада Альбрехта, являвшихся частью общего предприятия. Моделировалась следующая ситуация: СССР начинает войну против Германии. Ввиду малочисленности немецких вооруженных сил на Балтийском море Германия не сможет в случае затянувшейся войны контролировать западную и центральную часть Балтийского моря. Если же придерживаться идеи стратегической обороны, то не позднее начала войны надлежало устроить минные заграждения в районе острова Эланд с целью защиты жизненно важной торговли, и в первую очередь поставок руды из Швеции.

Что касается пехоты, то предполагалось, что Красной армии при прохождении по территории прибалтийских государств понадобится около трех недель, чтобы преодолеть расстояние в 200 км и достичь немецкой границы{206}.

Во время этого марш-броска ей придется преодолеть сопротивление 20 прибалтийских дивизий, которые, по мнению немецких военных, были достаточно боеспособны, по крайней мере в обороне. Далее Красная армия в составе около 20 собственных дивизий достигла бы границ Восточной Пруссии, которая основательно укреплена и чья армия будет сражаться до последнего. В результате господство над восточной и центральной частями Балтийского моря закрепится за русскими. Кригсмарине окажется не в состоянии выполнять поставленные перед ним задачи: вести военные действия в Северном море и обеспечивать защиту с тыла{207}.

Поэтому адмирал Альбрехт поручил изучить перспективы стратегической агрессии со стороны Германии. Результат оказался однозначным. Ключ к господству на Балтийском море заключался в контроле над Аландскими и прочими островами. Германии необходимо занять их первой. Силами одного лишь флота здесь не обойтись. А потому уже в мирное время следует уделить внимание политическому и масштабному стратегическому планированию с использованием всех частей вермахта.

Стратегическая оборона на Востоке предполагала частичную агрессию в регионе Балтийского моря. В Первую мировую войну Аландские острова удалось занять лишь в 1917 г. В предстоящей войне этот шаг надлежало совершить в первую очередь, чтобы затем, закрепившись на Балтийском море, «организовать стратегическое наступление на западе и на севере, которое решит исход событий»{208}.

Предпосылка успеха заключается в создании благоприятной политической обстановки, позволяющей осуществить «стратегическое нападение». Политики должны позаботиться о том, чтобы Англия и Швеция утратили интерес к окраинным государствам Прибалтики, Швеция и Польша (!) повели бы себя благосклонно/нейтрально, а Финляндия и Эстония стали бы на сторону Германии. До тех пор, пока в России господствует большевистский режим, этот план нельзя считать неосуществимым. Посредством проведения военной операции силами сухопутных войск надлежит занять Латвию, овладеть стратегически важными портами Либавой и Ригой, оказать поддержку Эстонии в утверждении статуса Ревеля, оказать поддержку Финляндии. Как и в 1917 г., кригсмарине и сухопутные войска должны оккупировать острова в Балтийском море, в том числе Аландские острова. Флот заминирует пролив Ревель — Хельсинки без учета территориальных вод Финляндии и Эстонии. В это же время люфтваффе должно обезвредить советскую военно-морскую базу в Кронштадте, советские аэродромы и вражеские военно-воздушные силы. Таким образом, Кронштадту в германо-советской войне отводится роль Перл-Харбора.

Адмирал Альбрехт дал понять, что Германия рассматривает исключительно возможность стратегического нападения, т. е. внезапной агрессии, которая позволит уже на начальном этапе войны овладеть важными позициями. Это позволит опередить русских. Ценность нападения неоспорима как со стратегической, так и с политической точки зрения. Этот вывод подтверждают события в Маньчжурии, Абиссинии, а также оккупация Рейнланда и только что состоявшийся аншлюс Австрии{209}. Альбрехт указывает на возможности, открывающиеся перед Германией в результате такого нападения. Англия встанет на сторону Франции, однако политическое руководство страны может предотвратить угрозу появления «мощной коалиции Англия — Франция — Россия», если откажется от агрессии на Западе и в зоне пролива Ла-Манш. Добиться «побед, решающих исход войны», на границе Франции и Германии не представляется возможным. Задача сухопутных войск будет заключаться в том, чтобы воспрепятствовать победе противника. Общая стратегия на Западе должна опираться на оборону и на «агрессию на Востоке с целью завоевания Балтийского региона, а следовательно, на жизненно важные для нашего рейха вопросы — нехватку территорий, прояснение взаимоотношений с Польшей, обуздание мировой угрозы большевизма»{210}.

Мы видим, что Альбрехт принадлежал к числу тех высокопоставленных офицеров, которые трактовали лозунги о «жизненном пространстве на Востоке» с точки зрения ограниченной территориальной экспансии, в данном случае на территории Прибалтики, что не должно было ущемлять интересы Польши. Борьба с большевизмом оставалась важной целью, выходящей за рамки ограниченной территориальной экспансии Германии. Речь шла не о подчинении России, а о свержении советского режима любыми средствами. В сентябре 1939 г. Альбрехт руководил боевыми действиями на море против Польши, позже был отправлен в отставку.

Главнокомандующий кригсмарине, адмирал Эрих Редер, который принимал участие в «совещании Хоссбаха» и не выказал возражений против намерений Гитлера начать войну как можно скорее, выступая с речью 12 апреля 1938 г., указал на то, что учения служат не только цели общего обучения. Учения 1938 г. организованы таким образом, чтобы задачи, которые предстоит решать в ходе будущей войны, были всесторонне проанализированы и подвергнуты практической проверке посредством маневров и упражнений{211}. В отличие от командующего флотом он подчеркнул, что в случае войны с Францией Германии в любом случае следует рассчитывать на вступление в войну Англии. Такая ситуация полностью изменит принципы ведения войны на море. В ситуации войны на два фронта, которая охватила бы и Россию, оккупация Аландских островов, равно как Финляндии и Эстонии, несет большие преимущества, однако потребует больших затрат сил всей армии. Поэтому необходимо удостовериться, не будет ли более уместно для начала принять во внимание суверенитет этих Финляндии и Эстонии, чтобы затем нанести контрудар, когда противник нарушит нейтралитет этих стран{212}. Руководствуясь результатами командно-штабных учений военно-морского флота, Редер не рассчитывал на стратегическое нападение русского противника. Такой ситуация была к середине 1938 г.

1938 г.: ГИТЛЕР НАЧИНАЕТ ЭКСПАНСИЮ

12 марта 1938 г. вермахт после проведенных в его среде политических репрессий без боя занял Австрию. Мир безучастно взирал на происходящее. С июня 1937 г. Генеральный штаб готовился к оккупации соседнего государства в рамках операции «Зондерфаль Отто». Геринг настаивал на скорейшем аншлюсе Австрии, руководствуясь экономическими соображениями: требовалось смягчить финансовый и сырьевой кризис, грозящий рейху. Австрийские национал-социалисты оказали давление на правительство в Вене, Гитлер выдвинул жесткие требования, а затем распорядился ввести вермахт на территорию Австрии. Большинство населения приветствовало немецкие войска. Ни одна великая держава не сочла нужным поддержать независимость Австрии.

То же касалось и польского правительства, которое поначалу надеялось в обмен на собственную уступчивость разрешить данцигский вопрос. Однако вскоре Польша поняла, что очередными объектами германского ревизионизма станут Чехословакия и/или Литва. Уже 12 марта в Варшаве было принято решение о действиях в отношении Литвы{213}.

Ввиду наличия в стране сильной внутриполитической оппозиции правительство надеялось упрочить свою популярность, поддержав националистические настроения. С внешнеполитической точки зрения аншлюс Литвы привел бы к расширению пояса антибольшевистских государств, укрепил бы позиции Польши на Балтийском море и предотвратил бы попадание Польши в зону влияния Германии. Уже Пилсудский считал восстановление исторического союза Польши и Литвы частью своей политической программы. Отношения между Польшей и Литвой на протяжении многих лет складывались непросто. В день ввода немецких войск на территорию Австрии польский пограничник был застрелен пограничниками Литвы. Правительство в Варшаве намеревалось воспользоваться этой ситуацией, чтобы добиться установления контроля над Литовским государством. Оно в ультимативной форме потребовало заключения соответствующих договоров и приготовилось к вводу войск{214}.

Давление со стороны СССР, Франции и Великобритании заставило Польшу отказаться от выдвинутых требований, тем не менее она настояла на возобновлении дипломатических отношений, которые были прерваны из-за спора вокруг Вильно. Польское руководство заверило Берлин, что учтет мнение Германии в случае обострения конфликта. Гитлер воспользовался ситуацией и распорядился начать подготовку к возможной оккупации Мемельского края — предмета территориальных притязаний Германии. Он был озабочен тем, что в случае установления Польшей контроля над Литвой может возродиться к жизни старая идея: побудить Польшу к уступкам в споре о Данциге в обмен на территорию Литвы{215}.

18 марта 1938 г. ОКБ подготовило проект демаркационной линии между Германией и Польшей, этот проект выходил за рамки первоначальных ревизионистских требований Германии. Немецкие политики не были заинтересованы в поддержке стремления Польши получить второй выход к Балтийскому морю{216}.

Если бы политика Германии в отношении России носила оборонительный характер, то обеспечение безопасности Восточной Пруссии можно было бы со спокойной душой поручить Польше. Но в складывающейся ситуации надлежало позаботиться о том, чтобы возможной агрессии немцев в Прибалтике, а также в направлении СССР не помешала упрочившая свое положение нейтральная Польша. Однако предмостное укрепление в Мемеле в марте 1938 г. не стало трофеем немцев, поскольку литовское правительство приняло ультиматум Польши. Варшава была удовлетворена готовностью правительства в Ковно[19] возобновить дипломатические отношения. Литовский эпизод завершился, и предметом всеобщего внимания стала Чехословакия, тем более что уже в ноябре у Берлина сложилось впечатление, что Великобритания может не воспротивиться переходу Праги в зону влияния Германии.

Тем самым СССР оказался бы вытесненным из Центральной Европы, а немцы смогли бы беспрепятственно приступить к экспансии на Востоке — при условии, что Германия прекратит руководствоваться политикой свершившихся фактов. Сторонники такой политики умиротворения не учитывали, однако, безудержное стремление Гитлера к войне и необузданность его намерений.

С Польшей по чешскому вопросу была быстро достигнута договоренность. Уже в феврале Геринг во время очередного приезда на охоту заговорил о «чешской проблеме». Министр иностранных дел Бек проявил интерес к населенным поляками областям Чехословакии. Поляки стремились избежать неожиданностей и не хотели стоять в стороне, когда обсуждался вопрос о разгроме соседней страны. Устранение советского влияния было делом менее актуальным, нежели территориальные притязания, которые Варшава заранее обсудила с венгерским правительством, заинтересованным во включении Словакии в собственное государственное объединение{217}.

Очередная попытка Геринга договориться о совместной политике в адрес СССР оказалась безуспешной: Рыдз-Смиглы ответил вежливым отказом. В то же время предложение Гитлера о продлении пакта о ненападении еще на 25 лет с целью упрочения отношений двух государств вызвало интерес у Бека. Однако в качестве ответного жеста он рассчитывал на «соответствующее решение Данцигской проблемы», то есть на отказ Германии от намерений изменить статус-кво. Удовлетворить эти ожидания Гитлеру как с точки зрения внутренней политики, так и в стратегическом отношении было непросто. Историографы объясняют позицию Польши желанием избежать статуса государства-спутника Германии{218}, однако летом 1938 г. эти опасения поляков, очевидно, не играли существенной роли. Данцигский вопрос на фоне перспективы совместного нападения на Чехословакию до поры отошел на второй план.

В ситуации обострения международной обстановки в результате античешской пропаганды Германии в июле-августе 1938 г. начальник Генерального штаба Людвиг Бек, равно как и командование кригсмарине, не мог не принимать во внимание возможную реакцию СССР. Сухопутные войска вот-вот должны были вторгнуться на территорию соседнего государства, которое располагало поясом мощных укреплений и армией, оснащение которой вполне отвечало современному образцу. Это государство состояло в союзнических отношениях с Москвой. В меморандуме от 5 мая 1938 г. Бек решительно выступил против сопряженного с множеством рисков военного курса Гитлера; он не сомневался в возможности захвата Чехословакии посредством изолированной военной акции. Его беспокоило, что продолжительная военная операция может спровоцировать вмешательство великих держав Европы, противостоять которому вермахт при его нынешнем уровне развития будет не в состоянии{219}.

Верховный главнокомандующий вермахта пришел в ярость, когда ознакомился с опасениями начальника Генерального штаба сухопутных войск.

У него сложилось впечатление, что тот «намерен удержать его от реализации военных планов»{220}. Спустя некоторое время Бек ушел в отставку. Гитлера не устраивало, что укрепление Западного вала могло растянуться на 20 лет. Диктатор полагал, что Генеральный штаб саботирует его приказы. Он выступил перед командованием вермахта и дипломатии 28 мая, еще раз изложив свои намерения и аргументы. «Чехословакия должна исчезнуть с географической карты — такова моя несокрушимая воля». Он обосновал свое намерение не только стремлением к «расширению жизненного пространства», но и стратегической обстановкой: в случае войны с Западом страна может стать опаснейшим противником Германии. С последним утверждением начальник Генерального штаба мог согласиться, но он не мог согласиться с требованием Гитлера о расширении немецкого присутствия на побережье Голландии и Бельгии, а также с намерением вернуть утраченные колонии.

Становится ясно: у Гитлера отсутствовала конкретная стратегическая концепция на среднесрочную перспективу. Он стремился к быстрым успехам. Для достижения таковых необходимо было, чтобы Запад не выказывал возражений. Немаловажную роль играла его уверенность в поддержке со стороны Польши. Некоторые источники указывают на то, что Гитлер заявил генералам Браухичу, Кейтелю и Беку: «Вначале мы уладим дела на Востоке, далее я дам вам срок от трех до четырех лет, и мы приступим к реализации крупных планов на Западе»{221}.

Что Гитлер подразумевал под «Востоком»? Применительно к одной лишь Чехословакии такое замечание было лишено смысла. Куда более вероятно, что он имел в виду план войны, который он вынашивал на протяжении нескольких лет и к выполнению которого вермахт уже готовился: воспользоваться «удобным случаем», чтобы обезвредить Чехословакию, получить возможность проникновения на Украину с юга, а также превратить Данциг и Мемельский край в форпосты Германии в противовес Прибалтике и Северо-западной России. Если Польша присоединится к агрессии против большевизма, тем лучше. Если же останется нейтральной, то посредством решающих битв в приграничных областях СССР (лучший вариант — агрессия Японии на Дальнем Востоке) Красная армия будет разбита, а распад СССР будет ускорен посредством политических диверсий.

Во время своего визита в Рим в начале мая 1938 г. Гитлер, общаясь с руководством Италии, вел себя сдержанно. Однако министр иностранных дел Германии «беспрестанно говорил о войне, не называя ни определенного противника, ни конкретную цель. Вместе с Японией он хочет уничтожить Россию. Согласно другим его утверждениям, он намерен напасть на Францию и Англию. Или на США», — таковы заметки министра иностранных дел Италии Чиано{222}. Риббентроп заявил об уничтожении Чехословакии и подчеркнул, что у Германии хорошие отношения с Польшей.

Германия бессрочно признает существование Польского коридора и желает «даже видеть влияние Польши преумноженным […], с целью укрепления антибольшевистского вала».

Готовность Польши совместно с Венгрией принять участие в агрессии против Чехословакии свидетельствовала о благоприятном характере складывающейся обстановки. Вера Гитлера в невмешательство западных держав крепла. Польская армия сформировала независимую оперативную группировку численностью более 35 тысяч человек, 100 танков и такого же количества самолетов{223}. В случае обострения ситуации этой группировке надлежало занять территории, являвшиеся предметом территориальных притязаний Польши. В преддверии планируемых событий были задействованы диверсионные группы спецслужб с целью подрыва авторитета Чехии в областях, населенных польским меньшинством.

Вермахт проводил аналогичные приготовления. Судетские немцы, отчасти бывшие носителями радикальных настроений, получали поддержку от рейха{224}. В начале 1938 г. Гитлер отдал распоряжение предпринять ряд шагов с целью эскалации положения. Апогеем происходящего стало неподготовленное восстание судетских национал-социалистов 12 сентября, поддержку которому оказали локальные отряды СС и СА, дислоцирующиеся в приграничной зоне. Следует заметить, что восстание случилось прежде времени: вермахт планировал завершить подготовку к вторжению к 1 октября. После поражения восстания Гитлер сделал ставку на добровольческий корпус, который должен был поддержать вторжение вермахта в Чехословакию посредством целенаправленных военных акций. В короткие сроки численность корпуса достигла 40 тысяч человек.

Гитлер, несмотря на опасения, в очередной раз высказанные Генеральным штабом, не отказался от намерений по подготовке военного вторжения. Бек остался при своем мнении — такая война не может протекать изолированно{225}. Он указал также на то, что новый формат военных операций, согласованных между сухопутными войсками и люфтваффе и являющихся условием быстрого решения исхода кампании, еще недостаточно опробован. В ходе гражданской войны в Испании бомбардировочная авиация смогла получить ограниченный опыт. Учения, проведенные летом 1938 г., показали, что представления о войне обоих родов войск во многом не совпадают{226}. Офицеры пехоты ожидали от люфтваффе, что то будет с первых дней войны оказывать ей массивную поддержку. Люфтваффе, готовясь к войне, видело свою главную задачу в уничтожении военно-воздушных сил противника. Если бы случилась война с Францией, то сухопутные войска на протяжении продолжительного времени не смогли бы получать поддержку от авиации. Даже в отношении использования танковых войск не было единой точки зрения. Исходные условия, таким образом, были не самыми лучшими для того, чтобы имеющимися в распоряжении Германии силами «молниеносно» обезвредить чешскую армию. Однако командно-штабные учения Генерального штаба 1938 г. привели к неожиданному результату: уже на седьмой день сражений с чехословацкой армией стало ясно, что Германии обеспечена победа — теперь первые соединения могли быть переброшены на воображаемый Западный фронт в качестве подкрепления{227}. Командование сухопутных войск, таким образом, сомневалось в правильности предположения Гитлера, согласно которому западные державы не станут вмешиваться в происходящее, когда Германия приступит к реализации плана «Грюн». Однако надежды Бека на то, что главнокомандующий сухопутными войсками отговорит Гитлера от задуманной агрессии, не оправдались. Другие государственные деятели разделяли его озабоченность. Так, статс-секретарь Министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер полагал, что Чехословакию следует устранить не «механическим, а химическим методом»{228}, однако Гитлер настаивал на конкретных действиях. Адмиралу Редеру удалось склонить фюрера к мысли, что с точки зрения кригсмарине Великобритания (независимо от того, вмешается ли она в происходящее в случае нападения Германии на Чехословакию или нет) теоретически является главным противником Германии. Чтобы не проиграть в глобальной войне, флот должен быть укреплен посредством реализации долгосрочной и затратной программы вооружений. И хотя первая фаза экспансии, согласно представлениям Гитлера, предполагала опору на сухопутные войска и люфтваффе, программа развития кригсмарине была возведена в ранг приоритетных. Гитлер отдал приказ об ускорении общих темпов наращивания вооружений.

Диктатор не потребовал от Генерального штаба создания идеального плана по образцу известного плана Шлифена 1905 г. (ни в отношении решающих битв на Западе, ни в отношении решающих битв на Востоке), он потребовал готовности к краткосрочным единичным военным походам и боевым акциям. Это противоречило профессионализму и опыту немецкого Генерального штаба, накопленному к началу Второй мировой войны. Уже Альфред фон Шлифен, начальник Генерального штаба кайзера, ввиду угрозы войны на два фронта, разрабатывал различные варианты военных планов{229}. Однако уже тогда отсутствовала убедительная стратегия, план войны, в основе которого лежала бы взвешенная союзническая политика и экономический расчет. Поражение в войне 1914–1918 г. заставило Бека выдвинуть требование о политической директиве, учитывающей военный потенциал страны, который, в свою очередь, мог быть адекватно оценен лишь Генеральным штабом. В этом споре речь шла о праве на примат политики — и не в последнюю очередь о праве руководства работой Генерального штаба, влияние которого диктатор стремился ослабить посредством укрупнения ОКБ под руководством Кейтеля и превращения ОКБ в собственный консультационный штаб.

В разгар кризиса Бек 18 августа 1938 г. подал прошение об отставке. Ко всеобщему удивлению, его преемником на этом посту был назначен Франц Гальдер. Чрезвычайно старательный «конторский генерал» со слабыми нервами, как и многие другие его коллеги, не столь остро реагировал на угрозу войны{230}. Однако и он опасался, что эскалация судетского кризиса может привести к новой мировой войне. И все-таки новый начальник Генерального штаба отстранился от небольшой группы национал-консервативных офицеров, надеявшихся на то, что Гальдер встанет во главе государственного переворота в случае, если Гитлер отдаст приказ о начале агрессии.

Организованная при посредничестве Муссолини и состоявшаяся 30 сентября 1938 г. Мюнхенская конференция позволила достичь взаимопонимания с западными державами и лишила состоятельности замыслы военной оппозиции.

Чехословакия была вынуждена уступить рейху территории, населенные немецкоязычным большинством. Польша после предъявления ультиматума стремилась как можно скорее занять Тешинскую Силезию, а Венгрия оккупировала области на юге, в которых проживало венгерское население. Чехословацкое правительство покорилось диктату трех государств — Великобритании, Франции, Германии. Предложение о помощи, выдвинутое Сталиным, осталось без внимания, в военном отношении такой сценарий, будь он воплощен в реальность, оказался бы малоэффективным. Впоследствии Гитлер сожалел о том, что встал на путь переговоров, отказавшись от идеи развязывания войны{231}. От какой же войны он отказался в 1938 г.? Почему раскаивался в том, что начал войну годом позже? Возможный ответ: битва, решающая исход войны на территории Богемии при условии невмешательства западных держав, превратила бы Гитлера в полководца, который, укрепив свой престиж и захватив значительные материальные блага, мог бы продемонстрировать великодушие в отношениях с союзниками — Польшей и Венгрией, чтобы затем, используя выгодные стратегические позиции, направить удар на основного противника. Если бы западные державы предоставили Гитлеру «свободу действий» на Востоке, путь на Украину и в Прибалтику был бы открыт, что позволило бы начать войну за «жизненное пространство».

Гитлер трактовал Мюнхенскую конференцию как частичный успех, поскольку, уступив рейху хорошо укрепленные пограничные районы, Чехословакия не исчезла с карты Европы. Вермахт не занял Прагу, границы Германии не сместились дальше к востоку. Обещание, данное западным державам об отказе от ревизионистских притязаний, для Гитлера было лишь уловкой. Эйфория британского премьер-министра Чемберлена и его уверенность в том, что теперь мир гарантирован раз и навсегда, наверняка вызывала у Гитлера усмешку. Компромисс, достигнутый в Мюнхене, означал, что в случае дальнейшей территориальной экспансии, и прежде всего в случае использования силы, Германии надлежит рассчитывать на вмешательство Великобритании. Риск развязывания войны существенно возрос.

ПОВОРОТ В ПОЛЬСКО-ГЕРМАНСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

Летом 1938 г. возобновились интенсивные контакты между Японией, Германией и Италией, и заключение военного альянса, казалось, состоится в ближайшем будущем. Это как никогда устраивало Гитлера. С его точки зрения, таким образом складывались идеальные условия для осуществления запланированной экспансии. Антисоветский блок, направленный на сдерживание Англии и Франции и на привлечение Польши, мог наконец нацелить свой удар на СССР. В июле разразились события на озере Хасан, первая боевая операция Японии против Красной армии. С военной точки зрения это уже не было просто «инцидентом», а стало пробой сил на дальневосточном направлении. Польша организовала в сентябре проведение довольно крупных маневров на Волыни, что выглядело как предостережение в адрес Москвы не вмешиваться в «решение» чехословацкой «проблемы».

Этот соответствовало в целом оборонной направленности польской политики как в отношении Советского Союза, так и Германии: Варшава подала сигнал о своей заинтересованности в прекращении существования Чехословакии как государства, что выходило за рамки Мюнхенского соглашения. Польский министр иностранных дел Юзеф Бек рассматривал эту соседнюю страну как «мост в Россию» такое выражение зафиксировано в его инструкции послу в Берлине, когда тот был приглашен на беседу с рейхсканцлером{232}. Бек стремился использовать этот «мост» косвенным путем и одновременно осложнить ситуацию для Германии, поскольку полагал, что Венгрия сможет включить в свое государственное объединение автономную Словакию и особенно Карпатскую Украину. Это привело бы к образованию польско-венгерской границы, а сама Венгрия стала бы частью антисоветского фронта, в который Польша стремилась втянуть еще и Румынию.

Одновременно Бек старался сохранить и закрепить статус-кво в отношениях с рейхом, не прибегая при этом ни к каким уступкам. Это касалось и статуса Данцига. Он ожидал от Берлина полной определенности в вопросе общей границы и инициировал досрочное внесение изменений в пакт 1934 г. Гитлер в беседе с польским послом Юзефом Липским, состоявшейся 20 сентября в Оберзальцберге, отреагировал на это сдержанно. Для него было важней воодушевить Польшу к совместным действиям против Чехословакии. Если бы дело дошло до военных действий со стороны СССР, то Германия оказала бы поддержку Польше{233}. Такого рода предложение дало новый толчок к попытке привлечь Варшаву к вступлению в Антикоминтерновский пакт.

ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА ГИТЛЕРА ПРИВЛЕЧЬ ПОЛЬШУ

После заключения Мюнхенского соглашения поведение Берлина стало более внятным. В отношении Карпатской Украины Гитлер вел себя вначале нерешительно, так как все еще существовала возможность пойти навстречу пожеланиям Польши в обмен на политические уступки. Но тут в дело вступило ОКВ, поскольку вермахт, исходя из чисто военных соображений, хотел держать открытым этот «мост», ведущий на Украину и в Юго-Восточную Европу. Поэтому чехословацкое государство-«обрубок» и Карпатская Украина должны были подпадать под влияние Германии. В ОКВ с особым усердием начал работать прежде всего абвер, резко усилив контакты с украинской эмиграцией с целью подготовки почвы для германской экспансии. В 1938 г. возрастали масштабы подготовки украинцев к использованию их в условиях боевых действий{234}. Министерство иностранных дел полностью поддерживало эту работу и рассматривало Карпатскую Украину как часть будущей автономной Словакии, а также как основу для создания в будущем «достаточно крупного украинского государства»{235}.

Гитлер одобрял намерения скрывать амбиции Германии и заявил посланнику венгерского регента Миклоша Хорти, что «если бы Германия вместе с Венгрией и Польшей вошли в мощный блок, то он не был бы связан никакими обязательствами, и вполне можно было бы предпринять изменение границ»{236}. Из этого пассажа легко можно понять, что диктатор стремился открыть врата на Восток и заполучить на свою сторону Польшу. При этом изначально речь не шла о покорении Польши или придании ей статуса сателлита, важней было образование антисоветского фронта. Пока Польша, оставаясь нейтральной и занимая оборонительную позицию, блокировала СССР на центральном направлении, германская стратегия в случае серьезных военных действий могла развернуться на флангах. Но если бы польской стороне удалось привлечь в пассивный блок Венгрию и Румынию, то германская экспансия должна была развиваться по узкому пути в северном направлении, что сделало бы ее зависимой от «игольного ушка» Данцигского коридора. Но все попытки Польши привлечь на свою сторону Румынию оказались бесплодными, поскольку Бухарест отказывался от какого-либо расширения сферы влияния венгерского соперника.

Со своей стороны, германское руководство прилагало усилия по развитию корректных и предупредительных отношений с Польшей. В октябре 1938 г. Вальтер Функ, который в феврале 1938 г. сменил Шахта на посту рейхсминистра экономики, заявил польскому послу во время своего визита в Турцию, что Польше необходим собственный выход к Балтийскому морю, но Германии также требуется тесная связь с Восточной Пруссией. В целом же для Польши СССР представляет собой поле для расширения ее сферы влияния{237}. Министр иностранных дел Риббентроп предложил польскому послу Липскому «совместно решить» двухсторонние спорные вопросы, что для Польши было невозможно{238}. Это было сказано в одной из бесед, проходившей с целью подготовки визита в Германию министра иностранных дел Бека. После предшествовавшей фазы «намеков», на которые Польша постоянно отвечала отказом, наступила очередь фазы «принятия решений» (Andreas Hillgruber){239}.

Теперь Гитлер однозначно хотел вернуть Данциг «Родине» — рейху — и по внутриполитическим причинам не обращал никакого внимания на несогласие Польши по этому вопросу{240}. Поэтому требования Берлина о экстерриториальности автобана и многоколейного железнодорожного пути на Данциг казались вполне подобающими. Ведь Польше предлагались компенсации в районе этого города за урегулирование данного вопроса. Риббентроп предлагал к тому же и другие дополнительные компенсации, которые основывались на предложениях польской стороны, например, продление действия договора от 1934 г. и признание общей границы. Именно последний пункт оставался вне ревизионистских притязаний Штреземана и Веймарской республики, поскольку означал отказ от других спорных территорий, например, восточной части Верхней Силезии, которая была передана Польше по Версальскому договору. С сегодняшней точки зрения особенно жуткой кажется готовность обеих сторон сотрудничать в деле эмиграции из Польши еврейского населения. Липский в беседе с Гитлером обещал ему «прекрасный памятник в Варшаве», если он сумеет найти решение «еврейского вопроса»{241}. Гитлер, казалось, был убежден, что правительство в Варшаве в конце концов примет его предложение начать переговоры.

Однако Польша продолжала вести себя скрытно в вопросе о Данциге и игнорировала настойчивые предложения Германии вступить в Антикоминтерновский пакт. Такой шаг мог существенно ограничить свободу действий Польши и, по словам итальянского министра иностранных дел графа Чиано{242}, окончательно сделал бы ее «антироссийским окопом» с непредвиденными для страны последствиями в будущем. Нерешенным оставался вопрос о том, действительно ли Польша прекратит существование как самостоятельное европейское государство в рамках «глобального решения» со стороны Германии. У польского министра иностранных дел Бека была идея создания под руководством его страны «Третьей Европы» между Востоком и Западом, но на это в результате изменения расстановки сил не оставалось никаких шансов. Тем не менее место Польши в Центральной Европе с доминировавшей там Германией было далеко не последним, если даже отказаться от заверений и обещаний Гитлера.

Тем временем в Берлине перестали возлагать большие надежды на активную роль Польши в противостоянии с СССР и на ее вероятное вступление в военный союз, о котором постоянно твердили в Японии, Германии и Италии. Осенью 1938 г. «для применения войсками в случае военного конфликта» главный штаб сухопутных войск издал «Краткий справочник вооруженных сил Польши». Из подробного и относительно точного описания польской армии становится понятно, что в Германии считались и с возможностью ее мобилизации на германской границе.

Главный штаб сухопутных сил о состоянии польской армии осенью 1938 г.:

«Польский солдат — дисциплинированный, смелый, крепкий, неприхотливый и влюблен в свою родину. В бою он отдает всего себя без остатка. Однако в сложной обстановке войскам не хватает решительного командования, так как отдельно взятый солдат, с учетом низкого уровня образования всего народа, малопригоден для самостоятельных действий. Польские подразделения с их шаблонным тактическим командованием чувствительны к стремительным и неожиданным ударам, особенно если они наносятся с флангов или с тыла»{243}.

После первой совместной акции в отношении Чехословакии Польша избегала дальнейших связей с Германией. Поэтому в качестве посредника в этом вопросе начала выступать Япония. Посол в Германии генерал Осима дал Гитлеру заверить себя в том, что тот настроен продолжать политику добрососедских отношений с Варшавой. В Токио, очевидно, исходили из того, что Гитлер предпримет дальнейшие агрессивные шаги, которые, исходя из сложившейся ситуации, будут направлены против частично потерявшей свою боеспособность Чехословакии. Тут, возможно, учитывались и стратегические интересы Польши, поскольку вероятный разрыв со Словакией и передача Карпатской Украины Венгрии означали бы для Польши дальнейший охват ее территории Германией.

В декабре 1938 г. японские дипломаты настойчиво предлагали польскому правительству достичь соглашения с Берлином. Они основывались на том, что Гитлер и Риббентроп преследуют цель проникновения на территорию Украины. Если Польша и дальше будет отклонять предложения Германии, то Гитлер после развала Чехословакии сможет при необходимости использовать Карпатскую Украину для развертывания партизанской войны против Польши{244}. Временный поверенный в делах США в Берлине Раймонд Гейст позднее вспоминал: в декабре 1938 г. новый начальник Верховного командования сухопутных войск Франц Гальдер рассказывал ему подробно о том, что восточная программа Гитлера принята окончательно и нацелена прежде всего на Украину, которая должна стать германской провинцией{245}. Генерал Осима отправился с рекомендацией Риббентропа в Рим, где он должен был разъяснить намерения Японии «расчленить Россию на такое количество государств, чтобы в результате этого всякая мысль о реванше была тщетной и бессмысленной». Осима настоятельно предлагал создать, наконец, из Антикоминтерновского пакта настоящий военный союз, но Муссолини попросил подождать с ответом несколько недель{246}.

В результате посредничества японцев 5 января 1939 г. в Бергхофе состоялась беседа польского министра иностранных дел Бека с Гитлером, который был настроен примирительно. По воспоминаниям Бека, Гитлер заявил, что у Германии с Польшей наблюдается полное совпадение интересов. «Россия, будь она царская или большевистская, одинаково опасна для Германии. Большевистская Россия, возможно, представляет еще большую опасность из-за ее большевистской пропаганды. Царская Россия, однако, была более опасна в военном отношении и более империалистична. По этой причине Германии настоятельно требуется сильная Польша. Каждая польская дивизия, выступившая против России, сэкономит одну германскую дивизию»{247}.

В немецком тексте записи этой беседы с польской делегацией звучат близкие по смыслу слова: «Германия будет постоянно проявлять интерес к сохранению сильного национального Польского государства, независимо от того, как будет развиваться ситуация в России. Независимо от того, будет ли это большевистская или царская или какая-то иная Россия, Германия будет всегда относиться к этой стране с повышенной осторожностью. Поэтому мы чрезвычайно заинтересованы в сохранении Польшей ее позиций. С чисто военной точки зрения наличие сильной польской армии на границе с Россией означает для Германии значительное облегчение: стоящие на русской границе польские дивизии экономят Германии ее соответствующие военные расходы»{248}.

Большое значение Гитлер придавал необходимости успокоить Польшу касательно ее озабоченности по вопросу конкурирующей германской политики в отношении Украины. «У Германии нет никаких интересов за Карпатами, и мне безразлично, что там делают заинтересованные в этих районах страны». Если бы удалось найти приемлемое решение по Данцигу и Данцигскому коридору, то Германия дала бы Польше закрепленные на договорной основе гарантии по вопросу границ. В ряду общих интересов Гитлер определил и решение еврейского вопроса. «Он, фюрер, полон решимости выставить евреев из Германии». Если бы европейские державы не противоречили ему в вопросах колоний, то он нашел бы место в Африке, «которое можно было бы использовать не только для выселения туда немецких, но и польских евреев». Бек в своем ответе подчеркнул, что Польша в отношениях с русским соседом должна найти свой «приемлемый Modus vivendi — способ мирного сосуществования». Но Польша никогда не станет зависимой от России.

Касательно Украины он напомнил слова Пилсудского о «балканизации Центральной Европы». «В агитаторах, действующих в сегодняшней Карпатской Украине, Польша снова видит старых врагов и опасается, что эта область может стать для поляков когда-нибудь таким очагом тревоги и беспокойства, что это заставит польское правительство вмешаться. В результате могут возникнуть дополнительные осложнения». Поэтому Польше лучше приобрести общие границы с Венгрией. По вопросу Данцига Бек воздержался от каких-либо высказываний. Он «хотел бы обдумать эту проблему в спокойной обстановке».

На следующий день у польского министра иностранных дел была возможность продолжить в Мюнхене обмен мнениями со своим немецким коллегой. Бек начал диалог именно с вопроса о Данциге. До сего момента он не мог найти никакого решения, но предостерегал от применения «тактики faits accomplis — свершившегося факта». В записи беседы Риббентропа говорится, что «Бек перешел затем к вопросу о Великой Украине и сказал, что его полностью удовлетворило высказывание фюрера об отсутствии там каких-то интересов и что он с откровенной радостью воспринял четкую и постоянную линию Гитлера на поддержание дружеских отношений с Польшей»{249}. Риббентроп повторил предложения Германии относительно урегулирования проблемы Данцига и коридора, не вызвав при этом никакого отклика со стороны Бека. Далее он охарактеризовал «проводимую Польшей и Германией политику по отношению к России и в этой же связи — вопрос Великой Украины» как составную часть желанного окончательного урегулирования двухсторонних отношений.

Риббентроп в беседе с Беком 6 января 1939 г. о проведении совместной антироссийской политики:

«Я заверил Бека, что в Советской Украине у нас наличествует интерес только в том смысле, чтобы приносить России вред везде, где это только возможно, как и она это делает относительно нас. Поэтому мы, естественно, и сохраняем наш постоянный интерес к той части Украины, которая находится под властью России. Но мы никогда не обращались так с польской частью Украины, напротив, мы постоянно избегали таких отношений. Фюрер уже выразил наше негативное отношение к Великой Украине. Все зло, по-моему, кроется в том, что антирусская агитация в Украине естественным образом постоянно отражается на польском меньшинстве и на украинцах в Карпатской России. И мне кажется, что это можно изменить только в том случае, когда Польша и мы по украинскому вопросу будем работать в тесном взаимодействии. Я могу себе представить, что, осуществив широкое урегулирование всех проблем между Польшей и нами, мы пришли бы к тому, что украинский вопрос стал бы исключительно прерогативой Польши, а мы бы оказывали Польше всяческую помощь в решении этого вопроса. И мы снова приходим к тому, что от Польши потребуется четкая антирусская позиция, в противном случае ни о какой общности интересов не может быть и речи»{250}.

В этой связи Риббентроп снова кардинальным образом поставил вопрос о вступлении Польши в Антикоминтерновский пакт. С позиции Германии наряду с текущей работой по превращению этого пакта в антирусский военный союз имело смысл уяснить себе роль Польши в случае начала интервенции. Если на кон все время ставится Украина, то становится понятно, в чем для поляков состоит цена сотрудничества. Бек не стал полностью уходить от заданного вопроса, но еще раз подчеркнул необходимость сохранения добрососедства с Россией, которая «принуждает его страну сохранять спокойствие». Далее в записях Риббентропа следует: «Я спросил Бека, насколько они отказались в этом направлении от притязаний маршала Пилсудского, т. е. на Украину, на что тот с усмешкой ответил, что они уже доходили даже до самого Киева, и эти устремления живы и по сей день».

Становится очевидным, что весной 1939 г. вероятность войны против СССР входила в планы Гитлера и что участию Польши в военном союзе, будь то наступательном или оборонительном, придавалось большое значение, так как это давало возможность Германии продолжать ее экспансионистский курс. С точки зрения фюрера, требование к Польше отказаться от Данцига не было чрезмерно высокой ценой, ведь он сам был готов отказаться от Южного Тироля, чтобы заключить союз с Италией. Жителей этого района, которые приняли германское гражданство, как стало известно позднее, он намеревался переселить в Крым. К тому же в тот момент казалось, что Великобритания могла отступиться от Данцига и направить тем самым экспансионистские устремления Гитлера на Восток. У посла Германии в Лондоне Герберта фон Дирксена в январе 1939 г. сложилось впечатление, что Англия «в соответствии с основными положениями политики Чемберлена примирится с экспансией Германии в Восточной Европе, особенно если с помощью Германии — в том числе и военной — появится украинское государство и при этом будет подчеркнуто его право на самоопределение»{251}.

Тот факт, что Гитлер действительно намеревался реализовать план нападения на Советский Союз, нашел свое отражение и в одном из докладов генерала Осимы{252}. Польское же руководство не высказывалось откровенно в том смысле, что оно принципиально не расположено к этому вопросу, но и не хотело быть втянутым в эту авантюру, тем более что в последнее время на него оказывала влияние американская дипломатия и США стремились вместо этого подключить Польшу к антигерманскому фронту{253}. Дело в том, что Рузвельт после Мюнхенской конференции и в результате жестокого преследования евреев в Германии начал проводить политику сдерживания в отношении дальнейшей экспансии Третьего рейха. В начале 1939 г. пресса США сообщала, что немцы намерены войти на Украину, как это уже случилось в 1918 г. Все наблюдатели были едины в том, что это могло стать следующим шагом Гитлера{254}. Варшава еще в ноябре 1938 г. перешла в своей политике к попыткам снизить напряженность в отношениях с СССР{255}. Вашингтон выступил с идеей создания польско-советского вала против Германии, что ни в коей мере не убедило польское руководство, ведь слишком велика была затаенная обида на Россию, но американская поддержка, тем не менее, укрепила его в необходимости вести себя жестче по отношению к Гитлеру. Кроме того, и критические голоса в британском руководстве стали намного громче. Английский посол в Берлине указывал на идеи Гитлера, изложенные в его «Майн кампф». Исходя из них, расширение рейха на восток должно было привести к столкновению Германии и России, в результате которого немцы распространили бы свою власть на Украину. Насколько у СССР хватит сил защитить Украину, неизвестно. Таково было мнение британской газеты «The Times»{256}.

Поддержка англосаксонских держав становилась все ощутимей, и это привело к тому, что в некоторой части польского руководства прекратились разговоры о том, чтобы пойти навстречу требованиям немцев относительно Данцига. В середине января Бек и маршал Рыдз-Смиглы приняли решение отклонить предложение германского правительства по Данцигу и Данцигскому коридору, хотя это и был второстепенный вопрос. Это означало осознанную смену курса, когда не исключался риск возникновения войны, если бы даже борьба и была безнадежной{257}.

25 января 1939 г., во время ответного визита в Варшаву Риббентроп напрасно пытался еще раз соблазнить польскую сторону приобретением части Украины в качестве компенсации за присоединение Данцига к территории рейха{258}. Германская сторона обещала даже пойти навстречу пожеланиям поляков и относительно Словакии и Карпатской Украины. На это Бек ответил, что «ему необходимо серьезно обдумать полученные предложения», но при этом снова отказался от вступления в Антикоминтерновский пакт{259}. Польское руководство приняло окончательное решение, что Данциг и Данцигский коридор являются болевыми точками Запада, и это давало возможность заставить Германию уважать поляков как равноправную великую державу. Риббентроп вернулся в Берлин с пустыми руками.

Бек вел себя достаточно жестко по отношению ко многим лицам, но это не относится к случаю с Риббентропом. Польский министр признался японскому послу в Варшаве, что он почти поверил Риббентропу, когда тот говорил о возможности сохранить независимость советской части Украины. Бек также с удовлетворением воспринял сообщение о полном отсутствии германских интересов в Карпатской Украине{260}. У Берлина должно было остаться впечатление, что польское руководство все-таки присоединится к антисоветскому фронту и пойдет навстречу в решении вопроса о Данциге. Но не исключено, что в польской среде были и такие силы, которые стремились постоянно разжигать недоверие к германской политике относительно Украины и подкрепляли его многочисленными фальшивками, при этом исключительно верно осознавая истинные намерения Германии.

Так, среди документов Пражского архива была найдена речь Риббентропа, с которой тот якобы выступал перед отъездом в Варшаву «на заседании с участием германского генералитета». Необычная формулировка «на заседании с участием германского генералитета» полностью противоречит выражениям, которыми в то время пользовались в среде военных. Это указывает на возможную фальшивку, за которой через несколько месяцев последовала еще одна — якобы с речью Гальдера (в данном случае в Лондоне и в Москве). В пояснении значилось, что этот текст поступил от одного бывшего австрийского офицера вермахта. Но об этом — позже.

22 января 1939 г. Риббентроп, таким образом, высказался в том духе, что Великая Украина — это «наивысшая цель германской политики на Востоке». В ее состав должны войти районы с преимущественно украинским населением в Польше, России и в Карпатской Украине. Это государство, вероятно, не сможет противостоять России и «остатку Польши», и поэтому должно стать вассалом Германии. На пути «разделяй и властвуй» Карпатская Украина, по словам Риббентропа, должна была стать лишь первым этапом. Германии, правда, приходится «поддерживать в политике с Польшей дружеские отношения», поскольку в случае возникновения военного конфликта с Францией потребуется ее нейтралитет. Поэтому наступательную политику по вопросу Великой Украины пришлось притормозить{261}.

30 января 1939 г. Гитлер выступил с речью в рейхстаге, причем тон этого выступления был достаточно примирительным. Он заявил в частности, что, невзирая на кризис прошлого года, «дружба между Германией и Польшей была самым многообещающим моментом в политической жизни Европы». Но одновременно он подчеркнул, что будет продолжать борьбу за отмену Версальской системы. Эти слова были нацелены и на Польшу, и не были для нее чем-то новым, но стали фактически предупреждением, что «дружбе», о которой Гитлер пекся в течение пяти лет, пришел конец{262}.

Даже Генрих Гиммлер устремился в Варшаву, чтобы успокоить поляков относительно украинских националистов. 18 января он заявил, что хотя им и будет оказываться финансовая и пропагандистская помощь, но все вопросы по Украине можно будет легко решить, если состоится «полное урегулирование» всех германо-польских противоречий{263}.

Со стороны Германии мосты, таким образом, еще не были сожжены, хотя в Берлине и было отмечено, что отношения Польши с Великобританией стали более интенсивными. Япония выразила свою чрезвычайную озабоченность по этому вопросу и поддержала визит итальянского министра иностранных дел Чиано в Варшаву, поскольку открытый переход Польши в лагерь западных держав создавал Советскому Союзу дополнительные трудности в случае усиления напряженности на Дальнем Востоке. Однако все посреднические потуги партнеров Германии по Антикоминтерновскому пакту оказались тщетными. У Чиано во время переговоров в конце февраля 1939 г. создалось впечатление, что, «несмотря на все политические ухищрения Бека, Польша изначально и по своей сути была и остается врагом Германии». «Все традиции, чувства и интересы приводят ее к противостоянию с Германией.

Эта католическая страна с большой долей еврейского населения и немецким меньшинством, представляющим собой опасную силу, получила в ходе ее исторического развития все то, что входит в противоречие с тевтонским империализмом».

Беседа с Беком создала у итальянского министра иностранных дел впечатление, что Польша стремится сохранить добрососедские отношения с Германией, но решение вопроса Данцига возможно только на основе «открытых дипломатических переговоров». Что касается «украинской проблемы», то она занимает умы всей польской общественности. Бека заверения Гитлера нисколько не убедили.

Резюмируя, Чиано высказывает предположение, что Польша еще далека от того, чтобы стать членом Оси, но и противником ее называть еще рано: «Если разразится большая война, то Польша долгое время не будет браться за оружие, но как только наметится результат, она сразу же примкнет к победителю. Она сделает это с большой радостью, потому что это страна, у которой и с запада, и с востока есть и враги, и друзья»{264}.

ПЛАН «ОСТ» — БЕЗ ПОЛЬШИ

В обычной интерпретации намерения Гитлера в начале 1939 г. преподносятся таким образом, что он хотел сделать из Польши свой форпост на Востоке с целью обеспечения вначале наступления на Западе, а затем — развязывания войны против СССР{265}. Однако на тот момент не предпринималось каких-либо особых военных мероприятий и не проводилось планирования военных действий против западных держав. Вся активность вермахта сосредоточилась на Востоке, чтобы обеспечить себе плацдарм для вероятной экспансии против СССР. Причем этой восточной ориентации совершенно не противоречил тот факт, что Гитлер подписал гигантскую программу строительства кригсмарине и выступил недавно с требованием вернуть Германии ее бывшие колонии. Это также нисколько не говорило о возможности скорой войны против западных держав, а скорее представляло собой некую угрожающую позу или демонстрацию желания когда-нибудь принять политическое решение начать борьбу за мировое господство. Для этого потребовалось бы создать флот линейных кораблей и авианосцев, что было немыслимо до 1944 г. ввиду отсутствия в рейхе достаточных сырьевых ресурсов, да к тому же мешали гигантские планы создания люфтваффе.

Попытки решить сырьевую проблему предпринимались в рамках четырехлетнего плана чисто административными мерами: путем расширения производства разного рода заменителей и суррогатов. Однако таким образом удовлетворить столь огромные потребности на длительную перспективу было невозможно. Поэтому Гитлер был весьма близок к принятию решения о том, чтобы сначала расширить «жизненное пространство» на Востоке и заполучить необходимое сырье и лишь потом начать войну на Западе. К тому же и колониальные требования уже были далеки от игры в покер, когда германское руководство пыталось добиться столь желанного взаимопонимания с Великобританией. Кроме того, пассивность британской политики давала прекрасные шансы на развитие следующей фазы восточной экспансии, и Гитлер был готов заплатить за это отказом от колоний. В этом смысле предложение, сделанное полякам (Данциг за часть Украины), вписывалось в систему такой «меновой торговли» с Англией: Германия отказывается от колоний, а Англия «развязывает руки» Гитлеру на Востоке. Именно так диктатор излагал основы своей внешнеполитической программы в книге «Майн кампф».

В начале 1939 г. и Франция не представляла для Гитлера никакой угрозы. Ее внешняя политика, казалось, не была направлена на то, чтобы договариваться с рейхом и рассматривать Восточную и Юго-Восточную Европу как сферу интересов Германии.

Французский Генеральный штаб, однако, не видел причин тормозить восточную экспансию Германии, поэтому действия СССР и Польши вовсе не принимались в расчет. Наилучшими гарантами безопасности для французов были линия Мажино и Великобритания{266}.

Расчеты Гитлера могли и не оправдаться. В таком случае наилучшей защитой для него от западных держав, наряду с возводившимся на Рейне Западным валом, был бы союз с Италией и Японией, для создания которого он прилагал много сил. Антикоминтерновский пакт носил в то время не только антисоветский характер, но и был, по мнению Гитлера, острием копья, направленным против Британии. Союз с Италией мог связать в Средиземноморье объединенный франко-британский военный потенциал, а альянс с Японией — повернуть Великобританию в сторону Азии и удерживать США в зоне Тихого океана{267}. Одна лишь видимость угрозы вполне могла заставить западные державы вести себя спокойно, когда он начнет против СССР свою войну за жизненное пространство, поскольку Запад едва ли проявил бы желание с риском для себя спасать загнивший коммунизм в Советском Союзе. Такие расчеты не были направлены на то, чтобы сначала разбить Запад и этим обеспечить себе потом возможность наступления на Восток.

Все старания создать союз трех держав к началу 1939 г. не увенчались успехом, так как партнерам не удавалось скоординировать их интересы и создать совместную доверительную основу боеспособного альянса. Токио подтверждал, что направлением его основного удара остается Советский Союз, но отказывался бросать вызов Великобритании и США. Рим, при всей его показной «дружбе», также весьма сдержанно демонстрировал свою готовность слепо следовать планам Гитлера и оказаться в тупике, довольствуясь лишь районом Средиземного моря и Восточной Африкой. Италия и Япония испытывали страх перед риском войны с западными державами, а вот германский «дранг нах остен» весьма воодушевлял их. Если бы Гитлер продвигался в этом направлении, то его партнеры вполне могли выиграть от этого и, вероятно, расширить собственную свободу действий. Тут «друзья», как в игре в покер, начали вовсю вести скрытую борьбу друг с другом, чтобы снизить собственный риск и переложить на плечи другого.

Без сомнения можно утверждать, что в этом проявлялся весь Гитлер, который настойчиво стремился начать войну, хотел наконец нанести свой удар и мыслил большими категориями. Союзные ему Италия и Япония тем временем не проявляли никакой спешки, а Польша, расположения которой он так домогался, никак не отвечала взаимностью. Выступая на секретном совещании перед представителями Верховного командования 10 февраля 1939 г., фюрер четко заявил, что все предшествовавшие мелкие шаги были частью одного большого плана. Главная задача — это «судьба нашей расы в будущем столетии», а «предстоящая битва» станет «настоящей войной мировоззрений»{268}. Говорило ли это о повороте в сторону Великобритании и о первостепенной значимости войны на Западе? Трудно сказать. Пока Гитлер продолжал мечтать о том, что Польша, наконец, полностью вольется в антисоветский фронт, все его отдельные шаги по развязыванию военного противостояния с СССР и уничтожению этой страны имели смысл. Время для такой интервенции зимой 1938/39 г. еще не наступило. В мае-июне 1939 г. он мог рассчитывать не только на более приемлемые погодные условия и на то, что вермахт к тому времени стал бы намного сильней, но и на лучшие условия для стратегического сосредоточения и развертывания собственных войск и для подрывной работы в рядах противника.

В октябре 1938 г., вскоре после оккупации Судетской области, следующей задачей вермахта стало окончательное урегулирование вопроса «с остатком Чехии»{269}. Сухопутные войска и люфтваффе должны были постоянно быть готовы осуществить эту операцию. Напасть надо было по возможности внезапно, и это должно было выглядеть как «освободительная акция». ОКВ предприняло некоторые шаги, чтобы определить общие направления военного планирования, но Гитлер хотел рассматривать задачи на будущее и вытекающие отсюда военно-стратегические вопросы позже. В результате этого он избежал обременительного для него противостояния с генералитетом в вопросах общей стратегии, которое могло снова возникнуть с уходом с поста начальника Генштаба Бека. По непроверенным данным, Гитлер отдал распоряжение командованию сухопутных сил полностью прекратить планирование стратегического развертывания и сосредоточения войск и заняться исключительно текущими вопросами{270}. Но речь шла, по всей вероятности, о вопросах общего планирования большой войны. ОКВ действительно ограничилось решением общих задач обеспечения безопасности границ и защиты воздушного пространства. Но командующий сухопутными силами Вальтер фон Браухич уже 30 января 1939 г. подписывает план «Ост» по стратегическому развертыванию и сосредоточению войск. Он детально определял порядок действий 2-й армии по обеспечению обороны германо-польской границы и развертыванию подразделений в случае военного конфликта{271}.

Что касается наступательных операций, то Гитлер и здесь определил конкретные цели{272}. Наряду с «окончательным урегулированием в остальной части Чехии» это касалось и «овладения районом Мемеля», а также «молниеносного занятия Данцига». Таким образом, вся плановая работа вермахта и политика в области производства вооружений потеряли целостный характер. О том, с чего и как это началось, до сих пор мало кто задумывался. Гитлер был верховным главнокомандующим, и его руководство вермахтом носило неровный скачкообразный характер, с ориентиром на актуальные политические возможности с их краткосрочными целями, причем главная цель заключалась в том, чтобы как можно дольше уходить от опасного большого конфликта с западными державами. План «Рот» — войны с Францией, которому еще в 1937 г. отводилось большое значение — вообще перестал фигурировать в документах весной 1939 г. Для сухопутных войск оставалась одна задача — «охрана границ на западе», хотя кригсмарине и люфтваффе продолжали интенсивно заниматься планированием военных действий против Англии, поскольку в случае провала политического умиротворения западных держав обе эти силы окажутся первыми, кто столкнется с противником.

Сухопутные войска, напротив, актуализировали и усилили работу по подготовке военного столкновения на востоке. Приказ о готовности нанести неожиданный удар по Чехословакии, о занятии района Мемеля и Данцига был отдан еще в январе 1939 г. и подтвержден соответствующими распоряжениями.

Все расположенные в Центральной и Восточной Германии войска были приведены в состояние повышенной боеготовности. Массовое передвижение войск в целях их сосредоточения и развертывания не потребовалось, так как запланированное неожиданное нападение должно было исключить любое сопротивление. В случае с Чехословакией не было никакой необходимости считаться с серьезным сопротивлением деморализованной и ослабленной армии. Военная помощь Запада и со стороны СССР также исключались.

Иначе выглядела ситуация с Данцигом и районом Мемеля. Литва все еще могла попытаться найти защиту у Москвы. В этом случае вермахту придется не только разбить литовские войска, но и столкнуться в бою с Красной армией. Тогда будет крайне важна позиция Польши, поскольку совместной литовско-советской границы еще не существовало. Оккупированный польскими войсками район Вильнюса своеобразной дамбой разделял две страны. С учетом польско-литовских противоречий участие Польши в военных действиях на стороне Литвы исключалось. Ее военное командование в Ковно находилось в безнадежном положении, из которого его не спас бы и советский парашютный десант, если бы Германия предприняла вооруженное наступление. Можно было представить ситуацию, что после неожиданного захвата Мемеля Литва и СССР попытаются, опираясь на польский нейтралитет, вернуть этот район. Тогда сразу же должно было начаться наступление германских войск «с целью хотя бы частичного разгрома литовской армии до момента ее полного развертывания»{273}.

Намного проблематичней для командования сухопутных сил был Данциг. Гитлер, правда, позаботился о том, чтобы национал-социалисты по всему городу громогласно трубили о «возвращении в рейх», тайно вооружались и готовились к путчу. Тем не менее фюрер стремился по возможности избегать прямого конфликта с Польшей. Поэтому он в январе-феврале 1939 г. предпринял политические меры, чтобы подтолкнуть польское руководство к проведению, по возможности, силовой акции в Данциге. На военном уровне были осуществлены подготовительные мероприятия с целью овладения Данцигом в ходе «внезапного путча», если бы тот состоялся в условиях, когда наметился отход Лиги Наций в решении вопросов этого города. Дальнейшее овладение Данцигом войсками вермахта не должно было негативно отразиться на поляках, пока с их стороны не будет оказываться вооруженное сопротивление, как это случилось на Вестерплатте. Если бы тем не менее дело дошло до военных осложнений с поляками, то немецкая сторона была бы вынуждена предпринять попытку «отнять» коридор. ОКВ, однако, особенно упирало на то, чтобы такого рода осложнения не стали результатом недоразумений или провокаций, организованных, например, боевиками или партизанами. Но пересекать польскую границу в любом случае было запрещено.

Ответственным за обработку и подготовку военных мероприятий было командование I армейского корпуса, размещенного в Кенигсберге. Здесь основная установка делалась на оборону Восточной Пруссии, с 1934 г. — на вероятное наступление польской армии, а позднее в поле зрения оказалась и Красная армия, которой уделялось все больше внимания. Основная деятельность командования корпусом заключалась в создании оборонительных сооружений и подготовке обороны. И вот в начале 1939 г. поступил приказ перенацелиться на наступательный характер вероятных военных действий. Они однозначно были направлены не против Польши, на чей нейтралитет или пассивность рассчитывало германское руководство, а на восстановление северо-восточного наступательного вектора со стороны рейха, который был чрезвычайно важен как база для ведения наступления в Прибалтике. Организационно штабу I корпуса в случае военного конфликта подчинялся штаб 3-й армии, на который возлагалось ведение военных действий в Восточной Пруссии. В мирное время этот объединенный штаб существовал только на бумаге. I корпус должен был стать ядром этой армии, которую планировалось усилить за счет мобилизационных резервов. Таким образом, штаб в Кенигсберге представлял собой мозговой центр, нацеленный на войну против СССР, которая весной 1939 г. считалась более вероятной, чем конфликт с Польшей.

Это подтверждается также и наличием параллельных планов для фиктивной в то время 2-й армии, которая должна была по плану «Ост» обеспечивать безопасность германской границы в Силезии{274}. Если бы началось наступление польской армии, то 2-я армия должна была с боями отходить к укрепленной линии. Тут, где в сентябре 1939 г. оказалось главное направление удара по Польше, в начале года еще планировались оборонительные мероприятия.

Обе армии, 2-я и 3-я, находились в подчинении командования Группы армий 1, располагавшейся в Берлине и находившейся в то время в стадии формирования. Перед командованием Группы армий 2 в Саксонии ставилась несколько иная задача. 4 февраля 1939 г. оно приняло «Директиву о начале боевых действий», которая ставила цель сломить сопротивление Чехословакии. В «день Y» Группа армий 3 должна была «внезапно захватить чехословацкие пограничные пункты […], неожиданными и концентрическими ударами взломать северный фронт в Богемии», максимально быстро занять Прагу, перерезать связь с Моравией и не допустить тем самым организованный отход чешских сил{275}.

Гитлер не вмешивался в эти плановые вопросы своих военных, и такое разделение труда после частичной смены в рядах командования действовало в 1939 г. безупречно. В главных штабах родов войск рождались проекты военных планов в соответствии с политическими задачами их верховного главнокомандующего, и они отличались высокой степенью самостоятельности. О России как об объекте нападения заговорили в 1935 г., и уже в начале 1939-го, казалось, наступило время выдвигать германские «аванпосты» поближе к противнику. Но между вермахтом и Красной армией еще находилась Польша, и после смены стратегического курса в середине января Варшава как никогда слабо демонстрировала свои наступательные устремления по отношению к СССР и дружескую нейтральную позицию относительно намерений Германии, что было так необходимо Гитлеру для реализации его идеи «дранг нах Остен». Роман Кнолль, который как политик стоял близко к Пилсудскому и позднее перессорился с его последователями, утверждал в марте 1939 г., что совместный польско-германский поход против СССР — самоубийственное предприятие. Правда, он и не отрицал, что Польша была заинтересована в распаде России на несколько национальных государств и что при ином соотношении сил из союза с Германией можно было бы извлечь определенную пользу. Но в сложившейся обстановке крупномасштабная акция против России представляла бы в первую очередь угрозу для самой Польши. Пока будет существовать СССР и пока он не скооперируется с Германией, лучше ничего не предпринимать против них, поскольку неизвестно, будет ли то, что появится на их месте, лучше или хуже{276}.

Польский Генеральный штаб также отреагировал на изменение политической конъюнктуры. Было принято решение срочно актуализировать старый оперативный план «Вест», так как ввиду давления со стороны Германии вовсе нельзя было исключать и военный конфликт. Но в целом нельзя было оголять и восточную границу с СССР. Для проведения одновременного развертывания и сосредоточения войск на западе и на востоке у страны просто не было сил, и в целом в результате затяжного экономического и внутриполитического кризиса ее возможности были крайне ограниченны{277}. В феврале 1939 г. польский генерал-инспектор отдает приказ о детальной разработке плана «Вест», но он просуществовал недолго, потому что требовал постоянных изменений и дополнений ввиду активности германской стороны и изменения стратегической обстановки. Польское военное командование не было в состоянии полностью изложить в письменном виде оперативный план и ознакомить с ним соответствующие командные структуры.

В марте 1939 г. наступил переломный момент, когда Германия — не подключая Польшу, как это планировалось ранее, и без ее участия — сначала разгромила Чехословакию, а затем спустя несколько дней заняла район Мемеля. Обе операции прошли в соответствии с давно практиковавшимся успешным методом. Всему предшествует активная подрывная деятельность в соответствующей стране с целью спровоцировать антигерманские действия, которые затем используются в качестве вожделенного предлога для ввода туда подразделений вермахта. В результате массированного давления германских войск правительства этих стран отказывались от военного сопротивления. Особые преимущества этот метод дал в Чехии, поскольку все вооружение и снаряжение чешской армии попало в руки немцев. Это позволило вермахту вооружить и оснастить дополнительно 20 дивизий и стать обладателем современного военного производства. Жестокость, проявленная при этом немцами, и нарушение Гитлером принятых обязательств шокировали британское правительство и способствовали росту его решимости противостоять любой дальнейшей экспансии диктатора.

Словакия после провозглашения своей независимости искала опору в рейхе, поэтому Польша была вынуждена растянуть свою вероятную линию обороны и направить в Карпаты дополнительную армию. На какое-то время Карпатская Украина становится опасным очагом напряженности. Украинские националисты пытались сделать этот район той точкой, где могло бы дать корни их стремление к независимости, что с германской точки зрения было преждевременно. Венгрия насильственным путем захватывает контроль над этим районом. Но хотя Польша ранее и отдавала предпочтение венгерскому решению этого вопроса, в Варшаве не выразили никакого удовлетворения по этому поводу, так как Венгрия этим шагом открыто продемонстрировала свой поворот в сторону Германии и заявила о своем присоединении к Антикоминтерновско-му пакту.

Принятию этого решения способствовало заключение Германией чрезвычайно выгодного экономического соглашения, а также и тот факт, что Румыния выразила готовность поставлять рейху стратегически важную нефть в обмен на германское оружие. Италия настаивала на том, чтобы в рамках «имеющего политическое значение для всего мира треугольника» начать проведение консультаций на уровне командования Генеральных штабов{278}. Рим готовился к захвату Албании, чтобы подготовить тем самым трамплин к прыжку в Юго-восточную Европу.

Южное направление военных действий казалось уже для вермахта открытым, оставалось только устранить «игольное ушко» Данцига на северном направлении. Польше угрожала крайне опасная перспектива без сопротивления встретить предстоящее вступление вермахта в страну. 21 марта 1939 г. Риббентроп заявил польскому послу Липскому, что фюрера удивляет «необычное поведение Польши». Речь шла о том, что «у него складывается впечатление, будто Польша намеренно выражает свое нежелание»{279}. Обычно эту беседу интерпретируют таким образом, что Германия стремилась загнать польское правительство в ситуацию, сходную с той, в которой оказались чехи, а это естественным образом подтолкнуло Варшаву к тому, чтобы искать поддержку у Великобритании. Но думал ли Гитлер действительно о том, чтобы разбить Польшу и расчленить ее на несколько частей, чтобы обеспечить себе безопасный тыл на Востоке и начать наступление на Западе? Липский интерпретирует требования германской стороны таким образом, что «немцы приняли решение как можно скорее осуществить их восточную программу» и очень хотели знать, «какую же позицию наконец-то займет Польша»{280}.

Что понималось под «восточной программой»? Петер Клейст, секретарь Германо-польского общества в Берлине и сотрудник министра иностранных дел Риббентропа, объяснял журналистам ситуацию тех дней следующим образом: «В ходе дальнейшего осуществления планов Германии война против Советского Союза остается последней и решающей задачей германской политики. Если ранее существовали надежды привлечь Польшу в войне против СССР в качестве союзника на свою сторону, то теперь Берлин убежден, что Польшу, с учетом той политической ситуации, в которой она оказалась, и той конфигурации территории, которой она сейчас располагает, нельзя использовать в качестве вспомогательной силы против Советского Союза. Очевидно, что Польша вначале должна подвергнуться территориальному переделу (отделение от нее районов, ранее принадлежавших Германии, образование Западноукраинского государства под германским протекторатом) и политической реорганизации (назначение надежного с точки зрения Германии руководства Польского государства), пока не наступит благоприятный момент для того, чтобы начать войну против России с помощью Польши и руками Польши»{281}.

