Кэтрин Борн

ОБРЕСТИ НАДЕЖДУ

Он только пришел с войны, и одним из первых звонков был вызов на пожар на товарном складе в южном Бронксе. Полыхало с неслыханной силой. Более сотни пожарных бригад съехались на тушение. В какой-то момент обрушилась крыша и унесла жизни троих пожарных. Джим получил ожоги рук и ног. В больницу он ехать не хотел, но его все же отвезли. Капитан бригады пришел навестить его и, присев у изголовья, сообщил о гибели троих его товарищей. Печальная новость сразила Джима. Врачи напичкали его снотворным, но уже утром он попытался содрать с себя бинты, чтобы вернуться на пожарную станцию. В итоге он провалялся в больнице три недели. Родители и сослуживцы навещали его постоянно, так что он никогда не оставался один, но с наибольшим нетерпением он ждал молоденькую медсестричку, каждое утро приходившую обрабатывать раны. Звали ее Элис, и такие мягкие руки, как у нее, ему еще никогда не попадались. Вдобавок ко всему она была очень-очень хорошенькой.

Элис любила поболтать. Джим поинтересовался, где она живет, и она рассказала ему про островок в Лонг-Айлендском проливе у самого побережья восточного Бронкса. С материком островок соединяется мостом с двусторонним движением. Джим был из Йонкерса и никогда не слыхивал о таком месте, что в общем-то было и неудивительно — ведь и по сей день о нем мало кому известно в Нью-Йорк-Сити.

Называется он Черепашьим островом, поведала ему Элис. Когда в начале XVIII века первые поселенцы из Англии прибыли сюда, они увидели огромное количество гигантских морских черепах, безмятежно греющихся на прибрежных камнях. Так быстро и без особых терзаний поселенцы придумали название для своего нового дома. Черепахи сразу же стали для них главным источником обеспечения жизни. Черепашье мясо употребляли в пищу, кожа шла на шорные товары, из панциря делали посуду и украшения, а жир использовали как масло для светильников. За тридцать лет черепахи были полностью истреблены.

К счастью, в море было полно рыбы, и Черепаший остров вскоре превратился в тихую рыболовецкую деревушку, какие во множестве можно было встретить вдоль побережья штата Мэн или Массачусетса. Джим был в восторге. В мальчишеские годы он обожал рыбалку. Он заявил Элис, что наведается к ней в гости на Черепаший остров, как только выпишется из больницы.

Элис, будучи девушкой скромной, заметно растерялась от такого предложения и не знала, что ответить. Сказала только, покраснев от смущения, что Джиму наверняка понравится остров. И прибавила, что поскольку сама мало где бывала, то даже не представляет, где бы еще могла жить.

Из дальнейшего ее рассказа выяснилось, что живет она в прекрасном новом доме, стоящем прямо на воде. Отец Элис достроил его, когда она доучивалась последний год на курсах медсестер. Через неделю после того как Элис с родителями переехала в новый дом (до этого они жили в центре города), ее отец погиб на стройке во время аварии крана. Так дом, который он успел отстроить, стал ему посмертным памятником. Обшитый кедровой доской, этот одноэтажный дом выходил фасадом на залив Пелхэм-Бэй и возвышался над водой на сваях девятифутовой высоты. Из окон, выходивших на юг, можно было видеть на десятки миль отсюда — в сущности, в целом мире отсюда — мощные серые шпили Эмпайр-Стейт-билдинг и Крайслер-билдинг. С этого расстояния оба небоскреба казались мачтами какого-то тонущего корабля. Элис часто любовалась ими из окон своей спальни, они были ей словно старые друзья.

Когда Джим — на несколько дней раньше положенного срока — выписался из больницы, Элис очень удивилась тому, с какой грустью она восприняла эту новость. В тот день была не ее смена, и у них не было возможности попрощаться. Летели дни, а девушка продолжала думать о Джиме, из головы никак не выходили его голубые глаза и густой зычный смех, и она все пыталась представить себе, как он спасает ее из горящего здания. Пожарная станция, на которой работал Джим, находилась где-то в южном Бронксе, и Элис была готова отважиться на такую отчаянную экспедицию, чтоб отыскать его и справиться о его самочувствии. Но уж больно боязно было в одиночку пускаться в путешествие по незнакомым уголкам города, поэтому она решила написать Джиму письмо и пригласить его к себе в гости на Черепаший остров, как он и хотел. Но когда пришло время отправлять письмо, она испугалась. А вдруг он не ответит? Вдруг сочтет ее дурой? Мысли эти приводили в ужас, и она просто ждала и надеялась. И молилась, чтобы он сам пришел к ней в больницу повидаться. А он все не шел и не шел, и каждый день ожидания становился пыткой.

Мучительно медленно текли недели. В свои двадцать три года Элис была единственной из своих сверстниц, до сих пор не вышедшей замуж.

После месяца ожидания Элис заставила себя переключиться. Она много работала и помогала матери, здоровье которой ухудшилось. Она сама научилась вязать и стала петь в церковном хоре.

Но вот однажды ночью она проснулась в своей спальне от какого-то пронзительного звука за окном. Спросонок она приняла его за крик птиц. На Черепашьем острове их водилось великое множество — и утки, и гуси, и чайки, и серые цапли, и белые цапли, и лебеди. Но птицы селились в прибрежной полосе в противоположной части острова и обычно никогда не слетались к топям близ дома Элис. Но если это не птицы, то что тогда? Встревоженная и немного испуганная, Элис выглянула в окно. Там за зарослями камышей на темной искрящейся от лунного света воде покачивалась весельная лодочка. В лодке сидел мужчина и играл… представьте себе, на волынке! Элис глянула на часы — два ночи! Сердито распахнув окно, она крикнула:

— Эй, мистер! А ну-ка выключай свою бандуру! Здесь люди уснуть не могут!

— Элис? — отозвался мужчина. — Элис Терстон, медсестричка из «скорой помощи»?

Прищурившись, Элис силилась разглядеть его получше. И наконец узнала его. Это был Джим. Пожарный. Элис всполошилась и растерялась. До нее только сейчас дошло, что она сама описала Джиму свой дом и его местоположение в таких подробностях, что он, по-видимому, нашел его без труда.

А Джим сказал:

— Я пришел просить вас стать моей женой. Вы выйдете за меня, сестричка Элис?

Элис потеряла дар речи и с трудом выдавила из себя хриплое «Да».

Джим не сказал больше ни слова и уплыл на своей лодочке в темноту. Снова уснуть Элис уже не могла и все думала: «Неужели это случилось по правде, наяву? А может, приснилось?»

На следующий день Элис отправилась на работу, гадая, что предпримет теперь Джим, если вообще предпримет. А потом в разгар рабочего дня она увидела его — он шел ей навстречу по коридору, в костюме и при галстуке, как всегда неотразимый и слегка взволнованный. В восторженном возбуждении Элис утащила его в какой-то пустой кабинет, где они могли остаться наедине. Припав на одно колено, Джим торжественно преподнес ей кольцо с бриллиантом. Элис была близка к обмороку. А Джим поднялся и поцеловал ее, прямо в губы. Еще никто и никогда так не целовал Элис.

Они поженились, и Джим переехал жить в дом на Черепашьем острове, где они с Элис стали вместе заботиться о ее матери. У них родился сын, Джеймс-младший. Он вырос и уехал учиться в колледж и больше уже не возвращался на Черепаший остров. Он женился на девушке, секретарше из деканата, и они поселились на побережье в Джерси. У них родилась дочка — ваша покорная слуга, чья рука пишет сейчас эти строки. Каждое лето мы навещали бабушку с дедушкой на Черепашьем острове. Дед с отцом рыбачили и иногда брали меня с собой. Дед надстроил дом открытой верандой с видом на залив. Я любила подолгу сидеть там и просто разглядывать лодки внизу. И мне очень нравилось, что оттуда были видны два манхэттенских небоскреба, благодаря им мир почему-то казался уютнее. Пять лет назад бабушка Элис умерла — всего на год пережив дедушку Джима, — и дом достался мне.

Я люблю этот дом и люблю Черепаший остров. Он по-прежнему создает ощущение, будто ты находишься где-то в провинции. Большинство здешних жителей работают в городе. Кто кем — кто пожарным, кто строителем, кто школьным учителем, кто в офисах и ведомствах. А вот рыбаков осталось совсем мало — только самые стойкие. Многие основали на острове свой бизнес. Тут есть два супермаркета, бензоколонка, школа, три яхт-клуба, две церкви, несколько магазинов рыболовецких снастей, рыбачьи причалы и множество ресторанчиков морской кухни. Некоторым ход здешней жизни кажется слишком неторопливым и размеренным, а мне именно такой по вкусу. И хоть я вас совсем не знаю, но мне почему-то кажется, что и вам он придется по душе.

1

Грейс Кэмерон сидела за кухонным столом и жевала половинку розового грейпфрута с ломтиком мультизернового хлебца. Надо бы, конечно, выйти на пробежку, думала она, — ведь уже неделя без тренировки. Обычно она бегала рано утром — по сонным улицам через весь остров, до самой серебристой глади Лонг-Айлендского пролива, обретающего все свое великолепие в лучах восходящего солнца. А может, отложить пробежку еще на денек и мотануть в город да там пообедать? Для Грейс такой вот обстоятельный и неторопливый обед желательно на открытом воздухе да в хорошую погоду считался эталоном изысканного времяпрепровождения, возможностью побаловать себя скромненько и со вкусом. Какой-нибудь салатик, бокал вина, пиалочка «аррабиаты» — с предварительным заходом, конечно, на газетный развал, где она покупала себе свеженький номер «Фитнеса», или «Нью-Йорк раннера», или, если была в особенно приподнятом, светском настроении, «Нью-Йорк обзервер», поскольку «гламурные» газеты всегда наводили ее на мысли об Италии или об Уолл-стрит — этих заветных местах, о которых пока приходилось только мечтать.

В старые добрые времена Грейс встречалась со своим мужем Гэри, чтобы вместе пообедать в «Бруно» на Салливан-стрит, и за этими обедами он рассказывал ей об университетской жизни и об успехах или, наоборот, тупости (это в зависимости от настроения) своих студентов. Гэри преподавал английский и литературную композицию первокурсникам в Нью-Йоркском университете и в свои сорок искренне полагал, что причиной крушения западной цивилизации стала как раз неспособность студентов грамматически связно выстроить предложение. После обеда Гэри возвращался в университет на дневные занятия, а Грейс прочесывала окрестные магазины шмотья, сокрушаясь по поводу вечной нехватки денег.

В кухню влетела Черри, утопая в огромного размера футболке с эмблемой Южного университета Джорджии.

— Доброе утречко! Ты сейчас порадуешься, когда узнаешь, что я наконец определилась со своими планами.

— Ну так говори, не тяни, — сказала Грейс, намазывая на хлебец низкокалорийный плавленый сыр.

Черри Бордо была одной из тех хорошеньких миниатюрных хрупких блондиночек, кого люди обычно поддразнивают за эту самую «блондинистость» и миловидность. Родом она была из какого-то захолустного городишки, расположенного в сотнях миль от Атланты, и хоть и жила уже пять месяцев в Нью-Йорке, но как-то умудрялась сохранять в своем облике первозданную провинциальную свежесть, которую не тронул и нисколечко не попортил большой город. И даже не верилось, что городская жизнь может отразиться на Черри, всегда сиявшей как ясное солнышко.

— Голодная? — прощебетала Черри, снимая с крючка сковородку.

Грейс питала слабость к кулинарным изыскам Черри — ко всем этим ее кукурузным мамалыгам с яично-грибной подливкой и гренками, рагу из сладенькой картошечки и прочим вкусненьким штучкам.

— Ой, да мне бы лучше воздержаться, — ответила она, озабоченно хмурясь. Вечная попытка скинуть хоть пару кило была нелегким испытанием с таким поваром, как Черри. — А ты что хочешь приготовить?

— Омлет с авокадо и грибами, — ответила Черри, заглядывая в холодильник. — У тебя еще есть время подумать.

— Разумеется. Ой, и как ты умудряешься оставаться такой тоненькой?

— А у нас это семейное — до замужества не поправляемся.

Грейс рассмеялась. Она хорошо знала, зачем Черри целенаправленно развивает свои кулинарные таланты, зачем штудирует кулинарные книги и смотрит кулинарные шоу по телевизору. Все для того, чтобы словить мужика и женить его на себе. Да притом не какого-то первого попавшегося, а умного, красивого, образованного, успешного, с юмором, душевного и чтобы путь к его сердцу лежал через желудок. В успехе этого плана Грейс не сомневалась — она хорошо знала Черри еще по больнице и знала, какой упорной та может быть.

— Знаешь, Грейс, — сказала Черри, разбивая в желтенькую плошечку яйцо. — Я вот думаю, может, ты подменишь меня сегодня вечером? А я потом подменю тебя на неделе. — Черри повернулась, вопрошающе глядя на Грейс своими голубыми глазищами. — Нет, если ты не можешь, так и ладно. Просто завтра приезжает моя чокнутая тетушка Мими, ну и хочет, чтобы я весь день провела с ней.

Грейс не знала, что ответить. Черри работала в ночную смену — все новенькие медсестры первые шесть месяцев должны были работать только по ночам, — а Грейс это ненавидела. У нее полностью сбивался биологический ритм организма, замедлялся метаболизм, пучило живот, появлялась раздражительность — словом, вся жизнь тормозилась из-за того, что ей было не по пути с ночными вампирами. Работа ночью под давящим на психику флуоресцентным светом была привилегией новичков. Кто выдерживал подобный режим, тот получал право работать днем, отстаивая таким образом свое право на нормальную жизнь. И из этой нормальной жизни возвращаться обратно совсем не хотелось.

Черри сейчас как раз работала в таком режиме и, как никто другой, нуждалась в солнышке. Подменить ее в ночную смену означало бы проявить милосердие.

— Ну конечно, — сказала Грейс, мысленно твердя себе, что ночная смена, в конце концов, гораздо спокойнее дневной и менее нервная. Ни тебе посетителей к больным, и сами пациенты дрыхнут до утра. Одну ночку вполне можно потерпеть.

— Ой, ну спасибо! Спасибо тебе! — обрадовалась Черри. — Я теперь твоя должница!

— Да ладно, какая там должница, — сказала Грейс. — Мы обязаны помогать друг другу. — Она и впрямь так считала.

Тут распахнулась задняя дверь, и в кухню вошла Джоанна, лицо, руки и белая футболка которой были перепачканы мазутом. Все утро она возилась со своим новеньким ярко-красным «сузуки», который ставила на травке прямо под деревянным крыльцом. Грейс понятия не имела, что Джоанна делает со своим мотоциклом, который недавно купила себе в качестве подарка на собственное тридцатилетие. Она и кличку ему дала — «Сьюзи», — словно какому-то терьеру, а не смертоубийственной машине с мощностью двигателя в 180 лошадиных сил.

— А ты неплохо смотришься в мазуте, — сказала ей Грейс. И это была правда. Такое личико-замарашка удивительно подходило к ее густой темной сицилийской шевелюре, и к сильным рукам, и к бандане на голове — в общем, что-то из мюзикла «Кошки».

— Ой, я есть хочу, умираю! Что у нас там на завтрак? — Она заглянула Черри через плечо. — М-м-м… Круто! — И, как обычно, бросила для Черри фразочку из «Унесенных ветром»: — «Завтрак для мисс Скарлетт!» Все до последней крошечки слопаю!

— А вот это не советую, — усмехнулась Черри.

Джоанна направилась к холодильнику.

— Надо нам с тобой съездить прогуляться, — сказала она Грейс, достала баночку диетической колы, откупорила, выдула сразу половину и выдохнула с облегчением. — Я подумала, может, на пляж рванем?

— Я сегодня не могу, — сказала Грейс, которая отродясь не была любительницей валяться на пляже. — Мне сегодня вместо Черри в ночную смену, поэтому надо поспать.

— Ну, на пляже и поспишь!

— Давай лучше в следующие выходные.

— Угу, понятно.

— Ой, спасибо тебе еще раз, Грейс, — заворковала Черри. — Ты не представляешь, как ты меня выручишь. Я же не могу расстроить тетю Мими.

— Да ладно, — сказала Грейс. — Я вообще-то даже рада — хоть врачей не будет.

— Ой, размечталась о легкой жизни, — сказала Джоанна. — Знаешь, что тут было на днях? У Нэша больному поплохело, так он, гад, ничего умнее не придумал, как наехать на меня — дескать, не уследила. А ведь это даже не мой больной был!

Черри, взбивавшая яйца, даже замерла.

— Рик Нэш? — удивилась она. Рик Нэш — самый симпатичный в их больнице доктор, медсестры только о нем и судачили. Всем было интересно, какой он в постели, какие женщины ему нравятся.

— Ну да, по-хорошему надо бы поставить его на место, — согласилась Грейс. — Только кто же рискнет? Ведь все мы прекрасно знаем, что доктор всегда прав.

— Да ладно вам придираться. Он хороший доктор, — отозвалась от плиты Черри.

— Хороший доктор — это Фред, — возразила Джоанна. — Нэш по сравнению с ним — так себе.

Фред Хирш возглавлял отделение интенсивной терапии.

— Ну, Фред вообще гений в своем роде. Это тебе любой скажет, — заметила Грейс.

— Ну да, гений. Потому что в тебя влюблен, — усмехнулась Джоанна. — Как, впрочем, и все остальные на нашем этаже.

— Фред староват для меня, — сказала Грейс, пропуская мимо ушей последнее замечание Джоанны. Никто, конечно, не был в нее влюблен, просто Джоанна любила бросаться этим словечком.

— Фреду всего шестьдесят два, — не унималась Джоанна. — По современным понятиям это все равно что сорок пять. Нормально, тебе же не детей с ним плодить. Для детей сперма у него точно старовата.

— Знаешь, если я не буду плодить детей, то это не означает, что настал конец света.

Слова эти повисли в воздухе, оставив после себя ощущение неискренности. Конец света, конечно, не настал бы — она поняла это, еще живя с Гэри, но иногда ощущала острую щемящую боль неосуществленного материнства. Острую, щемящую, пронзительную — как удары басов по барабанным перепонкам.

— Просто я хотела сказать, — поправилась Грейс, — что если я соберусь завести ребенка, то я должна сделать это сама.

— Чушь какая! — воскликнула Джоанна. — Ты в Интернет хоть залезь! Знаешь, сколько там мужиков, которые хотят создать семью?! Просто надо помнить, что лучшее — это враг хорошего. А если будешь ждать своего идеального мистера Супера-Пупера, то можно и вообще все на свете прозевать.

— Завтрак подан! — прощебетала Черри, явно желая отвлечь их от острой темы. Лопаточкой она подцепила омлет и выложила его со сковородки на блюдо.

Грейс сидела задумавшись, потом произнесла:

— Мне кажется, я еще для этого не готова.

Как она раньше хотела, чтобы Гэри заморозил свою сперму! Они обсуждали этот вопрос, но уж больно много было других проблем. Всякий раз, видя чужого ребеночка в транспорте или в больнице, она думала: «Вот и наша кроха могла бы быть на него похожа».

Джоанна села за стол напротив Грейс.

— Я тебе скажу только одно — не удивляйся, если Рик Нэш пригласит тебя на свидание. Я же видела, как он смотрит на тебя.

— Тебе потереть сыра в омлет? — спросила Черри у Джоанны.

— Ага. И побольше, — ответила та. И прибавила, обращаясь к Грейс: — Еще вспомнишь мои слова.

— Давай не будем сочинять и усложнять, — сказала Грейс.

— Я? Усложняю? — Джоанна изобразила показное смущение. — Ты о чем?

Грейс рассмеялась. Джоанна была жуткой сплетницей и подстрекательницей. Но более отзывчивого человека Грейс не знала.

— Вот, пожалуйста. — Черри поставила перед Джоанной тарелку с омлетом и положила вилку с ножом — словно хлопотала не перед подругой, а перед законным супругом. — Приятного аппетита!

— Спасибо. Пахнет обалденно! — Джоанна жадно придвинула к себе тарелку и лихо запустила вилку в омлет.

Грейс поднялась из-за стола.

— Ну ладно, девочки, — сказала она. — Я, пожалуй, все-таки выберусь на пробежку, а потом бухнусь спать. А то уже и забыла, что такое работать по ночам.

2

В тот вечер, когда Грейс ушла в ночную смену, а Черри еще не вернулась с дневной, Джоанна решила прокатиться поужинать в «Соловьи».

«Соловьи» — самая старая из четырех таверн на Черепашьем острове — были открыты еще в 1870-е годы. Основатель заведения Бенджамин Найтингейл — Соловей — погиб в 1884 году во время крушения китобойного судна, но его семья продолжала держать таверну, пока пять лет назад праправнук Бенджамина Тодд Найтингейл, чья душа совсем не лежала к подобного рода занятию, не продал ее, чтобы переехать в Майами-Бич и освоить новое дело — массаж тела. Новым владельцем бара стал Хоган Вандервоорт, получивший прозвище «Капитан» за привычку носить черную шкиперскую фуражку. Первое, что сделал Капитан, став хозяином заведения, — он сменил вывеску с «Найтингейл'с» на «Соловьи» — новое название казалось ему более поэтичным. В семье Джоанны, где все работали в медицине, над этим названием подсмеивались, сама же она гадала, не был ли старик Бен Найтингейл родом из Флоренции.

Джоанна припарковала мотоцикл под светящейся рекламной вывеской «Гиннесса» и вошла внутрь. В таверне было безлюдно, поэтому она села за барную стойку и заказала себе пинту «Гиннесса» и коронное блюдо Капитана, красу и гордость Новой Англии — солянку из свинины и моллюсков с хрустящими ирландскими пшеничными пышками. Уж что-что, а готовить Капитан умел. Статный, мускулистый, загорелый, крепкий мужик с холодными серыми глазами и седенькими маньчжурскими усиками, он носил распущенные волосы до плеч и имел множество татуировок, по которым Джоанна пыталась прочесть историю его жизни. На одном бицепсе у него красовался бульдог с ножом в пасти (может, какой-то барбос из детства?), а на другом — красное сердце, и прямо по нему написано «Сьюзан» (бывшая жена? покойная жена?). На левом предплечье нарисована рука с указательным пальцем в виде крюка, а на правой — зеленый змей, извивающийся от локтя до запястья. Вид у Капитана был неприступный — попробуй спроси, что это означает, — вот Джоанна и не спрашивала. Неприступный вид Капитана, похоже, был связан с его морским прошлым, с его путешествиями по океанам, чье безмолвие он будто вобрал в себя. Это морское прошлое сказалось и в дизайне интерьера таверны — на стенах висели сети, китовый ус, на дубовых столах стояли старинные лампы. Стилизованный под старину музыкальный автомат играл блюз и джаз, кантри и вестерн и целую подборку итальянских и ирландских матросских песен.

Потягивая пиво, Джоанна, как всегда, думала о Донни. Когда она последний раз виделась с ним две недели назад, он прозрачно намекнул, чтобы она немножко сбросила вес. Да, именно этого потребовал Донни, поклонявшийся ее телу как святыне, возливавший на его алтарь мед и масла, воскуривавший перед ним благовония, а потом оставлявший на нем отпечатки своих зубов. Тот же Донни, который называл ее «соблазнительной женщиной». Но со временем его вкусы стали склоняться в сторону тех телок, что целыми днями ошивались в его крутом манхэттенском салоне, — к этим тощим пигалицам, топ-моделям и актрисулькам на высоченных каблучищах, в солнечных очках и с тысячедолларовыми сумочками от прославленных дизайнеров. Тот самый Донни, этот не знающий возраста вечный панк-рокер с черной всклокоченной шевелюрой, в брючках в обтяжку и в вечно болтающихся на тощем брюхе футболках. Хоть раз она назвала его костлявым или несексуальным? Хоть раз попросила его поправиться на несколько фунтов? Нет, не попросила. Ни разу.

Слава Богу, остались еще мужики на земле, способные оценить красоту настоящей женщины. Вот, например, парни из техперсонала у нее на работе. «Привет, роскошная ты наша! Ох, Мамачита, ну не могу на тебя спокойно смотреть, прямо сердце выскакивает!» А Фред Хирш? Фред Хирш, который сказал ей как-то, что она похожа на Софи Лорен в молодости. Правда, замечание это больше говорило о возрасте самого Фреда, нежели о внешности Джоанны, поскольку с Софи Лорен ее роднили только сиськи да итальянское происхождение, но все равно комплимент она взяла на заметку. И самое забавное, что в отношении сексуальной энергетики отделение интенсивной терапии сто очков вперед давало модному салону Донни. В больнице и врачи, и медсестры, и интерны, и техперсонал, и даже пациенты флиртовали вовсю. Врачи хлопали сестер по попкам, сестры в ответ щипали врачей. Заигрывали все поголовно, кроме пожилых солидных медсестер вроде Кэти, которая считала подобные легкомысленные шашни позорным пятном на медицинской профессии. Но эти сестры оставались бессильны перед силой природного зова. Людям, которые ежедневно видели чужие мучения и смерть, было необходимо как-то снимать напряжение.

Джоанна рассталась с Донни после того, как обнаружила, что он ей изменяет. Донни, конечно, все отрицал, и где-то в потаенном уголке души Джоанна даже верила ему. Или хотела верить. В общем, они остались друзьями, и она ходила к Донни стричься — как, например, две недели назад. Тогда она познакомила его со «Сьюзи», припарковав мотоцикл на тротуаре перед салоном.

— Не, ну милашка, — сказал Донни, обходя его и оценивающе кивая. — Ты только смотри теперь поосторожнее. Эти штуки знаешь какие опасные?

Джоанна объяснила ему, что прошла курсы, сдала на права и к тому же не склонна лихачить и ездит аккуратно. И под конец прибавила:

— Ну, и еще Тони меня бережет. — Своего покровителя святого Антония она называла Тони.

— Нет, это понятно, но он оберегает от кораблекрушений, а не от мотокрушений, — возразил Донни.

— Какая разница, это почти одно и то же, — ответила Джоанна.

Джоанна допила пиво и поставила стакан. Капитан в дальнем конце барной стойки играл в шахматы с Эдом Рыбаком. Эд каждый день выходил в море, чтобы наловить камбалы, окуней и прочей рыбехи, которую у него охотно раскупали постоянные клиенты. Даже в погожие солнечные дни он чаще всего облачался в серый плащ-штормовку и надевал свою неизменную рыбацкую шляпу-непромокашку, которую носил, низко надвинув на глаза. Жил он в домике-развалюшке у самой воды, и единственным спутником его жизни был бассет-хаунд по кличке Дюк, которого Эд иногда приводил с собой в бар и угощал бургером. Глядя на эту парочку «не разлей вода», складывалось впечатление, что мужику ничего больше в жизни не надо, кроме места на причале и этой вот собаки.

— Эй, Капитан! — крикнула Джоанна, подняв пустой стакан.

Капитан обернулся и изогнул дугой бровь. Джоанна подбрасывала в руке пустой стакан и улыбалась.

Капитан запомнил положение фигур на шахматной доске, потом налил Джоанне еще один бокал пива.

— Grazie, [1]— сказала Джоанна. — Ну, и кто выигрывает?

— Вы, — сказал Капитан, ставя перед ней бокал.

Она поблагодарила и проводила его взглядом, когда он вернулся к игре. Она никогда не могла разобрать, шутит он или говорит всерьез, и иной раз не знала, надо ли воспринимать его слова как грубость.

— Всем привет! — раздался вдруг высокий писклявый голосок.

Джоанна обернулась. Это была Черри в синих штанах от сестринской униформы и гламурно-розовой майке.

— Ой, персик ты наш джорджийский, — сказала Джоанна. — Как дежурство прошло?

— Ужасно! — ответила Черри, шумно выдувая воздух. — Представляешь, пациент достался с Ти Би! Туберкулезный бомж!

— Ну да, этих ребят всегда спихивают на новеньких.

— Ой, и не говори! Мне пришлось надеть маску, когда я с ним возилась. От него так воняло, не передать! Ужасно, просто ужасно! — Черри картинно зажала пальцами нос. — А сейчас ехала домой, так в метро видела еще трех бомжей. Может, у них тоже Ти Би.

— Ти Би ор нот Ти Би… — мрачно пошутила Джоанна.

Черри рассмеялась. Ее всегда забавляли остроты Джоанны. Вернее, почти всегда. К примеру сказать, в момент их знакомства ей почему-то смешно не было. Когда где-то месяц назад Черри впервые пришла в этот дом, Джоанна загорала на веранде нагишом, подставив солнышку свои роскошные арбузные груди и лениво поглаживая татуировку на бедре в виде купидона с луком. Черри подошла поздороваться и представиться.

— Привет, — сказала она робко. — Извини, что отвлекаю. Меня зовут Черри Бордо.

— Хм… Ну и имечко! Ты что, порнозвезда? — проговорила Джоанна, не открывая глаз. Выговор у нее был типично нью-йоркский.

— Нет, меня так вообще-то назвали родители, — ответила задетая Черри.

Поскольку Джоанна долгое время работала на «скорой помощи» на выездах, они с Черри до этого в больнице не встречались. Но в то утро она уже слышала от Грейс печальную историю Черри: как та рассорилась с какой-то чокнутой подружкой, с которой вместе снимала жилье, и оказалась в буквальном смысле на улице с чемоданом в руках. Расстроенная и испуганная, она уже собиралась взять такси и рвануть на вокзал Пенн-стэйшн, чтобы сесть там на поезд и уехать домой, но потом вдруг вспомнила, что Грейс вроде бы искала вторую квартирантку. Она позвонила ей, объяснила ситуацию, и Грейс выразила готовность помочь.

Капитан заметил Черри и подошел.

— Добрый вечер, — сказал он, не допуская в тоне ни малейшей нотки фамильярности, поскольку Черри была здесь всего пару раз. — Как обычно?

— Да, пожалуйста, — сказала Черри.

Это ее «обычно», как усвоил Капитан из предыдущих визитов, было не что иное, как «Блю Космо» — напиток, как считала Джоанна, ну никак не вписывавшийся в простецкую атмосферу «Соловьев», хотя забавно было наблюдать, как Капитан неуклюже сооружает гигантскую дозу этого слащавого девчачьего пойла, не имевшего ничего общего с нью-йоркской коктейльной культурой, о чем, по наивности своей, Черри не догадывалась.

— Один большой «Блю», — уточнил Капитан своим густым басом и, не обращаясь ни к кому конкретно, поинтересовался: — А где же Грейси?

— В ночную смену вкалывает, — ответила Джоанна.

— Мы с ней поменялись, — поспешила объяснить Черри. — Она пошла мне навстречу, потому что мне завтра предстоит встречать тетушку.

Капитан одобрительно кивнул, словно лишний раз убедившись в безграничной отзывчивости Грейс.

— Чего-нибудь еще желаете, дамочки? — спросил он.

— Я не дамочка, — вставила Джоанна.

— Нет, спасибо, — сказала Черри.

Джоанна проводила Капитана взглядом, когда он пошел в другой конец стойки готовить напиток для Черри.

— Вот интересно, что он за фрукт? — проговорила она почти шепотом. — Ну, есть ли у него, например, подружка? Был ли он когда-нибудь женат? Не серийный ли он убийца? Или, может, наркобарон? И почему к нам никогда не пристает?

— Не знаю, — ответила Черри с оттенком раздражения в голосе. — Скорее всего потому, что мы ему в дочери годимся.

— Ага, а Фреду Хиршу, значит, не годимся?

— Ну, может, он просто стесняется. Или считает, что приставать к посетительницам некультурно. — Последняя версия, судя по всему, вполне удовлетворила саму Черри.

— А ты бы трахнула его? — спросила Джоанна.

— Чего?! — Черри метнула беспокойный взгляд в сторону Капитана — уж больно зычный голос был у Джоанны.

— Я спрашиваю, ты бы…

— Да я слышала! Слышала, что ты сказала, — прошипела Черри. — И отвечаю тебе: конечно, нет!

— Это хорошо, — ответила Джоанна. — Потому что, по-моему, у него что-то есть к сестре Кэмерон.

— Надеюсь, нет, — поспешила возразить Черри, желая защитить Грейс, которая за последние несколько лет так намаялась с мужчинами, что старалась избегать лишнего внимания с их стороны. — Она, наоборот, ходит сюда, чтобы уединиться и побыть подальше от людей.

— А чем тебе не нравится Капитан? Ты его похлебку хоть пробовала?

— Похлебка у него хорошая, — согласилась Черри. — Ш-ш-ш… Тихо! Он идет!

Капитан медленно направлялся к ним с голубым пойлом для Черри в руке.

— У моего папы лосьон после бритья такого же цвета, — сказала Джоанна. — Он им плескает на морду, похлопывает себя по щекам и обычно приговаривает: «Ой, ну какая незаменимая вещь!»

— Большое спасибо, — сказала Черри Капитану, когда он поставил перед ней стакан.

Джоанна знала, что Черри вовсе не собирается пить это. Черри никогда не пила что заказывала. Просто держала бокал в руке так, чтобы он ловил свет и поблескивал, как голубой кристалл. Как вещь, гармонирующая с ее глазами и одеждой. Она спускала кучу денег на эти разноцветные напитки — только для того, чтобы что-то блестело рядышком.

— Вот бы посмотреть, как ты это выпьешь, — сказала Джоанна.

— Я выпью только глоточек, — сказала Черри. — Мне эти штуки в голову ударяют, я же говорила тебе. А на следующее утро бывает совсем не смешно.

В этот момент у Джоанны заиграл рингтон — первые такты «Страстно влюбленного» «Флешстоунз».

Джоанна встревожилась:

— Это Донни. Он никогда не звонит так поздно. Надеюсь, у него все в порядке. — Она нажала кнопку ответа: — Донни? У тебя все в порядке?

— Привет, Пышка! — донесся из трубки голос Донни, пробивающийся сквозь какой-то мощный шум. — Хочешь попасть на забойную вечеринку?

«Пышка» — он ее так сто лет не называл.

— На вечеринку? — оживилась Джоанна, пока еще не вспоминавшая про усталость. — А где?

Донни назвал ей манхэттенский адрес в районе Западных Пятидесятых улиц.

Нажав «отбой», Джоанна повернулась к Черри:

— На вечеринку со мной в город пойдешь?

— Я только что отбарабанила четырнадцать часов на работе, — обиженно напомнила Черри. — А утром мне тетю встречать.

— Ай, ну да, тетю!.. — Джоанна постукивала обкусанными ногтями по стойке бара.

Что делать? Одной на вечеринку идти не очень хотелось — это означало все время тереться бок о бок с Донни. Но ей хотелось увидеть его. Она скучала по Донни — вообще-то было терпимо, но время от времени давала слабину и тогда с острой тоской ощущала, как ей не хватает его. В такие минуты ей казалось, что она жить без него не может.

— Ладно, тогда так, — сказала она Черри. — Ты идешь спать, а я еду на свиданку со своим чокнутым муженьком.

3

— Простите, что разбудила, но мистеру Хо нужно вынуть катетеры, — проговорила Грейс в телефонную трубку. Голос ее звенел от напряжения — так она старалась не выдать раздражения. — Его уже несколько часов назад надо было перевести в обычную палату.

— Катетеры? — промычал Рик то ли пьяным, то ли сонным голосом. — Я думал, их уже вынул кто-нибудь.

«Кто-нибудь»! «Кто-нибудь» — это значит сам Рик Нэш — удаление вспомогательных трубок — это его работа. И он не мог этого не знать.

— Нет, никто не вытащил, — сказала Грейс. — Они по-прежнему торчат из мистера Хо.

Рик вздохнул:

— И что, никто не может сделать это за меня? Сейчас три часа ночи.

— Да здесь нет никого, — сказала Грейс.

И это была правда. Фред Хирш закончил в одиннадцать и ушел, а если бы и не ушел, то не стал бы выполнять за Рика его работу. Фред однажды доверительно признался Грейс, что считает Рика Нэша самым ленивым доктором в Манхэттенской больнице — и это несмотря на то, что Рику предстояло возглавить отделение интенсивной терапии в следующем году после ухода Фреда на пенсию. Дело было вовсе не в таланте Рика, а в том, что его дядя состоял в попечительском совете.

— Да не смешите меня! — Рик с показным удивлением расхохотался. — Вы хотите сказать, что там сейчас нет никого, кто мог бы сделать такую простую вещь, как вытащить катетер?

Грейс не верила своим ушам. Рику было всего тридцать девять, а вел он себя так, словно давным-давно научился лечить рак.

— Но вам же ехать всего шесть кварталов, — осторожно напомнила Грейс.

— Сейчас три часа ночи! — заорал Рик. — Или вы прикажете мне из-за каждого пустяка гонять в больницу?

Сердце у Грейс заколотилось — она ненавидела разборки, особенно с докторами. Ведь она всего лишь хотела, чтобы Рик выполнил свою работу и чтобы мистера Хо можно было перевести в обычную палату и освободить место для других в отделении интенсивной терапии. Поэтому Грейс как можно мягче сказала:

— Нет, вы меня не поняли, Рик. Я могла бы попробовать это сделать, но думаю…

— Могли бы? — обрадовался Рик. — Ой, вы бы меня так выручили, Грейс! Я был бы перед вами в неоплатном долгу!

— Нет, я хотела сказать, что, учитывая то обстоятельство, что у мистера Хо были осложнения, мне лучше этого не делать самой. Не дай Бог, что-нибудь пойдет не так…

— Да что там может пойти не так? — принялся увещевать ее Рик. — Во-первых, вы лучшая медсестра в отделении. А во-вторых, катетеры просто торчат. Их надо просто взять и вытащить.

Грейс открыла рот, но так и не нашлась что ответить. Через пять минут она уже стояла над мистером Хо, закатывая рукава своей синей сестринской спецовки.

Катетеры крепко торчали в паху у мистера Хо, и для того, чтобы их вытащить, требовалась твердая рука. Грейс собралась с духом, стараясь не думать о комплиментах Рика. Конечно, приятно, когда тебя ценят, но быть хорошей сестрой не означает выполнять работу доктора. По-хорошему ей следовало отказаться, сославшись на то, что это грубое нарушение больничного устава. Конечно, устав так или иначе нарушали все, но самая большая проблема Грейс заключалась в ее уступчивости.

Мистер Хо был в сознании, но лежал неподвижно. Он был выходцем из Тайваня и не очень хорошо говорил по-английски, но тем, что знал, судя по всему, гордился. Ему было восемьдесят два года.

— Мистер Хо, я сейчас немножечко нажму, и вам будет чуть-чуть больно. Вы потерпите? Хорошо?

Некоторым пациентам эта процедура доставляла крайне болезненные ощущения, и у них резко подскакивало давление, но мистер Хо относился к людям стоического склада. Он закрыл глаза и кивком показал, что готов.

Как и все на свете, пациенты делились на два типа — на хороших и на плохих. Вот Гэри в свое время был хорошим пациентом, хотя и жаловался на еду. Он попал в отделение интенсивной терапии после операции, сделанной ему по поводу рака желудка, и тотчас же начал заигрывать с Грейс. К подобным штучкам она привыкла, но Гэри был самым умным и самым юморным из всех ее пациентов. Выписавшись из больницы, он предложил поужинать вместе, и Грейс не отказалась. Он пригласил ее в «Нобу» — заведение, которое ему, простому преподавателю, было явно не по карману. За ужином они говорили о жизни, и Гэри ни словом не обмолвился о своей болезни, после которой он теперь успешно поправлялся. Его героизм, стоицизм, позитивный настрой и прямо-таки образцовая тяга к преодолению трудностей поразили Грейс, и она поняла, что влюбилась. В апреле, через шесть месяцев после их знакомства, Гэри сделал Грейс предложение. А в мае они поженились и стали жить у Грейс на Черепашьем острове. Но вскоре, в июне, Гэри вдруг стал заметно худеть. Грейс отвела его к врачу провериться. Новости оказались гораздо хуже, чем оба они могли вообразить. Рак поджелудочной железы. Не пойми откуда взявшийся и, по словам докторов, никак не связанный с предыдущим недугом. Грейс была раздавлена. Она не отходила от него ни на минуту, а он стремительно угасал. Кормила его с ложечки, меняла памперсы, переворачивала — вплоть до самой его кончины в начале августа.

— Ох, Гэри, Гэри!.. — бормотала Грейс, вытаскивая второй катетер из паха мистера Хо.

Такое горе, такая утрата! Уже три года минуло, а она все никак не забудет эту смерть, все никак не перестанет лить слезы. Спустя год после случившегося Грейс несколько раз знакомилась с мужчинами, но все они в подметки не годились Гэри. В основном попадались какие-то неудачники, и она перестала на что-либо надеяться, решив, что ей не везет в жизни. Не то чтобы окончательно сдалась, нет (хотя Джоанна именно так и считала), а просто перестала активно искать. Слишком уж угнетало ее это.

Бросив катетер в мусорную корзину, она вдруг заметила у себя на перчатках кровь мистера Хо. Это еще что такое? Сам мистер Хо, похоже, ничего не чувствовал, и Грейс решила не пугать его раньше времени. Кровотечение почему-то не прекращалось. Грейс надавила пальцем рядом с кровоточащим местом, и мистер Хо издал слабый стон. Кровь хлынула по его тощей безволосой ноге на простыню. Перепуганная до смерти, Грейс мысленно приказала себе не паниковать. Но как не паниковать, если все вокруг залито кровищей и рядом нет никого, кто мог бы помочь? Нет, она могла позвать на помощь, но пока не хотела этого делать — хотела справиться с кровотечением сама. Да и кого звать? Рика Нэша? Так он скорее всего спит сейчас сном младенца. «Черт тебя побери, черт тебя побери, черт тебя побери!» — бормотала она себе под нос, толком не осознавая, к кому обращается — то ли к Нэшу, то ли к Гэри, то ли к самому мистеру Хо, с чьей предательски хлещущей кровью она сейчас вела ожесточенную битву. От страха и злости она была готова отступить перед противником и дать старику пациенту загнуться от кровопотери. Потом вдруг, так же неожиданно, как и началось, кровотечение стало замедляться — на руках Грейс уже оставались свернувшиеся сгустки. Она перевела дух и тыльной стороной ладони вытерла вспотевший лоб.

Вдруг она услышала за спиной шум, обернулась и очень удивилась, увидев Фреда Хирша — в белой рубашке и джинсах, добродушно усмехаясь, он стоял, прислонившись спиной к дверному косяку, и хлопал в ладоши.

— Прекрасная работа, Кэмерон! — сказал он. Для мужчины, которому уже перевалило за шестьдесят, он выглядел на удивление моложаво.

— И как давно вы там стоите? — спросила Грейс. — Я думала, вы уже давно ушли.

— Да вот, пришлось вернуться из-за небольшенькой проблемы с миссис Вайншток.

Вот она, громадная разница между Фредом и Риком Нэшем!

— А чего ж не помогли мне? — спросила Грейс с улыбкой, радуясь, что сумела разделаться с собственной небольшой проблемой.

— А разве это не Нэша пациент? — с ироничной усмешкой проговорил Фред.

Грейс покраснела от смущения — вот жалко, что Фред застукал ее, когда она выполняла за Рика его работу.

— Это так, но кто-то должен был ему помочь, — решительно возразила она. Девушка сняла с себя окровавленные перчатки, бросила их в контейнер для медицинских отходов и повернулась к пациенту: — Сейчас мы вас отмоем, мистер Хо. Хорошо?

Старик кивнул. Глаза его были по-прежнему закрыты, и он понятия не имел, что случилось.

— А у меня тоже было, прямо скажем, фантастическое свидание, — сказал Фред. — Мы ходили в «Авангард» на выступление Лу Дональдсон. Потрясающая женщина! Двадцать восемь лет, роскошная красавица, степень магистра антропологии получила в Колумбийском, на четырех языках говорит…

— Да уж, круто, — отозвалась Грейс.

— А фигура у нее — о-ой!.. — продолжал Фред.

Грейс обожала Фреда, но ей совсем не хотелось слушать подробности о его сказочно проведенном вечере. Она и так знала, что все свиданки Фреда начинались в джаз-клубах, в симфонических концертных залах, на балете или в сверхмодных ресторациях и неизменно заканчивались сексом на заднем сиденье такси. И участницы этого процесса всегда были «потрясающими» и «роскошными», и их возраст непременно начинался с двадцати. Изображая из себя заправского мачо, Фред при этом ездил на стареньком «мерсе» и каждый день ублажал по телефону свою девяностооднолетнюю мать, которая жила во Флориде.

Грейс все-таки удалось улизнуть в душевую, где она наконец отмыла руки от крови мистера Хо. Пора, конечно, валить, думала она. Когда она пять лет назад приехала сюда, то после убогой работенки в Ленокс-Хилл и в Слоун-Кеттеринг это место привело ее в восторг. Как же, конечно — Манхэттен хоспитал, одна из лучших больниц в городе! А с кем соревнуется за звание лучшей? Со Слоун и Корнелл медикал. Манхэттен хоспитал, несмотря на нехватку медицинских сестер (как-никак 652 койки!), славился отделениями кардиологии, акушерства и офтальмологии. Здешнее отделение интенсивной терапии, по всеобщему мнению, тоже было на высоте. Не хватало, конечно, оборудования, но какой толк от новых кардиомониторов, если перегруженные медсестры дают больным не те лекарства, а врачи иной раз элементарно не выполняют свою работу! Некомпетентность здесь не только имела место, но и поощрялась, и лишь немногие принимали подобное положение дел близко к сердцу, как Грейс. А Грейс уж так была устроена, что с других требовала так же, как и с себя. Ей не раз предлагали должность старшей медсестры, но хоть это было весьма почетно, Грейс при всей своей падкости на подобного рода лесть не спешила соглашаться — не хотела лишней ответственности и нервотрепки. Она мечтала бросить работу в больнице и открыть собственное частное агентство по предоставлению медсестринских услуг. Идея эта зародилась еще во времена ее светлых дней с Гэри, когда все ей казалось по силам. Но потом Гэри слег, а после его смерти все ее амбиции стали постепенно таять и в конечном счете сошли на нет.

Она выключила воду и вытерла руки о бумажное полотенце. Из-за крови она вообще-то никогда не переживала. Сейчас она просто радовалась, что мистер Хо не умер. Как медсестра она боялась только одного — смерти пациента. Ведь говорят, что рано или поздно это случается с каждым. И Грейс понимала, что ей повезло.

Во всяком случае, теперь она больше никогда не согласится поменяться сменами с Черри.

4

Вечеринка проходила в огромном кирпичном здании, не имевшем никакой вывески. Джоанна приткнула свой мотоцикл на противоположной стороне улицы и на входе назвала чернокожему громиле-охраннику пароль: «Розовая сумочка». На нем были черные очки и один наушник.

— Прямо как у «Сикрет сервис». Круто придумали, — сказала Джоанна.

Вышибала ничего не ответил, просто открыл дверь, и девушка вошла в огромный вестибюль с высоченными потолками и обстановкой почему-то как в жилой квартире. Кухня-студия плавно переходила в гостиную с диванчиками, столами, книжными шкафами, а посреди гостиной было огромное пространство, где под Джеймса Брауна танцевали люди. Женщины все как одна выглядели так роскошно, что мужики просто терялись среди них. Все они или танцевали, или непринужденно болтали друг с другом. Тряхнув волосами, Джоанна огляделась по сторонам в поисках ванной комнаты. Ну и где этот Донни, черт бы его побрал?!

В дальнем углу гостиной Джоанна заметила длинный стол, уставленный подносами с суши. Она сглотнула слюну — уж больно проголодалась, пока добиралась до города. Но сначала надо было промочить горлышко, поэтому она стала пробираться сквозь толпу к стойке бара, решив позволить себе всего один бокал пива, памятуя о том, что ей еще добираться домой. Вдруг девушка остановилась — внимание ее привлекло лицо в толпе. Один в один — Мэтт Коннер. Но этот мужик был еще красивее, если такое, конечно, возможно, — холенее, что ли. Люди липли к нему, ловили каждое слово и громко смеялись, когда он шутил. Сходство было абсолютным. Джоанна даже растерялась. Неужели это и вправду Мэтт Коннер? Она понаблюдала за ним еще минуту, пока не стало ясно: она в десяти шагах от самого известного голливудского красавца!

— Ни хрена себе! — пробормотала Джоанна себе под нос. От волнения внутри у нее все затрепетало. Интересно, что делает здесь Мэтт Коннер? И почему Донни не предупредил ее? Может, сам не знал? Джоанна выудила из переднего кармана джинсов мобильник. Ей просто необходимо позвонить Черри. Ради такого и разбудить не грех. Она бы позвонила и Грейс на работу, но побоялась, что та не оценит важности момента — ведь Грейс в киношку не ходила, глянцевых журналов со сплетнями про звезд не читала, поэтому откуда ей знать, что журнал «Пипл» назвал Мэтта «самым сексуальным мужчиной на планете» и что в жизни он выглядит даже круче и сексуальнее, чем в «Техасском покере», где он играл чемпиона по покеру, скрывающегося от мафии. Джоанне очень хотелось подойти к нему и сказать что-нибудь хорошее про эту картину.

— Привет, Джо, — раздался голос, и чья-то липкая ладонь легла Джоанне сзади на шею.

Она обернулась и увидела Донни — в черной футболке, облегающих черных брюках и в убойных винтажных сапогах из змеиной кожи.

— Привет, — поздоровалась Джоанна, беспокойно озираясь на Мэтта Коннера.

— Молодец, что пришла, — сказал Донни. — Ты с Фаррен знакома?

Высокая рыжеволосая красотка в красном платье до пят материализовалась у него из-за спины. «Ни хрена себе! Фаррен Траш!» — подумала Джоанна, потеряв дар речи.

— Привет! Я Джоанна, — сказала она красотке, лихорадочно пытаясь определить, какие отношения их связывают.

— Привет, — ответила Фаррен, сверкнув дежурной улыбкой, какую всегда держат наготове те, кто привык позировать перед камерами. И, обращаясь к Донни, небрежно бросила: — Я пойду пока поциркулирую.

— Конечно, куколка, — ответил тот, проводив ее собственническим взглядом, потом повернулся к Джоанне, устремив на нее не менее собственнический взгляд. — Ну, Джо? Как ты? Выглядишь шикарно! — Он чмокнул ее в лоб. Джоанна раздраженно отстранилась.

— Мэтт Коннер здесь. — Она кивнула в сторону актера. — Ты почему не сказал? Я бы хоть оделась нормально.

— Ой, да ладно! Куда уж нормальнее?

— А Фаррен Траш здесь каким боком? Она что, твоя девушка? — допытывалась Джоанна.

Тень испуга пробежала по лицу Донни, но он тут же рассмеялся:

— Фаррен? Да ну, какая там девушка! Нет, просто ей нравится появляться на тусовках со своим новым стилистом. Такие вот актерские прибамбасы. Если бы я был здесь со своей девушкой, то с какой стати мне звать тебя?

Джоанна кивнула в ответ на такую убийственную логику. Донни мог ляпнуть что-нибудь не подумав, но привычки открыто хамить не имел.

— Эти актрисы вообще все чокнутые, — продолжал Донни. — Вот Фаррен, например. Хочет усыновить целую кучу африканских детишек. Я ей говорю: «Для этого ты еще недостаточно знаменита. Только не обижайся, прелесть моя».

— Ой, Донни, а ты у нас прям мудрый советчик. За всех-то у тебя душа болит.

— Знаю. Я же, блин, долбанутый святой.

Джоанна картинно закатила глаза.

— Послушай, Джо, я вот что хотел тебе сказать. — Донни приблизился, и у Джоанны кольнуло где-то внутри. — А ты не могла бы достать мне еще такой «дури»?

— Так вот зачем ты меня позвал сюда? — вспыхнула Джоанна.

Донни успокоительно обнял ее за плечи, чтобы развеять подобные мысли.

— Разумеется, нет. Я пригласил тебя, потому что просто хотел с тобой увидеться. Последние две недели я пахал как лошадь, без передышки, и теперь у меня просто руки отваливаются. Отваливаются! Понимаешь? И сами руки, и запястья, и пальцы. Один врач даже сказал мне, как это называется — какой-то там запястный туннель. Другой говорит — воспаление сухожилий. Третий талдычит мне про операцию.

— Блин, Донни! И ты даже не сделал МРТ?!

— Чего? Какое еще МРТ? МРТ — это полторы тыщи баксов! К тому же я точно знаю, что у меня в этой адской машине начнется клаустрофобия.

— Ну, значит, надо походить на физиотерапию.

— Да при чем тут физиотерапия? Мне расслабиться надо, Джо! Отвлечься от этих болей.

— Ой, Донни!.. — Джоанна схватила его руку и принялась растирать ее.

— Только фентанил мне больше не давай, — сказал Донни. — У меня от него запоры.

Джоанна отпустила его руку.

— А я всегда говорила, что ты набит дерьмом.

— Ой, ладно тебе ерничать!

— Да нет, просто к слову пришлось.

Донни пропустил последнюю фразу мимо ушей.

— А морфинчиком нельзя разжиться?

Джоанна вздохнула:

— С морфином туговато. Он в последнее время на строгом учете. Если меня поймают, то уволят. Даже лицензию могут отобрать…

— Ну пожалуйста, Джо!.. Всего один разочек! — заныл Донни и, оправдывая самые худшие ожидания Джоанны, начал валиться на колени. — Посмотри на мои руки, Джо! Знаешь, как они болят! — Он попробовал пошевелить пальцами. — Знаешь, как болят? Терпеть уже нет сил!

Видеть его в этой позе было для Джоанны невыносимо. Она знала, что про боль он не врет, хотя наверняка и преувеличивает.

— Ладно, я попробую что-нибудь придумать, — сказала она, лишь бы удержать его от какой-нибудь еще более экзальтированной сцены.

— Ой, ну спасибо тебе, моя куколка, — сказал он, заметно оживившись. — И я больше никогда не пристану к тебе с такой просьбой. Обещаю. Ну прямо вот обещаю, и все!

— Ой, да ладно тебе, Донни, перестань!

— Нет, ну ты же выручаешь меня, Джо. И я бы тебя выручил, если б понадобилось.

— Да, только я никогда не попросила бы тебя рисковать своей работой.

— А знаешь что? Я считаю, тебе вообще не место в этой вонючей больнице. Я вот заработаю много-много денег, и тебе вообще не придется работать. И ты сможешь брать уроки пения, как ты всегда хотела.

— Забудь об этом, Донни. Ладно? Я уже не хочу брать уроки пения. Давным-давно проехали эту тему.

Джоанна отвернулась и поискала глазами Мэтта Коннера. Нашла она его сразу, по еще больше выросшей вокруг толпе поклонников. Актер был одет просто и элегантно — в серые холщовые брючки, белую футболку с мысообразным вырезом и полотняный пиджачок. Джоанна не могла оторвать от него глаз. Если даже Донни пригласил ее сюда с каким-то неизвестным ей умыслом, то это в любом случае стоило того — хотя бы чтобы увидеть Мэтта Коннера. Глядя на него, Джоанна перебирала в памяти разные случаи из его жизни, о которых читала в прессе, — как однажды полицейские, вызванные кем-то из-за громкой музыки, обнаружили его пляшущим в голом виде на столе и как его остановили в Неваде за невообразимое превышение скорости. И кажется, в тот раз он тоже был голый.

— Они с Фаррен сейчас играют в одном фильме, — поспешил сообщить Донни, проследив за взглядом Джоанны. — Уже неделю снимают. А вон их режиссер. В фетровой шляпе, гримершу обхаживает.

Но Джоанна смотрела только на Мэтта Коннера.

— А ты знаком с ним? — спросила она.

— С кем? С режиссером?

— Да нет же, с Мэттом! — Джоанне стало немного не по себе от того, что она назвала звезду такой величины просто по имени, но атмосфера вечеринки вроде бы к тому располагала.

— Ну да, знаком. Нормальный парень. Хочешь, познакомлю?

— Нет, — отказалась Джоанна, не желая быть перед Донни в долгу, показав ему свое благоговение перед звездой. Она даже вспомнила, как представляла себе в мыслях Мэтта, когда занималась любовью с Донни во время их медового месяца в Риме.

Мэтт держал в руке бутылочку «Ред страйп» и размахивал ею все сильнее по мере того, как увлекался собственным рассказом.

— Покажи, Мэтт! Покажи, как это делается! — подначивали его из толпы.

И Мэтт, размахивая своей пивной бутылкой, как заправский ковбой хлыстом, вдруг издал улюлюкающий вопль. А потом, к изумлению Джоанны, он вспрыгнул на стол с японской закуской и закачался на краю под вой орущей толпы. Затем, обретя равновесие, он поднял руку, призывая к вниманию зрителей, коих собралась уже полная гостиная, и, подстроившись в такт играющей музыке, стал интенсивно вращать бедрами — такого сумасшедшего виляния тазом Джоанна не видела со времен чумовых холостяцких вечеринок, которые в свое время устраивала ее сестра Карли. Собравшиеся уже дружно орали, поднимая повыше свои мобильные телефоны, чтобы заснять такой редкий момент, и кадрам этим, ясное дело, суждено было завтра оказаться в Интернете.

— Снимай! — крикнула Джоанна, и многие из толпы подхватили этот призыв.

Мэтт Коннер словно ждал этого. Жестом подбадривая толпу, он стянул с себя футболку и зашвырнул ее в колышущееся море тянущихся к нему рук, обнажив свой знаменитый мощный торс, которым до соплей восхищалась Джоанна, когда смотрела «Техасский покер» и «Мисс Люцифер». Она в полнейшем восторге орала вместе со всеми. Суши на столе превратились в разноцветную кашу, музыка становилась громче, басы лупили по ушам, а Мэтт Коннер кричал людям, что были ближе к нему, чтобы те расчистили для него место. Потом он встал на самый край стола спиной к зрителям, принял позу ныряльщика, согнув ноги в коленях, и сиганул вверх, перевернувшись в воздухе, — Джоанна только успела заметить его мелькнувшее лицо с закрытыми в блаженстве глазами и струю пива из бутылки. Он элегантно приземлился на ноги, с бутылкой пенящегося пива в руке, и все до последнего в гостиной восторженно завопили. Все, кроме Донни.

5

Последний час ночного дежурства Грейс провела в разговорах с Андерсом, медбратом-шведом, который допекал ее рассказами о своих семейных проблемах. Андерс подозревал свою жену в измене, но Грейс, слишком уставшая, чтобы вникать в подробности, посоветовала ему не делать скоропалительных выводов. В восемь она взяла из шкафчика свою сумочку и вышла на улицу, где собиралась купить себе пластиковый стаканчик с кофе и сесть на метро, на котором ей предстояло долго и нудно тащиться до дома.

Она уже собиралась перейти улицу, как к ней с грохотом подкатила на своем мотоцикле Джоанна — ее волосы развевались на ветру из-под шлема, руки крепко держали руль.

— Привет, красотка! — крикнула Джоанна сквозь шум работающего мотора. — Подвезти?

— Что ты здесь делаешь? На работу едешь? — спросила Грейс. Но Джоанна была не в рабочей униформе, а в плотно облегающих джинсах и маечке с таким вырезом, из которого буквально перли все ее прелести. По правде сказать, Грейс всегда немножко завидовала сиськам Джоанны. Во всяком случае, частенько пыталась себе представить, каково это — иметь такие.

— Ой, я такую ночь провела, ты не поверишь! — сообщила Джоанна. — Давай садись, по дороге все тебе расскажу.

Грейс топталась в нерешительности.

— А ты не пила?

— Только бокальчик пива, — призналась Джоанна. — Да и то это было давно.

Грейс поверила — у Джоанны был вполне трезвый вид, — только от этого было не легче.

— У меня шлема нет, — сказала Грейс.

— А вот, на. — Джоанна сняла свой и протянула его Грейс. — Напяливай, и круто будет.

Грейс взяла шлем с таким видом, будто не знала, что с ним делать.

— А ты как же? Ты же не можешь ехать без шлема?

— Да чего там ехать-то? Всего несколько миль. В Греции же ездила. И в Италии ездила. И вообще, у меня есть защита.

Грейс смерила ее вопросительным взглядом:

— Какая еще защита? Святой Антоний, что ли?

— Не стебайся над Тони. Он знаешь как пашет на меня!

Грейс никак не могла решиться, но было что-то чертовски соблазнительное в этой идее махнуть домой на этой зверской машине, забыв о всякой осторожности. Прямо-таки настоящий соблазн, подталкивающий куда-то к краю надежного и обстоятельного мирозданья. Нет, конечно, будь она точно уверена, что они разобьются, она бы ни за что не полезла на сиденье, а тут еще эта усталость после ночной смены. Прямо невмоготу было тащиться сейчас на метро до конца ветки, а потом еще пересаживаться на автобус. И вообще, она почему-то верила в водительские способности Джоанны — не важно, святым ли покровителем они обеспечивались или нет, но Джоанна казалась ей несокрушимой. Этакий мистер Магу, изящно уворачивающийся от аварий на каждом повороте. Мистер Магу, только на мотоцикле.

— Ладно, — сказала Грейс, надела шлем, и ее усталость почему-то как рукой сняло. — Только поезжай не очень быстро.

Грейс влезла на сиденье, обхватила Джоанну сзади за талию, и мотоцикл, взревев мотором, рванул с места, постепенно набирая опасную скорость. Джоанна умудрялась везде проскакивать на зеленый свет. Грейс попыталась расслабиться и ловила носом свежий утренний воздух, пока мимо калейдоскопом сменялись картины и образы — окна, пешеходы с собаками на утреннем моционе, желтые такси, витрины, истсайдские модницы, спешащие на всякие свои процедуры красоты и похожие в своих солнечных очках на гигантских стрекоз.

— Ты ни за что не угадаешь, кто был на этой вечеринке! — крикнула Джоанна через плечо. — Вот попробуй!

— Понятия не имею.

— Мэтт Коннер и Фаррен Траш!

— Да-а?! Правда, что ли? — Имена эти Грейс, конечно, слышала, но самих звезд затруднялась припомнить в лицо.

— Это все спасибо Донни, — продолжала Джоанна. — Фаррен у него стрижется. Она, кстати, жуткая сука.

«Перестань болтать и следи за дорогой», — хотелось сказать Грейс, но она хорошо знала, что в любом деле от Джоанны больше проку, когда она чешет языком.

— Она нахамила тебе, что ли? — спросила Грейс. — Она вообще кто? Актриса?

— Фаррен? Актриса? — возмутилась Джоанна. — Нет, ну если сидеть с открытым ртом, как дебилка, и постоянно трясти волосами — это называется актриса, то тогда да, она актриса.

— Так тебе-то она что сделала?

— Ну, во-первых, когда Донни знакомил нас, она окатила меня этой своей фальшивой улыбочкой и тут же, буквально через секунду, поперлась искать какого-нибудь «папика», с которым можно переспать, — ведь всем и каждому известно, что именно так она добивается своих ролей. А потом, когда мы с Донни уходили…

— Ты ушла с Донни?! — удивилась Грейс. Она видела Донни только один раз, прошлым летом, в тот день, когда Джоанна переехала к ней, но была достаточно наслышана о его неверности и праздности (деньги на открытие салона ему дала Джоанна), чтобы составить о нем исключительно отрицательное мнение. Поэтому Грейс очень удивилась, что Джоанна до сих пор питает к нему такую привязанность.

— Ну, я же не домой к нему пошла, — поспешила уверить ее Джоанна, словно даже не рассматривая такую возможность. — Мы просто пожрали пиццы, а потом он поехал домой — даже не захотел, чтобы я подвезла его до центра. Так вот, когда мы уходили с вечеринки, Донни хотел попрощаться с Фаррен. Мы подошли к ней, а она, видно, уже порядком набралась, потому что вылупилась на мою грудь и сказала: «Ой, как прекрасно сделаны сиськи! Прямо как настоящие». И это при том, как ты знаешь, что они у меня как раз совсем не выглядят как настоящие. И сказать такое может только тупой дебил. Поэтому я сказала ей: «Если ты, милочка, думаешь, что я в самом деле заплатила кучу бабла за то, чтобы мне приделали эти куски мяса, от которых у меня спина прогибается и на которые вечно пялятся всякие извращенцы да сучки вроде тебя, то, значит, ты еще тупее, чем кажешься».

— А вообще она рассуждает как профессионал, — заметила Грейс, хотя и сомневалась, что Джоанна ответила актрисе именно так. Просто она знала, что Джоанна любит приврать и приукрасить.

— Да какой там профессионал?! Она же бездарь! — возмутилась Джоанна. — Ее же пускать нельзя в один кадр с Мэттом Коннером! Он хотя бы играть умеет, а ему это совсем не обязательно. Ему просто надо оголять свой торс. Он же такой красавчик! Ты «Мисс Люцифер» видела?

— Нет, — призналась Грейс. — Я вообще не смотрела ни одного фильма с его участием.

— Ой, ты бы видела, как Донни бесился от ревности из-за того, что я любовалась Мэттом! «Дерьмо этот твой Мэтт, пустое место!» — все примерно в таком духе. Ага, а какой-нибудь там Брандо или Де Ниро, типа, лучше, что ли?

Грейс рассмеялась — Джоанна умела смешно передразнивать.

