Алина Политова

Изумруд

1

Меня зовут Клер и живу я во Франции. Вы спросите — почему же тогда я не пишу на французском, но дело в том, что вообще-то я русская. Потому мысли свои мне удобнее излагать на родном языке, хотя предупреждаю сразу — слог у меня корявый. Не писатель я, знаете ли. У меня лучше рисовать получается, честное слово. Похвастаюсь — на днях была моя первая выставка в небольшом салоне и даже удалось продать одну картину. Но ладно, не об этом речь. На самом деле я хочу рассказать о том, как оказалась здесь, во Франции. Эта история может показаться кому-то очень неприятной, потому что со мной произошли вещи, можно сказать, аморальные, совершенно в нашем обществе недопустимые, но… из всякого правила могут быть исключения. И мне хочется доказать это в очередной раз своим примером. Еще, люди, послушайте моего совета — будьте гибкими! Мы все большие лентяи, нам легче и удобней стоять на месте чем сделать шаг в неизвестность, как бы сильно она нас ни манила. Так вот, вся эта моя повесть о том, что НУЖНО делать этот шаг, нужно… Доводы сердца должны быть сильнее доводов разума. М-м… как высокопарно я заговорила, да? Это я от мужа набралась, на него иногда находит книжный слог, он у меня артист, с кем поведешься, как говорится.

Если вам интересно знать зачем я занимаюсь этим неблагодарным графоманским делом — описыванием своей жизни, то я отвечу. Во-первых, может моя история поможет кому-нибудь разобраться в себе. Не обязательно, что у вас та же проблема, что была у меня — это скорее крайность. Но всякое ведь бывает. Если ты стоишь на месте и не можешь на что-то решиться, то возможно я помогу тебе. Это первая причина. Альтруистическая типа. А вторая более эгоистичная, да. Мой муж и дочь уехали на несколько дней к его родственникам. Я не могла ехать с ними, на это есть определенные причины, о которых вы вскоре узнаете. И я осталась совсем одна. А вы знаете как тяжело ложиться в пустую постель? Особенно когда там совсем недавно лежал тот, кого ты до умопомрачения любишь. Так что я нашла прекрасный способ скоротать время до возвращения моих родных. Буду записывать по вечерам свои воспоминания до тех пор, пока не захочу спать. Это лучше чем просто валяться в постели и грустить. Тем более что мой рассказ поможет мне снова пережить те странные дни. Сейчас, спустя четыре года, я кажется, готова к этому.

Для начала надо про мое семейство рассказать. Потому что если бы у меня не была такая сумасшедшая семья, я бы не оказалась в такой необычной ситуации, это точно. Плохо, конечно, во всем винить родителей, тем более, что это уже просто модой стало. Я слышала, что всякие там маньяки и преступники наперебой жалуются на своих мамаш-папаш, которые якобы детство им испортили и толкнули на скользкую дорожку. Нет, я знаю, что все это глупости, и что на самом деле почти все что случается в жизни, зависит от самого человека, какими бы ни были его предки. Но у меня все-таки виновата семья, это уж поверьте. Это любому станет ясно, если он как следует приглядится. А теперь я расскажу про родственничков поподробнее, чтобы не быть голословной. Тем более что про папашу-то вы моего слышали наверняка, еще бы! Про Льва Медникова слышали? Ну да, тот самый, который в молодости принцев играл, а сейчас похотливых старикашек. Помните, еще фильм был «Птичка по зернышку»? Он там играл мужика, который на курорте молодым девчонкам лапшу на уши вешал, говорил, что он бизнесмен, а потом оказалось, что простой сантехник, который просто путевку выиграл. Ну вот, это мой отец и есть. Да нет, вы и так его знаете, все его знают. Только умоляю, не надо оваций и пены у рта, ничего хорошего быть его дочерью, честное слово. Все дети знаменитостей так говорят, но в моем случае это самая правдивая правда. Итак, с этим разобрались, теперь вы примерно представляете кто мой предок. Ну а раз вы его знаете, то может слышали, что у него была жена-француженка. Про это тоже много писали, тем более что когда он женился, чуть ли ни скандал случился. В то время не очень-то приветствовались такие браки, это вообще целая проблема была, могли даже посадить. Тогда бы я родилась во Франции, мамаша же уже забеременела когда они пожениться решили. Но ничего, как-то там все-таки им удалось расписаться и добиться, чтобы мама жила здесь. Она была довольно известная балерина, Жанет Люмьер, может кто и слышал. Но после родов больше никогда не выходила на сцену, так что если СССР решил заполучить к себе французскую звезду, то он сильно ошибся. Какие уж там танцульки, когда у нее младенцы один за другим пошли. Сначала я, потом Лолка, потом Максим… Правда, Максима мы никогда не видели, мать с отцом развелись когда он еще не родился. Из-за этого, собственно, и заварушка потом приключилась.

Вообще семейка моя была странная еще с самого начала. Отец мог сколько угодно трепаться в интервью, что у него дома тишь да гладь, и вообще он эдакий домостроевец, но мы-то с Лолкой поняли очень рано, что дом наш больше напоминает вертеп, где недели не проходило без вечеринок и пьяных оргий. Когда мать ушла, папаша решил утопить горе в доступных ласках своих поклонниц и, как видно, вошел очень быстро во вкус. Так что мы с сестрой с раннего детства засыпали под яростные стоны за стеной, а просыпались под хлопанье дверей в туалете, полупьяный смех и незнакомые женские голоса в гостиной и спальне. Конечно папаша любил нас, покупал всякие красивые игрушки и платьица, даже нанял злобную старую тетку, чтобы она присматривала за нами и водила в детский сад. Как видите, вниманием и лаской папиными мы никогда не были обделены. Но естественно мамы нам немного не хватало. Мамы, которая навела бы в доме порядок и выгнала всех этих слащавых шлюх, которые все время пытались к нам с Лолой подлизаться чтобы женить на себе отца, а сами прятали под ванну использованные прокладки. Честно говоря, женщины и папаша немного напрягали, что и говорить. Вроде бы мы должны были привыкнуть к такой жизни за много лет, но почему-то вместо того чтобы привыкнуть, мы с сестрой, каждая по-своему, приспособились (или это одно и то же?). Лолка, например, в свои двадцать была все еще девственница и, судя по ее отношению к жизни, не собиралась расставаться со своим сокровищем еще столько же лет. Видать такое отвращение папкины оргии ей к ЭТОМУ делу внушили, что она решила и не пробовать. Хотя может и выдрючивалась просто. Сверхсамомнение, так сказать. Не могла никого подпустить к своему прекрасному телу. Она же у нас красавица, я не говорила? Да, Лола просто конфетка. Когда она начала подрастать и превращаться в то, чем она стала сейчас, папаша вмиг сделал ее предметом своей гордости и любви. Ну как же, из его члена такое сокровище вылезло! С каким видом он представлял ее своим знакомым на презентациях разных — это надо было видеть! «Моя маленькая дочурка». А «маленькая дочурка» на пол головы выше папочки. И еще он любил, когда Лолку за его любовницу принимали, просто тащился от этого обстоятельства! На всякие там богемные эти вечеринки он только Лолку брал последние пару лет. Никаких любовниц или моделек — только дочурку свою ненаглядную. Я, конечно, тоже могла пойти если хотела. Но Лола — это обязательно. Раньше, когда мы маленькие были, Лолита была ничего девчонка, мы даже немного дружили — погодки же! Но когда она стала красавицей, характер у нее испортился невыносимо. Я больше не могла с ней разговаривать даже. Порой мы за неделю и парой слов не перекидывались, хотя жили в одном доме. Я старалась на самом деле пореже появляться в родных пенатах, жила у своего парня (одного, потом другого), но иногда могла и на месяц дома зависнуть. Но даже когда такое случалось, мы почти не говорили друг с другом. Меня бесило в Лолке все. И дело вовсе не в ее красоте, как вы наверняка подумали. Дело в том, ЧТО эта красота с ней сотворила. Любое действие, даже вытирание полотенцем рук на кухне, Лолка пыталась наполнить такой показной грациозностью, что меня начинало тошнить и хотелось врезать ей как следует по ее круглой упругой заднице, чтобы отбить у нее охоту выеживаться хотя бы дома, где кроме меня нет никаких зрителей. А когда Лолка начинала говорить, растягивая жеманно каждую гласную, я вообще начинала судорожно искать пакет, чтобы не бежать до туалета. Конечно мужчины бились в восторге от ее ужимок, просто писались, но я-то не мужчина, а родная сестра! Мы ведь на один горшок ходили когда-то, это что-нибудь да значит?! Помню я однажды не выдержала и заявила ей напрямую, что у нее ломки от сексуальной неудовлетворенности. И еще я добавила, что заранее сочувствую тому прЫнцу, который будет ею осчастливлен. Я готова была дать сто процентов, что сестрица будет яростно ненавидеть своего избранника до конца его дней, потому что он никак не будет соответствовать в ее глазах той жертве, которую она ему принесла. Я даже не знаю, жил ли на свете когда-нибудь за всю историю человечества мужчина, который был бы достоин поиметь Лолкину невинность. Да что я рассказываю, вы сами все поймете, если пороетесь в разных разноцветных журнальчиках. Вы непременно найдете Лолкину фотку в статье о какой-нибудь богемной вечеринке. Эти журналюки любили ее фотографировать, она на фото еще лучше чем в жизни получалась, если, конечно, это возможно. Вообще сестре чуть ли не каждый день предлагали контракты разные модельные агентства, но Лолка на такое ни за что не согласилась бы. Торговать своим телом — это не для нее. Я говорю, сестрица моя — клинический случай. Такое еще половое извращение есть — нарциссизм — так это как раз про нее. Если бы у нее случайно оказался член, она бы сама с себя не слазила.

Только вы, надеюсь, не подумали, что я эдакая уродина старшая сестрица, как в сказках. И что я завидовала Лолке из-за ее красоты. Ничего подобного! Конечно на ее фоне меня как-то не заметно было, не спорю. Но на ее фоне вообще никого невозможно заметить! Признаюсь, немного это меня трогало, чуточку-чуточку. Тем более, что без нее красавицей может быть называли бы меня. Поэтому, чтобы не казаться совсем уж серой мышью, я всегда старалась от Лолки отличаться. У нее шикарные светлые волосы — я свои отрезала чуть ли не под ноль и выкрасила в черный (хотя они у меня и так темные были, ничего общего с блондинкой Лолой). Лолка носила исключительно черные длинные платья от кутюров всяких — я не вылезала из разноцветных джинсов, которые назло всем покупала на рынках. Короче, если Лолка у нас была эталоном женственности, то я выглядела как сорванец из рабочего квартала. Впрочем, мои дружки все равно умудрялись находить во мне эту ненавистную женственность и говорили, что своей непосредственностью я обязана моему французскому происхождению и вообще я — вылитая француженка. Как будто они видели живых француженок когда-то! На самом деле, конечно, это было приятно слышать, поэтому я всегда была довольна собой, даже когда сестрица обзывала меня грязной лесбиянкой (только из-за того, что я не ношу платьев!) и отказывалась сидеть со мной за одним столом. Но она же больная, чего на нее обижаться.

Ну ладно, что это я все о Лолке. Надо же историю продолжать!

Маму я почти не помню. Помню только, что она была ослепительно красива и от нее чудесно пахло, когда она изредка брала меня на руки. Это и правда бывало нечасто. Она пыталась сниматься в кино, постоянно где-то пропадала, как, впрочем, и папа, а мы с сестрой воспитывались бабушкой. Поэтому когда мама развелась с отцом, мы не сильно переживали. Я смутно помню, что дома был какой-то грандиозный скандал, потом я уже узнала, что из-за отцовской любовницы. Мать металась по дому, задевала мебель своим огромным животом, сильно кричала, запихивала в чемодан какие-то вещи. Не знаю, хотела ли она забрать нас сначала, но, как бы там ни было, пятилетняя Лолка все испортила когда обняла отца за ноги и, скорее всего чего-то недопоняв по малолетству, заголосила что-то типа «папочка, не уходи от меня». Мать просто взбесилась когда это услышала. Она подскочила ко мне, хотя я вообще молчала, толкнула меня к отцу и заорала ему в лицо: «Забирай своих паршивых русских детей, у меня будет только один ребенок!» Да, это я помню хорошо. После этого она ушла, даже не взяв своих чемоданов, и больше мы никогда ее не видели. Много позже я узнала, что она вышла замуж за какого-то начинающего сценариста и у нее родился сын Максим, наш брат. Когда мне было двенадцать лет, мать умерла, это сказал однажды отец, но даже на похороны мы почему-то не поехали. Как-то я спросила отца, как поживает Максим, и вообще, известно ли что-нибудь о нем, но отец сказал, что Максима забрали французские родственники матери, и это все что он знал. Я думаю, что отец так никогда и не удосужился взглянуть на сына, он был ему просто не интересен.

До поры до времени. И с этой секунды я погружаюсь в свое прошлое и делаю вид, что это все происходит со мной только сейчас. Я снова Света и мне двадцать один год.

Вспомнил папаша о нашем братике совсем недавно. После того как позвонил Семен Петрович, наш семейный бухгалтер, и мягко намекнул отцу, что в нашем бюджете наметилась громадная брешь. Сообщение это было как гром среди ясного неба. Во всяком случае для нас с Лолой. Нам было известно, что отец частенько посиживает в казино, и что отсутствие ролей у отца в последний год немного подкосило наше финансовое благополучие, но мы привыкли не задумываться о таких вещах, нам казалось, что отцовская популярность и деньги, заработанные им когда-то обеспечат нам привычное существование до конца наших дней. Мы даже не пошли никуда учиться после школы, благо, отцу на это было наплевать. Общение с друзьями, ночные клубы, тусовки, вечеринки — в этом была вся наша жизнь, в этом мы с сестрой были похожи, хотя компании у нас, понятное дело, были разные. Так мы и собирались жить, пока не надоест, а там придумали бы что-нибудь еще. Сейчас я понимаю, что наша с сестрой жизнь была пуста. Да мне и раньше приходила эта мысль. Тогда я покупала мольберт, краски, кисти и начинала рисовать (ах нет — писать. Глебовский, мой последний дружок, терпеть не мог слово «рисовать». Но вы меня извините, верно? Все-таки «рисовать» мне нравится больше.) Говорили, что у меня неплохо это получается, и со временем я могла бы чего-нибудь на этом поприще достичь. С Глебовским мы и расстались-то из-за того, что он был бездарностью, и его просто распирало от злости, когда я показывала ему очередной свой шедеврик. Не выдержал, так сказать, конкуренции. Ну не знаю, может из меня и выйдет когда-нибудь настоящая художница. Но вот стимула этим заниматься постоянно тогда еще не было. В деньгах я не нуждалась, а к славе моя приземленная душонка вообще не стремилась. Поэтому художества мои были не более чем лекарством от хандры. Свои полотна я развешивала дома на стенах, Лолка постоянно снимала их и сваливала в кладовке, откуда я их вскоре доставала и раздаривала знакомым. Вроде им нравились мои картинки, во всяком случае они не убирали их с глаз долой. Лолка говорила, что я рисую фотообои. Может она и права была, но я рисовала то, что мне нравилось. Крыши домов, освещенные рано-рано утром первыми лучиками солнца, бродячих собак возле подъезда, лебедей, которые прилетали каждую зиму на озеро у нас на даче. Может картинки мои и были фотообоями, но в них был кусочек моей души, это точно. Потому что когда я смотрела на них, мне казалось, что я заглядываю в свои собственные глаза. Мне так казалось — вот и все.

Я опять отвлеклась. Да, писать о себе самой намного интереснее чем о других.

Но это я все к тому, что мы никак не ожидали, что когда-нибудь нам придется задумываться о хлебе насущном. Я хочу, чтобы вам стало понятно, какой шок мы с сестрой испытали, когда узнали, что папочка просадил почти все наше безоблачное будущее на рулетке. Может это прозвучит странно, но общая беда впервые дала нам почувствовать, что мы одна семья. Не было ни упреков, ни скандала. Как-то сразу мы с Лолой поняли, что давно уже стали взрослыми и глупо было полагаться только на отца. Будь мы хоть немного самостоятельнее, не оказались бы в таком безвыходном положении — насколько все-таки сильно мы зависели от отца и его финансового благополучия! Да, винить стоило только самих себя и никого больше, не знаю даже как мы пришли к этой мысли, но мы к ней пришли. В общем-то не такие уж мы и испорченные оказались на поверку. Может только немного избалованные. Да и отца было жалко. Он постарел лет на десять из-за этих денег. Но как бы там ни было, общее горе пошло на пользу нашей семье, как я уже сказала. Никому не сказав ни слова, мы втроем уехали на дачу, которую уже собрались продавать чтобы отдать часть папкиного долга, закрылись там от всех и вся и принялись думать. Не помню сколько бутылок виски было выпито за общим столом и сколько пьяных слез пролил папочка, каясь перед своими «лучшими в мире девочками», но к концу третьего дня выпивка в доме закончилась и, немного протрезвев, мы уже начали серьезно прикидывать где взять деньги. Я сказала, что могу продавать свои рисунки, но это предложение ни в ком не нашло отклика. Лолка поморщилась, а папа жалостливо похлопал меня по плечу и сказал: «Воздержись, дочура». Ну и ладно. Потом Лолка с кислой мордой сказала, что ей придется пойти на подиум или отдать свое лицо мыльной компании, которая уже пол года пытается запихнуть ее физиономию на свою продукцию. Папаша был вроде не против, но Лолка сама привела кучу доводов к тому, чтобы отбросить и это предложение. Типа, денег все равно будет мало, к тому же она не собирается содержать еще и меня, бездельницу такую. Больно надо мне как будто самой на Лолкины деньги жить! Короче, ничего не придумалось толкового. Выходило, что надо продавать и дачу, и квартиру, и два новых совершенно «Мерседеса», которые папаша подарил нам на двадцатилетие и на которых мы еще и не ездили толком. Да и еще папкин «Фольксваген» в придачу. С долгами мы таким образом вроде рассчитывались, а вот как жить дальше — один бог знает. Нужны были деньги или хотя бы твердая надежда на то, что они будут. А ее-то, родимой, надежды этой, и не было. Все свои кредиты, включая и кредит доверия у своих друзей, папаша давно исчерпал.

И вот мы думали. Думали-думали, когда и думать-то было не о чем. По крайней мере нам с Лолкой. А вот папка… Не знаю, возможно мысль о Максиме пришла ему намного раньше чем он нам о ней сказал. Возможно он придерживал ее напоследок, если уж совсем ничего не останется. Не знаю. Однако когда он ее, мысль эту, все-таки высказал, нам показалось, что его осенило только что. Такой уж он хитрец, наш папа. Впрочем, в последнее время я подозреваю, что способность к изощренной лжи — это у нас семейное.

Итак, к концу нашей пьянки, папочка якобы вспомнил о Максиме.

— Это ваш брат, — сказал он, — вы же знаете, что ваша мама родила сына вскоре после того, как ушла к этому… И этот сын — ваш родной брат.

Ну да, мы знаем, лениво отозвались мы.

— А вы знаете, что она отказалась от родительских прав на вас двоих?

Ну да, и это мы тоже знаем.

— Поэтому Максим — ее единственный законный наследник.

— Наследник?! — хором выкрикнули мы, загоревшись надеждой. Слово «наследник» сразу рисовало в воображении несметные богатства. Но Лолка быстро пришла в себя и скептически заметила:

— Не помню, чтобы у матери было много денег. Разве что у этого ее странного любовника…

— Ее родители, те что во Франции, — улыбнулся отец, — они очень богаты, а Жанна была их единственным ребенком. Это не имело значения когда мы поженились, ей пришлось оборвать все отношения с родственниками заграницей. Но сейчас другое время, девочки мои. И я уверен, что потом она наладила с ними контакт. Наверняка они знают о Максиме, я даже уверен в этом.

— Ну разумеется, знают, ты же сам говорил, что он сейчас во Франции, — сказала Лолка и подозрительно посмотрела на отца. Она уже нервно мерила своими грациозными ногами недавно постеленный паркет, нервно обдумывая какой-то грандиозный план.

Папаша задумчиво покрутил в руках пустую бутылку из-под виски, смерил нас тяжелым взглядом, но ничего не сказал.

— Или ты обманул нас? — Лолка резко остановилась и просто прожгла его глазами.

— Я не знаю, если честно. — Пожал плечами отец. — Так мне сказали, но я не уверен. Мне кажется, что Максим все еще здесь, просто Барсов прячет его где-то в этом своем борделе.

— Вот как… — Лолка снова погрузилась в свои гениальные мысли, — я так понимаю, что ты хочешь быть его опекуном. Но… если он родился когда мать уже была с этим Барсовым, то тот наверное усыновил его. Ведь у тебя же в паспорте Максим не записан?

Отец устало вздохнул.

— Нет, не усыновил. Никто его не усыновил — ни я, ни ее хахаль. Ну я еще понятно, но почему он этого не сделал — не знаю. Признаюсь, недавно, я попытался навести справки о мальчике, узнать где он, но… после того как Жанна умерла, о Максиме нет никаких сведений. Барсов говорит, что отправил мальчишку во Францию к Жанниным родственникам. На этом все ниточки обрываются. Честно говоря, я даже не видел их никогда, ведь мы с ними совсем не общались. Знал только, что у Жанны были где-то на севере Франции мать и отец и что они очень состоятельные люди, вот и все. Говорю же, я и подумать не мог никогда, что это мне может пригодится когда-нибудь. Да и… в любом случае, они бы даже разговаривать со мной не стали. Я испортил их дочери карьеру, посадил ее за железный занавес… Если даже Максим у них, они не скажут мне об этом. К тому же я не являюсь его официальным отцом. Вот если бы его удалось отыскать здесь и поговорить с ним… Объяснить, что мы все по нему скучали и что не наша вина, что так получилось… Ему же уже пятнадцать или шестнадцать, мы бы смогли его убедить, верно, девочки? Тем более вы тоже имеете право на эти деньги, ведь и вы Жаннины дети. Разве это справедливо, что вам ничего не достанется? Мы могли бы добиться кое-чего для себя, если бы у нас был Максим.

— Тогда какие проблемы, — я пожала плечами, — давайте узнаем где он и поговорим с ним. К тому же мне в любом случае хотелось бы с ним познакомиться, это не правильно, что мы не знаем родного брата.

— Ну да, давайте на последние деньги махнем во Францию, — скептично пробормотала Лола.

Тут вмешался папочка, вкрадчивым таким голоском проворковал:

— Лолочка, Барсов, конечно, не беден, но денег никогда не бывает слишком много. Он не отпустил бы от себя так легко мальчика. Он вполне может поддерживать контакт с французскими бабкой и дедом и, якобы по согласию мальчика, держать его у себя. Мальчишке можно внушить что угодно, даже то, что он его настоящий отец. Очень много есть способов прибрать капиталы к рукам. К тому же Жанна была поздним ребенком, ее родителям уже наверное много лет, так что сами понимаете, если Максим получит в достаточно юном возрасте все деньги, добрый папочка Барсов поможет ему ими распорядиться. Даже будучи совершеннолетним, мальчишка все равно будет нуждаться в твердой руке. Барсов это конечно же понимает.

— Вот только… — Лицо у Лолки стало хитрющим-хитрющим.

— Что? — Не выдержала я. Играть в авантюристов и охотников за наследством мне жутко нравилось.

— Только если Барсов и поддерживает контакт с бабулей-дедулей, то наверняка он скрывает свой замечательный бизнес и ту обстановку, в которой живет. Ведь наверняка брата он тоже держит в своем публичном доме.

Тут я не выдержала. Честно говоря, я до сих пор только смутно догадывалась о чем, собственно, идет речь. То что Барсов — это мамин второй муж, я кое-как поняла, не совсем же я тупая, но упоминание борделя и публичного дома меня совершенно сбили с толку. Надо было срочно прояснить ситуацию, иначе дальше я вообще перестану что-либо понимать.

— Этот Барсов, он разве сутенер? Мне казалось, что он в кино где-то работает. — Робко заикнулась я. Лолка посмотрела на меня так, что я пожалела, что вообще открыла рот.

— Надо бы знать немного больше о тех, кто жил с твоей мамой, — ядовито произнесла она, — или тебе вообще не интересна твоя собственная родня?

— Мне казалось, что я знаю достаточно. — Я нахмурилась. Цепляться с Лолкой не хотелось, хотя давно надо было поставить эту сучку на место. Но не сейчас же этим заниматься!

Сестренка возвела глазки и, постояв так с полминуты, решила все-таки еще немного со мной пообщаться.

— Светик, ты хочешь знать, какое кино снимает тот человек, ради которого мама нас бросила?

— Я не думаю, что она ушла от нас из-за него, — я не удержалась и бросила взгляд на отца. Все-таки кое-что в моей памяти сохранилось. Но папаша продолжал невозмутимо рассматривать бутылку. Не знаю, может ему казалось, что таким образом он насмотрит там еще грамм пятьдесят

— Как бы там ни было, — веско отчеканила сестра, — как бы там ни было. Тебе знакомо название «Изумрудные ночи»?

Я пожала плечами. Что-то знакомое. Может фильм такой был?

Лолка засмеялась. Правда не очень весело, скорее с издевкой. Вот глупое занятие — смеяться когда тебе не смешно.

— Фильм! — Передразнила она меня. — Ты почти угадала. Конечно тебе знакомо, скорее всего эти, так называемые, фильмы твои дружки тебе показывали. Светочка, это очень известная компания по производству эротических фильмов.

— Не знала, что ты смотришь порнуху, — не удержалась я, — хотя я тебя понимаю — надо же как-то удовлетворять свои сексуальные потребности. На следующий день рождения я подарю тебе фаллоимитатор, а то пальцами не очень удобно наверное, да?

Лолка скривилась, но видно привыкла уже к подобным высказываниям с моей стороны и как ни в чем ни бывало, продолжила:

— «Изумрудные ночи» — это марка, под которой Барсов выпускает свои фильмы. Очень примитивные, кстати. У него есть что-то типа дачи или поместья, как раньше называли — называется «Изумруд». И вот в это поместье сгоняют всяких дешевых шлюшек, которые ничего не смогли добиться в большом кино, но имеют какие-нибудь минимальные физические достоинства и разных там стриптизеров, и вот они там живут какое-то время на всем готовеньком, а Барсов их снимает. Я слышала, они там не имеют права носить одежду. Понятное дело, в таком голом виде они постоянно друг с другом сношаются, а скрытые камеры, рассованные по всему поместью, их снимают. Вот такие вот фильмы делает муж нашей мамы. Теперь тебе ясно о чем речь? Или повторить?

Мне было ясно. Только не ясно одно.

— И что, ты хочешь сказать, что наш брат все время жил в этом поместье? — Я повернулась к отцу. — Пап, и ты это знал?

— Что я знал! — взвился он, — я думал, что он во Франции! А Барсов и говорить бы со мной не стал! Да и… кто знает, может Жанна уже путалась с этим прохвостом раньше, может это от него Максим.

— Тогда нам и рыпаться нечего, — я пожала плечами. — И все-таки наверное Максима там нет, не совсем же этот ваш Барсов сумасшедший чтобы ребенка держать в таких условиях.

— Достаточно сумасшедший, — спокойно заметила Лола, — По крайней мере имидж у него еще тот. Он не вылазит из своего «Изумруда» даже зимой, сидит со своими очередными телками взаперти, общается только по телефону с внешним миром, да и то наверное через своего секретаря

— Откуда такая осведомленность? — подозрительно нахмурился папа. Мне тоже это было очень интересно.

— Ой, да это все знают! — отмахнулась Лолка, слегка покраснев. — К тому же Верочка Кудиярова там прожила две недели.

— Не знала, что твои подруги — дешевые шлюшки, не добившиеся ничего в большом кино. — Съязвила я.

— Вообще-то Верочке ничего добиваться не надо, насколько ты знаешь, — не менее язвительно ответила сестра, — она просто хотела позлить отца когда он пригласил на роль Онегина ее бывшего парня — вот и все! К тому же попасть в «Изумруд» очень непросто. Нужно быть по крайней мере ОЧЕНЬ красивой! Так что те кому удается там пожить могут даже гордиться этим немного.

— Ты сама себе противоречишь. Может и ты мечтаешь, чтобы этот Барсов тебя немного потянул? Кино получилось бы — «Мечты разгоряченной девственницы в душную летнюю ночь», — я рассмеялась собственной дурацкой шутке. Папаня скривился и пробормотал что-то невнятное. Лолка прожгла меня своим коронным взглядом и покрутила пальчиком у виска.

— Я не знал, что дочка Кудиярова снимается в порно, — удивленно заметил отец, — он бы не позволил…

— Ах, папа, ну кто у него спрашивал! К тому же об этом не кричат на каждом переулке! Он когда узнал, то пытался по-тихому выяснить с Барсовым отношения, но оказалось, что Верка ни в один фильм и так не попала — Барсов прямо сказал Кудиярову, что у его дочери некрасивая грудь и он не стал сюжеты с ней включать в фильм. Представляешь как Верка бесилась потом? Но самое смешно, что Барсов и ведать не ведал, что Верка дочь Кудиярова! И это при всем притом, что она снялась в рекламе «Коктейль-пати» и ее по двадцать раз на дню по ящику показывали! Он там как в берлоге живет, смотрит только западные каналы, а о том, что в родной отчизне творится — ни сном ни духом!

— И что, — не выдержала я, — ты спрашивала у нее про Максима? Она его там видела?

Лолка непонимающе захлопала ресницами.

— С чего это я должна была у нее спрашивать об этом?

— Ну ты же знала, что он у этого Барсова.

— Слушай, дорогая, да какое мне дело до этого Максима! Я его не видела никогда и еще столько же не видела бы! — Почему-то разгорячилась Лола. — Тем более что никто же не знает об этом! Я что, должна трезвонить на каждом углу про наши семейные проблемы? Это было тыщу лет назад, все уже забыли давно о том что мать нас бросила, да и никто не знал, что она с Барсовым жила, правда, пап?

— Да, — нехотя согласился он, — незачем распространяться было. Мы все замяли тогда, я сказал, что она во Францию уехала, Барсов тогда еще не известен никому был, никто о нем и не слышал. Незачем наше имя с ним связывать. Тем более теперь, когда он так грязно прославился.

— А я бы все равно спросила у этой Кудияровой. Интересно же! — не унималась я.

— Ну так езжай сама и все узнай! Прям в этот «Изумруд» и езжай, если такая умная. К тому же ты умеешь с малолетками разговаривать — если встретишь брата, уломаешь его в два счета приехать к нам. Давай, сестрица!

Конечно не так просто удалось папаше с Лолкой меня уговорить. Долго мы все это обсуждали так и эдак, но в конце концов я согласилась побыть немного разведчицей. К тому же идейка обещала быть интересной. Правда, я сильно сомневалась, что моя кандидатура привлечет Барсова — другое дело если бы Лолка поехала! Но Лолка заявила, что не намерена жертвовать своей невинностью ради такого дела, да и личностью она была более знаменитой чем я. Мои фотки вроде бы ни в каких журналах не засветились, хотя, конечно, Барсов мог обо мне узнать если когда-нибудь решил любопытства ради поинтересоваться бывшей семьей своей жены. С другой стороны — зачем ему? Как бы там ни было, попробовать стоило.

Сомневаясь в своих способностях порнообольстительницы, я запаслась бумагой для набросков и карандашами, и решила предстать перед Барсовым в качестве начинающей художницы. Лолка рассказала, что Кудиярова приперлась в «Изумруд» под видом журналистки, прямо под двери, и ее впустили. Мало кто знал где именно находится «Изумруд», возможно именно поэтому его и не атаковывали толпы начинающих актрисулек. Попасть туда можно было только после предварительной договоренности и встречи с каким-то там представителем Барсова. Но на примере Верки Кудияровой получалось, что можно нагло заявиться туда самой, главное знать КУДА заявляться. Это Лола у нее в подробностях узнала.

И вот я погрузилась в старый облезлый «Форд», взятый напрокат у одного из знакомых парней, который отбывая на несколько месяцев в Канаду, оставил мне ключ от своей тачки и квартиры (неразделенная любовь блин. Я его, а не он моя) и пустилась в странствия по пригородной зоне нашего мега-сити. Переживала страшно. Во-первых, я почти уверена была, что меня пошлют куда подальше, а во-вторых, если не пошлют, то я ни за что не смогу там остаться. Непрекращающиеся оргии, которые мне описывала Лолка со слов своей подруги, честно говоря, меня ничуть не вдохновляли. Верка вон тоже влезла туда как журналистка, а имели ее все кому не лень. Я не была уверена, что смогу смириться с подобными неудобствами и не сбегу в первые же полчаса. С такими вот тяжелыми мыслями катилась я по ухабистым загородным дорогам и искала село Партизанское, в районе которого должна была быть та самая хижина дяди Барсова. Не смотря на то, что Лолка мне подробно объяснила как добраться до «Изумруда», все оказалось не так просто. Мне полдня пришлось затратить на то, чтобы отыскать эту богом забытую селуху. Оказывается, от города было рукой подать до этого Партизанского, но я, умница, сделала невероятный крюк из-за того, что проскочила его и не заметила. Три сарая в овраге — вот и все село. А дальше лесная дорога ведет в жуткую чащу и где-то там, насколько мне было известно, прячется вожделенный «Изумруд». Раньше на его месте была просто хибара лесника, но много лет назад Барсов огородил вокруг нее кусок леса и построил на этой территории немаленький домишко для себя и своих странных гостей. Брр… просто средневековье какое-то. Напоминает начало фильма ужасов. Впрочем, Верка (жаль что мне пришлось слушать ее рассказы в пересказах Лолки) говорила, что ей вроде там понравилось. Впрочем, насколько я знала Кудиярову, ее моральные принципы были полной противоположностью Лолкиным. Поэтому чем больше членов она обнаруживала на квадратный метр поверхности своего тела, тем больший восторг испытывала. Неудивительно, что ей там понравилось.

Надеюсь, вы меня извините за то, что я опускаю описания природы, мелькавшей за стеклом моей машины когда я свернула на лесную дорогу. Мне в тот момент было не до пасторальных наслаждений — меня безжалостно швыряло на каждом ухабе, и в какой-то момент я начала подумывать о том, чтобы плюнуть на дурацкую эту авантюру и уехать домой, но развернуться в чащобе было совершенно негде. Только поэтому я все еще ехала вперед.

Дорога закончилась совершенно неожиданно — за очередным поворотом уперлась в большие деревянные ворота безо всяких надписей и украшений. По обеим сторонам от ворот тянулся решетчатый забор и скрывался за ближайшими зарослями ежевики. Сквозь решетку можно было видеть тот же самый лес — густые заросли ежевики и какие-то деревья — ничего похожего на цивилизацию. Пока я вытаскивала из транспорта свое затекшее ушибленное тело, мне в голову пришла мысль о том, что «ларчик просто открывался». То есть Барсов этот сделал себе дачку вдали от людских глаз, куда можно приехать с друзьями и с девками поесть шашлычка с пивом, в баньке попариться, а заодно поснимать на камеру все это безобразие. Только у глупых девах типа Верочки могла возникнуть фантазия, что здесь происходит нечто большее чем заурядная пьянка и блядство. Что за идиотизм — придавать всему этому романтический ореол! А еще больший идиотизм взять и припереться сюда, как сделала это я.

Свежий воздух, птички поют, кузнечики стрекочут. Что я здесь делаю! От досады на свою глупость я посильнее хлопнула дверцей и тут же справа от меня зашуршали кусты. Нет, ну это слишком! — я решила, что потревожила спокойно сношавшуюся парочку — это что же, даже шагу нельзя ступить в этом лесу чтобы не обнаружить чьи-нибудь склеившиеся тела!?

Когда я нервничаю то всегда становлюсь злой. Я уже приготовилась прочитать бесстыдникам лекцию по поводу правил поведения в общественных местах, но, к моему удивлению, к моей машине вышла девчонка. Длинные черные волосы (очень неплохие, даже Лолка от зависти позеленела бы), какие-то непотребные заляпанные каплями зеленой краски джинсы и обтягивающая выпирающую грудь майка, в таких же зеленых брызгах. Девчонке на вид было лет семнадцать — возможно если отмыть ее, она казалась бы старше и значительно симпатичнее, но сейчас выглядела как какая-то грубая пацанка, и даже я ощутила себя рядом с ней более женственной и изящной чем была в душе. Ах, ну да! На мне же еще было обтягивающее длинное платье, я вообще как леди выглядела, как сказал мой папаша на прощание.

— Что, звездей привезли? — спросила девочка, смерив меня с ног до головы наглым взглядом.

— А ты здесь за Тома Сойера? — таким же нарочито грубым голосом спросила я. Уж что-что, а с подростками типа нее мне всегда удавалось наладить контакт. Главное — говорить на их языке.

Она на секунду задумалась, а потом радостно воскликнула:

— А! Это в книжке было, там где ему мышей давали на веревочке, а он им покрасить давал!

— Какая поразительная начитанность, — не удержалась я.

— Хочешь покрасить? — Тут же отозвалась она и протянула мне грязную зеленую кисть.

Странно, но этот маленький разговорчик как-то сразу расслабил меня и я почувствовала себя увереннее.

— Нет, как-нибудь в другой раз. На самом деле мы в некотором роде коллеги. Я художница, — и не выдержала: — начинающая я имею в виду. Хочу красивые тела порисовать. Как на старинных картинах, знаешь? Рубенсы там всякие и все такое.