Однозначный отказ Польши стать партнером антироссийской коалиции привел в Берлине к резкому повороту. Гитлер откровенно демонстрировал, что Варшава разочаровала и обманула его. Теперь он мысленно должен был настраиваться на то, чтобы изменить сроки запланированного столкновения с СССР, чтобы сначала решить «польский вопрос». Его планы крайне осложнялись тем фактом, что Польша подала откровенный сигнал, увеличив свои военные силы в коридоре и под Данцигом, и что захват города вермахтом в ходе путча стал невозможен. Но и теперь фюрер отказывался применять силу, как это он объяснил 25 марта командующему сухопутными войсками, поскольку он «не хотел толкать Польшу в объятья британцев». У него еще была надежда на то, что поляки уступят под его давлением и смирятся со вступлением вермахта в Данциг. «Но мы должны надкусить это кислое яблоко и гарантировать границы Польши»{282}. Это были слова Гитлера. А министр иностранных дел Польши спустя три дня дал однозначно понять, что в случае насильственного захвата Данцига Германией начнется война{283}.

У Гитлера не было страха перед этой войной, так как он кроме всего прочего думал еще и о том, чтобы «при наличии особо благоприятных политических предпосылок» нанести Польше такой сокрушительный удар, чтобы «с ней на многие десятилетия перестали считаться как с политическим фактором»{284}. В этих словах отчетливо проявлялось его разочарование и огорчение от провала проекта по созданию союза с поляками. А что же могли означать «особые благоприятные политические предпосылки», когда он пытался убрать со своего пути несговорчивого соседа? Исходя из политического образа мышления Гитлера, речь шла о том, развяжет ли Англия ему руки на Востоке.

Определенно можно сказать, что в этих его высказываниях еще не прослеживались ни расово-идеологические максимы, ни стремление уничтожить Польшу полностью. Это было решение, напоминающее приведенную ранее интерпретацию Клейста. Отходя от духа пакта с Пилсудским, Гитлер стремился придать строптивой Польше всего лишь статус некоего вспомогательного народа.

26 марта в Берлин поступил отказ польского руководства от предложений Германии. 31 марта британский премьер-министр Чемберлен выступил в нижней палате парламента с заявлением, гарантировавшим Польше ее независимость. Это был давно ожидавшийся сигнал британской решимости, встреченный в Англии далеко не однозначно, но который приветствовался в Польше как знак давно желанной поддержки. Правда, британские вооруженные силы не могли оказать помощь Польше на суше в случае нападения на нее Германии, но Гитлер вынужден был теперь считаться с необходимостью вести войну на два фронта. Он пытался рассматривать этот шаг Британии как несущественный, но его растущая антипатия к Польше получила в результате этого дополнительную подпитку. 3 апреля «Директивой по плану “Вайс”» он отдал приказ ОКВ «настолько усилить обеспечение безопасности границы на Востоке», чтобы «на все времена можно было исключить любую угрозу с той стороны». Выполнение приказа намечалось «на любой момент», начиная с 1 сентября{285}.

Носило ли это решение оборонительный характер, когда был отдан приказ напасть на Польшу и тем самым создать границу с СССР, которая позволила бы начать продвижение на Восток широким фронтом? Если он хотел использовать оставшиеся шесть месяцев для создания «особо благоприятных политических предпосылок», то зачем это ему было нужно — для наступления на Востоке или для обеспечения тыла с целью крупномасштабной войны на Западе? Один-единственный человек распознал грозящую ему опасность и новые возможности для советской политики, открывающиеся в связи с изменением польского курса. Сталин 10 марта открыто заявил, что ввиду усиления внешнеполитической напряженности не собирается «таскать для кого-то каштаны из огня» и что он не видит никакой опасности для Советской Украины. Если западные державы, по его словам, рассчитывали на то, чтобы сделать из Польши антигерманский форпост, который будет опираться на советский тыл, а тот, в свою очередь, станет для Германии целью очередного нападения, которое, в свою очередь, будет развиваться все дальше на восток, то советский диктатор мог в этом случае повернуть свое копье и в другую сторону. Его противнику в Берлине потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить этот намек, и это было связано, скорее всего, с тем, что Гитлер в это время был слишком сконцентрирован на своей «восточной программе».

ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ НА ВОСТОКЕ

В марте 1939 г. польское руководство занимало иную политическую позицию, на которую Гитлер со всей очевидностью делал ставку. Исходя из нее, в мае 1939 г. складывалась удачная возможность рискнуть и начать военный конфликт с СССР, о чем на протяжении пяти лет проводились секретные переговоры и вокруг чего велись постоянные спекуляции{286}. Наличие германо-польского военного союза — при нейтралитете западных держав — давало определенные шансы на успех. Вермахт был защищен с тыла недавно возведенным Западным валом и в случае военного конфликта на Востоке мог располагать как минимум 50 боеспособными дивизиями и всей массой танковых войск и люфтваффе. Эту группировку должны были поддерживать союзные польские войска примерно такого же состава. В этом случае Германия могла бы располагать такими вооруженными силами, которые количественно и качественно превосходили бы Красную армию в западных районах Советского Союза. В германском Генштабе боеспособность советских вооруженных сил на начальный период войны оценивали не более чем в 80–100 «добротных» дивизий. К тому же Советский Союз был связан на Дальнем Востоке, и это едва ли позволяло ему перебросить на западные границы дополнительные подразделения Красной армии.

Выступление объединенной германо-польской армии в соответствии с метеоусловиями могло начаться к 1 мая 1939 г. и существенно облегчило бы вынужденное присоединение к ней прибалтийских государств и достижение соглашения с Румынией и Финляндией. Наступление началось бы, таким образом, у ворот Ленинграда и Минска с массированным вводом в бой германских танковых соединений на севере и на юге, в то время как польская армия с ее 50 пехотными дивизиями образовывала Группу армий «Центр», в задачу которой входило связывание советского противника в лесистых и болотистых районах Белоруссии.

Со стратегической точки зрения эта исходная позиция была намного выгодней, чем 22 июня 1941 г.! Но этим надеждам после выхода Польши из игры не суждено было сбыться никогда. Тем не менее варианты ведения войны против СССР все еще продолжали проигрываться на всех уровнях.

Александр Кадоган, заместитель шефа Форин-офис, май 1939 г.:

«В настоящее время Германия не в состоянии начать войну на два фронта. Но если у нее будут развязаны руки, чтобы начать экспансию на Востоке и взять под свой контроль ресурсы Центральной и Восточной Европы, то она станет достаточно крепкой, чтобы затем превосходящими силами выступить против Запада»{287}.

ПЛАН АЛЬБРЕХТА

Как уже отмечалось, в настоящее время доступна лишь некоторая часть документов командования сухопутных сил, но сохранившиеся полностью стратегические планы и аналитические исследования военно-морского флота дают хотя бы фрагментарное представление о конкретных идеях, образе мысли, представлениях и планах командования вермахта в 1938–1939 гг. относительно вероятного военного столкновения с Красной армией.

Стратегические маневры кригсмарине, состоявшиеся в сентябре 1938 г. под командованием адмирала Эриха Редера, проходили исключительно под знаком предстоящей борьбы с британским флотом за сохранение господства в Северном море и обеспечение транспортных конвоев{288}. Правда, это были наихудшие конъюнктурные соображения, исключить которые было никак нельзя, но и для германской стороны они были не самыми предпочтительными. В целях организации оперативного руководства в условиях войны на море было предусмотрено назначение командующих оперативными группами «Запад» и «Восток». Позднее Редер вспоминал: «Поскольку нам, вероятно, предстояло сначала столкнуться с войной на Востоке, то и командование оперативной группы “Восток” было создано первым, будучи укомплектованным необходимым личным составом. А ввиду того, что фюрер намеревался начать наступление на западе много позднее, в 1939 г. группе “Запад” был придан лишь специалист по решению предварительных задач»{289}.

Далеко за рамки военных игр и учений уходил обширный и детализованный аналитический обзор командования «военно-морской группы на Балтике» за март-апрель 1930 г., который строился на опыте учений весны 1938 г. Это было решение, которое в апреле 1939 г. в качестве «планировочной разработки» вышло на более высокую ступень уже практической подготовки войны и послужило основой дальнейшего планирования борьбы за Балтийское море. Как и в 1938 г., командование пришло к заключению, что наиболее оптимальным решением может быть только стратегическое наступлении. Международно-правовые проблемы при этом рассматривались как малозначащие. В целом же политические предпосылки нападения на СССР могли в любой момент измениться самым неожиданным образом{290}. Генерал-адмирал Конрад Альбрехт обосновывал цель данного обзора тем фактом, что в прошлом командование всегда исходило из вероятности ведения войны на два фронта против Франции и России при условии нейтралитета Англии. Теперь же, по его словам, к вероятным противникам добавилась и Великобритания. Это ставило под серьезную угрозу транспортные линии на Северном море и делало их «решающими для исхода войны» на Балтике, особенно с учетом поставок железной руды из Швеции. От оборонной стратегии на Балтийском море следовало отказаться, так как она не отвечала военным целям Германского рейха.

Генерал-адмирал Конрад Альбрехт и его «План боевых действий на Балтике», апрель 1939 г.:

«Знание цели войны — предпосылка любой стратегии. Оно определяет постанову военной задачи, оценку театра военных действий и расстановку сил, начало и ход боевых действий как всего вермахта, так и его отдельных видов.

Наивысшая цель германской политики видится в том, чтобы охватить всю Европу от западных границ Германии до европейской части России включительно и подчинить ее военному и экономическому руководству держав Оси. Такая Центральная и Восточная Европа будет достаточно сильной, чтобы в ходе войны полностью обеспечить себя продовольствием и обороняться собственными силами и средствами, отказавшись от сырьевых ресурсов других континентов. Постановка цели означает отказ от ориентированной на Запад внешней политики и поворот в сторону Востока, как раз то, что мы сейчас и наблюдаем. Тогда международная торговля и колонии станут теми вопросами, которые могут служить экономическому и военному усилению только лишь в мирное время. В условиях войны они не имеют решающего значения для ведения войны в целом, поскольку могут дать лишь малозначимые экономические и ограниченные военные преимущества.

Если эта цель будет достигнута, то под руководством держав Оси наряду с этой объединенной и автаркической Центральной и Восточной Европой окажутся

a) вся Британская империя,

b) Франция с колониальной империей,

c) Северная и Южная Америка,

d) азиатская часть России,

e) азиатские страны желтой расы.

Это список главных противников.

Постановка политической цели с направлением главного улара на Восток может быть реализована только в отношении России; будет она большевистской или авторитарной, не играет никакой роли, так как от нее Германии нужны только территория и сырье. Исходя из этого, Россию следует определять как наиболее вероятного противника»{291}.

Англия, по Альбрехту, по мере сил будет противиться опирающейся на Восточную Европу политике Германии по завоеванию «жизненного пространства», но она не сможет побороть эту «Европу» на континенте, так же как это не по силам и Франции. Позиция США остается неясной, однако, исходя из их враждебности по отношению к авторитарным режимам, в будущем следует считаться с возможностью войны с американцами. Азиатские страны, напротив, будут прямо или косвенно поддерживать образование Великой Германии.

«Исходя из этого, нашими наиболее сильными противниками в предстоящей вооруженной борьбе с большой долей вероятности будут Россия, Англия, Франция и Соединенные Штаты. Наша цель в войне против Англии, Франции и Соединенных Штатов может быть сформулирована следующим образом:

развязать руки в Центральной и Восточной Европе в отношении европейских государств: организация аншлюса соседних государств к находящейся под руководством держав Оси Центральной и Восточной Европе от берегов Рейна до границ азиатской части России. Для достижения военной цели, с моей точки зрения, на суше принципиально требуется организация обороны на Западе и наступления на Востоке.

Наступления против сильнейшего на континенте противника — России — возможны на суше по двум направлениям.

а) продвижение по Юго-восточной Европе через Румынию,

б) через прибалтийские страны на северо-восток России. Наступление на Румынию даст в самом начале решение ближайшей цели — получение продовольствия и нефти, затем наступит черед территории для поселенцев и важных сырьевых ресурсов Украины, а также организации исходной позиции для проведения дальнейших операций, которые приведут Россию к потере ее влияния в Европе. Наступление через прибалтийские страны приведет к решению ближайшей цели — получение территории для расселения там германских крестьян, обеспечение безопасности открытого со стороны Балтики фланга и организация исходной позиции для наступления на Россию либо для обороны. Окончательно ясно только то, что наступление в одном из этих направлений неминуемо приведет к контрнаступлению на другом. Это крайне важно для района Балтийского моря».

Альбрехт в основных чертах представил план нападения на СССР через Балтийское море с использованием военно-морских и военно-воздушных сил. Важной целью для него была единственная советская военно-морская база в Кронштадте, которую следовало уничтожить в ходе нанесения бомбовых ударов с последующим применением боевых отравляющих веществ. (ОКХ в декабре 1941 г. повторно рассмотрел вопрос применения отравляющих газов против осажденного Ленинграда.){292} При всем при этом германское командование исходило из того, что прибалтийские страны в случае германо-советского конфликта, так же как и Польша, попытаются сохранить нейтралитет. Несмотря на заключенный с Англией военный союз, Польша могла встать на сторону Германии только в том случае, когда определится победитель в этой борьбе. Она располагала значительным военным потенциалом, поэтому и Германия, и Россия не перестали бы считаться с ее нейтралитетом, чтобы не подтолкнуть соседку в объятия противника. Если бы военно-морская база в Пиллау в Восточной Пруссии была уничтожена и стала непригодна в борьбе против советского флота, то Германии следовало потребовать Данциг для этих целей{293}.

Кроме того, Россия в целях обороны своих морских коммуникаций была бы вынуждена оккупировать Эстонию и Финляндию, поэтому совместно с люфтваффе и сухопутными войсками следовало своевременно подготовить оперативные планы, чтобы опередить русских. Следует обратить внимание на достижение соответствующих договоренностей с армиями прибалтийских стран. Альбрехт выступил с предложением, чтобы командованию кригсмарине передали ответственность за ведение наступательных боевых действий на Балтике с целью блокирования Финского залива{294}. Ответа ему пришлось ждать целый год, до осени 1940 г., пока его не сменили на посту, и его преемнику пришлось планировать наступление на Ленинград в куда худших условиях. Это решалось на политической сцене, когда в апреле-мае 1939 г. еще нельзя было предвидеть ошеломляющего развития событий, которые позднее привели к заключению пакта Гитлера — Сталина.

Запланированное на ближайшее время нападение на Советский Союз, план «Барбаросса-1939», еще не имело на тот момент четких контуров. Однако его идея, несомненно, «витала» в оперативных отделах военных штабов, и они реагировали на определенные политические установки соответствующими предложениями и планами. Так, план Альбрехта был воспринят командованием кригсмарине как вполне возможное решение, насколько это позволят сложившиеся политические условия. А они могли измениться в любой момент. При существовавшем положении вещей, т. е. исходя из ситуации апреля 1939 г., войну на два фронта следовало воспринимать как «наиболее вероятный факт»{295}. В этом случае задача по блокированию русского флота в Финском заливе становилась невыполнимой. Однако оперативную подготовку необходимо было продолжать с учетом всех возможных решений.

Передислокация необходимого числа дополнительных кораблей на Балтику в ущерб североморского ТВД, таким образом, не принималась во внимание. А вот требование Альбрехта к командованию кригсмарине о необходимости постоянно обращать внимание политиков на важность обеспечения бесперебойных поставок шведской руды по водам Балтийского моря имела в этой связи важные последствия для планирования плана «Барбаросса-1941», так как Гитлер позднее обратился именно к этому пункту, чтобы использовать его как инструмент влияния на оперативное планирование сухопутных сил. Этот аспект и в 1939–1940 гг. был его главным аргументом. Гитлер оставался, таким образом, очень чувствительным к стратегической проблематике. Командование германского флота на Балтике продолжало подготовку наступательного решения, пока осенью 1940 г. этот вопрос снова не стал актуальным, теперь уже в результате крайне плохих условий, поскольку фюрер заплатил чрезвычайно высокую цену за пакт со Сталиным и отдал СССР все балтийское побережье. У Сталина были претензии и к Финляндии, и в результате Зимней войны он в начале 1940 г. получил базы на ее берегах. Но не только кригсмарине пришлось пересматривать свои планы и распоряжения в связи с антипольским курсом, который проводило нацистское руководство в апреле-мае 1939 г.

В конце марта 1939 г. Гитлер отдал распоряжение командованию сухопутных сил готовиться к возможному столкновению с Польшей, и это, несомненно, было реакцией на политику польского правительства, которое годами лишь в туманных намеках говорило о военном союзе с Германией, а теперь спешно искало защиты у Великобритании. 28 апреля Гитлер денонсировал Пакт о ненападении с Польшей. Тем не менее Варшава в надежде на помощь Запада не уступила ни на шаг. Это, вероятно, был именно тот момент, когда диктатор принял решение изолировать Польшу по примеру Чехословакии и исключить ее как стратегический фактор и как форпост против СССР{296}. Его намерение вести войну за «жизненное пространство» на советской территории, как это относительно верно учитывал и план Альбрехта, было непреклонным. На параде в честь пятидесятилетия диктатора 20 апреля 1939 г. можно было увидеть вермахт, который лишь внешне свидетельствовал о наличии современного вооружения и его полной готовности к ведению войны. Это, очевидно, вызвало у Гитлера приступ паники, что он может опоздать с принятием решения, и дало ему решимость принять его, чтобы начать большую игру еще в том же году{297}. Все, что ему мешало начать войну, он готов был смести со своего пути с беспощадной решимостью. Сенсационное денонсирование 28 апреля 1939 г. Морского соглашения с Великобританией и пакта о ненападении с Польшей было призвано продемонстрировать тот факт, что он не блефовал.

Примечательно, что он в тот момент, в отличие от кайзера четвертью века ранее, не рассчитывал на то, что сумеет добиться победы в войне, нанеся удар по Франции, и не сможет встретить вероятную угрозу на восточной границе, располагая там лишь несколькими дивизиями прикрытия. В этом Гитлер был единого мнения с командованием сухопутных сил, которое в апреле-мае 1939 г. как никогда боялось сражения на Западе, которое могло перейти в позиционную войну на истощение.

Поэтому Гитлер был вынужден постоянно подчеркивать свою уверенность перед генералитетом, что западные державы, как и годом ранее, не предпримут военных действий, указывая при этом на слабость Англии и Франции в военном отношении и их неспособность серьезно угрожать Германии. Он стремился закрыть рот некоторым скептикам в Генеральном штабе и заявил на тот случай, если его прогнозы не сбудутся, о своей решимости нанести решительный удар по Франции и Великобритании. Но это было всего лишь выражением его безусловного желания войны, а не продуманной и спланированной стратегии. Редер втайне задавал себе вопрос, какими средствами и каким образом кригсмарине должно будет решать эту задачу? Вероятно, даже Геринг с его демонстративным оптимизмом не представлял себе, насколько люфтваффе было в состоянии нанести «сокрушительные удары», чтобы поставить на колени Англию и Францию. По крайней мере, в последние мирные месяцы он стремился достичь соглашения с Англией при помощи закулисных переговоров.

Командование сухопутных сил также стремилось к реалистичной оценке развития событий и должно было с доверием относиться к тому, что политическое руководство, как и ранее, сумеет достичь успеха при помощи всяческих дипломатических маневров, давления на общественность и военных угроз. После оккупации Праги и Мемеля наступил черед Данцига, что означало дальнейшие шаги по усилению стратегических позиций именно в том районе, где в соответствии с традиционными идеями германской армии и на основе опыта Первой мировой войны можно было наиболее быстро решить исход кампании в ходе приграничных боев.

Нейтралитет Польши, как это указывалось в плане Альбрехта, вполне мог послужить достаточной предпосылкой в войне против СССР и для захвата Прибалтики и Украины, что имело большое военное и экономическое значение. Тот факт, что Великобритания в тот период гарантировала существование Польши, но никак не ее границ, давало Германии определенную свободу действий, чтобы наконец найти решение проблемы «игольного ушка» Данцига.

Жесткая реакция диктатора и его распоряжение о подготовке нападения на Польшу не привели к неизбежному изменению стратегической генеральной линии, направленной против СССР, хотя исключение этой страны из намеченного плана и отказ от 50 польских дивизий на вероятном русском фронте могли стать очень рискованной игрой. Вермахт сумел бы компенсировать эту потерю лишь в том случае, если бы на Западе не потребовалось параллельное наступление. Потому была понятна надежда на невмешательство западных держав, но она не изменила расстановку германских сил: армия прикрытия осталась стоять на своих позициях под защитой Западного вала. Реакция командования сухопутных сил в мае 1939 г. указывает на то, что оно рассматривало распоряжение Гитлера вовсе не как окончательное решение начать войну против Польши, сделало для себя определенные выводы и учло их в вопросах общей стратегии.

РЕШЕНИЯ В МАЕ 1939 г.

Большое значение для дальнейшего планирования военных действий имело штабное учение Верховного командования сухопутных войск, которое Франц Гальдер провел в начале мая 1939 г. Эта специфическая форма военной игры упоминается только в записях одного офицера связи люфтваффе, служившего в отдаленном гарнизоне, и пока не нашла своей оценки в историографии{298}. Гальдер предложил в качестве вводной для этих учений самый невыгодный вариант: вмешательство западных держав, Литвы и СССР на стороне Польши{299}.

Как и в случае оперативного плана операции против Чехословакии, основная задача состояла в том, чтобы нанести неожиданный удар по польской армии, взять ее в клещи и уничтожить в районе западнее Вислы. Примечательна постановка цели этого решающего сражения в приграничье: захват «выгодных исходных позиций» (!) для проведения операций восточнее Вислы. Предполагалось, что сосредоточение Красной армии завершится через двенадцать дней после начала операции. Однако в расчет брался и тот факт, что советские моторизованные части к этому времени окажутся под Лембергом и Седльце.

Поэтому выдвигавшаяся из Восточной Пруссии армейская группа должна была вести наступление восточней Варшавы и занять район Брест — Белосток, а южная группа наносила удар на Лемберг. В задачу люфтваффе, кроме всего прочего, входило нарушение работы железнодорожного транспорта и мобилизационных центров на востоке Польши. Решающее значение для исхода всей кампании имела борьба с польской или с советской авиацией и с моторизованными частями Красной армии на их подходе, по крайней мере — в ходе сражения с польской армией западнее Вислы. В случае войны на два фронта с участием западных держав поляки могли рассчитывать только на советскую помощь. Оказывая упорное сопротивление, они могли использовать обширную территорию страны для того, чтобы выиграть время, пока западные державы не отвлекут на себя германские силы. Поэтому важно было втянуть в сражение подавляющую массу войск противника и вывести его из игры одним сокрушительным ударом.

Это соответствовало классическому образцу оперативного мышления и оставляло открытым вопрос продолжения войны на Восточном фронте, т. е. — против СССР. Идеи по этому поводу существовали уже давно, оставалось только оживить их и привести в действие, правда, уже без помощи Польши. Выведение из игры поляков не казалось тогда большой проблемой, и вытекающее отсюда столкновение с Красной армией также не вызывало особых опасений. Как уже говорилось, в головах военных прочно закрепилась модель решающего сражения на территории Восточной Польши и Белоруссии. Людвиг Бек прокомментировал военную игру своего преемника в мае 1939 г., к сожалению, крайне лаконично и сказал, что «если немецкий солдат перешагнет Нарев, Вислу и Сан, то жди наступления русских»{300}. Именно на такое развитие событий и настраивал себя Гальдер. Он считал, что конфликт с западными державами несет в себе куда большую опасность. Однако фюрер был уверен, что ему удастся побудить Англию «развязать ему руки» на Востоке.

В основных вопросах планирования ОКБ еще прослеживалось уважение к армии, которая не так давно рассматривалась как вероятный союзник. В 350 экземплярах была подготовлена и отправлена в главные штабы совершенно секретная так называемая «Большая сводка разведданных по Польше» по состоянию на 1 мая 1939 г. (Großes Orientierungsheft Polen){301}. В ней содержалось подробное описание вооруженных сил Польши. Их оценка была объективной, не содержала никаких политико-идеологических характеристик, если даже и указывала на отсутствие единства в офицерском корпусе. Делались общие выводы об «отсутствии уверенности на оперативном и тактическом уровнях, о том, что молодые офицеры происходят, как правило, из верхушки общества и представляют собой по сравнению со старшим поколением более сплоченную целостную группу. Они отличаются свежими взглядами, ревностным несением службы, спортивны и дисциплинированны, но их образовательный уровень отстает от уровня молодых германских офицеров».

Большая секретная сводка по Польше:

«Особо следует подчеркнуть исключительное положение армии в народе, которая представляет собой основную опору государства. Армия не только для руководства страны, но и в большей степени для всего народа стала школой жизни, в которой крестьянам и рабочим крайне низкого, по западным меркам, уровня жизни прививаются понятия порядка и чистоплотности и убеждения, отвечающие интересам государства. Возвращаясь домой, они гордятся своим оружием и проявляют готовность применить его для защиты их отечества.

Оснащение и экипировка польской армии еще не соответствуют современным требованиям. Выводы:

Польская армия воспитана в духе наступления. Тем не менее вследствие недостатков в вооружении она не способна проводить крупномасштабные операции в современных условиях и едва ли справится с большим моральным напряжением в борьбе с противником»{302}.

Военная игра Гальдера, проводившаяся 17 мая 1939 г., не дала желанных результатов: сокрушительный разгром польской армии западнее Вислы не удался. Штабные офицеры еще не в полной мере справлялись со своими задачами. Говоря другими словами, сковывающие бои польской армии удавались немецким участникам игры лучше, чем их коллегам, которые моделировали наступление вермахта. Замечаний в списке Гальдера было много:

— отсутствие доверия к оперативным возможностям подвижных соединений;

— задержки наступления на обороняющегося противника, излишняя забота о флангах и боязнь ударов с тыла;

— определение направления атаки в неэффективном с оперативной точки зрения направлении;

— выбор невыгодной для танков местности;

— изменение заданного направления наступления с целью частичного уничтожения сил противника;

— уход от основной цели и большой износ техники в результате незапланированных перегруппировок.

Нам неизвестно, проинформировал ли начальник Генерального штаба об этом верховного главнокомандующего. В то время как Гальдер в последовавшие недели занимался вопросами улучшения подготовки своих офицеров, мысли Гитлера были заняты тем, чтобы создать наилучшие политические предпосылки для развязывания войны. Ему требовалось такое решение, которое не позволило бы ни западным державам, ни России, а еще лучше — никому из них выступить с предложением изоляции или устранения Польши по чешской модели. Париж, Лондон и Рим пытались представить себе новый «Мюнхен», который смог бы сделать Польшу более податливой в вопросах Данцига при условии, что Гитлер откажется от применения силы. Однако тому нужна была именно военная победа вермахта, а сам он хотел доказать всем, что он — полководец.

22 мая Гитлер заключил «Стальной пакт» с Италией, благодаря чему рассчитывал использовать ее в качестве союзника и противовеса западным державам. В середине мая Япония захватывает инициативу в Центральной Азии и втягивает Красную армию в бои за Монголию. Не мог ли этот пожар пойти дальше? Но снова сказалось отсутствие стратегической согласованности и договоренностей между Генеральными штабами Германии и Японии, что было не в первый и не в последний раз. Токио расстроил планы принятия «большого решения», т. е. превращения Антикоминтерновского пакта в военный союз, поскольку Япония не хотела предоставлять Гитлеру никаких гарантий того, что она вступит в конфронтацию с Великобританией. Когда же Риббентроп стал позднее угрожать, что Германии придется договариваться с СССР, то японцы дали понять, что они этим крайне обижены.

Однако Гитлер продолжал верить в успех глобального треугольника. Спустя всего день после подписания договора с Италией он собрал верховное командование вермахта в своем рабочем кабинете в здании новой Рейхсканцелярии. Этот факт отмечен в записках дежурного адъютанта подполковника Рудольфа Шмундта, которые позднее были использованы на Нюрнбергском процессе в качестве одного из ключевых документов, так как доказывали наличие непреклонной воли Гитлера начать захватническую войну{303}. Естественно, не следует забывать, что записи Шмундта — это не стенографический протокол заседания, а всего лишь достаточно связная передача аргументов Гитлера. Кроме того, его высказывания следует понимать, исходя из обстановки тех дней, т. е. по состоянию на 23 мая 1939 г. Многие его прогнозы и заявления не оправдались, поскольку события развивались иными путями. О провозглашении какой-то твердой, бесспорной программы можно говорить лишь условно, так как фюрер в ходе совещания хотя и продемонстрировал перед военной верхушкой свою абсолютную решимость, но, тем не менее, позже постоянно убеждался в необходимости вносить необходимые коррективы.

Выступление Гитлера 23 мая 1939 г. следует рассматривать как своего рода инсценировку, в ходе которой он переосмысливал свой неудачный опыт совещания, состоявшегося 5 ноября 1937 г., на котором он впервые высказался о намерении начать войну. Его теперешние высказывания не допускали никаких возражений и никаких сомнений. В конце совещания он даже заявил, что намерен создать при ОКВ свой собственный «малый штаб», который бы информировал его лично. Это подразделение должно было стать «в высшей степени интеллектуальным центром подготовки военных операций» и решать возникающие в ходе планирования технические и организационные задачи. «Смысл и цель определенных распоряжений не должны касаться никого за пределами данного штаба». Время от времени к его работе предусматривалось подключать командующих родами войск или соответствующих начальников штабов. Этот личный штаб должен был заниматься изучением «общих проблем», вопросов ведения наступления, необходимых для этого средств и обучения личного состава. «К работе следует привлечь офицеров, обладавших отменной фантазией и специальными знаниями, а также — с трезвым и скептическим складом ума».

«Основные принципы организации работы:

1. Не привлекать никого, кто не должен быть информирован.

2. Никто не должен получать больше информации, чем это ему необходимо.

3. Что конкретно должен знать тот или иной сотрудник в нужный момент? Никто не должен получать информацию раньше, чем это ему необходимо».

То, что бывший начальник Генерального штаба Людвиг Бек тщетно требовал еще год тому назад и на что претендовала ОКВ, т. е. разработку стратегического общего плана, Гитлер, как верховный главнокомандующий, хотел взять, таким образом, исключительно на себя. Его заявление было настоящим афронтом в первую очередь против командования сухопутных сил, которое в таких условиях не могло позволить себе обременять фюрера какими бы то ни было возражениями и ставить под сомнение его авторитет полководца. Дальше все пошло не так уж и плохо, как этого особенно опасался Гальдер, поскольку в феврале 1940 г. хотя и произошло переименование прежнего Верховного главнокомандования вермахта в Штаб оперативного руководства, но круг его задач оставался крайне ограниченным. Ведомственная инерция в среде командной военной верхушки была в вермахте настолько сильной, что до 1945 г. не удалось добиться взаимосвязанной организации высшего военного управления.

Выступление Гитлера 23 мая 1939 г. наряду с укреплением его авторитета послужило и представлению его намерений и было направлено на то, чтобы предупредить любые сомнения, о которых он конечно же был осведомлен. Поэтому он построил свою аргументацию следующим образом:

1. Война неизбежна.

2. Германия подготовлена хорошо.

3. Польша не представляет больше серьезного препятствия на пути к России. Внутриполитически она разорвана изнутри, ненадежна и, вопреки договору о дружбе, была всегда настроена против рейха. Поэтому предполагается сохранить Польшу.

4. При первой же возможности Польшу необходимо подавить. В отличие от Чехословакии, сделать это будет возможно только с применением силы. Однако достичь успеха мы сможем лишь в том случае, «если Запад не вступит в игру».

5. Нельзя допустить одновременного столкновения с Англией и Францией.

6. Если, как это вырисовывается в настоящий момент, дойдет до борьбы между союзами Франция — Англия -Россия и Германия — Италия — Япония, то он «нанесет несколько сокрушительных ударов по Англии и Франции». Этой теме Гитлер уделил особое внимание. Его идея состояла в том, чтобы молниеносным ударом занять Голландию и Бельгию, разбить французов на севере их страны и после этого создать новый фронт против Англии. По его представлениям, следовало рассчитывать на то, что война продлится 10–15 лет.

7. Лучше всего будет с самого начала нанести тяжелый удар по Англии как главному противнику. Фактор неожиданности сможет сыграть свою роль только в том случае, «если не “вляпаемся” в войну с Англией благодаря Польше». В остальном же кригсмарине и люфтваффе должны отрезать Англию от заграничных поставок, чтобы поставить эту страну на колени. Гитлер не исключал и применения отравляющих газов. Там, где для решающего успеха не потребуется применение современной военной техники, следовало положиться на неожиданность и «гениальность» операции. Если при первой возможность необходимо подавить Польшу, «вляпавшись» при этом в войну с западными державами, то каким был бы первый шаг? Захват Польши вплоть до ее восточной границы мог бы вывести вермахт в центральные районы России, Прибалтики и Украины. Высказывания Гитлера 23 мая 1939 г. часто интерпретируются таким образом, что он стремился изолировать Польшу и напасть на нее, чтобы затем (!) заняться Западом{304}. Такого рода выводы трудно назвать обоснованными.

Обращение Гитлера к западным державам 23 мая 1939 г.:

«Данциг — не тот объект, чтобы о нем стоило говорить. Для нас речь идет о расширении жизненного пространства на Востоке, обеспечении продовольствием и о проблеме Прибалтики. Продовольствие можно получить только из районов с низкой плотностью населения. Наряду с плодородием на мгновенный рост производства продовольствия должен повлиять немецкий, основательный метод хозяйствования. В Европе иных возможностей не наблюдается»{305}.

Этими пустыми фразами «жизненное пространство на Востоке» и «обеспечение продовольствием в период войны» Гитлер вначале метил вовсе не в Польшу{306}. Его первые высказывания относительно экономических условий развязывания войны бесспорно указывают на то, что одной только оккупации Польши — как и в период Первой мировой войны — будет недостаточно для обеспечения Германии продовольствием. Третий рейх, несмотря на все капиталовложения, и в 1939 г. ощущал блокаду далеко не в полной мере и с началом войны нуждался в «житнице Украины», рудных материалах Донецкого бассейна и нефти Кавказа. Штаб оборонной экономики при ОКБ в своем аналитическом исследовании, подготовленном в апреле 1939 г., указывал на то, что Германия в условиях войны на несколько фронтов будет испытывать дефицит нефти, поэтому наряду с захватом румынских нефтепромыслов следует сразу же после начала военных действий также занять южнорусские и кавказские центры нефтедобычи{307}.

Карл Краух, председатель правления могущественного концерна «И. Г. Фарбен» и «генеральный уполномоченный» Геринга по специальным вопросам химического производства и одновременно всей химической промышленности рейха, в середине апреля выдвинул в Генеральном совете по четырехлетнему плану требование «в случае войны использовать Украину в военно-экономических целях»{308}. И другие гражданские представители экономики подтвердили расчетами, что в условиях войны даже при самом лучшем стечении обстоятельств и с учетом готовности Швеции поставлять стратегически важную руду избежать блокады «без экономического аншлюса России» будет крайне сложно{309}. Причем независимо от долгосрочной политической программы Гитлера при такой постанове цели Германия в случае войны неизбежно должна была захватить Прибалтику и СССР, а особенно — Украину и Кавказ. По крайней мере, эксперты в Верховном главнокомандовании вермахта нисколько не сомневались в необходимости этого. В одной из экспертных оценок в мае 1939 г. говорилось о том, что в случае образования неприятельской коалиции с участием СССР необходимо сразу же с началом военных действий захватить Украину, чтобы, с одной стороны, ослабить Советский Союз, а с другой — усилить германскую оборонную промышленность, эксплуатируя оккупированные районы России{310}.

К сожалению, не осталось свидетельств того, что фюрер вообще ознакомился с этим экспертным заключением или, по крайней мере, с выводами Геринга, своего ближайшего доверенного лица. Как рейхсканцлер он уже несколько лет не проводил заседаний кабинета. Время от времени проходили заседания Генерального совета по четырехлетнему плану, которому для получения тех или иных ресурсов требовались определенные согласования. Гитлер прекрасно осознавал и не нуждался ни в каких дополнительных подтверждениях, что в случае войны ему потребуются ресурсы Восточной Европы. Потому, выдвигая 23 мая аргумент, что в Европе не наблюдаются возможности для получения дополнительных объемов продовольствия и земель для расселения немцев, он не ограничивался только Польшей и Прибалтикой. Миф о «житнице Украины» крепко сидел в его голове, а дальше — неизбежная война с Советским Союзом.

Когда Гитлер рассуждал о «проблеме Прибалтики», то для него важным было конечно же не только сельское хозяйство и переселение немцев, но и завоевание господства в восточной части Балтики с целью обеспечения бесперебойных поставок стратегически важной шведской руды, что было головной болью для кригсмарине и экономических кругов{311}. Завоевание Прибалтики одновременно давало возможность использовать с началом войны северное направление для наступления на Советский Союз.

С точки зрения промышленности необходимое экономическое дополнение можно было получить и в результате возрождения торговых отношений с СССР. Некоторые представители Министерства иностранных дел лихорадочно пытались оживить идеи Рапалло, которые могли, вероятно, удержать Сталина от сближения с западными державами. Если польское правительство откровенно рассчитывало на то, что идеологические противоречия исключали германо-российское сближение, то это самое невероятное из всех решений представляло собой для Гитлера, по крайней мере, возможное средство давления. В своей речи 23 мая 1939 г. он остановился на этом пункте и высказал мнение, что экономические отношения с Россией возможны только при условии улучшения политических отношений.

Адъютант Геринга, генерал Карл-Генрих Боденшац, присутствовавший на том выступлении Гитлера, предостерег после его окончания польского военного атташе в Берлине полковника Антония Шиманского, что Гитлер убежден в том, что Польша отклонит предъявляемые требования, и поэтому он готов договориться с кем угодно, «даже с самим чертом», лишь бы уничтожить эту страну{312}. Однако намечавшийся четвертый раздел Польши с участием СССР не давал никаких стратегических преимуществ, если даже его и пытались использовать как угрозу Западу, чтобы тот не ввязывался в войну ради Польши.

Возникает вопрос: почему все-таки в военной игре Гальдера сначала ставилась задача уничтожить Польшу, когда существовала опасность столкновения с СССР, а затем подвергнуть себя риску нападения на западные державы, чтобы поздней повернуть на восток против СССР, главной цели его военного плана? Муссолини, по крайней мере, был не в восторге от идеи вести войну против западных держав.

Еще не высохли чернила на «Стальном пакте», а дуче в памятной записке Гитлеру от 30 мая 1939 г. уже отверг его военные комбинации. По его мнению, армии Запада защищены бетоном своих укреплений и малоуязвимы для наземных войск. Потому следует занять оборону по Рейну. А маневренная война возможна только на Востоке{313}.

Кое-что говорит за то, что военный план Гитлера в мае-июне 1939 г. еще вовсе не был принят окончательно. Нет и точного текста его выступления 23 мая, включая замечание относительно «жизненного пространства на Востоке». Ясно только то, что без определенной необходимости он не хотел развязывать войну против западных держав, а надеялся на их сдержанную позицию либо нейтралитет. Путь войны ни в коем случае не был дорогой с односторонним движением. Поэтому среди стратегических решений Гитлера было и такое, которое позволяло при благоприятных условиях не только убрать с пути мешавшую Польшу, но и сразу же начать самую важную для него войну.

ВОЙНА НЕРВОВ

Когда 23 мая Гитлер разъяснял своей военной верхушке сложившуюся ситуацию и собственные намерения, Япония как раз ввязалась в бои с Красной армией в Монголии на Халхин-Голе. Конфликт постепенно разрастался, но его искры пока не перекинулись на Европу. Гитлер хотя и придавал большое значение Японии, тем не менее нерешительность со стороны Токио в деле расширения военного союза заставляла медлить и его самого. По его словам, «в интересах самой Японии заблаговременно начать действовать против России»{314}. Почему он сказал «заблаговременно»? Сталин, во всяком случае, отреагировал сразу же, приказав разработать план изгнания японцев из спорного района. Одновременно он подал сигнал Берлину о своей готовности к поиску компромиссного решения.

1 июля части японской Квантунской армии попытались нанести довольно серьезный удар, но были отброшены превосходящими силами объединенных советско-монгольских войск{315}. Затем вплоть до 22 августа бои прекратились, пока Сталин не приказал Жукову начать крупномасштабное наступление. Это был первый блицкриг, в результате которого в течение всего нескольких дней была уничтожена 6-я японская армия. В это же время Риббентроп прибыл в Москву, чтобы заключить со Сталиным сенсационный пакт о ненападении. Советский диктатор однозначно стал победителем в войне нервов летом 1939 г.

Попытки западных держав заполучить Москву и составить с ней антигерманский военный союз слишком затянулись. Эти переговоры начались еще в апреле и привели к подписанию 24 июля франко-англо-советского договора о взаимопомощи. При этом все стороны рассматривали данный документ как отвлекающий маневр, так как ни Лондон, ни Париж не были в состоянии, да и не намеревались серьезно выполнять свои обязательства в случае войны. Они были больше заинтересованы в том, чтобы отвлечь от себя первый удар хорошо вооруженной германской военной машины и создать дополнительные фронты на востоке или юго-востоке Европы, как это случилось в Первую мировую войну, или безучастно принять экспансию Гитлера. Такое развитие событий, а Гитлер уже до некоторой степени понял это, им было не дано. От Красной армии западные военные эксперты, естественно, не ожидали, что она в состоянии провести широкомасштабную наступательную операцию в западном направлении. Сталин, со своей стороны, демонстрировал стремление запросить высокую цену за вероятную интервенцию и добиться от западных держав обязательств первыми начать активные военные действия. Одновременно он вел секретные переговоры с Берлином, о чем вскоре по Европе поползли слухи, которые вполне могли поднять цену его благосклонности.

Борис Шапошников, новый начальник Генерального штаба Красной армии, в памятной записке Сталину от 10 июля 1939 г. определял четыре возможных варианта начала войны: 1) германское наступление на Францию и Англию; 2) отдельное самостоятельное наступление германской армии только на Польшу; 3) нападение Германии при поддержке Венгрии и Болгарии на Румынию; 4) прямое нападение Германии на СССР через Эстонию, Латвию и Финляндию{316}. Из этого следует, что советское руководство в полной мере осознавало наличие плана «Барбаросса-1939» и направления наступления вермахта через Прибалтику и Румынию. Возможно, русские несколько преувеличивали обороноспособность польской армии, в противном случае они должны были бы задуматься о последствиях скоротечной победы немцев на Висле и о том, что вермахт может выйти на восточные границы Польши.

Тем временем Варшава категорически отказывалась пропустить Красную армию на свою территорию с целью оказания совместного отпора германскому агрессору. Для Сталина это не было неожиданностью, как и аналогичная позиция румынского правительства. А вот если бы у польского правительства в последнюю минуту сдали нервы и оно сломилось бы под натиском своих западных союзников, то у обоих диктаторов могли возникнуть большие проблемы: у Гитлера — в случае согласия Польши уступить Данциг и коридор; тогда пропадает предлог начать войну с Польшей, а у Сталина — в случае, если Польша даст согласие на продвижение советских войск в направлении Восточной Пруссии и Вислы с целью нанесения прямого удара по вермахту, когда Жуков в это же время проводил свое наступление на Дальнем Востоке против японской армии.

Советская сторона предпочла попытаться побудить западные державы к сражению за Рурскую область и нанести их главный удар по центральным районам Германии. В этом случае, как бы прикрываясь вихрем войны на Западе и под защитой польского фронта на Висле, Красная армия могла бы осуществить наступление на Восточную Пруссию через район Вильнюса. Западным державам следовало наряду с Польшей убедить и прибалтийские страны пропустить советские войска через их территорию. При этом Шапошников намеревался использовать только 30% своих вооруженных сил, чтобы справиться с кригсмарине на Балтике и занять побережье. Это была своеобразная антимодель плана Альбрехта, вывернутого наизнанку, которую командующий кригсмарине на Балтийском море сумел правильно распознать и оценить. Если бы советское руководство в ходе переговоров с западными державами продолжало придерживаться этого плана, а Польша дала бы согласие на продвижение частей Красной армии через район Вильнюса, то германское руководство в соответствии с планом Альбрехта могло бы в ответ начать превентивные военные действия в направлении на Ленинград и северо-восток России. Даже если в Москве план Альбрехта и был уже известен, то речь шла в этом случае, по меньшей мере, о хорошо продуманной советской концепции «передовой обороны».

При этом у советской стороны не было ясности в вопросе о том, какую конкретную роль должен играть южный фланг. Русские лишь требовали для себя права на проход своих войск через территорию Румынии, т. е. это был вариант, который уже давно учитывался как вероятное направление советского главного удара. Тем не менее вполне можно предположить, что в случае совместного выступления со своими союзниками Красная армия могла бы войти на территорию польской Галиции и Румынии, обеспечила бы свое политическое влияние и захватила нефтепромыслы, а потом — в результате ответных мер Германии и Венгрии — вероятно, отказалась бы от рискованного дальнейшего наступления вдоль Дуная. Возможное поражение советских передовых частей на Дунае могло бы значительно ослабить позиции Сталина в альянсе западных держав и привести к нежелательному для него новому «Мюнхену», который мог повлечь за собой германскую интервенцию на Украину. Во всяком случае, со стороны Сталина было весьма разумно не афишировать своих намерений нанести удар по укрепленной Восточной Пруссии или осуществить глубокий прорыв в Юго-Восточной Европе.

В том случае, если бы Германия нанесла удар по западным державам, а те остановили бы ее наступление на Рейне и начали сами наступать на центральные районы страны, то у Сталина появились бы хорошие шансы легко захватить Прибалтику, район Вильнюса, Бессарабию и Буковину и сохранить за собой эту добычу, опираясь на силу еще не знавшей поражений армии. Если бы столкновение германского агрессора и западных держав привело к затяжной позиционной войне по примеру Первой мировой войны, а это тогда предполагало большинство военных экспертов, то у Красной армии, несмотря на хорошо организованную оборону в Восточной Пруссии и Галиции, все равно появилась бы прекрасная возможность вступить в эту игру, будучи достаточно сильной. Сталин в отличие от авантюрного Гитлера был, несомненно, умным игроком и умел рассчитывать каждый шаг, да и время работало на хозяина Кремля.

Война нервов лета 1939 г. долгое время оставалась безрезультатной. Когда 12 августа в Москве начались переговоры советской стороны с французской и британской миссиями с целью выработки единого плана противодействия дальнейшей германской агрессии, то, даже учитывая, что интересы трех партнеров по альянсу согласовывались с большим трудом, возможно было еще многое. Немцы при этом не исключали полностью возможность успешного достижения этого соглашения. Было бы весьма легкомысленно полностью надеяться на прогнозы Гитлера, что Польшу можно было изолировать и разбить в ходе одной-единственной молниеносной военной акции и самим вернуться в казармы. Однако и его заявление о наступлении на Запад не стоило считать серьезным, поскольку его нельзя было реализовать ввиду отсутствия достаточных для этого сил. В самом худшем случае всего за несколько дней рейх мог быть втянут в мировую войну, как это произошло в 1914 г. По воспоминаниям Браухича, Гитлер якобы заявил: «Я был бы идиотом, если бы ввязался в войну из-за Польши, как те бездари в 1914 году»{317}.

Но какие же выводы сделало ОКБ из заявления Гитлера 23 мая? Военная игра в мае исходила из того, что СССР начнет наступление первым, и поэтому недовольный Гальдер должен был согласиться с ее результатами, когда стало ясно, что внезапное нападение крупных подвижных соединений с далекоидущими оперативными целями еще не отработано должным образом. Поэтому ОКБ предприняло ряд дополнительных мер по мобилизации, обучению и подготовке войск. Кроме того, на сентябрь 1939 г. планировалось проведение широкомасштабных тактических учений моторизованных частей с целью отработки «задач на марше и в бою»{318}. На самом деле так в скрытой форме уже полным ходом шла подготовка к войне. Наконец, 23 мая Гитлер потребовал, чтобы вермахт был в любое время готов с порога своих казарм атаковать соседние страны.

Одновременно он возвестил о созыве партийного «съезда мира», что, несомненно, было попыткой ввести в заблуждение общественность, но и давало ему также возможность в случае удачи (скоротечная успешная кампания в Польше и никакого расширения войны) либо неудачи (Германия остается без союзников) быстро отступить и сделать паузу в войне нервов, направленной на развязывание мировой войны.

Что касалось возможных осложнений в результате втягивания Красной армии в военные действия, то авторы польской кампании еще продолжали думать над этим. Это выразилось в разработке так называемого «плана военной разведки», в котором были изложены детальные инструкции о донесениях и докладах фронтовых групп касательно противника. В центре внимания, естественно, находилась польская армия, но в случае войны следовало собирать данные и о русских войсках, если они окажутся на территории Польши. Особенно это касалось парашютно-десантных подразделений, их вооружения, организации и др., а также — железнодорожных станций в приграничных районах, где из-за разной ширины полотна приходилось менять вагонные тележки{319}. К тому же это были важные цели в тактической воздушной войне. Не в последнюю очередь следовало проявлять интерес к тому, как будет реагировать коммунистическая пропаганда на вступление СССР в войну на польском театре военных действий.

В соответствии с приказом на стратегическое развертывание сухопутных сил по плану «Вайс» от 15 июня 1939 г.{320}, по польской армии наносился неожиданный удар западнее Вислы, что должно было привести к ее разгрому. С оперативно-тактической точки зрения речь шла о силах и целях, которые уже были опробованы в ходе военной игры Гальдера. Командующий сухопутными войсками выразил намерение по возможности предупредить мобилизацию и выступление противника. Планировавшийся разгром польских войск в результате концентрических ударов из Силезии, Померании и Восточной Пруссии строился по известной схеме. Правда, при таком охвате поляков в клещи следовало учитывать возможный контрудар со стороны Галиции. Поэтому большим преимуществом стало участие в операции Словакии с ее дополнительной армией, которую можно было развернуть в том направлении.

Примечательным в этом варианте является тот факт, что, во-первых, Германия отказывалась от участия в операции Венгрии и тем самым — от Карпатской Украины, а во-вторых, наступавшая из Восточной Пруссии в южном направлении 3-я армия должна была игнорировать либо связать ложным маневром на своем левом фланге слабые силы поляков в районе Вильнюса. Если при этом в приказе говорилось об обеспечении безопасности границы с Литвой минимальными силами, то расчет, очевидно, делался на вероятное военное вмешательство СССР и наступление русских через Вильнюс и Литву в направлении Восточной Пруссии. К сожалению, документы 3-й армии не могут свидетельствовать об этой ранней стадии планирования польской кампании, так как они, вероятно, были уничтожены в 1942 г{321}. А ведь они могли бы разъяснить, как выглядело планирование вооруженного столкновения с Красной армией на северо-востоке Польши, которое вплоть до июня 1939 г. все еще представляло собой вполне реалистичную возможность.

Так, в означенном приказе указывается лишь, что 3-я армия наносит удар из Восточной Пруссии на Варшаву и «далее в направлении на восток». В этом еще угадывается диспозиция военной игры Гальдера, которая предусматривала наличие тылового рубежа, развернутого на восток. А вот что должно было произойти дальше, оставалось неясным. На огромной территории Восточной Польши могло произойти объединение остатков войск противника с целью продолжения военных действий, не исключено, что и при поддержке Красной армии. Тогда потребовалось бы проведение второй операции, т. е. переход в оборону по линии Вислы (по примеру 1920 г.) либо — продолжение наступления и преследование остатков польских войск.

До сих пор историки не обращали внимания на разработанный Гудерианом в июле 1939 г. «план проведения оперативно-тактических учений моторизованных подразделений 1939 г.». В ходе них предполагалось устранить недостатки, которые со всей очевидностью обнаружились в ходе военной игры Гальдера в мае того же года. Место проведения учений определили в Северной Баварии в направлении с юга на север до линии реки Майн. Исходная установка предполагала, что «синим» (собственные войска) удалось избежать серьезного столкновения с преобладающими силами противника и закрепиться на хорошо подготовленных позициях по северному берегу Майна, принимая в расчет то, что тот предпримет дальнейшее наступление. Группа армий «синих» силами 3-й армии на направлении главного удара и 10-й на фланге и в тылу противника намеревается перейти в контрнаступление на его восточном фланге. В результате предполагалось быстро сокрушить этот фланг противника и «тем самым добиться в районе Бамберга полного уничтожения его основных сил, продвинувшихся глубоко на север»{322}.

Если поменять местами Майн и Вислу, Бамберг и Варшаву, то можно получить вариант плана нового «чуда на Висле». Номера армий были идентичными с теми, которые были запланированы для осуществления похода на Польшу. Ну а поскольку выбор местности не предполагал случайности, то отсюда, естественно, следует, что тем самым отрабатывалась вероятная оборона по линии Рейна с такой же лесистой и холмистой местностью Пфальца. Правда, номера армий на этих учениях говорят не в пользу такого предположения, равно как и заявление Гитлера в мае о том, что наступление на Западе не планируется.

В середине июня Гитлер получил из внешнеполитического отдела НСДАП докладную записку под общим названием «Вопросы Восточной Европы». В ней высказывалась озабоченность тем фактом, что до сих пор отдавалось предпочтение чисто военным приготовлениям, политические же вопросы упускались. Отмечалось, что чрезвычайно важно выработать соответствующее отношение к населению будущих восточных областей в интересах Германского рейха. В ожидании германо-польского конфликта области на востоке Польши следовало рассматривать как «накопитель сил и неоценимый плацдарм для будущего разгрома России […], так как должен наступить момент внутреннего сотрясения советского рая (и началом его, возможно, послужит смерть Сталина), и там возродится национально-политический дух, угнетавшийся советскими властителями». Всех белорусов и жителей Западной Украины следовало, таким образом, использовать в интересах Германии, чтобы полностью вытеснить «московитов»{323}. Ведомство Розенберга жаловалось также на недостаточную координацию акций, направленных против Украины, и не упустило случая указать на то, что в Галиции и Буковине польские евреи составляют «самую компактную часть населения», может быть, даже — «самое большое скопление евреев. Ни в коем случае нельзя недооценивать этот важнейший залог жизненного нерва евреев»{324}. На поставленные вопросы ответ мог дать только фюрер, он же мог дать и распоряжения о начале соответствующих подготовительных мероприятий.

Летом 1939 г. Гитлер не воспользовался предложением Розенберга и его штаба экспертов, но прибег к нему весной 1941 г., когда планирование нападения на СССР уже продвинулось достаточно далеко. В июле 1939 г., как это видно из докладной записки ведомства Розенберга, руководящие партийные круги целиком занимала идея вероятной оккупации восточной части Польши и вытекающей отсюда возможности дальнейшей интервенционистской политики. Вероятно, Гитлер принял к сведению содержание докладной записки, так как аргумент Розенберга, что «со смертью Сталина» может начаться внутренний развал Советского Союза, встречается в выступлении Гитлера перед командованием вермахта 22 августа, о котором речь еще пойдет далее. Почему руководство нацистской партии брало в расчет смерть Сталина, когда тот был еще вполне здоров, непонятно. Возможно, в Германии предполагали, что среди русских начнется внутренняя борьба за власть, жертвой которой мог бы стать красный диктатор.

Трудно сказать, насколько на дальнейшие мысли и поступки Гитлера могло повлиять замечание о «жизненно важном нерве евреев», пролегавшем в Восточной Польше. Так, в августе во время переговоров с Москвой он даже вскользь не упомянул об этом, а относительно немецких евреев высказался лишь в смысле их вынужденной эмиграции и депортаций (план «Мадагаскар»). А вот спустя два года, в августе 1941 г., апогей операции «Барбаросса» совпал с решением активизировать массовое уничтожение еврейского населения в бывшей Восточной Польше и придать ему системный характер. В своей грубой логике Гитлер использовал «важнейший залог», который он отнял у Сталина, с целью уничтожения «жизненного нерва евреев». Он вернулся к тому прогнозу, который открыто сделал его воинствующий нацистский журнал «Der Sturmer» еще в мае 1939 г.:

Выдержка из журнала «Der Sturmer», май 1939 г.:

«В России против евреев следует провести карательную операцию, причем такую, которая уготовит им такой же конец, который ждет каждого убийцу и преступника: смертный приговор и казнь! Евреев в России следует умерщвлять. Их надо вырвать с корнем и истребить полностью. Тогда мир увидит, что конец евреев — это конец большевизма»{325}.

Летом 1939 г. нападение на Польшу становилось все более вероятным, что не в последнюю очередь выразилось в изменении облика польской армии. Из вероятного союзника сделали врага. В апреле 1939 г. отдел «Иностранные армии Ост» повторно издал большим тиражом «Краткий справочник польских вооруженных сил» по состоянию на 1 марта 1939 г. Представленная ранее оценка польской армии (воспитана в наступательном духе, не способна проводить крупных операций и выдерживать тяжесть моральных нагрузок) была дополнена следующей цитатой: «Крайне необходимо нанести польской армии мощный удар еще в самом начале войны. В противном случае выжидательное поведение противника может существенно укрепить самосознание и моральный дух польского солдата»{326}.

К 1 июля 1939 г. этот отдел издал «Памятку об особенностях войны в Польше», которую вместе с другими материалами необходимо было раздать военным вплоть до каждой роты. Наряду с обычной информацией чисто военного характера в отношении населения и армии использовались подстрекательские клише, которые должны были полностью исказить положительный облик поляков.

Выдержка из «Памятки об особенностях войны в Польше» от 1 июля 1939 г.:

«Польское население настроено фанатично и склонно к саботажам и нападениям на немцев. В случае даже незначительного успеха поляк становится заносчивым и склонным к агрессии. В случае даже незначительного поражения он быстро становится пессимистичным.

Обходительное с ним обращение он начинает скоро воспринимать как слабость. Главный источник их национальной ненависти католическое духовенство. Против Польского государства кроме фольксдойче выступают многие поляки и кашубы из бывших германских провинций, а также прежде всего — украинцы. Евреи в своем большинстве видят в немцах личных врагов, но ради денег готовы на все. В случае ухудшения военной обстановки и затягивания войны национальные меньшинства будут представлять угрозу для польской армии. Предусматривается широкомасштабная зачистка западных районов Польши и всех важных промышленных и транспортных центров. Следует рассчитывать на то, что запасы продовольствия могут быть уничтожены либо отравлены». Выводы:

«Армия — это неполноценный боевой инструмент. Вооружение и оснащение тяжелой артиллерией, танками, самолетами и бомбами не соответствует современным требованиям. Командование отличается неуверенностью и схематичностью. Эффективность огня противника преуменьшается, а собственные возможности — в любом случае преувеличиваются. Однако эти слабые места частично компенсируются фанатизмом офицерского корпуса и невзыскательностью, твердостью и готовностью к самопожертвованию солдат».

В то время как командование вермахта занималось интенсивной подготовкой нападения на Польшу, включая использование испытанной «пятой колонны», которая была готова на случай инцидентов в приграничной полосе и уже разжигала психологическую войну, дипломаты также проявили лихорадочную активность и подготовили несколько вариантов стратегических решений.

Польша в последний момент могла дрогнуть под натиском Германии и все-таки пойти на соглашение с Гитлером. Таким образом, план «Барбаросса-1939» мог реализоваться как общий германо-польский проект, как это оговаривалось с Варшавой с 1935 г., либо как стратегическое наступление через Прибалтику и удар по Украине при соблюдении Польшей дружеского нейтралитета.

Польша могла отменить свой позволительный в случае войны запрет на продвижение частей Красной армии по ее территории и подать тем самым сигнал к заключению четырехстороннего военного пакта. В этом случае Гитлер конечно же не отступился бы от своих далекоидущих экспансионистских планов. Он стремился вырваться из кольца блокады и добиться скорейшего успеха, а наиболее обещающим было только восточное направление. После разгрома польской армии это привело бы к продолжению войны, но уже против СССР и при условии пассивности противника на Западном фронте. Военная игра Гальдера как раз и была нацелена в этом направлении.

Два историка, Кристиан Хартманн и Сергей Случ, опубликовав секретное выступление Гальдера, указали на то, что до сих пор неизвестны документы, в которых в 1939 г. упоминались и принимались бы в расчет конкретные подразделения, предназначенные одновременно для польской кампании и дальнейшей войны против СССР. Представленный ими документ из московского спецархива, в котором речь идет как раз об этом, скорее всего следует рассматривать как английскую фальшивку{327}. Ее автором мог быть британский журналист Генри Уикхем Стид, возглавлявший во время Первой мировой войны британскую пропаганду против Габсбургской династии. Затем непродолжительное время он возглавлял редакцию «Times» и считался экспертом по Восточной Европе, уже тогда предупреждая об опасности, которую представлял Гитлер. Вероятно, некий бывший австрийский офицер записал выступление Гальдера в академии вермахта, и затем эти записи по официальным каналам были направлены в Лондон и в Москву. Правда, на них, скорее всего, не обратили никакого внимания.

Если предположить, что находящиеся в спецархиве в Москве и в фондах Public Record Office в Лондоне документы подлинные, то этот факт подтверждает выдвигаемую здесь гипотезу, что поход против СССР в июне 1939 г. был вполне реален. Исходя из приписываемого Гальдеру высказывания, можно понять, что после разгрома Польши «победоносная армия, наполненная духом выигранных битв гигантов», будет готова сразиться с большевиками или брошена на Запад, благодаря преимуществам внутренних транспортных линий, «чтобы добиться там быстрой и решительной победы»{328}. Если даже допустить, что речь Гальдера являет собой фальшивку британских специалистов, она тем не менее отражает представления современников о возможностях и планах германской армии.

В действительности западные державы стремились выиграть время, не принимая на себя никаких твердых обязательств по отношению к Сталину, и это полностью отвечало интересам Гитлера. Это открывало для него любые возможности и подпитывало его надежду на то, что Польша может быть изолирована и разбита, и это не приведет к возникновению столь страшившей его мировой войны на нескольких фронтах. Это идеальное решение могло бы после скоротечного столкновения с польской армией привести вермахт к воротам Минска и в глубинные районы Украины, и с привлечением прибалтийских государств подготовить трамплин к броску на Советский Союз.

ОТ ПАКТА ГИТЛЕРА — СТАЛИНА К ПЛАНУ «БАРБАРОССА»

Гитлер был крайне раздосадован обращением Польши к Великобритании в марте 1939 г., и этот факт заставил его переосмыслить роль СССР. Речь шла о тактическом и дипломатическом маневре, чтобы удержать Сталина от принятия согласованных с западными державами действий, направленных против Германии. При этом советским вооруженным силам отводилась незначительная роль. Для рейха они не представляли реальной угрозы. В расчетах Гитлера более значимая роль отводилась экономическим отношениям. Переговоры о заключении нового торгового соглашения к началу года почти заглохли{329}. Но тут 13 марта неожиданно прозвучало заявление Сталина, что он не станет таскать для Запада «каштаны из огня». Это сразу же подтолкнуло немецкое посольство в Москве к тому, чтобы указать своему руководству на значение советского сырьевого потенциала в подготовке Германии к войне. Затем советская сторона подыграла немцам, когда из сообщения ТАСС стало понятно, что в случае возникновения польско-германского конфликта СССР готов оказать Германии помощь сырьевыми ресурсами.

Министерство иностранных дел в Берлине попыталось сразу же проверить достоверность неожиданного сигнала со стороны Сталина. Летом 1939 г. в Москве одновременно проходили двухсторонние переговоры с участием западных держав по военным вопросам и торговые переговоры с Германией. Немецкие дипломаты предложили осуществить раздел Польши, что послужило бы толчком к возобновлению переговоров по экономическим вопросам. Когда же Советский Союз предъявил дополнительные претензии на прибалтийские страны и Финляндию, это заставило Гитлера помедлить с ответом до конца июня. В случае войны с Польшей оккупация ее восточных областей Красной армией не представляла бы в дальнейшем стратегических проблем. Тем не менее усиление территориальных притязаний Сталина могло позднее негативно сказаться на ударе Германии.

В конце июля 1939 г. СССР вел переговоры с западными державами по вопросу заключения пакта о взаимопомощи, которые близились к завершению. Это заставило Гитлера действовать. По его указанию Министерство иностранных дел вначале инициировало заключение германо-советского кредитного соглашения. По договору от 19 августа Советский Союз обязался поставлять в Германию на протяжении двух лет стратегическое сырье в обмен на промышленные товары. Будет ли этот товарообмен действовать или нет, для Гитлера оставалось второстепенным вопросом. Одна лишь перспектива этого обмена способствовала устранению озабоченности руководства Германии в вопросах экономики в случае начала войны. В то же время западные державы должны были считаться с тем, что их участие в военных действиях на стороне Польши не приведет к запланированной блокаде рейха. По расчетам Гитлера, это должно было заставить их отказаться от вступления в войну.

В результате заключения кредитного соглашения Сталин вознамерился потребовать от Германии дополнительных территориальных уступок. Поэтому 23 августа Риббентроп вылетел в Москву для подписания германо-советского пакта о ненападении, в результате чего заключение военного пакта между Францией, Великобританией и СССР провалилось. Тем самым Советский Союз занял по отношению к вторжению Германии в Польшу внешне нейтральную позицию. Гитлеру этого было достаточно для того, чтобы начать подготовку к нападению[20]. Но Сталин настаивал на заключении секретного дополнительного протокола, существование которого в советской историографии отрицалось на протяжении почти пятидесяти лет. В этом протоколе были определены «сферы интересов» в Восточной Европе. Они включали не только раздел Польши, но и способствовали росту советских притязаний на Финляндию, Эстонию, Латвию и Бессарабию, что примерно соответствовало старым границам России 1914 г. Литва вошла в сферу влияния СССР позднее, по второму дополнительному соглашению от 28 сентября.

До предъявления советской стороной требований в августе 1939 г. Гитлер не подавал никаких знаков о своей готовности отказаться от Восточной Польши, Финляндии и Прибалтики. С целью своевременного начала изощренной пропагандистской кампании вокруг подписания германо-советского соглашения Гитлер уполномочил своего министра иностранных дел заплатить любую цену за то, чтобы пакт о ненападении вступил в силу сразу же после его заключения. Все остальное было второстепенным. По мнению Гитлера, раздел Польши, как это уже происходило в истории, планировался ненадолго.

Возникает вопрос: действительно ли готовность Гитлера договориться со Сталиным о разделе Восточной Европы свидетельствовала о том, что в 1939 г. он отказался от своих агрессивных планов касательно Советского Союза и намеревался после разгрома польской армии напасть именно на западные державы? В обращении к военному командованию 22 августа 1939 г. — это еще один ключевой документ, давший толчок к развязыванию Второй мировой войны — для него было самым важным убедить собравшихся в большом зале Бергхофа генералов и адмиралов в том, что подписание пакта со Сталиным устраняет опасность ведения войны на два фронта. Он верил, что этот пакт стал шоком для западных держав и Польши, и его цель разбить эту изолированную страну стала достижимой.