— А потом Мэтт сделал слепое сальто, прыгнув со стола. Ну, это вообще было круто! А потом эта Фаррен опять подплыла к нам и начала кокетничать с Донни. «Ой, Донни, как ты думаешь, может, мне челочку себе сделать?» Я просто зыркнула на нее злобненько, ну она и пошла.

Они неслись по Брукнерскому скоростному шоссе, и Грейс чувствовала на себе обжигающее дыхание их ревущего железного зверя. Но она только повизгивала иногда и все крепче прижималась к Джоанне. Манхэттен у них за спиной сиял и дымился, как огромный расфуфыренный боевой корабль, нацеливший свои пушки в небо.

Дом этот принадлежал ее бабушке и дедушке по отцовской линии. Дедушка Джим, который был капитаном пожарной бригады в Нью-Йорк-Сити, а на склоне лет увлекся рисованием уток, умер, когда Грейс училась в колледже, а бабушка Элис, работавшая медсестрой в Сент-Винсент еще в те времена, когда медсестры носили белые шапочки и халатики, умерла шесть лет назад, отписав этот дом и большую часть его содержимого своей незамужней внучке. По мнению Грейс, поступок слишком уж щедрый, однако это не помешало ей распрощаться со своей крохотной квартиркой в Грэмерси. Ей всегда хотелось иметь собственный дом, а этот был гораздо лучше, чем то, что она могла себе позволить. Обшитый кедровой доской, с прямоугольной плоской крышей, просторный и светлый, дом стоял у самой кромки воды на девятифутовых сваях, защищавших его от приливов. Большие окна, веранда во всю длину фасада, выходящего на залив. Грейс любила вспоминать детские времена, когда каждое лето она приезжала сюда с родителями из Нью-Джерси; любила вспоминать, как отец с дедом брали ее с собой на рыбалку и как она, кутаясь в свою уютную телогреечку, слушала их разговоры про спорт и про разные рыболовецкие места. А в те дни, когда отец с дедом не выходили в море или им не везло с уловом, они всей семьей отправлялись в какой-нибудь ресторанчик морской кухни и там устраивали себе пиршество из жареных моллюсков и рыбы, и дедушка, хорошенько набравшись «Будвайзера», принимался травить свои пожарные байки. «Эй, Грейси, а знаешь, почему пожарные возят с собой в машине далматинца? Чтобы он помогал им найти гидрант!» — «Ой, Джим! — одергивала его бабушка. — Ну кому приятно во время еды слушать про каких-то там собак, гавкающих на гидранты?» И все смеялись. Грейс любила бабулю и дедулю, и когда вспоминала эти давно ушедшие летние деньки своего детства, то перед мысленным взором ее возникал именно этот дом — светлый, просторный, свежий, с прохладными деревянными полами и громадной верандой, перед которой призрачной громадой высился вдалеке Манхэттен.

Грейс с Джоанной подкатили к дому. На ступеньках крыльца сидела Черри, завернутая в пушистое белое банное полотенце, и красила ногти на ногах. Она удивилась, что подружки вернулись вместе. Джоанна припарковала мотоцикл и вырубила двигатель.

— Вечеринка, похоже, удалась? — крикнула им с крыльца Черри.

— Хо! Удалась — не то слово! Жаль, тебя не было, — сказала Джоанна, спрыгивая с седла.

Грейс слезала медленно, предварительно сняв шлем. Между ног с непривычки все болело.

— Спасибо тебе еще раз, Грейс, — сказала Черри. — Надеюсь, ты не очень вымоталась?

Грейс была не в настроении любезничать. Во-первых, Джоанна чуть не угробила их на Брукнере, когда, обгоняя грузовик, смотрела не на дорогу, а разглядывала марки встречных машин. «Ой, видела? „Бумер“ восемьдесят второй! У моего дяди Джимми такая тачка была!» Ну и потом, эта история с мистером Хо — почти такая же катастрофа. Плюс дикая усталость.

— Да ну, нет, конечно, — бодро отозвалась Грейс. Даже в моменты раздражения или злости Грейс разговаривала с Черри неизменно доброжелательным тоном.

— Ой, а я все никак не могу поверить, что мне еще целых два месяца пахать в ночную, — посетовала Черри. — Так противно от этой мысли. Так же противно, когда багаж с собой тащишь на самолет.

— Это не мой там лак для ногтей, случайно? — поднимаясь по ступенькам, поинтересовалась Джоанна. — «Бронзед берри»?

— Разве? — удивилась Черри, разглядывая пузырек.

— Он стоит пятьдесят баксов, — просветила ее Джоанна, проходя мимо. — Я его в «Бергдорфе» купила. Ой, нет, вру — в «Райт эйд».

— Ладно, извини. Я тебе еще такой куплю, — сказала Черри с озабоченным видом.

— Да ну, перестань, — успокоила ее Джоанна. — Тебе он даже больше идет. Кто со мной по оладушки?

— Нет, спасибо, — поблагодарила Грейс.

— Я не могу, — сказала Черри. — Я сегодня с тетушкой завтракаю. Но все равно спасибо.

— Угадай, кого я сегодня ночью видела! — сказала Джоанна уже в дверях.

— Кого?

— Нет, я сначала пописаю, — сказала Джоанна. — Только не говори ей, Грейс! — И Джоанна скрылась за дверью.

— Где ты встречаешься со своей тетушкой? — спросила Грейс у Черри.

— У нее в отеле. — Черри закончила с ногтями и спросила: — Ну, а у тебя как дежурство прошло? Я пропустила что-нибудь интересное?

— Ничего. Разве что Рик Нэш еще раз продемонстрировал, что он полнейший козел.

Черри посмотрела на нее вопросительно:

— Да?! А что случилось?

Грейс смотрела на Черри и не знала, портить ей настроение или нет — такой она выглядела свежей и чистенькой в этом своем белом полотенце, такой отдохнувшей и юной.

— Ты мистера Хо знаешь? — спросила она, поставив ногу на ступеньку.

— Ой, да я его обожаю! — воскликнула Черри и тут же озабоченно поинтересовалась: — А что с ним? Он в порядке?

Грейс остановилась на второй ступеньке и устремила на Черри свой коронный озабоченный взгляд, исполненный разочарования по поводу беспорядка в больничных делах.

— Да, он в порядке, но бедняга чуть не умер. И знаешь почему? Потому что Нэш, видите ли, не потрудился приехать и вынуть из пациента катетеры, хотя это его прямая обязанность. Он предоставил сделать это мне, а у меня такого опыта нет, поэтому не обошлось без проблем. У старика открылось кровотечение, и мне казалось, оно никогда не остановится. Хорошо, что все обошлось.

— Какой ужас! — сказала Черри. — Тебе не надо было делать за него его работу.

— Да я уж привыкла, — устало проговорила Грейс, продолжая подниматься по ступенькам. — У нас же порядка вообще никто не соблюдает. — Она вздохнула с облегчением, что позволила себе выговориться. — Я, наверное, сейчас приму душ и бухнусь в постель.

Уже забравшись под одеяло, Грейс слышала, как Джоанна с Черри разговаривают на кухне. Вернее, разговаривала Джоанна — рассказывала Черри про Мэтта Коннера. Правда, в этой версии Джоанна якобы пила текилу с Мэттом Коннером и Фаррен Траш и Мэтт Коннер якобы намекал девчонкам устроить любовную тройку. В версии же, которую слышала Грейс, Джоанна просто смотрела, как Мэтт Коннер прыгал со стола. И самое интересное, что сама Джоанна, похоже, нисколько не задумывалась о расхождении в деталях или о том, что Черри может сравнить это с тем, что слышала Грейс. В отличие от Грейс Черри явно не коробил такой, мягко говоря, приукрашенный рассказ, для нее главным было послушать про жизнь звезд. В общем, обеим было приятно.

6

Черри сидела в почти пустом вагоне метро, едущем в сторону центра. Как и обычно, девушка была единственной белокожей пассажиркой. Впрочем, она ничего не имела против других рас — просто не привыкла оказываться в меньшинстве. Ей было немножко не по себе оттого, что она вроде как бросается в глаза, даже возникло ощущение, что она — мишень. Нью-Йорк уже давным-давно не был криминальным городом, но большинство ее близких считали его как раз таким — плохим большим Нью-Йорком, — и это клеймо, по-видимому, так и отпечаталось в сознании Черри. Конечно, во многих отношениях Нью-Йорк остался пугающим местом. Но Черри это как раз нравилось — нравилось бросать вызов самой себе и этому большому городу. Ведь где еще можно пойти на вечеринку и встретить там Мэтта Коннера и Фаррен Траш?

Черри допускала, что Джоанна маленько приукрасила историю, чтобы было интереснее — ей, как ни крути, все-таки не верилось, что Мэтт Коннер зазывал девчонок к себе в отель и что Джоанна якобы отказалась, заявив, что замужем, — но от этого рассказ подруги не показался ей менее интересным. А вот резкие слова Грейс в адрес Рика ее действительно расстроили. Черри любила Грейс, но зачем же так обзываться на людей — «полнейший козел»? И что бы, интересно, сказала сейчас Грейс, если бы знала, куда она, Черри, направляется?

Слава Богу, ей хватило ума не говорить подругам, что она едет на свидание — если можно считать таковым встречу, назначенную на десять утра, — со знаменитым доктором Нэшем. Меньше всего на свете ей хотелось обидеть Грейс или как-то уронить себя в ее глазах. Ведь она очень многим ей обязана. Но может быть, Грейс ошибается насчет Рика. Она же его почти не знает. Люди часто ошибаются в своих суждениях о других. И уж конечно, на свете есть преступления пострашнее, чем лень, — даже если эту лень вы заметили за доктором.

Когда поезд нырнул в тоннель, Черри достала из сумки зеркальце. Окружающие считали ее «хорошенькой», но ей было мало. Хорошенькая — совсем не то. Ей хотелось быть сексуальной, гламурной, красивой. Она была не накрашена, хотя прихватила с собой блеск для губ и тушь, и надеялась, что шмотье в сумке — черные шорты «Спэндекс», красная маечка и белые кроссовки «Нью бэлэнс» — подойдет для теннисного клуба «Мидтаун». Разумеется, весь этот спортивный прикид ни в какое сравнение не шел с тем, что на ней было надето, то есть с трикотажной юбочкой от Бетси Джонсон, белой маечкой без рукавов и красными босоножками на высоченных каблучищах с ремешками вокруг щиколотки. Рик еще никогда не видел ее в обычной одежде, и Черри, конечно, хотела произвести впечатление. Она все время твердила себе, что наверняка Грейс ошибается насчет Рика. Да и, сказать по правде, Черри в общем-то никогда всерьез не думала об этом докторе, который казался ей таким далеким и таким безнадежно недосягаемым. А тут вдруг два дня назад, когда Черри, работавшая, как обычно, в ночную смену, опорожняла судно миссис Шэвелсон, Рик заглянул в палату и спросил:

— Эй, Бордо, ты в теннис играешь?

От такого вопроса Черри просто опешила, хотя истинная причина ее смущения заключалась в том, что она играла в теннис всего пару раз в жизни — в колледже, очень плохонько, вместо физкультуры, да и то очень быстро бросила ходить в эту секцию.

А Рик, не дожидаясь ответа, сообщил:

— В общем, если ты в четверг утром свободна, то тогда встречаемся, скажем, в десять. Пойдет?

Черри без раздумий согласилась, и Рик объяснил ей, куда прийти. Инстинктивно Черри никому не стала говорить об этом — не хотела оказаться в центре сплетен, — но даже сейчас, трясясь в вагоне метро в сторону Манхэттена, она не могла избавиться от ощущения, что, встречаясь тайком с Риком, она так или иначе рискует своей репутацией. Мысли ее неотступно крутились вокруг Меган, ее бывшей подружки, с которой они снимали жилье, и вокруг парня Меган Джейсона и той жуткой заварухи, кончившейся тем, что Черри вышвырнули из квартиры. С Риком, конечно, ситуация была совершенно иная. Однако желательно, чтобы Грейс ничего не знала. Во всяком случае, пока.

И вообще, скорее всего Рик искал себе партнера для игры в теннис, не более того. Будь это как-то связано с чувствами, он пригласил бы ее не на корт, а в ресторан поужинать. И что он подумает, когда обнаружит, что она совсем не умеет играть в теннис? Это после того, как она, промолчав, уверила его в обратном. Ой, и что теперь будет?.. Черри печально вздохнула.

Теннисный клуб располагался под мостом Куинсборо и сверху выглядел как большой белый тент. Черри осталась ждать перед входом, как они договорились. Она приехала на пять минут раньше. Солнце уже шпарило вовсю, даже пот стал проступать на спине. В душе она надеялась, что Рик не придет. Уж очень не хотелось ей, чтобы он увидел ее вспотевшей на корте. Она вообще всегда жутко потела — учитель физкультуры мистер Франклин даже называл ее «мокрицей».

Вскоре появился Рик — в шортах хаки и красной рубашке-поло с короткими рукавами. Высокий, широкоплечий, мускулистый — словом, атлет, да и только. Завидев ее, он заулыбался, и нервозность Черри как рукой сняло — девушка впервые видела его улыбку, и она произвела мощный эффект. Улыбался он очень симпатично, особенно сразили Черри веселые морщинки вокруг глаз Рика.

— Ну что, попинаем мячик? — сказал Рик вместо приветствия.

— Но только я должна вас предупредить: я не больно-то хорошо играю.

— Ну да, все так говорят. — Он открыл перед ней дверь и снова улыбнулся. — Так что меня не проведешь.

Внутри было восемь земляных кортов, повсюду летали салатовые мячики. Отовсюду доносились пружинящие удары ракеток, поскрипывание спортивных туфель. Похоже, Черри была тут единственной женщиной.

Когда она переоделась и вышла на корт, Рик в белых шортах и в белой рубашечке уже перебрасывался мячами с каким-то мужиком.

— Эй, Бордо, ничего, если я сыграну коротенькую партеечку? — крикнул ей он.

— Ну да, конечно, — ответила Черри с некоторой долей облегчения, хотя и почувствовала себя немного уязвленной таким пренебрежением.

Тот мужчина был заметно старше и имел изрядное пузцо, но играл со знанием дела, и Черри догадалась, что эта парочка сводит какие-то старые счеты.

Она присела на один из складных стульчиков под оградительной сеткой и стала наблюдать за игрой. У Рика при подаче задралась рубашка, и Черри увидела его торс. Волосатый живот приятно поразил ее — она не могла оторвать от доктора глаз. Особенно ей нравились его ноги с переливающимися мышцами. А икры! Такие раздутые, словно внутри теннисные мячи. Играл он с азартом, восхищавшим Черри даже больше, чем его атлетическое сложение. Время от времени он поглядывал на Черри — видно, желал убедиться, что она наблюдает за ним. Черри понимала, что он красуется перед ней. Он посылал такие мощные закрученные мячи, что за ними трудно было даже уследить взглядом.

С громким гортанным звуком Рик отправил последний мяч через сетку, и игра закончилась.

— Ну-у… Это нечестно, док! — сказал Рику его потерпевший поражение противник, тяжело дыша и обливаясь потом так, как Черри даже и не снилось. — Меня отвлекала эта очаровательная леди.

— Ты меня недооценил, Томас, — сказал Рик, пожимая ему руку. Сам он почти не вспотел. — Спасибо, что помог мне показать себя во всей красе.

— Да, но я отыграюсь.

— И так ты говоришь каждый раз. — Потом Рик повернулся к Черри: — Я лодыжку чуть вывихнул, так что давай-ка переодеваться. Поедем лучше пообедаем. Французскую кухню любишь?

— Конечно, — ответила Черри. Как, впрочем, ответила бы на любой его вопрос. На самом деле с французской кухней она была совсем незнакома. Во всяком случае, с той, которую, по всей видимости, имел в виду Рик.

— Тогда я быстренько приму душ, а ты жди меня снаружи. Ладно?

— Ладно.

Они разошлись по раздевалкам. Черри пыталась представить себе Рика, стоящего под струями воды в душе. Выйдя из клуба, она ждала его на тротуаре теперь уже с нетерпением.

Через несколько минут он появился — свежий, холеный, сверкающий. Поднял свою мощную ручищу и остановил такси. Сказал, что знает отличный французский ресторанчик всего в нескольких кварталах от больницы.

В такси, склонившись к ней поближе и уперев локоть в колено, он сказал:

— Ну? Расскажи-ка мне что-нибудь о себе. — Он произнес это с видом завоевателя, ждущего своей награды за утреннюю победу на корте.

— А что вы хотите про меня знать? — спросила Черри, нервно хихикнув. Она чувствовала себя неуютно — ведь ей не удалось так же расслабиться физически, как Рику, у которого до сих пор еще розовели щеки.

— Ну, например, что тебе больше всего не нравится в твоей работе.

— Что мне больше всего не нравится?

— Да. Что? Помимо опорожнения уток и суден и общения с идиотами вроде меня.

Черри рассмеялась:

— Больше всего мне не нравится, что у нас не хватает персонала. Пациентов много, а нас мало.

Рик усмехнулся:

— Да, таких, как ты, мало.

Черри покраснела.

— А вам что больше всего не нравится?

— Мне не нравятся ленивые медсестры.

Черри до того растерялась, что не могла произнести ни слова. А Рик расхохотался, словно давая понять, что это была шутка, и вокруг глаз его снова запрыгали веселые морщинки, а Черри заметила, какие у него крепкие белые зубы. Она тоже рассмеялась, так, правда, и не поняв, кого он имел в виду. Может, ее? Или так сострил по поводу собственной репутации ленивца? А может, намекал на историю с Грейс и катетерами, хотя уж кого-кого, а Грейс, по сравнению с другими сестрами в отделении, ну никак нельзя было упрекнуть в лености, таковым себя показал как раз сам Рик.

«Вот пусть только попробует сказать что-нибудь плохое про Грейс, я ему тогда пощечину закачу», — мысленно поклялась Черри.

Она отвернулась к окошку. Рик распинался о небрежном отношении к пациентам, «искренне» возмущаясь этим явлением, а Черри разглядывала женщин за окном — как одеты, как выглядят.

Она в очередной раз пришла к выводу, что на свете очень много красивых женщин. Конкуренция. Но она все равно была рада, что приехала сюда, потому что здесь, и только здесь, она могла найти свою удачу, свое счастье. И она понимала: чтобы добиться желаемого, она должна быть сильной, упертой, пробивной и ничего не бояться. Она понимала также, что одной только внешности недостаточно. Во всяком случае, для мужчин, за которых выходят замуж. То есть для самых лучших. Тут еще характер надо иметь. Характер и волю. Чтобы у мужиков не было ни одного шанса вывернуться.

Ресторанчик был настоящий французский, прямо парижский — отдельные кабинки со столиками, зеркала, меню на французском. Рик и Черри заняли места в классическом темном уголке за столиком с белоснежной скатертью, который будто бы ждал их, что навело Черри на размышления относительно того, скольких женщин Рик сюда приводил.

Она нисколько не сомневалась, что у него есть подружка. Или он встречается с разными. Но Черри решила отбросить эти мысли и не паниковать.

— Что будешь пить? — спросил Рик, изучая винную карту. — Тут отличные вина. И коктейли с мартини просто убийственные.

— Не знаю, по-моему, рановато для спиртного.

— У тебя же выходной.

Черри потупилась и уставилась в непонятное меню. Она знала только одно — пить ей не стоит.

Ожидающему заказа официанту Рик сказал:

— Я буду бокальчик бордо. Вот, в честь моей подруги. — И он подмигнул Черри.

Черри покраснела, подумав: «О-о… мигун. С мигунами всегда проблемы».

Она повернулась к официанту:

— А я буду «Блю космо».

— Что-что? Что ты будешь? — не понял Рик.

— Ну… Сами увидите.

Рик заказал артишоки, сардины, сыр, зеленый салат, хлеб, причем сделал это с поразившей Черри легкостью и уверенностью. По своему опыту она знала, что мужчина всегда нервничает больше. И кроме того, она еще никогда не встречалась с таким солидным и успешным мужчиной, как Рик.

Когда принесли напитки, Рик поднял свой бокал и провозгласил:

— За хороших медсестер!

— Спасибо, — сказала Черри.

Рик ответил на это энергичным кивком, и между ними установилось что-то вроде взаимного уважения. Они чокнулись, и глаза Рика подозрительно блеснули.

Черри посмотрела на свой голубой напиток. Нет, пару безобидных глотков сделать можно. Но все, или даже половину, она выпивать не будет — не поддастся на провокации. Хотя полбокала, наверное, можно.

— Ну и как же получилось, что ты стала жить вместе с Грейс и Джоанной? — спросил Рик.

Черри сделала глоток из бокала. Напиток был сладенький, просто замечательный.

— Ой, это долгая история, — сказала Черри. — Если покороче, то парень моей подруги, с которой мы вместе снимали жилье, серьезно положил на меня глаз, ну она и вышвырнула меня из квартиры. Если бы Грейс в тот же день не взяла меня к себе, я, наверное, уехала бы домой.

— А что значит «положил глаз»? Ты что, спала с ним?

Черри взглянула на Рика и потупилась.

— Нет, ничего такого и в помине не было, — ответила она и не раздумывая прибавила: — Я бы никогда не поступила так с подругой.

А что еще она могла сказать Рику? Она же не хотела, чтобы он плохо о ней подумал. К тому же там не было ее вины. Парень так грустил, они были одни в квартире, ну и конечно, Черри выпила слишком много водки.

— Кстати, о Грейс, — сказал Рик, поерзав. — Она, случайно, не проклинала меня сегодня утром?

— Нет, — ответила Черри, прикинувшись шлангом. — А что такое?

— Да так, ничего, — сказал Рик и решил замять тему.

Черри сделала еще один большой глоток, чувствуя на себе пристальный взгляд Рика. Потом принесли еду, и она расслабилась, даже разговорилась. Стала рассказывать историю своей семьи, «старейшего и уважаемого» (по словам ее матери) рода в штате Джорджия, процветавшего вплоть до самого кризиса двадцать девятого года, о чем дедушка Черри любил вспоминать до сих пор, хотя сам в то время был мальчишкой. «Отобрали все, что нажито непосильным трудом». Эта фраза стала мрачной шуткой в семье Черри после того, как все их имущество, включая дом и конную ферму площадью в две сотни акров, национализировало государство. К тому времени, когда мать Черри вышла замуж за мистера Дейла Бордо, летчика из Нового Орлеана, ставшего потом пилотом на «Дельта Эйрлайнз», о сказочном состоянии семьи Черри остались лишь воспоминания.

Остаток обеда прошел как в голубом тумане, а потом Черри обнаружила себя на заднем сиденье другого такси, где она, склонив голову Рику на плечо, окутала его клубничным ароматом своих волос.

Они вылезли из такси и пошли, весело болтая и смеясь, Черри повисла у Рика на руке, а уже через минуту (во всяком случае, так ей показалось) она заметила у себя над головой вращающиеся лопасти потолочного вентилятора, а Рик, зажав в кулаке ее трусики, шуровал языком у нее между ног, щекоча своей бородой и осторожно покусывая. Закрыв глаза и ероша его волосы, она приподнимала раздвинутые бедра, готовая к еще более вожделенному наслаждению. Вообще-то она никогда раньше так не поступала, то есть не ныряла в постель так быстро после знакомства. Но сейчас она считала, что заслужила это удовольствие. Ведь она уже давно была смиренной паинькой, живя без секса на этом Черепашьем острове, словно в ссылке, а стало быть, имела право немножечко порезвиться. Рик пробирался все выше, потом их губы встретились, и он вошел в нее, мягко вошел, и она вскрикнула, но боль мгновенно прошла, и он, мерно двигаясь, потирал пальцем ее клитор так, как она делала бы сама. И Черри теперь поняла, что такое настоящий секс. А то, что было раньше, — просто детский сад. Ее до дрожи возбуждало мастерство и серьезность, с какими он это делал. И у нее тоже все теперь получалось как-то естественно, непринужденно, интуитивно. Она попыталась представить себе, как они выглядят со стороны, как выглядели бы, например, на видео, и еще больше возбуждалась при мысли, что кто-нибудь может за ними потихоньку наблюдать. «Скажи мне, когда станешь кончать, детка, и тогда я кончу на твою роскошную грудь», — сказал он. Это было последней каплей. «Да, да… Сейчас…» И Рик был тоже готов, он кончил ей прямо на грудь, и Черри впервые в жизни испытала, каково это — кончить с партнером вместе.

7

Надев свое попугайски зеленое бикини, купленное три года назад, в явно более веселое время своей жизни, и прихватив с собой бутылочку воды и последний номер «Ин Шейп», Грейс вышла на веранду и растянулась на оранжевом шезлонге. Хоть солнце и жарило не так сильно, она намазалась специальным кремом, памятуя об опасности рака кожи для таких светлокожих, как она, — уж больно много времени провела она за всю свою жизнь на солнце, особенно в детстве, когда «поджаривалась» в дедушкиной лодке до состояния вареного рака. Бабушка Элис даже называла ее в такие моменты «пожарной машиной». Но краснота потом быстро коричневела — на зависть всем ее школьным подружкам, разглядывавшим друг у друга загар в первый день после каникул.

На безмятежной глади залива лениво покачивались разные суденышки. Причем не рыбачьи, как обычно, а всевозможные катера и яхты из местного яхт-клуба — это «понаехавшие» туристы, в основном пенсионеры со сверкающими белизной новенькими вставными челюстями, добрались сюда откуда-нибудь из Джерси и Пенсильвании, чтобы вволю надраться джина и пива в клубе, изображая из себя богатеев. Старички были еще те — Джоанна, например, считала, что за наносным бронзовым лоском этого благопристойного общества царит атмосфера разврата, где все меняются женами и занимаются групповым сексом. Разврат не разврат, но, что называется, оттянуться по полной старички очень даже любили — судя по тому, как часто в клуб приезжала «скорая», чтобы оказать помощь очередному любителю караоке, выпавшему из строя. Дедушка Джим всегда ворчал на этих яхтсменов — дескать, мутят воду и рыбу распугивают. «И ведь это все в основном приезжие», — возмущался дедушка, на что отец Грейс отвечал: «Ну, они же не виноваты», — поскольку сам, в свое время удрав с родного Черепашьего острова, не был лишен капельки снобизма. Но он любил приезжать сюда рыбачить, и среди самых лучших детских впечатлений Грейс осталось воспоминание, как она в спасательном жилете вместе с дедом и отцом сиживала в лодке среди разметанных рыболовных снастей. Теперь дедушки уже не было в живых, а отец жил в Коннектикуте с новой женой и очень редко звонил.

Вот ведь как оно выходит… Отец, дед, Гэри… Все куда-то уходят. Ну вот как на них надеяться?

Чего бы она только не отдала за то, чтобы Гэри был сейчас с ней, чтобы они вместе, как и прежде, любовались золотистыми переливами на воде, отражающей розово-оранжевое буйство небес! Гэри обожал эти закаты.

Тогда она вспомнила про своих пациентов, прикованных к больничным койкам. Чего бы только не отдали они, чтобы оказаться на ее месте!

Так что жаловаться, наверное, грех. Ведь у нее хотя бы есть здоровье.

Журнал она даже не открыла, а закрыла глаза и стала вспоминать Гэри, его взгляд, исполненный любви к ней — даже тогда, когда он был уже слишком слаб, чтобы произносить какие-то слова.

Да, ей оставалось лишь оплакивать его. И она вызывала в памяти его образ. Вот Гэри сидит напротив за столом, грызет кончик шариковой ручки, отгадывая воскресный кроссворд; вот он потеет и пыхтит во время их пробежки по пляжу и только ухмыляется, дивясь ее выносливости; а вот Гэри на кухне, жарит оладушки и подает их ей прямо на веранду, и они, сгорбясь над тарелками, пьют вино из толстеньких бокалов и любуются прибоем.

Эти болезненные воспоминания были для ее измученной души своеобразным лечением. Она потихоньку приходила к выводу о том, что где-то за пределами ее переживаний обитает реальность и что время действительно лучший лекарь и завтра душа будет болеть чуточку меньше, чем сегодня. Чтобы преодолеть свои чувства, она должна позволить им существовать какое-то время, она должна ощутить их, прожить их. Ведь ее скорбь еще не ушла, ее горе еще не изжито.

Со своего шезлонга на веранде Грейс слышала доносящийся из дома мерный храп Джоанны. Джоанна всегда спала на спине, и частенько по утрам можно было застать такое зрелище — Джоанна лежит, раскинувшись на постели, глаза закрыты, рот распахнут. Устранить дефект носовой перегородки ничего не стоило, но Джоанна панически боялась ножа и ни за что не легла бы на стол хирурга. И все же, каким бы противным ни был иной раз этот храп, в некоторые моменты Грейс, как ни странно, находила его уютным. Он отгонял ощущение одиночества.

Она открыла глаза и посмотрела на воду и вдаль, на призрачные темные шпили Манхэттена. Может, съездить сегодня в город развеяться, посидеть где-нибудь, выпить и посмотреть, что из этого выйдет? Ведь она уже сто лет не надевала туфли и мини-юбочку и не забиралась на высокий табурет за стойкой бара и в последнее время все чаще задумывалась, на что может рассчитывать в свои годы. Только всякий раз, как доходило до дела, она почему-то так и не решалась. Джоанна расценивала подобное бездействие как свидетельство если не депрессии, то как минимум ложной стыдливости. Грейс уже тысячу раз объясняла ей, что перспектива познакомиться в баре с каким-нибудь прощелыгой, с которым все равно потом разругается, в тридцать семь уже не так радует, как могло бы быть, например, пять или десять лет назад.

Из дома донесся шум. Черри.

Грейс приподнялась и крикнула:

— Ну, как там твоя тетушка? Как погуляли?

Черри подошла к сетчатой двери, но выходить на веранду не стала.

— Нормально. А ты как? Есть какие-нибудь планы на вечер?

— Да нет. Я планировала просто расслабиться, отдохнуть. — Грейс усмехнулась собственным словам — можно подумать, она обычно куда-то ходит или устраивает бардаки.

— Здорово, киски, — сказала вышедшая к ним Джоанна, сонно зевая и потягиваясь.

Джоанна в одних только шортах протиснулась мимо Черри на веранду, залитую ярким дневным светом. На море в этот момент, конечно же, были какие-нибудь мужики с биноклями, которые наверняка оценили Джоаннину выставку прелестей, но саму Джоанну это ничуть не смущало, она расхаживала топлес и в более неподходящих для этого местах — даже как-то раз в Центральном парке — и постоянно всем напоминала о том, что в Нью-Йорке женщины имеют право ходить в общественных местах с обнаженной грудью. «Рамона Санторелли, детка», — говаривала она с победоносным видом, имея в виду адвокатшу, чьи ожесточенные баталии в суде в 90-е завершились закреплением за женщинами права показываться в общественных местах с обнаженным верхом по той простой причине, что это дозволено мужчинам.

Черри, не привыкшая к такому зрелищу, смущенно отвернулась. Судебное дело Санторелли, видимо, все-таки не догремело до Поссум-Крик.

— Почему же ты сегодня работаешь в ночь, Джо? — спросила Грейс. — Это тебя Кэти, что ли, приставила?

Джоанна повернулась к ней лицом, как будто для ответа одних слов было недостаточно.

— Нет. Просто, работая по ночам, я избавлю себя от проблемы.

— От какой же?

Джоанна вздохнула:

— У меня одна проблема — Донни.

— Да? Что-нибудь случилось?

— Нет. Ничего нового. Просто он у меня как заноза в заду.

Грейс удовлетворенно кивнула — это была самая здравая мысль, высказанная Джоанной за последние месяцы.

— А я всегда тебе говорю держаться от него подальше.

— Да, да, я знаю! — раздраженно сказала Джоанна. — Вот и собираюсь теперь последовать твоему совету.

— Ну и хорошо. — Грейс ответила сдержанно, но почувствовала, как по спине растекается жар.

Явно желая сменить тему, Джоанна спросила у Черри:

— Так тебя подвезти на работу? — Хоть она и старалась придать тону непринужденность, но Грейс уловила в ее голосе напряженные нотки.

— Послушай, — сказала Грейс. — Если я высказалась о Донни как-то не так и это задело тебя, то извини, пожалуйста.

— Да ладно, не бери в голову, — сказала Джоанна. — Просто давай не будем о нем говорить. Хорошо?

— Хорошо, — сказала Грейс, сдерживая волнение, и провела рукой по волосам.

— Так тебя подвезти или как? — снова спросила Джоанна у Черри.

— Ну подвези, — ответила та как-то нерешительно и ушла в дом.

Джоанна мялась, словно хотела сказать что-то еще, потом тоже ушла в дом, оставив Грейс на веранде одну.

Через двадцать минут Грейс услышала, как Черри крикнула ей «Пока!», и во дворе затарахтел мотоцикл. Грейс вскочила и бросилась к входной двери. Выглянув на крыльцо, она увидела внизу отъезжающий мотоцикл и Черри на заднем сиденье в запасном белом шлеме, который Джоанна держала у себя в комнате.

— Поосторожнее там! — пробормотала Грейс уже себе под нос.

Обнаружив, что в холодильнике шаром покати, Грейс решила прогуляться в «Соловьи», похлебать там супчика и пропустить стаканчик виски. А то и все два.

Она до сих пор не поняла, почему Джоанна так огрызнулась на нее. Ведь она только хотела помочь. Сколько раз она часами слушала ее рассказы про Донни — как Донни годами сидел у нее на шее, как он переспал с половиной своей клиентуры и как она все равно любила его просто за то, что он такой симпатяга и тоже по-своему любит ее. А теперь она взъелась на Грейс — просто потому, что та по-дружески посоветовала держаться от Донни подальше! Это даже не честно, обидно.

Она оделась и прямо в шлепках пошла в «Соловьи» — мимо старых, увитых плющом домов и огороженных низенькими белеными заборчиками палисадников, пестрящих желто-голубым цветеньем сорняков. Сейчас самое время скоротать часик-другой в баре, где тебя обслужит Капитан, один из тех немногочисленных мужчин, которому ничего от тебя не надо, разве что обменяться парой дружеских слов.

8

Больничные правила гласили: если ты распечатала пузырек с лекарством, ты не можешь поставить неиспользованные остатки на место. Ты должна их утилизировать или «истратить», и обязательно нужно сообщить об этом другой сестре. «Я истратила пятьдесят микров фентанила», — предположим, говоришь ты. Микрами в больнице называли микрограммы, микрограмм представляет собой одну тысячную миллиграмма. Ежедневно миллионы миллиграммов самых разных лекарств — прямо-таки целые аптеки — выбрасывались в мусорный контейнер. Так было положено. Чтобы, упаси Бог, никто не перепутал лекарства. Единственную гарантию того, что ты берешь именно нужное лекарство, и никакое другое, давала только нераспечатанная упаковка. Также больничное правило предписывало выбрасывать в мусор неиспользованные остатки лекарства непременно в присутствии другой медсестры. Но этого предписания никто никогда не выполнял.

Джоанна знала, что поступает очень нехорошо, унося лекарства с работы (она убеждала себя, что это не воровство, поскольку лекарства все равно отправятся в помойку), но пару раз, когда она делала это для Донни, она потом просила прощения у святого Тони и даже ходила в церковь исповедоваться. Но сейчас Донни было плохо, он мучился от болей, и, кроме того, Джоанна хотела, чтобы хоть в чем-нибудь он зависел от нее. Ей хотелось быть ему полезной, ведь она все еще была его женой. А разве ее желание помочь — и его желание, пусть неохотно, но принять эту помощь — не свидетельствовало о прочности их связи?

Такие мысли блуждали в голове Джоанны, когда она подносила шприц к исколотой ягодице миссис Шэвелсон, к тому месту, где располагалась мышца vastus lateralis. Джоанна любила делать уколы — твердая рука, точность попадания, медленный нажим пальцем, и инъекция милосердия совершена, — хотя сама боялась их панически. Насчет морфина у нее с Донни была железная договоренность — лекарство вводит она. Ни при каких условиях она не позволила бы ему колоться самому.

— Пожалуйста… — проговорила миссис Шэвелсон слабеньким хриплым голосом. — Пожалуйста…

У женщины была четвертая стадия, и через несколько дней ей предстояло поехать домой умирать в домашней постели под присмотром уже частных врачей.

— Не волнуйтесь, — сказала Джоанна. — Мы увеличили вам дозу. Так что сейчас станет немножечко полегче. Вы потерпите?

Введя иглу в мышцу и нажимая на поршень шприца, Джоанна, как обычно, испытала какое-то внутреннее чувство облегчения — словно вводимое лекарство переливалось больной женщине из ее собственного тела. В такие моменты она испытывала отток и одновременно прилив сил — наверное, то же самое, думала она, чувствовал Иисус, когда касался рукой пылающей жаром кожи страждущих. Джоанна чувствовала, что это ее призвание. Еще в детстве она любила ухаживать за многочисленными больными родственниками, ей нравилось утешать больных. Родители, бабушки-дедушки, тети-дяди, двоюродные братья и сестры — стоило кому-нибудь из них приболеть или сломать руку или ногу, и Джоанна мчалась с гостинцами навещать их, а по вечерам перед сном упоминала их в своих молитвах.

Морфин утоляющим теплом растекался по венам миссис Шэвелсон, она закрыла глаза и с едва заметной улыбкой погрузилась в сон. Хотя бы ненадолго, но ей полегчает, подумала Джоанна. А когда ее отвезут домой, там у нее будет постоянная капельница с увеличенной дозой, и смерть придет к ней незаметно, словно в тумане.

Джоанна спрятала неиспользованные полпузырька с лекарством в карман штанов и направилась в сестринскую. Ей повезло — Черри была там, заполняла на компьютере медицинскую карту кого-то из пациентов.

— Я истратила пять миллиграммов Морфея, — сообщила Джоанна, назвав лекарство именем древнегреческого бога сна, как это обычно делал Фред.

— Хорошо, — рассеянно отозвалась Черри, не отрываясь от работы. В отличие от Грейс Черри принадлежала к тому типу медсестер, которые не умеют делать несколько дел сразу. Любое занятие требовало от нее повышенной концентрации. Зато на заднем сиденье мотоцикла она была лучшим пассажиром, чем Грейс, — от всей души радовалась и наслаждалась ощущением свободы. Потому что отчаянная. Не то что Грейс — вечно напряжется и кричит Джоанне, чтобы ехала потише да смотрела на дорогу, а сама прямо впивается пальцами Джоанне в бока. Но больше всего раздражали Джоанну нотации, которые любила читать ей Грейс насчет Донни. Тоже мне опытная нашлась. Что она может знать про супружество, если прожила со своим мужем всего несколько месяцев, а потом он умер?

— Как там миссис Шэвелсон? — поинтересовалась Черри.

Джоанна оторвалась от своих размышлений.

— О, она сейчас в волшебной стране.

— Она хочет, чтобы я познакомилась с ее внуком, — сказала Черри. — Он в юридическом колледже учится. Как думаешь, стоит?

Джоанна щупала пузырек с морфином в кармане.

— А Грейс его видела? — спросила она и про себя подумала: надо бы переложить пузырек в свой шкафчик, пока кто-нибудь не заметил, что карман оттопырен. — Она тебе сразу скажет, стоит ли с ним знакомиться.

— Нет, он не навещал бабушку, — сказала Черри. — Он живет в Бостоне.

— В Бостоне? И ни разу не навестил умирающую бабулю? — Джоанна изобразила звук сигнала из телевикторины, означающего проигрыш. — Следующий игрок!

Удачно «съехав с базара», Джоанна, стараясь не выдать себя спешкой, пошла по коридору в сторону раздевалки для персонала. Открыв дверь, она тут же поняла — побыть одной не получится, профурсетка Дон болтает в раздевалке по мобильнику. Персоналу не разрешалось говорить по мобильному телефону в отделении, потому что его сигнал мог нарушить работу медицинских приборов, поэтому все приходили сюда. Не то что все, а в основном Дон, пергидрольная блондинка, которая в свои «за сорок» почему-то считала, что круто носить чулки с поясом, причем так, чтобы это было видно всем. Она была, пожалуй, самой ленивой медсестрой в отделении, даже ходили слухи, что ее перевели с дневной смены на ночную после того, как из-за передозировки лекарства у нее чуть не умер пациент. Джоанна инстинктивно недолюбливала Дон, не столько за лень, сколько за ее натуру — Дон спала со всеми, кому не лень, как течная сучка, в то время как беспорядочность самой Джоанны в половых связях была скорее вопросом отношения, нежели образом жизни. Она не считала для себя возможным прыгать из постели в постель и могла заниматься сексом только с одним человеком — внебрачных связей не одобрил бы Тони.

— Я попозже перезвоню, — сказала в трубку Дон, смерив Джоанну пренебрежительным взглядом.

Дон со всеми была злобной, но к Джоанне питала особую ненависть, так как считала ее своей главной конкуренткой в борьбе за внимание со стороны горячих латиноамериканских парней из техперсонала. Она заперла телефон в свой шкафчик и, ни слова не говоря, вышла.

Джоанну это ничуть не задело. Ей главное было незаметно убрать в шкафчик раздобытую контрабанду. Трясущимися руками она набрала комбинацию цифр, открыла шкафчик и торопливо сунула пузырек с морфином под сложенные стопкой запасные рабочие штаны.

По дороге обратно к миссис Шэвелсон Джоанна решила заглянуть к мистеру Бланшару, веселому толстяку австралийцу необъятных размеров лет пятидесяти с лишним, который коллекционировал чучела лягушек. Более десятка мягеньких зеленых лягушечек разных форм и размеров стояли у него на подоконнике, смотря мордашками в окно. Так нравилось мистеру Бланшару.

Его медсестрой была Дон, поэтому его надо было перевернуть. Лежачих пациентов полагалось переворачивать через каждые два часа, чтобы предотвратить возникновение пролежней, которые могли образоваться на коже от долгого лежания на спине. Джоанна всегда ворочала больных за других медсестер — во-первых, потому что была сильной, а во-вторых, потому что ей это нравилось. А иногда она делала это просто потому, что никто другой не делал. Мистеру Бланшару два дня назад сделали коронарное шунтирование, поэтому чувствовал он себя пока не очень хорошо. Ему предстояло долгое восстановление, и постоперационная депрессия уже дала о себе знать. Но он все равно заботился о том, чтобы его лягушечки стояли на подоконнике лицом к окну и «могли видеть», что делается на улице, и телевизор у него всегда был включен. Джоанна умудрилась перевернуть его на бок и обнаружила, что он описался. Обычно она охотно убирала за чужими пациентами — смысл заключался в том, что медсестры должны помогать друг другу, — но с Дон была совсем другая история. К счастью, у мистера Бланшара все уже впиталось в матрац.

Вдруг она услышала в телевизоре имя Мэтта Коннера. Платиновая блондинка с сумасшедшим загаром и белоснежными зубами докладывала с экрана:

— Мэтт Коннер, как нам сообщили, находится в коме после сегодняшних съемок трюка для нового фильма «Последний свидетель», где он снялся вместе с Фаррен Траш, съемок, обернувшихся такой трагедией. Джулия Круз была там. Джулия?..

Не веря своим глазам и ушам, Джоанна смотрела на Джулию Круз в гламурном розовом дождевике, который та почему-то напялила, несмотря на отсутствие дождя. Джулия Круз, стоя на одной из улиц в центре города, со скорбным видом говорила:

— Да, Кассандра, спасибо. На данный момент нам известно, что всего несколько часов назад Мэтт Коннер снимал здесь, на центральных улицах города, сцену, в которой он догонял на мотоцикле вертолет, стреляя в него из ракетницы. Первоначальная версия гласит, что Коннер наехал передней шиной на натянутый осветительный кабель, из-за чего тридцатипятилетний актер потерял управление мотоциклом, перелетел через руль и ударился головой о мостовую. Защитного шлема на нем не было. Прибывшая на место трагедии бригада «скорой помощи» отвезла актера в больницу Бельвю хоспитал…

— В Бельвю! — воскликнула Джоанна. — Господи, а чего уж сразу не в реку?! Сбросили бы его в Ист-Ривер!

— Бог ты мой, что это на ней надето?! — проговорил спросонок мистер Бланшар.

— А я ведь с ним была вчера вечером! — сказала Джоанна, обращаясь к телевизору, и в тоне ее прозвучало сокрушенное недоумение, свидетельствовавшее о том, что она не просто находилась в одном помещении с Мэттом Коннером. Ей срочно нужно было позвонить Донни. Он-то знает уже?

— Конечно, Мэтт Коннер известен тем, что сам выполняет все трюки, — продолжала Джулия Круз, — но в данном случае трюк не требовал присутствия актера в кадре, а еще нам сказали, что на съемочной площадке сегодня почему-то не было медперсонала, как этого требуют правила. Какое-то жуткое стечение трагических обстоятельств в центре нашего города. Кассандра?

— Спасибо, Джулия. Я добавлю еще только, что ракетница, из которой стрелял актер, была ненастоящей.

— Совершенно верно. Вместо настоящего оружия актеры используют на съемочной площадке реквизит. Очень похожий на настоящее оружие, но реквизит. К сожалению, кровь и боль Мэтта были настоящими. Кассандра?

— Еще раз спасибо вам, Джулия. Мы все теперь будем молиться за него.

— Какая глупость — выполнять трюки самому! — воскликнула Джоанна. — А зачем тогда каскадеры?!

Из палаты мистера Бланшара она бросилась в сестринскую, где был телефон. Но теперь вместо Черри там сидела Дон и опять трепалась.

— Нет, Патриция, а почему ты должна с этим мириться, а? — говорила она в трубку с видом мудрой советчицы. — Ведь ты моложе не становишься. — Она посмотрела на Джоанну и спросила: — Тебе надо что-нибудь? — За раздражением в ее голосе слышалась легкая обеспокоенность — видно, боялась, не случилось ли чего с кем-нибудь из ее пациентов.

— Не мне, мистеру Бланшару, — сухо сообщила Джоанна.

Искорки паники заметались в глазах Дон.

— Ладно, Триш, мне надо идти, — сказала Дон в трубку. — Я тебе завтра позвоню. Все, целую, пока!

Она повесила трубку и гордо продефилировала мимо Джоанны, покачивая бедрами.

Буркнув себе под нос: «Сука!» — Джоанна бросилась к аппарату и принялась дрожащими от волнения руками набирать номер Донни, оказалось, неправильно, и она начала все снова, словно в каком-то бреду. Она даже не подумала в тот момент, как сейчас поздно — почти час ночи. Наконец соединение установилось.

— Алло… — послышался в трубке сонный голос Донни.

— Это я, — сказала Джоанна. — Ты в курсе, что произошло?

— Нет, — отозвался Донни. — Ты о чем?

— А ты вообще один?

— Да, я один. А какое это вообще имеет значение?

— Мэтт Коннер!.. — сказала Джоанна, стараясь сдерживать эмоции. — Он попал в аварию. В ужасную аварию. Такую ужасную, что, может, даже не выживет.

— Да ну, брось. Чего ты мне мозги пудришь? — сказал Донни.

— Да я сама только что видела по телевизору. Была в палате у мистера Бланшара, у него там телевизор включен.

— Бог ты мой!..

— Он сам выполнял трюк, ну и разбился, — объяснила Джоанна. — Может, ты позвонишь Фаррен и сообщишь ей?

— Блин… Сам выполнял трюк. Я же говорил тебе, этот парень маленько чокнутый.

Джоанна прижимала трубку к самому уху.

— Ой, я не могу поверить!.. Мы же только-только видели его, целехонького и здорового, и вдруг нате вам… А вдруг он умрет?

— Да успокойся ты, Джо, не умрет он!

— Как жалко, что я даже не поговорила с ним тогда! — сокрушалась Джоанна, не имея при этом понятия, о чем могла бы говорить с актером. Просто ей хотелось вернуть ту последнюю ночь. — Господи, Донни, ну вот почему?.. Почему с людьми все время происходит такое дерьмо?..

9

В «Соловьях» было тихо, если не считать гудения кондиционера и музыкального автомата, игравшего «Трабл блюз» Сэма Кука. Грейс сидела в баре в полном одиночестве, попивая «Сьерра Невада» и читая книжонку по благоустройству дома. Кроме нее в баре был только один посетитель — рыболов-мексиканец, хлебавший супчик за одним из столов. При нем была удочка и снасти — видать, решил отправиться пораньше. С мостов и пирсов рыбная ловля была запрещена, поэтому за мелкой камбалой и синюшкой рыбаки выходили подальше в открытое море.

Грейс перевернула страницу с душераздирающими картинками апартаментов, которых она никогда не смогла бы себе позволить. Еще вечером ей вдруг пришло в голову, что в доме пора делать ремонт. Вот заплатят ей Черри с Джоанной за следующий месяц, и она сможет купить на эти деньги краску и новые светильники. Это для начала.

— Прошу прощения, — раздался голос у нее над головой.

Грейс оторвалась от книжки и увидела перед собой по ту сторону стойки Капитана. Под замызганным фартуком на нем была надета белая футболка.

— Прошу прощения, что беспокою, но я хочу, чтобы вы кое-что попробовали, — сказал Капитан и достал из-под стойки нераспечатанную бутылку вина, держа ее за горлышко, словно подстреленную утку.

Это было калифорнийское «Пино Нуар». Калифорнийское «Пино» считалось вещью спорной, но для красных вин из винной карты Капитана это было серьезным прорывом вперед.

— Решили усовершенствовать винный ассортимент? — спросила Грейс.

Капитан кивнул:

— Да. И краны в туалете поменял. — Похоже, идеи о ремонте становятся модными.

Капитан взял с полки давно не бывавший в употреблении винный бокал, протер его, откупорил бутылку и наполнил бокал до середины. «Звук вынимаемой пробки и бульканье вина, что может быть приятнее?» — подумала Грейс. Даже такого вина, какое подают в «Соловьях».

Она поблагодарила Капитана, а тот сказал:

— Если вам не понравится, намекните.

— Хорошо.

Грейс взяла бокал за ножку, чтобы со всей серьезностью покрутить его в руке и понюхать вино, как учил ее когда-то Гэри, но, лишь коснувшись напитка губами, поняла, что это вещь. Изысканный бархатистый вкус имел легкий оттенок черешни и пряностей.

— Да оно просто прекрасно! — воскликнула Грейс.

— Я рад, что вам понравилось, — сказал Капитан.

Грейс оглянулась по сторонам и с удивлением обнаружила, что заведение опустело — мексиканец, оказывается, ушел. Потом у нее в сумочке зазвонил телефон. Кто это может быть в такой поздний час? Грейс выудила телефон и первым делом посмотрела, кто звонит. Чумичка Кэти. Ну конечно, а кто же еще! Кэти звонила ей по меньшей мере раз в неделю, доставая всякими вопросами про пациентов — вопросами, которые вполне могла бы разрешить сама, если бы хотя бы иногда включала голову и заглядывала в истории болезни, как полагается нормальному начальнику. Грейс очень не хотелось брать трубку, но она подумала, вдруг что случилось, и решила ответить.

— Привет, Кэти, — сказала она, стараясь говорить, чтобы голос звучал устало.

— Ой, прости, я разбудила тебя?

— Да нет, все нормально, я не сплю. Что случилось?

— Ой, да чего тут только не случилось! Скажи, Грейс, ты могла бы меня выручить?

Грейс ненавидела такую постановку вопроса. Как ты можешь ответить «да», если не знаешь, чего от тебя хотят?

— А что надо сделать?

— Да в общем-то самую малость, — сказала Кэти, и это означало, что «малость» скорее всего не будет маленькой. — Ты не могла бы прийти на час раньше? К семи. Мне надо поговорить с тобой кое о чем, и разговор этот не на две минуты.

— А о чем поговорить-то?

— По телефону не хотелось бы. Ничего срочного, до семи потерпит. Так ты придешь?

— Приду, — откликнулась Грейс, как всегда, с готовностью солдата и смекнув, что теперь вместо шести ей придется встать в пять.

— Все в порядке? — поинтересовался Капитан.

— Завтра вызывают пораньше, — объяснила Грейс с героическим видом. Она положила на стойку двадцатку с мелочью. — Спасибо за вино. Жаль, но надо идти.

Едва заметная тень огорчения пробежала по лицу Капитана.

— Может, завтра зайду, — сказала Грейс, взяла книжку, сумочку и соскользнула с табурета.

— Берегите себя, — напутствовал Капитан.

— Пока! — крикнула Грейс уже на ходу. Она почему-то чувствовала себя почти виноватой, что оставляет Капитана в полном одиночестве.

Болотистым душком веяло с залива, когда Грейс шагала по темным улицам. Сквозь верхушки деревьев пробивалась луна, и только жужжание насекомых нарушало тишину.

10

Грейс приехала в больницу ровно в семь утра. Кэти уже ждала ее на этаже у лифта.

— Ой, вот здорово, что приехала! — сказала Кэти. — Спасибо, что сразу поднялась, только я хотела поговорить с тобой в своем кабинете. Нет, а погодка-то тебе как, а? Вчера такая прелесть была, а сегодня, наверное, пекло будет.

В свои пятьдесят с небольшим Кэти умудрялась выглядеть лет на десять старше. Ее небрежный внешний вид являлся свидетельством абсолютного неумения следить за собой: сестринские шаровары в цветочек, белый медицинский халат и то ли мужские, то ли женские очки на цепочке, а также жиденькие волосенки, вылинявшие от цвета бордо до оттенка унылой ржавчины и торчавшие в разные стороны.

Грейс проследовала за ней по коридору до первой комнаты слева. Кабинет Кэти обычно представлял собой свалку из стаканчиков с недопитым кофе, переполненных мусорных корзинок и перекосившихся набекрень бумажных стопок, но сегодня утром он был так аккуратно прибран, что Грейс не поверила своим глазам. Еще больше она удивилась, когда увидела здесь двух посторонних — мужчину и женщину, — сидящих в креслах, обычно заваленных бумажно-журнальным хламом. Мужчина в расстегнутой белой рубашке и кремовом летнем пиджаке, широкоскулый, с вьющимися черными волосами и безумными налитыми кровью глазами навыкате напоминал сорокалетнего клубного подростка, всю ночь глушившего кока-колу. Женщина рядом с ним — тут Грейс насторожилась — была не кто иная, как Джуди Путнэм, директор службы медсестер. Выглядела она, как всегда, «на все сто», как супермодель семидесятых, — высокая, тоненькая блондинка с огромными голубыми глазами в дорогом деловом костюмчике приглушенного пурпурного цвета. Ее тоненькая ручка сжимала чашечку черного кофе. Грейс несколько раз видела Джуди, когда та расхаживала по коридорам отделения в составе комиссий из больничной администрации и общественных наблюдателей, но никак не ожидала встретиться с ней лицом к лицу в кабинете Кэти.

— Грейс, ты ведь знаешь Джуди Путнэм? — спросила Кэти, и Джуди одарила Грейс царственной улыбкой. Кэти поспешила представить ей мужчину: — А это Майкл Лэвендер.

Тот сухо поздоровался.

— Грейс, ты присаживайся в мое рабочее кресло, — сказала Кэти. — А я, раз уж такое дело, постою.

Грейс села за стол Кэти, чувствуя на себе испытующий взгляд Майкла Лэвендера. Чего он так смотрит на нее? Может, родственник кого-нибудь из пациентов? Что у них тут происходило-то?

Джуди Путнэм заговорила, как обычно, слегка шепелявя:

— Грейс, мы вызвали вас сюда вот по какому делу. К нам поступил очень важный пациент, которому нужно обеспечить самый лучший уход. Это актер Мэтт Коннер, вы наверняка слышали о нем.

— Да, слышала, — проговорила Грейс не без удивления. «Надо же, какое совпадение!» — чуть не вырвалось у нее, но она тут же спохватилась, решив, что Джоанна наверняка сама уже растрепала всем и каждому о своей невероятной встрече двухдневной давности.

— Мистер Лэвендер — менеджер актера, и…

— Не просто менеджер, а личный друг, — поспешил поправить Майкл Лэвендер, и на слове «друг» голос его дрогнул. — И я повторю, что уже сказал раньше. Я не хочу, чтобы мистера Коннера осаждали всевозможные сплетники-ротозеи и поклонники, гоняющиеся за автографами. Он в очень тяжелом состоянии и нуждается в полном покое.

— Он получил тяжелые внутренние повреждения, — пояснила Кэти, — но состояние его на данный момент довольно стабильное.

— Дневной уход за мистером Коннером не составит проблемы, — сказала Джуди Путнэм, — так как днем здесь много начальства, которое присмотрит, чтобы наши медсестры не вели себя как школьницы. Ни медсестры, ни остальной персонал. А нам, Грейс, нужен тут кто-нибудь ночью. Не просто кто-то, а взрослый, ответственный человек, да к тому же хорошая сиделка. Понятное дело, если вы согласитесь, мы будем вам весьма благодарны.

Грейс кивала, слушая Джуди. А что еще оставалось делать? Во-первых, ей льстило, что ее выделили из числа других, и хотя она зареклась работать в ночную смену, но отказать Джуди Путнэм она никак не могла.

— Ты нам очень поможешь, — сказала Кэти, глядя на Грейс с мольбой в глазах. Грейс поняла: Кэти уже пообещала Джуди, что она согласится.

— Всего-то пару недель, не больше. Хорошо? — осведомилась Джуди.

— Ну конечно, — как-то само собой вырвалось у Грейс.

— Ой, ну шикарно! — обрадовалась Кэти.

— Вот и прекрасно, — сказала Джуди.

— Пожалуйста, ухаживайте за ним как можно лучше, — сказал Майкл Лэвендер. — Говорят, вы здесь лучшая медсестра, а нам как раз и нужна лучшая.

От этих слов Грейс даже смутилась — лучшей она себя никогда не считала, — но на похвалу ответила понимающим кивком, подсчитывая про себя, сколько сверхурочных сможет подзаработать. Десятипроцентная надбавка в общем-то почти ни за что, зато на эти деньги она сможет выкрасить весь дом, а он ой как нуждается в этом.

— Тогда давайте пойдем посмотрим пациента, — сказала Джуди Путнэм, и все поднялись.

Майкл Лэвендер шумно высморкался, и Кэти, чтобы скрыть усмешку, стала шарить по карманам халата в поисках очков, тут же вспомнив, что они болтаются у нее на цепочке на шее.

11

В самом конце длиннющего коридора находились «хоромы Лучано Паваротти» — так прозвали эту палату, где в свое время лежал на излечении покойный великий тенор. Огромная, шикарно оборудованная палата — лучшая если не во всей больнице, то уж в отделении интенсивной терапии точно. Здесь были большой плоский телевизор, «айпод-стэйшн», стерео, кухня с холодильником и плитой, обеденный стол со стульями, диванчик и огромное кожаное кресло. Обычно эту палату занимал какой-нибудь слегший с инфарктом финансист. Обычно, но не в этот раз.

— Мистер Коннер сейчас в барбикоме, — сказала Кэти. В барбикому пациента погружали, когда понизить внутричерепное давление традиционными методами не удавалось. Дабы снизить повышение давления и предотвратить дальнейшие неприятности, мозг пациента погружали в «спячку» при помощи пентобарбитала. Однако и этот способ не всегда срабатывал.

Кэти открыла дверь, и Грейс следом за ней прошла в палату. Пациент с перевязанной головой неподвижно лежал на постели. Во рту трубка для дыхания, в носу трубка для питания, по обе стороны кровати мониторы с показателями состояния сердца и мозга. Грейс не могла не отметить про себя, что в жизни актер, оказывается, так же хорош собой, как в том рекламном ролике мужского нижнего белья от Кельвина Кляйна, в котором он снимался несколько лет назад на высоте пятидесяти футов над каким-то зданием на Хьюстон-стрит. Но сейчас все эти линии и складки, придававшие его ковбойскому лицу такую мужественность, были сглажены состоянием полного покоя — точно так же, как ветер выравнивает песок на морском берегу.

Возле постели стоял человек в темно-коричневом костюме и красном галстуке и записывал показания мониторов на клавиатуре. Это был знаменитый нейрохирург доктор Йэннис Дэрэс, мягкий, интеллигентный человек с черными бровями и аккуратно подстриженной седой бородкой.

— Доброе утро, доктор Дэрэс, — поздоровалась с ним Кэти, не имевшая привычки обращаться к врачам по имени.

— Доброе утро, — ответил Дэрэс, отрываясь от своих записей.

— Вот, познакомьтесь, доктор, это Грейс Кэмерон, — сказала Кэти. — Она будет ночной сиделкой мистера Коннера.

— Очень приятно, здравствуйте, — проговорил Дэрэс со своим легким греческим акцентом. — Состояние пациента стабильное. Мы надеемся вывести его из комы через несколько дней, но вы уже сейчас можете разговаривать с ним. Читайте ему вслух, включайте его любимую музыку. Ответить он, конечно, не сможет, но будет вас слышать.

— Да, — сказала Кэти. — Может быть, мистер Лэвендер, бизнес-менеджер мистера Коннера, посоветует нам что-нибудь относительно музыкальных пристрастий мистера Коннера?

— Да, это было бы неплохо, — согласилась Грейс, подумав о Лэвендере не без опаски, так как уже подозревала, что тот сделает ее крайней, случись что не так — ведь именно на сестер обычно валились все шишки.

Когда Дэрэс и Кэти ушли, Грейс всерьез задумалась о доставшемся ей пациенте, ради которого были сделаны столь беспрецедентные по своему размаху распоряжения. Она надеялась только на одно — что это долго не протянется, что он сегодня же придет в себя, а к концу недели его уже переведут в обычную палату. А до тех пор ей придется дежурить у него каждую ночь: переворачивать, мыть его, чистить ему зубы, менять катетеры и мочеприемники, подмывать его, брать у него на анализы кровь. Для нее он был всего лишь очередным пациентом, таким же, как мистер Хо или миссис Шэвелсон, а то, что ее выделили, теперь совсем не радовало.

Ей просто хотелось, чтобы все это поскорее закончилось и жизнь потекла своим обычным чередом.

Забрав из персонального шкафчика свою сумку, Джоанна умудрилась дойти до лифта, ни с кем не столкнувшись. Черри ушла на несколько минут раньше, даже не попрощавшись, что было странно. Похоже, поступление в больницу Мэтта Коннера всех немножечко потрясло.

Больше всех, конечно же, досталось Грейс, которую назначили к Мэтту Коннеру ночной сиделкой. Решение начальства Джоанну не удивило, ведь Грейс считалась лучшей медсестрой на этаже, хотя лучше бы Кэти выбрала кого-нибудь, кто имел более внятное представление о пациенте — кто смотрел его фильмы и знал про него всякие разные штуки. Ну да Бог с ним, сейчас главное было, чтобы Мэтт пришел в себя.

Но даже если и придет, думала Джоанна, то может остаться инвалидом — все-таки повреждение головы. Такая вероятность действительно существовала, и думать об этом было для Джоанны невыносимо.

Выйдя из здания, она свернула не направо, на улицу, а налево, к больничной часовне — хотела немножко пооткровенничать с Тони.

В маленькой часовенке всего на двадцать кресел на высокой трибуне лежали Библия и Коран. На задней стене размещена дубовая панель с художественной резьбой с изображением солнечных лучей, пробивающихся сквозь тучи. Джоанна обрадовалась, обнаружив, что в часовне больше никого нет. Опустившись на колени перед дубовой стеной, она проговорила:

— Дорогой святой Антоний, я никогда не просила тебя ни о чем таком раньше и даже знаю, что с такой просьбой надо обращаться к другим святым, но, пожалуйста, сделай что-нибудь, чтобы помочь Мэтту Коннеру. Ведь он дарит счастье многим миллионам людей, и еще не забудь про те деньги, которые он собрал для жертв торнадо…

Тут у Джоанны зазвонил мобильник. Это звонил Донни — видимо, прочел ее сообщение, которое она ему отправила впопыхах, когда узнала, что Мэтта собираются положить в отделение интенсивной терапии. Она шепотом ответила:

— Я сейчас в больничной часовне. Ты получил мое сообщение?

— Ой, да. Извини, что не подошел к телефону — я спал. Ты заедешь ко мне или мы где-то встретимся?

— Встретимся?..

— Ну да. Чтобы передать лекарство.

Морфин! Джоанна только сейчас вспомнила.

— Ты прямо сейчас хочешь?

— Ну да, сейчас. Я могу взять такси и буду у тебя через двадцать минут. Идет?

— Ой, Донни, я так устала… И потом, я не могу здесь говорить. Ты мое сообщение получил насчет Мэтта Коннера? Он сейчас здесь, в нашей больнице, в моем отделении…

— Да чхать я хотел на Мэтта Коннера! У меня у самого плечи болят, руки болят! Так ты скажи: ты встретишься со мной или оставишь меня мучиться?

«Мучиться»! Это ж надо было такое сказать! И главное — кому? Ей, чья работа в том и заключается, чтобы облегчать чужие мучения! Даже не работа, а призвание. Нет, ну как она может заставить его мучиться?!

С другой стороны, где гарантия, что он не втянется? Нет, конечно, Донни обещал, что не втянется, но разве можно верить его слову?

— Ой, ну подожди… Подожди минуточку!.. — сказала Джоанна, пытаясь разобраться в сумбуре собственных мыслей.