— Фи, Андромеда с целлюлитом у него. А эти… вахканки или вакханки… Ну просто слов нет! Зачем он их в одежде не рисовал?! Мне не нравится твой Рубенс! — Она скривилась и даже вывалила язычок в знак полного неприятия. Я едва сдержала поползшую вверх бровь. Какая образованная девочка! По ней и не скажешь…

— Ты тут за садовницу? — Спросила я. В ответ она странно-странно ухмыльнулась, а я украдкой посмотрела по сторонам — уж не сидит ли где-нибудь тип с видеокамерой. И что если неумытая девица эта сейчас полезет меня лапать в лучших традициях порноискуства?! Предупреждала же сестра, что тут все время кто-то что-то снимает и даже в туалете, во время самых интимных мероприятий, лучше вести себя так, чтобы потом не пришлось краснеть.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— А я с посторонними не знакомлюсь! — Кокетливо потупилась она. Игривая какая! В одну секунду из пацанки превратилась в симпатичную малолеточку. Да, она здесь явно не садовница.

— Как хочешь. — Я пожала плечами. — Может проведешь меня к вашему главному?

— Рене. — Она сделала шаг в мою сторону и протянула мне грязную лапку. Вовсе и не маленькую. Впрочем, девчонка и сама была не маленькая.

— Что?

— меня зовут Рене.

Я слегка пожала ее теплые пальцы и улыбнулась.

— Партийная кличка? А как на самом деле?

— А тебя?

— На самом деле Света.

— Клер.

— Чего?

— Когда ты войдешь в ворота, тебя будут звать Клер. Если, конечно, Поль захочет оставить тебя. — Девчонка мягким кошачьим движением придвинулась ко мне и прошептала: — Если я его попрошу как следует, он точно оставит тебя. Ты мне нравишься. Здесь все такие зануды — ужас! Так что тебе повезло что ты мне понравилась, понимаешь?

Девочка оказалась довольно высокой — вровень со мной. А я еще и на каблуках. Да, молодежь пошла крупная, вымахает ростом под два метра, а вот мозги расти не успевают, все эти детские ужимочки остаются. Хотя не намного девчонка была и младше меня, во всяком случае, шестнадцать ей точно было.

Не знаю почему, но женское тело, вторгающееся в мое жизненное пространство всегда меня раздражало. Слишком уж я гетеросексуальное существо. Поэтому первым моим порывом когда она начала дышать мне в лицо было дернуться назад, но все-таки усилием воли я заставила себя стоять на месте. Может у них в «Изумруде» так принято. Поэтому я продолжала пялиться в ее темные-темные глаза и давить из себя улыбку. Странным созданием была эта Рене. С первого взгляда — ничего особенного, обычная угловатая девочка-подросток, но стоит немного присмотреться и замечаешь какие-то детали, совершенно обезоруживающие. До ее волос мне жутко хотелось дотронуться — чтобы убедиться, что они действительно такие тяжелые и живые, как выглядели. Ее глаза, смотревшие на меня пристально и слегка иронично, были глазами взрослого человека. Мудрого, уверенного в себе и… почему-то опасного.

— Послушай, — как можно интимнее сказала я, — мне непременно нужно сюда попасть и остаться на некоторое время. Если ты мне поможешь, получишь конфетку.

Она помолчала.

— Ты уверена что тебе это надо? — Серьезно спросила она. Сейчас передо мной стояла совсем другая девушка. От ее детскости не осталось и следа. Я пожалела о своей попытке довериться ей, это было очень опрометчиво. В своей короткой фразе я сказала кое-что лишнее. Но теперь уже отступать было поздно.

— Мне это очень нужно. Скажи как мне себя вести и что говорить, чтобы меня здесь оставили.

Рене задумчиво почесала подбородок и щелкунла пальцами.

— Хорошо. Я скажу Полю, что ты можешь мне кое-зачем понадобиться, он не откажет мне.

— Кому скажешь?

— Поль — хозяин Изумруда, хозяин этого дома. Ты ехала сюда и не знала? — Удивилась девочка.

— Поль… Павел Барсов? — догадалась я.

— Нет, дедушка Ленин. Пошли, я тебя к нему отведу. Машину можешь оставить, о ней позаботятся.

— Я только возьму свои художественные принадлежности… — радостно засуетилась я, но Рене жестом меня остановила.

— Забудь, у нас полно этого добра.

Мы вошли в ворота и пошли по широкой дубовой аллее. Мне показалось, что за ближайшим поворотом я увижу величественный замок, как в фильмах про привидений. Но я совсем не боялась. Это было хорошее место, наполненное какой-то здоровой спокойной энергией. Солнце, птичье многоголосье, влажный запах листвы… Я очень редко бывала за городом. Лес был для меня экзотикой большей чем для кого-нибудь морское побережье. Поэтому я наслаждалась и готова была идти вечность по этой прекрасной аллее. Даже волнение и напряжение куда-то исчезло.

— Как мне себя вести, ты не сказала. — Вспомнила я. — Что говорить нужно?

— Не важно. — Бросила Рене, деловито размахивая ведерком с краской. — Достаточно будет моей протекции.

— Ты важная персона.

Девица бросила на меня искристый взгляд.

— Очень важная персона! И горжусь этим безмерно.

Кажется она издевалась надо мной.

Дорога вильнула вправо, и я увидела невероятно красивый дом! Белоснежный, в три этажа, с колоннами и балкончиками, он был похож на старинное поместье каких-нибудь графов. Настоящее дворянское гнездо. Перед домом был огромный голубой бассейн, а между колоннами стояли столики и стулья. За одним из столиков сидела компания молодых людей, странно одетых. Когда мы проходили мимо, они окинули меня заинтересованными взглядами и тут же отвернулись. Наверное я не показалась им чем-то, достойным более пристального внимания. Рене завела меня в прохладную тишину дома. Весь первый этаж занимал зал с большой плазменной панелью на стене, роскошными диванами и белыми шкурами на полу. Деревянная лестница вела на следующий этаж, туда мы и двинулись. На втором этаже была только одна дверь, дальше лестница поднималась на третий этаж, там, как я узнала позже, были зимние комнаты для гостей. Девчонка попросила меня подождать полминуты и без стука вошла в дверь. Я чувствовала себя крайне неудобно, оставшись одна на крохотной лестничной площадке, но Рене и правда очень быстро вернулась. Высунулась из-за двери и бесцеремонно меня втащила в комнату.

Это помещение было таким же большим и бестолковым, как и зал внизу, но только почти все пространство здесь занимали стеллажи с книгами. В центре стояли несколько явно не нашего века кресел, диван и якобы старинный стол. Может и правда старинный. Кто-то расстарался на славу, можно подумать прям, что здесь интеллектуал живет какой-то из прошлого или позапрошлого (не разбираюсь я в этих тонкостях) века. Короче, здесь явно обитал какой-то сноб.

Ну вот дошла очередь и до самого хозяина. Он стоял, оперевшись на свой страшно дорогой стол и придирчиво меня разглядывал. Руки скрещены на груди, в руке трубка от радиотелефона, которой он задумчиво бьет себя по плечу, глаза холодные и пустые. Ничего в нем особенного не было — он был из тех, мимо кого можно пройти и не заметить. А можно задержаться чуть подольше и уже никуда больше не идти. Вроде бы все в нем было просто — средний рост, обычное телосложение, обычное лицо, но… что-то цепляло, понимаете? Даже не знаю как объяснить… что-то заставляло видеть в нем в первую очередь мужчину, а уже потом — человека. Ну не знаю, может это харизмой называется или еще как… Одним словом — он меня смутил. Я вдруг подумала, что наверное чтобы попасть в этот бордельчик, девушки должны здесь переспать с этим человеком (я так поняла, он и был Павел Барсов), ведь так в шоубизнесе частенько бывает. И, что удивительно, меня эта мысль не повергла в ужас. Скорее напротив.

Не выдержав его изучающего взгляда и молчания, я стала что-то мямлить насчет того, что я художница начинающая и вот хочу здесь… и так далее и тому подобное, но Барсов нетерпеливым жестом заставил меня замолкнуть. Кивнул Рене, указав пальцем на дверь. Та заворчала недовольно и вышла. Я с хозяином осталась наедине. Это волновало. Как-то по-особенному волновало.

— Называй меня Поль. — Сказал он. — Тебя будут здесь называть Клер. Вообще-то у меня есть сейчас вакансия Дианы, знаешь, богиня такая была, охотница, но это не важно. Рене хочет, чтобы тебя звали Клер, пусть так и будет. Ты не против, надеюсь?

Голос у него был волшебный… Прям ноги подгибались. Нет, я была не против. Я бы на все на свете сейчас согласилась… Ужас какой, может это любовь с первого взгляда меня настигла?! Ну нравился мне этот Поль — просто сил не было. Все больше и больше с каждой минутой.

— Подойди поближе, — тихо сказал он. Как-то по-особенному сказал. Я, словно под гипнозом, подошла. Да, что-то с этим Полем было не так. С каждым моим шагом ему навстречу я чувствовала все большее и большее притяжение. Будто волны горячие от него исходили и будоражили все мое женское естество. Когда я оказалась прямо перед ним, силы мои были на исходе. Смотреть ему в глаза стало просто невыносимо, но еще невыносимей казалось потерять его взгляд. Это было что-то странное. Слишком сильное для простой симпатии, которую я могла бы испытывать к понравившемуся мужчине. Это было что-то ОГЛУШАЮЩЕЕ.

Он положил руки мне на плечи и по телу у меня пробежала сладкая дрожь.

— Ты не похожа на тех, кто сюда приходит. Обычно мы не берем людей с улицы, всех разворачиваем кто приезжает сам, без рекомендаций. Но недавно мы почти всех разогнали, у нас были проблемы. Теперь все наладилось, и нам снова нужны гости, особенно новые лица. К тому же ты очень понравилась Рене. Она отчаянно скучает в последнее время, может быть тебе удастся ее немного развлечь. Но… скажи честно кто ты и зачем к нам приехала?

Так тяжело было врать этим глазам…

— Я художница, мне хочется просто пожить здесь, прочувствовать атмосферу, может быть сделать несколько набросков для моей новой картины… на тему мифов Древней Греции… — проворковала я. Ворковать было не тяжело — я просто таяла рядом с ним, в самом деле таяла.

— Ты или искательница приключений, или хочешь спрятаться здесь от кого-то. — Не обратив внимания на мои слова, заключил он. Да, проницательности тебе, о повелитель моего сердца, явно не хватало.

Я неопределенно пожала плечами в ответ. К сожалению, он тут же убрал с этих моих плеч свои руки, на которые я так надеялась…

— Мне все равно на самом деле. Живи здесь сколько хочешь, Рене присмотрит за тобой. От тебя требуется только подчиняться некоторым нашим правилам и не огорчаться по поводу скрытых камер. Можешь идти, Рене тебя ждет внизу и поможет устроиться сейчас. О твоей машине не беспокойся, у нас есть гараж. Когда захочешь уехать, помни, что обратно ты уже не сможешь вернуться.

Я с сожалением направилась к выходу, но его голос остановил меня.

— Еще одно, Клер, — тихо, как-то по-дружески, произнес он: — насчет того что… думаю, надо тебя предупредить, чтобы это не мешало тебе жить здесь.

— Да? — Насторожилась я.

— Никогда не думай обо мне как о мужчине.

— Что?! Почему?! — Так нескромно у меня это вырвалось, что я покраснела.

Он усмехнулся. Не зло, просто… усмехнулся. Понимающе.

— Я не сплю с женщинами. Ну и с мужчинами тоже естественно. Вообще ни с кем и никогда, понимаешь? Считай, что это болезнь. Живи и наслаждайся, и не думай об этом. В смысле — обо мне.

Я сокрушенно покачала головой.

— Да… сказать что я расстроена — значит ничего не сказать…

2

Понятие времени исчезло для меня с того самого момента как я оказалась в «Изумруде. А так же исчез и весь внешний мир. Здесь было легко и спокойно, как наверное и должно было быть в раю. Рене захотела чтобы я жила в одном из маленьких деревянных домиков в глубине парка. На самом деле каждый жил здесь где хотел — ведь большую часть дня гости (Рене упорно называла эту толпу красавиц и красавцев что здесь обитала гостями) проводили в парке возле бассейна или на площадке с тренажерами, или в доме Поля (это уродливое красивое здание называлось Большим Домом), где в огромном зале внизу было оборудовано что-то типа кинотеатра. Там можно было просмотреть рабочий материал из того что наснимали за последние несколько дней или просто обычное кино, которого здесь было больше чем в видеомагазине. Отдельные странные личности наверное захаживали даже на второй этаж — в библиотеку Поля. Впрочем, там я видела за все время моего пребывания в «Изумруде» только Джулиуса — красивого цыганистого атлета, который вероятнее всего просто пытался доказать окружающим, что помимо горы мышц у него имеется и некий сгусток в черепной коробке. Хотя не удивлюсь, если Джулиус каждое утро после завтрака поднимался с умным видом на второй этаж только для того, чтобы полистать комиксы. На первый взгляд можно было решить, что «Изумруд» это что-то вроде нудного дома отдыха с обычным набором прилагающихся услуг типа сауны и трехразового питания, правда, уже то что все это давалось бесплатно, придавало «Изумруду» очарование любимой всеми халявы, но истинное очарование сего места было все-таки не в этом. «Изумруд» был игрой. Сказочной страной со своими правилами и законами, и они совершенно отличались от правил и законов внешнего мира. Например, все должны были носить ту одежду, которую выбирал для них Поль. У Барби, длинноногой манекенщицы из Киева, был набор розовых платьиц, которые делали ее абсолютной копией ее куклы-тезки; у Наяды вся одежда состояла из зеленых и бежевых веревочек, очень напоминающих водоросли, и такие же веревочки вплетены были в ее вечно спутанные космы. Джулиус бы цыганом, Дин вечно носил восточные шаровары, которые, вероятно, могли спадать с него стоило дернуть за веревочку на поясе. Ну и вся остальная публика в том же духе.

Мне достался идиотский гардероб туземки-дикарки. Рене притащила мешок с одеждой мне в домик в первый же день и гордо заявила, что это набор для богини Дианы, и что теперь я могу появляться на публике только так и никак иначе. Роясь в ворохе вываленной из мешка одежды, я так и не нашла верхней части гардероба, потому поинтересовалась у нагло рассевшейся на моей кровати девчонки уж не потеряла ли она эту жизненно необходимую часть где-нибудь на улице, но в ответ Рене лишь довольно растянула губы в улыбке.

— Диана не носила лифчиков и кофточек.

— Ты хочешь сказать…

— Я сама выбрала тебе такой костюмчик. Обычно Поль выбирает, но он мне разрешил, — она подмигнула мне, — я его очень хорошо попросила. — Зевнула, продолжая исподтишка за мной наблюдать. — Мне хотелось, чтобы у тебя всегда была открыта грудь.

— Ты чего, — растерялась я.

— Мне бы очень хотелось стать такой же как ты, — просто сказала Рене. — И хочу, чтобы у меня была такая же грудь.

Я покосилась на ее достоинства, обтянутые коротенькой разноцветной майкой.

— Да у тебя уже на размер больше.

— Ты думаешь, меня это не расстраивает?

Я пожала плечами — обычные подростковые комплексы. То что сейчас ее раздражает очень скоро станет предметом гордости.

Мне надо было переодеваться в это замшевое рванье, но Рене и не собиралась уходить. И взгляд у нее был более чем заинтересованный. Это смущало, тем более смущал этот разговорчик. Но надо было вести себя непринужденно, ничего не поделаешь, потому я отвернулась и начала переодевание. Чтобы убить напряженную тишину, да и просто из любопытства, я спросила:

— Ты его любовница?

— Кого?

— Как будто ты не поняла — Поля!

Рене сдавленно хихикнула у меня за спиной.

— Он не может.

— Это действительно так?

— Да. Но знаешь, все эти бабы что здесь живут, кончили бы уже от того, что он позволил бы им полизать свои пятки. Ну ты и сама должна была это понять, да? Ты же разговаривала с ним.

— Да уж… Только не понимаю — что тебя с ним связывает? Он же не твой отец, верно?

Она захихикала еще веселей.

— Нет, ты что. Просто… наверное я ему кое для чего нужна, наверное я лучше всех этих длинноногих баб.

— А у него детей не было никогда? — осторожно спросила я. Пора бы уже и делом заняться, действительно! А то расслабилась тут…

— Да был какой-то мальчик у него, вроде приемный сын. Но это уже давно было, еще до меня.

Я почувствовала как по спине у меня побежали мурашки. Неужели вот так просто я все сейчас и узнаю?

— И где же этот мальчик? Не здесь же, да?

— Не знаю. Наверное в городе живет где-нибудь, а может вообще далеко-далеко уехал… Поль конечно странный парень, но не настолько же чтобы здесь держать ребенка.

— А может ты и есть тот мальчишка? Тебя просто переодели и накладную грудь приставили, а? — Шутливо спросила я.

— Это точно! — Радостно согласилась Рене и начала снимать майку. — Иди я тебе покажу чего мне в лифчик напихали чтобы сиськи были. Только ты обещай подержаться!

— Фу, перестань, я пошутила! — Смущенно замахала я руками и бросила в нее какой-то попавшей под руку тряпкой. Она грубо заржала и швырнула в меня подушкой.

— А ты много знаешь про Поля, да? Наверное он тебе доверяет. — Отскакивая, спросила я.

Рене тут же успокоилась. Посмотрела на меня внимательно, потом шумно вздохнула и поцокала язычком.

— Не надо, Клер. Даже и не думай в него влюбляться, а то станешь как растение. Здесь полно классных мужиков, расслабься и получай удовольствие.

— Ну вообще-то я приехала сюда рисовать, а не делать то, на что ты намекаешь. — Заметила я.

— Ну вообще-то ты знала куда ехала, правда? Здесь даже поварих и горничных иногда наклоняют, и — заметь — они ничего не имеют против.

— А иначе нельзя?

— А иначе ты сможешь?

Так, ну все, мне надоел этот разговор. С этим странным ребенком было не так-то просто общаться.

— Я вижу, ты решила взять надо мной шефство. Ты так со всеми новенькими поступаешь? — довольно холодно произнесла я. В этот момент я пробовала приладить на себя дурацкую набедренную повязку и меня совсем не радовало, что Рене разглядывает мою голую задницу, которую мне никак не удавалось прикрыть.

— Хорошая попка. — Не заставила себя ждать девчонка.

— Знаешь, мне не очень нравится когда на меня так смотрят. — Не поворачиваясь сказала я.

— Ну и что. А мне нравится на тебя смотреть. Я же сказала — ты мне понравилась.

— А мне нравятся мужчины и я ничего с собой поделать не могу. Это ясно?

— Мне тоже нравятся мужчины на самом деле, — не замечая моего раздражения спокойно произнесла Рене, — но Поль мне пока не разрешает с ними… ну сама понимаешь. Так что я девственница все еще. Но некоторые женщины тоже ничего. Я иногда люблю… просто побаловаться немного, понимаешь? И на самом деле всем нравится, хотя они сначала тоже так же как ты говорят. Знаешь, Клер, я могу всякие штучки делать — тебе лучше чем с парнем будет…

— Все, Рене, стоп. Я не хочу ничего слышать. Меня это… напрягает, понимаешь?

— Хорошо, больше не буду. — Печально вздохнула она, но я уловила какие-то веселые нотки в ее тоне. Эта чертовка едва сдерживала смех!

Я молча повесила на шею ожерелье из деревяшек — постаралась выбрать самое разляпистое, чтобы хоть немного прикрывало грудь, обвязала ноги тесемками сандалий и только после этого решилась подать голос.

— Рени, мы будем с тобой просто подругами, хорошо? И ничего больше. Пожалуйста.

— Если ты так хочешь… хорошо. Меня зовут Рене, но мне нравится как ты это произнесла — Рени. — Тихо сказала она. В ее голосе проскользнули интонации Поля и меня на секунду бросило в жар. Хм, слишком свежие воспоминания. Она тут же добавила, уже со своими интонациями: — Хотя похоже на средство от изжоги.

— Повернись, — попросила Рене. — Я хочу посмотреть удачно ли я выбрала тебе одежду.

Я повесила на лицо деревянную улыбку и с деланным кокетством развернулась к девчонке. Ладно, пусть маленькая лесбиянка разглядывает меня сколько влезет, придется уж потерпеть. Все-таки она для меня в этом клоповнике человек незаменимый.

Она вальяжно валялась на кровати в своих заляпанных краской джинсах, которые она в отличие от майки не удосужилась поменять, и странно улыбалась. Я ожидала, что взгляд ее тут же упрется в мою грудную клетку, но Рене смотрела мне в глаза.

— Подойди к зеркалу, — прошептала она, — думаю, тебе понравится.

Ну да, конечно. Мне очень понравится когда я увижу в каком непотребном виде должна буду шастать по окрестностям. Но тем не менее я подошла к большому трюмо возле выхода и покорно уставилась на какую-то чужую девицу, выплывшую оттуда.

Нет, это не могла быть я! Это были не мои глаза — слишком блестящие и откровенные. Это были не мои волосы — да, такие же как у меня короткие черные пряди, но другие, живые и дикие. И это тело — такое гибкое и грациозное, прикрытое лишь парой лоскутков на бедрах — оно принадлежало, должно быть, богине — той, что в древности с колчаном стрел бегала по лесам. И ноги тоже были не мои! Сильные, в то же время удивительно изящные — таких ног не могло быть у ленивой городской бездельницы, привыкшей особо не пользоваться конечностями для передвижения.

— Это не Света, — как-то вырвалось у меня само собой.

— Это Клер, — ответила Рене, — а Света была закомплексованной дурочкой.

— Откуда ты знаешь?

— Да на тебе это было написано. Еще немного над тобой поработать и ты станешь нормальным человеком.

— Как скажете, доктор, — я заставила-таки себя отвернуться от зеркала и с удивлением заметила, что мое стеснение и напряженность куда-то уплывают. Как хорошо чувствовать себя красивой!

— Интересно, если ты в отличие от меня не закомплексованная дурочка, то почему ходишь в такой непотребной одежде? Натяни тоже что-нибудь вызывающее раз у тебя нет комплексов. Или есть?

— Скажи об этом Полю, — криво ухмыльнулась Рене и тут же вскочила с кровати, будто давая понять, что тема закрыта. — Пошли лучше я покажу тебе парк и с народом познакомлю. Только… возьми копье.

— Что?

— Вон, в углу стоит.

Действительно, возле двери стояло что-то вроде копья с заглушкой на наконечнике. Я отшатнулась.

— Ты чего, хочешь чтобы я с палкой этой ходила. Это обязательно?

Рене в ответ как-то уж очень сочувствующе вздохнула и повторила:

— Возьми, Клер.

Когда я тоскливо прилаживала в руке палку, то думала, что дело в имидже, которому нужно соответствовать и никуда от этих правил не денешься. Раз уж я дикарка, то надо таскать с собой копье. Но оказалось, что Рене имела в виду совсем другое. Она говорила о Дионисе — страшном гигантских размеров мраморном доге, который жил в парке и, как мне вскоре довелось убедиться, использовался далеко не для охранных целей. Дион влюбился в меня с первого взгляда и стал моим личным кошмаром на все время моей изумрудной жизни. Большую часть времени он пропадал где-то по своим собачьим делам, но стоило ему учуять меня, он сразу набрасывался, валил на землю и начинал делать эти отвратительные собачьи движения, при чем с таким знанием дела, что я очень быстро уверилась, что с самками человеческого рода он давно на короткой ноге. Когда Рене была рядом, она сразу приходила мне на помощь и мощным ударом ноги давала понять псине, что та не права, а вот без нее мне приходилось совсем туго. Мужчин Дионис не любил, и тот кто пытался его с меня стащить тут же становился в его глазах соперником со всеми вытекающими последствиями. Поэтому очень скоро местные джентльмены особо не рыпались и лишь посмеивались в сторонке, наблюдая за моей борьбой с этим чудовищем. К счастью, Дион позволял мне любые вольности. Я могла тыкать его копьем, давать пинком по морде, а однажды, когда он достал меня окончательно, я даже зарядила ему прямо по его болтающейся красной сосиске, которой он елозил по моему животу. Это надолго остудило его, но, к сожалению, не навсегда. Поэтому каждый раз когда я слышала как кто-то произносит слово Дион, мое тело непроизвольно принимало боевую стойку, а рука судорожно сжимала копье. Рене была права, копье мне очень пригодилось, и очень скоро я привыкла носить его повсюду как дамскую сумочку.

Как я уже говорила, гости в Изумруде жили где попало. Днем ни у кого не было желания торчать в своих домиках, а ночью каждый засыпал там, где упал. Разумеется, не один. Летние ночи были теплыми и какими-то опьяняюще-томными. Наверное я осталась единственной идиоткой во всем Изумруде которая по ночам валялась в домике и корчила из себя девственницу-недотрогу. Через пару дней после моего прибытия у меня появилась соседка Анжелика. Очень милая брюнеточка с ногами от ушей. Даже не знаю что заставило Поля выбрать ей костюм какого-то средневековья и спрятать эти потрясные ножки под длинным платьем. Так вот даже эта Анжелика глядя на мои ежевечерние возвращения в домик крутила пальцем у виска. Сама-то она ни одной ночи не ночевала! Забегала только иногда чтобы сменить одежду или покопаться в своих вещах и тут же весело исчезала. На самом деле моя ночная целомудренность была связана вовсе не с желанием укрыться от всех. Просто в голову мне пришла безумная идейка о том, что Максим может быть где-то здесь, в Изумруде и, чтобы его найти мне нужно побродить по окрестностям ночью, когда все будут спать, и мое любопытство не вызовет подозрений. Как же наивна я была! Почему-то мне и в голову не пришло, что ночью в Изумруде жизнь должна бить ключом! Смех, стоны и крики раздавались у меня под окнами до самого утра и только с восходом солнца на некоторое время становилось тихо. Не скажу что так уж сильно меня коробило покувыркаться с кем-нибудь под покровом ночи, но почему-то без Рене я чувствовала себя не совсем уверенно среди всех этих красивых людей, а Рене после наступления темноты всегда уходила к Полю, и я очень скоро поняла, что это правило, переступить которое она не может. Днем большую часть времени мы были вместе — меня это устраивало, потому что я чувствовала, что рядом с ней я защищена от любых неожиданностей. Близость к Полю делала Рене фигурой авторитетной, поэтому я цеплялась за нее изо всех сил. Но в то же время Рене и мешала. Местные плейбои во всю подкатывали ко мне, но присутствие девочки делало меня напряженной, так что максимум, который я могла позволить кавалерам — это немного поласкать мне спинку когда мы с Рене валялись на траве. И это при всем при том, что половая жизнь в Изумруде била через край. Я довольно скоро привыкла к виду переплетенных тел и всем этим звукам секса, которые доносились до меня из самых неожиданных мест. Меня это больше не смущало, тем более что я поняла, что никто меня не тронет до тех пор пока я сама этого не захочу. Очень часто Рене впихивала мне в руки альбом и карандаш, заставляя рисовать то, что происходило перед моими глазами. В первые дни мне требовалась пара бутылок пива чтобы расслабиться и взяться за карандаш, но вскоре все пошло как по маслу. Мы с Рени садились на траве с альбомом, несколько гостей тут же вызывались попозировать в движении, и начинался для меня жгучий кошмар. Я никогда в жизни не делала таких блестящих набросков, но под конец у меня почему-то начинали дрожать руки и мне стоило нечеловеческих усилий продолжать невозмутимо водить карандашом по бумаге, чтобы не дать повод повеселиться Рене. Паршивка прекрасно знала что я испытываю, и ее это радовало бесконечно. Во всяком случае, ехидная ухмылочка ни на минуту не сходила с ее лица. Но надо отдать ей должное, она никогда не пыталась воспользоваться моим расслабленным состоянием и попробовать меня облапать по своей лесбиянской привычке. А привычка эта у нее была. И если по началу я воспринимала все ее слова как обычный треп, то вскоре она дала убедиться мне в обратном. Как-то утром, когда все еще спали после очередной бурной ночи, я выползла из домика чтобы сходить в Большой Дом за пивом, и совершенно неожиданно увидела Рени возле барной стойки у бассейна. Она была не одна. Вначале я не поняла что происходит. Даже не знаю почему мой мозг не хотел воспринимать открывшуюся мне картину, ведь внутренне я была готова уже ко всему. Тем более что Рене и Барби не были голыми и не делали ничего особенного. Рене стояла, опираясь на барную стойку, а Барби спиной прижималась к Рене. Из розовенького Барбиного платья нагло торчали ее немаленькие груди, которые сжимала моя подруга. Черные блестящие волосы моей девчонки и белые кудряшки противной красотки смешались как кофе со сливками. Рени в каком-то бешеном опьянении целовалась с вывернувшей ей навстречу голову белокурой куклой.

Я остановилась как вкопанная. Меня будто окатили холодной водой. Наверное прошли какие-то секунды, но для меня время остановилось, кажется я уже целую вечность стояла здесь и тихо умирала. Рене, моя Рене не могла быть той, которую я видела сейчас. Она была ребенком, забавным, не в меру умным и насмешливым, но ребенком! Мне хотелось так считать и я так считала. Закрывая глаза на то, что может происходить между ней и Полем когда она уходит к нему по вечерам, стараясь не спрашвать себя — а что она вообще делает здесь, в Измумруде. Оказывается я и не знала ее совсем… Создала в своей голове какой-то образ, а на самом-то деле все совсем иначе… Как горько и обидно было осознавать это! Под каким бы соусом ни подавалось все, что творилось в Изумруде, это все равно было грязью. Все кто обитал здесь казались мне красивыми манекенами, декорациями игры. Но только не Рене! Я была уверена, что она вне этого! В ней, как и в Поле, была какая-то притягательная жизненная сила, она не могла быть частью декорации, не могла даже органично сосуществовать с декорациями! Ведь она была другой…

Но в тот момент когда я увидела ее с Барби, я поняла что ошибалась. Рене была таким же осколком Изумруда как все остальные. Она была равноценной частью этой игры, она играла по правилам. Помимо меня у нее существовала своя, другая жизнь, и постепенно я начала понимать ЧТО ИМЕННО было в той ее жизни.

Рене, почему же мне стало так больно…

Я увидела как она опустила руки с груди Барби и черные локоны отделились от белых кукольных прядок.

— Доброе утро, Клер! — улыбнулась мне Барби. Она была приветливой, улыбчивой и глупой. Как кукла.

Я застывшим взглядом смотрела на ее раскрасневшееся личико и молчала.

— Все еще спят, а мы тут немного побеситься решили. — Барби хихикнула. Надо же — смущенно! Наверное что-то было в моих глазах не то…

Я не могла шевельнуться. Как окаменела.

— Ты чего? — удивилась Барби. — Ты нам не мешала совсем, расслабься. Ну когда ты уже привыкнешь…

Не знаю из каких глубин своей воли я взяла силу, но каким-то чудом мне удалось перетащить взгляд на Рене. Я знала что увижу в ее глазах. Насмешку. Торжество. Лукавство. И мне покажется что она говорит: 'Ну что, подружка, и что ты на это скажешь?»

Но Рени обманула мои ожидания. Я не узнала этот взгляд. Никогда еще я не видела у нее такого выражения. Она смотрела спокойно и выжидающе. Немного напряженно. Она смотрела так, что я на секунду забыла о Барби и мне показалось, что мы с Рене одни. Ее глаза повторяли… что-то. Нечто важное, что я должна была увидеть и понять. Важное… Не выдержав, я резко развернулась и убежала в парк. Коря себя за этот глупый побег, я вернулась в свой домик, села на пустую кровать Анжелики и тупо уставилась в окно. Мне надо было понять себя, разобраться в моем необъяснимом смятении и расставить все по полочкам. Но на самом деле я просто смотрела в окно, совершенно бездумно, и ждала, когда бардак в душе и в голове упорядочится сам собой.

Рене вошла через несколько минут. Села на мою кровать и стала наблюдать за мной. Какая умница — сегодня на ней наконец-то были чистые джинсы и длинная гавайская рубашка. Я подумала, что в платье она смотрелась бы более нелепо. Да, красавицей она никогда не будет. А могла бы! Молодец хоть глазки подрисовать никогда не забывала. Кокетка, черт возьми… Ну все, что это я! Надо встряхнуться.

— Извини что я так, я просто не ожидала, — смущенно пробормотала я. — Почему-то так не по себе стало…

Рене пожала плечами.

— Ладно, забудь и все, если тебе это так противно было видеть.

И снова тишина. Я старалась не смотреть ей в глаза.

— Клер, — через некоторое время сказала она.

— Да?

— Клер, понимаешь, когда долго здесь живешь подобные вещи перестают особенно шокировать. И… сама атмосфера здесь такая, что…

— Да, я понимаю. — Поспешно согласилась я.

— На самом деле пол не имеет особого значения, Клер.

— Не знаю, — я с сомнением покачала головой. — Для меня имеет и я ничего не могу с этим поделать.

Рене тихо усмехнулась.

— Ты сейчас так говоришь, как будто я тебя уламываю заняться со мной сексом.

Почему-то я тоже усмехнулась. Но посмотреть на нее так и не решалась. Я еще не могла привыкнуть к этой другой Рене. Она была чужой и незнакомой. Взрослой.

— Слушай, единственное что я здесь не могу делать, это ослушаться Поля. Я пообещала ему не спать с мужчинами, для него это важно. Но ты же видишь что здесь происходит, ты и сама чувствуешь что… без секса здесь нельзя, никуда от этого не денешься. А я тоже живой человек, и я уже не ребенок. Поэтому женщины для меня всего лишь то что мне доступно — вот и все.

— Тебе просто нравится так. — Сказала я, сама не понимая зачем вступаю в эту полемику. — Ты даже не одеваешься как девушка.

— Послушай, ну и что было бы если бы я ходила полуголой? Среди этих фотомоделей. Я ведь ни в какое сравнение с ними не иду. Ты посмотри какая у меня фигура-то! Не очень хочется на фоне этих девок раздеваться. И это не комплексы — это просто трезвый взгляд на себя. Лучше уж я буду чем-то отличаться чем быть уродиной среди красавиц. Я длинная, нескладная, с плечами моими…

— Нет, ну почему…

— Ну все, хватит об этом. Все есть так как есть. Если тебе удобно считать меня лесбиянкой, это твое право. Мне это не мешает.

Вот так просто. На том и порешили.

Мне не нравился зеленый бассейн возле Большого дома. Рядом с ним постоянно ошивалось человек пятнадцать. Бассейн и бар возле него были чем-то вроде местной кают-компании. После завтрака вся толпа обитавшая в «Изумруде» — а это было человек тридцать — вываливалась на улицу, и большая часть народа так и оставалась возле бассейна. Они пили мартини, обжимались, с криками прыгали в воду — все это очень напоминало молодежные вечеринки из американских комедий. Пару раз я тоже приходила поплавать, но когда в воде кто-нибудь из красавцев начинал откровенно меня лапать я быстро уносила ноги. Атмосфера Изумруда, насквозь пропитанная сексом, давно уже отравила меня, но чтобы вот так, у всех на глазах — нет, к этому я была еще не готова. Стоило Лио или Джулиусу ко мне приблизиться, как у меня сразу же включался стоп-кран. Эти двое больше всех домогались меня, и я даже начала думать, что они решили во что бы то ни стало поиметь меня напару. Можете называть меня ханжой и глупой недотрогой, но для ТАКОГО я еще не созрела, нет. Мне отчаянно нужен был секс, я каждую минуту пребывала в состоянии дурацкой отвратительной похоти, рожденной этим вечным порно-спектаклем что разыгрывался на моих глазах, но стать активным участником подобного действа я не могла. Стоило мне представить как Джулиус и Лио зажимают меня с обеих сторон на глазах у публики, как все мое желание моментально исчезало, оставляя лишь жгучее отвращение. Нет, я не могла. Никак не могла.

Я знала, что в глубине парка есть еще один водоем — что-то типа маленького озерца, образованного протекающим через лес и территорию парка родником. Вода там очень холодная, поэтому для купаний заливчик этот не совсем годился. Однажды, в самую жару, Рене прискакала ко мне с камерой и предложила составить ей компанию. Я была не прочь поплавать без свидетелей, воду я на самом деле обожала. Но оказалось, что Рене решила поснимать Дина с Лаки, которые ждали уже возле того самого озера.

— Они что, голубые? — сконфузилась я.

— Ну бывает иногда, — весело отозвалась Рени. — Тебе будет интересно, идем!

Мы забрались в самую чащу парка, так далеко, что даже голоса от Большого Дома не долетали сюда. Только звуки леса и чуть слышное бормотание родника. Озеро было маленькое, но красивое необычайно. Сквозь прозрачную чуть дрожащую воду можно было рассмотреть каждую песчинку на дне. Где-то в кустах похрюкивала невидимая лягушка. Тихо-тихо шептали что-то кроны деревьев в вышине. Маленький прохладный рай посреди полуденной жары. Я увидела удобную полянку возле двух, неизвестно как затесавшихся сюда яблонь и направилась с ней, но Рене меня почему-то утянула совсем в другую сторону.

— Не подходи к этим деревьям, они уже старые, не хочу, чтобы тебя веткой придавило.

— Здесь так здорово! почему мы сюда раньше не приходили? — вырвалось у меня.

— Вода холодная постоянно, здесь делать особо нечего. Но погоди, сегодня мы тут немного повеселимся. — Рене тронула меня за руку и указала на противоположный от нас берег озерца. Там, на небольшой покрытой изумрудной травкой полянке сидели двое обнаженных мужчин. Дин и Лаки. Я невольно залюбовалась их прекрасными загорелыми телами. Как удивительно — избавляясь от одежды человеческое тело сразу же становится органичной частью окружающей природы.

Я улыбнулась ребятам и помахала рукой. Нас разделяло только водное пространство метров в семь. Рене села на траву и принялась колдовать с камерой, я уселась рядом с ней. Парни расслабленно лежали на спине, жевали соломинки и с любопытством смотрели на нас.

— Ну что, вы готовы? — Спросила Рени, разглядывая их на мониторе.

— Всегда в твоем распоряжении. — Весело отозвался Лаки и рука его тут же нашла половой орган его соседа.