Пакт о ненападении обеспечивал ему, по крайней мере на бумаге, то, что Красная армия в случае нападения Германии не станет поддерживать Польшу. Наибольший выигрыш в данный момент заключался в том, что переговоры в Москве по вопросам военного сотрудничества с англичанами и французами были окончательно похоронены. В военном отношении перспектива Польши выглядела безнадежной, даже если бы западные державы оказались способны быстро провести контрнаступление на Западе.

Во избежание этой опасности вермахт выдвинул на границы Западного вала часть своих наименее боеспособных дивизий. Но это была лишь перестраховка. О серьезной опасности со стороны Запада вначале никто и не помышлял.

«ВСЕ, ЧТО Я ДЕЛАЮ, НАПРАВЛЕНО ПРОТИВ РОССИИ»

На совещание 22 августа 1939 г. в приказном порядке явились одетые в штатское командующие родами вооруженных сил, групп армий и отдельных армий. Гитлер хотел продемонстрировать им свою решимость начать войну. Отрицание того факта, что он мог ошибаться в своих планах относительно Польши и СССР и, следовательно, в оценке позиции Польши, может стать неверной психологической посылкой в анализе его предыдущих важных внутренних дискуссий в качестве рейхсканцлера. Это вполне могло вызвать противоречие, которого фюрер стремился избежать любой ценой. Гитлер выступал стоя, в его осанке не чувствовалось напряжения, правой рукой он опирался на концертный рояль. Выступление длилось около 90 минут. После совместного обеда последовало еще одно выступление, касавшееся главным образом проведения военной операции против Польши.

С документальным свидетельством второго выступления можно ознакомиться без проблем{330}. В нем содержится противоречивая решимость напасть на Польшу.

Обращение Гитлера к высшему командному составу 22 августа 1939 г.:

«Я принял решение еще весной, но полагал, что выступлю против Запада лишь через несколько лет, […] и только потом — против Востока. Но не следует сейчас определять хронологический порядок действий. Мы не должны закрывать глаза на угрожающее положение. Я хотел бы вначале установить приемлемые отношения с Польшей, прежде чем начну борьбу с Западом. Но этот приемлемый для меня план не был реализуемым, так как появились изменения по существенным вопросам. Мне стало ясно, что в случае нашего столкновения с Западом Польша нападет на нас. Она стремится получить выход к морю. После оккупации района Мемеля появилась иная возможность развития событий, и мне стало понятно, что при определенных условиях столкновение с Польшей может произойти в неблагоприятный момент»{331}.

Действительно ли замыслы Гитлера относительно Польши были направлены только на то, чтобы сделать возможной войну с западными державами? Скорее всего — да, так как вермахт проводил лишь операцию прикрытия, но не располагал никакими планами военного наступления против Запада. Среди этих войск были только строительные и инженерные подразделения, которые проводили работы по бетонированию Западного вала. Кроме того, были проведены мероприятия подготовительного характера по скрытной эвакуации населения из западных пограничных районов. Цель этой эвакуации — создание благоприятных условий для ведения боевых действий на собственной территории. Точно такой же неправдоподобной была и мнимая опасность со стороны Польши, которая якобы могла нанести удар в спину. Десятью днями ранее в Бергхофе Гитлер высказал совершенно противоположное объяснение Карлу Буркхарду, комиссару Лиги Наций по Данцигу, когда тот 11 августа 1939 г. направлялся в Лондон.

Гитлер в беседе с Карлом Буркхардом 11 августа 1939 г.:

«Уметы нет никакого желания господствовать. И прежде всего мне ничего не надо от Запада, ни сегодня, ни завтра. Мне ничего не надо в густонаселенных регионах мира. Мне там ничего не надо, раз и навсегда: совершенно ничего не надо. Все те идеи, которые мне кругом приписывают, — это выдумки. Но на Востоке у меня руки должны быть развязаны […]. Все, что я делаю, направлено против России. Если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, я буду вынужден договориться с русскими и вместе с ними разбить Запад, а потом, после его поражения, я брошу все мои объединенные силы на Советский Союз»{332}.

Из этого следовало: если Запад будет вести себя спокойно и уступит Польшу, то вермахт сразу же смог бы сокрушить и своего истинного противника, Красную армию{333}. Но в том случае, если Великобритания не даст ему возможности «развязать руки на Востоке» и попробует держать Гитлера на коротком поводке, он будет вынужден нанести удар на Западе.

Когда и к кому обращался диктатор с правдивыми словами? Выступление Гитлера перед представителями верховного военного командования 22 августа было также противоречивым в том, что касалось его отношения к России. С одной стороны, он указал на заинтересованность Сталина в долгосрочной кооперации и на срочную необходимость советских поставок сырья, с другой стороны — считал, что Сталин не рискнет начать войну с Германией, так как это может привести к краху СССР. Затем, почти не переводя дух, он добавил, что сделает с Россией то же самое, что и с Польшей. «После смерти Сталина, а он тяжелобольной человек, мы разобьем Советский Союз. И тогда забрезжит мировое господство Германии»{334}. Как известно, Сталин пережил Гитлера на восемь лет, а немецкий диктатор даже и не задумывался над тем, чтобы подождать с запланированным нападением до его смерти. Удивительные рассуждения Гитлера о возможной смерти Сталина являются свидетельством того, что он, очевидно, буквально воспринял процитированные выше слова из записки по вопросам восточной политики ведомства Розенберга.

Из стенограммы еще одной речи нам известны другие его слова. «Я был убежден, что Сталин никогда не согласится на предложение Британии. Россия не заинтересована в сохранении Польши. Кроме того, Сталин знает, что его режиму придет конец независимо от того, вернутся ли его солдаты с войны победителями или будут разбиты»{335}. Этой фразой он раскрывает свою прежнюю антибольшевистскую программу, иначе в какой войне солдаты Сталина могут быть разбиты или победить, как не в войне с вермахтом? Наряду с этим здесь проявляется и его ожидание, когда хватило бы и одного слабого удара, чтобы свалить советский режим — фатальное заблуждение, которое спустя год просочится в планы операции «Барбаросса» и приведет к поражению Гитлера в его войне на Востоке.

По всей вероятности, фюрер считал разумным не беспокоить верхушку военного командования тем фактом, что он задумал расширение войны на Востоке. Теперь, после принятия Сталиным нейтралитета и обещания экономической поддержки, для него было важнее смягчить обеспокоенность военных в вопросе ведения войны на два фронта. В остальном он как триумфатор насмехался над слабостью своих противников, которые ни в коем случае не отважатся поддержать Польшу. Даже опасность ведения войны в условиях длительной блокады он объявлял необоснованной. С необычной настойчивостью он требовал скорейшего принятия решения по вопросу войны с Польшей, упирая на то, что в ней не будет никаких ограничений и правил и враг должен быть полностью уничтожен. В этой связи многие его высказывания были интерпретированы как указания на проведение пропитанной расовой идеологией стратегии уничтожения. Правда, при тщательном рассмотрении такие формулировки, как «самым жестоким образом» или «не боясь крови», были нацелены не на гражданское население, а касались польских военных.

Здесь для него, вероятнее всего, было важно предостеречь немцев от проявления «сочувствия». Позднее, весной 1941 г., он нашел для понятия «красноармеец» соответствие «не товарищ», которое можно было применить и к полякам еще в 1939 г. В связи с вопросом о возможности начала в 1939 г. войны против Советского Союза особенно важно отметить неоднократно повторявшиеся Гитлером слова о том, что речь идет не о «достижении какого-то определенного рубежа» и что военные операции должны проводиться без оглядки на определение границ в будущем. Относительно будущих границ СССР следует отметить его примечательное высказывание, что из Польши предполагается сделать «протекторат-предполье» (Protektorat als Vorgelande), что оставляло польский вопрос все еще открытым.

Когда Риббентроп днем позже вылетел в Москву, то переговоры с советской стороной проходили легко еще и потому, что наряду с договором о ненападении требования Сталина оставались опять-таки крайне расплывчатыми. В секретном дополнительном протоколе были сделаны лишь наброски «разграничительных линий сфер интересов обеих сторон в Восточной Европе». По этому протоколу Финляндия, Эстония, Латвия, а также Бессарабия попадали в советскую зону, что в то время всегда следовало понимать как «сферу интересов». Литва должна была отойти в немецкую зону, включая претензии на обладание районом Вильнюса. Более конкретно был намечен раздел Польши по рекам Сан, Висла и Нарев, что примерно соответствовало так называемой линии Керзона, определенной в Версале, но не признанной Польшей. Эти договоренности от 23 августа 1939 г. вначале оставались лишь малозначащим заявлением о намерениях и позднее могли быть изменены.

Соглашение от 23 августа 1939 г. поначалу представляло собой, таким образом, не более чем «Соглашение о моратории» («Stillhalteabkommen» (Klaus Hildebrand) между двумя сторонами. Это был результат шахматного цугцванга — сложного безвыходного положения, в которое Гитлер загнал себя сам в результате изменения политики по отношению к Польше и которое Сталин искусно использовал в собственных интересах. Своим военным фюрер конечно же казался опытным игроком в шахматы, которому удалось победить в войне нервов. Теперь ход был за солдатами. Розенберг в качестве главного советника по восточно-политическим вопросам не проявил своей убежденности и был разочарован. Он прекрасно понимал, что для достижения цели — декомпозиции, т. е. распада России, необходимы «переходные периоды». Тремя месяцами ранее в продолжительной беседе с Герингом касательно намечавшегося конфликта с Польшей они достигли согласия по этому вопросу{336}. Начиная с 1935 г. оба активно выступали за концепцию проведения антисоветской интервенционистской политики и, в противовес этому, за сотрудничество с Польшей, Англией и Японией. Если из этой концепции выпадет Польша и позиция Японии будет оставаться неопределенной, то возникает крайняя необходимость привязать к себе Англию.

Розенберг задает сам себе по этому поводу вопрос, не стоит ли вместо, на его взгляд, неприятного и рискованного сближения с Москвой выбрать иное решение, а именно -однозначно отказаться от притязаний на бывшие немецкие колонии и заполучить тем самым Англию на свою сторону, чтобы она позволила Германии осуществить экспансию на Восток в соответствии с планом 1934 г{337}. Геринг и Розенберг были едины в том, что Риббентроп — надменный и заносчивый глупец, которому не хватает национал-социалистского духа и который оказывает на фюрера пагубное влияние своими антибританскими взглядами.

Розенберг 25 августа 1939 г. о заключении германо-советского договора о ненападении:

«У меня такое чувство, что этот пакт с Москвой когда-нибудь ударит по национал-социализму бумерангом. Это не был ход, определяемый волей игрока, а настоящий шахматный цугцванг, это был просительный шаг со стороны одной революции к главе другой революции, шаг, который должен был разрушить сохранявшийся двадцать лет идеал борьбы. Как можем мы рассуждать о спасении и строительстве Европы, если нам приходится обращаться за помощью к ее разрушителю? Мы и сегодня не можем открыто сказать, что благодаря совместным действиям сумеем постепенно добиться изменений в России, чтобы тем самым действительно стать ближе русскому народу. Если нам кроме всего прочего придется передать Советскому Союзу территорию польской части Украины, то после Карпатской Украины это будет наш второй удар по мощнейшей антимосковитской силе. Эффекта от этого нам сегодня не стоит ожидать. Возможно, мы почувствуем его лишь в будущем. Но поскольку сегодня было принято твердое решение, то отсюда и вытекает эффект, и кое-что другое, со всеми вытекающими последствиями. И снова возникает вопрос, а должна ли была сложиться такая ситуация? Следовало ли решать польский вопрос сейчас и в такой форме? Сегодня никто не сможет дать ответ на эти вопросы. Я лично считаю Риббентропа предателем Извольским, который тоже черпал “причины” своей политической позиции в собственном болезненном тщеславии»{338}.

22 августа 1939 г., когда Гитлер выступал в Оберзальцберге со своей решающей речью перед членами Верховного командования, в Берлин прибыл полковник Главного штаба сухопутных войск Эдуард Вагнер. В течение нескольких месяцев он командовал 10-м артиллерийским полком, расквартированным в Регенсбурге. Командование строевыми и боевыми частями было частью службы штабного офицера, который с 1936 г. находился в должности начальника отдела Главного штаба сухопутных войск. Кроме того, несколькими годами ранее в управлении генерал-квартирмейстера он получил опыт работы по вопросам планирования эвакуации населения из Восточной Пруссии и Силезии в случае угрозы на восточной границе. В связи с приказом о нападении на Польшу и заключением «пакта с русскими» такого рода подготовка в августе 1939 г. стала излишней. Вагнер, которому предстояло стать одной из ключевых фигур в подготовке плана «Барбаросса», после объявления мобилизации вступил в должность начальника штаба генерал-квартирмейстера Ойгена Мюллера. Ему вменялись вопросы тылового обеспечения сухопутных сил, включая организацию системы военного управления на оккупированной территории врага. Одна из его первейших задач заключалась в том, чтобы вместе с Рейнхардом Гейдрихом согласовывать использование СС и полиции в Польше.

Дневник Вагнера явственно свидетельствует о подавленном настроении в штабе.

В хаосе приказов последних перед началом войны дней только два предположения выглядят достаточно уверенно: Россия не нападет, а фюрер твердо убежден, что и западные державы проявят сдержанность, когда начнется операция в Польше. Последние переговоры с английской стороной вызывали у Вагнера впечатление, что с Лондоном вполне возможно достичь договоренности, но «фюрер все-таки еще надеялся нанести удар по Польше»{339}. Геринг тем не менее до конца августа 1939 г. всеми силами старался добиться соглашения германской и британской сторон. Оно потребовало бы некоторых уступок Польше и заставило бы ее следовать в немецком фарватере либо завело ее в антисоветские «окопы». Гитлер, однако, категорически настаивал на начале войны. И уже с апреля 1939 г. он был решительно за то, чтобы исключить Польшу как военный фактор. Его разочарование в тщетных попытках агитировать за создание совместного антисоветского фронта сыграло в этом решающую роль, но не дало нам продуманного плана военных действий.

Вагнер, как и большинство офицеров его поколения, восторженно воспринимал идею войны с Польшей, несмотря на официальную «дружбу» в последние годы. Эту войну можно было рассматривать как желательное и непроблематичное испытание на прочность новой армии, которая была создана в результате лихорадочной работы. Но силен был страх перед военной мощью Москвы, и было бы полезно сделать ее нейтральной, если, против ожиданий, произойдет столкновение с западными державами, которого так боялась немецкая сторона. Вагнер, под углом зрения своего ведомства, видел здесь еще одно преимущество: «пакт с русскими» должен был освободить вермахт от необходимости задействовать достаточно большое количество охранных частей на просторах Восточной Польши. Пусть русские сами грызутся с неугомонными бунтарями — поляками.

Выступление Гитлера 22 августа 1939 г. о заключении пакта со Сталиным было с большим облегчением воспринято в группе «Ост» командования кригсмарине, которую возглавлял адмирал Альбрехт{340}. Когда спустя четыре недели посвященные в этот вопрос узнали о заключении дополнительного секретного протокола, то им стала понятна и та цена, которую Гитлер был готов заплатить за свой непомерный блеф. Все руководство балтийской группы флота было обескуражено.

СЕНТЯБРЬ 1939 г.: ОБРЕТЕТ ЛИ ГИТЛЕР «СВОБОДУ ДЕЙСТВИЙ НА ВОСТОКЕ»?

Когда утром 1 сентября 1939 г., наконец, началось нападение на Польшу, то все еще оставалось несколько возможностей дальнейшего развития событий. Путь войны не был дорогой с односторонним движением! Гитлер до 3 сентября твердо верил в то, что западные державы не реализуют их угрозу вступить в войну. Когда же они в ультимативной форме потребовали отвода немецких войск из Польши, реакция Гитлера была неожиданной: он стоял безмолвный и неподвижный, как будто застыв, и только спросил у своего министра иностранных дел: «Ну и что теперь?»{341}

После объявления войны 3 сентября 1939 г. у Гитлера оставалась надежда, что на Западе не будет никаких серьезных военных действий. Если бы польская армия капитулировала после непродолжительного сопротивления, то в условиях пассивности или нейтралитета Запада Гитлер был бы в состоянии оккупировать всю территорию Польши и получить тем самым благоприятную возможность для стратегического развертывания против СССР. При определенных условиях он мог бы даже заключить с новым польским правительством договор о сотрудничестве, как это стало возможным спустя девять месяцев с правительством маршала Петена в побежденной Франции. Что могла значить для него пустая бумажка договора с этим «чертовым» Сталиным! Ведь не могло же это сразу привести к прямому обмену ударами с Красной армией. Время года было совсем неподходящим для этого. Да и почему Гитлер должен был допустить, чтобы Сталин занял более выгодное стратегическое положение в Финляндии, Прибалтике и Западной Украине, если бы он сам сумел прийти к соглашению с западными державами, и в результате ему не потребовалось бы прикрывать свой тыл на Востоке? Официальная германская «пропаганда мира» была нацелена в первую очередь на Францию, огромная армия которой стояла под ружьем на Рейне. По указанию Геббельса слова «война» следовало по возможности избегать в собственной прессе, чтобы вводить в заблуждение население Германии и мировую общественность относительно намерений нацистского руководства и ослаблять волю противника к военной победе. Многие, даже в руководстве Главного командования сухопутных войск, надеялись на успех политического руководства{342}. Тогда вермахт можно было бы без труда использовать на любых направлениях. «Развязать руки на Востоке» — эта цель германской политики, проводившейся с 1933 г., казалась близкой.

Начало похода на Польшу с военной точки зрения было успешным. Когда передовые подразделения 10-й армии вышли 8 сентября 1939 г. к предместьям Варшавы, захват польской столицы казался вполне возможным. Таким образом, Польская кампания могла бы закончиться в течение одной недели. Однако упорное сопротивление поляков вынудило Гитлера стремиться к более тесной кооперации с СССР, чем он это, по всей вероятности, планировал изначально. В Восточной Пруссии завершилась мобилизация 3-й армии, которая еще в военной игре Гальдера сыграла важную роль в качестве северного фланга наступательных сил. Тогда, в мае, было принято в расчет, что она будет вести наступление не непосредственно на польскую столицу, а восточнее, в междуречье Вислы и Буга, «с целью занятия выгодной исходной позиции против русской армии, подход которой ожидался позднее с востока».

Еще в августе появилась угроза, что командование Красной армии может провести стремительное наступление через Вильнюс в направлении Восточной Пруссии, что стало бы прямым ударом по левому флангу либо в тыл 3-й армии. Однако заверения в советском нейтралитете в считаные дни изменили военную расстановку сил в пользу немецкой стороны{343}.

Левому флангу противостояли немногочисленные польские части в районе Вильнюса, поэтому его прикрытие можно было обеспечить небольшими подразделениями резерва. Они состояли в основном из лесников, как это было и в 1914 г.

Поэтому 3-я армия под командованием генерала артиллерии Георга фон Кюхлера была в состоянии развернуть все свои активные соединения в южном направлении и атаковать крепостные укрепления Модлина и Варшавы, защищавших «сердце» Польши. На старом поле битвы 1920 г. немцы столкнулись с существенными трудностями, несмотря на их оперативное преимущество и превосходство в вооружении и технике. Поляки оказывали ожесточенное сопротивление и почти три недели самоотверженно сражались за центральные районы страны. Обе крепости капитулировали лишь 28/29 сентября. Их судьба была предрешена, когда французская армия 6 сентября повела слабое наступление на Западном фронте, а Красная армия 17 сентября нанесла польской армии удар в спину. В рамках заключенного 23 августа пакта не предусматривались никакие военные соглашения. Немецкая сторона предполагала решить военный вопрос в кратчайшие сроки и не выказывала интереса в участии советских войск. Но когда через десять дней военных действий немецкое наступление натолкнулось на сопротивление поляков под Варшавой и почти остановилось, когда началось слабое отвлекающее наступление западных держав, то руководство в Берлине забеспокоилось. В то время как Сталин мог спокойно наблюдать за развитием событий в Польше, Главное командование сухопутных войск настаивало на скорейшем переносе центра тяжести военных действий на Запад. Для этого, чтобы высвободить немецкие дивизии, было необходимо вступление в войну в Польше Красной армии. Сталин ответил на настоятельные просьбы немцев и 17 сентября приказал своей армии начать наступление широким фронтом по всей польско-советской границе.

В течение первой недели кампании силы группы армий «Север» также сумели быстро продвинуться вперед{344}. Кроме 3-й армии в Восточной Пруссии в нее входила 4-я армия из Померании, задача которой заключалась в том, чтобы занять Данцигский коридор и обеспечить тем самым связь с Восточной Пруссией. В дальнейшем она должна была поддерживать наступление 3-й армии по восточному берегу Вислы. Командующий группой армий «Север» Федор фон Бок сумел к 5 сентября осуществить задуманный им план по созданию второго восточного крыла. Оно должно было широким охватом в направлении на Брест-Литовск и Люблин обеспечить окружение значительной группировки сил противника, которая могла сосредоточиться в Центральной Польше. До этого момента все еще оставался открытым вопрос о возможном начале военных действий Красной армии на стороне вермахта. С целью охвата противника группа армий получила разрешение на использование моторизованных частей 4-й армии, которые к тому моменту сумели пробить коридор. Они получили задачу вслед за 3-й армией вести фронтальное наступление в направлении города Летцен. В данном случае речь шла о XIX армейском корпусе Гейнца Гудериана, «творца немецких танковых войск». В его распоряжении были две моторизованные пехотные и одна танковая дивизия, и он достойным образом сумел продемонстрировать возможности быстрого и широкого оперативного прорыва, в осуществлении которого на военных играх Гальдера в мае 1939 г. были большие сомнения.

Корпус Гудериана в течение нескольких дней прошел от Померании до Вислы, захватив при этом Данциг, затем был переброшен на 200 км под Летцен и оттуда, наступая в тылу польского фронта, продвинулся почти на 300 км к восточным берегам Буга до Брест-Литовска и Влодавы. В то время как еще шли бои за Варшаву, он своими силами прикрывал 3-ю армию с востока, пока не встретился с передовыми частями Красной армии. Захватив территорию между реками Нарев и Буг, Гудериан высвободил условное северное направление вплоть до Припятских болот, которое и в Первую мировую войну, и в военных планах 1930-х гг. рассматривалось в качестве отправного пункта наступления на Прибалтику и Центральную Россию. Нам неизвестно, что думал Гудериан, когда он во время совместного парада передавал советским танкистам этот завоеванный им район. Его корпус вынужден был оставить часть польской территории, куда генералу пришлось вернуться почти через год, чтобы принять руководство планированием и подготовкой важной части плана «Барбаросса». Но речь об этом пойдет ниже.

На южном направлении 14-я армия в течение двух недель продвинулась через Краков в направлении Украины, форсировала реку Сан и вышла к берегам Буга. Правый фланг — южную группировку немецких войск в Польской кампании — составлял XVIII армейский корпус. В это частично моторизованное соединение входила, ввиду характера местности, одна горная дивизия. Вместе со словацкой армией (три дивизии и спецподразделения) эта группировка вела наступление по «старой военной дороге» из Южной Словакии с целью скорейшего захвата столицы Западной Украины Лемберга (Львова). Однако немецким войскам не удалось взять город 16 сентября, поскольку они выдохлись и вынуждены были отойти. На следующий день Красная армия повела наступление и на Украине. Так началось «соревнование» за Лемберг: кто быстрей возьмет город. 19 сентября немецкие и русские войска встретились. Эдуард Вагнер записал в своем дневнике: «Сегодня мы встретились с русскими под Лембергом. Это произошло своеобразно. Мы подбили два русских танка, у нас погиб офицер первой горной дивизии. Это произошло случайно, так как данные на русской карте оказались неверными, а их танки мы приняли за польские. После выяснения обстоятельств, как и положено, мы по-товарищески поприветствовали друг друга»{345}.

Существовало предписание, как должен был вести себя немецкий офицер в случае военного соприкосновения вермахта с Красной армией на территории Польши. Он должен был обратиться к русским со следующими словами: «Германские сухопутные силы приветствуют советские войска. Мы — солдаты и поэтому хотим установить с солдатами Советского Союза настоящие добрые солдатские отношения. Мы всегда высоко ценили русского солдата. Пусть так будет всегда»{346}. Вермахт не сдержал это обещание. Но в сентябре 1939 г. хотя бы уважались договоренности по демаркационной линии. Там, где немецкие войска вышли за пределы намеченных рубежей, им пришлось отойти. Так, они оставили Лемберг и Галицию. Ворота на Украину остались закрытыми, а «соревнование» за Лемберг должно было продолжиться летом 1941 г.

С началом тяжелых боев за Варшаву немецкая 3-я армия ожидала помощи Красной армии, благодаря которой можно было завершить окружение польской столицы с востока.

Главное командование планировало даже включить советские части в состав своих фронтовых соединений. 23 сентября Гитлер приказал вести наступление с целью взятия Варшавы с запада, для чего самолеты люфтваффе нанесли массированный бомбовый удар. Части 3-й армии должны были быть готовы к тому, что в восточных промышленных предместьях города, Прага и Новый Двор, на их позиции заступят русские войска, если они будут переброшены в достаточном количестве. Собственные силы следовало сконцентрировать для наступления на Модлин{347}. Однако совместного участия в боях за Варшаву вермахта и Красной армии не получилось. Сталин явно не заходил в своих планах так далеко и остановил свои войска на Буге под Брестом. Вместо этого он предложил обменять Литву на районы Варшавы и Люблина. Это открыло 20 сентября новый круг переговоров, которые привели, можно сказать, к пятому разделу Польши.

С точки зрения стратегической ситуации Гитлер находился в крайне неприятном положении. Он хотел как можно скорее завершить военные действия в Польше и получить тем самым возможность перебросить свои основные силы на Западный фронт. Что касается Литвы, то он заранее и весьма быстро позаботился о том, чтобы усилить немецкое влияние на обещанную ему страну. Проводились переговоры о предоставлении «защиты» Литве со стороны рейха. Заполучив эту территорию вместе со старой литовской столицей Вильнюсом, Гитлер мог бы укрепить отношения со стратегически важным партнером.

Однако Сталин неожиданно настоял на том, чтобы передать Вильнюс литовцам и поставить страну под его контроль. Если учитывать длительные бои с польской армией и постепенное продвижение Красной армии на запад, у Гитлера едва ли оставался выбор, если он хотел избежать войны на два фронта и закончить ее как можно скорей хотя бы с одной стороны — в Польше. В своей «Директиве № 4 о порядке ведения военных действий» от 25 сентября Гитлер заявлял: «Решение о стратегическом ведении войны будет принято в ближайшее время. До этого момента ни одно мероприятие вермахта не должно идти вразрез с возможными директивными указаниями ни в области организации, ни вооружений. Следует сохранять в тайне возможность ведения в любой момент наступательных военных действий на Западе. В Восточной Пруссии следует привести в готовность достаточное количество сил, чтобы занять Литву в случае начала там вооруженного сопротивления»{348}. Как видно из приведенного отрывка, к «возможным директивным указаниям» относилось и наступление на Востоке с целью захвата Литвы — ворот Прибалтики, возможность которого ему представилась в результате германо-советского раздела Польши 23 августа.

Сталин, однако, сумел вынудить Гитлера отказаться от притязаний на Литву, и этот отказ позволил ему надеяться на то, что в результате проходивших переговоров по экономическим вопросам удастся выбить по меньшей мере одно выгодное условие. После трех недель войны британская блокада начала приносить свои первые плоды. Поэтому немецким экспертам на переговорах в Москве было важнее закрепить в новом договоре готовность Москвы щедро поставлять стратегические материалы и сырье.

Вступление Великобритании и Франции в войну 3 сентября против ожидания Гитлера заставило его после удачного хода 23 августа во второй раз пойти на более тесное сближение со Сталиным, хотя это и было, очевидно, неприятно. Теперь следовало заниматься укреплением и расширением взаимопонимания с Москвой, по крайней мере временно, пока не станет понятно, как будут развиваться события на Западном фронте. В это время сотни тысяч жителей Саарской области эвакуировались вглубь территории рейха, а вермахт уже несколько недель вел войну на два фронта. Ожидаемая быстрая победа над Польшей наконец была одержана, не в последнюю очередь благодаря тому, что пришлось завоевывать только часть страны. Но что же было делать дальше? Вести и на Западе пограничные бои с целью достижения победы, как это представлял себе Гитлер, или оставаться в обороне на рубеже укрепленного Западного вала?

Для генерал-квартирмейстера Вагнера, который еще не совсем представлял себе условия оккупационной политики на польской земле, наступило некоторое облегчение в работе, когда Красная армия начала продвижение на запад.

По его словам, «он был каждый день счастлив, что не они, а кто-то другой занял эту территорию. Теперь главным для нас было — вперед, к позиционной войне»{349}.

Париж и Лондон приняли решение не отвечать Сталину объявлением войны на вступление Красной армии в Восточную Польшу, и этот факт еще больше ограничил стратегические возможности Гитлера. Если бы Варшава оказалась в руках немцев сразу же после начала наступления и если бы нашелся польский Петен, то у Гитлера, при полном отсутствии у него совести, был бы шанс осуществить политический поворот и, обезопасив себя на западе, нанести удар по вторгшейся в Восточную Польшу Красной армии. Это позволило бы ему выступить в роли спасителя западной цивилизации от большевизма. Объявление западными державами войны Сталину могло привести его к еще большей зависимости от немцев.

Так, Гитлер использовал факт захвата Данцига в своем транслировавшемся по радио выступлении перед приглашенными гостями, чтобы 19 сентября 1939 г. обратиться к Англии с призывом заключить с ним мир. Он оправдывал свой военный поход, который якобы уже завершился, и напомнил о своем пакте с маршалом Пилсудским. Его преемники, по словам Гитлера, отравили отношения двух соседних народов, и Польша выбрала путь войны. Она храбро сражалась, по крайней мере ее простые солдаты и младшие офицеры, хотя и имела место подлая партизанщина, которую приказали вести их генералы. Сейчас было достигнуто положение, когда вполне можно было «со временем начать вести разумные и спокойные переговоры с представителями этого народа»{350}.

Далее он расхваливал договоренности с Россией, которая не была готова «бороться за идеалы западной демократии» и заключить союзнические соглашения с западными державами. Это якобы была английская ложь, что Германия намерена «завоевать Европу вплоть до Урала». Благодаря соглашению с СССР сейчас, по словам Гитлера, стало возможно опровергнуть утверждение, что «Германия намеревается либо была намерена захватить Украину». Он говорил о том, что «в большей мере стремится к искренним дружеским отношениям с народом Британии». При этом, говоря о «дружбе», он, как только мог, скрывал, что она нужна ему для осуществления главной цели — завоевания жизненного пространства на Востоке. В этом можно убедиться, ознакомившись с его политическими заявлениями.

Со стороны британцев не последовало никаких знаков любезности, поэтому было бы неразумно сразу же злить нового «друга» на Востоке. Когда Гитлер отправил Риббентропа в Москву прозондировать в ходе второго круга тайных переговоров возможность заключения военного союза, он снова проигрывал дипломатический вариант, чтобы оказать определенное впечатление на западные державы и все же достичь тем самым своей цели. Что касается молчания Лондона и Парижа относительно советской интервенции в Польше, то эта игра не могла увенчаться успехом.

Западные державы вели себя сдержанно в отношении СССР и демонстрировали решимость продолжать войну против Германии любой ценой. Это предоставляло Сталину лучшие позиции, чем Гитлеру.

Фюреру оставалась возможность принять только одно политическое решение: отвести с Востока свои основные силы и активизировать военные действия на Западе, поскольку ему не хватало поддержки Италии и Японии, на которую он раньше надеялся. Это была для него высокая цена. Отход войск из Лемберга и из района Южного Буга к Висле, а также отказ от Литвы можно было сравнить со стратегическим поражением. Такие выводы вполне могли бы озадачить и ввести в заблуждение, потому что и до сих пор кажется непонятным, кто же получил наибольший выигрыш в «покере диктаторов» в сентябре 1939 г. Лев Безыменский, не так давно скончавшийся дуайен российских исследователей плана «Барбаросса», находившийся во время Второй мировой войны в непосредственной близости к вершителям судеб и располагавший доступом к секретному архиву Сталина, выдвигал в советские времена тезис, что Сталин, заключив пакт с Гитлером, сумел выиграть для СССР время и создать возможности, столь необходимые для подготовки к войне. В своей последней книге, вышедшей в 2002 г., он высказывал мнение, что за эту передышку Советскому Союзу пришлось после 22 июня 1941 г. заплатить страшную цену: дивизии вермахта наступали через Западную Белоруссию, Западную Украину и Прибалтику, где Красной армии еще не удалось создать новую укрепленную линию обороны.

Однако уже Польская кампания показала, что в новой войне укрепленные линии обороны не могли больше сыграть существенную роль. Исход в войне Германии и СССР был решен подвижными моторизованными армейскими группами. На этом факте основывается тезис, что в результате заключения пакта Гитлера — Сталина Красная армия получила существенный выигрыш, позволивший ей получить большее стратегическое преимущество по сравнению с вермахтом.

Германия придерживалась концепции ведения решающих сражений на удалении до 250 км от границы. Таким образом, театр военных действий для вермахта передвигался в восточную часть Польши, а для СССР после соответствующего изменения границы — на запад. Ленинград, Москва и Кавказ в качестве перспективных целей Германии, естественно, отодвигались дальше на восток. Немцам пришлось приложить огромные усилия и затратить много времени на то, чтобы возвратить в июне-июле 1941 г. территории, занятые Сталиным в 1939–1940 гг. В какой-то степени это могло решающим образом повлиять и на исход плана «Барбаросса». В Прибалтике в 1941 г. вермахт вынужден был вести тяжелые бои на протяжении многих недель, и в конечном итоге группе армий «Север» не хватило сил для взятия Ленинграда. Танковая группа Гудериана преодолела расстояние от Брест-Литовска до Минска всего за две недели и преподнесла вермахту подарок в виде грандиозной победы над двумя советскими армиями. Но этот путь соответствовал расстоянию от западной границы рейха до Ла-Манша, и это был предел немецких возможностей провести хваленый блицкриг одним махом. С этого момента дорога на Москву становилась все трудней. В конце концов, возможности иссякли и здесь.

Группа армий «Юг» в 1941 г. в ходе боев в Галиции также исчерпала те силы, которые ей потребовались в ноябре для броска из района Таганрога к ее основной цели, нефтяным промыслам Кавказа. А вот Красная армия одержала свою первую победу во Второй мировой войне еще в сентябре 1939 г., заплатив за это всего 700 погибшими и завоевав территорию, захват которой вермахтом в 1941 г. обошелся ему в 200 тысяч убитых!

ОККУПИРОВАННАЯ ПОЛЬША — ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПЛАЦДАРМ АГРЕССИИ ПРОТИВ СССР

Еще 22 августа 1939 г. в своей речи перед высшим военным руководством Гитлер указывал на «сопредельные нейтрализованные государства, например, польский протекторат» как на цель в предстоящей войне, хотя мог бы упомянуть и Украину, и прибалтийские страны. Это напоминало аналогичные представления немцев периода Первой мировой войны и несколько успокаивало национал-консервативное военное руководство перед опасностью возможного расширения масштабов конфликта. Приобретение Польши в качестве сателлита, по примеру Словакии, возможно, могло бы дать определенные шансы уравняться с западными державами. Умеренные условия мира, вероятно, могли бы сделать Польшу и, возможно, также и независимую Украину союзниками в борьбе против СССР. При этом массированное давление Советского Союза на Прибалтику и Финляндию в октябре 1939 г. не должно было никоим образом оставить равнодушными западные державы, в отличие от их отношения к вступлению СССР в Восточную Польшу.

Впервые с 1919 г. снова появилась русско-германская граница, хотя лишь в Восточной Польше. Польская армия, представлявшая собой барьер или острие копья, направленное против СССР, была разгромлена. Заменить ее 50 дивизий собственными войсками вермахт не мог, пока его силы оставались связанными на Западном валу. Тем не менее существовала возможность оснастить собственные дополнительные подразделения польским трофейным вооружением. Но был ли антисоветский потенциал Польши бесполезен для проведения Гитлером дальнейшего экспансионистского курса или его можно было как-то использовать, несмотря на военное поражение соседа? Этот вопрос постоянно возникал на протяжении следующих двух лет, пока вермахт продолжал завоевывать другие страны и приобретал новых союзников. Исходя из сегодняшней точки зрения, этот вопрос — касательно Польши — может показаться нереалистичным, но в сентябре-октябре 1939 г. он рассматривался вполне серьезно, а вот то, что твердого ответа на него не было с самого начала, часто упускается из вида.

С одной стороны, вермахт не вел против польской армии полную ненависти войну на уничтожение. С другой стороны, как и двумя годами позже в отношении Красной армии, в период боевых действий в 1939 г. применялись принятые в Гааге правила ведения сухопутной войны, что не исключало отдельных эксцессов и злоупотреблений.

С особой жестокостью вермахт, СС и полиция обращались с польскими партизанами и боевиками, а в бывших прусских провинциях и с польскими активистами. Отношение к высшему военному руководству противника было, в определенном смысле, презрительным, ввиду его неспособности выполнить профессиональный долг и приписываемых ему высокомерия и гонора. В отношении же массы простых солдат, напротив, признавалось проявленное ими мужество, что также соответствовало сложившимся ранее представлениям. Хотя лишь немногим из них пришлось в период Первой мировой войны носить прусскую военную форму. К пленным польским офицерам отношение было уважительным. Это послужило в сентябрьские дни 1939 г. неплохой предпосылкой, чтобы возродить то, что при Пилсудском в 1914–1916 гг. называлось «польско-германским братством по оружию», направленным против России. В память об этом солдаты вермахта в сентябре 1939 г. возложили венки к могиле маршала в Кракове и выставили почетный караул.

Такого рода представления бытовали в среде офицеров старшего поколения и, начиная с 1934 г., сопровождали польско-германское сближение. Этому способствовало также и так называемое скандальное «маршальское издание» мемуаров Пилсудского, вышедшее в 1936–1937 гг. с преисполненным уважения предисловием, написанным высшими представителями вермахта, распространявшееся в руководящих кругах Германии. Такого рода настроения и представления относительно Польши были, естественно, испорчены в результате пропитанной ненавистью антипольской пропаганды, проводившейся нацистами летом 1939 г., но вполне сомнительно, чтобы она смогла всерьез и надолго изменить представления о Польше, сложившиеся в умах генштабистов, привыкших все взвешивать достаточно трезво. Доказательством тезиса, что в сентябре 1939 г. иные политические решения были немыслимы, могут служить два события: во-первых, нападение на широком фронте со стороны западных держав и, возможно, вступление в войну США могли бы мобилизовать оппозицию среди немецких военных в борьбе против смелых планов Гитлера на подготовку к войне. Еще не были забыты замыслы государственного переворота, целью которого было предотвращение мировой войны и который планировался в 1938 г. еще до начала Мюнхенской конференции. Эти планы оставались вполне актуальными, что продемонстрировал в 1939 г. ноябрьский кризис в немецком руководстве. Установление после ареста или смерти Гитлера военной диктатуры, по возможности во главе с Герингом, который смотрел на Польшу как на охотничье угодье, могло бы привести к модели 1916 г.: «Конгрессовая Польша» в качестве самостоятельного государства с антирусской направленностью «для защиты рейха». Похожего результата можно было бы достичь в результате покушения Иоганна Эльзера 8 ноября 1939 г. в мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер», если бы взорванная им бомба действительно убила Гитлера и его ближайшее окружение.

В этой связи достаточно трудно дать ответ на второй вопрос: нашлись ли бы в Польше, испытавшей на себе шок военного поражения, силы, которые были бы готовы служить коллаборационистскому режиму. Отмечается, что немецкая сторона не предпринимала в этом направлении серьезных шагов, однако вплоть до начала октября 1939 г. такая возможность полностью не исключалась. Сталин, в отличие от Гитлера, с самого начала не проявлял никакого интереса к «сопредельным нейтрализованным государствам» и к польскому «протекторату».

В германо-советском договоре о дружбе от 28 сентября и затем в секретном протоколе, который содержал незначительные изменения, Москва четко определила границы своих интересов. В результате того, что западные державы выступили на стороне польского эмигрантского правительства, образованного во Франции после эвакуации государственного руководства 17 сентября, и тем самым поддерживали его борьбу против агрессора, Гитлер лишь однажды, 6 октября, открыто обратился в своем так называемом «призыве к миру» к идее создания польского «стержневого государства». Это было пропагандистской попыткой увязать окончание Польской кампании с требованием к западным державам достичь взаимопонимания. При этом он не давал никому усомниться в том, что в «своей» части Польши он сам будет обеспечивать «порядок», как это давно делал Сталин, радикальным образом порабощая восточные польские земли. Выступая в рейхстаге, Гитлер заявил, что Россия и рейх сами решат польскую проблему. Таким образом, Гитлер прекращал неразбериху в оккупационной политике Германии по отношению к Польше. Он стремился к тому, чтобы спланированная и начатая армейским командованием обычная война, которая, однако, с самого начала сопровождалась эксцессами, вылилась в радикальную политику германизации и эксплуатации. Но и по данному вопросу у фюрера не было ясных представлений. Он лишь нервно реагировал на критические замечания и информацию своих подчиненных.

В этом смысле показательна продолжительная беседа Гитлера с Розенбергом, которая состоялась 29 сентября, спустя день после подписания договора с Советским Союзом{351}. Вначале Гитлер поделился своими впечатлениями от поездки на фронт, когда «многому научился за эти недели». Это касалось его впечатления от увиденного в Польше. По его словам, страна была запущенной и завшивевшей. «Поляки — это только тонкая германская оболочка [!], а внутри -ужасный материал. Евреи — это самое кошмарное, что можно вообще себе представить. Города потонули в грязи». Эта страна уже не была для Гитлера желанным союзником, расположения которого он добивался еще полгода тому назад. Что ему там показывали, что мог он там увидеть, что ему докладывали, или в нем просто говорило высокомерие победителя?

А как же выглядела перспектива? Гитлер хотел разделить оккупированную страну на три части: на востоке, между Бугом и Вислой, следовало поселить «все еврейство», включая евреев с территории рейха, а также все «иные ненадежные элементы». Они должны были образовать предполье «непреодолимого Восточного вала» на Висле, еще «более мощного, чем на западе». Это было абсурдное представление, которое могло появиться только в отсутствие уверенности в том, что в то время было возможно разработать убедительную и последовательную стратегию продолжения войны.

Что касается западной части завоеванных польских земель, то фюрер планировал создать широкий пояс германизации и колонизации по старой границе рейха. Это была задача нескольких десятилетий. Между одиозным Восточным валом вдоль Вислы и этим районом поселения должна была появиться зона польской «государственности».

Поскольку Гитлер знал о предубеждении Розенберга к пакту с Москвой, то в беседе он ясно дал понять, что «основательно продумал» весь план действий. В том случае, если Сталин заключит союз с Англией, невозможно будет предотвратить захват русскими некоторых портов Эстонии. Этот аргумент напоминал об опасениях и военной игре руководства кригсмарине. Решение о возможном немецком вмешательстве в Прибалтике у него было, таким образом, готово. Он выбрал наименьшее зло и «получил огромное стратегическое преимущество», возможно, понимая под этим нейтралитет СССР. На следующий день Геббельс сделал по этому поводу запись: «Мы могли бы расширить нашу территорию и за счет Прибалтики, но фюрер не хочет вести наступление еще на одну страну, а, впрочем, нам и сейчас хватает, что переваривать. Но это не повод отказываться от Прибалтики»{352}.

Гитлер не расценивал новых соседей по Восточной Европе как своих союзников и не видел в них потенциальной угрозы. Это четко проявлялось в его отрицательных высказываниях о Красной армии. В беседе с Розенбергом он рассказывал, что к нему однажды прислали русского генерала, который не смог бы командовать и артиллерийской батареей в вермахте. Сталин «вырвал с корнем» руководящую верхушку армии и поэтому боится войны. Для него разбитая армия так же опасна, как и армия-победитель. По словам Гитлера, русского военно-морского флота бояться не следует, опасна только огромная масса пехоты. Так нужен ли был ему «неприступный Восточный вал»?

Генерал-квартирмейстер старательно думал над тем, чтобы создать в оккупированной Польше традиционную систему военного управления, которая следила бы за порядком и восстановлением страны, а также за подобающим отношением к населению. Однако вскоре эти старания превратились в «борьбу с темной силой» (Вагнер){353}. Его противники в СС и в полиции нашли поддержку у Гитлера, а руководство сухопутных войск, в конце концов, уступило диктату. Оно с легкостью устранилось от решения польских вопросов, поскольку Гитлер настаивал на срочном наступлении на Западе.

Уже 27 сентября 1939 г., когда только что капитулировали Варшава и Модлин, он сообщил в Рейхсканцелярии руководству сухопутных войск о своем видении положения в стране{354}. Он считал продолжение войны на Западе неразумным и, возможно, надеялся на эффект мирного наступления. При этом он указал на то, что обстоятельства вполне могут измениться. «Постоянная ценность» кроется только в успехе и власти. Время работает против Германии. Поэтому военное руководство должно настроиться на то, чтобы «вести активные наступательные действия на Западе»{355}. Отводимые с Востока войска следовало, таким образом, отправить на Западный фронт, но не для участия в позиционной войне. Речь шла о наиболее боеспособной части вермахта, преисполненной сознанием достигнутой победы. Эта испытанная ударная сила должна была в самые сжатые сроки добиться решающей победы на полях былых сражений в Северной Франции. Гитлер был готов поставить на карту все и выиграть «решающую битву», по возможности, еще до конца октября, чтобы закончить «навязанную» ему мировую войну к концу года. Но это заявление вызвало неприкрытый ужас среди Главного командования сухопутных войск.

В отличие от 1914 г. у военных не было разработанного плана проведения операции на Западе, и они с большой нерешительностью приноравливались к новой ситуации. Они проявляли сомнение в возможности прорыва линии Мажино и предупреждали о политических последствиях прохода войск через территорию Голландии и Бельгии. Если Германия не добьется успеха в кратчайшие сроки, то через полтора года ее экономические возможности иссякнут. Гитлер не терпел возражений и напускал на себя вид человека, который уже давно продумал все проблемы и варианты. Речь шла об ограниченной операции, которая после разгрома французской полевой армии должна была привести к оккупации Северной Франции, Бельгии и Голландии. С этих территорий планировалось вести воздушную и морскую войну против Великобритании и одновременно прикрывать жизненно важную Рурскую область.

Впервые Гитлер принял на себя роль полководца, который не только определял рамки предстоящей кампании, но и сам занимался всеми существенными деталями. В этих условиях командованию сухопутных войск оставлялись только вопросы планирования и решение некоторых частных проблем. Это было началом борьбы Генерального штаба за право на автономию в вопросах оперативного планирования. Постоянное вмешательство Гитлера в дела военных вызывало у них большие сомнения. При этом речь шла не в последнюю очередь о состоянии войск и неудовлетворительном уровне их боеготовности. Так, спустя всего несколько дней, еще до того, как британский премьер-министр Чемберлен отозвал свои мирные инициативы, фюрер в памятной записке еще раз изложил свои аргументы руководству. Он был сильно расстроен промедлением со стороны ОКХ и выразил решимость преодолеть все внутренние противоречия, хотя его решение еще не было принято окончательно.

Можно предположить, что он не переоценивал преимущества заключения мирного соглашения на основе достигнутого на Востоке приращения территорий. Но это было бы неверной посылкой. Даже письменные договоры не дают четкой основы для оценки будущего развития положения дел. Противника следует подавить с такой силой, чтобы он не был в состоянии оказывать сопротивление в любом случае. Наконец, необходимо учитывать также и враждебность США, и неопределенность в позиции СССР.

Из памятной записки Гитлера об основных направлениях ведения войны от 9 октября 1939 г.:

«Россия: определенно нельзя добиться продолжительного нейтралитета Советской России в отсутствие договора либо соглашения. В настоящее время все говорит за то, что она сохранит нейтральный статус. Но все может измениться через восемь месяцев, через год или несколько лет. Именно в последние годы цена письменных соглашений в полном масштабе показала свою ничтожную значимость. Наибольшая гарантия того, что русские не вступят в войну, заключается в яркой демонстрации немецкого превосходства и в стремительности немецкой военной мощи»{356}.

Остается сделать резюме: поворот Гитлера на Запад преследовал цель использовать зиму 1939/40 г. для того, чтобы в результате проведения решительных операций в приграничных районах обеспечить себе тыл для предстоящего наступления на СССР. Нейтралитет русских оставался для него важным в тот момент, но не был самоцелью. Письменные договоренности для него не значили ничего, а в военном превосходстве вермахта он был твердо убежден. Жалобы военного командования на неудовлетворительный уровень подготовки войск он не воспринимал вообще. Важным для него был только тот факт, что истинный враг стоял на Востоке. Для нападения на этого врага ему требовался боеспособный инструмент, который вывел из борьбы Польшу и был сейчас скован войной на Западе.

Эта связь особенно четко отражается в отдаче приказов и принятии решений Гитлером в середине октября 1939 г. «Директивой № 6 о порядке ведения военных действий» от 9 октября он отдал свой приказ ОКХ и в письменной форме, а 17 октября Гитлер принял решение, что пора положить конец военному управлению в Польше. Эту страну следовало привести в самое унизительное состояние как «Генерал-губернаторство» — название заимствовано из времен Первой мировой войны, — и делать это на оккупированной территории должна была проникнутая партийным духом гражданская администрация. Необходимо было полностью исключить влияние польской интеллигенции и не допускать образования никаких «национальных ячеек». Гитлер категорически запрещал контакты немецких офицеров с епископатом и представителями старой феодальной правящей верхушки. «Невозможно решать возникшие проблемы на светском уровне». «Следует устранять любые проявления консолидированных отношений и связей». Таков был приказ Гитлера.

Из директивы Гитлера от 17 октября 1939 г. о положении Польши по отношению к Германии в будущем:

«Наши интересы заключаются в следующем: необходимо заблаговременно позаботиться о том, чтобы эта область приобрела для нас военное значение выдвинутого на переднюю линию гласиса и могла бы использоваться для стратегического сосредоточения и развертывания войск. С этой целью необходимо содержать в порядке и использовать железные и шоссейные дороги, линии связи»{357}.

Исходя из приказа на стратегическое сосредоточение и развертывание, на Востоке в первую очередь следовало обезопасить войска от возможного восстания в Польше и создать границу с Советским Союзом в качестве передовой линии охранения, расположив там гарнизоны по образцу старых «орденских замков», которые будут играть роль укрепленных опорных пунктов. В остальном главное значение отводится созданию линии стратегического сосредоточения и развертывания. Но с какой целью? Если исходить из того, что вермахт одержит победу на Западе -а исход этой битвы был неизвестен, чего не отрицал сам Гитлер с его демонстративным оптимизмом, то эта линия находилась под потенциальной угрозой с Востока. Можно ли было, кроме того, полностью исключить возможность того, что Сталин использовал бы выгодное положение для смены союзников?

Вопрос стабильности пакта Гитлера — Сталина не терял своего значения, и продвижение советских войск в октябре 1939 г. в границах согласованных с Берлином сфер влияния не могло никого оставить равнодушным, ибо вермахт с потерей Прибалтики и Финляндии лишался важного стратегического направления в будущей войне против СССР. Лишь недавно в руководстве кригсмарине стихли аргументы в пользу нанесения превентивного удара в восточной акватории Балтийского моря с целью обеспечения безопасности — и тем самым сдерживания боевых действий против Великобритании. Люфтваффе всего год тому назад столкнулось с опасностью превращения Чехословакии в советский «авианосец». А теперь советские ВВС с их базами настолько продвинулись на запад, что могли достигнуть любой точки на территории рейха. И теперь сухопутные войска Германии стояли лицом к лицу с Красной армией.

6 октября 1939 г. полковник Вагнер принял участие в заседании в Рейхсканцелярии и не мог разделить оптимизма присутствовавших по поводу «мирного выступления» Гитлера, которые полагали, что окончание войны не за горами. Вечером того дня он записал в своем дневнике: «Россия существенно расширяет свои границы на запад и постепенно берет Прибалтику под свою “защиту”.

Тем самым без кровопролития она вернула потерянные ранее провинции и существенно продвинулась в сторону Европы. Если договор о дружбе останется в силе, то это хорошо. К сожалению, поставки сырья идут слишком медленно, поскольку, во-первых, оно необходимо им самим, и во-вторых, железные дороги у них в катастрофическом состоянии»{358}. Тем не менее, будучи приверженцем старой линии Рапалло, он вполне представлял себе, что союз с СССР мог быть важен для Германии со стратегической точки зрения, если бы удалось направить всю мощь Москвы против Индии. Такое давление на Великобританию могло бы заставить ее занять примирительную позицию и пойти на уступки.

Главный редактор «Военно-технического журнала» генерал артиллерии Макс Людвиг, занимавший в 1920-е гг. пост начальника управления вооружений сухопутных войск, одна из главных фигур в деле секретного германо-советского сотрудничества в сфере вооружений, с радостью встретил в сентябре 1939 г. «гениальное решение фюрера устранить существовавшую напряженность и возвратиться к временам старой проверенной дружбы»{359}. Нигде в мире два экономических пространства не могли бы так идеально дополнять друг друга. Советская Россия могла стать для Германии с точки зрения сырьевых поставок «самым лучшим тылом», что, естественно, не было аргументом против возможной войны с СССР. Оскар Риттер фон Нидермайер, представитель фон Секта в Москве в 1920-е гг., назначенный ныне на должность консультанта ОКВ, на страницах официозного «Военно-технического журнала» также восхвалял экономические возможности Советского Союза и многолетние традиции русско-германской дружбы{360}. Закулисно же он разрабатывал новые планы совместного русско-германского удара в направлении Персидского залива и Индии, что вполне серьезно обсуждалось в МИДе и в ОКВ и что настойчиво поддерживали Розенберг и Гитлер{361}.

Стратегия, к которой Гитлер под влиянием министра иностранных дел Риббентропа{362} был чрезвычайно восприимчив и которая нашла своих приверженцев в руководящих кругах НСДАП и вермахта, никоим образом не основывалась на допущении долговременного партнерства с советским режимом. Столкновение с Великобританией также не должно было привести к разрушению империи. Его цель заключалась в том, чтобы лишь вынудить Лондон признать главенствующее положение Германии на континенте и «развязать рейху руки на Востоке». Если даже и существовали влиятельные политические силы, мечтавшие о германской колониальной империи за океаном, то в планах Гитлера эти будущие колонии располагались на Востоке. Тем не менее он позволял действовать этим афрозаокеанским энтузиастам. Они проявляли настоящее бешенство в отношении растущего сопротивления Берлину вести с ним переговоры и его решимости поставить британское правительство на колени. Однако Гитлер мыслил более глобально. Тем не менее средства, при помощи которых он стремился нанести решительный удар, оставались ограниченными, и это отодвигало запланированный против СССР завоевательный поход на неопределенное будущее. Он никогда не думал серьезно о долговременном сотрудничестве со Сталиным. Но в той же мере, в какой он должен был продолжать свой блеф с августа 1939 г. и который достиг определенной динамики, ситуация все более вынуждала его идти на компромиссы и принимать меры, которые с трудом согласовывались с поворотом на войну на Востоке.

Примером этому могут служить вялотекущие переговоры по экономическим вопросам. Лишь после того, как немецкая сторона заявила о своей готовности оплачивать современными военными технологиями столь необходимые для военной экономики Гитлера советские сырьевые поставки, подписание нового экономического соглашения стало возможным 11 февраля 1940 г.{363} Оно предусматривало существенный объем поставок, который удовлетворял годичные потребности Германии, в первую очередь, в зерне и нефти, хотя они ввиду британской блокады лишь частично могли компенсировать потери заокеанского импорта. В силу того что встречные поставки планировалось начать значительно позже, это соглашение на практике означало кредитное финансирование Гитлера в его войне на Западе. При этом немецкая военная экономика, взяв на себя растущие обязательства по встречным поставкам, попала в зависимость от СССР, которая ограничивала временные рамки начала войны на Востоке. Если бы немецкое военное руководство попало в тупик на Западе, то эта зависимость могла бы стать еще болезненнее.

Со Сталиным был согласован вопрос о переселении фольксдойче — этнических немцев — из областей, которые переходили к СССР. Это переселение началось с Восточной Польши и Прибалтики, а позднее охватило Бессарабию и Буковину. Сотни тысяч жителей немецкого происхождения были «отправлены на Родину» и размещены в западной части побежденной Польши. 7 октября 1939 г. Гитлер назначил Генриха Гиммлера «рейхскомиссаром по укреплению немецкого народного духа» и дал ему практически неограниченную власть в вопросе решительной и беспощадной германизации оккупированных польских областей. Это был приказ, рассчитанный на длительную перспективу, но в ближайшее время он должен был привести к тому, что фольксдойче в качестве «пятой колонны» окажутся на своей бывшей родине и растворятся там. В этом деле Сталин тоже оказался в выигрышном положении: Гиммлер размещал в Восточной Польше переселенцев из числа фольксдойче, заменяя ими на «присоединенных Восточных территориях» изгнанных в Генерал-губернаторство с их подворий польских крестьян. Огромное число этих немцев по нескольку лет оставались в транзитных лагерях для переселенцев. Такого рода массовые операции не только вызывали беспокойство, но и наносили экономический ущерб, что заставило вмешаться вермахт и Геринга и притормозить размах деятельности Гиммлера{364}.

Захват Сталиным Прибалтики и его военная операция против Финляндии, начатая 30 ноября 1939 г., стали причиной серьезного недовольства и в немецком руководстве. В «антивоенной группировке» национал-консервативной оппозиции и среди генералитета далеко не многие надеялись на мирное урегулирование с западными державами, при котором Германии могла быть гарантирована ее территория в границах 1914 г., включая, по возможности, и Польское государство с централизованным устройством. У некоторых это было связано с отвращением, которое они испытывали как к грязным деяниям СС в Польше, так и к проводимому, по их мнению, «проболыпевистскому» курсу Гитлера. Бывший посол Ульрих фон Хассель и бывший обер-бургомистр Лейпцига Карл Герделер, эти два важнейших представителя гражданской оппозиции, считали настойчивое стремление Гитлера вести войну на Западе, прикрываясь с тыла Сталиным, «преступным легкомыслием, а политику, проводимую по отношению к России в такой форме, чрезвычайно опасной».

С целью выхода из внезапно возникшего затруднительного положения были «пожертвованы все важные позиции: Балтийское море и восточные границы, не говоря о безнравственном политическом предательстве прибалтийских государств. Это ставило под угрозу доктрину Dominium maris baltic[21], а в случае конфликта с Россией могло затруднить поставки железной руды из Швеции. Но все это меркнет по сравнению с передачей в руки большевиков части Запада с его германо-лютеранской культурой и традициями старой Австрии. Все это попало в руки тех большевиков, против которых мы вели смертельную борьбу в далекой Испании. Большевизация уже ведется широким фронтом на бывших польских землях». Вполне вероятно, что «Гитлер в глубине души готов к тому, чтобы в будущем отказаться от войны с Советским Союзом. В результате этого характер его политики станет еще более преступным и наглым. Продвижение большевиков по всему фронту вплотную к нашим границам, вкупе с неизбежными социалистическими результатами военной экономики, должно и в Германии вызвать опасные внутриполитические последствия»{365}.

Схожими были и мысли Людвига Бека, который годом ранее ушел в отставку с поста начальника Главного штаба сухопутных войск ввиду несогласия с рискованным курсом Гитлера на войну. Бек не считал возможным добиться решительного успеха на Западе и исходил из того, что следует вести крупное наступление объединенными силами союзников либо переходить к длительной войне на истощение, которую рейх не сможет выдержать. В этом случае давление со стороны России будет расти, а стратегическое пространство — существенно сужаться: «Если Польша перестанет существовать как удовлетворяющее нас буферное государство, то положение Германии в будущем будет сильно осложнено вследствие прихода России в Европу»{366}. Эти слова были написаны им в памятной записке после завершения Польской кампании.

У преемника Бека, Франца Гальдера, были иные заботы. Он находился под постоянным давлением со стороны Гитлера, который требовал начать наступление на Западе, по возможности, еще до конца года. 3 ноября 1939 г. он предпринял генерал-инспекторскую поездку с участием важнейших представителей командования сухопутных войск, в результате которой стало ясно, что на высоком командном уровне успех нападения не ожидался. Двумя днями позже, в ходе обсуждения обстановки с главнокомандующим сухопутными войсками, Гитлер с яростью отреагировал на эту оценку и пригрозил негативными последствиями для высшего генералитета. Затем он вынужден был все-таки отменить уже подписанный 7 ноября приказ о начале наступления, но лишь для того, чтобы спустя несколько дней снова утвердить его{367}. Впоследствии сроки начала наступления на Западном фронте менялись целых 29 раз на протяжении нескольких месяцев, что отражало упорную борьбу между руководством вермахта и фюрером вокруг вопросов условий и средств проведения такой операции.

Командование вермахта без тени стеснения доводило до сведения Гитлера искаженные данные о якобы плохом состоянии немецких войск и стремилось, таким образом, заставить его отказаться от принятия решения{368}. Впрочем, износ техники был действительно серьезным, особенно в моторизованных частях, а пехота продемонстрировала во время Польской кампании существенные недостатки в подготовке, однако эти факты отмечались руководством сухопутных войск в первую очередь по той причине, что оно, исходя из положения дел, сомневалось в успехе наступления на французов и в возможности их «уничтожения». При этом длительная оборона, напротив, предоставляла шансы для создания необходимых предпосылок с целью достижения политических договоренностей с противником.

Тем временем нацистская пропаганда преподносила иную картину: вермахт удалось якобы создать в сжатые сроки, и это дало возможность получить в высшей степени гетерогенную армию, нацеленную на войну. Старая элита в лице хорошо подготовленных стотысячных сухопутных войск стала основой новой армии, которая на протяжении трех лет выросла в восемь раз, а перед началом войны была увеличена еще в шесть раз. Лишь немногие дивизии располагали высококачественным вооружением, были хорошо обучены и приспособлены к ведению маневренной войны. 90% армейских подразделений передвигались в пешем и в конном строю; только половину из них можно было считать полностью боеспособными. Подавляющее большинство солдат прошло лишь кратковременную подготовку и не соответствовало образу молодого, динамичного фронтового бойца, как его преподносила нацистская пропаганда.

Польская кампания со всей очевидностью показала недостатки в оснащении и, главным образом, в подготовке армии, которые превзошли все самые худшие ожидания. По сравнению с 1914 г. с особой силой проявились недостатки на уровне отдачи приказов и ведения наступательного боя. На нижнем уровне управления приказы о наступлении отдавались нечетко и с задержкой, что зачастую приводило к потере наступательного порыва{369}. Взаимодействие авиации с наземными войсками было «крайне неудовлетворительным». Нередко бомбовые удары наносились по собственным подразделениям. Даже танковые части не были обучены взаимодействию с иными родами войск, что особенно проявилось в боях под Варшавой и на берегах Бзуры. Танки, несмотря на новую доктрину, применялись мелкими группами для поддержки пехоты, что приводило к неудачам и бессмысленным потерям. Только артиллерии удалось сыграть значительную роль и оказать на противника большое моральное воздействие. Однако требовалось существенно улучшить ее качество поддержки моторизованных подразделений.

Серьезные недостатки наблюдались также и в ходе оборонительных боев{370}. Командование часто неудовлетворительно организовывало боевое охранение и ведение разведки, в результате чего войска подвергались внезапным атакам и неожиданным ударам с тыла. Тыловые подразделения и службы снабжения были в большинстве своем безоружными, а в случае враждебных выпадов по отношению к ним со стороны гражданского населения дело часто доходило до серьезных эксцессов. Во время маршей на дорогах постоянно возникали серьезные проблемы. Войска часто передвигались большими массами и подвергались опасности ударов с воздуха, что испытала на себе польская армия, но вермахт вел себя не лучше. На Западном театре военных действий немецкие части уже не могли позволить себе передвигаться таким образом.

Главное командование сухопутных войск отреагировало на недостатки и в октябре 1939 г. повело решительное наступление на систему войсковой подготовки, примеров которой в военной истории еще не было. Оно коснулось всех уровней командования, но в первую очередь — командиров батальонов{371}. Центральное место в их обучении наряду с командной подготовкой отводилось отработке умения вести общевойсковой бой и повышению наступательной активности в бою. Пехота была реорганизована, а ее вооружение улучшено. В тактике танковых войск произошло улучшение в плане концентрации подразделений и создания ударных групп. Ускоренными темпами началось принятие на вооружение более мощных танков с усиленным бронированием. Эффективнее было построено взаимодействие с подразделениями люфтваффе. Только благодаря этим преобразованиям удалось добиться успеха в мае 1940 г. во Франции.

В октябре 1939 г. командование сухопутных войск все же мрачно расценивало сложившуюся в войсках ситуацию. Лишь незначительная часть подразделений располагала боекомплектом, необходимым «для ведения крупномасштабного сражения» по меркам Первой мировой войны. Этого боекомплекта было явно недостаточно для штурма линии Мажино и ведения продолжительных военных действий в Северной Франции. В результате было оказано серьезное давление на оборонную промышленность с целью существенного увеличения производства боеприпасов даже в ущерб танковому производству{372}. Тем не менее неудовлетворительное состояние вермахта никоим образом не сказалось на его боеспособности в октябре-ноябре 1939 г. Что касается предполагаемого столкновения с Красной армией, которое ввиду наступления зимы стало возможным только будущей весной, то вермахт можно было считать полностью вооруженным и оснащенным. А вот эйфория Москвы по поводу «легкого марша» при вступлении в Восточную Польшу оказалась не вполне к месту и, как это показало советское наступление в ноябре в Финляндии, ничего не говорила о боеспособности Красной армии.

В ходе боевых действий против польской армии, начиная с 17 сентября, русские имели дело с противником, который фактически уже был разбит. Его резервные части, дислоцированные в восточных регионах, получили приказ командования избегать боев и осуществлять только самооборону. Поэтому Красная армия столкнулась лишь с незначительным сопротивлением и в течение 12 дней смогла продвинуться в западном направлении на 300 км. Поляки потеряли до семи тысяч, а Красная армия, по непроверенным данным, — 737 человек убитыми{373}. Там, где польская армия оказывала серьезное сопротивление, Красная армия проявила себя далеко не лучшим образом. При артобстрелах войска впадали в панику, боеготовность и организация советской артиллерии были низкими, работа железнодорожных войск — неудовлетворительной. Для эйфории, таким образом, причин не было, что подтвердилось спустя несколько недель при наступлении на почти необученную финскую армию. Здесь Красной армии удалось достичь успеха и принудить Хельсинки к территориальным уступкам только в результате продолжительных и кровопролитных боев против тактически более грамотных финнов.

