Инок Всеволод Филипьев

НАЧАЛЬНИК ТИШИНЫ

Повесть-притча для потерявших надежду

«Напрасно ставят капканы на пути тех, у кого есть крылья…».

Рукопись «Начальник тишины».

«Звезды, сиявшие в Вифлеемскую ночь, и ныне над нами».

Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский.

Глава первая.

Влас

Заключенный Филимонов Влас уже третью неделю находился в тюрьме закрытого типа, в камере смертников. Сюда его привезли после окончания следствия и вынесения смертного приговора. Нельзя сказать, чтобы Влас очень уж мучился душой. Он тупо и обреченно смотрел на приближающуюся смерть, как затравленный бык смотрит на тореадора. Больше всего теперь Влас мучился от казни временем. Всякий раз, когда надзиратель подходил к двери его камеры, Влас внутренне напрягался, ожидая команды: «На выход без вещей», – и всякий раз, не услышав этой команды, нервно улыбался…

Родился Влас в Москве в конце шестидесятых и был из тех, кто с детства мечтает о счастье всего человечества. Мама вместо колыбельной песни читала ему нараспев горьковскую сказку о соколе из «Старухи Изергиль», а дедушка на памятных фотографиях делал надписи вроде «Желаю тебе стать настоящим советским человеком».

Однако в юношеском возрасте Влас разуверился в советских идеалах, хотя еще продолжал верить в возможность некоего индивидуального честного пути. Но и эта вера была уничтожена при столкновении с действительностью, особенно когда Влас поступил в Высшее Военно-политическое училище. Там он увидел действие только одного закона – закона силы.

Тем временем перестройка, начавшаяся в стране, свергала один за другим все идеологические кумиры, взамен не предлагая ничего определенного. Это «определенное» Влас нашел для себя сам, прочитав вновь переизданные труды Фридриха Ницше. Учение о сверхчеловеке пришлось ему по душе. Убежденным ницшеанцем вернулся Влас к гражданской жизни, уйдя из училища по собственному желанию.

Но жизнь не спешила встать на колени перед новоявленным сверхчеловеком, хотя Влас и был настроен решительно. Он так и заявил однажды другу: «К своей цели я пойду по трупам». Правда, он затруднился бы ответить на вопрос, о какой именно цели идет речь.

Возможность идти по трупам Власу вскоре представилась. Но он оказался плохим сверхчеловеком: срезался на первом же серьезном деле. И вот на это он больше всего злился, сидя в камере смертников. Злился он и на заказчиков, и на жертву, но больше всего он злился на девчонку. «Ну почему, почему я тогда ее не прикончил? Ведь она же наверняка и сдала», – думал Влас.

День тянулся за днем. С утра до вечера Влас бесцельно слонялся по прямоугольной одиночной камере, время от времени присаживаясь на единственный табурет. В 10 часов вечера надзиратель выдавал так называемый «вертолет», то есть переносную деревянную койку без ножек. Влас устанавливал «вертолет» на бетонный пол, кутался в телогрейку, ложился и подолгу не мог заснуть. В шесть утра «вертолет» отбирали, и начинался новый бессмысленный день его жизни.

Однажды вечером, уже после отбоя, когда Влас вертелся на своем жестком ложе, тщетно пытаясь устроиться поудобнее, дверь камеры отворили.

«Что еще за ночные гости?», – подумал Влас. Надзиратель ввел в камеру какого‑то человека. Влас безуспешно пытался рассмотреть вошедшего, но не мог по причине слабого освещения, а также потому, что нежданного гостя закрывал собой надзиратель. Тем временем последний объявил:

– Заключенный Филимонов, к тебе подселенец до утра. Его только что привезли, а у нас свободных одиночек больше нет, вот и приказано к тебе.

К сказанному надзиратель обиженно добавил:

– Только «вертолетов» лишних у меня нет.

В голове Власа пронеслось: «Так. Если привели авторитета, то мне светит остаться без «вертолета» и всю ночь, сидя, кимарить».

Надзиратель вышел, оставив Власа один на один с новым соседом. Нет, это был не авторитет, скорее доходяга, и Влас перевел дух: «Буду спать нормально. А этот пусть устраивается, как знает».