Донни что-то заорал в трубку, и Джоанна выключила телефон. Нет, ну интересно — она находится в церкви, говорить, считай, не может, а он, гад, даже не слушает ее! Нет, ну ладно, у него там что-то болит, но Мэтт Коннер-то сейчас вообще одной ногой в могиле, а Донни на это плевать!

Она вдруг поняла, что совершила безумие, украв для него из больницы лекарство. Дивилась только теперь, как вообще поддалась на его уговоры. Зачем? Зачем она это сделала? Порадовать его хотела? Или хотела, чтобы он зависел от нее? Чтобы все время таскался за ней по пятам и клянчил?

Ответить на этот вопрос она не могла. Знала только одно — без него ей тоскливо.

Телефон снова зазвонил. «Ладно, — подумала Джоанна, — попробую его урезонить».

— Алло!

— Ты чего трубку бросаешь?

— Да потому что ты эгоист! Человек при смерти, а ты думаешь только о своих идиотских руках! — Джоанна услышала в трубке щелчок. — Алло! Донни!..

«Ну вот, — подумала Джоанна, — зря я сказала про эти „идиотские руки“. Донни ведь терпеть не может, когда такие слова звучат в его адрес».

Видимо, надо уходить из часовни и дуть поскорее домой на Черепаший остров. Потому что, чует ее сердце, Донни уже чешет к ней в больницу.

12

Ровно в восемь Черри закончила заполнять медицинские карты и рванула к лифту, даже не попрощавшись с Грейс, которая была по уши занята своим прославленным пациентом. Конечно, правильно, что для этой работы выбрали именно Грейс. Такая талантливая медсестра. Талантливая и взрослая. Солидная. Кому, как не ей, поручить уход за голливудской суперзвездой? Пока Черри представляла себе, как стала бы рассказывать друзьям и близким дома о том, как будто это ей поручили ухаживать за Мэттом Коннером, мысли ее и, главное, чувства витали вокруг Рика. А Мэтт Коннер был ей в общем-то до лампочки.

На улице она стянула с себя верхнюю половину сестринской спецовки — под ней была серенькая облегающая футболочка с красной надписью «телка» — и направилась в противоположную от метро сторону. Гнало ее туда что-то вроде инстинкта. Куда именно? Домой к Рику. На протяжении всего дежурства она прямо-таки изнывала, извелась вся в догадках, почему Рик не звонит ей. Конечно, они расстались всего-то меньше суток назад, но она все равно не могла понять, почему он не позвонил ей на работу — просто чтобы дать знать, что думает о ней. Это, конечно, не означало, что он не хочет звонить — может, просто боится показаться слишком нетерпеливым и необузданным. Но ей-то главное было знать, что он хочет видеть ее снова и что вчерашнее свидание не было «одноразовым».

Рик жил на Шестьдесят шестой восточной в доме со швейцаром — это Черри вчера запомнила, хоть и была изрядно «под градусом». Саму квартиру она особо не рассматривала, знала только, что в ванной бардак и что там не было запасной зубной щетки.

На этом месте Черри осенило. Она завернула в ближайшую аптеку и купила пузырек «Клорокса», губки для личной гигиены и зубную щетку. Потом заскочила в супермаркет и купила плитку дорогущего темного шоколада. Хотела прихватить еще бутылочку вина, да передумала — побоялась раньше времени убить Рика наповал.

С пакетами в руках она подошла к его дому и вдруг разволновалась. А вдруг он не хочет ее видеть? Но что же тогда было вчера? Так мил был с нею! Разве что-то изменилось за это время? А может, его дома нет? Однако когда она входила в подъезд, швейцар не остановил ее — только улыбнулся, кивнул и снова опустил глаза в газету. Черри обрадовалась: лучше она сама постучится в дверь квартиры Рика и устроит ему сюрприз. Ей почему-то казалось, что Рик должен любить сюрпризы.

На лифте она приехала на девятый этаж. После долгой трудовой ночи она вроде бы должна была устать, но не устала. Уж очень ей хотелось увидеть Рика.

Возле двери она минутку постояла, прислушалась. Не услышав ничего, постучала дважды, не очень сильно, и вдруг у нее возникло чувство, будто она совершила что-то неприличное. Но дверная ручка уже повернулась, и путь к бегству был отрезан. Черри попыталась изобразить на лице подобающую ситуации улыбочку — самонадеянную и стервозную; но когда дверь открылась, улыбочка почему-то превратилась в убого-жеманную, извиняющуюся, точь-в-точь как у какой-нибудь дурацкой домохозяйки из фильмов 60-х годов. В детстве Черри часами смотрела «Зачарованных» и, конечно, переняла у Саманты Стивенс ее преувеличенно нахмуренную улыбочку проштрафившейся прислуги, которой та прикрывалась в случае неудавшегося колдовства и благодаря которой случались такие бедствия, когда, например, сэр Ланселот ни с того ни с сего появлялся в гостиной верхом на коне. Эта дурацкая улыбочка не раз выручала Черри в разных неловких ситуациях, но лицо, смотревшее на нее в приоткрытую щелочку двери, похоже, было не больно-то радостным. Такое впечатление, что Рик даже не узнал ее. Казалось, что он был чем-то увлеченно занят и мыслями находился «где-то там». И Черри вдруг с ужасом подумала: а вдруг он не один?

— Что? Переезжаешь? — спросил Рик, кивая на ее полиэтиленовые пакеты из магазина, и рот его сжался в заговорщицкую понимающую усмешку.

Черри не знала, что и думать. Смеется он, что ли, над нею? А главное, один ли он там?

Белая рубашка, темно-синий галстук. Рубашки-то у него всегда безукоризненно накрахмаленные, чистенькие.

Пытаясь изобразить невинную улыбочку, Черри произнесла:

— Вот, пришла с дарами.

Она сказала это так, словно ее приход был самой естественной вещью на свете. Нагло, конечно, а что ей оставалось делать? Надо же как-то пробиваться, как-то показать, на что способна. С игривым видом она протянула Рику пакеты — ни дать ни взять ребенок, дарующий взрослому плоды своих школьных трудов. Когда Рик брал пакеты, руки их соприкоснулись, и словно какой-то разряд пробежал между ними — это Черри почувствовала.

Рик сунул нос в один из пакетов и удивленно повел бровью:

— Банные принадлежности?! А шампунь где?

— Шампунь у тебя и так есть, — сказала Черри. — Ты в другой пакет загляни.

Рик открыл другой пакет, и лицо его просияло. Такая радость была написана на нем. Да и что удивительного? Шоколадка есть шоколадка!

— Ну ты молодчина, Бордо! — как-то по-волчьи усмехнулся Рик, потом поставил пакеты на пол и привлек к себе Черри за попку, а потом поцеловал ее взасос. Черри разомлела, когда он оторвал ее от пола. Сексуальная маечка задралась, и Рик целовал ей пупок, а Черри повизгивала, обвивая его ногами, и почувствовала, как ее несут по комнате — мимо дивана и стульев, мимо телевизора и галогеновой лампы (до чего ж вредные эти лампы и страшные такие, уж она-то поменяла бы на нормальную!) и мимо квадратного обеденного стола из белого дуба, об угол которого она треснулась вчера, когда шла к выходу; и вот уже второй раз за эти сутки она ощутила этот момент приземления, мягкого приземления на прохладную приятненькую поверхность постели Рика.

В этот раз они занимались любовью быстро, поскольку Рику надо было на работу. Но кайф был такой же, как вчера. Оба возбудились и кончили вместе. После секса Черри уютно свернулась калачиком, положив голову Рику на грудь и закрыв глаза. Он обнимал ее, и она обвила его рукой. «Да, это мой мужик, — подумала она. — Точно мой!» Он был и мягкий и сильный одновременно, и пахло от него так хорошо! Какой надо мужик — в самый раз! Черри улыбалась — еще никогда в жизни она не была так счастлива.

Немного полежав, Рик отправился в душ. Он уже опаздывал на работу. Черри лежала на постели, прислушиваясь к журчанию воды в ванной. Она уже представляла, как переедет сюда, как устроит здесь все по-своему, купит новую мебель. Ей казалось, что они с Риком теперь будут заниматься любовью каждый день по гроб жизни, и им это никогда не надоест. Он был такой шикарный — и сильный, и мягкий одновременно. Ей даже хотелось сказать, что она любит его, но она понимала, что это, во-первых, еще слишком рано, а во-вторых, она не была уверена, что скажет правду. На самом деле он ей просто нравился.

Черри еще лежала в постели, когда Рик вышел из ванной, обернутый бордовым полотенцем вокруг пояса.

— А ты уверен, что тебе надо ехать? — спросила Черри.

— Конечно, уверен, — ответил Рик. — Мне же надо спасать человеческие жизни! — И он не шутил. Он скинул полотенце и натянул серенькие трусы от Кельвина Кляйна.

— Жалко, — протянула Черри. — Я-то думала, мы еще разочек это проделаем.

— Еще разочек?! — подивился Рик, надевая рубашку. — Я кто, по-твоему? Зайчик из рекламы «Энерджайзер»?

— Ты нет, зато я — да, — сказала Черри.

Рик рассмеялся:

— Нет, Бордо, ты меня просто убиваешь. — Он надел брюки и застегнул молнию. — Просто высасываешь из меня жизнь.

— Не знаю. Пока я вижу, что ты еще живой.

— Ой, да кто там живой-то?

Черри подперла щеку рукой.

— Нет, живой. А раз живой, то иди сюда, и я тебя прикончу раз и навсегда.

— Ишь ты! Ну надо же какая выискалась!

Черри довольно заулыбалась. Она чувствовала себя на коне. Рик, сам того не ведая, помог ей поднять самооценку, и ей нравилось изображать из себя крутую любовницу, играть с ним как киска, помахивая хвостиком. Впервые в жизни она почувствовала себя наконец настоящей женщиной.

— Ты давай одевайся, — сказал Рик. — Вместе выйдем.

Черри по-девичьи недовольно надула губки.

— Ну не знаю, домой ехать сейчас мне просто лень. Может, я посплю пару часиков? Ну запрусь, понятное дело.

— Нет. Давай одевайся и пошли.

Черри даже не шелохнулась: уступить означало бы сдать позиции.

— Ой, какой же вы недобрый, доктор Нэш! — насмешливо проговорила она, нарочно нажимая на свой южный акцент. — Надеюсь, со своими пациентами вы не в пример добрее. Добрее и деликатнее.

Рик, уже полностью одетый, скрестил руки на груди и смерил Черри озабоченным взглядом доктора.

— Со своими пациентами, — сказал он, — я просто честен.

Тут Черри внутренне дрогнула. Продолжать эти кокетливые игрища дальше не имело смысла. Она попыталась совратить его, да не удалось.

— Ладно, — сказала она, стараясь выглядеть уставшей и пресыщенной. — Ты начальник, тебе виднее. — Она прикрылась простыней. — Если ты не против, я бы хотела одеться без свидетелей. Может, пойдешь пока выпьешь стаканчик апельсинового сока или чего там еще?

Рик был явно сбит с толку. Вздохнув, он сказал:

— Ладно, Бордо, ты выиграла. Побудь здесь пару часиков, а потом вали на все четыре стороны! Усекла? — Он нагнулся и шлепнул ее по заднице через простыню.

Черри взвизгнула — желание заниматься сексом обуяло ее с новой силой. Она схватила его за ремень и попыталась притянуть к себе, но он отгородился рукой.

— Ты завтра свободна? — спросил он.

— Да. А что?

Не убирая руки, Рик сказал:

— А давай сходим на выставку? Выставка голландцев в Метрополитен. А потом опять покувыркаемся. — Он провел ее рукой у себя между ног, где теперь уже было не очень твердо.

— А что, мне нравится эта идея, — сказала Черри, снова обретая уверенность. — Я рада, что хоть кто-то из нас смотрит вперед и думает о будущем.

Рик поцеловал ей руку.

— Я поверну замок так, чтобы он захлопнулся, когда ты уйдешь. — Он аккуратно положил ее руку на постель.

Черри прислушивалась, когда Рик выходил за дверь. Это была победа. Она держала бой с самим Риком Нэшем и выиграла.

Теперь она знала тайну — знала, как обращаться с Риком. А тайна была простая — никогда не отвечать «нет».

Она нежилась в его постели, наслаждаясь собственным триумфом. То, что он доверил ей квартиру, только подстегивало ее желание заслужить его доверие. Она не сделала бы ничего, что бы нарушило это доверие. Это были взрослые отношения, она это понимала.

И теперь совсем без усилий представляла, как уже вышла замуж за Рика, как готовит для него еду и ждет, когда он придет с работы.

А почему бы и нет? Почему бы не приготовить для него ужин? Почему бы не удивить его домашней едой? Настоящим пиршеством, принятым у южан, — жареной рыбкой с овощами, картофельным пюре, сливочными бисквитами… Можно даже маме позвонить — спросить разные рецептики. Потом ее осенила другая идея — убраться как следует в квартире, вылизать ее всю дочиста. Здесь ведь явно требуется уборка, а что может быть лучше, чем прийти в свежеубранную квартиру? Да еще когда тебе ужин накрыт! Нет, Рик теперь попал, из него она теперь сможет веревки вить.

Но тут она вспомнила, что у нее нет ключа, а значит, она не может выйти из квартиры за необходимыми для уборки покупками и продуктами. Значит, придется обойтись тем, что имеется. Что же касается ужина, то можно заказать что-нибудь вкусненькое в этом французском ресторане. Или еще где-нибудь. В конце концов, она может позволить себе немножко шикануть.

Только сначала надо все-таки убраться. С такими мыслями она вылезла из постели и пошла в ванную — решила выяснить, с чего начинать. Вместо тряпки она решила использовать собственную футболку. На кухне под раковиной даже нашла какие-то моющие средства. Перед тем как приступить к уборке, приготовила себе эспрессо в кофемашине. Ну как тут обойтись без кофеина? Ведь она хочет превратить эту квартиру в самое чистое жилье в Нью-Йорке!

13

Вернувшись утром домой, Грейс с удивлением обнаружила, что там пусто. Ни Черри, ни Джоанны дома не было. Может, пошли позавтракать куда-нибудь вместе? Но в сущности, Грейс даже рада была побыть одна.

Переодевшись в шорты и футболку, она сделала себе яичницу и отнесла ее на веранду. От воды веяло прохладой. Грейс подумала о Джоанне. Интересно узнать ее мнение по поводу этой ситуации с Мэттом Коннером, которого она видела вечером накануне несчастного случая. Из-за всей этой кутерьмы у Грейс не было возможности поговорить с Джоанной на работе. Но уж теперь-то от вопросов отбоя не будет.

Любуясь безмятежно-молочной гладью воды, Грейс думала о Мэтте, гадая, придет ли он в себя. Она все-таки надеялась, что еще сможет с ним поговорить. Она вообще всегда общалась со своими пациентами. А Мэтт такой интересный человек. Как же с ним не поговорить? С ним каждый хотел бы поговорить.

Разделавшись с яичницей, Грейс пошла в спальню Джоанны, ей хотелось порыться в ее коллекции DVD-дисков с фильмами Мэтта Коннера. Ведь так легче всего узнать о человеке. Она нашла фильм, о котором как-то упоминала Джоанна, — «Мисс Люцифер». Теперь Грейс и сама припомнила, что эта картина понаделала шуму несколько лет назад. Запуская диск, Грейс сказала себе, что ее интерес к Мэтту Коннеру имеет исключительно клиническую природу, ибо она свято верила в принцип целостного лечения, а чтобы целостно лечить человека, нужно хорошо его знать.

Она уселась на полу перед телевизором и ближайшие полтора часа не отрывала глаз от экрана. Главным героем картины был некто Дэвид Винсент, закоренелый бабник, чья жизнь стремительно шла под откос. Нелады с женой и юной дочерью, неприятности на работе из-за мутных финансовых махинаций, в которые он позволил себя втянуть. И целая череда дурацких поступков — пьяные приставания в церкви к женщине-священнику, драка в стрип-клубе из-за красотки, чей ревнивый ухажер в итоге вырубает Дэвида мощным ударом в нос. Экран чернеет, и Дэвид, вроде как очнувшись, оказывается в каком-то странном месте, где повсюду полыхают костры с булькающими котлами. Герой попал в ад, голышом по пояс. Здесь его встречает сам дьявол, к счастью, в женском обличье, в исполнении очаровательной Джулии Робертс. Ничто в преисподнем мире не может тронуть ее ледяного сердца, но когда Дэвид рассказывает ей историю своего падения, она начинает ему симпатизировать и после нескольких крепких напитков в «Чертовом баре» признается, что она, оказывается, имела кое-какое отношение к его падению. И еще говорит, что всю свою жизнь мечтала испытать любовь. Любовь! Единственное из чувств, в котором ей отказал Всевышний! И вот она стала наблюдать за всеми мужчинами в мире и присмотрела себе, как ни странно, самого спокойного и до смешного благообразного Дэвида Винсента — примерного семьянина, любителя покашеварить на кухне, приверженца семейных ценностей и здорового образа жизни. Присмотрела его себе в любовники и поспособствовала его моральному разложению с помощью выпивки и секса, доведя в итоге до безвременной кончины. Только теперь Дэвид начинает осознавать, что дьявол смутно напоминает ему красотку, которой он строил глазки в стрип-клубе. «Так это ты меня угрохала!» — орет он. Потрясенный и разъяренный, он удирает из логова дьявола и долго блуждает по задворкам ада, где встречает своего папашу и своего лучшего друга-однокурсника, которые никак не могут поверить, что положительный благонравный Дэвид тоже загремел сюда. И оба не больно-то сочувствуют Дэвиду, когда тот жалуется им, что скучает по своей жене и дочке. Зато его жалобы слышит дьявол. Она находит его в аду и видит, как он несчастлив, и очень расстраивается, ибо страдания Дэвида успели пробудить в ней первые шевеления совести. Она пытается вызвать у него понимание и рассказывает ему историю, как сама когда-то стала жертвой несправедливости Всевышнего. «Я отказалась встречаться с ним, — слезливо жалуется она, — вот он и вышвырнул меня из рая». Дэвид, расчувствовавшись, слушает рассказ дьявола с участием и даже пытается утешить новую подругу. Та же, в свою очередь, тоже расчувствовавшись, тронутая такой «добротой» — не говоря уж об идеальном телосложении этого мужчины, — решает отправить его обратно на Землю. Дэвид оказывается на полу в стрип-клубе. Нос его расквашен, но он твердит, что у него все в порядке, и пытается пробраться сквозь толпу к выходу. На улице он видит, что уже рассвело, ночь кончилась, солнце встает, и тут Дэвид понимает, что должен кое-что сделать — и отправляется пешком в школу, где работает учительницей английского языка его жена. В финальной сцене Дэвид, перепачканный запекшейся кровью, всклокоченный, врывается на урок к своей жене, настаивая на том, что им нужно поговорить. «Да пошел ты к черту!» — отвечает ему жена. Детишки хихикают, и тут Дэвид толкает главный монолог своей жизни — мощную, пылкую речь о любви, которая вызывает восторженный взрыв рукоплесканий у детишек. После чего у них с женой наступает примирение.

Фильм сей, несмотря на его абсурдную логику, Грейс нашла забавным. Особенно ей понравился Мэтт Коннер. Уж больно мил он был в этой роли, даже когда играл законченного придурка. Грейс даже не удержалась и полезла в Интернет, чтобы узнать об актере побольше.

Эти поиски стали для нее настоящим открытием. Сидя за компьютером, Грейс узнала несколько весьма важных фактов из жизни актера. Например, что он, оказывается, не носит нижнего белья, обожает батончики «Марс», однажды порвал с какой-то девицей через своего пресс-агента, очень любит расхаживать голышом, устроил в баре драку с известным исполнителем кантри из-за певицы по имени Дэйзи Мэй Стэнтон, лягнул в морду лошадь на съемках фильма «Людские жизни», активно участвовал в сборе пожертвований в пользу жертв торнадо в своем родном штате Техас и мог не дышать под водой в течение шести минут. Нашлись и десятки фан-сайтов с фотографиями, отрывками из фильмов и телевизионных выступлений и с огромным количеством откровенного сексуального пиара. Грейс так погрузилась в эти замысловатые коридоры сплетен, в этот круговорот скандальных отношений Мэтта Коннера со всевозможными супермоделями и старлетками, в эпатажные подробности его жизни, что даже не услышала многократно повторяющегося стука в кухонную дверь. Даже не знала, что это стучит Донни, примчавшийся сюда в поисках Джоанны.

14

— Вы в порядке? — спросил густой бархатистый голос.

Очнувшись от мечтаний, Джоанна увидела перед собой Капитана. Его фирменная похлебка стояла перед ней нетронутая, зато стакан с «Кровавой Мэри» был пуст. Джоанна смахнула ползущую по щеке слезинку.

— Ой, извините, — проговорила она с робким смешком, но без улыбки. — Такая ночь сегодня на работе выдалась.

— Ну что вы извиняетесь? — сказал Капитан, облокотившись на стойку бара и разглядывая Джоанну с какой-то отцовской озабоченностью. — Может, хотите поделиться?

Джоанна со вздохом посмотрела на похлебку и сказала:

— Да это так трудно объяснить! Вот стоишь рядом с человеком, полным жизни и здоровья, а потом его вдруг привозят в два часа ночи с пробитой головой в отделение.

— Какой-то ваш знакомый?

— Вроде того, — ответила Джоанна. — Вы про Мэтта Коннера слыхали?

Капитан задумчиво прищурился:

— Футболист?

— Нет. Киноактер. В «Техасцах» снимался, в «Мисс Люцифер», в «Людских жизнях». — Джоанну раздражало, что Капитан отрицательно мотает головой при каждом названии. — Ну… не знаю, где еще… Он очень популярен. — Она шумно высморкалась в салфетку.

— И как же он разбил себе голову? — спросил Капитан.

— Да какая разница?! — бросила Джоанна, хлюпая носом. — Дело-то даже не в нем. Дело в том, что… — Тут она запнулась, ведь не могла же она рассказать Капитану про Донни и про морфин, хотя это беспокоило ее больше всего. — Дело в том, что все это никуда не уходит, а только накапливается внутри, — продолжала она, думая теперь о больнице, потому что так было почему-то легче. — Все плохое, все страдания, которые видишь каждый день на работе. Но к этому привыкаешь, потом даже вырастает некая эмоциональная броня. Но в один прекрасный день что-то ее прошибает. Иногда это какой-нибудь старик, который берет тебя за руку и просит выслушать историю его жизни. Или молодая женщина, угасающая на твоих глазах от рака, она с печальной улыбкой признается тебе, как ей жаль расставаться навеки с любимым мужем. — Джоанна смахнула еще одну предательскую слезинку. — Вы меня простите, я, наверное, говорю как чокнутая. — Она попыталась рассмеяться. — Не обращайте внимания.

— Да нет, ну что вы, — сказал Капитан. — Я здесь для того и нужен. Что-то вроде гавани во время шторма. — Он ободряюще улыбнулся.

Хлопая мокрыми ресницами, Джоанна улыбнулась ему в ответ. Как медицинская сестра она уже оценила его умение утешать.

— Ну а вы как? У вас же, наверное, тоже когда-то были лучшие деньки? Наверное, тоже есть о чем рассказать?

— Ну, что-то вроде того.

— Так расскажите. Расскажите что-нибудь из своей жизни. — Джоанна надеялась, что он не примет это за флирт, она действительно хотела послушать про его жизнь. — Ну, скажем, на кита вы охотились?

— Нет, — сказал Капитан. — А вот кит на меня охотился.

— Да-а?..

— Да. Ну, в некотором роде.

— А как это?

— Ну как… Однажды в гавань, где я рыбачил, заплыл самец, и я со своей командой попробовал подойти к нему совсем близко, мы хотели погнать его в открытое море. Иначе он погиб бы на отмели. А он вдруг разозлился, зашел под днище и подбросил нас кверху. Мы все четверо бухнулись в воду. Орали и барахтались как сумасшедшие, чтобы напугать его. Уж не знаю, из страха или из жалости, но через минуту он развернулся и поплыл в открытое море. Крупный такой — тонн на сорок, не меньше. Слава Богу, мы сумели как-то взобраться на борт и благополучно вернулись на берег.

— Нет, ну это просто невероятно! — сказала Джоанна. — Я такое даже представить себе не могу!

— Мне вообще доводилось иметь дело с дикой природой, — сказал Капитан. — Самый трудный случай был с тигром.

— С тигром?! — воскликнула в изумлении Джоанна. Ей очень нравились тигры. — Это где же? В зоопарке Бронкса?

Капитан покачал головой:

— Нет. В джунглях Бин Тена, во Вьетнаме.

— Во Вьетнаме? Вы имеете в виду во время войны?

— Я имею в виду — не на курорте.

— Так это ж вроде было очень давно!

— Я тогда был молод.

— А чем вы занимались?

— Я был манком. Забирался в джунгли, чтобы найти Чарли.

— А кто это — Чарли?

— Так мы называли вьетконговцев. VC–Victor Charles. Я должен был собирать экскременты Чарли и сдавать их в лабораторию, чтобы узнать, что он ел.

— Ой, да это прямо как я! У меня такая работа — собирать какашки!

Капитан рассмеялся — впервые за все время.

— А зачем вам нужно было знать, что ел Виктор Чарлз?

— Чтобы увидеть, как у него обстоят дела с провизией, не подошла ли она к концу, — объяснил Капитан. — Когда Чарли начинал есть жуков и ящериц, мы понимали, что дела его плохи.

— Вот это круто!..

— Ну так было.

— А тигр? Вы ведь не убили его, правда? Просто я очень люблю тигров. Мой дядя Джимми работал в цирке, и мы раз в год обязательно ходили туда бесплатно. Ой, вы бы знали, что я чувствовала, когда тигр выходил на арену!

Капитан кивнул.

— Тигры — свирепые существа, — сказал он. — Виктор Чарлз испытал это на своей шкуре. Однажды, прочесывая лес, я видел его — вернее, то, что от него осталось. Клочья синей гимнастерки, зеленый шлем с красно-золотистой звездочкой и пара сандалий. Остальное — обглоданные кости. Я сразу понял, что это работа тигра — кто еще в джунглях может такое сделать? А еще я заметил рядышком кучку свежих экскрементов нечеловеческого происхождения. Это означало, что тигр где-то поблизости. Конечно, карабин может достать человека, но голодная кошка еще опаснее. Так что этого тигра я боялся больше, чем Чарли. Оба умели подкрадываться, но тигр делал это тише. Щелчок карабина хоть можно услышать за тридцать ярдов, и есть время удрать. Но большая кошка в джунглях таких поблажек не дает. — Капитан усмехнулся. — Забавно это, что охотник становится добычей. И все-таки я так и не познакомился с тем тигром. Даже не увидел его. Зато запомнил на всю жизнь — он так и бродит где-то в зарослях в моем сознании. И в один прекрасный день возьмет и выпрыгнет — и мне тогда конец. — В глазах Капитана промелькнули веселые искорки, говорившие о несклонности его к паническому страху.

— Боже мой, Капитан!.. — Джоанна содрогнулась при мысли о прыгающем звере. Ей сразу представился Мэтт Коннер, сорвавшийся с мотоцикла. Может, он тоже видел этого тигра?

Тут у нее за спиной раздался шум распахнувшейся двери. И знакомый голос воскликнул:

— Нет, ну интересно, а я ищу ее везде!..

Джоанна обернулась и замерла в изумлении.

— Донни? — сказала она, чувствуя себя виноватой, что разоткровенничалась тут с Капитаном. — Что ты здесь делаешь?

— Вот, зашел выпить чего-нибудь. Решил, может, повезет сегодня? — Донни подошел к стойке, сверля глазами Капитана. — Ну, спасибо, что составили моей женушке компанию. А я-то переживаю, чего она не берет трубку! Ну как, вискаря нальете?

— Может, чего покрепче?

Донни рассмеялся:

— Вы серьезно?

— Ну да, — кивнул Капитан.

Джоанна сразу почувствовала, что Донни не понравился Капитану — уловил своим барменским радаром что-то не то. Донни тоже это почувствовал и попытался спустить на тормозах.

— Вот уж повезло вам, — сказал он. — Такой тюлень заплыл в бар.

— Тюлень?! Заплыл?! — Джоанна недоумевала, не понимая, что городит Донни.

— Ну да, заплыл. Тюлень такой, с ластами. Так ведь здешний бармен выражается? «Чего желаете?» — спрашивает он. И тюлень отвечает: «Все, что угодно, кроме „Канадиан клаб“».

Донни заржал, сверкнув прокуренными зубами. Джоанна картинно закатила глаза. Капитан оставался невозмутимым.

— Ага, то есть это мы съели. Ладно, — сказал Донни. — Как же, конечно, выручка в целых пять долларов. Но тут бармен не выдерживает и говорит: «Мы таких, как вы, не обслуживаем. Это бар для одиноких». A-а, нет? Я ошибся? Ну тогда здрасте. Меня зовут Донни. — И Донни протянул руку Капитану.

Капитан смерил Донни суровым мужским взглядом и пожал ему руку.

— Добро пожаловать в «Соловьи», — сказал он. — Но я бы все-таки хотел заглянуть в ваш паспорт.

— Да какой паспорт?! — удивился Донни. — Рано еще бухать-то.

— Это мой муж, Донни, — поспешила вмешаться в разговор Джоанна.

Капитан с удивлением посмотрел на Донни и уже более радушно произнес:

— Приятно познакомиться.

— Мы вообще-то разведены, — сказал Донни. — Так что если я помешал, то так и скажите.

— Донни, перестань, — оборвала Джоанна. — Я же просто завтракаю.

— A-а! Так это тот самый бар, о котором ты мне рассказывала? «Твой второй дом»? — Донни, глядя на Капитана, цинично лыбился. — Любит она ваше заведение. Ой любит!..

Джоанна улыбнулась Капитану, давая ему понять, что Донни безвреден, и сказала:

— Донни приехал помочь мне с мотоциклом. — И, повернувшись к Донни, глазами предупредила его, чтобы не вздумал заикаться о морфине. — Да, Донни?

— Вообще-то нет, — ответил тот, миролюбиво глядя на Капитана. — Вообще-то я приехал получить небольшенькую медицинскую помощь. Знаете, как здорово, когда у тебя жена медсестра? Медицинская помощь на халяву. Хотя с таким же успехом я бы не отказался быть мужем барменши.

— Во-во, в самый раз. Денег-то сколько сэкономил бы, — съязвила Джоанна, начиная злиться.

— По-твоему, я много пью? Ты это хочешь сказать?

— Ну, вообще, я видела твои чеки из того бара. Целая гора.

— Ну и что? Просто мне необходимо периодически расслабляться. А что в этом плохого?

Капитан многозначительно кашлянул.

— Если вам что-нибудь понадобится, скажите, — проговорил он и тактично ушел в сторонку.

Донни сверлил Джоанну глазами.

— Я тебе уже давно говорил, что мне надо расслабляться.

— Ага, знаю я, как ты расслабляешься, — понизив голос, сказала Джоанна. — К бабам ты в этом баре приставал!

— Чушь какая, Джо! Это они ко мне приставали! А я просто показал им вот это, — он помахал у нее перед носом пальцем, на котором красовалось золотое обручальное кольцо, — и они сразу разлетелись в разные стороны, как стайка перепуганных голубок. — Донни помахал воображаемыми крыльями и смешно крякнул, чтобы показать, как девицы в страхе разлетелись от него.

— Ой, ладно, Донни, не хочу я это обсуждать!

Как бы Джоанна ни злилась на Донни за его вечное вранье и обманы, она понимала, что в глубине души не держит на него зла, и даже наоборот — готова была просить его вернуться к ней. В такие моменты ей приходилось напоминать себе, как дурно он с ней обошелся.

— Самое интересное, — сказал Донни, — что даже если б я и обманул тебя, чего я вообще-то не делал, ты все равно меня не простила бы. Ты не умеешь прощать.

— Да-а?.. Если б это было так, я вообще не вышла бы за тебя замуж. Когда мы с тобой были помолвлены, ты меня обманывал, и я об этом знала.

— Ничего подобного! Никогда я тебя не обманывал. Я не умею и не люблю топтать святое.

— А когда я работала по ночам? Ты где все время торчал? В баре «О'Хэнлонс». К девкам ты там приставал, вот чем ты занимался!

— А, то есть это теперь так называется. Пить пиво и смотреть футбол означает «приставать к девкам».

— Правильно. А в тот вечер, когда ты со мной познакомился? В тот вечер ты тоже футбол смотрел, да? Твоя тогдашняя девушка, наверное, так и думала.

— О Боже! — взмолился Донни. — Мне надо выпить.

— Ой, ну ладно, Донни!.. — отмахнулась Джоанна, чувствуя себя словно оплеванной. Как она могла не видеть этого? Как она могла не видеть, что с ней он поступил так же, как с предыдущей девушкой? Она никогда не была особенно ревнивой, но когда нашла в своей постели чужую сережку — дешевую серебряную сережку в виде кольца, — причем не просто в постели, а под подушкой, которую сделала для нее собственными руками любимая бабушка, вот тогда-то она и решила положить этому конец! Она схватила эту сережку и помчалась на кухню, где Донни ел овсянку и читал парикмахерский журнал. Она трясла сережкой перед его носом, словно каким-то отвратительным насекомым, и требовала объяснений. Донни, застигнутый врасплох, не знал, куда деться от страха и удивления, — просто сидел с отвисшей челюстью и мычал что-то невнятное. Он-то думал, что замел все следы — застелил ровненько постель и все такое. И тут вдруг здрасте — какая-то сережка!

— Не бей меня, Джо! — сказал Донни, когда она замахнулась на него кулаком.

Но остановиться она уже не смогла, кулак обрушился на голову Донни, и в тот же момент Джоанна поняла, что схлопотала себе какой-то перелом. Боль только распалила в ней злость, но вместо того, чтобы в бешенстве громить все вокруг, она поступила еще хуже — выскочила из квартиры и побежала вниз, прихватив с собой мобильник, чтобы позвонить матери Донни.

Джоанне всегда нравилась Терри, даже больше, чем сам Донни. Тереза Сабелла была женщина суровая, властная, но душевная и очень добрая. Всю жизнь она проработала в салонах красоты, обожала несчастных бездомных собак и Деву Марию. Она ужаснулась бы, если бы узнала о безобразиях, которые вытворяет ее сынок, и буквально сгнобила бы за это Донни, как в свое время уничтожила его папашу, узнав про его роман с официанточкой из Куинса. И Джоанна со все возрастающим желанием предать Донни заслуженному наказанию позвонила Терри и выложила без обиняков, что Донни спал с другой женщиной. Но Джоанна просчиталась — услышав такую из ряда вон выходящую новость, Терри не встала на сторону невестки, а, наоборот, захотела узнать, что такое она сделала или не сделала, что Донни пошел на сторону.

— Может, тебе следовало уделять ему больше внимания, и тогда бы этого не произошло? — предположила Терри, а потом прибавила, что Джоанна хреново готовит, и даже зашла так далеко, что предположила, что Джоанна и во всем остальном наверняка не имеет талантов. Окончательно потеряв дар речи, Джоанна закончила разговор и вернулась в квартиру, где Донни по-прежнему сидел за кухонным столом, обхватив голову руками, с уже готовой историей. История, которую Донни поведал Джоанне самым что ни на есть кротким голоском, звучала так. Якобы Донни стриг у себя в салоне одну женщину, и той во время стрижки вдруг сделалось нехорошо, и она сказала, что ей срочно нужно прилечь. Поскольку салон находится всего в квартале от дома Донни, он привез женщину туда, чтобы она смогла отдохнуть. Вот, дескать, и все. А сережка, должно быть, просто вывалилась из уха. «Такое бывает», — сказал Донни. Джоанна, конечно, хотела бы поверить в такую историю. Хотела бы, но не верила. У нее не было доказательств, но она точно знала, что ее муж сделал это, и не могла с этим примириться. А Донни даже не стал оправдываться, сваливать все на их скудную сексуальную жизнь в последнее время, а предпочел упрямо гнуть свое, твердить эту невероятную историю и клясться Иисусом Христом — это у него всегда был последний аргумент, — что никогда бы не поступил со своей Джоанной таким паскудным образом. И вот, когда Джоанна уже почувствовала, что, того и гляди, даст слабину и почти готова пожертвовать своей гордостью ради сохранения брака, Донни позвонила мать и рассказала ему, какие чудовищные вещи сообщила ей Джоанна. В глазах Донни звонок Джоанны его матери выглядел гораздо худшим предательством, чем любая его измена в их супружеской постели. После долгих споров они сошлись на том, что им, наверное, нужно немного друг от друга отдохнуть. Пожить годик раздельно предложила сама Джоанна, хотя не исключала такой возможности, что они будут встречаться или даже съедутся еще до окончания этого срока, на чем активно настаивал Донни. В тот день, когда Джоанна переезжала на Черепаший остров, Донни плакал как ребенок, отчего у Джоанны тоже наворачивались на глаза слезы. Это было ужасно. Джоанна чувствовала себя львицей, бросающей своего самца — их все время связывала какая-то животная близость.

— Послушай, я ведь не ругаться сюда пришел, — сказал наконец Донни. — Ты знаешь, зачем я пришел. Так давай подумаем, как нам осуществить эту передачу, и переберемся в какое-нибудь более подходящее для этого место.

— Нет, Донни, никакой передачи не будет, — отрезала Джоанна. — Мне не удалось ничего достать. Привезли Мэтта, и в отделении столько народу крутилось. — Джоанна была довольна, как легко и непринужденно соврала. — Я-то думала, достану, но не смогла — все начальство там было. Ну прямо никакой возможности не представилось.

Донни заметно расстроился.

— То есть хочешь сказать, я напрасно тащился в такую даль? — возмущенно проговорил он.

— Донни, только не надо устраивать сцен, я же тебе все объяснила!

— Не надо устраивать сцен?! Нет, ты правильно говоришь, я действительно собираюсь устроить сцену. — Донни говорил тихо, но чувствовалось, что сейчас разорется. — Я приперся в такую даль, потому что ты мне обещала достать лекарство, и я не уйду отсюда до тех пор, пока не получу облегчения в той или иной форме.

Джоанна смущенно глянула на Капитана. Он читал газету в дальнем конце барной стойки. Или притворялся, что читал. Джоанна снова повернулась к Донни.

— Послушай, Донни, — сказала она. — Я совершила ошибку, когда пообещала тебе это лекарство. Но теперь я знаю, что надо делать. Я найду тебе хорошего невролога, и мы с тобой сходим к нему. Тогда мы точно узнаем, в чем у тебя проблема. Хорошо?

— Да я же говорил тебе, у меня нет времени. Мне нужно облегчение прямо сейчас.

— Тогда пойди и нажрись. Это все, что я могу тебе сказать!

— Нет, ты меня явно ненавидишь, — сказал Донни.

— Перестань, Донни!

— Ты хочешь, чтобы я вернулся в город с пустыми руками.

— Донни, мне очень жаль, но что ты от меня хочешь?

— Ну подвезла бы меня хоть до дому.

— Сейчас?! Донни, да я с ног валюсь от усталости!

— Ладно, тогда дай мне свой мотоцикл, а потом заберешь его.

— А на метро ты не можешь поехать?

— Ну дай, Джо, а?

— У тебя нет прав на вождение мотоцикла.

— Права нужны, если собираешься где-то парковаться, а я не собираюсь нигде парковаться. Я вообще вожу прекрасно. Это же я тебя научил. Или ты забыла?

Джоанна, конечно, не забыла. На первую годовщину их свадьбы в Риме они взяли напрокат мотоциклы, и Донни учил ее водить, а потом они гоняли по городу как сумасшедшие, рискуя жизнью.

— Ладно, — сказала она, лишь бы отвязаться. Она действительно заберет мотоцикл потом. Уж мотоцикл-то ему доверить можно.

Она взяла с табурета свой шлем и протянула его Донни:

— Только обязательно надень вот это. Это мое единственное условие.

— Уж конечно, — сказал Донни. — Безопасность прежде всего. — Он надел шлем.

— И будь осторожен. Обещаешь?

— Да. Ключи давай.

Джоанна колебалась, потом достала из кармана ключи и положила их в протянутую ладонь Донни. Он зажал их в кулаке.

— Только кинь мне сообщение, когда доберешься до дома, чтобы я не волновалась, — сказала Джоанна. — И пожалуйста, будь осторожен. Мне не нужен второй Мэтт Коннер.

— Не беспокойся, я не такой лихач, как он.

Тут Донни не покривил душой. Что касалось вождения и стрижки, он всегда был аккуратным.

Донни махнул на прощание Капитану:

— В следующий раз паспорт обязательно прихвачу. А вообще так, для справки, мне тридцать три года. Как Иисусу Христу. — Он посмотрел на Джоанну: — Много не бухай, поняла? Что-то я за тебя беспокоюсь — торчишь в баре с утра пораньше.

Джоанна закатила глаза:

— Да я завтракаю!

— Чао, бэби! — бросил Донни и вышел.

Джоанна наблюдала за ним в окошко — как он сел на мотоцикл, завел мотор и поехал. Она была вынуждена признать, что на мотоцикле Донни смотрится великолепно.

— Все в порядке? — спросил со своего места Капитан, когда Донни, взревев мотором, укатил.

— Все отлично, — сказала Джоанна, пошевелив соломинкой кусочки тающего льда у себя в бокале. Она была рада, что отделалась от Донни, но из бара уходить не собиралась. Ей почему-то совсем не хотелось домой.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил Капитан.

— Да, — ответила Джоанна. — Я бы еще выпила.

15

Когда Грейс приехала на работу, ее сразу перехватил Андерс и отвел в сторонку с таким видом, словно собирался предупредить о чем-то важном. Грейс заподозрила неладное — наверное, Мэтт не выжил. Наверное, об этом хотел сказать ей Андерс. Слушать, конечно, желания не было, но Андерс уже начал.

— Я просто хочу предупредить тебя, — сказал он, — что этот Майкл Лэвендер сегодня рвал и метал тут. Он и сейчас там, в палате, так что будь осторожна.

У Грейс отлегло от души, и даже вырвался какой-то нервный смешок.

— А что случилось-то? — спросила она, беспокойно глянув на дверь «хор о м Паваротти» в конце коридора.

— Ну, как ты, конечно, понимаешь, у твоего пациента масса поклонников, — сказал Андерс.

— Поклонников? Каких еще поклонников? — будто бы не понимая, спросила Грейс.

Андерс рассказал ей, что видел. Оказывается, женщин шесть, не меньше, все как одна, разумеется, красотки и явно не родственницы, ломились сюда, чтобы повидать звезду на больничной койке. Двое из них напоролись на Майкла Лэвендера, тот объявил их «персонами нон грата» и выгнал с помощью охранников.

— Надо же, удивительно, что шесть, а не двенадцать, — проворчала Грейс, испытывая уколы какой-то странной ревности. — Нет, шесть вообще-то тоже много, но когда он придет в себя, наверное, больше будет.

— Если придет в себя.

— Андерс!

— А что я такого сказал?

Но о негативной стороне Грейс не хотела думать.

— Так ты думаешь, они его подружки? Эти женщины.

— Почему бы и нет? — сказал Андерс. — Он же не женат.

— Пока не женат. Наверное, ведет беспорядочный образ жизни.

— Ой, да, это уж точно. Бедный парень!

Зависть Андерса вызвала у Грейс улыбку.

— А ты его фильмы видел?

— Да, жена таскает меня на них, а я, признаться, не понимаю, что она в нем находит. Не такой уж он и красавчик. Глаза, по-моему, слишком широко расставлены. Тебе не кажется?

— Возможно, — ответила Грейс, главным образом чтобы утешить Андерса, так как сама теперь считала Мэтта Коннера одним из красивейших мужчин на свете. Хотя внешность для нее не имела особого значения — Гэри-то у нее точно был не Давид.

— Только не вздумай влюбляться в него, — сказал Андерс, причем на этот раз на полном серьезе.

Грейс рассмеялась:

— Не волнуйся, я и работу эту так получила — не давала повода для опасений по этой части.

Поговорив с Андерсом, она направилась по коридору в сторону «хор о м Паваротти».

Как и предупреждал Андерс, Майкл Лэвендер торчал в палате. Он сидел в кожаном кресле возле постели больного в кремовом костюмчике и бледно-пурпурном галстуке. Он читал вслух, кажется, какой-то сценарий и выглядел так, словно провел без сна неделю.

Завидев Грейс, он как-то смешно заморгал и поднялся ей навстречу.

— A-а, это вы, а то я уж было подумал, что опять кто-нибудь из этих паразиток лезет. — Он потряс в воздухе сценарием. — Не могли бы вы сделать мне одолжение и почитать это Мэтту сегодня ночью? Харви горит желанием снимать этот фильм, и главное, Мэтту он понравился. Он прочел сценарий на прошлой неделе и сказал: «Я должен сыграть эту роль! Это моя роль. Я просто рожден для нее». Вот я и решил почитать ему сценарий, и как только дошел до первой сцены секса, его электроэнцефалограмма прямо замигала-замигала… — Дэвендер изобразил в воздухе пальцем волнистую линию. — Как если бы мозг его пришел в возбуждение. Может такое быть?

— Ну, с уверенностью ничего утверждать нельзя, — сказала Грейс. — Барбитураты подавляют мозговую активность, поэтому показаниям приборов в данном случае нельзя доверять полностью.

Грейс подошла к пациенту, чтобы осмотреть его, прежде чем пойти поговорить с Дэрэсом или Фредом Хиршем. И вот странно — посмотрев всего один фильм с участием Мэтта, Грейс теперь относилась к нему совсем по-другому. Она словно слышала его голос, представляла его себе живым и здоровым, чего не было раньше.

— Так вы говорите, показаниям приборов нельзя доверять? Вот уж порадовали!

— На самом деле вам следует поговорить с доктором Дэрэсом, — сказала Грейс, продолжая осматривать Мэтта. Ее поразило, каким скромным и неискушенным он сейчас выглядел — ни за что не скажешь, что перед тобой избалованная вниманием прессы и публики кинозвезда. Ангел, да и только.

— А у меня появилась идея! — воскликнул Лэвендер. — Мы можем читать сценарий вместе. Вы будете говорить за Мелиссу Овен, миссис Карвакян и за проститутку. А еще говорят, тут для женщин нет хороших ролей!

— Вам, наверное, нужно пойти домой, мистер Лэвендер, — с улыбкой сказала ему Грейс. — Отдохнуть, выспаться. Ведь Мэтт в надежных руках. А если появятся какие новости, то мы свяжемся с вами по телефону, который вы нам оставили.

— Вы что же, гоните меня? — В голосе Лэвендера сквозили нотки откровенного недовольства.

— Часы посещений кончились. Нет, я знаю, что вы не просто посетитель, но у нас свои порядки. Зато вы можете прийти завтра рано утром, это я вам обещаю.

Майкл Лэвендер фыркнул с видом оскорбленного достоинства и горделиво вскинул подбородок.

— Но имейте в виду: если что-нибудь из этих ваших ЭЭГ, ЭКГ, или как вы их там называете, запикает, забикает, замигает или засвистит, то Майкл Лэвендер должен быть проинформирован. Вы ведь знаете, сколько пациентов ежегодно умирает в США из-за медицинских ошибок, которых можно было избежать? Двести тысяч! Это же путающая цифра! Так что, пожалуйста, не зевайте тут.

— Мы будем делать все, что в наших силах, мистер Лэвендер.

Майкл устало вздохнул, не зная, как реагировать на этот официальный тон.

Когда он ушел, Грейс посмотрела медицинскую карту Мэтта, которую заполняла Кэти. Никаких признаков инфекции, никакого эффекта от медикаментозного вмешательства. Дыхание чистое. Общее состояние стабильное.

Грейс сидела в кожаном кресле и неторопливо листала оставленный Лэвендером сценарий. Ей хотелось почитать ему вслух, но она стеснялась, так как знала, что актриса из нее никудышная. Поэтому она стала просто с ним разговаривать.

— Привет, Мэтт, — мягко проговорила она. — Меня зовут Грейс. Я твоя сиделка. Ты, возможно, даже помнишь меня — я была у тебя сегодня утром. Ну а теперь вернулась. Предлагаю как-то развеять ночную скуку. Хочешь о чем-нибудь поговорить?

Грейс внимательно наблюдала за лицом мужчины, пытаясь уловить хоть малейшее движение или подрагивание мускулов. Но его лицо оставалось неподвижным. Электроэнцефалограмма тоже была ровной. Но Грейс чувствовала, что надо продолжать общение. Быть может, он услышит ее из глубин сознания.

Она решила рассказать ему историю про своего деда — как тот влюбился в юную медсестру, женился на ней и построил дом, в котором Грейс теперь живет. История была простая, легкая, к тому же Грейс сама слышала ее великое множество раз, поэтому и рассказывала ее так, словно описывала свой собственный жизненный опыт. И это было лучше, чем читать ему, — от этого она сама устала бы, и ее наверняка начало бы клонить в сон. В конце истории, когда она уже рассказывала про пышную свадьбу на Бэй-авеню с кортежем из пожарных машин бригады № 63, на глазах у нее выступили дурацкие слезы, и она ничего не могла с ними поделать.

— Что, опять байки травим? — раздался вдруг мужской голос.

Грейс обернулась.

— Фредди! И давно ты тут стоишь?

— Не знаю. Время останавливается, когда ты рассказываешь. Птицы падают с неба на лету.

Грейс покраснела и смахнула слезу.

— Я знаю, что это банально — рассказывать про своих дедушку и бабушку.

— Ничего подобного, — возразил Фред. — Эй, а можно, я поговорю с ним немножко?

— Ну конечно. Поговори.

Фред подошел к постели Мэтта с другой стороны и посмотрел на него с восхищением.

— Привет, Мэтт! Я доктор Хирш, — сказал он. — Ну-ка расскажи мне, каково это — трахаться часами напролет?

От такой неожиданной пошлятины Грейс хихикнула:

— Доктор Хирш, ну как вам не стыдно?!

Фред тоже рассмеялся. И вдруг неожиданно стал серьезным.

— Около часа назад я разговаривал с Дэрэсом, — сообщил он. — Послезавтра мы собираемся выводить его из комы.

— Вот как? Так скоро? — удивилась Грейс.

— Давление почти в норме, и никаких осложнений мы не наблюдали. Так что из комы будем выводить. Несмотря на риск.

— Риск все-таки есть?

— А как же? Риск всегда есть. Тут просто — или повезет, или нет. — Фред снова посмотрел на Мэтта. — А насколько я понял из желтой прессы, Мэтт Коннер — везучий малый.

16

На следующий день Грейс, Джоанна и Черри встретились в пять часов в «Соловьях» пообедать.

Грейс и Черри сразу надели синие сестринские штаны, поскольку обеим нужно было заступать на ночное дежурство; они пришли в бар первыми и заняли столик у окна. У Капитана был «тихий час» — он играл за стойкой в шахматы с Эдом Рыбаком. Рядом с Эдом сидела Конни Уилберсон, библиотекарша-пенсионерка, и уже, наверное, в тысячный раз потчевала его своей несбыточной мечтой вернуть на Черепаший остров огромных кожистых черепах, находящихся под угрозой исчезновения. Когда в середине семнадцатого века английские поселенцы прибыли на эти берега (о чем Конни неизменно рассказывала всякому приезжему, кого угораздило оказаться с ней рядом), первое, что они заметили, было как раз огромное количество гигантских черепах, лежащих на камнях. Это и были гигантские черепахи, самые крупные на земле, вес их иной раз достигал тонны, а название «кожистые» они получили за свой мягкий панцирь. Островитяне-аборигены, индейцы племени сиваной, промышляли в основном дичью и рыбой, но англичане, которые считали черепашье мясо деликатесом, такое количество громадных рептилий расценили прямо-таки как подарок небес. За каких-то двадцать лет черепах уничтожили почти полностью.

— Черепахи — это наше наследие! — выкрикивала обычно Конни, например когда устраивала очередную манифестацию перед «Моус Гросери», где она обращалась к властям города с призывом разработать проект по репатриации черепах. — Верните нам кожистых черепах!

Капитанова племянница Кейти, рослая, крепко сложенная семнадцатилетняя блондинка из Уэстчестера, принесла меню и водичку. Алкогольные напитки Черри и Грейс не стали заказывать, поскольку им предстояло ночью работать. Черри даже не открыла меню.

— Ты что, есть не собираешься? — спросила Грейс.

— Не знаю. — Она зевнула, изящно прикрыв рукой ротик, и прибавила: — Мне кажется, я больше устала, чем проголодалась.

— Нет, тебе надо что-то поесть, — сказала Грейс. — Тут и похлебка вкусная, и рыбка жареная с картошечкой.

— Ну ладно. Может, правда, чего-нибудь поем, — согласилась Черри, открывая меню.

Грейс посмотрела на подругу и заметила в ее облике что-то новое — какое-то теплое сияние, которому не могла подобрать названия. Такое впечатление, что Черри переживала какое-то сильное чувство, от которого вся словно светилась.

— У тебя все в порядке? — спросила Грейс.

— Ну да. У меня все отлично, — улыбнулась Черри. — А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, — сказала Грейс, не желая смущать подругу, но в то же время не в силах отделаться от любопытства. — Ты выглядишь такой счастливой в последние дни. У тебя что-то происходит?

Черри отвела глаза.

— Вообще-то да, кое-что происходит. Я хотела тебе рассказать, но подумала, может, глупо?

Она действительно хотела услышать слова одобрения от Грейс. Или хотя бы просто поделиться своим счастьем. Настолько сильным и мощным было ее чувство, что ей обязательно нужно было с кем-то поделиться.

Грейс сразу поняла, что здесь что-то серьезное и дело явно не обошлось без мужского пола.

— Ты не стесняйся, — сказала она. — Мне можно рассказывать все.

Черри колебалась, потом все-таки не выдержала.

— Я кое с кем встречаюсь.

— Так это же здорово! — воскликнула Грейс, надеясь, что ее радость не прозвучала преувеличенно, хотя на самом деле она даже почувствовала укол зависти. — И с кем же?

— Вообще-то ты его знаешь, — сказала Черри.

— Вот как? — Грейс быстренько перебрала мысленно всех мужчин из числа их с Черри общих знакомых, но почему-то никто не пришел на ум. — Ну кто это, Черри?!

Черри виновато подняла глаза, приготовившись принять на себя всю тяжесть осуждения.

— Это Рик, — сказала она.

— Кто? — Грейс сначала не поняла, потом до нее дошло. — Нэш, что ли?

— Помнишь, я как-то сказала, что еду встречать тетушку? — затараторила Черри. — Так вот я тебе наврала, потому что постеснялась сказать правду. — Она с мольбой смотрела на Грейс, ища поддержки. — Я же знаю, что ты не приветствуешь шашни с врачами, и знаю, как ты относишься к Рику…

— Черри, пожалуйста, не говори так. Рика я в общем-то даже не знаю. И ты не должна стыдиться, можешь рассказывать мне все.

— Нет, мы встречались-то всего пару раз, — сказала Черри, пряча глаза. — И я даже не знаю, выйдет ли из этого что-нибудь, но он приглашал меня на свидания, и я не хотела скрывать от тебя это.

— А тебе и не надо скрывать, — ответила Грейс с великодушием, которого не испытывала. На самом деле она была потрясена. Даже если опустить ее личную неприязнь к Рику, выходило, что из всех доступных ему в больнице женщин он выбрал самую молоденькую и самую неопытную. Черри. Хотя чему тут удивляться? Ведь Рик как раз из тех, кто не станет сидеть на пассажирском сиденье, ему непременно надо быть за рулем. Этого требует его эго.

Но Грейс решила не разубеждать Черри — не хотела брать на себя ответственность. Ведь кто знает, может, Черри с Риком как раз станут отличной парой. Так кто она такая, чтобы судить? К тому же она уже достаточно насоветовала Джоанне, настраивая ее против Донни, и теперь сама себе казалась (хотя, возможно, и напрасно) эдакой злобной грымзой, которой неприятно видеть рядом с собой чужое счастье.

— А у него, между прочим, полно хороших качеств, — сказала Черри. — Во всяком случае, пока он был со мною очень мил. — Теперь, когда она сделала признание, ей уже не хотелось сдерживать чувства. И опасения тоже. — Он мне действительно нравится, Грейс. Такого я еще никогда не испытывала.

— Так это же очень хорошо, — сказала Грейс со всей искренностью. — Просто я хочу, чтобы ты была счастлива, ты же знаешь это.

— Да. Знаю.

И все же Грейс чувствовала себя неуютно. Она надеялась, что это не зависть. Вряд ли зависть. Она никогда не завидовала чужому счастью, даже когда сама была несчастлива. Нет, это из-за Рика. Он намного старше Черри, слишком амбициозен и чересчур заботится о себе любимом. Грейс ему не доверяла. И не верила, что Черри обретет с ним свое счастье, особенно будучи в столь уязвимом положении.

Дверь открылась, и в бар вошла Джоанна, тоже в голубых сестринских штанах, поскольку шла с работы.

— Ой, извините, девчонки, опоздала! Без колес сегодня.

— То есть как без колес? Без мотоцикла, что ли? — удивилась Грейс.

— Что случилось-то? — спросила Черри.

Джоанна пожала плечами:

— Мотоцикл у меня Донни позаимствовал.

Конечно, она не могла рассказать им всю историю — как обещала Донни достать в больнице морфин и как потом испугалась, передумала и вместо этого отдала ему свой «мотик». И как позвонила ему сегодня утром насчет того, чтобы вернуть мотоцикл, и услышала, что он не отдаст его до тех пор, пока она не достанет для него наркотик. То есть Донни взял «Сьюзи» в заложники.

— A-а, Донни! — не без ехидцы усмехнулась Грейс, выпуская наружу неодобрение, которое все это время пыталась сдерживать в разговоре с Черри.

Но Джоанна была не в настроении терпеть подобное.

— Ну, мне еще только лекций сейчас не хватает, — огрызнулась она.

— Никаких лекций! — сказала Грейс, краснея. — Поверь мне, никаких лекций не будет! — И она быстренько сменила тему: — Ну как там на работе сегодня? Как обычно, зоопарк?

— Ты имеешь в виду из-за Мэтта? — Джоанна старалась говорить непринужденно, потому что, по правде сказать, не хотела ссориться с Грейс. — Да вообще-то нормально. Только из-за Кэти и этого урода Лэвендера я целый день даже нос не могла сунуть в палату, чтобы взглянуть на него хоть одним глазочком. Значит, вся надежда только на тебя. Кто же еще расскажет мне всякие интересные подробности?

— Да рассказывать-то в общем нечего, — виновато призналась Грейс. — В основном я просто пытаюсь коротать время, разговаривая с ним. К тому времени, когда он придет в себя, он будет уже наизусть знать мою историю. Если, конечно, слышит меня.

— А ты сказала ему, что он прекрасный слушатель?

Черри рассмеялась.

— Нет, я сказала ему, какой он придурок, что снимается в трюках без шлема, — сказала Грейс.

— Ну, это все равно что ногами пинать лежачего, — заметила Джоанна.

— Да я знаю. Наверное, не следовало мне этого говорить, — сказала Грейс.

— Да ладно, я пошутила, — успокоила ее Джоанна.

— Ой, Грейс, ему просто повезло, что именно тебя назначили его сиделкой, — сказала Черри. — Ты же лучшая медсестра в отделении. Потому тебя и выбрали.

— Пожалуйста, не надо, — смутилась Грейс. — Джоанна ничем не хуже меня.

— Не то что не хуже, а лучше, — сказала Джоанна, тряхнув грудью, и все трое рассмеялись.

К ним подошла Кейти, чтобы принять заказ. Черри заказала себе рыбу с картошкой, Грейс выбрала салатик, а Джоанна — похлебку и пинту «Гиннесса».

Когда Кейти ушла, Грейс обняла Черри за плечи и сказала Джоанне:

— Прямо перед твоим приходом Черри поделилась со мной просто потрясающей новостью.

— Ну-ка, ну-ка, рассказывай! — сказала Джоанна, придвигая поближе стул.

Черри смотрела на Грейс с благодарной улыбкой — не потому, что хотела рассказать всему миру про Рика (хотя именно так оно и было), а потому, что чувствовала, что Грейс на ее стороне. На ее стороне, несмотря на все свои сомнения.

— Ладно, расскажу, — кивнула Черри. — Только это должно остаться между нами. Хорошо?

— Я трепать языком не буду. Обещаю, — уверила ее Джоанна.

— Я переспала с Риком Нэшем.

— Ты сделала что?! — хором переспросили Джоанна и Грейс. До этого момента Грейс почему-то в голову не приходило, что Черри спала с Нэшем. Ей вообще почему-то казалось, что Черри не способна ни с кем переспать.

— Ты трахнула Рика Нэша?! — переходя на шепот, воскликнула Джоанна. — Когда? Как? Где?

— Да всего один раз, — сказала Черри, краснея до ушей. Она уже пожалела, что разоткровенничалась, хотя и испытала от этого облегчение.

— Ой, ну надо же, от нашего джорджийского персика откусили кусочек! — сказала Джоанна.

В первый момент Черри подумала, что Джоанна имеет в виду буквально, потому что Рик и вправду оставил у нее на животе следы своих зубов. Она снова покраснела.

Грейс заметила смущение Черри и пришла к ней на выручку.

— Ну а еще было что-нибудь интересненькое сегодня? — спросила она у Джоанны. — Мистера Коннера кто-нибудь навещал?

— Сегодня нет, — сказала Джоанна. — Только его отец. Он да еще Фаррен Траш! И черные очки у нее были просто зашибись — типа, она Жаклин Кеннеди на похоронах мужа! Вот стерва!

— Ты с ней разговаривала? — спросила Черри, с удовольствием погружаясь в атмосферу сплетен о звездах, которая так хорошо сочеталась с ее собственным любовным романом. Черри чувствовала себя на коне.

— Я только поздоровалась с ней, — сказала Джоанна. — На разговоры времени не было — она у Мэтта в палате торчала часа два, не меньше.

— Ничего себе, — сказала Грейс.

Джоанна пытливо посмотрела на Черри:

— Так ты действительно переспала с самым большим членом Манхэттен хоспитал? Это круто!

— Угу, — сказала Черри. — Я и так уже много лишнего наговорила.

— Ну и дела!.. — протянула Джоанна. — Ну и какой у него: большой или маленький? Я всегда думала, что маленький.

— Джоанна! — пристыдила ее Грейс.

— А что? — не унималась та. — Мы же друзья. Пытливый ум хочет знать.

— Ну, скажем так — жаловаться мне не на что, — уклончиво сформулировала ответ Черри.

Кейти принесла для Джоанны пиво, и разговор, под чутким руководством Грейс, повернул в другое русло — заговорили про необходимый ремонт дома, продукты, которые нужно купить, и про шум из яхт-клуба под окнами, давно ставший проблемой.

Разговор продолжался в том же духе и когда принесли еду, но каждая думала о своем. Черри — о том, как выспится сегодня ночью во время перерыва на дежурстве, а утром помчится к Рику домой. Джоанна прикидывала, как ей выцарапать обратно свой мотоцикл, не поддаваясь при этом на шантаж Донни, или, может быть, действительно легче спереть для него наркотики. А Грейс гадала, выживет Мэтт Коннер или нет.

17

Когда они поели, Грейс с Черри пошли на автобус, чтобы потом на метро добраться до Манхэттена. Племянница Капитана ушла через несколько минут после них. Джоанна решила еще немного посидеть и выпить. За ужином, издалека наблюдая за шахматной игрой Капитана, она несколько раз поймала на себе его взгляд. Она помнила их вчерашний разговор про китов и тигров, который так грубо и бесцеремонно прервал Донни. Она хотела продолжить его, поэтому, прихватив с собой бокал с пивом, подошла к барной стойке и спокойно подождала, когда партия окончится и Эд с Конни Уилберсон уйдут.

Когда они наконец удалились, Джоанна заказала себе еще пива. Теперь они с Капитаном были совершенно одни в баре.

— Вы извините за вчерашнее, — сказала Джоанна. — Надеюсь, вы не сочли моего мужа грубияном?

— Я не сужу о людях по одной встрече, — сказал Капитан.

— А впечатление какое сложилось? Впечатления-то после одной встречи остаются.

Капитан едва заметно усмехнулся:

— Впечатления я, пожалуй, оставлю при себе.

— Ну правильно, вы джентльмен. — Джоанна не знала, как быть — то ли обидеться за Донни, то ли поддержать Капитана в его неодобрении. Но, спрашивая мнение бармена, она и сама вдруг почувствовала большие сомнения насчет Донни. — Да ладно, Грейс тоже его недолюбливает, — сказала она.

— Я почти незнаком с ним.

— Он не умеет держать своего скакуна в стойле. Это я сообщаю на тот случай, если вам интересно, почему мы расстались.

— Мне неинтересно, — сказал Капитан. — Но мне очень жаль, что вы такое пережили.

Джоанна надеялась, что не выглядит жалкой.

— А вы были женаты? — спросила она.

— Очень давно, — ответил Капитан. — И очень недолго.

— А почему недолго? Что случилось?

— Об этом я предпочитаю не распространяться.