Руководство вермахта в результате продолжительной полемики с Гитлером вокруг проблемы нападения на Францию получило возможность спокойно оценить опыт Польской кампании. Это позволило усовершенствовать боевую подготовку, улучшить вооружение и изменить принципы ведения боевых действий. В это же время руководство Красной армии принимало кардинальные решения, опираясь лишь на свой ограниченный опыт ведения войны. Так, из Польской кампании русское командование сделало выводы, что кавалерия более подвижна по сравнению с громоздкими танковыми корпусами, и поэтому было принято решение сформировать сравнительно небольшие танковые бригады. Реорганизация этого важного инструмента — «основы операций прорыва» — была ошибочной. Во Франции немецкие танковые корпуса показали себя ударной силой в проведении стремительных операций вглубь обороны противника, в то время как советские небольшие танковые бригады в 1941 г. оказались слишком слабыми{374}. Таким образом, еще в 1939 г. вермахту точно можно было не бояться обмена ударами с Красной армией.

ГИТЛЕР ОТКЛАДЫВАЕТ СВОИ АНТИСОВЕТСКИЕ ПЛАНЫ

23 ноября 1939 г. в Рейхсканцелярии Гитлер выступил перед представителями главного командования с речью, в которой еще раз особо подчеркнул, что он «принял окончательно решение» нанести удар по Франции и Англии. Такая запись появилась в дневнике майора Герхарда Энгеля, адъютанта сухопутных войск при штаб-квартире фюрера. Далее он приходит к выводу, что сказанное Гитлером рушит «всякую возможность прекращения войны и заключения сепаратного мира с польским правительством», о чем фюрер «говорил многократно»{375}. Хотя в это время по многочисленным каналам делались попытки достичь примирения, Гитлер вбил себе в голову идею поставить на колени сначала Францию и Англию, чтобы наконец развязать себе руки на Востоке, а далее действовать на своих условиях. Он ничего не хотел слышать ни о какой мирной конференции и ни о каких компромиссах по примеру Мюнхенского соглашения 1938 г.{376}

Его мнимая «дружба» со смертельным врагом Сталиным, по всей вероятности, была в таких условиях для него невыносимой. Но пока Англия не проявляла готовности принять его политику экспансии на Восток и пока она могла нанести ему удар в спину, его войска вынуждены были оставаться на Западе и не могли двинуться против СССР. Сталин, естественно, использовал эту ситуацию в своих целях, чтобы получить обещанное стратегическое преимущество, и этому невозможно было воспрепятствовать, даже если бы у Гитлера хватило мужества вторично предпринять коренной поворот в своей политике по примеру августа 1939 г. Но что он мог предложить Западу кроме восстановления польской и чешской государственности, естественно, «под защитой рейха»? Ведь этого западным державам было мало. Гитлер был твердо уверен в том, что с возвратом государственности эти страны сделают все, чтобы разрушить «его Третий рейх», и эта уверенность неистово толкала его к тому, чтобы отдать Западному фронту приказ о наступлении. «Чего бы это ни стоило, я хочу разбить Англию. На это направлены все мои мысли и деяния. Я больше не хочу знать ни кино, ни театра, ни музыки. Я хочу только одного: разбить Англию!»{377}

А стоит ли сомневаться в реалистичности поворота против Сталина в сентябре 1939 г.? С точки зрения внешней политики и идеологии тогдашняя ориентация Гитлера против Запада сталкивалась с огромными препятствиями и опасениями, что это была смена антисоветского курса. Проба сил с СССР никоим образом не должна была сразу же привести к военному столкновению. Время года было для этого не совсем подходящее. Но несмотря на необычайно суровую зиму, которая сулила немецкой оборонной промышленности серьезные трудности, возврат к антисоветской ориентации с учетом усиления немецкого влияния в Прибалтике и Украине мог бы стать правильным выбором. Ведь дополнительный секретный протокол о разделе сфер интересов в Восточной Европе был далеко не обязательным! Лига Наций в Женеве, лишенная всякой реальной власти, исключила Советский Союз из своего состава за нападение Сталина на Финляндию. При этом у него не было никакой возможности обратиться с претензиями в какую-либо инстанцию, когда, кроме того, под вопросом оказался и пропагандистский предлог аннексии восточных польских областей (якобы по просьбе белорусского и украинского населения), что стало понятно общественности после оглашения договора с Гитлером.

Нет, Сталин тоже должен был сохранять в тайне наличие секретного дополнительного протокола, даже если бы зимой 1939/40 г. дело дошло до холодной войны с Гитлером. Те, кому это казалось невероятным, должны были спросить себя, какую политику стал бы проводить новый фюрер Геринг, если бы 8 ноября удалось покушение Георга Эльзера на Гитлера. Ведь Геринг постоянно делал ставку на Польшу и на взаимопонимание с Англией. Кроме того, он выражал постоянно растущее несогласие с Генрихом Гиммлером, который в результате безоглядной депортации радикализировал и осложнял оккупационную политику в Польше, особенно в экономической сфере, за которую отвечал Геринг.

В случае смены курса Германией Сталин, естественно, мог подключить экономические рычаги давления, например, приостановить поставки советской нефти, хотя ее объемы и без того были незначительны. Эту нехватку можно было легко компенсировать захватом Румынии. Если Гитлер в октябре 1939 г. считал возможным в течение четырех недель подготовить и осуществить наступление на Западе, то насколько легче ему было принять решение о походе на Восток? Аргументом против этого никак не мог служить тот факт, что вермахт якобы не был готов к этому в 1939 г., ведь Гитлер по своему усмотрению мог решить эту задачу на Западе, а она считалась чрезвычайно сложной. Он мог принять и другое решение и был, вероятно, втайне готов к этому.

Решение развернуть войну в восточном направлении можно было бы с идеологической точки зрения объяснить проще, чем союз с заклятым врагом в лице большевиков. Правда, в Москве в то время прилагались некоторые усилия по осуществлению пропагандистских атак на Запад и поддержке позиций Германии. В начале ноября 1939 г. по завершении работы конгресса Коминтерна, который заклеймил западные державы как поджигателей войны, Париж нанес встречный удар, распространив ложное сообщение. В нем говорилось, что Сталин якобы еще 19 августа, т. е. до заключения пакта, четко разъяснил своим партийным функционерам, что СССР должен поощрять стремление Германии к войне против западных держав и делать все возможное для того, чтобы эта война шла как можно дольше, пока обе стороны не исчерпают свои силы. А до тех пор необходимо было усилить пропагандистскую работу в этих странах с целью укрепления собственных сил. Это было сообщение прессы, за которым в Берлине не последовало никакой серьезной реакции{378}. Итальянская же пресса, напротив, в жестких выражениях атаковала этот призыв Коминтерна к пролетарским массам. Фашистская Италия, которая отказывалась следовать курсом Гитлера на развязывание мировой войны, но игравшая тем не менее роль передового борца против большевизма, была для немецкого министра пропаганды костью в горле. Геббельс писал: «Кое-кому становится несколько жутко от мысли идти в ногу с Москвой». И он сделал соответствующие выводы: «Следует в рамках пресс-конференции изложить нашу позицию по отношению к России. Мы должны проявлять сдержанность. Больше никаких книг и брошюр о России, ни положительных, ни негативных»{379}.

Тема России мучила Гитлера, и прежде всего потому, что он ничем не мог помешать Сталину медленно продвигаться на запад и даже должен был в своем ближайшем окружении носить маску равнодушия и невозмутимости. После одной из бесед с фюрером Геббельс записал следующее: «У нас нет никаких причин выступить в защиту Финляндии. Наши интересы — в Прибалтике, а Финляндия в прошлые годы настолько подло вела себя по отношению к нам, что не возникает никаких вопросов о нашей помощи ей»{380}. Но оскорбленные финны не нуждались в помощи и дали предметный урок превосходившей их в военном отношении Красной армии. Спустя день после неудавшегося покушения, которое Гитлер пережил лишь по счастливой случайности, он хвастался своему министру пропаганды: «Русская армия ничего не стоит. У них нет ни достойного командования, ни приличного оружия. Мы не нуждаемся в ее военной помощи»{381}. Этот свой диагноз он повторил еще раз спустя три дня, 14 ноября 1939 г.

Геббельс после беседы с Гитлером 14 ноября 1939 г.:

«Он еще раз констатировал ужасающее состояние русской армии. Она едва ли способна вести боевые действия. Отсюда, возможно, и упрямство финнов. Скорее всего, умственного развития среднего русского недостаточно для владения современным оружием. Как и в ряде других стран, в России централизм, этот отец бюрократии, стал врагом всякого развития личности. Там больше нет никакой личной инициативы. Там крестьянам дали землю, а они на ней только лентяйничали. Поэтому участки, которые они не обрабатывали, пришлось вернуть в госсобственность и создать некое подобие госхозов. То же самое произошло и с промышленностью. Это зло распространилось по всей стране и не дает возможности правильно оценить ее силы и ресурсы. Славных же союзников мы себе выбрали!»{382}

Такого рода оценки наталкивают на вопрос: почему Германия не пошла на столь якобы слабого главного врага, а вместо этого развязала мировую войну с западными державами, которых она так боялась? При этом Гитлеру было абсолютно ясно, что враг — на Востоке! Ответ предельно прост: фюрер в меньшей степени боялся, что Красная армия нанесет ему удар в спину в решительный момент сражения на Западе, чем обратного.

23 ноября 1939 г. Гитлер выступил с речью перед представителями Главного командования сухопутных войск, затем последовала продолжительная дискуссия, в ходе которой он еще раз попытался убедить генералов в правильности решения вести войну на Западе и отверг их предложение отказаться от задуманного. По завершении встречи Гитлер отправился в соседний большой зал, где всегда обсуждалась текущая военная обстановка. Там, в присутствии адъютанта Гитлера офицера люфтваффе Николауса фон Бюлова, он непрестанно ходил взад и вперед, чтобы попытаться обобщить все свои мысли. Его крайне беспокоило, что западные державы в ближайшие месяцы могли серьезно увеличить и улучшить свое вооружение. Поэтому он так настаивал на скорейшем наступлении на Западе. Белов позднее вспоминал эту сцену: «Кроме всего прочего, Гитлер хотел, чтобы его сухопутные войска еще весной освободились для проведения большой операции на Востоке. Это было первое замечание, которое я услышал от Гитлера относительно России. Оно показалось мне утопическим. Для него это были, очевидно, давно продуманные планы, для реализации которых он теперь намеревался ввести в бой вермахт»{383}.

В те дни Гитлер, казалось, с равнодушием реагировал на то, как финны сражались против наступавшей Красной армии, но он был крайне раздосадован тем, что Муссолини — его главный союзник — поддерживал Финляндию в борьбе против большевизма, но при этом стремился сохранять нейтральную позицию в войне с Западом.

5 января 1939 г. фюрер получил письмо от дуче. Муссолини напомнил ему, что в Испании земля не просохла еще от крови всех погибших в гражданской войне против большевизма и что в Италии тысячи добровольцев выразили готовность встать на защиту Финляндии. Далее он указал на то, что английская пропаганда сделала два холостых выстрела: что германо-советский договор означал практически конец Антикоминтерновского пакта и что поляков в условиях германского господства ожидает ужасное будущее.

Из письма Муссолини Гитлеру от 5 января 1940 г.:

«Народ, который постыдным образом был предан жалким классом военно-политического руководства, но который мужественно сражался, как Вы это по-рыцарски признали в Вашей речи в Данциге, заслуживает такого с ним обращения, которое не дало бы ни малейшего повода к спекуляциям наших врагов. Я глубоко убежден в том, что создание небольшой, разоруженной и исключительно польской Польши (свободной от евреев, которые в соответствии с Вашим планом и я полностью одобряю его — должны быть собраны в одном большом гетто в Люблине) никогда более не сможет представлять опасность для Великого германского рейха. Но данный факт оставался бы всего лишь малозначительным элементом, который смог бы лишить западные демократии любой возможности оправдать продолжение войны и устранить смехотворную Польскую республику, вызванную к жизни французами и англичанами в Анжере. Разве только Вы проявите Вашу полную решимость вести войну до конца, и я полагаю, что создание Польского государства под эгидой Германии стало бы элементом, способствующим окончанию войны, и достаточной предпосылкой для установления мира…

Договоры с Россией.

Никто лучше меня, с моим сорокалетним политическим опытом, не знает, что политика выдвигает свои тактические требования. Это относится и к политике в эпоху революции. Я признал советы в 1924 г., в 1934-м я заключил с ними торговое соглашение и договор о мире. Поэтому я понимаю, что Вы отказались вести войну на два фронта, когда прогнозы Риббентропа на невмешательство Англии и Франции не оправдались. К тому же Россия, захватив Польшу и Прибалтику, не нанеся при этом ни одного серьезного удара, извлекла в войне самую большую пользу.

Но я — революционер от рождения, никогда не менявший своих убеждений, — говорю Вам, что Вы не можете постоянно жертвовать принципами Вашей революции в пользу тактических требований определенного политического момента. Я чувствую, что Вы не опустите знамя Вашей антисемитской и антибольшевистской борьбы, которое Вы высоко несли на протяжении последних двадцати лет и под которым погибло так много Ваших соратников. Вы не сможете отказаться от Вашего Евангелия, в которое немецкий народ слепо верил и продолжает верить. Я считаю своей обязанностью добавить, что Ваш следующий шаг вперед в Ваших отношениях с Москвой может вызвать катастрофическое обратное действие в Италии, где антибольшевистские убеждения в целом, и особенно в фашистских массах, носят абсолютный, твердый и непоколебимый характер. Позвольте мне надеяться, что этого не произойдет. Решение вопроса жизненного пространства лежит для Вас в России и нигде более, только в России с ее огромной площадью в 21 миллион квадратных километров и плотностью населения 9 человек на квадратный километр. Россия — это не Европа. Несмотря на ее площадь и размеры населения, она не располагает достаточной мощью, а демонстрирует только свою слабость. Основная масса ее населения — славяне и азиаты. В древности связующим элементом там были болты, а сейчас евреи, и этот факт все объясняет. Задача Германии заключается в защите Европы от Азии. Это не только тезис, высказанный Шпенглером [ссылка на: Oswald Spengler. Der Untergang des Abendlandes. Munchen 1922. Освальд Шпенглер. Гибель Европы. Мюнхен, 1922]. Еще четыре месяца тому назад Россия была врагом № 1 в мире, и она не может стать другом № 1, и она не является таковым. Это заставило сильно волноваться фашистов Италии и, вероятно, многих национал-социалистов в Германии.

В тот день, когда мы уничтожим большевизм, мы докажем верность нашим революциям. Затем наступит очередь западных демократий, которые не спасутся от пожирающей их раковой опухоли, пустившей свои метастазы и среди населения, и в политике, и в морали»{384}.

Такого рода поучения на примере личности, которая захватила власть в собственной стране еще в 1922 г., в то время как бывший ефрейтор еще только держал речи перед кучкой приспешников в баварских пивных, должны были сильно разгневать фюрера. Вопрос с Польшей к этому времени был уже для него решен, а в его антибольшевистских настроениях не могло быть никаких сомнений. Поэтому Гитлер остался глух к настоятельному предложению Муссолини начать с экспансии на Восток. Фюрер был одержим идеей разбить Англию одним сокрушительным ударом. Это послужило бы местью его презренному «другу». С ответом Гитлер задержался на два месяца. Он был еще длиннее, чем письмо Муссолини, и полон оправданий и пояснений, написан дипломатично и без личных упреков. В конце концов, он все еще продолжал надеяться, что сможет убедить Италию вступить в войну против западных держав.

В своем ответном письме в адрес дуче Гитлер, вероятнее всего, был полон притворства и, скорее всего, сам не верил в изложенные там собственные утверждения и прогнозы. Но предстоящее выступление на Западе заставляло его не допускать никаких сомнений в решении бороться против Англии и Франции, что одновременно означало необходимость преподносить его отношение к России исключительно в ярких красках. Он еще раз попытался представить нападение на Польшу как необходимость самообороны перед лицом происков и интриг Британии. Его главная цель заключалась якобы в том, чтобы «окончательно устранить Польское государство как источник опасности и обезопасить тем самым Германию с тыла». Для него главное заключалось только в «безусловном обеспечении восточных границ рейха». Необходимо было принять на себя «балласт» управления этой территорией, иначе ее охватил бы хаос. При этом Гитлер выразил заверения, что после окончания войны он снимет с себя эту ответственность. Относительно России он подчеркнул, что там после устранения «еврейского интернационала в руководстве государством» непременно наступят перемены. «Но если большевизм в России примет характер русской национальной государственной идеологии и экономической идеи, то он считает вполне реальным, что у нас не будет никакой заинтересованности и повода бороться против этого». В настоящее же время Россия — неоценимый помощник в борьбе против западных демократий. Это дополняется ее широкими экономическими возможностями, а Германия четко очертила зоны своих интересов, «в которых больше никогда и ничего не изменится»{385}.

24 января 1940 г. Гитлер, как и годом ранее, выступал с речью перед семью тысячами курсантов и выпускников военных училищ. В этот раз в качестве отправной точки он избрал день рождения Фридриха Великого и вслед за общими рассуждениями вскоре перешел к теме жизненного пространства и необходимости борьбы, для ведения которой немецкий народ, благодаря национал-социализму, располагает наилучшим оружием. При этом Гитлер не преминул отметить преимущества ведения войны на одном фронте. «Наши враги — это два государства: Англия и Франция. […] Эта Европа, которой милостиво дирижируют Франция и Англия, не позволяет нашему народу существовать в нормальных условиях, потому что она не терпит великое государственное образование немцев и не потерпит его в будущем. Как бы мы себя ни ограничивали, мы никогда не сможем умилостивить Францию и Англию. […] Сегодня впервые в истории германскому колоссу, готовому к битве как никогда ранее, противостоит только один фронт! Они полагали, что и в этот раз втянут нас в сражения во всех сторонах неба [имелись в виду стороны света, т. е. направления], но в этот раз благодаря нашим союзам и договорам им это не удалось»{386}.

Гитлер, естественно, не мог открыто снять завесу секретности со своих планов. Тем не менее из его высказываний вполне понятно, что он рассматривал борьбу с западными державами как навязанную ему войну, которой можно было избежать, если бы ему развязали руки на Востоке. Он рассматривал войну на Западе как недолгий кружной путь, чтобы позднее, после установления господства на континенте совершить нападение на настоящего врага и сделать возможным «обеспечение жизненного пространства» на Востоке. Именно такая позиция была сформулирована позднее в его записке Геббельсу. На следующий день после выступления Гитлера во дворце спорта «Шпортпаласт» перед будущими офицерами состоялся его разговор с министром пропаганды, в котором оба сразу же приступили к обсуждению «русского вопроса». «Русские ведут себя по отношению к нам все более лояльно. На это у них есть все основания. От финнов они теперь отступиться не могут, даже если и наделали грубых тактических ошибок. Фюрер полагает, что они все-таки справятся с финнами в течение нескольких месяцев. Англия не может и не хочет помогать Финляндии. У Лондона и без того хватает своих забот»{387}.

Если предположить, что эти слова достоверно передают мнение Гитлера, то по ним, по крайней мере, можно судить о том, что даже в узком кругу он избегал делать заявления о планируемой войне. Это не было следствием изменений в его убеждениях и настроениях, но уберегало от расспросов, которые могли бы поставить под угрозу наступательные планы на Западе. Истинные же намерения Гитлера можно было понять только по его некоторым предательски вылетевшим фразам. На одном из секретных совещаний с участием руководящей верхушки НСДАП, проходившем 29 февраля 1940 г., Гитлер с полным убеждением заверял присутствовавших, что победа на Западе будет одержана еще до окончания года. Ему совершенно не обязательно было говорить о необходимости прикрытия тыла, потому что «русские и через сто лет не будут помышлять о нападении на нас». Показательным было и его замечание, что «если в Европе и встанет вопрос об изменении границ, то только в плане их расширения на Восток, но это дело далекого будущего»{388}.

Таким образом, весной 1940 г. Гитлер был полностью сосредоточен на предстоящем наступлении на Западе, планирование которого принимало все более широкие масштабы. При этом в командовании сухопутных сил все еще продолжалась борьба за выработку наиболее верного плана операции против Франции, а планирование нападения на Данию и Норвегию Гитлер взял на себя. В этих целях в мае 1939 г. в соответствии с его распоряжением и «по его желанию» при ОКВ был создан специальный рабочий штаб. Он должен был «при его непосредственном участии и в тесной взаимосвязи с общим планом военной стратегии» начать планирование операции, которая позднее получит кодовое название «Везерюбунг». Этот рабочий штаб должен был одновременно стать «ядром будущего штаба оперативного планирования»{389}. Такое организационное вмешательство в оперативное планирование сухопутных войск негативным образом сказалось позднее, при подготовке войны против СССР.

А что же за это время стало с распропагандированным «непреодолимым Восточным валом» на Висле? Было ли это абсурдное заявление выражением оборонительной позиции в отношении СССР? В этих вопросах вполне можно исходить из того, что Гитлер при помощи этого лозунга хотел снять все внутренние сомнения относительно продвижения Красной армии в западном направлении. За истекший период планирование военных операций действительно стало выглядеть совершенно по-иному. Приказ Гитлера от 17 октября 1939 г. об использовании территории Польши в качестве «выдвинутого на переднюю линию гласиса» и проведении стратегического развертывания и сосредоточении войск несправедливо интерпретируется как рутинное мероприятие по обороне страны, а не как действия, направленные против СССР{390}. Гальдер, получив доклад Вагнера о результатах совещания у фюрера, записал в своем дневнике: «стратегический плацдарм на перспективу»{391}. То, как Гитлер понимал «гласис», очень напоминает приведенную выше записку Розенберга от июня 1939 г., в которой тот определяет Польшу как «гласис для подготовки полного разгрома России».

Три дня спустя, 20 октября 1939 г., командующий сухопутными войсками отдал приказ о проведении работ по укреплению рубежа охранения по Висле, Сану и Нареву, а также вдоль границы Восточной Пруссии. Основная масса войск была переброшена из Польши на запад, оставшимся же на востоке войскам охранения предписывалось организовать с этого рубежа отражение вероятного нападения противника до подхода подкрепления.

С этой целью следовало отремонтировать либо построить железные и шоссейные дороги по линии восток — запад{392}. Особое значение придавалось мероприятиям по прикрытию тыла в случае начала наступления на Западе. Такую линию охранения никак нельзя было назвать «непреодолимым Восточным валом». На ней в основном были только проволочные заграждения и окопы, и то только местами. Это ни в коей мере не могло серьезно задержать продвижение Красной армии. Да и можно ли было организовать оборону, если бы даже прибыло подкрепление с Запада? Это маловероятно, потому что обороне, как уже было сказано, в оперативных планах сухопутных войск отводилась лишь временная роль. Приказ о проведении работ в занятых районах Польши с целью подготовки возможного наступления позволяет увидеть в нем элементы военной стратегии, которая полностью соответствовала разработанному еще к сентябрю 1939 г. наставлению «О проведении маневров и тактических учений моторизованных соединений». Используя слабо укрепленную линию охранения, предназначенную для сдерживания наступающего противника, Гудериан намеревался нанести противнику фланговый контрудар с целью его дальнейшего полного уничтожения. Помочь ему в этом должны были моторизованные части, которые планировалось в кратчайшие сроки перебросить с Запада. В июне 1939 г. была подготовлена и детализована вся плановая документация{393}, но в ней не было никаких новых оперативных идей. Они исходили из опыта сражения под Танненбергом в 1914 г. и победы Пилсудского под Варшавой в 1920 г. и были, без сомнения, рассчитаны на предстоящие бои на Западном фронте. Такого же рода представления подтолкнули в октябре 1939 г. и Эриха Манштейна к идее принудить западные державы к наступлению и затем, после того, как они понесут жестокие потери в предполье Западного вала, разбить их одним контрударом{394}.

Уже ранние идеи Гитлера о наступлении на Западе показывают, что он был наилучшим образом информирован об оперативных наработках командования сухопутных сил. В своей памятной записке от 9 ноября 1939 г. он сделал наброски основ оперативного плана, применимого в будущем против России и использованного годом позже для разработки уже конкретного плана нападения на СССР. Эти наброски дают одновременно и представление о том, как бы мог выглядеть поход на Восток уже в 1939 г.: внезапное нападение крупными силами, прорыв вражеского фронта двумя комбинированными танковыми клиньями, далее — продолжение наступления на широком фронте, чтобы не дать противнику возможности образовать прочную оборону, преследуя при этом основную цель — одним ударом добиться «уничтожения живой силы» противника: «Невозможно заранее вносить корректировки в оперативный план либо предвидеть ход событий и учитывать основывающиеся на них решения и действия. Но тем не менее возможно и необходимо с самого начала осознавать значимость великой задачи, которая должна быть направлена исключительно на уничтожение живой силы противника. Если этого по непредвиденным причинам не произойдет, тогда следует стремиться к достижению второй цели — сохранению за собой завоеванной территории, которая дала бы нам возможность успешно продолжать войну и в длительной перспективе»{395}.

ЗАЩИТА ВОСТОЧНОЙ ГРАНИЦЫ ЧЕРЕЗ НАСТУПЛЕНИЕ: ПЛАН ГАЛЬДЕРА, ИЮНЬ 1940 г.

После отвода почти всех боеспособных частей на Западный фронт в Польше остались только десять резервных дивизий, которые могли обеспечить лишь слабую оборону. Этого было достаточно, чтобы вызвать обеспокоенность в руководстве сухопутных сил. Сталин все еще мог использовать занятость основных сил вермахта на Западе, чтобы самому отважиться на нападение. Начальник штаба при Главном командовании на Востоке генерал-майор Адольф Холлидт получил в ноябре 1939 г. поручение Гальдера заняться рассмотрением вопроса о возможном характере советского нападения{396}. В своем анализе он исходил из того, что Красная армия отважится выступить против Германии только в случае тяжелого поражения вермахта на других фронтах. Для этого она располагала примерно 80 дивизиями и ввиду плохой оперативной подготовки командования была в состоянии осуществить лишь несложную операцию. Следовало ожидать наступления двумя группировками в направлении Варшавы и Восточной Пруссии. Поскольку эффективность Красной армии расценивалась как крайне низкая, это была оценка, которая со всей очевидностью была подтверждена зимой 1939/40 г., когда Холлидт только приступил к своей работе, то в Главном командовании «Ост» не было никаких сомнений в том, что Германия в случае необходимости сможет ответить на эту чисто гипотетическую опасность собственными ограниченными военными силами.

Основой аналитического исследования Холлидта послужила разработка раздела «Иностранные сухопутные силы на Востоке», в котором он, по требованию Гальдера, должен был дать оценку соотношения сил России и Германии. По оценке экспертов, Красная армия в Польше располагалась таким образом, что могла как отразить возможное нападение, так и провести наступательную операцию в западном направлении. Однако советское наступление было возможно только в случае значительного укрепления операционной базы в Восточной Польше, выяснения соотношения сил с Японией на Дальнем Востоке и внутреннего упрочения СССР. Это было достаточно пространное описание предполагаемого хода событий, которое, во всяком случае, не сигнализировало о серьезной опасности.

Важным в этом документе был тот факт, что в случае конфликта вермахту будут противостоять 80 дивизий противника. В начале 1940 г. сухопутные войска Германии располагали всего 116 боеспособными дивизиями, которые можно было, в зависимости от поставленной задачи, ввести в бой на Востоке либо на Западе. К началу мая были дополнительно сформированы новые крупные соединения, всего 41 дивизия. Если сравнивать эти данные с предварительными расчетами Гальдера, сделанными относительно Франции в октябре 1939 г., то у Германии, располагавшей тогда всего лишь 75 дивизиями, не было оснований бояться Красной армии. Отсюда напрашивался вывод, что разгрома советской военной машины в европейской части СССР можно было добиться в ходе относительно легкой военной кампании, несопоставимой с решающим сражением против западных держав, которые стояли в ожидании немецкого нападения отмобилизованные и в полной боевой готовности под защитой ощетинившейся стволами орудий линии Мажино. 10 мая 1940 г., в самом начале наступления на Западе, армия союзников включала 151 дивизию, а немецкие сухопутные войска ввели в бой 135 дивизий, при этом 45 дивизий оставались в резерве.

Весной 1940 г. Гитлер с напряжением смотрел на Запад. Причин было несколько: погодные условия, кризисное состояние транспорта и др. Это заставляло его несколько раз переносить начало столь желанного им наступления. Кроме того, он должен был постоянно учитывать тот факт, что Великобритания и Франция могли в любой момент перехватить инициативу, чтобы отвлекающим маневром поколебать решимость немецкого военного командования. Эти союзники действительно располагали планами, в соответствии с которыми они намеревались занять Норвегию и, возможно, нанести удар по нефтяным промыслам на Кавказе, что могло существенно затруднить Германии доставку из Швеции столь важной для военной промышленности железной руды и осложнить снабжение горючим. И еще в соответствии с секретным протоколом Гитлер обещал Сталину Бессарабию, которую тот постоянно требовал у Румынии и мог использовать ее вместе с румынскими нефтяными промыслами в целях расширения своей сферы влияния, как это произошло и в случае с финским стратегически важным никелевым рудником в Петсамо.

Таким образом, имелось множество причин не упускать из вида ситуацию на Востоке. Но Гитлер постоянно стремился к тому, чтобы не изменять соотношение сил с СССР, пока решение о наступлении на Западе оставалось открытым. Поэтому даже в своем ближнем кругу он воздерживался от агрессивных антисоветских высказываний. В результате его распоряжения касательно подготовки в Польше плацдарма для будущего нападения в октябре 1939 г. был принят ряд мер, не все из которых с военной точки зрения можно было назвать разумными и которые основывались на противоположных идеях соперничавших группировок. Этому способствовал и сам Гитлер с его противоречивыми амбициозными планами и целевыми установками. Важным решением, принятым осенью 1939 г., стали упразднение военного управления и разделение оккупированной территории на несколько зон, администрирование которых возлагалось на разные ведомства. Это вызвало бурный рост различных управленческих учреждений и структур, на которые ведомство Гиммлера оказывало постоянно усиливающееся влияние. В такой ситуации соблюдение чисто военных интересов, входивших в компетенцию Главного командования на Востоке, которое с июля 1940 г. было переименовано в Военное командование Генерал-губернаторства, было не очень простой задачей.

Одной из важнейших задач стало создание новых полигонов и учебных центров для подготовки резервных подразделений Западного фронта, что позволило придать военному управлению определенную автономию и отделить его от системы гражданского управления и одновременно дистанцироваться от диких акций СС по перемещению населения в Польше. С созданием полосы безопасности сухопутные войска получили своеобразный экстерриториальный коридор по Висле и Нареву, проходивший поперек всего Генерал-губернаторства. Согласование и реализацию всех этих мероприятий взял в свои руки Кейтель, главный военный советник Гитлера и шеф ОКБ{397}. Подразделениям вермахта и СС вменялось в обязанность уточнить расположение их передовых позиций. Ведомство Гиммлера, в частности Рейхскомиссариат по вопросам консолидации германского народа, занималось подготовкой и реализацией планов по переселению в Генерал-губернаторство — своеобразную «резервацию для поляков» — почти семи миллионов человек из «включенных в состав рейха Восточных областей». Этот центр НСДАП по проведению расистской политики выразил идеи партии в плане переселения, в соответствии с которым вдоль новой границы рейха на глубину до 200 км предусматривалось создание большого числа так называемых «крестьянских военных поселений».

Главное командование сухопутных сил выступило 16/17 января 1940 г. в Лодзи на совместном заседании военной и гражданской администраций с собственной программой, которая была связана с приказом о создании зоны безопасности на Востоке. Гитлер уже дал свое согласие на то, чтобы эта зона, проходившая вдоль рек, была существенно расширена. Но он не хотел расселять там фольксдойче — этнических немцев. Поэтому Гиммлер был вынужден ограничить депортацию польского населения в связи со сложными условиями в Генерал-губернаторстве. Кроме того, Гитлер одобрил предложение расселять на Востоке преимущественно бывших фронтовиков, что можно было реализовать лишь после окончания войны, и это препятствовало на данный момент осуществлению политики СС в вопросах переселения. Представитель ОКХ во время совещания в Лодзи уже заявил о том, что 400 тысяч семей с территории рейха будут переселены в Центральную Польшу и размещены в качестве людского резерва на захваченной территории вокруг обширных полигонов и в зоне безопасности. Речь не шла о Восточном вале как о совокупности оборонительных сооружений, а подчеркивалась необходимость создания стратегического плацдарма. Предполагалось, что восточнее Вислы будут расположены активные подразделения, «которым поручается удерживать границу в случае неожиданного столкновения с русскими войсками»{398}. Таким образом непосредственно на границе по линии рек Нарев — Висла -Сан должен быть создан передовой оборонительный рубеж и основной рубеж охранения. Западнее этой линии на территории запланированных военных полигонов предполагалось расположить важнейшие гарнизоны и сборные пункты для принятия пополнения.

Гиммлер предвидел опасность того, что в вопросах переселения вермахт сможет взять инициативу в свои руки, как это уже произошло в восточных областях во время Первой мировой войны. Но он давно уже решил, что Восток будет принадлежать его СС. Поэтому он приказал спешно подготовить проект генерального плана «Ост», в соответствии с которым должна была определяться политика переселения на Востоке после завершения войны, а с целью улучшения отношений с сухопутными войсками предпринял хитрый ход, который был направлен на то, чтобы отделить процедуру получения приказа на расселение от постановки задачи по его исполнению военными. Идея Гиммлера заключалась в том, чтобы вырыть танковый ров, настоящее военное укрепление, непосредственно перед германо-советской границей, используя для этого 2,5 миллиона евреев в качестве принудительной рабочей силы. Если бы вермахт захотел убрать этих евреев из запланированной зоны безопасности, а генерал-губернатор воспротивился разместить всех польских евреев на подвластной ему территории, то такой «еврейский вал» мог бы стать прекрасным оправданием депортаций, а также объяснить факт порабощения и уничтожения еврейского населения условиями военной необходимости. Это было началом процесса, который год спустя с нападением на СССР сделал вермахт соучастником Холокоста.

Командование сухопутных войск приказало проверить предложение по созданию «еврейского вала». Один из генералов инженерных войск при Главном командовании на Востоке, ответственный за исполнение данного приказа, высказал свои серьезные сомнения. Командование группы армий «Центр», которое несло ответственность за данный участок границы, также посчитало этот проект излишним и ничего не хотело знать о «еврейской колонне», так как изначальная задача по возведению военных укреплений могла перейти в руки СС{399}. Военные предпочли скрытый отход. О собственных планах вермахта по переселению речь уже не шла, и у Гиммлера появилась возможность выступать перед высшим генералитетом на тему политико-демографических задач СС на Востоке и улучшить, таким образом, взаимопонимание сторон{400}.

В результате ОКХ полностью согласилось с проектом «еврейского вала». Какую роль в этом играл майор Рейнхард Гелен, руководитель группы по возведению укреплений и протеже Гальдера в оперативном отделе, неизвестно. Гелен вскоре занял одну из ключевых позиций в планировании и реализации плана «Барбаросса». Генерал Йоханнес Бласковиц, главнокомандующий вооруженными силами на Востоке, смиренно принял этот шаг ОКХ и с сарказмом предложил без промедления отдать восточную часть Генерал-губернаторства в руки СС. У Гальдера таких далекоидущих планов не было, и он позаботился о том, чтобы Бласковица сместили с должности. Тем не менее компромисс был найден: каждый еврейский строительный батальон получил небольшой участок границы. Они начали с рытья танкового рва на юго-восточной границе между Бугом и Саном. К началу 1941 г. было готово всего 13 км «еврейского вала», бессмысленного с военной точки зрения в отсутствие там войск и выполненного на дилетантском уровне{401}. Идею Гитлера загнать польских евреев в болота Припяти, в предполье Восточного вала, Гиммлер превратил в проект «еврейского вала», из которого позднее выросли лагеря смерти.

Наконец, 9 апреля 1940 г. началось успешное наступление на Западе. Вначале были заняты или захвачены Дания и Норвегия, 10 мая последовало наступление на Бельгию, Люксембург и Францию. После неожиданного прорыва под Седаном немецкие танки вышли к побережью Ла-Манша и окружили продвинувшийся на территорию Бельгии экспедиционный корпус западных союзников. То, что позднее превратилось в немецкую легенду «блицкрига», было в конечном счете оперативно-тактическим успехом, причем неожиданным для Гитлера и командования вермахта{402}. Это было в большей степени результатом неумелого оперативного управления противника, который хотя и располагал численно превосходящими силами, но не смог выдержать темпа навязанных ему решений и исходил к тому же из устаревшей концепции обороны.

Успех немецкой армии вытекает, кроме того, из интенсивных подготовительных мероприятий последних месяцев и смелой оперативной концепции, идея которой принадлежала генералу фон Манштейну. Эта идея в конечном счете убедила и Гитлера в его борьбе с руководством вермахта за сроки начала нападения. Суть идеи заключалась в том, чтобы заставить противника направить свой удар на Бельгию, а самим совершить неожиданный прорыв через Арденны и выйти к Ла-Маншу. С окружением мобильных сил противника забрезжила возможность быстрой победы на Западе. Однако командование сухопутных войск, исходившее из опыта Первой мировой войны, считало вполне возможным, что после первых успехов в Северной Франции наступление может остановиться и перейдет в стадию позиционной войны. Все планирование оборонной промышленности для организации этой кампании строилось на том, что ее пик придется на весну 1941 г. Ресурсов для строительства крепостей и оборонительных сооружений предоставлялось намного больше, чем для производства танков. С началом ожидаемых «массовых сражений» был еще выше поднят уровень мобилизации германской экономики{403}. Все это еще раз подтверждает сдержанность Гитлера относительно прогнозов на начало войны против СССР весной 1940 г.

Стремительный крах французской армии и бегство англичан на их острова стали полной неожиданностью для немецкого руководства. Неописуемой была эйфория от входа в Париж и от предложения Франции подписать договор о перемирии. Во время Первой мировой войны германской армии пришлось в течение четырех лет истекать кровью в тяжелейших боях в Северной Франции. Этого даже не смогла перевесить давшаяся с большим трудом победа над русскими в 1917–1918 гг. А сейчас, в июне 1940 г., казалось, не было ничего невозможного. Возникал очевидный вопрос: а не нацелиться ли на последнюю из оставшихся континентальных держав, на потенциального противника? С другой стороны, германо-советские отношения не испытывали никакой напряженности и прекрасно развивались дальше. Сталин обеспечил тыловое прикрытие Германии в войне против Англии, которая в данный момент в одиночку противостояла немецкой военной машине. Самым сильным оружием Черчилля в борьбе против Гитлера была блокада, но она оказалась неэффективной, потому что с окончанием зимы, когда улучшились погодные условия, советские грузовые поезда снова двинулись на запад.

А как же происходила перенастройка вермахта с уже бывшего Западного на будущий Восточный фронт? Шла ли речь действительно только о рутинных мероприятиях в рамках оборонной стратегии страны, т. е. «абсолютно нормального процесса»{404}, из которого позднее поэтапно вырос план «Барбаросса» и разразилась большая война за «жизненное пространство на Востоке»? Могла ли этому способствовать личная инициатива Гитлера, как предполагает широкий круг исследователей-историков на протяжении уже нескольких десятилетий?{405}

Ведь вообще-то следовало ожидать, что Гитлер после подписания перемирия с Францией 22 июня 1940 г., а может быть, даже неделей раньше, когда немецкие войска без боя вошли в Париж, должен был поделиться с командованием вермахта своими мыслями относительно планов на Востоке, а точнее, плана «Ауфбау Ост» («Строительство на Востоке»), под названием которого скрывался план «Барбаросса». Произошло ли это? Подтверждений этому нет. Во время обсуждений военного положения и в беседах с Геббельсом он был, казалось, полностью занят мыслями о скорейшем окончании войны с Великобританией. Это неудивительно, поскольку означало стратегический поворот к ситуации лета 1939 г., когда он надеялся достичь соглашения с британцами и когда они могли бы развязать ему руки на Востоке.

Своим пропагандистским лозунгом о «мире» Гитлер никоим образом не собирался ответить на стремление германского народа к миру, а напротив, хотел, наконец, реализовать центральную идею своей политической программы. Теперь, когда фюрер, по собственным представлениям, преподал урок британцам и вышвырнул их с континента, он мог надеяться, что его стратегический счет вырастет. Но оставался открытым вопрос, как и когда будет решена «восточная проблема». Новый премьер-министр Уинстон Черчилль оказался человеком другого калибра, нежели те, с кем он столкнулся в Мюнхене почти два года назад. Британское правительство продолжало считать немыслимым признание германского господства на континенте, причем ни в коем случае не на условиях Гитлера. Поэтому оставалось принять следующее политическое решение: в результате продолжительного военного давления лишить британцев всякого мужества до такой степени, что они, в конце концов, уступят, или завоевать их остров. Оба эти варианта представляли собой крайне рискованные и требующие больших затрат предприятия. Потому неудивительно, что после прекращения огня во Франции 25 июня 1940 г. у фюрера в мыслях была лишь одна перспектива, а именно подготовка «мирной речи», чтобы, по возможности, суметь уговорить британцев пойти на уступки. При этом он рассчитывал на поддержку «партии мира», в существование которой в Англии искренне верил. Сразу же после грандиозного парада победы, состоявшегося в Берлине 7 июля, Гитлер приступил к подготовке речи и одновременно обратил пристальный взгляд на военное планирование возможной высадки на британских берегах. 16 июля он издал директиву № 16 под кодовым названием «Зеелёве» («Морской лев»), а спустя три дня выступил с большой речью в рейхстаге.

За прошедшие три недели конечно же было достаточно причин обдумать будущую позицию Германии в отношении СССР. После вступления немецких войск в Париж советская внешняя политика вдруг стала необычайно активной и спешно началась реализация уступок, сделанных Гитлером годом ранее. После оккупации восточной части Польши в 1939 г. началось ультимативное давление на прибалтийские государства с целью принудить их вступить в состав СССР. Одновременно от Румынии потребовали уступить Бессарабию и Северную Буковину. Германского диктатора это, кажется, нисколько не обеспокоило, а вот его окружение было встревожено. Так, 5 июля 1940 г., в дни подготовки к параду победы в Берлине, Геббельс записал в своем дневнике: «Славянизм распространяется по всему Балканскому полуострову. Россия пользуется моментом. Возможно, в будущем нам все-таки следует выступить против Советов». И на следующий день: «Наконец-то мы можем навести порядок в Европе. Россия стремится ухватить куски побольше, пока перед ней не захлопнулась дверь. Нам надо быть осмотрительней»{406}.

«Выступить в будущем против Советов» — должно ли это свидетельствовать об уже принятом решении фюрера? Едва ли! Июнь и июль 1940 г. можно расценить с точки зрения выбора направления дальнейшего движения как поворот к мировой войне, поскольку Англия приняла решение даже в одиночку продолжать борьбу с нацистской Германией, когда та уже обратила свой взор на Восток и приступила к военным приготовлениям. С сегодняшней точки зрения драматизм этого поворота можно расценить как более острый по сравнению с ситуацией сентября-октября 1939 г., когда Германия начала подготовку войны на Западе.

Тогда дело дошло до драматических стычек Гитлера с командованием сухопутных войск и до резких высказываний диктатора, в которых тот подчеркивал свою решимость начать наступление на Францию. Кроме того, проводились детальные обсуждения вопросов, вызывавших сомнения и опасения, оперативных разработок, средств и целей наступления на Западе.

Спустя девять месяцев, летом 1940 г., сложилась совершенно иная картина. Толчок к началу военного планирования и к подготовке наступления на Востоке был дан далеко не в результате принятия конкретного «решения», подвергшегося подробному обсуждению. Все развивалось, скорее, как спиралеобразный процесс случайных поступков, который начался незаметно и достиг определенной динамики лишь спустя несколько недель и даже месяцев. Как же в таком случае командование сухопутных войск могло расценивать сложившуюся ситуацию и какие выводы оно делало? Уже в конце июня Гитлер высказался за создание в будущем «сухопутных сил мирного времени» в составе примерно 70 дивизий. Он настаивал на свертывании военных приготовлений, чтобы дать возможность германскому народу насладиться плодами победы{407}. Министерство экономики рейха уже готовило планы перехода к послевоенному развитию. На всех уровнях экономики и в концернах началось планирование в соответствии с «новым порядком организации германской экономики, перешагнувшей национальные границы» («Neuordnung der deutschen Großraumwirtschaft»).

Уже 15 июня, через день после вступления в Париж, Гитлер отдал приказ о сокращении сухопутных войск со 155 до 120 дивизий, поскольку «в преддверии полного краха противника сухопутные войска выполнили свою задачу, и мы, находясь на территории врага, можем спокойно провести эту реорганизацию в качестве основы для перехода к миру»{408}. Что касается авиации и военно-морского флота, то перед ними ставилась задача «продолжать военные действия против Англии». Гальдер мог не разделять оптимизма фюрера в том смысле, что вермахт и с оставшимися частями был якобы в состоянии сокрушить британцев, но как начальник Генерального штаба он не мог возражать против сокращения личного состава и материальных ресурсов и должен был делать все возможное, исходя из сложившейся ситуации. Основная масса сухопутных войск была связана задачами по обеспечению защиты территории от Норвегии до границ Испании в случае возможного нападения англичан. Остальные подразделения были отправлены на родину, частично демобилизованы либо реорганизованы с целью улучшения их качества, оснащения и вооружения, но прежде всего — усиления и моторизации.

Если попытаться представить себе ситуацию, которая определяла отправную точку в планировании войны против СССР, то при внимательном рассмотрении можно понять, что она соответствовала тому, что было описано выше, т. е. это были обычные «стандартные мероприятия». 18 июня, через три дня после приказа Гитлера о сокращении сухопутных войск, у Гальдера состоялась беседа с майором Рейнхардом Геленом из отдела ОКХ, отвечавшего за возведение укреплений на оккупированной территории. Гелен одновременно занимал должность адъютанта Гальдера. С начала октября 1940 г. он был руководителем группы оперативного отдела, а с 1942 г. — начальником отдела «Иностранные армии на Востоке» («Fremde Heere Ost»). Он был таинственной личностью и отвечал за оценку состояния Красной армии и ее планов. После окончания войны он возглавил Федеральную службу разведки и контрразведки ФРГ и сыграл важную роль в истории страны, однако у него были веские причины не упоминать в вышедших позднее мемуарах о своей деятельности в качестве помощника Гальдера в июне-июле 1940 г. и об участии в разработке плана «Барбаросса».

В июне 1940 г. Гелен и Гальдер обсуждали ход работ по возведению укреплений вдоль восточной границы. С учетом ограниченных ресурсов военного командования оккупированных районов Польши достигнуто было не очень много, и даже одиозный «еврейский вал», за который отвечали СС, находился еще в рудиментарном состоянии. Гальдер изложил основной принцип, в соответствии с которым для строительства укреплений разрешалось использовать только минимум собственных людских ресурсов. «Те силы, которыми мы располагаем, должны служить исключительно наступательным целям»{409}. Затем последовал длинный перечень мероприятий оборонительного характера: возведение противотанковых препятствий вдоль русла рек, установка минных полей и, в первую очередь, организация применения мобильных сил, которые можно было привлечь в кратчайшие сроки после нападения противника и использовать для нанесения ответного удара. Это были стандартные военные мероприятия тактического уровня. Ранее такие мобильные силы не располагались на территории Польши по германо-советской границе. Слабо подготовленные и оснащенные третьеразрядные подразделения могли использоваться в этих целях в крайнем случае, чтобы занять немногие опорные пункты по Висле.

Информация Гелена была, несомненно, реакцией на то, что Сталин четырьмя днями ранее усилил давление на прибалтийские страны и Румынию. Он стремился как можно быстрее реализовать договоренности, достигнутые благодаря пакту с Гитлером. Особых причин для беспокойства, что военные мероприятия русских нацелены непосредственно против рейха, таким образом, не было.

Но это означало тем не менее, что вермахт и Красная армия, встретившиеся в Польше в сентябре прошлого года, теперь соседствовали на границе Восточной Пруссии. Советские силы тем временем стягивались к румынской границе, и Бухарест был принужден уступить бывшие российские провинции — Бессарабию и Буковину. Берлину пришлось ответить отказом румынскому правительству на его призывы о помощи, что, по словам Геббельса, было крайне неприятно и обидно.

Однако за советскую поддержку военных действий Германии надо было платить высокую цену, а после победы над Францией и в ожидании скорого падения Британии эта цена казалась еще выше, чем осенью прошлого года. Так как, на трезвый взгляд германского Генштаба, это означало болезненное понимание того факта, что оба главных направления в возможной войне против СССР оказались блокированы. Тем острее вставал вопрос о создании предпосылок для возврата к политическому решению, выработанному в 1938–1939 гг. Если считать, что вермахт, а точнее говоря, сухопутные войска в соответствии с приказом Гитлера встали на путь преобразования в армию мирного времени, то план «Ауфбау Ост» («Строительство на Востоке») можно рассматривать только как возврат к статус-кво 1939 г., т. е. к политическому решению, позволявшему в любой момент начать военные действия против СССР, причем как в рамках наступательной обороны в случае вероятного наступления соседа, так и в результате его более серьезных силовых действий.

Нам неизвестно наверняка, вынашивал ли Гитлер уже в июне 1940 г. планы переустройства вермахта с целью скорой войны против СССР. Стратегические перемены на Востоке не были неожиданными и не носили угрожающей формы. Не происходило ничего такого, что могло бы его сильно встревожить. В тот день, когда состоялась беседа Гальдера с Геленом, Гитлер встречался с министром иностранных дел Италии Чиано. По результатам встречи тот записал в своем дневнике следующее: «Гитлер сейчас похож на игрока, сорвавшего банк. Он хочет встать из-за стола и больше не рисковать»{410}.

23 июня состоялось обсуждение положения на фронте, на котором было затронуто множество практических вопросов, обусловленных результатами окончания кампании во Франции. В рабочих записях Гальдера мы не найдем никаких замечаний относительно России, они встречаются в рабочих документах подполковника Бернхарда Лоссберга, отвечавшего в штабе оперативного руководства вермахта за оперативные вопросы сухопутных войск. Исходя из его заметок, Гитлер выразил убежденность, что Англия вскоре пойдет на уступки, потому что сражаться с надеждой на успех британцы смогут только в том случае, если им удастся втянуть в войну США и СССР{411}.

Нужно ли делать из этого вывод, что уже наступил тот момент, когда следует начать наступление на СССР? Это имело бы смысл только в том случае, если бы были достигнуты договоренности с Лондоном, так как в ходе расширения военных действий против британцев германский удар на Востоке естественным образом лишь воодушевит врага на Западе.

Но если, с другой стороны, существовала полная уверенность в том, что противника на Востоке удастся сокрушить в кратчайшее время, одновременно угрожая противнику на Западе, чтобы после победы на Востоке снова развернуться на Запад, то в такой стратегии был определенный смысл. Это никак не было связано с идеологией национал-социализма или с многоступенчатой программой Гитлера. Такая идея соответствовала логике серединного расположения Германии, которая еще во времена Шлиффена, до Первой мировой войны, привела к появлению плана, в соответствии с которым врага следовало сдерживать ограниченными силами на Западе или на Востоке, чтобы превосходящими силами добиться решительной победы на другом фронте. Именно эта идея с тех пор насквозь пронизывала и определяла стратегическое мышление Германии.

Гитлер постоянно находился под давлением мысли, что Россию необходимо лишить роли английского «штыка на континенте», что следовало предотвратить такую ситуацию, когда бы под влиянием Англии Россия могла повернуть свои военные силы против рейха. Такого рода мысли давали ему повод для принятия решения о подготовке войны на Востоке, но вот насколько всерьез думал он об этом именно 23 июня, не совсем ясно. Из мыслей и рассуждений Гитлера можно, в конце концов, сделать вывод, что у него были хорошие консультанты, советовавшие развивать взаимопонимание со Сталиным, потому что только так можно было лишить Англию ее мужества. Такой стратегический контекст был, между прочим, далеко не новым. Еще пятнадцатью годами ранее в своей книге «Майн кампф» Гитлер отмечал как величайшую ошибку кайзеровской Германии тот факт, что она позволила втянуть себя в войну на два фронта, вместо того чтобы договориться с одной из сторон, т. е. с Англией или Россией.

Спустя два дня после совещания у Гитлера Гальдер обсуждал с начальниками отделов ОКХ последствия приказа о сокращении и реорганизации сухопутных войск, после чего сделал запись в своем дневнике: «Новая точка зрения: решающая роль — Востоку». Это заставляет насторожиться. При подготовке к изданию в 1962 г. дневников Гальдера его редактор, историк Ганс-Адольф Якобсен, сделал примечание, что «это запланированное Гитлером усиление Восточного фронта (включая 9 быстрых дивизий) стало реакцией на продвижение Советского Союза в Прибалтике»{412}. В настоящее время в результате ряда исследований стало известно, что это Гальдер сам инициировал проведение данных мероприятий{413}. В приказе о перегруппировке сухопутных войск, подписанном верховным главнокомандующим сухопутными войсками, восточная граница никоим образом не рассматривалась как драматический второстепенный аспект. В то время как на Западе против Англии были сосредоточены восемь армий, на Востоке с целью обеспечения безопасности была предусмотрена только одна армия. Она должна была получить личный состав и оснащаться за счет расположенных там резервных дивизий, а также дивизий седьмой волны. Причем речь шла о частях, сформированных в конце 1939 г. с целью создания резерва для Французской кампании, в которые были призваны преимущественно солдаты так называемых «седых» возрастов{414}.

Через три дня, когда Гальдер находился в узком кругу сослуживцев, кое-что для него прояснилось. На совещании в Версале он высказался в том смысле, что военные действия на Западе закончились. «В длительной перспективе здесь, на Западе, уже некого и нечего побеждать». По его словам, центр тяжести войны переносится на Англию, а для применения сухопутных войск вначале следует создать необходимые предпосылки. «Только командованию 18-й армии на Востоке предписываются особые боевые задачи. В первую очередь необходимо “обосновать присутствие германских сухопутных сил на Востоке”. При этом ни в коем случае нельзя допустить проявления явной враждебности». Такого рода формулировки в протоколе совещания{415} указывают на то, что Гальдер выразил свои намерения в явно завуалированной форме. В центре внимания и этого совещания стоял вопрос о расформировании 35 дивизий и реорганизации на более низком уровне. Относительно моторизованных дивизий было принято решение разделить действующие на две части с целью создания на этой основе новых дивизий. Это решение имело далекоидущие последствия для ведения военных действий на Востоке.

29 июня Браухич подписал специальное распоряжение командованию 18-й армии. В соответствии с ним оно должно было «нести полную ответственность за обеспечение безопасности на востоке на границе Германии с Россией и с Литвой». С этой целью было приказано провести подготовительные работы, которые позволят замедлить продвижение сил противника в случае его наступления и остановить его на линии рек Сан — Висла либо на границе Восточной Пруссии, а затем, с вводом в бой подвижных частей группы Гудериана, контратаковать и вернуть потерянную территорию.

Такие установки, однако, не должны были вызвать «впечатление, что Россия угрожает наступлением» — обычный стандартный прием военных, но тем не менее это был явный признак того, что такой сценарий, как и в 1939 г., рассматривался всерьез. На первом этапе армии передавались семь корпусов с 15 пехотными дивизиями{416}. Для обеспечения «нормальной», т. е. соответствовавшей условиям мирного времени, безопасности восточной границы этого, несомненно, было достаточно, но с учетом десятикратного превосходства противника все более проявлялась опасность, что «впечатление об угрозе нападением со стороны России» все-таки может возникнуть.

В субботу 30 июня, в свой день рождения, Гальдер принимал в гостях статс-секретаря Министерства иностранных дел Эрнста фон Вайцзеккера. По результатам этой встречи он записал несколько пунктов, которые его издатель Якобсен в 1962 г., возможно, по согласованию с Гальдером представил как высказывания Гитлера и личные взгляды Вайцзеккера, что, однако, вовсе не согласуется с текстом оригинала. По этой причине два пункта приписываются Гитлеру: «с) направить пристальный взгляд на Восток; d) нам, вероятно, придется еще раз продемонстрировать Англии нашу военную мощь, прежде чем она уступит и обеспечит нам безопасный тыл для движения на Восток»{417}.

С точки зрения содержания эти замечания мог сделать и сам Гальдер. Ведь в них в конечном итоге дается однозначная оценка стратегической ситуации, в которой вермахт оказался уже в 1938–1939 гг., когда в результате нападения на Польшу состоялась первая «демонстрация» такого рода — только с какой целью? Основная цель в 1939 г. была такой же, как и в 1940 г.: возможность нанесения военного удара по СССР. Если автор этого аргумента Гитлер, то это было первое замечание диктатора в январе 1940 г. касательно его намерений на Востоке. Но даже и в этом случае Гальдер опередил его на несколько дней{418}. Тем не менее абсолютно понятно, что Гальдер, которому едва удалось избежать сурового приговора Нюрнбергского трибунала, при издании своего дневника придавал особое значение формулировке «обеспечит нам безопасный тыл для движения на Восток» и однозначно приписывал ее авторство Гитлеру. В литературных источниках часто повторяется следующее предложение: «В целом — удовлетворение от ограничения России»{419}. В преданных позднее гласности документах Вайцзеккера никаких замечаний по поводу беседы с Гальдером, впрочем, нет.

Более поздняя маскировка первой инициативы наступления на Восток строилась по определенной системе. На Нюрнбергском трибунале, обвинявшем верхушку рейха в подготовке агрессии, речь шла не только о головах обвиняемых, но и о роли Генерального штаба и всего высшего военного командования. Делались попытки свалить всю ответственность на Гитлера как на верховного главнокомандующего, и это в большой степени могло бы снять обвинение с военного руководства, если бы авторство стратегических мотивов в принятии решения удалось приписать фюреру и тем самым объявить Сталина главным виновником случившегося. Поэтому неудивительно, что не только сам Гальдер, но и многие другие обвиняемые, объясняя перед трибуналом свои действия, активно упирали на этот шаблон.

Франц Гальдер в 1949 г. опубликовал небольшую статью о Гитлере как о полководце{420}. В то время бывший начальник Генерального штаба был консультантом американской армии и считался самым большим авторитетом как благодаря своим контактам со старой антигитлеровской оппозицией в среде военных, так и как благодаря нимбу последнего (что было ошибочно) представителя добрых традиций германского Генерального штаба{421}. Гальдер в своем анализе событий проигрывал июль 1940 г., указывал на угрозу нападения со стороны Сталина и на декабрьский приказ Гитлера по плану «Барбаросса» 1940 г. При этом он утверждал, что Гитлер принял окончательное решение о наступлении только в апреле 1941 г. Он якобы не обращал никакого внимания на предостережения своих военных советников. А далее Гальдер разъясняет собственный план с вводящей в заблуждение датировкой в качестве якобы реального существовавшего решения. Нетрудно догадаться, что оно основывалось на более старых представлениях о возможной военной интервенции.

Франц Гальдер о Гитлере как о полководце, 1949 г.:

«К началу 1941 г. безопасность всех фронтов была в значительной степени обеспечена, и германских сил на Востоке могло бы вполне хватить, чтобы нанести решительное поражение противостоящим силам русских, представленным практически основной массой войск России, расположенных в европейской части страны. Таким образом, военная активность России исключалась на продолжительный срок. Германских сил должно было хватить, чтобы в результате военной оккупации большей части Украины, Белоруссии и прибалтийских стран создать стратегическую полосу обеспечения вдоль границ Германии и Румынии и тем самым одновременно получить залог для ведения мирных переговоров»{422}.

В таких выражениях Гальдер реагировал и на высказывание Альфреда Йодля, бывшего начальника штаба оперативного командования вермахта, который в 1946 г. указал на то, что в сухопутных силах план нападения был разработан еще до того, как Гитлер отдал свой приказ{423}. Таким образом, становится понятно, что Гальдер был крайне заинтересован в том, чтобы завуалировать собственную инициативу, прикрываясь мотивами Гитлера.

Если даже начальник Генштаба говорит о фюрере, что тот якобы всего лишь отреагировал на угрозу нападения Сталина, то и адъютанты Гитлера в этом вопросе не смогли остаться в стороне. Так, Дэвид Ирвинг, ссылаясь на Николауса фон Бюлова, офицера люфтваффе, рассказывает об одной прогулке в июне 1940 г. в омытом дождями Шварцвальде вблизи штаб-квартиры фюрера в Танненберге. Тогда главный адъютант Гитлера Рудольф Шмундт, будучи в подавленном настроении, рассказал, что фюрер сделал вскользь замечание о появляющейся у него иногда мысли относительно похода на Россию. В мемуарах Бюлова эта сцена отсутствует, но зато он вспоминает, что Гальдер и Браухич, не высказав никакого беспокойства, приняли решение Гитлера, чтобы «дать ему скатиться к собственному краху»{424}.

Воспоминания о приписываемых Гитлеру высказываниях не показались бы столь поразительными, если представить себе, что он на протяжении многих лет вынашивал мысль о войне против СССР. Однако праворадикальный английский писатель Дэвид Ирвинг — как и многие другие вслед за ним, а немецкие генералы в своих мемуарах еще и до него — пытается в своей книге «Великое решение» («Der große Entschluss») исходить из того, что инициатива в вопросе похода на Россию исходила от Гитлера{425}. Еще одним офицером, у которого также были личные причины скрывать свою причастность к плану «Барбаросса», был уже упомянутый подполковник Бернхард фон Лоссберг, сотрудник личного штаба Гитлера, занимавшийся оперативными вопросами сухопутных войск. Он автор самостоятельного исследования похода на Восток, к которому мы еще обратимся ниже.

В опубликованных в 1949 г. мемуарах он «забывает» о своем аналитическом докладе и утверждает, что якобы выразил штабу оперативного руководства вооруженными силами «свои крайние опасения относительно войны на два фронта». Все авторитетные представители вермахта, по его словам, были «без преувеличения» против войны с Россией, но, в отсутствие единого фронта, не располагали достаточной силой, чтобы выступить против Гитлера{426}. В 1956 г. в одном из личных писем фон Лоссберг пишет по данному поводу, что начал свою работу еще в июле 1940 г. Предысторию вопроса в мемуарах он не описывает, поскольку на него оказал давление Гельмут Грейнер, отвечавший в ОКВ за ведение журнала боевых действий. Тот якобы вынудил его сделать Гитлера единственно ответственным за планирование похода на Россию{427}. В 1954 г. фон Лоссберг писал историку Андреасу Хилльгруберу, что Гитлер летом 1940 г. высказывался в том смысле, что после решения вопроса с Англией он не сможет «поставить в строй» переутомленный германский народ и выступить против России. В своей образцовой работе о стратегии Гитлера Хилльгрубер выводит из этого «существенную причину» принятия Гитлером решения о начале войны на Востоке в июле 1940 г. В дневнике Гальдера это замечание Гитлера, однако, датировано 17 февраля 1941 г.{428}

Постоянное соперничество ОКХ и ОКВ продолжилось и после окончания Второй мировой войны, потому что перед Нюрнбергским трибуналом должны были предстать руководители ОКВ, а верхушку ОКХ в значительной мере пощадили. Поэтому вполне естественно, что более поздние мемуары (1962) Вальтера Варлимонта, бывшего заместителя начальника штаба оперативного командования ОКВ, нашли в историографии большое признание, поскольку он представляет собственную версию событий. Основная цель Варлимонта заключалась в том, чтобы снять вину с бывшего начальника, осужденного военного преступника Альфреда Йодля. Так, глава, посвященная походу на Восток, начинается с заглавия «Первенство ОКХ» и со следующих слов…

Из воспоминаний Вальтера Варлимонта, опубликованных в 1962 г.:

«Пожалуй, самым необычным событием в истории ставки германского Верховного главнокомандования был тот факт, что в период с конца июля до начала декабря 1940 г. высшая штабная инстанция вермахта вместе со своим командующим принимала лишь незначительное участие в подготовке величайшего похода Второй мировой войны. При этом в отношении России не существовало основательного, всесторонне продуманного плана, как это сделал в свое время старый Генеральный штаб Пруссии, а Гитлер в преддверии Западной кампании выражал свои взгляды на проведение операции не иначе как в форме легковесных фраз, которые он бросал мимоходом. Поэтому вся разработка плана, от его зарождения до вопросов стратегического сосредоточения и развертывания, а также определение первоочередных целей наступления были поручены исключительно ОКХ, который, со своей стороны, своевременно подключал к подготовительной работе руководство люфтваффе и кригсмарине. Штаб оперативного руководства вооруженными силами стоял в этих вопросах в стороне. Ни один гость или наблюдатель этого штаба не принимал участие в больших военных играх по отработке операции на Востоке, организованных Генеральным штабом сухопутных сил осенью 1940 г., а генерал Йодль совершенно открыто не предпринял никаких шагов, чтобы взять на себя руководство и включиться в эту работу в соответствии с поставленной задачей и характером своего штаба».

Подготовленный фон Лоссбергом аналитический доклад был представлен Йодлю лишь в середине ноября 1940 г. В данных о входящих документах журнала боевых действий ОКВ по вине ответственного сотрудника была допущена ошибка: проставлена дата 19 сентября. Сам же доклад по вопросам планирования Восточной кампании был сделан значительно позже, а дата поступления документа была внесена ошибочно задним числом{429}.

Такая безответственность и путаница с датами стали, вероятно, своеобразной нормой в работе. Генерал Георг фон Зоденштерн, также подготовивший доклад по вопросам подготовки войны с Россией, к которому мы обратимся ниже, сообщил в 1955 г. историку Карлу Клее о высказывании Гитлера, которое тогда было на слуху. 2 июня 1940 г. он посетил штаб группы армий «А» в Шарлевиле. Там состоялась сугубо личная беседа Гитлера с Гердом фон Рунштедтом, командующим этой группой, и самим Зоденштерном, в то время начальником штаба группы армий. Гитлер высказался в том смысле, что после ожидаемого заключения мира с Англией у него, наконец, будут развязаны руки на Востоке и он приступит к решению своей главной задачи — борьбе против большевизма. Только у него возник один вопрос: «Как я скажу об этом моим детям?» — очевидно, имелся в виду немецкий народ, а не командование вермахта. Следует дать оценку значению этого источника: Зоденштерн объяснил историку, что «только по политическим соображениям он никому не разглашал содержание этого разговора, но, учитывая значимость предмета беседы, точно помнит ее содержание»{430}.