Тут новый сосед озадачил Власа.

– Мир дому сему, – сказал он негромко и мягко улыбнулся.

– Слушай, братан, – резко ответил Влас, – спать тебе негде. Вот садись, если хочешь, – он указал жестом на табурет.

Ночной гость тихо и даже как‑то изящно прошел мимо Власа и мимо табурета в угол камеры и опустился на корточки, при этом как бы сам себе говоря:

– Птицы имеют гнезда, и звери имеют норы, а Сын человеческий не имеет, где преклонить главу.

«Ну и странный сосед мне попался, – думал Влас. – Какими‑то присказками говорит. Уж не свихнулся ли?.. А может, он актер бывший? То‑то он мне кого‑то напоминает. Слушай, а может это подсадная утка, стукач? Может из меня хотят дополнительные данные выжать?».

– Эй, как тебя там? – обратился Влас к соседу. – А это что за маскарад? Что они тебя в крашеную простыню завернули, что ли?

– В простыню? – сосед улыбнулся. – У меня одежда была такая, в которой здесь не положено, а робу ночью искать не стали, вот и выдали мне эту багряницу. Мне ведь до утра только.

«Какую багряницу? Что он мелет? – недоумевал Влас. – Нет, на стукача этот доходяга не похож. Не стали бы менты такой спектакль закатывать. Смотри‑ка, да он – босой».

– А обувь‑то, обувь они зачем с тебя сняли?

– Это не они. Это раньше. Меня и привезли сюда без обуви.

– А почему тебя не обрили?

– Не успели еще. Меня ведь недавно арестовали.

– Недавно арестовали и сразу в камеру смертников. Странно все это. Ну, да ладно, – смягчился Влас, – давай знакомиться.

Манерно раскланявшись, Влас представился:

– Убийца Влас, собственной персоной. Приговор – вышка. А как Вас величать, сударь?

Гость, подняв свои большие печальные глаза на Власа, молчал. Тут Влас впервые заметил, что исхудавшее лицо гостя все в ссадинах и кровоподтеках.

«Здорово они его били», – подумал Влас и с иронией в голосе обратился к гостю:

– Ты что оглох? Культурные люди при встрече знакомятся. Чего молчишь?

– Я, – медленно и спокойно проговорил гость, – судия.

– Это что, кликуха такая?

– Нет. Я – твой судия, – так же спокойно и рассудительно ответил гость.

«Ну, все ясно, – мысленно подвел итог Влас, – этот парень – точно сумасшедший. Теперь понятно, почему его менты не хотят здесь на постоянку прописывать. Наверно, утром в закрытую дурку отвезут. А сюда он, видно, случайно попал или с пересылкой. Ну, о спокойном сне можно и не помышлять. Может, он маньяк какой, кто его знает. Нет, уж лучше совсем не спать».

В какой‑то момент Власу стало жалко сокамерника, ведь больной человек. Но он сразу же осек себя. Ницше учил презирать таких недочеловеков. И все‑таки Влас, то ли из жалости, то ли из приличия, то ли потому, что все равно спать не хотелось, немного смущенно сказал гостю:

– Ну ладно, иди сюда, садись на мой «вертолет», а то ноги‑то застудишь.

При этом Влас подвинулся на край «вертолета», освобождая место. Гость подошел и послушно сел, поджав ступни босых ног под себя.

На Власа напало игривое настроение.

– Ну, так что ж, ты меня судить будешь?

После некоторой паузы гость кротко ответил:

– Буду.

– Прекрасно. Начнем-с. Суд открывается, господа присяжные заседатели. Задавайте вопросы подсудимому.

Влас был уверен, что своим игривым тоном собьет гостя. Но тот поднял печальные глаза на Власа и попросил:

– Пожалуйста, расскажите, как все было? – И так он просто это сказал, и столько сочувствия было в его глазах, что Власу захотелось сейчас же все-все про себя рассказать. Захотелось поплакаться, захотелось, чтобы хоть этот дурачок его пожалел.

И Влас начал рассказывать свою жизнь. Говорил он часа два, пока, наконец, не дошел до тех событий, которые привели его сюда, в камеру смертников.