— Ну да, это не тема для досужих разговоров. — Джоанне послышался упрек в голосе Капитана, хотя по его виду не скажешь, что он обиделся. Она поспешила сменить тему: — А что вы делаете, когда не стоите за этой стойкой? Нам ведь любопытно.

— Нам? Это кому?

— Мне и девочкам. Мы разные вещи любим обсуждать.

— Да прямо жалко разрушать такую таинственность, — сказал Капитан, обходя стойку бара. Кажется, впервые в жизни Джоанна имела возможность оглядеть его с головы до пят. На нем были белая футболка, мешковатые темно-синие шорты и кожаные коричневые ботинки. Его крепкие загорелые ноги были покрыты густым белым пушком.

— Впечатляет, — сказала Джоанна. — Две ноги в наличии.

— Да, не всем так повезло, — заметил Капитан.

— Вы о чем? Что во Вьетнаме людям снарядами ноги отрывало? Очень своевременное замечание, учитывая, что я только что поела.

Капитан усмехнулся:

— А вы что, слабы на тошноту?

— Хватит уже обо мне, — оборвала Джоанна. — Лучше расскажите, чем вы занимаетесь в свободное время. Кроме встреч с дикими животными, конечно.

Капитан задумчиво посмотрел на нее и вдруг предложил:

— А давайте пройдемся. — И направился к выходу.

— Но… Куда же мы пойдем?

— Посмотрите, чем я занимаюсь в свободное время.

— А как же бар?..

Капитан открыл дверь, и Джоанну обдало удушливым уличным жаром.

— А это для чего? — сказал Капитан, выуживая из кармана толстенную связку ключей.

Они вышли из бара на дневное пекло. Капитан совсем не потел, пока они шли по Бэй-авеню с ее источающей пар растительностью и сонными старинными зданиями по одну сторону и старенькими покосившимися верандами рыбных ресторанчиков, растянувшихся вдоль берега. В будние дни эти заведения и их пустынные парковочные стоянки наводили на Джоанну грусть своим заброшенным видом. Словно какой-то безлюдный парк аттракционов. Капитан говорил о Конни Уилберсон и о ее идее вернуть на остров черепах, которую он тоже поддерживал. Если это произойдет, считал он, то застройщики, желающие превратить эту местность в первоклассный курорт, будут вынуждены воевать с целой армией защитников окружающей среды, которые поднимутся на защиту рептилий. Капитан очень беспокоился за здешних морских обитателей. Как рыбака-любителя его больше всего волновало истощение рыбных запасов, причиной чему был нерегулируемый лов, которым занимались крупные коммерческие компании. И по поводу экологического вопроса, связанного с деятельностью рыбоводческих хозяйств, он тоже имел свое мнение. Впрочем, будущее Черепашьего острова казалось ему оптимистичным — все-таки он располагался на отшибе и был уязвим для затопления, поэтому вряд ли мог превратиться в какой-то солидный курорт.

— Да пусть себе мечтает, я даже рад, — произнес Капитан с нотками местечкового патриотизма в голосе. — С парой дюжин гигантских черепах я как-нибудь уживусь, если их привезут сюда.

— Да, я, кажется, понимаю теперь, — сказала Джоанна, отирая пот со лба. — Черепашья переправа. Права черепах. «Спасите черепах!» Ежегодные черепашьи гонки на Черепашьем острове. «Пригласите черепаху на пикник!» А потом картина: черепахи заняли весь остров. Двухсотпятидесятикилограммовые черепахи-убийцы. И жалкая горстка людей забаррикадировалась в «Соловьях» и держит оборону. Как в «Рассвете мертвеца».

Капитан усмехнулся:

— Зато сколько черепашьего мяса, сколько супа деликатесного можно наварить!

— А вы съели хоть одну черепаху?

— Не целиком. Их вес же иной раз тонны достигает.

Они перешли на другую сторону Бэй-авеню и направились к набережной. Словно белые горы, в небе громоздились грозовые тучи.

— А я поняла, куда мы шли, — сказала Джоанна. — Куда еще может вести «капитан»? К лодкам, конечно. — Она следовала за Капитаном по длинному пирсу.

— Вот здесь она, моя красавица, — сказал Капитан.

Его «красавицей» оказалась двадцатичетырехфутовая белая яхта.

— Я приобрел ее пять лет назад, — объяснил он, ступая на борт.

Джоанна в нерешительности стояла на краю мола. Капитан протянул ей руку. Джоанна, чей мореплавательский опыт сводился всего к двум поездкам на прогулочных катерах, взяла его большую руку и ступила на палубу. Он долго держал ее руку в своей. Рука Капитана была крепкая. От силы, заключенной в ней, даже дрожь пробирала. Только когда Джоанна почувствовала себя твердо стоящей на ногах, он отпустил ее.

— Спасибо, — сказала Джоанна.

— Она может идти шестьдесят миль в час, — с гордостью заметил Капитан. — Заведи ее в самый жестокий шторм, и она проскочит.

Джоанна представила себе, как летит на яхте по бушующим волнам, а Капитан стоит у штурвала. Ух! Даже дух захватило от такой фантазии!

— Значит, вы ходите на ней в море, когда возникает желание, — сказала она.

— Можно и так сказать, — сказал Капитан и объяснил, что купил яхту главным образом для того, чтобы использовать ее для частных рыболовных экскурсий. Наловить скумбрии, камбалы, морского окуня — вот чего хотели люди и платили ему за это. Из-за болей в спине он выходил на такие морские прогулки все реже, но все-таки иногда закрывал днем «Соловьи».

— А имя у яхты есть? — спросила Джоанна, шатаясь на качающейся из-за морского волнения палубе.

Капитан опытным глазом бывалого морехода глянул на сгущающиеся тучи.

— Ее зовут «Сьюзан».

Джоанна теперь сообразила, откуда у Капитана на плече наколка с именем Сьюзан.

«Наверное, жена», — подумала она, а вслух сказала:

— Забавное совпадение: у меня мотоцикл «Сьюзи». «Сьюзан» или «Сьюзи».

Яркая молния театрально полоснула в небе, вслед за ней прогремел оглушительный громовой раскат. Джоанна инстинктивно схватилась за руку Капитана. Грозу она ненавидела. Тучи приобрели зловещий серый цвет и уже заволакивали все небо.

— Лучше бы нам уже идти, — сказал Капитан. — Я помогу вам выбраться. — Он поддержал ее за бедра и помог вскарабкаться на мол. Джоанна так и не поняла, что это было: то ли непроизвольное движение, то ли ухаживание. Да в общем-то ей было все равно.

Они теперь бежали по пирсу, прикрывая глаза от несущейся по воздуху пыли. При каждом раскате грома Джоанна крепче впивалась в локоть Капитана. Когда до бара оставалась пара сотен ярдов, пошел дождь.

— Бежим! — крикнула Джоанна.

Капитан рассмеялся.

— Неужели никогда не попадали под дождь? — прокричал он сквозь шум грозы. — А ведь это одна из приятнейших вещей на свете!

— Бог ты мой! Да я же сейчас вся промокну! — воскликнула Джоанна, хватаясь за руку Капитана.

Новый раскат заставил Джоанну сильнее прижаться к нему. А он по-прежнему хохотал.

Они вбежали под крышу «Соловьев» и, смеясь, стали смотреть на ливень.

— Я люблю дождик, — сказала Джоанна. — А вот мокнуть не люблю.

— Может, переоденетесь в сухое? — сказал Капитан. — Я найду для вас что-нибудь — до дома-то дойти. Футболку и шорты.

Джоанна совсем забыла, что Капитан живет рядом с баром. От кухни в его квартиру наверх вела лестница. Это он что же, предлагает ей подняться туда вместе с ним?

Даже если намерения Капитана были невинны (а она в этом не сомневалась), она все равно не могла отделаться от смущения, охватившего ее теперь, когда она вспоминала, как хваталась за него под дождем. Оставалось только надеяться, что он не счел это дешевым заигрыванием.

— Спасибо, Капитан, но мне, наверное, лучше все-таки пойти домой, — сказала она.

— Зовите меня просто Хоуг.

— Хоуг?

— Да. Похоже, дождь стихает.

— Верно, — отозвалась Джоанна. — Не может же он лить вечно, Хоуг.

— А может, пообедаем? — предложил Капитан. Они стояли в трех шагах друг от друга. Мокрые, выгоревшие на солнце волосы Капитана прибились за уши. Глаза его были цвета серой воды. У Джоанны странно защемило в груди.

— Нет, мне правда нужно идти домой, — сказала она. — Вернее, не домой, а забрать «Сьюзи». Мой мотоцикл. Я должна забрать его у Донни, а то ему, знаете ли, больно хорошо живется. — Она шагнула под дождь, который действительно стихал. — Но может, увидимся попозже? Вы будете открыты?

— Для вас в любое время, — ответил Капитан, пристально глядя на нее. В глазах его плясали смешинки.

— Вот и отлично, — пятясь к выходу, сказала она. — Может, и увидимся.

И, повернувшись, она вышла под теплый моросящий дождик и побрела в сторону дома.

18

Выйдя из лифта, Грейс и Черри еще из коридора увидели Андерса — он стоял в сестринской среди компьютеров и наваленных грудами папок. Он рассеянно смотрел на Грейс, пребывая в задумчивости и держа в руке красную карточку, на которой его собственной рукой было выведено имя Майкла Лэвендера.

Это мрачное предостережение вызвало у Грейс смех.

— Ну ладно, хорошо тебе повеселиться, — сказала Черри и шмыгнула в одну из комнат.

По дороге на работу она поделилась с Грейс своими планами — хотела во время перерыва сбегать где-нибудь перекусить с Риком. Грейс немножко завидовала ей — нет, не ее полуночным свиданкам, а присущей только молодежи смелости, толкающей на романтические приключения. Сама она, похоже, была на такое не способна — просто энергии не хватило бы.

Когда Грейс вошла в сестринскую, Андерс опустил красную карточку и напустил на себя фальшиво-гостеприимный вид гостиничного служащего за конторкой.

— Привет, — произнес он. — Добро пожаловать в ад!

— Что опять стряслось? — поинтересовалась Грейс.

Андерс вздохнул:

— О Господи, с чего начать-то? А, ну да, с того, что он грозился меня прикончить.

— Прикончить?

— Да, прикончить. Именно это слово он употребил.

— За что же?

— За то, что я отказался поменять у пациента трубку питания.

— А что с ней было не так?

— А ты разве не знаешь? Трубка питания, оказывается, загрязняется, потому что по ней, видите ли, проходит пища. А это означает, что в трубке могут поселиться смертоносные бактерии. Они могут проникнуть в кровь пациента и убить его. И поэтому, сестра Кэмерон, мы с вами должны менять трубку ежедневно, а то и дважды в день. Для гигиены.

— Понятно, — сказала Грейс. — Спасибо. — Она очень надеялась, что Лэвендер попытается навесить и ей на уши эту чушь, и уже горела от нетерпения вступить в схватку.

К «хоромам» она шла, укрепив боевой дух, но каково было ее удивление, когда, открыв дверь в палату, она обнаружила, что Лэвендер там не единственный посетитель! Грейс ожидала увидеть Лэвендера в кресле рядом с постелью больного — читающим Мэтту сценарий или тихонько хлюпающим в салфеточку. Но Лэвендер дрых на кожаном диване, а возле постели в кресле сидел не известный Грейс мужчина. Лет шестидесяти, широкоплечий, рыжеволосый, с загорелым обветренным лицом. На нем были голубые джинсы, коричневые ботинки и красная фланелевая рубашка. Он грустно и как-то вопрошающе посмотрел на Грейс и поднялся ей навстречу. В руках его была Библия.

— Здравствуйте. Я Уэйд Коннер, — проговорил он с техасским акцентом. — Я отец Мэтта.

— Здравствуйте. А я Грейс. — Грейс поразило сходство между отцом и сыном — те же жестко, но изящно очерченные скулы, крепкий подбородок, тонкий, чуточку вздернутый кверху нос. — Я дежурю у Мэтта по ночам, — пояснила Грейс. — Вы уже разговаривали с доктором Дэрэсом?

— Да, разговаривал, и он показался мне весьма компетентным специалистом.

— О да, он действительно один из лучших врачей-неврологов в мире. — Грейс хотелось подбодрить Уэйда Коннера, хотя он, похоже, и так неплохо держался при таких-то обстоятельствах. Подобную выдержку Грейс приходилось наблюдать у посетителей реанимационного отделения. Она считала это вопросом веры.

— Меня сюда вызвал мистер Лэвендер, — сказал Уэйд, словно желая объяснить свое присутствие здесь. — Это тот человек, что спит сейчас на диване. Я не был знаком с ним, но он сразу позвонил мне и рассказал о случившемся. По правде сказать, Грейс, я поначалу растерялся и не знал, что делать. Мистер Лэвендер хотел оплатить мне билет на самолет, но я сказал: «Нет!» Я не стыжусь признаться, что не люблю самолеты, — ведь если бы Господь хотел, чтобы мы летали, то Он дал бы нам крылья. Но Он не дал. Поэтому я примчался сюда на своем грузовичке — торопился, как мог.

— Вот и хорошо, — сказала Грейс, отметив про себя его огромное чувство собственного достоинства.

А Уэйд продолжал:

— К несчастью, маме Мэтта уже не суждено увидеться с сыном. Она умерла, когда Мэтту было тринадцать. Собственно говоря, тогда-то и начались все проблемы.

— Проблемы? Какие проблемы? — спросила Грейс, осматривая Мэтта. Она решила, что подождет, когда Уэйд выйдет, чтобы взять у Мэтта кровь на анализ и вымыть его.

— Как раз примерно в то время он стал каким-то необузданным и бесшабашным, — объяснил Уэйд. — Его потянуло на скейтборд, на эти безумные трюки, после которых у него были разбиты все локти и коленки. Когда из скейтборда он вырос, то появился велосипед-вездеход, а в шестнадцать он купил себе поношенный спортивный автомобиль и разукрасил его какими-то воинственными рисунками. Увлекся гонками и в итоге однажды не справился с управлением и перевернулся — чудом остался жив. Всего несколько реберных трещин и ушибы. — Слезинка сбежала по закаленной ветрами щеке Уэйда, но он с присущей ему разговорчивостью продолжал: — И теперь вот этот ужасный случай. Переломов нет, как мне сказали. И я думаю: что бы это означало? Ведь это знак Божий. — Уэйд с любовью смотрел на сына. — Прямо на ангела похож, правда? На ангела небесного. — И он обратился к сыну: — Мы скоро поднимем тебя на ноги, сынок. Поднимем, и я увезу тебя домой поправляться. Подальше от этой кутерьмы! Понял? — Он силился улыбнуться, и Грейс заметила, что он на грани срыва.

— Добрый вечер, — поздоровался вошедший в палату Фред Хирш.

Уэйд поднялся ему навстречу.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я Уэйд Коннер, отец Мэтта.

— Фред Хирш, — представился Фред, пожимая Уэйду руку через постель. — Компьютерная томография показала отсутствие кровотечений, а магнитно-резонансное сканирование — что внутричерепное давление снизилось, правда, не так существенно, как нам хотелось бы, но оно стабилизировалось в нужную сторону, что очень важно. Теперь самое главное — избежать инфекции, тогда в самом лучшем случае к концу недели мы начнем выводить его из комы.

— Ой, это было бы очень хорошо, — сказал Уэйд. — Ведь я знаю, какой это долгий и трудный путь.

— Вопрос только, как долог и труден он будет, — заметил Фред в свойственном ему дружеском тоне. — Это мы узнаем, когда он придет в себя.

Докладывая отцу о состоянии сына, Фред, однако, умолчал о повреждениях мозга, и Уэйд тоже не стал заострять на этом внимание. Похоже, для него главное было, чтобы сын вообще пришел в себя. На большее он пока и не рассчитывал.

— Мне, наверное, лучше уйти и не мешать вам работать, — сказал Уэйд. — Мистер Лэвендер обещал отвезти меня в отель. — Он еще раз посмотрел на Мэтта. — Ох, Мэтти!.. Сыночек мой!.. — вздохнул он, наклонился и поцеловал Мэтта в лоб.

— Что здесь происходит? — раздался вдруг с дивана хриплый голос Майкла Лэвендера. Он проснулся и в ужасе обнаружил в палате большое количество народу, собравшегося у постели больного. Волосы Лэвендера были всклокочены, глаза от испуга вылезли из орбит.

— Все в порядке, — успокоила его Грейс. — Вот, доктор Хирш пришел поговорить с мистером Коннером, которого, кстати, нужно отвезти в отель.

Сдержавшись в присутствии доктора, Лэвендер сумел взять себя в руки, хотя Грейс чувствовала, что для разговора с ней он припас изрядную порцию недовольства. Лэвендер явно был трусоват и тушевался перед белым халатом врача или значком охранника.

Когда Фред, Лэвендер и Уэйд Коннер ушли, Грейс облегченно вздохнула и приступила к обычной процедуре — перевернула пациента на бок, взяла у него на анализ кровь, вымыла губкой тело, гладкое, загорелое, поразительно безволосое — видимо, он пользовался лазером для удаления волос, даже в области интимных мест. «Ну надо же, какой редкий случай!» — подумала Грейс. Уэйд справедливо подметил, что кости не переломаны и это удивительно.

Закончив, Грейс села в кресло рядом с постелью пациента и увидела на полу сценарий, который Лэвендер читал вчера вечером Мэтту. Грейс подняла его, раскрыла наугад и принялась читать. Это была история про какого-то мужчину по имени Джек и женщину по имени Миранда — они ехали в поезде по Китаю, и за ними гнались преступники. Прочитав несколько страниц, Грейс поняла, что проголодалась.

19

Придя домой из «Соловьев», Джоанна первым делом позвонила Донни и сказала ему, что собирается забрать свой мотоцикл, причем «прямо сейчас».

— Я хочу приехать и забрать «Сьюзи», — заявила она воинственным тоном. Она ожидала, что Донни вцепится в мотоцикл мертвой хваткой и станет придумывать разные предлоги, чтобы не встречаться с ней сегодня. Но он, как ни странно, попросил приехать к нему в девять.

— А зачем домой-то? — удивилась Джоанна. — Просто скажи, где он стоит, и я его заберу.

— Нет, ты заскочи ко мне на минутку, а потом я отведу тебя к мотоциклу, я все-таки джентльмен, — сказал Донни.

Интересно, что он задумал? Джоанна терялась в догадках. Уж больно не хотелось ей идти в его квартиру, где она не появлялась с тех пор, как переехала жить к Грейс на Черепаший остров. Сто лет там не была, чем очень гордилась. Она совсем не хотела, чтобы ее трезвое отношение к их разводу пошатнулось из-за эмоций, которые могли всколыхнуться в ее душе при виде их с Донни бывшего дома. Она даже решила, что если они с Донни воссоединятся, то это будет в другой квартире. А на этой она поставила крест.

И все-таки ее тянуло туда любопытство. Слишком много хороших воспоминаний осталось, несмотря ни на что. Сколько раз они справляли там Рождество, клали друг другу подарки под елочку, которую сами украшали светящимися гирляндами и карамельными свечками! А как они красили стены, делая это радостно, задорно, полные надежд на прекрасное будущее! И как она приходила, уставшая, после работы и Донни обнимал ее и обязательно щипал за попку.

В общем, Джоанна согласилась, хоть и неохотно, встретиться с Донни в этой квартире, которую она с некоторых пор насмешливо называла «местом преступления». Донни был слишком непробиваем, чтобы понять ее юмор, и думал, что она считает преступлением их развод, в то время как Джоанна считала преступлением его секс с какими-то непонятными бабами в их супружеской постели. Но растолковывать ему это Джоанна не собиралась.

Приняв душ, она надела легкое летнее платьице, которое купила еще в апреле и которое до сих пор валялось неношеным. Джоанна вообще редко носила платья. А это было симпатичное — коротенькое, с расклешенным подолом и веселыми разноцветными полосочками.

Когда она на метро добралась до Нижнего Ист-Сайда, было уже больше девяти, и Джоанна знала только одно — она жутко хочет есть. Она сначала собиралась купить себе порцию пиццы перед тем, как подняться в квартиру, но ей совсем не хотелось заставлять Донни ждать. Поэтому она сразу направилась в свое бывшее жилье, открыла своим ключом замок в подъезде и пешком поднялась на четвертый этаж. Ей трудно было поверить, что почти год она не поднималась по этим грязным ступенькам, она даже разволновалась от этих мыслей. В носу защипало от охвативших ее эмоций, и слезы навернулись на глаза. Она не знала, постучать или отпереть своим ключом. Но с какой стати она должна стучаться в свою собственную дверь? Хотя, с другой стороны, это дверь Донни, его квартира. И табличка на двери с его именем. А она только жила здесь какое-то время как у себя дома.

Она все-таки сама открыла, совершенно не готовая к тому, что ее ждало.

Справа от прихожей была кухня, и там Донни, голый по пояс, стоял у плиты и что-то помешивал деревянными ложками в четырех кастрюлях. Джоанна вспомнила ароматы бабушкиной кухни в Шипшед-Бэй — сногсшибательный букет запахов лука, чеснока, оливкового масла, помидоров, перчиков и колбасы. Джоанна вечно клянчила у бабушки попробовать, и та, как обычно, подмигнув, говорила: «Только не говори своим братьям!» — и с заговорщическим видом подносила к губам Джоанны деревянную ложку. После смерти бабушки шесть лет назад Джоанне достались в наследство все ее рецепты, которые теперь хранятся в нижнем ящике кухонного буфета. Рецепты были дороги Джоанне как память, а не просто как рецепты блюд. Бабушка всегда говорила, что по этим рецептам может приготовить каждый, но ни у кого не получится так же вкусно. Она, конечно, была права. И если бы даже Джоанна интересовалась кулинарией, она бы все равно не рискнула вернуть к жизни бабушкино кулинарное мастерство. Рецепты она оставила здесь специально — чтобы сохранить в этой квартире какую-то часть себя. И вот теперь записи оказались востребованы — это Джоанна поняла, когда увидела на столе карточки, исписанные бабушкиным почерком.

Потом она взглянула налево, в гостиную, и сердце у нее защемило. Это была не комната, а помойка. Диван и кресла завалены ношеной одеждой; журнальный столик в восточном стиле, который она сама купила в шикарном мебельном магазине, похоронен под грудами бумажек, журналов и грязной посуды. Но больше всего ее убило огромное количество упаковочных коробок, какие используют при переезде — тех самых коробок, в которые Джоанна грозилась сложить все до единой свои вещички всякий раз, когда пугала Донни, что она никогда не вернется. До этого не дошло, но коробки с тех пор так и стояли на полу в том виде, в каком оставила их Джоанна, — наполовину набитые всякой всячиной: банными полотенцами, посудой, книгами, старой обувью.

— Привет! — окликнула она Донни.

Тот обернулся.

— Привет!

Он окинул ее взглядом с головы до ног.

— Какое у тебя миленькое платьице, Джо! Ты у нас теперь кто? Мисс Вселенная?

— Донни, ты чем занимаешься?!

— Еду готовлю, солнце мое. Это теперь мое новое хобби.

— По бабушкиным рецептам?

— А почему бы и нет? — Он задумчиво нахмурился. — Или ты думаешь, я разгневал ее этим?

— Да ну, нет, конечно! Наоборот, она наверняка рада.

В голове мелькнуло подозрение: Донни готовил не к ее, а к чьему-то еще приходу. Ведь он ни словечком не обмолвился о том, что они будут ужинать.

— И ради кого ты затеял эту стряпню? — как можно более непринужденно поинтересовалась Джоанна.

— А ради кого, ты думала? Ради меня, ради тебя и ради пса по кличке Бу.

— А может, я уже ела. А?

— Такие роскошные женщины, как ты, никогда не едят много. Поэтому вас надо кормить. Как детей. А? Я прав?

— А я знаю, что ты делаешь, Донни.

— Что же?

— Ты пытаешься меня соблазнить.

Донни от души расхохотался:

— Соблазнить? Тебя? Да я это давным-давно уже сделал, солнце мое! А это просто ужин. Так что садись, и я налью тебе бокальчик вина.

Только сейчас Джоанна услышала доносящуюся из спальни музыку — «Маловато, зато кайф» рок-группы «Клаймэкс». Это же их с Донни свадебная песня!

— Донни!

— Что, дорогая? — отозвался Донни, двигая бедрами в такт музыке. И, взяв в руку деревянную ложку, он, словно в микрофон, пропел: — «Ужасно будет, если я в руках не удержу тебя!..»

— Поверить не могу, что ты слушаешь эту песню! — воскликнула Джоанна.

Ей теперь было интересно, уловил ли Донни тогда в «Соловьях» некий заряд, пробежавший между нею и Хоугом. А может, он что-то почувствовал и догадался, что она ходила к Капитану Хоугу на яхту, и что они потом возвращались под дождем, и что когда они с Хоугом вернулись промокшие до нитки в бар, у нее возникло странное неведомое чувство, и что она гадала, поцелует ее Капитан или нет. Капитан не поцеловал, а может, просто не успел, потому что Джоанна ушла, и слава Богу, что ушла, потому что теперь она была здесь, в своем доме, и сгорающий от ревности муж наливал ей в бокал кьянти.

— Спасибо, — сказала Джоанна, беря у него из рук бокал. Она сразу сделала большой глоток, чтобы успокоиться.

— Ты вообще в порядке? — спросил Донни.

— Да, у меня все в порядке, — сказала она, хотя едва сдерживала эмоции, готовые прорваться наружу. Все-таки это был ее муж. И ее жизнь. Иногда она бывала очень сентиментальной. Но пыталась контролировать себя. — У тебя такой свинарник, Донни!

— Ха! А ты знаешь, какая разница между «Роллинг стоунз» и шотландским пастухом?

Джоанна картинно закатила глаза.

— «Роллинг стоунз» говорят: «Эй ты, вали подальше от моей тучки!» — а шотландский пастух говорит: «Эй ты, Мистер Тучка, вали подальше от моей овечки!»

Джоанна не удержалась от смеха.

— Прикольно, Донни! — И, вдруг посерьезнев, она кивнула на гостиную: — А что здесь до сих пор делают эти коробки? И когда ты вообще последний раз убирался?

— Здесь все осталось так, как было, когда ты меня бросила, — сказал Донни. — Мне так нравится. А когда ты вернешься, я уберусь.

— Ой, ну ты чокнутый! Прямо сумасшедший!

— А из-за кого сумасшедший-то? Из-за тебя, куколка. И я вижу, кому-то надо еще немножечко выпить. — И, как заправский ухажер, Донни снова наполнил бокал Джоанны.

— Мне больше не надо, — пыталась сопротивляться Джоанна, но не смогла его остановить. — Ты лучше скажи, где «Сьюзи».

— Кто?

— «Сьюзи». Мой мотоцикл.

— A-а, он стоит через квартал отсюда. Гоняет как зверь.

— А я знала, что «Сьюзи» тебе понравится.

— Да, понравилась, — сказал Донни. — Но мне больше нравится ее хозяйка. На вот, попробуй. — Донни протянул Джоанне ложку с томатным соусом.

Она закрыла глаза и открыла рот. Соус был, конечно, не такой, как у бабушки, но близок к тому — Джоанна практически слышала в этот момент голоса дяди и тети и своих двоюродных братьев в соседней комнате. — Ой, Донни, какая вкуснотища! Разве что соли добавить.

Не успела она договорить, как Донни наклонился и поцеловал ее в губы. Джоанна, конечно, была застигнута врасплох, но когда поняла, что произошло, то так и не смогла решить, что ей делать — послать его или стерпеть и посмотреть, что будет дальше. Ведь это же было не противно, а, наоборот, как-то ностальгично. Ее буквально уносило в прошлое — не столько от поцелуя, сколько от запахов и вкусов. А от этой песни, которая звучала у нее на свадьбе и сейчас звучала у нее в ушах, она снова уносилась душой в Рим, снова стояла у фонтана Треви под густо-синим небом, в сладком поцелуе обхватив за шею любимого.

А в следующий момент Донни подхватил ее со стула и понес в спальню — перенес на одном дыхании, одним махом, как раньше. Только теперь между ними словно висела эта злосчастная сережка. Такое впечатление, что Донни пытался стереть из их памяти этот жуткий случай, восстановив Джоанну в роли королевы их спальни. Джоанна не стала его останавливать. Целуясь, они упали на кровать, и теплая рука Донни стала ласкать грудь Джоанны.

Вот тогда-то она и решила остановить его — все-таки они собирались поговорить о деле, и к тому же она по-прежнему злилась на него из-за той сережки. Но настойчивость Донни, даже какая-то властность и упертость сделали сопротивление невозможным. А кроме того, когда до тебя никто не дотрагивался уже много месяцев, прикосновение мужских пальцев может всколыхнуть во всем организме миллионы крошечных ворсинок. Джоанна никогда не могла понять, как Грейс живет без этого, и уж чего не хотела, так это оказаться в категории стареющих, лишенных секса женщин, хранящих верность мужчине, которого давно нет рядом. Но все дело было в том, что они с Донни были до сих пор супружеской парой, а стало быть, им вроде как полагалось позволять себе такие моменты — но позволять до тех пор, пока они не поймут, что лишь моментами сексуальной близости проблем не решишь и брак не спасешь.

Конечно, оба это понимали. Просто играли в такую игру. И все же Джоанна видела, как Донни хочет, чтобы она вернулась навсегда — чтобы разгребала его бардак, стирала его одежду и ужинала вместе с ним перед телевизором заказанным по телефону фастфудом. Но слезами он ничего не добился, поэтому и устроил все это — клубничные свечи, свежие простыни и ее медленно спадающее с плеч платьице. И к своему удивлению, она обнаружила нечто необъяснимое и неизведанное, оказавшись голышом в своей собственной бывшей постели. Это ощущение разожгло в ней огонь страсти. Донни тоже разделся, теперь сняв с себя и брюки. Он полез на Джоанну, но она, обвив его крепкими ногами, перевернула его на спину.

— Джо, у тебя там что, пересохло?

Они расхохотались, а потом Донни собрал силы, взял ее за плечи и перевернул на живот. Джоанна взвизгнула от удовольствия, а Донни рявкнул, как сторожевой барбос, и через мгновение его лицо уткнулось ей между ног. Джоанна опять взвизгнула, на этот раз почему-то нервно, но от прикосновений языка Донни тут же забыла обо всем. Она задрала бедра, чтобы ему было удобнее, и, пока упивалась наслаждением, вспомнила, почему вообще влюбилась в Донни с самого начала. Она стонала и урчала так, что, когда Донни достиг «вершины Эвереста», стало ясно, что об этом знает весь многоквартирный дом. Донни пытался прикрыть ей рот, но она вырывалась, ей хотелось кричать и стонать, а когда все закончилось и она перевела дыхание, они с ним, катаясь по постели, расхохотались.

— Ой, блин, еда! — вдруг спохватился Донни, выпрыгнул из постели и помчался голышом на кухню.

Даже из спальни Джоанна унюхала запах подгоревшей пищи. Донни на кухне отчаянно матерился.

— Не расстраивайся, милый, я закажу еду в «Иль Багатто»! — крикнула ему Джоанна.

Она уже решила, что переночует у Донни — слишком устала, чтобы ехать сейчас домой, проще остаться здесь, а утром на «Сьюзи» поехать прямо на работу. У нее были здесь запасные сестринские штаны — как раз на такой случай.

Подгоревшая еда оказалась вполне съедобной, особенно если учесть голод обоих, поэтому Джоанна с Донни от души навернули все приготовленное.

— Твоя бабушка, наверное, в гробу перевернулась, — сказал Донни, набивая рот солянкой из колбасы, перчиков, томатной пасты и безнадежно почерневшей цветной капусты. Потом он стал рассказывать про свою работу — мол, дела в салоне идут превосходно, но если боль в плечах не остановить, он может потерять кого-нибудь из своих самых дорогих клиентов. — Ты пойми, я ведь даже не жду, чтобы ты достала мне это лекарство, — сказал он, потупившись в стол. — Я же знаю, как это для тебя напряжно. Я считаю, даже не стоило просить тебя об этом. Я просто хотел, чтобы ты что-нибудь сделала для меня, хотел проверить, любишь ты меня или нет.

Джоанна сказала, что это просто смешно — конечно, она любит его, а он ответил, что хочет купить нормальную квартиру где-нибудь в Бруклине или Куинсе и обзавестись наконец гребаными детишками. Джоанне понравилась идея — но только в теории. Она прекрасно понимала, что Донни просто пудрит ей мозги. Однажды, когда они уже расстались, Джоанна предложила вместе посещать терапию для супружеских пар, но Донни откровенно, без обиняков заявил, что это терапия для гомиков.

— И эти диваны у психологов — не для меня, — сказал тогда он. — Я признаю только один диван — мой собственный перед телевизором.

В этот вечер, когда они убрали со стола, помыли посуду и пошли спать, оба были слишком отяжелевшие после еды, чтобы думать о сексе. Лежа рядом с Донни, Джоанна думала о Хогане Вандервоорте и о странном волнении, которое нахлынуло на нее, когда они вместе шли под дождем. Но какой мелочью это, наверное, было по сравнению с годами, которые она посвятила мужу! Разве можно сопоставить какой-то коротенький мимолетный флирт во время грозы с такой важной вещью, как брак, который равняется целой истории жизни? А еще Джоанна понимала, что она нужна Донни. А это тоже кое-что значит.

Даже не кое-что, а очень многое. Она хотела, чтобы в ней нуждались. Капитан был такой солидный и самостоятельный, что Джоанна и представить себе не могла, что он мог нуждаться в ком-то. Она всю жизнь провела, заботясь о других людях, — сидела у изголовья, утешала, выносила горшки, старалась подарить надежду. По-другому она не умела. Другого и представить себе не могла.

Она прижалась к Донни и, словно желая защитить, обняла его худющее тело.

20

В два часа ночи Грейс решила устроить себе «обеденный» перерыв. С появлением Уэйда Коннера Майкл Лэвендер явно почувствовал себя низложенным, исключенным из числа «близких людей» и, отвезя Уэйда Коннера в отель, вернулся в больницу с таким высокомерно-повелительным видом, что тотчас же заработал у Андерса новую красную карточку.

Поэтому Грейс очень удивилась, когда в буфете среди медицинского и технического персонала увидела Майкла Лэвендера — он сидел в одиночестве за угловым столиком, уминая сандвич и одной рукой печатая на ноутбуке. В антисептическом освещении больничного буфета он выглядел ужасно — одежда помятая, глаза остекленевшие. Он стал больничным обитателем, призраком больничных коридоров и буфетов, блуждающим, как сомнамбула, по отделению в своем лиловом галстуке. Грейс метнулась к выходу. Она по опыту знала, что такие люди, как Лэвендер, так и норовят подкараулить на нейтральной территории, чтобы навалиться с миллионом вопросов.

Но удрать она не успела — Лэвендер уже заметил ее. Грейс ничего не оставалось, как учтиво помахать ему. Лэвендер ответил ей улыбкой барракуды.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — предложил он кивком. — Мы столько времени провели вместе в этой чудовищно угнетающей палате, а поговорить толком не имели возможности.

— Да я, знаете ли, не очень разговорчива, — сказала Грейс, благоразумно останавливаясь в нескольких шагах от его столика. — Я вообще-то искала здесь знакомого. — Она огляделась по сторонам. — Но что-то не вижу его.

— Ему же хуже, — сказал Лэвендер. — Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, как вы хороши в этих розовых штанишках? Какой-то прямо клубничный йогурт.

— Спасибо, — бросила Грейс с оттенком раздражения в голосе. — Ну ладно, мне нужно идти. Приятного аппетита. — И она повернулась к выходу.

— Подождите, — окликнул ее Лэвендер.

— Да, я слушаю…

Лэвендер пригвоздил ее к месту тяжелым взглядом.

— Я просто хочу, чтобы вы знали, — сказал он, — этому человеку нельзя доверять.

— Какому человеку?

— Ну, нашему долговязому техасцу.

Грейс озадаченно прищурилась:

— Вы имеете в виду мистера Коннера?

— Позвольте, я объясню, — сказал Лэвендер. — Этот милый и обаятельный человек претендует на роль судии.

— То есть?

— То есть?! — Лэвендер возмущенно вытаращил глаза. — То есть этот набожный кретин возомнил себя Господом Богом! А это означает, что между безмозглым овощем Мэттом Коннером или мертвым, но сохранившим достоинство Мэттом Коннером он всегда выберет первый вариант. Он ни за что не захочет подписать отказ от дальнейшего бессмысленного лечения! Нет, я не говорю, что мне не жалко Мэтта, но я вынужден взять на себя эту ответственность. Дело в том, что несколько месяцев назад Мэтт отозвал меня в сторонку и недвусмысленно объяснил, что если когда-нибудь на съемках трюков он получит черепно-мозговую травму с необратимым повреждением мозга, или паралич, или какие-нибудь ужасные ожоги, то в таком случае он отказывается жить. И попросил меня позаботиться об этом. Я пообещал и свое обещание намерен сдержать. На нашу с Мэттом долю выпало немало совместного успеха; если я потеряю его, я потеряю все. Но наша дружба для меня важнее, и если надо будет вырвать шнур, то я вырву.

Конечно, он наверняка не буквально говорил, что вырвет шнур из розетки, а, наверное, получит соответствующее разрешение суда, и все-таки от этих слов Грейс сделалось неуютно на душе — уж слишком часто Лэвендер оставался один в палате Мэтта. В свое время, когда неизлечимо болел Гэри, Грейс тоже была в такой ситуации и хорошо понимала озабоченность Лэвендера. Было неясно другое — чего он хочет от нее.

Однако Лэвендер тут же объяснил:

— Может быть, вы поговорите с Уэйдом и объясните ему, что он не имеет права не считаться с пожеланиями самого Мэтта? Люди обычно прислушиваются к мнению медсестер.

— Вы меня извините, но я не могу вмешиваться не в свое дело, — сказала Грейс.

Но Лэвендер ее словно не слышал.

— Ведь он даже не знает Мэтта! Он, считай, устранился из жизни сына с тех пор, как переехал в Лос-Анджелес, а теперь вот приперся сюда и думает, что может здесь распоряжаться! А потом он захочет получить контроль над всем бизнесом — над трудом всей моей жизни, над всем, что я создал собственным потом и кровью!

— Мне нужно идти, — сказала Грейс холодным учтивым тоном. — А если вы хотите обсудить что-то с мистером Коннером, лучше делайте это вне стен больничной палаты.

Грейс повернулась и зашагала прочь, а Лэвендер крикнул ей вдогонку:

— Ну интересно, а кто спас Мэтта на краю обрыва, когда его первая картина с треском провалилась? Кто ограждает его от всех этих акул? Кто, как верный пес, стоит на страже его интересов?!

Грейс уже вышла из буфета, а за спиной все еще бушевал возмущенный Лэвендер, толкавший пламенную речь. Грейс только подумала: если Лэвендер ограждает Мэтта от акул, то кто тогда оградит Мэтта от самого Лэвендера? И неужели Лэвендер искренне думает, что Уэйд попытается получить контроль над киноимперией Мэтта Коннера? Вот уж точно настоящая проблема, и Грейс ни в коем случае не должна допустить, чтобы она выплеснулась в палате больного Мэтта. В конечном счете, видимо, ей придется встать на защиту пациента. Так она решила.

Голодная, она спустилась на лифте на первый этаж и… сделала то, чего не делала со времен, когда Гэри еще был жив, — вышла на улицу и отправилась в ресторан «Аркадия». Она не бывала в «Аркадии» с того дня, когда Гэри пригласил ее туда. В тот день он пришел к ней на работу в обеденный перерыв и, к ее величайшему изумлению, протянул коробочку с бриллиантовым кольцом — кольцом его покойной бабушки. В этом кольце он поменял золото на серебро, чтобы угодить Грейс, и для Грейс оно было и до сих пор остается самым красивым кольцом на свете. Изящное и в то же время скромное — в самый раз для женщины. Оно хранилось у нее в верхнем ящике тумбочки возле постели.

Все эти годы Грейс сторонилась этого ресторана, но не по каким-то эмоциональным причинам, а просто потому, что кормили там не лучше, чем в больничной столовке. Единственное, что неизменно обеспечивала «Аркадия», — это крепкий национальный дух, поскольку это был старый бизнес, уже миллион лет возглавляемый одной и той же греческой семьей. Два ряда кабинок с желто-зелеными виниловыми перегородками и длинная стойка с красными крутящимися табуретами, на которых в этот час суток обычно сидели какие-нибудь одинокие седеющие посетители, работники из больничного персонала, копы и всякого рода служащие, сменившиеся с дежурства. Скудное ночное освещение навеяло на Грейс воспоминания — как Гэри взял им одно на двоих клубничное пирожное с шоколадной глазурью. Они покормили им друг друга с ложечки, а через несколько дней пошли в мэрию, взяв в свидетели брата Гэри Боба. Потом втроем они отправились на Бруклинский мост фотографироваться и пить шампанское.

Обливаясь потом, Грейс распахнула дверь ресторана, и ее обдало свежим холодненьким воздухом из кондиционера. Взгляд ее машинально скользнул в сторону дальней кабинки, где они с Гэри сидели тогда, и она порадовалась, что столик был пуст. Потом она обвела глазами весь зал и прямо-таки обмерла, когда за третьим от двери столиком увидела сидевших к ней лицом Черри и Рика — они весело хохотали и непринужденно болтали. Рик с аппетитом уминал мясной пирог, а Черри, обхватив его руками за шею, шептала ему в ухо, как пятнадцатилетняя девчонка. Если Рик и был недоволен подростковым поведением Черри, то хорошо это скрывал.

Видимо, Грейс, сама того не осознавая, довольно долго смотрела на них — настолько долго, что Черри успела ее заметить. Грейс вся обмерла при мысли о том, что ее поймали за подглядыванием. Но сама Черри, похоже, этого не заметила; в глазах ее была радость, когда она увидела подругу.

— Грейс! — крикнула она.

Грейс изобразила на лице удивленную улыбку — словно только что заметила Черри. Потом перевела взгляд на Рика и приветственно кивнула ему.

— Привет, ночная совушка! — сказала Черри. — Давай подсаживайся к нам!

— С удовольствием, — сказала Грейс, а про себя подумала, что, может, лучше было бы остаться вкушать пищу в компании Майкла Лэвендера, чем в компании влюбленных голубков, союз которых она не больно-то одобряла. Рик раздражал ее, но она решила ему не хамить. Наоборот, приготовилась быть милой. Во взгляде Рика она заметила усталую иронию — вроде как она должна была понять этот намек на обычные для больницы любовные романчики. Но и настороженность в его взгляде она тоже почувствовала. Даже какое-то извинение — будто Рик воспринимал Грейс как старшую сестру Черри или дуэнью и боялся любых неприятностей.

— Привет, Кэмерон, — сказал Рик, дожевав пирог и вытерев рот. На нем была голубая футболка с длинными рукавами, закатанными до локтей. На левом запястье — золотой «Ролекс». — Что же такое стряслось? Неужели санэпидемнадзор закрыл больничный буфет?

Преданность Грейс больничной кухне была у них в отделении причиной для шуток.

— Нет, просто в буфете засел наш друг мистер Лэвендер. Вот я и решила попытать счастья здесь.

— Ну попытай, — сказал Рик.

— А как твое дежурство? — спросила Черри, продолжая обнимать Рика за шею. — Папаша-то хоть нормальный?

— Да похоже, что нормальный. — Грейс смотрела на Черри через силу, испытывая неловкость от такой демонстративной любвеобильности. — Очень спокойный и симпатичный.

Черри нахмурилась:

— Наверное, переживает, бедный. — Она повернулась к Рику и чмокнула его в щеку. — А ты вот больше не делай глупостей, мистер Серфинг, — сказала она ему, потом объяснила специально для Грейс: — В прошлом году Рик перевернулся на чертовой доске и заработал себе сотрясение мозга.

— Пора мне посетить мужскую комнату, — сказал Рик и, выскользнув из объятий Черри, встал и одернул футболку. — Так что можете не стесняться и перемывать мне косточки.

— Только сначала поцелуй меня, — сказала Черри, кокетливо подставив ему щечку.

Рик наклонился и поцеловал ее.

— Спасибо, — сказала Черри, хлопая ресницами. — Ну а теперь можешь идти.

Рик усмехнулся, потом обхватил ладонями ее щеки и поцеловал крепко, взасос. Черри не только не остановила его, а, наоборот, привстала, и несколько секунд они миловались на виду у всего ресторана. Грейс стало совсем не по себе — такая стыдобища! Одна надежда, что Черри делала это вовсе не для показухи или, хуже того, чтобы вызвать у нее зависть.

Рик наконец оторвался от девушки и ушел в туалет. Черри проводила его взглядом, потом с заговорщическим видом повернулась к Грейс.

— Рик кое-что сказал мне, — многозначительно шепнула она, заглядывая Грейс в глаза. — Только обещай, что не проговоришься.

— Обещаю, — сказала Грейс, и на душе у нее сделалось неспокойно. Сразу возникло нехорошее предчувствие, что Рик предложил Черри жить вместе. Или что Черри просто тешит себя такой идеей, ибо никто не станет связываться с такой легкомысленной птичкой, которая в конечном счете все равно упорхнет из клетки.

— Насчет Мэтта Коннера, — сказала Черри.

— Что?! — удивилась Грейс, никак не ожидавшая такого поворота. — В смысле?

— Рику это сказал Фред, а Фреду — доктор Дэрэс.

— А что сказал-то?

— Ну… они считают, что у Мэтта останутся серьезные последствия.

— Какого рода последствия?

— Ну ты знаешь — мозговые. Потеря памяти, проблемы с речью. Когда человек слова забывает. Или впадает в прострацию. И это только в том случае, если он вообще придет в себя. Они даже в этом не уверены.

— Тебе это Рик сказал?

— Да. Только ты обещай, что будешь молчать.

— Обещаю. — Грейс предстояло срочно переварить две неприятные новости — мрачный прогноз и то, что ее в это не посвятили. Ее, личную сиделку Мэтта! Разве ей не полагалось знать такие вещи? Она тут же вспомнила Лэвендера — вот уж до кого точно нельзя доводить эту информацию. Одна надежда, что Фред и Дэрэс будут молчать как партизаны и не скажут ничего Лэвендеру, не посоветовавшись предварительно с Грейс. Лэвендер беспокоил ее более всего.

— Нет, ну скажи, ведь это ужасно! — продолжала Черри. — Ужасно, что это случилось с человеком на пике молодости и славы! Говорят, он теперь вряд ли вернется в кино.

У Грейс к горлу подкатил какой-то тяжелый ком. Она вдруг поняла, что ей надо срочно уйти отсюда — поскорее вернуться к Мэтту.

— Мне нужно идти, — сказала она, словно спохватившись и вспомнив о времени. — Я уже слишком долго отсутствую на рабочем месте. Увидимся. Пока!

— Подожди, а ты есть разве не будешь?

Но у Грейс уже пропал аппетит.

— Да что-то не очень хочется, — сказала она. — Нет, мне правда надо идти.

— Подожди! Я хотела спросить тебя кое-что, — сказала Черри.

— Спроси.

Черри состроила умильно-молящую рожицу.

— Что ты думаешь о Рике?

— О Рике?

— Знаешь, Грейс, он не такой уж и плохой. Правда.

— А я никогда и не говорила, что он плохой. Во всяком случае, в качестве друга.

— Ну а в качестве доктора? Говорила же!

— Это был один-единственный случай. И не вздумай напоминать ему о нем.

— Я просто хочу, чтобы ты за меня порадовалась.

— Черри Бордо! Конечно, я за тебя радуюсь. А как же иначе?

— Точно?

— Ну конечно. С какой стати мне за тебя не радоваться?

Черри потупилась.

— Мне кажется, я люблю его. — Это прозвучало как искреннее признание.

— Да я уж вижу, — мягко сказала Грейс. Она видела, что Черри несло в водоворот неизвестного и что наряду с восторгом та испытывала страх перед этой неизвестностью.

— Он очень добр ко мне. Носится со мной как с писаной торбой, — сказала Черри, и в ее интонациях Грейс уловила какие-то нотки спора — будто Черри спорила с ней или даже сама с собой.

— Я в этом не сомневаюсь, — ничуть не лукавя, сказала Грейс. Она же видела, что Рик влюблен в Черри. По правде сказать, это ее даже удивляло. Может, они действительно подходят друг другу? Тут Грейс снова почувствовала какой-то укол зависти. Но она искренне желала им счастья. И не собиралась стоять ни у кого на пути.

Она попрощалась с Черри и умудрилась улизнуть из «Аркадии» еще до того, как Рик вернулся из туалета.

21

Он вынырнул из черной пучины в какую-то молочную мглу и долго барахтался в ней. Ему пришлось долго моргать, привыкая к свету. Где он? Какая-то чужая комната, чужая постель. Ночь. Тишина. Он боялся пошевелиться. Что это — сон? И что за отель такой странный?

Он осторожно повернул голову и увидел рядом со своей постелью женщину — она что-то читала. Что-то похожее на киносценарий. Она сидела к нему боком — так близко, что он мог дотронуться до ее лица. Медового цвета волосы и чистая кожа. Аккуратный носик, маленький серьезный ротик, губы едва заметно шевелятся. Благородный овал лица — как у героинь романов про прерии. Глаза ее были опущены в текст, но он уже сейчас мог сказать, что они окажутся светлыми. Длинные ресницы были словно из шелка, пропитанного морем слез.

Он долго наблюдал за ней, и ему было жаль разрушать это прекрасное видение. Но ему не терпелось получить ответы на свои вопросы.

— Где я? — спросил он.

Но женщина продолжала читать, словно он не издал ни звука. Им овладел страх — неужели у него пропал голос?

Он предпринял новую попытку:

— Где я?

Женщина изумленно смотрела на него. Ее огромные зеленые глаза светились как изумруды.

— Привет, — сказала она приятным нежным голосом — причем так, словно ждала этого разговора. — Вы что-то сказали?

Он открыл рот и еще раз с усилием медленно проговорил:

— Где я? — У него было ощущение, будто все происходит во сне, когда хочешь крикнуть, но не можешь.

Ее лицо приблизилось к нему.

— Вы в больнице. Вы попали в аварию.

Больница. Авария. Жуть какая!

— В больнице? — И он вспомнил, что в больницу кладут людей, когда те попадают в аварию.

На него накатил страх.

— Вы можете назвать свое имя? — спросила женщина, которая, очевидно, была врачом — ведь в больницах работают врачи.

— Имя? — Он очень удивился, потому что привык к тому, что люди узнавали его и никогда не спрашивали имя. — Мое имя… — И у него само выскочило: — Мое имя — Джек.

— Джек? Вы уверены?

Он задумался. Потом рассмеялся, поняв свою ошибку. Джек Фабиан — это же вымышленное имя, имя киногероя. Джек Фабиан — солдат-наемник, пустившийся в бега и скрывающийся от ЦРУ и международных террористов. Отличный мужик, но не настоящий. Вымышленный герой!

— Нет, мое имя — Мэтью. — Так его последний раз называли в школе в младших классах, но сейчас он почему-то чувствовал себя ребенком.

— Мэтью. А фамилия? — спросила красавица.

— Мэтью Коннер. А вы кто?

— А я — Грейс. Я работаю медсестрой здесь, в Манхэттен хоспитал. Здесь, кстати, находится ваш отец и кое-кто из ваших знакомых. Я сейчас позову доктора — доктора Дэрэса, — и он вам все объяснит. Хорошо?

Но Мэтт Коннер ничего этого не услышал — так сильно поразило его это имя — Грейс. Оно прозвучало как шепот, как молитва.

— Не уходите! — в страхе взмолился он, когда она поднялась с кресла. — Останьтесь!

Он хотел назвать ее по имени, но оно почему-то ускользнуло от него, и это пугало его даже больше, чем ее уход.

Он чувствовал, что с ним творится что-то неладное. Не то что неладное, а просто ужасное.

Он попробовал пошевелить пальцами на руках и ногах и с облегчением обнаружил, что может ими двигать. Но вот самими руками и ногами он пошевелить побоялся. К тому же он их почти не чувствовал — не только их, а вообще всего себя. Лучше остаться здесь с красоточкой медсестрой и больше никогда ни о чем не думать. Но медсестра исчезла. Он был в палате один. И вдруг вспомнил ее имя — Грейс. И произнес это имя вслух — чтобы не забыть.

В палату вошел мужчина. Костюм, белый халат — сразу видно — начальство. Держится свободно, уверенно, седоватая бородка аккуратно подстрижена — такому точно можно вверить свою судьбу. Типичный доктор — Мэтт вспомнил, что сам тоже когда-то был доктором. Только не в жизни, конечно, а на телешоу, где он изображал такого доктора.

На стене висел телевизор, и Мэтт смотрел в его пустой экран, пока медсестра объясняла ему, как он будет выходить из комы в течение двух недель и что какое-то время у него будет период «адаптации». Все эти слова, скользкие и непонятные, тупо плавали у Мэтта в мозгу. Он усвоил только одно — что ее зовут Грейс, что на ней голубые штанишки и она похожа на ангела.

Она буквально смотрела доктору в рот, а Мэтт пристально наблюдал за ней.

Потом она сказала:

— Мэтт, тут один человек хочет поговорить с вами.

Перед Мэттом стоял высокий солидный мужчина в техасской рубашке.

— Папа! — крикнул Мэтт, потому что уж папу-то он точно узнал. — Папа!

— Сынок! — Уэйд Коннер стиснул зубы, и скупая слезинка пробороздила его иссушенное ветрами лицо. — Видно, Господь услышал мои молитвы!

Но Мэтт теперь совсем запутался. Где он? В Техасе, что ли? Ведь отец никогда не выбирается за пределы штата.

И Мэтт спросил:

— Где мы?

— Мы в нью-йоркской больнице Манхэттен хоспитал, сынок, — объяснил Уэйд Коннер. — К счастью.

— Ты хочешь сказать, что приехал в такую даль? — удивился Мэтт.

Отец кивнул:

— Да, я примчался сюда на машине сразу, как только мне позвонил человек по имени Лэвендер. Он назвался твоим продюсером. Забавный парень, однако порядочный мудила.

Лэвендер? Знакомое имя. До того как прийти в себя, Мэтт во сне пробирался через техасскую пустыню в компании гигантского кролика по имени Монтгомери, и под ноги к ним выползла гремучая змея, которую, кажется, звали Лэвендером.

— Тебе сейчас нужен покой, сынок, — сказал Уэйд Коннер. — А поговорить мы еще успеем. У нас будет уйма времени.

Мэтт заметил, что отец изо всех сил старается не разрыдаться. Он всегда был человеком суровым и сдержанным, вот и теперь отчаянно боролся с нахлынувшими чувствами.

— Ты не волнуйся, папа. У меня все будет в порядке.

От этих слов сразу стало легче. Сразу как-то поверилось в свое выздоровление. К тому же он действительно чувствовал себя хорошо. И в общем-то не понимал, зачем его поместили сюда, в чем, собственно, заключается его нездоровье.

— Здесь ты в надежных руках, — заверил сына Уэйд Коннер. — Доктор Дэрэс — настоящий профессионал, а эта милая юная леди не только хорошая медсестра, но и еще красавица — смотришь на нее, и просто глаз радуется.

Мэтт посмотрел на Грейс — она улыбалась.

Он протянул отцу руку. Тот пожал ее крепко, но у Мэтта не было сил ответить тем же. Но Мэтт мог двигать рукой, а это означало, что он не парализован, чего боялся больше всего. Он попробовал пошевелить ступнями, и у него получилось.

— Очень хорошо, — сказала Грейс, наблюдавшая за ним.

— Ну ладно, не буду мешать доктору, — сказал Уэйд Коннер, коснувшись пальцами воображаемой шляпы. — Увидимся. Пока! — И он пошел к двери, какой-то совсем худой и сутулый — таким Мэтт его еще никогда не видел.

— До свиданья, папа, — еле слышно проговорил он, боясь, как бы остальные тоже не ушли.

— Мэтт, можно задать вам несколько вопросов? — обратился к нему доктор.

Мэтт кивнул, не сводя глаз с Грейс. Она была такая светлая и безмятежная — как лазурное небо в ясный день, как ласковое золотистое солнышко. И почему она кажется ему такой знакомой? Как будто он знал ее всю жизнь!

— Какая у вас профессия? — спросил доктор.

Профессия? Мэтт задумался. Он знал, что известен и популярен, что люди знают его. У него было ощущение, что его должны узнавать. А работа у него вот какая — запоминать строчки из диалогов и произносить их перед камерой.

— Я актер, — уверенно сказал он, хотя внутри такой уверенности почему-то не ощущал.

— Вы можете назвать фильмы, в которых снимались?

— Фильмы? Конечно, — ответил Мэтт, но на память не пришло ни одно название. Он посмотрел на Грейс, наблюдавшую за ним с невозмутимым спокойствием. «Не спешите», — словно говорила она ему глазами.

И это помогло. Названия стали вспоминаться, и, когда он произносил их вслух, Грейс подбадривающе улыбалась и кивала. Но, кроме названий, Мэтт больше ничего об этих фильмах не помнил. Вся энергия у него ушла на то, чтобы отвечать на вопросы, чтобы пройти этот своеобразный тест на «нормальность». Это утомило его.

Он смотрел на Грейс еще какое-то время, а потом закрыл глаза, запечатлев в памяти ее образ перед тем, как снова погрузиться в небытие.

22

Джоанна уже собиралась уходить с работы, чтобы встретиться с Донни, когда в сестринскую сообщили новость — Мэтт Коннер пришел в себя!

— О Боже! — заверещала Дон, болтавшая по телефону с мамой. — Мамуля, представляешь? Мэтт пришел в себя! Мне надо идти. Да, я обязательно поцелую его от твоего имени. Ну все, пока!

— Ты нарушаешь все правила конфиденциальности, — сделала ей замечание Джоанна, хотя сама еле сдерживалась от того, чтобы позвонить Донни и сделать то же самое.

— Ах вот, значит, как? Я нарушаю правила? — проговорила Дон со зловещей ухмылкой. — Ты думаешь, я не знаю, какие делишки ты тут проворачиваешь?

Джоанна застыла как вкопанная. Неужели Дон видела, как она сперла морфин в тот вечер?

— Ой, ладно. По-моему, это не такой большой секрет, — сказала Дон, всем своим видом показывая, что у нее есть дела поважнее, чем подпольная деятельность Джоанны. — Ведь Майкл уже заявил, что первым делом свяжется со средствами массовой информации, если захочет оповестить мир о том, что его самый крупный клиент не «овощ». Так что о конфиденциальности тут говорить не приходится.

— Майкл?! — Джоанна не верила своим ушам. — Это какой Майкл? Ты имеешь в виду мистера Лэвендера? Надо же, а я не знала, что вы с ним на короткой ноге!

— Настоящая женщина не станет целоваться, а потом трепать об этом языком по всем закоулкам, — сказала Дон и, тряхнув жиденькими волосенками, достала мобильник, набрала номер и сказала в трубку: — Майкл? Это Дон. Мэтт пришел в себя, так что можешь тащить сюда свою задницу. Да. Пришел в себя и даже, говорят, разговаривает. Так что поспеши, котик! — Она закрыла крышечку мобильника и смерила Джоанну своим коронным надменно-ехидным взглядом. — Ну вот, теперь ты знаешь, где Майкл провел последние несколько дней. — С этими словами она развернулась и, многозначительно покачивая бедрами, пошла по коридору в сторону «хор о м Паваротти».

— Да, это круто! — пробормотала себе под нос Джоанна, потом набрала номер Донни и зашептала в трубку: — Донни, я могу доверить тебе одну очень секретную информацию?

— Подожди, так ты едешь или нет? Я жрать хочу! — сказал Донни.

— Мэтт Коннер вышел из комы!

— Что-о?..

— Мэтт вышел из комы. Шикарная новость, правда?

— Шикарная новость? Шикарная новость — это если бы я узнал, что у меня перестали болеть руки. Или ты уже забыла про эту маленькую проблемку? Я сегодня с последним клиентом так и не закончил. Это же настоящая катастрофа!

Джоанну обидела его реакция.

— Извини, Донни, я просто подумала, что тебе интересно узнать. Человек лежит в коме и наконец приходит в себя. Я подумала, ты обрадуешься, узнав такую новость, вот и все.

— Этот выпендрежник сам виноват — нечего было самому выполнять трюки, — заметил Донни. — А я свое сочувствие приберегу для людей, которые погибли или получили увечья не по своей вине. И давай-ка скажи мне точно, сколько ты еще там проторчишь.

— Знаешь, я вообще-то подумала, что поеду домой. У меня сегодня был тяжелый день, я очень устала, да и дома надо кое-что поделать.

— О Господи, Джо, ну вот, теперь ты обиделась!

— Да ну, перестань, нисколечко я не обиделась, — сказала Джоанна. Это, конечно, была не совсем правда, но и она тоже хороша — станет Донни радоваться за Мэтта, когда у самого не все в порядке со здоровьем? Поэтому она участливо поинтересовалась: — Как сейчас-то твои руки?

— Да достали они меня вконец! Знаешь, как ноют! — сказал Донни. — Так ты едешь ко мне или нет?

Джоанна нашла в себе силы проявить твердость.

— Наверное, все-таки завтра, — сказала она.

— Мэтт! — заорал Майкл Лэвендер, влетев в палату. Заорал и бухнулся на колени перед постелью Мэтта Коннера.

— Он спит, — сказала Грейс. — Его лучше не беспокоить.

— Так он пришел в себя или нет?

— Да, пришел. Но сейчас он отдыхает.

Лэвендер печально смотрел на лицо человека, с чьей судьбой так тесно была переплетена его собственная.

— О, мой неистовый принц! — воскликнул он сокрушенно и коснулся волос Мэтта, на губах его блуждала туманная улыбка. — Десять лет мы знакомы друг с другом! Десять неповторимых, фантастических лет! А мы еще и сотой доли не сделали из того, что хотелось бы! Все самое лучшее у нас впереди. Мы еще понаделаем шуму, дружище, я обещаю!

Мэтт Коннер открыл глаза.

— Мэтт!.. — воскликнул Лэвендер и прикрыл рот рукой, словно стал свидетелем чуда.

Мэтт смотрел на Лэвендера отсутствующим взглядом, потом повернул голову к Грейс и позвал ее по имени:

— Грейс!

— Да, я здесь, — ответила она.

— Привет, Грейс.

— Привет, Мэтт. Как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую себя хорошо. — Мэтт произносил слова медленно, с трудом, как-то сонно. — А ты?

Майкл Лэвендер, все так же стоя на коленях возле постели, следил за этим диалогом, стреляя глазами поочередно в обе стороны.

— Я тоже хорошо себя чувствую, — сказала Грейс. — А ты не хочешь поздороваться со своим гостем?

— С каким гостем?

— А вот человек перед тобой. Ты узнаешь его?

Вопрос этот привел Майкла Лэвендера в негодование. Он побледнел и сказал возмущенно:

— Что это значит?! Конечно, он узнает меня! — Он смотрел на Мэтта, и на губах его подрагивала заискивающая улыбочка. — Привет, Мэтт, дружище! Это я, Майкл.

Мэтт ему не ответил.

— Это Майкл Лэвендер, — пояснила Грейс. — Твой продюсер.

— Да не продюсер, а лучший друг! Твой брат по оружию, — сказал Лэвендер.

Мэтт смотрел на Лэвендера, чье лицо было почти рядом с его подушкой. Смотрел и не узнавал.

— Я ударился головой и теперь ничего не помню. Так мне доктор сказал, — пустым, отрешенным голосом проговорил Мэтт.

Лэвендер рассмеялся, чтобы как-то сгладить ситуацию, но в глазах его стоял ужас.

— Ой, да ладно, я тоже, между прочим, ничего не помню. Вот сегодня утром, например, не мог найти свои ключи.

— Так… значит, ты мой друг?

— Лучший друг, — сказал Лэвендер. — И у нас там столько всего происходит! Харви хочет приступить к съемкам ленты про Джека Фабиана уже в следующем месяце. Ему только нужно знать, что ты здоров, и тогда мы подпишем контракт. Мы обсуждали это на прошлой неделе. Так что по-хорошему мне бы надо позвонить ему и сообщить, что ты в порядке. Я же обещал ему, что первым делом позвоню.

— Джек Фабиан? — спросил Мэтт.

— Ну да. Речь идет о картине с бюджетом в сто миллионов долларов. На сегодняшний день это наша самая крупная картина. И они хотят именно тебя.

— Они хотят именно меня, — повторил Мэтт. Слова давались ему с трудом, будто были из другого языка. — Они хотят именно меня.

А Лэвендер продолжал:

— И я вообще знаешь о чем подумал? Что весь этот кошмар нам, как ни странно, на руку. Ты только представь, как случившееся подогреет интерес к этому проекту! Меня ведь то и дело спрашивают: «А Мэтт вернется в кино? Мэтт сумеет выкарабкаться?» И я им твержу: «Да, вернется! Да, выкарабкается! Да, сумеет!» Давай вот сейчас повтори за мной: «Да, я сумею!»

Мэтт пристально посмотрел на Лэвендера:

— Постой, а ведь я знаю тебя.

Лэвендер просиял.

— Ну конечно, ты знаешь меня!

— Ты Майкл Лэвендер.