— Ах, я уже почти кончил! Не останавливайся-не останавливайся! — Делано закатил глаза Дин.

Я почувствовала что краснею и отвела глаза. Одно дело смотреть это дело в порнухе, совсем другое — когда вот так, вживую, видишь как сексом занимаются люди, которых ты знаешь. Тем более мужчины! Наверняка Рене привела меня сюда чтобы вдоволь потом потешится над моим смущением — вряд ли она рассчитывала, что подобными картинами сможет разбудить мою чувственность.

— Ладно, ребятки, давайте начинать. — Судя по тону, с каким это было сказано, Рене уже не раз приходилось заниматься съемкой. Я с надеждой подумала — а может она нужна Полю просто в качестве оператора?

— Не бойся, мы не будем к ним подходить, — вполголоса сообщила мне она, вероятно заметив мое смущение. — Я снимаю с одной точки, чтобы была иллюзия, что они здесь одни.

— Нужно молчать и не шевелиться? — шепотом спросила я.

— Да нет, делай что хочешь. Можешь даже искупаться вон там, в стороне. Все равно потом монтировать. Я из трех эпизодов сделаю один. Сегодня немного совсем донять осталось — я их позавчера здесь уже достаточно наснимала. — Она подняла голову и крикнула: — Поехали что ли!..

— Я хочу весталку. — Вдруг заявил Дин и уперся в меня взглядом. Он постоянно называл меня весталкой. На секунду я ощутила настоящую панику. А что если Рене и правда решит поснимать групповушку?! И кто я такая, чтобы продолжать ломаться! Да меня просто выпрут из Изумруда пинком под зад и все. Приехала тут отдохнуть нахаляву, корчит из себя целку и толку никакого в плане съемок.

— Она мне нужна для другого, — спокойно отозвалась Рене. Ах, Рени, как же я тебя люблю! — Тем более мы снимаем эпизод про геев. — Вопросительно подняла бровь. — Клер похожа на гея? Как ты считаешь?

Дин хохотнул и пожал плечами.

— Так что все, мальчики, давайте поработаем немного. А-ля любительская съемка. Кстати, камера уже включена, так что побыстрее шевелитесь.

Парни не заставили долго ждать. Я смотрела на траву, на свое отражение в озере, на муравья, карабкавшегося по моей ноге, но все равно видела раскинутые ноги Дина и голову Лаки, ритмично двигавшуюся над его вмиг налившимся здоровенным членом. Время от времени Рене что-то негромко им командовала и они тут же меняли направление своей деятельности. Порой я зачем-то бросала на них взгляд, но тут же отводила. Я видела, что Дин следит за мной. Это было невыносимо. Он облизывал как эскимо орган Лаки, а его глаза были прикованы ко мне. Единственным моим желанием было исчезнуть куда-нибудь, стать маленькой и невидимой, раствориться в воздухе… Меня это не возбуждало нисколько. Откровенная чувственность безо всяких запретов. Я пока не могла. Или не могла никогда. Фу, это было ужасно! Ужасно тяжело.

В какой-то момент стало еще хуже. Когда я увидела как Лаки пристраивается сзади Дина, то просто отвернулась. Щеки мои пылали. Черт с ней, с Рене, пусть потом веселится — я на это смотреть больше не могла.

И тут же рука Рене обхватила мое запястье. Я возмущенно повернулась к ней, но она продолжала как ни в чем ни бывало внимательно смотреть на монитор. И только сильнее сжала мою руку.

— Клер, иди поплавай. Вода не очень холодная для тебя будет.

Как ужаленная, я вскочила и, отбежав на несколько шагов, с размаху кинулась в озеро. В первую секунду вода меня оглушила, но я продолжала плыть не показываясь на поверхности пока хватало воздуха. Вынырнула только через несколько метров. Тело постепенно привыкало к холоду. Я заплыла в ближайшую заводь и выбралась на берег. Кусты на берегу скрывали меня от Рене и ребят. Ну вот, наконец-то можно было перевести дух. И поругать себя как следует. Наверное я уже стала местным объектом для шуток с этим моим пуританством дурацким. Теперь, если я с кем-нибудь все-таки и пересплю, то весь Изумруд будет тыкать на меня пальцами и говорить — смотрите-ка! Весталка-то наша оказывается слаба на передок! А так долго ломалась! Будут обсасывать подробности и поздравлять того, кому удалось сломить мою крепость. Эти красавицы и красавцы — язвы еще те! Да, похоже в свой адрес я скоро буду слышать те же слова, которыми сама цепляла совсем недавно мою сестру. Но ведь это не так! Я нормальная совершенно, никакая не пуританка! И уж тем более не такая зазнайка как Лолка! Просто… Я не могу! Не могу делать Это когда кто-то из местных красавиц-красавцев будет на меня пялится. А здесь так принято — принято сидеть и наблюдать. Принято присоединяться к компании. И в этом нет ничего особенного. Для них. Но не для меня. Да, наверное они правы — наверное я глупая забитая тупая закомплексованная дурочка. Ну а как бы они себя чувствовали на моем месте! Все эти бабы с ногами от ушей — выше меня ростом как минимум на полголовы! Я как занюханный мышонок среди них. И хоть зеркало врет мне, каждый день показывая эту чертову Диану-Клер-весталку вместо меня, не очень-то приятно задирать голову разговаривая со всякими этими барби.

Вот так я и сидела, занимаясь самоедством и болтая ногой в ледяной воде, пока вместо сладострастных стонов Лаки (похоже ему, в отличие от Дина, процесс доставлял истинное наслаждение!) не раздались более спокойные звуки. Я выглянула из-за куста и увидела, что съемка закончилась. Парни сидели уже рядом с Рене и попивали из банок пиво. Я была довольно далеко, но до меня отчетливо доносилась их беззаботная болтовня, прилетающая по поверхности воды. Нет, не то чтобы я хотела подслушать о чем они говорят, просто пока не хотелось возвращаться, а отплывать только за тем чтобы их не слышать, я не собиралась.

— Ну ты зверюка, — хихикал Дин, — смотри-смотри, тут ты перекрыл своей задницей, вообще не видно…

Я выглянула из-за кустов и увидела, что они склонились над камерой.

— Да убери башку!

— Потом посмотришь, сам отвали… блин, глянь, ну ты чего тут повернулся-то…

— Мне не видно…

— Да какая разница, все равно это вырезать, — это уже Рене. — Сейчас пойдем в видеозал и посмотрим нормально. Только без ваших советов на этот раз! Я все равно половину выкину к чертовой матери.

— Не, тут нормально. Вчера вообще солнце все испортило и половина в стороне где-то. Ты тот еще оператор…

— Нефиг кататься было по всей поляне. Камера была зафиксирована. Все, отвалите оба! — Рене забрала у них камеру.

— Дин, жопа не болит? — хмыкнул Лаки.

— Да я твой стручок даже не почувствовал.

— Ну ты козлище!

— Это ты козлище!

Они замолчали, занявшись своим пивом. Лаки достал из сумки для камеры сигареты.

— Эй, а где весталка? — лениво спохватился Дин. — Она не утонула часом?

Я сразу же спряталась за куст.

— Клер! — позвала Рене

Я судорожно осмотрелась и, повернув голову в противоположную сторону чтобы создать иллюзию что я дальше чем на самом деле закричала:

— Я здесь! Сейчас приплыву. Здесь земляника!

— Ладно, мы пока здесь! — крикнула Рене.

Вокруг действительно было полно земляники. Я только сейчас ее заметила. Кроваво-красные капельки на траве. Я машинально начала обрывать ягоды и класть в рот. Никогда в жизни не пробовала я землянику. Видела на картинках, но чтобы вот так — в лесу… Да я и в лесу-то никогда не была. Так, пикники на даче у друзей — но разве это лес. Ягоды были вкусные-вкусные. Аромат из детства. Бабушка нас мыла земляничным мылом, и сейчас я с наслаждением впитывала в себя этот чудесный запах, остающийся у меня на губах.

А мои наглые уши были в это время заняты другим. Тем более что разговор летящий по воде становился интересным.

— У Рене всегда был утонченный вкус. Школа Поля, да, Рене? — насмешливо произнес Лаки.

— А что, в ней есть что-то особенное, да Рене? — поддержал друга Дин.

— Отвалите, — буркнула она в ответ.

— Это любо-овь крошка, это любо-овь, — пропел Дин и тут же вплел другой мотивчик, — любовь похожая на со-о-о-о-он…

Оба парня глумливо загоготали, но, видимо не встретив поддержки самой Рене, быстро успокоились.

— Что-то я не могу понять, — совсем тихо заговорил Лаки. Теперь мне приходилось прислушиваться изо всех сил. — А чего ты паришься-то? Что, есть причина?

— Кажется. — В голосе Рене проскользнула неуверенность.

— А что изменилось?

— Кстати, насколько я понял, — вмешался Дин, — из девчонок последних вообще никто не в курсе. И Поль нам сделал внушение помалкивать. Вроде раньше все знали и тебе полегче было, а?

— Думаешь, меня это не бесит?! — с неожиданным раздражением отозвалась Рене. — Мне еще весной было этого всего достаточно, а теперь опять вот… он не может успокоиться, все прется и прется сюда. Когда он свалит уже окончательно!.. Каково мне, думаете, такой образ, блин, жизни вести…

— Да, — делано вздохнул Дин, — тогда, крошка, я тебе не завидую. Остается тебе только пускать слюни и бездействовать. Я имею в виду с твоей подружкой.

— Если прижмет — обращайся к нам, — ухмыльнулся Лаки, — мы ничего не расскажем Полю — чесслово!

— Вы придурки, — отмахнулась Рене. И упрямо добавила, — я все равно сделаю по-своему. Не волнуйтесь, слюни пускать не буду, вы меня знаете.

— Енто, милашка моя, нереально. Если Поль узнает — он тебя поставит в позу.

— Не узнает. Никто не узнает. Если вы, конечно, не растреплете.

— А она тоже не узнает?

— Разумеется.

Над озером повисла странная тишина, которая через секунду взорвалась оглушительным хохотом парней.

Мне было совершенно непонятно о чем они говорили, я подозревала, что это касалось меня, поэтому разговор меня не на шутку встревожил. И еще этот похабный смех… Что все это значит?!

— Ладно, Рене, дай хоть за грудь подержаться, — услышала я. На поляне началась какая-то возня, потом плеск воды и крики.

Я выглянула и увидела, что Дин и Рене барахтаются в воде. Рени выстреливала каскадом брызг из-под ладони в сторону Дина, не давая тому выбраться на берег, а тот метался со смехом и глупым поросячьим визгом вокруг нее, стараясь пробраться к протягивающему ему руку Лаки. Через некоторое время Дин все-таки выбрался и протянул руку Рене.

— Давай, подружка, пока не застудила себе важные органы.

— Не, я поплыву за Клер. — Задыхаясь, пробормотала Рене. — А вы камеру не забудьте, я скоро приду.

Дин развел руками, и они с Лаки начали собирать по берегу свое барахло.

Не долго думая, я осторожно скользнула в воду и отплыла подальше, чтобы Рени не заподозрила, чего доброго, что я сидела совсем рядом и подслушивала.

— Эй, стой там! — закричала она когда я выплыла на середину озерца и попала в поле ее зрения. В ответ я махнула рукой и Рене тут же исчезла под водой. Я начала подпрыгивать, отталкиваясь от дна в надежде разглядеть под водой ее зеленую рубашку с пальмами, но ничего не получалось. Почувствовала как холодная вода задирает мою набедренную повязку и от этого мне стало весело и смешно. Я крутилась как юла, стараясь чтобы ткань завернулась вокруг моих ног, и Рени ничего не смогла увидеть под водой, но не смотря на все мои обезьяньи упражнения, Рене вынырнула за моей спиной, и не успела я развернуться, как она обхватила меня и прижала к себе. Залившись испуганным смехом, я постаралась вырваться, но она держала меня крепко-крепко. Так же, как совсем недавно Барби. Я перестала биться и замерла, ожидая что же она будет делать дальше. Так приятно было ощущать ее горячее тело в холодной воде. Одежда ее конечно была мокрая, но даже сквозь одежду я ощущала исходящий от Рене жар. Это расслабляло, как-то странно расслабляло. Мы были одни, ее руки крепко сжимали мою талию, почему-то не касаясь ладонями, ее дыхание на моем обнаженном плече… неужели я становлюсь лесбиянкой? Неужели мне доставляет удовольствие чувствовать ее так близко… Рене была права, пол не имеет значения. Важнее было то, что я доверяла ей, я хотела ее прикосновений, хотела ее любви… Любви?! Черт, ну это уж слишком! Просто мне было хорошо с ней — и все. Безумно хорошо.

— Разденься, — прошептала я, — в одежде холодно.

— А, все равно всё намокло уже, какая разница.

Она провела губами по моему плечу и я почувствовала как по телу разливается тепло. Почти жар. Я ни капельки не хотела сопротивляться. Кажется она победила, совсем-совсем победила…

— Давай поиграем в бегемотов. — Вдруг совершенно обыденным тоном произнесла она.

— Что? — я совершенно растерялась.

— В бегемотов. — Невозмутимо повторила Рене. — Ты будешь самкой, будешь от меня убегать, а я тебя буду ловить.

— И… что будет когда ты меня поймаешь? — Тупо спросила я. Непонятно, она ведь должна была почувствовать, почему же…

Рене вдруг засмеялась и отпихнула меня.

— Ничего, Клер! Я же тоже самка — что я могу с тобой сделать?

3

Целых две недели прошло с моего приезда, прежде чем я утратила-таки наконец мой статус недотроги. И произошло это вовсе не по вине Рене, как вы могли подумать. С того памятного дня на озере, когда на несколько долгих секунд я потеряла голову и растаяла, как идиотка, в ее объятиях, в наших с ней отношениях произошла легкая перемена. Она больше не пыталась соблазнить меня почему-то и не заводила об этом разговоры. Как будто ей достаточно было просто понять, что я сломлена — и больше ничего ей от меня было не надо. Не скажу что я была сильно уж уязвлена — все-таки я чувствовала себя уверенной в том, что смогла бы до конца расслабиться и позволить ей что-то откровенное, но все-таки перемена в ее отношении ко мне была мне неприятна Чуть-чуть. Кроме того, я и сама стала смотреть теперь на нее немного иначе. Мы по-прежнему постоянно были вместе, но теперь, расставаясь с ней вечером, я почему-то немного тосковала, а утром с нетерпением ждала ее появления, готовая принять участие в любой ее авантюре. Она научила меня обращаться с камерой, и теперь мы большую часть дня занимались съемкой — благо материала вокруг было хоть отбавляй, а иногда и выдумывали маленькие сценарии, которым охотно следовали окружающие. Мне было интересно, где именно в парке стоят скрытые камеры. Кажется Рене это знала, но на мои вопросы только хитро отмалчивалась. Вообще-то мною двигало не досужее любопытство — просто скрытые камеры действительно тревожили меня. Я почти убеждена была уже, что моего брата в Изумруде нет, но порой воображение рисовало мне картины мрачных подвалов и подземелий под Большим домом, где Поль держит моего несчастного брата в надежде когда-нибудь заполучить его денежки. Или может он заполучил уже их? Ведь содержание Изумруда должно требовать огромных расходов! Поль был странным, даже Рене соглашалась с этим. А странные люди способны на самые невероятные действия. Парк был большой, дом Поля просто огромный. Кроме того, я никогда не бывала на заднем дворе, где располагалась кухня и прачечная и никогда не была на третьем этаже Большого дома. Человека здесь спрятать можно запросто. И если бы не скрытые камеры, я бы уже давно попыталась исследовать хоть часть вышеупомянутых мест. Большой соблазн был посвятить в мои планы Рене — уж с ее-то помощью мне бы удалось докопаться до правды. Но я не знала насколько близка она с Полем, не знала, станет ли она на мою сторону. Мы стали очень дружны с ней, но где гарантия, что если ей придется выбирать, она сделает выбор в мою пользу?

И все-таки мое пребывание в Изумруде было не напрасным. Гости менялись очень часто — одни приезжали, другие уезжали, не пробыв и пары дней. Несколько человек жили здесь постоянно, но основная масса людей менялась. В этом тоже было свое особое очарование Изумруда. Особенно для парней. Еще бы! Такое сексуальное разнообразие!

На завтрак почти все собирались возле Большого Дома. Было шумно и весело, даже Поль иногда спускался посидеть с нами. Только во время завтрака я могла разглядеть всю компанию — и тех кто остался, и вновь прибывших. В другое время дня многие расползались по территории парка и очень часто я их и не встречала нигде кроме столовой. С самого начала была у меня мысль, что Максим может быть у меня под носом. Я пристально вглядывалась в окружавших меня мужчин, но никто из них даже при богатом моем воображении не тянул на пятнадцатилетнего мальчика. До тех пор пока не появился Чак. В первый раз я увидела его во время завтрака и поняла, что раньше его здесь не было. Иначе я ни за что не пропустила бы его! На вид ему было лет восемнадцать — он был самый младший из всех, но при нынешней акселератской молодежи ему вполне могло быть и пятнадцать! Рени как-то проболталась мне, что львиная часть доходов Поля идет от торговли подростковой порнографией, которую он снимает зимой и продает заказчикам зарубеж. Увидев ужас на моем лице, она объяснила, что на самом деле актеры всегда совершеннолетние, просто есть такой тип девушек и парней, которых при должном подходе можно запросто выдать за тринадцатилетних подростков. Не знаю, насколько можно верить ее словам, но если это правда, то с таким же успехом можно пятнадцатилетнего выдать за взрослого парня. Да и с чего я взяла, что в пятнадцать все мальчишки выглядят еще сопляками! Поэтому когда я увидела Чака меня будто током ударило. У него были такие же черные волосы как у меня, такие же здоровенные глазищи — я не знала как выглядит мой брат, но Чак вполне мог быть им. Тем более что судя по тому как он общался с постоянными гостями Изумруда, он был здесь не в первый раз.

За завтраком я не отрывала от него глаз. Кажется я не смогла проглотить ни кусочка из того что для нас заказала Рене. Я и так-то из-за постоянного нервного напряжения почти ничего не ела, но на этот раз кажется, превзошла себя.

— У тебя кости скоро повылазят наружу. — Раздраженно заметила Рене, увидев, что я так и не притронулась к чудесному морскому салату, которым она решила меня сегодня побаловать (надо сказать, что каждый из гостей мог с вечера заказать для завтрака любое блюдо из меню, которое предоставляла изумрудовская кухня, но Рене пользовалась привилегией требовать от поваров даже то, чего меню не предусматривало). Ее ужасно бесило все эти дни что я ничего не ем — очень трогательная забота.

— Ты знаешь как зовут этого мальчика? — не удержалась я и кивком показала на Чака, который уже вставал из-за стола, держа за руку Глену, одну из недавно прибывших девушек.

— Чак. — Коротко бросила Рене и недовольно скривилась. — Терпеть не могу его. Самовлюбленный тупой идиот. Он считает, что в жизни нет ничего более достойного внимания, чем его тупая особа.

Забавно это слышать о собственном брате. Впрочем, если характером он вышел в мою сестру — то Рене могла быть и права.

— Нет, Рене, я имею в виду — как его зовут на самом деле. Вне Изумруда.

Она бросила на меня недоуменный взгляд.

— Ты что, не поняла еще, что здесь не обсуждаются подобные вещи? Я разве спрашивала тебя хоть раз о твоей жизни вне Изумруда?

— Да брось, никто не узнает. Мне это очень важно — мне кажется, что я его знаю…

— Знаешь? — Настороженно замерла Рене. — Тем более забудь.

— Я думала мы друзья.

— Не надо, Клер. Эти дешевые фразы меня не трогают.

— Да ты просто ревнуешь.

Она засмеялась.

— Ревнуешь, да? — не унималась я.

— Нет, Клер.

— Тогда скажи.

— Я не знаю. Честно не знаю. Зачем тебе это! Если он тебе нравится, подойди к нему просто, и он будет твоим. Здесь все так просто решается.

— Пожалуй так я и сделаю. — С вызовом сказала я.

Рене бросила на меня долгий взгляд и с досадой хлопнула по столу ладонью.

— Черт, ладно, ты меня поймала. С кем угодно — только не с ним.

— Почему же? Ревнуешь?

— Я не ревную, послушай, я не умею ревновать, но этого придурка я просто ненавижу, понимаешь?

— Твой бывший возлюбленный? — догадалась я.

— Господи, Клер, конечно нет!

— Тогда что?

Рене упрямо нахохлилась и, откинувшись на стуле, уставилась в пространство.

— Ты мне не скажешь? — не унималась я, — тогда я пойду и познакомлюсь с ним поближе, если ты не против.

Она вздохнула и возвела глаза.

— Клер, я и так тебе говорила много из того, чего тебе знать не следует.

— Тем более говори дальше. Ты мне не доверяешь?

— Не знаю. Понимаешь… — она затравленно осмотрела опустевшую уже почти столовую и придвинулась ко мне. — Клер, Чак здесь не просто так. Он собирает компромат на Поля. Его подослали, понимаешь?

— Неужели? — С сомнением покачала я головой. — Что-то он слишком молод для шпиона.

— Вовсе нет, — удивленно подняла брови Рене, — ему лет двадцать пять, говорю тебе!

Я не выдержала и засмеялась. Ну это уж была откровенная ложь. Другой вопрос — почему Рене так настойчиво отгораживает меня от Максима. Может она знает кто я и зачем здесь? Над этим стоило подумать. Вполне возможно, что Поль приставил Рене ко мне специально, чтобы следить за каждым моим шагом и не давать сделать лишнего. Эта мысль меня покоробила, и смех мой быстро сошел на нет.

— И какой же компромат он хочет собрать? — холодно спросила я.

— Не знаю. Да и зачем тебе.

— А Поль знает об этом?

— Конечно знает.

— Тогда почему же он впустил его сюда?

Рене пожала плечами.

— Должно быть, его это развлекает. К тому же Чаку нечего здесь будет найти — он уже приезжал раньше, но все впустую. Я думаю, Чаку просто нравится таскаться сюда, спать с девчонками местными. Он знает, что ничего не найдет, но все равно приезжает. А если и найдет… у Поля есть миленькая кассеточка, на которой Чак стоит в позе бобра, а сзади его обрабатывает наш черный Джамбо. Очень миленькая кассеточка. Знаешь, есть такой препаратик, который вызывает в человеке дикое сексуальное возбуждение. Чак случайно его попробовал и конечно же не устоял пред африканской страстью. Могу тебе показать! — Рене глумливо захихикала. — Может Чак теперь таскается в надежде кассету заполучить. Короче — не знаю. Но он особо не мешает уже — ты же видишь.

Рене врала мне, нагло врала. Но зачем?! Почему ей так важно было не подпустить меня к этому Чаку? Она на ходу выдумывала всякий бред — такой бездарный, что даже младенец засомневался бы. Неужели она знала… неужели она была лишь охранницей при мне и все эти разговоры о дружбе и увлечении мной были не более чем ширмой, призванной объяснить ее постоянное присутствие при моей персоне… Я не хотела в это верить. За эти дни она стала для меня большим чем просто подружка. Я не смогла бы толком объяснить мое отношение к ней, но никогда еще никто на свете не становился мне так близок, как эта странная девчонка. Моя семья, парни, друзья — все они были лишь незначительными эпизодами в моей жизни. Я без сожаления расставалась со своими мужчинами; я вполне могла прожить без своих подруг; моих родных и меня вообще разделяла пропасть… Но Рене!.. Она была единственным человеком, заглянувшим мне в душу. Эта девочка увидела меня такой, какой я была на самом деле, без многочисленных масок, что я напяливала на свое сердце с самого детства, без масок, которые я со временем и сама привыкла считать истинной своей сущностью. Это не было сказано вслух, но я чувствовала это каждую минуту что мы были рядом. Какое-то душевное притяжение — то, для которого не существует названия как для любви или дружбы; для которого не нужны слова, потому что словами его описать невозможно. Рене была юной, совсем девчонкой, но в ней жила сила, которой не хватало мне. Она не была ребенком — нет, — ребенком была я. Одиноким и покинутым, спрятавшим все свои чувства и эмоции глубоко внутри и с деланной беспечностью взирающим на этот чужой враждебный мир. Рене увидела это. Какая несвойственная ее возрасту мудрость и проницательность царила в ее насмешливом взгляде! Она знала обо мне все. Ее забавляло это, порой она мучила меня, но в этом не скрывалось ни капли злорадства или желания причинить мне боль. День за днем она срывала с меня эти цепи предрассудков и скрытых комплексов, которыми я обвязывалась два десятка лет моей жизни. Но быть может для нее это являлось лишь развлечением? Может она была просто приставленной ко мне стражницей, лишь от скуки копающейся в моей слабой душе? Нет, я знала, что это не так. Или я просто хотела чтобы это было не так…

Слушая вранье, которым она потчевала меня в столовой, я впервые по-настоящему ощутила страх ее потерять. Как странно и неожиданно это было… Я поняла, что мне во что бы то ни стало надо поговорить с Чаком. Плевать мне на этого Максима, плевать на папашу, просадившего все наши деньги, да и на сами деньги мне давным-давно наплевать. Я должна была убедиться, что Рене мне не врала, и что Чак этот никакой не Максим. Хотя, черт, теперь я была уже уверена, что это мой брат… Мне надо было с ним поговорить — в любом случае. Без Рене.

Но в этот день Рене не отходила на меня ни на минуту, будто угадав мои намерения. Чак куда-то исчез — благо затеряться в парке можно было запросто. Когда подошло время ужина, и народ начал стягиваться к Большому дому, Рене внаглую утянула меня в видеозал, где мы просидели весь вечер разглядывая старые изумрудовские видеокассеты. Когда поздно ночью Рене проводила меня к моему домику, то не выдержала и напоследок заявила:

— Послушай, я не знаю чего ты так присохла к этому Чаку. Делай что хочешь, но запомни — если ты будешь рядом с ним, я не смогу быть рядом с тобой. Мне нельзя к нему приближаться.

— Почему?

— Все, Клер, ложись спать.

Я не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, отгоняла комаров, иногда проваливалась в какую-то беспокойную полудрему и тут же выплевывалась обратно. Под утро, когда небо только-только начало светлеть, я вышла из домика и, стараясь двигаться бесшумно, побежала к Большому дому. Не знаю что заставило меня это сделать — я мало что соображала после тревожной бессонной ночи. Почему-то мне показалось, что Максима-Чака я найду именно в Большом доме и именно сейчас, когда Рене не путается под ногами. Странная мысль и совершенно необоснованная.

Влажный ночной воздух плеснул мне в лицо запахом реки. Но внутри у меня по-прежнему была темнота бессонной ночи, и она упрямо тащила меня вперед. Большой дом темной громадиной выделялся на фоне синеющего неба. Пустой и безжизненный. Только на третьем этаже сквозь жалюзи одного из окон пробивался слабый свет. Кто-то там не спал. Дверь в холл была приоткрыта, как и днем, и я бесшумно скользнула в дом. Тишина. На диване виднелись очертания чьего-то тела, но кажется я осталась незамеченной. Уже поднимаясь по лестнице, я в первый раз поняла, что сама не знаю толком зачем пришла. Может, я хочу увидеть Поля? Так сильно было во мне впечатление от нашей встречи, что я в конце концов вот так вот, в полудреме, потащилась зачем-то к нему? Или мне нужна Рене? Может я зачем-то решила рассказать ей все? Я не знала. Единственное что до меня дошло, это то, что мне немедленно следует уносить отсюда ноги. Наверняка я так и сделала бы дойдя до второго этажа, но неожиданно сверху до меня донеслись звуки. В полной темноте, держась за перила, я взлетела на третий этаж и прислушалась. Из-за второй двери после библиотеки послышался стон. Потом вскрик, невнятное бормотание, снова вскрик… И вдруг совершенно отчетливо я услышала голос Рене: ' Ну хватит, больно же! Надоело!» В ответ голос Поля, будто раздраженный: 'Терпи, хватит дергаться!» Рене пронзительно вскрикнула. Сама не зная зачем я вдруг метнулась к двери из-за которой струился свет и наткнулась в темноте на что-то тяжелое. Не удержавшись, хлопнулась на четвереньки и с ужасом услышала металлический звук, с которым грохнулось на пол то, на что я наскочила. Да, если в этом доме кто-то и спал, то сейчас он проснулся. Я застыла на месте, хотя правильнее для меня было бы сейчас бежать отсюда со всех ног. Потеряла какие-то секунды, которые могли бы меня спасти. Но теперь уже было поздно. Дверь, за которой был свет, резко распахнулась и я увидела силуэт Поля.

— Клер? — Удивленно спросил он. — Что тебе нужно?

Стараясь сохранить остатки достоинства, я поднялась с пола и смело уставилась на силуэт.

— Мне нужна Рене. Я слышала, как она кричала — что с ней?

Мой голос заметно дрожал, но с этим я ничего поделать не могла.

— Иди спать, Клер, — довольно резко произнес Поль. — Рене сейчас занята. И разбуди-ка того идиота внизу, который пускает сюда всех подряд.

Наверное мне следовало позвать Рене, убедиться, что с ней ничего плохого не случилось, но от этого резкого тона, которым Поль заговорил со мной, у меня по спине побежали мурашки, и я малодушно припустила вниз по лестнице, только пятки засверкали. Не помню как добежала до домика, как свалилась на постель, о чем думала перед сном. Единственное в чем уверена — я ни за что не хотела даже в мыслях представлять почему кричала Рене и что этот изверг с ней творил.

На утро все показалось кошмарным сном. Я проснулась посвежевшая и странно спокойная. Возможно ночной мой поход действительно приснился мне. Никуда я не ходила, ничего не слышала. Господи, пусть бы это было так. Я вышла на маленькую террасу перед домиком. Солнце уже взошло, но никто еще не проснулся. Если ночью я куда-то ходила, то прошло не больше двух-трех часов. За это время я не успела бы выспаться. Но я чувствовала себя прекрасно. Что ж, значит все приснилось. Тем лучше. Я решила сходить принять душ пока никто еще не проснулся. Весело спрыгнула со ступенек, едва не раздавив дремлющего внизу Диониса и пошла по тропинке в сторону душевых кабинок. Пес потрусил следом за мной. Последнее время он вел себя вполне прилично. Наверное из-за того что пару дней назад у меня закончились месячные, а может просто ему надоело получать копьем по яйцам. Восемь кабинок, спрятанных за кустами ежевики были пусты, но в последней, девятой, кто-то уже плескался. На секунду я притормозила, потом махнула рукой и нырнула в первую попавшуюся кабинку, плотно закрыв за собой дверь. Собачья морда грустно уставилась на меня из-под двери.

— Ладно, заходи. — Сжалилась я и впустила Диона. Вдвоем мы едва помещались в узком пространстве кабинки, но пес ощущал себя вполне комфортно. Вообще-то я люблю по утрам холодную воду, но ради собачьей морды врубила потеплее, и мы принялись за помывку. Сначала я намылила пса ароматным гелем для душа и хорошенько его прополоскала. Сомневаюсь, что для него это была приятная процедура, но он стойко выдержал испытание, лишь изредка фыркая в сторону. Когда с собакой было покончено, я без особых церемоний вытолкала его наружу и, сопровождаемая его наглым взглядом из-под двери, принялась наконец за свое бренное тело. Брр, холодненькая водичка была в самый раз. Сначала противно, а потом еще хуже. Зато после душа чувствуешь себя заново родившейся. Выключив воду, я растерла себя полотенцем и натянула сандалии, бусы и свою символическую юбочку. Ну вот, теперь можно кидаться в новый день с новыми силами. Все еще постукивая зубками от холода, я выбралась на свет божий и изумленно уставилась на Джулиуса, сидевшего прямо напротив моей кабинки. Он нахально сверкал своими ослепительно-белыми зубами, чесал мокрое ухо Диониса и конечно же с зоологическим интересом разглядывал мою персону.

— Не ожидал что ты любишь собачек. — Произнес он и улыбка его стала еще шире.

— Мы просто купались. — Растерянно сказала я, но потом, поняв о чем именно говорил Джулиус, не удержалась и смущенно засмеялась. У него была чудесная улыбка — просто не возможно было не улыбнуться в ответ. И в то же время он был таким ослепительно красивым… это меня смущало. Я не привыкла оставаться наедине с такими людьми и совершенно не знала как себя вести, что говорить. Просто стояла и переминалась с ноги на ногу, как школьница на первой дискотеке. А он молча наблюдал за мной, будто получая наслаждение от этого моего дурацкого смущения.

— Все еще спят наверное, — наконец выдавила я, — а ты Рене не видел?

— Видел. — Спокойно ответил он.

Я вскинула голову. Ну вот, хоть будет повод уйти.

— Она в баре сидит, с камерой возится. — Он встал и подошел ко мне. Я была такая крохотная рядом с ним — его плечи заслонили весь мир. — Ей сейчас не до тебя, Клер. Она уронила камеру в бассейн, теперь вот пытается что-то с ней сделать.

— В бассейн… какой ужас…

Джулиус осторожно взял меня за руку. Его ладонь была теплая и приятная. Сильная. Я почувствовала как по спине моей побежали приятные мурашки. Ну вот, приехали… Ложись на спинку, подружка.

— Ты такая маленькая, Клер. — Прошептал он, почти касаясь губами моего уха. — Как пушинка. Побудь со мной немного, не уходи.

— Хорошо, — хрипло выдавила я, — только… Дион не любит когда ко мне кто-нибудь прикасается.

Господи, что я несу! Совсем разучилась разговаривать с мужчинами! Впрочем, ТАКИХ у меня не было…

Джулиус хохотнул и мягко положил руку мне на талию.

— Я его хозяин, Клер. Он не тронет меня.

— Разве? — Удивилась я. — Я думала, что он Поля…

— Не-ет, — проворковал Джул, — он мой. Клер, пошли погуляем, черт с ним, с Дионом.

Я радостно закивала головой. Почему-то мне показалось, что он меня прямо здесь разложит.

Он осторожно, будто и впрямь боясь раздавить, потянул меня за руку и мы пошли по тропинке.

— Тебе не скучно здесь? — Спросил он. — Рене совсем еще ребенок, наверное тебя здорово достает что она постоянно крутится возле тебя.

— Вовсе нет. Она очень интересный человек, — отозвалась я, — мне кажется в ней есть загадка, и я постоянно пытаюсь ее разгадать. Так что скучать не приходится.

— Ха! Ты попалась на примитивный женский крючок. — Хохотнул Джул.

— Почему?

— Женщины строят из себя загадочных и именно это в них привлекает мужчин. До поры до времени.

— Я тоже кажусь такой псевдозагадочной? — Кокетливо поинтересовалась я. Когда Джулиус не смотрел на меня своим искушенным взглядом, смущение мое как рукой снимало.

— Несомненно. — Ответил Джул.

Мы вышли на полянку недалеко от Большого Дома. Сквозь окружающие поляну кусты ежевики можно было даже разглядеть бассейн и пустынную в этот час террасу, что огибала здание. Я думала, что мы пойдем к дому, но Джулиус потащил меня к беседке, приткнувшейся к огромному одинокому дубу посреди поляны. Я послушно топала следом. Когда сказочно красивый самец держит тебя за руку, сопротивляться невозможно.

— Прекрасный интерьер для какого-нибудь порнофильма. — Невольно вырвалось у меня когда мы вошли в беседку. Джулиус что-то промычал в ответ, усаживаясь на широкую скамейку, и не успела я глазом моргнуть как оказалась у него на коленях. Весьма в недвусмысленной позе наездницы. О нет, моя скромность конечно же взбунтовалась, и я обязательно спрыгнула бы с него, но… его губы уже набросились на мою обнаженную грудь и в этих порывистых ласках было что-то такое сладкое, что я просто с дурацким вздохом закинула голову и посильнее вжалась в его тело… Во мне наступило раздвоение. И та моя низменная часть, что наслаждалась забыв обо всем на свете, в эти секунды оказалась сильнее. Все что сдерживало меня; то, что я считала всегда своим настоящим Я — обиженно забилось поглубже и закрыло глаза, чтобы не видеть творящегося безобразия. Ну что ж, это меня вполне устраивало. Наконец-то я могла стать на время животным. И это было прекрасно! Меня не беспокоило больше ничего на свете. Подчиняться грубым мужским рукам, давать им безнаказанно шарить по моему телу, забираясь в самые укромные места, позволить себе быть слабой, податливой, униженной… не возлюбленной, нет — просто самкой. Разрешить ПОЛЬЗОВАТЬСЯ собой безо всяких духовных копаний… Это был секс в чистом виде, наслаждение, свободное от всех этих нагромождений, что мешают сосредоточиться на своей похоти, все время заставляют смотреть на себя со стороны, думать о партнере и том, что ощущает он. Это было удовольствие, которое большинство людей могут испытать лишь наедине с собой, когда не перед кем притворяться и играть в киношную страсть или любовь. Секс без любви или хотя бы ее видимости считается чем-то безнравственным и грязным даже в наше якобы свободное от предрассудков время, но сколько бед из-за этого! Любовь приносит лишь духовное очищение, ведь мы никогда не станем выбрасывать накопившийся в нас темный животный негатив на того, кого любим. Романтичный карамельный секс не дает выплеснуться стихии, тому животному началу, что прижимает нас к земле. И иногда, чтобы вновь обрести крылья, нужно вываляться в грязи, позволить вырваться наружу тем темным бесам, которых мы с рождения учимся прятать глубоко внутри себя. От их нужно избавляться иногда, иначе в один прекрасный момент эти бесы сожрут нас. Конечно нет, конечно эти истины не открылись мне в тот самый момент когда самая желанная часть плоти Джула оказалась наконец во мне. Тогда мне было не до этого. Я не думала ни о чем, совершенно ни о чем, только подчинялась самому чудесному ритму на свете и ловила электрические заряды, сновавшие по моему позвоночнику. Я старалась как можно сильнее прижаться к Длжулу, ловить малейшее движение его тела, вдыхать его запах — это было что-то инстинктивное — познать друг друга до конца в те минуты когда мы вместе, чтобы потом между нами не осталось ничего… Я нашла губами мочку его уха, он вдруг порывисто выдохнул и дернулся, оставив у меня во рту металлический привкус крови. Я даже не заметила когда укусила его, так же как и не заметила, что все это время глаза мои были закрыты. Вряд ли моему партнеру было очень больно, но меня это немного отрезвило. Продолжая двигаться в такт ему, я открыла глаза и едва не задохнулась от неожиданности. В нескольких шагах от нас на траве сидела Рене и не моргая смотрела прямо на меня. На колене у нее лежала маленькая цифровая камера. Заметив, что я открыла глаза, Рене медленно подмигнула мне и подняла камеру, спрятав глаза за монитором видоискателя.