Подполковник Герман Беме — в июне 1940 г. в качестве представителя ОКБ возглавлял штаб по установлению перемирия во Франции — спустя 25 лет сообщил в своей статье, написанной для Института современной истории в Мюнхене, что Гитлер провел вечер 24 июня в кругу своих близких сотрудников в штаб-квартире в Брюли-де-Пеш. Это были последние часы перед наступлением перемирия. Гитлер был охвачен пафосом приближающегося исторического часа и произнес: «Война на Западе закончена. Франция повержена, а с Англией я в скором времени приду к соглашению. Остается только борьба на Востоке. Но это такая задача, которая вызовет к жизни множество мировых проблем, например, отношения с Японией и раздел сфер влияния в Тихом океане. Скорее всего, мы сможем подойти к решению этой задачи через десять лет, а может быть, мне придется передать ее моему преемнику. Сейчас у нас на много лет вперед полно работы. Нам необходимо переварить то, чего мы добились в Европе, и консолидировать наши силы»{431}. Это личное воспоминание тоже не поддается проверке.

Вернемся к исходной ситуации, сложившейся к концу 1940 г. С полной уверенностью можно сказать только одно: Гальдер в течение следующих трех недель без всяких на то указаний Гитлера придал вопросам дальнейшего военного планирования однозначно наступательный характер. «Ведь в конечном итоге речь шла не о наступательном виде обороны в рамках проводимой кампании, а об акте, означавшем начало войны»{432}.

Если обратиться к офицерам, которые взяли в свои руки планирование войны против СССР, то можно натолкнуться на так называемые «синьки» (т. е. готовые копии документов) возможного начала Восточной кампании в 1939 г. Выбор такого решения, как мы уже говорили выше, обсуждался в среде высшего военного руководства. Поэтому правомерно будет задать себе вопросы, было ли что-то — и что конкретно — изменено на начальной фазе разработки плана «Барбаросса» или работа просто продолжалась без каких-либо изменений? Насколько велики были изменения в Красной армии с 1938 г. и какие цели преследовал Сталин? Это были важные вопросы, которые имели большое значение для планирования и выверки возможного военного столкновения.

Необходимо было получать информацию о военном потенциале СССР и делать, исходя из нее, соответствующие выводы о намерениях противника, а также о собственных возможностях. Эти задачи решались отделом «Иностранные армии на Востоке» при Главном штабе сухопутных сил{433}. Отдел был создан осенью 1938 г. и обрабатывал всякую смесь данных по разным странам, включая некоторое время и Италию, а до 1942 г. — даже и США, которые географически никак нельзя отнести к Востоку. Отдел «Иностранные армии на Востоке» работал параллельно с отделом «Иностранные армии на Западе». Во главе обоих отделов стоял обер-квартирмейстер IV, полковник Курт фон Типпельскирх, который редко писал аналитические доклады по стратегическим вопросам своему непосредственному начальнику, Гальдеру. Информацию он получал не только от офицеров из отделов «1с», отвечавших при штабах сухопутных войск за оценку состояния противника, но и от разведывательной и шпионской сети абвера, который также был подчинен ОКБ.

На первом этапе разработки плана «Барбаросса» Типпельскирх был консультантом Гальдера в вопросах оценки Красной армии. Затем он сменил место службы на должность командира пехотной дивизии. Для каждого офицера Генштаба это был обязательный и важный трамплин на пути к следующему званию — генеральскому.

С точки зрения сохранения последовательности в оценке состояния противника такое личное желание ведущего офицера означало определенную трещину, даже если на эту должность в качестве преемника и пришел полковник Герхард Матцки, который был одно время военным атташе в Токио и получил важный опыт для выполнения своих новых обязанностей.

Это относится и к Эберхарду Кинцелю, который командовал отделом «Иностранные армии на Востоке» с 1938 по 1942 г. В конце 1920-х гг. в Министерстве рейхсвера ему было поручено заниматься координацией военно-политических вопросов с Красной армией, и в 1932 г. он лично познакомился с Тухачевским. В 1933–1935 гг. он был «помощником» военного атташе в Варшаве и одно время замещал его, но в глазах своих подчиненных всегда оставался беззаботным весельчаком. В должностные обязанности руководителя группы II при отделе «Иностранные армии на Востоке» входило наблюдение за армиями СССР, Скандинавии и Дальнего Востока, и эта должность оставалась вакантной с октября 1939 г. до июля 1940 г.! Майор генштаба Эрих Хельдах, кандидатура которого была рекомендована на эту должность, смог приступить к исполнению своих обязанностей лишь к моменту начала работы Гальдера по планированию «Барбароссы». Тогда эта работа проводилась в Фонтенбло, в месте временной дислокации отдела «Иностранные армии на Востоке». В 1970-е гг. Хельдах выступал перед общественностью в качестве поборника тезиса о превентивной войне{434}. В руководимой им с июля 1940 г. рабочей группе вопросами Красной армии занимались всего два офицера старшего возраста из так называемой службы комплектования, призванных на службу в 1930-е гг., и один офицер-помощник, которые владели русским или польским языками. С такой слабой кадровой базой было, естественно, сложно представлять начальнику Генерального штаба обоснованные и реагирующие на быстрые изменения данные. Это ли не результат невнимания к важным вопросам и глубоко укоренившегося чувства превосходства? Скорее всего, это говорит о недооценке потенциального противника на Востоке. Германское руководство, очевидно, мало волновало то, что происходило в Москве и какими кадровыми и экономическими ресурсами располагал СССР. По некоторым утверждениям, Гитлер запретил абверу осенью 1939 г. использовать агентуру против соседа и инфильтрировать руководство в Москве{435}. Разоблачение, возможно, было бы более неприятным, чем вероятный выигрыш.

Представление о Красной армии с началом войны нисколько не изменилось, а напротив, благодаря встрече с советскими войсками в Восточной Польше и по результатам войны с Финляндией была подтверждена прежняя оценка: неподготовленный командный состав, «слегка прикрытое азиатское поведение», простой солдат — непритязательный и тугой на ум{436}. В данном случае интересно не столько предположение, что речь идет о традиционном чванстве офицеров германского Генерального штаба, которое привело к опасной недооценке Красной армии{437}, сколько то, что немецким ответственным офицерам в качестве трофеев достались документы Генштаба польской армии, и в них была найдена аналогичная оценка, которую использовали в подтверждение немецкой{438}. Независимо от моральной оценки противника на Восточной кампании, например, фатальным образом сказался тот факт, что от германских разведслужб ускользнуло наличие у Красной армии танка Т-34.

Он уже, правда, применялся в боях против японцев летом 1939 г., но его не показывали на военных парадах, и в финской войне он не участвовал. Т-34 стал самой большой неожиданностью в Восточном походе 1941 г.[22]

Первый приказ о начале подготовки вероятной войны против СССР Гальдер направил командованию 18-й армии в июне 1940 г. Там появились первые наброски этого похода. Но что могло отличать именно эту армию, а точнее говоря, ее штаб, что именно она получила такой приказ? Это были в основном офицеры, которые могли еще в июне 1939 г. заниматься подготовкой военных действий против Красной армии. Поэтому трудно себе представить, что в июне 1940 г. у них не оказалось уже готовых документов, к которым они прибегли, исполняя приказ Гальдера. Речь идет о штабных офицерах I военного округа (Кенигсберг), которые до лета 1939 г. занимались разработкой обороны Восточной Пруссии. Как уже отмечалось, это была задача наступательного характера, которая еще в 1938 г. предусматривала продвижение в направлении Прибалтики и Северо-западной России. Именно эта специальная группа офицеров в августе 1939 г. и составила штаб вновь сформированной 3-й армии под командованием генерала артиллерии Георга фон Кюхлера{439}.

Кюхлер (род. 1881 г.) относился к старшему поколению генералов вермахта, которые приобрели опыт работы в высших штабах во время Первой мировой войны на Западном фронте. В 1919 г. он получил назначение в Прибалтике, затем был переведен в Восточную Пруссию. Кюхлер был выходцем из старинного гессенского дворянского рода, большинство представителей которого были военными. Он занимал разные должности и оказался тесно связан с Восточной Пруссией — «аванпостом» рейха. В 1937 г. он был назначен командующим I военным округом. Своими прусскими частями в составе 3-й армии он завершил окружение Варшавы восточнее Вислы. Часть кёнигсбергского штаба составила после окончания Польской кампании штаб сформированной 16-й армии. Она принимала участие в боях в Люксембурге и под Верденом. После завершения войны во Франции ей вменялась в обязанность подготовка операции «Морской лев» — планировавшаяся высадка в Англии. Во время нападения на СССР она вместе с 18-й армией образовала группу армий «Север» и из Восточной Пруссии продвинулась до Ленинграда.

В ноябре 1939 г. Кюхлер принял командование вновь сформированной 18-й армией. В ее штаб были включены штабные подразделения бывшего пограничного округа «Митте», отвечавшего за безопасность восточной границы на территории Польши. 18-ю армию позднее перебросили на Западный фронт, где она участвовала в овладении Нидерландами и Бельгией. Штаб возглавлял генерал-майор Эрих Маркс. Он родился в 1891 г. и относился к группе молодых офицеров Генерального штаба времен Первой мировой войны и, как и Гальдер, сделал свою карьеру в рейхсвере в 1920-е гг. С 1935 г. он занимал должность начальника штаба VIII армейского корпуса, а во время Польской кампании участвовал со своими войсками в прорыве в направлении Украины.

Подводя краткий итог, можно утверждать, что с выбором 18-й армии для выполнения специальной задачи на Востоке Гальдер нашел в лице Кюхлера опытного командующего для северного направления «Восточная Пруссия — Прибалтика», а в лице Маркса — начальника штаба, который был знаком с южным украинским направлением. Оба были, в любом случае, представителями старой консервативной элиты, которым Гальдер полностью доверял, и не относились к тем рубакам и национал-социалистам, которые были наиболее близки фюреру.

Записями от 30 июня 1940 г. заканчивается первый том изданного дневника Гальдера; возможно, это случайность, но в контексте дискутируемой темы — имеет свой особый смысл. Там встречаются фразы «устремив взгляд на Восток» и «освободив наш тыл для битвы на Востоке» — эти слова-лозунги же упоминались в беседе со статс-секретарем Министерства иностранных дел Эрнстом фон Вайцзеккером. Это были банальности, характеризовавшие внешнеполитическую ситуацию на тот момент и относившиеся к кризисной ситуации в Румынии. Но насколько они действительно отражали реакцию Гитлера, остается под большим вопросом. Вполне возможно, что в них отражены перспективы самого Гальдера.

В последовавшие дни Гальдер уточнил задание, данное штабу 18-й армии. В этом также нельзя узнать «почерк» Гитлера, скорее — восприятие старых представлений о возможной войне против СССР. У Гальдера в то время было много срочной работы, связанной с планированием военных действий против Англии, с организацией военного управления во Франции, а также с реорганизацией сухопутных войск. 1 июля он записывает в своем дневнике: «Русско-польская война: запросить ОКБ, снят ли запрет с публикации»{440}. То, что он именно в тот момент посчитал чрезвычайно важным историческое исследование исключительно для внутреннего пользования и решил ознакомить с ним своих офицеров, — это конечно же не просто случайность.

Спустя два дня, 3 июля, Гальдер обсуждает со своим начальником оперативного отдела полковником Гансом фон Грейфенбергом первоочередные задачи планируемой высадки в Англии. В этой взаимосвязи он хотел рассмотреть и «восточный вопрос». Со слов Гальдера, речь шла о том, «как следует наносить удар по России, чтобы заставить ее признать господствующую роль Германии в Европе. Причем расхождения точек зрения на прибалтийские или балканские государства могут привнести дополнительные варианты».

Вопреки более поздним возражениям Гальдера — к этому мы еще обратимся — нельзя приписывать этот план войны исключительно одному Гитлеру. Он никогда не ограничивался простым «ударом по России». Диктатор в своих программных документах и политических заявлениях никогда не говорил о том, что в целях достижения господства Германии в Европе хочет «признать» Россию. А то, что Гальдер называл «расхождением точек зрения», Гитлер явно понимал как наступление на СССР в Прибалтике и на Балканах. Именно этими вариантами была занята военная мысль все прошедшие годы. Все это было известно Гальдеру, когда он обсуждал предстоящие задачи со своим начальником оперативного отдела. Именно вследствие стратегической политики, основанной на силе политического диктата, а не благодаря нацистской идеологии взгляд Гальдера был направлен на Восток. При этом речь шла о том, чтобы сохранить за собой инициативу в борьбе с Англией с целью скорейшего окончания войны и стабилизации германской сферы влияния. 3 июля Гальдер еще мог предполагать, что решение касательно Англии так или иначе будет вскоре принято, а затем, судя по обстоятельствам, надо будет нанести еще и короткий «удар по России». Это показывает, что традиционная модель войны против России отнимала больше времени и сильнее влияла на процесс планирования Восточной кампании Гитлером, чем предполагается в общепринятых интерпретациях.

Уже 4 июля, когда англичане атаковали французский флот в Оране, что заставило всполошиться Берлин и было расценено как шаг отчаяния, Кюхлер и Маркс прибыли к Гальдеру для ознакомления с задачами, которые ставились перед штабом 18-й армии. Речь шла о деталях тактического и организационного характера, а также о мероприятиях, которые должны были ускорить переход от начальной стадии продвижения на Восток к быстрому достижению состояния боевой готовности. Кроме того, был заслушан доклад Кинцеля о дислокации подразделений Красной армии. Значение этого доклада и данной в нем оценки сложившейся обстановки, проведенной отделом «Иностранные армии на Востоке», трудно переоценить, так как данные Кинцеля в ближайшие месяцы послужили основой для принятия решения германским командованием. Результаты доклада легли на карту, которую штаб 18-й армии использовал в конце июля в своей дальнейшей подготовительной работе и на совещаниях у Гитлера. Достаточно одного беглого взгляда на эту карту, чтобы сразу же понять, кто был реальным автором принятых решений и как выглядели их планы.

В глаза сразу же бросаются два массовых скопления войск Красной армии в Прибалтике и в Бессарабии — результат территориальных изменений в соответствии с пактом Гитлера — Сталина — и наличие относительно слабых сил в занятых районах Восточной Польши, а также резервных частей в Подмосковье и в центре Украины. В Прибалтике в количественном выражении речь шла о 24 стрелковых и кавалерийских дивизиях, а также 10 танковых бригадах. Это примерно соответствовало тем силам, с которыми предполагалось столкнуться в случае вероятного военного конфликта с Красной армией еще в 1938 г. Разница заключалась только в том, что советские соединения 8 июля 1940 г. стояли уже непосредственно на границе Восточной Пруссии. В центре, вдоль польской границы, было сосредоточено 12 стрелковых и 9 новых кавалерийских дивизий, что по стандартам того времени представляло собой довольно слабую группировку, которая, во всяком случае, была неспособна вести наступательную операцию. Бессарабская группировка выглядела иначе. Имея в наличии 30 стрелковых, 9 новых кавалерийских дивизий и 10 танковых бригад, она вполне могла представлять существенную угрозу для румынской армии, была способна проводить операции средних масштабов. Незначительные тыловые резервы можно было не принимать в расчет.

С точки зрения командования 18-й армии, такая расстановка сил могла иметь следующие последствия: подтянув собственные силы в составе 15 пехотных дивизий и группу Гудериана с приданными ей моторизованными частями, вполне возможно было организовать оборону в ее обычном понимании. Правда, необходимо было усилить позиции в Восточной Пруссии, а в центре — создать условия для того, чтобы в результате непрекращающихся боев отойти на линию Вислы и затем контрударом отбросить противника. На юго-восточном направлении советские войска были нацелены на Венгрию и Румынию. Оценка данной расстановки сил Красной армии указывала на то, что она не могла рассчитывать на подкрепления из центральных районов страны.

Такая расстановка сил была весьма соблазнительной, если смотреть на нее глазами германского штабного генерала, который недавно одержал неожиданную грандиозную победу над Францией и рассчитывал на то, что и британцы в скором времени прекратят сопротивление. В соответствии с традиционным германским оперативным мышлением вырисовывались возможности разгрома армии противника в решительном приграничном сражении и возврат территорий, отданных Сталину в 1939 г., хотя они — как и в период Первой мировой войны — неизменно входили в сферу интересов Германии. Тот, кто сумеет выйти на линию Дерпт (Тарту) — Минск — Киев и к нижнему течению Днепра, будет располагать бесценными экономическими ресурсами европейской части России и сможет легко достичь Кавказа с его нефтяными промыслами. Исходя из сложившейся расстановки сил, Москва оставалась слабо защищенной, а с учетом того, что эта гигантская империя Востока была «колоссом на глиняных ногах», можно было вполне рассчитывать на скорое окончание войны.

Записи в дневнике Гальдера указывают на то, что он в те дни был занят большим количеством совершенно иных вопросов. Поэтому трудно себе представить, чтобы он предложил штабу 18-й армии какие-то новые мысли по «восточной проблеме», не говоря уже о том, чтобы сам Гитлер подтолкнул его к этому. Если бы это произошло, то могло бы привести к совершенно иным действиям на Востоке, как и в октябре 1939 г. при принятии решения о наступлении на Францию.

Так, Гальдер разъяснял Кюхлеру и Марксу, что, хотя и нет никаких «политических оснований» для спешки, тем не менее штабу армии следует уже заниматься разработкой плана боевых действий{441}. Конкретные сроки не устанавливались, но командующему армией и начальнику штаба потребовалось для этого лишь шесть дней. Это свидетельствует о высоком профессионализме и позволяет одновременно предполагать, что такая скорость объясняется наличием уже готовых документов и идей, к которым прибегли разработчики. По крайней мере, этот факт еще раз подтверждает, что летом и осенью 1939 г. план кампании при необходимости мог быть разработан в течение нескольких дней. Если вспомнить военную игру Гальдера в мае 1939 г., то там изготовка войск восточнее Вислы и их враждебное отношение к Красной армии были такими же, какими их видел штаб 18-й армии в июне 1940 г.

Что же сделала на основании приказа Гальдера небольшая группа штабных офицеров, которые были недавно расквартированы в Бломберге со своим штабом армии? Маркс, как обычно, со знанием дела приступил к работе. В первых набросках от 9 июня, сделанных для оперативного отдела Гальдера, Кюхлер рассматривает цели и задачи 18-й армии, в соответствии с которыми ее дивизии должны быть готовы к обороне по границе Восточной Пруссии и в верхнем течении реки Сан, соответственно по четыре на каждом участке. Основная масса сил, всего восемь дивизий, должна была, таким образом, оставаться в восточной части Генерал-губернаторства, чтобы в ходе собственного наступления «воспрепятствовать наступательным приготовлениям русских за пределами их сферы интересов». В этом заключалось качественное отличие от предыдущего приказа и появлялась возможность превентивного удара по СССР. Маркс предполагал, что можно будет создать две наступательные группировки. Одна нацеливалась на юго-восток, т. е. в известном направлении на Украину, а другая — на северо-запад, начальной точкой при этом должна выступать не Восточная Пруссия, а район восточнее Варшавы. В отличие от 1939 г., это было новое оперативное решение, поскольку в бывших нейтральных прибалтийских государствах уже находилась группировка советских войск, и фронтальное наступление на нее было бы неразумным. Группу Гудериана следовало расположить таким образом, чтобы ее можно было ввести в бой в составе наступающих войск как на северном, так и на южном направлениях{442}.

Вот так идея Гальдера о «коротком ударе» претворялась в оперативный план, и этот удар надо было суметь нанести в течение 48 часов. Было абсолютно ясно, что реализация какого-то альтернативного плана потребует дополнительного времени на его разработку. Но для этого не было необходимых организационных предпосылок, так как вначале все следовало согласовать с прежним военным территориальным командованием, улучшить инфраструктуру и, не в последнюю очередь, решить вопрос размещения войск в районе стратегического сосредоточения, что могло привести к трениям даже с СС. Тем не менее этот скрытый план наступления имел то преимущество, что благодаря ему можно было вводить в заблуждение СССР, так как в количественном отношении передвижение войск на восток было незначительным, хотя в результате этого на смену размещенным там резервным подразделениям пришли настоящие боеспособные дивизии.

Одновременно имела место установка на то, что достаточно большое количество подразделений будет дополнительно переброшено спустя несколько дней после начала боевых действий для придания наступлению большей ударной мощи. На этот случай «восточный гласис» был полностью готов еще в 1939 г. Поэтому штаб 18-й армии, опираясь на имевшиеся в его распоряжении старые документы, смог уже в июле 1940 г. подготовить карты основных и вспомогательных дорог, ведущих к линии фронта, а также мест выгрузки, размещение которых четко указывало на основные направления предполагаемых ударов: юго-восток Украины и северо-восток Прибалтики.

Открытыми оставались вопросы о глубине и целях наступления, а также о том, следует ли рассчитывать на поступление дополнительных сил с территории рейха. Поскольку командование сухопутных войск было настроено на проведение десантной операции в Англии, то план Гальде-ра открывал два возможных решения: во-первых, это перестраховка на случай, если Сталин во время операции в Англии решит оказать давление на восточные границы рейха, а во-вторых, если Англия вскорости прекратит сопротивление, появлялся шанс в короткие сроки перебросить основную массу сухопутных войск на Восток. Для этого передвижения потребуется несколько недель — в октябре 1939 г. оно шло в обратном направлении — и оно не останется не замеченным противником. Поэтому для осуществления превентивного удара имелась лишь одна реальная возможность: начать наступление ограниченными силами с их постепенным усилением и расширением операции. В октябре-ноябре 1939 г. под давлением Гитлера Гальдеру пришлось в сжатые сроки разрабатывать именно такой план. Вполне возможно, что для осуществления поворота на Восток он еще в июле 1940 г. занялся таким планом, чтобы снова не оказаться с пустыми руками, когда от фюрера последует соответствующий приказ.

Главнокомандующий сухопутными войсками одобрил предложенный план 11 июля. В дальнейшей разработке уже окончательного официального варианта «приказа на развертывание войск», проверенного и утвержденного Гальдером, были сделаны лишь некоторые уточнения. Теперь начало документа выглядело так: «В случае военного конфликта с Россией в бой на Востоке будут введены значительные германские силы. До их прибытия обеспечение безопасности германской границы возлагается на 18-ю армию»{443}. Это уже означало существенную эскалацию вероятного наступления, выходящую за рамки ранее запланированного. Для осуществления наступательной операции в распоряжении 18-й армии было две ударные группы. «Цель и план выполнения операции в деталях» должны были определяться «в случае возникновения реальной опасности», исходя из оценки расположения войск противника, политической обстановки (!) и сил врага. Но уже сейчас было определено конкретное направление удара на Лемберг и Тернополь, а для группы «Север» — на Белосток и далее в восточном направлении. Это было острие наступательных клиньев в рамках ограниченной в пространстве операции 18-й армии, за которой должны были последовать «значительные германские силы». В соответствии с организацией военного времени{444} армия по состоянию на 22 июня 1940 г. наряду с частями люфтваффе, четырьмя бронепоездами и тяжелой артиллерией располагала 11 пехотными дивизиями во фронтовой линии и тремя в резерве. Для прикрытия некоторых участков фронта в ее тактическом подчинении находились две пехотные дивизии в Восточной Пруссии и пять — в Генерал-губернаторстве. Кроме того, армии придавалась группа Гудериана с четырьмя танковыми и двумя пехотными мотодивизиями — все вместе представляло собой внушительную силу.

В приложение к приказу на развертывание войск наряду с данными о «военной силе русских» была включена карта, причем она предполагала, что с увеличением территории СССР основная масса танковых и механизированных подразделений и две трети стрелковых дивизий европейской части России находились на западной границе. В приказе, правда, ничего не говорилось о том, что эти войска при благоприятных условиях можно разбить. Кюхлер между тем подчеркивал, что советское правительство в то время не думало о наступлении в западном либо в юго-западном направлении. Однако ситуация могла измениться в любой момент.

Приказ в 23 экземплярах был передан армейскому командованию. В нем уже содержались конкретные распоряжения отдельным корпусам, в соответствии с которыми следовало проверить способы переправы через водные преграды по обе стороны границы, подготовить соответствующие средства, а также распорядиться о предмете дополнительных исследований, командно-штабных учений и обсуждения характера местности. На август Кюхлер назначил «военную игру с участием фюрера» с целью проверки стратегического сосредоточения и развертывания войск с точки зрения командного управления. Времени было в обрез, и это указывало на то, что ему, возможно, еще в августе-сентябре 1940 г. предстояло реализовать план Гальдера. С точки зрения сезонных условий времени для нанесения запланированных ограниченных «ударов» вполне бы хватило. В октябре-ноябре из-за плохой погоды серьезную операцию осуществить уже было бы невозможно. Это показал опыт Первой мировой войны. Завершившаяся не так давно победоносная кампания против трусливого противника — Франции заняла всего четыре недели. Поэтому на Россию, которая расценивалась как слабый противник, должно было потребоваться не намного больше времени. (Даже спустя год германское командование исходило из того, что на всю кампанию, т. е. на решительные сражения, потребуется от четырех до шести недель.) Если бы наступление началось в августе 1940 г., то в октябре как раз вовремя могла наступить оперативная пауза, которую можно было бы использовать для начала переговоров с советским правительством, как это было в начале 1918 г. в Брест-Литовске. Мы не можем исключать, что Гальдер мыслил в том же направлении.

13 июля 1940 г. Гитлер собрал в Бергхофе совещание, на котором хотел ознакомиться с информацией о подготовке нападения на Англию. Это была одновременно своеобразная консультация по его запланированной «мирной речи», на которую он возлагал большие надежды. Гальдер подготовился к совещанию наилучшим образом. Гитлер одобрил представленные им материалы, и они были оформлены в виде официального распоряжения. В дискуссии по вопросам политического и стратегического положения Гитлер изложил командованию вермахта целый ряд идей, которые позволили бы оказать давление на Англию, но при этом он не сомневался в том, что ему будет трудно справиться с англичанами одними только военными средствами. Развал Британской мировой империи не принес бы Германии никакой пользы{445}.

Записи в дневнике Гальдера не позволяют сомневаться в том, что он и Браухич поддерживали предположение Гитлера о надеждах Англии на военное вмешательство России, которое побуждало Лондон к сопротивлению. Браухич предложил не расформировывать полностью 20 из 35 определенных для этого дивизий и отправить их личный состав «в отпуск», чтобы использовать этих солдат в качестве рабочей силы для форсирования военного производства. Эти 20 дивизий оставались бы всегда под рукой. Кроме того, они могли рассматриваться и в качестве резерва для кампании на Востоке, если основная масса сухопутных войск все еще будет связана на Западе.

В эти дни Гитлера, очевидно, мучила мысль о том, что британское руководство цеплялось за возможность возникновения германо-советского конфликта, в результате которого можно было бы втянуть рейх в войну на два фронта, как это случилось в Первую мировую войну. Поэтому 19 июня 1940 г., выступая с официальной речью в рейхстаге, он подчеркнул, что вера в разобщение Германии и России лишена всякого реализма.

Выдержка из речи Гитлера в рейхстаге 19 июля 1940 г.:

«Германо-советские отношения определены окончательно. Причина этого в том, что Англия и Франция, поддерживаемые определенными малыми государствами, постоянно подталкивали Германию к агрессии в тех регионах, которые находятся вне зоны каких бы то ни было германских интересов. То они говорили о том, что Германия стремится завоевать Украину, то — войти в Финляндию. Иной раз они утверждали, что мы угрожаем Румынии, или начинали пугать нами Турцию. Поэтому в таких условиях я посчитал правильным трезво определить наши интересы именно с русскими, чтобы раз и навсегда внести ясность в понимание вопроса, что хочет видеть Германия в будущем в качестве своей зоны интересов и, наоборот, что считает Россия важным, для ее существования.

На основании таких четких разграничений обоюдных сфер интересов произошло переустройство германо-советских отношений. И всякие надежды на то, что в результате этого между нами может возникнуть напряженность — просто детские фантазии. Ни Германия не сделала ни одного шага, который бы выходил за пределы сферы ее интересов, ни Россия»{446}.

В последующие дни вопрос Англии занимал главное место в работе Гальдера, так как постоянно следовали настоятельные указания фюрера. Когда его «предложение о мире» не нашло положительного отклика у адресата, командующих сухопутными войсками и военно-морским флотом вызвали 21 июля на совещание, целью которого было обсуждение сложившейся ситуации. Гитлер не мог позволить вырвать из его рук военно-политическую инициативу{447}. Он стоял перед принятием решения по операции «Морской лев»: начинать ее уже этой осенью или перенести на весну следующего года. Нанесение запланированного на ближайшее время удара силами флота подвергалось большому риску. Это вызывало большой страх у адмирала Редера и заставляло его настаивать на переносе операции на предстоящую весну. А вот самого Гитлера в высшей степени интересовал вопрос, почему Англия не пошла на уступки. Вполне возможно, что в качестве объяснения на совещании была упомянута и «надежда англичан на русских». Лондон мог подталкивать русских к атаке на топливную базу рейха. Правда, по словам самого Гитлера, очевидных признаков этого не наблюдалось. Поэтому он настаивал на продолжении военных приготовлений против Англии. Тем не менее для Гитлера было вполне естественно отдать распоряжение: «Полностью обратиться к русской проблеме. Продумать все подготовительные вопросы». И в этот момент оказалось, что Гальдер уже давно предпринял определенные меры.

Из дневника генерал-полковника Гальдера, запись от 22 июля 1940 г.:

«Доложено фюреру:

a) стратегическое сосредоточение и развертывание займет 4–6 недель.

b) разбить русские сухопутные силы или, по крайней мере, занять столько территории, сколько необходимо для предотвращения авиационных налетов противника на Берлин и промышленный район Силезии.

Желательно продвинуться вглубь территории противника настолько, чтобы наша авиация смогла уничтожить основные районы России.

c) Политические цели:

- Украинское государство.

- Союз прибалтийских государств.

- Белоруссия.

- Финляндия.

Прибалтика — «червь, точащий изнутри».

d) Требуется 80–100 див.: у России 50–70 хороших див.

Если нападение на Россию произойдет этой осенью, то налеты на Англию отпадают. Америка может начать поставки Англии и России.

e) Операции: Какие мы можем определить цели? Какими силами? Время и место занятия исходных позиций?

Основные операционные направления: Прибалтика, Финляндия, Украина.

Защита Берлина и района Силезии.

Защита румынских нефтепромыслов»{448}.

После 1945 г. Гальдеру удалось по-своему интерпретировать и эту запись в дневнике и толковать ее как инициативу Гитлера по развязыванию войны на Востоке{449}. Причем он твердо настаивает на том, что это был «доклад» Браухича, вызванный требованием Гитлера «продумать все подготовительные вопросы» по «русской проблеме». По всей вероятности, Гитлер был очень озабочен мыслью, что если летчики Геринга будут и дальше связаны атаками на Британию, то от советских ВВС может исходить реальная угроза жизненным интересам рейха. А все то, что докладывалось по вопросам стратегического развертывания и сосредоточения, политических целей и операционных направлений, — все это можно однозначно считать словами Браухича. Это соответствовало и плану Гальдера по ведению ограниченной войны на Востоке, т. е. тому сценарию, который сложился уже значительно раньше. Если обратить внимание на политические цели, то становится абсолютно понятно, что речь идет о старых представлениях военных, а не о программе Гитлера по завоеванию жизненного пространства. «Союз прибалтийских государств» как «червь, точащий изнутри» Россию?

Очевидно, Гитлер лишь в общем обсудил с Браухичем план Гальдера. Аргумент относительно стратегии воздушной войны, возможно, выдвинул и Гитлер, поскольку в последние дни он был постоянно занят проблемой обеспечения превосходства в воздухе. Это было необходимое условие для успешного осуществления высадки в Англии. По структуре и содержанию записи в журнале боевых действий трудно определить, что Гитлер дал новые указания или даже приказ на фундаментальный стратегический поворот.

После этого доклада Гальдер вполне мог увидеть для себя шанс реализовать в ближайшие недели свою идею нанесения стремительного удара по Красной армии. Для подготовки операции «Морской лев» на Западе все еще оставались задействованными 40 дивизий, которые можно было использовать в иных целях в случае отсрочки высадки в Англии. Поэтому он отдал дополнительные распоряжения своему оперативному отделу и Кинцелю плотнее заняться «русской проблемой». Кроме того, он приказал Марксу явиться к нему в Фонтенбло для обсуждения подготовительных мероприятий, осуществленных штабом 18-й армии{450}. Документы, которые Маркс привез с собой, 25 июля, т. е. когда основная масса соединений уже прибыла в район сосредоточения 18-й армии, подготовил старший штаб-офицер полковник Артур Шмидт{451}. Шмидт был еще одним опытным штабным офицером, служившим ранее в прусской ставке. Через два года, будучи начальником штаба 6-й армии, он превратится в фанатичного надсмотрщика над командующим в Сталинградском котле — Паулюсом.

В июле 1940 г. Шмидт считал абсолютно невероятной возможность неожиданного нападения со стороны советской группировки в Прибалтике, тем более что некоторые соединения Красной армии были оттуда выведены. В случае наступления кризиса в «германо-английской войне» СССР мог оккупировать Румынию, но рейх не потерпел бы этого. Если бы Германия победила Англию, то можно было потребовать возврата Буковины, захват которой Сталиным выходил за рамки достигнутых ранее договоренностей. Далее могли появиться следующие варианты развития событий: Советский Союз уступает под давлением германского развертывания войск или в результате ограниченной войны его принуждают к этому, либо — вариант на крайний случай — военные действия начинаются по всему фронту, что будет означать «поход на Москву».

В данном случае также появляется известный сценарий военной интервенции, как это уже было и в 1938–1939 гг. 26 июля Гальдер принял Кинцеля с докладом о распределении сил Красной армии, хотя сам был занят выяснением уймы деталей касательно возможной высадки в Англии. Представленная Кинцелем карта с нанесенной на ней обстановкой не могла не вызвать замечаний Гальдера. Так, лучшую возможность осуществления операции он видел «в нанесении удара в направлении Москвы с одновременным обеспечением левого прибалтийского фланга. Далее ударом с севера русская группировка на Украине и на Черном море будет вынуждена сражаться перевернутым фронтом»{452}. На следующий день начальник его оперативного отдела, полковник Ганс фон Грейфенберг, преподнес Гальдеру новую идею: наступление усиленной южной группой. Тем не менее Гальдер оставался при своем прежнем мнении, его увлекла захватывающая идея удара силами северной группы, когда после решительного сражения она наносила противнику на юге удар с тыла{453}.

В конце концов, это был всего лишь обмен мнениями относительно «оперативной идеи», вызванный категориями времени, места и силы удара. При этом не исключено, что вытекавшее отсюда последствие — «поход на Москву» — оказалось именно тем пунктом, который заставил Гальдера помедлить с принятием окончательного решения. После того, как он получил данные о предполагаемой линии развертывания, он пригласил к себе на запоздалый завтрак 29 июля Маркса и поручил ему внимательнее проверить идеи, изложенные в предложенном проекте.

В тот же день Гитлер обратился к своему ближайшему военному советнику Йодлю с вопросом, насколько возможно нанести удар по России еще этой осенью (напомним: это была идея Гальдера, а не Гитлера). На поставленный вопрос Йодль сразу же ответил резким отказом, но это подтолкнуло его ознакомить свой штаб с содержанием беседы и начать собственные разработки{454}.

Следующее совещание у фюрера было назначено на 31 июля. Ожидалось, что на нем будут определены дальнейшие неотложные меры, способные повлиять на будущий ход событий. Накануне Гальдер обсудил с Браухичем сложившуюся ситуацию. Оба были едины в том, что военно-морской флот не справится с броском на Англию, по крайней мере этой осенью, но инициативу при этом ни в коем случае нельзя выпускать из рук. Поэтому далее они обсудили ряд возможных ударов по британским позициям в Средиземном море: по Гибралтару, Суэцкому каналу и Хайфе. Выдвигалась также идея «натравить» Россию на англичан и заставить русских наступать в направлении Персидского залива.

Из беседы Гальдера с Браухичем 30 июля 1940 г.:

«d) В случае, если мы не сможем добиться решительной победы над Англией и возникнет опасность, что Англия объединится с Россией, и начнется война на два фронта, то возникает вопрос, а не начать ли нам с войны против России? Ответ в этом случае может быть только один: лучше поддерживать дружеские отношения с Россией. Желательна встреча со Сталиным. Намерение России заполучить черноморские проливы и их нацеленность на Персидский залив нам нисколько не мешают. На Балканах, которые в экономическом отношении попадают в сферу наших интересов, мы можем уступить. В Средиземном море Италия и Россия не будут мешать друг другу.

В этих условиях мы сможем нанести англичанам решительное поражение в Средиземном море, оттесним их в Азии, поможем итальянцам создать их средиземноморскую империю, а сами с помощью России расширим пределы нашего рейха, созданного в Западной и Северной Европе. Потом мы спокойно можем смириться с необходимостью вести многолетнюю войну с Англией»{455}.

Имеются некоторые признаки того, что эта, скорее общепринятая, стратегия исходила от Браухича. Она отвечала интересам Редера и кригсмарине. Моряки не могли забыть старого врага на Востоке и постоянно помнили о том, что их балтийские базы с отводом сухопутных войск на Западный фронт остались оголенными. Главное командование кригсмарине все еще придерживалось старых мечтаний о том, чтобы превратить Балтийское море в «mare nostrum» — в свое море. Начальник оперативного отдела штаба руководства морскими операциями контр-адмирал Курт Фрике также воспользовался потаенными ящиками своего рабочего стола, достал оттуда разработки 1938–1939 гг. и использовал их для подготовки своих «Наблюдений по России», представленных 28 июля 1940 г.{456} Чтобы покончить с «опасностью со стороны большевиков» и улучшить снабжение Германии важным русским сырьем, Фрике считал необходимым использовать в качестве козырной карты войска, высвободившиеся после победы во Франции. Он исходил из того, что политическое руководство намеревалось решить «восточный вопрос» и создать автаркическую экономику, выходящую за рамки национальных границ. С аннексией Прибалтики и части Украины, а также при условии усиления германского влияния на Балканах могла бы появиться возможность «диктовать мирные условия, опираясь на новые владения». После захвата прибалтийских государств и Ленинграда русский флот потеряет свои базы и прекратит существование. В результате внезапного нападения вполне может появиться возможность ограничения свободы передвижения советского флота и уничтожения соединения тяжелых надводных кораблей в портах базирования. Это был план Гальдера, но уже перелицованный на морской лад. В военной игре 1938 г. исходили из того, что условное нападение на СССР произойдет 3 сентября 1940 г. Теперь это могло стать реальностью.

Докладную записку Фрике так и не передали Гитлеру. Она послужила предметом обмена мнениями внутри руководства флота и дала возможность Редеру подготовиться к совещанию, состоявшемуся 31 июля, на котором Гитлер потребовал от главнокомандующего кригсмарине дать четкий ответ о шансах операции «Морской лев». В своем докладе Фрике напомнил об известной альтернативной стратегии — повороте на Восток. Можно вполне предположить, что фюрер рассматривал и такой поворот, находясь в нерешительном поиске решения вопроса о том, как завершить войну с Великобританией.

Вернемся к беседе Гитлера с генералом артиллерии Альфредом Йодлем. Ему, как начальнику главного штаба сухопутных войск, подчинялась небольшая группа штабных офицеров различных родов войск. Эта группа, по идее Гитлера, должна была стать его личным штабом и координировать общее планирование крупных военных операций. По словам заместителя Йодля, полковника Вальтера Варлимонта, после беседы с фюрером генерал доверительно сообщил своим весьма изумленным подчиненным, что Гитлер принял решение «раз и навсегда» очистить мир от опасности большевизма, причем сделает это в мае 1941 г. Отсюда понятно, что и обстоятельства, при которых ОКВ присоединился к планированию вероятной войны против СССР, основываются также на сомнительных данных.

В 1945 г. Варлимонт откровенно рассказывал американским военным следователям об их работе, но в своих мемуарах, опубликованных в 1962 г., постоянно извинялся за то, что тем самым помогал собирать обвинительные материалы против своих бывших начальников. Теперь он начал сваливать «неожиданный поворот» на Гитлера, ссылаясь при этом на некую докладную записку Кейтеля и Йодля, в соответствии с которой время, характер местности и погодные условия делали наступательную войну против СССР невозможной{457}. Эта докладная записка вообще-то никогда не была обнаружена, но для Хилльгрубера, который опирается на мемуары Варлимонта, ее «значение на момент вероятного похода на Восток абсолютно неоспоримо»{458}. Реальным фоном этого мог послужить тот факт, что в ОКВ «подхватили доклад» Браухича, представленный Гитлеру 21 июля, и составили себе тем самым представление о плане Гальдера. А вот точку зрения на то, что наступление на СССР в августе/сентябре 1940 не будет иметь решающего успеха, Гитлер, очевидно, приписал себе накануне этого важного совещания.

Главнокомандующий сухопутными войсками, этот бывший мальчик на побегушках при кайзере, был в дискуссиях с Гитлером о наступлении на Западе скорее сдержанным и проявил себя исключительно как человек, стремящийся избегать любых конфликтов{459}. Несколькими днями ранее, в одном из распоряжений в адрес офицерского корпуса, Браухич высказал дружеские слова об отношениях с СССР. Была ли это действительно лишь маскировка начавшейся подготовки похода на Восток или его личная точка зрения, нам неизвестно. Сам же фюрер в его «мирной речи» 19 июля открыто заявил: «Вопрос германо-советских отношений решен окончательно»{460}. С этой линией совпадают и выводы командования сухопутных войск о необходимости поддерживать дружеские отношения со Сталиным, и предложение военных об организации с этой целью визита в Москву. Тем не менее на следующий день во время решающего заседания ни Браухич, ни Гальдер не проинформировали Гитлера об их собственной точке зрения.

Промежуточный результат может быть следующим: в июне 1940 г. Гальдер вернулся к старой идее собрать «на Востоке ударные силы» в целях обеспечения стратегической безопасности на восточной границе либо для создания предпосылок возможных действий против Советского Союза. На начальном этапе для этого планировалось задействовать 17 дивизий, ядро которых должна была составлять группа Гудериана. В случае вероятного обмена ударами с Красной армией на стыке польской и белорусской границ предполагалось провести кратковременную и одновременно эффективную операцию, так называемое «малое» решение, которая должна была привести к захвату территории противника. Благодаря этому вермахт получил бы «залог», чтобы «в результате достигнутых успехов на Востоке как можно скорее добиться заключения мира»{461}. Опираясь на линию Вислы, можно было бы развивать наступление в направлении Прибалтики и/или Украины в соответствии с военно-политическими планами, которые преследовались до 1939 г. Военная стратегия должна была сопровождаться политическими мероприятиями, чтобы пробудить стремление к независимости в окраинных областях СССР. Там следовало создавать местные правительственные органы под германским протекторатом и после уничтожения «живой силы» противника принудить его к заключению мира в кратчайшие сроки.

Насколько Гитлер был готов действовать по модели военной интервенции 1918 г., должно было проясниться на совещании в Бергхофе 31 июля 1940 г.

МИФ 31 ИЮЛЯ 1940 г.: ГИТЛЕР РЕШАЕТ НАЧАТЬ ВОЙНУ НА ВОСТОКЕ

Совещание с участием Гитлера проходило в середине дня 31 июля 1940 г. в Бергхофе под Берхтесгаденом и продолжалось всего около полутора часов. На нем присутствовали Вильгельм Кейтель и Альфред Йодль от ОКБ, Эрих Редер от кригсмарине, а также Вальтер фон Браухич и Франц Гальдер от ОКХ. Уже состав участников совещания вызывает некоторое удивление: в нем не приняли участия представители люфтваффе, а командующий сухопутными войсками прибыл в сопровождении своего начальника штаба, чего не было на предыдущем совещании 21 июля. В центре обсуждения был, несомненно, Гальдер и его предыдущий план ведения войны против СССР. Сегодня это совещание рассматривается как поворотный пункт во Второй мировой войне, поскольку Гитлер сообщил на нем о своем решении совершить нападение на Советский Союз и сделал первые оперативные и политические распоряжения.

Рассмотрение этого совещания как исходного пункта плана «Барбаросса» стало уже историографической догмой{462}. С ним связывается официальное представление обоснованного наконец с идеологической точки зрения решения Гитлера, который как бы приступил к решению последнего пункта своей программы борьбы за жизненное пространство. Теперь военная стратегия Германии устремилась, как по дороге с односторонним движением, в направлении расово-идеологической войны на уничтожение. Среди историков уже многие десятилетия, правда, бытуют разногласия на тот счет, преследовал ли Гитлер в последующие месяцы стратегию «вынужденной паузы или временного соглашения», чтобы загнать Англию в угол и обмануть Сталина относительно своих намерений; нет единства и в том, что его «окончательное» решение действительно реализовать план нападения на СССР было принято только после визита советского наркома иностранных дел Молотова в ноябре 1940 г., хотя война с Англией еще была далека от победы.

В связи с изложенными здесь обстоятельствами следует рассмотреть вопрос о том, с какими идеями ведения войны на Востоке выступил Гитлер 31 июля 1940 г. и насколько обязательными стали те изменения, которые он внес в план Гальдера. Записи в дневнике начальника Генштаба при внимательном рассмотрении и здесь носят разоблачительный характер. В начале совещания Редер доложил о состоянии планов вторжения на Британские острова{463}. Он высказался по поводу сложных технических проблем и различий в оперативном применении флота и сухопутных войск, выразив при этом снова сомнение в возможности проведения операции, и требовал перенести начало операции «Морской лев» на 15 сентября, что сделало бы ее еще более трудновыполнимой ввиду осенних погодных условий. А ведь еще требовалось добиться превосходства в воздухе над Ла-Маншем. Поэтому Редер выступал за перенос начала наступления на май следующего года. Гитлер все еще не мог решиться на высадку в Англии и хотел сначала дождаться исхода предстоящей битвы в воздухе. Однако перенос сроков стал бы, несомненно, лучшим решением.

После того как Редер покинул совещание, Гитлер продолжил беседу с командованием сухопутных войск и представителями ОКВ. Разговор крутился вокруг его вопроса: что случится, если Британия не прекратит сопротивление в самые сжатые сроки? Он считал, что, усилив военное давление на море и в воздухе, победы можно будет добиться только года через два. С его точки зрения, не следовало забывать, что Великобритания в этом случае получит выигрыш во времени, чтобы восстановить свои силы, и сможет склонить США и СССР к вступлению в войну — такая надежда на поворот наверняка окрыляла британских политиков — хотя, по мнению Гитлера, Англии пришел конец. За несколько дней до этого совещания диктатор, вероятно, обдумывал этот широкий стратегический контекст и пришел к своим уже сложившимся ранее выводам. Они подталкивали его к мысли, что после устранения России прекратится и помощь Англии со стороны США, так как Япония в этом случае, не испытывая более конфронтации с СССР, сможет беспрепятственно реализовать свои имперские амбиции на Востоке и бросить тем самым вызов США. Таким образом, Англия может оставить обе надежды на возможный ход войны и, наконец, прекратит сопротивление. По мнению Гитлера, это не означало уничтожения Великобритании, а должно было привести к соглашению с ней о разделе мира, к которому он так стремился.

Гитлер продвигался в своей политической программе лишь в общих чертах и при этом скрывал неслыханное нарушение табу, а именно — свою готовность при определенных условиях смириться и с ведением войны на два фронта. Он постоянно использовал исключительно стратегические аргументы и избегал всяческих чрезмерных идеологических лозунгов. Если бы в его речи были услышаны призывы к антибольшевизму, антисемитизму, расовой идеологии и захвату жизненного пространства, то Гальдер непременно занес бы их в свой дневник, тем более что диктатор в заключение совещания обратился к вопросам планирования, которыми тот занимался.

Из обращения Гитлера к командованию сухопутных войск на совещании 31 июля 1940 г.:

«Решение: в ходе этого столкновения с Россией надо покончить. Весна 1941 г.

Чем скорей мы разобьем Россию, тем лучше. Операция только тогда будет иметь смысл, если мы одним ударом нанесем тяжелое поражение стране. Одного лишь захвата некоей территории мало. Остановка военных действий зимой рискованна.

Поэтому лучше выждать, но принять определенное решение и уничтожить Россию. Необходимо, исходя из ситуации на Балтике. Второе большое государство там не нужно. Май 1941. Пять месяцев на проведение операции. Лучше еще в этом году. Не хватит для полного завершения. Цель: уничтожение живой силы России. Разбить на:

1. Удар на Киев по течению Днепра. Люфтваффе — разрушить переправы в Одессе.

2. Удар по приграничным государствам в направлении Москвы. В итоге охват с севера и юга.

Позднее частная операция в направлении нефтепромыслов Баку. Насколько заинтересовать Финляндию и Турцию, будет видно. Далее: Украина, Белоруссия, прибалтийские страны присоединяются к нам. Финляндия до Белого моря»{464}.

Из краткой записи этой беседы можно сделать вывод, что Гитлер в принципе принял идею Гальдера о стремительном повороте на Восток с нанесением непродолжительного удара по СССР. Правда, у него были свои представления о времени и силах этой операции. Но если флот мог быть приведен в готовность к нападению на Англию только 15 сентября, то для проведения этой отдельной операции, как она была подготовлена верховным командованием, в распоряжении было всего четыре недели, прежде чем это рискованное вторжение потребует наивысшей концентрации сил.

При самых неблагоприятных обстоятельствах германские войска могли одновременно застрять на меловых скалах Дувра и в белорусских болотах, а это привело бы к тому, что немецкие плацдармы на Западе и на Востоке оказались бы в тяжелом положении в зимние месяцы. Но если вторжение пройдет успешно в сентябре, то для последующего удара на Востоке будет уже поздно ввиду наступления скорых холодов.

Перенос операции на Востоке на весну следующего года, напротив, давал существенные преимущества. До этого времени проблема с Англией может быть, скорее всего, решена. Затем вермахт смог бы совершить широкий маневр на Восток. «Чем больше соединений мы туда приведем, тем лучше. У нас есть 120 дивизий, плюс еще 20 стоящих на отдыхе», — заявил Гитлер. Кроме того, в восточных областях рейха можно было сформировать еще 40 дивизий из «испытанных в боях подразделений». У диктатора и на этот счет были некоторые мысли. В результате для наступления на Востоке были готовы 120 дивизий. Гитлер исходил из того, что Англия к весне 1941 г. сумеет поставить под ружье около 35 дивизий, которым на Западе будут противостоять 60 германских дивизий. Это обеспечило бы возможность действовать в двух направлениях.

С точки зрения оперативных и политических целей представления Гитлера существенным образом не выходили за рамки плана Гальдера. Речь должна была идти, как это и планировал штаб 18-й армии, о целостной и молниеносной операции, наподобие той, которую недавно с неожиданным успехом удалось провести во Франции. В этом смысле война Гитлера на Востоке в 1941 г. становилась действительно первым изначально запланированным «блицкригом»{465} вермахта — подавление небольших европейских государств было несопоставимо по размерам. Все последующие идеи Гитлера опирались на прежние мысли относительно войны против СССР: организация оперативных ударных клиньев на севере и на юге, которые позднее должны были соединиться, вовлечение в войну Финляндии и Румынии, а также проведение позднее отдельной операции в направлении Баку, столь важного для ведения войны нефтяного центра. В этом оперативном плане крылась даже старая модель «антирусского окопа» на польской земле на случай, если центру вдруг придется перейти к обороне, пока оба клина не соединятся восточнее Припятских болот.

Теперь, правда, нельзя было рассчитывать на 50 дивизий армии Пилсудского, но эта потеря в необходимых силах на польском плацдарме могла быть вполне компенсирована самим вермахтом. В отличие от Гальдера, который рассматривал Восточную кампанию как ограниченную военную цель и который опробовал эту идею в походе на Францию, признав там в результате перемирия местное правительство и отдав ему незанятую часть страны, Гитлер стремился к полному уничтожению России как к фактору власти. Ему были известны старые представления командования кригсмарине о ведении войны, поэтому он использовал аргумент: с Россией надо «разделаться» — чтобы полностью оттеснить русских от Балтийского моря.

Другие военные цели тоже исходили из старых представлений: захват Прибалтики, Белоруссии и Украины, которые должны стать частью территории Германии.

Примечательно, что Гитлер не говорил о захвате Москвы и расположенных восточнее областей, а представлял себе операционную линию Ленинград — Смоленск — Киев — нижнее течение Днепра, которая в целом соответствовала модели 1918 г. В связи с ударом на Прибалтику он вообще-то упоминал «направление на Москву», что могло означать установление фронта напротив русской столицы после соединения обоих клиньев. По вопросу о Москве у него с Гальдером в последующие месяцы возникли неразрешимые разногласия, которые летом 1941 г. привели к неудачам Восточного похода.

Примечательно, что в рассуждениях Гитлера того времени совершенно не упоминается понятие расово-идеологической войны на уничтожение, как это себе представляет Гальдер, основываясь на опыте германо-советской войны. Достаточно емкую формулировку «уничтожение живой силы России» следует понимать в этом контексте как насильственно-идеологическое устранение, т. е. в смысле широко употреблявшегося тогда военного термина, также и цели по захвату территории не должны пониматься как чисто национал-социалистские. Такие политические вопросы, как оккупационная политика, вообще не затрагивались, иначе Гальдер сделал бы соответствующую запись в дневнике, как это случилось ранее в результате его разногласий с Гитлером относительно Польской кампании. Остается вопрос о значении формулировки «принять определенное решение». Но нам неизвестно, были это действительно слова Гитлера или только интерпретация Гальдера. При оценке решения, принятого 31 июля 1940 г., и для сопоставления его масштаба придется обязательно обратиться к совещанию, состоявшемуся 23 ноября 1939 г. На нем Гитлер заявил командованию сухопутных войск о своем «неизменном решении» совершить нападение на Францию. Тогда он отреагировал на нерешительность и обеспокоенность военных, а сейчас принялся за его оформление и утвердил основные положения. Соответствующее формальное указание последовало в 1940 г., спустя пять месяцев (директива № 21: план «Барбаросса» от 18 декабря 1940 г.), в 1939 г. оно было сделано за шесть недель до решающего совещания (директива № 6 о ведении боевых действий — для редакции: «о подготовке нападения на Францию» — от 9 октября 1939 г.).

Таким образом, можно вполне придерживаться того мнения, что совещание 31 июля 1940 г. стало, по сути, реакцией Гитлера на затянувшиеся раздумья военного командования. После того как британское правительство выразило полную готовность продолжать борьбу с Гитлером, стратегическая ситуация сильно изменилась и подтолкнула его к тому, чтобы снова обратиться к «проблеме на Востоке», придать ей первостепенную важность и приступить к обдумыванию плана войны против СССР, идеей которой он заразился еще год назад. Высказывания Гитлера могли так или иначе прозвучать еще 31 июля 1939 г., когда конкретно обозначилось британско-советское сближение, которое уже тогда вполне могло послужить толчком к началу планирования соответствующих военных мероприятий. И само собой разумеется, что ситуацию, которая повлияла на принятие этого решения, следует рассматривать на фоне общих политических целей Гитлера, а не как его простую реакцию на ход событий.

Широко распространенное в настоящее время представление о том, что преступная война против СССР с целью завоевания жизненного пространства связана с «неизменным решением» Гитлера от 31 июля 1940 г., способно затушевать ту общую модель войны, которая неизменно существовала с 1934 г. Война на Востоке, а речь идет именно о таком ее понимании, была преподнесена фюрером военному командованию как некий нелюбимый и непонятный проект далеко не в тот день. Эта легенда, успешно и широко распространенная в послевоенное время главным образом Францем Гальдером, скрывает собственную инициативу и солидарную ответственность верхушки военного руководства, которая якобы «противилась решению фюрера» в развязывании величайшей кровавой войны в мировой истории. Ее приводной механизм скрывался не в нацистской идеологии завоевания жизненного пространства, при всем ее сходстве с идеями национал-социализма, а в обычном поведении военных. Утверждение о том, что Гитлер 31 июля 1940 г. принял решение о начале войны на Востоке, исходя из идеологических соображений, представляет собой конструкцию, выдвинутую главным образом историком Андреасом Хилльгрубером, который в 1954 г. тем самым поставил под сомнение или дополнил легенду Гальдера о стратегических причинах со стороны Гитлера{466}.

БОРЬБА ЗА ПЛАН ОПЕРАЦИИ

В записях Гальдера за 31 июля 1940 г. нет никаких замечаний относительно дискуссии с Гитлером, а Браухич утаивает высказанные накануне фюрером слова о том, что лучше бы сохранять мир с СССР. Зато его начальник Генштаба, возвратившись на самолете в Фонтенбло, торопится внести коррективы в планирование Восточной кампании. В качестве дополнения к вопросам оперативного планирования Гальдер приказывает продумать работу служб тыла из расчета на проведение крупной операции на Востоке и организации там военного управления. Из этого еще раз видно, что 31 июля Гитлер явно не давал никаких указаний относительно характера войны и об отношении к населению. Поэтому генерал-квартирмейстер Вагнер мог двигаться дальше в своей работе по накатанному пути.

Ключевое слово Гитлера «Москва» имело для Гальдера наибольшее значение. Если Гитлер не был готов вести переговоры о германской аннексии Прибалтики и Украины, как это случилось в 1918 г. в Брест-Литовске с русским руководством, а сейчас происходит с посткоммунистическим правительством, то это имело далекоидущие последствия для оперативного плана. Сам Гитлер, пожалуй, не беспокоился об этом. Если даже исходить из того, что с началом войны мог наступить политический крах советской системы, то возникал вопрос о том, кто станет править на огромной незанятой части этой гигантской империи. Гитлер дал ответ на этот вопрос год спустя: полностью занять всю европейскую часть России и превратить ее в «жизненное пространство», защитив его выдвинутой далеко на восток «военной границей», как это было во времена Австро-Венгерской монархии на Балканах, т. е. рассчитывать на постоянные стычки и бои с новыми центрами власти, которые могут возникать за Уралом. Гальдер 1 августа 1940 г. еще не зашел так далеко. Его в большей мере занимала необходимость скорейшей победы в Восточной кампании, чтобы высвободить связанные на Востоке силы для продолжения войны на Западе. А для окончания войны в сжатые сроки, исходя из традиционных представлений, требовалось нанести прямой удар по столице и взять ее. Тем самым военная задача была бы в основном выполнена, и в дело вступала бы политика.

Краткий взгляд на дальнейшее военное планирование Восточной кампании показывает, что старые идеи подвергались лишь частичным изменениям. Сразу же по возвращении в Берхтесгаден Гальдер принял у себя генерала Маркса с докладом о проделанной работе по планированию русской операции. Гальдер придавал особое значение образованию оперативной группы, нацеленной на Москву, для которой сражения в Прибалтике должны были стать лишь второстепенной операцией. Кроме того, создавалась оперативная группа в направлении на Киев. В течение трех дней Маркс подготовил обширный и детальный проект оперативного плана «Ост» с многочисленными приложениями{467}. Трудно себе представить, что этот первый известный план Восточного похода был подготовлен после получения распоряжения Гитлера в такие сжатые сроки. В данном случае можно исходить из того, что Маркс широко использовал уже имевшиеся старые планы и проекты. Это подтверждается всем содержанием и деталями этого документа.

В качестве «цели похода» Маркс планировал «разбить Красную армию и лишить Россию возможности противостоять Германии в обозримом будущем. Для защиты Германии от русских бомбардировщиков предполагалось занять территорию России по линии нижнего течения Дона — Средней Волги — Северной Двины». При этом он исходил из дальнейшего существования русской «власти» где-то восточнее предусмотренной оперативной линии. Экономическим, политическим и духовным центром оставался район Москвы. «Его захват должен был разорвать все, что связывало и сплачивало Русское государство». Восточные промышленные районы рассматривались Марксом как малоэффективные, следовательно, ими можно было пренебречь. Это было одно из его многих ошибочных представлений о России.

Что касается военной стороны операции, то Маркс не рассчитывал на то, что «русские […] не окажут нам услугу, напав на нас первыми». Здесь также отражаются старые сложившиеся представления о том, что «восточную проблему» следует и можно решить в результате перехода от обороны к наступлению. Маркс предполагал, что Красная армия, оказывая сдерживающее сопротивление в занятых западных областях СССР, отойдет на линию Сталина с ее укреплениями на старой границе. С целью защиты своих «источников силы», по его мнению, противник должен был затем принять решающий бой. «Поскольку русские в этот раз не располагают численным превосходством, как это было в Первую мировую войну, следует в большей степени рассчитывать на то, что они после прорыва фронта не смогут собрать рассредоточенные вдоль растянутой линии силы с целью принятия организованных контрмер и будут уничтожены в разрозненных сражениях благодаря превосходству германских войск и его командования». Удивляют слова о том, что вермахт в этот раз должен численно превосходить русских. Тем не менее Маркс продолжает исходить из того, что почти треть Красной армии будет связана на востоке в противостоянии с Японией, и на германском фронте следует ожидать наличие 96 пехотных и 23 кавалерийских дивизий, а также 10 моторизованных бригад. В противовес им весной будущего года на Восточный фронт планировалось направить 147 только одних германских дивизий. Япония, разумеется, мало беспокоила Маркса, как и его предшественников.

План операции не предусматривал продвижения германских войск по широкому фронту: планировалось ввести в бой в группе армий «Юг» 35, а в группе армий «Север» 68 дивизий. В резерве сухопутных войск оставались 44 дивизии — треть всех войск, задействованных на Востоке. Оба ударных клина, ввиду географических условий, должны были сосредоточиться на немногочисленных дорогах, что при эшелонированном построении обеспечивало подтягивание больших резервов. Тем самым не в последнюю очередь решалась и проблема стратегического развертывания. Ввиду отсутствия инфраструктуры в центральной части Восточной Европы и в целях сохранения секретности можно было проводить только поэтапное сосредоточение и развертывание соединений{468}.

Маркс, несомненно, располагал старыми планами, о чем говорит его ссылка на план «Юго-Восток» (Studie Sudost), подготовленный в 1938 г. Из него, например, в целях осуществления развертывания войск были взяты данные о пропускной способности венгерских и румынских железных дорог. Его высказывания об участии военно-морского флота и захвате им балтийских портов также основывались на известных старых документах. Не в последнюю очередь он упоминает о необходимости усилить активность военной разведки, чтобы благодаря мобилизации местных прогерманских сил предотвратить разрушения, которые Красная армия могла учинить в ходе своего отступления. В заключении говорится: «Следует организовать подготовку военного управления в занятых областях, а на Украине, в Белоруссии и в прибалтийских государствах предусмотреть переход к самостоятельности и создание местных, не большевистских правительств». Именно этот пункт плана снова подтверждает предположение, что по политическим вопросам Гитлер 31 июля определенным образом не высказывался.

Достойно внимания также определение Марксом в его плане времени и места. Видно, что идея решительных сражений в приграничной полосе дополнена лишь несколькими этапами преследования разбитого противника. «Великое» решение «восточной проблемы», как его видел Гитлер, не получило, таким образом, никакого нового стратегического развития. Маркс рассчитывал на то, что перелом в борьбе с Красной армией наступит уже на первом этапе. Предполагалось, что главным силам германским пехотных дивизий потребуется всего около трех недель, чтобы пройти 400 км, сражаясь с оказывающим сдерживающее сопротивление противником, который будет откатываться на старую оборонительную линию.

При этом танковые дивизии должны были быстро продвигаться вперед, в глубь территории противника, и препятствовать образованию им сплошной линии фронта. Здесь, естественно, был учтен опыт боевых действий в Польше и во Франции.

На втором этапе Маркс предполагал, что вермахт будет вести боевые действия, которые могли продлиться до четырех недель, минуя большие лесные массивы и крупные реки, и продвинется дальше на глубину до 200 км. При этом будет достигнут «решительный прорыв, или разрозненные части русских сухопутных войск будут разбиты по очереди еще на первом этапе». На третьем этапе, вероятно, речь пойдет о том, чтобы стремительным наступлением небольшого количества подвижных соединений «заставить бежать разбитые русские войска, занять Москву и Ленинград и продвинуться далеко вглубь Восточной Украины». Если преобладающая часть Красной армии еще сохранит боеспособность, вермахту следует сделать паузу на три-четыре недели с целью организации пополнения и тылового снабжения. По окончании этого этапа организуется преследование противника вплоть до линии Дона, Волги и Северной Двины, что составит на юге в глубину 400 км, а в центре и на северном направлении — до 800 км.

Выдержка из «Проекта оперативного плана “Ост”» генерал-майора Эриха Маркса от 5 августа 1940 г.:

«После взятия Харькова, Москвы и Ленинграда целостный фронт русских войск более не будет существовать. Для полной оккупации этих областей отсутствуют возможности, но в этом нет и необходимости. Подвижные войска и пехотные дивизии, передвигаясь по железным дорогам, в состоянии осуществить это преследование. Необходимое время: 2–4 недели. Общее необходимое время на весь Восточный поход до достижения намеченных рубежей: от 9 до 17 недель. Если советское правительство не падет или запросит мира, необходимо будет далее продвигаться до Урала. Если Россия с уничтожением ее армии и с потерей наиболее значимой европейской части страны не будет способна вести активные боевые действия, то, опираясь на Азию, можно еще бесконечно долго оставаться в состоянии войны».

С сегодняшней точки зрения все это может казаться неким бессмысленным бредом военного, но тогда это был абсолютно точно рассчитанный план опытного офицера Генштаба, и понять этот план можно только исходя из тех представлений, на основе которых разворачивалась подготовка войны на Востоке. В 1930-е гг. сложилось мнение, что советскую систему отличает нестабильность, а Красную армию — слабость, причем так считали не только в одной Германии. Маркс полагал, что в Восточном походе вермахт будет превосходить русских не только качественно, но и количественно. К этому он, видимо, пришел из-за ошибочной оценки состояния противника. Но во взглядах его современников и на основании опыта 1917–1918 гг. сложилось стойкое впечатление, что Красная армия развалится после первого же тяжелого поражения, и ее погонят через всю страну как побитую кучку казаков.

Сталин и все советское руководство также недооценивались в их способности к разумным действиям, что выражалось в применении к ним избитых антибольшевистских клише или иных идеологических форм{469}, но и при трезвом рассмотрении с перспективы 1940 г. СССР еще не доказал свою военную мощь. Впечатления от финской войны и Освободительного похода только усилили эти негативные оценки.