— Ну да, это я. Лэви. Лэви-Час. Который сейчас час, Мэтт?

— Лэви-Час?

— Ой, ну точно! Вот умница! Прямо расцеловать тебя готов, снулый ты мой сукин сын!

Мэтт помолчал, задумавшись, потом спросил:

— Ты знаешь Грейс? Вот это Грейс. Грейс — медсестра, она за мной ухаживает. — И он с восхищением посмотрел на Грейс.

У Грейс кровь застучала в висках. У Мэтта были такие красивые аквамариновые глаза, что смотреть в них было невыразимо тяжело.

— Конечно, я знаю Грейс, — сказал Лэвендер. — Мы с Грейс провели много часов вместе в твоей палате.

— А доктора зовут Дэрэс, — продолжал Мэтт. — Он из Парижа. Правильно, Грейс?

— Нет, — поправила его Грейс. — Он не из Парижа, а из Греции.

— Из Греции, из города Лукреции.

— Ой, да он заговорил рифмами! — испугался Лэвендер.

— Ничего, ничего, это нормально, — успокоила его Грейс, но сама с интересом наблюдала за Мэттом. Она предположила, что он рифмует слова, чтобы легче вспоминались понятия.

— Меня зовут Мэтт Коннер — все считают, что я помер.

Грейс рассмеялась:

— Это ты здорово сочинил, Мэтт, но никто не считает, что ты помер.

— Я так считал, — сказал Лэвендер. — Искренне считал, что ты на том мотоцикле умчался навсегда на небеса.

— Я, кажется, хочу… спать, — заявил Мэтт.

— Подожди, Мэтт, послушай! — сказал Лэвендер. — Я собираюсь позвонить Хитер Мартин и сказать ей, чтоб созывала пресс-конференцию. Здесь, в больнице, завтра утром. Доктора должны официально засвидетельствовать, что ты пришел в себя и в полном порядке. Я не то что собираюсь, я позвоню ей прямо сейчас: пусть разместит кое-какую информацию на твоем сайте. Не буду терять времени, прямо сейчас и позвоню! — Лэвендер встал, достал из кармана мобильный телефон и вышел из комнаты.

Мэтт молчал, потом позвал:

— Грейс!

— Да, Мэтт?

Мэтт закрыл глаза.

— Я устал.

— Понимаю, — сказала она. — Тогда почему бы тебе не отдохнуть?

— Я не хочу, чтобы здесь кто-то еще находился. Только ты.

— Не волнуйся. Я повешу на двери табличку «Не беспокоить».

Мэтт снова открыл глаза.

— Грейс!

— Да, Мэтт?

Он долго молчал, в глазах его была грусть.

— Да так, ничего, — сказал он, потом снова закрыл глаза и уснул.

23

Подъехав на своем мотоцикле к дому, Джоанна заметила, что на кухне горит свет. Она очень обрадовалась, обнаружив на кухне Черри — та раскатывала тесто для какого-то пирога. Обрадовалась, потому что в последние дни они почему-то никак не могли собраться вместе или хотя бы вдвоем.

— У Рика сегодня половинчатый день рождения, — объяснила Черри. — Вот хочу испечь ему вишневый пирог!

— Как это — «половинчатый день рождения»? — удивилась Джоанна.

— Ну, ровно шесть месяцев после дня рождения. Получается полудень рождения.

— А что же он получит на настоящий день рожденья? Очередной вишневый пирог?

— Ой, этих пирогов он уже получил уйму!

— Да уж… — сказала Джоанна. — А ты новость-то слышала?

— Какую новость?

— Мэтт Коннер пришел в себя.

— Боже! И как он? В порядке?

— Похоже на то. Время покажет.

— А ты с Грейс разговаривала?

— Нет, не удалось. Зато я узнала, что Дон трахнула Майкла Лэвендера. Мерзость, правда?

— И как долго Грейс будет работать в ночную смену? — спросила Черри. — Мэтта скоро выпишут?

— Слишком рано об этом говорить. Слушай, а давай сходим в «Соловьи», выпьем? Надо же отметить — Мэтт Коннер остался жив!

— А что, давай, — сказала Черри. — А с пирогом я потом закончу.

Приехав на мотоцикле в «Соловьи», они с удивлением обнаружили там необычно большое количество народу. Такое впечатление, что весь мир знал, какой повод надо праздновать. Именно атмосфера праздника царила здесь, причем явно не по поводу окончания летнего сезона.

Девушки протиснулись к стойке. Капитан заметил их и сразу же подошел.

— Как поживаете, Капитан Хоуг? — приветствовала его Джоанна.

— Идем прямо по курсу, — ответил Капитан, добродушно усмехаясь. — А вы?

— А я тоже шикарно, — ответила Джоанна, проводя рукой по волосам. — Вот, с Донни воссоединилась. Вы же помните Донни, моего мужа? Из-за этого много времени провожу в городе.

— A-а, тогда понятно. А то я все удивлялся, чего вас не видно. — Хоуг выложил руки на стойку, как настоящий бармен старых времен. — Ну? Так что сегодня будете?

— Ой, я тут долго не задержусь! — сказала Джоанна, намекая на то, что у нее личные планы. — Опрокину, наверное, только одну порцию чего-нибудь. Я даже знаю чего — порцию «Куэрво» и пинту «Бэсс».

— А вам что? — спросил Хоуг у Черри. Сногсшибательная новость Джоанны, похоже, нисколько не поразила его. — Как обычно, бокальчик голубого волшебства?

— Нет, я, пожалуй, выпью бокал красного вина, — заявила Черри.

— Вина?! — удивилась Джоанна. — Это еще что за новости?

— Просто Рик сказал, что крашеные напитки — это «дешевка».

— Ну и придурок!

— Нет, он прав, — возразила Черри. — Я же не какая-нибудь соплюшка студентка. Рик хорошо разбирается в винах и мне прививает хороший вкус.

— Вот и отлично, — сказала Джоанна. — Значит, вы с Грейс теперь объедините усилия. Это она у нас любительница винца.

Джоанна наблюдала за Хоугом, когда тот наливал в стаканчик текилу, а потом вино в бокал и пиво в кружку, и как поставил потом все три посудины перед подружками, с долькой лимона и солонкой.

— Спасибо, — хором поблагодарили Джоанна и Черри.

Хоуг кивнул и направился в другой конец стойки поболтать с другими посетителями.

Джоанна опрокинула свой стаканчик текилы и запила ее хорошим глотком пива. И все это — чтобы хоть как-нибудь скрасить поганое настроение. Новость про Мэтта Коннера по идее должна была поднять ей настроение, но его порядком подпортил Донни своим эгоизмом. Его беспокоили только собственные руки. Слава Богу, на этот раз не стал канючить морфин. Может, это признак прогресса?

Зато Хоуг, на которого она поглядывала издали, пребывал в отличном расположении духа. Может, он притворяется, пытаясь доказать Джоанне и самому себе, что тот коротенький момент под дождем ничего для него не значит и новость про ее воссоединение с Донни на него никак не подействовала? И все-таки Джоанна радовалась, что сообщила ему об этом. Это только укрепило ее уверенность, что она все сделала правильно. Донни — ее муж. Она божилась перед алтарем, что не расстанется с ним ни в горе, ни в радости, и иногда даже удивлялась, как вообще смогла уйти от него. Ведь любовь — это не фрукт, который, протянув руку, можно сорвать с дерева.

И все же ей было досадно, что Хоуг вроде как не замечает ее. Или притворяется, что не замечает. Ей нравилось болтать с ним. Нравилась его компания. Может, она сама все испортила? Одна надежда, что нет.

— Ой, кстати, а можно, я расскажу тебе кое-что? — спросила Черри с непринужденным видом.

— Мне можешь рассказывать все, что хочешь. Мне все можно.

— Ладно. Но только чур это останется между нами.

— Ясное дело, — сказала Джоанна, чувствуя, что после этих слов Черри уже расслабилась и готова доверить ей свою тайну. Главное — усыпить ее бдительность.

— Ну, в общем, я, наверное, перееду к Рику, — заявила Черри с немного виноватым видом.

— Ты шутишь? — Джоанна смотрела на Черри с недоумением.

Щечки у Черри покраснели.

— Нет, пока еще все неопределенно, так что ты пока ничего не говори Грейс. Просто, по-моему, имеет смысл это сделать — он живет рядом с работой, а я половину времени провожу у него.

— А вы сами-то это обсуждали?

— Кто? Мы с Риком?

— Нет, вы с Санта-Клаусом.

— Ну… Вообще-то это была его идея, — сказала Черри.

— Да что ты?!

— А что, так трудно поверить?

— Он попросил тебя переехать к нему? Уже?

— Не только попросил переехать, но еще и хочет, чтобы я не платила за квартиру, — похвасталась Черри. — Говорит, что опасается за меня, когда я мотаюсь туда-сюда с Черепашьего острова на метро и обратно.

— Елы-палы! Какой он, оказывается, трогательный и заботливый, наш доктор Нэш! Кто бы мог подумать!

— Он, кстати, очень душевный человек, — сказала Черри. — Я тут его как-то водила на «Завтрак у Тиффани», так он к концу прямо плакал!

— Ну надо же, чудеса, — протянула Джоанна, которая не могла похвастаться тем, что замечала подобное за Донни. Она вообще впервые за все время вдруг почувствовала в Черри тоже женщину — на какой-то свой невинный манер Черри вроде как бросала ей вызов. Если только, конечно, эта невинность имела место. Черри сейчас испытывала новое ощущение — собственной власти и самодовольства — ощущение, которое приходит к женщине после того, как она уляжется в чью-то постель.

— И я вот знаешь что подумала? — сказала Черри. — Что если я перееду к Рику, а ты вернешься к Донни, то Грейс останется совершенно одна.

— У меня с Донни еще ничего не ясно, — сразу предупредила Джоанна.

— Как не ясно? А я думала, вы снова вместе!

— Ну да, вроде как вместе. — Джоанна снова бросила взгляд в сторону стойки, где стоял Хоуг, и на этот раз он тоже посмотрел на нее. Джоанна поспешно отвернулась и продолжила разговор с Черри. С самым что ни на есть непринужденным видом. — Знаешь, люди иногда бывают вместе, чтобы просто спариваться. Как утки. Вот мы с Донни как раз как утки.

— А о разводе вы не думали? — поинтересовалась Черри.

Развод. Во времена своей ранней юности Джоанна считала это слово одним из самых мрачных в человеческом языке. Это была какая-то гадость, припасенная совсем уж на крайний случай. Она почему-то думала, что разведенных женщин нужно жалеть, как прокаженных, и по возможности избегать. Развод означал для нее предел морального падения, и его жертв, по ее мнению, следовало сторониться.

— А почему я должна разводиться с Донни? — спросила Джоанна. — Да, он наделал ошибок, но что такое любовь без прощения? К тому же я не знаю, как там у других, а у него уж точно золотое сердце. Ты знаешь, как он делал мне предложение?

— Нет, — сказала Черри, которую в последнее время стали интересовать подобные вещи. — Как?

— Он повез меня в Рим и нанял там струнный квартет, чтобы они исполняли серенады возле нашего столика в «Пьяцца Де Леон». Конечно, мы заказали мидии — мои любимые мидии, — и, когда он протянул мне одну такую вот мидию и я открыла ее, там было великолепное, роскошное кольцо. То есть Донни заранее вычистил у мидии все нутро и устелил донышко бархатом. Таких обалденных поступков для меня еще никто не совершал. — И Джоанна смахнула со щеки слезу — как делала всегда, когда предавалась воспоминаниям, которые, по-видимому, считались самыми счастливыми моментами ее жизни.

— У вас тут все нормально, дамы? — спросил Хоуг, возникший вдруг словно ниоткуда.

Поначалу опешив, Джоанна быстро пришла в себя.

— У меня точно все нормально. — Она вынула бумажник и достала деньги, чтобы расплатиться. — Вообще-то мне уже достаточно. У меня сегодня был тяжелый денек. — Она повернулась к Черри, чувствуя на себе взгляд Хоуга. — Ты остаешься, Скарлетт?

— Ой… — Черри, застигнутая врасплох, лихорадочно соображала, пытаясь понять, чего хочет от нее Джоанна. — Я лучше с тобой пойду, — сказала она, так и не прикоснувшись к своему вину.

Джоанна сама не понимала, чего это она вдруг сорвалась с места. Она знала только одно — что уже поздно, что она устала и что она предпочитает Донни. И теперь, когда она сообщила все эти факты Хогану Вандервоорту, можно было уже уходить.

— Раз уж вы уходите, то вот что, — сказал Хоуг. — Если вы свободны в ближайшую субботу, то имейте в виду: я выхожу в море. Приглашаю вас присоединиться. И вас тоже, — прибавил он, обращаясь к Черри, но Джоанне было ясно: последнее — всего лишь вопрос вежливости.

Джоанну поразило как само предложение, так и непринужденная прямота, с которой оно было сделано. С чего бы это? Неужели он не слышал, что она сказала о воссоединении с Донни? Или приглашение нужно считать исключительно дружеским?

— Ой, спасибо, я бы с удовольствием, но меня в эти выходные не будет, — сказала Черри. И объяснила, обращаясь к Джоанне: — Мы с Риком едем в Хэмптонс.

— Да, я тоже буду занята, — сказала Джоанна Хоугу. — Но все равно спасибо.

— Ладно. Но если передумаете, вы знаете, где меня найти. — И Хоуг послал Джоанне нежную улыбку, то ли отеческую, то ли чувственную — вот этого никак нельзя было расшифровать. И ушел обслуживать других посетителей.

Когда Джоанна с Черри вышли на улицу, Черри сказала:

— По-моему, ты ему нравишься.

— Чего?.. — сказала Джоанна, забираясь на мотоцикл. — С какой стати? Он же знает, что я замужем. Я же сказала ему, что вернулась к Донни. Ты сама слышала.

— Да это понятно, — ответила Черри, забираясь на заднее сиденье. — Но… может, он тебе не верит?

— С какой стати он должен мне не верить?

— Потому что женщины все время врут, — объяснила Черри.

24

Находясь в коме, Мэтт Коннер потерял почти семь с половиной килограммов веса, и Грейс, помогая ему в четыре часа утра снова начать ходить, чувствовала это странное напряжение между его слабостью и мощью. Чтобы вернуть полную силу, ему потребуются недели или даже месяцы.

Как многие кинозвезды, Мэтт Коннер оказался не таким рослым, как на экране, но вот красоты его камера, как выяснилось, ничуть не приукрашивала, ибо совершенство нельзя усовершенствовать. Как неоднократно замечал Лэвендер, Мэтту повезло, что лицо осталось невредимо. Он, как и раньше, мог спокойно смотреть на себя в зеркало, и его поклонники могли спокойно смотреть на него — перед ними было все то же красивое лицо, которым они привыкли восхищаться.

Путь Мэтта сейчас пролегал в ванную — это она была конечным пунктом его назначения. Из его тела вынули все трубки, кроме повязки под капельницу, и Грейс заставила его самого толкать тележку. На его худом загорелом теле сейчас был только голубой больничный халат и белые спортивные носки на ногах.

— Что-то голова закружилась, — признался он, остановившись.

— Может, хочешь сесть? — сказала Грейс. Мэтт мотнул головой. Он поставил себе задачу — добраться до ванной как «нормальный человек». Около туалета он занервничал.

— Я буду ждать прямо за дверью на случай, если понадоблюсь. Хорошо? — успокоила его Грейс.

Мэтт послал ей печальный молящий взгляд, словно мальчишка, который нуждается в помощи и не знает, как о ней попросить.

— Тебе нужна моя помощь? — спросила Грейс. Мэтт Коннер был не из тех мужчин, кто просит о помощи в каких бы то ни было ситуациях. Он посмотрел на унитаз и только слабо кивнул.

Когда Грейс дотронулась до него, он весь дрожал. Он просто не знал, что делать, и это его пугало.

Медленно и спокойно Грейс подняла ему спереди халат.

— Просто старайся попадать в саму чашу, — сказала она. — Можешь помогать себе рукой, если хочешь.

Но проблема оказалась не в этом.

— Да я боюсь начать это делать, — тихо взмолился Мэтт.

— Перестань, все хорошо, — сказала Грейс. — Тебе просто нужно расслабиться. Понял?

Мэтт закрыл глаза и сосредоточился. Прошло минуты две, не меньше, прежде чем потекли первые неуверенные струйки, потом — сильная струя прямо в воду унитаза. Едва заметная улыбка тронула губы Мэтта.

Уже снова лежа в постели, он спросил:

— А кто убирал за мной? Ты?

— Ты о чем? — не поняла Грейс.

— Просто, когда я был без сознания, я же, наверное, обгадился сто раз? Так ведь?

— Не волнуйся, это наша работа.

— Ну не знаю, все равно как-то неудобно, — посетовал Мэтт, качая головой.

— Вообще-то это делает добрая фея, — сказала Грейс. — Ты про зубную фею слышал? Ну так вот у нас тут есть «какашечная» фея. «Какашечная» фея приходит, когда ты спишь, и все за тобой убирает.

Мэтт рассмеялся, но в смехе этом была доля грусти.

— «Какашечная» фея.

— Не волнуйся, — утешила его Грейс. — Через день-другой ты будешь ходить в туалет сам.

— Через день-другой?

— Ну да. А почему бы и нет?

Мэтт снова задумался.

— А мыла меня тоже ты?

Грейс почувствовала, как краснеет. Мэтт спросил это так серьезно и безо всякого юмора, что она почти боялась сказать ему «да».

— Это тоже часть моей работы, — сказала она.

Мэтт просто кивнул, похоже, ничуть не смущенный этим открытием. Да и, сказать по правде, чего стесняться, когда ты так красиво сложен?

— Вот, весь день сегодня работал со сценарием, — сообщил через пару дней Мэтт заступившей на ночное дежурство Грейс. Он и сейчас держал сценарий в руках, перелистывая страницы. — На студии хотят, чтобы я играл Джека Фабиана. Если съемки начнутся скоро, то мне придется выметаться отсюда.

— А помнишь, как ты назвался Джеком Фабианом, когда только пришел в себя и я спросила твое имя? — спросила Грейс.

— Я так назвался?

— Пока ты был в коме, Майкл Лэвендер все время читал тебе вслух сценарий. Вот, видимо, подсознание и впитало этот текст.

— Я считал себя Джеком Фабианом? Ну и чудеса!

— А может, эта роль тебе на роду написана.

Мэтт задумался, потом ответил:

— А ты не порепетируешь со мной одну сцену? Вот эту, на двадцатой странице. Ты будешь Форрестером. Ладно?

— Я думаю, нам сначала следует спросить разрешения у доктора, — сказала Грейс, догадавшись, что Мэтт хочет проверить свою память. Расстраивать его она боялась и считала, что этот вопрос нужно оставить врачам и психологам, работавшим с Мэттом в дневное время.

— Доктор — это я, — сказал Мэтт. — И я говорю: если Мэтт хочет это сделать, то мы должны разрешить ему.

И он одарил Грейс своей знаменитой обезоруживающей улыбкой, так знакомой всем по фильмам. Он действительно был неотразим, и даже сейчас чувствовалась его яркая индивидуальность и актерская харизма. И наверное, он привык принимать от людей только восхищение, привык, чтобы с ним все соглашались. Но кто-то должен был ему возразить.

— Я медсестра, а ты пациент, — поправила его Грейс. — Так что давай просто побеседуем или посмотрим телевизор.

— Нет, ты не понимаешь. Они хотят, чтобы я участвовал в этом проекте. Но сначала я должен доказать, что могу участвовать.

Грейс вздохнула. Уж больно соблазнительное предложение — репетировать вместе с настоящей кинозвездой. Это гораздо интереснее, чем мыть знаменитого пациента или стричь ему ногти на ногах, к тому же у Грейс теперь появилась возможность похвастать дома перед подружками такими интересными вещами, произошедшими впервые за ее долгие ночные дежурства у Мэтта. Правда, Джоанны и Черри дома скорее всего не окажется, они теперь чуть ли не каждую ночь проводят у своих возлюбленных — словно соревнуются друг с другом, кто из них сильнее влюбился.

Взяв в руки листок сценария, Грейс начала читать строчки, на которые указал ей Мэтт:

«Это очень опасно, Джек! Мы не можем отпустить тебя туда».

«Опасно для кого? Для вас или для меня?»

«Нет, Джек, ты, кажется, не понимаешь. Это вовсе не шутки. Ты просто не осознаешь всей опасности, поэтому я снимаю тебя с этого задания».

Долгая пауза заставила Грейс насторожиться. Она перевела взгляд с бумаги на Мэтта — тот задумчиво наморщил лоб.

«Теперь уже поздно…» — подсказала она.

«Теперь уже поздно, Дэн. — Новая пауза. — Процесс запущен».

«Ты меня знаешь».

«Черт! Я же говорю тебе, Фрэнк, теперь уже поздно! И ты меня тоже знаешь. Если я что начал, то должен закончить».

«Мы всегда восхищались твоим упорством, Джек, ты это знаешь, но приказ есть приказ».

И снова Мэтт, похоже, затруднялся припомнить следующий текст.

«Я не признаю приказов…» — подсказала Грейс.

— Черт! — взорвался Мэтт. — Ты дашь мне попробовать самому?!

— Извини, — спокойно проговорила Грейс. Она ожидала подобных всплесков эмоций — собственно, поэтому с самого начала не хотела затевать эти игры на тренировку памяти.

Мэтт закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

«Я не признаю приказов. Я признаю только людей. Ты ведь хочешь, чтобы я тебя признавал, Фрэнк?»

«Ты мне угрожаешь, Джек?»

Грейс терпеливо ждала ответа на свою реплику и не перебивала Мэтта, пока тот молчал.

— Ну-ка дай-ка я посмотрю! — Мэтт вырвал сценарий из рук Грейс. Лицо его покраснело от злости. Он прочел про себя несколько строк, потом сказал: — Дерьмо этот сценарий! — И швырнул рукопись так, что все листки разлетелись по полу.

Грейс молча смотрела на Мэтта. Он прикрыл глаза рукой.

— Извини, — прошептал он.

На следующий день вечером к Мэтту пришел Уэйд Коннер — посидеть с сыном полчасика. Когда он ушел, Грейс села в ногах у Мэтта и стала делать ему массаж ступней — такими маленькими подарочками она баловала особо полюбившихся ей пациентов.

— А твой отец — хороший человек, — сказала она.

— У него доброе сердце, — дипломатично поддержал разговор Мэтт.

— Расскажи мне о нем, — предложила Грейс. Надо было, чтобы Мэтт побольше говорил и тем самым разрабатывал речевые мышцы. И еще ей нравилось слышать его голос — какой-то мягкий, чуточку приглушенный, проникавший до самого сердца. Ей почему-то вспоминался голос Гэри, именно так звучал он в некоторые моменты и тоже трогал за душу. Собственно говоря, бесконечно окунаясь в эти воспоминания, она жила в них и тем самым обделяла сочувствием своих пациентов. Не на них, а на воображаемого Гэри, жившего в ее памяти, она тратила все свои эмоции. Ей представлялось, как она держит в ладонях его лицо и говорит, что они всегда будут вместе, и эти слова давали ему утешение, облегчали его боль, позволяя ему заснуть. Все свои физические и душевные силы она отдавала ему, а после его смерти стала непроницаема для трагедий, с которыми сталкивалась каждый день.

— У него доброе сердце, вот и все, — сказал Мэтт. — А ты просто пытаешься меня разговорить.

Грейс улыбнулась.

— Так ты быстрее поправишься, — сказала она. Она недавно беседовала с речевым терапевтом Мэтта, молодым гаитянцем по имени Ноэль, и тот посоветовал ей заставлять Мэтта как можно больше разговаривать и слушать. Пациента, сказал Ноэль, нужно буквально нашпиговывать речью.

— Мой папа растил меня один, — начал Мэтт, словно бы согласившись с клинической искусственностью этого разговора. — Мама умерла, когда мне было тринадцать, и мы с Уэйдом остались одни. Представь себе, как ему было нелегко. Ведь он понятия не имел, как одному растить ребенка. Это была мамина…

— Работа?

— Нет.

— Обязанность? Предназначение?

— Пред…назначение?..

— Ну… то, чем она занималась.

— Ну да, лучше всего у нее получалось быть матерью.

— Понимаю. А дальше что?

— А дальше он сдал меня своей сестре.

— То есть твоей тете?

Мэтт кивнул.

— А как ее зовут? — спросила Грейс.

Мэтт озадаченно закусил губу.

Грейс невольно коснулась его руки.

— Не волнуйся, ты вспомнишь, — сказала она.

Мэтт вздохнул:

— И все равно мне повезло. Она была очень хорошая. Учительница она была.

— Ты ее любил. Да?

— Да. Я ее любил. Она мне все спускала с рук.

— Наверное, тряслась над тобой? — попыталась угадать Грейс.

— Как?..

— Ну… наверное, обожала тебя?

Мэтт кивнул, но Грейс поняла, что его сознание от нее ускользает. Она видела, что Мэтт совсем раскис.

И при этом он сказал:

— Лучше ты расскажи о себе.

— Я?! — удивилась Грейс. — А что ты хочешь обо мне знать?

Мэтт задумался на секунду.

— У тебя есть?..

— Что?

Мэтт покачал головой, пытаясь подобрать слово. Потом собрался и сказал:

— У тебя есть… мужчина?

Грейс думала, он скажет «муж» или «парень», но слово «мужчина» убило ее наповал. Вопрос ее смутил, но она решила этого не показывать. Пока еще она была медсестрой, пока еще она представляла собой больничное начальство, и положение обязывало ее воздерживаться от личных откровений. Можно не брататься с пациентами, можно наплевать на их доверие, если узнаешь слишком много.

— Слава Богу, я одна, — искренне призналась Грейс и заметила, что слова эти тронули Мэтта, который, наверное, никогда не слышал от женщин ничего, кроме пожелания всю жизнь быть рядом с ним. Его, кажется, очень удивило, что Грейс не похожа на всех.

— Слава Богу, одна?! — произнес он вслух, скорее для самого себя. И тут его осенило. — А замужем ты была?

— Да, я была замужем, — ответила Грейс и быстро прибавила: — А ты был женат?

Мэтт посмотрел на нее с удивлением:

— А я думал, это знают все.

— Ничего подобного, — сказала Грейс. — Пока ты сюда не загремел, я о тебе вообще ничего не знала и в личную жизнь Мэтта Коннера не посвящена. — Это, конечно, была неправда — Грейс «пошуршала» в Интернете и узнала, что он не только не был женат, но и не имел постоянной девушки, которая могла бы продержаться у него больше нескольких месяцев.

— То есть ты про мою личную жизнь? — Мэтт хохотнул, как над старой доброй шуткой. — Когда репортеры и фотографы крутятся все время под ногами, какая уж тут личная жизнь?.. — Он обвел рукой продезинфицированную палату с ее трубками, капельницами и прочим снаряжением. — Вот она — моя личная жизнь!

Впрочем, слова эти не воспринимались как нытье — Мэтт Коннер, находясь в больнице, оказывается, находил удовольствие в уединении, которого не видел уже много лет.

Грейс хотела, чтобы он продолжал говорить, поэтому спросила:

— А как ты познакомился с Майклом Лэвендером? — Ей и впрямь было интересно.

Этому вопросу Мэтт обрадовался — не от великой любви к Лэвендеру, а из-за возможности ответить подробно.

— Я тогда работал в одном гадюшнике в Сан-Антонио, — сказал он. — Майкл приехал туда из Лос-Анджелеса искать таланты на местном театральном фестивале. Пришел в бар, где я работал, увидел меня и спросил, не пробовал ли я когда-нибудь себя в актерском деле. Ролей я никогда никаких не играл, а вот выступать очень любил, поэтому поехал вместе с ним в Лос-Анджелес, и первой работой, которую нашел мне Майкл, были съемки в пивном рекламном ролике.

Грейс не стала вслух хвалить Мэтта за отличную память и правильно выстроенную речь — не хотела, чтобы он радовался раньше времени, но сама очень радовалась за него.

— А реклама какого пива? — полюбопытствовала Грейс, хотя сомневалась, что когда-нибудь видела это по телевизору.

Мэтт усмехнулся:

— Да ну, мне стыдно, нечем тут гордиться.

— Ну, это понятно. А делать-то что надо было?

— Нет, я скажу, только ты про меня ничего плохого не думай, ладно?

— Ну конечно.

— В общем, в этой рекламе у меня был обед при свечах с одной красавицей. Мы с ней сидим в дорогущем ресторане, она пьет вино, у меня — «Буд лайт». Вдруг от свечи загораются сушеные цветочки на столе. Моя подруга начинает вопить, требуя, чтобы я затушил пламя своим пивом. Но я не могу расстаться с ним, потому что оно очень вкусное. Вместо пива я выливаю на огонь ее суп, а когда ничего не получается, я срываю с ее шеи шарфик и начинаю им сбивать пламя.

— Надо же, как смешно!

— Да. Этот ролик крутили во время Суперкубка.

— Кто знает, может, в тот момент ты и стал звездой.

Мэтт пожал плечами:

— Да, мне тогда повезло. Мне вообще всегда везло. До последнего времени.

— Ничего подобного! — возразила Грейс. — Тебе и сейчас повезло. Повезло, что остался жив. Что можешь ходить. Так что давай не раскисай, а постарайся научиться вырабатывать у себя оптимизм. Сделаешь это? Для меня.

Мэтт улыбнулся с какой-то грустной благодарностью.

— Конечно, — ответил он и закрыл глаза.

Однажды вечером, ближе к концу первой недели после того, как Мэтт пришел в себя, когда Грейс измеряла ему пульс, он вдруг попросил:

— Я хочу покататься.

— Покататься? — удивилась Грейс, отметив у него блестящий пульс в восемьдесят ударов. Показания она занесла в его медицинскую карту.

— Да. В инвалидной коляске, — сказал Мэтт, хотя благодаря ежедневным занятиям с физиотерапевтом мог прекрасно передвигаться на своих двоих.

— В два часа ночи? — снова удивилась Грейс.

— А по-моему, самое подходящее время. В коридорах пусто.

Как странно — еще вчера Грейс мечтала поводить Мэтта по больничным коридорам, напоминавшим пустынный белый пляж. Поводить, поддерживая его временами под руку, чтобы он не упал.

— А ногами походить ты разве не хочешь? — спросила она.

— Нет, — сказал Мэтт с легкой капризцей в голосе, свойственной всем кинозвездам. — Я хочу покататься.

— Хорошо, — дипломатично согласилась Грейс, понимая, что он, наверное, устал и не расположен ходить пешком. — Немного покатаешься — и спать.

Инвалидная коляска стояла прямо за дверью в коридоре — так распорядился Мэтт, потому что не хотел видеть ее постоянно у себя в палате. Он сказал, что она напоминает ему один жуткий фильм, где зловещая детская коляска гонялась по пустынному особняку за героем фильма. Но главной причиной, как догадывалась Грейс, было, конечно, тщеславие. Мэтт, который всегда гордился своим нерушимым образом железного и несгибаемого супергероя, до сих пор не мог привыкнуть к тому, что стал немощным. Не мог привыкнуть и смириться.

Встав с постели, Мэтт в одном своем синем халате самостоятельно дошел до коридора, где стояла коляска. На этаже было тихо, если не считать шума, доносившегося из сестринской, где Дон, как всегда, чесала языком по телефону. Мэтт уселся в коляску, взялся за подлокотники и улыбнулся — в конце концов, инвалидное кресло — это просто сиюминутное развлечение, а не то, к чему он, не приведи Господь, конечно, прикован и на что навеки обречен.

Грейс ничего не имела против такого каприза кинозвезды. Ее Гэри последние дни своей жизни без коляски прожить не мог, потому что совсем не мог ходить. Грейс усаживала его и вывозила на веранду, где он любовался морскими закатами.

Вот и сейчас, взявшись сзади за ручки, Грейс повезла Мэтта по коридору, подальше от сестринской, в тишину и безмятежность больничных покоев. Словно каким-то далеким эхом откликалась эта прогулка в ее памяти, и она тихонько улыбалась про себя. Улыбалась, думая о том, каким, оказывается, слабым местом стали в ее душе немощные мужчины. Но второго Гэри Грейс себе не желала — то есть еще одного мужчину с серьезными проблемами со здоровьем. Одно дело, если вы вместе прожили долгую жизнь, вместе состарились, и ты за ним ухаживаешь, но когда ты молода… Нет, ей нужен здоровый партнер, но об этом остается разве только мечтать…

И хотя нынешнее состояние Мэтта автоматически зачисляло его в разряд «безопасных», Грейс не могла рассматривать его как кандидатуру для романтических связей, а потому ничем не рисковала, флиртуя с ним. К тому же она была старше его на четыре года и, уж конечно, не так молода и хороша собой, как те женщины, что обычно ложились перед ним штабелями. Оба они — Грейс это чувствовала — жили какой-то непостоянной, временной, промежуточной жизнью. То, что происходило здесь, в отделении интенсивной терапии, нельзя было назвать настоящей жизнью, их реальным миром. Даже сейчас, выкатившись на эту «туалетную» прогулку, они покинули свою уютную, «насиженную» зону душевного комфорта, покинули привычные границы «хор о м Паваротти», с тем чтобы сделать этот символический шаг в сторону неизведанного внешнего мира, а потом все равно вернуться обратно, в хорошо известные, привычные рамки.

Толкая перед собой коляску с Мэттом, Грейс вдруг впервые за все время с грустью ощутила конечность всего происходящего в мире. Ведь Мэтта, возможно, выпишут уже через неделю или раньше.

— А побыстрее нельзя? — спросил Мэтт, когда они проехали половину коридора.

Грейс представила себе его в детстве — как он катался в магазинах на тележке, прося маму разогнаться побыстрее. Этой просьбы Грейс не одобряла, но немного ускорила шаг.

— Еще быстрее! — потребовал Мэтт. — Давай посмотрим, на что способна эта бандура!

— Эта бандура способна на то, для чего предназначена, — сказала Грейс. — Это же не гоночная трасса в Индианаполисе.

Но Мэтт раздухарился.

— Быстрее! Ну, поехали же!

Когда они завернули за угол, Грейс поняла, что он чувствует, чего хочет — ощущения свободы. Она и сама теперь испытывала острую потребность двигаться быстрее и подарить эту скорость ему — чтобы они вместе ее ощутили.

— Еще быстрее! — сказал Мэтт.

Грейс и так почти бежала, катила коляску даже быстрее, чем разрешалось, — Кэти за такое наверняка отругала бы. А Мэтт кричал:

— Еще быстрее!

— Нет, — сказала Грейс, и вдруг колеса словно заклинило, коляска замерла как вкопанная, и от этой резкой остановки Мэтт вылетел из сиденья и с размаху шмякнулся об пол, улетев шагов на десять от нее. — Мэтт! — крикнула Грейс и бросилась к нему — он лежал распростертый на спине, раскинув в стороны руки.

Глаза его были закрыты, и сам он не шевелился. Грейс чуть не умерла от страха. Она опустилась на колени рядом с ним и коснулась его лица. Она не видела, чтобы он ударился головой, но ведь все произошло так быстро. Она понимала, что должна скорее бежать к ближайшему телефону и вызвать Фреда и бригаду «скорой помощи», но она не могла и шелохнуться. Она боялась, как бы кто не увидел это из коридора, поэтому звала его тихим голосом и ждала ответа, но он не отзывался. Грейс не знала, что ей делать, и вдруг Мэтт открыл глаза и издал какой-то звук, и по его лицу она поняла, что он смеется.

Облегчение, которое она испытала, было ничто по сравнению с ее гневом.

— Да как же так можно?! Это же хулиганство какое-то! — вскрикнула она, испытывая такое чувство, как будто ее предали.

— Ой, ну ладно, я же просто пошутил, — сказал Мэтт.

— Обратно пешком пойдешь.

Мэтту такое предложение не понравилось. Он встал на колени и поднялся без всякого труда.

— Прости, — сказал он. — Я и сам не знаю, зачем такое учудил.

Грейс смотрела ему в глаза и вдруг впервые за все это время заметила, что они похожи на ее собственные.

— Ты меня простишь? — сказал Мэтт.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, и Грейс уловила вспышку, пробежавшую между ними. Она буквально чувствовала жар его тела, поскольку стояла совсем рядом, и ей даже показалось, что он сейчас ее поцелует. Она невольно отодвинулась — то ли боясь его, то ли того, как это может выглядеть со стороны. Тогда она просто наклонилась, сняла коляску с тормоза и сказала:

— Ладно, садись. Пешему я тебе тоже не доверяю.

С виноватой улыбкой Мэтт сел в коляску. Начальство, слава Богу, удалилось отдохнуть, и, везя пациента теперь уже на нормальной скорости, Грейс поймала себя на ощущении, что приручила какое-то дикое животное.

25

Усталая, но счастливая, Черри выполняла обычные утренние обязанности с приливом такой энергии, какой сроду от себя не ожидала. Она отпускала лекарства, ставила и снимала капельницы, мыла за больными горшки и даже успела выслушать две истории жизни. В настоящий момент она брала кровь у новенького пациента, мистера Донахью, поступившего к ним вчера из отделения «скорой помощи» после аортокоронарного шунтирования.

Благодаря Рику Черри теперь работала в дневную смену — на месяц раньше, чем предписывали правила, — и ей было очень радостно видеть дневной свет, льющийся в окна палаты мистера Донахью. Она даже не просила Рика похлопотать о переводе с ночных дежурств. Просто однажды, где-то неделю назад, когда они нежились в постели после очередного шикарного дневного секса, Черри как бы невзначай пожаловалась, что ей жуть как надоело работать по ночам, и еще прибавила, что если бы она работала днем, то могла бы тогда готовить для него нормальную домашнюю еду, а разве это не прекрасно? Тогда Рик никак не отреагировал на эти ее слова, но на следующее утро, когда Черри вернулась с очередного дежурства, Рик поцеловал ее и сказал:

— Я тут позвонил кое-кому, и со среды ты начинаешь работать только в дневную смену.

Черри была на седьмом небе от счастья — не только потому, что умудрилась так изящно избавиться от ночной смены, но еще и потому, что это был верный знак, свидетельствовавший о чувствах Рика к ней. Значит, он все-таки купился на вкусненькую домашнюю еду, а это, в свою очередь, значило, что скоро, очень скоро — всего лишь вопрос времени: недель или даже дней — он предложит ей переехать к нему. Черри еще никогда не жила с мужчиной и теперь просто не могла дождаться, когда эта новая жизнь наступит.

Конечно, придется объясниться с Грейс, и, конечно, желательно бы поскорее — хотя бы потому, что скоро осень, а Центральный парк всего в нескольких кварталах от дома Рика. Подумать только, какую же прекрасную осень они проведут вместе!

Самое интересное, что они с Риком теперь работали вместе. В больнице они специально не скрывали свои отношения, хотя было ясно, что Рик не хочет их афишировать. Как-то раз Черри хотела украдкой поцеловать его, когда вокруг не было ни души, кроме одного-единственного спящего пациента, но Рик остановил ее, твердо положив ей руку на плечо.

— Ой, Бордо, давай все-таки попробуем изображать из себя настоящих профессионалов, — сказал он, улыбнулся ей заговорщически, смерил ее спокойным, уверенным взглядом с ног до головы и прибавил: — Давай подождем до дома. — И от этого слова «дома» у Черри внутри пробежала приятная дрожь.

Она аккуратно извлекла из руки мистера Донахью шприц и положила взятый анализ крови на тележку возле постели. Мистер Донахью в свои семьдесят восемь выглядел весьма бодро — круглое румяное безусое лицо, светло-голубые глаза и густая шелковистая седая шевелюра. Кожа у него была розовая, как у младенца, и создавалось впечатление, что он никогда в своей жизни не брился. Сорок шесть лет подряд он проработал в одной рекламной фирме и теперь потчевал Черри рассказами о своем любимом трудовом достижении — какой-то давней-предавней рекламе спортивных автомобилей «ягуар».

— Вы слыхали такой девиз: «Красота, широта, быстрота»? — спрашивал он слабеньким еще после операции голоском. — Так вот это мы. Я еще предлагал прибавить: «Побед на гонках чистота». Ведь «ягуар» тогда уже пять раз выиграл кубок Ле-Мана. Но мое предложение запороли.

Тут в палату вошел Рик, вооруженный своим неизменным блокнотиком и профессиональной улыбкой доброго доктора, демонстрирующей сильные крепкие зубы. Черри любовалась им и гордилась, что это ее мужчина. И гордилась собой.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Рик у мистера Донахью. — Головокружение есть? Или, может, дышать трудно? Тошнота?

Мистер Донахью отрицательно мотал головой при каждом вопросе, потом сказал:

— Вы, наверное, не поверите, но я немного проголодался. У меня аппетит волчий всегда, при любых обстоятельствах. Можете себе представить?

— Это хороший признак, — сказал Рик, отдавая свой блокнот Черри. — Завтра мы собираемся перевести вас на твердую пищу. Ваша жена говорит, что вы любите утку. Я знаю неподалеку одно местечко, где так готовят жареную утку, что пальчики оближешь. Так что если вы готовы, завтра мы можем пронести вам сюда тихонько такой уточки.

— Ой, какой же вы хороший доктор! — обрадовался мистер Донахью. — Настоящий доктор!

Когда Рик ушел, Черри ввела мистеру Донахью внутривенно препарат разжижения крови и по его просьбе опустила жалюзи, чтобы солнце не засвечивало экран телевизора. Потом она зашла в сестринскую за Джоанной, и они вместе отправились в буфет. Было время обеда.

Черри заказала себе сандвич с жареным сыром, Джоанна взяла куриные пальчики.

— Ну? Как идут дела в Доннивилле? — спросила Черри.

— Да как-то скучновато по сравнению со здешними, — ответила Джоанна. — Ты, случайно, не присутствовала, когда Фаррен Траш закатила сцену у Мэтта в палате?

— Нет, — сказала Черри, гадая, что имела в виду Джоанна под словом «скучновато», и расценив перемену темы как умышленную. Черри теперь все больше и больше интересовалась любовными романами других. Ей почему-то казалось, что у других они не такие сказочные и многообещающие, как у нее.

— В общем-то я знаю только то, что Фаррен дико орала на Майкла Лэвендера — дескать, он рушит ее карьеру, — сказала Джоанна. — Может, Грейс знает об этом поподробнее, ведь Мэтт наверняка откровенничает с ней.

— Может быть, — сказала Черри, которой такие вещи как-то вообще не приходили в голову. Она искренне считала, что Мэтт всю ночь спит, а Грейс в это время читает книжки.

— Нет, я просто уверена, что они разговаривают по душам, — продолжала Джоанна. — Просто у меня пока не было удобного случая спросить у нее, да и не хочется выглядеть такой любопытной вороной, которая сует нос в чужие дела.

— Ты? Любопытная ворона? — скептически усмехнулась Черри.

— Не скажи. Я иногда бываю знаешь какая «любознательная», — сказала Джоанна, прихлебывая из баночки кока-колу. — Только вот к Грейс никогда не лезу с расспросами. А знаешь, как интересно! Как ты думаешь, чем они там занимаются по ночам?

— Ну чем… Она берет у него кровь на анализ, измеряет температуру, дает ему лекарства. А чем они еще могут заниматься?

Джоанна пожала плечами:

— А кто их знает. В него знаешь сколько баб влюбляется? Да все поголовно! Если у кого и есть иммунитет к таким вещам, так это, наверное, как раз у Грейс.

— Кстати, из них получилась бы отличная парочка, — заметила Черри.

— Ага. Грейс как раз именно это и нужно, — сказала Джоанна. — Очередной мужик, за которым надо ухаживать. Причем я говорю буквально — ухаживать.

— А по-моему, она своего мужа любила, — сказала Черри. — Разве нет?

— Да. Только его болезнь из нее вытянула все силы. Надеюсь все-таки, что в Мэтта она не втрескается. Он знаешь какой сердцеед.

— Втрескается? — удивилась Черри. — С чего бы это? Или я чего-то не знаю?

— Да нет, ничего особенного, — сказала Джоанна с невинным видом. — Я знаю только, что они все ночи напролет проводят вместе. И еще знаю, что Грейс смотрела его фильмы. Она брала у меня в комнате диски, и один так и остался в проигрывателе. Или это ты его там забыла?

— Нет, не я, — сказала Черри.

— Я так и поняла. И считаю, что если Грейс втюрится в Мэтта, то потом жутко пожалеет!

— Да ну, не думаю, что Грейс даст такую слабину, — возразила Черри. — Если она смотрела его фильмы, то наверняка знает, какая у него репутация. К тому же он ее младше!

— Ну и что? — сказала Джоанна. — Моя мама тоже старше папы.

— Да, но Грейс какая-то по-настоящему взрослая, солидная, а Мэтт Коннер чего-то на взрослого не похож.

— Слышь, Скарлетт, не надо подходить к этим вопросам с точки зрения логики, — сказала Джоанна. — Это же не философия, а жизнь. И в ней присутствует не логика, а пенис Мэтта Коннера, который Грейс не только видела, но и держала в руках. В рамках медицинской необходимости, конечно. У меня, слава Богу, хватает деликатности не расспрашивать ее об этом.

После обеда Джоанна отправилась в банк продлить какой-то просроченный счет, а Черри одна вернулась в отделение интенсивной терапии.

Когда она вошла в сестринскую, ее уже поджидала Кэти. Бледная как полотно и какая-то мрачная, Кэти сказала:

— Черри, пожалуйста, зайди ко мне в кабинет.

Черри без возражений последовала за начальницей, гадая про себя, что бы такое могло случиться. Может, Кэти узнала про ее отношения с Риком? Кэти не одобряла служебных романов, но Черри почему-то казалось, что она никогда не станет обсуждать это.

Войдя в кабинет, Черри прямо обмерла, когда увидела в креслах перед рабочим столом Рика и Фреда Хирша. Вид у них тоже был испуганный. Кэти подкатила для Черри еще одно офисное кресло, сама села за свой стол и сказала, обращаясь к Черри:

— У меня плохие новости.

У Черри внутри все похолодело. В мозгу стучала только одна мысль: «Что случилось?» В поисках ответа она попыталась поймать взгляд Рика, но тот, потупившись, смотрел вниз, на свои сжатые в замок руки.

А Кэти продолжала:

— Пока ты обедала, мистер Донахью умер.

— Что-о?! — воскликнула Черри, не веря своим ушам.

— Судя по всему, разрыв аневризмы, а из-за гепарина невозможно было остановить кровотечение, — объяснил Фред, как обычно, в своей мягкой, интеллигентной манере.

Кэти взяла со стола историю болезни больного и произнесла:

— Тут ясно написано: «Церебральная аневризма. Антикоагулянты противопоказаны». — И прибавила: — И никакого гепарина не назначено.

Почва стала уходить у Черри из-под ног. Она же точно помнила, что там был назначен гепарин — иначе она бы не ввела его пациенту! Она вопрошающе смотрела на Рика, поскольку он заполнял карту. Но он упорно отводил взгляд. Она только видела, что он страшно зол и нервничает, и это ее пугало.

— Может такое быть, что ты неверно прочла написанное? — с отеческой улыбкой спросил Фред. — Я вот знаю, что мои глаза меня нет-нет да и подводят иной раз. Помню, как я потерял своего первого пациента — тридцать лет назад это было — что-то напутал с лекарствами. В ту же ночь после работы нажрался в стельку в каком-то лесбиянском баре за городом.

Строго кашлянув, Кэти прервала эту исповедь. Голосом ровным и сдержанным она сказала:

— Вы меня извините, но ситуация у нас очень серьезная, и мы обязаны принять меры во избежание ее повторения. Во избежание повторения!

Ситуация действительно была ужасная. Черри не знала, куда деваться, — мало того что умер мистер Донахью, так еще ее обвиняли в его смерти, и она могла потерять работу. Но самое ужасное — помимо непреложного факта смерти пациента, конечно, — было то, что Рик теперь ее ненавидел. Ведь это был его пациент. И она подвела Рика. Подвела так, что хуже не бывает.

Но как же это произошло? Неужели она и впрямь неверно прочла карту? Такое вообще-то невозможно, но теперь она ни в чем не была уверена. Может, она действительно жутко устала и совсем измоталась? Даже больше, чем сама это осознавала.

Наконец Рик открыл рот и заговорил.

— Я считаю, — сказал он голосом таким тихим и сдавленным, какого Черри от него никогда не слышала, — что разрыв аневризмы произошел бы в любом случае, независимо от того, получил пациент это лекарство или нет. Это был просто вопрос времени. — Последняя фраза была особо подчеркнута и предназначалась Кэти, и у Черри сжалось сердце от благодарности. Рик защищал, ее. Защищал в тот момент, когда она подумала, что он от нее отвернулся.

— Может, это и так, — сухо проговорила Кэти, поправляя очки на переносице, — но факт остается фактом: была сделана недопустимая и непоправимая ошибка, потеряна человеческая жизнь, и кто-то должен понести за это ответственность.

От этих слов Черри бросило в дрожь — все выглядело так, будто ее открытым текстом обвиняли в убийстве.

— По правде сказать, — вмешался в разговор Фред Хирш, — мы все тут несем за это ответственность. Вся больница — от высшего начальства до самых низов. А что мы хотим, если у нас на пять-шесть пациентов по одной медсестре? — И он сочувственно посмотрел на Черри, хотя слова его были адресованы Кэти. — Вот эту медсестру — хорошую, старательную медсестру — я вижу за работой целыми днями. Как и все остальные здесь, она, конечно, перерабатывает, и случаи, подобные случившемуся сегодня, становятся неизбежными. Ответственность — это, конечно, здорово, но ответственность лежит на системе в целом.

Черри хотела послать Фреду благодарный взгляд, но слезы затуманили ее глаза и потекли по щекам. Она вытирала их рукавом, пытаясь представить себе, как повела бы себя в этой ситуации Грейс, хотя Грейс, наверное, никогда в жизни не совершила бы такой идиотской и непростительной ошибки. Тогда Черри просто задрала подбородок, как это иногда делала Грейс, и велела слезам остановиться. Теперь даже дышать стало легче.

— У тебя есть что сказать, Черри? — спросила Кэти с натужной доброжелательностью.

Черри мотнула головой.

— Мне очень жаль, — сказала она так тихо, что сама едва расслышала свои слова, — но я, честное слово, не знаю, как объяснить случившееся.

Кэти освободила ее от работы на остаток дня. В холле к ней подошел Рик, сказал, чтобы она вечером приезжала и что они скоро увидятся.

26

После случая с инвалидной коляской Грейс стала относиться к своему пациенту еще бдительнее. Воспользовавшись ее доверием и умудрившись напугать ее до смерти, Мэтт Коннер откровенно нарушил неписаный договор между медсестрой и пациентом. Теперь Грейс поняла, что должна быть всегда настороже. По опыту она знала, что пациентам обычно несвойственно обижаться на медперсонал, вступать с ним в споры или не слушаться предписаний. Но в случае с Мэттом ее больше всего беспокоило то, что ему становилось заметно лучше, а это означало, что он должен был скоро выписаться из Манхэттен хоспитал. Грейс ждала этого момента с ужасом. С тех пор как он пришел в себя и стал для нее не какой-то далекой абстрактной кинозвездой, а вполне реальным, земным человеком, она не переставала думать о нем.

Ей очень хотелось с кем-нибудь поделиться своими грустными мыслями. Но Джоанна и Черри вечно носились где-то по своим делам, да и что она могла им сказать? Было бы странно и глупо признаться подругам, что тебя охватили какие-то неведомые и прекрасные чувства к человеку такой звездной величины, как Мэтт Коннер. А ведь именно так оно и было. Впервые в жизни Грейс не могла дождаться, когда попадет на работу. А по утрам, придя с ночной смены, не могла заснуть от предвкушения, что вечером увидит его снова, и, потакая худшим побуждениям своей души, начинала шарить по Интернету, отыскивая разные клипы Мэтта из его выступлений на всевозможных телевизионных ток-шоу. Он всегда представал перед аудиторией спокойным, уверенным, раскованным парнем со здоровым чувством юмора и всегда готовым доставить удовольствие своим зрителям. Но, если приглядеться к нему повнимательнее, то можно было заметить, что в душе он не приветствовал эту атмосферу стадности, особенно когда на публике ему задавали вопросы о личной жизни или о работе. Грейс посмотрела одно такое ток-шоу, посвященное какому-то приключенческому фильму, вышедшему несколько лет назад, — Мэтт вел его на пару с актрисой, снимавшейся вместе с ним. Звездулька эта, смазливая глупенькая блондинка, явно влюбленная в Мэтта, хихикала над каждым его словом, вызывая у Грейс раздражение. Бедный Мэтт в течение всего эфира был вынужден напускать на себя скучающий вид, чтобы замаскировать свое собственное раздражение. Это Грейс заметила. Наблюдая за ним, она все отчетливее ловила себя на ощущении, что хорошо его узнала и что они близки по духу.

От этого ей было еще тяжелее видеть его страдания. Не далее как прошлой ночью он даже кричал от чудовищной головной боли, и Грейс примчалась к нему из сестринской с такой скоростью, словно неслась спасать собственного ребенка, и дала ему болеутоляющее.

— Все, я, слава Богу, очухался, — сказал он Грейс, когда лекарство подействовало. — А если мне придется проторчать здесь остаток жизни в этом дурацком халате, но зато с тобой, я тоже возражать не буду. — И он попытался взять ее за руку. Но Грейс отдернула руку и велела ему отдыхать.

Сегодня она ехала в больницу, понятия не имея, чего от него ожидать. Первое, что она заметила, выйдя из лифта, — что на этаже было как-то зловеще тихо. Никто не болтал по телефону, из палат не доносился смех, в коридорах не было ни души. Даже не заглядывая в сестринскую, Грейс помчалась к «хоромам Паваротти», до смерти испугавшись за Мэтта — ведь как иначе можно было объяснить такую тишину?

Но, просунув голову в дверь, она сразу увидела его — он сидел на постели и самозабвенно поедал из коробочки какую-то китайскую еду. Завидев Грейс, он очень обрадовался и протянул ей коробочку. В последнее время он вообще пытался втянуть ее во все, что бы ни делал, будь то ужин или «поиски слов» в дешевеньком словарике, какие продаются в аптеках для развития детей и слабоумных взрослых. Этот словарик, служивший ему своеобразной терапией, Мэтт обожал, особенно он приходил в восторг, когда удавалось найти нужное слово. Однажды, присев посмотреть вместе с ним по телевизору женский теннисный матч, Грейс в очередной раз расстроилась, узнав, что он, оказывается, встречался с одной из теннисисток, миниатюрной швейцарочкой-брюнеткой, которая, кстати, в том матче проиграла.

— Ну давай, съешь чего-нибудь, — сказал Мэтт, протягивая ей коробку.

— Нет, спасибо, — отказалась Грейс. — Хотя пахнет очень вкусно.

— Вот-вот. И у нас к тому же осталось не так-то много шансов вместе… — Он не договорил, по-видимому потеряв нужное слово.

— Вместе поесть? — подсказала Грейс.

Мэтт улыбнулся. «Ну в точности как ребенок!» — подумала Грейс.

— Да, — сказал он. — Я не люблю есть один.

— Я сама не люблю, — призналась Грейс, пытаясь припомнить, когда в последний раз ела с кем-нибудь вместе. — Но сейчас у меня есть кое-какие дела. Я скоро вернусь. Хорошо?

Она хотела уйти, но Мэтт окликнул ее. Она обернулась.

— А я слышал про твою подругу, — сказал он.

— Про мою подругу?!

— Да. Про то, как она допустила ужасную ошибку. У нее пациент умер, поэтому она ушла пораньше.

«Черри!» — сообразила Грейс. Да, Черри, потому что Джоанна сегодня вообще не работает. Ой-ой-ой!.. Теперь понятно, почему на этаже такая тишина.

— А тебе как об этом стало известно? — спросила Грейс, неизвестно за что волнуясь больше — за проблемы у Черри или за откровенное нарушение больничных распорядков, из-за которого до Мэтта дошла эта информация. Она догадывалась, что произошло это скорее всего по милости Майкла Лэвендера, который, в свою очередь, узнал об этом от Дон. Нет, ну хорошенькое дельце!

Мэтт пожал плечами, как если бы не помнил, от кого услышал новость, и в его состоянии такое было вполне возможно. Грейс извинилась и, выйдя из палаты, поспешила в кабинет Кэти.

Дверь кабинета была открыта. Заглянув в комнату, Грейс увидела Кэти — та сидела за столом и печатала что-то на компьютере. Докладную записку, не иначе.

— Кэти! — осторожно позвала Грейс.

Оторвавшись от работы, Кэти смерила ее холодным бюрократическим взглядом. Такой суровый непреклонный вид она напускала на себя всегда, когда кто-нибудь из сестер совершал серьезную медицинскую ошибку.

— У нас сегодня не обошлось без событий, — сказала она. — Это я говорю на тот случай, если ты не знаешь.

— Да уже знаю, — сказала Грейс, уловив нотки укора в голосе Кэти, поскольку Черри считалась протеже Грейс. — А что именно случилось?

Кэти продолжила печатать, словно не могла себе позволить оторваться от работы.

— Что именно? — сказала она, тюкая пальцами по клавишам. — А то, что медсестра Бордо, — Кэти умышленно и без всякой иронии выразилась так по-старомодному официально, — ввела мистеру Донахью препарат разжижения крови. Пациенту с церебральной аневризмой! У нас это первая за два года смерть больного по ошибке медперсонала.

— Ты хочешь сказать, она надлежащим образом не разобралась в истории болезни?

Кэти укоризненно покачала головой, и укор этот относился не к самому вопросу, а к оправданию, которое в нем содержалось.

— Мы все перерабатываем и очень устаем, — сказала Кэти. — Я перерабатываю и устаю уже тридцать лет, но я по два-три раза перечитываю историю болезни, прежде чем назначить пациенту даже такую вещь, как тайленол.

Грейс решила не спорить, не терять попусту время, чтобы развенчать предубеждение Кэти против молодых медсестер, которых та считала не такими знающими и ответственными, как персонал старшего поколения.

— Как бы то ни было, — продолжала Кэти, — но доктор Хирш и доктор Нэш, похоже, просто решили замять всю эту историю.

— Это был пациент Рика?

— Да, — ответила Кэти. — Что особенно важно, если учесть, что именно доктор Нэш хлопотал, чтобы Черри перевели в дневную смену.

Грейс поняла, что Кэти ни сном ни духом не ведает об отношениях Черри и Рика, — похоже, на такие вещи она умышленно закрывала глаза.

Кэти продолжала:

— Я посоветовалась с доктором Хиршем и приняла решение назначить Черри испытательный срок на три месяца, что при сложившихся обстоятельствах следует считать более чем щадящей мерой.

С этим Грейс была вынуждена мысленно согласиться, она хорошо знала Кэти и понимала, что, будь ее воля, она уволила бы Черри не раздумывая. По какой-то неведомой причине Кэти недолюбливала Черри, но с доверием отнеслась к идее, что Грейс постепенно сделает из Черри хорошую медсестру. Теперь это доверие разрушилось в одночасье.

Извинившись, Грейс вышла из кабинета Кэти и направилась в сестринскую, чтобы позвонить Черри. Но та не брала трубку. Может, она сейчас с Риком, предположила Грейс. Любой доктор бывает выбит из колеи, когда у него умирает пациент, и Грейс боялась, как бы Рик сейчас не усложнил Черри все дело, которое и без того обстояло так, что хуже некуда.

Глянув в сторону «хор о м Паваротти», Грейс увидела в приоткрытую дверь свечение включенного телевизора. Сейчас ей ничего так не хотелось, как просто посидеть рядом с Мэттом перед включенным ящиком.

Под предлогом, что надо проверить его медицинские показания, Грейс вошла в палату. Мэтт сидел с пультом в руках, вид у него был скучающий.

— Какой же отстой это телевидение! — сказал он.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Грейс, напустив на себя суровый вид и давая тем самым понять, что находится здесь исключительно по делу. — Головная боль есть?

— Да. Вернее, была. Ушла примерно час назад.

Грейс рассмеялась.

— Я так понимаю, ты имеешь в виду Майкла Лэвендера? — спросила она и, не дожидаясь ответа, поскольку в нем не было необходимости, прибавила: — От некоторых головных болей не так-то легко избавиться.

— Это точно, — охотно согласился Мэтт. — Ты понимаешь, я же снимался в фильме, когда вся эта жуть произошла. Ну… в общем, полфильма было отснято, а теперь они не хотят… как это сказать… продолжать. Считают, что я не готов к продолжению съемок, и поэтому вынуждены были… Как это называют, когда ты прекращаешь что-то на время?

— Приостановить? Отложить?

— Да, точно. Приостановить съемки. Они были вынуждены приостановить съемки, и теперь Фаррен бесится. Мы с ней вместе исполняем главные роли. Этот фильм должен был стать прорывом в ее кинокарьере, вот она и винит меня, что я все ей испортил. — Мэтт печально вздохнул. — Мне в голову не могло прийти, что я могу кому-то что-то испортить.

— Мне очень жаль, Мэтт. Грустные вещи ты говоришь.

— Но есть и хорошая новость, — продолжал он. — Все это означает, что я не обязан теперь сниматься в той, другой картине, чей сценарий я тут все пытался заучить наизусть.

— Так это же хорошо, — сказала Грейс, не понимая, как он собрался сниматься в одной картине, не имея сил для другой. Может быть, Лэвендер выкрутил все так, будто Мэтт может позволить себе выбирать, в каком фильме ему сниматься. Вернее, в каком более выгодно Лэвендеру. Он запросто мог это сделать — сгустив краски перед одними продюсерами и приукрасив действительность перед другими.

— Съемки начнутся через три недели, — сообщил Мэтт. — Так что давай, приходи на съемочную площадку, посмотришь.

— Хорошо, — ответила Грейс без особого энтузиазма. Она с трудом представляла себе, как это будет выглядеть — она приходит на съемочную площадку, и там Мэтт живет какой-то совсем другой жизнью, самостоятельной и далекой от нее, живет в каком-то своем мире, а не в мире, где раньше царила она. И все же ей казалось немыслимым, что через три недели Мэтт Коннер будет уже смотреть не на нее, а в кинокамеру. При съемках фильмов, как она знала, актеру не нужно заучивать наизусть очень большие куски текста, поэтому возможно, очень даже возможно, что Мэтт с такой работой справится.

— Нет, я серьезно, — сказал Мэтт. — Ты правда выбирайся. Погода отличная, и я там буду.

— Нам надо пульс померить, — ответила Грейс, отнесясь к предложению с такой легкостью и шутливостью, с какой, она считала, оно было сделано.

— Нет, будет круто, если ты придешь, — гнул свое Мэтт, в упор глядя на Грейс, которая тоже смотрела на него смело и открыто — как смотрят на бармена после пары-тройки порций чего-нибудь горячительного.

В глазах Мэтта плясали озорные огоньки — те самые, что Грейс уже видела на его крупных планах. Он смотрел на нее в упор и видел ее словно насквозь, словно сметая взглядом любые выставленные заграждения. Он словно забирал ее к себе, словно похищал. Сейчас в этом огромном мире существовали только они двое, и больше никто.

Неожиданно спохватившись, Грейс вспомнила, что в палату могут войти и заподозрить ее в чем-нибудь непрофессиональном (первой на ум пришла Кэти), поэтому она, напустив серьезный солидный вид, расправила плечи и вскинула повыше подбородок, деловито щупая трубку стетоскопа.

— Хорошо, — сказала она серьезно. — Кино — это очень хорошо. Если что-нибудь понадобится, то дайте мне знать. — Проговорив это, она с колотящимся сердцем вышла за дверь.

Меньше всего на свете ей сейчас хотелось встретиться с Кэти, поэтому она пошла в буфет выпить чаю со льдом. Она словно на крыльях летела, а не на лифте. Вдруг опять вспомнилась Черри. Вот не повезло бедняжке — умер пациент. Но мысли снова вернулись к Мэтту — притянулись, как металлическая стружка к магниту.

Двери открылись, и в лифт вошли Майкл Лэвендер и Дон — они о чем-то оживленно шептались. Лэвендер был бледен и явно чем-то потрясен, но Дон, как всегда, держала себя в руках. Лэвендер сразу заметил Грейс, они с Дон замерли и как по команде натянули на лица фальшивые улыбки.

— Как там делишки в «хоромах»? — поинтересовалась Дон игривым тоном, словно намекая на флирт между пациентом и медсестрой.

— Ты, видимо, Мэтта имеешь в виду? — словно не заметив ядовитой шпильки, спросила Грейс. — Дела у него идут хорошо. Настроение бодрое. — И, обращаясь к Лэвендеру, она прибавила: — Он сказал, что через три недели у него начинаются съемки. В такое трудно поверить!

— Нет, это так, — угрюмо подтвердил Лэвендер. — Планы немного изменились.

— Немного — это как? — спросила Грейс.

— Короче, — сказала Дон с видом нетерпеливой мамаши, договаривающей фразы за своего заикающегося ребеночка, — Мэтта пока нельзя пускать в дело — чтобы он не напортачил.