Она все видела. С самого начала она была здесь — иначе и быть не могло. Скорее всего они заранее договорились с Джулиусом.

Я была в секунде от гнева и обиды но вдруг какое-то странное ощущение пробежалось по моему телу и снова откинуло меня в прежнее состояние. Я буквально ОСЯЗАЛА ее глаза. И это было еще приятнее чем чувствовать руки Джула. Мне ХОТЕЛОСЬ, чтобы Рене смотрела на меня. Теперь я отдавалась этим глазам, и это тягучее наслаждение было во сто крат сильнее чем ласки моего партнера. Джул был лишь инструментом. А Рене… нас разделяла физиологическая пропасть принадлежности к одному полу, но я хотела, чтобы вместо Джула со мной была она. ОНА! И в то же время я понимала, что это невозможно. Откуда же во мне было это противоестественное желание?! Я бы никогда не призналась себе в том, что испытываю физическое влечение к девочке, к этой маленькой дерзкой негоднице — это было уму не постижимо! И все же я продолжала смотреть на нее, пожирать глазами камеру, зная, что где-то там прячется ее насмешливый смелый взгляд, продолжала смотреть до тех пор, пока сразу несколько горячих волн не прокатилось по моему телу. Сквозь туман я услышала собственный судорожный вздох и тут же как удар кувалды обрушилась на меня реальность. Вместо приятной неги я почувствовала опустошенность и стыд. С ужасом уставилась на постанывающего Джулиуса, продолжавшего попытки двигать мое внезапно окаменевшее тело, скинула с себя его руки и, не своим голосом рявкнула: «Ну все, хватит!» Джул недоуменно захлопал ресницами, но я уже брезгливо слезла с него и отодвинулась на дальний край скамейки, тут же скрестив ноги.

— Это не честно, — растерянно пробормотал он, — что за дурь на тебя нашла, мы же еще не закончили.

Я исподлобья сверлила его взглядом.

— Не честно было звать Рене.

Джул медленно повернулся и, заметив девочку, с интересом наблюдающую за нами, вяло помахал ей рукой.

— Я не договаривался с ней. — Снова посмотрел на меня. — Но она часто снимает вот так. И в этом ничего такого нет. В конце концов ты знала что это за место, Клер, и знала для чего мы все здесь находимся. Если тебя что-то не устраивает, отправляйся в детский сад. — Резко закончил он, поднялся, натягивая на ходу свои странные цыганские штаны и решительно зашагал в сторону Большого Дома.

Рене засмеялась, откинувшись на траву.

Я хотела сказать что-нибудь грубое, но с удивлением поняла, что совершенно не злюсь на нее. Мне было обидно и стыдно за мое животное поведение, но негодовала я на саму себя.

— Это гадко. — Сквозь зубы процедила я. — Лучше бы я умерла!

— Ты обидела Джула, глупая Клер, — сквозь смех пробормотала Рене и, посмотрев на меня из-за камеры, пропела противным голоском: — Эгоистичная-глупая-злая Кле-ер!

— Хватит!

Но Рене разошлась не на шутку. Ловко перепрыгнув через ограду беседки, она уселась верхом на скамейку и принялась изучать меня возбужденным взглядом энтомолога, поймавшего редкую муху. Я сидела по-прежнему со скрещенными ногами как раз напротив нее и готова была сквозь землю провалиться от смущения — ведь стоило ей немного опустить глаза и она смогла бы преспокойно лицезреть все, что пока еще оставалось недоступно ее взгляду. Но целомудренно сдвинуть ножки и поменять позу означало сейчас нарваться на очередную порцию насмешек — нет, только не это. Лучше уж краснеть. Я подумала, что после того что довелось увидеть Рени несколько минут назад, такие незначительные детали как части моего тела уже вряд ли ее сильно заинтересуют. К тому же… в данный момент ее больше захватывало то, что происходило на моем лице. Если бы существовал скальпель для того чтобы препарировать глаза и добраться до души, профессор Рене несомненно сейчас им воспользовалась бы.

— Ну что тебе надо? — угрюмо выдавила я, не в силах больше выносить этот прессинг.

— А что?

— Хватит на меня так пялиться.

— Слушай, вот странно…

— Что еще странно?

— Ну твоя реакция на оргазм. Какая-то мужская.

— Чего? — Я недовольно скривилась. Противненький разговорчик.

— Обычно после оргазма резкий спад бывает у мужчин, — принялась увлеченно вещать Рене, — поэтому они сразу теряют интерес к сексу и хотят побыстрее уснуть. А женщины наоборот — еще долго находятся в приподнятом состоянии после того как кончат и вполне нормально могут продолжать половой акт пока мужчина не созреет. А ты…

— Фу, Рене, ну хватит! Тебе что, нравится издеваться надо мной? — Не выдержала я и попыталась встать. Щеки у меня просто пылали.

— Господи, ну что с тобой, Клер! — В сердцах крикнула Рене и за руку дернула меня на прежнее место. — Что такого произошло…

— Ты что, не понимаешь?!

Она повела плечами.

— Рене, я понимаю, что виновата сама, что никто не заставлял меня, но сейчас я чувствую себя так, будто… ну не знаю, в общем отвратительно. Как будто я какая-то грязная вся и… для тебя это забавно может быть, но то, что ты меня увидела в такой ситуации — я… даже не могу с тобой после этого разговаривать. Так гадко себя чувствую — ты не представляешь! А тут ты еще со своими разговорами как будто диссертацию про шлюх пишешь… Меня тошнит от всего этого!

Рене устало возвела глаза.

— Я не шучу. — Пробормотала я, не решаясь посмотреть на нее.

— Но тебе же это нравилось, я видела, Клер. — Спокойно отозвалась она.

— Лучше бы ты ничего не видела.

— Здесь, на записи, есть этот твой взгляд. Ты смотрела на меня, Клер. И тебе это нравилось. Нравилось, что я вижу тебя.

— Это гадко! Я себя не контролировала!

— Но разве может быть что-то лучше чем быть естественной?! Разве может быть что-то… более яркое? Тебе же понравилось!

— Мне противно!!!

— Черт, Клер, ты так нелогична. — Обессилено пробормотала Рене и стала нервными движениями вертеть камеру.

— Здесь все нелогично, — так же устало отозвалась я, — и ты сама тоже нелогична, и вообще мне здесь не место. Давно надо было уехать.

Рене промолчала, будто забыла про меня. Просто сидела и возилась со своей идиотской камерой. Мне наверное самое время было уйти, но почему-то я продолжала сидеть, уставившись в деревянный пол беседки.

— Все, я стерла запись. — наконец ожила Рене. — Ничего не осталось, можешь посмотреть. — Она протянула мне камеру. Я отмахнулась.

— Если бы ты еще из головы своей могла все стереть…

— Считай что это так. — Заверила меня она. — Пойми, я просто не знала что у тебя будет такая дурацкая реакция. Если бы я знала — я бы не стала снимать вас. Наверное тебе было бы легче, если бы ты считала, что никто кроме вас двоих не знает про это. Я как-то не учла что ты совсем не из нашего мира.

— Я из обычного мира. — Вздохнула я. Эти извиняющиеся интонации Рене совсем сбили меня с толку. Как-то не похоже было на нее..

Мы помолчали некоторое время. Этого мне хватило чтобы немного прийти в себя. Наверное я совсем расслабилась, потому что в голове у меня вдруг всплыла недавняя картинка — Рене держит в объятиях прекрасную Барби. И я вспомнила почему-то те странные чувства, которые испытала тогда. Вопрос вырвался у меня неожиданно, как будто сам собой. И когда он прозвучал, я внутренне врезала себе оплеуху, хотя было уже поздно.

— Ты не ревновала меня, Рене?

В панике от того что услышала сама от себя, я тем не менее взяла где-то силы поднять на нее взгляд. О боже! Что я несу! Но глаза наши уже были на одной прямой. Мы замерли, полностью утратив ощущение времени. Сейчас мы обе знали о чем я спросила, и обе знали, что смотрим друг другу в самое сердце, где спряталось все то, о чем никогда не решимся заговорить вслух. С ужасом я осознала, как много может узнать сейчас обо мне Рене, но было уже поздно. Я впустила ее сама… И она наверняка прочитала то, о чем мне самой предстояло еще только узнать. Губы Рене слегка дрогнули в улыбке, но она их сдержала.

— А с чего это я должна тебя ревновать? — Настырно вопросила она, спасая нас обеих этим непонимающе-пустым тоном. И тут же засуетилась: — Ладно, Клер, мне надо исчезнуть ненадолго, а то Поль задницу надерет. Потом поболтаем.

Она как-то слишком поспешно поднялась и, сделав мне ручкой, потопала к выходу.

Я, как каменное изваяние, продолжала пялиться на то место, где она сидела.

Уже спустившись со ступеньки беседки, Рене вдруг остановилась, будто увидела что-то интересное у себя под ногами и пробормотала едва слышно:

— Я никогда не ревную к сексу, это глупо.

Потом посмотрела на меня из-за плеча, озарив на секунду ясным солнечным светом и добавила:

— К тому же ты была со мной. Ты что, так и не поняла?

4

Кажется, это была суббота. Какого-то месяца, какого-то года. Какого-то тысячелетия. Я уже давно потеряла счет времени, и только яркое солнце и зелень деревьев напоминали о том, что прошло не так уж много тысячелетий — лето в наших краях длится лишь пару месяцев. Впрочем, в Изумруде могло быть вечное лето.

Могло быть все что угодно. А ведь на самом деле мне стоило бы запомнить этот

день! Записать красными буквами на стене, и каждый год отмечать этот день

бутылкой дешевой водки. Даже название я этому празднику придумала уже — День

Тупой Беспросветной Дуры! Но вот досада-то! Не догадалась я запомнить сию

знаменательную дату. Как ни стараюсь — вспомнить не могу. Но вот то, что это

была суббота — уверена на все сто!

По субботам в Изумруде всегда что-то праздновалось. Парк вокруг Большого Дома

украшали блестящими фонариками, столы в баре сдвигались, откуда-то извлекалась

гора разноцветных новогодних хлопушек, а повар превосходил себя, балуя нас

чем-нибудь вовсе уж экзотическим. И вот судя по тому, что в тот день Изумруд с

самого утра стоял на ушах, я и поняла, что была суббота. К тому же это был день

рождения Джула.

Рене суетилась больше всех. Неожиданно появлялась то здесь то там, давала ценные

указания, задиралась, по-детски злилась, громко хохотала и так же внезапно

исчезала. Для меня отсутствие ее бдительного контроля было прекрасным поводом к

тому, чтобы найти в этом водовороте обнаженных и немного одетых тел Чака и

поболтать по душам, но не так проста была Рене. Не успела я начать охоту, как

была бесцеремонно схвачена моей подружкой, усажена на самую просматриваемую

полянку возле Большого Дома и задействована в самом архиважном занятии. Даже не знаю, как Рене удалось убедить меня в том, что тупое вырезание кружочков конфетти из фольги — «дело жизни и смерти», и что если Джулиусу на его день рождения не вывалить на голову ведро(!) конфетти, непременно наструганного моей рукой, праздник будет безнадежно испорчен. Короче, убедила она меня. И тут же испарилась вместе с черным Джамбо где-то во внутреннем дворике Большого Дома. А я усердно принялась за конфетти. Занятие не очень пыльное и напряженное, поэтому у меня хватало времени еще и время от времени пялиться в сторону бара и бассейна, где мог появиться Чак. В баре Лио и Дин возились с электрическими гирляндами — делали вид, что умеют делать что-то

помимо фрикционных движений. Бедные гирлянды… Впрочем, наблюдать за парнями

было приятно. Пару раз я даже щелкнула ножницами по пальцам, но грязные мои

мыслишки были такими сладкими, что я даже не почувствовала боли от порезов.

Внезапно, когда грезы мои достигли совсем уж непотребных границ, мне на плечи

опустились чьи-то руки.

— Привет, Диана-охотница! — Обжег мое ухо голос Поля. Электрический заряд от

макушки до пяток. Обычное дело — должно быть на завтрак Поль лакомится живыми

электрическими угрями. Я едва сдержала свой женский инстинкт переворачивания на

спину. Нет, ну это же неприлично. Кстати, а где он пропадал целую неделю? Я не

видела его с тех пор, как он спугнул меня в Большом Доме (хотя может все-таки

приснилось?). Наверное сейчас он скажет мне пару недобрых слов по этому поводу.

Или вообще попросит освободить изумрудное пространство. Да нет же, глупости все

это. Мужчина, которого я так отчаянно хочу, не станет выбрасывать меня как

собачонку. Должна же быть в нем элементарная жалость!

Поль сел на траву напротив меня и забрал из моих ослабевших лапок ножницы (такие

здоровенные! Наверное, Рени подсунула мне секатор. На всякий случай не забыть

пересчитать пальцы). Некоторое время он недоуменно смотрел на мои

окровавленные руки, а я смотрела на его обнаженную грудь в вороте гавайки, и

боялась поднять глаза выше. Если бы я все-таки решилась встретиться с ним

взглядом, то непременно попросила бы его сделать что-нибудь нехорошее.

Поцеловать меня для начала. Фу, какая пошлость просить об этом…

— Ты зачем это делаешь? — Спросил он, заметив горку блестящих кружочков у моих

ног.

— Рене сказала, что надо конфетти, — пропищала я отвратным детским голоском.

Он тихо засмеялся. Ох, лучше бы ему этого не делать! Я едва не застонала.

— Рене пошутила. У нас полно конфетти, Клер.

— Пошутила?! — Слабо возмутилась я. Игра плохого актера. Плевать мне на

«пошутила» и на все на свете. Я взглядом пожирала его небритый подбородок,

представляя как… Черт, я бы отдала пару десятков лет своей юной жизни только

что бы прижаться губами к этому подбородку. На губы я уже боялась смотреть.

Столько жизни у меня, наверное, нет. Да, странная форма одержимости — я совсем

не думала о Поле когда он не был рядом, не страдала, не мечтала, но стоило ему

оказаться поблизости, как я тут же превращалась похотливое животное, готовое

следовать за ним на край света и слепо выполнять любое его желание. Кто бы

научил, как бороться с этим…

— Не сердись на Рене, — попросил Поль, — шутки у нее глупые бывают, но это ребячество. Хотя ее иногда трудно понять.

— Ну да, я знаю. — Промямлила я для поддержания разговора. Слишком это было

непросто — поддерживать разговор и одновременно бороться с мыслями о сексе.

— Ты была ночью в Большом Доме недавно. — Неожиданно произнес он немного

изменившимся голосом. — Скажи мне зачем.

Ну вот, доехали-приехали. С этого и надо было начинать. Разговор ступил на

опасную почву, и это немного меня отрезвило. Лишь немного. Странная такая есть у

меня черта — когда меня на чем-то подлавливают, я начинаю кусаться. Или я уже говорила это?..

— Я не знала что это запрещено. — Твердо сказала я. И сама себе порадовалась. По

крайней мере, контроль над телом возвращался. — Тем более я услышала крик Рене.

Так кричат люди, когда им больно.

— И ты как отважная тигрица кинулась ей на помощь? — С насмешкой спросил он. -

Зачем, Клер? Что тебе до нее? У нее своя жизнь — у нас с ней своя жизнь. И никто

не должен переступать границ этой нашей с ней жизни. — В его голосе не было

угрозы, и это совершенно сбило меня с толку.

— Я не собираюсь переступать ваши границы. Я даже думать не хочу о том, чем ты

там с ней занимаешься, но если она позовет меня на помощь, я сделаю все что

смогу. Я ее не оставлю, понимаешь? — Неожиданной отвагой сказала я. Как будто кто-то посторонний управлял моими мыслями и моими голосовыми связками. Я знала, что могу заткнуть этого чужака в себе, но почему-то не сделала этого.

— Как мило это у тебя получается. — Прошептал он. И тут же без предисловий: — Клер, мне кажется, она влюблена в тебя.

От растерянности я забыла про свою защиту и беспомощно вскинула глаза, тут же

получив ожог от его взгляда. Он уже не улыбался. Смотрел пристально и задумчиво,

будто изучая что-то в моем лице.

— Что…

— Ты сокровище, Клер.

— Сокровище? — не поняла я. Не помню, чтобы кто-то называл меня так.

— У Рене тонкий вкус. Долгое общение со мной привило ей любовь к

по-настоящему изысканным вещам. И она сразу увидела, что ты алмаз, случайно

попавший на нашу помойку, где валяются только красивые конфетные обертки. Вряд ли ты заметила, но ты стала душой этого места, у которого изначально не было и не

должно было быть души. Потому что мы не стремились к этому. Потому что, не

смотря на то, что ты видишь вокруг, на самом деле здесь есть лишь я и она, Рене.

А остальное… дешевые яркие картинки, которые радуют глаз — и только. И сам

Изумруд — это только декорация. Я не любил его никогда, Рене не любила его

никогда. Это всего лишь пространство где мы обитаем. Но ты, Клер!.. Ты почему-то

полюбила это дурацкое место, увидела в нем что-то, скрытое от нас, какое-то

таинственное очарование, которое теперь начинаю видеть даже я. — Он заметил мой

изумленный взгляд и снисходительно покачал головой. — Ты не понимаешь откуда я

знаю обо всем этом? — Камеры, Клер. Я очень часто наблюдал за тобой. Я видел

странный свет в твоих глазах; я видел, как

по утрам вздрагивают твои ноздри когда ты выходишь на порог своего дома и

делаешь с таким наслаждением первый вдох; я видел, что шипы ежевики скользят по

твоим ногам, не оставляя следов… Ты срослась с этим местом, стала его душой, -

он усмехнулся и вдруг отвел глаза, — знаешь, недавно Рене сказала мне — «Ты

знаешь как пахнет утро? — Мокрой бумагой и озоном. Почему Клер это нравится?» И

тогда я понял, что кое-что в жизни мы упустили. И некоторым вещам я не смог научить Рене… — он задумчиво нахмурился, но тут же вернулся в реальность. — Хотя я не о том хотел, на самом деле мне надо тебя предупредить насчет нее. В чем-то она взрослая, взрослее нас с тобой. Но она все равно совсем еще дитя. Как ребенок требует свою игрушку здесь и сейчас, не взирая на сложности и препятствия. И игрушка эта, Клер — ты. Понимаешь о чем я?

Открыв рот, я впитывала в себя каждое его слово. Голос Поля проникал вглубь

меня, в самое сердце и прожигал там сияющие дорожки. Пусть оказалось, что за

мной следили, пусть меня сравнивали с игрушкой, вещью, пусть что угодно, но никогда в

жизни никто не называл меня сокровищем, никогда никто не проявлял такого

внимания к моей глупой никчемной персоне, не пытался заглянуть мне в душу — да

кому нужна была она, эта моя душа! Только Рене и Поль… Да, я изменилась. Изумруд изменил меня, но я знала, что чудо закончится, стоит мне выйти за ворота. Снова я облачусь в тесные майки и джинсы и стану Светой Медниковой, дочерью (ой, это того самого?!!) Левы Мендикова и сестрой Лолиты Лори (что правда, ты правда сестра той самой

Лолиты????). И это приводило меня в отчаяние. Но сейчас, пока я все еще

оставалась Клер, пока я все еще оставалась Дианой-охотницей — возлюбленной

цыгана, девочки и собаки — я не верила, что на свете существует Света Медникова.

И я хотела слушать голос Поля бесконечно.

— Что с тобой? — Поль участливо коснулся моего плеча.

— Просто… странно это слышать. — Тихо отозвалась я. Теперь уже я не боялась

смотреть в его глаза. Со сладостным упоением тонула я в них, и мир вокруг нас

куда-то исчезал, растворялся, оставляя меня наедине с этими глазами…

— Что — странно? — Не понял он.

— То, что я сокровище и все такое… я никогда этого не знала. — Я улыбнулась.

Поль вздохнул и покачал головой.

— Ах, Клер, ты так отважна и в то же время так уязвима. Твоя искренность… странно, тебе совсем не хочется притворяться кем-то другим, как все здесь делают. Наверное ты редкостная лентяйка. — Не спуская с меня глаз, он взял мою окровавленную руку, поднес ее к лицу и осторожно потерся щекой, оставляя на своей коже бороздки моей крови. В этом было что-то такое, от чего сердце мое подскочило под самое горло и я едва не кинулась на моего сладострастного мучителя. Но он быстро отпустил мою руку и, принялся что-то рассматривать на земле. Потом сказал:

— Я лишь хочу предупредить тебя, Диана-охотница. Будь осторожна с Рене, ведь все

совсем не так как ты думаешь, все намного глубже и опасней. Для тебя. И для нее

быть может. Ты разбила самое искушенное сердце, но порой даже я не могу понять

какие чудовища живут в этом сердце. Оно слишком мудрое, чтобы быть юным, но оно

юное… И в этом проблема, Клер. Зная о жизни и об окружающем мире очень многое,

Рене в то же время не имеет своего жизненного багажа, опыта, чтобы уметь

разложить все по полочкам в своей голове, сопоставить практику и теорию. Из-за

этого противоречия у нее родилась собственная логика, собственная мораль,

которая отличается от морали большинства людей. Она человек очень благородный и,

кажется, не способный на сознательное зло, но порой она совершает такие гадкие поступки, которые даже я не в силах понять. Но в этом-то и фокус. Надо

быть Рене, что бы понять, почему она поступает так а не иначе. С ее

собственной позиции — она делает благо. Но слишком часто благо это приходит на

острие бритвы… Ладно, Клер, кажется ты далека сейчас от всего этого, я выключаю радио. — Он покачал головой и устало вздохнул. — Просто не расслабляйся рядом с ней, хорошо? Вот и все о чем я прошу. Наши с Рене симпатии почему-то часто совпадают, поэтому я тоже немного привязался к тебе. Не хочу, чтобы она случайно тебя погубила, понимаешь? — Поль наконец-то снова поднял на меня глаза и добавил: — Но не забывай, мы почти враги с тобой, девочка. Не знаю как я поступлю, если ты попытаешься утащить Рене в свою жизнь.

— Там она мне будет не нужна. — Прошептала я. Подумав про себя, что СВОЕЙ жизни

у меня никогда не было и не будет. Во всяком случае, в этой СВОЕЙ жизни я и

сама-то себе буду не нужна. — Я никогда не сделаю ничего против тебя.

— За это ты должна требовать награду. Не знаю что вы при этом чувствуете, но сейчас кажется мне хочется этого самому. — Он улыбнулся краем рта, слегка потянул

меня к себе, я послушно и благодарно упала ему навстречу и тут же

впилась в его губы. С такой страстью и нежностью могла бы целоваться, наверное,

только монашка, сойди к ней ночью ее возлюбленный идол, которому берегла она

свою невинность. Да, как это ни дико звучит, в том сладком исступлении, с

которым я целовала Поля, было что-то от благоговения. Будто мне позволили

прикоснуться к святыне. Никогда ни до ни после я не испытывала такого странного

ощущения. Я не верю во всякие сверхъестественные вещи, но даже сейчас, вспоминая

о Поле, я думаю, что может быть, он был ангелом на самом деле? Это многое

объяснило бы, да…

Вечность закончилась когда я начала задыхаться. Мои глаза все еще были блаженно

закрыты, но я чувствовала, что Поля уже нет. Будто невидимую тончайшую накидку

сдернули с окружающего мира, и снова все стало на свои места. Только я

продолжала сидеть как дурочка с закрытыми глазами и жадно впитывать в себя этот

воздух, которым совсем недавно дышал мой идол. А это было только начало

безумного безумного дня…

С наступлением темноты парк преобразился. Сотни, а может тысячи маленьких

разноцветных фонариков превратили дом в настоящий сказочный замок. Парк сиял и

искрился множеством бенгальских огней в руках быстро пьянеющих

прекрасных нимф, тела которых в этом освещенном мраке ночи становились похожи

на шедевры гениального скульптора. Какая-то странная мистическая аура, царившая

в эту ночь в Изумруде и эта красота вокруг превращали обычную попойку в

восхитительное зрелище. Мне казалось, что я попала в один из своих детских снов, в

сказочный нереальный мир, где возможно любое чудо, и где сам воздух пропитан

тайной и волнующей негой. Откуда-то лилась музыка. Не та, которой радуют нас

радиостанции, а другая, со странным будоражащим ритмом, совсем мне не знакомым. Некоторые пытались танцевать под нее, в каком-то трансе переставляя ноги

и вращая руками, другие уже валялись вокруг бассейна, неспешно изучая друг

друга. И конечно выпивка рекой, смех — неизменный фоновый шум Изумруда, и плеск

воды в бассейне. Барби попыталась вылить мне в коктейль какую-то подозрительную

жидкость, радостно убеждая, что гадость «совершенно безвредна, а кайф будет до

самого утра», но я вежливо отказалась. После второго бокала выпивки голова моя и

так гудела, поэтому я разумно рассудила, что лишний кайф будет именно лишним. Я

чувствовала себя прекрасно. Как зачарованная бродила между столиков и вдоль

красиво подсвеченного бассейна, пялилась на людей, то и дело натыкаясь на новые

незнакомые лица — в этот день откуда-то понаехала целая толпа — и искала хоть

кого-нибудь из старых постояльцев, чтобы пропустить в их компании еще бокальчик.

Пару раз какие-то личности с обнаженными торсами пытались страстно запихнуть мне

в рот свои языки, но я кусалась, неизменный Дионис многозначительно просовывал

свою морду с обнаженными клыками из-за моей ноги, и парни быстро отваливали,

решив видимо, что я здесь нахожусь исключительно для удовлетворения

четвероногих.

Рене отыскалась на исходе моего третьего коктейля. Моя ненасытная лапа

потянулась к очередному бокалу, когда над парком пронесся ее звонкий голос,

усиленный в несколько раз микрофоном.

— Товарищи депутаты! Прошу слова! — Выкрикнула она. Я повернулась вместе со

всеми и увидела Рене, стоящую на столе. Она была в дурацком длинном белом

платье, которое после привычных джинсов делало ее фигуру смешной и нелепой.

— Приём! — Еще громче крикнула девчонка, заставляя даже самых занятых

оторваться от своих партнерш. — Я хочу напомнить вам про повод к сегодняшней

пьянке! Я, конечно, понимаю, что напиваться мы можем каждый день, но когда есть

повод — это особенно приятно, верно?

Одобрительный гул.

— Ну да, я тоже так думаю… Тем более что сегодня повод особенный — у нашего

общего друга день рождения. Многие даже знают его весьма и весьма близко,

практически это неизменный член нашей вечно меняющейся семьи, поэтому сегодня

приехали его поздравить даже те, кто давненько в Изумруд не наведывался. И вот я

от имени нас всех сейчас поздравляю Джулиуса! Здесь должны быть аплодисменты…

Аплодисменты, визг, крик, звон бутылок и бокалов.

— Ну и конечно мои персональные поздравления моему любимому мужчине, — интимно

добавила Рене, скорчив уморительную рожицу и кокетливо помахав пальчиками

кому-то внизу.

Народ загалдел еще громче, чья-то рука сильно хлопнула Рене по заднице, в ответ

она пихнула смельчака ногой. Оказалось, что это и был Джулиус. Вероятно, пинок

не охладил его намерений, потому что Рене вдруг взвизгнула и с криком «Уберите

этого развратника!» отскочила на другой конец стола. Убедившись в том, что

опасность миновала, она снова обратилась к толпе:

— Итак, господа, что же мы имеем подарить нашему обожаемому ненаглядному

Джулиусу?

Подождав пока поток веселой похабщины, обрушившийся со всех сторон иссякнет,

Рене подняла кем-то услужливо подсунутый бокал и объявила:

— Итак, решено! Сегодня все женщины Изумруда принадлежат Джулиусу!

Восторженный рев толпы слышен, наверное, был даже в городе.

— За исключением женщин, принадлежащих Диону и Рене. — Негромко добавила Рене и

осушила бокал. Ее мало кто услышал, но я поняла кому адресовывались эти слова.

Когда ее глаза встретились с моими, она странно улыбнулась.

Я почувствовала, что во рту у меня пересохло, выхватила у белобрысого паренька,

пытавшегося приобнять меня бокал и жадно выхлестала все что там было. Кажется

томатный сок с водкой. И водки было больше сока. Пока я приходила в себя, бешено

вращая глазами и титаническими усилиями удерживая себя от того, чтобы не

выплеснуть гадкое пойло из себя обратно, Рене успела разделаться со всеми своими

делами и протиснуться ко мне.

— Какая дрянь! Да ты пьяная как вокзальная шлюха! — Брезгливо скривилась она. -

Клер, ты вообще как себя чувствуешь?

— Нормально вроде, — пролепетала я и бодро улыбнулась. — Последняя бутылка

портвейна была лишней.

— Так, все ясно. Ищем кофе, — Рене без особых церемоний схватила меня за руку и

потащила сквозь толпу, которая уже во всю зажигала под вполне современную

музыку. Ха, кто-то поменял пластинку! Я не замедлила поделиться этим наблюдением

со своей спутницей, на что получила указание «закрыть пасть».

— Ты говоришь как умственно отсталая, язык заплетается — я не могу слушать. -

Раздраженно объяснила Рене.

— Чо, не любишь пьяных девок? — Совсем уже расползаясь во все стороны, нахально

спросила я. Рене тут же бухнула меня за первый попавшийся столик и, приказав не

двигаться с места, куда-то ушла.

Я сфокусировала взгляд и с хозяйским видом оглядела соседей. Каково же было мое

изумление, когда в парне, самозабвенно обсасывающем незнакомую брюнетку, я

узнала Чака! На ловца и зверь…

Не отрываясь, следила я за парочкой. Со стороны могло показаться, что меня

влекут их откровенные ласки, но на самом деле я вглядывалась в Чака. В черты его

лица, его профиль, его руки, волосы. Ведь это был единокровный мой брат! Я так

ушла в эти мысли, в это созерцание, что почти перестала воспринимать реальность.

Как сквозь туман доносилась до меня музыка и чьи-то голоса, краем сознания я

отметила, что вернулась Рене, мой нос уловил запах кофе. Но

ничего этого не существовало на самом деле. Для меня. Что-то нетерпеливое и

отчаянное нарастало во мне, нарастало, захватывая полностью, и в какой-то

момент с губ моих вдруг сорвалось то, что давно уже звенело в голове. Я

крикнула, подавшись вперед:

— Максим!

Казалось, само пространство разорвалось от звуков моего голоса. Разорвалось и

поглотило все вокруг… Секунда растянулась до размеров вечности и замерла. И

так много вместилось в эту секунду — резкое движение Чака, его взгляд -

удивленный и одновременно будто недоверчивый; какой-то звук сбоку, похожий на

задушенный возглас — и тут же толчок.

— Рене, ты что, уснула? Это Чак, — ленивый голос Рене.

Я медленно поворачиваюсь на ее голос и вижу, что ее выражение лица совсем

другое, не как голос. Глаза растерянные, испуганные, яростные…

Бог мой, что же я наделала!

Секунда оборвалась, образовав воронку, в которую вновь затянулись окружающие

шумы. Время пошло своим чередом. И только для меня что-то безнадежно изменилось,

застряло в той секунде…

Рене больно схватила меня за руку и потянула из-за стола.

— Оставь ее! — выкрикнул Чак.

Рене метнула на него полный ненависти взгляд и бросила:

— Пошел ты!

Как послушная овечка потянулась я вслед за своей рукой, зажатой как в тисках

лапой Рене. Я была в шоке от той непростительной глупости, которую сотворила, и

даже если бы Рене начала бы меня колотить при всех, я вряд ли нашла бы в себе

силы защищаться.

Рене потащила меня сквозь толпу, безжалостно расталкивая танцующих, имевших

несчастье оказаться на ее пути. Мы остановились только возле бассейна. Не успела

я перевести дыхание, как сильный толчок отправил меня в воду. Совершенно

ошалевшая, я вынырнула между двух голых мужиков и поплыла к бортику, но не

тут-то было. Я уже почти уцепилась за спасительный берег, но кто-то сзади, из воды, вдруг грубо

развернул меня, и больно прижал спиной к бортику бассейна.

— Зачем тебе Максим! — злобно зашептала мне в лицо Рене, обдавая своим молочным детским дыханием.

— Отвали! — Буркнула я, тщетно пытаясь оттолкнуть ее. В ответ маленькая стерва

так пнула меня ногой в живот, что я минуты две могла лишь судорожно хватать ртом

воздух. Если бы Рене не ослабила хватку, я бы, наверное, умерла.

— Ну, говори. — Уже спокойнее и как-то немного виновато произнесла она.

— Он мой брат. — Прохрипела я. Лимит глупостей для меня на сегодня был исчерпан.

Некоторое время Рене только хлопала глазами и бессмысленно открывала рот, как

выброшенная на берег рыба. Я даже устала ждать от нее какой-нибудь более

человеческой реакции.

— Пошли отсюда. — Наконец выдавила она. Мы выбрались на сушу, где первым делом

она взялась выжимать подол своего отвратительного платья, которое превратилось

во что-то совсем уж непотребное. Размазанная по лицу косметика и прилипшие к

голове некогда чудесные ее волосы лишь дополняли картину упадка.

— Чистый декаданс. — Вырвалось у меня пока я следила за ее манипуляциями.

Мы сели за свободный столик (впрочем, до того как Рене согнала оттуда двух девиц

он не был свободным) и стали играть в игру «кто кого переглядит».

— У тебя губы синие. — Сказала Рене через несколько веков созерцания.

— А ты вообще к зеркалу лучше не подходи, а то подумаешь, что это плакат Мерлина

Менсона. — Не растерялась я.

— Выпей это, тебе надо согреться. — Она подвинула ко мне недопитый бокал одной

из девиц.

— Ничего, это просто маленькое похмелье после шока. — Ответила я, но к выпивке

тут же присосалась. Кажется, я успела за последние несколько минут совершенно

протрезветь, вот только зубы почему-то действительно отбивали чечетку.

— Это правда? Про Максима. — Дождавшись когда я увижу дно бокала, спросила Рене.

— Да. И я здесь за тем, чтобы найти его.

Она вздохнула и откинулась на стуле.

— Извини, что я тебя ударила. Мне до сих пор не по себе.

— Мне тоже. Ну забудем, ладно?

— Понимаешь, здесь постоянно рыщут всякие шпионы. Просачиваются обманом и суют

повсюду нос. Ищут Максима этого. Вот я и подумала, что ты одна из них. Втерлась

ко мне в доверие, а сама…

— Зачем его ищут? — удивилась я.

— Я не знаю. Поль не очень любит говорить об этом.

— Ты расскажешь Полю обо мне?

Рене начала зачем-то разминать шею.

— Я не знаю, Клер. Пожалуй, я должна ему рассказать.

— Но тогда он не позволит мне здесь больше находиться. Может быть, ты могла бы

не рассказывать? — осторожно промямлила я.

— Ты думаешь, он не знал до сих пор? — Спросила она, а потом сокрушенно

пробормотала: — Господи, не знал… наверняка не знал. Просто так все совпало…

Это было не для тебя, Клер, но получилось, что он убил двух зайцев…

— Что ты имеешь в виду? — Не поняла я, но почувствовала, что в словах Рене

кроется какая-то тайна, что-то очень важное. Рене не собиралась мне ничего

объяснять и только отмахнулась.

— Слушай, не говори ему, я тебя прошу! — Снова заскулила я, ненавидя себя за эти

умоляющие нотки.

— Но я никогда не врала ему!

— Просто не говори и все. Это же не ложь.

Она рассеянно уставилась куда-то в пространство, будто на мгновение забыв обо

мне. Потом встрепенулась, взяла у проходящего мимо разносчика пару коктейлей и

оба поставила передо мной.

— Пей.

Я послушно взялась за дело.

— Клер, если ты больше не будешь пытаться узнать что-то о Максиме…

— Я уже все знаю. Это Чак.

Рене усмехнулась и покачала головой.

— Его здесь нет. Если бы ты сразу спросила меня об этом…

— А Чак?

— Ну с чего ты взяла!!!

— Мне показалось, что…

— Клер, — терпеливо принялась она объяснять, — ты не должна больше приближаться

к нему и тем более говорить с ним. Только в этом случае я обещаю тебе ничего не

рассказывать Полю. И, кстати, очень рискую. Я не знаю, к каким последствиям это

может привести. Запомни — Чака для тебя больше не существует!

— Но почему…

Рене устало вздохнула.

— Нипочему.

— Он все-таки Максим…

— Хорошо, думай как хочешь. Только не приближайся к нему. Да и, в конце концов,

объясни, зачем тебе этот Максим! Жила же ты без него всю жизнь — и нечего.

— Это все из-за денег, — просто ответила я, — ты же знаешь, что он не родной сын

Поля?

Она кивнула.

— Ну так вот мать у нас — у Максима, у моей сестры и у меня француженка. И ее

французская родня сделала Максима наследником своих капиталов. И вот мой папаша

с сестрой захотели, чтобы Максим поделился денежками. Они меня подослали сюда,

чтобы я познакомилась с Максимом, уговорила его вернуться в любящую семью, а

заодно и денежки французские вернуть. — Довольная собой, я улыбнулась как сытая

кошка. Ну, как тебе моя история?