Подготовленная Марксом работа, наряду с подробным приложением о необходимых мероприятиях по обучению и организации войск на опыте предыдущих войн, содержит также текст, который вначале кажется ошеломляющим, но становится сразу же понятным благодаря предпринятому здесь анализу планирования войны на Востоке. Речь идет о цитированной выше выдержке из работы Михаила Тухачевского «Поход за Вислу», в которой он рассказывает о войне 1920 г. и которая вместе с замечаниями маршала Пилсудского в середине 1930-х гг. была рекомендована в обязательном порядке для ознакомления офицерам вермахта. В той выдержке из работы Тухачевского дается военная оценка Припятских болот, которые и в планах Маркса привели к разделению наступающих германских войск на две части{470}.

Этот природный барьер мог быть вполне использован обороняющимся противником с целью концентрации дополнительных сил в данном районе и нанесения в дальнейшем опасного флангового удара по северной или южной группе наступающих войск вермахта. Степень оценки этой вероятной угрозы Восточному походу зависела от того, насколько возможно будет перемещать крупные воинские соединения в этой лесистой и болотистой местности. Опыт Тухачевского пришел к нам из того времени, когда военная стратегия оперировала главным образом кавалерией и пехотными частями, и спустя двадцать лет этого было явно недостаточно. Поэтому данный вопрос продолжал волновать Маркса.

Руководитель отдела «Иностранные армии на Востоке» Эберхард Кинцель указал в своей оценке от 10 сентября 1940 г. на то, что командование Красной армии хотя и было убеждено в возможности использовать характер местности при условии применения моторизованных частей, тем не менее оказалось неспособным осуществить концентрацию сил севернее и южнее этих болот{471}. Позднее даже Гитлеру бросилось в глаза, что здесь может возникнуть проблема, и он поручил провести дополнительное изучение этого вопроса. Отдел «Иностранные армии на Востоке» сделал по этому поводу подборку цитат из доступных литературных источников. Гальдер приказал переработать готовый проект, и в представленном Гитлеру окончательном варианте исчез существенный пассаж. Правда, в первоначальном проекте указывалось на значение этой зоны как помехи на пути наступающих войск и как возможного района, в котором обороняющаяся сторона может развязать партизанскую войну, но также одновременно подчеркивалось и то, что противник, опираясь на разветвленную железнодорожную сеть, мог осуществлять в целях обороны перемещение войск во всех направлениях. Поэтому угроза удара по наступающим на Москву и на Киев германским войскам во фланг или с тыла вполне «могла перейти в область возможного»{472}. Гальдер постоянно твердил Гитлеру о такой возможности, и это позволило ему гарантировать принятие оперативного плана с его главной задачей — наступлением на Москву.

Осенью 1940 г. штаб 18-й армии приступил к практической подготовке сосредоточения и развертывания войск на Востоке. Одновременно требовалось совершенствовать систему укреплений в приграничной зоне с целью организации обороны в случае вероятного танкового удара советских войск. Сегодня нам известно, что советский Генеральный штаб еще весной 1941 г. предлагал нанести такой удар по все более заметному скоплению германских войск, однако Сталин побоялся сделать это. В противном случае Красная армия оказала бы вермахту «любезную услугу», и он из обороны сумел бы уничтожить атакующие силы русских в приграничных районах и перейти к наступлению. Сосредоточенные на Востоке войска осенью 1940 г. возглавило командование группы армий. Гальдер предлагал назначить начальником штаба этой группы генерала Маркса, с тем чтобы обеспечить непрерывность в подготовке военной кампании, но Гитлер отклонил это предложение, поскольку не доверял Марксу, потому что тот, находясь в конце 1920-х гг. на посту пресс-атташе Министерства рейхсвера, был близким другом генерала Шляйхера, которого Гитлер приказал уничтожить в 1934 г. как своего бывшего политического противника{473}. Маркс в 1941 г. был назначен командиром пехотной дивизии и уже в первые дни войны на Востоке получил тяжелое ранение.

Не следует исключать, что интервенция, задуманная Гитлером, могла быть связана и с именем Гудериана. Этот «строптивый танкист» с его корпусом находился в подчинении 18-й армии, но тем не менее постоянно строил планы по организации самостоятельной танковой армии, которая могла бы стать острием удара на Москву. Гудериан в беседе с Гитлером изложил свои личные впечатления о прорыве на Брест-Литовск в сентябре 1939 г. и о встрече с Красной армией. Этот доклад еще больше углубил негативную оценку вооружения и состояния советской армии. По рассказу генерала, танки у русских были устаревшие и изношенные. Гудериан позднее также опубликовал мемуары, но не захотел вспоминать в них о своем личном участии в подготовке плана «Барбаросса». В его воспоминаниях между окончанием Французской кампании и визитом Молотова зияет провал и появляется дерзкое утверждение: «Я совершенно не соприкасался ни с ОКВ, ни с Генеральным штабом, я не участвовал в реорганизации танковых войск и не был привлечен к вопросам планирования войны»{474}.

Гитлера очень интересовал опыт Гудериана, полученный им в Польше, и он утвердил фюрера в его мнении, что «если за этого колосса как следует взяться, то он моментально рухнет на удивление всего мира»{475}. Но вопросы планирования войны на Востоке его больше не занимали. В центре его интересов находилась воздушная война против Англии и германское вторжение в зоне Средиземного моря.

15 сентября, в «День орла», потерпела крах попытка люфтваффе завоевать господство над Ла-Маншем. Теперь и операцию «Морской лев» пришлось отложить до будущей весны. В Бергхофе Гитлер долго обсуждал с Герингом сложившуюся обстановку. Рейхсмаршал все еще считал возможным «разбить Англию в воздухе» и поэтому потребовал увеличить расходы на военную авиацию. В адрес Редера и его кригсмарине были высказаны резкие слова, они якобы испытывают «страх» перед вторжением. Далее наступил черед России. Адъютант сухопутных войск сделал на этот счет следующую запись: «Оба недооценивают силы русских. Доклад Гудериана о впечатлении от Брест-Литовска. Намерение напасть при необходимости и на Россию, чтобы лишить в дальнейшем Англию союзнических связей»{476}. Спустя несколько дней Гитлер совещался с командующим флотом, который выступал за то, чтобы использовать зимние месяцы с целью установления контроля над Средиземным морем со стороны стран Оси. Проблема России получила в разговоре иное развитие. Поскольку Москва «испытывает страх перед Германией», то наносить удар по СССР с севера, вероятно, больше не имеет смысла. «Фюрер выразил свое полное согласие», — говорится в записях ОКМ{477}.

Так как же оценивать «определенное решение» Гитлера, которое он принял 31 июля? Гальдер, который занимался решением многих первостепенных задач, вовсе не спешил наряду с ними начинать еще и планирование войны на Востоке. Поскольку он не мог поручить это перегруженному работой Марксу, то подключил человека из своего ближнего окружения, генерал-лейтенанта Фридриха Паулюса, который недавно вступил в должность первого оберквартирмейстера. Старательный и одаренный штабной офицер, который через два года возглавит 6-ю армию и поведет ее на Сталинград, занимался главным образом решением тактико-оперативных и кадровых вопросов. Он был «правой рукой» Гальдера и стал одним из «отцов» плана «Барбаросса»{478}.

Глава ОКБ Вильгельм Кейтель также принимал участие в совещании 31 июля 1940 г. На следующий же день он отдал распоряжение о проведении ряда дополнительных мероприятий, имевших большое значение для всего вермахта. К ним относился план «Отто», предусматривавший совершенствование инфраструктуры в восточных районах стратегического сосредоточения и развертывания. 9 августа 1940 г. этот план обрел силу приказа и стал составной частью плана «Строительство на Востоке», который после войны на Нюрнбергском трибунале был выдвинут против Кейтеля в качестве доказательства его вины за соучастие в подготовке военной агрессии{479}. Кейтеля, как известно, казнили, а Гальдер, подлинный инициатор планирования войны, фактически остался безнаказанным. В начале августа 1940 г. Кейтель информировал начальника подчиненного ему управления военной экономики и вооружений, генерала Георга Томаса. Речь шла о том, чтобы реорганизовать производство вооружений с целью обеспечения на следующий год как вторжения в Англию, так и войны против СССР и, возможно, столкновения с США.

Фюрер, однако, не был готов к тому, чтобы снова задействовать для производства вооружений высвободившиеся в результате победы над Францией экономические ресурсы. Поэтому вермахт должен был сам заниматься организацией программ вооружения в имевшийся в его распоряжении отрезок времени. Поскольку в борьбе с Англией все приоритеты в распределении ресурсов отдавались люфтваффе и кригсмарине, то командование сухопутных войск могло предпринять лишь перераспределение в рамках имевшейся в его распоряжении доли. Так, чтобы несколько увеличить производство танков, был сокращен выпуск боеприпасов.

Для оснащения дополнительных дивизий широко использовалось трофейное вооружение, захваченное в предыдущих кампаниях{480}. Но даже скромная по своим масштабам программа сухопутных войск не могла быть выполнена в полной мере, так как на рубеже 1940/41 г. и незадолго до начала похода на Россию снова были подтверждены приоритеты люфтваффе и флота. В результате этого войска на Востоке были вооружены всем, что попало под руку. Лишь незначительная часть подразделений была оснащена современной техникой и вооружением. Основное внимание уделялось люфтваффе, но, несмотря на это большие потери самолетов в войне с Англией могли быть компенсированы лишь с трудом. Таким образом, 22 июня 1941 г. на Востоке стояла подготовленная армия вторжения, которая, правда, по численности соответствовала силам, задействованным годом ранее против Франции. Этот факт не беспокоил командование сухопутных войск, поскольку оно рассчитывало на скорый и грандиозный успех в борьбе против слабой, по его мнению, Красной армии.

В то время ОКБ было занято в большей степени другими театрами военных действий. Тем не менее Кейтель после совещания 31 июля 1940 г. поручил своему штабу подготовить собственную оперативную разработку войны против СССР. Этот непосредственно подчинявшийся Гитлеру небольшой по своему составу штаб мог в основном заниматься только разработкой и подготовкой документов и проектами для самого ОКБ. Поэтому оказалось, что подполковник Лоссберг занимался разработкой материалов параллельно с Марксом, но оба пришли к одинаковым результатам{481}. В своей разработке Лоссберг подчеркивал, что советский противник не готов и не способен вести наступательные действия. Его преимущество заключается в просторах страны, но он готовится к решающим сражениям в непосредственной близости от границы. В случае поражения советское командование не будет более в состоянии оказывать организованный отпор. В целях скорейшего разгрома противника Лоссберг прибег к старой идее привлечения на сторону Германии нерусских народов, особенно украинцев. Кроме того, он настойчиво высказывался за необходимость нанесения удара на юге Финляндии и за усиление южной группы армий. В соответствии с линией Гальдера он, несомненно, также планировал осуществить основной удар в центре с направлением на Москву, используя превосходящие германские силы, которым могли быть поставлены также и дополнительные задачи. Лоссберг считал возможным поворот наступающих войск на север, а Маркс — на юг. Эта идея оказала существенное влияние на дальнейшее планирование и ход операции.

Осенью 1940 г. планирование, оснащение и вооружение войск и их сосредоточение шли сдержанными темпами, а у небольшой группы посвященных в военных штабах никак не складывалось впечатление, что план «Ост» соответствовал непреложным намерениям фюрера. Заявление о предстоящем визите советского наркома иностранных дел Молотова указывало в начале ноября 1940 г. скорее на то, что СССР, возможно, присоединится к Тройственному пакту, в рамках которого Германия, Италия и Япония пытались в это время скоординировать свои действия в войне против Англии. Соглашение с Москвой о том, чтобы оказать давление на британцев в районе Индийского океана, могло оказаться шахом для Лондона и заставило бы его пойти на уступки.

Потом, как это себе давно представлял Гитлер, можно было «рассчитаться» и с Россией. Но Молотов не давал себя обмануть и, в случае сближения, настаивал на удовлетворении дополнительных советских интересов в Европе. Гитлер, однако, не хотел допустить этого, исходя из германских экономических интересов в Румынии и в Финляндии. В отличие от позиции, которую он занимал годом ранее, ему уже не был важен новый дипломатический удар по Англии, если за него приходится платить столь высокую цену, затребованную Москвой.

В конечном итоге оба диктатора испытали разочарование. В новом торговом соглашении стратегическое сотрудничество определялось как первостепенное. Сталин, по всей видимости, верил в то, что Гитлер не отважится начать войну на два фронта, и напрочь отметал все предупреждения своих секретных служб о сосредоточении германских войск на востоке. Он продолжал спешно реорганизовывать и перевооружать Красную армию. Ускоренная концентрация русских войск в оккупированных западных районах как нельзя кстати отвечала тактическим и оперативным расчетам Гальдера, ведь благодаря этому росли шансы на то, что основные силы Красной армии будут разбиты в приграничных сражениях уже на первом этапе Восточного похода. Правда, Сталин собрал свои основные силы на юге с целью обороны Украины, что угрожало флангу Гальдера при нанесении главного удара в центре в направлении на Москву.

Паулюс в начале декабря 1940 г. попытался в рамках штабной игры с участием руководства Генерального штаба проверить на картах сложившуюся оперативную обстановку{482}. При этом выяснилось, что сражение в районе Минска с целью широкого охвата русских приведет к успеху только в том случае, если в наличии будут крупные пехотные соединения, способные захлопнуть котел и высвободить тем самым танковые части для их скорейшего продвижения вперед. Быстрого окончания кампании с захватом Москвы можно достичь только в том случае, если северная и южная группы армий будут видеть свою главную задачу в прикрытии флангов группы «Центр», а измотанная Красная армия отведет свои войска для обороны Москвы. Все это были лишь предположения, которым не дано было осуществиться летом 1941 г.

И все-таки в германском руководстве в полной мере осознавался весь риск плана Гальдера. Однако начальника Генерального штаба это не смущало. Даже дополнительная оперативная разработка Восточной кампании, которую подготовил и представил 7 декабря начальник штаба будущей группы армий «Юг» генерал Георг фон Зоденштерн, не привнесла никаких изменений. Он вернулся к старой идее связать противника в затяжных боях в центре, т. е. «в польских окопах» или перед Припятскими болотами, а затем левым крылом с его двумя танковыми группами с севера и группой армий, включавшей одну танковую группу, с юга продолжить наступление на удобных участках местности, захватить важные экономические и оборонные центры и взять в котел охваченный с флангов русский центр{483}.

Этот не очень новый план, однако, так и остался нереализованным: Гальдер за два дня до его получения уже успел доложить фюреру свой замысел операции{484}.

Во время этого доклада Гитлера в его утомительно длинных монологах больше волновали иные военные столкновения и иные театры военных действий, но он одновременно подчеркивал, что вопрос гегемонии в Европе должен решиться «в битве с Россией». При этом он не говорил с полной ясностью о концентрации всех сил для достижения данной цели. Что касается оперативного плана Гальдера, то Гитлер с ним полностью согласился, сделав, однако, некоторые дополнения, из которых стало понятно, что они расходились по некоторым определяющим точкам зрения. Речь в первую очередь шла о втором этапе войны на Востоке. В отличие от Гальдера, который устремил свой взгляд на Москву, Гитлер видел первоочередную необходимость в урегулировании всех вопросов в Прибалтике. От дальнейшей дискуссии Гальдер уклонился и, вероятно, понадеялся на то, что сможет реализовать свою концепцию в ходе боевых действий.

В установленном порядке подполковник Лоссберг представил в ОКВ проект «Директивы № 21», в которой Гитлер определил приоритетные задачи вермахта. В окончательной редакции этого документа, датированного 18 декабря 1940 г., его рукой сделаны пометки по некоторым вопросам, которые свидетельствуют о том, что он не обратил внимания на интенции Гальдера{485}. Гитлер тоже придавал первостепенное значение разгрому русских сухопутных сил в приграничных сражениях, но в дальнейшем ходе событий он ставил задачу на овладение Прибалтикой и прикрытие Балтийского моря. Лишь только после этого должно было одновременно последовать овладение Москвой и важным в военно-экономическом отношении Донецким бассейном. Затронут был и Урал, о Кавказе речь не шла. В целом эти краткие пометки отразили угол зрения ОКБ, что выражалось не только в военно-экономических аспектах, но и в существенном усилении значения люфтваффе и флота в предстоящей войне. Это было указание Гитлера командующим видами вооруженных сил, в соответствии с которым они должны были представить ему их дальнейшие планы. Работу следовало завершить к 15 мая 1941 г., а это значило, исходя из сложившегося опыта, что окончательное решение не будет принято, тем более что в это же время всеми силами продолжала осуществляться полномасштабная подготовка операции «Морской лев».

Командующий сухопутными войсками поручил поэтому адъютанту штаба выяснить у фюрера, действительно ли он собирается начать кампанию или только «блефует». У майора Энгеля сложилось впечатление, что Гитлер еще и сам не знал, как действовать дальше. Но военной верхушке он не доверял. А вот что его особенно волновало, так это «упрямство англичан» и неясность с силами русских. «Он все время подчеркивает, что право принимать все решения оставляет только за собой. Визит Молотова показал, что Россия хочет прибрать к рукам Европу. Он не мог позволить себе отдать Балканы, ему уже достаточно страхов за Финляндию. Пакт никогда не был честным, потому что пропасть в мировоззрениях слишком велика»{486}. Отправив военную миссию в Румынию и восстановив контакты с Финляндией, Гитлер уже давно определил свои стратегические интересы. Фюрер осознавал интересы конкурировавшего с ним Сталина, но явно не мог распознать всю сложность того вынужденного положения -цугцванга — которое толкнуло его к нападению на СССР.

Информация, полученная от адъютанта майора Энгеля, могла вполне послужить командованию сухопутных войск основанием для укрепления фюрера в его мыслях: вначале осуществить либо форсировать благодаря Англии тыловое прикрытие на Востоке, решение которого искали еще с 1930-х гг. Но Браухич не воспользовался этим, хотя и ему не были чужды сомнения в возможности вести войну на два фронта, как это обрисовало командование флотом. При обсуждении положения дел с планом «Барбаросса», которого так ждал Гитлер, Браухич и замещавший Гальдера Паулюс нашли, к взаимному удовлетворению, полное единодушие в вопросах сосредоточения, развертывания войск и направлении главного удара. Правда, Гитлер буквально вцепился зубами в идею «наступления на севере и на юге». «На первом плане постоянно возникают аргументы экономического, равно как и идеологического порядка: на юге — нефть и зерно, на севере — уничтожение мировоззренческого оплота, Ленинграда». Гитлер, таким образом, был в большей степени привержен представлениям былых лет, чем командование вермахта. Поскольку диктатор принял решение не вести ограниченную войну и не заключать мира ни с каким русским правительством, то Гальдер нацелил свой взгляд на Москву. По его оценке, только так можно было добиться скорого окончания войны.

Однако у фюрера, по всей вероятности, все еще не сложились конкретные представления о том, как дополнить военную стратегию соответствующей политической концепцией, и он постоянно цеплялся за известные экономические аргументы. Но в этих вопросах военное командование не проявляло особого понимания. Так, Браухич при любой возможности уходил от дискуссии с Гитлером касательно противоречий в прежнем планировании и выдвижении войск. Вместо этого он разделял чрезмерно оптимистичную оценку фюрером соотношения сил, исходя из которой «Красная армия обладала слабой боевой мощью, устаревшей техникой и лишь незначительным количеством боевых самолетов»{487}. Создавалось впечатление, что они оба не только стремились одновременно уйти от обсуждения реальных вопросов, но и хотели, постоянно испытывая обоюдное недоверие и приукрашивая действительность, найти какую-то искусственную гармонию.

Гитлер и о важнейших стратегических установках часто упоминал как-то вскользь. Так, в 1930-е гг. Япония постоянно играла важную роль антисоветской силы на восточном фланге, что давало возможность втянуть СССР при случае в войну на два фронта. Но в 1939 г. Токио был крайне раздосадован, когда Гитлер и Сталин неожиданно заключили между собой пакт, а ведь японская армия вела в те дни боевые действия против Красной армии. После победы во Франции Гитлер хотел видеть в Японии лишь ударную силу против Англии и не предпринимал никаких усилий для открытия против Сталина фронта на Дальнем Востоке. На совещании 9 января 1941 г. он заявил: «Япония готова к серьезной работе». При этом он имел в виду, что у Японии на Дальнем Востоке будут развязаны руки, чтобы начать военные действия против Англии, когда Германия примется за решение русского вопроса. Спустя два месяца он издал секретную «Директиву № 24 о сотрудничестве с Японией». В соответствии с Трехсторонним пактом ставилась цель «как можно скорее привлечь Японию к активным действиям на Дальнем Востоке», а именно — чтобы «отобрать Сингапур». В конце документа было сказано: «О плане “Барбаросса” нам не следует делать японцам даже никаких намеков»{488}. Такое ошибочное решение также исходило от Гальдера, который не предусматривал участие Японии в походе против СССР. В рамках всего предыдущего планирования, когда Гальдер исходил из короткой кампании осенью 1940 г., наличие фронта на Дальнем Востоке, возможно, считалось излишним, но в дальнейшем оперативном планировании, инициированном Гитлером, в стратегических установках не появилось никаких изменений.

28 января 1941 г. Гальдер собрал широкий круг генералов из управления военной экономики и вооружений, чтобы обсудить состояние подготовки плана «Барбаросса»{489}. На первом месте стояли сложные задачи тылового обеспечения. Гальдер считал победу «гарантированной», если широкомасштабную операцию удастся провести стремительно и без заминок. По его словам, русская армия должна быть разбита и отброшена до линии Днепра, и ей нельзя давать остановиться. Расстояние до Днепра было сопоставимо с расстоянием от Люксембурга до устья Роны. Неделей ранее генерал-квартирмейстер Вагнер на совещании со своими офицерами не смог найти решение множества возникавших проблем. Указывалось на нехватку горючего, автомобильных покрышек, запасных частей — короче говоря, на отсутствие материальных предпосылок для ведения в значительной степени моторизованной войны на большие расстояния. Имеющихся запасов могло хватить только на сосредоточение и стратегическое развертывание и на два месяца самой операции. А что потом? Если на совещании у Гальдера все эти вопросы не будут решены, то придется обратиться к фюреру, чтобы тот сам принимал решение — так, по крайней мере, считал Вагнер{490}.

Начальник Генерального штаба, по всей вероятности, понимал, что сдержанное отношение к сухопутным войскам в вопросах распределения ресурсов могло иметь серьезные последствия для плана «Барбаросса». В последовавшем разговоре с Браухичем Гальдер дал понять, что он полностью отдавал себе отчет в возможных рисках: «“Барбаросса”: смысл непонятен. До Англии не дотянемся. Наша экономическая база лучше не станет. Нельзя недооценивать риск на Западе»{491}. Когда почти неделю спустя, 3 февраля, они оба встретились с фюрером на обсуждении сложившейся обстановки, у них была возможность высказать свою озабоченность и обговорить возникшие трения. Вместо этого оба молча ушли от темы возможных рисков. Гальдер обстоятельно доложил вопросы оперативного планирования, причем с излишними деталями, и вмешательства Гитлера тут не ожидалось, кроме незначительных ремарок. Большое количество карт и разных подборок Гитлер забрал с собой, чтобы позднее заняться их изучением более глубоко. Кроме того, он потребовал предоставить ему специальную карту с наиболее важными экономическими и оборонными центрами СССР. В дальнейшем она сыграла важную роль в принятии им оперативных решений.

В феврале-марте 1941 г. Гитлер определил основные положения политических и экономических рамочных условий реализации запланированного военного похода. И в этом случае ряд документов, подготовленных штабами разного уровня на этапе планирования операции, послужил фюреру поводом, чтобы сделать свои замечания, поскольку у него сложилось впечатление, что военные не учли реальных масштабов. Естественно, на первый план выдвигалась настоятельная необходимость придать войне мировоззренческий характер. Но идеологические предпосылки, как это произошло в Польскую кампанию, можно было реализовать только после начала военных действий. Несомненно, тогдашние конфликты в вопросах военного управления показали, что было бы целесообразнее, с точки зрения Гитлера, с самого начала установить четкие отношения и сузить компетенции военных.

Не меньшее значение для него имели и временные факторы. Поскольку он рассчитывал провести кампанию молниеносно и уничтожить при этом Советское государство, чтобы после завершения плана «Барбаросса» высвободить вермахт для решений иных запланированных задач, то, по его мнению, было крайне важно применять по отношению к населению жесткие и решительные меры. Кроме того, только так можно будет за короткое время организовать поставки из захваченной страны продовольствия и сырьевых ресурсов, которые имеют существенное значение для германской военной экономики в целях продолжения «борьбы на всех континентах». Старые же представления о военной интервенции по примеру 1918 г. и изначальная идея Гальдера о «малом» решении, напротив, требовали компромиссов и тактичного отношения в вопросах оккупационной политики, большего доверия к местной элите и сотрудничества с населением. Но быстрая и полная победа, казалось, не оставляла места для умеренных действий. Такая победа, напротив, под давлением военной необходимости давала шанс сразу приступить к реализации радикального «нового порядка». Моделью поведения в оккупированной стране для Гитлера была не Франция, а Польша!

Командование сухопутных войск полностью отвечало ожиданиям скорой победы. Гальдер до самого начала кампании внимательно следил за тем, чтобы противоречия и проблемы оперативного планирования оставались по возможности скрытыми: он не хотел провоцировать фюрера на дополнительные вмешательства с его стороны. Поэтому трудности в вопросах тылового обеспечения, оснащения и вооружения не послужили для него причиной давления на Гитлера, чтобы он принял принципиальное решение. Если не хватало бензина, то в сухопутных войсках сокращалось обучение молодых водителей, если важная программа вооружения и оснащения вермахта могла выполняться лишь частично, то нормы снабжения дивизий снижались, и эта программа проводилась за счет трофейных материалов. Такие мероприятия, естественно, ни в коей мере не соответствовали целям стремительной моторизованной войны.

Не менее драматичными были и изменения, которые касались характера военной стратегии и оккупационной политики. Генерал-квартирмейстер в рамках своей компетенции подготовил, кроме всего прочего, предписания и указания для военной администрации, а в начале февраля 1941 г. проверил их действенность в ходе военной игры{492}. Эти документы ориентировались на принятые тогда методы и приемы и соответствовали тогдашним традиционным обычаям военного времени. Сюда относилась неограниченная ответственность сухопутных войск в зоне оккупации и их концентрация на выполнении военных задач. В целях обеспечения порядка и безопасности должны были также привлекаться и полицейские силы, правда, не в составе полных подразделений, а разрозненно, в рамках несения обычной полицейской службы. Сопротивление со стороны гражданского населения следовало «пресекать в корне. Эффективным средством противодействия враждебным Германии элементам должно стать осознанное и беспощадное обращение с ними». Но с самого начала необходимо вовремя уяснить, на «какие слои населения смогут опираться германские войска. Необходимо поставить на службу германских интересов ту часть населения, которая выражает враждебность по отношению к русскому режиму, предоставляя ей в случае необходимости определенные свободы и материальные преимущества».

Разница с Францией заключалась в том, что из-за размеров России нельзя было создать густую сеть управленческих органов. Кроме того, высказывались мысли о том, что отношение к отдельным регионам должно быть разным. Наряду с Прибалтикой можно было довольно быстро включить «в систему упорядоченного […] управления и Украину и дать тем самым толчок для развития ее общественной жизни и экономики. Необходимо поддерживать там развитие промышленности и сельского хозяйства, чтобы они были в состоянии в кратчайшие сроки поддержать своей продукцией военную экономику Германии». Предусматривалось «создание самостоятельного государства с системой самоуправления под германским контролем». И еще: «Военнопленные представляют собой ценную рабочую силу». В случае «добровольного согласия выполнять трудовую повинность» их следует поощрять «достаточным питанием и хорошим к ним отношением».

ОКВ суммировало эти планы оккупационной политики в проекте «Директивы об особых территориях» (Richtlinien auf Sondergebieten). 3 марта Гитлер отклонил их и потребовал сформулировать заново в соответствии с собственными указаниями и представлениями. В них, с одной стороны, снова можно найти идеи, сформулированные им самим или Розенбергом на протяжении последних 15 лет в виде кратких указаний, которые, однако, коренным образом отличались от того, что до сих пор планировало военное командование. С другой стороны, ввиду постоянно возникавших с началом войны конфликтов в вопросах оккупационной политики он часто задумывался над тем, как ограничить круг полномочий, на его взгляд, консервативно-реакционного командования сухопутных войск, чтобы оно больше не стояло у него на пути.

Распоряжения Гитлера касательно оккупационной политики на Востоке от 3 марта 1941 г.:

«Этот приближающийся поход — больше, чем борьба оружия; он ведет также к столкновению двух мировоззрений. Чтобы завершить эту войну, одного уничтожения войск противника с учетом его огромной территории не хватит. Вся страна должна быть расчленена на отдельные государства с собственными правительствами, с которыми мы сможем заключить мир. Образование этих правительств потребует большого политического мастерства и наличия хорошо продуманных основополагающих принципов. Каждая широкомасштабная революция создает такие реальности, которые нельзя больше устранить. Современную Россию невозможно представить себе без существования социалистической идеи. Только она может стать внутриполитической основой образования новых государств и правительств. Еврейско-большевистская интеллигенция, этот бывший “угнетатель” народа, должна быть ликвидирована. Бывшая буржуазно-аристократическая интеллигенция, насколько она еще присутствует в эмиграции, должна быть также исключена. Русский народ ее не признает, и она, в конце концов, стала врагом Германии. Это в особой степени относится и к бывшим прибалтийским государствам.

Кроме того, при всех условиях мы не должны допустить, чтобы вместо большевистской появилась национальная Россия, которая в итоге, как это доказала история, займет враждебные позиции по отношению к Германии. Поэтому наша задача заключается в том, чтобы с минимальными военными силами как можно скорее создать социалистическое государственное образование, зависящее от нас. Эти задачи настолько сложны, что их нельзя доверить одним сухопутным войскам»{493}.

С политической точки зрения Гитлер все еще не отошел полностью от своих традиционных представлений и идей. Когда он говорил о создании новых государств и правительств, с которыми можно будет заключить мир, то это соответствовало его старым мыслям. А вот что понимал фюрер под «социалистической идеей», без существования которой невозможно себе представить современную Россию? Скорее всего, это не был дополнительный аргумент, направленный против идей возврата к отношениям, сложившимся до 1917 г. Старая правящая элита ни в коем случае не должна была вернуться к власти с помощью Германии, но и уничтожать ее, как это было в Польше, он не планировал. Его человеконенавистнические фантазии ограничивались в данном случае «еврейско-большевистской» интеллигенцией, но, очевидно, пока не были нацелены на все еврейское население. Еще не явно, но подспудно проявлялись антиславянские клише о тупой массе, которая будет служить рабочей силой для будущего класса германских господ. Все это пока не создавало впечатления осмысленной общей концепции, а было реакцией на планы военных, которые в марте 1941 г., когда война на Востоке стала решенным делом и полным ходом шла концентрация войск, уже больше не находили его одобрения.

Гитлер не собирался вести дебаты по этим вопросам ни с Гальдером, ни с другими представителями высшего командования. Поэтому он срочно передал Герману Герингу всю полноту ответственности за использование в завоеванных странах их экономических ресурсов, которые обладали для Гитлера высшим приоритетом, поскольку он был обеспокоен опасностью сокращения продовольственного обеспечения в рейхе и невозможностью в дальнейшем «поднять» германский народ на решение новых великих задач. Кроме того, отсутствовали необходимые ресурсы для реализации честолюбивых планов вооружения всех родов вермахта. В марте-апреле Геринг осуществил объединение гражданских и военных экономических служб и приказал разработать концепцию радикального использования ресурсов завоеванных стран, в которой была учтена и голодная смерть миллионов гражданских лиц и военнопленных на Востоке. Это также стало результатом оперативного планирования молниеносного, широкомасштабного похода, который должен был заставить вермахт жить исключительно «за счет завоеванной страны», а тыловые службы нацелить только на доставку военных материалов и горючего.

Уже 3 марта 1941 г. Гитлер ко всему сказанному заявил, что передаст полиции Гиммлера решение самостоятельных задач в тыловых районах. Следовало проверить возможность ее использования — наряду с тайной полевой полицией вермахта — в районах боевых действий. «За это говорит необходимость сразу же обезвредить всех большевистских главарей и комиссаров. Военные суды при решении таких вопросов необходимо исключить, им следует заниматься только делами в войсках». В целом же полномочия вермахта должны были ограничиваться районом боевых действий. В тылу Гитлер собирался установить систему гражданского управления во главе с немецкими рейхскомиссарами. Это дало ему повод подключить к дальнейшему планированию Розенберга, своего генератора идей по вопросам политики на Востоке. Ведь, как-никак, еще в 1934 г. фюрер поручил именно ему заранее предусмотреть все необходимое в смысле готовности похода на Москву. Но в последние годы Гитлер почти не вспоминал о Розенберге, которого он ценил как теоретика и мнимого знатока России. Хотя фюрер не наделял его практическими и организаторскими способностями, тем не менее выдвинул его в апреле 1941 г. на пост будущего рейхсминистра оккупированных Восточных территорий.

Розенберг продемонстрировал способность в кратчайшие сроки предоставлять обширные разработки о будущей работе рейхскомиссариатов и проведении политики «нового порядка». Но для Гитлера вначале речь шла о том, чтобы определить на ведущие посты в рейхскомиссариатах сильных и решительных партийных функционеров или гауляйтеров, которые «легко хватаются за пистолет» и которые обещали ему беспощадно опустошать подвластные им территории. Все остальные цели его нового порядка в области политики, расовых отношений и народонаселения, столь близкие сердцу Розенберга, были для Гитлера второстепенными. Ввиду того, что Розенберг, как и многие военные, надеялся на сотрудничество с представителями нерусских национальностей, особенно с украинцами, то позднее в ходе войны на Востоке образовывались коалиционные ячейки, связанные общностью интересов, которые с трудом пытались добиться от Гитлера проведения некоторых преобразований, правда, уже после провала блицкрига. Это касалось крестьян, преимущественной части населения, с центральным для них вопросом роспуска колхозов, стремления хотя бы частично восстановить экономику, снабжения населения и использования в качестве рабочей силы военнопленных, а также привлечения «добровольцев» и создания военных легионов из местного населения.

В марте 1941 г. Гитлер ничего не хотел знать об этом. 13 марта глава ОКБ Кейтель спешно подписал новую редакцию «Директивы об особых территориях» и спустя три дня присутствовал на совещании у Гитлера, на котором Вагнер и Браухич выступали с концепцией системы военного управления. Дело дошло до острой конфронтации, которой так боялся командующий сухопутными войсками. Адъютант штаба майор Энгель сделал запись, что по вопросам проекта состоялся «прискорбный разговор», и фюрер отклонил его «в крайне резких выражениях».

«Военное командование ни на что не годно. Время от времени он будет передавать управление в руки политиков, так как вермахт ничего не понимает в политике. ОКБ пытается противоречить, но он в жесткой форме отмахивается от них, и они смиряются»{494}. Гитлер остался при своем мнении, что власть вермахта должна распространяться только до уровня тыловых частей.

Спустя две недели он собрал в Рейхсканцелярии довольно много генералов, чтобы в свойственной ему манере настроить их на предстоящую войну против СССР{495}. Наиболее важно для него, пожалуй, было не допустить возможного недопонимания и раздражения по поводу новой формы ведения войны. Поэтому он еще раз выразил свою решимость «урегулировать русский вопрос», чтобы лишить Англию всякой надежды и быть способным через два года «решить наши задачи в воздухе и в мировом океане, располагая соответствующими материальными и людскими ресурсами». После такого стратегического обоснования предстоящего похода он проанализировал соотношение сил и затем перешел к рассуждениям о «проблеме русского пространства». С массовым применением танков и авиации на решающих направлениях, по его словам, будет вполне возможно полностью сокрушить врага. Он не сможет спастись. Опасность Припятских болот можно устранить установкой минных полей — Гитлер не упускал из вида эту ахиллесову пяту оперативного плана Гальдера. По завершении похода можно будет отвести в тыл 100 дивизий и демобилизовать их, с тем чтобы резко усилить вооружение и оснащение кригсмарине и люфтваффе. Тогда на очереди будут Гибралтар и Африка — об операции «Морской лев» и высадке в Англии Гитлер больше не говорил.

С особым вниманием Гальдер выслушал высказывания о новом характере войны на Востоке, которые четко указывали на отказ от сложившихся представлений военных, основанных на опыте 1918 г., и от 15 лет тайного сотрудничества с Красной армией.

Запись Гальдером некоторых высказываний Гитлера касательно войны на Востоке, сделанных в Рейхсканцелярии перед группой генералов 30 марта 1941 г.:

«Борьба двух мировоззрений. Уничтожающий приговор большевизму, который равносилен чуждой обществу преступности. Коммунизм страшная опасность для будущего. Мы должны забыть понятие солдатского братства по отношению к врагу. Коммунист ни изначально, ни впоследствии не может быть боевым товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение. Если мы это не поймем, то врага все равно сможем разбить, но через тридцать лет нам будет снова противостоять враг в лице коммунистов. Мы не будем вести войну, чтобы законсервировать врага. Взгляд в будущее: север России принадлежит Финляндии. Протектораты: прибалтийские страны, Украина, Белоруссия. Борьба с Россией: уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции.

Новые государства должны быть социалистическими, но без собственной интеллигенции. Следует предотвратить образование новой интеллигенции. Там хватит примитивной социалистической интеллигенции.

Борьба должна вестись против яда разложения. Это не вопрос военных судов. Командиры частей должны знать, о чем речь. Они должны руководить их подразделениями в бою. Подразделения должны обороняться теми же средствами, которые обеспечивают им наступательные действия. Комиссары и люди ГПУ — преступники, и они заслуживают соответствующего к ним отношения. Поэтому личный состав подразделения всегда должен следовать приказам командира, а распоряжения и приказы командира — соответствовать настроению подразделения.

Борьба будет сильно отличаться от борьбы на Западе. На Востоке жестокость — это милосердие, направленное в будущее. Командиры подразделений должны требовать от себя жертв в преодолении собственных сомнений»{496}.

И все-таки в отдельных случаях кое у кого оставались сомнения в военном повороте на Восток и в такой форме ведения войны. Они присутствовали в Министерстве иностранных дел и в руководстве флотом, в ОКВ и в ОКХ. Однако критические замечания нельзя было обсуждать открыто, а их высказывали, например, эксперт по вопросам международного права при ОКВ Гельмут фон Мольтке, ставший одной из ведущих фигур в гражданском сопротивлении, и подполковник Хенниг фон Тресков, офицер Генерального штаба при группе армий «Центр», также один из активнейших участников военного крыла сопротивления{497}. Не в последнюю очередь им не хватало поддержки со стороны их начальства. Гальдер и Браухич после достижения соглашения с ведомством Гиммлера были, казалось, удовлетворены тем, что разделение обязанностей с СС давало преимущества сухопутным войскам, поскольку те могли сконцентрироваться исключительно на ведении боевых действий. Но это снова стало противоречить необходимости собрать все силы для принятия быстрого и решительного оперативного решения. Это было вызвано, несомненно, вопросами политики, которые рассматривались как балласт, необходимостью обеспечения полицейского порядка и экономического использования занятых стран, но в целом должно было остаться фатальной иллюзией. Командование сухопутных войск приняло на себя ответственность за отдачу преступных приказов, которые способствовали не только краху всего похода, но и бесславной гибели вермахта.

В высших кругах, несомненно, был известен исторический пример краха Наполеона в 1812 г., который начал свой поход на Москву тоже 22 июня. Поэтому даже у такого человека, как генерал Фридрих Фромм, командовавший Резервной армией и отвечавший за вооружение сухопутных войск, исподволь возникало неприятное чувство: «Наша германская армия — это только ветер в степях»{498}. А кое-кто рассматривает как зловещее предзнаменование тот факт, что нападение Германии скрывалось под кодовым названием «Барбаросса» в память о средневековом германском императоре, который отправился в крестовый поход и погиб уже в самом его начале.

ПЛАН «БАРБАРОССА» ТЕРПИТ КРАХ В АВГУСТЕ 1941 г.

План «Барбаросса» был продуктом, построенным на старых представлениях и идеях о вероятной войне против СССР, которая могла быть реализована еще в 1939 г., и результатом расширения масштабов запланированной войны, толчок к которому дал Гитлер. Приняв наполеоновское решение нанести прямой массированный удар по столице противника, Гальдер начал игру ва-банк, которую едва ли можно назвать удачным ходом германского Генштаба. Для подготовки задуманного был еще целый год, но в оперативной концепции содержалось множество противоречий и сомнительных предположений. Гальдер поставил на карту все, чтобы обеспечить успех.

Внешне он, казалось, был согласен с Гитлером, что нападение на СССР будет сравнимо с «военной игрой на макете местности». Германские танковые корпуса должны были разорвать линию расположенных в приграничных районах соединений Красной армии, окружить основные силы советского Западного округа, уничтожить их и продвигаться на восток настолько быстро, чтобы русские больше не смогли заново создать сплошную линию фронта. Остальные русские войска предполагалось уничтожить в ходе наступления на Кавказ и в направлении на Урал, с тем чтобы установить границу восточнее Москвы, которую можно было удерживать незначительными силами. Основная масса германских войск должна была вернуться на родину, чтобы ковать оружие, с которым можно будет начать наступление на англосаксонские державы в глобальных масштабах.

Этот план был одновременно и смелым, и взвешенным, причем в нем совершенно не предусматривались резервы. Две трети всех войск на Востоке были сконцентрированы в центре. Мощь удара и темпы наступления группы армий «Центр» находились под угрозой не только ввиду наличия естественных преград, но и из-за слабости войсковых соединений на северном и южном флангах. Там на каждом из направлений было всего по одной танковой группе, а в центре кроме группы Гудериана было задействовано еще одно танковое соединение. Все три группы получили приказ и, в соответствии с ним, должны были одновременно начать наступление и вести его, не отставая друг от друга, чтобы предотвратить опасность фланговых ударов противника. Имевшиеся незначительные резервы Гальдер выдвинул вперед, чтобы максимально увеличить силу удара.

Концентрация войск в центре должна была компенсироваться подключением довольно большого числа подразделений союзников, которые наряду с финским фронтом использовались преимущественно в группе армий «Юг». Гитлер был невысокого мнения о венгерских и румынских войсках, но тем не менее они должны были сковать размещенные на Украине подразделения Красной армии и вместе с 6-й армией и первой танковой группой разбить их западнее Днепра, чтобы обеспечить в дальнейшем продвижение вплоть до нефтепромыслов Кавказа. Этот южный фланг германских войск был ослаблен еще до начала наступления, поскольку Гитлер после военного путча в Белграде принял решение покончить с сомнительным югославским нейтралитетом и, напав на Грецию, полностью вытеснить британцев из Юго-Восточной Европы. Для этого пришлось снять с фронта целую армию, которую, кстати сказать, должна была поддерживать румынская группа армий Антонеску{499}. Эти отправленные 6 апреля 1941 г. на Балканы подразделения не вернулись на румынский фронт после такого крюка, а если и вернулись, то с опозданием и в плохом состоянии.

Чтобы не дать ослабнуть шоку, вызванному нападением, и ускорить крах советского режима, предписывалось при помощи самых жестоких мер подавлять любые проявления сопротивления со стороны населения, уничтожать коммунистическую правящую элиту и истреблять еврейскую интеллигенцию. Этот поход должен был стать по воле Гитлера войной, нацеленной на уничтожение и выкачивание ресурсов побежденной страны, что означало усиление и радикализацию существовавшей прежде германской военной стратегии, и это приветствовалось военным командованием, несмотря на некоторые опасения. Военная концепция вообще-то еще не вызрела до конца и была такой же противоречивой, как и сам план операции, задуманный Гальдером. В то время как Розенберг продолжал колдовать над своими старыми планами переделки мира, а Геббельс — болтать об «истинном социализме», которым он хотел осчастливить Россию, Гитлер все больше осознавал риск отказа от старой модели военной интервенции. Приняв решение уничтожить не только Советский Союз и большевистскую систему, но и русскую душу, он спровоцировал начало тотальной войны и поставил на карту все, включая судьбу собственного режима.

Геббельс о беседе с Гитлером 16 июня 1941 г.:

«В России царизм не будет восстановлен, а станет развиваться истинный социализм вопреки еврейскому большевизму. Каждый старый член нашей партии получает огромное моральное удовлетворение от того, что он сможет увидеть это собственными глазами. Сближение с Россией легло пятном на наш рыцарский щит. Сейчас мы смываем его. То, против чего мы сражались всю нашу жизнь, сейчас будет уничтожено. Я говорю это фюреру, и он полностью со мной согласен. […] Фюрер говорит: правы мы или нет, но мы должны победить. Это наш единственный путь. И он — правильный, нравственный и неизбежный. А когда мы победим, некому будет спросить нас о наших методах. На нас и так уже лежит столько вины, что мы просто обязаны победить, иначе весь наш народ и мы, стоящие во главе его, будем стерты с лица земли»{500}.

Армии Гитлера с соблюдением строжайшей секретности начали стратегическое сосредоточение и развертывание на Востоке, а Сталин, несмотря на многочисленные предупреждения своей разведки, разрешал до последней минуты пропускать через германскую границу грузы военного назначения. Еще в мае он проигнорировал предложения Генштаба встретить превентивным ударом становившуюся все явственнее концентрацию германских войск{501}. Это была та «любезная услуга», которой Гитлер только и ждал, потому что вермахт уже был готов отразить такое нападение и разбить противника там, где на Висле и в Мазурских болотах в ходе битв 1914 и 1920 гг. появились братские могилы русских солдат. Даже с политической точки зрения такой самоубийственный удар Красной армии стал бы большим подарком, ведь тогда намного проще было бы преподнести войну против СССР как в самой Германии, так и за рубежом и начать этот поход сразу же с победы в гигантском оборонительном сражении. Но Сталин, в отличие от Гитлера, не был азартным игроком и владел искусством выжидания. Кроме того, он, вероятно, не верил в то, что Гитлер вопреки своим твердым убеждениям сможет начать войну на два фронта. Тем больший шок испытал Сталин, когда ему стало понятно, что предпринятое утром 22 июня 1941 г. наступление германских войск было началом широкомасштабной захватнической войны.

С военной точки зрения начало похода представляло собой полный успех. На Востоке была задействована почти трехмиллионная германская армия, которую поддерживали 690 тысяч солдат союзников. В их распоряжении было 625 тысяч лошадей, 600 тысяч автомашин, 3648 танков и 7146 артиллерийских орудий. С учетом качественных и количественных различий в их оснащении и вооружении, а также боеспособности личного состава все эти войска были разделены на три группы, включавшие десять армий и четыре танковые группы, всего 150 дивизий. Только в западных военных округах Советского Союза им непосредственно противостояли четыре армейские группы, включавшие десять армий, всего 145 дивизий и 40 бригад с личным составом в 2,9 миллиона человек и 10 тысяч танков. О численном превосходстве наступавших германских войск — а это было важное допущение Гальдера — можно было говорить только условно, поскольку в тылу Красной армии располагались значительные резервы и огромные материальные ресурсы, которые Сталин сумел мобилизовать в ходе Великой Отечественной войны, а германские войска на Востоке должны были практически довольствоваться лишь тем, что было накоплено в ходе подготовки к войне.

Страшный шквал огня, обрушившийся в три часа утра на советских пограничников, застал их большей частью спящими. Первый удар нанесла авиация Геринга. В целях завоевания превосходства в воздухе — этой важной предпосылки осуществления стратегии блицкрига — люфтваффе располагало 3904 самолетами, что было в два раза меньше, чем в советских ВВС. Русские самолеты были захвачены врасплох прямо на аэродромах. В первый день войны было уничтожено 1811 советских самолетов, а к концу приграничного сражения 12 июля 1941 г. — 6857. С самого начала «орлы» Геринга овладели небом и расчищали бомбовыми ударами путь наступавшим клиньям вермахта, предотвращали прорывы окруженных соединений Красной армии и их отчаянные контратаки. Выполнение этих задач, при возраставших собственных потерях, связывало все силы германской авиации, в результате чего стратегическую воздушную войну против советского тыла и военно-промышленных центров можно было вести только в ограниченных масштабах.

Самой сильной в наступавших германских войсках была группа армий «Центр», острие которой образовывали две танковые группы и элитные части. В тесном взаимодействии с авиацией и используя неожиданное сосредоточение войск на главных направлениях, они прорывали линию советского фронта и устремлялись в глубокий тыл русских. Очаги сопротивления, например Брестскую крепость, германские войска обходили стороной и оставляли их пехоте. Затем клещи смыкались за спиной основных советских сил, которые уничтожались либо принуждались к сдаче пехотными частями в зачастую трудных и кровопролитных боях, а танковые соединения стремительными бросками пытались тем временем образовать новый котел.

В первые недели войны Красная армия была не в состоянии остановить продвижение германских войск. Обе стороны несли тяжелые потери в котлах. Сталин, которому, вопреки ожиданиям германской стороны, удалось мобилизовать силы его гигантской империи, мог, как по волшебству, создавать новые дивизии, закрывать ими прорехи в линии фронта, самым жестоким образом пресекать распад измотанной в боях Красной армии, организовывать отчаянные контрнаступления и создавать новые узлы ожесточенной обороны. Гитлер же не прибегал к своим резервам и сохранял их для запланированных битв с англо-саксонскими державами, а в июле приказал сократить производство вооружений для сухопутных войск и еще раз увеличить его для флота и люфтваффе, которым и так уже давно отдавалось предпочтение.

Германский Генеральный штаб надеялся на то, что основную массу советских войск удастся разбить на правобережье Днепра, и тогда откроется прямая возможность нанести удар вглубь территории противника. Гальдер вполне мог предполагать, что Красная армия в предстоящей войне будет выдвинута вплотную к границе, поскольку, в соответствии с ее доктриной, установка делалась на то, чтобы в случае возникновения военного конфликта после отражения первого удара противника сразу же провести широкомасштабное наступление и в ходе него перенести военные действия на неприятельскую территорию и там уничтожить врага. Но полной уверенности в этом у Гальдера, конечно, не было, так как он настаивал на том, чтобы первый же котел был как можно большим и не позволил бы противнику вырваться из него. В районе Минск — Белосток вырвавшимся вперед танковым частям не удалось, однако, полностью захлопнуть котел, а тыловые пехотные подразделения не смогли его полностью «зачистить» и уничтожить. Крупные силы противника вырвались из котла и частично скрылись в лесах и болотах. Там началась партизанская война, вначале спорадическая, но потом давшая СС и полицейским подразделениям многочисленные поводы для проведения карательных операций, которые и так изначально планировались.

9 июля завершились приграничные бои, в результате которых были разбиты четыре советские армии. Германским войскам удалось уничтожить либо захватить в качестве трофеев 1809 орудий и 3332 танка, в плен было взято 323 898 человек. Гальдер предполагал, что поход на Восток на этом в основном завершен. В течение двух недель вермахт продвинулся в глубь территории противника на расстояние до 400 км, была отвоевана Восточная Польша. Исходя из предварительных планов июля 1940 г., вермахт уже получил тот «залог», о котором мечтал Гальдер и который можно было использовать для того, чтобы диктовать свои условия мира. Поставленная задача по уничтожению основной массы противника западнее Двины и Днепра вроде бы была выполнена. Гальдер вместе с генералом Паулюсом уже начал заниматься изучением возможности нанесения удара из Северной Африки, через территорию Турции и Кавказа в направлении на Иран.

Гальдер о ситуации на Восточном фронте 3 июля 1941 г.:

«Я считаю верными показания пленного русского генерала, что мы рассчитывали на наличие только незначительной части войск восточнее Двины и Днепра, которые с учетом их боеспособности были не в состоянии затруднить решительным образом осуществление нашей операции. Думаю, что не преувеличу, если стану утверждать, что поход против России выигран за 14 дней. Естественно, это еще не конец. Размеры территории и жестокое сопротивление, которое оказывается всеми средствами, потребуют от нас еще нескольких недель»{502}.

С началом операции «Барбаросса» и в военно-промышленном секторе стали вырисовываться реальные направления планирования. С ведома ОКБ Гитлер подписал приказ, в соответствии с которым производство вооружений концентрировалось, в ущерб сухопутным войскам, на выпуске подводных лодок и самолетов. Поэтому танковые соединения с опозданием подключились к наступлению на Смоленск. Перед ними ставилась задача предотвратить образование нового фронта перед наступавшей группой армий «Центр». Но из этого ничего не вышло. Противнику удалось выиграть время и подтянуть свежие силы. Сильные грозы на протяжении нескольких дней мешали наступлению германских войск, которые к тому же несли большие потери. Из района Припятских болот, которые в ходе планирования операции сознательно игнорировались, Красная армия наносила мощные фланговые контрудары{503}. Поэтому 2-я танковая группа Гудериана должна была часто останавливать свое правое крыло и отклоняться от Московского шоссе — оси своего наступательного направления. Форсирование Днепра в его северном течении в целом прошло успешно, но изгиб линии фронта под Ельней — исходной точкой наступления на Москву — удавалось удерживать с трудом, настолько сильными были контрудары русских. Здесь на несколько недель наступила позиционная война, а это был тяжелый удар по плану «Барбаросса».

3-я танковая группа (под командованием Гота) наступала севернее Московского шоссе, и ей удалось 24 июля 1941 г. захлопнуть Смоленский котел. Здесь, правда, тоже не удалось предотвратить прорыв значительных сил противника, но тем не менее были разбиты три советские армии, взято в плен 310 тысяч человек, уничтожено или захвачено 3205 танков и 3120 артиллерийских орудий. Теперь и в главных штабах западных союзников рассчитывали на скорый крах русских. Однако противник снова укрепил свои позиции перед наступавшей группой «Центр» и продолжал упорно сопротивляться. Собственные силы этой группы были исчерпаны, а остальные группы армий сильно отстали. Группа армий «Юг» остановилась перед Киевским укрепрайоном, а группа «Север» с большим трудом продолжала наступление на Ленинград.

Таким образом, первый удар вермахта привел к тяжелому поражению Красной армии, но не к полному уничтожению ее «живой силы». Реализация блицкрига на оперативном уровне после того, как прошел эффект неожиданности, оказалась намного сложнее и рискованнее, чем это ожидалось ранее. Продвижение войск замедлилось, собственные потери постоянно возрастали. За первые пять недель германские войска на Востоке потеряли почти четверть своих бесценных танков (850). Однако вермахт становился сильнее, благодаря своему боевому опыту и искусству командования в управлении войсками, а неослабевающее сопротивление Красной армии только ослабляло ее. Уверенность немцев в победе была огромной, но в командовании чувствовались раздраженность и нервозность. Близилось время, когда вокруг продолжения операции должны были начаться споры.

16 июля 1941 г. Гитлеру были представлены проекты важных распоряжений и решений по осуществлению оккупационной политики. Они подтолкнули фюрера к тому, чтобы четко высказать свою точку зрения по ряду вопросов в узком кругу руководства. Из пресловутых протокольных записей Бормана видно, что Гитлер хотел прибегнуть к самым радикальным мерам с целью овладения, эксплуатации и заселения завоеванных русских территорий{504}. Когда Гальдер высказал надежду на то, что в военном отношении, несмотря на возрастающие потери, поход на Восток практически завершен и осталось нанести лишь один сильный удар на Москву, Гитлер обратился к следующим отдаленным целям, что привело к продолжавшемуся несколько недель и постоянно усиливавшемуся спору с командованием сухопутных войск о дальнейшем проведении операции{505}.

Из беседы Гитлера с адъютантом Герхардом Энгелем во время прогулки 28 июля 1941 г.:

«По ночам он не мог спать, потому что не уяснил себе многие вопросы. В его груди борются два человека, и это борьба вокруг политико-мировоззренческой и экономической позиций. С политической точки зрения необходимо удалить этот главный нарыв: Ленинград и Москву. Это было бы тяжелым ударом для русского народа и коммунистической партии. Хотя Геринг и уверял его, что может справиться с этим при помощи своего люфтваффе, Гитлер стал после Дюнкерка несколько скептическим. С экономической точки зрения определялись совершенно иные цели. Если Москва и была большим промышленным центром, то важнее оставался юг, который мог дать нефть, зерно и вообще все, что нужно для обеспечения жизненного пространства. Это была страна с молочными реками и кисельными берегами. Одно было ясно: существенная перегруппировка сил. Разбрасываться танками в боях за города — это непростительный грех. Их надо бросить на юг по широким просторам. Он слышал уже крики тех, у кого их будут отбирать, но ему это было безразлично»{506}.

Гальдер старался уговорить Гитлера отказаться от этой идеи. Временная остановка в центре, которой он очень опасался, не могла продолжаться долго. «Такое решение освобождает каждого мыслящего солдата от ужасного кошмара последних дней, когда он своими глазами видит, что в результате упрямой позиции фюрера наступил полный провал операции»{507}. Спустя неделю Гитлер все еще продолжал выражать свое недовольство и искал другие решения.

Из записок адъютанта Герхарда Энгеля о настроении в ставке Гитлера «Вольфшанце», 8 августа 1941 г.:

«Заметно, что фюрер проявляет нерешительность в вопросе продолжения военных операций. Его мысли постоянно путаются, и появляются новые цели. С совещаний мы уходили такими же вразумленными, какими были до их начала. Сегодня после вечернего обсуждения обстановки прояснилось следующее: Ленинград на всякий случай необходимо взять; это важно с политической и мировоззренческой позиций, тем более фельдмаршал фон Лееб заявил, что сможет справиться одной артиллерией и авиацией. В центре: переход к обороне.

Все подвижные части направить на юг: Украина, Донецкий бассейн и Ростов. Главную цель фюрер видит в экономическом разгроме русских, тем более что ОКХ согласно с ним, что противнику следует нанести удар такой силы, который лишит его наступательного порыва в обозримом будущем, по крайней мере в этом году»{508}.

Поток противоречивых приказов и директив привел Гальдера на грань нервного срыва{509}. Гитлер, наконец, отклонил предложение командования сухопутных войск, в соответствии с которым в ближайшее время предполагалось продолжить наступление на Москву. Для диктатора было совершенно необычно, что он подробно изложил свое решение в письменном виде: он это сделал второй раз после меморандума о четырехлетнем плане в 1936 г.

21 августа командование сухопутных войск в очередной раз высказалось в отношении цели наступления: взятие Москвы, поскольку для обороны столицы и военно-промышленного центра Красная армия вступит в решающее сражение именно там. Однако Гитлер придерживался совершенно противоположной точки зрения. По его мнению, взятие столицы не решало исход войны, как это показал пример Наполеона. «Ему нужно было то, что питало жизнь русских: нефть, зерно, уголь»{510}. У адъютанта Энгеля возникло впечатление, что Гальдер и Браухич ушли от конфронтации. «Черный день для армии».

Через день Гитлер представил свой план, в котором недвусмысленно указывалось, что у него в мыслях была иная стратегическая и оперативная концепция{511}. Гальдеру она показалась невыполнимой. Он даже приказал прилететь Гудериану, о танковой группе которого шла речь, чтобы убедить фюрера в том, что продолжение наступления на Москву было более целесообразным. Напрасно. Как выразился командующий группой армий «Центр» генерал фон Бок, всегда грозный танкист в присутствии фюрера показал себя «игрушечным львенком»{512}. Такую же покорность проявил и начальник оперативного отдела Адольф Хойзингер. Они боялись, что войска будут перенапряжены и распылены, и фактор времени сыграет не в их пользу. Но Браухич боялся конфликта с диктатором и попросил своих сотрудников не покидать совещание{513}. Если Гальдер наконец и покорился, то внутри у него заработал механизм перекладывания вины на Гитлера за принятие решений по плану «Барбаросса» и все последующие неудачи и промахи. В своей вышедшей в 1949 г. небольшой брошюре «Гитлер как полководец» Гальдер беспощадно рассчитался с диктатором. В свой собственный адрес он допускал лишь малую толику критики, а все вопросы планирования операции «Барбаросса», за которые он, собственно, и отвечал, в значительной степени умалчивал. По словам Гальдера, катастрофа наступила, когда Гитлер 21 августа 1941 г. принял свое решение.

Так вермахт уже в августе 1941 г. перешагнул кульминационную точку в своем наступлении, не достигнув при этом поставленной цели. Блицкриг практически провалился. В результате наступил глубокий кризис в военном руководстве. В то время как войска на Востоке после короткой передышки были настроены на то, чтобы и дальше теснить измотанную Красную армию, надежда на скорое окончание войны пропала. Гитлер, насколько он это понимал, искал решение на стратегическом уровне. Так, СС стали в еще более радикальной форме проводить политику геноцида в отношении еврейского населения, что, по мнению ослепленного антисемитизмом диктатора, должно было стать угрозой американскому президенту Рузвельту, которого Гитлер считал приспешником «еврейской плутократии». 14 августа Черчилль и Рузвельт приняли «Атлантическую хартию», определявшую их общие цели в послевоенный период (отказ от территориальной экспансии, равноправный доступ к мировой торговле и сырьевым ресурсам, отказ от применения силы, право на самоопределение, либерализация торговли, свобода передвижения по морю). Из этого документа стало понятно, что Вашингтон не станет долго мириться с экспансией фашистской коалиции и что союзные державы выражали свою решимость поддерживать Сталина в его борьбе широкомасштабными поставками необходимых материалов.

Вот тут-то Гитлер вдруг понял значение для себя Японии в возможной войне на два фронта и против СССР, как он говорил об этом еще в 1930-е гг. Но японцы повернулись к нему спиной. Два года назад этот немец не поддержал их в Монголии, а теперь, когда наступление вермахта под Москвой начало буксовать, японское правительство по праву не видело причины для смены своего курса. В Японии в это время верх одержало командование Императорского флота, продавившее курс на экспансию на юге, как того хотел Гитлер еще весной. Результат: Сталин смог тайно перебросить на запад свои дальневосточные армии и благодаря этому в начале декабря 1941 г. в ходе контрнаступления под Москвой нанес настолько мощный удар по ошеломленным германским войскам, что заставил пошатнуться вермахт и лишил постов два десятка генералов.

Плохая подготовка войны на Востоке в стратегическом плане проявилась также и на севере. Финляндия, при незначительной поддержке со стороны Германии, приняла на себя обеспечение широкого и сложного участка фронта. Когда измотанные в Прибалтике части Красной армии вынуждены были отступить и финская армия стала представлять для них опасность в их собственном тылу, наступил неожиданный поворот. Финны дали понять, что они заинтересованы только в возвращении потерянных в ходе Зимней войны 1939/40 г. районов и не готовы перешагнуть старую границу[23]. Ленинград они с радостью оставляли немцам. Гитлер приказал блокадой и голодом уничтожить этот город — бывшую столицу России. Принятие капитуляции запрещалось. Он заявил, что позднее затопит город. Выживших предполагалось вытеснить на восток. На самой северной оконечности фронта, под Мурманском, также не хватало сил, чтобы захватить этот важный порт и перерезать тем самым маршрут союзнических поставок русским. Под Ленинградом группа армий «Север» испытывала нехватку танков для быстрого взятия города, поскольку Галь-дер, вопреки изначальному плану, не захотел снять 3-ю танковую группу с центрального направления, а собственную 4-ю танковую группу из состава группы «Север» фон Лееб вынужден был отдать для усиления центра.

Это решение было следствием вмешательства Гитлера в оперативное управление боевыми действиями, в результате чего танковая группа Гудериана была переброшена из центра на юг с целью захвата Украины{514}. Там, в самом большом котле в истории войн, были разбиты пять советских армий. В плен было взято 665 тысяч человек, уничтожено или захвачено 3718 артиллерийских орудий и 884 танков противника. Германская пропаганда не преминула заявить о скором завершении войны на Востоке. Но война продолжала свое движение — на восток, а потом ее маятник качнулся назад.

Итальянский писатель Курцио Малапарте направлял с Украины свои репортажи с впечатлениями о войне для газеты «Коррьере дела Сера», пока под давлением германской стороны не был отправлен на родину и лишен там фашистским режимом возможности заниматься журналистской деятельностью.

Из записок Курцио Малапарте в сентябре 1941 г.:

«…Пыль и дождь, пыль и грязь, это русская война, вечная русская война, война в России в 1941 г. Ничего не поделаешь, ничего не поделаешь. Завтра улицы высохнут, потом, грязь вернется, и все время мертвецы, испепеленные дома, толпы оборванных пленных, с глазами как у больных собак, и снова и снова падаль лошадей и машин, падаль танков, самолетов, грузовиков, пушек, офицеров, унтер-офицеров и солдат, женщин, стариков, детей, собак, падаль домов, деревень, городов, рек, лесов, ничего не поделаешь, ничего не поделаешь, дальше, все дальше, глубже внутрь “русского континента”, к Бугу, к Днепру, к Донцу, к Дону, к Волге, к Каспийскому морю. Да, да. “Мы боремся только за свою жизнь”. А потом придет зима. Прелестная зима. И потом опять пыль и дождь, пыль и грязь, пока снова не наступит зима, милая зима святой Руси, зима Советского Союза из стали и цемента, вот что такое война против России в 1941 г. “Да, да, да”. Мы побеждаем сами себя, чтобы умереть»{515}.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Данциг — это не тот объект, о котором следует говорить» — такими словами Гитлер 23 мая 1939 г. настраивал верхушку военного командования на предстоящую войну. Разумеется, это, как всегда, было полуправдой. Ведь контроль над этим портовым городом и коридором между Померанией и Восточной Пруссией давал неоспоримые преимущества для наступления на Советский Союз. Без этой линии снабжения нападение на Прибалтику и боевые действия против Красной армии были немыслимы. Таким образом, осуществляя запланированный захват Данцига, диктатор следовал военной логике. Оскорбления и унижения польского соседа были всего лишь побочным эффектом стратегии, с помощью которой Гитлер надеялся приблизиться к своей истинной цели: начать войну с Россией за жизненное пространство на Востоке. Начиная с 1934 г., он стремился перетянуть Польшу на свою сторону, так как она обладала самыми мощными вооруженными силами на западной границе СССР и в условиях режима старевшего маршала Пилсудского последовательно придерживалась антибольшевистского курса. В союзе с Польшей или при условии соблюдения с ее стороны дружественного нейтралитета нацистское руководство смогло бы еще раньше направить свои мысли на реализацию агрессивных планов по отношению к Советскому Союзу.

Попытки Гитлера привлечь на свою сторону Польшу были отвергнуты этой страной лишь в марте 1939 г., причем сделала она это, опираясь на обещанную помощь Великобритании. Таким образом, Польша перестала интересовать Гитлера как возможный «антирусский окоп». Подготовка к войне против столь желанного недавно партнера могла бы изменить ситуацию, если бы Польша уступила под германским давлением в вопросе о Данциге или если бы новые партнеры бросили ее на произвол судьбы, но та продолжала бы искать пути сближения с Германией. Тогда у Гитлера были бы развязаны «руки на Востоке», чтобы на северном направлении ринуться в Прибалтику, используя оккупированный в марте 1939 г. район Мемеля в качестве трамплина, а на южном направлении — на Киев через Вену, Прагу и такой же трамплин — Карпатскую Украину, что дало бы возможность взять СССР в клещи. На Дальнем Востоке Япония была готова образовать дополнительный второй фронт. Ввиду безнадежно плохого состояния Красной армии вермахт мог рассчитывать на хорошие шансы разбить русские войска и тем самым подтолкнуть СССР к окончательному краху.