Лэвендер, потупившись, разглядывал свои ботинки, и Грейс разгадала его план — он, по-видимому, собрался хорошенько нагреть руки на нездоровом интересе публики, только и ждущей возможности поглазеть на известного киноактера, когда тот, не долечившись, с чудовищным риском для здоровья, вернется на экран. Грейс, разумеется, считала, что Мэтт пока не готов для съемок, и даже порадовалась, что Дон, пусть и не лучшая в мире медсестра, тоже пришла к такому выводу, и уж неизвестно, какими средствами, но, пусть хотя бы временно, пыталась убедить Майкла Лэвендера отказаться от этой затеи. Лэвендер, как дурачок, только кивал, пока Дон подробно объясняла, как «они сочли разумным» не пускать Мэтта в работу, пока тот более или менее не поправится.

— Мэтту это, конечно, не понравится, — сказал Лэвендер. — Я столько лет пахал, чтобы пробить для него роль такого масштаба. И если сейчас мы от нее откажемся, у нас может все рухнуть. Поэтому нам не следует торопиться в принятии решения, тут надо все хорошенько обдумать. — В последней фразе Грейс уловила отголоски все той же, видимо, накрепко прижившейся в мозгу Лэвендера идеи, с которой он, судя по всему, до сих пор мучительно боролся.

— Думаю, это мудрое решение, — сказала Грейс, хотя ей очень хотелось воспользоваться приглашением Мэтта и попасть на съемочную площадку. — Он, конечно, будет расстроен, но потом, уверяю вас, скажет спасибо.

Грейс больше десятка лет проработала медсестрой, но еще никогда не видела ничего подобного. С десяти утра и до глубокой ночи двери в «хоромы Паваротти» были закрыты. Только пять человек были допущены вовнутрь, где, судя по всему, проводилось какое-то совещание. Грейс не попала в эту группу избранных, куда вошли Лэвендер, Фред Хирш, Джуди Путнэм, доктор Дэрэс и Иветта Соффиан, глава отдела по связям с общественностью Манхэттен хоспитал. Все это высокопоставленное сборище, уместное скорее в случае скоропостижной смерти важного пациента, оказалось здесь, как выяснилось, из-за того, что этот «важный пациент» маленько закапризничал.

На предложение Лэвендера закрыть «важного пациента» — чтобы тот должным образом выздоровел — Мэтт Коннер отреагировал весьма бурно. Из коридора Грейс слышала крики и звон разбитого стекла. По звукам она поняла, что ваза расколота вдребезги, а кресло перевернуто. Она помчалась на весь этот шум из сестринской и, прибежав, увидела, что Мэтт, в одних боксерских трусах, стоял посреди больничной палаты и, тыча пальцем в Майкла Лэвендера, орал на него. Тот сидел на краешке постели, опустив голову и теребя на переносице очки.

— Мэтт! — позвала его Грейс.

Мэтт посмотрел на нее и замер, словно узнал, но не до конца.

Лэвендер сразу встал и отвел Грейс в сторонку.

— Ему просто надо было выпустить пар, — призвав на помощь всю свою дипломатичность, стал объяснять он. — Он и так-то был не в себе, а тут еще такая новость. Его можно понять. Мы приносим вам свои извинения за все это безобразие и обязательно возместим ущерб.

В течение часа, неизвестно зачем, обзвонили все начальство, и те, приезжая, скрывались за дверью «хор о м Паваротти» один за другим. Завершил это паломничество облаченный в смокинг доктор Дэрэс, прибывший в больницу в четверть двенадцатого, после того как его выдернули с торжественного приема у мэра.

Удалившись в сестринскую, Грейс еще раз попробовала связаться с Черри, даже послала ей три сообщения с просьбой перезвонить.

Когда эта помпезная встреча на высшем уровне в палате Мэтта Коннера закончилась, Грейс в открытую дверь сестринской увидела проходившую мимо Джуди Путнэм — та выступала по коридору своей величественной походкой топ-модели и, завидев Грейс, поманила ее рукой, вызывая на разговор. Пока они шли к лифтам, Джуди вкратце обрисовала Грейс картину:

— В основном доктор Дэрэс согласился, что Мэтту пойдет на пользу пара месяцев отдыха и терапии. И Мэтт даже согласился, но сказал, что раз он не будет сниматься в кино, то в этой чертовой больнице теперь точно не останется. Это его слова, не мои. Он потребовал, чтобы его немедленно выписали. Дэрэс одобрил это решение, а Иветта Соффиан сказала, что выступит завтра утром в своем офисе с заявлением по этому поводу.

— С заявлением? — воскликнула Грейс. — Но тогда это сразу дойдет до средств массовой информации, и больницу наводнят репортеры всех мастей.

— Не волнуйтесь, этого не произойдет, — сказала Джуди. — Извините, я вам не объяснила: Мэтт Коннер покидает больницу где-то через час или около того. Хочет скрыться под покровом ночи. Все это оговорено с доктором Дэрэсом и произойдет с его согласия.

— Ой… — У Грейс что-то сжалось в горле и внутри все похолодело. Как это через час? Он же должен пробыть здесь еще по меньшей мере несколько дней! — Спасибо, Джуди, — только и смогла вымолвить Грейс, и они уже подошли к лифтам.

— Да, и кстати, — сказала Джуди, когда двери лифта открылись. — Такие вещи, как сегодняшний инцидент с мистером Донахью, больше никогда не должны повторяться. Это темное пятно на репутации отделения и всей больницы. Так что, пожалуйста, будьте предельно внимательны, когда читаете историю болезни. Хорошо? — Джуди одарила Грейс победоносной улыбкой топ-модели, и лифт закрылся.

27

В половине второго ночи Грейс засела за компьютер в сестринской, чтобы занести в базу последние наблюдения, касающиеся головных болей Мэтта, — дни и точное время, интенсивность болей и эффективность медицинских препаратов. Она никак не могла побороть грусть, охватившую ее, когда услышала о неожиданной выписке Мэтта. Даже не грусть, а какое-то щемящее чувство чего-то безвозвратно уходящего. Какой-то ускользающей потаенной мечты. Прекрасной мечты, похожей на сказку!

Что она скажет ему, когда он будет проходить мимо нее по коридору к выходу? Да заметит ли он ее вообще?

Она изо всех сил старалась не воспринимать его уход как что-то личное. Если бы она ему нравилась, он бы не захотел выписаться раньше времени. Разве нет? Он бы захотел остаться — просто для того, чтобы быть рядом с нею. Во всяком случае, так она себе говорила.

Ровно в два часа ночи из «хор о м Паваротти» вышел Майкл Лэвендер и заглянул к Грейс в сестринскую.

— Он хочет поговорить с вами, — сказал он.

— Прошу прощения, кто?

— Мэтт. Мэтт хочет поговорить с вами.

Чувствовалось, что Лэвендер без особой охоты пришел передать эти слова, что Мэтт, по-видимому, просто заставил его.

— А о чем поговорить? — спросила Грейс.

— Попробуйте сами угадать.

Грейс даже приблизительно не представляла, о чем может идти речь, но расспрашивать ни за что не стала бы — хотя бы из профессиональных соображений. Она деловитой походкой шагала по коридору, затылком чувствуя на себе взгляд Лэвендера, и могла только гадать, что ждет ее впереди.

Войдя в палату, она застала Мэтта в джинсах и белой футболке с чемоданом в руках и следами двухдневной небритости на лице, которое вновь обрело прежний золотистый цвет загара, хотя не видело солнца несколько недель. Он улыбался, глаза его блестели, но Грейс видела, что улыбка эта вымученная.

— Вот, удираю, как вор в ночи, — сказал Мэтт, медленно ворочая во рту слова, словно одной ногой уже ступил на просторы Техаса. — Просто хотел поблагодарить тебя за то, что помогла мне выкарабкаться и терпеливо сносила мое гадкое поведение. Извини, если я вел себя как-то не так. Наверное, еще не до конца повзрослел. — Он поскреб щетинистую щеку. — В общем, я тебе очень обязан.

— Ой, да пустяки! — со смехом отмахнулась Грейс. Выписывающихся пациентов она всегда провожала на бодрой ноте — считала это одним из главных профессиональных принципов. Только сейчас улыбка у нее почему-то вышла такая же вымученная, как у Мэтта, — сердце щемило от одной только мысли, что он сейчас уйдет, и с этим она ничего не могла поделать, могла только попрощаться с ним учтиво и вежливо, как это и полагается медицинскому персоналу.

— Нет, я должен был держать себя в руках, — сказал Мэтт, шагнув к ней. — Просто мой продюсер сказал, что мне нужно еще какое-то время отдохнуть, прежде чем я смогу появиться перед камерой.

— Возможно, он прав и тебе сейчас не стоит торопиться, — осторожно заметила Грейс.

— Ну да, он так и сказал: поспешишь — людей насмешишь.

— …а людей насмешишь — то и вовсе выйдет шиш, — улыбнувшись, продолжила Грейс. — Так моя бабушка любила говорить.

Мэтт сверлил ее пристальным взглядом.

— Ну а ты теперь снова на дневную смену переведешься?

— Ну да, я вообще-то привыкла работать в это сумасшедшее время суток, — сказала Грейс, теперь тоже глядя на него в упор.

— Ага, я тоже, — сказал Мэтт.

Грейс кивнула. Они смотрели друг на друга, не отводя глаз, и Грейс чувствовала, как что-то разрасталось между ними. Он тоже это чувствовал — в этом Грейс не сомневалась.

Мэтт подошел еще ближе.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

— То есть?..

— Ну, я хочу нанять тебя на работу.

— Нанять меня на работу?!

— Да. В частном порядке. Мне сказали, что понадобится медсестра.

— Кто сказал?

— Доктор Дэрэс. — Мэтт смотрел в сторону, поглаживая подбородок. — Рядом со мной дома должен кто-то быть — на случай если у меня голова закружится или что-то случится. Так он сказал. — Он говорил мягко и вкрадчиво, и казалось, будто он силится переступить через свою гордость.

Грейс озадаченно наморщила лоб:

— Дома? Ты имеешь в виду в Техасе?

— Ты когда-нибудь была в Техасе?

— Нет, — сказала Грейс; ее представления о Техасе сводились лишь к общим стереотипам — ранчо, ковбои, нефтяные вышки и румяные нефтяники.

— Тебе бы там понравилось, — с улыбкой сказал Мэтт. — Все, кроме скорпионов и гремучих змей.

— А ты знаешь, что ядом скорпиона теперь лечат рак? — нашлась Грейс, не зная, куда деться после такого предложения. — Скорпионий яд помогает отличить раковые клетки от здоровых тканей. Его подкрашивают флуоресцентным веществом, чтобы он высвечивал опухоль. Очень помогает хирургам в работе.

— Так что? Да? — гнул свое Мэтт.

Грейс пребывала в нерешительности.

— Я же не могу бросить работу.

— А тебе и не нужно ее бросать. Ты можешь взять… Как это называется-то?..

— Отпуск за свой счет? — подсказала Грейс, уже задумавшись над предложением.

— Точно. Ты сможешь взять такой отпуск, правда же?

Грейс рассмеялась от такого напора. Она еще сопротивлялась этой идее и спросила:

— И на какой срок?

— Пока я не научусь обходиться самостоятельно. Ну, то есть месяц, наверное.

— Месяц? — Грейс смекнула, что это слишком большой срок. — Нет, думаю, мое начальство на такое не пойдет.

— Оно уже пошло. Вернее, она, — с улыбкой сказал Мэтт. — Я с ней говорил. Она видела все мои фильмы. Оказывается, моя большая поклонница.

— Кто? Кэти? — удивилась Грейс.

— Причем не просто поклонница, а, оказывается, член моего фан-клуба.

— Ого!.. — Грейс не могла удержаться от смеха. Неожиданно, но вполне объяснимо. Замкнутая, чопорная Кэти как раз очень подходила на роль тайной поклонницы голливудской кинозвезды. — Что, и даже «Большую волну» видела? — сказала Грейс, заведя речь об очень старом, самом первом фильме с участием Мэтта Коннера, где он играл серфингиста и появился только в трехсекундном эпизоде. Сама Грейс этого фильма не видела, но читала о нем.

— Она видела все мои работы, — сказал Мэтт. — Даже в рекламных роликах пива.

— Надо же, как забавно! И она, значит, предложила тебе мои услуги?

— Ну, я бы не сказал, что предложила. Пришлось мне сначала немножко подсластить нашу беседу.

— Ах вот как?..

— Ну так как? Ты соглашаешься или мне придется дальше уговаривать?

— Не надо меня переоценивать, — сказала Грейс. — Кто угодно из нашего отделения может так же хорошо выполнять подобную работу.

— А если двадцать тысяч?

— Прошу прощения?.. — Грейс теребила воротничок медицинского халата.

— Да я бы и больше предложил, но я хочу… хочу…

— Сэкономить деньги?

— Точно. Сэкономить деньги. Потому что не исключено, что мне некоторое время придется не работать.

— Двадцать тысяч долларов за месяц — это приличная сумма, — пробормотала Грейс, уже прикидывая, как могла бы распорядиться этими деньгами.

— Ну так что? Договорились?

Ясно было, что он ждет ответа прямо сейчас, и Грейс, застигнутая врасплох и при этом зная, что Кэти не возражает, не видела причин отклонить такое привлекательное предложение.

— Но ведь это будет исключительно деловое соглашение, так ведь? — спросила Грейс, спеша развеять свои самые большие опасения. — Не хотелось бы каких-то неловких ситуаций.

Мэтт рассмеялся:

— Ну, ты меня прямо обижаешь.

— Извини. Это просто потому, что я отношусь к своей работе очень серьезно и…

— То есть ты профессионал? Вот поэтому я и хочу нанять тебя, Грейс. Нет, конечно, у меня сложилась определенная репутация, но это только репутация. Дутый образ. Ко мне она не имеет никакого отношения. И я никогда не стал бы пользоваться своим положением и приставать к тебе. Это я могу гарантировать.

Грейс даже не знала, обескуражена она или, наоборот, испытывает облегчение. Может, она ему вообще не нравится?

— Я хочу, чтобы ты уже приступала к работе, — сказал Мэтт. — Вылетаем утром.

— Утром?

— Только дай мне свой адрес, и в половине девятого тебя будет ждать машина. — Мэтт робко улыбнулся. — У тебя рейс в одиннадцать.

* * *

Такси неслось в направлении Черепашьего острова с поразительной быстротой, или это Грейс просто казалось, поскольку мысли ее витали в воспоминаниях сегодняшнего дня и вокруг приглашения Мэтта, начисто выбившего ее из колеи. Даже не приглашения, а предложения. Делового предложения. Ни больше ни меньше. Двадцать тысяч долларов за ее услуги. Она прямо не знала, что и делать. Не знала, и при этом, поддавшись его энергичному напору (да, да, именно напору, какого никак не ожидаешь от человека в таком состоянии), она все-таки согласилась поехать вместе с ним в Техас. Не куда-нибудь, а в Техас! Может, она окончательно потеряла рассудок?

Подъехав на такси к самому дому, она увидела на кухне свет и очень удивилась. Мотоцикл Джоанны стоял возле дома, припаркованный в самой грязи. Вот так радость — дома кто-то есть! Грейс взлетела по ступенькам как птичка.

Она распахнула дверь кухни, и два изумленных лица уставились на нее — ее подружки, вернее сказать, теперь почти сестры. Впервые в жизни Грейс была так рада встрече с ними. Но она тут же заметила, что у Черри лицо заплаканное, а Джоанна, видимо, все это время утешала ее. Или пыталась утешить.

— Ой, Грейс!.. — Черри вскочила из-за стола и бросилась обниматься.

— Ну ладно, все хорошо, — поспешила успокоить ее Грейс, прижимая к себе девушку и чувствуя на своем плече горячие слезы. — Все хорошо, детка. Такое тоже случается. Ты это выдержишь. Мы все это знаем и все в тебя верим. — Грейс и думать забыла о мистере Донахью, но теперь спохватилась и была даже рада, что свою захватывающую историю может пока попридержать. Она погладила Черри по голове и посмотрела на Джоанну — та состроила сочувственную рожицу, словно говорила: «Я пыталась ей помочь, но ей нужна только ты».

Грейс вспомнила, как поступил однажды Фред Хирш, когда у него отключился пациент после аллергической реакции на препарат. Фред тогда не стал орать на людей и тыкать пальцами (хотя было в кого), а заказал две большие пиццы и устроил в сестринской даже не вечеринку, а прямо настоящий вертеп. И молодец, что так поступил.

Грейс знала, во сколько ему это обошлось, но вопрос был не в деньгах. Во всяком случае, не в ту ночь. Или, вернее сказать, утро. Или что там было.

— Эй, девчонки, а что, если я закажу большую жирную пиццу? — сказала Грейс подругам.

— Ну а что, круто, — сразу откликнулась Джоанна.

— А ты, Черри? Ты как?

Продолжая хлюпать в плечо Грейс, Черри закивала.

Тут до Джоанны наконец дошло, и она спросила:

— Эй, погоди, а что ты делаешь дома в такую рань, совушка ты наша ночная? Ты что, с работы сбежала?

— Что, думаешь, прямо посреди дежурства? Соблазнительно, конечно, но нет, — ответила Грейс, продолжая гладить Черри по голове и испытывая к подруге какие-то прямо материнские чувства. — Просто у меня пациент неожиданно выписался. Ну и что мне оставалось делать?

— Он что, уехал?! — удивленно воскликнула Джоанна, совсем недавно коротавшая время на работе известно каким образом. Ее любопытные многозначительные взгляды в открытую дверь «хор о м Паваротти», кажется, уже заметила вся больница.

— Ага. Улетел. Но обещал вернуться, — сказала Грейс.

Черри заплаканными красными глазами теперь тоже таращилась на Грейс и была, похоже, благодарна ей за то, что та сменила тему.

— Ой, а я с ним даже и не поговорила, — сказала Черри. — Но он такой милый…

— А я с ним даже не попрощалась! — сказала Джоанна, обиженная тем, что все произошло без нее.

— Да он вообще-то чуть не свихнулся, — сказала Грейс. — Просто он явно не из тех, кого можно держать в клетке.

— А ты, похоже, уже неплохо его знаешь, — сказала Джоанна, искренне считавшая, что Мэтт по ночам просто спал. Только теперь, уловив в голосе Грейс собственнические нотки, она догадалась, что Грейс и Мэтта могло связывать и нечто большее, нежели просто термометр или влажная губка для обтирания тела.

— Вообще-то он пригласил меня поехать с ним в Техас, — сказала Грейс дрожащим от возбуждения голосом. — На месяц. Чтобы помочь ему восстановиться.

— Что-что он сделал?! — переспросила ошарашенная Джоанна, и даже у Черри на лице отразились удивление и любопытство.

Грейс изо всех сил старалась не показать свое возбуждение.

— Это просто деловые отношения. — И, неумело пытаясь подавить радость в голосе, она пустилась в объяснения, сдержанно упомянув про «небольшой флирт» между нею и знаменитым актером. Подробности она, конечно, опустила, но в нарисованной ею картине нашлось место для описания взаимного восхищения, которым они с Мэттом обменялись в ту ночь в «хоромах Паваротти». — Просто он доверяет мне, вот и все. Поэтому хочет, чтобы я уже завтра утром вылетела с ним в Техас. Он все продумал и просчитал.

— Нет, ну разве в такое можно поверить?! — воскликнула Джоанна, чью реакцию на эту новость трудно было понять. — Но ты ведь не поедешь? Нет?

— Э-э… видишь ли… — сказала Грейс, почему-то испытывая крохотное, но неуютное чувство вины. — Он уже все уладил с Кэти, и я подумала… ну не знаю… подумала, что это, наверное, может быть забавным.

Джоанна не верила своим ушам.

— То есть ты собираешься устроиться к нему медсестрой в частном порядке?! На целый месяц?!

— Ну, что-то вроде того, — ответила Грейс, уже представив себе, как, наверное, выглядит со стороны вся эта затея. — Но это просто деловое предложение. И к тому же, мне кажется, я ему не нравлюсь. Думаю, он просто привязался ко мне.

— О-о!.. Попалась птичка в сети! — сказала Джоанна.

— А по-моему, это здорово, — заметила Черри, уже переставшая плакать. — Я вот лично никогда не была в Техасе.

— Да при чем тут Техас?! — воскликнула Джоанна. — Техас — это ерунда, тут вон какие дела! Ты, Грейс, можешь запродать свою историю какому-нибудь издательству.

Грейс рассмеялась.

— Давай не будем предаваться мечтаниям, — сказала она. — Я еду туда исключительно ради работы. Просто он знает, что я не попытаюсь воспользоваться случаем.

— А по-моему, то, что он тебе доверяет, это много о чем говорит, — заметила Черри.

— Ой, а я даже скрывать не стану, что ужасно тебе завидую, — сказала Джоанна. — Знаешь, как завидую — убила бы! Ну ладно, удачи тебе! — И она крепко обняла Грейс.

— Спасибо, — сказала Грейс, чувствуя себя на седьмом небе от радости. — Во всяком случае, этот дом будет в надежных руках.

— И Мэтт тоже, — нежно проворковала Черри.

— Ой, ты моя хорошая, иди сюда, — сказала Грейс и заключила Черри в объятия.

28

Примерно в пяти милях к западу от городка Эхо-Фоллс, в самом сердце Техасской возвышенности, где на обочинах шоссе на солнышке грелись гремучие змеи и скорпионы, в тени двух громадных каштанов стоял белый дощатый домик с голубыми ставнями. Его окружали два акра зеленых лужаек, отчаянно нуждавшихся в уходе. К стволам каштанов был подвешен гамак, пустой и сонный.

Грейс влюбилась в дом Коннера с первого взгляда. Она приехала сюда на такси, отказавшись от предложения Мэтта встретить ее в аэропорту, который был у черта на куличках. Ей почему-то не хотелось преодолевать такой долгий путь вместе с Мэттом, несмотря на то что врачи освободили его на время от вождения автомобиля.

Мэтт вышел на крыльцо к ней навстречу в голубых джинсах, белой футболке и коричневых кожаных ковбойских сапогах. Выглядел он в тысячу раз лучше, чем всего каких-то несколько дней назад в больнице.

— Привет! — прокричал он, радушно улыбаясь.

Грейс помахала ему рукой из окошка. «Господи, какой же он красивый! — подумала она. — И зачем только я приехала?!»

Таксист запросил с нее двести долларов, с которыми Грейс готова была легко расстаться, учитывая ожидавшую ее вскоре зарплату в двадцать тысяч. Но Мэтт не дал ей расплатиться. Он помог ей выйти из машины, рассчитался наличными с таксистом и взял ее чемодан.

— Ну, слава Богу, — сказал он. — Как добралась?

— Спасибо, очень хорошо, — ответила она, немного нервничая. Она оделась обыкновенно, по-дорожному — в желтую юбку и белую блузку, — но, выбравшись из машины на палящее солнце, сразу почувствовала себя более женственной — на фоне этого выжженного пейзажа, населенного гремучими змеями и лошадиными табунами.

— Добро пожаловать в Эхо-Фоллс, — сказал Мэтт, окидывая ее с ног до головы оценивающим взглядом, скорее всего невольно. — Никогда не видел тебя в обычной одежде. А что, здорово, хорошо смотришься!

— Спасибо, — сказала Грейс, пытаясь убедить себя, что это легкое кокетство следует, наверное, все-таки отнести к своеобразному техасскому ритуалу обмена любезностями, а никак не к нарушению их неписаного договора. Она-то запланировала с самого начала держаться как настоящая провинциальная медсестра — строгая, целомудренная и стойкая к любым неприличным намекам и предложениям.

Она огляделась по сторонам — огромное синее небо простиралось до самого горизонта. По дороге из аэропорта она заметила, что растительность в этих краях — колючие кустарники, деревья, степная трава — желтоватая и жухлая, но некошеные лужайки вокруг дома Мэтта пестрели красно-желтым узором цветущего разнотравья, среди которого кое-где возвышались дикие подсолнухи. Солнце пекло нещадно; Грейс почувствовала, как по спине покатилась капелька пота. Но ей нравился сухой жар пустыни, в котором она чувствовала себя кирпичом, который закаляют в печи.

— Пойдем в дом, — сказал Мэтт.

В благодатной прохладце охлажденного кондиционером дома навстречу Грейс вышел отец Мэтта Уэйд — в оливково-зеленом костюме, голубой рубашке и красном галстуке. Наверное, в церковь собрался, подумала Грейс и вдруг догадалась: он для нее так оделся. Настоящий джентльмен.

— Добро пожаловать в дом Коннеров, — с гордостью проговорил Уэйд, пожимая ей руку. Теперь он уже не походил на того согбенного, надломленного человека, которого Грейс видела в больнице. Распрямив спину и уверенно вскинув выбритый подбородок, он улыбался, обнажив ровный ряд желтоватых от никотина зубов. — Ох, давненько не было в этом доме женщины! Ну, зато теперь несказанно повезло.

Грейс не знала, как реагировать на такие слова, поэтому просто улыбнулась и поблагодарила.

— Просто Лапа хочет сказать, что он одинок, как обрызганный скунсом гончий пес. Так ведь, Лапа? — сказал Мэтт и дружески шлепнул отца по плечу. Уэйд Коннер от шлепка рыкнул и ущипнул Мэтта за грудь.

— Ой-ой-ой! — заорал Мэтт, хватаясь за грудь и смеясь.

Уэйд тоже смеялся, потом обнял сына одной рукой за шею и с лучистой улыбкой обратился к Грейс:

— Этого хулигана я воспитывал, так что, если будет доставлять вам какие хлопоты, просто дайте мне знать. А теперь пойдемте, я покажу вам, где вы будете жить. А ты, Мэтт, принеси юной леди большой красивый бокал холодненького лимонада.

— Вот это было бы очень кстати, — сказала Грейс.

Она проследовала за Уэйдом по коридору во вторую комнату справа.

— Я постарался сделать так, чтобы вам здесь было уютно, — сказал Уэйд.

Грейс огляделась по сторонам — огромная двуспальная кровать была застелена голубым покрывалом с вытканными на нем кукурузными початками и усыпана пухленькими желтыми подушками. Тут же стоял старомодный комод с выдвижными ящиками и небольшой деревянный столик с чернильным прибором, на окнах висели белоснежные занавески. На столе лежал чек на двадцать тысяч долларов, выписанный на имя Грейс Кэмерон. Грейс сделала вид, что не заметила его.

— У вас тут своя ванная, — сказал Уэйд, указывая на дверь рядом со столиком. — Очень удобно. У меня в спальне так же. А здесь был кабинет моей супруги. Она любила работать здесь, когда готовилась к урокам. Она была школьной учительницей.

— Какая прекрасная профессия! — сказала Грейс. — Такой профессии можно только позавидовать.

— Да. И она у меня еще знаете какая красавица была!

— В этом я нисколько не сомневаюсь.

— А милях в пятидесяти отсюда у меня ранчо, — сказал Уэйд, опершись локтем на комод. — Десять тысяч акров. Мы разводим племенных «херфордов» и самых отборных «тигровиков Ф-1».

— Понятно, — сказала Грейс, мало что смыслившая в коровьих породах.

Уэйд продолжал:

— Но если вы не возражаете, я отвлекусь на минуточку от этого разговора о коровках, чтобы обсудить кое-какие медицинские вопросы.

— Конечно, конечно.

— Речь пойдет о Мэтте, как вы понимаете. Конечно, я догадываюсь, что вы вряд ли тут чем-то сможете помочь, но он меня пугает. То он полон бодрости и сил, то вдруг словно улетает куда-то. Как будто блуждает в каком-то другом мире, куда никому нет входа. Это меня очень беспокоит.

— Понимаю, — сказала Грейс. — Но это вообще-то неудивительно. Вполне объяснимые последствия травмы головы. Но он чувствует себя гораздо лучше, чем можно было даже надеяться.

— Да, — согласился Уэйд, понимающе кивая.

Первая неделя пронеслась незаметно для Грейс. Каждое утро Уэйд Коннер вставал до рассвета и уезжал на свое ранчо, а к десяти часам к Мэтту приезжали врачи из Сан-Антонио. Специалист по становлению речи и физиотерапевт. Они работали с Мэттом в его комнате за закрытыми дверями до полудня. Иногда физиотерапевт, грузный, страдающий потливостью и одышкой мужчина с красным обвислым лицом, вел Мэтта на кухню, где они вместе готовили обед — процесс, тоже ставший упражнением на тренировку памяти и координации движений.

После занятий с врачами Мэтт обычно ложился поспать или читал сценарии, которые, похоже, каждое утро прибывали бандеролями по почте и на которых в строке «обратный адрес» Грейс заметила имя М. Лэвендера. Потом, в четыре, приходила низенькая толстушка мексиканка по имени Дольче и готовила ужин — как правило, бифштекс или тушеную говядину. Правда, Грейс все больше налегала на картофель и салатики.

— Я просто хочу, чтобы вы знали, — сказал Уэйд Коннер за ужином в день приезда Грейс, — несмотря на все эти киношашни… — Уэйд без особого восхищения относился к некоторым ролям сына, — вы находитесь в обществе приличных цивилизованных людей. Это христианский дом. — При слове «христианский» он многозначительно посмотрел на сына, и тот картинно закатил глаза.

Зато Грейс смысл этих слов истолковала безошибочно. Конечно, были такие люди, как О. Джей и Сид Вишес, но большинство мужчин-знаменитостей все-таки придерживались общепринятых правил приличия по отношению к окружающим женщинам — во избежание скандалов и судебных преследований. Но стопроцентной гарантии в таких делах не бывает, и это высокопарное заявление Уэйда о несокрушимых моральных устоях этого дома Грейс восприняла как откровенный намек, исключающий какую-либо возможность всяких там нежелательных стуков в дверь ее спальни по ночам. Любая подобная попытка, несомненно, закончилась бы ее немедленным увольнением.

И вот, не обремененная никакими обязанностями, кроме измерения у Мэтта температуры между сеансами терапии (ведь она находилась здесь просто на случай возникновения непредвиденных осложнений и никак иначе), Грейс стала устанавливать свой собственный жизненный распорядок. По утрам, пока солнце еще не сильно шпарило, она устраивала себе пробежки по шоссе, пролегавшему через сосновый лес, гудящий от непрекращающегося стука дятлов. Одного она даже успела разглядеть среди зеленых ветвей. Ради такой красоты она даже, нарушив свои привычные правила, прервала пробежку.

На пятый день ее пребывания, после отъезда врачей, Грейс лежала у себя в спальне и думала. Ее давно уже мучил вопрос: почему Мэтт почти не смотрит в ее сторону с самого ее приезда? Она-то ожидала, что он будет крутиться возле нее, донимать расспросами, требовать внимания. Может, он изо всех сил старается выглядеть учтивым, соблюсти приличия? Старается именно потому, что тянет его как раз к обратному? Она регулярно слушала его сердце и легкие на предмет шумов, измеряла пульс, но это всегда происходило в присутствии врачей или Дольче. Складывалось впечатление, что он просто боится оставаться с нею наедине. Или не испытывает к ней никакого интереса. Неужели в больнице ей просто что-то померещилось и она все придумала?

В дверь постучали.

— Да?..

— Это Мэтт.

— Заходи, — сказала Грейс, сев на постели.

Мэтт заглянул в приоткрытую дверь. На голове у него красовалась ковбойская шляпа.

— Ты занята?

— Кто? Я? Нет. Просто отдыхаю.

— Это хорошо, — сказал Мэтт. — Потому что я хотел тебе кое-что показать. Обувайся.

— Ладно, — сказала Грейс — ведь ей больше ничего не оставалось делать.

Она последовала за ним по тропинке, протоптанной среди высокой травы («Змеи здесь есть?» — спросила Грейс, опасливо разглядывая землю у себя под ногами, и Мэтт уверил ее, что если ее укусит гремучая змея, то он самолично высосет у нее яд). Они перешагнули через низенький деревянный штакетник и ступили на территорию прилегающих владений, где стоял невысокий амбарчик с ржавой железной кровлей.

— Чья же это земля? — поинтересовалась Грейс, когда они добрались до амбара.

— Земля принадлежит моему дяде Дейлу, — объяснил Мэтт. — С моим отцом они почти не разговаривают, зато старина Дейл большой поклонник моего таланта. Разрешает мне сколько угодно времени проводить с Тыковкой.

— А кто такая Тыковка?

— А вот это я как раз и собирался сделать — познакомить тебя с мисс Рыжей Тыковкой Рейчел Коннер! — Мэтт распахнул дверь прилегающей к амбару постройки, и Грейс увидела стройную поджарую лошадку удивительно красивой гнедой масти. С ней возился средних лет мексиканец с черными усищами и лицом кирпичного цвета, на голове у него была такая же соломенная шляпа, как у Мэтта. — Buenos dias, [2]Хуан, — поздоровался Мэтт с конюхом, который, по всему видать, очень обрадовался его приходу.

— Мистер Мэтт! — воскликнул Хуан и бросился пожимать Мэтту руку. — Давненько вас не было! Я слыхал, вы приболели.

— Да уже поправляюсь, — сказал Мэтт. — Вот, познакомься, это Грейс. Грейс, а это Хуан.

— Очень приятно, очень приятно, — сказал Хуан, коснувшись края шляпы и поклонившись. И, обращаясь к Мэтту, он прибавил: — А как Тыковка тут без вас скучала!

Мэтт улыбнулся лошадке, которая, похоже, узнала его — она подняла и изящно согнула переднюю ногу, когда он гладил ее по морде. Грейс показалось, что она прочла в ее глазах какое-то настоящее чувство — что-то вроде любви.

— Ну, здравствуй, девочка, — сказал Мэтт лошадке. — Пойдем немного прогуляемся?

— Прогуляемся? — не удержалась от вопроса Грейс.

— Ну да, — сказал Мэтт, уловив в ее голосе обеспокоенность. — Ты не волнуйся, она же не мотоцикл. Наоборот, самый безопасный вид транспорта после лифта. Хуан, оседлай-ка нам ее, por favor! [3]

— И куда ты поедешь? — поинтересовалась Грейс.

— Хочешь сказать, куда мы поедем, да?

— Ну нет, — отрезала Грейс, ужаснувшись такому предложению. — То есть… Я же… Я же никогда в жизни не ездила верхом!

— Да брось! Не может быть! — искренне удивился Мэтт. — Ну ничего, мы это исправим.

Грейс растерялась:

— Но… но тебе же даже водить запретили!

— Правильно, — сказал Мэтт. — Водить мне врачи запретили, а про лошадей ничего не сказали.

Когда Тыковка была оседлана, Мэтт взобрался в седло и натянул поводья.

— Залезай! — сказал он Грейс, и лошадка, тряхнув головой, заржала.

— Я боюсь, — призналась Грейс.

— А вот и зря. Тыковка привыкла возить сразу двоих. Некоторые лошади этого не любят и норовят скинуть всадников, но только не Тыковка. — Мэтт протянул Грейс руку. — Давай залезай, — сказал он.

— А шлемы?

— Послушай, это же Эхо-Фоллс, а не Централ парк в Нью-Йорке!

Возможно, чуточку одурев от нещадной жары, Грейс наплевала на всякую осторожность и неуклюже вскарабкалась на спину лошади, всем телом чувствуя, как та подрагивает под ней. Она ощущала под собой какую-то мощную жизненную силу и от этого совсем оцепенела. Кое-как она уселась в седло за спиной Мэтта и послушно обхватила его сзади руками, отметив про себя, что такой откровенно сексуальной позы не видела уже давно, со времен, когда еще был жив Гэри.

— Мы скоро вернемся, Хуан. Muchas gracias! [4]

— Хорошо, — отозвался Хуан.

Странное это было ощущение — сидеть так высоко над землей — даже выше, чем на мотоцикле Джо, — странное и не менее жуткое. А что, если лошадь испугается чего-нибудь и понесет? Нет, такого, конечно, не случится, подумала Грейс, ведь она видела, как легко и уверенно управлялся Мэтт с животным, пустив его по полю медленной рысцой, тем не менее доставлявшей Грейс чувство дискомфорта наряду с болезненными ощущениями между ног. Когда они подъехали к опушке леса, Мэтт натянул поводья. Тыковка пошла ровным размеренным шагом по узкой, поднимающейся вверх по склону тропе. Грейс вздохнула свободнее и еще отчетливее ощутила близость тела Мэтта. Она улавливала сладковато-кожаный запах его пота, смешанный с запахом пота лошади.

— Я всегда здесь катаюсь, — сказал Мэтт. — Моя мама тоже очень любила эти прогулки. Даже маленького брала меня с собой.

— А что с ней случилось? — отважилась спросить Грейс, которую это мучило еще с тех пор, когда Мэтт лежал в больнице. — Если, конечно, ты не сочтешь мой вопрос нескромным.

— Нет, ничего. Она ехала по шоссе, и в нее со встречной полосы врезался какой-то пьяный водитель. Лобовое столкновение.

— О Боже, Мэтт, как ужасно! Прости, что спросила.

— Она умерла мгновенно. Нам позвонили из полиции. Лапа ездил опознавать тело. Меня с собой не взял. Мне было всего двенадцать, и я остался дома один в тягостном ожидании. Лапа выглядел как призрак, когда вернулся. Многие на его месте стали бы заливать горе, но только не Лапа. Он и капли спиртного в рот не брал. Начал ходить в церковь, прямо прозябал там, потом вступил в общество каких-то там антиалкоголистов. Как их там точно, не знаю…

— Подожди, дай-ка я соображу, — сказала Грейс, пригибаясь под низко нависающими ветвями. Теперь она уже легко подбирала для него слова — заканчивать его мысли стало даже приятно. Приятно и как-то естественно. — Может, «чаевники»?

— Нет, там было какое-то зверское слово, что-то совсем уж оголтелое…

— Ага… Сейчас… Подожди-ка… А, знаю! Трезвенники!

— Точно! — обрадовался Мэтт и хлопнул Грейс по ляжке. Хлопнул дружески, просто из благодарности за то, что помогла подобрать нужное слово. — Он вступил в «Христианское общество трезвости». По мне, так скопище придурков. Только изредка он позволяет себе пару капель.

Грейс задумалась: уж не связана ли эта знаменитая бесшабашность Мэтта с гибелью его матери? Такое впечатление, что он нарочно испытывал судьбу, то и дело подвергая свою жизнь опасности, — словно хотел что-то подправить или скорректировать в ней.

Когда они выехали на горную лесную опушку, Грейс услышала какой-то монотонный рев и уловила в воздухе волну прохладцы. Вскоре они оказались у кромки кратера, миллионы лет назад образовавшего горное озеро. Вода поступала в него из четырех небольших водопадиков, низвергавшихся с окаймлявшей кратер скалы, поросшей жухлой травой и цепкими узловатыми деревцами.

Зрелище завораживало красотой. Грейс не могла оторвать от него глаз. В ушах стоял шум ревущей воды.

— Ты слышишь? — крикнул Мэтт сквозь этот рев. — Название как раз отсюда — Эхо-Фоллс. Шум воды эхом отражается от камней.

Они любовались зрелищем. Грейс вдруг поняла, что сидит, вцепившись в седло, и осторожно положила руки на талию Мэтта. Не с какой-то целью, а дружески. Он и не заметил.

— Мало на свете вещей, чарующих глаз красотой так, как водопад, — заметил Мэтт.

— Не могу не согласиться, — ответила Грейс.

Мэтт обернулся и посмотрел на нее в упор из-под полей своей шляпы. Лица их были совсем близко.

— Я всю неделю раздумывал об этом, — признался он. — Как бы привезти тебя сюда.

— Ну и молодец, что привез. Я рада.

— Надеюсь, ты не подумала, что я не обращаю на тебя внимания? Просто я Лапе обещал, что не буду причинять тебе неудобств, вот и старался держаться на расстоянии.

— Он очень добрый. По-настоящему добрый человек, — сказала Грейс. Дыхание ее почему-то вдруг участилось, и она надеялась, что Мэтт не полезет целоваться. Ведь узнай про такое Кэти, она бы пришла в ужас.

— Видишь ли, — сказал Мэтт, — я не собираюсь нарушать наш с тобой договор, но врать не стану: я привез тебя сюда, чтобы приглядеть за тобой.

— Приглядеть? Как это? — удивилась Грейс.

— Ну, такая женщина, как ты!.. — Мэтт рассмеялся. — Елки-палки, да если бы я тебя сюда не привез, кто-нибудь бы тебя похитил! — И Мэтт улыбнулся. Загадочной была эта улыбка, и трудно было определить, шутит он или нет. — Ладно, надо нам поворачивать к дому. Вдвоем-то мы все-таки тяжеловаты для старушки Тыковки.

Он хлопнул лошадку по боку и дернул поводья. От неожиданного рывка Грейс подскочила и вцепилась в седло.

В ту ночь, лежа в постели, Мэтт думал о Грейс, спящей в соседней комнате. Какая же она красивая и какая хорошая! — думал он. Нет, он просто не заслужил такого подарка! И потом, он все-таки должен оставаться джентльменом и не пугать ее. А для этого нужно быть осторожнее. Вот зачем он, например, сказал, что хотел приглядеть за ней? Это было рискованно. Хоть он и выставил эти слова как шутку, но смысл-то их был вполне понятен. А ведь он мог поцеловать ее тогда в этом укромном сказочном уголке в пелене брызг водопада. Или потом, на обратном пути, когда они слезли с лошади и шли дальше пешком по цветущим лугам, и она остановилась, залюбовавшись бабочкой. Как прекрасна она была в тот момент! Как ему хотелось обнять ее за плечи и привлечь к себе! Как хотелось прильнуть к ее сладким губам!

Но сейчас, лежа среди ночи в постели, он был рад, что этого не сделал. А ведь если бы сделал, то ее могло сейчас уже и не быть. Как он понял, эта женщина придерживалась твердых принципов.

Без пяти двенадцать у него зазвонил телефон. Мэтт посмотрел, чей номер. Лэвендер. Что ему надо в такой поздний час? Разволновавшись, Мэтт сел на постели. Майкл не звонил уже много дней, что было ему несвойственно, и это тревожило Мэтта, который, когда не думал о Грейс, вспоминал про Лэвендера и стал уже подозревать, что тот охладел к нему, взявшись за поиски других возможностей. Человек должен приносить деньги — такова была позиция продюсера. А Мэтт сейчас был не совсем состоятелен в этом отношении.

И все же от этого звонка можно было чего-то ждать. Может, интересные новости?

Мэтт взял трубку.

— Здорово, партнер!

— Мэтью, мальчик мой, надеюсь, я тебя не разбудил? — сказал Лэвендер.

— Нет, — ответил Мэтт, сдерживая раздражение. — Что случилось?

— Часики тик-так…

— Какие еще часики?

— Ты Таню Сент-Клэр знаешь?

Мэтт с трудом понимал, о чем речь.

— Что-то вроде знакомое, — сказал он. — А кто это?

— Боже, тебе там что, память таблетками усыпили? Она же сейчас самая хорошенькая молоденькая актриса в шоу-бизнесе! Только что выиграла в конкурсе журнала «Максим» в номинации «Лучшая попка года».

— Нет, просто в этом отношении я полагаюсь на тебя, — сказал Мэтт.

— А как ты относишься к тому, чтобы ухватиться за эту первоклассную попку на законных основаниях?

— Ты имеешь в виду съемки? — спросил Мэтт, обрадовавшись случаю доказать свою физическую состоятельность всяким разным скептикам. — А что за роль?

— Нет, тут надо начинать сначала, — протянул Лэвендер, судя по шуму, находившийся в каком-то людном месте. — Ты Карлу Ньютон помнишь? Это ничего, если не помнишь. Певица, с которой ты встречался, когда только приехал сюда. Помнишь, как ты попал на страницы журналов? Как тебя вообще заметили? Ну так вот, а теперь Таня Сент-Клэр. Она снимается в новой картине, и предварительные отклики, как ты понимаешь, ниже всякого плинтуса. Девку надо продвинуть, создать ей яркое окружение. Поэтому на студии решили поручить тебе, дорогой мой Мэтью, самую завидную задачу — быть ее второй половинкой.

— Кем-кем быть?!

— Ну, любовником ее! Ухажером. Там, типа, события происходят в восьмидесятые, она Мадонна, а ты… Ты я не знаю кто, но поверь мне, Мэтт, эта роль важна для нашего бизнеса.

— Вот как?..

— Нет, ты не обязан спать с ней, если не хочешь, но знаешь, что сказала мне ее агент? Она сказала, я цитирую: «Что-то мне не верится, что он справится с Таней. Уж больно она для него горяча!» А я сказал: «Милочка, наш дорогой Мэтью получил травму выше шеи, а не ниже пояса».

— Я вообще-то таким дерьмом уже давно не занимаюсь, — раздраженно напомнил Мэтт. — Или это шаг назад?

— Au contraire, [5]мой дорогой, очень даже наоборот. Твоя травма была шагом назад, а это как раз шаг вперед. Мы будем возвращать тебя в кино постепенно. И в кино, и в жизнь. Вы с Таней еще понаделаете шуму в прессе и порадуете Джерри. Я уж не говорю про секс. Секс, Мэтт! Разве этим не все сказано?

Мэтт не знал, что и думать по поводу сказанного. В чем именно заключается предложение? И кто такой этот Джерри? И достигла ли эта Таня Сент-Клэр совершеннолетия?

— А сколько ей лет? — спросил он.

— Двадцать два, — сказал Лэвендер. — То есть вполне твой размер, насколько я помню.

У Мэтта возникло недоброе предчувствие — ему предлагали какую-то липкую, скользкую штуку. Но о практической стороне жизни тоже приходилось думать.

— И когда же начнется осуществление всей этой затеи? — осторожно поинтересовался он.

— Завтра! — выпалил Лэвендер. — Надо, чтобы ты вылетел сюда уже утром.

— Но… но утром у меня сеанс у речевого терапевта.

— У речевого терапевта? Господи, мне бы твои проблемы! Тут, кстати, тоже есть речевые терапевты. Причем самые лучшие. Так что давай вытряхивай оттуда свою задницу. Или прикажешь приехать и забрать тебя?

Мэтт беспомощно слушал, пока Лэвендер втирал ему про завтрашний рейс — что билет уже заказан и ему просто надо притащить свою задницу в аэропорт Сан-Антонио завтра утром.

— Только не забудь прихватить черные очки и бейсболку, — напомнил Лэвендер. — А то опять начнутся эти восторженные узнавания на каждом шагу. Не надо нам этих приключений, мистер Мордобой.

— А как же Грейс?.. — растерянно пробормотал Мэтт.

— Ну а что рейс? Нормальный рейс — оглянуться не успеешь, как окажешься на съемочной площадке!

— Да я сказал «Грейс».

— Кто?

— Медсестра. Медсестра, которая за мной ухаживает.

— А что тебе эта медсестра-то?

Мэтт прикусил язычок — как-то не хотелось поверять свои сокровенные тайны Майклу Лэвендеру. Он и так знал, что Лэвендер скажет, поэтому просто отмахнулся:

— Да нет, ничего. Просто милая, вот и все.

— Ну да, милая, — согласился Лэвендер, словно ожидал таких слов. — Милая, честная, добропорядочная. Со стетоскопом хорошо управляется, но вот карьеру свою на нее тратить, по-моему, глупо. Ты лучше включи себе в мозгу поиск образа — «Таня Сент-Клэр» и «лучшая попка» и все такое — и утром мне позвони.

— Я не понял, а чем Грейс-то плоха? — спросил Мэтт.

— Да не плоха. Она просто не подходит тебе. И кассовый сбор нам весь погубит. Если уж хочешь разбивать сердца направо-налево, то делай уж это в своем «курятнике». А эта медсестричка, как бы она там тебе ни приглянулась, она… ну никак не катит. Ну не подходит она тебе, повторяю еще раз! Она не способна понять, что тебе нужно. Куда ей! Такая не станет терпеть, когда ты, нажравшись, придешь домой и начнешь выпускать пар. Нет, не станет — она просто соберет твои вещи, намотает тебе на шею твои собственные яйца и вышвырнет тебя за дверь. Думаешь, я такого не насмотрелся? Нет уж, тебе нужна цыпочка типа Тани…

Мэтт больше не мог слушать. Он выключил телефон и спрятал голову под подушку. Какие гадости вечно говорит этот Лэвендер, да и понять его практически невозможно!

29

Джоанна считала сентябрь самым романтическим месяцем года. Она и июнь любила тоже, потому что в этом месяце у нее был день рождения и День святого Антония по святцам. Но сентября, так много обещающего сентября, она еще со школьных времен всегда ждала с нетерпением. В сентябре она вышла замуж, в сентябре ездила в Италию на свой медовый месяц.

Но ничего подобного как-то не наблюдалось в нынешнем сентябре и в тот сентябрьский вечер, когда Джоанна после работы гнала на своем мотоцикле в сторону дома Донни. Денек выдался до омерзения нудным и тяжелым — а все из-за того, что некем было заменить Грейс, чье двухнедельное отсутствие в отделении интенсивной терапии стало настоящей катастрофой. На Джоанну повесили целых пять пациентов, двое из которых были после операции, то есть с ног до головы обвешаны всевозможными трубками, капельницами и катетерами. Ну чистый ад! У Джоанны была одна мечта — доехать поскорее до дома Донни, принять душ и вырубиться перед телевизором.

Когда она приехала, Донни был дома и поджидал ее чуть ли не под дверью.

— Привет, куколка! Целый вечер тебя жду, — выдохнул муж с видимым облегчением.

— Я же сказала, что буду работать до восьми! — возмущенно напомнила Джоанна, протискиваясь мимо него со шлемом под мышкой. — Ой, Донни, какая чистота! Ты что, убирался? Даже прямо хвоей какой-то пахнет!

— А тебе что, не нравится, красоточка моя? — спросил Донни, теребя себя за мочку уха.

— А у тебя все в порядке? — спросила Джоанна, заметив, что Донни одет в черные брюки от костюма и белую рубашку. С чего бы это он так вырядился? — Ты что, на похоронах был? Кто умер?

Донни три раза подряд всхлипнул, в глазах его стояли слезы.

— Котик, что случилось? — озадаченно спросила Джоанна, словно и впрямь кто-то умер.

Донни выдавил из себя печальную улыбку и протянул Джоанне какую-то маленькую коробочку, в каких обычно продаются кольца.

— Вот тебе, киска моя. Поздравляю с годовщиной!

— Блин!.. — воскликнула Джоанна, в ужасе от того, что забыла про такую важную дату. — У нас же годовщина!

Она положила шлем на стол и открыла коробочку. Внутри лежало колечко из нержавеющей стали с красиво выведенной надписью «ХОХО».

— Ой, Донни!..

— Это знак верной любви, — объяснил Донни. — У меня тоже такое. Смотри. — И он повертел пальцем у нее перед носом.

— Ой, Донни!.. Какой ты… Какой ты внимательный!

— Да! — Глаза у Донни сияли. — Просто я хочу обновить клятвы.

— Что?

Донни обхватил ладонями лицо Джоанны.

— Я хочу, чтобы мы по-настоящему воссоединились, — сказал он. — Может, даже имеет смысл позвать сюда священника. Отца… как его там, не помню… Я хочу, Джо, чтобы мы снова заключили этот брак.

Когда Донни потянулся, чтобы поцеловать ее, Джоанна как-то вся зажалась, внутри у нее все будто одеревенело. К такому она была совсем не готова, а это означало, что она просто не хотела этого — иначе сама мечтала бы.

Но Донни был настойчив в поцелуе — словно с его помощью хотел вживить свою новую идею прямо в Джоанну. Но она почему-то думала сейчас не о Донни, мысли ее вновь унеслись к той коротенькой мимолетной прогулке под дождем и к тому ощущению небывалого душевного уюта и спокойствия, окутавшему ее тогда, как безбрежное море. Разве мог этот пафосный поцелуй Донни сравниться с нежной силой Капитана, когда он помогал ей подняться на борт, а потом спуститься, и с его взглядом, когда он, улыбаясь, смотрел на нее, промокшую с головы до ног, на пороге «Соловьев»?! Ей вдруг захотелось вновь испытать это ощущение, и в нетерпеливом порыве она оттолкнула мужа.

— Торжественная церемония? — Джоанна рассмеялась, чтобы скрыть раздражение. — Это мило, Дон. Но по-моему, мы и так женаты. Разве нет?

— Ты не понимаешь!.. — Во взгляде Донни была мольба. — Это мне нужно! Мне. Я стремился к этому. Все эти годы. Ты же знаешь, Джо. И ты меня до сих пор не бросила. О таком я мог бы разве что мечтать! — Глаза его блестели.

— Ой, Донни!.. — Джоанну тронули его слова, но вместе с тем она понимала, что они были произнесены слишком поздно.

— Ты не бросила меня, Джо, и я сделаю все, чтобы ты об этом не пожалела. Я сделаю все, чтобы ты почувствовала себя самой счастливой женщиной на этой гребаной планете!

Похоже, впервые в жизни Донни говорил такие вещи от чистого сердца; Джоанна даже чуть не клюнула, но спохватилась, припомнив, что слышала подобные цветистые обещания уже много-много раз — обещания, за которыми следовало или которым предшествовало полное дерьмо. Этого дерьма она уже порядком наелась.

— Я тебе так скажу, Донни: я оценила твой жест. Он очень романтичен, но я не считаю, что в нем есть необходимость.

— Он необходим мне. Я тебе об этом и говорю! — Донни взял ее руку, поднес ее к губам, испепеляя при этом Джоанну страстным взглядом. — Мы начнем все сначала, Джо! Мы выберемся из этой помойки и начнем новую жизнь. Счастливую жизнь, Джо! Заведем детишек полный дом! Ведь мы же хотели, помнишь?

— Но тебе нравится эта помойка, — сказала Джоанна. — Ты сам-то подумай, далеко ли мы из нее уйдем?

— Как это? — сказал Донни. — Уйдем куда захотим. Куда угодно. Ухаживать за больными и стричь волосы можно везде. Мы вообще, если хочешь, можем быть кочевниками. Такой образ жизни нам подойдет.

— Во-первых, Донни, я не хочу быть кочевником. Во-вторых, я никогда не говорила, что хочу иметь много детей. Ты, наверное, перепутал меня с кем-нибудь из своих подружек.

Донни обиделся.

— Эй, это удар ниже пояса! У нас все-таки годовщина!

— Ну и что? При чем тут годовщина?

— Да что такое, Джо? Что происходит?

— Ничего не происходит! — отрезала Джоанна.

У Донни отвисла челюсть, и он растерянно уставился в пустоту.

— Только не надо устраивать мне вот этого, Донни, — сказала Джоанна. — У меня, знаешь ли, был очень тяжелый день, и я не могу сейчас думать о таких вещах.

Но Донни воспринял эти слова по-своему.

— Это ты не устраивай мне вот этого, Джо!

— Не устраивать тебе чего, Донни? Ты вообще о чем?

— Ты изгаляешься надо мной, — обиженно сказал он. — Пытаешься отомстить мне за что-то! И главное, в какой день! В день нашей годовщины! Это неправильно, так нельзя, Джо!

Джоанне вдруг стало противно, что он прикрывается годовщиной, используя ее в своих целях. Так же противно, как если бы он вообще забыл об этой дате.

— Знаешь, что я поняла, Донни? — сказала Джоанна, изо всех сил стараясь держать себя в руках и не переходить на крик. — Я поняла, что не могу доверять тебе. Ты потерял мое доверие. Кто обманул один раз, будет обманывать всегда. Это наукой доказано. Откуда мне знать, не валялся ли ты сегодня днем в постели с какой-нибудь сучкой из своего салона? А, Донни? Откуда мне знать? Может, мне по постели пошарить, сережку поискать или волосинки чужие?

— Я завязал со враньем, Джо, я больше не вру тебе, — продолжал канючить Донни. — Это раньше было, это был другой Донни, а сейчас Донни новый. Видишь, я даже надел брюки парадные для тебя!

— Тогда ответь мне честно. У тебя был кто-нибудь за последние три месяца?

— Чего?..

— Смотри мне в глаза, Донни, и отвечай правду. Я хочу, чтобы ты поклялся жизнью своей матери.

— Эй, только не надо впутывать сюда мою маму! У нее и так проблем по уши.

— Нет, поклянись ее жизнью!

— Ну хорошо, хорошо. Клянусь жизнью своей матери, что у меня никого не было за последние три месяца. Так тебя устроит?

— Ты целовался с кем-нибудь?

Донни усмехнулся:

— Меня зовут Дон, а не Дон Жуан.

— Так целовался или нет?

— Да нет же, Господи Боже!

— Поклянись жизнью матери! Давай!

Отведя глаза в сторону, Донни торопливо проговорил:

— Клянусь жизнью своей матери, что я ни с кем не целовался.

Потом он злобно и как-то затравленно посмотрел на Джоанну, как смотрит тот, кого загнали в угол.

— Ну? Теперь довольна?

Джоанна укоризненно покачала головой:

— Какой же ты врун, Донни! А еще клянешься жизнью своей матери. Своей собственной матери!

— Я не вру, Джо, — устало проговорил Донни, желая, по-видимому, дать ей тем самым понять, что она все выдумывает. — А тебе никогда не приходило в голову, что ты склонна к паранойе?

— А если и склонна, то кто в этом виноват?

Тут Джоанна нарушила свое обещание больше никогда не упоминать о его прошлых прегрешениях, чем, кажется, вывела Донни из себя.

— А как насчет тебя самой? — спросил он с видом человека, готового начать крушить все. — С кем ты сама-то спала? Сколько мужиков у тебя было за этот год?

— Нисколько! — рявкнула Джоанна, злясь больше на собственный ответ, нежели на сам вопрос. — Нисколько, потому что я — замужняя женщина!

Сама-то она прекрасно понимала, что за этой вспышкой возмущения прячет свою маленькую тайну. Слава Богу, у Донни не хватает ума, чтобы спросить не с кем она спала, а не испытывает ли она чувств к кому-нибудь.

— А этот старый пердун из бара? — вдруг сказал Донни. — Ну этот, в шкиперской фуражке.

От неожиданности Джоанна даже заморгала. Неужели Донни читает ее мысли? Или не забыл тот случай, когда застал свою жену с утра пораньше в «Соловьях» за непринужденной беседой с Капитаном? Если не забыл, то, видно, долго носил это в себе, и теперь вот, пожалуйста, все выплеснулось наружу.

— «Этот старый пердун из бара»? Ха!.. — Она пыталась скрыть свою тайну за насмешливым тоном, но ее выдала предательская виноватая улыбочка, которую она теперь пыталась спрятать, закусив губу.

— Да! Как насчет него? — сказал Донни. — Ты мне голову-то не морочь. Неужели ты думаешь, я не заметил, что у вас там происходило, когда я зашел в эту помойку?

— Ничего у нас не происходило! — крикнула Джоанна, обрадовавшись удобному случаю изобразить неподдельное возмущение. — Мы просто разговаривали!

— Ах, разговаривали! Да ты чуть ли не трахаться к нему лезла!

Джоанна рассмеялась:

— Нет, ну какая прелесть, Донни!

— Ага, прелесть… Ты вон покраснела вся!

— Ничего подобного!

— Нет, покраснела! Ты крутила с ним шашни! Будешь отрицать?

— Да мы с ним просто друзья! — сказала Джоанна. — Я просто хожу в этот бар, мы болтаем, и все. К тому же он вдвое старше меня! — Она всплеснула руками. — Господи, да это же просто смешно! На самом деле мне просто нужно… — Она пыталась подобрать подходящее слово. — Мне просто нужно…

— Что тебе нужно, Джо?

Джоанна коснулась пальцами висков, ей казалось, что голова сейчас лопнет.

— Мне просто нужно побыть одной! Я хочу быть одна, понимаешь?!

Донни побледнел и как-то сразу притих.

— Как это? — испуганно спросил он.

В его глазах Джоанна прочла свои собственные намерения — словно он угадал наперед, что она собирается сделать. Его ранимость придала ей силы.

— Слишком много плохого у нас с тобой было, Донни. — Ей было неприятно говорить такие вещи, но она должна была сказать все до конца. Должна, и все. — Ты пойми, Донни, я по-прежнему люблю тебя. Ты по-прежнему мой, Донни Донате, просто мне нужно некоторое время побыть одной, понимаешь?

Донни разозлился, ноздри его гневно раздувались.

— Нет, не понимаю!

— Ну и ладно, все равно так будет!

Рассвирепев, Джоанна шагнула к двери, но Донни крепко схватил ее за руку.

— Ты моя жена, — твердо сказал он.

Впервые в жизни это слово, прозвучавшее сейчас как обозначение собственности, показалось Джоанне каким-то ярмом, оковами, которые захотелось немедленно сбросить. Она вырвала руку и направилась к двери.

— Нет! — крикнул Донни, опередив ее и подскочив к двери раньше. Распахнув ее, он, к изумлению Джоанны, выскочил на лестницу и помчался вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.

Джоанна стояла на пороге в растерянности, не зная, что и думать. Она боялась, как бы Донни в своем порыве не бросился под машину или под поезд метро — лишь бы насолить ей на всю оставшуюся жизнь.

Испугавшись за него, Джоанна бросилась по ступенькам вниз и выскочила из подъезда. Возле проезжей части она повернула голову влево и застыла на месте, не в силах поверить собственным глазам. На тротуаре, опрокинутый вверх колесами, лежал ее мотоцикл — лежал в страдальческой позе, как поверженный охотничьей стрелой олень. А Донни яростно пинал ногами, обутыми в моднющие винтажные туфли из змеиной кожи, бедняжку «Сьюзи», норовя попасть по панели приборов и по рулю. Двое прохожих — какая-то темнокожая женщина в черной кофточке и парень азиатской наружности в наушниках — остановились поодаль, не в силах пропустить такое зрелище.

— Донни! — крикнула Джоанна и бросилась к нему.

Завидев ее, Донни издал вопль ужаса и скрылся за углом дома. Прибежав к месту побоища, Джоанна склонилась над изуродованной бедняжкой «Сьюзи», поняв, что это был последний выплеск ярости Донни и теперь он наверняка сам ни жив ни мертв от страха.

Джоанна кое-как перевернула раздолбанный мотоцикл. В глазах ее стояли слезы, а сердце бешено колотилось от злости и огорчения.

30

— Теперь налево, — сказал Мэтт. — Вон туда, где красный знак. Видишь?

— Да, вижу, — прощебетала Грейс, в восторге от того, что сидит за рулем старенького «доджа» Мэтта, на котором он ездил еще со школьных времен и на котором Уэйд обычно возил всякое снаряжение на ранчо и обратно. Уже стемнело, но дорога была прямая, широкая, ровная и, самое приятное, длинная — миль двадцать они, наверное, проехали по ней. После катания на Тыковке у Грейс осталось какое-то совершенно новое, неизведанное доселе ощущение — ощущение высокого полета, что ли. Она ехала медленнее, чем местные жители, которые время от времени обгоняли их, бросая на нее любопытные, а порой и недовольные взгляды. «Извиняюсь, граждане, но мне спешить некуда», — бубнила она себе под нос, мысленно обращаясь к ним.

— Шикарно водишь, — нахваливал ее Мэтт, который сидел, развалившись на переднем сиденье и взгромоздив ногу в ковбойском сапоге на бардачок. В темно-синей бейсболке и с отросшей рыжеватой бородкой он мог не бояться никаких приставаний со стороны поклонников. Эти поклонники, встречавшиеся буквально повсюду, и Грейс были не нужны — она хотела побыть с ним наедине, хотя бы один вечер.

Она сбавила скорость и припарковала грузовичок на щебеночной стоянке на обочине. Здесь, под светящейся красной вывеской «Закусочная Багги», стояло еще несколько пикапов и пять-шесть мотоциклов.

Они с Мэттом вышли из машины и направились к дверям закусочной, которая когда-то была простой придорожной забегаловкой, но теперь доросла до ресторана с баром. Двухэтажное здание из светлого кирпича, двухскатная крыша, похожая на перевернутую раскрытую книгу, широкие окна со шторами, стеклянные двери — все как полагается. На крытой летней площадке, пристроенной прямо к зданию, за одним из столиков сидел оборванного вида пожилой мужичок в ковбойке. Неподалеку был припаркован старенький рефрижератор.

— Ты в пул играешь? Как у тебя вообще с бильярдом? — спросил Мэтт, открывая дверь.

— Ужасно, — сказала Грейс, входя в прокуренный зал и окидывая его взглядом. Длинная солидная барная стойка, с десяток деревянных столиков, танцпол (пока еще пустой) и в дальнем углу бильярдный зал и доска для дартса. Музыкальный автомат в конце стойки пиликал тихонечко какое-то кантри с заметным преобладанием гитары и скрипок и мужским вокалом — напевным и прямо-таки пронзающим душу голосом: «Вот мой бокал, его до краев налей, тоску мою развей, он первый сегодня пока». На стенах — светящиеся пивные ценники и зеркала.

— Что-то незнакомые все лица, — заметил Мэтт, обводя взглядом посетителей за стойкой. Почти все они выглядели так, словно только что оторвались от своих табунов или коровушек. Один даже пришел прямо в кожаных ковбойских гетрах. Женщины все поголовно были громко хохочущие грудастые блондинки. Мужчины постарше — всего несколько человек — сидели, уткнувшись в свои напитки. Бармен, коренастый крепкий дядька с бычьей шеей, в очках с роговой оправой и в техасской ковбойке с кожаным бантиком вместо галстука, разливал по стаканчикам виски для компашки молодых, приезжего вида парней в бейсболках и футбольных трусах.