Несколько секунд Рене недоуменно хмурилась, а потом вдруг откинула голову и

захохотала.

— Ай-ай-ай, — сквозь смех выдавила она, — а я, дура, подумала было, что здесь

сентиментальные родственные чувства. Тебе нужны деньги, Клер?

Я пожала плечами.

— Мне нужно перестать быть дурой. Я хотела посмотреть на брата, посмотреть на

все это забавное заведение, про которое мне нарассказывала сестра. Из-за этого я

здесь. Хотя если бы я нашла Максима, я пригласила бы его к нам. Дала бы шанс

обеим сторонам, так сказать. Я не думаю, что мой брат полный идиот. Он раскусит

сестрицу с папулей в два счета. А если не раскусит — то жаль. Значит, я в нем

ошиблась, и не стоило искать его.

— Долго же тебе придется его искать. — Вдоволь насмеявшись, заметила

Рене. — Да и денежками он не стал бы делиться, я думаю. Если он с детства

воспитывался Полем, то уж наверняка не дурак.

— Ну и где он сейчас? На самом деле?

— Во Франции, Клер. Давно уже. Понимаешь, Поль в свое время прошляпил оформить

усыновление, поэтому французские бабуля с дедулей забрали мальчишку. У него же

даже фамилия матери была. Даже не знаю, почему так получилось, она же вроде

родила его уже здесь, могла бы записать на Поля. Скорее всего, в чем-то они не

сошлись тогда.

— Да, — задумчиво протянула я, — забавненько.

— Просто забудь обо всем этом и наслаждайся жизнью. — Тихо произнесла Рене,

как-то по особенному взглянув на меня, но на этот раз загадочный взгляд ее

ничуть меня не тронул. Я только ухмыльнулась и посоветовала ей побыстрей умыться

и избавиться от мерзкого мокрого платья. Рене с необычным для нее послушанием

тут же куда-то умчалась, пообещав напоследок скоро вернуться. Благо, на мне одежды почти не было, поэтому я, чтобы почувствовать себя совсем уж комфортно и сухо, стянула

свою юбочку и кинула под стул. Теперь только массивные деревянные

бусы защищали мое невинное тело от посторонних взглядов, но вокруг меня сновали

такие горы обнаженной плоти, что из толпы я практически не выделялась.

Там где сидела совсем недавно Рене вдруг появилась массивная харя Диониса и

уставилась на меня блестящими немигающими глазами. В ответ я так же пристально

вперилась в него, решительно сглотнула остатки коктейля из бокала и прошипела:

— А ты, мудак, даже не спас меня когда я тонула в этом гребаном бассейне!..

Пошел вон!

Собачья голова тут же исчезла, будто ему и впрямь стало совестно за свое

малодушие, а до меня вдруг дошло, что я снова изрядно навеселе. В глазах пока не

двоилось, но голова стала вновь пустой и счастливой. И думать ни о чем не

хотелось, ни о чем.

Рене — умница — вернулась очень скоро. В широких штанах с тысячью карманов и

разноцветной майке, оставлявшей открытым ее плоский загорелый живот. Ну и

конечно умытая и причесанная, как и полагается хорошей девочке.

— Пошли я тебе кое-чего покажу, — задорно подмигнула она мне совсем

по-мальчишечьи. — Тут есть местечко для таких скромняжек как ты.

— Без сомнения это что-то гадкое. — Пьяно протянула я, но тело свое со стула

подняла.

Брови Рене поползли вверх, секунду она ошарашено смотрела на мои ноги, а потом

вдруг спрятала лицо в ладонях и захохотала. Только сейчас я вспомнила, что

совершенно голая. Конечно на мне уже давно не бывало много одежды, но вот так

вот, совсем с голой задницей, я здесь еще не бегала.

— Сядь на место, развратница! Будешь смеяться, но не хочу, чтобы кто-то на тебя пялился. — Сквозь смех бросила Рене, куда-то отошла и

вернулась уже с полотенцем, которое тут же кинула мне на колени.

— Давай, подружка, спрячь-ка срам, пока тебя никто не поверг грязному

надругательству. — Захихикала она. Потом задумалась на миг и довольно хмыкнула: -

Да, я иногда такие фразы выдаю…

Я небрежно завязала на бедрах полотенце и стала по стойке смирно.

— Ну чо, пошли уже! — Непослушным языком вывела я.

— А не страшно?

— С тобой — ни капельки. — Уверенно произнесла я. — А если бы у тебя еще и был

член, я бы давно в тебя влюбилась.

Мы обе загоготали моей шутке.

— Да, давно тебя стоило напоить. — Рене дружески двинула меня в плечо. — Но у

меня есть кое-что получше члена.

— Прелестно. — Я протянула ей руку, и мы пошли в лес. Очень скоро освещенная

площадка с галдящей публикой оказалась далеко позади, и нас окутала прохладная

влажная темнота.

— Держись покрепче, здесь есть тропинка. — Прошептала Рене, осторожно ведя меня

среди кустов ежевики. Собственных ног я почти не чувствовала и изо всех сил

старалась повторять все движения своей спутницы, цепко держась за ее руку.

Только поэтому, наверное, и не свернула себе шею. Ну и еще потому что бог,

вероятнее всего, «присматривает за пьяными».

— Слушай, Клер, а твой отец знал хоть, что здесь за фильмы снимают? — Спросила

Рене, придерживая меня пока я перелазила через очередное бревно.

— Порнуху? — Невинно спросила я. Теперь я разыскивала в темноте полотенце,

которое умудрилась потерять во время своих акробатических номеров.

— Пьянчужка…

— Сама дура. Знал конечно, а как ты думала!

— И все равно тебя туда отправил? Он что, козел? — Рене первая подняла полотенце

и крепко обвязала вокруг моей задницы. Потом взяла меня за руку, и мы пошли

дальше.

— Почему козел? — Я задумчиво почесала макушку свободной рукой. — Обычный. Хотя

может и козел.

— У тебя странная семья. Можно сказать, у тебя и не было никогда семьи, ты об

этом не задумывалась?

— Я не выбирала. — Буркнула я. Когда эта соплячка Рене начинала говорить как

взрослая, мне почему-то становилось не по себе. — Да и зачем она нужна — эта

семья. Просто кучка людишек, которые так и норовят повесить на тебя свои

проблемы. Когда отвечаешь только за себя намного легче жить.

— Семья — это люди, которые любят тебя просто так, ни за что, Клер. И это…

важно. Нужно, чтобы кто-то любил тебя просто так.

— Я смотрю, в тебе заговорил большой жизненный опыт. — Не удержалась я от

усмешки. — Не терпится рассказать про мамочку и папочку, о которых ты тоскуешь,

маленькая Рене? Тогда почему ты здесь, а не с ними?

— Надо же! Я тебя разозлила?! Ты умеешь быть циничной?! Выходит, я наступила на

твое больное место, хотя ты в этом и не признаешься. — Начала куражиться в своей

обычной манере Рене.

— Просто меня бесят доморощенные малолетние психологи. Почему все подростки

воображают, что лучше всех на свете познали жизнь? А, Рене?

— Никаких доморощенных психологов не бывает. И тем более возраст здесь ни при

чем. Просто некоторые могут понимать других людей, а некоторые нет. С этим

рождаются. Это дар.

— Что-то много у тебя этих даров, как я посмотрю. — Я выдернула руку и пошла

сама. Хотя, надо сказать, это была задача непростая. Впрочем, пьяная злость не

оставила места осторожности. Сомневаюсь, что мне удалось бы долго удерживать

вертикальную позицию, но Рене вдруг остановилась и повернулась ко мне.

— Успокойся, пожалуйста. — Тихим голосом произнесла она. — Ведь я не враг тебе,

Клер, ты знаешь. Ты злишься на себя, а не на меня. Просто ты привыкла быть

бесстрастной и пустой — ты боишься впускать в себя какие-то сильные эмоции и

переживания, а я попыталась приоткрыть тебе глаза на то, что ты не хочешь

видеть. — Она помолчала, будто давая мне шанс произвести очередной выпад, но я

не собиралась перебивать ее. Так забавно слушать разглагольствующих малолеток!

— Ты одинока, Клер. — Продолжала она своим удивительно недетским голосом. — И

тебя это смутно тревожит. Может ты пыталась справиться с этим, общаясь с

парнями, но вряд ли это тебе помогло. Ведь ты не умеешь любить, Клер, ты просто

не знаешь КАК ЭТО. С самого твоего детства наверное рядом с тобой не было

человека, которого ты могла бы любить. Твои родственники были равнодушны к тебе,

и ты приняла это за норму отношений в семье. И стала платить им тем же

равнодушием. Думаю, у тебя не было даже котенка или любимой куклы. Ну а если и

были, то и к ним ты относилась так же «нормально», как и к родственникам. Потом

то же самое с мужчинами, верно? Если и подбиралось к тебе какое-то сильное

чувство, ты отмахивалась от него, будто от досадного недоразумения. Ведь у тебя

было вполне четкое определившееся представление о том, как именно должны

относиться друг к другу близкие люди. И вот сейчас ты злишься на меня за то, что

я говорю о чем-то, тебе непонятном. Ты чувствуешь себя ущербной, чувствуешь, что

чего-то недопонимаешь и тебя это выводит из себя, да, Клер? — Она наконец-то

замолчала. В темноте я видела лишь ее смутный силуэт и теперь, когда голос ее

замер, я не могла понять — куда делась Рене. И кто это стоит передо мной.

— Доктор, сколько я вам должна за консультацию? — Наконец выдавила я, усилием

воли прекратив свои упражнения с собственным воображением.

— Ну вот, эта твоя защитная поза только подтверждает, что я все сказала

правильно, — невозмутимо парировала она, — только я вот чего понять не могу,

Клер, ведь ты слышала, наверное, от подруг или читала про любовь. И ведь было в

твоей жизни что-то, что ты принимала за эту самую любовь. Что, Клер? Может быть

сексуальное возбуждение?

— Слушай, замолчишь ты, наконец! Это противно слышать! — Не выдержала я.

— Но ведь я про тебя рассказываю. Почему же тебе противно?

— Надоело. Пошли отсюда уже. Я дала тебе возможность поиграть в доктора, теперь

я хочу спать.

— Я знаю секрет. — Многозначительно произнесла она, а я машинально

спросила:

— Какой?

— Очень простой. Я знаю, что нужно сделать для того, чтобы ты стала нормальной.

Чтобы ты научилась любить и перестала быть одинокой.

— И что же я должна делать? — Не знаю, зачем я спросила это. Не знаю, зачем

впряглась в эту ее очередную глупую словесную дуэль. Может просто еще не

протрезвела.

— Для начала нужно научиться быть честной с собой.

— И все?

— И все. Я же говорю — просто.

— Хорошо, я учту. А теперь пойдем? Куда ты там меня тащила? Или я пойду спать.

— Сейчас, еще минутку. Мы же должны проверить, как ты меня поняла, да?

— В смысле?

— Ну вот ответь, например честно — тебе нравится находиться здесь, в «Изумруде»?

— Да, нравится.

— Хорошо. А почему? Скажи, только не бойся — что здесь есть такого, чего тебе не

хватало? Докажи, что ты не боишься сказать о своих настоящих эмоциях, чувствах..

Я молчала, пристально вглядываясь в темноте в ее невидимые глаза. Глупая

маленькая девочка думала, что она самая хитрая на свете. Мне стало смешно.

— Ты боишься, Клер? Тебя поставил в тупик такой простой вопрос? — Не выдержала

она.

— Нет, почему же. Я просто думаю — зачем тебе это.

— Нет, никаких задних мыслей. Просто вопрос. На который ты не можешь ответить.

— Мне давно пора отсюда уезжать, Рене. Но здесь есть ТЫ. И это меня держит. -

Просто сказала я. — Ты это и ожидала услышать?

Или она была хорошей актрисой (что, несомненно) или я ее не правильно раскусила.

Да, Рене быстро взяла себя в руки, но секундного ее замешательства хватило,

чтобы я поняла, что впервые за все время нашего знакомства я заставила ее

смутиться.

— Очень приятно, конечно… Только я думала, что причина в Поле. Или в самой

атмосфере, так сказать, местной… нет, ну все равно приятно, Клер. Тем более

что я же знаю что ты не лесбиянка, как ты говоришь. — Насмешливо произнесла она.

Лгунья! Что-то выдавало ее с головой, и даже этот насмешливый тон не спасал.

Вероятно, она и сама это поняла, поэтому замолчала и начала ногой стучать по

какому-то камню, как будто ничего более захватывающего не существовало на свете.

А я стояла и самодовольно улыбалась. Да, оказывается и правда, ужасно приятно

быть честной с собой. Спасибо за совет, милая Рени. Интересно, она что,

собирается совсем раздолбить этот хренов булыжник?

— Ты здесь только из-за меня? — Наконец подала она голос. Ах, какие мы

серьезные! — Это правда?

— Правда. — Сказала я. Я наслаждалась ситуацией. Пожалуй, мы с Клер поменялись

местами. Хоть на время. Но Рене не была бы Рене, если бы не вернула в тот же миг

свои позиции:

— И чего же ты от меня ждешь, Клер?

— Что? — В первую секунду я опешила.

— Что тебе нужно от меня?.. Постой, это, конечно, грубо звучит, но тут нет

никакого грубого смысла, я просто хочу понять тебя… Ведь я же не мужчина. Я не

могу понять, что тебя может притягивать во мне. И, поверь мне, Клер, я вовсе не

за тем затеяла этот разговор, чтобы ты сказала то, что сказала. Да я и подумать

не могла… Ясное дело, ты мне нравишься, и я вовсе не против была бы

пообниматься с тобой немного, но я всегда знала, что ты очень уж правильная, и я

не собиралась переходить никаких границ. Мне хорошо с тобой, ты мой друг — и

этого достаточно. Но теперь ты сама все переворачиваешь с ног на голову. Вот я и

хочу знать — чего ты хочешь от меня.

— Ты моя подруга. Ты забавная. Без тебя скучно. Вот и все. — Невозмутимо

произнесла я.

— И все? — тихо спросила она после недолгой паузы.

— Разве может быть что-то еще?

Почти бесшумно Рене сделала шаг в мою сторону и ее руки, едва касаясь,

скользнули по моим плечам. У меня перехватило дыхание. Эта ночь, эта темная

обманщица-ночь, она спрятала от моих глаз Рене-девочку, и я почувствовала, что

рядом со мной лишь та часть Рене, которая пряталась за ее улыбками, и к которой

я незаметно для себя тянулась. Чистая сильная энергия, не имеющая пола и имени.

Душа темного ангела, живущая по какому-то недоразумению в теле неуклюжей

девочки. И потому тело это не имело значения, никакого значения. Рене давно

пыталась мне сказать об этом, но понимать я начала лишь сейчас, когда руки ее

скользили по моей коже, а мои губы сами начали раскрываться навстречу ее губам.

Я больше не помнила, что это Рене. Она прижала меня к себе так сильно, да я и

сама почти падала на нее; ее губы, теплые и ненасытные, пахли парным молоком, в

их сладости было еще что-то детское и невинное, но, боже мой, какие темные

глубины открывали в моем сердце эти детские губы, и с какой страстью ловила я

каждый срывавшийся с них вздох!.. Видимо это длилось долго. Мы все не могли

оторваться друг от друга, зная, что потом, скорее всего, останутся лишь лживые

насмешливые слова, за которыми мы будем прятать смущение, и никогда больше не

решимся… По крайней мере, я. Я не знала, как все будет, когда мы оторвемся

друг от друга, не знала, как поведу себя дальше и поэтому так важно было

продлить этот волшебный миг. Во мне росло не просто безликое животное

возбуждение, которое испытывала я всегда от близости с мужчинами, нет. Впервые я

переступила какую-то планку, будто взяла верхнюю ноту, какую, как мне

казалось, не умела никогда вытягивать. Внутри меня открылась дверь, о которой я и не

подозревала, и что-то вырвалось из этой двери. Что-то, что я готова была отдать

Рене без остатка. Только Рене.

Когда все закончилось, мы долго стояли, молчаливые и неподвижные. Я с сожалением

поняла, что все, что испытала за эти чудесные минуты, было лишь иллюзией. Вряд

ли мне удастся еще раз так приятно обмануться. Рене просто наглая немного

испорченная девчонка-подросток и ничего более. Кажется ее и саму смутила эта

ситуация и — какая редкость для нее! — она не находила что сказать. Но я плохо ее

знала! Быть может когда я в точности научусь предсказывать что Рене скажет или

сделает в следующую секунду — я познаю всю мудрость мира. А до этого мне ой как

далеко…

К тому же эта кромешная темень! Она снова обманула меня.

— Ну и как, тебе понравилось? — Раздался БЕЗЗАБОТНЫЙ голос моей подруги.

Понятное дело, смущеньем там и не пахло. Оказывается, маленькая дрянь столько

времени молчала лишь потому, что следила за моей реакцией. Я тут же вспомнила

Барби и поняла, для Рене нет ничего особенного в страстных поцелуях с девушками.

Трудно передать что я почувствовала, когда до меня это дошло. Немного -

облегчение, но немного (совсем-совсем!) досаду или даже обиду. Но я не растерялась,

нет! Тем же нагловатым тоном спросила ее: «А тебе?»

Рене кажется зевнула, помолчала немного и с ленцой пробормотала:

— Романтика, блин!

— Ага. — Тупо протянула я. Если эта новая игра была достойным выходом из

напряженной ситуации — то я готова была принять ее.

— Пора заняться нормальным сексом, раз уж на поцелуйчики ты уже раскрутилась. -

Прямо заявила моя подруга.

Я поперхнулась от неожиданности, но не из-за дерзости Рене, а из-за своей

собственной реакции на эту дерзость. Мне вдруг страстно захотелось, чтобы снова не

было этого метра, что разделял нас, мне захотелось прижаться к этой

девочке крепко-крепко, зажмуриться и снова отдаться иллюзии, что ее сильные руки

это руки страстного темного ангела, а не моей наглой подружки. И я поняла, что это так

легко…

— Мы не можем. — Ответила я. — По-настоящему ведь мы не можем.

— Какая же ты глупая иногда бываешь, — досадливо пробормотала она в ответ, — есть много

способов делать это даже если рядом нет мужчины с болванкой между ног. Но если

ты у нас такая уж непробиваемая пуританка и тебе обязательно надо, чтобы в тебя

что-то засунули, то будет и это.

— Как? — Не поняла я.

— Слушай, королева виктория, у тебя щечки не закраснеют если я тебе расскажу? -

Ехидно выдавила Рене. — Предоставь это мне и пошли уже. Здесь есть миленький сарайчик — злачное место, как ты бы сказала. Я тебя туда, собственно, и вела, но на самом деле, чтобы просто посмеяться. Но если уж такое дело, почему бы там не поиграться,

верно? О-очень злачное местечко, туда даже тропинки нет, чтобы никто не забрел ненароком.

Алкоголь творит странные вещи даже с лучшими из нас. А что уж говорить обо мне -

я сказала, ладно, давай поиграемся. И мы снова двинулись через бескрайнюю

чащобу.

— У Джулиуса был раньше маленький бизнес, — принялась рассказывать Рене, не

забывая заботливо помогать мне преодолевать трудные участки пути, — он держал

магазинчик, торговавший всякими штучками для секса. Резиновые дамочки, гели

разные, вибромассажеры — ну ты знаешь, наверное. Сейчас этих магазинов как грязи

развелось. Ну а тогда их было не так уж много. И на него, в конце концов,

здорово наехала наложка. Пришлось вывозить весь ассортимент и срочно-срочно

прятать. Поль, конечно, помог ему, и вот теперь весь этот хлам хранится в летнем

домике возле яблоневого сада. Ты, наверное, еще не была в той части парка — туда

редко кто забредает. Только если надо взять какую-нибудь игрушку для съемок.

Сарайчик действительно оказался злачным местом. Когда мы вошли в зияющую

темноту, моя подружка посветила вокруг откуда-то взявшимся фонариком и я нервно

захихикала, осматривая полки с… ну ладно, я не буду описывать это, любой, кто

хоть раз заходил в магазин для взрослых поймет, что я имею в виду. Особенно

понравились мне две большие резиновые дамы, как призраки выплывшие из темноты

прямо перед моим носом. Будь я потрезвее, наверное испугалась бы до дрожи в

коленках. А так — ничего, только фыркнула и даже позволила себе робко

прикоснуться к резиновому боку искусственной прелестницы.

— Наверное им одиноко здесь. — Заметила я.

— Вовсе нет, — раздался из темноты голос Рени, — пес прибегает сюда по нескольку

раз в день и спускает на них…

— Что… — выдавила я и в ту же секунду почувствовала сильнейший спазм. Это было

ужасно! Зажав рот рукой, я выскочила из сарая и едва успела наклониться, как из

меня выплеснулось все, что я выпила за вечер. Признаться, я на желудок всегда слаба была. Бывало, меня тошнило даже независимо от алкоголя и пищи — просто когда что-то противное слышала или представляла. А тут такое дело… выпито было всего и разного… Короче, позорище такой со мной приключился. Только через минуту я смогла

отдышаться. Стоило прикрыть глаза как голова начинала уноситься куда-то в дебри

вселенной — я была безнадежно пьяна! В той стадии, когда ты уже отчаянно

желаешь протрезветь, но это уже невозможно. Просто другая дурацкая пьяная

реальность, из которой не выплыть никакими способами и которая обещает

чудовищное утро. Уж что-что а пьянки с моими дружками-художниками я помнила

еще лет с четырнадцати.

— Ты идиотка. — Со стоном выдавила я. — Надо ж такую фигню сказать…

— Я пошутила. — Отозвалась Рене. — Это не пес, это Джулиус с Дином спускают на

них по нескольку раз в день.

— Заткнись!

— А что в этом такого противного — не противней чем то, что ты сейчас сделала.

— Дура!

— По крайней мере мне теперь не придется с тобой целоваться.

— Это было так противно? — Не знаю откуда у меня еще были силы шутить.

— Тогда еще не было противно, но теперь мне почему-то уже не хочется.

Я села на траву — ноги стали ватными — и прикрыла глаза.

— Отстань, мне плохо.

— Да уж. Сиди здесь, я скоро.

Ее шаги зашелестели где-то в стороне. Я прикрыла глаза и погрузилась в небытие.

Не знаю сколько времени меня не было, но Рене успела сходить к ручью и принести

в пластиковой бутылке воду. Половина была вылита мне на голову, что немного

привело меня в чувство. Я взяла у нее бутылку и, не вставая, прополоскала рот и

попила воды.

— Я отвратительная.

— Нет ничего ужасней пьяной грязной женщины. — Вздохнула Рене и, взяв меня

подмышки перетащила на какую-то подстилку. Я тут же улеглась на спину и

уставилась в звездное небо. Закрывать глаза было страшно — это вращение просто

добивало меня.

— Посиди со мной, я постараюсь на тебя не дышать. — Попросила я. Внезапно стало так жалко себя — пьяную, несчастную, лежащую на какой-то тряпке посреди леса. — Ты же не уйдешь?

— Конечно нет, разве друг бросит в беде другого друга. Можешь на меня дышать, от тебя не воняет.

— Ты издеваешься.

— Вовсе нет. Поспи, свежий воздух отрезвит тебя.

— Ты не уйдешь?

— Нет.

— Так и будешь здесь сидеть пока я буду спать?

— Да. Так и буду как идиотка сидеть здесь возле тебя.

— Ты злая.

— Ну извини, я просто шучу. Ты смешная когда пьяная.

Мы помолчали. Я смотрела на звезды — казалось, надо мной раскинулся черный

купол, такой древний, что моль успела проделать в нем миллионы дырочек, сквозь

которые проглядывало солнце. И меня озарило — нет никаких звезд и никаких

планет! Есть только этот черный трухлявый купол, который накидывают на мир ночью

чтобы солнце не мешало нам спать. А солнце, оно по-прежнему там, наверху!

Смотрит сквозь множество дырочек…

— Мне страшно, Рене, — прошептала я.

— Почему?

— Потому что… все совсем иначе. Совсем не так, как мне казалось раньше. Все

обман…

Рене долго молчала.

— Ты о чем? — Наконец настороженно спросила она. Такой странный голос… неужели

она знала про солнце? Что оно там, над нами, даже ночью? И что звезд на самом деле не существует? Неужели все кроме меня знают это?!

— Я о солнце. Вон оно, я его вижу. — Непослушным языком пробормотала я.

Рене наклонилась надо мной, закрыв часть неба.

— Это белая горячка, Клер.

— Нет, правда! Вот там, на небе, посмотри — там солнце!

— Что с тобой? — На этот раз ее голос звучал участливо. Мягко…

Она ласково провела ладонью по моим волосам.

— Закрой глаза, ты должна поспать.

Ее темный силуэт спрятал страшные дыры в небе. Волосы щекотали мне щеки… Я

снова почувствовала ее запах. Теплый, близкий… И мне захотелось спрятаться в

ее волосах. От неба.

Единственное что я запомнила отчетливо это то, что я сама, своей собственной

рукой притянула Рене к себе — и все что было потом — это просто омут. Вязкий,

бездонный омут, в который я все падала и падала, и падала… Прохладный воздух и

ее горячее тело… нежный детский запах молока и влажный аромат земли… Огонь,

мчащиеся перед глазами звезды, ее жадные настойчивые губы… Мне хотелось обнять

ее, но она зачем-то прижимала мои руки к земле… это было похоже на борьбу…

что-то происходило с моим телом… в какой-то момент мне показалось, что она

все-таки воспользовалась одной из тех игрушек в сарае, по крайней мере она отпустила на несколько секунд одну мою руку, я тут же попыталась обнять ее, но она уже схватила меня за запястье и снова прижала к земле… я мимолетом

подумала, что завтра мне будет противно вспоминать это, но сейчас мне это было

НУЖНО… безумие… она просто сжигала меня своей внезапно высвободившейся

взрослой страстью. Я больше не чувствовала в ней женщину, это был мужчина, по

какому-то недоразумению втиснутый в женское тело, и я любила этого мужчину, и я

готова была позволить ему разорвать меня на части, только бы быть с ним, с ней

единым целым… всегда. Какие-то нити, тонкие, незримые, но невероятно прочные

завязывали в тугой узел наши тела. И я не могу толком вспомнить эти странные

минуты не оттого, что была пьяна, нет! Просто… все было иначе. Это не был

секс, удовлетворение тела. Я даже и не ощущала почти своего тела — оно

растворилось и исчезло. Я была на небесах, там, где солнце шкодливо заглядывает

сквозь древний купол… там, где навсегда растворяется мое вечное одиночество.

Ведь теперь у меня был кто-то, ради кого стоило дышать. Мне принадлежало самое

загадочное существо на свете. Самое прекрасное существо на свете. Пусть на несколько бесконечных минут, но она, моя

Рене была только МОЕЙ.

Если бы я знала тогда… Но только потом, вспоминая нашу с ней ночь уже в

свете того что произошло позже, я поняла, какой безнадежной дурой я была.

Непростительной дурой! Я могла все понять уже в ту ночь! Это был единственный

раз когда Рене так по-глупому подставилась. Бесстрастная, самоуверенная как черт

Рене, которая считала, что весь мир у нее в кулаке — на этот раз она превзошла

себя. Так безрассудно поддавшись слабости — она считала, видимо, что

контролирует ситуацию даже тогда — моя Рене была передо мной как на ладони. И

только малости не хватило для того, чтобы я все УЗНАЛА уже тогда. Впрочем…

ведь я не узнала! Значит ее расчет все-таки был верен. Если он конечно был, этот

расчет, в чем я очень сильно сомневаюсь. Мы обе просто сваляли дурака, каждая

по-своему, но повезло почему-то ей. Хотя какая теперь разница…

Моя Рене… Моя Рене разбудила меня когда солнце уже давным-давно висело на

небе. Болталось, как раскаленный блин и жгло больные мои глаза. Это странно, но

я помнила все что произошло ночью. Стоило мне разомкнуть тяжелые веки, нагретые

влезшим в окно солнцем, как я сразу все и вспомнила. Только непонятно было, как я

оказалась в своем домике — Рене сюда перетащила что ли ночью мой хладный труп?

Сильная, однако, девочка.

Она сидела на кровати моей вечно отсутствующей соседки и держала запотевший

кувшин с соком.

— Ох, лучше бы пива. — Прохрипела я, но все равно выхватила у нее кувшин и с

наслаждением (вот оно, истинное счастье!) прильнула к горлышку. Апельсиновая

жидкость полила мои умершие внутренности и мне стало немножечко легче. По

крайней мере я знала, что теперь смогу встать на ноги и дойти до Большого дома

(Пиво! Пиво! Пиво!)

— Ну, и на кого я похожа? — Попыталась я пошутить, передавая кувшин обратно.

Почему-то мне пока не хотелось смотреть ей в глаза.

— На женщину, на долю которой выпало множество лишений. — Угрюмо отозвалась

Рене.

— Так высокопарно. — Я криво усмехнулась.

— Так Поль называет алкоголичек. — Пояснила она и поднялась, явно собираясь

меня покинуть.

Я устало откинулась на подушку и прикрыла глаза. Мне нужно было еще отдохнуть, а

заодно и решить как вести себя дальше. С Рене. Но мне не хотелось, чтобы она

уходила.

— Постой, Рене, — окликнула я ее, — ты что, здесь и сидела всю ночь?

— Конечно нет.

— Но это же ты меня сюда принесла?

— Мы вместе пришли, ты что, не помнишь?

— Нет, — призналась я, — совсем не помню как добиралась.

— А остальное? — Бесцветным голосом спросила она.

— Хочу пить.

Она подошла к кровати, взяла с пола кувшин и снова подала мне. Я сделала еще

несколько глотков и только после этого решилась поднять взгляд на мою подругу. У

нее были равнодушные усталые глаза.

— Остальное я помню.

Она пожала плечами.

— Клер, прости. Я надеялась, что ты забудешь — ты была так пьяна. И я наверное

просто воспользовалась положением.

— Ты бы хотела чтобы я забыла?

— Естественно.

— Это было на самом деле так мило.

Рене удивленно вскинула брови.

— Шутишь?

— А тебе не понравилось? — Ухмыльнулась я. Похмельное состояние творило со мной

странные вещи.

— Да уж повторять что-то не тянет.

Я сделала вид что обиделась. Вернее сделала вид, что сделала вид что обиделась.

Так я пыталась скрыть, что действительно уязвлена. Самую малость.

— Чего так?

— А как бы тебе понравилось если бы тебя уложили с пьяным в хлам мужиком и

заставили дышать его драконовским перегаром? — С прежним спокойствием спросила

Рене. Ни упрека, ни искры смеха в ее глазах не было. Просто говорила лишь бы

говорить. Кажется ей хотелось спать.

— Если бы я любила его, я бы не заметила этих мелких неудобств. — Совершенно

искренне ответила я.

— Разве мы говорили о любви? — Тихо произнесла она. — Глупо это все, Клер. Давай

не будем заниматься ерундой и обсасывать какой-то дурацкий половой акт. Мы же не

в мыльной опере, правда? Я очень устала, я пойду, хорошо? Увидимся вечером.

И она ушла. Ушла, оставив меня сидеть с открытым ртом, из которого готова была

вырваться очередная остроумная, на мой тогдашний взгляд, мысль, призванная

спрятать то смятение, в которое повергли меня ее последние слова. Оказавшись

одна, я вдруг остро ощутила одиночество. Казалось, Рене ушла не только из моего

дома, но и из моей жизни. Это субъективное чувство длилось лишь секунду, но как

страшна была эта секунда! И как больно мне было! Я отвернулась к стене и

заплакала. Не знаю почему я плакала. Мне было страшно и радостно одновременно.

Казалось, мое сердце обнажилось, с него сдернули пыльный покров, в который оно

куталось много лет и открыли свету. Такому яркому, обжигающему и новому. Слишком новому для меня. И мне не хотелось больше думать и анализировать. Хотелось ЖИТЬ!

Хотелось быть рядом С НЕЙ, не обмозговывая долго и нудно в своей голове причины

и следствия.

Я родилась.

5

Все изменилось. И я, и Рене, и мир вокруг нас. Я стала размазней, Рене стала холодной и чужой, а мир поменял свое праздничное летнее лицо на слезливую дождливую мину. Нет, следующие дни внешне были такими же как и предыдущие (ну если не считать гадкой погоды), но только лишь внешне. Мы вели себя так, будто между

нами ничего не произошло, порой мне казалось даже, что она действительно все

забыла, и для нее это ничего не значило. Но я не верила ей больше, не верила ее притворному равнодушию и все такое. Ну по крайней мере мне НЕ ХОТЕЛОСЬ в это верить. Это бы меня убило, точно говорю. Потому что я превратилась в мартовскую кошку. В моей голове осталась только Рене, в моих мыслях, мечтах, снах — везде была Рене. Не было больше прошлого и будущего, остались только те мгновения, когда я могла быть рядом со своей возлюбленной, дышать с ней одним воздухом и, если очень повезет, касаться ее. Но Рене стала странной. Она видела мое щенячье обожание, которое я, будучи не опытной в чувственных делах, не пыталась и не хотела скрыть, но это делало ее какой-то настороженной, раздражительной и пугливой что ли. Мне хотелось целовать ее, а она шарахалась от меня как черт от ладана. Даже когда я просто обнимала ее как бы невзначай, она напрягалась и старалась высвободиться. Меня это угнетало страшно, и я часами могла выдумывать оправдания ее холодности. Вечерами Рене уходила едва начинало темнеть, а я бродила вместе с собакой вокруг Большого дома, не замечая веселящуюся публику и огрызаясь на шуточки Джулиуса и остальных.

Потом начались дожди и стало совсем тоскливо. Я перестала носить изумрудовские тряпки и стала одевать джинсы и спортивную куртку, которые, к счастью, взяла с собой из дома. Многие тоже переоделись в более теплые мирские вещи. Очарование Изумруда постепенно растворялось в пасмурном осеннем настроении. Все местные товарищи с утра собирались в холле Большого дома и до ночи пили. Пьянство и разврат сбросили с себя радостный летний лоск, став просто пьянством и развратом. Многие разъехались, а те кто остались, раздражали меня все сильнее и сильнее. Поль редко спускался к нам, к нему стали приезжать какие-то серьезные люди в строгих костюмах, они проходили мимо местной публики, брезгливо морща носы, и быстрым шагом поднимались к Полю наверх. Иногда туда вызывали кого-нибудь из девушек. Я не заморачивалась насчет того что там происходит, хотя догадывалась, конечно. Больше меня беспокоило то, что самой мне давно пора было уже отсюда убираться, а я все никак не могла решиться. Жизнь без Рене казалась мне бессмысленной. Самое ужасное, что сама она наверняка была бы только рада избавиться от меня и побыстрее. Любовь странная штука — ты все видишь и понимаешь, но не веришь. И я все на что-то надеялась и надеялась. И надежды мои были совершенно запредельные. Например мне пришло в голову…

— Давай уедем, Рене, — сказала я ей как-то. Мы сидели в холле на диване и смотрели какой-то дурацкий новый боевик, — уедем и будем жить вдвоем. Снимем квартиру. Что тебе здесь делать, а?

Она удивленно посмотрела на меня и тут же снова уткнулась в телевизор.

— Бред сивой кобылы.

— Что? Почему?

Она снова повернулась ко мне.

— Клер, как ты себе это представляешь? Я же не мужчина, я девчонка, понимаешь? Ты ведь хочешь, чтобы мы жили как влюбленная парочка?

— Ну… нет, хотя бы как подруги…

— Бред.

— Почему? Я… Рене, я люблю тебя и просто не могу без тебя существовать, понимаешь? Мне просто нужно, чтобы ты была рядом. В каком угодно качестве! — Ну насчет «люблю» я ей миллион раз уже говорила, ее это вообще-то не трогало особо, а тут вдруг она как-то дернулась и отвернулась.

— Какие замечательные слова, — странным шепотом произнесла она и пренебрежительно хмыкнула, — «в каком угодно качестве», Клер, ты не знаешь о чем ты говоришь.

— Господи, ну почему не знаю! Я знаю о чем говорю! Ну что тебя здесь держит, что?! — Разгорячилась я. Впервые за много дней я увидела в своей возлюбленной какое-то проявление эмоций, и это показалось хорошим знаком.

— Что меня здесь держит? Ты хочешь знать что меня здесь держит?! — Закричала она, но тут же осеклась, увидев, что привлекла внимание пьяной парочки, обнимавшейся на соседнем диване и стала говорить тише. — Я все сделаю, чтобы ты не узнала об этом. Иначе… Черт, твоя дурацкая влюбленность нужна мне почему-то. Но просто я знаю на какой тонкой ниточке она держится. Я знаю, а ты нет. Поэтому для тебя все такое прекрасное и радостное, а для меня это просто боль, понимаешь? Ведь если ты узнаешь когда-нибудь обо всем, Клер, твоя дурацкая любовь испарится, ты о ней даже и не вспомнишь, и ты не захочешь понять меня и то, что чувствую сейчас я. Не захочешь! Потому что будешь меня ненавидеть. И за это, Клер, за это я сейчас ненавижу ТЕБЯ, понимаешь? Заранее! За твою ненависть!

— О чем ты… Я не буду тебя ненавидеть! Что бы я ни узнала о тебе — я не буду тебя ненавидеть, клянусь! — В порыве чувств я схватила ее за руку, но она резко вырвалась и закричала, теперь уже не скрываясь:

— Не прикасайся ко мне, ясно тебе? Никогда не прикасайся ко мне!

— Почему? — Ошарашено спросила я.

— Потому что я не хочу этого, ясно?