Как видно, такого рода представления в 1938–1939 гг. вовсе не были утопией. Со всей очевидностью они занимали первую строку в расписании военных игр вермахта и порядке работы его штабов и их плановых отделов.

При этом совсем другим было отношение к вероятному столкновению с западными державами, которое Гитлер не хотел исключать как последнее средство воздействия и которого так боялись его военные, хотя и не испытывали особого страха от будущей войны с Красной армией. С целью предотвращения войны с Западом диктатор был даже готов в августе 1939 г. в качестве политического блефа заключить со своим смертельным врагом формальный пакт. Если бы его расчеты оправдались, то нападение на Польшу могло перерасти в войну против Советского Союза. Это был один из многих вариантов развития событий в 1939 г.

Борьба с большевизмом была самым известным пропагандистским лозунгом Гитлера не только среди немецкого населения. На нем он строил, начиная с 1933 г., всю свою внешнюю и военную политику. С прекращением тайного сотрудничества с СССР, которое осуществляли рейхсвер и правительство Веймарской республики, перед Гитлером открылись новые конъюнктурные возможности в плане заключения союзов. Они должны были способствовать скорейшему развязыванию войны против России. Естественно, у него не было конкретной военной концепции. В этом деле он доверял, по крайней мере в 1930-е гг., своим генералам. Ведь они же, в конце концов, победили Красную армию в 1917 г. К тому же они получили и опыт военной интервенции в России в 1918–1920 гг.

«Мировоззренческие» идеи Гитлера, по крайней мере так, как они изложены в его книге «Майн кампф», выросли из хаотичного конгломерата праворадикальных лозунгов его времени. Из них он создал свою «ориентацию на Восток». Это была шаткая и противоречивая концепция, утопия, которая внутри нацистского движения допускала совершенно разные толкования, но не представляла собой никакой конкретной политической программы действий. Гитлер тоже сделал выводы из хода Первой мировой войны, что самый многообещающий для Германии путь к мировому господству ведет через Восток. Поэтому он и стремился в своих идеях опираться на победу германских войск в войне с царской Россией в 1917 г.

Однако корни плана «Барбаросса», восточной войны Гитлера 1941 г., уходят намного глубже. Как уже говорилось выше, идея войны Германии против России возникла еще в конце XIX века. Решающее значение для этого имела вероятность ведения войны на два фронта. Такая стратегическая ситуация нашла свое продолжение в политико-идеологической трескотне. Но образы врага, создававшиеся на культурном и расистском уровнях, а также имперские интересы в экономике не могли стать неотложным мотивом военного противостояния. Генеральный штаб занялся трезвой аналитической работой. Русская армия, несмотря на ее численное превосходство, могла представлять серьезную угрозу только в том случае, если рейху придется вести войну на два фронта. В соответствии с оперативными идеями германских сухопутных войск, в этом случае важно было нанести русской армии решительный удар в приграничном сражении и заполучить свой «залог» — при удобной возможности отобрать у царской России Прибалтику и Украину как «жизненно важные источники» — и продиктовать затем свои условия заключения мира. Наступление на Москву, т. е. вглубь России, было бы контрпродуктивным и опасным.

Здесь в качестве устрашающего фактора послужил не только пример Наполеона в 1812 г. Если такое решение придется принимать в ходе войны на Западе, сражаясь с Францией, то германские войска ни в коем случае не должны быть связаны на широких просторах России.

С принятием плана Шлиффена кайзеровская Германия наконец определилась с тем, что основная масса сухопутных войск вначале будет задействована на Западе в определяющем ход войны сражении, а затем — развернута на Восток. Но война протекала иначе. Наступление на Западе перешло в окопную войну, а оборонительное сражение незначительными силами с русской армией в Восточной Пруссии принесло неожиданный успех. Но и здесь, на польских землях, вначале все развивалось как кровопролитная война на истощение, пока немцам, благодаря их новой политической стратегии, не удалось ускорить крах Российской империи изнутри. Несмотря на антиславянскую пропаганду и пангерманскую идеологию «расовой борьбы», военному командованию удалось проводить трезвую стратегию с целью разложения противника. Неоценимую помощь Германии в долгожданном прорыве фронта в 1917–1918 гг. оказали поддержка Ленина и его революции, а также союз с нерусскими народами, стремившимися к самостоятельности. Крушение русского фронта и соглашение с новым, слабым центром власти открывали возможности для проведения широкомасштабных операций вплоть до нефтяных промыслов Кавказа. Наступление на Москву было излишним, поскольку правившие там большевики гражданской войной сами стремились еще больше ослабить центральные районы.

Однако германская победа на Востоке пришла слишком поздно, чтобы можно было изменить положение дел на Западе. В войну за это время успели вмешаться США. Так потерпело неудачу последнее наступление германских войск. Рейх был вынужден прекратить борьбу за право называться мировой державой. Для старой кайзеровской элиты это был печальный урок, без учета которого останется непонятной и вторая попытка завоевать мировое господство, предпринятая Гитлером, и планы германского Генерального штаба по ведению войны на Востоке.

После поражения Германии новым центром военной силы в восточной части Центральной Европы стала Польша. Возрождение Польского государства оказалось счастливым случаем для Европы, так как эта еще не вполне стабильная страна под руководством национального героя Пилсудского смогла вступить в войну с Красной армией Ленина. И прибалтийские страны были поэтому в состоянии обеспечить свою независимость. Бывший революционер Пилсудский сумел с помощью Германии создать в период мировой войны ядро польской армии. Однако он рано покончил с антироссийским братством по оружию, сложившимся у поляков и немцев, и в результате установления связей со страной-победительницей, Францией, создал основы польской великой державы, причем тоже за счет рейха.

Вновь сформированные германские вооруженные силы рейхсвер — видели своего основного противника на пути возрождения рейха во Франции, поэтому Германия в целях перестраховки стремилась к широкой кооперации с Красной армией.

Ни антибольшевизм, ни иные идеологические мотивы не могли стать для военного руководства препятствием в проведении реальной политики, так как только с опорой на Россию можно было восстановить мощь Германии. Политика в духе Рапалло поддерживалась в Веймарской республике широким политическим фронтом, включая и представителей экономики, которые временно видели собственную перспективу в том, чтобы создать в Советской России такие экономические центры, которые смогли бы пережить даже перемены системного характера. В Германии бытовало мнение, что советский коммунизм не был жизнеспособным. Одновременно оказывалось сильное давление на Польшу, чтобы принудить ее к ревизии восточных германских границ.

Укрепление сталинизма и мировой экономический кризис положили конец этой фазе ревизионистской политики в Германии. С появлением Третьего рейха наступила переориентация и в германской военной и внешней политике. В 1933 г. Гитлер, и только он один, принял решение о прекращении тайного сотрудничества с Москвой. В целях компенсации этой потери стали предприниматься попытки установления контактов с Польшей. Однако в рейхсвере и в Министерстве иностранных дел предпочитали продолжать добрые отношения с Советским Союзом. Но сенсационный пакт Гитлера с Пилсудским открыл в 1934–1935 гг. перспективы возврата к антирусскому братству по оружию, каким оно было в Первую мировую войну, и возможной организации совместной интервенции в СССР. Альфред Розенберг, главный советник Гитлера по вопросам политики на Востоке, получил задание разработать соответствующую политическую стратегию. Как и сам Гитлер, Розенберг надеялся, что Великобритания в случае польско-германской интервенции прикроет их с тыла. Определенные ожидания были связаны и с Украиной: если бы там началась борьба за независимость, это могло послужить сигналом к краху СССР.

Заключив Антикоминтерновский пакт, к которому наряду с Японией и Италией должны были присоединиться Великобритания и Польша, Гитлер хотел создать глобальные конъюнктурные условия, чтобы как можно скорее выступить против врага на Востоке. Однако британцы и поляки были крайне скрытны в своей политике, что, тем не менее, не удерживало Гитлера делать ставку на достижение взаимопонимания. Несмотря на все старания, ему не удалось реализовать его стратегическую концепцию, и это было его первое поражение во внешней политике. Позднее историки приписали ему создание некоего «ступенчатого плана», в соответствии с которым вся его активная агитация вокруг Польши была лишь отвлекающим маневром, что наделило его ореолом успешного стратега. Этот ореол витает над его фигурой и по сей день. При этом утверждается, что его неприязненное отношение к полякам — сущая выдумка, а все, что писал о нем Раушинг в своей книге «Беседы с Гитлером», — просто придумано позднее. Польско-германские переговоры о заключении союзнических отношений и все позитивные контакты, включая и военные, остаются, если исходить из польских источников, до сих пор сплошной тайной. Это касается и внутренних противоборств, и внешнеполитической концепции военного режима, который после кончины Пилсудского вел Польшу к гибели, постоянно лавируя между двумя могущественными соседями.

Герман Геринг, в 1930-е гг. самый влиятельный после Гитлера политик Третьего рейха, вплоть до 1939 г. неоднократно пытался углубить польско-германские отношения и создать основу для осуществления совместной военной интервенции против СССР. По поручению Гитлера он взял на себя руководство четырехлетним планом — экономической основой будущей войны на Востоке. Хотя Польша и отказалась от активного участия, но одного ее дружественного нейтралитета было достаточно для реализации германских наступательных планов. Уже в 1935–1936 гг. Советский Союз попал в поле зрения командования вермахта как вероятный противник в будущей войне. После прекращения тайного сотрудничества с Красной армией германский Генеральный штаб снова начал считаться с возможностью ведения войны на два фронта. Но речь не шла об обороне каких-то территорий, так как в то время не существовало общей германо-советской границы. Для военных не было тайной, что Гитлер хотел вести завоевательную войну на Востоке, причем — как можно скорее. Вермахт должен был настроиться на то, чтобы в любой момент суметь воспользоваться благоприятной возможностью. Его не пугал такой вариант военного похода. Первые планы возникли внутри кригсмарине, так как именно на Балтийском море могло произойти прямое военное столкновение с сильным советским флотом. Финляндия и прибалтийские государства, скорее всего, не смогут защитить их нейтралитет, а в качестве партнеров Германии они были бы исключительно полезны. Этим объясняется интенсивное стремление Берлина к расширению сотрудничества с явно дружественными Германии странами, которые должны были благодарить Рейх за их независимость, завоеванную в ходе Первой мировой войны.

При планировании военных действий командование флота пришло к выводу, что германское господство в районе Балтийского моря, с его путями снабжения, можно обеспечить только проведением одновременного превентивного военного удара по Ленинграду. Эта идея северного направления наступления на СССР соответствовала опыту Первой мировой войны, а также более старым концепциям восточной политики, которые прибалтийский немец Розенберг не преминул преподнести своему фюреру. Без обеспечения безопасного снабжения через Данциг любая война на Востоке оказалась бы под большой угрозой. Итак, речь все-таки шла о Данциге, отчего Гитлер в 1930-е гг. стремился смягчить незатухающий конфликт с польской стороной о выходе к Балтийскому морю. Однако с обеих сторон правительства не были в состоянии заглушить на региональном уровне страстное «желание народа сражаться». В Данциге национал-социалисты настаивали на присоединении к рейху, в Польше националистически настроенная оппозиция разжигала антигерманские настроения. Правительство в Варшаве, казалось, было готово принять предложение Германии о передаче Данцига рейху в качестве экстерриториального коридора, а взамен получить дополнительные районы Украины. Обе стороны, однако, не собирались вымогать что-либо друг у друга и не хотели, чтобы в этом городе вдруг произошел переворот; каждый хотел, чтобы к нему относились как к достойному партнеру. Вот так дела вокруг Данцига становились все больше вопросом престижа в германо-польских отношениях, и в результате оказалось заблокировано северное направление наступления на СССР.

Южное направление наступления блокировала Чехословакия, которая к тому же подписала с Советским Союзом договор о взаимной помощи. Когда в начале 1938 г. Гитлер дал старт своей агрессивной экспансионистской политике и с аншлюсом Австрии добился первого успеха на Юго-Востоке, он нашел поддержку у Польши, чтобы вынудить Чехословакию уступить некоторые пограничные районы с преимущественно немецким (в Судетах) и польским населением. Он также мог вполне надеяться на то, что после достижения Мюнхенского соглашения западные державы в конечном итоге с терпением отнесутся к следующей военной операции Германии на Востоке. Если бы ему удалось сохранить и углубить взаимопонимание с Польшей, то, с одной стороны, открывались дальнейшие перспективы в Прибалтике, особенно в результате давления на Литву, а с другой стороны — на Юго-Востоке, вследствие отделения Карпатской Украины. Правда, украинские националисты, с которыми германская военная разведка успела к тому времени установить тесные контакты, не хотели обращать никакого внимания на интересы Польши. Если бы в Советской Украине началось восстание, то поддерживать его можно было бы только через Лемберг, который успел стать к тому времени польским Львовом. Но в Варшаве откровенно опасались, что в результате предстоящего разгрома Чехословакии откроется прямой южный путь на Советскую Украину через дружественную немцам Словакию и Карпатскую Украину. Восстание украинцев могло к тому же неизбежно захватить и польскую Галицию. Как и Данциг, Лемберг занимал ключевую позицию в спланированной Гитлером военной интервенции против СССР. Если бы Польша выразила готовность присоединиться к Антикоминтерновскому пакту, то договоренности с Берлином, по всей вероятности, были бы достигнуты без особых трудностей. Однако Варшава медлила, причем даже с аннексией Карпатской Украины, и начала, наконец, настаивать на том, чтобы передать этот неспокойный район Венгрии. Таким образом, Польша получила совместную границу с Венгрией и могла надеяться на то, что сумеет благодаря этому оказывать влияние на Юго-Восточную Европу и, не в последнюю очередь, станет противовесом постоянно усиливающемуся присутствию Германии в этом регионе.

Соперничество с позиции силы, подогреваемое США, вызывало на пути экспансионистской политики Гитлера определенные препятствия, но не создавало никаких эффективных границ. Венгрия, так же как и Словакия, стремилась к сближению с рейхом. В рамках военных игр вермахта и учений на картах весной 1939 г., когда разыгрывалась наступательная операция на Юго-Востоке, проблему создавал не только польско-украинский Лемберг, но и влияние Польши на Румынию. Италия и Япония, военно-политические союзники Германии, пытались выступить посредниками в ее отношениях с Варшавой, но это не принесло никакого успеха. При этом перспективы военной интервенции против СССР к тому времени драматическим образом изменились в лучшую сторону. Достигнув наивысшей точки своего развития в 1935–1936 гг., Красная армия оказалась почти парализованной в результате уничтожения Тухачевского и большей части высшего командного состава. Не знавшие границ «чистки», благодаря которым Сталин надеялся укрепить свое господство, привели к длительному ослаблению СССР. Многие годы в Берлине ждали момента этого внутреннего взрыва. Высказываются предположения, что Гитлер в 1937 г. приложил руку к свержению Тухачевского.

Таким образом, все говорило за то, что весной 1939 г., наконец, можно будет начать военную интервенцию. Япония первой развернула военные действия в Монголии, предприняв проверочную попытку годом ранее.

Но Гитлеру снова не удалось связать воедино, казалось бы, так тесно сплетенные нити. Обоюдное недоверие и соперничество потенциальных партнеров единого фашистского фронта интервенции были слишком велики, чтобы их можно было преодолеть. Италия оказалась в роли конкурента на Балканах, захватив Албанию, а Польша стремилась обезопасить себя от агрессивных устремлений Гитлера, найдя опору в лице Великобритании. Таким образом, создание антисоветского западного фронта оказалось невозможным. Гитлер настроил себя на то, чтобы считать Польшу в своей войне на Востоке обременительным и даже опасным препятствием. Его политика военного шантажа привела вермахт в марте 1939 г. в Прагу. Польшу в расчет не принимали, а в случае стратегического сосредоточения и развертывания вермахта она подвергалась опасности из-за ее географического положения. Польское руководство полностью доверилось гарантиям западных держав и не выражало готовности пойти навстречу германской стороне в вопросах Данцига. Оно отказывалось также и от военного сотрудничества с СССР. Стремление Франции и Британии создать антигерманский союз с участием Сталина не имело, с точки зрения Германии, никакого военного значения, по крайней мере для Восточного фронта. Поляки и русские определенно никогда не стали бы сражаться вместе на берегах Вислы, а Сталин заявил, что ни для кого не станет таскать каштаны из огня. Таким образом, летом 1939 г. вермахт настроился на то, что в предстоящей войне с Польшей придется столкнуться и с Красной армией. Начальник Генштаба Франц Гальдер, который позднее старался скрывать свою ответственность за подготовку агрессии против Польши, после войны, по данным американской стороны, попытался оспаривать этот факт вместе со своим адъютантом{516}. Неудивительно, что все документы о проведении военной игры исчезли.

Гальдера в 1939 г. волновала не проблема Восточного фронта, а перспективы того, что Германия могла не выстоять в войне на два фронта против западных держав. Но Гитлер нашел иное стратегическое решение. Предложение смертельного врага договориться при определенных условиях не с западными державами, а с рейхом давало сенсационную возможность выйти из сложившейся ситуации, не обращая при этом никакого внимания на идеологические разногласия. Пакт со Сталиным, казалось, был способен не только лишить мужества западные державы, но и изолировать Польшу. Если бы она в последнюю минуту уступила требованиям Германии, то еще можно было создать общий фронт против СССР. В ином случае, вероятно, удалось бы разбить Польшу одним молниеносным ударом и заставить тем самым западные державы рассматривать их союзнические обязательства по оказанию военной помощи как беспредметные, и у Гитлера были бы «развязаны руки на Востоке», возможно, в союзе с сильно урезанным польским союзным государством по модели 1916 г.

В августе 1939 г. Гитлер играл в очень опасную игру и проиграл. Западные державы не поддались его блефу, но бросили Польшу в беде и понадеялись на то, что неестественный союз двух диктаторов будет недолгим. Они поставили на длительную войну на истощение, которая особенно страшила Германию.

После победы в Польше западные державы вынуждены были признать аннексии Сталина, но не «предложение мира» ни его самого, ни Гитлера. Только сейчас Гитлер, если он хотел сохранить инициативу, оказался перед необходимостью начать планирование агрессии против Запада. Но в рабочих столах его Генерального штаба не оказалось готового «плана Шлиффена». Началась долгая и упорная борьба между Гитлером с его непоколебимым стремлением «сражаться» на Западе и крайне обеспокоенным военным командованием. В этом вопросе непременно следует сопоставить образы обеих сторон, чтобы суметь оценить поворот на Восток и подготовку плана «Барбаросса», которые произошли спустя несколько месяцев. Для Гитлера это означало в первую очередь необходимость переноса сроков войны на Востоке, пока не будет одержана победа на Западе. Когда и при каких обстоятельствах произойдет такой поворот, оставалось неясным. Все зависело от того, насколько ему удастся вынудить Великобританию и Францию пойти на уступки. Столкновение со Сталиным можно было при необходимости отложить — на многие годы. Остается открытым вопрос, действительно ли фюрер мог себе представить, что будет ждать до самой смерти Сталина и последующей дестабилизации советской системы, как он объяснял это Геббельсу. Во всяком случае, он не торопился.

Пока не пришла неожиданно скорая для него победа над Францией, война на Востоке оставалась для Гитлера, вероятно, делом будущего, во всяком случае, он не испытывал к этому никакого страстного желания, которое, несомненно, высказал бы в то время в беседах со своими приближенными. Тогда что же могло означать сформулированное Гитлером 31 июля 1940 г. «окончательное решение» о нападении на Советский Союз весной следующего года? Именно выяснение этого ключевого вопроса в истории Второй мировой войны — и других, вплоть до краха операции «Барбаросса», а также их расхожих интерпретаций — стало предметом данного исследования. По его результатам можно сделать следующие выводы.

1. Выдаваемые за подлинные высказывания Гитлера, в которых он с конца июня 1940 г. начал выражать свое намерение выступить войной против Сталина, не выдерживают проверки. Скорее, возникает впечатление, что опирающаяся на послевоенные мемуары цитата ставит перед собой цель приписать одному Гитлеру вину за германо-советскую войну. Высказывания и мемуары военной верхушки связывали с этим тезис о мнимом стратегическом «цугцванге», который возник в результате агрессивной внешней политики Сталина и стратегического развертывания Красной армии.

До сих пор мало обращалось внимания на то, что планирование Германией войны стало продолжением рутинной работы Генерального штаба. Его начальник Франц Гальдер использовал начало укрепления границ на Востоке с перемещением туда штаба 18-й армии для того, чтобы вернуться к идеям и планам предыдущего года. Его план был рискованным и предполагал без какой-либо подготовки, прямо с ходу обменяться короткими ударами с Красной армией. При помощи группы Гудериана на острие наступления в северном либо в южном направлении, постепенно наращивая массу войск, места выгрузки которых определялись заранее, можно было, по мнению Гальдера, еще к концу лета 1940 г. заполучить свой «залог», в частности хорошо развитые в экономическом отношении районы Прибалтики и Украины, чтобы затем по модели 1918 г. «продиктовать свои условия мира». Это могла быть продуманная несколько лет тому назад военная интервенция, только теперь уже без какой бы то ни было политической подоплеки.

3. Ограничившись традиционным оперативным мышлением, нацеленным на проведение решающих битв в приграничной полосе, Гитлер вполне мог игнорировать политический и стратегический уровни военного похода, которые должны были буквально взорвать все существовавшие ранее реальности. Он опирался на картину статичного расположения противника, которая, естественно, не была свободна от предрассудков и клише, но обладала и определенной реалистичностью. Решающим было нечто иное. Когда Сталин пожинал плоды своего пакта с Гитлером и оккупировал Прибалтику и Бессарабию, он увеличил тем самым свою полосу обеспечения именно там, где вермахт заранее наметил основные направления своего наступления на СССР. По сравнению с 1939 г. Красная армия располагала теперь выдвинутым далеко на запад выступом, на котором ей предстояло вступить в войну. Но даже если бы вермахту удалось разбить большую часть Красной армии на этих вновь приобретенных территориях СССР, то у советского руководства все равно было достаточно времени, чтобы организовать новую линию фронта в укрепленной зоне вдоль старой государственной границы. Тем самым появилась бы возможность подтянуть подкрепление и вновь отмобилизованные части и осуществить эвакуацию из приграничных районов предприятий военного назначения. Такая маневренная война могла бы шаг за шагом ослаблять силы агрессора, который постоянно удалялся от своих баз снабжения, да и линия фронта, в силу географических условий, постоянно увеличивалась и играла бы на руку оборонявшейся стороне, оперировавшей на внутренних линиях.

4. Основная идея решительного сражения в приграничной полосе изначально опиралась на благоприятную политическую концепцию. Исходя из модели 1938—1939 гг., столкновение с Красной армией должно было произойти не только на 300 км восточнее, но и с участием вооруженных сил прибалтийских государств, состоявших примерно из 20 дивизий (в 1940 г. они оказались в руках Красной армии), а на Западной Украине ожидалось восстание антисоветских сил, которое могло парализовать основную массу сталинских войск. Кроме того, вступление Японии в войну на Дальнем Востоке могло воспрепятствовать переброске стратегических резервов внутри СССР, а германское наступление сконцентрировалось бы на северном и южном направлениях — это все возможные варианты, которым не суждено было появиться в плане Гальдера летом 1940 г.

5. То, что в более старой историографии обозначалось как «малое решение» (kleine Losung), было нацелено, и это считалось непреложным, вовсе не на полное поражение СССР. Когда Гитлер в июле 1940 г. приказал доложить ему о ходе планирования наступательной обороны на Востоке, это, очевидно, подтолкнуло его самого к тому, чтобы снова обратиться к долговременной цели войны. Из разрозненных идей о том, как после долгожданного достижения соглашения с Великобританией и после окончания войны с ней начать столкновение со Сталиным, появилось решение Гитлера сначала дождаться победы над британским противником, а потом обрушиться на Советский Союз, но только не сразу и не отдельными ударами, а фронтальной атакой по всему фронту от Балтики до Черного моря. Что касается мотива, то для него, как и для Гальдера, первичным было не устранение большевизма, а силовое столкновение. Войну на Востоке он начал бы и в том случае, если бы в России правил царь! В борьбе за германское мировое господство после ожидаемой победы над Великобританией должен был произойти поворот фронта на Восток, а это — главная предпосылка завоевания и существования жизненного пространства, не подверженного опасностям блокады. Для Гитлера самым важным были территория и ресурсы.

Гальдер из «определенного решения» Гитлера сделал для себя вывод о необходимости сориентировать оперативное планирование войны на Востоке на быстрое продвижение к столице противника. В последующие месяцы он все подчинил этой традиционной руководящей идее, в то время как Гитлер все более становился приверженцем старой концепции наступления на Прибалтику и Украину. Его начальник Генерального штаба продвигал планирование только вполсилы — во избежание трений — и в самом узком кругу посвященных. Преимущество оставалось за войной против Великобритании. Это касалось целого ряда отдельных операций: ведение боевых действий против Гибралтара и в Северной Африке, операция «Морской лев», которые следовало тщательно подготовить, но не все из которых были проведены. Гальдера идея Гитлера не убедила, но он ничего не предпринял для того, чтобы разубедить диктатора или хотя бы выхлопотать у него лучших условий. Естественно, он не собирался, как это случилось годом ранее, вступать с Гитлером в изнурительный спор, так как могло возникнуть впечатление, что диктатор до весны 1941 г. вовсе не пришел к «окончательному решению». 7. Самое большое значение для проведения и результатов операции «Барбаросса» имел тот факт, что Гальдер как на уровне подготовки к войне, так и в вопросах формирования политической стратегии — действовал крайне неаккуратно и постоянно старался избегать конфликтов. Модель военной интервенции в 1930-е гг. носила преимущественно характер освободительной войны. Даже Розенберг вспоминал о нерусских народах только в контексте их освобождения от русского господства и от большевистского «ига». Гальдер и вся национал-консервативная военная элита могли вследствие этого последовать опыту Первой мировой войны. Однако Гитлер в 1940 г. не мыслил такими категориями, а Гальдер в этом смысле воздерживался от высказываний. Так, он мог бы рассматривать как личный успех тот факт, что ему, вопреки Гитлеру, удалось привлечь к походу на Восток в качестве союзников венгров, но он не проронил ни слова о том, насколько важным могло бы быть привлечение и Японии.

При этом Гальдер всеми силами стремился создать образ «начальника Генерального штаба рейха» и реализовать таким образом примат сухопутных войск над конкурировавшими видами войск, а также взять под свой контроль ведение войны в целом. 8. В июле 1940 г. существовала не только калька старого плана ведения войны, за который ухватился Гитлер, превратив его в марте 1941 г. в расово-идеологический план истребления и уничтожения, но есть явные признаки того, что Гальдер, после поражения в войне и в преддверии неминуемой катастрофы, намеренно завуалировал свою ответственность за осуществление поворота на Восток и за планирование операции «Барбаросса». У Франца Гальдера, советника армии США, у его бывшего адъютанта и соучастника планирования операции «Барбаросса» Рейнхарда Гелена, ставшего шефом Федеральной службы разведки и контрразведки ФРГ, и у бывшего начальника оперативного отдела Генштаба Адольфа Хойзингера, занявшего позднее пост генерал-инспектора (командующего) бундесвера, были веские основания на то, чтобы выставить Гитлера единственно виновным за развязывание войны на Востоке и за крах спланированного в тайне гениального плана военного похода. Как и другие генералы, которым нужно было найти оправдания содеянному, истинно виновным они делали Сталина. Представители молодого военного поколения, став историками, существенно повлияли на формирование исторической картины в ФРГ. Они положительно оценивали Гальдера, но широко интерпретировали мотивы Гитлера, по крайней мере, в том вопросе, что не только одна стратегическая ситуация привела его к принятию решения о проведении операции «Барбаросса», но и его расово-идеологическая программа завоевания жизненного пространства, которая в рамках поэтапной экспансионистской политики выдвинулась на первый план перед броском на Восток в июле 1940 г.

Пришло время окончательно отправить в архив представление о Гитлере как о гениальном полководце и о Гальдере как о последнем начальнике Генерального штаба с прусско-германскими традициями. «Барбаросса» свидетельствует не только о моральном, но и о профессиональном крахе военной элиты прошлых лет, лишь малая часть которой смогла разделить взгляды, выраженные в 1942 г. полковником Генштаба графом фон Штауфенбергом: «Эту войну с того момента, как мы сделали ошибку, напав на Россию, Германия не сможет вынести даже при самом лучшем руководстве, так как у нее не хватит на это ни людских, ни материальных ресурсов». А полковник Генштаба Гельмут Штиф, начальник Штауфенберга в отделе организационной работы, писал 10 января 1942 г. своей жене: «Мы все взвалили на себя такой груз вины, а ведь мы все соучастники, что я в этом грядущем суде вижу только одну справедливую кару за все гнусные преступления, которые мы, немцы, в последние годы совершили либо позволили совершить»{517}.

ЛИТЕРАТУРА

Agricola (Pseud.), Das Wunder an der Weichsel. Oldenburg, Berlin, 1937.

Agricola (Pseud.), Der Rote Marschall. Tuchatschewskis Aufstieg und Fall. Berlin, 1939.

Ahmann, Rolf, Nichtangriffspakte: Entwicklung und operative Nutzung in Europa 1922–1939. Baden-Baden, 1988.

Akten zur deutschen auswärtigen Politik, 1918–1945,

Serie B: 1925–1933. Göttingen, 1966–1978,

Serie C: 1933–1937. Göttingen, 1971–1975,

Serie D: 1937–1945. Baden-Baden, 1950 ff.

Alexander, Manfred, Kleine Geschichte Polens. Stuttgart, 2008.

Baumgart, Winfried, Zur Ansprache Hitlers vor den Führern der Wehrmacht am 22. August 1939, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 16 (1968), S. 120–149.

Below, Nicolaus von, Als Hitlers Adjutant 1937–45. Mainz, 1980.

Besymenski, Lew, Stalin und Hitler. Das Pokerspiel der Diktatoren. Berlin, 2002.

Boepple, Ernst (Hg.), Adolf Hitlers Reden. 3. Aufl. München, 1933.

Böhme, Hermann, Entstehung und Grundlagen des Waffenstillstandes von 1940. Stuttgart, 1966.

Borodziej, Wlodzimierz / Klaus Ziemer (Hg.), Deutsch-polnische Beziehungen 1939–1945–1949. Eine Einführung. Osnabrück, 2000.

Boysen, Jens, Nationale Minderheiten (Polen und Eisass-Lothringer) im preußischdeutschen Heer während des Ersten Weltkriegs 1914–1918, in Nordost-Archiv 2008, S. 108–136.

Brandes, Detlef, Die Sudetendeutschen im Krisenjahr 1938. München 2008.

Broszat, Martin, Nationalsozialistische Polenpolitik 1939–1945. Stuttgart, 1961.

Brügel, Johann Wolfgang (Hg.), Stalin und Hitler. Pakt gegen Europa. Wien, 1973.

Bulhak, Henryk, Polska-Francja z dziejöw sojuszu 1933–1936. (Polen und Frankreich zur Zeit des Bündnisses 1933–1936). Warszawa, 2000.

Burckhardt, Carl J., Meine Danziger Mission 1937–1939. München, 1960.

Canis, Konrad, Bismarcks Außenpolitik 1870–1890. Paderborn, 2004.

Caspary, Adolf, Wirtschafts-Strategie und Kriegsführung. Wirtschaftliche Vorbereitung, Führung und Auswirkung des Krieges in geschichtlichem Aufriss. Berlin, 1932.

Churchill, Winston S., Der zweite Weltkrieg. Bd. 1, Stuttgart, 1954.

Ciano, Galeazzo, Tagebücher 1937/38. Hamburg, 1949.

Ciano, Galeazzo, Tagebücher 1939–1943. Bern, 1946.

Coox, Alvin D., Nomonhan: Japan Against Russia, 1939. Stanford, 1990.

Craig, Gordon A., Deutsche Geschichte 1866–1945. München, 1980.

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. 10 Bände. Stuttgart 1979-München, 2008.

Davies, Norman, Im Herzen Europas. Geschichte Polens. München, 2000.

Davies, Norman, White Eagle, Red Star, the Polish-Soviet War, 1919–20. London, 2003.

Deist, Wilhelm, Die deutsche Aufrüstung in amerikanischer Sicht. Berichte des US-Militärattaches in Berlin aus den Jahren 1933–1939, in: Alexander Fischer u. a. (Hg.), Russland-Deutschland-Amerika. Wiesbaden 1978, S. 279–295.

Der polnisch-sowjetrussische Krieg 1918–1920. Band I. Berlin, 1940.

Der Prozeß gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof. 14. Nov. 1945–1. Okt. 1946, 42 Bde. Nürnberg, 1947 ff.

Deszczyriski, Marek Piotr, Obstatni Egzamin. Wojsko Polskie wobec kryzysu czechoslowackiego 1938–1939 (Letzter Test. Das polnische Militär in der tschechoslowakischen Krise 1938–1939). Warszawa, 2003.

Diedrich, Torsten, Paulus. Das Trauma von Stalingrad. Eine Biographie. Paderborn, 2008.

Dilks, David (Hg.), The Diary of Sir Alexander Cadogan, 1938–1945. London, 1971.

Dirksen, Herbert von, Moskau, Tokio, London. Stuttgart, 1949.

Domarus, Max (Hg.), Hitler. Reden und Proklamationen 1932–1945. Kommentiert von einem deutschen Zeitgenossen. 2 Bde. München, 1965.

Ehlert, Hans/Michael Epkenhans / Gerhard P. Groß (Hg.), Der Schlieffenplan. Analysen und Dokumente. Paderborn, 2006.

Elble, Rolf, Die Schlacht an der Bzura im September 1939 aus deutscher und polnischer Sicht. Freiburg, 1975.

Epstein, Fritz T, Der Komplex «Die russische Gefahr» und sein Einfluss auf die deutschrussischen Beziehungen im 19. Jahrhundert, in: Immanuel Geiss/Bernd Jürgen Wendt (Hg.), Deutschland in der Weltpolitik des 19. und 20. Jahrhunderts. Düsseldorf 1973, S. 143–159.

Fischer, Fritz, Griff nach der Weltmacht. Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschland 1914/1918, Düsseldorf, 1964.

Fleischhauer, Ingeborg, Der Pakt. Hitler, Stalin und die Initiative der deutschen Diplomatie 1938–1939. Berlin/Frankfurt a.M. 1990.

Frieser, Karl-Heinz, Die Blitzkrieg-Legende. München, 1995.

Frieser, Karl-Heinz, Die deutschen Blitzkriege: Operativer Triumph — strategische Tragödie, in: Rolf-Dieter Müller / Hans-Erich Volkmann (Hg.), Die Wehrmacht. Mythos und Realität. München 1999, S. 182–196.

Fröhlich, Elke (Hg.), Joseph Goebbels. Die Tagebücher, Teil I: Aufzeichnungen 1923–1941.14 Bde. München, 1997–2005.

Geisler, Walter, Die deutsch-polnische Raumgemeinschaft im Gesamt-Ostraum, in: Ostraum-Berichte 1 (1935), S. 9–20.

Gellermann, Günther W, Der Krieg, der nicht stattfand. Koblenz, 1986.

Geschichte des zweiten Weltkrieges 1939–1945. Bd. 2, Berlin (DDR) 1975 (russ. Moskau 1974).

Golczewski, Frank, Deutsche und Ukrainer 1914–1939. Paderborn u.a. 2010.

Görlitz, Walther, (Hg.), Generalfeldmarschall Keitel. Verbrecher oder Offizier? Erinnerungen, Briefe, Dokumente des Chefs OKW. Göttingen u.a. 1961.

Grelka, Frank, Die ukrainische Nationalbewegung unter deutscher Besatzungsherrschaft 1918 und 1941/42. Wiesbaden, 2005.

Groß, Gerhard, Das Dogma der Beweglichkeit. Überlegungen zur Genese der deutschen Heerestaktik im Zeitalter der Weltkriege, in: Bruno Thoß / Hans-Erich Volkmann (Hg.), Erster Weltkrieg Zweiter Weltkrieg. Ein Vergleich. Paderborn 2002, S. 143–166.

Groß, Gerhard, Von Moltke bis Heusinger. Operatives Denken im deutschen Heer (im Erscheinen).

Guderian, Heinz, Erinnerungen eines Soldaten. Heidelberg, 1951.

Haffner, Sebastian, Anmerkungen zu Hitler. 26. Auf!., Frankfurt am Main, 2006.

Halder, Franz, Hitler als Feldherr. München, 1949.

Halder, Franz, Kriegstagebuch. Tägliche Aufzeichnungen des Chefs des Generalstabes des Heeres 1939–1942. Bearb. von Hans-Adolf Jacobsen, 3 Bde. Stuttgart, 1962–64.

Hartmann, Christian, Halder. Generalstabschef Hitlers 1938–1942. 2. Aufl. Paderborn, 2010.

Hartmann, Christian / Sergej Slutsch, Franz Halder und die Kriegsvorbereitungen im Frühjahr 1939. Eine Ansprache des Generalstabschefs des Heeres in: VfZG, 45 (1997), S. 467–495.

Hasseil, Ulrich von, Vom ändern Deutschland. Aus den nachgelassenen Tagebüchern 1938–1944. Zürich u. Freiburg, 1946.

Helmdach, Erich, Überfall? Der sowjetisch-deutsche Aufmarsch 1941. Neckargemünd, 1976.

Henke, Josef, England in Hitlers politischem Kalkül 1935–1939. Boppard, 1973

Hensel, Jürgen/Pia Nordblom (Hg.), Hermann Rauschning. Materialien und Beiträge zu einer politischen Biographie. Osnabrück, 2003.

Hildebrand, Klaus, Bismarck und Russland: Aspekte der deutsch-russischen Beziehungen 1871–1890. Friedrichsruh, 2003.

Hildebrand, Klaus, Das vergangene Reich. Deutsche Außenpolitik von Bismarck bis Hitler. Stuttgart, 1995.

Hildebrand, Klaus, Deutsche Außenpolitik 1933–1945. Kalkül oder Dogma? Stuttgart, 1971.

Hill, Leonidas E. (Hg.), Die Weizsäcker-Papiere 1933–1950. Frankfurt a.M. u. a. 1974.

Hilland, Paul, Autarkiemöglichkeiten der deutschen Metallwirtschaft. Zur Tagung der Gesellschaft Deutscher Metallhütten- und Bergleute in Berlin, in: Die Deutsche Volkswirtschaft 1 (1932), Nr. 9, S. 267–271.

Hillgruber, Andreas, Bismarcks Außenpolitik. Freiburg, 1972.

Hillgruber, Andreas, Das Russland-Bild der führenden deutschen Militärs vor Beginn des Angriffs auf die Sowjetunion, in: Hans-Erich Volkmann (Hg.), Das Russlandbild im Dritten Reich. Köln u.a. 1994, S. 125–140.

Hillgruber, Andreas, Deutschland und Polen in der internationalen Politik 1933–1939, in: Hinrichs, Ernst (Hg.): Deutschland und Polen von der nationalsozialistischen Machtergreifung bis zum Ende des Zweiten Weltkrieges. Braunschweig, 1986.

Hillgruber, Andreas, Die «Endlösung» und das deutsche Ostimperium als Kernstück des rassenideologischen Programms des Nationalsozialismus, in: VfZG 20 (1972), S. 133–153.

Hillgruber, Andreas, Hitlers Strategie. Politik und Kriegführung 1940–1941. München 2. Aufl. 1982.

Hillgruber, Andreas, Noch einmal: Hitlers Wendung gegen die Sowjetunion 1940. Nicht (Militär-) «Strategie oder Ideologie», sondern «Programm» und «Weltkriegsstrategie», in: Geschichte in Wissenschaft und Unterricht 33 (1982), S. 214–226.

Hoetzsch, Otto, Die weltpolitische Kräfteverteilung seit den Pariser Friedensschlüsse. 6. Aufl. Leipzig u. Berlin, 1933.

Hoffmann, General Max, Der Krieg der versäumten Gelegenheiten. München, 1923.

Höhne, Heinz, Canaris. Patriot im Zwielicht. München, 1976.

Hubatsch, Walther (Hg.), Hitlers Weisungen für die Kriegführung 1939–1945. München, 1965.

Hürter, Johannes, Hitlers Heerführer. Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion 1941/42. München, 2006.

Immanuel, Friedrich, Der große Zukunftskrieg — keine Phantasie! Berlin, 1932.

Irving, David, Hitlers Krieg. Die Siege 1939–1942. München, Berlin, 1983.

Jabtonski, Marek, Wobec zagrzenia wojna. Wojsko a gospodarka Drugiej Rzeczypospolitej w latach 193–1939 (Wider die Kriegs gefahr. Militär und Gesellschaft in der Zweiten Republik 1935–1939). Warszawa, 2001.

Jäckel, Eberhard, Hitlers Weltanschauung. Entwurf einer Herrschaft. Stuttgart, 1969.

Jacobsen, Hans-Adolf, Der Weg zur Teilung der Welt. Politik und Strategie 1939–1945, Koblenz, Bonn, 1977.

Jacobsen, Hans-Adolf, Dokumente zur Vorgeschichte des Westfeldzuges 1939–1940. Göttingen, 1956.

Jacobsen, Hans-Adolf (Hg.), Misstrauische Nachbarn. Deutsche Ostpolitik 1919/70. Dokumentation und Analyse. Düsseldorf, 1970.

Jaworski, Rudolf/ Marian Wojciechowski (Hg.), Deutsche und Polen zwischen den Kriegen. Minderheitenstatus und «Volkstumskampf» im Grenzgebiet. Amtliche Berichterstattung aus beiden Ländern 1920–1939. München etc. 1997.

Jedrzejewicz, Waclaw (Hg.), Papers and Memoirs of Jözef Lipski, Ambassador of Poland. New York, 1968.

Kalisch, Johannes, Von der «Globallösung» zum «Fall Weiß». Die deutsch-polnischen Beziehungen 1938/39, in: Dietrich Eichholtz/ Kurt Pätzold (Hg.), Der Weg in den Krieg. Berlin 1989, S.381–402.

Keller, Mechthild (Hg.), Russen und Russland aus deutscher Sicht. 19. Jahrhundert: Von der Jahrhundertwende bis zur Reichsgründung (1800–1871). München, 1991.

Keller, Mechthild (Hg.), Russen und Russland aus deutscher Sicht. 19. /20. Jahrhundert: Von der Bismarckzeit bis zum Ersten Weltkrieg. München, 2000.

Kellerhoff, Sven Felix, War der Angriff auf die Sowjetunion ein Präventivschlag? In: ders. / Lars-Broder Keil, Deutsche Legenden. Vom «Dolchstoß» und anderen Mythen der Geschichte. 2. Auflage, Berlin 2003, S. 68–91.

Kershaw, Ian, Hitler. 1936–1945. Stuttgart, 2000.

Klee, Karl, Das Unternehmen «Seelöwe». Die geplante deutsche Landung in England 1940. Göttingen u. a. 1958.

Knoll, Roman, Uwagi о polskiej polityce 1939 (Bemerkungen zur polnischen Politik 1939). Warszawa, 1939.

Koitz, Heinrich, Männer um Pilsudski. Breslau, 1934.

Kornat, Marek, Polityka równowagi 1934–1939. Polska mędzy Wschodem a Zachodem (Politik der gleichen Distanz 1934–1939. Polen zwischen Ost und West). Krakow, 2007.

Kornat, Marek, Sehenden Auges. Polens Außenpolitik vor dem Hitler-Stalin-Pakt, in: Osteuropa 59 (2009), Bd. 7–8, S. 47–74.

Kotze, Hildegard von (Hg.), Heeresadjutant bei Hitler 1938–1943. Aufzeichnungen des Majors Engel. Stuttgart, 1974.

Krause, Helmut, Marx und Engels und das zeitgenössische Russland. Gießen, 1958.

Krausnick, Helmut/Harold C. Deutsch (Hg.), Helmuth Groscurth. Tagebücher eines Abwehroffiziers 1938–1940. Mit weiteren Dokumenten zur Militäropposition gegen Hitler. Stuttgart, 1970.

Krebs, Gerhard, Japanische Schlichtungsbemühungen in der deutsch-polnischen Krise 1938/39, in: Japanstudien, Jahrbuch des Deutschen Instituts für Japanstudien, Bd. 2, München 1991, S. 207–258.

Krebs, Gerhard, Japans Deutschlandpolitik 1935–1941. 2 Bde. Hamburg, 1984.

Krekeler, Norbert, Revisionsanspruch und geheime Ostpolitik der Weimarer Republik. Die Subventionierung der deutschen Minderheit in Polen 1919–1933. Stuttgart, 1973.

Krummacher, Friedrich Arnold / Helmut Lange, Krieg und Frieden. Geschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen. München u. Esslingen, 1970.

Laroche, J., La Pologne de Pilsudski. Souvenirs dune ambassade 1926–1935. Paris, 1953.

Leverkuehn, Paul, Der Geheime Nachrichtendienst der deutschen Wehrmacht im Kriege. Frankfurt a. Main, 1957.

Loeber (Hg.), Dietrich А., Diktierte Option. Die Umsiedlung der Deutsch-Balten aus Estland und Lettland 1939–1941. Dokumentation. Neumünster, 1972.

Loessner, A., Josef Pilsudski. Eine Lebensbeschreibung auf Grund seiner eigenen Schriften. Leipzig, 1935.

Loßberg, Bernhard von, Im Wehrmachtführungsstab. Bericht eines Generalstabsoffiziers. 2. Aufl., Hamburg, 1950.

Losswoski, Piotr, Ultimatum polskie do Litwy 17 marca 1938 roku (Das polnische Ultimatum an Litauen 17. März 1938). Warzsawa, 2010.

Ludwig, Max, Deutsch-russische Zusammenarbeit, in: Wehrtechnische Monatshefte (Sept. 1939), S. 386 f.

Malaparte, Curzio, Die Wolga entspringt in Europa. Vorwort von Heiner Müller. Köln, 1989.

Manstein, Erich v., Verlorene Siege. Bonn, 1955.

Mark, Rudolf A. u. a. (Hg.), Vernichtung durch Hunger. Der Holodomor in der Ukraine und der UdSSR. Berlin, 2004.

Martin, Bernd, Das «Dritte Reich» und die»Friedens»-Frage im Zweiten Weltkrieg, in: Wolfgang Michalka (Hg.): Nationalsozialistische Außenpolitik. Darmstadt 1978, S. 526–549.

Mayer, Klaus, Eine authentische Halder-Ansprache? Textkritische Anmerkungen zu einem Dokumentenfund im früheren Moskauer Sonderarchiv (Dokumentation) in: Militärgeschichtliche Mitteilungen 58 (1999), S. 471–528.

McDonough, Frank, Hitler, Chamberlain and Appeasement, Cambridge 2002.

Meier-Welcker, Hans, Seeckt. Frankfurt a. M. 1967.

Meyer, Georg, Adolf Heusinger. Dienst eines deutschen Soldaten 1915 bis 1964. Hamburg u.a. 2001.

Michalka, Wolfgang, Vom Antikominternpakt zum euro-asiatischen Kontinentalblock: Ribbentrops Alternativkonzeption zu Hitlers außenpolitischem «Programm», in: ders. (Hg.), Nationalsozialistische Außenpolitik. Darmstadt 1978, S. 471–492.

Moritz, Verena, Information und Desinformation. Anmerkungen zur Rolle der «Österreichischen Legion» im Verhältnis zwischen Wien und Berlin 1933–1935, in: Zeitgeschichte 36 (2009), S. 217–239.

Motyl, Alexander, Ukrainian Nationalist Political Violence in Inter-War Poland 1921–1939, in: East European Quarterly 19 (1985), S. 45–55.

Mühlen, Patrik von zur, Zwischen Hakenkreuz und Sowjetstern. Düsseldorf, 1971.

Müller, Klaus-Jürgen, Das Heer und Hitler. Armee und nationalsozialistisches Regime 1933–1940. Stuttgart, 1969.

Müller, Klaus-Jürgen, Generaloberst Ludwig Beck. Eine Biographie. Paderborn, 2008.

Müller, Norbert (Bearb.), Das Amt Ausland/Abwehr im Oberkommando der Wehrmacht. Eine Dokumentation. Koblenz, 2007.

Müller, Klaus-Jürgen, Zu Vorgeschichte und Inhalt der Rede Himmlers vor der höheren Generalität am 13. März 1940 in Koblenz, in: VfZG 18 (1970), S. 95–120.

Müller, Rolf-Dieter, An der Seite der Wehrmacht. Hitlers ausländische Helfer beim «Kreuzzug gegen den Bolschewismus 1941–1945. Berlin, 2007.

Müller, Rolf-Dieter, Das Tor zur Weltmacht. Die Bedeutung der Sowjetunion für die deutsche Wirtschafts- und Rüstungspolitik zwischen den Weltkriegen. Boppard, 1984.

Müller, Rolf-Dieter, Hitlers Ostkrieg und die deutsche Siedlungspolitik. Frankfurt a. M. 1991.

Müller, Rolf-Dieter, Kriegsrecht oder Willkür? Helmuth James Graf v. Moltke und die Auffassungen im Generalstab des Heeres über die Aufgaben der Militärverwaltung vor Beginn des Russlandkrieges, in: Militärgeschichtliche Mitteilungen 2/1987, S. 125–151.

Müller, Rolf-Dieter/Gerd R. Ueberschär, Hitlers Krieg im Osten 1941–1945. Ein Forschungsbericht. Darmstadt, 2000.

Murray, Williamson, The German Response to Victory in Poland. A Case Study in Professionalism, in: Armed Forces and Society, 7 (1981), S. 285–298.

Musial, Bogdan, Kampfplatz Deutschland. Stalins Kriegspläne gegen den Westen. Berlin, 2008.

Nakata, Jun, Der Grenz- und Landesschutz in der Weimarer Republik 1918–1933. Die geheime Aufrüstung und die deutsche Gesellschaft. Freiburg, 2002.

Niedermayer, Oskar Ritter v., Sowjetrussland. Ein wehrpolitisches Bild, in: Militärwissenschaftliehe Rundschau 4 (1939), S. 704–723.

Niedhart, Gottfried, Appeasement: Die britische Antwort auf die Krise des Weltreichs und des internationalen Systems vor dem Zweiten Weltkrieg, in: Historische Zeitschrift 226 (1978), S. 67–88.

Oertzen, Friedrich Wilhelm von, Marschall Pilsudski. Berlin, 1935.

Oetting, Dirk W, Kein Krieg wie im Westen. Wehrmacht und Sowjetarmee im Russlandkrieg 1941–1945. Bielefeld/Bonn, 2009.

Pagel, Jürgen, Polen und die Sowjetunion 1938–1939. Stuttgart 1992.v

Pietrow-Ennker, Bianka (Hg.), Präventivkrieg? Der deutsche Angriff auf die Sowjetunion. Frankfurt a.M. 2000.

Pilsudski, Josef, Erinnerungen und Dokumente. Essen, 1935.

Pilsudski, Josef, Gesetz und Ehre. Jena, 1935.

Pryt, Karina, Befohlene Freundschaft. Die deutsch-polnischen Kulturbeziehungen 1934–1939. Osnabrück, 2010.

Ramonat, Wolfgang, Der Völkerbund und die Freie Stadt Danzig 1920–1934. Osnabrück, 1979.

Reile, Oscar, Geheime Front. Die deutsche Abwehr im Osten 1921–1945. München, Wels, 1963.

Ringsdorf, Ulrich, Organisatorische Entwicklung und Aufgaben der Abteilung Fremde Heere Ost im Generalstab des Heeres, in: Friedrich Kahlenberg (Hg.), Beiträge zum Archivwesen, zur Quellenkunde und zur Geschichte. Festschrift für Hans Booms. Boppard 1989, S. 800–810.

Röhricht, Edgar, Pflicht und Gewissen. Stuttgart, 1965.

Roos, Hans, Die militärpolitische Lage und Planung Polens gegenüber Deutschland 1939, in: Wehrwissenschaftliche Rundschau 7 (1957), S. 181–202.

Roos, Hans: Geschichte der polnischen Nation. Stuttgart, 1961.

Roos, Hans, Polen und Europa. Tübingen, 1957.

Roos, Hans, «Präventivkriegspläne» Pitsudskis von 1933, in: VfZG 3 (1955), S. 344–363.

Schäfer, Kirstin A., Werner von Blomberg — Hitlers erster Feldmarschall. Paderborn, 2006.

Schaumburg-Lippe, Friedrich-Christian Prinz zu, Dr. G. Ein Porträt des Propagandaministers. Wiesbaden, 1963.

Scheil, Stefan, 1940/41. Die Eskalation des Zweiten Weltkriegs. München, 2005.

Schieder, Theodor, Hermann Rauschnings «Gespräche mit Hitler» als Geschichtsquelle. Opladen, 1972.

Schmid, Michael, Der «Eiserne Kanzler» und die Generäle. Paderborn, 2003.

Schmidt, Paul Otto, Statist auf diplomatischer Bühne 1923–1945. Erlebnisse des Chefdolmetschers im Auswärtigen Amt mit den Staatsmännern Europas. Von Stresemann und Briand bis Hitler, Chamberlain und Molotow. Bonn 1949. Neuauflage München, 2005.

Schmidt, Rainer E, «Appeasement oder Angriff»? Eine kritische Bestandsaufnahme der sog. «Präventivkriegsdebatte» über den 22. Juni 1941, in: Jürgen Elvert/Michael Salewski (Hg.), Historische Debatten und Kontroversen im 20. Jahrhundert. Jubiläumstagung der Ranke Gesellschaft in Essen, 2001. Stuttgart, 2003, S. 220–233.

Schmidt, Rainer E, Die Außenpolitik des Dritten Reiches 1933–1939. Stuttgart, 2002.

Schramm, Gottfried, Der Kurswechsel der deutschen Polenpolitik nach Hitlers Machtergreifung, in: Roland G. Foerster (Hg.), «Unternehmen Barbarossa». Zum historischen Ort der deutsch-sowjetischen Beziehungen von 1933 bis Herbst 1941, München, 1993, S. 23–34.

Schramm, Percy Ernst (Hg.), Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab) 1940–1945. Geführt von Helmuth Greiner u. Percy Ernst Schramm. Bd. I: 1. August 1940–31. Dezember 1941. Zusammengestellt und erläutert von Hans-Adolf Jacobsen. Frankfurt a. M. 1965.

Schreiber, Gerhard, Zur Kontinuität des Groß- und Weltmachtstrebens der deutschen Marineführung (Dokumentation), in: MGM 26 (1979), S. 101–171.

Schwendemann, Heinrich, Die wirtschaftliche Zusammenarbeit zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetuion von 1939 bis 1941: Alternative zu Hitlers Ostprogramm? Berlin, 1993.

Seeckt, Hans v., Deutschland zwischen Ost und West. Hamburg, 1933.

Seidt, Ulrich, Berlin, Kabul, Moskau. Oskar Ritter von Niedermayer und Deutschlands Geopolitik, München, 2003.

Seraphim, Hans-Günther (Hg.), Das politische Tagebuch Alfred Rosenbergs 1934/35 und 1939/40. München, 1964.

Seraphim, Hans-Günther/Andreas Hillgruber, Hitlers Entschluss zum Angriff auf Russland (eine Entgegnung), in: VfZG 2 (1954), S. 240–249 mit Schlusswort von Gerhard L. Weinberg, S. 249–254.

Sikorski, Ladislaus, La Campagne Polono-Russe de 1920. Preface de M. le Marechal Foch. Paris, 1928.

Slutsch, Sergej, Stalins «Kriegsszenario 1939»: Eine Rede, die es nie gab, in: VfZG 52 (2004), S. 597–635.

Smith, Bradley F. Die Überlieferung der Hoßbach-Niederschrift im Lichte neuer Quellen, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 38 (1990), S. 329–336.

Sommer, Theo, Deutschland und Japan zwischen den Mächten 1935–1940. Tübingen, 1962.

Sozkow, Lew, Sekrety Polskoi Politiki. Moskau, 2009.

Stahel, David, Hitlers Greatest Battle. Kiev 1941. (im Erscheinen).

Stahel, David, Operation Barbarossa and Germany s Defeat in the East. Cambridge, 2009.

Ströbinger, Rudolf, Stalin enthauptet die Rote Armee. Der Fall Tuchatschewskij. Stuttgart, 1990.

Stegemann, Bernd, Hitlers Ziele im ersten Kriegsjahr 1939/40, in: Militärgeschichtliche Mitteilungen 27 (1980), S. 93–105.

Szlanta, Piotr, Der Erste Weltkrieg von 1914 bis 1915 als identitätsstiftender Faktor für die moderne polnische Nation, in: Gerhard P. Groß (Hg.), Die vergessene Front. Der Osten 1915/15. Paderborn, 2006, S. 153–164.

Thomas, David, Foreign Armies East and German Military Intelligence in Russia 1941–45. In: Journal of Contemporary History Vol. 22, Nr. 2 (1987), Seite 261–301.

Tobias, Fritz, Auch Fälschungen haben lange Beine. Des Senatspräsidenten Rauschnings «Gespräche mit Hitler», in: Karl Corino (Hg.), Gefälscht! Betrug in Politik, Literatur, Wissenschaft, Kunst und Musik. Greno, Nördlingen, 1988, S. 91–105.

Treue, Wilhelm (Hg.), Hitlers Denkschrift zum Vier jahresplan, in: VfZG 3 (1955), S. 184–210.

Trotha, Thilo v. (Hg.), Alfred Rosenberg. Kampf um die Macht. Aufsätze von 1921–1932. München, 1937.

Ueberschär, Gerd R., Hitlers Entschluss zum «Lebensraum» Krieg im Osten, in: ders./Wette, «Unternehmen Barbarossa», S. 83–110.

Ueberschär, Gerd R./Wolfram Wette (Hg.), «Unternehmen Barbarossa». Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion 1941. Paderborn, 1984.

Vogelsang, Thilo, Hitlers Brief an Reichenau vom 4. Dezember 1932, in: VfZG 7 (1959), S. 429–457.

Vogelsang, Thilo, Neue Dokumente zur Geschichte der Reichswehr 1930–1933, in: VfZG 2 (1954), S. 397–436.

Volkmann, Hans-Erich (Hg.), Das Russlandbild im Dritten Reich. Köln u.a. 1994.

Wagner, Elisabeth (Hg.), Der Generalquartiermeister. Briefe und Tagebuchaufzeichnungen des Generalquartiermeisters des Heeres General der Artillerie Eduard Wagner. München, Wien, 1963.

Wagner, Gerhard, Der polnisch-sowjetische Krieg. Wiesbaden, 1979.

Warlimont, Walter, Im Hauptquartier der deutschen Wehrmacht 1939–1945. Grundlagen, Formen, Gestalten. Frankfurt а. M., Bonn, 1962.

Wegner, Bernd, Erschriebene Siege. Franz Halder, die «Historical Division» und die Rekonstruktion des Zweiten Weltkrieges im Geiste des deutschen Generalstabes, in: Hansen, Ernst Willi / Gerhard Schreiber / Bernd Wegner (Hg.), Politischer Wandel, organisierte Gewalt und nationale Sicherheit. Beiträge zur neueren Geschichte Deutschlands und Frankreichs. München, 1995, S. 287–302.

Weinberg, Gerhard L., Der deutsche Entschluß zum Angriff auf die Sowjetunion, in: VfZG 1 (1953), S. 301–318.

Weißbecker, Manfred, «Wenn hier Deutsche wohnten …» Beharrung und Veränderung im Rußlandbild Hitlers und der NSDAP, in: Hans-Erich Volkmann (Hg.), Das Russlandbild im Dritten Reich. Köln, 1994, S. 9–54.

Weißbuch der polnischen Regierung, Die polnisch-deutschen und die polnischsowjetischen Beziehungen im Zeitraum von 1933 bis 1939. Basel, 1940.

Wendt, Bernd-Jürgen, Danzig — Ein Bauer auf dem Schachbrett nationalsozialistischer Außenpolitik, in: Manfred Funke (Hg.), Hitler, Deutschland und die Mächte. Düsseldorf, 1976, S. 774–794.

Wendt, Bernd-Jürgen, Großdeutschland. Außenpolitik und Kriegsvorbereitung des Hitler-Regimes. München, 1987.

Wette, Wolfram, Die Wehrmacht. Feindbilder, Vernichtungskrieg, Legenden. Frankfurt am Main, 2002

Winterbotham, Fred F, The Ultra Secret. London, 1974.

Wippermann, Wolfgang, Die Deutschen und der Osten. Feindbild und Traumland. Darmstadt, 2007.

Wirsching, Andreas, «Man kann nur Boden germanisieren». Eine neue Quelle zu Hitlers Rede vor den Spitzen der Reichswehr am 3. Februar 1933, in: VfZG 49 (2001), S. 517–550.

Wojciechowski, Marian, Die polnisch-deutschen Beziehungen 1933–1938. Leiden, 1971.

Wollstein, Günter, Hitlers gescheitertes Projekt einer Juniorpartnerschaft Polens, in: Universitas 38 (1983), S. 525–532.

Wollstein, Günter, Vom Weimarer Revisionismus zu Hitler. Bonn, 1973.

Zeidler, Manfred, Reichswehr und Rote Armee 1920–1933. Wege und. Stationen einer ungewöhnlichen Zusammenarbeit, München, 1994.

Zerko, Stanislaw, Stosunki polsko-niemieckie 1938–1939 (Die deutsch-polnischen Beziehungen). Poznan, 1998.

Zgorniak, Marian, Europa am Abgrund 1938. Berlin, 2002.

* * *

В оформлении обложки использована фотография«Визит А. Гитлера в Лодзь, 13 сентября 1939 г.» (фотоархив «Пройсишер Культурбезитц» / Генрих Гофман)

На фотографии слева направо: командующий 10-й армии Вальтер фон Рейхенау, комендант полевой ставки фюрера Эрвин Роммель, рейхслейтер Мартин Борман, Адольф Гитлер, командующий 18-й пехотной дивизией Фридрих-Карл Кранц, адъютант сухопутных войск в ставке фюрера Герхард Энгель

Примечания

1

Речь идет о выставке «Война на уничтожение: преступления вермахта в 1941–1944 гг.», организованной гамбургским Институтом социальных исследований. — Прим. перев.

2

«Еще Польша не погибла». — Прим. перев.

3

Подписан в Берлине 6 (18) июня 1887 г. канцлером Бисмарком и русским послом П. А. Шуваловым. — Прим. перев.

4

Царство Польское (польск. Królestwo Polskie, также Конгрессовая Польша или «Конгрессовка», от польск. Królestwo Kongresowe, Kongresowka) — территория в Европе, находившаяся в составе Российской империи с 1815 по 1917 г. С лета 1915 г. было оккупировано немецкими и австро-венгерскими войсками.

5

«Мирная резолюция» рейхстага от 19 июля 1917 г. — Прим. перев.

6

К. und k. или к. и. к. (нем. kaiserlich und königlich) — сокращение, обозначающее «императорский и королевский», принятое в отношении государственных учреждений Австро-Венгрии после заключения Австро-Венгерского соглашения 1867 г. и преобразования Австрийской империи в дуалистическую монархию. Обозначало принадлежность императору Австрии и королю Венгрии, которым короновался после заключения соглашения император Франц-Иосиф I (ставший для своих венгерских подданных королем Ференцем-Иожефом). В венгерских документах этому обозначению соответствовало cs. es kir., csaszari es kiralyi.

7

В июне 1917 г. во Франции, под влиянием событий, происходящих в России, началось формирование автономной польской армии. Из-за синих мундиров французской униформы ее называли «Голубой армией». Ряды этого войска пополнили более 40 тысяч добровольцев польского происхождения, прибывших из Канады, США и Бразилии. Офицеры в большинстве своем были французы. В боях за свободу Польши принимал участие капитан Шарль де Голль, будущий президент Франции. Командующим стал генерал Юзеф Галлер, прибывший из России окружным путем. В марте-апреле 1919 г. из Франции по железной дороге через Германию армия генерала Юзефа Галлера прибыла в Польшу. Летом 1919 г. через Румынию в Польшу прибывает с Кубани дивизия генерала Желиговского. На базе этих воинских формирований и была создана польская армия — Войско Польское.

8

Кладбище защитников Львова (польск. Cmentarz Obrońców Lwowa, Cmentarz Orląt Lwowskich) — воинское захоронение во Львове (Украина), составляющее часть Лычаковского кладбища, на котором похоронены польские защитники Львова, павшие в ходе Польско-украинской войны (1918–1919) в боях против подразделений Западно-Украинской народной республики.

9

Польское правительство, ведшее в это время успешные военные действия против советских войск, проигнорировало предложения Антанты, которая не выдвинула каких-либо требований по выводу польской армии с оккупированных территорий Украины, Белоруссии и Литвы. Однако 10 июля 1920 г. Польша, учитывая неблагоприятный для нее в это время ход советско-польской войны, согласилась признать эту линию в надежде на получение крайне необходимой поддержки западных держав.

10

Гая Д(и)митриевич Гай (настоящее имя Гайк Бжишкя'н(ц), (1887–1937) — советский военачальник, участник Гражданской войны. 11 декабря 1937 г. расстрелян в ходе кампании массовых репрессий в РККА.

11

В марте 1915 г. Сект был назначен на Восточный фронт начальником штаба 11-й армии Макензена, которая успешно осуществила Горлицкий прорыв.

12

Реальная политика (нем. Realpolitik) — вид государственного политического курса, который был введен и осуществлялся Бисмарком и был назван по аналогии с понятием, предложенным Людвигом фон Рохау (1853). Сущность такого курса — отказ от использования всякой идеологии в качестве основы государственного курса. Такая политика исходит прежде всего из практических соображений, а не из идеологических или моральных.

13

В целях координации работы учебных центров рейхсвера в Генштабе был создан специальный отдел Т-3 с отделением в Москве «Ц-Мо» («Центр-Москва»). — Прим. перев.

14

Так в оригинале. — Прим. перев.

15

Неман. — Прим. перев.

16

Приказ войскам Западного фронта № 1423. — Прим.. перев.

17

Векселя «МЕФО» — векселя, выпускаемые Рейхсбанком в период Третьего рейха с целью финансирования вооружений. — Прим. перев.

18

Имперский наместник. — Прим. перев.

19

Город Каунас, в 1919–1939 гг. — временная столица Литовской республики.