Грейс с Мэттом уселись за стойку.

— Закажи мне «Одинокую звезду», — сказал Мэтт, выкладывая перед Грейс двадцатку. — И себе чего-нибудь возьми. Хочу проверить, нормально ли я функционирую.

— Хорошо, — сказала Грейс. — Только не увлекайся.

— Не волнуйся, у меня все под контролем.

Это была правда. У Мэтта действительно все было под контролем с тех пор, как он выписался из больницы. И моторика, и память улучшались прямо на глазах. Он уже разговаривал почти полными предложениями, хотя и с жутким техасским выговором, который ему пришлось так долго изживать ради киношной карьеры.

Конечно, Грейс никогда и в голову не могло прийти, что она будет выпивать с Мэттом. После прогулки у водопада Мэтт снова как-то отдалился и за ужином почти не смотрел в ее сторону. Зато Уэйд Коннер с удовольствием заполнял пустое пространство. Он оказался не тихоней стоического типа, как поначалу представлялось Грейс, а болтуном и весельчаком, который потчевал Грейс историями про подавшиеся в бега табуны, усмиренные его мастерским кнутом и умением обращаться с лассо, и про обожженных солнцем конекрадов, которых могла остановить только его старая добрая винтовка. Он мог без умолку чесать языком, а Грейс внимательно слушала и думала, когда же Мэтт (она видела, как он украдкой посматривал на нее) снова начнет подкатывать к ней с предложением покататься на Тыковке или пригласит ее в кино, или на прогулку, или поиграть в карты (врач рекомендовал ему карты). Но он, похоже, был доволен тем, о чем говорил, — что она находится у него на глазах. Если так, и она не ошиблась и он не шутил, то как она может принять от него деньги? Лучше тогда уж разорвать этот чек на мелкие кусочки, забыть о том, что это якобы работа, и спокойно кокетничать с ним. Ведь ему не нужна постоянная сиделка. Ему, похоже, вообще ничего не нужно.

Поэтому она была весьма удивлена и даже как-то возбудилась, когда утром, войдя, как всегда, к нему в комнату, чтобы спросить, как он себя чувствует («Спасибо, хорошо» — был его обычный ответ, выкроенный от чтения очередного сценария), услышала ответ совершенно необычный: «Как-то странно я себя сегодня чувствую».

— Как это понимать? — спросила Грейс, подходя ближе к мужчине, имевшему привычку спать в спортивных трусах и не имевшему никакого чувства скромности.

— А так понимать, что я уже целый месяц не пил. Как насчет посетить «Багги»? Я могу устроить тебе увольнительную на вечер.

— «Багги»?

— Чертову кучу лет там не был.

— Ну пожалуй, да, — сказала Грейс, обрадовавшись предложению провести вечер вне дома и удивляясь, почему она до сих пор не подумала об этом раньше. Она не то чтобы запарилась на работе, нет, просто эта «увольнительная» давала ощущение свободы. Впрочем, было не только ощущение свободы, но и интрига — зачем Мэтту освобождать ее на вечер? Ответ на этот вопрос она надеялась найти.

— Привет! — раздался голос где-то рядом. — Ты у нас что, новенькая?

Грейс обернулась.

Рослый крепкий парень лет тридцати с рыжевато-каштановой бородкой и красным носом обращался к ней, пялясь на ее грудь, которую ей в кои-то веки удалось выставить с помощью уплотненного бюстгальтера и розового топика.

— Я здесь вообще-то с другом, — сказала Грейс, беспокойно поглядывая на туалет, где скрылся Мэтт. Она сразу заметила, что парень пьян.

— Меня зовут Хармон, — представился парень. — Всю свою жизнь я провел здесь. А байк ты мой знаешь? «Все в задницу, Харм едет!» Вот это я — Хармон Би Мэйфилд Третий. А тебя как звать? — Хармон протянул ей руку, такую же огромную и красную, как его рожа.

— А я Грейс, — ответила Грейс со всей учтивостью. — Приятно познакомиться.

— Блин, мне тоже! — Хармон плюхнулся на табурет за стойкой, который предназначался для Мэтта. — Ну и чем ты травишься, красоточка?

— Я же сказала, что я здесь с другом…

— С другом? А он хоть мальчик?

— Боюсь, что да, — сказала Грейс с улыбкой и вдруг заметила на поясе у Хармона рукоятку пистолета. По спине у нее поползли мурашки.

— Ну, я надеюсь, твой друг не будет возражать, если ты потанцуешь с мужчиной? — сказал Хармон и встал, приперев Грейс своим пузом. — Один только маленький танец, а?

— У тебя все в порядке? — спросил подошедший Мэтт, одной рукой обняв Грейс и глядя в упор на потенциального соперника.

— Это он, что ли, друг? — спросил Хармон и зашелся в грубом хохоте: — Ну здравствуй, «друг»! Симпатичная у тебя девчонка. Не возражаешь, если я с ней потанцую маленько, а?

— Возражаю, — сказал Мэтт. — И ты к тому же мой стул занял.

Хармон рассмеялся Мэтту в лицо, потом насупился:

— Слышь ты, хрен с бугра, а ты кто такой ваще, чтобы указывать мне, где мне сидеть?! Я здесь у себя дома. Ты понял это, пижон?

Дружки Хармона стали собираться у него за спиной.

— Пожалуйста, не надо, — сказала Грейс. — Это же просто смешно.

— Это очень плохо, что тебе пижоны нравятся, — сказал Хармон, обращаясь к Грейс, потом повернулся к Мэтту: — Слышь ты, пижон, может, пойдем выйдем и поговорим по-мужски, а?

Мэтту этого было достаточно. К ужасу Грейс, он не раздумывая съездил Хармону по роже. Грейс хотела предупредить Мэтта о пистолете, но побоялась спровоцировать какие-нибудь еще более ужасные вещи.

— Знаешь что, Мэйфилд, твое умственное развитие остановилось в десятилетнем возрасте, так что давай-ка ты лучше не смеши меня, — сказал Мэтт.

— Эй, а откуда ты знаешь мое имя? — спросил озадаченный Хармон.

— А ты как думаешь, дурья башка? Если я спас жизнь твоему брату, когда он свалился в озеро.

Выражение лица Хармона изменилось до неузнаваемости. Он таращился на Мэтта, не веря своим глазам.

— Мэтт?! Мэтт Коннер?!

Мэтт смахнул слезинку.

— Елки-палки, Харм, сколько зим, сколько лет!

— Мэтт! Ах ты чертяка! А мне сказали, ты вроде умер.

— Нет, Харм, не умер, просто в аварию попал. Ну а теперь, если ты не возражаешь…

— Да какое там! Ты подожди, я сейчас брату скажу!

— Послушай, Харм, можешь сделать мне одолжение? Я здесь, как видишь, с дамой, ну и мы хотим побыть немножко одни. Так что чур молчок! Я тут сегодня инкогнито. Ты понял?

— Ясен перец, Мэтт, дружище! — Хармон, смущаясь и краснея, посмотрел на Грейс: — Вы уж меня извините, мисс. Я же не знал, что вы с Мэттом. Тысяча извинений, черт возьми! — Хармон повернулся к своим приятелям, которые, судя по всему, даже не подозревали, что им повезло лицезреть самого знаменитого уроженца здешних краев. — Ложная тревога, пацаны, — сказал он. — Это мой старый друг, и он хочет посидеть в тишине.

Когда Харм с дружками удалились, к Мэтту и Грейс подошел бармен. Грейс заказала себе «Маргариту», а Мэтту пиво.

— Ну ты молоток, Мэтт. Тебе прямо позавидуешь, — сказал бармен и лукаво подмигнул Мэтту.

Мэтт усмехнулся:

— Спасибо, Багги. Ты все такой же кобель.

— Не знаю, не знаю, сынок…

Когда Багги принес напитки, Мэтт поднял свою бутылку, чтобы чокнуться с Грейс.

— Хочу выпить за самую красивую девчонку, какую я когда-либо видел! — сказал он.

При слове «красивая» у Грейс от удовольствия даже мурашки побежали по спине.

— Спасибо, — сказала она, чокаясь своим бокалом с его бутылкой.

Потом Мэтт предложил уйти подальше от людей к музыкальному автомату. Там, в укромном уголочке, они прислонились спинами к автомату, игравшему песню Китти Уэлл.

— А ты любишь танцевать? — спросил Мэтт.

— Обожаю! — сказала Грейс. — А вот Гэри не любил.

— Гэри?

Грейс только сейчас поняла, что сказала.

— Гэри — это был мой супруг.

— Су-пруг?..

— Ну да, мой муж.

Мэтт удивленно склонил голову набок.

— Так ты была замужем?

— Да, была. А потом он заболел. И умер три года назад.

— Ой, прости, Грейс, — сказал Мэтт, озадаченно потирая подбородок.

— Да ладно, — сказала Грейс. — Я, кстати, очень рада, что пришла с тобой сюда.

— Я тоже рад, — сказал Мэтт.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза.

— Давай поставим напитки, — предложил Мэтт.

Потом взял ее за руки, привлек к себе и стал покачиваться в такт мелодии.

Они кружились в легком медленном танце, и Мэтт все крепче прижимал ее к себе. Грейс даже вспомнить не могла, когда танцевала последний раз, но ей почему-то казалось; что она делала это всегда — танцевала с Мэттом, под эту песню, в этом баре. Это было так естественно и так легко — возникло ощущение полной гармонии с миром.

— Так ты спас тонущего мальчика? — сказала Грейс. — Как?

— Да. В Эхо-Фоллс, — сказал Мэтт. — Этот дурачок, братец Хармона, прыгнул в озеро и обнаружил, что не умеет плавать. Я прыгнул за ним и вытащил. Мне тогда шестнадцать было.

— Так это же настоящий подвиг, — сказала Грейс.

— Нет. Подвиги ты совершаешь. Каждый день.

Когда песня закончилась, Мэтт так крепко прижал ее к себе, что их губы почти соприкоснулись.

— У меня такое ощущение, словно мы только что летали, — сказал он.

— И у меня такое же, — сказала Грейс. «Поцелуй меня! — так и хотелось ей прокричать. — Поцелуй меня, и я твоя!»

— У меня такое ощущение, что я только что держал в руках ангела, — сказал Мэтт.

Но тут у Грейс в кармане завибрировал телефон. Кто это может звонить? Мама? С работы? Из дома?

— Извини, — сказала Грейс, достав из кармана мобильник и увидев на дисплее, что звонит Джоанна. — Это подруга, она у меня живет.

— Так надо ответить. Я лично никуда не спешу.

— Думаю, надо, — сказала Грейс. — Может, что-то важное. Дома или вообще. Надеюсь, шторма-то у них там нет. — Она нажала кнопку и поздоровалась с Джоанной.

— Ты не поверишь! — захлебываясь от возбуждения, проговорила в трубку Джоанна. — Донни разбил мой мотоцикл! Я порвала с ним отношения, и он за это разбил мой мотоцикл! Я отволокла его в сервис, но теперь, кажется, больше не хочу, чтобы он у меня был. После всего, что произошло!

— Подожди, не тараторь, — сказала Грейс. — Объясни толком, что случилось?

— Он разбил мой мотоцикл. А я теперь знаешь что собираюсь сделать? Отдам его в ремонт, а потом — на благотворительные цели. Тони тоже считает, что это прекрасная идея. Ведь я теперь не хочу даже видеть этот мотоцикл! Потому что он напоминает мне об этом говнюке! Вот ведь сволочь, убила бы, честное слово!

— А почему ты порвала с Донни? Что у вас стряслось?

— Не знаю, Грейс. Честное слово, не знаю! Кажется, мне нравится другой человек.

— Кто же это?

— Ой, ну это вообще ерунда, и ты, наверное, скажешь, что я чокнулась, но Капитан пригласил меня покататься на своей яхте в эти выходные, и я ужасно этого хочу! А как я могу поехать, если буду с Донни? Правда, теперь я вообще не хочу ехать никуда и ни с кем!

— Знаешь что, Джо, давай-ка возьми себя в руки. Я сейчас не дома и не могу с тобой поговорить, но как только вернусь, сразу перезвоню тебе. Хорошо?

— Нет-нет, я не хочу отрывать тебя от дел! Мне просто надо было выговориться, вот и все. Я вот сейчас пойду в «Соловьи» и нажрусь, а поговорим мы завтра.

— Хорошо. Но только позвони мне, если что-нибудь понадобится. Обещаешь?

— Да. Спасибо, Грейс. Как там, кстати, у тебя дела?

— Я все тебе расскажу. Завтра. — Она выключила телефон и повернулась к Мэтту: — Извини. Сердечные проблемы.

— Сочувствую.

— О да, ты, наверное, хорошо знаешь, что это такое. Не сомневаюсь, что у тебя часто бывают проблемы такого рода.

— Сейчас нет.

— Это хорошо.

— Вообще-то у меня на примете только одна женщина.

— Правда? — Грейс буквально таяла от таких слов. — И кто же она?

Грейс впервые увидела, как Мэтт покраснел.

— Ну ладно, не вгоняй меня в краску, — усмехаясь, проговорил он.

Такой ответ вполне устроил Грейс — он был равен признанию.

— Не надо сейчас ничего говорить. Ни тебе, ни мне. У нас еще столько времени будет.

Мэтт кивнул, потом, словно о чем-то вспомнив, глянул на часы.

— Ого! А времечко-то уже! Завтра мне выезжать рано.

— Выезжать?

— Да. Нам с Лапой. На охоту. Мы каждый год ездим на охоту в это время.

— Ты никогда не говорил, — сказала Грейс.

— Просто не хотел тебя расстраивать. Хотя ты уже могла догадаться — по жаркому из оленины на ужин.

— Так вы на оленя охотитесь?

— Угадала.

Грейс с трудом представляла себе, что такое охота, — наверное, что-то вроде рыбалки.

— Только, пожалуйста, будь там осторожен, — попросила она. — Мне не нравится, что ты будешь там с оружием.

— А меня больше беспокоит то, что там другие будут с оружием.

— Жалко вообще бедного оленя. Только представь, каково ему.

Мэтт положил руки ей на плечи и улыбнулся:

— Ладно. Я обещаю никого не убивать.

— Правда?

Мэтт кивнул:

— Свалю все на травму. Скажу Лапе, что разучился целиться. Так пойдет? — И он рассмеялся.

Грейс тоже рассмеялась:

— Пойдет.

Сейчас он мог бы ее поцеловать, подумала она, но была рада, что он этого не сделал — хотелось приберечь этот желанный момент на потом. Ведь впереди у них были две недели.

На следующее утро Мэтт с Уэйдом, взяв ружья, уехали. Грейс отсыпалась, пользуясь возможностью, но в десять проснулась от какого-то шума в доме. Неужели уже вернулись? Или это Дольче? Или приехал кто-то из врачей? Грабить их вряд ли станут — Уэйд Коннер утверждал, что в здешних краях в этом отношении спокойнее, чем где-либо.

Грейс быстро оделась и вышла на кухню, где прямо-таки обмерла, когда увидела сидящего за столом мужчину. Не просто сидящего, а нахально развалившегося на стуле и бесцеремонно задравшего скрещенные ноги на стол.

— Привет, — сказал он. — Ребятки Коннеры на охоту уехали, я так понимаю?

— Что вы здесь делаете? — спросила Грейс.

— Да вот, приехал проведать нашего больного, узнать, как его здоровье, — сказал Майкл Лэвендер. — А здоровье, надо понимать, уже гораздо лучше — с таким-то заботливым уходом!

— Чего вы хотите? — спросила Грейс, раздражаясь и чувствуя себя в праве дать Лэвендеру отпор.

— Хочу спросить вас кое о чем, — сказал Лэвендер, вынимая из-за уха сигарету. Чиркнув золоченой зажигалкой, он выпустил в потолок клуб табачного дыма.

— Для начала спросили бы лучше, не возражаю ли я против вашего табака, — сказала Грейс.

Лэвендер усмехнулся.

— Это Техас, моя дорогая, — сказал он. — Одно из редких на земле благословенных мест, где человек может насладиться процессом курения. Как в Риме, например. — Он протянул ей дымящуюся сигарету.

— Нет, благодарю, — сухо отказалась Грейс.

— В вашем тоне чувствуется враждебность, — сказал Лэвендер. — А жаль, Грейс, потому что вы мне нравитесь. Я считаю вас хорошим человеком и потому хочу помочь. Мне очень не хотелось бы узнать, что вас постигла та же участь, что и остальных.

— Какая участь? Каких остальных?

— О, ну тех многочисленных бедняжек, чьи сердца разбил Мэтт. И ведь его в этом даже нельзя упрекнуть — женщины сами бросаются на него, сами лезут к нему и валятся под ноги штабелями. Так разве можно ждать от такого парня, как Мэтт, склонности к моногамии?

— Да он не такой вовсе, — возразила Грейс. — Это просто его имидж, а сам он совершенно не такой, я это знаю.

Лэвендер самодовольно усмехнулся:

— Бедняжка Мэтт! Он всегда так искренен, когда хочет сблизиться с женщиной! В такие моменты он проникается самыми лучшими намерениями. Самыми лучшими, честное слово! Но природа в конечном счете берет свое. Всегда брала, и травма головы вряд ли что-либо поменяла в нем.

— Вы что же, всегда орудуете у него за спиной, чтобы разрушить его отношения с кем-либо?

— Не с кем-либо, а только с теми, кому я симпатизирую и сочувствую. С теми, кому я не желаю стать его жертвой.

— Жертвой? Жертвой я бы себя не назвала.

— Нет, моя дорогая, вы уже жертва, просто пока еще не знаете об этом.

— Я не думаю, что нам следует продолжать эту дискуссию, — сказала Грейс. — Так что если у вас здесь нет других дел, то вам лучше удалиться.

Пожав плечами и стряхнув пепел прямо на пол, Лэвендер сказал:

— Нет, я просто пытаюсь избавить вас от лишней боли. А гонца, несущего добрую весть, разве убивают?

Не в силах скрыть отвращение, Грейс покачала головой. Лэвендер был явно до смерти напуган чувствами Мэтта к ней. Они представляли для Лэвендера угрозу, и считать так у него имелись все основания. Потому что теперь Грейс была полна решимости использовать все свое влияние на Мэтта, чтобы убедить его уволить Лэвендера.

— Причина ваших тревог мне понятна, — сказала Грейс, сохраняя учтивый тон, лишь бы только поскорее избавиться от неприятного гостя. — Что-нибудь еще?

— Я рад, что вы спросили, — сказал Лэвендер и достал из кармана мобильный телефон. — Поверьте, все это не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Ни малейшего. — Он развернул телефон так, чтобы она могла видеть изображение на дисплее.

Грейс разглядела женщину — юную красотку на каком-то пляже, явно только что вышедшую из моря, с еще мокрыми волосами, туго завязанными на затылке. В сущности, это была даже не женщина, а какое-то почти нечеловеческое совершенство, идеально сотворенное создание, какой-то андроид.

Вздохнув с показным сочувствием к Грейс, Лэвендер нажал кнопку воспроизведения.

— Сногсшибательный Мэтт Коннер, это ты? — игриво проворковал андроид. — Это я, Таня. Прямо жду не дождусь, когда же мы увидимся! Ты должен научить меня серфингу. Обещаешь? И я тебя обязательно тоже кое-чему научу! — Андроид сексуально подмигнул. — Только не заставляй меня томиться ожиданием, детка. Таких девушек, как я, нельзя заставлять ждать! — Звучный, сочный воздушный поцелуй перед камерой. — М-м-м!.. Я прямо уже чувствую эти губы! Люблю тебя, Мэтт. Пока!

Лэвендер убрал телефон в карман.

— Вы мне потом еще спасибо скажете.

Потрясенная Грейс не знала, что ответить.

— Я… я не понимаю… — только и смогла вымолвить она. Голос ее звучал глухо, как в трубе.

— Не понимаете? Тогда позвольте, я объясню, — сказал Лэвендер с деликатной сочувственной улыбкой. — Дело в том, что они не как мы с вами, обычные люди. Они кинозвезды. И живут совершенно в другом мире. В мире, которого нам с вами не постичь никогда. Нет, я понимаю, что Мэтт испытывает к вам вполне реальное чувство — он, между прочим, очень склонен к сочувствию — но все равно…

— Склонен к сочувствию?! — не удержалась от восклицания Грейс. — Вы хотите сказать, он испытывает ко мне жалость?

— Ну, не к вам лично, а к вашей ситуации. Ведь вы три года назад потеряли мужа, не так ли? Вроде бы ничего особенного для Мэтта, но ведь все знают, что он склонен к состраданию и заботливости. Я бы даже сказал, что идея спасти овдовевшую женщину с почти сороковником за плечами от убийственных когтей одиночества могла бы глубоко закрасться в душу такого благородного и галантного рыцаря, как Мэтт. Но в чем бы ни крылась причина его нежной симпатии к вам, этого чувства все равно не хватит для того, чтобы удержать его от возвращения в Лос-Анджелес, где он будет, вы уж простите меня, до самозабвения трахать убийственную красотку мисс Сент-Клэр. Еще раз прошу прощения, но думаю, вы согласитесь, что сейчас не время выбирать выражения.

Целая буря эмоций охватила Грейс, но она не желала доставлять Лэвендеру удовольствие видеть ее поверженной. Поэтому, вдохнув поглубже и прикрываясь храброй улыбкой, она сказала:

— Ну что ж, забавное представление вы тут устроили, Майкл. Ну а теперь, если не возражаете, у меня еще есть дела.

И с колотящимся от волнения и тревоги сердцем она ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Дрожащими руками Грейс выдвинула из-за стола стул и какое-то время стояла, держась за его спинку и пытаясь совладать с собой. Она сама не могла понять, откуда взялась эта тоска на душе. Доселе не знакомая ей щемящая тягостная тоска, пронзающая насквозь, словно электрический ток, от которой хотелось бить кулаком по стене.

Выход был только один.

Собравшись с духом, Грейс села за стол, придвинула к себе чернильный прибор, которым еще ни разу не пользовалась, и начала писать письмо.

Дорогой Мэтт,

кажется, я совершила ужасную ошибку. Мне вообще не следовало сюда приезжать. Я была глупа, думая, что между нами что-то есть и что нас может ждать совместное будущее. Но теперь я знаю, что у тебя в Лос-Анджелесе есть девушка, и ради собственного благополучия я не могу себе позволить продолжать с тобой какие-либо отношения. Они будут слишком болезненны для меня. Поэтому делай что хочешь, но только не ищи контакта со мной. Я сожалею, что мне раньше срока пришлось покинуть Эхо-Фоллс. Прекрасный Эхо-Фоллс. Но я надеюсь, ты меня поймешь.

Грейс.

Потом она выдвинула ящик письменного стола, взяла оттуда чек на двадцать тысяч долларов и порвала его на мелкие-мелкие кусочки. Она слышала, как ушел Лэвендер, как завелась во дворе и отъехала его машина.

Тогда она взяла мобильный телефон и вызвала такси. Она будет уже очень далеко, когда Мэтт вернется со своей охоты.

31

Очнувшись от долгого сна, Черри лежала в постели и вспоминала вчерашний вечер, пока Рик принимал душ перед работой. Вчера они ходили в Эвери-Фишер-Холл на выступление Нью-Йоркского филармонического оркестра. Это было первое знакомство Черри с классической музыкой, и теперь она с любовью вспоминала каждый пережитый миг.

Весь вечер прошел словно в сказке. Сначала они ужинали во французском ресторане, где прошло их самое первое свидание. Рик был, как всегда, роскошен в своем костюме от «Хьюго Босс», и Черри была очаровательна в новеньком черном платьице с голыми плечами, которое Рик купил ей в подарок на следующий день после случая с мистером Донахью, когда она от досады и жалости к самой себе отказалась выходить на работу, страшась одной только мысли еще раз приблизиться к какому-нибудь пациенту. «Да не переживай ты так, — говорил ей Рик. — Возьми отпуск, отдохни, а я о тебе позабочусь». Ну где еще найдешь такого внимательного, надежного партнера? На концерте они сидели в первом ряду, и это тоже благодаря Рику, который состоял в Обществе друзей филармонии после того, как лечил однажды от инфаркта председателя попечительского совета Линкольн-центра. Музыка дала Черри возможность почувствовать себя культурной, интеллигентной женщиной, ей даже показалось, будто она попала в Вену девятнадцатого века или что-то в этом роде, и особенно интересно ей было разглядывать оркестрантов, многие из которых, к ее удивлению, оказались женщинами. Она не переставала дивиться, как они умудряются одновременно читать по нотам с листа и следить за дирижерской палочкой и при этом вовремя вступать со своей партией.

В общем, концерт Черри понравился, она бы с удовольствием еще раз пошла на такое представление. Жаль только, что она не запомнила имена композиторов, чью музыку они слушали. К счастью, Рик не выбросил программку — оставил специально для нее. Так что теперь она могла заглянуть туда, пока он моется в ванной, а потом сказать: «Мне такой-то и такой-то понравился. А тебе?»

Как забавно все обернулось, размышляла Черри, потягиваясь и сладко зевая. Когда она только приехала в Нью-Йорк, у нее была всего одна цель — найти себе мужчину и хотя бы одним глазочком посмотреть на богемную манхэттенскую жизнь. И что же? Даже года не прошло, а она встречается с самым завидным кавалером из отделения интенсивной терапии и ведет (это при том, что бросила работу!) самую настоящую праздную жизнь. Да любая девчонка на Манхэттене могла бы теперь позавидовать Черри Бордо!

День у нее обычно начинался с завтрака (яйца с поджаренными хлебцами и свежая клубника). Потом йога и гимнастика. Потом ароматная пенная ванна. Потом легкий ленч где-нибудь в «Ди» или «Да Фонтен» (когда в одиночестве, а когда с Риком — это зависело от его рабочего распорядка). Днем прогулка по бутикам или педикюр (Рик любил, чтобы она наряжалась и холила себя). Потом прогулка в Центральный парк, где она, сидя на скамеечке, наблюдала за стройными рядами молоденьких мамочек, ведущих своих отпрысков на детскую площадку, и мечтала о собственных детишках, которых хотела бы родить от Рика. А потом она шла домой и готовила ужин или, если у Рика было настроение, красиво одевалась и отправлялась с ним в один из их любимых ресторанов. Оставшийся вечер они проводили дома перед телевизором или, когда Рик не был усталым, занимались сумасшедшим, поистине сказочным сексом — секс с Риком был именно сказочным. А иногда ближе к ночи они выбирались в кино.

Черри знала, что такой лапочкой по отношению к ней Рик стал отчасти благодаря смерти мистера Донахью — она тогда очень переживала, и Рик делал все, чтобы облегчить ее страдания. Она была так ему за это благодарна, что даже нисколечко не разозлилась, когда однажды он вскользь проронил, что ее «подружки дома, наверное, соскучились по ней». Скорее всего под этими словами не подразумевалось ничего, кроме того, что они означали, — а именно что она проводит слишком много времени у него дома, а не у себя на Черепашьем острове.

Она села на постели и дотянулась до стула, на котором висел перекинутый через спинку пиджак Рика. Шаря в кармане в поисках вчерашней программки, она нащупала сложенный листок бумаги. Когда она развернула его, ее недоумению не было предела.

Это была медицинская карта мистера Донахью. Там стояло не только его имя, но и дата, которую она никогда не смогла бы выкинуть из памяти, — день смерти мистера Донахью. По спине у нее побежали мурашки, когда она стала торопливо искать глазами галочку напротив гепарина — гепарина, который она по ошибке ввела больному. И она там была! Галочка, поставленная красной авторучкой Рика! Черри смотрела и не верила собственным глазам. Выходит, Рик тайком забрал настоящую медицинскую карту — ту самую, что она держала сейчас в руках, — а вместо нее подсунул фальшивую, без галочки. Осталось вспомнить, был ли на нем в тот день этот пиджак. Да, был. Точно был!

Черри всю колотило, когда она натягивала джинсы и майку и обувала туфли. Карту она сложила и убрала в задний карман. Ее всю трясло, но она понимала, что надо сохранять спокойствие и все обдумать. Может быть, этому найдется какое-то объяснение.

Хотя, конечно, никакого объяснения тут быть не могло, и об этом было страшно даже думать.

Чтобы чем-то занять себя, она пошла на кухню и приготовила яичницу и тосты. Она надеялась, что это как-то забудется, но страшная черта уже была пересечена. У нее было ощущение, как будто ее изнасиловали.

Рик, уже одетый, пришел на кухню и сел за стол. Черри сидела напротив и наблюдала, как он ест — оживленно, беззаботно, с аппетитом.

— Милый, — сказала Черри с самым невинным видом. — Как ты думаешь, а не могло ли так случиться, что ошибка с мистером Донахью произошла по твоей вине?

— С кем ошибка? А, с Донахью! Нет, не думаю, что такое возможно. С какой стати по моей-то вине?

— Ну, не знаю… — протянула Черри, а про себя подумала, что, оказывается, совершенно не знает этого человека. За какое-то коротенькое мгновение все изменилось, все перевернулось с ног на голову, и все казалось совершенно в ином свете.

— А с чего ты вдруг спросила? — произнес Рик, глядя на Черри в упор и со зловещей неторопливостью пережевывая поджаренный хлебец.

Черри поняла, что перегнула палку. Конечно, Рик помнил, что настоящая карта не уничтожена, — по-видимому, он собирался, но еще не успел избавиться от нее и теперь сверлил Черри взглядом, пытаясь понять, известно ей что-нибудь или нет.

— Просто мне до сих пор не верится, что я могла допустить такую ошибку, — сказала Черри с вызовом в голосе.

Ровным и спокойным тоном Рик ответил ей:

— Если это так, то я оказываюсь лжецом.

Он произнес это вскользь, как бы между прочим, но от непринужденности его тона Черри внутренне содрогнулась. Она не знала, как поступить. Может, сунуть ему в лицо эту уличающую бумажку? Нет. Он может вырвать ее у нее из рук неожиданно или отнять силой. От него теперь и такого можно ожидать.

Черри всю трясло, она с трудом сдерживала гнев и возмущение. Да и как тут не возмущаться, если Рик, даже не моргнув, всадил ей в спину нож?!

— Ты хочешь о чем-то поговорить? — спросил он.

— Что ты имеешь в виду, милый? — вопросом на вопрос ответила Черри, изо всех сил стараясь изобразить из себя дурочку, но взятая на вооружение глупенькая улыбка из «Зачарованных» на этот раз почему-то не удалась.

— Просто ты так говоришь, словно что-то задумала, — сказал Рик с улыбкой.

Черри лихорадочно соображала. Она догадывалась, что ему, наверное, не терпится оказаться поскорее в спальне и проверить карман пиджака. Она представляла себе, как он клянет себя мысленно за то, что не избавился вовремя от уличающего документа. Почему он вообще до сих пор не уничтожил бумагу? Поленился? Или высокомерно наплевал на риск?

— Мне нужно сходить в аптеку, — сказала Черри. — Нам нужна зубная паста. И мыло.

— Да? А я что-то не заметил, — сказал Рик, внимательно наблюдая за Черри. — Ну иди. Только не долго.

— Нет, я долго не буду, — сказала Черри и поднялась из-за стола.

— Черри! — окликнул ее Рик.

— Что?

— Можешь сделать мне одолжение?

— Конечно.

— Принеси мне из спальни мой коричневый пиджак.

Черри растерялась. Вот что ей теперь делать? Если она запихнет бумажку обратно в карман пиджака — словно и не доставала ее оттуда, — Рик первым делом вытащит ее и уничтожит.

— Что с тобой? — невозмутимо поинтересовался Рик.

— Ничего, — сказала Черри.

Она, конечно, догадалась, что задумал Рик. Он хотел отправить ее в спальню, прокрасться за ней следом и застукать. Поэтому у нее оставался лишь один выход из положения, и она именно так и поступила — по дороге в спальню она метнулась к входной двери и потянулась к дверному замку, краем глаза заметив, что Рик встает из-за стола.

— Ты куда? — спросил он с ленцой в голосе — он, конечно, и вообразить не мог, что Черри может ослушаться его и проявить своеволие.

На это она и рассчитывала. Она выскочила за дверь, подбежала к лифту и стала исступленно жать на кнопку, когда Рик вышел за ней на лестничную клетку.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил он, скорее недоумевая, чем злясь.

Лифт уже приближался, когда Черри сообразила, что честолюбие и забота о собственном имидже не позволят амбициозному доктору Нэшу устроить шумную сцену в собственном подъезде — ни преследовать Черри, ни вынуждать ее кричать и звать на помощь он не будет.

— Пиджак свой возьмешь сам, — отрезала Черри, когда двери лифта открылись. Рик остолбенело смотрел, как они закрываются.

В лифте Черри только и думала, что Рик, наверное, сейчас бежит по лестнице, чтобы догнать ее. Выбежав из подъезда, она поймала первое попавшееся такси и, задыхаясь, выпалила: «Манхэттен хоспитал!»

— Да, у меня было такое подозрение, — сказала Кэти, изучив бумажку, которую вручила ей Черри.

— Было?! — Черри нервно ерзала на стуле и озиралась, поглядывая на дверь, боясь, что сюда с минуты на минуту вломится Рик, чтобы предупредить ее действия и не позволить ей уничтожить его карьеру.

— У меня было много подозрений, — сказала Кэти, поправляя на носу очки. — Но одно дело — подозрение, а другое — доказательство, которым является эта маленькая бумажка. Я покажу ее доктору Хиршу, и мы подумаем, как поступить. Хорошо?

— Его уволят? — спросила Черри, хотя сама не была уверена, хочет ли она такой кары для Рика.

— Это будет решать доктор Хирш, — сказала Кэти. — А доктор Нэш, надо полагать, изложит свою версию случившегося.

— Нет, а что он может тут сказать?

— Ну, он наверняка уже придумал что-нибудь, — ответила Кэти.

— Я просто не могу поверить, что он со мной так поступил. — Разбитые мечты бурной волной нахлынули в душу Черри, и, не в силах совладать с собой, она заплакала, прикрывая лицо ладошками.

Кэти, которая до сих пор то ли не замечала, то ли сознательно отгораживалась от вещей, вызывавших у нее то ли моральный, то ли профессиональный протест — от всяческих шашней между врачами и медсестрами, — наконец-то поняла, в чем дело.

— Ой… — сказала она. — Ну… Знаешь… Такие вещи случаются… — И в порыве материнских чувств она встала из-за стола и сочувственно положила руку на вздрагивающее плечо Черри.

— Извините, — сказала Черри, сама не зная, за что извиняется — то ли за собственные слезы, то ли за то, что вынудила Кэти нарушить ее вековой чопорный кодекс поведения.

Но Кэти уже вошла в утешительный раж и издала протяжный вздох, который обычно предшествует сокровенному признанию.

— Я тоже однажды была влюблена в доктора, — сказала она. — В доктора Мюррея Фридлендера. Ох, как же давно это было! Он был женат, а я не замужем — совсем молоденькая выпускница школы медсестер. Но мы работали бок о бок — он был прекрасным врачом, — и я, конечно же, влюбилась в него. Втрескалась по уши.

Черри удивленно смотрела на начальницу.

— И вы поддались чувствам? — спросила она.

Но Кэти уже спохватилась. Она не была готова к дискуссиям подобного рода и не могла взять в толк, что вообще могло заставить ее пуститься в такие несвойственные ей откровения. Но отступать было ниже ее достоинства, поэтому она продолжала:

— Такими вещами я вообще-то предпочитаю ни с кем не делиться, но, поскольку мы тут одни, я скажу. Да, я позволила более взрослому и мудрому женатому мужчине соблазнить меня. А когда он разорвал наши отношения, мне было так плохо, что мне пришлось бросить работу и перейти в другую больницу.

— Как это ужасно! — сказала Черри, вытирая слезы.

— Да, можно назвать это ошибкой молодости. Но твоя ситуация немножко сложнее.

Черри была готова согласиться с таким утверждением, но оно напомнило ей о глобальной несправедливости произошедшего.

— Но это же нечестно! — воскликнула она. — Нечестно, что я ушла с работы, а он — нет!

— Хочу напомнить тебе, — сказала Кэти, словно оправдываясь, — что никто не заставлял тебя это делать.

— Да, но никто и не остановил меня, — обиженно заметила Черри.

Этих слов было достаточно, чтобы вернуть Кэти в ее начальственное кресло.

— Каждый сам выбирает себе дорогу, — сказала она, не столько обиженная, сколько озадаченная последним заявлением Черри. — Хотя не стоит даже говорить, что мы с удовольствием возьмем тебя обратно. Что касается меня, то я считаю, что ты можешь приступить к работе уже завтра.

— Это вы. А он? — не скрывая беспокойства, спросила Черри. — Я не могу вернуться, пока он здесь. Я просто не могу!..

— У нас в больнице есть другие отделения, куда тебя с удовольствием возьмут.

— Нет, — сказала Черри решительно, к их обоюдному удивлению. — Не пойду я ни в какие другие отделения! Это он пусть уходит! Пусть его уволят, пусть лишат лицензии! — В глубине души Черри не желала Рику потерять карьеру, но при одном только воспоминании о его предательстве все само становилось на свои места. Теперь стало ясно, что он совсем не любил ее и сознательно принес в жертву.

— На вашем месте я бы не стала рассчитывать на то, что доктора Нэша уволят, — заметила Кэти. — Хотя он заслуживает этого. Эта больница устроена так же, как и любое другое заведение, — никакой ответственности среди верхушки, а простые люди подставлены под удар. — Было прямо-таки странно слышать такое признание от женщины, которая буквально надышаться не могла на Манхэттен хоспитал и никогда не уставала петь дифирамбы родной больнице.

— Я не понимаю, куда вы клоните, — сказала Черри. — Хотите сказать, что вы ничего не можете поделать?

— Черри, я буду с вами предельно откровенна. Доктор Нэш является жизненно важной, неотъемлемой частью этого отделения. Он первый претендент на смену доктору Хиршу. А эта ситуация могла бы оказаться крайне губительной не только для нашего отделения, но и для репутации больницы в целом.

— Так вас только это беспокоит? — воскликнула Черри, которая в своем гневе почувствовала себя настоящей безработной и теперь могла смело бросить вызов начальнице, всегда вызывавшей у нее страх.

— Позвольте мне закончить, — сказала Кэти, подняв руку. — А я хотела сказать вот что: наша работа медсестер заключается в том, чтобы оказывать пациентам наилучший уход. Если каждая медсестра будет уходить с работы после смерти пациента, произошедшей из-за медицинской ошибки, то у нас почти не останется медсестер. Система в целом далека от совершенства, я даже не считаю, что об этом стоит упоминать, но наша задача в том, чтобы улучшить жизнь людей, несмотря ни на какие условия этой жизни. Это основное. И я думаю, мистеру Донахью все равно, кто из нас — вы, я или доктор Нэш — совершил эту ошибку. И другим пациентам, что находятся сейчас на больничных койках, тоже все равно. А вот они — как раз то, что является главным для нас. И мы не должны об этом забывать.

Слова Кэти Черри восприняла спокойно — так или иначе, она понимала, что жизнь пациента важнее ее личной маленькой войны за справедливость. Ей вспомнилась Грейс, ее тринадцатилетняя работа в больнице на грани самоотречения, когда человек не замечает ни переработки, ни превышающей всякие рамки загруженности, ни ничтожности заработной платы, ни отсутствия должного уважения.

Подумав, Черри сказала:

— Я хочу вернуться, но в одном отделении с Риком я работать не могу. Тут все ясно — или он, или я. — Она взяла со стола скандальную бумажку и потрясла ею в воздухе: — Вот этого по идее достаточно, чтобы во всем разобраться и навести порядок. Вопрос только в том, есть ли здесь кто-нибудь, кто готов предпринять что-то по этому поводу.

— Я обязательно буду обсуждать это с доктором Хиршем, но вы, Черри, имейте в виду, что какая-то бумажка не решит проблем. Одной бумажки недостаточно. И если вы хотите стать Эрин Брокович, то приготовьтесь к внутреннему расследованию, а возможно, даже и к настоящему судебному разбирательству.

Черри озадаченно прикусила нижнюю губу. Она не хотела прослыть героиней, не хотела судебных разбирательств, а пуще всего она не хотела снова встретиться с Риком.

— Позвольте спросить вас кое о чем, — сказала Кэти. — Доктор Нэш знает о том, что вы нашли эту бумагу?

— Думаю, знает. И наверное, с ума сходит, гадая, как я могу ее употребить. Я не удивлюсь, если он сейчас ворвется в этот кабинет.

Кэти надела очки.

— Значит, вот что я вам предлагаю, Черри. Идите сейчас домой и обо всем хорошенько подумайте. А потом, если вы так решите, приходите утром, и мы разберемся с вашими бумажными вопросами. Я понимаю, что вы не хотите видеться с доктором Нэшем, но, как я уже сказала, дело не в нем. Дело в пациентах. Дело всегда только в пациентах. Вы меня поняли?

Черри кивнула, но в душе твердо знала, что возвращаться не намерена.

32

Едва ступив за порог, Черри сразу поняла: дома кто-то есть. Сквозняк на кухне означал, что дверь на веранду открыта — только с залива могло задувать такой прохладцей. И это было весьма странно, потому что Джоанна ненавидела холод. Может, просто проветривает?

Через кухню Черри прошла в гостиную, откуда застекленная дверь вела на веранду. Как Черри и ожидала, дверь была открыта, и в шезлонге кто-то сидел. Черри даже испугалась, когда пригляделась и узнала со спины Грейс — ее изящную шейку и каштановые волосы, стянутые в хвостик. От неожиданности она испугалась — словно увидела привидение. Откуда здесь взяться Грейс? Не могла же она вернуться на две недели раньше.

В застывшей фигуре Грейс ощущалась какая-то скованность и напряженность — завернувшись в синий фланелевый плед, Грейс сидела в шезлонге и смотрела на залив. Черри сразу поняла: случилось что-то ужасное, поэтому, ступив за порог веранды, осторожно окликнула подругу:

— Привет!

Грейс повернула голову, и по ее лицу Черри сразу догадалась: что-то не так. Но она не подала виду, решив, что подруга сама все расскажет, если сочтет нужным.

— Привет! — сказала Грейс, сначала оживившись, но на смену радости тут же пришла печальная и вымученная, хотя и добрая улыбка.

— Что-то ты рано вернулась, — как ни в чем не бывало заметила Черри.

— Ну, не так уж и рано, — сказала Грейс и снова улыбнулась, но Черри видела, что улыбка дается ей с трудом. — Ну а ты как?

— Я — отлично, — сказала Черри, сгорая от нетерпения узнать, что произошло в Техасе (явно что-то нехорошее), но еще больше сгорая от желания рассказать Грейс, что произошло в квартире Рика.

Черри вообще вдруг почувствовала какое-то несказанное облегчение — и не только потому, что Грейс, чье присутствие всегда вселяло в нее уверенность и чье мнение она всегда высоко ценила, была дома, а еще и потому (только что она это поняла), что с души ее свалилась страшная тяжесть. Упорство, которое она проявила, защищая себя, конечно, не могло вернуть к жизни мистера Донахью, зато оно изменило ее отношение к самой себе. К ней вернулось что-то очень важное — сама жизнь к ней вернулась. И она была даже благодарна Рику за то, что эта история помогла ей раскрыть себя.

И она поведала Грейс обо всем, что с ней произошло, включая разговор с Кэти.

Грейс, радуясь возможности отвлечься от собственного горя, очень внимательно слушала, как Черри сбивчиво и возбужденно пыталась облечь клубок противоречивых эмоций в связный рассказ. И действительно, разве сможет теперь Черри спокойно посмотреть Рику в глаза? Разве сможет она вернуться на работу, зная, что обязательно столкнется там с ним? Ведь это будет не просто неловкость, а самая настоящая боль. Ведь она любила Рика и, возможно, до сих пор еще любит.

— Но самое странное, что я чувствую себя вроде как виноватой из-за того, что пошла к Кэти, — сказала Черри.

— Виноватой?! — удивилась Грейс. — Ты шутишь? С какой стати ты должна чувствовать себя виноватой?

— Ну хорошо, может быть, не виноватой, просто я знаю, что карьера для Рика — это все. Конечно, он просто защищал ее, когда подменил эту карту. А я просто вовремя подвернулась ему под руку — оказалась самым удобным вариантом, козлом отпущения.

— Ты себя-то слышишь? — В порыве возмущения Грейс чуть не вскочила с кресла. — Ты уже готова его оправдать! Ты уже забыла, как он с тобой поступил! Этому нет и не может быть прощенья! Он обманул тебя. Он лгал тебе. Он принес тебя в жертву. Да, да, вот эти все мерзости он сделал, и не пытайся найти им какое-то разумное объяснение!

— А я и не пытаюсь. Я не пытаюсь оправдать, я просто пытаюсь понять.

— Я понимаю, и мне жаль, что такое приключилось с тобой, — сказала Грейс. — Но хорошо, что правда выплыла на поверхность, — лучше сейчас так, чем потом вообще никак.

Черри кивала. Все, что говорила Грейс, было правдой. И самое интересное, что Черри уже давно подозревала Рика. Она знала, что ничего не проворонила, когда читала медицинскую карту, — просто не могла утверждать с уверенностью, что Рик мог перейти грань и отважиться на такое. Такое она могла бы ожидать от него в самую последнюю очередь. И тем не менее все это время ее мучили какие-то смутные вопросы, которые она не могла даже облечь в какую-то конкретную форму, выразить словами, но которые тем не менее существовали. Это звучало примерно так: как такое вообще могло случиться? И поэтому она принимала от Рика подарки, не понимая, что он просто пытается облегчить совесть и загладить свою вину перед Черри.

В этот момент — Черри его, как ни странно, ждала — у нее зазвонил мобильник. Она посмотрела на телефон и испуганно сказала:

— Это он!

— Ой! — сказала Грейс — она втайне тоже ждала, что у нее у самой зазвонит телефон. Она жалела, что оставила Мэтту эту записку с просьбой больше никогда не беспокоить ее. Хорошо, допустим, оставила, но почему он все-таки не звонит? Она уже давно думала, не позвонить ли самой и не потребовать ли объяснения по поводу той милашки на видео. Но сделать это она не могла из гордости, из чувства собственного достоинства.

— Нет, я не понимаю, а чего он звонит? — спросила Черри, таращась на аппарат, словно это был не телефон, а граната с вырванной чекой. — Что он вообще может мне сказать?

— Пусть оставит сообщение, — посоветовала Грейс.

Но Черри не могла отделаться от надежды, что у Рика найдется какое-то разумное объяснение произошедшему. Или что он захочет извиниться, как-то все исправить (хотя как это можно сделать, Черри не представляла). Долго не раздумывая, она нажала на кнопку и произнесла холодное «алло».

— Привет, — сказал в трубку Рик.

При звуке его голоса решимость Черри почему-то дрогнула. В надежде получить поддержку она бросила беспомощный взгляд на Грейс и тихо спросила:

— Что тебе нужно?

— Я просто хотел узнать, зачем ты рылась в кармане моего пиджака, — ответил Рик более чем дружелюбно.

Его тон совсем смутил Черри.

— Я искала концертную программку, — пробормотала она. — Но мне интересно другое: зачем ты подменил медицинскую карту? — Она рассеянно смотрела в сторону залива, где на горизонте возвышались две манхэттенские башни.

— Очень своевременный вопрос, — согласился Рик. — С ответа на него мне следовало бы начать. Я не оправдываюсь и не защищаюсь, но если ты не возражаешь, я хотел бы объяснить тебе, почему я это сделал.

— Я слушаю, — сказала Черри, робко поглядывая на Грейс, которая делала ей всяческие знаки глазами с целью предостеречь от коварного обаяния Рика.

— А ответ простой, — сказал Рик. — Я сделал это для нас с тобой. Для тебя и меня.

— Для нас?! Это как понимать?

— А так и понимать, Черри-вишенка, что, если бы я не позаботился о своем предстоящем продвижении по службе, то все наши планы рухнули бы.

— Планы? — повторила Черри, млея от такого приятного, прямо-таки драгоценного слова.

Рик кокетливо вздохнул, как если бы эти «планы» были большим секретом, который ему не хотелось раскрывать раньше времени. И он пустился в объяснения:

— Ты пойми, я сделал это ради своего предстоящего продвижения по службе, то бишь ради денег. Ради денег, на которые мы с тобой могли бы обзавестись собственным жильем и подумать о создании семьи. Конечно, я признаю, что поступил нехорошо, но ведь я думал только о нашем будущем и о том, что могу предпринять, чтобы его как-то спасти. Вот я и подумал, что если обвинят тебя, то последствия будут менее губительными для нашего совместного будущего, чем если я сам себя подставлю под удар. Медсестра допустила ошибку. И что? Ну ошибка и ошибка, все остальное-то идет дальше своим ходом. А вот если Рик Нэш облажается, то его сразу на плаху. Хирш отчетливо дал мне понять, что я не имею права на ошибку, если собираюсь впоследствии занять его место. А вышло что? А вышло, что я пришел на работу, невыспавшийся и усталый после ночных увеселений с моей Черри-вишенкой, и допустил эту дурацкую ошибку. По сути дела, ошибку всей моей жизни. А потом, пытаясь эту ошибку как-то скрыть — ради нашего будущего потомства, — я обидел женщину, которую по-настоящему люблю. И об этом, Черри, я глубоко сожалею.

«Люблю»! Таких слов Рик ей еще не говорил. Черри почувствовала, как слабеет.

— Не позволяй ему вешать тебе лапшу на уши! — шепнула Грейс, наблюдая за Черри и видя, как меняется выражение ее лица.

Черри успокоила подругу взглядом, но сама была, конечно, смущена. А что, если он говорит правду? Что это могло бы изменить? Да и могло бы?

И тут Рик задал вопрос, которого Черри ждала. С самым невинным видом он поинтересовался:

— А что ты сделала с этой бумагой?

Этого вопроса Черри не только ждала, но и боялась, но деваться было некуда, пришлось отвечать. Собравшись с духом, она сказала:

— Я отдала ее Кэти. — Краем глаза она видела, как Грейс наклонилась вперед.

— Что-что ты сделала? — переспросил Рик.

Проклятый ком встал в горле. Черри понимала, что ей не в чем себя винить, и тем не менее чувствовала себя виноватой.

— А что ты хотел? Чего ты ждал от меня?! — От волнения у нее даже выполз откуда-то ее провинциальный акцент. — Ты можешь себе представить, что я испытала, когда обнаружила эту бумагу? Такое впечатление, что ты нарочно ее там оставил, чтобы я нашла! Как будто дразнил меня! Я сделала то, что на моем месте сделал бы любой. Я предприняла необходимые меры для того, чтобы очистить от грязи свое имя.

— Скажи, что это была шутка, — проговорил Рик упавшим голосом.

— Нет, это не шутка, — сказала Черри. — И если это повлияет на твое продвижение по службе, то мне искренне жаль. Просто тебе не следовало меня так гадко обманывать. — Лишь произнеся эти слова, она поняла, насколько они правильные. Она вспомнила про понятия семейной чести и прямо представила себе, как ее многочисленные предки, среди которых были и врачи, смотрят сейчас негодующе со своих портретов, горя желанием вызвать презренного Рика Нэша на дуэль.

— Ах ты сука!.. — злобно сказал Рик.

Эти слова потрясли Черри даже еще больше, чем его недавнее упоминание о любви. Потрясли и перечеркнули все хорошее и приятное, что он говорил ей до этого.

— Да какое право ты имеешь так меня называть?! — возмутилась Черри и, видя в глазах Грейс сочувствие, совсем осмелела и прибавила: — Ты, вонючий лживый кусок дерьма!

Этот накал страстей требовал яркой точки, которую Черри и поставила, захлопнув крышечку телефона. Словно раздавила ногой мерзкого таракана.

— Ну?.. — спросила Грейс.

— Он меня сукой назвал. Представляешь?

— Ты отключи телефон, — посоветовала Грейс.

Телефон Черри отключила, но ее всю колотило.

Грейс встала со своего кресла, обернула ее пледом и обняла.

— Ты все правильно сделала, — сказала Грейс. — А теперь тебе просто нужно вернуться на работу. Поняла?

Черри прижималась к подруге.

— Нет, я не хочу его видеть! Даже мысль для меня невыносима!

— Я понимаю, — сказала Грейс. — Но ты должна постоять за себя. Ты не должна жить в страхе. Ты просто должна пойти и сделать заявление. Я понимаю, как это трудно. Трудно и тяжело. Но у тебя теперь есть сила. Ты это понимаешь? Твоя сила в том, что ты права, а поскольку ты права, тебе нечего бояться.

Черри кивала, но в душе жалела, что сказала Рику про свой поход к Кэти. Ведь теперь было ясно, что она загнала его в угол, а Рик, как она заметила на теннисном корте, становится очень жестоким противником, когда его припирают спиной к стенке.

Когда Джоанна вернулась вечером домой, Черри уже спала, но вот уж кого Джоанна никак не ожидала увидеть, так это Грейс — та сидела на кухне и пила кофе. Джоанна даже не успела спросить у Грейс, почему она раньше времени вернулась, потому что Грейс первым делом начала рассказывать ей про обнаруженную Черри медицинскую карту и про сомнения Черри насчет возвращения на работу. Потом, немного подумав, она прибавила:

— А я вернулась, потому что Мэтт Коннер оказался полным козлом.

Тогда Джоанна тоже налила себе кофе и уселась за стол.

— Слишком много новостей сразу для такой уставшей девушки, как я, — сказала Джоанна. — Но давай начнем с самого начала. То, что я услышала про Черри, меня не удивляет — у меня всегда было ощущение, что Рик что-то прячет за пазухой. Но все это я могу услышать от самой мисс Скарлетт. Поэтому расскажи-ка ты мне лучше, почему это Мэтт Коннер — полный козел.

Грейс не знала, с чего начать, поэтому не раздумывая пробормотала:

— Мне кажется, мы друг в друга влюбились.

— Что-о?..

— Да, мы друг в друга влюбились. — Это признание было трудным для Грейс, потому что она понимала, как смехотворно оно звучит. Смехотворная правда. О своем бегстве из Техаса она не рассказала Черри — ведь у той ситуация была еще печальнее, — зато она подозревала, что в лице Джоанны найдет сочувствующего слушателя.

— Дай-ка я теперь подытожу, — сказала Джоанна, когда Грейс изложила ей ситуацию. — Мэтт приглашает тебя поработать у него в частном порядке медсестрой. Вы влюбляетесь друг в друга. Он начинает подкатывать к тебе. Ты, как всякая нормальная баба, клюешь. А потом появляется этот дурацкий Майкл Лэвендер и сует тебе в нос какое-то дурацкое видео с Таней Сент-Клэр…

— Да я не знаю, кто это такая…

— Ладно, зато я знаю, — сказала Джоанна. — Ты что, не читаешь журналов? Все знают эту Таню. Но никто не воспринимает это как настоящие отношения. Обычные голливудские шашни, показуха, как у Тома Круза с этой… как ее там… Это же актеры, у них всегда какие-то эти истории.

— Да, но я не могу так рисковать, — сказала Грейс. — Я не могу отдать свое сердце человеку, который сегодня есть, а завтра — фьють!.. — и сбежит.

— Ой, вы только посмотрите на нее! — сказала Джоанна. — Чья бы корова мычала! Это вот ты как раз — фьють!.. — и сбежала. Не стала бороться за свое счастье, а спину показала. Раскрыла парашют и выпрыгнула на ходу. Причем именно в тот момент, когда все только стало налаживаться!

— Да мне, можно считать, повезло, что Майкл Лэвендер раскрыл мне глаза, — проговорила Грейс, оправдываясь. — Мне вообще-то самой следовало понять это с самого начала. Это же Мэтт Коннер, не кто-нибудь. Разве можно ждать, чтобы он связал себя в жизни всего с одной женщиной?

— Ну хорошо, допустим, у него что-то есть с этой Таней. Но откуда ты знаешь, может быть, он собирался ее бросить?

— Так просто людей не бросают.

— Так просто нет, а если влюбились в кого-то другого, то бросают.

Грейс задумалась, а потом с некоторой долей удовлетворения в голосе сказала:

— Если он меня любит, то он придет и заберет меня.

— После того, как ты написала ему записку не соваться к тебе?

— Знаешь, если я была не права, то он позвонит и скажет об этом. А если не позвонит, то я буду считать, что поступила правильно.

— Нет, Грейс, это очень пассивная позиция. Ты должна сама взять быка за рога!

— А я это и сделала, уехав оттуда.

— Но откуда ты знаешь, может, Лэвендер командует всем этим парадом? Он же ревнивый, завистливый, везде сует свой нос. Не исключено, что он увидел в тебе угрозу. Может, он заплатил этой Тане, чтобы она записала это видео! Ты вон посмотри, что Рик Нэш вытворяет! А Донни с его вечной изворотливостью и враньем? С какой стати ты должна верить Лэвендеру?

— По твоей логике, я и Мэтту не должна верить.

Джоанна нахмурилась, не зная, что ответить.

— Послушай, давай не будем, — сказала Грейс. — Мэтт есть Мэтт. А мне нужен спокойный, скромный, преданный мужчина, не претендующий на мировую известность. Я, кстати, не считаю, что прошу много. И вообще даже готова пойти куда-нибудь и найти его, такого вот подходящего. Прямо сегодня!

Джоанна рассмеялась:

— Прямо сегодня?

— Да, прямо сегодня. Вот возьмем разбудим Черри, отправимся втроем в город и там оторвемся по полной программе.

— Ой-ой, от кого я это слышу?! Неужели от Грейс Кэмерон?

— Да, от нее, голубушки. И вот ведь что забавно — все мы остались без мужиков одновременно.

— Ага. Как тогда, помнишь — музыку слушали, и у нас у всех троих одновременно были месячные?

— Нет, этот случай еще интереснее. Это ж подумать только, какое совпадение! Все трое одновременно разочаровались в своих мужиках. Прямо знак небесный какой-то.

— А может, нам лесбиянками заделаться?

— Ну хотя бы быть взыскательнее при выборе мужчин. Ведь, чего греха таить, мы были словно ослеплены.

— Ну, не знаю, — возразила Джоанна, пожимая плечами. — Любовь ослепляет, так что это вина любви, а не наша.

Грейс со вздохом кивнула. Конечно, это была любовь. А что же еще? Сама она впервые видела, чтобы все начиналось так быстро, но Мэтт утверждал, что это произошло в ту самую секунду, когда он открыл после комы глаза и увидел Грейс. Только теперь она не верила ни одному его слову. Он уверял ее, что у него никого больше нет, и она с готовностью поверила ему. Видно, действительно любовь ослепляет.

— Только, наверное, все-таки не сегодня, — сказала Джоанна. — Черри завтра рано вставать. И мне тоже. Я сегодня жуть как умоталась.

— Правильно. И еще в субботу у тебя свидание с Капитаном.

— Это не свидание. Просто пригласил по-дружески. И это как раз здорово, потому что я пока не готова к серьезным отношениям. Я же развожусь, едрена мать! Так что от свиданий мне пока лучше воздержаться.

— Ой, а я бы все отдала, чтобы пойти на свидание. Все, что угодно, лишь бы избавиться от этого ужасного чувства! Знаешь, как мне муторно! Знаешь, как я жалею, что вообще познакомилась с Мэттом!

— Поздно жалеть-то.

— Ой, Джо, я просто не понимаю, как я могла такое допустить.

— Перестань себя бичевать! Может, тебе позвонить ему?

— Ни в коем случае. — Грейс покачала головой. — Нет, нет, он бабник, а мне меньше всего надо, чтобы я страдала из-за мужика.

— Ну, что он бабник, я согласна. А тогда давай-ка мы с тобой пойдем спать, а? Пошли. — Джоанна встала из-за стола и протянула подруге руку.

Грейс как-то жалобно улыбнулась и сказала:

— Нет, спасибо. Я, наверное, еще посижу немножко и подумаю.

33

На следующее утро Черри, одевшись в джинсы и бордовую водолазку, поехала в больницу вместе с Джоанной на метро. Она нервничала при одной только мысли, что может столкнуться с Риком, и, чтобы как-то отвлечь ее, Джоанна рассказывала ей про размолвку между Грейс и Мэттом Коннером.

— Я так и поняла, — сказала Черри. — Я сразу поняла: что-то нехорошее случилось. Но она ничего не сказала, а я не стала выпытывать.

— Она больше за тебя переживала, — объяснила Джоанна.

— Ну вот, раз у нее хватило духу покинуть дом Мэтта Коннера, то и я, наверное, смогу спокойно выдержать встречу с Риком, — пробормотала Черри.

— У Грейс как раз духу не хватило, — возразила Джоанна. — Она, наоборот, испугалась. А если б у нее хватило духу, то она бы осталась и выяснила с ним отношения. Но она решила избавить себя таким образом от будущих проблем. Спрятаться от них.

— Она мне и про Рика так сказала — дескать, хорошо, что я узнала его с этой стороны сейчас, а не потом, когда было бы поздно.

— В таких вопросах никогда не бывает поздно. Вон я развожусь с Донни, а сколько лет мы прожили вместе? Нет, в таких вещах никогда не бывает поздно. «Поспешно» бывает, это да. Как, например, Грейс порвала с Мэттом.

— Просто не каждый может похвастаться таким терпением, как ты, — заметила Черри. — Сколько раз ты давала Донни шанс, вспомни!

— О-ой, наверное, миллион! Но Грейс-то могла бы дать Мэтту хотя бы один.

— Может, и мне тоже один раз дать Рику шанс? — оживилась Черри. — Может, я перегнула палку, как думаешь?

— Не-ет! — сказала Джоанна. — То, что сделал Рик, — это хуже, чем спать направо-налево. Это было сделано хладнокровно. Такого человека нужно опасаться, бежать нужно от такого без оглядки.

— Рик никогда не сделал бы мне больно физически, — возразила Черри, хотя теперь не смогла утверждать это с уверенностью. Ведь последние поступки Рика были продиктованы его амбициозностью и склонностью идти напролом — тем, что поначалу так привлекло ее. Это был как раз классический пример того, как что-то изначально притягивавшее к человеку вдруг становится причиной полного крушения отношений. В общем, «Сто первое свидание», да и только.

У дверей больницы ноги у Черри вдруг сделались словно ватными, и она отказалась заходить.

— Скарлетт, не беси меня! — сказала ей Джоанна.

— Я просто не могу туда идти, — сказала Черри, озираясь по сторонам и ища глазами Рика. — Лучше попробую найти вакансию в Корнелл медикал или Ленокс-Хилл.

Но Джоанна буквально затолкала ее в дверь и потащила к лифту.

На этаже интенсивной терапии Черри прямиком направилась к кабинету Кэти. Она плелась туда понуро — опустив голову, уткнувшись взглядом в собственные туфли. Джоанна же горделиво прошествовала в сестринскую.

Дверь кабинета Кэти была открыта. Кэти сидела за письменным столом среди вороха бумаг и, окинув Черри удивленным взглядом проснувшегося лунатика, сказала, рассеянно потрогав себя за макушку:

— A-а, Черри, это ты? Прекрасно! Садись.

Черри села, заметив, что Кэти нервничает.

— Мы все очень рады твоему возвращению, — сказала Кэти лишь со слабым оттенком того свойского тона, каким буквально вчера она так доверительно делилась с Черри воспоминаниями об ошибках своей молодости. — Не сомневаюсь, это решение далось тебе нелегко.

— Да. У меня внутри прямо дух захватывает, — сказала Черри. — А Рик… то есть доктор Нэш… он здесь? — От этого вопроса Черри даже замутило. Ей вдруг захотелось убежать.

А Кэти продолжала:

— Подожди, ты хочешь сказать, что не слышала новость?

— Какую новость? — спросила Черри, хотя была не уверена, что хочет слышать ее.

— A-а, я думала, ты знаешь, — сказала Кэти. — Так вот, доктор Нэш объявил, что срочно берет отпуск за свой счет.

— За свой счет?

— Иными словами, он ищет другую работу, — объяснила Кэти.

— Ищет другую работу?! Но почему? Я не понимаю!..

— Я затрудняюсь сказать с уверенностью, но подозреваю, что таким образом доктор Нэш пытается избежать неловкой ситуации. Чтобы не приходить сюда для объяснения своих поступков, он решил уклониться от вопроса в целом. Выбор трусливый, на мой взгляд, но вполне объяснимый.

Черри была потрясена до глубины души. Теперь до нее дошло, что иначе он поступить не мог, потому что понимал, что Черри скорее всего ходила к Кэти или к Фреду. Только почему она сразу не догадалась?

Она испытала невероятное облегчение, но боль в душе осталась — боль какой-то жестокой утраты, гораздо более сильная, чем просто ядовитый предательский укус. Но, зная, что Грейс и Джоанна рядом, она чувствовала в душе подъем и знала, что переживет ее. Тысячу раз права была Грейс, когда сказала: «Лучше сейчас так, чем потом вообще никак».