Таких вещей она мне еще не говорила. Отстранялась — да, но вот так, напрямую сказать, что она этого не хочет — нет, такого еще не было. Меня будто огрели хлыстом. Я смотрела на нее, уставившуюся опять в свой долбаный экран, а в глаза у меня набирались горячие слезы. Я сморгнула, чтобы не заплакать и, хотя несколько слезинок покатились по щекам, произнесла как можно более равнодушно и вроде бы как бы задумчиво:

— Я за свечку — свечка в печку, я за книжку — та бежать…

— Что? — Недоуменно повернулась Рене.

— Ничего. Стишок такой. Про Мойдодыра

Она некоторое время хлопала ресницами, а потом лицо ее просветлело и она выдала какую-то абракадабру, заставив теперь меня недоуменно нахмуриться.

— Это по-французски, — улыбнулась она как ни в чем ни бывало. — Детский стишок типа Мойдодыра твоего. Я вспомнила.

— Да ты совсем еще ребенок, — я сокрушенно покачала головой, — совсем еще маленькая. А я просто дура. Я уеду отсюда, Рене, завтра же.

Она кивнула.

— Да, так будет лучше.

У меня внутри что-то оборвалось.

Я и правда решила уехать. Чувствовать себя покинутой возлюбленной — это было хуже некуда. И мне показалось, что легче перенести боль утраты будет где-нибудь вдали от этой противной обожаемой моей малолетки. Я подумала, что не поеду домой, а заселюсь в квартиру моего приятеля, того что одолжил мне машину и недельку-другую посижу одна, переварю всю эту боль и подумаю, как жить дальше. Я никогда не влюблялась, как я уже говорила, и не знала какими способами бороться с мучительным отчаянием. Но ощущение это меня очень доставало. Хотелось от него убежать, и мне думалось, что убегая от Рене я убегу и от этого чувства. Да, мне предстояло многому научиться. Потом, много позже, я узнала от отца Жозефин, что лучший способ бороться со страстью это устать от своего возлюбленного, дождаться, когда пелена спадет с глаз, увидеть его в неприглядной ситуации, «не в своей стихии», так сказать. Еще лучше правдами и неправдами сделать так, чтобы этот человек тебя полюбил. Тогда-то страсть испаряется очень быстро. Если такие способы не помогли — значит все слишком серьезно и это настоящая любовь, тут лекарств нет, остается только пропадать. Ну а вот убежать от своей страсти подальше в надежде что она пройдет сама — это большая ошибка. Потому что вдали от объекта обожания ты в своей голове начинаешь идеализировать его образ и тогда уж спасенья нет. Будешь мучиться долго-долго, всех своих последующих возлюбленных сравнивать с этим идеальным образом и каждый раз разочаровываться, ибо образ — идеальный, живой человек просто не может ему соответствовать. Но тогда я еще этих премудростей не знала и стала собирать манатки. В свете последующих событий это был правильный вариант, только вот не успела я уехать.

Вечером того же дня я, после того как собрала свои скудные пожитки, решила пойти в Большой дом и хорошенько напиться в компании изумрудовских аборигенов. Надо признаться, я смутно надеялась, что Рене одумается к этому времени и начнет уговаривать меня остаться. Но Рене там не оказалось. Барби сказала, что моя возлюбленная уехала в в деревню или в город на почту и еще не вернулась. Странно это было, я не помнила чтобы Рене куда-нибудь уезжала из Изумруда. Может она специально сбежала, чтобы меня не видеть… Я загрустила и принялась за виски. Громко играла музыка, какой-то романтик колекшен. Несколько человек, собравшихся в этот пасмурный вечер в холле, видимо устав от бесконечных плотских утех, занимались странным делом — играли в старую игру «Эрудит». Казалось, в воздухе раздавалось скрежетание застоявшихся мозгов. Каждое слово давалось им с неимоверным трудом. Если бы не мои душевные муки, меня бы это здорово позабавило. Но сейчас я лишь равнодушно взирала на необычное зрелище и потягивала свой спасительный напиток. Впрочем, от меня не ускользнуло, что в игре лидирует Чак. Он по-прежнему жил в Изумруде, но я уже не очень-то интересовалась им. Ну даже если он и есть Максим — черт с ним. Кажется его все здесь устраивает, и он доволен собой и окружающим, глупо будет тащить его в мой мир. К тому же — до него ли мне было уже. Рене, милая моя Рене… Неожиданно раздался звонок из динамика на лестнице, кто-то приехал и стоял у ворот поместья. Горничные почему-то не спешили, может, спали уже, поэтому Джулиус взял зонт и ушел впускать гостей. Почему-то я была уверена, что это не Рене, у нее наверняка имелись ключи от ворот, и она не стала бы так настойчиво трезвонить, насколько я знала, она всегда раздражалась когда кто-то звонил «длинными очередями».

Минут через десять Джул с руганью забежал, приказал разбудить сторожа, который спал в пристройке, нужно было завести машины гостей в гараж, и тут же скрылся. Кто-то из ребят лениво отправился за сторожем. Джулиус же очень скоро вернулся, ведя за собой двоих мужчин в костюмах. Все вместе они, не обратив на нас ни малейшего внимания, поднялись к Полю. Ну что ж, все как обычно, меня это все не касалось, и я снова погрузилась в свои тяжкие думы и в выпивку. Каково же было мое удивление, когда сверху позвали Барби и меня! Мне это не понравилось, совсем не понравилось. Я сделала вид, что не услышала. Барби встала и убежала наверх, даже не посмотрев на меня. Остальные продолжали играть. Прошло минут двадцать, Барби не появлялась, меня больше не звали. Ну может быть ненасытной блондинке удалось удовлетворить всеобщие низменные потребности без моей помощи. Я стала успокаиваться, тем более что выпито к этому времени было уже столько, что все проблемы внешнего мира начали отходить для меня на второй план. Но я рано успокоилась. Дверь наверху хлопнула и я увидела разъяренное лицо Джулиуса, свесившееся с лестницы

— Черт, Клер! Тебя же звали! Быстро сюда!!

— Хорошо. — Растерянно пробормотала я и встала. Ну что ж, пусть так. Пусть это будет местью Рене. Маленькая оргия перед тем как отсюда убраться. Терять мне было уже нечего, я до конца дней своих была записана в жуткие развратницы после всего что со мной здесь было. И я стала осторожно (алкоголь во всю уже властвовал над моим телом) подниматься по лестнице. Ванесса Парадиз запела мне вслед про такси. Я напоследок повернулась и столкнулась глазами с Чаком. Никого не волновал мой уход, все заняты были своей дурацкой игрой, но Чак пристально следил за каждым моим движением. Увидев, что я на него смотрю, он поднялся и быстро приблизился ко мне.

— Клер, — прошептал он взволнованно, — я могу позвонить Рене, она здесь недалеко, в деревне.

— Зачем? — Я пожала плечами.

— Послушай, постарайся потянуть там время, ладно?

— Зачем?!

— Так нужно, я думаю, что она успеет.

Я покачнулась и схватилась за перила.

— Черт, ты совсем пьяна… Что же делать…

— Ладно, я пошла. — Я икнула. Меня начало тошнить. От Чака пахло каким-то отвратительным парфюмом, надо было срочно отдаляться от него, иначе я могла совершить некрасивый поступок. И я стала со всей возможной скоростью подниматься по лестнице.

Наверху меня подхватил Джул и втолкнул в комнату Поля. Я давно здесь не была, но сразу вспомнила этот книжный запах, смешанный с головокружительным едва уловимым запахом Поля (наверное тоже какой-то парфюм, но меня от него нисколько не тошнило. Впрочем, страсти былой тоже этот запах не вызвал. Теперь у меня был иммунитет против Поля — моя любовь к его девочке). Одного взгляда мне хватило, чтобы оценить обстановку. Обстановка была странной. Оргии здесь, видимо, не предвиделось. Мужчины в костюмах сидели в креслах возле окна. Один лениво листал какую-то книгу, другой курил. Оба бросили на меня оценивающий взгляд когда я вошла и тут же забыли про меня. Поль за столом возился с бумагами разными. Кажется там были паспорта и какие-то бланки. Я поискала глазами Барби. Она сидела в кресле, в самом углу, и вид у нее был непонятный. На лице застыла глупая улыбка, явно химического происхождения, глаза бессмысленно блуждали по комнате ни на чем не останавливаясь. Я конечно знала, что в Изумруде есть наркотики, но никогда не видела, чтобы кто-то из местных имел после них такой явно придурковатый вид. К тому же совсем недавно Барби была, кажется вполне вменяемой.

— Привел? — Не отрываясь от своих бумажек спросил Поль. — Все, можешь идти.

— Кажется она сильно набралась. — Неприязненно заметил Джулиус. Странно, с чего это он стал так холоден ко мне. У меня все еще ныло плечо от его хватки.

— Это ничего, — с расстановкой произнес Поль, — все, Джул, пока!

Джулиус вышел.

Я осталась стоять у входа, не зная что мне делать.

— Ну вот, Клер, на тебя нашелся покупатель, — сообщил мне Поль, отрываясь от своего занятия, — пройди, сядь возле Барби.

— Какой еще покупатель? Разве я что-нибудь продавала? — Спросила я, усаживаясь на диван рядом с креслом одуревшей блондинки.

Язык мой заплетался, но мозги странным образом прояснились. И меня начало немного трясти. Что-то мне не нравилось во всем этом. И Поль был какой-то странный. Ни смотря на внешнее спокойствие, в нем сквозила нервозность и не присущая ему суетливость.

— Все мы что-нибудь продаем, Клер. Такая вот штука жизнь.

Барби обвела меня мутным взглядом и пробормотала:

— Она не хочет… Я не хочу, передумала уже… Дора сказала мне…

— Ну тогда почему же ты не сбежала отсюда, девочка моя? — Невозмутимо спросил Поль. — Я тебя предупреждал, что если появится на тебя покупатель, у тебя больше не будет шансов. Однако тебе здесь нравилось, верно? Лучше чем в твоем борделе вонючем, да?

— Я актриса. — Пьяно прошепелявила она. Получилось «я акшиша». Но было почему-то понятно.

— Ты шлюха, Олеся, просто шлюха. — Он вздохнул, что-то взял на столе и пошел в нашу сторону. — И будешь ею сколько сможешь.

Я во все глаза смотрела на него, что-то опасное было в его деловитых движениях. Когда он приблизился и обратился ко мне, у меня все похолодело внутри.

— Клер, маленький укол, чтобы ты не нервничала и расслабилась, как и твоя подружка. Дай руку.

— Нет. — Упрямо сказала я и вдавилась как можно дальше в диван.

— Да. — Вкрадчиво сказал он. Глаза его отливали сталью. Это был другой Поль, страшный, несущий зло! Мне захотелось кричать. Было в нем что-то нечеловеческое. Раньше он заставлял меня испытывать сильнейшее вожделение, но сейчас от него исходили такие же осязаемые волны опасности.

— Не трогай меня. — Прошептала я почти умоляюще. — Нет…

Но все было бесполезно. Его металлический взгляд будто парализовал меня. Он взял мою руку и по-прежнему глядя мне в глаза, вогнал в нее иголку. Я даже не ощутила боли, настолько загипнотизировали меня его глаза. Почувствовала как будто издалека, что глаза у меня наполняются слезами, мои ресницы несколько раз конвульсивно вздрогнули, и в его глазах что-то изменилось, будто он испытал мгновенную боль. Он выдернул шприц и быстро отошел. Я сразу ощутила, что по телу моему разливается тепло и стала слабеть. В голове заклубился тяжелый туман, хотелось потеряться в нем, это было даже приятно. Но что-то сильное, наверное инстинкт самосохранения, заставляло меня невероятными усилиями удерживать себя на плаву, не падать в теплую вату… Наверное и бедняжка Барби чувствовала то же самое. Язык у меня стал тяжелым и вялым, мне нужно было что-то выяснить, спросить, но меня удерживало от попыток говорить странное и необъяснимое в моем положении стеснение — я не хотела, чтобы мой голос звучал так же по-дурацки как у Барби только что. Поэтому я сидела и молчала, наблюдая за неспешными движениями костюмов и возней Поля. Он что-то вполголоса объяснял им, показывая паспорта и бумаги. Они кивали, разглядывали все это, а потом складывали в папки, которые у них были с собой. Я услышала, когда стали говорить обо мне. Голос Поля был хорошо различим, но голоса собеседников, какие-то профессионально-тихие, я почти не слышала:

— Я так и не узнал о ней ничего. Машина зарегистрирована на одного парня, он сейчас в Канаде. Может приятель ее, дал ей покататься на время. Даже без доверенности. Может она вообще ее угнала. Не знаю.

— …….

— Нет, никто не интересовался все это время. Возможно, она здесь от кого-то прячется. Тогда она сама позаботилась о том, чтобы не оставить на свободе никаких следов.

— ……

— Да, действительно. Уже будет не важно.

Дело явно катилось к какому-то завершению. Кажется нас с Барби собирались увезти. Куда и зачем — мне страшно было даже предположить. Миленькая братская община «Изумруда» оказалась совсем не тем, чем казалась вначале. Что-то нехорошее происходило здесь с людьми. Мой отяжелевший мозг некстати выдал информацию, что девушки, которые поднимались к Полю после приезда гостей, никогда больше не попадались мне на глаза. Не будь я все время в своих чувствах, я бы давно это заметила. С ужасом я поняла, что все мы здесь были лишь стадом овец, которых хорошо кормили и содержали в комфорте. Но под покровом ночи некоторых из нас пускали на мясо хозяевам… И сейчас я не могла даже поручиться, что выражаюсь фигурально. Я попыталась пошевелиться, но слабость, непреодолимая слабость, сделала меня похожей на тряпичную куклу. Боже мой, я пропала…

И тут с шумом открылась дверь.

Мужчины удивленно повернули головы.

Рене, моя милая любимая родная Рене! Она вбежала в комнату и остановилась, торопливо озираясь. Ее прекрасные волосы свисали жалкими сосульками, на рубашку была накинута какая-то грязная спортивная куртка явно с чужого плеча. Без макияжа она выглядела совсем иначе, в первую секунду я даже не узнала ее.

— Черт, Поль!.. — Простонала она незнакомым мне голосом и, бросив на него странный, только им двоим понятный взгляд, кинулась ко мне. Я хотела поприветствовать ее, но вместо этого у меня получилось только невразумительное мычание. Она взяла меня за подбородок, несколько секунд внимательно разглядывала, а потом снова застонала.

— Поль, нет! Как ты мог! — Он повернулась снова к нему. — Как ты мог так со мной поступить?! Черт-черт-черт!!!

— Мы должны успеть на самолет. — Подал голос один из костюмов.

— Сейчас, одну минуту. — Раздраженно бросил Поль и подошел к нам. Схватил Рене за локоть и потащил к книжным стеллажам, что начинались за моим диваном.

— Зачем ты здесь? — Услышала я его раздраженный голос. — Ты помнишь, где тебе следует сейчас быть?!

— Ты обманул меня! — Громко зашептала Рене. — Никакой почты не было, да и вообще можно было завтра утром съездить туда! Ты специально отправил меня туда! Поль, как ты мог, ну как ты мог! — В ее голосе сквозило неподдельное отчаяние. — Я не прощу тебе никогда, слышишь!

— Все, успокойся! Уже поздно что-то менять, за нее заплачено!

— Верни деньги! Я не дам им увезти ее!

— Я не могу, ты же понимаешь прекрасно…

— Черт, ты заранее все спланировал! Нужно же время было чтобы сделать паспорт, чтобы показать ее! Ты заранее… зачем ты так, а? Объясни мне — зачем?!

— Все, мы потом это обсудим, хорошо?

— Я не отдам ее. — Твердо сказала Рене.

— Ты не сможешь.

— Нет, Поль, я смогу. Я… Я все скажу Чаку. Ты знаешь, мне будет это трудно, но… ради нее, Поль, ты не понимаешь! Ты не сможешь понять никогда, не сможешь понять простых людей, что они чувствуют, тебе не дано это, но раз ты не хочешь и попытаться меня понять, я сделаю это. Я все скажу Чаку, он уже догадывается наверное и так. И я сделаю, как он захочет.

Я не могла повернуть голову и не поняла чем вызвана пауза. Но когда Поль заговорил, голос его звучал иначе.

— Нет, ты… никогда так не поступишь.

— Ты предал меня. Я отомщу тебе. И чего ты добьешься? Кроме того что погубишь ее. Просто так погубишь. И все равно потеряешь меня. Но если ты сейчас все исправишь — все будет хорошо, я останусь, а она уйдет. Я умоляю тебя…

Парочка в костюмах нетерпеливо засуетилась.

— Самолет, Поль! Ну быстрее уже! — Поторапливал один.

— Да. — С усмешкой протянул его напарник. — Айвен говорил, помниться, что Павлом крутит маленький мальчик, но теперь, похоже, ты перешел на маленьких девочек. Эй, Поль, а парнишку своего ты так и не вытащил оттуда? Если сильно прижмет, мы можем тебе парочку свежих плодов доставить из Аргентины. Есть канал, только свистни.

Но двое позади меня, казалось, даже не услышали их слов.

— Решай, Поль! — Нервно проговорила Рене. — Решай! Иначе я начну делать необдуманные поступки. Ты знаешь что со мной могут сделать эти двое если я попытаюсь помешать им?

— Хватит! Я ничего не могу сделать.

— Не отдавай ее! У тебя нет выбора, слышишь? Я тебе его не оставляю, пойми! Ты знаешь меня…

Резкое движение за моей спиной заставило меня сжаться, но ничего страшного не произошло. Поль быстрым шагом подошел к своим гостям и громким дрожащим голосом сказал:

— Вторая девушка не едет. Я не могу ничего поделать.

Костюмы замерли и непонимающе уставились на него.

— Что за…

— Я верну деньги и заплачу неустойку.

— Эй, парень, так дела не делаются!

Завязалась словесная дуэль, похожая на те, которые я много раз видела в кино и это могло бы продолжаться бесконечно, но вдруг Рене подошла к мужчинам и, смерив их тяжелым взглядом, резко спросила:

— Сколько?

— Девонька, шла бы ты…

Рене подошла к столу, достала из кармана джинсов ключ и открыла верхний ящик. Все молча наблюдали за ней, только Барби посапывала во сне и ничего не видела. Рене достала какую-то книжечку, придвинула настольную лампу и что-то написала. Потом подошла к костюмам и решительно протянула им небольшой листок бумаги.

— Этого хватит?

— Что это? — Презрительно спросил высокий костюм.

— Поль подпишет. — Уверенно отозвалась Рене.

Второй костюм, забрав у первого бумажку, заинтересованно хмыкнул.

— Черт. — Досадливо произнес Поль, видимо, увидев цифру.

— Предательство всегда дорого стоит, ты сам говорил. — Невозмутимо сказала Рене.

— Ты подпишешь, точно? Прямо сейчас? — Спросил костюм.

— Да. — Глухо отозвался Поль, взял из его руки бумажку, подошел к столу и что-то там чиркнул.

— Все равно, ты знаешь, нам сложно будет объяснить… — начал высокий, но Рене его перебила:

— Скажите, что она умерла в дороге. От передоза. У вас же бывает такое, верно?

Меньший костюм ошарашено покачал головой и хлопнул Поля по плечу:

— Мой тебе совет, избавляйся от пагубной страсти к детям, это слишком дорого стоит.

На этом мои силы иссякли и я на какое-то время отключилась. Когда пришла в себя, оказалось, что прошло не так уж много времени. Барби и костюмов в комнате больше не было, остались только Поль и Рене. Да, и еще Джул появился. Они сидели там, где совсем недавно восседали гости и возбужденными голосами переговаривались, по крайней мере Джулиус и Рене. Поль сидел с отрешенным видом, курил и пил кофе.

— Вы меня все достали, все! — Говорила Рене, обращаясь к Джулу. — Ты, ублюдок, молчал, не мог сказать мне! Ведь ты же знал! У меня за спиной… меня просто воротит от тебя!

— Замолчи, это бизнес и ничего личного. — Нервно отозвался Джулиус.

— Иди в задницу, бизнес! Вы хотели мне подложить свинью, только и всего! Все ублюдки! Мне противно рядом с вами находиться, противно здесь находиться, в этом ублюдочном «Изумруде»!!!

— Не ори, хватит. — Устало пробормотал Поль.

— Ах ты заговорил?! — Тут же накинулась на него Рене. — Да это все твоя ревность, Поль, жалкая дерьмовая ревность! Даже ты способен испытывать это дерьмо, верно?!

— У меня никого кроме тебя нет. — Медленно произнес Поль. — Ты знаешь как я отношусь ко всему этому сброду, что здесь обитает. Только ты помогаешь мне вынести все это мерзкое общество, я не хочу снова остаться здесь без тебя поэтому я не мог рисковать… С тех пор как здесь появилась эта девочка…

— И что, ты думал, я запрыгаю от радости если ты продашь ее?! Как бы ты объяснил мне это?!

— Я бы сказал, что она уехала.

— Но все здесь видели, что…

— Все бы молчали как партизаны, поверь мне. — Ухмыльнулся Джул.

— Чак не молчал бы. — Вкрадчиво ответила Рене. — О нем вы забыли? Это он вызвал меня! Мне казалось, что все нечисто с этим моим отправлением на почту на ночь глядя, так что для перестраховки Чак должен был присмотреть за тем, что здесь будет. За Клер. Тем более после нашего с тобой недавнего разговора.

— Ты вступаешь уже в сговоры с Чаком?! — Нахмурился Поль. — Это о многом говорит.

— Это говорит о том, что я не могу больше никому доверять здесь кроме него.

— И ему все известно уже?

— Я не знаю. Он не говорил этого, но мне кажется, он должен был все понять. Ну дурак бы не понял, на самом-то деле.

— Да ладно! Никто не понял кто тебя не знал. — Возразил Джулиус. — Даже твоя девочка.

— Знаешь, мне теперь уже плевать на это. — Отмахнулась Рене и тут же засуетилась. — Мне нужно убрать отсюда Клер поскорее. Она здесь больше ни минуты не останется. Иди, вывози ее машину, Джул!

— Я не отпущу тебя. — В глазах Поля снова появилась сталь.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Пусть Джулиус ее отвезет. — Уже спокойнее предложил Поль.

— Ну уж нет! Этого шакала я и близко к ней не подпущу! Тем более я не хочу, чтобы вы знали, куда она поедет.

— Тогда как…

— Она сама поедет, одна.

— Рене, она не сможет…

— Сможет! Это самое безопасное для нее.

Рене уверенно залезла в тот же ящик стола, где брала чековую книжку и, достала оттуда шприц и ампулу.

— Ее сердцу это не очень понравится. — Пробормотал Поль, наблюдая за ее манипуляциями.

— Она молодая, справится. К тому же у нее нет выбора. — С этими словами Рене подошла ко мне и без лишней возни всадила мне укол в ту же руку, куда совсем недавно колол Поль. Надо сказать, у Поля это получилось лучше. Я вскрикнула от боли, но Рене не обратила на это никакого внимания. Как будто я была всего лишь пластмассовой куклой.

— Хвалю, твой дебют прошел успешно, — усмехнулся Поль, — я думал, ты не справишься, как тогда, с Дионом.

— Ну да. — Отозвался Джул. — На животных рука не поднимается, а не симпатичных девчонок очень даже.

— Закройте рот, — буркнула Рене, поднимаясь, — иди, Джул, открывай гараж.

— Давай я понесу ее. — Предложил тот.

— Нет, Чак отнесет ее. Открывай гараж.

Свежий ночной воздух помог мне немного прийти в себя. А может начал действовать укол Рене. Во всяком случае, пока мы шли до машины (вернее пока меня несли), я все лучше и лучше начинала чувствовать свое тело. Вялая уставшая кровь снова побежала по жилам, в ногах исчезло противное покалывание. Чак оказался умницей — стойко протащил меня до самой машины, а гараж, надо сказать, был довольно далеко от Большого дома. Чак казался сильным, вряд ли ему было столько же лет, сколько должно было быть моему брату. Когда Рене завела машину, он ушел обратно к дому, и мы остались одни. Рене вывезла нас за ворота. Я заметила чью-то тень, сказала об этом своей подруге.

— Это Джулиус, — спокойно отозвалась она, — следит, чтобы я не сбежала с тобой.

— Поехали. — Сказала я, голос был слабым-слабым, но мне уже удавалось его контролировать. — Не побежит же он за нами.

— Нет, не будем об этом.

Она сказала так уверенно, что я поняла, что уговаривать ее бесполезно. Да и не хотелось мне. Я чувствовала невыносимую усталость, просто вселенскую усталость. Не то патологическое бессилие, что было недавно, но все равно…

— Зажги и держи. — Попросила Рене и вложила мне в руку зажигалку. Я зажгла. Как будто тонну кирпичей сдвинула.

— У тебя здесь ручка была где-то. — Пробормотала она и залезла в бардачок. Быстро отыскала ручку и початую пачку каких-то сигарет, что осталась видно еще от хозяина машины. Я обожгла пальцы и отбросила зажигалку.

— Черт… ладно, давай ее сюда. — Она подняла зажигалку, зажгла ее и что-то быстро нацарапала на пачке.

— Это номер моего мобильного, Клер. — Сказала она. — Позавчера мне его привезли, Поль не знает о нем, и я постараюсь, чтобы не узнал. Видишь, я готовилась к тому, что ты уедешь. — Она засунула пачку мне в карман куртки. — Не потеряй его, Клер.

— Хорошо. — Бесцветно отозвалась я.

— Послушай, сейчас ты уедешь. Не говори мне куда. Уезжай подальше отсюда, в город, к себе домой или куда угодно. Я сделаю все, чтобы тебя не искали. Сейчас я побуду у ворот подольше, чтобы ты могла уехать и никто за тобой не поехал следом. Телефон в доме я обрезала, мобильных ни у кого нет, поэтому Поль не сможет устроить тебе ловушку…

— Я не смогу вести машину, у меня нет сил.

— У тебя нет выхода. Скоро ты почувствуешь себя лучше, обещаю. К тому же в критических ситуациях человек может прыгнуть через голову, а сейчас ситуация критическая, поверь мне. И ты сможешь.

— Я не знаю… мне кажется нет. Дорога… здесь такая дорога…

— У тебя нет выхода, — она схватила меня за руку и сжала ее, — пойми, Клер!

— Почему ты не можешь поехать со мной?

— Нет, даже не говори об этом…

— Почему?

— Они догонят нас очень быстро. К тому же… Клер, я не могу оставить его.

— Поля?

— Я люблю его.

— Любишь? Но… как же я?

— Клер, милая, нам некогда говорить об этом, ты должна ехать! — Умоляюще произнесла она. Такие странные для нее нотки…

— И мы не увидимся?

— Я не знаю. — Тихо прошептала она. — Тебе ни к чему это.

— А тебе?

— Не знаю, Клер. Я буду долго думать. И если я решу, что мне это нужно. Или что тебе это нужно. Тогда…

— Что — тогда?

— Тогда мне плевать будет на твое мнение, я сумею сделать так, как захочу. Но это потом. Сейчас мне просто хочется, чтобы ты уехала.

— Боже, я не смогу ехать, это самоубийство…

— Все! — Она открыла дверцу и потянула меня на водительское сиденье. Кое-как я перебралась, протерла кулаками сонные глаза и обреченно положила руки на руль. Да, мне надо было убираться отсюда, не знаю как, но надо было.

— Позвонишь мне если у тебя что-то случится, — Прошептала мне в самое ухо Клер, в последний раз обдав своим нежным детским запахом. — Только в самом крайнем случае, запомни!

Она захлопнула дверь, вот так, без прощальных поцелуев, обещаний и сантиментов. И я неуклюже двинулась в ночь.

6

Две мучительных недели тянулись как два года. За все это время я поняла только одно — любовь сродни наркотической эйфории, а разлука похожа на ломку. Среди моих друзей был один наркоман, я видела однажды, как он мучился когда пытался с этого дела соскочить. Он жил у моего парня, и я благодаря этому могла лицезреть все неприятные стороны наркотической ломки. Благо, мальчишка тот не сильно еще был зависим, я читала где-то, что все происходит намного ужаснее. Но наблюдая за ним, мне казалось, что я знаю что он ощущает, ведь я в душе всегда считала себя художником, человеком творческим, а творческие люди просто обязаны уметь поставить себя на место другого. И вот теперь целых две недели я перетерпевала эти ужасные муки воочию, если можно так сказать. Хотя наверное так нельзя сказать, но мне все равно. Короче, это было ужасно. Невыносимо ужасно. Я все время думала о Рене, даже когда мне казалось, что я думаю о чем-то другом. В моей голове постоянно всплывали разные прожитые нами вместе сцены, и каждый раз как иголкой эти воспоминания пронзали мне сердце. Чем больше старалась я избавиться от образа Рене, тем назойливей и чаще образ этот возвращался. Моя кровь была отравлена, она жгла меня и не давала покоя даже ночью. Жизнь без Рене казалась мне, хоть я и понимала, что это бред, лишенной смысла. Так банально все это звучит, я знаю, но снова и снова с людьми повторяется эта гадкая биологическая-духовная-чертзнаеткакая дребедень, которая заставляет говорить банальности, мыслить банально, банально себя вести, и при этом осознавать гениальный драматизм всей этой белиберды и единственную неповторимость. Вот, блин, как я круто завернула! Любовь…

Мой теперешний муж, большой любитель пофилософствовать, рассказал мне как-то механизм этой самой любви, довольно забавно получается, может в этом есть доля правды. Он сказал, что природа человека такова, что просто так заставить его делать детей (в то время, как запросто можно делать ЭТО просто так, без размножения, благо у нас есть разум, чтобы понять как получать удовольствие без последствий), не так-то просто. Любовь к потомству и чувство ответственности появляется одновременно с этим самым потомством, но большинству человеческих особей не очень-то хочется обременять себя сознательно потомством. Тем более, что пара должна быть чем-то связана, чтобы вместе растить детей. Поэтому природа пошла на великую уступку. Чтобы заставить соединиться двух людей дольше чем на краткий миг физического блаженства, она позволяет им заглянуть в великую тайну бытия. На какой-то короткий момент времени мужчина и женщина могут увидеть друг друга через «голову» что ли. Увидеть высшую божественную суть своего партнера. Не тело, не характер, а что-то, что скрыто ото всех. Что-то, что было до рождения этого человека, и что останется после смерти его тела. Его душу? Да, наверное можно сказать и так. Это связь «через верх», если можно так сказать. Поэтому ты видишь своего возлюбленного совсем не таким, каким его видят остальные, свидетели лишь его телесного существования. Наркотик в крови позволяет освободить сознание и заглянуть в эти недоступные обычно глубины. Он вырабатывается под воздействием конкретного человека и именно этот человек, один из всех, заставляет тебя трепетать от блаженства. Когда человек уходит из твоей жизни, наркотик кончается и начинается ломка. Постепенно кровь очищается, долго-долго, но все же очищается. Ты излечиваешься и продолжаешь жить дальше. До следующей любви. Да, мой муж говорит, что любить можно много раз в жизни, и ощущения все время примерно одинаковые. Потому что механизм любви одинаков. И еще потому что все души, с которыми мы выходим на связь милостью природы, на самом деле частички единой духовной субстанции. Именно с ней мы связываемся в момент зарождения любви. Абсолют. Наши души, оторванные на время от этого абсолюта своим физическим существованием, по-прежнему являются частью его и все время испытывают непреодолимое желание с ним соединиться вновь. Это стремление и есть Любовь. Через разных людей мы любим одно и то же. Хитрюга-природа использовала эту нашу любовь в своих целях. Позволяя нам на миг заглянуть ТУДА через глаза другого человека, она соединяет нас крепчайшими узами. Для того, чтобы мы размножались, всего-то навсего. И для того, чтобы были рядом с нашими детьми — оба — и мать и отец. Механизм работает почти безотказно, ведь мы не вымерли, верно? Беда и трагизм в том, что любовь затухает. Она перерастает в родственные чувства или в ненависть, или в равнодушие. Но та, высшая, она уходит. Потому что нам дается лишь краткий миг на то, чтобы заглянуть вверх. А потом мы долго любим воспоминания об этом миге, любим благодаря все еще бродящему в крови наркотику. Но наше тело привыкает к наркотику со временем. А воспоминания тускнеют, съедаемые каждодневным бытом и эмоциональной усталостью. Вот такая вот… любовь.

Вы наверное думаете — ну зачем эта дурочка все это пишет, пусть лучше расскажет побольше как голые девчонки в Изумруде обнимались с голыми мальчишками, да? Или пусть расскажет что там с ней вытворяла Рене когда она валялась пьяная. Но это мой роман, и я не хочу писать про всю эту гадость, я хочу писать про любовь. Скажите спасибо еще, что я не рассказываю в подробностях о том, как я рыдала все дни напролет, как у меня мозги плавились от всей этой надоедливой боли, как мне хотелось умереть, как меня тошнило… О да, боже мой, как же меня тошнило! Но об этом дальше.

Все это время я провела практически одна. Заперлась в квартире Леонида (ну это тот парень, у которого я машину брала, и который в Канаде был все это время) и тихо страдала. Домой позвонила на третий или четвертый день, когда немного отдохнула после всей этой нервотрепки с дорогой (как я доехала из Изумруда до города — это сюжет для отдельного романа). Разговор был короткий. Я сказала только, что я жива-здорова, дома не появлюсь и вообще пошли все к черту. Вот так и поговорили. Я стала жить дальше. Не жить — существовать. Физически это было просто — я сняла деньги со своего жалкого счета, этого мне должно было хватить на какое-то время — а морально я конечно была в глубоком дауне. Ну понятно почему. Почти все время я спала или бродила по квартире как привидение. Иногда тупо пялилась в экран телевизора. Иногда спускалась в магазин за молоком, сыром и фруктами — это было единственное что я могла в себя изредка затолкать. Ну и, понятное дело, сигареты спасали. Как-то раз мне в голову пришла гениальная мысль оглушить себя хорошей дозой спиртного. Не долго думая, я притащила пива и водки, от души нарадовала себя классическим коктейлем, но после этого мое существование превратилось в настоящий кошмар. Два дня я провела над унитазом, потеряла несколько килограмм живого веса и на этом решила остановиться. Пора было брать себя в руки, иначе Леониду пришлось бы выносить мой разложившийся к его приезду труп лопатой. Я не могла подложить ему такую свинью, пардон за каламбур, все-таки он человек был неплохой, да и вообще, не пристало женщине в таком виде валяться в чужой квартире. Я стала отпаивать себя соками, кормить едой. Мне казалось, что все наладится очень быстро, но не тут-то было. С моим здоровьем произошло что-то очень нехорошее. Каждое утро мое нутро звало меня наклониться над унитазом и вылечить это я не могла никакими способами! До меня дошло, что происходит что-то страшное, когда начала изменяться моя грудь. Какие-то болезненные уплотнения то тут то там, припухлость… Я поняла что со мной. Любовь любовью, но ужас от моего нового открытия затмил все на свете. Совсем недавно мне не хотелось жить, но вот сейчас, оказавшись лицом к лицу с кошмарным диагнозом, все во мне воспротивилось этому! Нет-нет-нет! Я не хотела умирать, тем более умирать так ужасно! Если были хоть малейшие шансы спастись, я должна была использовать их! И ровно через две недели после моего побега из Изумруда я оказалась перед дверью врачебного кабинета. Пошла в дорогую клинику, чтобы сразу уж все анализы сделали и сказали что и как, не тянули неделю. Я бы не вынесла ожидания, у меня и так осталось только одно чувство — панического, отчаянного ужаса.

— У меня рак, — сказала я когда вошла в кабинет. Произнесла впервые это страшное слово и поняла, что действительно скоро умру.

Что было дальше — не буду рассказывать. Скажу только — долго меня не мучили. Сразу взгромоздили на гинекологическое кресло, пощупали там и тут, вытянули немного крови и отпустили, вручив бумажку, на которой было написано что я беременна уже месяц как. Ну и заодно покрутили у виска — типа, девочка, тебе сколько лет, уже пора бы разбираться в таких вещах.

Я вывалилась из клиники (сначала зашла в местный туалет, где меня в очередной раз вырвало из-за всех этих стрессов и треволнений), дошла кое-как на слабых ногах до сквера и села там на ближайшую скамейку. Тупо уставилась на бумажку. Черт-черт-черт! Этого не может быть, не должно быть! Я не могу быть беременна! При мысли о том, что я все-таки теоретически могу быть беременна от Джулиуса, меня снова сильно затошнило. Ну вот, никакой это не токсикоз, как сказала врачиха, на самом деле меня тянет вырвать только от неприятных мыслей. Воспоминание о моей связи с Джулом было действительно противно мне, теперь во всяком случае. Но пересилив себя, я все-таки прокрутила мерзкую картину перед мысленным взором и вспомнила, что Джул пользовался презервативом. Не знаю уж откуда он его достал, у мужчин свои секреты, но это было. Да и все в Изумруде, как бы сильно ни напивались, никогда не забывали про эту маленькую деталь. Слишком уж разношерстная публика там ошивалась, все это понимали. К тому же… да, я была дурой, не поняв сразу, что тошнота и боль в груди это признаки беременности, но просто я же знала, что этого быть не может, вот и не поняла… Я знала, например, что сразу после месячных нельзя залететь. Насколько я помню, тогда были безопасные дни. И больше-то я ни с сем там никогда не спала! Боже, как я не хотела иметь ребенка от мерзкого Джула! Да, пожалуй, теперь наступил тот момент, когда я могу это сделать. Я достала мобильный телефон. Много дней я смотрела на него, произнося про себя номер Рене и не решаясь позвонить. Это было то же самое, что позвонить в свой сон, в другой мир. Меня страшило услышать — неправильно набран номер, такого номера не существует. Я боялась, что если все же услышу голос Рене, она не узнает меня или скажет — чего ты звонишь, что тебе надо от меня, оставь меня в покое… В общем, обычные влюбленные страхи… К тому же… ведь она не просила меня просто звонить, она сказала только, позвонить, если что-то случится…

Ну вот и случилось. На самом деле, если рассуждать разумно (ну с моей сегодняшней позиции), то какое дело было Рене до того, что я залетела от Джула. Мои половые трудности, так сказать. Но я думаю, что уже в тот момент в моей тупой голове начало кое-что проясняться. Поэтому я и набрала ее номер. Руки дрожали, у меня получилось не с первого раза, но в конце концов получилось. Бесконечно долгое соединение, потом гудки, каждый будто набат, отправляющийся в вечность. Потом шум, чей-то смех, разговоры, разгоряченный родной голос:

— Да-да, это кто?!