– Ну, и встретил я в конце концов настоящих, серьезных заказчиков, – рассказывал Влас. – Вернее, они сами на меня вышли. Сразу задаток дали большой. Бесплатно выдали хорошее оружие. И дело‑то казалось беспроигрышным. Как сейчас помню: подогнал я дворами «Жигуленок» к месту операции, оставил его в подворотне. Огляделся, – никого. Четыре часа утра было, свежо, хорошо на улице. Светало. Вышел я из подворотни. Вот и фирменный магазин на другой стороне улицы, блестят витрины, внутри горит контрольное освещение. А дальше, как в Военном училище на стрельбище, встал на колено, гранатомет на плечо, прицелился, спустил курок. Граната прорезала утренний сумрак, и я уже не слышал звона стекла, а только увидел, как все взметнулось на той стороне улицы и стеклянные витрины заволок желтый дым, а мне в лицо ударила теплая волна воздуха. От этого удара я очнулся и побежал к машине, и дворами уехал… Ну, в общем, и все. Через месяц меня взяли. Кто‑то заложил.

Больше Власу ничего не хотелось рассказывать, да и нужды не было, ведь гость не судья, а всего лишь сумасшедший зэк, и ничем не сможет ему помочь. Выслушал – и за то спасибо.

Гость, как бы всматриваясь в душу Власа своим удивительным взором, тихо спросил:

– А что же ты про Надежду ничего не рассказал?

– Про какую такую Надежду?

– Да про ту девушку с собачкой, которую ты встретил в подворотне. Помнишь?

Власу показалось, что его вновь, как тогда у магазина, накрыла взрывная волна. «Откуда он про девчонку‑то знает? Про этот мой кошмар?». Власу стало страшно, но он решил не сдаваться и перешел на крик:

– Замолчи! Что ты ко мне в душу лезешь!? Я не хочу знать ни про какую девчонку!..

– Послушай, – прервал Власа гость, – не горячись. Ведь ты же не убил ее тогда. Ведь мог же убить, и не убил – доброе дело сделал. Так что же ты разволновался?

После этих слов гостя у Власа уже не было сил сопротивляться. Он как‑то сразу обмяк, и ему даже показалось, что от этих глаз все равно ничего не скроешь. Тут он подумал: «А может быть, я тоже схожу с ума?».

– А ее что, Надей звать? – жалостливо простонал юноша.

– Надеждой. Так расскажешь про нее?

– Расскажу… – Влас собрался с силами. – Я когда к машине бежал, она мне навстречу из подворотни вышла и сразу все увидела: и горящий магазин, и меня с гранатометом в руках. Мы с ней застыли друг против друга, словно вкопанные. Ее собачонка скулит, к ногам жмется. По правилам, мне бы эту девчонку, как свидетельницу, пришить надо было. У меня ведь в кармане пистолет был. Но что‑то дрогнуло в груди, пожалел я ее, не тронул. А ведь она меня, наверное, и сдала потом. Меня ведь по машине вычислили, а машину мою только она могла видеть.

– Нет, Влас, она вообще следствию осталась неизвестна и в милицию не обращалась. На тебя другие донесли.

– Кто?

– Твои заказчики. Это у них заранее все так разработано было.

Влас чуть не подпрыгнул от удивления:

– Так вот оно что!? Заказчики! А я‑то думал… Выходит, не зря я девчонку пожалел. Но все равно не укладывается у меня в голове, почему она в четыре часа утра пошла с собачкой гулять. Ведь она – соплячка еще, лет пятнадцать-шестнадцать, и что ее понесло ночью по городу?..

– Ее послал Отец наш Небесный.

– Какой Отец? Бог, что ли?

– Бог.

– А зачем Он ее послал‑то?

– Чтобы дать тебе возможность пожалеть человека. Ведь у тебя же выбор был: убить ее или оставить жить. Ты выбрал жизнь.

– Ну, а зачем это?

– Зачем? Лучше ты скажи: где Авель, брат твой?

– Какой еще брат? – снова встрепенулся Влас, как будто его по старой ране резанули. – Не было у меня никакого брата.