34

Одетая в свои самые драные джинсы и черную футболку (Хоуг посоветовал ей одеться «во что не жалко» — из чего она поняла, что вариант пойти ко дну тоже не исключается), Джоанна спешила по тихим улочкам, чьи тростниковые навесы переливались на утреннем осеннем солнышке оранжево-золотистыми тонами, и в душе радовалась возможности хоть ненадолго убежать от своего горя, коим она считала развалившийся брак. А еще она радовалась, что Хоуг, похоже, не имел в ее отношении никаких серьезных амурных планов — просто пригласил прогуляться по морю, и все. А ей сейчас другого и не нужно было.

Хоуг был уже на яхте и заботливо протирал белой тряпочкой штурвал. На нем были рыжая штормовка поверх серой толстовки с капюшоном, черные солнцезащитные очки и вязаная шапочка с эмблемой нью-йоркских башен-близнецов. Все это шикарно смотрелось вместе с его серым романтически-зловещим дождевиком. Вот уж чего Джоанна никогда бы не ожидала от Капитана, так это того, что он может выглядеть так сексуально.

— Доброе утро! — поздоровалась Джоанна.

Хоуг оторвался от своего дела и стал наблюдать, как она идет к нему по плавучим сходням.

— Доброе, доброе, — ответил на приветствие он, не скрывая своей радости: — Рано вы что-то.

— Да вот, боялась пропустить отплытие, — сказала Джоанна, любуясь его мужественной наружностью. Выглядел он как заправский рокер, только не сухопутный, а морской. — Эй, а где же ваша фуражка?

— А вот она. — Хоуг взял с сиденья капитанскую фуражку и бросил ее стоящей на сходнях Джоанне. Джоанна поймала ее.

— Это мне? — спросила она, бережно держа фуражку в руках. Головной убор казался ей короной морского царя.

— В химчистку сдавал, — сказал Хоуг. — Примерьте.

Джоанна, довольная, рассмеялась. По правде сказать, ей очень шли всякие такие головные уборы — банданы, шлемы, ковбойские шляпы. Она надела фуражку, сдвинув ее слегка набок.

— Ну, как я выгляжу?

Хоуг разглядывал ее из-под черных очков.

— Как современная Бубулина.

— Как кто?..

— Бубулина. Гречанка была такая, капитанша. Во время греческой войны за независимость командовала греческим флотом. Туркам о-го-го как прикурить давала!

— Молодец женщина, — сказала Джоанна.

Хоуг протянул ей руку, и Джоанна, ступая на борт яхты, как и в прошлый раз, почувствовала себя изящной и грациозной. Потом Хоуг вручил ей желтый спасательный жилет и сам надел точно такой же.

— И куда же мы поплывем? — спросила Джоанна, затягивая лямки жилета. — На Бермуды?

— На Бермуды в следующий раз. А сегодня, я думаю, мы просто прокатимся вокруг острова.

— A-а, как прогулочный катер. Ну что ж, здорово! — Джоанна села на сиденье вдоль правого борта и скрестила ноги. — Только одна просьба: если нам встретится отставший от стаи кит, чур, не цепляться к нему и плыть дальше.

Хоуг рассмеялся и завел мотор.

— Вы сядьте нормально, — сказал он, когда яхта отошла от причала.

Джоанна пересела на пассажирское сиденье — слева от руля, как в английской машине. Яхта легко понеслась по почти пустынной глади залива — был всего лишь октябрь, но многие уже убрали свои лодки на зиму.

— Ну, а как там у вас дела? — поинтересовался Хоуг, и вопрос этот, как поняла Джоанна, касался Донни.

— Нормально, — ответила Джоанна. — Мы с девчонками по такому поводу даже весь дом вылизали. Я даже к адвокату ходила.

Хоуг кивнул:

— Что ж, иногда и до этого доходит.

— Только не в моей семье! Я уже и с моим личным другом Тони поделилась, и он одобрил мои действия. Тони вообще-то немножко диссидент.

— Личный друг?

— Святой Антоний. А вы, кстати, должны знать его, поскольку он оберегает от кораблекрушений.

— Да, но только некоторые он почему-то проворонил.

— Потому что он очень занят, — словно оправдываясь, сказала Джоанна. — Он ведь еще оберегает от всяких пропаж — как вещей, так и людей.

— Ну, я смотрю, он почти что адвокат.

— Да. Такое вот забавное совпадение.

На Джоанну нахлынула волна грусти. Столько лет потрачено впустую! Ее доверие обмануто, вера растоптана. Но чего ж тут удивляться? Ведь никто не одобрял ее выбора. Никому, кроме нее, не нравился Донни. Никто не разделял с нею этой любви — как и теперь этой грусти.

Она судорожно вздохнула, когда яхта прошла под мостом, соединяющим остров с материком. Хоуг направил «Сьюзан» вдоль западного побережья, где одна к одной безмятежно теснились вылинявшие на солнце желтые и синие деревянные хибары.

— У вас все в порядке? — спросил Хоуг.

Джоанна горько усмехнулась и, коснувшись козырька фуражки, попыталась улыбнуться:

— Да. Теперь, когда мы стали почти друзьями, признаюсь: мне всегда было интересно, кто такая Сьюзан.

— Моя девочка, — сказал Хоуг, глядя куда-то в сторону и с какой-то нежностью, какой Джоанна никогда не слышала в его голосе раньше.

Джоанну этот ответ чуточку покоробил. Ясно было, что Хоуг любил эту Сьюзан, кем бы там она ни была. Конечно, у Джоанны не было причин ревновать или разочаровываться — ведь Хоуг был просто ее друг. И даже если он ее интересовал, то причин для беспокойства не было. Хоуг не был женат — по крайней мере обручального кольца не носил, — и женщины рядом с ним Джоанна еще никогда не видела.

— А где она сейчас? — зачем-то спросила Джоанна.

— Хороший вопрос, — сказал Хоуг. — Ответ зависит от того, во что вы верите.

Джоанна не поняла.

— А вы во что верите?

— Да в общем-то ни во что. Но если, как утверждают, существует рай, то она там. Уж это точно.

— Ой, простите, — сказала Джоанна, чьи предчувствия оправдались.

— Скарлатина, — объяснил Хоуг, как всегда ровным и бесстрастным голосом. — За три дня сгорела. И было ей шесть лет. Шесть лет, два месяца, одиннадцать дней.

— Ой, Хоуг! — Джоанна прикрыла рот ладошкой. — Так это ваша дочка?

Хоуг кивнул.

— Моя жена так и не смогла этого пережить, что, конечно, понятно, — с чувством в голосе сказал он. — Из-за этого у нас начались проблемы. Она ушла от меня, подалась в какую-то коммуну хиппи в Орегоне. И там, судя по всему, завязла навсегда. Так я потерял семью. — Он задумчиво почесал переносицу. — А Сьюзан сейчас было бы лет, как Грейс. Тридцать семь.

— Ой, Хоуг, как это ужасно! — сказала Джоанна. Ей хотелось дотронуться до его плеча, но она боялась, что это будет выглядеть не утешительно, а жалостливо.

А Хоуг продолжал:

— В детстве, когда мне было тяжело, я брал снасти и шел на озеро рыбачить. Так я уходил от этого мира и закрывался в уединении и спокойствии. Поэтому, когда жена ушла от меня, я записался на судно в Новой Шотландии и проторчал в море двадцать два года.

— Мне даже трудно представить, сколько всего вы пережили, — сказала Джоанна. — Война, потеря семьи… Я просто не понимаю, как вы могли все это пережить!..

— У меня была тысяча возможностей выбрать другой путь, — сказал Хоуг. — Но я также усвоил и урок своего детства — урок умиротворения на озере. Все может идти хуже некуда — ни одной поклевки за день, — и уже кончаются силы и терпение, и ты готов сдаться. Но все равно терпеливо сидишь, вцепившись в удочку, и вдруг чувствуешь, как леска дернулась, и ты вдруг и сам оживаешь. — И, повернувшись к Джоанне, он послал ей многозначительный взгляд. Хотя за его черными очками трудно было сказать, был ли он многозначительным.

Они долго молчали, а яхта легко скользила по воде. Впереди виднелась белая башня Черепашьего маяка. В туманные дни из нее каждые пятнадцать минут разносились пронзительные воющие звуки сирены.

— Красавица, правда? — сказал Хоуг, обрадовавшись возможности сменить тему. — Она была построена в 1793 году, через сто лет после прихода на остров первых поселенцев. Вы Эдди из бара знаете? Так вот его отец был смотрителем этого маяка. А потом, лет уже тридцать как, его автоматизировали. Я как-нибудь отведу вас туда.

— Ой, как интересно! — обрадовалась Джоанна. — Я еще никогда не была внутри маяка.

— Нам повезло, что он еще стоит здесь. В 1922 году пароход «Клементина» врезался здесь в прибрежные скалы во время шторма и чуть не снес его начисто. Два человека погибли в море, и вместе с ними полдюжины лошадей. Видать, у вашего святого Антония в тот день был выходной.

— Эй, оставьте в покое Тони! Он же не может везде поспеть!

— Да я вообще-то не жалуюсь, — сказал Хоуг. — Если б время от времени не случались кораблекрушения, мне было бы сложнее ловить черную гринду.

— Почему?

— А она любит разные нагромождения. Ходит косяками вокруг рифов, причалов, затонувших обломков. Самое лучшее — найти обломки затонувшего корабля, о котором еще никто не знает. Мне пару раз посчастливилось.

Маяк удалялся от них по мере того, как они приближались к восточной оконечности острова с ее покосившимися от времени и штормов рыболовными причалами и узенькой полоской гальки на берегу, кое-где покрытой облезлыми пучками прибрежной травы.

Хоуг выключил мотор.

— Что случилось? — испуганно спросила Джоанна, когда яхта замедлила ход. — Мы ведь не тонем? Нет?

Хоуг улыбнулся:

— Нет, просто остановились ненадолго. Мы же никуда не спешим. — Из лежавшего на полу полиэтиленового пакета он достал бутылку вина и два бокала.

Джоанна рассмеялась:

— Вы это серьезно?

— Я понимаю, с утра пораньше вроде как рановато, но мы же на отдыхе.

— Нет, я имела в виду… Просто думала, что вы не вино пьете, а чего-нибудь покрепче.

— Вино — в особых случаях.

— А-а… — протянула Джоанна, не вполне понимая, почему этот случай получил статус особого.

— Еще у нас есть хлеб с сыром, — сказал Хоуг, доставая из пакета продукты. — Копченая лососина. Яблоки. Вот, пожалуйста, угощайтесь.

— Спасибо. — Джоанну слегка замутило — от качки и палящего солнца.

Хоуг протянул ей бокал и откупорил бутылку — шардоне из урожаев Фингер-Лэйкс. Он налил сначала Джоанне, потом себе и поднял свой бокал.

— За вас, — сказал он.

Джоанна видела свое отражение в его очках. Она чокнулась с его бокалом и сделала малюсенький глоточек. Малюсенький, потому что не любила белое вино.

— Вы очень симпатичная женщина, — проговорил Хоуг абсолютно ровным тоном ученого, констатирующего научный факт. Таким же тоном он мог бы сказать: «Это очень старое дерево» или «Это очень большая рыбина».

— Спасибо, — сказала Джоанна, все больше реагируя на качку.

Хоуг снял очки, посмотрел на нее пристально и внимательно и сказал:

— Вашему мужу должно быть стыдно, что он не оценил вас. Тем самым он показал себя полнейшим дураком.

Джоанна не знала, что ответить, и недоумевала, почему он снял очки.

— Идите сюда, — мягко предложил Хоуг.

«Неужели полезет целоваться?» — запаниковала Джоанна, всеми кишками чувствуя качку.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — жалобно проговорила она. — Давайте поедем обратно?

Хоуг посмотрел на нее внимательно и сказал:

— Хорошо. — Он старался не показать своего разочарования, но Джоанна уловила в его голосе напряженные нотки.

Он завел мотор, и яхта пришла в движение.

Но Джоанна не чувствовала себя лучше, у нее и вправду случился приступ морской болезни.

Хоуг, должно быть, предвидел подобное, потому что вдруг достал из пакета какие-то похожие на коричневый сахар неровные кусочки.

— Вот, возьмите, — сказал он, протягивая кусочки ей. — Это кристаллизованный имбирь. Возьмите один и пососите какое-то время. — Голос его был ровным и бесстрастным, от того воодушевления, когда он предлагал экскурсию на маяк, не осталось и следа. — Еще можете попробовать заткнуть одно ухо пальцем. Если не поможет, то лягте на спину на палубе.

— Спасибо.

Имбирь Джоанне понравился и даже немного помог, зато ей не понравилось и даже разозлило, что Хоуг стал так примитивно подкатывать к ней, хотя знал, что она переживает сейчас не лучшие времена. Она-то полагалась на его робость и на отсутствие всякого сексуального интереса и просто хотела, выбравшись на эту морскую прогулку, убежать от обыденности на часок-другой. И не то чтобы она отвергала приставания с его стороны, просто была к ним пока не готова, а теперь все безвозвратно испорчено. Ведь он наверняка обиделся, решив, что она нарочно подгадала с этой тошнотой. Но неужели он не мог подождать, когда они хотя бы вернутся на берег? Неужели не понимал, что на яхте она чувствовала себя чем-то вроде пленницы?

Так, закрыв глаза и заткнув пальцем одно ухо, Джоанна дождалась, когда Хоуг, без дальнейших разговоров, доставил ее на берег. Когда они подошли к причалу, ей мгновенно стало легче. Даже настроение улучшилось. Но она видела, что Хоуг все еще обижен.

Теперь ей, конечно, хотелось поправить дело — плохо, если останется какая-то неловкость между ними, И не хотелось навсегда терять «Соловьи».

Когда «Сьюзан» пришвартовалась, Хоуг помог Джоанне сойти на причал. Хамом он не был, это она точно знала. И еще знала, что на этом все закончилось.

— Я, наверное, останусь здесь, повожусь с ней, — сказал Хоуг сухо, имея в виду яхту. — Надеюсь, вам лучше?

Джоанна видела, что слова эти дались ему нелегко. Возможно, он не предпринимал попыток ухаживать за женщиной уже много лет и теперь, конечно, был глубоко уязвлен. Столь же глубоко, сколь глубоко было его желание не показать этого.

— Вы меня извините, — сказала Джоанна. — Но вы же, конечно, понимаете, что для меня такое путешествие в новинку, и…

Хоуг сделал предупреждающий жест рукой:

— Не нужно никаких объяснений. У нас получилось вполне удачное путешествие. Как-нибудь увидимся в баре. — С этими словами он повернулся и спустился на борт яхты.

Джоанна хотела сказать ему еще что-нибудь — что он ей нравится и что она не хочет, чтобы он сдавался и отступал. Но к таким словам она сама еще не была готова. Поэтому пошла прочь, не осмеливаясь даже оглянуться. Только уже придя домой, она обнаружила, что шкиперская фуражка все еще красуется у нее на голове.

— Хоть ко дну не пошли, и то спасибо, — сказала Джоанна, чавкая аппетитными креветочками, которые Черри приготовила по старинному семейному рецепту со всякими специями. — По-моему, это было самое приятное из всего путешествия.

— Неужели было так плохо? — спросила Грейс, тоже очистив себе креветку и бросив панцирь в общую мисочку на середине стола. — Что у вас там произошло?

— Он полез ко мне целоваться, — сказала Джоанна.

— Полез?! — сказала Черри. — Хочешь сказать, ты не дала ему этого сделать?

— Нет! — Джоанна энергично замотала головой. — Ну не могла я!

— Почему это? — спросила Грейс.

— Потому что, — ответила Джоанна. — Потому что он знал, что я развожусь, и по идее должен был проявить немного такта и не лезть ко мне со своими поцелуями посреди моря!

— Я надеюсь, он не оказался хамом? — спросила Грейс. — Было бы печально такое услышать о нем.

— Нет, нет! Он, конечно, не хам и не приставала. Просто очень одинокий человек, — поспешила уверить подруг Джоанна. Она вспомнила историю Хоуга, про то, как он потерял дочь и жену, и это объясняло многое, но, из уважения к Хоугу и к его мучительным попыткам побороть одиночество, она не стала трепать об этом языком с подружками. — Буду надеяться, что я не испортила вообще все.

— Из твоих слов можно понять, что это он все испортил, — заметила Черри.

— Нет, он тут не виноват. Он просто хотел поцеловать меня, вот и все. Я только надеюсь, что он не очень обиделся.

— А тебе он нравится? — спросила Грейс. — Ну, то есть ты вот, например, в его фуражке сидишь.

Джоанна совсем забыла про фуражку.

— Ой! — сказала она, дотронувшись до козырька. — Ну, я вообще-то не говорила, что он мне не нравится. Просто… я пока не готова.

Внезапно она поняла, что хотела бы прямо сейчас оказаться с ним на этой яхте, хотела бы до бесконечности слушать его приятный густой голос, который так успокаивал. Вот сейчас она и сама бы поцеловала его.

— Ты не переживай, — сказала Грейс, словно прочтя ее мысли. — Если он и впрямь такой, как мы о нем думаем, то, можешь не сомневаться, он все поймет.

— Да нет, просто сама затея была дурацкая, — сказала Джоанна. — Я же там чуть блевать не начала от этой морской болезни.

— Это было до или после того, как он полез к тебе целоваться? — спросила Черри.

— Во время. — И Джоанна рассмеялась, давая подругам понять, что она в порядке. — В общем, судя по всему, девочки, придется мне теперь обходить «Соловьи» стороной какое-то время.

35

Шли дни и недели после отъезда Грейс из Техаса, и за это время она предприняла, как она считала, немыслимой трудности шаги, чтобы выбраться из этой тяжкой для нее истории. Нетрудно было, конечно, догадаться, а еще легче — надеяться, что Мэтт Коннер станет звонить ей и просить изменить свое решение. Гораздо труднее было устоять против соблазна залезть в сестринской в Интернет и выяснить то, что ее интересовало. Она понятия не имела, где находится Мэтт и чем он занимается, и то, что она до сих пор удерживалась от выяснений, она считала своим маленьким достижением, настоящей победой.

С виду она оставалась верной своему решению, хотя бы для того, чтобы отбиваться от подруг, которых, чувствовалось, она разочаровала своим упорством. Своим упорством в нежелании воспользоваться шансом оказаться среди знаменитостей, шествующих под вспышками кинокамер по красной ковровой дорожке на вручение наград Киноакадемии. Но Грейс не привлекали эти прелести жизни. Ей нравилась ее тихая незаметная жизнь, и ее возмущали рассказанные Мэттом истории о вездесущих бесстыжих папарацци. Она не могла осуждать его, что время от времени, не выдержав, он бил по чьим-то там камерам. Она и сама наверняка поступила бы так же.

Но остатки фантазий, которые она лелеяла в душе по поводу возможного примирения с Мэттом, обрушились вмиг однажды вечером во время дежурства, когда она меняла мочеприемник у миссис Ариетты. Было около десяти часов, и у миссис Ариетта, как обычно, бухтел телевизор, переключенный на канал новостей шоу-бизнеса. Обычно, занимаясь больными, Грейс не прислушивалась к телевизионной бубнежке, но в тот день вышло иначе. Она только надела резиновые перчатки, когда услышала имя Мэтта Коннера и обернулась в сторону телевизора. Обернулась, и ее сердце замерло при виде почти родного лица.

Это была фотография, сделанная с почтительного расстояния при помощи мощного объектива. На ней был запечатлен Мэтт Коннер — с голым торсом, на пляже, держащим за руку молодую женщину в бикини, в которой Грейс мгновенно узнала красотку с видео, подсунутого ей Майклом Лэвендером. Вот гад!.. За этой фотографией следовала следующая, и следующая, и следующая — словно расстарался какой-нибудь частный детектив, собирающий наглядные доказательства для уличения в адюльтере.

— И что особенно поражает, — говорил голос ведущего, обращаясь к какой-то Джил, — это то, что по фото совершенно не скажешь, что Мэтт Коннер всего каких-нибудь три месяца назад едва не распрощался с жизнью. Он выглядит таким же здоровым и бодрым, как и до аварии, и, по-моему, гораздо более счастливым.

— Что верно, то верно, Кори, — согласилась с ведущим Джил, а тем временем на экране крупным планом застыло фото Мэтта, слившегося в самозабвенном поцелуе все с той же красоткой. — А Таня? Она тоже шикарно выглядит! И что важно — прямо перед открытием фестиваля! Эту свежеиспеченную голливудскую парочку, бесспорно, можно назвать самой сексуальной, и это должно радовать наших мастеров фотовспышки. Кори?..

— Вся Америка наблюдает за ними с затаенным сердцем, Джил, — ответил ей из студии ведущий. — Ты сама-то веришь в красивые сказки? Ладно, оставайся на связи.

Грейс так расстроилась, что не смогла закончить смену. Поменяв мочеприемник у миссис Ариетты, она вымыла руки и отпросилась у Андерса, сославшись на сильные менструальные боли.

Андерс, которому Грейс уже поведала печальную историю своих отношений с Мэттом Коннером и который теперь догадывался о причине ее расстройства, сказал ей:

— Знаешь что, Грейс, тебе нужно держаться подальше от телевизора. Даже я здесь, у себя, только и слышу, как отовсюду орут: «Таня Сент-Клэр!» Но по правде сказать, если это конкуренция, то можешь спокойно ходить с высоко поднятой головой.

— Спасибо, Андерс.

— Ты понимаешь, о чем я. Ведь она в десять раз хуже тебя как женщина, и если он этого не видит, то, значит, он просто не заслуживает тебя.

Вернувшись домой, Грейс наплевала на все свои правила и первым делом полезла в Интернет.

Новости про Мэтта и Таню оказались даже хуже, чем она могла предполагать. Во-первых, они вот-вот должны были вместе приступить к съемкам в какой-то картине — ее ведущий актер был отправлен на реабилитацию после неудачной попытки суицида, и Мэтт, конечно же, в силу подогретого интереса к нему публики, падкой до историй с побывавшими в аварии знаменитостями, получил эту роль. Во-вторых, свежеиспеченные голубки, похоже, теперь жили вместе. В одном из интервью Мэтт якобы сказал: «Так валяться, как валялся я, и теперь разделить свою жизнь с Таней? Да это же просто чудо какое-то!» Дальше был перл из уст самой мисс Сент-Клэр: «Нет, ну это просто нереально! Я была влюблена в Мэтта с двенадцати лет, а теперь я просыпаюсь каждое утро в одной постели с ним!» Когда Таню спросили, не повлияла ли травма Мэтта на их «личную жизнь», она ответила: «Ну, давайте скажем так: на головную боль он пока не жаловался!» Это был удар ниже пояса.

На следующий день за завтраком Грейс рассказала Черри и Джоанне о том, что видела и прочла, — про «картинки с пляжа» и про свидетельства о прекрасной работе полового аппарата.

— Пляжные фотки? Ой, я тебя умоляю! — сказала Джоанна, ковыряя вилкой яичницу. — Чистой воды постановка!

— А ты их видела? — сказала Грейс.

— Да их, пожалуй, пропустишь — они же повсюду!

— И почему ты думаешь, что это постановка?

— Ну ты сама посуди: кто же так душераздирающе целуется на пляже? Люди в жизни так не делают. От этой картинки пиаром несет за сто километров!

— Вот и Дон тоже так считает, — сказала Черри.

— Дон? — удивилась Грейс.

Черри выпила свой апельсиновый сок, изящно вытерла белой салфеткой ротик и сказала:

— Вчера вечером Дон ругалась на Майкла Лэвендера. Он ведь бросил ее вскоре после того, как Мэтта выписали. Терять ей теперь нечего, так вот она сказала, что все это с начала и до конца подстроил Лэвендер. Свел Мэтта с Таней, чтобы продвинуть их карьеру.

— Да я на что угодно могу поспорить, что они не спят вместе! — вскипела Джоанна. — А это видео, которое тебе подсунул Лэвендер, просто пошлая уловочка.

— Это только домыслы, — сказала Грейс.

— Да, — согласилась Джоанна. — Но если я права, то ты можешь снова вступить в игру.

— Я не хочу никаких игр, — сказала Грейс. — Мне тридцать восемь, и я в общем-то довольна своей жизнью.

— Что-то незаметно, — возразила Джоанна. — Ты все вечера просиживаешь на веранде, укутавшись в плед и глядя на Манхэттен.

— Я думаю, — сказала Грейс.

— Думаешь? О Мэтте?

Грейс пожала плечами:

— Иногда о нем. Но не всегда.

Грейс и в самом деле думала. Например, о том, что будет работать на праздники — на День благодарения и на Рождество. В праздники она может расчувствоваться, поэтому лучше провести их на работе, где у нее не будет времени распускать нюни. Она буквально сходила с ума, думая, что Мэтт сейчас с Таней. В прошлом году она все праздники проплакала, думая о Гэри. И это было ужасно. Но новая порция болезненных эмоций — одиночества, тоски, утраты, а самое жуткое, ревности — была совсем уж невыносима. В отличие от Гэри Мэтт был все-таки жив.

36

Отказавшись от посещения «Соловьев» (и тем самым наставив Капитану небольшие рожки), Джоанна все вечера проводила за компьютером, исследуя (кому-то надо было этим заняться!) личную жизнь Мэтта Коннера. Ее целью было откопать факты в поддержку ее собственной версии, утверждавшей, что Мэтт не состоит в интимной связи с Таней Сент-Клэр, и тем самым вымостить путь для Грейс, которая, конечно же, тайком мечтала о нем, хотя всячески и отрицала это. Джоанна никак не могла понять, почему Грейс не добивается мужчины, которого любит. Ясно было одно — Грейс нуждалась в помощи, ее нужно было подтолкнуть.

В ходе своих поисков Джоанна обнаружила, что Мэтт с Таней уже приступили к съемкам нового фильма, натурой для которого был выбран Лос-Анджелес. А что, если совершить героический поступок, думала Джоанна, — нагрянуть туда неожиданно, встретиться с Мэттом лично и сообщить ему, что Грейс любит его и что он должен быть с нею? Может, как раз такие смелые и решительные действия и требуются в подобных ситуациях? Она даже откопала на сайте картины (рабочее название: «Мистер и миссис Джонс») расписание съемок — по-видимому, продюсеры, размещая его там открыто для публики, надеялись раньше времени поднять шумиху вокруг фильма. Для Джоанны это была идеальная возможность.

Конечно, план нужно было держать в секрете от Грейс, которая никогда бы не согласилась на такое, но Джоанна нашла себе сообщницу в лице Черри — та восприняла новую идею с жаром и азартом женщины, страдающей в настоящий момент от недостатка собственной личной жизни.

Со страстностью и взбалмошностью воров-любителей они обе отпросились с работы на четверг и купили билеты в Лос-Анджелес и обратно, с тем чтобы выехать рано утром в четверг и вернуться обратно в тот же день поздно вечером. Это была молниеподобная атака, хотя и не дешевая, но подруги решили, что на такое важное дело — можно сказать, самое романтическое приключение столетия — долларов жалеть не надо и потом им как-нибудь воздастся за их добрые деяния, Воздастся очень просто — если их план сработает, то Грейс станет самой счастливой женщиной в мире.

В пять часов утра в четверг, когда Грейс еще дежурила в больнице в ночную смену, Джоанна и Черри встали, приняли душ и облачились в рабочую одежду медсестер. Придуманный накануне план включал в себя, помимо прочего, и трюк с переодеванием, благодаря которому подруги собирались выдать себя за членов личной медицинской команды Мэтта Коннера (на самом деле такой команды, похоже, не существовало, но звучало это вполне правдоподобно), чтобы у них была возможность приблизиться к актеру и донести до него свое послание.

Они добрались до аэропорта Джона Кеннеди на такси, сели на восьмичасовой рейс и прибыли в Лос-Анджелес около одиннадцати, умудрившись еще и вздремнуть в самолете.

В аэропорту они взяли в аренду машину с навигационным устройством и, не теряя времени, отправились в путь. За руль села Черри, поскольку имела больше опыта в вождении автомобиля. Она еще никогда не бывала в Калифорнии, но сегодня ей предстояло увидеть лишь крохотную порцию ее красот. Она приехала сюда по важному делу, а не разглядывать живописные окрестности — ну разве что мельком полюбоваться пальмами из окошка автомобиля.

— А кинишко-то вроде интересное, — сказала Джоанна, развалившись на переднем сиденье и читая распечатку, которую сделала дома на принтере. — Лирическая комедия, а Мэтт с Таней играют мужа и жену, которые подозреваются в убийстве своего брачного агента. Кто-то подстроил против них улики, и им пришлось стать эдакими доморощенными детективами, чтобы самостоятельно расследовать это дело и выяснить, кто же на самом деле совершил преступление.

— И по ходу дела спасти свой брак? — сказала Черри.

— Ну, это как водится, — ответила Джоанна.

Навигатор привел их на обсаженную пальмами улицу к северу от Сансет-бульвар, где возвышались многочисленные роскошные особняки, окруженные частными парками.

— Интересно, кто здесь живет? — спросила Черри, восхищенно озираясь по сторонам.

Впереди она увидела киносъемочные трейлеры, загромоздившие улицу перед огромным розовым особняком в испанском стиле, с изогнутыми арками, черепичной крышей и аккуратно подстриженной живой изгородью. На тротуаре толпились какие-то люди в наушниках. Черри проехала мимо и нашла себе парковочное местечко в соседнем квартале.

— Они сегодня должны снимать сцену в бассейне, — сообщила Джоанна, явно вызубрившая «домашнее задание» назубок. — Так что нам надо обогнуть дом.

Когда они подошли к дому, к ним подскочил помощник режиссера — тощий парень студенческого возраста в шортах и бейсболке.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросил он.

— Привет, — поздоровалась Черри, подбавив к сладкому кокетливому голоску хорошую порцию южного акцента. — Мы члены медицинской команды мистера Коннера. — Она произнесла это так, словно считала эту информацию исчерпывающей.

— Медицинская команда?.. — повторил парень, оглядев их одежду и стетоскопы на груди и боясь, видимо, выглядеть так, словно он ничего не знал об их приходе. — Ну да, конечно… Вы только обойдите дом сзади. Надеюсь, он себя нормально чувствует?

— Не волнуйтесь, — сказала Джоанна. — Мы здесь для этого и нужны.

На прощание Черри одарила парня кокетливой улыбочкой. Они прошли через полоску живой изгороди к заднему двору, где вокруг поблескивающего голубизной плавательного бассейна было расставлено киносъемочное оборудование. На самом краю бассейна стояли два шезлонга, в одном из них лежал Мэтт Коннер — в черных плавках и солнцезащитных очках. Рядышком, в игривом бикини, поглаживая свою загорелую ножку, сидела Таня Сент-Клэр.

— Ну вот, здрасте-приехали. Теперь что? — сказала Джоанна.

А теперь им предстояло пробиться через кольцо киношников с рациями, камерами и наушниками. Две камеры были направлены на актеров, и на них же — внушительных размеров пушка-микрофон. Все были так заняты съемочным процессом, что Черри с Джоанной почувствовали себя невидимками.

— Тишина на площадке! — раздался голос, и все притихли.

— Блин, такое зрелище! — шепнула подруге Джоанна и, взяв Черри за руку, потащила ее сквозь столпившихся плотным кольцом киношников.

— Мотор! Хлопушка! — крикнул режиссер, сидевший на складном стуле.

Таня в голубом свете прожекторов отпила глоточек какого-то напитка, похожего издалека на голубой «дайкири».

— Ой, я тоже такое пью! — шепнула Черри.

— Тш-ш!.. — прошипела Джоанна, выгибая от любопытства шею.

— Ну с какой стати нас подозревают? — сказала Таня, она же миссис Джонс. — Брюс столько сделал для того, чтобы мы поженились. Нет, ну, то есть у нас, конечно, были проблемы — главным образом по твоей вине, — но Брюс только помогал нам, он не сделал нам никакого зла.

— А ты считаешь, он нам помогал? — спросил Мэтт.

— А ты так не считаешь? — с вызовом спросила Таня.

Мэтт повернулся к «жене» и смотрел на нее. Она тоже смотрела на него. Казалось, они сейчас начнут целоваться. Но поцелуев не было, только секунды отщелкивали время. Таня стала оглядываться на режиссера.

— Стоп! — крикнул он.

Мэтт, качая головой, снял черные очки.

— Извини, Джейсон, — сказал он. — Что-то я сбился. Но текст я помню. Просто давай переснимем это.

— Нет, давай сначала прогоним, — сказал Джейсон, с трудом скрывая раздражение. На вид ему было лет тридцать пять, не больше.

Мэтт вздохнул и проговорил текст:

— Нет, я не считаю, что он нам помог. Я считаю, что он содрал с нас бабло. Я считаю, что он мошенник, и если уж на то пошло, то его не зря… — Мэтт забыл слово.

— Вырубили, — подсказала Таня.

— Вырубили, — повторил Мэтт. — Что значит «вырубили»? Почему нельзя просто сказать «убили»? Или «застрелили»? А «вырубили» — это что?

— Боже мой!.. — взвился Джейсон.

Черри поняла, что это шанс.

— Пошли! — шепнула она Джоанне и не раздумывая подскочила к Джейсону и сказала: — Здравствуйте. Мы медицинская команда Мэтта Коннера и должны убедиться, что он себя нормально чувствует.

Слова эти были произнесены с улыбкой девушки, мечтающей стать актрисой и надеющейся, что ее заметят. Джоанна же для вящей убедительности поспешила вставить в уши стетоскоп и уже ждала Черри возле шезлонга Мэтта. Мэтт смерил их неузнавающим взглядом. Джоанне оставалось только надеяться, что Черри знает, что делает, потому что среди членов съемочной группы явно росло подозрение.

— Здравствуйте, Мэтт! — сказала Черри, сияя улыбкой, коей одаривала обычно всех своих пациентов. — Мы здесь только затем, чтобы сообщить вам, что Грейс, безумно любит вас.

— Позвоните ей, — сказала Джоанна, приставляя стетоскоп к его груди. — Она вас ждет.

— Прошу прощения! — раздался вдруг звонкий встревоженный голосок Тани Сент-Клэр, которая со своего места хорошо слышала весь этот разговор.

Она поднялась с шезлонга во всей своей загорелой ногастой красе и протиснулась между Мэттом и медсестрами.

— Кто вы такие? — Требовательно спросила она. — И кто такая Грейс? — Она повернулась к Мэтту: — Кто они такие?

— Я не знаю, — сказал Мэтт, пожимая плечами. — Наверное, они из нью-йоркской больницы, где я лежал.

— Ой, да это же фанатки! Они выследили тебя! — И, тыча пальцем в Черри и Джоанну, Таня заорала в сторону съемочной группы: — Помогите! Тут фанатки!

С этого момента дело приняло угрожающий оборот. Здоровенные мужики в шортах и наушниках стали приближаться к подругам. Среди них Джоанна заметила человека в сиреневом костюме. Это был не кто иной, как Майкл Лэвендер.

— Давай-ка сматываться! — сказала Джоанна, хватая Черри за руку.

Но Черри еще не закончила.

— Майкл Лэвендер сказал ей, что вы любите другую женщину, — торопливо выпалила она, пока Джоанна не утащила ее прочь. — Поэтому-то она и сбежала от вас из Техаса!

Джоанна тащила Черри сквозь толпу киношников, смыкающихся вокруг кольцом.

— Бежим! — крикнула она и помчалась к выходу в сторону улицы, где была припаркована их машина. Черри последовала за ней, только обернулась на бегу и увидела, что их преследует всего один человек — Майкл Лэвендер. В дурацких шлепающих сандалиях, в дурацком пиджаке и галстуке, он бежал, спотыкаясь и беспомощно хватая ртом воздух.

— Не смейте приближаться к нему! — орал он. — Я вас в тюрьму засажу!

Подстегиваемые адреналином, девушки успели домчаться до машины, завести двигатель и укатить. В зеркальце заднего вида отражался Лэвендер — он лежал распростертый на проезжей части, а в нескольких шагах от него валялась одинокая сандалия.

— Он упал! — сказала Черри, останавливая машину. — А вдруг он поранился?

— Времени у нас на него нет! Давай рули! — сказала Джоанна.

Между тем Лэвендер уже поднялся на ноги и стряхивал с костюма дорожную пыль. Убедившись, что он в порядке, Черри нажала на газ.

— Жаль, что у нас было так мало времени, — сказала Черри, когда они свернули на какую-то другую улицу. — Как ты думаешь, он понял наше послание?

— Думаю, да. Вспомнит ли он о нем — вопрос.

— Предпримет ли он после этого что-то — вот в чем главный вопрос, — заметила Черри.

— Пока у него перед носом маячит эта мисс Барби-Сиськи-Вперед — нет. Ох, веселая ночка ожидается сегодня в городишке Мэттсвиль!

В аэропорт они неслись на всех парусах — уж больно хотелось поспеть домой пораньше (чтобы, так сказать, вкусить плоды своих трудов, если таковые созреют). По дороге Черри принялась рассуждать над возможными последствиями их поступка. А что, если Майкл Лэвендер позвонит Грейс и потребует, чтобы она держалась подальше от Мэтта? Что подумает Грейс? И почему они не подумали об этом раньше?

— Может, сообщить ей о том, что мы сделали? — предложила Черри, когда они ждали посадки на рейс. — Пока она сама об этом не узнала.

— Вот если узнает, тогда мы все объясним, — сказала Джоанна. — А так будем молчать в тряпочку, как и договаривались.

Но Черри легче не стало. Меньше всего ей хотелось, чтобы они своим вмешательством разрушили последние шансы Грейс. Она понимала, что одних только добрых намерений мало и весь план может пойти наперекосяк.

На Черепаший остров они вернулись поздно вечером и вошли в дом с таким видом, словно целый день пахали на работе. Грейс, по своему обыкновению, ставшему в последнее время привычкой, сидела на веранде, закутавшись в плед, и смотрела на темную воду. Далеко-далеко отсюда расплывающаяся желто-оранжевым светящимся пятном верхушка Эмпайр-Стейт-билдинг казалась солнцем, сияющим в ночи.

Черри почти ждала, что Грейс сейчас войдет в комнату и начнет обвинять их в том, что они вмешиваются в ее личную жизнь, скажет, например, так: «У меня сегодня был очень неприятный разговор с Майклом Лэвендером». Но Грейс просто обернулась и помахала им рукой через стекло. У Черри сразу от сердца отлегло, когда она поняла, что Грейс ничего не знает, зато Джоанна заметно расстроилась из-за того, что их усилия не принесли незамедлительных результатов.

Шли дни, но события никак не развивались, и Черри с Джоанной успокоились, радуясь тому, что не вызвали своим приключением более крупных проблем. Primum non nocere, как говорят медики. То есть «Главное — не навреди».

37

Через два дня после Рождества, когда Джоанна и Черри вернулись, навестив дома своих родных, три подруги собрались утром в гостиной, чтобы вручить друг другу подарочки перед душистой рождественской елочкой, которую Грейс привезла из города и украсила красно-зелеными светящимися гирляндами и блестящими бумажными снежинками. К ним Черри добавила карамельки в ярких фантиках, а Джоанна внесла свою лепту, водрузив на макушку деревца вырезанную из картона и раскрашенную фигурку святого Антония, которую она сделала собственными руками еще в четвертом классе.

Потом они обменялись подарками — у каждой получилось по два.

Джоанна получила от Черри жестяную коробку с домашним сладким печеньем. Когда она подняла крышечку, из коробки пахнуло приятным ванильным ароматом, уносившим в детство. Набив рот печеньем, Джоанна набросилась на следующий подарок, в котором, судя по коробке, было что-то вроде шара для боулинга. Она распаковала коробку и достала ее содержимое, обернутое мягкой бумагой.

— Ух ты, круто! — воскликнула Джоанна.

— Это для твоего следующего мотоцикла, — сказала Грейс.

Это был новенький и действительно «крутой» мотоциклетный шлем из наипрочнейшего углепластика, с оригинальным дизайном, выполненным в пурпурном, синем и белом цветовом решении. Джоанна надела его.

— Да в нем и на Юпитер можно махануть! — сказала она через пластиковое забрало. — Ой, ну спасибо!..

— Ладно, теперь моя очередь, — сказала Черри с детским восторгом и сначала взяла в руки сверточек поменьше. Это был подарок Джоанны — судя по размерам и весу, что-то вроде лекарственного пузырька. — Ой, лак для ногтей! — воскликнула Черри, открыв сверток.

— Не просто лак для ногтей, — объяснила Джоанна. — А с платиновым напылением, называется «Черри бэби». Дорогущий и шикарный, так мне в магазине сказали.

— Ой, мне так нравится! Так нравится! — восторгалась Черри, вертя в руках ярко-вишневый пузырек и ловя себя на том, что ей не терпится поскорее накрасить ноготки на ногах и найти повод, чтобы надеть босоножки в декабре. Рик Нэш уж наверняка бы оценил — он всегда делал комплименты ее ухоженным ножкам. Ей было интересно, что он делает на Рождество и нравится ли ему его новая работа в Крэндэлл медикал центр в Уэст-Орандж, в Нью-Джерси. Она не то чтобы желала ему добра, просто надеялась, что он извлек из случившегося важный урок.

— Давай открывай следующий! — сказала Джоанна, указывая на подарочек Грейс.

Оторвавшись от мечтательных раздумий, Черри начала распечатывать другую коробочку.

Грейс наблюдала за Черри затаив дыхание, она вдруг испугалась, что подарок не подойдет. Она купила его, потому что хотела как-то подбодрить Черри после всего случившегося, и теперь почти со страхом наблюдала за выражением ее лица, меняющимся от предвкушения к неопределенности и от одобрения к истинному удовольствию.

— Ух ты! Да это ж «Литтман»! — воскликнула Джоанна. — Ну, круто!..

— Ой, ну спасибо! — сказала Черри, тронутая и заботой, и самим подарком, надежно помещенным в углубление в пенопластовом вкладыше и выглядящим так же солидно, как ручка «Паркер» или часы «Ролекс».

— Это лучший стетоскоп из всех, что производятся в мире, — сказала Джоанна.

— На работе нам тоже хорошие дают, — сказала Грейс, — но свой иметь всегда лучше.

Черри обняла за шею Грейс, потом Джоанну.

— Ой, спасибо вам, девочки!

— Так, — сказала Джоанна. — Теперь ты, Грейс. — И она вручила Грейс сверток.

— Ой, как интересно, что там внутри! — Грейс разворачивала подарок с величайшей осторожностью, чтобы не попортить бумагу, — эту привычку к бережливости она переняла от бабушки. — О Боже! Джоанна, да ты с ума сошла! — Она подняла вверх, чтобы продемонстрировать, три пары трусиков от «Лав Шэк». Крохотные сексуальные трусики-стринги трех ярких цветов: салатовый электрик, слащаво-розовый и огненно-оранжевый.

— Ой, какие они махонькие! — воскликнула Черри, а Грейс рассмеялась и сказала:

— Надеюсь, по размеру подойдут.

Понимая, что так Джоанна хотела подтолкнуть ее в мир любовных свиданий, Грейс обняла подругу и прибавила:

— Уж не знаю, как ты догадалась, что мне нужно белье, но оно мне действительно нужно!

— Белье всем нужно, — заметила Джоанна. — Ты бы видела, что я себе купила в подарок! Тони, конечно, меня за это не похвалил, но я ему так сказала: «Девушка должна жить!»

Последний подарок был от Черри. И снова Грейс очень осторожно развернула сверток. Это была бутылка «Вдовы Клико».

— Шампанское? — удивленно воскликнула Грейс.

— Да. На новогоднюю ночь, — сказала Черри.

— Но я не смогу, — сказала Грейс. — Давайте откроем его сейчас!

— Да ну, перестань. Ты что, в новогоднюю ночь работаешь? — удивилась Черри.

— Работаю. А что еще-то делать? Я же ненавижу новогоднюю ночь!

— А в этот раз ты ее полюбишь, — сказала Черри. — И работать за тебя буду я.

Грейс с недоумением посмотрела на светящуюся радостью Черри.

— Ты что, поменялась со мной сменами? Зачем?

— А я должна тебе. Помнишь? Помнишь, ты прикрыла меня тогда, летом? Я этот должок помню.

— Черри, но я же знаю; как ты любишь новогоднюю ночь в Нью-Йорке! Я не хочу, чтобы ты ее лишилась из-за меня. Нет, нет, я так не могу!

— А я и не лишусь, — сказала Черри. — Я, наоборот, дождаться не могу этого новогоднего дежурства. Ведь Фред сказал, что у нас будет пицца-пати в вестибюле.

— Господи, какая тоска! — протянула Джоанна.

— Ничего подобного, — возразила Черри. — Никакая ни тоска, у меня пациенты будут петь «За дружбу старую, до дна!», а я буду запевалой.

— А ты «За дружбу старую, до дна!» слова-то все знаешь? — недоверчиво поинтересовалась Джоанна.

— Конечно, не все, — сказала Черри. — А все и никто не знает.

— Спасибо тебе, Черри, — поблагодарила подругу Грейс, хотя понятия не имела, куда теперь должна деть себя в новогоднюю ночь.

— В общем, я так поняла, что мы остаемся вдвоем, — сказала Джоанна Грейс.

— Идеи какие-нибудь будут? — спросила Грейс.

— Я пока не знаю, но обязательно что-нибудь придумаю, — сказала Джоанна.

38

Новогодняя ночь на Черепашьем острове всегда проходила тихо. Большинство здешних жителей уже вступило в пору пенсионного возраста, и те, кто не рванул в Манхэттен полюбоваться салютом на Таймс-сквер, оставались дома смотреть его по телевизору или разбредались по местным пабам и ресторанчикам. В яхт-клубе каждый год гремела дискотека, и из дома Грейс можно было слышать хлопки взрывающегося шампанского, смех и надрывные старания местного оркестра. Единственным настоящим развлечением была возможность стать свидетелем, как кто-нибудь, совсем дошедший до ручки, решал сигануть с моста — как это трижды случалось в прошлом. На этот случай возле моста всегда дежурила полицейская машина.

Грейс, приготовившись отправиться куда-нибудь с Джоанной в эту ночь, была рада, что не может отнести себя к числу тех, кто решил совершить этот свой самый большой в жизни прыжок. Всего несколько дней назад этот статус нельзя было считать бесспорным — после церемонии обмена подарками Грейс впала в депрессию, замешанную на чувстве одиночества и целом букете всевозможных сожалений. Но сегодня, в последнюю ночь уходящего года, ей хотелось радоваться жизни, хотелось надеть джинсы, черный топ, блестящие сережки, немного подкраситься и провести эту ночь с Джоанной, которая в последнюю минуту решила вдруг отменить их манхэттенские планы (с праздничным ужином и танцами) и вместо этого отправиться в «Соловьи».

— Не могу же я не появляться там вечно, — заметила она, спеша предъявить подруге какое-то разумное оправдание своему решению, а Грейс, слыша это, была счастлива, что ей не придется видеть всю эту городскую толчею.

Джоанна облачилась в красное облегающее платье, черные лодочки и довершила наряд черной капитанской фуражкой, которую порывалась вернуть ее хозяину аж с октября. Но такое промедление было ей простительно, если учесть, что она все это время была занята бракоразводным процессом, который, слава Богу, не был осложнен никакими дополнительными обстоятельствами — ни совместной собственностью, ни детьми, за которых нужно было бороться. Джоанна ожидала, что вся эта кутерьма закончится где-то через неделю.

Приятный вечерний ветерок обдувал лицо, когда они шли в «Соловьи», где собирались натрескаться до состояния полного душевного комфорта.

Было около десяти, когда они пришли в «Соловьи», наполовину заполненные обитателями Черепашьего острова. Эд Рыбак, закопавший свою рыболовецкую шляпу, принарядился в пиджак с галстуком с явным намерением произвести впечатление на Конни Уилберсон, которая в своем зелененьком платье а-ля 50-е очень походила на мисс Лоунлихартс из «Заднего окна». За столиком, украшенным горящей свечой, она вела какую-то интимную беседу с Эдом. Музыкальный автомат играл Тонни Беннета, исполняющего «Вернусь домой на Рождество».

Еще какие-то тяжеловесы в возрасте и более молодые парочки расселись по другим столикам и за барной стойкой, где руководил парадом Капитан в расстегнутой до середины черной рубашке.

— С праздничком вас, Хоуг! — сказала Джоанна, одарив Капитана широченной улыбкой из-под его же фуражки. — Помните еще меня?

— А как же, — сказал Капитан, глядя на нее почти со священным ужасом, словно она только что восстала из мертвых. Но он тут же увидел Грейс и улыбнулся: — Как я рад вам обеим! А то я уж было подумал, что потерял своих лучших посетителей.

— Мы были очень заняты, — сказала Грейс, которая из солидарности с Джоанной тоже все это время обходила «Соловьи» стороной.

— Понимаю, — сказал Капитан. — И очень рад, что вы наконец вернулись.

— Вот, Хоуг, — сказала Джоанна и, сняв фуражку, перегнулась через стойку, чтобы надеть головной убор на голову Капитана.

— Это был подарок вам, — сказал Хоуг. — Я даже не ожидал получить его обратно.

— Нет, тогда просто получите ее временно на сегодня, — сказала Джоанна, у которой грудь чуть ли не выпрыгивала из выреза платья, чего Капитан со всей учтивостью старался не замечать.

— А где же третий мушкетер? — спросил он.

— Черри сегодня работает, — объяснила Грейс. — А вам шлет свои поздравления.

Тут Грейс заметила, что в дальнем конце барной стойки работает телевизор. Капитан включал телевизор два раза в год — на Суперкубок и в новогоднюю ночь. Телевизор был включен на маленькую громкость, но Грейс видела, что торжества идут полным ходом и на Таймс-сквер, и на концертной площадке в Лос-Анджелесе, где всевозможные музыканты и знаменитости веселили растущую толпу.

У Грейс заскребло на сердце. Дон недавно на работе, помнится, говорила, что Мэтт Коннер и Таня Сент-Клэр вроде как будут выступать по телевизору в новогоднюю ночь. Грейс уже успела забыть об этом, но теперь, когда увидела включенный телевизор, сразу вспомнила.

— А можно мне двойной бурбон? — сказала она Капитану.

— Вот это по-нашему! — одобрила Джоанна.

Грейс быстро опрокинула свой стаканчик и заказала новый, пока Джоанна потягивала свой «Гиннесс».

— У-у-у… — сказала Джоанна, кивнув в сторону телевизора.

Грейс обернулась.

— Не смотри, — сказала Джоанна.

— Нет, почему же, это очень интересно, — сказала Грейс.

Ей действительно было интересно, потому что на экране в черном смокинге, с трехдневной щетиной на подбородке красовался Мэтт Коннер, дававший на красном ковре интервью тележурналистам.

— Хоуг, сделай погромче! — крикнула Джоанна Капитану, который был занят с другими посетителями.

— Нет! — сказала Грейс. — Мне не нужно слушать!

— Правильно, — согласилась Джоанна. — Картинка лучше всяких слов говорит сама за себя.

Но Грейс не совсем понимала, о чем именно говорит картинка. Она только видела сейчас перед собой здорового, счастливого и безнадежно красивого Мэтта, стоявшего в обнимочку с Таней Сент-Клэр, которая вместе с ним снялась в картине, превзошедшей все ожидания по части кассовых сборов. Парочка смотрелась идеально — это Грейс была вынуждена признать.

— Он выглядит таким счастливым, — сказала Грейс и сама удивилась, что не испытывает по этому поводу никакой досады. В сущности, она была даже рада за Мэтта. А почему бы нет? Ведь он такое перенес, столько пережил. Так разве он не заслужил немножечко счастья?

— А мне не кажется, что он выглядит счастливым, — возразила Джоанна.

Грейс удивленно повернулась к ней:

— Это почему?

— Бог ты мой! Да ты посмотри на него!

Грейс посмотрела.

На экране крупным планом показывали очаровательную изящную ручку Тани Сент-Клэр, которую она нарочито выставила на обозрение всему миру. На тоненьком пальчике красовалось кольцо с роскошным огромным бриллиантом.

— О Господи!.. — пробормотала Грейс.

Потом ведущий программы что-то сказал Мэтту — наверное, спросил, как тот сделал предложение Тане, — и Мэтт, начав отвечать на вопрос, включил свою коронную «убийственную» улыбку. Но Грейс ничего не чувствовала, во всяком случае, не была сильно удручена, и это было верным знаком того, что она пережила это, оставила все в прошлом и была готова встретить наступающий год обновленной и очищенной. Видя Мэтта счастливым, она чувствовала где-то внутри себя если не силу, то желание тоже стать счастливой.

— Не знаю, — сказала Джоанна, разглядывая влюбленную парочку на экране и качая головой. — Мне кажется, ему хочется оттуда смотаться. Я это вижу по его грустным глазам.

Грейс понимала, что Джоанна просто пытается ее утешить, но не нуждалась в утешении. Не нуждалась, и все.

— Ой, а мне так хорошо! — сказала Грейс, кивнув в сторону музыкального автомата, исполнявшего «С тобой я молодею» Синатры. — Я так люблю эту песню! Слушай, Джо, а пойдем потанцуем?

Чувствуя легкое опьянение, Грейс схватила Джоанну за руку и потащила ее на свободное пространство между стойкой бара и столиками. Весело хохоча, они обнялись и довольно проворно начали раскачиваться в такт музыке (в танце Джоанна, конечно, даже близко не могла сравниться с Мэттом). На них обратили внимание, и вскоре к ним присоединились еще две парочки.

— Как ты думаешь, может, мне поцеловать Хоуга ровно в полночь? — спросила Джоанна.

— А что, такой неожиданный поворот — это нормально для женщины, — сказала Грейс, кружа Джоанну в танце.

— Буду надеяться, что он отреагирует на это лучше, чем я на яхте.

— Да ты ему знаешь как нравишься, — сказала Грейс, притягивая Джоанну к себе. — Ты видела, как он обрадовался, когда ты пришла?

— Ты думаешь?

— Я не думаю, а знаю, — сказала Грейс, хотя мысли ее блуждали далеко — ей было интересно, где Мэтт будет справлять свою свадьбу. И как эта свадьба будет выглядеть — как скромная вечеринка в узком кругу или как размашистая богемная вакханалия суперзвезд. Хотя на самом деле это не имело никакого значения.

Грейс вдруг остановилась.

— Ой, мне, кажется, надо присесть! — сказала она. — По-моему, меня немного развезло.

Но когда она села на ближайший стул, весь зал завертелся у нее перед глазами.

— Что-то мне нехорошо, — призналась она. — У-у-у…

— Тебе надо проблеваться, — сказала Джоанна. — Пошли, я отведу тебя в туалет.

— Нет, — сказала Грейс, отмахнувшись, и закрыла глаза.

— Ну как? Тебе лучше? — беспокоилась Джоанна.

— Ты меня прости, я просто не ела целый день. Да еще вот выпила. Мне надо домой.

— Домой?! Совсем?

— Нет, не совсем. Я просто полежу немножко и вернусь. Хорошо?

— Господи, ну с тобой связываться!.. — добродушно проворчала Джоанна. — Давай хоть провожу, что ли?

— Спасибо, не надо. Я сама дойду, подышу по дороге.

— Только постарайся вернуться к тому времени, когда начнется салют. Мне же надо будет кого-то поцеловать ровно в полночь, если Хоуг пошлет меня куда подальше.

Джоанна помогла Грейс подняться и вывела ее на свежий воздух.

39

Грейс давно уже потеряла счет новогодним ночам, а вот лет до тридцати она любила, ради развлечения, вспоминать каждый свой Новый год: с кем проводила его, как и где. Она помнила каждый год до своего одиннадцатилетнего возраста, когда отец привез всю семью в Нью-Йорк смотреть праздничный салют на Таймс-сквер. Забавная это была игра, такая своеобразная проверка памяти, инвентаризация прошлого, перелистывание страниц жизни. Вот и сейчас, лежа в темной комнате в постели в надежде побороть головокружение, она думала о прошлом и пришла к выводу, что из всех новогодних ночей, и плохих и хороших, самым драгоценным воспоминанием был для нее Новый год, который она провела с Гэри четыре года назад.

Нет, никаких ярких зрелищ, даже ничего особенно запоминающегося — просто ужин с выпивкой в городе. Грейс тогда надела вечернее платье, жемчужные сережки и рубиновое колье, которое подарил ей Гэри; и они ели устриц, запивая их шампанским, и даже умудрились немного повздорить, только теперь Грейс уже не помнила, из-за чего именно. Такой вот простой, почти обыденный вечер, но какой он был прекрасный! Она теперь понимала разницу между ощутимостью реальной жизни и призрачностью золотой обманки, коей оказался Эхо-Фоллс. Она предпочитала реальную жизнь, даже если та выпадала тебе только раз на твоем веку. А иллюзии пусть тешат дураков.

Над яхт-клубом началось буйство ярких разноцветных вспышек и оглушительный грохот, которому вторил нестройный хор протяжных лодочных сирен. Мелькающие калейдоскопом цветовые вспышки прорывались через окно в комнату, мигая, словно огни гигантского киноэкрана.

Подруги ее, похоже, тоже не были склонны отдаваться иллюзиям этой сказочной ночи. Особенно Грейс радовалась за Черри, которая променяла призрачные мечтания (ведь каждый мечтает встретить в эту ночь свою вторую половинку) на куда как более ощутимое удовлетворение, какое получаешь, ухаживая за больными людьми, какое получала Грейс, работая в ночную смену на День благодарения и на Рождество, — истинное удовлетворение, приходящее к тебе как награда за то, что ты доставил утешение тем, кому повезло в жизни меньше тебя. Сейчас Черри, наверное, вовсю распевает «За дружбу старую, до дна!» вместе с больными, которых удалось выкатить в холл, где они веселятся, поют, дуют в дешевенькие покупные дуделки и разбрасывают конфетти под звуки салюта по телевизору. Больные если не поправятся, то по крайней мере получат добрую порцию живительных эмоций от свойственного всем южанам лучистого обаяния Черри.

Джоанне тоже хватало здравого смысла не погрязать в бесплотных мечтаниях. Ибо Капитан — правильный и здоровый выбор. Капитан — нечто ощутимое и реальное, солидное и внушительное, как большое дерево. Правда, Грейс пока еще не знала, что Джоанна, вопреки своим самым трепетным ожиданиям, так и не дождалась ровно в полночь поцелуя от Капитана, который не хотел или не мог — а может, то и другое — выставлять свои чувства на всеобщее обозрение, особенно с таким грузом на борту, как Конни Уилберсон, которая принялась снова пичкать его лекциями на тему спаривания кожистых морских черепах и почему-то посреди них вдруг заявила, что, будь она годков на тридцать помоложе, она бы помогла ему разобраться с его доходами. Только когда Эд Рыбак освободил Капитана от этого груза и увел Конни танцевать под песню Билли Холлидэя «Ах, эти глупости!», Капитан выбрался из-за стойки и подошел к Джоанне, которая уже целый час украдкой поглядывала на него, потягивая пиво.

— Я закрываюсь в два, но вы можете остаться, — сказал он ей. — У меня припасена бутылочка вина — калифорнийское «Коста Брауни Пино Нуар» 2006 года. Марочное. Мне бы очень хотелось его открыть.

Джоанна ответила, что поучаствует с радостью, и к тому времени, когда Грейс после своих грустных размышлений погрузилась, как ни странно, в крепкий младенческий сон, Джоанна с Капитаном, оставшись в баре одни, топтались обнявшись перед музыкальным автоматом, словно единственная парочка, выдержавшая танцевальный марафон. И хотя до поцелуя пока не дошло, Джоанна, ввалившаяся домой в пять часов утра после того, как Капитан проводил ее, чувствовала, что впереди ее ждет многое. Капитан, который, судя по всему, не любил спешки ни в каких делах, предложил сводить ее завтра на маяк.

Вскоре после того как Джоанна удалилась в свою комнату и забылась там пьяненьким сном, Грейс проснулась от какого-то шума. Полоска неба за окном осветилась первыми проблесками рассвета. Грейс прислушалась, но единственным звуком, который она уловила, было посапывание Джо с присвистом. Но вскоре послышался новый шум, на этот раз он доносился из яхт-клуба, где какой-то еще не угомонившийся пьяница наяривал на гармошке, причем плохо.

Грейс села на постели и посмотрела в окно, выходившее на залив. Там внизу, среди прибрежных тростников, маячила фигура в гребной лодке — руки прижаты ко рту, дующему в губную гармошку. Грейс проморгалась, чтобы разглядеть фигуру получше, и увидела на голове у доморощенного трубадура, одетого в черное пальто и шарф, ковбойскую шляпу. Чтобы удержаться от возгласа, Грейс прикрыла рот ладошкой. Потеряв дар речи, она схватила плед, накинула его себе на плечи и выбежала из комнаты на веранду, чтобы разглядеть ночного гостя получше.

— Грейс! — окликнула ее темная фигура, благоговейно сняв перед нею шляпу.

— Мэтт?! — изумленно воскликнула Грейс, чуть ли не задыхаясь. Как он попал сюда? Как он вообще узнал, где она живет?

— Привет, — сказал он. — Завтрак готовишь?

— Что ты здесь делаешь?..

— Не знаю, — сказал Мэтт. — Просто пришел поздравить тебя с Новым годом.

Грейс была готова расхохотаться; она до сих пор не верила собственным глазам.

— А как же твоя… невеста? И где ты взял эту лодку?

— А я звонил в местный яхт-клуб на прошлой неделе. Я сказал им, что хочу сделать сюрприз любимой женщине, поэтому мне нужна весельная лодка.

— Любимой женщине?! — Грейс чувствовала себя как в тумане — так, наверное, чувствовал себя Мэтт, когда очнулся в больнице и увидел ее.

— Я давно уже вынашивал эту идею, — сказал Мэтт. — Наверное, она пришла ко мне во сне. По правде сказать, с тех пор как ты уехала из Эхо-Фоллс, я чувствовал себя хреново. Как собака себя чувствовал. Собака, покусанная клещами.

— Как кто?..

Мэтт начал грести, пока лодка не ударилась в слякотный берег всего в нескольких футах от деревянных столбов, подпиравших веранду. Тогда он вылез из лодки, наступив сапогами в чавкающую грязь, надел перчатки и смерил взглядом столб.

— Ты что делаешь? — спросила Грейс.

— Тысячу лет не лазил по деревьям, — сказал он, потом ухватился руками за столб, нашел ногами какое-то углубление и начал взбираться вверх с проворством десятилетнего мальчишки. Добравшись до верхушки столба, он ухватился за край веранды, подтянулся и, как обезьянка, вцепился в вертикальные столбики перил. Одним махом он перекинул свое тело через перила и уже через какое-то мгновение стоял перед Грейс. Лицо его сияло в предрассветной мгле радостной улыбкой.

— Ну, здравствуй, Грейс!

— Ну, здравствуй, Мэтт! — сказала Грейс.

Мэтт швырнул в сторону свою шляпу с видом уставшего за день ковбоя и взял Грейс за плечи.

— Надеюсь, я не слишком опоздал? — сказал он. — Мне, конечно, не следовало уезжать отсюда.

— Конечно, не следовало, — сказала Грейс. — Но тогда как бы ты узнал?..

Задумавшись над этими словами, Мэтт сказал:

— Но ведь тебе, как я понимаю, тоже надо было кое-что обдумать?

Грейс кивнула.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Чувствую себя хорошо. Головные боли иногда случаются, и слова до сих пор забываю. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Но у меня бывало и похуже.

— И у меня, — сказала Грейс.

Они смотрели друг на друга, вглядываясь в бездонные омуты только что открытых глубин. Мэтт склонился к ней. Грейс застыла, не дыша, только глаза закрыла. Губы его оказались такими мягкими и нежными — словно к ней прикоснулся лепесток. Его легкое свежее дыхание утягивало, словно в водоворот. Плед упал на пол, но Грейс не чувствовала январского холода, крепче прижимаясь к Мэтту. Наверное, целую минуту они стояли так, не в силах разъединиться, потом медленно, словно в сладком тумане, открыли глаза.

— Спасибо, что пришел, — сказала Грейс, тыкая пальчиком в пряжку его ремня.

— Спасибо, что ждала, — сказал Мэтт.

Грейс легонько потянула за пряжку.

— А пойдем в дом, кофейку сделаем?

— Это было бы здорово, — сказал Мэтт.

— Не забудь свою шляпу.

Усмехнувшись, Мэтт подобрал свою шляпу и надел ее Грейс на голову.

Они прошли в дом. Рассвет коснулся воды, принявшей оттенок серого жемчуга, и стылая гладь залива казалась отлитой из стали. В прибрежной заводи в тростниках плавали, как два одиноких кораблика, уточка с селезнем. Где-то вдалеке почти бесшумно завелся и пошел катер, с мерным тарахтеньем тикающих часов удаляясь за горизонт. И уж совсем далеко, на другом берегу залива, словно верхушки гигантского кафедрального собора, высились в предрассветной мгле остроконечные шпили манхэттенских башен-близнецов.

Примечания

1

Спасибо (исп.). — Примеч. ред.

2

Доброе утро (исп.). — Примеч. ред.

3

Пожалуйста (исп.).

4

Большое спасибо! (исп.)

5

Наоборот (фр.).

Content

Кэтрин Борн
ОБРЕСТИ НАДЕЖДУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Примечания