— Рене?

— Клер?! Это ты, Клер?! Постой секунду, тут шумно, я выйду… ну вот, все. Чего ты не звонила?! Я чуть с ума не сошла! Где ты? Как ты доехала?! Я на каждый звонок думала, что это ты. Дин уехал в Белоруссию вместе с Наядой, помнишь их? Они собрались пожениться, представляешь? Звонят мне постоянно, а я думаю, что это ты…

Мое сердце готово было вырваться из груди.

— Рене, я… — так тяжело было говорить, голос дрожал. — Я… хотела позвонить, но… ведь ты сказала что если что-то случится…

— Ах да… Но я думала, ты не выдержишь. Тогда было опасно, да. Но все почти уладилось, Поль не станет тебя искать, я все уладила. Мне так хотелось, чтобы ты позвонила, ты не представляешь!

— Я беременна, Рене. Только что от врача.

— Да? Здорово… Что?!!!

Я не ответила. Она и так услышала, будто захлебнулась этим своим «что». Так долго молчала, мне показалось, что-то со связью. Но нет, Рене все еще была со мной.

— Ты беременна… — выдохнула наконец она. — Черт, Клер! Какое дерьмо…

— Что?!

— Нет-нет, извини, это не к тебе относится, просто… это я сама про себя, поверь. Это я — тупое дерьмо…

— Почему? Я сама виновата. Так гадко, зачем я с Джулиусом тогда… я так не хочу этого ребенка, понимаешь? Маленького Джулиуса, Рене, это просто ужасно!

— Джулиус? А при чем здесь… а, ну да. Ну да, Клер. Послушай, ты где сейчас?

— В парке, в городе. А вообще я не дома живу, у знакомых, они уехали и мне пока оставили квартиру. Ты понимаешь…

— Постой, — оборвала она меня, — я сейчас совсем-совсем не соображаю. Это все меняет, понимаешь? Давай сделаем так… давай ты сегодня не будешь ни о чем думать и беспокоиться. Я немного приду в себя, решу что делать и завтра я позвоню тебе, хорошо? Я придумаю что делать, я обещаю. Все будет хорошо, мне просто надо решить как лучше поступить. Пожалуйста, милая, сейчас езжай домой и ни о чем, ни о чем не думай, ладно? Завтра — я тебе клянусь я позвоню и мы решим что делать.

— Да, хорошо…

— Все-все, милая, пока! Только не волнуйся, прошу тебя?

— Ладно. — Немного удивленно согласилась я и отключилась. Некоторое время сидела в полной прострации, какая-то странно успокоенная. Наверное это был шок. Я услышала ЕЕ голос, я поверила ей, что все будет хорошо. Потом… потом мои мозги включились. Бог ты мой! — Включились на полную катушку. Я почти ЗНАЛА уже! И какой же дурой я была, какой безнадежной дурой! Я не верила еще, нет, но я уже знала. Нет, ну это невозможно, за все это время она даже ни разу не оговорилась! Я была рядом с ней дни напролет и она даже не оговорилась… вот только этот стишок про Мойдодыра… Откуда маленькая дрянь могла знать французский?! Во всех других случаях это бы не имело значения, но в свете того, что…

Но я не верила, все еще не верила. Я набрала номер Лолки и после нескольких пустых фраз узнала у нее телефон той ее подружки, что жила какое-то время в Изумруде. Как же мне везло! Верочка Кудиярова взяла трубку со второго гудка! Мы были немного знакомы, поэтому долго представляться мне не пришлось.

— Ах маленькая шалунья Светланка! — Радостно отозвалась Верка. — Ло сказала, что ты подалась в киношный бизнес, застряла у Поля на все лето?

— Ну ты же знаешь, Верчик, оттуда тяжело уехать. — Я сама себе противна была, но именно таким мерзким голоском и надо было разговаривать с Веркой.

— Да-а, — мечтательно протянула она. — Как там делишки? Много народу было в этом сезоне? Продюсеры подъезжали?

Я вспомнила «продюсеров» и меня передернуло.

— Да, подъезжали. Но мне, знаешь ли, не повезло. Забраковали.

— Да, там непросто. Я тоже не попала. — Обиженно протянула Верка, бедняга так и не поняла своего счастья. — Но расскажи мне скорее кто там был в этот раз! Динчик был? Гленка?

Несколько минут мне пришлось вдохновенно рассказывать ей про ее старых знакомых. Пустой треп, но, как оказалось, я старалась не зря. Когда поток Веркиных вопросов на секунду иссяк, я тут же этим воспользовалась:

— Слушай, а ты помнишь мальчишку, что был с Полем? — Внутренне сжавшись, спросила я.

— Максика? — Радостно отозвалась Вера. — Ну конечно я помню его. Его невозможно забыть — он чудо! Ты его видала? Милашечка такой! Он совсем еще ребенок, но кое в чем очень даже… у меня с ним не дошло до секса уж откровенного, но хорошо так с ним было — не представляешь! Был бы он чуть постарше…

— Его называли Рене? — Я почти умерла.

— Не-ет, — задумчиво протянула она. — Кажется нет. Хотя я не знаю, я не слышала такого вроде. Макс его звали все.

— А Рене там был?

— Парень? Не помню, кажется нет, Светуль. Но там народ все время менялся, я не всех знала.

— Знаешь, я кажется, видела этого Макса, но не уверена. Кажется его иначе звали.

— Может быть. Они запросто могут имечко какое-нибудь придумать…

— А как он выглядел?

— Максимка? Ну… очень симпатичный. Глаза большие, с длинными ресницами, как у девчонки, смешливые такие глазищи. Волосы у него были просто отпад! — такие как в рекламах шампуня. Он еще не стриг их коротко, до плеч наверное доставали. Ой, ну короче ты бы мимо него не прошла если бы увидела. Одно слово — прелестный ребенок. И жутко испорченный, — она премерзко хихикнула.

— И что у него с Полем было? Он был его любовником?

— Да нет, что ты! Ты что, не в курсе, что Поль… ну не того. К сексу вообще равнодушен. Ты видела Поля? Вот досада-то, да? Максим типа сына у него был. Но я там ни в чем не уверена.

— И он, этот Максим, никогда в девочку не переодевался?

— Нет, он был нормальный парнишка, никаких там извращений, поверь мне. Ну по крайней мере я такого не замечала. Так ты его видела? Что, запала на него? Ну, Свет, он же мальчишка совсем, такие как он…

— Что-то у меня звук пропадает, наверное батарея села. Я перезвоню.

Я прервала идиотский разговор и снова уставилась в пустоту.

Нет, ну не факт. Волосы-глаза — это еще ни о чем не говорит. Неужели я такая дура, что не разглядела бы парня, неужели я такая дура, что тогда, в ту ночь, не поняла бы, что… Так, все, кончаю думать, меня опять затошнило. Если это был Максим, мой собственный родной брат… Если я провела ночь с родным братом и теперь беременна от него…

Я едва успела добраться до урны, благо никого вокруг не было. Как отвратительно, как все это отвратительно! Наверное это беременность так действовала на меня — малейшие неприятные мысли вызывали убийственную тошноту… Что ж, следовало себя немного попридержать, чтобы хотя бы добраться до дома. Там сесть возле унитаза и вдоволь предаться размышлениям. Так я и поступила.

Но дома мне стало совсем плохо. Стоило встать с постели, голова начинала кружиться, в глазах темнело и к горлу подступал комок. Так что я кое-как притащила из ванной тазик, поставила его возле кровати на всякий непредвиденный случай и легла спать. Проспала весь день и полночи. Проснулась когда было часа четыре утра, зверски голодная, протопала на кухню, проглотила там весь имевшийся запас сыра и хлеба, выпила пол-литра воды из-под крана и, стараясь не думать ни о чем, дабы сохранить в желудке свой ранний завтрак, снова вернулась к кровати и отрубилась.

Утро выдалось пасмурное. Какая жалость, настроение у меня было таким же отвратительным, как пейзаж за окном. Впрочем, это естественно, разве нет? К тому же всю ночь снилась какая-то дрянь. Грязь. Будто я занимаюсь любовью с каким-то животным, прекрасно осознаю, что это гадко и неправильно, но это так приятно, что у меня нет сил сопротивляться. А потом я вдруг понимаю, что это животное (собака?) мой брат, моя родная кровь, но самое ужасное, что до меня доходит, что сама я тоже такое же животное (собака). Вот такой дурацкий сон. Я лежала, вспоминала сон и думала о том, что ничего ужасного-то в общем-то нет если собака делает это с собакой. Ну а то что они брат-сестра, то какая разница-то, собакам это все равно.

И тут меня прошиб холодный пот. Я резко встала и тут же со стоном свалилась обратно на подушку. Это не сон! Просто мы не собаки, в этом разница, а все остальное — все остальное было со мной на самом деле. Я спала с собственным братом. Да, похоже поганое утро принесло мне поганые открытия. И если вчера я от этих открытий отмахнулась, то сегодня они встали передо мной во всей своей неприглядной наготе. С этим надо было что-то делать, принимать какое-то решение, разобраться как я сама к этому отношусь… Черт, да никак! Вот история-то… Наверное стоило взять трубку и позвонить Рене. И что сказать?..

Следующие несколько часов я протупила. Пила чай, валялась в ванне, слушала радио на кухне… Убивала время. Для чего? Я не знаю, наверное я ждала… Она обещала позвонить и она позвонила. Уже под вечер, после того, как я успела уже разочек поспать и полистать совершенно пустую книжицу, найденную в серванте — «Как правильно назвать вашего ребенка».

Звонок даже не заставил меня вздрогнуть, наверное все это время я его ожидала подсознательно. Взяла мобильник, спокойно поднесла к уху. Странно, какой вселенский покой поселяется в сердце когда ты находишься в состоянии длительного шока.

— Алло?

— Света? — Ну уж нет, это была явно не Рене.

— Лолка? Откуда у тебя мой номер?

— Мне его дали. Свет, ты приедешь сейчас домой?

— С чего это?

— Ты должна приехать. — Веско сказала она. — Прямо сейчас, Свет. Мы тебя очень ждем. Папа тебя очень просит.

— Передай ему, что… — ну эту часть фразы я опущу, приличным девушкам так выражаться негоже. Я позволила себе это лишь потому, что приличной себя уже не считала.

— Передай ему это сама. — Лолкины дружелюбные нотки куда-то сразу пропали, а вместо них я услышала знакомые раздраженные интонации: — Ты сейчас скоренько соберешься и приедешь, потому что тебя тут ждут!

— Кто?

— Наш брат, Света. Наш младший братик нашелся и приехал с нами познакомиться. Он очень хочет тебя увидеть. — Похоже «младший братик» был от нее недалеко, слишком уж елейный голосок стал у моей милой сестренки. Вы думаете, меня удивила ее новость? Ничуть. Именно это я и ожидала услышать. От кого как не от Рене Лолка узнала номер моего мобильного? Конечно могла сказать Верка, у нее наверняка определился, но зачем бы тогда Лолка мне звонила? Короче, я еще до того как она сказала про брата, знала, что он уже там. Конечно он не знал, что я знаю, решил мне наверное сюрприз сделать в своей гадкой манере. Ну что ж, да будет так.

— Я буду через полчаса. — Бросила я и оборвала связь.

Я не дрогнувшей рукой набрала номер такси и попросила машину через пять минут. Потом спокойно одела джинсы и рыжий кожаный пиджак, найденный в шкафу и вышла на улицу. Предстоящая встреча с Рене ничуть меня не волновала. Если не считать того, что я не против была ее придушить. Черт, ЕГО! Нет, к этому невозможно привыкнуть, я не воспринимала ее в мужском роде, просто не могла представить. Что в нем измениться может? Лифчик с сиськами вытащит, краску с лица смоет… все равно для меня он будет ОНА.

Доехали мы минут за двадцать, я расплатилась с таксистом и вошла в родной подъезд. Консьержка Ника просияла, увидев меня и что-то защебетала, я даже не нашла в себе сил улыбнуться ей в ответ — проскочила с каменной миной и стала подниматься по ступенькам на наш второй этаж. Ноги у меня уже начали ощутимо подрагивать. Дверь. Звонок. Пять секунд тишины, несколько оглушительных ударов в висках и дверь распахнулась. На пороге стояла сияющая Лолка. Кажется она стала еще красивее чем раньше.

— Молодец, ты быстро, — прошептала она и радостно кинулась мне на шею. Втаскивая меня в прихожую, промурчала на ухо: — Светка, он прелесть!

Он чудовище, хотела сказать я, но промолчала. Голос выдал бы меня с головой. Я бы ннаверное просто разрыдалась, если бы произнесла хоть слово.

— Пошли-пошли скорее, мы в гостиной сидим. В твоей комнате, кстати, папа ремонт затеял. Ну пошли, не разувайся, потом разденешься. Он так хочет с тобой познакомиться!

Мои ноги совсем стали ватными. Лолка крепко вцепилась мне в руку и тащила за собой, только это и заставляло меня двигаться. Мы вошли.

Они сидели за круглым столом нашей модерновой гостиной и пили кофе. Пили, до того, как мы вошли. А сейчас просто сидели и смотрели на меня. Отец и… это была уже не Рене. Ничего женского, девичьего в нем не осталось. Короткие черные волосы открывали сильную красивую шею; белая майка с дурацкой надписью, как носят сейчас подростки, ничего похожего на женское тело под этой майкой, черные джинсы… Это был мальчишка, самый настоящий мальчишка. И только большие темные глаза все еще остались глазами моей Рене. С глазами он ничего не смог сделать. Он смотрел на меня этими глазами, спокойно и уверенно, как всегда. Ждал. Чего? Того, что я его сейчас буду убивать? Или он рассчитывал, что я его все-таки сразу не узнаю?

— Ну вот, вся семья в сборе. — Радостно воскликнул мой папаша. — Это наша старшая сестра, Светлана. Света, это Максим. Бог ты мой, вы так похожи, как две капли воды!

Я молчала. Максим молчал. Мы буравили друг друга нашими похожими глазами и тихо умирали. Оба. Я ошиблась когда решила, что он смотрит на меня спокойно и уверенно. Просто я не заметила сразу едва прикрытые штрихи паники в его взгляде. Мальчишка боялся, отчаянно боялся чего-то. Господи, как же я ненавидела сейчас его смазливую морду! Как я ненавидела лживую самоуверенную скотину, которая грязно надругалась надо мной, над моей судьбой, над моим будущим… После того как он узнал, что я его сестра, он взял и сделал это со мной! Глупый испорченный ребенок, для которого не было ничего святого! Чего же он хотел от меня сейчас?! Или его появление здесь было последней, триумфальной сценой в его жестоком идиотском спектакле?! Открыть мне глаза, наивной дурочке, которую он так блистательно обыграл?! Что ему ЕЩЕ было от меня нужно?!!

— Здравствуй, брат Максим. — Выдавила я.

— Когда ты поняла? — Спокойно спросил он. Ему хотелось отвести глаза, я видела это, но он не отводил.

— Еще вчера. К чему все это здесь?

— Мне захотелось на них посмотреть. Все-таки они мои родственники. Мне захотелось посмотреть с кем ты прожила всю жизнь, я давно думал об этом, просто не было возможности… К тому же… я не представлял, как… ну ты понимаешь. Как открыть тебе все.

— Это не лучший вариант.

— Теперь я это понял.

Его голос был другим. Ничего общего с голосом Рене. Да, он гениальный актер — жить в режиме постоянной игры — на это способен не каждый. Наверное гены отца-актера расцвели в нем во всем свете.

Краем глаза я заметила недоуменный взгляд папочки. Максим тоже заметил это, но по его нервному движению поняла, что ему уже плевать на то, что здесь присутствуют посторонние. Они были лишь пешки в его игре, отслужившие свое пешки. Но я не была так равнодушна. У меня под сердцем билась жертва инцеста и моему догадливому семейству ни к чему было знать подробности моего близкого знакомства с младшим братиком.

— Мы уже знакомы. — Сказала я отцу. — Мы встречались в Изумруде, куда вы меня отправили.

— Правда? — Удивился папочка. — И почему же ты молчала?

— Не хотела портить вам сюрприз.

Из кухни пришла Лолка и принесла мне дымящийся кофе. Какая заботливость — поразительно!

— Ну что, вы уже успели пообщаться тут? — Радостно спросила она, восторженно сверкнув глазами в сторону братика. — Свет, ну чего ты стала как истукан — садись иди за стол!

— Представляешь, дочь, они оказывается, сговорились! — Так же радостно отозвался папа. — Они решили нам сделать сюрприз! Светланка познакомилась с Максимом еще в Изумруде этом, и они решили, что она ничего нам не скажет, пока Максимка сам не появится у нас!

Я не могла заставить себя сделать хоть шаг по направлению к столу. С каждой секундой мне становилось здесь все хуже и хуже, будто кто-то высасывал воздух из комнаты…

— Я сейчас вернусь. — Выдавила я и бросилась вон. Качаясь, пошла по темному коридору в сторону своей комнаты… Он нагнал меня уже у двери. Схватил в охапку и затолкал в комнату. Тепло его тела, знакомый запах — я не могла его оттолкнуть. Просто мягко высвободилась и попыталась в темноте найти выключатель. Тусклый свет залил то, что осталось от моей комнаты, и несколько секунд я видела только ужасающую картину разгрома — мешки с цементом или чем-то вроде того, ободранные стены, горы мусора в углах…

— Ну зачем они все это сделали, — простонала я, обессилено съехав на пыльный пол, — это была когда-то моя комната. Я выросла здесь…

Максим медленно прошел к окну, расковырял носком ботинка груду мусора и достал оттуда мой рисунок. Долго смотрел на него, потом бросил обратно.

— Я привез твою папку с набросками. — Тихо сказал он. У него был удивительно приятный голос. Не такой, какой обычно бывает у подростков. — Ты ее оставила в домике когда уехала.

Я промолчала. Сидела, обхватив колени руками и смотрела в никуда. Он постоял еще некоторое время, а потом вдруг развернулся и в два шага подскочил ко мне. Рывком опустился на грязный пол передо мной, прямо туда, куда смотрели мои глаза. И теперь получилось, что я смотрю на него…

— Я так скучал без тебя, Клер! — В его словах было столько чувства, что я вздрогнула и посильнее вжалась в стену.

— Клер… — простонал он, — я прошу тебя, переступи через это! — Он сделал неосознанное движение, будто желая дотронуться до меня, но тут же убрал руку.

— Через что? — Хрипло спросила я.

— Ты знаешь…

— Я не могу. И зачем?

— Ты смогла переступить через границы пола, Клер! Так что тебе стоит переступить границы этой чертовой крови! Я же не виноват, что твой брат!!!

— Я уже переступила. — Надо же, даже смогла усмехнуться.

— Если бы знала, этого бы не произошло, я уверен.

— Чего ты хочешь от меня теперь?

— Я тебя люблю. Я хочу, чтобы мы уехали вместе, я все продумал…

— Ты всегда все продумываешь очень хорошо…

— Прекрати, давай не будем вести себя как в мелодрамах, мы не читаем сейчас стандартные диалоги, ты же сама хотела, чтобы я любил тебя, разве нет?

— Не ты, Максим…

— Я! Это всегда был я! А тот маскарад… он был не для тебя, Клер. Если ты готова выслушать, я тебе расскажу, теперь уже я могу тебе все рассказать. — Он помолчал, ожидая, что я дам согласие, а потом продолжил: — Ты понимаешь, у нас с Полем тогда были проблемы. Два года назад наши с тобой, Клер, французские бабушка с дедушкой начали сильно интересоваться моей судьбой. Им захотелось, чтобы я жил с ними. Они наняли человека, который здесь, в России, отыскал меня. Нам с Полем крупно повезло, в тот момент мы жили в городе, потому что Изумруд перестраивался. В те времена Изумруд именовался Киноприютом, там, якобы за небольшую плату, отдыхали актеры и актрисы после напряженной работы, но фактически Изумруд был тогда тем же, чем он является и сейчас. Плохо организованным борделем, смысл которого лишь в том, чтобы снимать там пару посредственных порнофильмов в год и, что важнее, продавать заграницу красивые тела. Поль не ангел, Клер, у него свои жизненные ценности, не понятные простым смертным. Но он лишь помогает падшим душам падать дальше. Может он чуточку ненавидит всех этих кукол, которыми живут с ним. Понимаешь, он считает, что у них есть дар, которого лишен он. Они знают, что такое страсть, желание, любовь, они способны чувствовать это, а он — нет. Он окружается себя этими людьми, надеясь понять, что это такое, разгадать, но… он видит только, что обладающие даром, втаптывают этот свой дар в грязь, изо дня в день. Поэтому он не жалеет их. Они продажны — и он делает на них деньги. Это справедливо, Клер, вполне справедливо. Все, кто проходит через Поля очень красивы, но они почему-то уверены, что красота дана им для торговли. Я уже давно понял — Поль ошибается. Познать что такое чувственные наслаждения и любовь нельзя, наблюдая за этими куклами! Они насквозь искусственны, они ведут себя так, будто каждую минуту своей жизни находятся на сцене, им кажется, что они способны осчастливить целую вселенную только лишь одним присутствием. Да, должно быть, красота — тяжкая ноша… Поль не понимает этого. Ему кажется, что красота, — эта стандартная яркая красота — печать бога, которой тот помечает лишь тех, кто ближе всего стоит к разгадке тайн любви и страсти. В некоторых вещах он так наивен, Клер, ты не поверишь… Но я не о том уже начал. Я просто зачем-то пытаюсь оправдать его в твоих глазах… Я все-таки продолжу о том, о чем хотел рассказать. Значит, в то время, когда меня отыскал нанятый дедом человек, мы с Полем жили в городе. Если бы этот товарищ наведался в Изумруд, он бы наверное в шоке был от того, в каком месте я, еще ребенок совсем, проживаю, и тогда Полю могло бы сильно не поздоровиться. Так что нам в каком-то смысле повезло. Мне пришлось уехать с этим человеком без лишних разговоров, надо было увезти его подальше от наших злачных мест, мы с Полем это понимали и, как бы тяжело это для нас ни было, мы расстались. Там, во Франции, было неплохо. Старики наши замечательные, поверь мне. Немного консервативные, но это не страшно, все старики такие, верно? У них не было кроме меня никого, сама понимаешь, что они во мне души не чаяли. Но, Клер, я не привык к такой жизни. Я вырос в Изумруде и мне многое в обычной жизни было просто не понятно! Я учился быть простым мальчиком, я набирался опыта, это никогда не помешает, но без Поля, без его дурацкого сумасшедшего мира мне было невыносимо. Конечно, тебе может показаться, что в чем-то наша с ним связь противоестественна, мы и правда были всегда очень близки. Ближе, чем отец с сыном. Между нами не было конфликтов, мы всегда понимали один другого. Мы через многое прошли вместе, понимаешь? Ты не знаешь, что было когда мать была жива. Это был кошмар всей моей жизни, если бы не Поль, меня бы давно не было бы на свете или же я стал бы полоумным дрожащим дурачком. Дело в том, что она… хотела меня убить. Ты наверное знаешь, что я родился, когда она уже жила с Полем. Сколько я помню себя, я всегда вызывал в ней раздражение. Если бы Поль не любил меня, я бы вообще был никому не нужен. Погано было чувствовать себя маленьким и одиноким. Ужасно погано. Мать была одержима Полем, она так его любила, что любовь эта была уже где-то сродни ненависти. Наверное это из-за секса, которого у него не могло с ним быть. С каждым годом мать становилась все более озлобленной. Не знаю почему Поль не прогнал ее, может быть из-за меня. А я все сильнее привязывался к нему. Знаешь, дети как собаки в этом плане. Чувствуют, кто их любит и заботится о них и тянутся всей душой к этому человеку. Вот и я так… Мне было лет шесть когда мать узнала, что я по утрам прихожу в постель к Полю. Не знаю что в ее голове перемкнулось, откуда ей пришла эта безумная мысль, что Поль сделал меня своим любовником, но она будто сбесилась. И однажды… Клер, мне бы не хотелось тебе это говорить, но я хочу, чтобы ты поняла, а поэтому ты должна знать. Однажды она повесила меня. Почти. Там, в саду, есть старая яблоня у ручья, ты видела ее однажды, но вряд ли помнишь, на ней она попыталась меня повесить. Поль успел, когда я уже задыхался в петле. Тогда, при мне, он ничего ей не сказал, просто забрал меня и увез в деревню, к знакомому фельдшеру. Может потом и был у них разговор. Наверняка был. Во всяком случае мать стала спокойнее. Мне было плохо, конечно. Поль боялся сближаться со мной, чтобы не провоцировать мать, мне каждую ночь снились кошмары, в голове бардак… это ужасное чувство, которое я испытал там, возле яблони, когда осознал, что моя мать сейчас меня убьет… Мир перевернулся просто с ног на голову. Ощущение полной абсурдности происходящего. После этого тяжело было восстановиться. Но не успел я хоть немного прийти в себя, как она снова попыталась… Среди ночи накрыла меня подушкой и начала давить. Хотела, чтобы я задохнулся. Таким способом тяжело убить человека на самом деле, там много воздуха оставалось. Я пытался вырваться и рукой зацепил что-то тяжелое, кажется чашку, которая стояла на тумбочке возле моей кровати. Наверное Поль был все время настороже, потому что звука упавшей чашки оказалось достаточно, чтобы он услышал и прибежал мне на помощь. Он спас меня во второй раз. Но мы оба поняли, что моя смерть стала лишь вопросом времени. Она бы убила меня рано или поздно, она сошла с ума… Через три дня ее нашли в постели мертвой. Кажется она сильно напилась и не рассчитала дозу снотворного. Такой вот готический конец. Я знаю, что ее смерть не была случайностью. Но я знаю так же, что другого выхода у Поля не было. Так мы остались вдвоем. Ближе него я не знал человека. Он сделал из меня того, кем ты меня знаешь. Ну или узнаешь если захочешь… Поверь, мы прошли очень долгий путь прежде чем я стал нормально спать по ночам и без лишних эмоций вспоминать о матери. То что было со мной в детстве, способно навсегда раздавить любого, но Поль помог мне переступить через все, помог убить в себе комплекс, который рождается у человека, ненавидимого собственной матерью. Теперь ты можешь понять, как много Поль для меня значил? Я не мог без него. И ему тоже было тяжело потерять меня. Ведь я был единственным человеком, который мог быть рядом с ним, мог любить его и не сойти с ума, как это произошло с моей матерью, которую Поль так неосторожно приблизил к себе. Поль мог любить, любить очень сильно, у него была потребность иметь близкого человека, но его любовь была лишена малейшего налета сексуальности. Именно в этом была его проблема. Это его черт знает откуда берущееся сексуальное излучение мешало ему налаживать нормальные человеческие отношения. Все хотели от него секса, даже некоторые мужчины начинали странно себя вести. И только со мной у него все было иначе. Я был его сыном, братом, другом. Теряя меня, он терял все что у него было. Поэтому когда я позвонил ему из Франции и сказал, что хочу вернуться, чего бы это ни стоило, он не стал со мной спорить. У него были там кое-какие связи, я быстро нашел людей, о которых он сказал, мне сделали липовые документы и помогли приехать в Россию. Уже отсюда я позвонил старикам и объяснил, что хочу жить у себя на родине, со своим приемным отцом. Сказал, что буду приезжать и все такое. Мне кажется, они не сильно удивились, они еще там, во Франции, считали меня слишком резвым для своего возраста мальчиком. Ну я думал, что они успокоились. Но ошибся. В начале этой весны до нас дошла информация, что старики опять хотят меня перетащить к себе. При чем настроены очень агрессивно. Для начала они хотели договориться со мной миром, а если не получится, применить более действенные меры. По телефону Поль сказал им, что не знает где я, что мы давно не общаемся, что я живу с какой-то девушкой, где он не знает. Поскольку официально меня в общем-то и не существовало, вот так вот вышло, что никаких документов здесь, в России у меня не было — в случае необходимости мне быстро делали липу — и уж тем более Поль никакого отношения ко мне якобы не имел, то старикам нечего было на это сказать. Они уже знали, что Поль каким-то боком связан с криминалом и у него большие возможности, поэтому просто так брать и насылать на него органы власти не стоило. Тем более они были уверены, что у нас тут в России вся милиция куплена давным-давно и вообще полный хаос. Потому старики наняли через посредника русского парня, типа частного детектива что ли, пообещав ему большую награду если ему удастся отыскать меня и отправить опять во Францию. Этим парнем оказался тот самый Чак, настоящее имя которого тебе не интересно, я думаю, но мы с Полем его знаем. В первый раз Чак приезжал весной, не надолго. Якобы один из гостей. Покрутился в Изумруде и уехал. Для него пустили байку, что мальчик Максим учится в городе, здесь не появляется. Но я был там, естественно. Пришлось тогда начать маскарад. Было бы легче, если бы я спрятался на время где-то, но мы с Полем легких путей не искали. Я переоделся в девочку, тогда еще волосы были короткие, приходилось носить парик, очень похожий на натуральные волосы. Джул и кое-кто из постоянных был в курсе, остальных мы в спешном порядке поменяли, чтобы все гости были новыми и сразу знали меня, как девчонку. Пустили слух, что Максим был у Поля любовником, а теперь его место заняла девочка Рене. Самое удачное, что никаких фотографий я не оставил у стариков. Поэтому Чак знал меня только по описанию. Ну и, к тому же, я наверное хороший актер, он был совершенно уверен, что я девушка. Знаешь, пришлось даже один раз делать вид, что я флиртую и целоваться с ним взасос. Это отвратительно, Клер, и я тебя прекрасно понимал, когда ты не хотела со мной ничего иметь, думая, что я девчонка. Но зато этот поцелуй железно убедил Чака, что я Рене, а не Максим. Хотя, он и до этого-то вряд ли предполагал обратное. Просто надо было это сделать, чтобы ему потом не пришли такие мысли в голову, когда будет анализировать все что видел в Изумруде. Заодно, кстати, наш с ним поцелуй стал поводом, чтобы Чака выгнать из Изумруда. Якобы Поль застал нас, его это взбесило и все такое. Короче, избавились на время. Чак отправился в город, искать где я учусь. Но вот незадолго до твоего появления, мы узнали, что он снова хочет посетить нас. Когда он приедет, мы не знали точно, знали, что в ближайшее время. За ним постоянно следили, кучу денег в эту слежку мы с Полем вбабахали. Но надо было знать каждый его шаг. Вот и узнали… Благо, волосы у меня уже нормально отрасли, я их и до этого-то не стриг сто лет, а тут пришлось совсем забыть про ножницы. Все эти месяцы, когда Чак ошивался в городе после Изумруда, мы не брали «левых» гостей. Несколько человек, давних знакомых, только жили. Сняли пару хороших фильмов даже, надо ж было как-то зарабатывать деньги. Дело в том, что мы боялись, что Чаку может прийти в голову порасспрашивать тех, кто будет возвращаться из Изумруда насчет Рене или Максима. Как ты понимаешь, я не ходил с накладными сиськами когда Чак уехал. Но Чак вообще-то туповат оказался, потому зря мы совсем уж осадное положение устроили. И вот когда стало известно, что Чак приедет снова, мы начали набирать гостей. Я весь в женском опять был, голос ломал, брил ноги, лифчик носил и все такое. Самое поганое, у меня начала щетина на лице расти, мы с Полем боролись с ней постоянно, но это ужасно больно было. Ах, Клер, бедняжка, что же тебе в голову пришло когда ты ночью тогда к нам поднялась… Мы так смеялись с Полем потом, извини. Эй, ты меня слушаешь еще? У тебя такой вид, как будто меня здесь и нет… Ну ладно, слушай дальше. Ты когда приехала, мы ждали нашего гостя дорогого. И тут приехала ты. Поль сказал, всех пускать, у нас мало было людей, а мы хотели, чтобы Чак побольше народу по приезду обнаружил. И я тебя пустил, как ты помнишь. Но я сразу увидел, что ты не из наших. Не надо было тебя пускать, это странно было, что такая девочка славная забрела в наш бордель, что-то в этом было не так, но я не смог устоять. У меня никогда не было таких милых девочек как ты, что-то в тебе было экзотичное, для меня по крайней мере, поэтому я сделал Полю внушение, что тебя надо взять. В качестве игрушки для меня. Не обижайся, Клер, в этом не было ничегошеньки обидного на самом деле. Мы с Полем немного циничные в этом плане, вот и все. Ну, короче, ты осталась. И тут я понял, что попал в очень странное положение. Знаешь, я не помню даже сколько мне лет было когда я в первый раз переспал с женщиной. Ты можешь сказать — ну вот, он совершенно такой же как и все, кого он называет «куклами», но это не так. Я никогда не был искусственным, Клер, просто для меня секс был самой естественной вещью на свете. Если ты идешь по саду, видишь сливу на дереве, хочешь ее съесть, то срываешь, ешь и идешь дальше. И ничего в этом такого нет. Так же я всегда воспринимал секс. И разве это не естественно? Ну и у меня это всегда было, в избытке, как ты понимаешь, я ведь жил в Изумруде. Когда я хотел — я срывал и ел, фигурально выражаясь, любой плод, который хотел. В первый приезд Чака я старался вести себя как девчонка, никакого секса, конечно же, но Чак был всего несколько дней, тем более я вполне могу прожить долгое время и без, извини, перепихонов, сыт я этим давно по горло. Во второй раз я тоже собирался вести монашескую жизнь, надо же было еще до приезда Чака убедить всех гостей, что я девушка, но тут появилась ты. И оказалось, что я никак не имею возможности сорвать плод, который так хочу. Я каждый день был с тобой рядом, мог даже прикасаться к тебе иногда, но — не больше! Я не знал, что бывает так, не знал, что это так тяжело переносить. Ты мне нравилась просто невероятно, мне все в тебе нравилось. И я ужасно хотел тебя. Хотел уже не просто секса, а чего-то особенного. Близкого, нежного… Клер, я полюбил тебя. Но я, конечно, немного порочный ребенок, ты уже поняла. Я не умел долго платонически страдать и писать стихи. У меня просто крыша начала съезжать на теме секса с тобой. Мне нельзя было открываться, но я должен был как-то склонить тебя, так сказать, к близости. В тот вечер, когда ты сказала мне, что ты сестра Максима, то есть моя сестра, я уже мало что понимал. Эта информация, конечно, резанула меня немного, но лишь в том плане, что придется тебя вдвойне обмануть. Не очень приятно обманывать любимую, но, Клер, я такой какой есть, что я мог сделать… Моя любовь на той стадии уже не могла перейти в братскую. К тому же моя любовь уже слишком настойчиво и давно требовала поступить с тобой именно так гадко, как я и поступил. Для тебя это все звучит ужасно, я знаю. Но я не думал, что так уж плохо сделаю, если немножечко тебя обману, чтобы нам обоим было хорошо. Для меня секс, как я уже говорил, не такая огромная катастрофа, как для тебя. Просто еще один способ общения. Самый приятный способ. Ну ты можешь посчитать, что я тебя грязно использовал. В тот момент тебе это нравилось, а теперь вот ты по-другому думаешь. Странная ты девочка, а может просто мы очень с тобой разные. Насчет того… ну что ты теперь беременна… Это да, тут я идиот полнейший. Знал откуда дети берутся, знал, что так нельзя, никогда так не делал, а тут… Но на самом деле, знаешь, я же вырос в Изумруде, поверишь, я никогда ни с одной девчонкой не спал без резинки. Никогда! А тут… я просто даже не подумал об этом, рефлекс не сработал, понимаешь? И мне почему-то по-идиотски важно было кончить именно в тебя… Дурак, да? Да, дурак. Мне казалось, что таким образом я ставлю на тебе какую-то печать. И ты теперь всегда будешь моей. Такой вот бред получается. Клер?..

Я вздрогнула и посмотрела на него. Все это время я сидела, совершенно отрешенная, и думала только о первой части его рассказа. Остальные его слова просто осели где-то в голове до лучших времен, когда я смогу осмыслить их по-настоящему. Но вот то что я услышала про мать — это жгло и терзало меня уже сейчас. Вот она, порченная кровь… Ее кровь, во мне и Максиме. Что уж тут удивительного, что все так с нами вышло… Моя мать была безумна… До такой степени, что… боже-боже, дай мне это принять и не сойти с ума. Моя мать…

— Клер, ты не слушала меня совсем? — Тихо спросил он и осторожно взял мои руки в свои.

— Про мать… это правда?

— Да, но это дело прошлое, это все уже не важно. Ее не было в твоей жизни, поэтому не думай о ней, так будет проще и легче.

— Поль убил нашу мать…

— Он спасал меня. Ну милая, какая теперь разница, давай не будем об этом! Я хочу, чтобы мы решили, что будет с нами — с тобой и со мной! И с ребенком.

— Постой… — я встала, отошла к окну, — мне надо немного прийти в себя. Я совсем не соображаю.

— Хорошо, Клер, хорошо. Я понимаю тебя. Но послушай что я предлагаю, давай уедем с тобой во Францию, ради тебя я готов сделать это и это для нас единственный правильный выход! Там у нас будет все, я обещаю, ты не смотри, что мне пятнадцать, поверь, я смогу о нас позаботиться…

— Постой…

— Ну же, Клер!..