20

Автор допускает неточность. Подготовка к нападению на Польшу велась Германией вне зависимости от переговорного процесса с СССР. — Прим. ред.

21

Обладание Балтийским морем (лат.). — Прим. ред.

22

Первые Т-34 поступили на вооружение Красной армии только в 1940 г. и по этой причине в более ранних конфликтах участвовать никак не могли. — Прим. ред.

23

На самом деле финны с радостью перешагнули старую границу, да так, что захватили Петрозаводск. — Прим. ред.

Ссылки

1

Eine kommentierte Übersicht über den Forschungsstand liefert der Band von Müller/ Ueberschär, Hitlers Krieg im Osten.

2

Hitlers Aufruf an die Soldaten der Ostfront vom 22.6.1941, abgedr. in: Ueberschär/Wette, «Unternehmen Barbarossa», S. 319–323.

3

Zur Diskussion der Präventivkriegsthese vgl. Pietrow-Ennker, Präventivkrieg?; Schmidt, «Appeasement oder Angriff»? und neuerlich Oetting, Kein Krieg.

4

Vgl. Gerhard Schreiber, ein Kollege von Klink, in: Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 3, S. 354, Anm. 273.

5

Hillgruber, Russland-Bild, S. 128.

6

Vgl. Hinweise bei Hartmann / Slutsch, Franz Haider, S. 467.

7

Vgl. umfassend Canis, Bismarcks Außenpolitik.

8

Vgl. Hildebrand, Bismarck und Russland.

9

Vgl. umfassend Keller (Hg.), Russen und Russland 1800–1871.

10

Neue Rheinische Zeitung Nr. 222 vom 15. Februar 1849. Vgl. insgesamt Krause, Marx.

11

Keller (Hg.), Russen und Russland 19./20. Jahrhundert.

12

Zit. nach: Epstein, Der Komplex «Die russische Gefahr», S. 145 f.

13

Am 13. Januar 1887, zit. nach: ebd. S. 153. Vgl. auch Schmid, Der «Eiserne Kanzler».

14

Vgl. Epstein, Der Komplex «Die russische Gefahr», S. 149.

15

Ebd., S. 153.

16

Hier in Übereinstimmung mit Hillgruber, Bismarcks Außenpolitik, S. 181–191, gegen die umstrittenen Thesen von Fischer, Griff nach der Weltmacht.

17

Wippermann, Die Deutschen und der Osten.

18

Vgl. Szlanta, Der Erste Weltkrieg; Boysen, Nationale Minderheiten.

19

Davies, White Eagle; Wagner, Der polnisch-sowjetische Krieg.

20

Der polnisch-sowjetrussische Krieg 1918–1920, Bd. I, Berlin 1940. Ein zweiter geplanter Band ist nicht mehr erschienen.

21

Vgl. dazu Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 8, S. 608–612.

22

Vgl. unten, S. 226.

23

Zur Biographie vgl. Meier-Welcker, Seeckt.

24

См.: http://www.proza.ru/2011/03/29/1828.

25

Zu Niedermayers Biographie vgl. Seidt, Berlin.

26

Zur Rolle der Reichswehr vgl. u. a. Nakata, Grenz- und Landesschutz.

27

Dazu umfassend Müller, Tor zur Weltmacht.

28

Manstein, Verlorene Siege, S. 14.

29

Memorandum Seeckts vom 11.9.1922, abgedr. in Jacobsen (Hg.), Misstrauische Nachbarn, Dok. 6, S. 33 f.

30

Vgl. Überblick bei Borodziej / Ziemer, Deutsch-polnische Beziehungen, S. 21 ff.

31

Krekeler, Revisionsanspruch; Jaworski/Wojciechowski (Hg.), Deutsche und Polen.

32

Denkschrift Oberst Joachim v. Stülpnagel vom 6.3.1926, AD AP, B, Bd. 1, S. 341 ff.

33

Der damalige polnische Bürgerrechtler Adam Michnik 1973 in einem Essay, zit. nach: Gerhard Gnauck, Sperriger Nationalheld. Marschall Pilsudski — eine nicht unumstrittene Vaterfigur, in: Neue Zürcher Zeitung vom 12. März 2005.

34

Sikorski, La Campagne Polono-Russe.

35

Reichswehrministerium (Heer), Die polnische Armee, vom 8.8.1927, BA-MA, RH 12–2/59.

36

Ebd., S. 30.

37

Vgl. dazu die illustrierte Studie des Truppenamts vom März 1931: Heeresmechanisierung und -motorisierung in Polen, BA-MA, RH 12–2/59.

38

Hier und im Folgenden: Heeresleitung, Die Sowjetrussische Armee, vom 10. Juni 1926, BA- MA, RH 12–2/59.

39

URL:http://www.lipetsk.ru/town/kraeved/ li02soro.html?pass=l&backurl=/town/к raeved/li02soro. html&

40

Müller, Tor zur Weltmacht, S. 147.

41

Aufzeichnung Mittelbergers vom 7.5.1928, PAAA, Handakten Dirksen. Vgl. zu den jährlichen Inspektionsreisen auch die Lebenserinnerungen von Mittelberger in seinem Nachlass, BA-MA, N 40/11.

42

Staatssekretär Carl v. Schubert, zit. nach: Schäfer, Blomberg, S. 77.

43

Truppenamt Nr. 213/28, vom 17.11.1928, PAAA, Handakten Dirksen, Russische Militärangelegenheiten.

44

Schäfer, Blomberg, S. 70.

45

In seinen während des Zweiten Weltkriegs verfassten Erinnerungen, zit. nach: ebd., S. 71.

46

Zeidler, Reichswehr und Rote Armee, S. 295,298.

47

Schäfer, Blomberg, S. 78.

48

Nach verschiedenen Überlieferungen liegt jetzt auch eine damals dem sowjetischen Geheimdienst übermittelte Version der Ansprache vor, vgl. Wir- sching, «Man kann nur Boden germanisieren». Zur Problematik und Deutung der Ansprache vgl. Müller, Beck, S. 100–102.

49

Notiz Fischers vom 13.9.1932, BA-MA, RH 1/79.

50

Seeckt, Deutschland zwischen Ost und West. Parallele Gedankengänge finden sich auch in dem vielbeachteten Werk des deutsch-nationalen Russland-Experten Otto Hoetzsch, Die weltpolitische Kräfteverteilung, S. 17 f.

51

Aufzeichnung General Curt Liebmanns, abgedr. in Vogelsang, Neue Dokumente, S. 409.

52

Immanuel, Der große Zukunftskrieg, S. 5,54–60,128. Der Verfasser war Oberst a. D., dessen Werk im Verlag «Offene Worte» in der Berliner Bend- lerstraße erschien, wo die gesamte militärische Vorschriftenliteratur verlegt wurde.

53

Caspary, Wirtschafts-Strategie und Kriegsführung, S. 224.

54

Hilland, Autarkiemöglichkeiten, S. 267–271. Der Autor war Geschäftsführendes Präsidialmitglied des Deutschen Industrie- und Handelstages.

55

Die zahlreichen wörtlichen Zitate mit angeblichen Äußerungen Hitlers sind nicht authentisch, sondern von Rauschning im Rückblick konstruiert, wobei er offenbar bemüht gewesen ist, den gerade erfolgten Überfall auf Polen aus Hitlers Geisteshaltung zu erklären, so wie er sie 1939 einschätzte. Rauschning und Hitler sind sich nur wenige Male kurz begegnet. Die angeblichen «Gespräche» sind also weitgehend Fiktion. Vgl. Tobias, Fälschungen.

56

Neueste Ausgabe: Hermann Rauschning, Gespräche mit Hitler. Zürich 2005, die Einführung von Marcus Рука geht auf den Hintergrund und die Rezeption ein; vgl. auch Hensel/Nord- blom (Hg.), Hermann Rauschning.

57

Broszat, Nationalsozialistische Polenpolitik, S. 182 f.

58

Kershaw, Hitler. 1936–1945, S. 330.

59

Rede am 28.7.1922 u. 13.4.1923, abgedr. in Boepple (Hg.), Adolf Hitlers Reden, S. 34, 44.

60

Vgl. seinen Artikel Ostorientierung?, in: Völkischer Beobachter vom 18. /19.4.1926.

61

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 1, S. 161 f. (Eintrag vom 15.2.1926).

62

Mein Kampf, Bd. 2, München 1927, S. 301.

63

Ebd., S. 316.

64

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 7.

65

Vogelsang, Hitlers Brief an Reichenau, S. 434.

66

Werner Daitz, Außenhandelspolitik und Ostraumpolitik, in: Nationalsozialistischer Wirtschaftsdienst Nr. 23 vom 3.10.1932.

67

Wendt, Danzig, S. 783 f.

68

Bulhak, Polska-Francja z dziejöw sojuszu 1933–1936; Roos, «Präventivkriegspläne» Pilsudskis; ders. Polen und Europa, S. 114 ff.

69

Zit. nach: Wendt, Großdeutschland, S. 78.

70

Wollstein, Weimarer Revisionismus, S. 42.

71

Hildebrand, Das vergangene Reich, S. 586.

72

H.Dv.g 26, Die russische Armee, vom 1.11.1933, BA-MA, RHD 5/26; vgl. auch Müller, Tor zur Weltmacht, S. 254 f.

73

Zit. nach: ADAP, C, 1/2, S. 463.

74

Ansprache des Chefs der Heeresleitung am 1.7.1933, BA-MA, RH l/v.79.

75

Zit. nach: Schäfer, Blomberg, S. 71.

76

Aufzeichnung Bülows, PAAA, Büro des Reichsministers, Az. 9, Russland, Bd. 29.

77

Ramonat, Völkerbund.

78

Dirksen, Moskau, S. 122.

79

Jedrzejewicz (Hg.), Papers and Memoirs of Jözef Lipski, S. 78–80.

80

Schmidt, Außenpolitik, S. 156.

81

Pryt, Befohlene Freundschaft.

82

Источник: Климовский Д. С. Зловещий пакт (Из истории германо-польских отношений межвоенного двадцатилетия). Минск: Изд-во БГУ им. В. И. Ленина, 1968. С. 69–70.

83

Dokumente und Materialien zur ostmitteleuropäischen Geschichte — Modul Zweite Polnische Republik, bearbeitet von Heidi Hein, [2006–12–06 13:51], URL: http://quellen.herder- institut.de/M01/texte/Abt04/Dok06. doc/TextQuelle_view (Zugriff vom 16.8.2010).

84

Vgl. zu dieser wenig bekannten Episode jetzt Moritz, Information.

85

Schmidt, Außenpolitik, S. 157.

86

Hildebrand, Das vergangene Reich, S. 590.

87

Hermann Rauschning, Gespräche mit Hitler. Zürich 1939, S. 112 f. So noch zit. nach: Craig, Deutsche Geschichte, S. 599, und, wenn auch bereits mit Zweifeln an der Echtheit, bei Schramm, Kurswechsel, S. 34. Auch Schieder, Hermann Rauschnings «Gespräche mit Hitler», hatte bereits Einschränkungen gesehen, maß ihr dennoch einen hohen Quellenwert zu. Antipolnische Erklärungen Hitlers aus den frühen dreißiger Jahren sind jedenfalls durch andere Quellen nicht belegt.

88

Domarus (Hg.), Hitler, Bd. 1, S. 357.

89

Hitlers Äußerungen nach den Aufzeichnungen des späteren Generalfeldmarschalls Freiherrn Maximilian von Weichs, zit. nach: Hildebrand, Das vergangene Reich, S. 589. Vgl. auch Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 1, S. 582.

90

Winterbotham, The Ultra Secret, S. 4 f. Winterbotham war im Zweiten Weltkrieg Chef von «Ultra», dem höchst geheimen Unternehmen, dem es gelang, das deutsche Verschlüsselungssystem Enigma zu brechen.

91

Vgl. z.B. Niedhart, Appeasement; McDonough, Hitler, Chamberlain and Appeasement; sowie aus sowjetischer Sicht Geschichte des zweiten Weltkrieges 1939–1945. Bd. 2, S. 339.

92

Schmidt, Außenpolitik, S. 159.

93

Schramm, Kurswechsel, S. 34.

94

Bis heute nicht überholt ist die umfassende Arbeit von Marian Wojcie- chowski über die polnisch-deutschen Beziehungen, die allerdings schon 1965 in Posen, dann in der deutschen Ausgabe 1971 in Leiden erschien. Auch sie stützt sich hauptsächlich auf die frühe Arbeit von Hans Roos, also auf deutsche Quellen sowie Schriften des polnischen Exils. Eine intensive, quellenge stützte Untersuchung der polnischen Reaktionen auf die deutschen Bündnisangebote steht bislang aus.

95

Roos, Polen, S. 138 f.; Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 88.

96

Motyl, Ukrainian Nationalist Political Violence.

97

Hierzu jetzt ausführlich Golczewski, Deutsche und Ukrainer, S. 685–701.

98

Schaumburg-Lippe, Dr. G., S. 75. Der Verfasser war Adjutant von Goebbels gewesen.

99

Grelka, Die ukrainische Nationalbewegung, S. 142.

100

Ausführlicher zu dem Besuch Schaumburg-Lippe, Dr. G., S. 72–76.

101

Fröhlich (Hg.), Goebbels. Teil 1, Bd. 3/L, S. 63, Eintrag vom 16.6.1934.

102

Titelblatt vom März 1935.

103

Geisler, Die deutsch-polnische Raumgemeinschaft.

104

Hierzu Roos, Polen, S. 140.

105

Deutsche Botschaft Moskau, Nr. A/90, Die Gestaltung der deutsch-russischen Beziehungen, vom 9.1.1934, ADAP, C, II/l, Nr. 171.

106

Zit. nach: Lagebericht Nadolny, ebd.

107

Anlage: Aufzeichnung. Unser Verhältnis zu Sowjetrussland, ebd.

108

Nach einer Mitteilung von Generalmajor Eugen Ott, dem früheren deutschen Militärattache in Tokio, habe Hitler im Januar 1934 die Möglichkeit eines Angriffs auf die Sowjetunion besonders eingehend erwogen und im Gespräch mit Ott dessen Zweifel so verworfen: «Ich bin anderer Ansicht. Ich urteile hier instinktiv. Die Zukunft wird zeigen, wer recht behält». Mitteilung Otts vom 16.3.1955, zit. nach: Roos, Polen, S. 144.

109

Der Chef des Truppenamtes, T3 Ia Nr. 137/34g., betr. Militärpolitische Studie Ferner Osten 1934, vom 29.4.1934, BA-MA, RH 2/v. 1877.

110

Seraphim (Hg.), Tagebuch Rosenbergs, Anhang, S. 163–167 (12.5.1934).

111

Ebd., S. 16 (29.5.1934).

112

Ebd., S. 41 (11.6.1934).

113

Vortrag des Leiters der Ostabteilung Georg Leibbrandts Anfang 1934, PAAA, Geheimakten 1920–1936, Az. Russland, Pol. 2, Politische Beziehungen Russland zu Deutschland, Bd. 12. Leibbrandt wurde 1941 Leiter der politischen Hauptabteilung im Reichsministerium für die besetzten Ostgebiete unter Rosenberg.

114

Nach einer nicht überprüfbaren Information von Litwinow, die 1955 publiziert wurde; vgl. Roos, Polen, S. 145.

115

Pilsudski, Erinnerungen und Dokumente, S. V. Es erschienen zahlreiche weitere Publikation in Deutschland, die das positive Bild des Marschall verstärkten, etwa: Koitz, Männer um Pilsudski.; Loessner, Josef Pilsudski; Oertzen, Marschall Pilsudski; Pilsudski, Gesetz und Ehre.

116

In der Bibliothek des MGFA befindet sich das Exemplar mit der Nummer 179.

117

Seraphim (Hg.), Tagebuch Rosenbergs, S. 66 (21.1.1935).

118

Roos, Polen, S. 209.

119

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 107.

120

Politischer Bericht des deutschen Botschafters über den Besuch des Ministerpräsidenten Göring in Warschau, vom 1.2.1935, in ADAP, С, III, Nr. 474, S. 877 f.

121

Seraphim (Hg.), Tagebuch Rosenbergs, S. 68 (2.2.1935).

122

Meldung von General Schindler an Beck über das Gespräch mit Blomberg vom 22.2.1935, BA-MA, N 28/1. In der polnischen Überlieferung, die sich auf Dokumente stützt, die später im Exil publiziert wurden, heißt es, die Vorschläge zu einer militärischen Allianz seien von Göring gemacht worden; vgl. Roos, Polen, S. 210 f.

123

Berichte des Botschafters vom 22.1.1935 und des Militärattaches vom 23.1.1935, zit. nach: Roos, Polen, S. 210.

124

Das 1952 publizierte Tagebuch Szembeks, Eintrag vom 1.2.1935, zit. nach: Golczewski, Deutsche und Ukrainer, S. 680.

125

Nach Golczewski waren die polnischen Politiker «nicht uninteressiert», ebd.

126

Das hatte man dem französischen Botschafter gegenüber erklärt, Laroche, La Pologne de Pilsudski, S. 192. Die wichtigsten polnischen Quellen sind das Tagebuch von Szembek und das Weißbuch der Polnischen Regierung über die polnische-deutschen und die polnischsowjetrussischen Beziehungen im Zeitraum von 1933 bis 1939.

127

Roos, Polen, S. 211, Anm. 15.

128

Golczewski, Deutsche und Ukrainer, S. 681. Verlässliche Quellen zu diesem Treffen scheint es nicht zu geben. Angeblich sollen die polnischen Generale darum gebeten haben, dass sich Göring bei seiner Unterredung mit dem Marschall etwas zurückhaltender verhalte; Roos, Polen, S. 211.

129

Hier gegen die Deutung von Roos, Polen, S. 211.

130

Sozkow, Sekrety Polskoi Politiki, S. 17–20.

131

Vgi Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 264.

132

Archiwum Akt Nowych (Warschau), Ministerstwo Spraw Zagranicz- nych 108. Für den Hinweis danke ich Prof. Marek Kornat.

133

Vgl. Schmidt, Außenpolitik, S. 165.

134

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 2, S. 504.

135

Vgl. Mark u. a. (Hg.), Vernichtung durch Hunger.

136

Vgl. Müller, Tor zur Weltmacht, S. 281.

137

Hierzu grundsätzlich Groß, Operatives Denken.

138

«Kriegsspiele» auf der Generalstabsebene beruhen auf Annahmen und faktischen Voraussetzungen, die gleichsam als Spielmaterial für die Schulung von Führungsprozessen dienen, so wie auf der Truppenebene im «Manöver» Fähigkeiten trainiert werden. Dabei werden in der Regel zwei Parteien gebildet («rot» und «blau»). Die dafür verwendeten Lagebilder und Einlagen der «Schiedsrichter» sollen so realistisch wie möglich sein. Vgl. Generalleutnant Halder, Warum Manöver? In: Die Wehrmacht, Sonderausgabe vom 28.9.1937, S. 1. Halder war 1937 Leiter des einzigen großen Wehrmachtmanövers, das sein Biograph Christian Hartmann als «eine gewaltige Generalprobe für den bevorstehenden Krieg» bezeichnet (S. 421). Die erhaltenen Unterlagen für solche «Kriegsspiele» geben also nicht zwangsläufig Hinweise auf konkrete Absichten der militärischen Führung. Planungsstudien und Weisungen für Eventualfälle bereiten mögliche «Entschlüsse» vor, legen sie aber noch nicht fest. Auch Aufmarsch- und Alarmpläne für Truppenverbände werden erst durch Befehle der Führung in Kraft gesetzt.

139

Müller, Beck, S. 232 f.

140

Marine-Kriegsakademie, Strategisches Kriegsspiel No. 2, F. A. 1933/35, Bd. 1, BA-MA, RM 20/965.

141

Reichswehrministerium /Ausl. I, Nr. 1744/35 geh., betr. Einsatzmöglichkeiten der russischen Luftstreitkräfte gegen Deutschland, vom 23.5.1935, PAAA, Nachlaß Renthe-Fink, Pk. 3, Nr. 19.

142

Inspekteur der Nachrichtentruppen an Chef des Generalstabs des Heeres betr. Sonder einsatz Estland vom 21.5.1937, BA-MA, RH 2/3007.

143

Unterlagen für Fritsch für die Meldung der finnischen Offiziere, vom 27.9.1935, BA-MA, RH l/v.79.

144

Psychologisches Laboratorium des Reichskriegsministeriums Nr. 241/35g, Völkerpsychologische Untersuchungen Nr. 5 vom 2.11.1935 und Nr. 6 vom 2.12.1935, BA-MA, RH 2/v.981.

145

Hoffmann, Krieg.

146

Pilsudski, Erinnerungen und Dokumente, Bd. 2, S. XIII f.

147

Agricola, Wunder an der Weichsel.

148

Vgl. Musial, Kampfplatz, S. 391–396.

149

Lagebericht Generalstab des Heeres / Op. Abt. vom 7.9.1939, BA-MA, RH 2/724.

150

Jabionski, Wobec zagrzenia wojna.

151

Müller, Tor zur Weltmacht, S. 282 f.

152

Notizen über den Vortrag am 12.11.1935 in der Wehrmachtakademie, BA-MA, RH 8/V.957.

153

Aktennotiz für Reichsleiter Rosenberg vom 25.11.1935, BA, NS 43/39.

154

Schreiben des Chef-Adjutanten Görings an Kapitän von Friedeburg vom 18.2.1936, BA-MA, RW 6/v. 102.

155

Zit. nach: Golczewski, Deutsche und Ukrainer, S. 681, Anm. 10.

156

Aufzeichnung über eine Unterredung zwischen dem amerikanischen Botschafter in Frankreich William C. Bullitt mit Reichsaußenminister von Neurath am 18. Mai 1936 in Berlin bezüglich der allgemeinen europäischen Lage und der Pläne Hitlers, zit. nach: Der Prozeß, Bd. 37, Dok. 150-L, S. 588–592.

157

Treue (Hg.), Hitlers Denkschrift. Zum Vier jahresplan vgl. den Überblick in Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 1, S. 278–316.

158

Rede Hitlers auf des Jahrestagung der Deutschen Arbeitsfront am 12.9.1936, zit. nach: Domarus (Hg.), Hitler. Bd. 2, S. 642. Vgl. auch Weißbecker, «Wenn hier Deutsche wohnten …».

159

Churchill, Der zweite Weltkrieg. Bd. 1, S. 276.

160

Dok. 416-EC, Der Prozeß, Bd. 36, S. 490.

161

Aktenvermerk über eine Besprechung von hohen Offizieren der Luftwaffe unter Vorsitz von Göring am 2. Dezember 1936, Dok. 3474-PS, Der Prozeß, Bd. 32, S. 335. 1

162

Bericht vom 24.7.1936, zit. nach: Deist, Die deutsche Aufrüstung, S. 291.

163

Vgl. ausführlich Krebs, Japans Deutschlandpolitik.

164

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 2, S. 622 (9.6.1936).

165

Ebd., S. 726 f. (15.11.1936).

166

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 329 f. Stalin erhielt über dieses Gespräch ausführliche Informationen durch einen Agenten im polnischen Außenministerium, vgl. Sozkow, Sekrety Polskoi Politiki, S. 132–136 (Bericht an Stalin vom 25.3.1937).

167

Roos, Polen, S. 242 f.

168

Ebd., S. 243 mit den Aussagen von Brauchitsch und Manstein.

169

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 336–338.

170

Ebd., S. 339.

171

Hitler gegenüber dem polnischen Staatssekretär Szembek am 12.8.1936, Deutschland habe kein Interesse, das polnisch-französische Verhältnis zu stören, «solange darunter nicht die Loyalität des deutsch-polnischen Verhältnisses leide»; zit. nach: Roos, Polen, S. 244.

172

Kornat, Polityka röwnowagi 1934–1939.

173

Über die polnisch-japanischen Beziehungen sind keine größeren Abhandlungen verfügbar. Ich verweise hier auf die Arbeit von Krebs, Japanische Schlichtungsbemühungen.

174

Vgl. ebd., S. 208.

175

Vgl. zu den Spekulationen über einen geheimen japanisch-polnischen Militärpakt Ahmann, Nichtangriffspakte, S. 195–203.

176

Vortrag Himmlers auf dem Nationalpolitischen Lehrgang der Wehrmacht vom Januar 1937, Dok. 1992(A)-PS, Der Prozeß, Bd. 29, S. 234.

177

Vortrag Oberregierungsrat Dr. Burandt: Anlage, Durchführung und Lehren eines Kriegsspiels im Bereich des GB, vom 3.2.1937, Institut für Zeitgeschichte, MA-468, S. 5764–5774.

178

Vgl. Kurt Hesse, Rohstoffwirtschaft in ihrer Bedeutung für die Kriegsführung, in: Der deutsche Volkswirt 11(1937), S. 961 ff., und die Ausführungen des ehemaligen Inspekteurs der Verkehrstruppen v. Tschischwitz, Der Kriegsplan unter vorwiegender Betrachtung des Landkrieges, in: Militärwissenschaftliche Rundschau 2(1937), S. 580.

179

Aufzeichnung Schachts vom 6.2.1937 und Schreiben Neuraths vom 11.2.1937, abgedr. in Brügel (Hg.), Stalin und Hitler, S. 39–41.

180

Mühlen, Zwischen Hakenkreuz und Sowjetstern, S. 37.

181

Sozkow, Sekrety Polskoi Politiki, S. 48–50 (Bericht des NKWD vom 10.2.1936), S. 210 f. (Dokument des polnischen Generalstabs zur Aufklärung gegenüber der UdSSR vom 31.8. 1937).

182

Reile, Geheime Front, S. 254.

183

Ströbinger, Stalin enthauptet die Rote Armee. Noch 1939 erschien in der Kleinen «Wehrmacht» Bücherei eine romanhaft ausgeschmückte Biographie, in der er als kalter, unbarmherziger und maßlos ehrgeiziger Spross eines alten Adelsgeschlechts beschrieben wurde»,den man nach erfolgreicher Laufbahn irgendwo im russischen Acker verscharrte». Agri- cola, Der Rote Marschall.

184

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 340.

185

Sommer, Deutschland und Japan, S. 56.

186

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 332.

187

BA-MA, RH 2/1054.

188

Müller, Beck, S. 183.

189

Ebd., S. 181.

190

Vgl. Aufzeichnung über die Tätigkeit des Arbeitsgebiets Dr. Taubert (Antibolschewismus des RMVP) bis zum 31.12.1944, teilweise abgedr. in Krummacher / Lange, Krieg und Frieden, S. 526–536. Eberhard Taubert war Referatsleiter im Reichspropagandaministerium, während des Kriegsspiels als Führer der Propagandakompanie der «blauen», also der deutschen Seite, ab 1941 Leiter des»Generalreferates Ostraum».

191

Golczewski, Deutsche und Ukrainer, S. 773.

192

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 3/II, S. 348 f. (28.1.1937).

193

Aufgabenstellung für die Lage Rot, März 1937, sowie weitere Unterlagen in BA-MA, RW 13/22 u. 23.

194

Müller, Beck, S. 240.

195

Weisung vom 23.6.1937, abgedr. in Der Prozeß, Bd. 34, S. 732 ff.

196

Memorandum von Fritsch für Blomberg vom August 1937, abgedr. in Görlitz (Hg.), Keitel, S. 128.

197

Vgl. Müller, Beck, S. 258–274.

198

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 335.

199

Zu der komplizierten Überlieferungsgeschichte und den immer wieder aufkommenden Zweifeln an der authentischen Wiedergabe der Ausführungen Hitlers vgl. Smith, Die Überlieferung der Hoßbach-Niederschrift.

200

Müller, Beck, vgl. 271 f.

201

Planstudien 1938 der Luftwaffe, BA-MA, RL 7/61–64.

202

Aufgaben der Seekriegführung 1937/38, zit. nach: Schreiber, Kontinuität, S. 123.

203

Vgl. insbesondere Schlussbesprechung des Kriegsspieles A, BA-MA, RM 20/1100.

204

Ebd., S. 11.

205

Ebd., S. 118 f.

206

Kriegsspiel der Kriegsmarine im März 1938, BA-MA, RM 20/1095.

207

Schlussbesprechung des operativen Kriegsspieles der Station О 1938, BA-MA, RM 20/1112.

208

Ebd., S. 76.

209

Ebd., S. 80.

210

Ebd., S. 81.

211

Sprechzettel für den Oberbefehlshaber, RM 20/1100, S. 4.

212

Ebd., S. 6.

213

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 393.

214

Losswoski, Ultimatum polskie; Roos, Polen, S. 305–317.

215

Ebd, S. 399.

216

Politischer Bericht des deutschen Botschafters in Warschau, Moltke, vom 22.3.1938, ADAP, D, V, Dok. 33.

217

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 404 f.

218

Vgl. z. B. Schmidt, Außenpolitik, S. 318.

219

Müller, Beck, S. 313–319.

220

Ebd, S. 319.

221

Nach dem Bericht seines persönlichen Adjutanten Fritz Wiedemann, zit. nach: Müller, Beck, S. 322. Die wörtliche Wiedergabe der Äußerungen Hitlers wird von Müller angezweifelt, nicht aber ihr Sinn.

222

Ciano, Tagebücher 1937/38, S. 157.

223

Zur polnischen Haltung und den militärischen Vorbereitungen gegen die Tschechoslowakei vgl. Zgorniak, Europa am Abgrund, und Deszczyriski, Obstatni Egzamin.

224

Vgl. Brandes, Die Sudetendeutschen.

225

Müller, Beck, S. 323 f. 1

226

Vgl. nachfolgend Bericht über die Reise für Führer oberer Dienststellen «Thüringen 115. — 22.5.38», BA-MA, RL 7/155.

227

Müller, Beck, S. 335.

228

Ebd, S. 323.

229

Vgl. Ehlert / Epkenhans / Groß (Hg.), Der Schlieffenplan.

230

Zur Biographie vgl. Hartmann, Halder.

231

So noch im Februar 1945, zit. nach: Haffner, Anmerkungen zu Hitler, S. 51.

232

Instruktion Becks für Lipski vom 19.9.1938, abgedr. in Wojciechowski, Die polnischdeutschen Beziehungen, S. 468 f.

233

Ribbentrop sprach in diesem Falle von einer wohlwollenden Haltung des Reiches, vgl. ebd., S. 508.

234

Reile, Geheime Front, S. 245.

235

Schreiben des OKW vom 5.10.1938, ADAP, D, IV, Dok. 39 sowie Aufzeichnung von Unterstaatssekretär Ernst Woermann vom 7.10.1938, ebd., Dok. 46.

236

Gespräch am 14.10.1938, ebd., Dok. 62.

237

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 540.

238

Aus polnischer Sicht vgl. den Überblick Zerko, Stosunki polsko-nie- mieckie.

239

Hillgruber, Deutschland und Polen, S. 52.

240

Wojciechowski, Die polnisch-deutschen Beziehungen, S. 539–551.

241

Zit. nach: Golczewski, Deutsche und Ukrainer, S. 816.

242

Ciano, Tagebücher 1937/38, S. 40. (9.11.1937). In der hier entworfenen Zukunft des Antikominternpakts hielt Ciano die Mitwirkung von drei Ländern für besonders wichtig: Spanien als Brücke zum Atlantik, Brasilien zur Erschütterung Südamerikas und im Osten Polen als Bollwerk gegen die UdSSR.

243

Taschenbuch Polnisches Heer, S. 7, BA-MA, RHD 18/263.

244

Krebs, Japanische Schlichtungsbemühungen, S. 215.

245

Affidavit vom 28. August 1945, Dok. 1759-PS, Der Prozeß, Bd. 28, S. 238 f.

246

Ciano, Tagebücher 1937/38, S. 296f. (15.12.1938).

247

Aufzeichnung Becks, in: Weißbuch der polnischen Regierung, Nr. 48.

248

Hier und im Folgenden Aufzeichnung des Gesandten Schmidt vom 5.1.1939, ADAP, D, IV, Nr. 119, S. 128.

249

Aufzeichnung Ribbentrops vom 9.1.1939, ebd. Nr. 120, S. 133. Nach den polnischen Quellen, insbesondere den Memoiren Becks, gewann Warschau den Eindruck, dass es entgegen Hitlers Bekundungen doch ernsthafte deutsche Ambitionen auf die Ukraine gab, weshalb eine Einigung in der Danzig-Frage nicht mehr möglich erschien. Vgl. dazu kritisch Roos, Polen, S. 392, insbesondere Anm. 107.

250

Ebd., S. 133 f.

251

Dirksen am 4.1.1939, ADAP, D, IV, S. 316 f.

252

Der Bericht Oshimas vom 27. Dezember 1938 über seine Gespräche mit Hitler war der polnischen Regierung über den japanischen Botschafter in Warschau übermittelt worden, vgl. Roos, Polen, S. 392.

253

Ebd., S. 395.

254

Grelka, Die ukrainische Nationalbewegung, S. 179.

255

Pagel, Polen und die Sowjetunion.

256

Vgl. Grelka, Die ukrainische Nationalbewegung, S. 179.

257

So die Interpretation von Kornat, Sehenden Auges, S. 49.

258

Aufzeichnung Ribbentrops vom 1.2.1939, ADAP, D, V, Nr. 126.

259

Roos, Polen, S. 396 f. mit Hinweis auch auf die polnischen Quellen.

260

Krebs, Japanische Schlichtungsbemühungen, S. 222.

261

Zit. nach: Golczewski, Deutsche und Ukrainer, S. 872, der die unsichere Herkunft der Quelle vermerkt.

262

Roos, Polen, S. 397.

263

Leverkuehn, Der Geheime Nachrichtendienst, S. 131.

264

Ciano, Tagebücher 1939–1943, S. 46 (28.2.1939). Zu den Gesprächen vgl. ebd. S. 44 f. (25.-27.2.1939).

265

Kornat, Sehenden Auges, S. 49.

266

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 1, S. 662.

267

Schmidt, Außenpolitik, S. 307.

268

Domarus (Hg.), Hitler, Bd. 2, S. 1075.

269

Weisung Hitlers vom 21.10.1938, ADAP, D, IV, Nr. 152.

270

Görlitz (Hg.), Keitel, S. 196.

271

Der Oberbefehlshaber des Heeres, Aufmarschanweisung «Fall Ost», vom 30.1.1939, BA-MA, RH 2/830.

272

Vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 1, S. 525.

273

Oberbefehlshaber des Heeres, Weisung für das Oberkommando der 3. Armee im Kriegsfall, vom 8.12.1938, BA-MA, RH 2/830.

274

Oberbefehlshaber des Heeres, Aufmarschanweisung «Fall Ost», 30.1.1939, BA-MA, RH 2/830.

275

Heeresgruppenkommando 3, Weisungen für den ersten Einsatz, vom 4.2.1939, BA-MA, RH 24–14/3.

276

Knoll, Uwagi о polskiej polityce 1939, S. 9 ff. Vgl. dazu Roos, Polen, S. 145.

277

Roos, Die militärpolitische Lage.

278

Staatssekretär v. Weizsäcker an Botschafter von Mackensen in Rom, 5.3.1939, ADAP, D, IV, Nr. 456, S. 509.

279

ADAP, D, VI, Nr. 61.

280

Weißbuch der Polnischen Regierung, Dok. Nr. 61.

281

Zit. nach: Kalisch, «Globallösung», S. 395. Kleist war Ostreferent im»Büro Ribbentrop», einer Parallelorganisation zum Auswärtigen Amt, ab 1941 im Reichsministerium für die besetzten Ostgebiete in der Hauptabteilung Politik für das Baltikum zuständig.

282

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 6, S. 300 (25.3.1939)

283

Kershaw, Hitler, 1936–1945, S. 241.

284

ADAP, D, VI, Nr. 99, S. 98.

285

ADAP, D, VI, Nr. 149, S. 154.

286

Wollstein, Hitlers gescheitertes Projekt.

287

Dilks (Hg.), The Diary, S. 166, zit. nach: Übersetzung in Schmidt, Außenpolitik, S. 324.

288

BA-MA, RM 20/1096. «

289

Aufzeichnung Raeders zum Wechsel des Flottenchefs, Oktober 1939, BA-MA, RM 7/177.

290

Planstudie 1939, BA-MA, RM 20/1133.

291

1/Skl. Ia 109, Geheime Kommandosache, Studie Ostseekriegführung, BA-MA, RM 20/1134, S. 7 f.

292

Zum möglichen Gaseinsatz 1939 vgl. Zusammenstellung der aus der Studie «Ostseekriegführung» sich ergebenden Forderungen, BA-MA, RM 20/1136, S. 199. Zu den Überlegungen von 1941 vgl. Generalquartiermeister/Abt. Heeresversorgung, Vortragsnotiz Kampfstoffbedarf Leningrad, vom 22.12.1941, abgedr. in Gellermann, Der Krieg, S. 237–241.

293

BA-MA, RM 20/1134.

294

BA-MA, RM 20/1136, S. 192.

295

Schreiben Seekriegsleitung/Ia an Gruppe Ost, Entwurf vom 26.4.1939, Vermerk dazu vom 26.4.1939, BA-MA, RM 20/1133. Vgl. zum Hintergrund Studie «Der Nordseekriegsschauplatz in einem deutsch-englischen Seekriege» vom 13.4.1939, BA-MA, RM 20/1117.

296

Ob es gleichbedeutend mit dem Entschluss zum Krieg gegen Polen gewesen ist, wird von Historikern unterschiedlich bewertet, vgl. etwa K.-J. Müller, Heer, S. 391, und Kershaw, Hitler, 1936–1945, S. 1141, Anm. 44.

297

Vgl. Aufzeichnung seiner Ansprache am 22.8.1939, ADAP, D, Bd. VII, Nr. 192, wo er erklärte, dass alles von seiner Person abhänge, er könne aber jederzeit von einem Verbrecher beseitigt werden.

298

Der damalige Oberst im Generalstab, Edgar Röhricht, berichtet in seinen Erinnerungen nur in zwei Zeilen von dieser Schulungsreise; Pflicht und Gewissen, S. 143; auch Hartmann, Halder, S. 133, vermerkt in seiner Biographie nur kurz, Halder hätte das Eingreifen Russlands durchgespielt.

299

Bericht über die Heeresgeneralstabsreise 1939, vom 17.5.1939, BA-MA, RL 7/158.

300

Krausnick/Deutsch (Hg.), Groscurth, S. 492.

301

BA-MA, RHD 18/371. Die erste Ausgabe stammt von 1936.

302

Ebd., S. 117.

303

Der Prozeß, Bd. 37, S. 546–556, Dok. 079-L; ADAP, D, Bd. 6, S. 477–483.

304

Vgl. z. B. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 1, S. 689, und Henke, England in Hitlers politischem Kalkül, S. 248 f.

305

ADAP, D, VI, Dok. 433, S. S. 478 f.

306

Entsprechende Äußerungen Hitlers am 8. März 1939 bei einer angeblichen Ansprache vor Offizieren, Wirtschaftsvertretern und Parteifunktionären sind mit Vorsicht zu behandeln. Es handelt sich um eine Aufzeichnung, die im September 1939 dem amerikanischen Botschafter in Paris zugespielt worden ist; vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 1, S. 669.

307

OKW/WStb Nr. 1010/39g.K., Die Mineralölversorgung Deutschlands im Kriege, April 1939, BA-MA, Wi/1.37.

308

Arbeitsbericht Krauchs vor dem Generalrat, 20. / 21.4.1939, BA, R 25/14.

309

Reichsamt für Wirtschaftsausbau, Möglichkeiten einer Großraumwehrwirtschaft unter deutscher Führung, August 1939, BA, R 25/53; Reichsamt für wehrwirtschaftliche Planung, Der deutsche Außenhandel im Kriegsfall, Juli 1939, BA, R 24/83.

310

OKW/WStb, Major Petri, Wehrwirtschaft des Auslandes, Mai 1939, BA-MA, Wi/1.216; Denkschrift der Wehrwirtschaftlichen Forschungsstelle, Der Wirtschaftsraum eines Krieges Deutschland-Italien einerseits, Eng- land-Frankreich-Russland andererseits, vom 4.5.1939, BA-MA, W(/IF5.3150.

311

Vortrag Oberstleutnant Fach (OKW/Wehrwirtschaftsstab), Russland und die vier europäischen Nordstaaten in ihrer militärischen und wehrwirtschaftlichen Bedeutung, 10.6.1939, BA-MA, Wi/1.29.

312

Zit. nach: Kornat, Sehenden Auges, S. 53.

313

Denkschrift Mussolinis vom 30.5.1939, ADAP, D, VI, Nr. 459, Anlage. Vier Wochen zuvor war Göring als Gast des «Duce» in Rom gewesen und hatte die Möglichkeit einer Annäherung an Russland angedeutet, um dessen Besorgnis um den Ausbruch eines allgemeinen Krieges zu dämpfen. Dafür war ihm keine Lüge zu schade. Auf Nachfrage Mussolinis behauptet Göring, der»Führer» habe keine Absichten auf die Ukraine, und er selbst habe als Kabinettsmitglied noch nie ein Dokument zur Ukraine vorgelegt bekommen. Das alles sei nur englische Propaganda. Erst kürzlich habe ihm der Führer erneut bestätigt, dass er keinerlei Absichten auf die Ukraine habe; Aufzeichnung über das Gespräch Göring, Mussolini, Ciano am 16./18.4.1939, ADAP, D,VI, Dok. 211, S. 215–219.

314

Ansprache Hitlers am 23. Mai 1939 vor den Spitzen der Wehrmacht, Der Prozeß, Bd. 37, S. 546–556, Dok. 079-L.

315

Vgl. Coox, Nomonhan.

316

Vgl. Musial, Kampfplatz, S. 402.

317

Zit. nach: Kershaw, Hitler, 1936–1945, S. 1141, Anm. 50

318

BA-MA, RH 10/1. Vgl. Diedrich, Paulus, S. 131.

319

OKH / GenStdH, 12. Abt. (III), vom 25.6.1939, BA-MA, RH 2/2324.

320

Abgedr. bei Elble, Die Schlacht an der Bzura, S. 236 f.

321

Erhalten sind nur die Anlagebände zum KTB ab 22.8.1939. Diese tragen Brandspuren und sind Kopien, die beim Brand der Kriegswissenschaftlichen Abteilung am 27. / 28.2.1942 beschädigt wurden.

322

BA-MA, RH 10/1.

323

Seraphim (Hg.), Tagebuch Rosenbergs, S. 173 (15.6.1939).

324

Anschreiben zur Ostdenkschrift von Arno Schickedanz an den Chef der Reichskanzlei, Hans Heinrich Lammers, vom 15.6.1939, ebd., S. 168.

325

Dok. D-811, Der Prozeß, Bd. 12, S. 390.

326

BA-MA, RHD 18/346.

327

Vgl. Mayer, Eine authentische Halder-Ansprache?

328

Hartmann / Slutsch, Franz Halder, S. 495. Beide Autoren kommentieren ihr Erschrecken über solche Äußerungen Halders mit hilflosen Urteilen über dessen «Sorglosigkeit» und»Inkompetenz»: Wie konnte ein militärischer Fachmann 1939 mit derartigen»verantwortungslosen Planspielen» Hitlers ideologisches Programm umsetzen wollen?, ebd., S. 475.

329

Zu den handelspolitischen Verhandlungen vgl. Fleischhauer, Der Pakt, auch zum Nachfolgenden.

330

Vgl. umfassend und quellenkritisch Baumgart, Ansprache. Obwohl Hitler jede Mitschrift verboten hatte, existieren drei unterschiedliche Überlieferungen, zwei davon ohne Unterschrift.

331

Aufzeichnung von der Ansprache am 22.8.1939, ADAP, D, Bd. VII, Nr. 192.

332

Burckhardt, Danziger Mission, S. 341 ff.

333

Nach Manfred Messerschmidt sei «letzte Klarheit» nicht zu gewinnen, ob Hitler sich nach der Niederwerfung Polens auch gleich gegen die UdSSR wenden wollte. Eine solche Politik wäre zwar unrealistisch gewesen, aber nicht undenkbar; vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 1, S. 696.

334

ADAP, D, VII, Dok. 193, S. 172, dort zitiert nach einem fragwürdigen britischen Dokument.

335

Aufzeichnung ohne Unterschrift, ebd., Dok. Nr. 192, S. 170.

336

Seraphim (Hg.), Tagebuch Rosenbergs, S. 87 (21.5.1939).

337

Ebd., S. 90(22.8.1939).

338

Ebd., S. 92 f. (25.8.1939, abends). Anspielung auf den russischen Außenminister Alexander Petrowitsch Iswolski, der am Vorabend des Ersten Weltkriegs eine treibende Kraft für ein britischrussisches Bündnis gewesen ist.

339

Wagner (Hg.), Generalquartiermeister, S. 105 (29.8.1939).

340

Auszug aus dem Kriegstagebuch des Generaladmirals a. D. Albrecht, zit. nach: Baumgart, Ansprache, S. 148.

341

Schmidt, Statist, S. 463.

342

Vgl. Wagner, Generalquartiermeister, S. 135 (21.9.1939).

343

Da die Akten des Oberkommandos der 3. Armee für diesen Zeitraum nicht erhalten sind, sind die Einzelheiten dieser Umstellung nicht bekannt.

344

Ausführlicher dazu Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 1, S. 111–135.

345

Wagner, Generalquartiermeister, S. 135.

346

Vgl. ХШ.АКДс Nr. 176/39g, betr. Zusammentreffen mit russischen Truppen und Fliegern vom 19.9.1939, BA-MA, RH 24–13/144.

347

Fernschreiben der Heeresgruppe Nord an AOK 3 vom 23.9.1939, BA- MA, RH 20–3/2.

348

Hubatsch (Hg.), Hitlers Weisungen, S. 32.

349

Wagner, Generalquartiermeister, S. 134 (18.9.1939).

350

Hitlers Rede in Danzig am 19.9.1939, abgedr. in Domarus (Hg.), Hitler, Bd. 2, S. 1354–1366.

351

Seraphim, Tagebuch Rosenbergs, S. 98 f. (29.9.1939).

352

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 7, S. 130 (30.9.1939).

353

Wagner, Generalquartiermeister, S. 137 (29.9.1939).

354

Zu Hitlers Entschluss zur Niederringung der Westmächte vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 1, S. 238 ff.

355

Halder, Kriegstagebuch [im Folgenden: KTB], Bd. I, S. 86–90 (27.9.1939). Halder selbst hat bei der Edition seines Tagebuches angemerkt, dass die stenographischen Aufzeichnungen, die er sich am 27. September 1939 gemacht hatte, erst 1950 wiederaufgefunden worden seien und nicht den Anspruch erhöben, Hitlers damalige Ausführungen vollständig wiederzugeben, vgl. ebd. Anm. 1.

356

Denkschrift und Richtlinien über die Führung des Krieges im Westen vom 9.10.1939, abgedr. in Jacobsen, Vorgeschichte, S. 5 ff.

357

Abgedr. in Wagner, Generalquartiermeister, S. 145.

358

Ebd., S. 139 (6.10.1939).

359

Ludwig, Deutsch-russische Zusammenarbeit, S. 386 f.

360

Niedermayer, Sowjetrussland.

361

Seraphim, Tagebuch Rosenbergs, S. 104f. (1.11.1939). Vgl. dazu auch Seidt, Berlin.

362

Gedanken zum Kriegsbeginn 1939, BA, NS 10/37. Dazu insgesamt auch Michalka, Antikominternpakt.

363

Vgl. umfassend Schwendemann, Die wirtschaftliche Zusammenarbeit, S. 73–149.

364

Loeber (Hg.), Diktierte Option.

365

Hassell, Vom ändern Deutschland, S. 86 f. (11.10.1939).

366

Zur Kriegslage nach Abschluss des polnischen Feldzugs, Ende September 1939, abgedr. in: Krausnick/Deutsch (Hg.), Groscurth, S. 474–478, hier S. 474. Ähnlich in einer weiteren speziellen Ausarbeitung über «Die russische Frage für Deutschland», Herbst 1939, ebd. S. 490–492.

367

Wagner, Generalquartiermeister, S. 147 f. (3.11.1939).

368

Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 66–68.

369

OKH/GenStdH/OQu I/Ausb.Abt. (Ia), betr. Taktische Erfahrungen im polnischen Feldzug, BA-MA, RH 27–7/2.

370

Groß, Das Dogma der Beweglichkeit, S. 160. Murray, The German Response.

371

Frieser, Die Blitzkrieg-Legende, S. 29.

372

Zur «Munitionskrise» in der deutschen Rüstung vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 5/1, S. 406 ff.

373

Musial, Kampfplatz, S. 411.

374

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 57.

375

Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 69 (23.11.1939).

376

Martin, Das «Dritte Reich».

377

Hitler zit. nach: Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 7, S. 228 (12.12.1939).

378

Slutsch, Stalins «Kriegsszenario 1939». Der gefälschte Bericht wurde zuerst am 28. November 1939 von einer Nachrichtenagentur verbreitet und geisterte auch später in mehreren Abwandlungen durch Presse und Literatur.

379

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 7, S. 187 (9.11.1939), S. 249 (29.12.1939).

380

Ebd., S. 166 (24.10.1939).

381

Ebd., S. 190 (11.11.1939).

382

Ebd., S. 194(14.11.1939).

383

Below, Als Hitlers Adjutant, S. 217.

384

ADAP, D, Bd. 8, S. 475; abgedr. ist der auf den 3. Januar datierte Briefentwurf.

385

Schreiben Hitlers an Mussolini vom 8.3.1940, ebd., S. 685–693, hier S. 690.

386

Domarus (Hg.), Hitler, Bd. 2, S. 1448 f. (24.1.1940).

387

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 7, S. 283 (25.1.1940).

388

Bericht Franks während der 1. Arbeitssitzung des Reichsverteidigungsausschusses für Polen vom 2.3.1940, BA-MA, RH 53–23/22.

389

Schreiben Keitels an die Oberbefehlshaber der Wehrmachtteile vom 27.1.1939, zit. nach: Domarus (Hg.), Hitler, Bd. 2, S. 1449.

390

Etwa von Ernst Klink in Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 192, Anm. 10. Im Text selbst spricht der Autor im Sinne von Halder davon, dass es keine normale militärische Routine gewesen sei, sondern auf das Misstrauen gegen Stalin zurückging.

391

Halder, KTB I, S. 107 (18.10.1939)

392

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 192.

393

Bestimmungen für die Marsch- und Gefechtsübung motorisierter Verbände 1939, Berlin 1939, BA-MA, RH 10/1.

394

Manstein, unveröffentlichtes Tagebuch, MGFA, Eintrag vom 24.10.1939.

395

Jacobsen, Vorgeschichte, S. 17.

396

Studie vom 11.1.1940, BA-MA, RH 2/390, Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 194.

397

Zu den Einzelheiten vgl. Müller, Hitlers Ostkrieg, S. 14 ff.

398

Bericht über die Besprechung am 16. /17.1.1939 in Lodsch, abgedr. in ebd., S. 129.

399

Stellungnahmen vom 19.2. und 14.4.1940, BA-MA, RH 53–23/56.

400

Müller, Zu Vorgeschichte.

401

Müller, Hitlers Ostkrieg, S. 22.

402

Vgl. dazu das bahnbrechende Werk von Frieser, Die Blitzkrieg-Legende.

403

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 5/1, S. 406 ff.

404

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 203.

405

Zum Forschungsstand vgl. Müller / Ueberschär, Hitlers Krieg im Osten, S. 30

406

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 4, S. 205, 216 (5. u. 11.7.1940).

407

Dazu ausführlich Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 5/1, S. 486 ff.

408

Halder, KTB I, S. 357 (15.6.1940).

409

Halder, KTB I, S. 362 (18.6.1940).

410

Ciano, Tagebücher 1939–1943, Eintrag 18./19.6.1940.

411

Aufzeichnung Loßbergs vom 24.6.1940, BA-MA, RW 4/581.

412

Halder, KTB I, S. 372. (25.6.1940), Anm. 1.

413

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 206.

414

Vorläufige Unterrichtung des OB Heeresgruppe В durch den Ob.d.H. sowie der förmliche Befehl des OKH/GenStdH Op.Abt. (Ia), Nr. 375/40g. Kdos., vom 26.6.1940, BA-MA, RH 20–18/40b. Neuaufstellungen von Divisionen wurden in sogenannten Wellen mit jeweils gleichartiger Ausstattung vorgenommen. Als «weiße Jahrgänge» wurde jene bezeichnet, die keine reguläre Friedensausbildung erhalten hatten. Da der Versailler Vertrag ab 1920 für Deutschland keine allgemeine Wehrpflicht erlaubte, fehlten der Wehrmacht also bis zur Wiedereinführung der Wehrpflicht 1935 15 Jahrgänge militärisch ausgebildeter Männer. Sie mussten nach ihrer Einberufung nachgeschult werden und galten als nicht voll belast

415

Besprechungsnotiz vom 28.6.1940, BA-MA, RH 20–18/40b.

416

Oberbefehlshaber des Heeres, Nr. 377/40g.Kdos., vom 29.6.1940, BA- MA, RH 20–18/40b.

417

Halder, KTB I, S. 375 (30.6.1940).

418

In der Darstellung von Ernst Klink wird die Chronologie der Ereignisse immer wieder durchbrochen, da der Autor im Vorgehen Stalins den eigentlichen Grund für den Beginn der Planungen erkennen wollte; Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 210 f.

419

Vgl. z. B. Hillgruber, Hitlers Strategie, S. 208.

420

Halder, Hitler.

421

Wegner, Erschriebene Siege.

422

ЕМ., S. 37.

423

Kershaw, Hitler, 1936–1945, S. 415 mit entsprechenden Quellenhinweisen.

424

Below, Als Hitlers Adjutant, S. 262.

425

Irving, Hitlers Krieg, S. 191–195. In diesem Sinne hier auch gegen die auf Below gestützte Interpretation von Ueberschär, Hitlers Entschluss, S. 84.

426

Loßberg, Wehrmachtführungsstab, S. 105–107.

427

Irving, Hitlers Krieg, S. 514, Anm. 195.

428

Hillgruber, Hitlers Strategie, S. 219.

429

Warlimont, Im Hauptquartier, S. 150 f.

430

Klee, Das Unternehmen «Seelöwe», S. 189.

431

Böhme, Entstehung, S. 79.

432

Hier ist Klink zuzustimmen, Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 210.

433

Vgl. Ringsdorf, Organisatorische Entwicklung; Thomas: Foreign Armies East.

434

Helmdach, Überfall?

435

Höhne, Canaris, S. 430.

436

Bericht über das Verhalten der Sowjets in den von ihnen besetzten Gebieten Ostpolens vom 28.10.1939, abgedr. in: Müller (Bearb.), Das Amt Ausland, S. 143.

437

Hillgruber, Russland-Bild.

438

Auswertung erbeuteten polnischen Aktenmaterials vom 25.7.1940, БАМА, RH 2/2732.

439

Zur Biographie und seiner Rolle im Ostkrieg vgl. Hürter, Hitlers Heerführer, S. 640 f.

440

Halder, KTB II, S. 4 (1.7.1940).

441

Notiz von Mareks, zit. nach: Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 207 (Hervorhebung im Original).

442

AOK 18, Ia, betr. Kräfteeinsatz der 18. Armee, vom 9.7.1940, BA-MA, RH 20–18/40b.

443

Die Aufmarschanweisung wurde am 22.7.1940 von Küchler unterzeichnet, BA-MA, RH 20–18/40b (Hervorhebung im Original).

444

Vgl. Skizze in Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 208.

445

Halder, KTB II, S. 21 (13.7.1940)

446

Zit. nach: Domarus (Hg.), Hitler, Bd. 2, S. 1556.

447

Halder, KTB II, S. 31 (22.7.1940). Brauchitsch berichtete einen Tag später seinem Generalstabschef über das Gespräch.

448

Ebd., S. 32 f.

449

Darauf hat Ernst Klink bereits 1983 hingewiesen, vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 213, Anm. 66. Halders Interpretation findet sich noch einmal in einem Brief an Jacobsen, den Herausgeber des Tagebuchs, vom 10.12.1962, abgedr. in Halder, KTB II, S. 41, Anm. 2. Auch in der jüngsten Hitler-Biographie findet sich die Fehlinterpretation, vgl. Kershaw, Hitler. 1936–1945, S. 412 f.

450

Fernschreiben AOK 18 vom 23.7.1940 mit der Mitteilung, dass Mareks am 29.7. abends eintreffen werde, BA-MA, RH 20–18/41b.

451

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 211 f.

452

Halder, KTB II, S. 37 (26.7.1940).

453

Ebd., S. 39(27.7.1940).

454

Kershaw, Hitler. 1936–1945, S. 415.

455

Halder, KTB II, S. 46 (30.7.1940).

456

«Betrachtungen über Rußland», vom 28.7.1940, vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 320.

457

Warlimont, Im Hauptquartier, S. 127.

458

Hillgruber, Hitlers Strategie, S. 222.

459

Zur Biographie vgl. Schäfer, Blomberg.

460

Domarus (Hg.), Hitler, Bd. 2, S. 1556.

461

Nachkriegsstudie Heusinger / Heinrici, Feldzug in Rußland, zit. nach: Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 206.

462

Gestützt auf Aussagen und Dokumente des Nürnberger Kriegsverbrecherprozesses sowie das damals noch unveröffentlichte Tagebuch von Halder hat der deutsch-amerikanische Historiker Gerhard L. Weinberg 1953 eine erste zusammenfassende Interpretation geliefert, die einige Jahre später durch Andreas Hillgruber auf eine breitere Basis gestellt worden ist. Die quellenkritische Skepsis von Bernd Stegemann wurde von Hillgruber harsch zurückgewiesen. Der Überblick von Gerd. R. Ueberschär repräsentiert den unveränderten Forschungsstand. Vgl. Weinberg, Der deutsche Entschluß; Hillgruber, Hitlers Strategie; ders., Noch einmal: Hitlers Wendung; Stegemann, Hitlers Ziele; Ueberschär, Hitlers Entschluss.

463

Halder, KTB II, S. 46–50 (31.7.1940); Aufzeichnung Raeders über die Besprechung beim Führer am 31. Juli 1940, BA-MA, RM 7/177.

464

Halder, KTB II, S. 49 f. (31.7.1940).

465

Frieser, Die deutschen Blitzkriege, S. 193.

466

Vgl. Hillgrubers Diskussion mit Weinberg: Seraphim / Hillgruber, Hitlers Entschluss, mit Schlusswort von Weinberg, ebd. S. 249–254.

467

Generalmajor Mareks, Operationsentwurf Ost, vom 5.8.1940, BA-MA, RH 20–18/45.

468

Vgl. Karte Straßennetz im Osten, Vorläufige Ausgabe auf Grund von z. T. veralteten Unterlagen, Juli 1940, Anlage 2 zu AOK 18 Ia/OQu Nr. 420/40gKdos, vom 5.8.1940, BA-MA, RH 20–18/41 (b).

469

Vgl. etwa Hillgruber, Russland-Bild.

470

Vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 222.

471

Chef Fremde Heere Ost, Beurteilung der Lage Rot vom 10.9.1940, БАМА, RH 20–18/46.

472

Vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 244.

473

Halder, KTB II, 16.9.1940, S. 103 f.

474

Guderian, Erinnerungen, S. 125.

475

Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 86 (10.8.1940).

476

Ebd., S. 87f. (15.9.1940).

477

RM 7/177, S. 15 (26.9.1940).

478

Vgl. hierzu ausführlich die Biographie von Diedrich, Paulus, S. 179–193.

479

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 210.

480

Hierzu umfassend Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 5/1, S. 113–189.

481

Dazu ausführlich Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 230–233.

482

Ebd., S. 234 f.

483

Operationsstudie vom 7.12.1940, BA-MA, ZA 1/1732.

484

Halder, KTB II, S. 211–214 (5.12.1940).

485

Hubatsch (Hg.), Hitlers Weisungen, S. 96–101.

486

Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 92 (18.12.1940).

487

Ebd., S. 92 f. (17.1.1941). Halder befand sich im Urlaub und ließ sich nach Rückkehr von Paulus informieren, vgl. Halder, KTB II, S. 243 f. (16.1.1941).

488

Hubatsch (Hg.), Hitlers Weisungen, S. 121–124. (Weisung Nr. 24 vom 5.3.1941).

489

Halder, KTB II, S. 257–261 (28.1.1941).

490

Notiz über die Besprechung beim Generalquartiermeister am 20.1.1941, BA-MA, RW4/V.715.

491

Halder, KTB II, S. 261 (28.1.1941).

492

Anordnungen über militärische Hoheitsrechte, Sicherung und Verwaltung im rückwärtigen Gebiet und Kriegsgefangenenwesen, Februar 1941, BA-MA, RH 3/v. 132. Es handelt sich hier um die Spielvorlage für die Heeresgruppe Süd.

493

Schramm (Hg.), KTB OKW, Bd. I, S. 340f. (3.3.1941).

494

Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 96 f. (16.3.1941). Im Hintergrund opponierte offenbar Himmler massiv gegen die Militärverwaltung. Er beklagte sich bei Hitler, dass seine «Befriedungsaktionen» durch»alte Generäle» sabotiert würden. Man solle die Feldkommandanturen am besten mit SS-Füh- rern besetzen; vgl. ebd., S. 100 (7.4.1941).

495

Die beste Darstellung und Analyse der Ansprache findet sich in Hürter, Hitlers Heerführer, S. 1–13.

496

Halder, KTB II, S. 336 f. (30.3.1941).

497

Vgl. Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 102 (10.5.1941 mit Tresckows Widerspruch zum Kommissarbefehl), und Müller, Kriegsrecht oder Willkür?

498

Zit. nach: Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 5/1, S. 857.

499

Müller, An der Seite der Wehrmacht, S. 56.

500

Fröhlich (Hg.), Goebbels, Teil 1, Bd. 4, S. 696 (16.6.1941).

501

Kellerhoff, Angriff.

502

Halder, KTB III, S. 38 (3.7.1941).

503

Beim schnellen Vormarsch reichten für eine nachhaltige Verminung und Überwachung der Sperren an den Flanken weder Zeit noch Kräfte. Die entscheidende Frage war gewesen, ob in diesem Gebiet nicht nur Infanterie, sondern auch Panzer und schwere Geschütze bewegt werden konnten, um möglichen Angriffen eine entsprechende Stoßkraft zu verleihen, zu deren Abwehr dann eigene größere Verbände eingesetzt werden mussten.

504

Aktenvermerk Bormanns vom 16.7.1941, abgedr. in Der Prozeß, Bd. 38, Dok. 221-L, S. 86 ff.

505

Vgl. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4, S. 489–496. Zur Situation bei der Heeresgruppe Mitte vgl. jetzt auch die Studie des australischen Militärhistorikers David Stahel, Operation Barbarossa.

506

Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 107 (28.7.1941).

507

Halder, KTB III, S. 134 (30.7.1941).

508

Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 108 (8.8.1941).

509

Hartmann, Halder, S. 281.

510

Kotze (Hg.), Heeresadjutant, S. 110 (21.8.1941).

511

Studie Hitlers abgedr. in Schramm (Hg.), KTB OKW, Bd. I, S. 1063.

512

Zit. nach: Hartmann, Halder, S. 284.

513

Meyer, Heusinger, S. 156 f.

514

Dazu die neue Darstellung von Stahel, Hitler s Greatest Battle.

515

Malaparte, Die Wolga, S. 130. Der hier zitierte Absatz wurde von der Zensur gestrichen.

516

Hartmann, Halder, S. 128.

517

Zit. nach: Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 9/1, S. 773, 784.

Content

Рольф-Дитер Мюллер
ВРАГ СТОИТ НА ВОСТОКЕ.
Гитлеровские планы войны против СССР в 1939 году

ВВЕДЕНИЕ

ГЕРМАНИЯ И ЕЕ СОСЕДИ НА ВОСТОКЕ

ВНЕШНЯЯ И СОЮЗНИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА ГЕРМАНИИ В XIX ВЕКЕ

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА И ВОЗРОЖДЕНИЕ ПОЛЬШИ

РАПАЛЛО И ГЕРМАНО-СОВЕТСКОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО

«ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО НА ВОСТОКЕ»? ГИТЛЕР И ВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА

1935 г.: ПРЕДСТАВИТСЯ ЛИ ВОЗМОЖНОСТЬ ИНТЕРВЕНЦИИ В СССР?

СССР В ОПЕРАТИВНОМ ПЛАНИРОВАНИИ ВЕРМАХТА

ИНТЕРВЕНЦИЯ В СССР?

1936 г.: «ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ГОДА ГОТОВНОСТЬ К ВОЙНЕ!»

ПЕРВЫЕ ШАГИ В ОБЛАСТИ ОПЕРАТИВНОГО ПЛАНИРОВАНИЯ

ЗАЩИТА ГРАНИЦ В ВОСТОЧНОЙ ПРУССИИ

ВОЕННЫЕ ИГРЫ КРИГСМАРИНЕ

1938 г.: ГИТЛЕР НАЧИНАЕТ ЭКСПАНСИЮ

ПОВОРОТ В ПОЛЬСКО-ГЕРМАНСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА ГИТЛЕРА ПРИВЛЕЧЬ ПОЛЬШУ

ПЛАН «ОСТ» — БЕЗ ПОЛЬШИ

ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ НА ВОСТОКЕ

ПЛАН АЛЬБРЕХТА

РЕШЕНИЯ В МАЕ 1939 г.

ВОЙНА НЕРВОВ

ОТ ПАКТА ГИТЛЕРА — СТАЛИНА К ПЛАНУ «БАРБАРОССА»

«ВСЕ, ЧТО Я ДЕЛАЮ, НАПРАВЛЕНО ПРОТИВ РОССИИ»

СЕНТЯБРЬ 1939 г.: ОБРЕТЕТ ЛИ ГИТЛЕР «СВОБОДУ ДЕЙСТВИЙ НА ВОСТОКЕ»?

ОККУПИРОВАННАЯ ПОЛЬША — ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПЛАЦДАРМ АГРЕССИИ ПРОТИВ СССР

ГИТЛЕР ОТКЛАДЫВАЕТ СВОИ АНТИСОВЕТСКИЕ ПЛАНЫ

ЗАЩИТА ВОСТОЧНОЙ ГРАНИЦЫ ЧЕРЕЗ НАСТУПЛЕНИЕ: ПЛАН ГАЛЬДЕРА, ИЮНЬ 1940 г.

МИФ 31 ИЮЛЯ 1940 г.: ГИТЛЕР РЕШАЕТ НАЧАТЬ ВОЙНУ НА ВОСТОКЕ

БОРЬБА ЗА ПЛАН ОПЕРАЦИИ

ПЛАН «БАРБАРОССА» ТЕРПИТ КРАХ В АВГУСТЕ 1941 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЛИТЕРАТУРА

Примечания

Ссылки