Да, он был прав, надо было взять себя в руки и решить все, надо было выкинуть из головы на время эти жуткие мысли о матери! Я повернулась и подошла к нему. Он встал мне навстречу. Мальчишка… совсем еще ребенок, такой юный… где-то в нем жила моя Рене… Я смотрела в его взволнованные ждущие глаза, я чувствовала его едва сдерживаемый порыв, толкавший его ко мне… Что-то шевельнулось у меня внутри, как тогда, ночью… сейчас передо мной стоял тот, кого я любила и хотела в тот момент, когда перестала видеть девочку Рене… это был он, Максим. Это он свел меня тогда с ума… Но сейчас, без спасительной темноты, я видела, как мы похожи…

— Ты мой брат. — Сказала я.

— К черту, наплюй и забудь. Это легко, легче чем целоваться с человеком твоего пола.

— Я не могу. — На глаза предательски стали наползать слезы. — Максим, я не могу.

Он протянул руку и провел по моему плечу, как тогда, в лесу. Но его глаза, почти мои глаза! — сейчас я видела его и понимала, что никогда больше… я не перейду ни одной границы на свете.

— Назови меня Рене. — Прошептал он. — Это не обязательно женское имя.

— Ты не Рене, ты Максим. Ее не было, это была иллюзия.

В его глазах метнулось что-то яростное и он почти зарычал, больно сдавив мое плечо:

— Тебя не пробить! Ну хватит уже, будь реалисткой, Клер! Ты нужна мне! Ну почему, почему ты из всего делаешь проблему!!

Его злость вывела меня из той сладкой неги, в которую я на миг позволила себе погрузиться, и я вдруг стала очень ясно соображать.

— Никогда, ты слышал?! Никогда мы больше с тобой не увидимся! Я разгребу все это дерьмо, которое у меня собралось в голове, вышвырну оттуда все свое гребаное семейство и буду жить с чистого листа, будто в моей жизни вообще не было никаких родных! И главное — не было тебя! Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую из-за твоей грязной похоти, из-за твоей чертовой слабости минутной?! Я не знаю как с этим жить!!! Я переспала с младшим братом!!! Мне даже думать об этом противно! Ты… ты обманул меня тогда, зная уже обо всем, ты обманул меня! И еще этот ребенок… я не знаю что будет с ним, но если он родится, он никогда ни о чем не узнает — ни о тебе, ни обо всей моей семье! Вы все, вы… вы просто раздавили меня, растоптали! Как мне с этим жить… Но ты, Максим, если ты действительно испытываешь ко мне какие-то теплые чувства, тогда оставь меня в покое, позволь мне жить дальше, просто жить! Я не смогу быть с тобой, просто пойми это, пойми меня…

— Это бред, ты рассуждаешь как…

— Замолчи! Твое красноречие больше ничего не изменит, я не буду с тобой никогда и ни при каких обстоятельствах. Я просто хочу, чтобы все прошло безболезненно для нас, чтобы мы просто разошлись в разные стороны и все, и ты меня забыл. Мне достаточно уже гадостей от всех вас, я устала, безумно устала! Я хочу верить, что я не такая как вы все — ты, мать, сестра, отец. Я буду стараться не быть такой! Начну сначала, без вас. Позволь мне, Максим, я прошу тебя…

Он долго внимательно смотрел на меня. Потом досадливо поморщился и сказал:

— Я так не люблю кому-то делать больно, Клер. Мне так жаль тебя…

Это звучало странно, казалось, он имеет в виду совсем не то, о чем я говорила. Но мне не пришло в голову в тот момент задумываться над его странными интонациями.

— Я постараюсь справиться с этим сама, просто оставь меня в покое.

— То что ты испытываешь сейчас — это не боль. Настоящая боль очищает, она заставляет избавиться от всех предрассудков. Ты не оставляешь мне выбора, Клер.

Как жаль, что я так и не попыталась понять в ту секунду о чем он говорил на самом деле. Как жаль… Быть может, останься я тогда, в моих волосах не появилось бы той пары седых волосков, которые я сейчас, выводя эти строки, печально наматываю себе на палец.

Но я ушла.

7

Я окопалась основательно. Отключила мобильный, купила продуктов на неделю и засела в квартире Леонида как партизан в засаде. Все что мне нужно было это одиночество, никаких контактов извне, никакого лишнего мусора в голове. Там его и так было предостаточно. Необходимо было хоть как-то справиться со всем этим.

Я не могу сказать точно, что меня мучило больше всего. Слишком много было того, что меня мучило. Мать. Мой ребенок. Максим. И так все больно, бесконечно больно! Моя мать… то что рассказал о ней Максим никак не хотело меня отпускать. Где-то в глубине души я всегда чуточку обожествляла свою незнакомку-мать. Я находила множество оправданий тому, что она исчезла из моей жизни. В детстве мне было без нее тяжело, когда выросла — вроде меня это перестало особо беспокоить. На самом деле здесь, конечно, рана, которая никогда не заживает. Мать, которой ты не нужна, которая с такой легкостью отказалась от тебя — это, как сказал мой брат — комплекс. Сильный комплекс. Подсознательно ты всегда знаешь, что с тобой что-то НЕ ТАК. Иначе разве она смогла бы уйти от тебя?.. Чушь, я понимаю, что это полная чушь, но никуда от этого комплекса не деться, слишком он глубоко. И все-таки я как-то жила с этим всю жизнь, сживалась, можно сказать. Пока Максим не рассказал мне свою жуткую историю. Да, наверное она сошла с ума, это не удивительно, если вспомнить дьявольскую энергетику Поля, но только ли этим объясняется то, что она сделала со своим сыном… Ведь еще до Поля она бросила нас с Лолкой, совсем еще маленьких. И не появилась больше ни разу. Оставила на беспутного своего мужа, зная что у нас не будет нормального детства. Она была чудовищем, эгоистичным жестоким монстром. И это НУЖНО было уяснить, чтобы избавиться раз и навсегда от чертова комплекса неполноценности, который внушила она мне. И Лолке тоже наверное, ведь не зря сестра моя так отчаянно зациклена на том, чтобы доказать всем, какая она красивая и замечательная. Обычно красивые девушки относятся к своей красоте как к чему-то должному, привычному, но не она… Да, надо было признаться себе, что моя мать не стоила больше даже моих мыслей. Тем более она не стоила той боли, которую я испытывала сейчас из-за нее. Но это было так трудно…

Мой ребенок… Теперь, узнав о матери, я стала относиться к нему по-особенному. Я знала, что не хочу быть как моя мать, поэтому мне следовало начать заботиться о нем уже сейчас. И я шла на кухню, ела ненавистный творог и пила безвкусный зеленый чай. Ради него мне следовало хоть на время придавливать свой стресс, он не должен был голодать из-за меня. Я любила его, мне так казалось, что я уже любила его. Иногда разговаривала с ним, не помню уже даже о чем. Я гнала от себя мысли о Максиме, которые почему-то особенно сильно мучили меня в эти моменты. Часть него жила, росла внутри меня и в этом было что-то особенно сладостное. Мне нельзя было думать об этом, переступать эту грань…

Впрочем, о Максиме я думала всегда. Даже когда в голове было пусто. Он незримо присутствовал рядом со мной каждую секунду. Может из-за ребенка, может просто… Я старалась не облекать ничего что касалось него в определенную мыслеформу, этого нельзя было делать, слишком далеко могла я зайти с этими мыслями… Единственное что мне следовало принять это то, что я никогда больше не увижу его. Что-то во мне истошно сопротивлялось этому, мой разум вопрошал голосом Максима — ПОЧЕМУ?! Зачем ты так мучаешь себя?! И ответ мой был простой — потому что он мой брат. Брат, к которому я никогда не буду испытывать сестринскую любовь. Пучина, в которую толкал меня Максим казалась мне каким-то адским водоворотом — окунись я туда хоть раз и навсегда растворюсь. Ничего от меня как личности не останется вообще. Потому что это противоречит всем законам природы и человека, так не должно быть! Как бы сильно меня это ни влекло.

Три дня я жила в таком сумбуре. В основном спала — реальность была так нелицеприятна, что я постоянно пряталась в сонном забытье. Когда не спала — бродила по квартире, болтая с ребенком или лежала в ванне. На четвертый день что-то заставило меня включить телефон. Сбросила пару раз звонки — это были Лолка или Отец. Когда ближе к обеду телефон затренькал в очередной раз, я увидела незнакомый номер. Это не был номер родственников или Рене. И я взяла трубку, сама не знаю почему.

— Клер?!

— Чак?! — Я сразу узнала его голос.

— Я хочу приехать к тебе, нам нужно срочно поговорить! Я вчера пытался весь день до тебя дозвониться, у тебя выключено…

— Нет, я не хочу ни с кем говорить.

— Случилось несчастье, Клер. Прошу тебя, назови адрес.

Что-то в его тоне было такое, что я поверила. Быстро продиктовала адрес квартиры и села ждать. Мое сонное состояние как ветром сдуло. Не скажу что я сильно разволновалась, я почти уверена была, что это уловка Максима, хотя и странно было бы что он вступил в сговор с Чаком… Или не странно?.. Ведь тогда, в последний день в Изумруде, он оставил именно Чаку номер своего телефона когда уезжал! Ну что ж, замечательно. Если мой брат начнет преследовать меня, это заставит меня его возненавидеть, так будет даже лучше. Легче для меня во всяком случае.

Чак приехал очень быстро, я не успела даже кофе выпить. Выглядел он уже почему-то старше, на свои двадцать пять, даже не представляю как ему удавалось так удачно косить под мальчишку. Я провела его на кухню и налила кофе.

— Только ты не волнуйся, Клер. — Это было первое что он сказал. Почему-то мы не произнесли ни слова пока не сели за стол рядом с дымящимися чашками. Даже не бросили друг другу банальный «привет».

— Говори. — Коротко бросила я.

— Ты должна воспринять это адекватно, ты должна понять, что тебя не оставят, есть люди, которые о тебе позаботятся…

— Это Макс послал тебя? Что он хочет? Говори и уходи.

Чак медленно покачал головой и с видом грустной собаки уставился в чашку.

— Максим больше ничего от тебя не хочет.

— Это радует.

— Он умер, Клер.

Я несколько секунд непонимающе смотрела на него, а потом засмеялась. Через силу, мне было не весело на самом деле, но все равно засмеялась.

— Я все поняла! Оказывается он считает меня полной дурой!

— Клер, ты что…

— Я поняла, он хочет таким образом заставить меня испытать ту самую боль, о которой говорил, — я спокойно глотнула кофе, — можешь не утруждать себя маскарадом, эти штучки больше со мной не пройдут.

Чак продолжал смотреть на меня скорбно и печально.

— Похороны послезавтра. Прости, но это не маскарад. Мальчик покончил с собой.

Я замерла, посмотрела на него внимательнее, но все равно отрицательно покачала головой:

— Я не верю. Он что-то задумал.

— Не знаю как переубедить тебя, Клер.

— Он лжец. Он что-то придумал, я уверена. И ты с ним заодно.

— Послушай, все не так. Я никогда не играл в его игры. Я хотел увезти его во Францию, к его родным. Несколько дней назад он мне открылся… понимаешь, я думал, что он девушка, а вот на днях он открылся мне и сказал, что готов уехать, но вместе с тобой. И так, чтобы его родственники не знали, что ты его сестра. Я согласился конечно же. Но два дня назад он сказал, что ты не едешь. Он вбил себе в голову, что ему непременно надо сделать все, чтобы ты здесь не осталась. Сказал, что у тебя будет ребенок от него и он хочет, чтобы этот ребенок родился не здесь. Ему казалось, что оставшись здесь ты пропадешь, я не знаю почему он так решил. Увезти тебя отсюда — это была просто идея фикс для него. Я так понял, ты его окончательно отвергла. Это был удар для него, к сожалению, я не понял вовремя, насколько сильный удар. К тому же, поскольку он открылся мне, ему непременно нужно было уезжать во Францию, теперь уже выходило что без тебя. Он знал, что я с него не слезу, тем более теперь, зная все штучки Поля, вплоть до торговли людьми… у меня были все козыри, мальчик был вынужден согласиться уехать. Теперь я виню себя в этом, но тогда маленький шантаж казался мне вполне нормальным решением проблемы. Мне важно было доставить мальчика родне, я должен был отработать деньги. Получалось, что он теряет и тебя и Поля… Боже мой, каким же я был глупцом! Ведь меня предупреждали, что он странный мальчик, с неустойчивой психикой… если бы я так не давил на него…

— Я не верю тебе. — Твердо сказала я. Теперь я уже не смеялась. Но не верила, все равно не верила. Какая, к черту, неустойчивая психика! — Рене была… был более чем уравновешенным. И невероятно хитрым!

— Клер, все так как я говорю. Послезавтра мы с тобой, если ты в состоянии, простимся с ним. А потом я увезу тебя во Францию.

— Что?! Какая Франция! Пошли вы все к черту с вашим спектаклем!

— Ты увидишь все сама послезавтра. Поймешь, что я сказал правду. Очень жаль парнишку, но… я не знаю почему ты отказала ему, может быть это к лучшему, что ты не сильно сейчас переживаешь. Но как бы ты к нему ни относилась, я думаю, для тебя лучшим будет уехать со мной, подумай хорошенько. Ты начнешь новую жизнь, твои родственники очень состоятельные люди, они с радостью примут тебя и ребенка. А что тебя ждет здесь, подумай!

— Все, хватит, я устала от всего этого! Можешь вернуться к своему мальчику и сказать, что его шутка не удалась, я уже не та дура, которую он помнит!

— Нет, я не могу оставить тебя! По крайней мере до похорон, Клер! Вдруг и ты тоже сделаешь какую-нибудь глупость… Послушай, потерпи меня один день, послезавтра ты во всем убедишься сама и мы решим что делать. Может тогда ты согласишься, что лучше будет принять мое предложение.

— Ты останешься здесь, со мной?!

— Я просто присмотрю за тобой.

— Этого еще не хватало!

— Клер, не кипятись. У меня есть кое-что для тебя. Я нашел это у себя в вещах, в тот день, когда мальчик застрелился.

— Застрелился?..

— У Поля был пистолет. Он нашел его и… там, в саду у ручья, он… вряд ли тебе следует знать подробности.

Я устало прикрыла лицо рукой.

— Ну хватит уже, это жестоко. Я не поверю в это все, но продолжать спектакль этот — жестоко. Мой брат в своем репертуаре.

Чак достал из своего спортивного рюкзака конверт и протянул мне. На конверте было написано «Для Клер». Я не знала почерк Максима, но может это был и его почерк. Очень похожий на мой собственный. Конверт был не заклеен. Я достала оттуда лист бумаги с короткой запиской. Пока я проделывала эти нехитрые манипуляции Чак успел уйти в ванную.

«Милая Клер. У меня не был другого выхода, я загнал себя в ловушку. И все потеряло смысл. К тому же я понял, что единственный способ заставить тебя уехать — это избавить тебя от моего общества. Теперь, зная что меня нет, ты же не сможешь отказать мне и не уехать, верно? Мертвым не отказывают. Прости, я не знаю что писать. Так глупо и пошло все получается, это совсем не в моем стиле, ты же знаешь. Прости за боль, которую испытаешь (я знаю, что не поверишь сразу, решишь, что это очередной мой розыгрыш). У меня не было другого выхода, не было. Ты поймешь со временем. Я люблю тебя и ребенка, будь хорошей мамой ему, я тебя умоляю. И уезжай отсюда скорее. Милая, прощай».

Я быстро пробежалась глазами записку и отбросила ее от себя. Как трогательно, кажется он переиграл даже. Впрочем, чувство меры у мальчишки всегда отсутствовало. Нет, чушь. Чушь!!! Он не мог. Я не поверила, ни на секунду. Интересно, что он придумает с похоронами? Ляжет в гроб чтобы убедить меня? И что дальше? Я все равно раскрою весь их спектакль, даже если он обмажет себя гримом с ног до головы и нарисует страшную рану на дурной своей лживой башке. Я все равно все пойму! И что дальше? Какой в этом смысл?!

Чака я так и не смогла выгнать. Весь день он таскался за мной следом по квартире, ходил в магазин за едой, готовил всякие вкусности, от которых меня воротило и капал в мой чай вонючее лекарство (Клер, тебе нельзя волноваться, ты не должна потерять ребенка, я хочу привезти тебя к твоим старикам здоровой. Эти капельки помогут тебе успокоиться). Я покорно пила отравленный чай, хотя и не волновалась вовсе. Не знаю, может его капли действовали, может то, что хоть какая-то живая душа рядом появилась, но настроение мое перестало быть таким депрессивно-подавленным, как в предыдущие дни. Ну и еще конечно же грела мысль о предстоящем разоблачении моего братца. Мне страшно хотелось показать ему, не так-то просто провести меня. Короче, время благодаря Чаку пролетело незаметно. Через день утром он разбудил меня пораньше и приказал собираться потихоньку. Типа, на похороны пора. «Потихоньку» мое заняло полдня, почему-то с утра меня мучил сильнейший токсикоз, и я побоялась отходить далеко от туалета. Когда все-таки вышли, время перевалила уже за полдень. Чак куда-то позвонил из дома, потом вызвал такси и сказал, что в церковь мы уже не успели благодаря мне, придется ехать сразу на кладбище. Сели в машину и поехали. Я не волновалась совершенно. Даже умудрилась задремать в такси. Чак разбудил меня когда мы уже приехали. Помог мне выйти из машины и попросил таксиста подождать. Я стояла, прикрывая зевки рукой. Кладбище мне было знакомо, здесь бабушку хоронили. Иногда мы с отцом и сестрой приезжали сюда. Кладбище было еще новое, за низеньким заборчиком, вдоль которого росли высокие кусты, начиналась большая-большая поляна, кое-где, рядом с могилами, росли молодые деревца. Чак взял меня за руку и повел. Мы прошли через калитку и остановились. В пятидесяти метрах от нас единственная группа людей… Я увидела… Одного взгляда мне хватило, чтобы выхватить из толпы Джула, Лаки, Глену, кажется это она так громко плакала… Людей было немного, человек двадцать, наверное я многих узнала бы там, но взгляд мой зацепился за край страшного черного гроба, видневшегося в просвет между людьми…

— Поспешим, Клер, его сейчас уже будут закрывать, ты не успеешь проститься, — Чак попытался потащить меня за собой, но я замерла как вкопанная, заворожено глядя на гроб. Я чувствовала себя так, будто на меня опустили тяжелый-тяжелый камень…

— Это правда… — выдохнула я. В глазах у меня забегали мухи, вдруг стал темно и я начала падать-падать-падать в пропасть без дна.

Ниточка боли вытянула меня из темноты. Я резко открыла глаза и оттолкнула от себя Чака.

— Сейчас все будет хорошо. — Сказал он, убирая шприц.

— Что это за хрень? Наркотики? — Пробормотала я.

— Ну что ты! Просто чтобы ты не волновалась сильно.

— Доктор-смерть, блин, идиот, разве можно человеку без сознания колоть успокаивающее, — простонала я, — ты хочешь чтобы я вообще коньки отбросила?!

— Это не совсем успокаивающее, не волнуйся. Это просто поможет тебе продержаться, совершенно никакого вреда кроме пользы. Не беспокойся, Клер, я закончил медицинский, на меня можно положиться в этом плане.

Я посмотрела в окно — мы уже ехали по городу — и тут же бессильно откинулась на сиденье, не в силах сдержать мучительный стон. Я вспомнила ОТКУДА мы ехали. Внутри у меня сразу образовалась пустота. Полнейшая апатия. Я прикрыла глаза, по старой привычке попытавшись уснуть. В мире реальности мне больше нечего было делать.

Ну что ж, подумала я, мальчика больше нет. И на самом деле это к лучшему. Как бы я себя ни убеждала в обратном, мне бы все равно не удалось избавиться от этой моей любви к нему. Рано или поздно я бы вернулась к нему, тем более если он сам этого хотел. И что бы было тогда… страшно подумать! Страшно подумать… такие обнадеживающие мысли не спасали меня сейчас. Пустота, чудовищная ненасытная пустота втягивала меня по капельке, не оставляя сил даже на то, чтобы продолжать успокаивать себя мыслями о том, что «все к лучшему». Благо, мой мозг предусмотрительно не пытался пока поковыряться в теме «я виновата в его смерти». Сработал какой-то защитный механизм. В противном случае… я не знаю что было бы в противном случае.

— Не надо винить себя, — будто прочитав мои мысли, сказал Чак и приобнял меня, — мальчик был немного не в себе, это еще там, во Франции заметили. Рано или поздно он бы сделал что-то подобное, такие люди долго не задерживаются на этом свете.

— Мне так хочется, чтобы ты исчез, — с усилием сказала я, — тебе нужны только деньги, которые обещали за него. Теперь ты хочешь продать меня. Я все это понимаю, пусть будет так. Только молчи, прошу тебя, пусть мне кажется, что тебя нет.

— Значит, ты согласна поехать? — Осторожно спросил он.

— Мне плевать. Я сделаю все что угодно, если ты исчезнешь, оставишь меня сейчас в покое. — Никогда в жизни мне не хотелось так сильно забиться куда-нибудь в нору и тихо там умереть. Наверное он понял. Только сконфуженно произнес:

— Я постараюсь не беспокоить тебя сильно, Клер. Через два дня я смогу уже подготовить все для выезда, если у тебя есть загранпаспорт, но если нет, это тоже решаемо. И мы уедем отсюда. Но эти два дня, прости, я все время буду рядом с тобой. Ты сама понимаешь, я не могу рисковать… все-таки вы — одна кровь, кто вас знает…

Остаток этого дня и следующий Чак держал меня в полусонном состоянии. Делал уколы и заставлял пить чай. Мне было все равно, я бы даже не стала сопротивляться, если бы он решил задушить меня. И дело, наверное, было не только в его лекарствах. Сквозь сон я слышала как он постоянно звонит куда-то договаривается о документах, билетах и тому подобном бреде. Кажется один раз я слышала голос Лолки, наверное она привезла мой загранпаспорт, но дальше порога он ее не пустил. Странно, разговаривал с ней резко, она так же отвечала, но все это длилось недолго и скоро опять наступила тишина. Под вечер сон начал меня отпускать, я встала с постели и уселась в кресло, тупо глядя перед собой. Чак принес какую-то еду, кажется молочную кашу и заставил меня съесть. Я машинально, почти не чувствуя вкуса, проглотила еду и выпила чай. Ему позвонили. Он взял трубу и ушел в кухню. Я не старалась прислушиваться к разговору, но все равно поняла, что его куда-то вызывают. Вернулся он раздраженный, сделал мне очередной свой укол и спросил не хочу ли я поспать немножко. Сказал, что завтра тяжелый день, мы завтра сможем уже выехать и мне надо набраться сил. Хорошо, отозвалась я и послушно легла в постель. Пару раз он подходил и прислушивался к моему дыханию, наверное проверял, сплю ли я. Потом тихонько собрался и вышел из квартиры. Я тут же встала. Зря Чак боялся, что я сделаю что-нибудь с собой. Я не собиралась. По крайней мере пока не рожу своего ребенка. Но одна навязчивая идея у меня все-таки была. Я быстро оделась, нашла в тумбочке в прихожей ключи от машины и выскочила на улицу.

Через двадцать минут я уже неслась по знакомой загородной дороге. Уже темнело когда я подъехала к повороту на Изумруд. Машину оставила тут же, а оставшиеся сто метров прошла пешком. Я долго стояла перед воротами, не зная что делать дальше. Мне нельзя было входить туда, я понимала, что Поль скорее всего просто убьет меня, как он убил мою мать. Ведь мне удалось то, чего не смогла она — я лишила его от Максима. И все равно, я вошла бы в ворота. Если бы только не мой ребенок… Поэтому я только стояла и смотрела. Долго-долго. Потом перед глазами моими возникла картина — солнечное утро, я в открытом платье… девочка красит забор. Моя Рене…

Мои ноги подкосились, я завыла, как раненая волчица и на коленях поползла туда, где я впервые увидела ее… его… Меня будто прорвало. Прижавшись мокрой щекой к недокрашенному забору, я рыдала и повторяла одно и то же — «Мальчик мой, прости меня…» Я повторяла это бесконечно, будто забыв все остальные слова на свете, будто важнее этих слов и не было ничего больше. Не знаю сколько длилась моя истерика, наверное долго. Я прощалась с ним, я прощалась с ним навсегда, прощалась с этой землей, по которой когда-то он ходил. Я прощалась со своей родиной, которая вдруг стала так дорога мне, потому что она была и его родиной. Я жадно вдыхала влажный запах земли, зная, что где-то близко он лежит под такой же землей, один навеки — и навеки не мой. «Пусть время вернется, пусть у меня будет еще один шанс и тогда я все сделаю правильно, я клянусь!» — прошептала я земле. Я была так открыла сейчас из-за своего горя, что готова была поверить в любые чудеса! Мне казалось, сама природа плачет со мной, и если я очень постараюсь, то лишь усилием воли смогу все изменить! Изменить неизменное… «Пусть я забуду все, пусть все всё забудут и вернется тот день когда я ушла от него! Я все изменю…» Но я понимала, что если забуду — то снова совершу ту же ошибку, я вновь оттолкну его, и он погибнет… Нет, не было шансов, никаких… И даже чудо не спасло бы его, потому что стена была во мне. Мне не хватал ЗНАНИЯ, чтобы сбросить с себя оковы предрассудков, но обрести это ЗНАНИЕ я смогла только лишь потеряв Максима… Это был замкнутый круг. Настолько замкнутый, что и бог не смог бы разорвать его. Мой мальчик, он знал это. Он должен был умереть, чтобы я получила это дьявольское ЗНАНИЕ! Такое простое знание… о том, что все цепи, сковывающие нас это лишь несуществующие призраки, иллюзии, исчезающие без следа при малейшем усилии души. При МАЛЕЙШЕМ усилии! Господи, как поздно я это поняла…

Стало темно, сквозь слезы я увидела вспыхнувшие на небе звезды. Кажется я выпала на какой-то миг из реальности. Как сквозь вату услышала голос Чака, потом он меня поднял и понес. У меня совсем не осталось сил, как тряпичная кукла я висела на руках у Чака пока он нес меня до машины, потом безжизненно лежала на заднем сиденье. Я и ощущала себя куклой. Сломанной и равнодушной ко всему на свете. Мне хотелось провалиться в пустоту, нырнуть туда навсегда и забыть об этом мире, так мне все опостылело, но сознание не собиралось меня покидать. Настырно мучило меня и конца этому не было, не было…

Дома Чак раздел меня и положил в горячую ванну. Заставил выпить несколько таблеток и травяной чай. Я делала все как механическая. Пока я пила, лежа в ванне и тупо глядя перед собой, Чак зачем-то копался в моих волосах и бормотал: — «Боже мой, Клер, боже мой… как же так могло случиться… прости, я недосмотрел. Ну ничего, завтра мы уже уедем отсюда, все закончится, Клер, ты все забудешь и все будет хорошо. Хотя вряд ли все будет хорошо теперь уже. Как же так… это так плохо для тебя оказалось, мог ли я знать…». Наверное он был чем-то расстроен. Наверное он увидел два моих седых волоса, сама-то я их много позже нашла…

Дальше все было, что называется, как в тумане. Скомканный конец истории получается, я знаю, но устала я уже описывать свои беды и волнения. Лучше к главному сразу, очень уж хочется поскорее подобраться к тому моменту, когда я встретила человека, изменившего мою жизнь, должно же быть хоть что-то хорошее в этой книжке, верно?

Чак отвез меня в аэропорт, Чак посадил меня в самолет (ну и сам сел, видно за гонораром ехал, заодно и за мной присмотреть). Полет я почти не помню. У меня жизнь закончилась, я как растение в кадке ехала. Смотрела перед собой и ничего не видела. Чак рассказывал про моих бабку с дедом, какие они замечательные и как ждут меня, говорил, что сообщил обо мне позавчера, рассказал все, теперь там все готово к моему приезду. Ждет меня, короче, богатая райская жизнь и любящие родственники. Я слушала и молчала. Мне было все равно. Со вчерашнего дня я стала лишь инкубатором для своего ребенка, единственного существа, которое держало меня еще в этом мире и перед которым у меня были определенные обязательства.

Мы летели и летели. Долго наверное. Я до сих пор не знаю сколько нужно лететь оттуда сюда, не летала больше ни разу. А в тот единственный раз время для меня ничего не значило, я перестала его ощущать.

Потом у меня заболели уши и Чак сказал, что мы приземляемся. Через некоторое время все засуетились, стали отстегиваться и тянуться к выходу. Я сидела и ждала команды Чака. Когда почти все вышли, он взял меня за руку и мы двинулись на выход. Сильный ветер оглушил меня в первую минуту. Воздух, чужой и новый, пах здесь иначе, не так как дома… Это была другая страна.

— Смотри под ноги, — все время повторял Чак пока я спускалась по трапу, — все время смотри вниз!

Я исправно смотрела вниз. Я не собиралась падать, хотя хотелось раскинуть руки и полететь навстречу чужому ветру. Когда последняя ступенька осталась позади, мне не надо было больше смотреть под ноги, и я подняла глаза. Это было слишком. Я тут же провалилась в спасительную пустоту.

Вы уже все поняли, да? Все было ясно с самого начала, хотя я вроде пыталась вас ввести в заблуждение…

Мои глаза были еще закрыты, но я уже пришла в себя. Просто не хотела их открывать. Лежала и думала — как же легко проходит вся эта боль и страдания — секунда и ты уже счастлива. Будто и не было этой мучительной ломоты в сердце… Упала стена — и тебе уже хорошо. Никакого отчаяния — ни капельки!

И еще мне приятно было слушать его. Я знала, что едва открою глаза — он начнет меня целовать и не будет больше говорить…

— Прости-прости-прости! — Повторял он. — Я виноват, я переиграл, прости меня, родная, милая моя!!! Я не знал, что тебе будет так плохо, мне показалось тогда… что ты не любишь меня больше. Я совсем не разбираюсь в жизни, признаю, я так ошибся… Но мне показалось… ведь если бы ты меня не любила, тебя бы не очень сильно тронула моя смерть. Просто у тебя была бы открыта дорога, ничто не мешало бы тебе уехать оттуда… Или я опять ошибся?.. Я идиот, милая, я знаю теперь это и никогда об этом не забуду! Я никогда больше не буду таким самонадеянным, клянусь тебе! Только прости меня сейчас, в последний раз — прости!..

Я открыла глаза. Все белое вокруг, кажется я в больнице. Сияющие глаза Максима. Из-за слез. Совсем еще мальчишка, мальчик…

— Как ребенок? Это из-за него я здесь? — Спросила я тихо.

— Все хорошо. — Возбужденно затарахтел Максим, обрадованный моим пробуждением. — Просто Чак сказал, что надо тебя на всякий случай показать доктору… ты потеряла сознание, вроде у тебя давление упало или что-то типа того… скоро мы поедем домой. Если ты захочешь со мной ехать… Знаешь, Чак сказал, что я садист. Из-за того, что сделал с тобой. Он сказал, что вчера ты была у «Изумруда», он нашел тебя на земле и… Господи, ну прости меня, я не знаю что еще сказать, просто не знаю! Я чувствую себя таким придурком… Есть вещи, которыми нельзя играть, я теперь понимаю. Скажи, ты сможешь меня простить?..

Я улыбнулась и потрепала его по щеке. Совсем не девичьей щеке.

— Забавно, — пробормотала я, — это поэтому ты не давал к тебе прикасаться? Малыш, тебе уже пора было бриться, да? Я бы сразу тебя раскусила…

— Да не раскусила бы. — Он хитро подмигнул мне. — Я бы заморочил тебя как-нибудь.

— Да уж… я в тебе не сомневаюсь. Но скажи мне, кого же похоронили? И если бы я подошла к могиле…

— Не подошла бы! — Воодушевился мальчишка, еще минуту он был само раскаяние, а теперь ему не терпелось похвастаться как в очередной раз ему удалось провести меня. Боже, малыш, как же мы будем жить с тобой дальше…

— Ты бы ни за что не подошла, не смогла бы. — Продолжал Максим. — Я немного изучил тебя, поверь. Ну а на самом деле там хоронили дедушку Глены. Так все совпало удачно, что я не мог никак не воспользоваться… Единственное — ты бы могла обратить внимание, что нет Поля, нет нашего папаши с Лолитой. Ведь наверняка они должны были бы присутствовать… впрочем, Чак бы придумал как это объяснить, он молодчина, этот Чак, очень помог мне. Ты понимаешь, я с ним начал общаться очень после того как ты уехала из Изумруда. Я тогда уже понял, что устал от всего этого Полева хозяйства, что хочу быть с тобой. Но это возможно было только во Франции. Вообще-то я об этом только чуть-чуть подумывал пока ты не позвонила и не сказала, что беременна. Ну а после этого уже других вариантов просто не существовало. Дальше ты знаешь. Насчет того что ты беременна и тебе нельзя волноваться, а я тебе устроил… это да, виноват. Но Чак на самом деле медик, он сказал, что сделает так, чтобы ты легче перенесла стресс. Лекарства сказал есть безвредные, успокаивающие… это конечно не оправдание, но другого у меня просто нет… Кстати, когда я познакомился в тот раз с отцом и сестрой, я все понял о тебе и твоей жизни. Они гады редкостные, мне хватило часа общения с ними, чтобы их раскусить. Отвратительные, и как ты с ними жила! Мне так хочется показать тебе, что жизнь может быть другой… и я это сделаю, поверь. Ты станешь сама собой, станешь такой как я, ведь у нас одна кровь! Только скажи, что ты действительно простила меня и… мы будем вместе. Станем мужем и женой.

— Почему бы и нет, — я пожала плечами.

— Что? Неужели ты… все-таки согласна? — Не поверил он, явно приготовивший уже очередную порцию доводов для доказательства своей правоты. Мальчишка был готов к бою.

— Понимаешь, Максим, — ласково, будто ребенку, принялась объяснять я, — я думаю, что вчера был непростой день. Я думаю, что на самом деле ты умер, как и говорил Чак, но вчера я так отчаянно просила дать мне второй шанс, что получила его. Не такая дура я, чтобы упустить его. Ты мне веришь?

Он долго смотрел на меня своим взрослым взглядом, а потом медленно кивнул.

— Верю. Значит сработало. Все это было не зря.

— Наверное. Наверное иначе и нельзя было. Меня нужно было хорошенько встряхнуть. Кажется я делала страшную глупость отталкивая тебя…

— Ты не представляешь какую страшную глупость, Клер! И никак тебя не остановить иначе было. Но это был последний спектакль в нашей с тобой жизни, поверь. Я тебе клянусь, последний.

Вот такая наша история любви. Максим не обманул, спектаклей больше не было. По крайней мере для меня. Он стал хорошим мужем, лучше и не бывает наверное. Нашей дочери уже пять лет, мы даже не можем решить на кого она похожа — на нас обоих одновременно наверное. Это так забавно…

Мальчишка уже почти перестал быть мальчишкой. Он заканчивает актерские курсы, уже играет в театре, талантище оказался! Просто нарасхват. Я учусь рисовать. Как уже говорила, была у меня даже выставка недавно. К счастью, нам не нужно думать о деньгах, мы, гады такие, живем на деньги наших бабушки с дедушкой. Они, правда, не знают о том, что я тоже их внучка, думают, что просто Макс живет с какой-то женщиной, которую привез из России. Он сразу поставил им условия — они не будут искать со мной встреч. Не знаю чем он это мотивировал, у него есть много способов убеждения, так что пока бабуля с дедулей не докучают. Дело в том, что я сильно похожа на Макса, это бросается в глаза даже не смотря на то, что я отрастила длинные волосы, а Максим очень коротко стрижется. Наши знакомые смеются — говорят, типа, вот как любящие люди срастаются друг с другом — даже внешне похожи становятся. Они не знают. Никто не знает. Скажу честно — мы не сильно беспокоимся по поводу нашего родства, напротив, это придает некую пикантность… впрочем, об этом я не буду, хорошо?

Вы наверное можете подумать, что Максим по старой привычке спит со всеми подряд, что он испорченный и все такое. Я была в общем-то готова к тому, что он будет мне изменять. Но странная вышла вещь — ничего такого не происходит. Думаю, что он устал, еще тогда, в Изумруде, устал от всего этого. Он стал таким правильным, вы не представляете! И он только мой.

Поль… о нем я больше ничего не слышала. Максим не общается с ним, я точно знаю. Он будто отрезал от себя все, что напоминает о прошлом. Мы не говорим об этом, кажется ему это неприятно. Я не знаю чем там у них все закончилось и как они расстались. Не знаю почему Максим обрубил все связи с Полем, который, несомненно, занимал в его сердце очень важное место. Хотя догадаться не трудно. Как-то мой муж сказал фразу, которая мне все объяснила насчет него и Поля. «Если есть что-то, что мне не нравится, но что я не в силах изменить, я предпочту к этому не прикасаться». Сказано было по какому-то совершенно иному поводу, но, думаю, его полный разрыв с Полем эта фраза как раз объясняла.

Ну вот… что еще-то написать? Вроде ничего не упустила, обо всем рассказала. Сейчас поставлю точку и пойду спать, завтра утром Макс с дочкой вернутся домой и мне уже будет совсем не до моей этой писанины. Поверьте, по ночам у меня есть более интересные дела, чем писать никому не нужную тягомотину. Так что… будем прощаться. Вот только напоследок я вам дам совет — не надо все в жизни усложнять, она и так сама по себе достаточно сложная штука. И очень часто препятствий, которые кажутся нам непреодолимыми просто не существует. Если вы читали внимательно мой рассказ, то поймете, что именно об этом я все время и пыталась сказать. Я счастлива. И разве это не доказательство моих слов?

Content

Алина Политова
Изумруд

1

2

3

4

5

6

7