– Не было? А ты вспомни: Авель, Авель, брат твой.

После этих слов гостя Власа охватила черная тоска. «Это он намекает на того грузина Авеля, охранника из магазина. А какое ему‑то дело? Тоже мне, судья выискался. Что он меня мучает. Вот прибью его сейчас табуреткой, и все. Мне терять нечего, все равно – вышка…», – с этими мыслями Влас стал незаметно пододвигаться ближе к табурету.

– Для чего ты хочешь убить меня? – грустно спросил гость.

Власа прошиб холодный пот: «Ага, он еще и мысли читает! Прямо колдун какой‑то, экстрасенс… или…». После этого «или» Власу показалось, что у него в голове раздался щелчок и в глазах что‑то сверкнуло, но все‑таки Влас закончил свою мысль: «…или он – святой. То‑то я смотрю, он мне какую‑то икону напоминает. Да и про Бога что‑то говорил».

– Слушай, братишка, не хотел я твоего Авеля убивать. Не хотел! Я ведь не знал, что он в ту ночь в магазине дежурил. Заказчики ничего об этом не сказали. Просто, говорят, магазин взорвешь, и точка. А про мокрое дело речи не было. Не хотел я его убивать. Ты мне веришь?

– Верю.

– Хорошо, хоть ты веришь, а судьи вот не поверили; повесили мне это дело, как умышленное убийство, а вдобавок пришили десяток заказных убийств, слепили из меня настоящего наемного убийцу. Только я про те дела и знать ничего не знал. Да что уж теперь‑то говорить. Видно, судьба у меня такая – под расстрел идти.

Гость пристально посмотрел на Власа. И то ли Власу показалось, то ли на самом деле вид гостя несколько изменился. Это уже не был тот изможденный человек с печальными глазами, которого привел надзиратель. Гость как‑то весь оживился, казалось от него исходило какое‑то особенное тепло, взгляд излучал радостную надежду.

Именно таким взглядом гость посмотрел на Власа и сказал:

– Я могу спасти тебя.

– Ну, это уж слишком! – Влас вскочил и начал быстро ходить по камере. – Спасти! Как ты можешь меня спасти!? – возбужденно выкрикивал он.

– Я имею власть спасти тебя, потому что Я уже однажды умер за тебя, и Я еще и сейчас страдаю за тебя, и если ты пожелаешь принять сие, как Мой дар тебе, то Я могу умереть вместо тебя… сегодня утром.

Влас уже стал понимать, что в эту ночь перед ним открывается какая‑то неведомая ранее грань бытия. Сейчас некогда было раздумывать, как и почему это случилось. Одно он понял: Гость не шутит, и с Ним шутить тоже не стоит. Влас и не собирался больше шутить с Гостем, он хотел Его понять, но понять не мог.

– Ну, ладно, Ты умрешь за меня, – продолжил разговор Влас, ходя по камере. – Для меня‑то это хорошо, но Тебе‑то зачем это нужно?

– Я хочу, чтобы твоя душа была спасена.

– Почему?

– Потому что Мне тебя жалко.

– Тебе? Меня?.. Почему?

– Потому что Я люблю тебя как брата, – тихо, радостно и торжественно ответил Гость. – Заметь, ведь и ты Меня братом называешь.

– Но как Ты узнал про меня? Почему я? – не успокаивался Влас.

– За тебя просил брат твой Авель.

– Разве он мне брат? Я ведь про него толком ничего не знаю.

– Авель приехал из Грузии в Москву учиться. Жил у родственников, а по ночам подрабатывал дежурством в том магазине, который ты взорвал. Верующий и честный был юноша, такие ныне редкость. Когда ты убил его, ему было двадцать два года.

– Так мы с ним были ровесники…

– Когда ты убил его и он пришел ко Мне, то первое, что он попросил, – это помиловать его брата Власа.

– Значит, мы все‑таки братья… – Влас прекратил свое хождение по камере и с застывшим изумлением на лице стал медленно оседать на табурет.

– Все люди братья, потому что все от одной крови. И когда убивают одного человека, то бывает больно всем, только мало кто об этом задумывается… А знаешь, кто еще приходил просить за тебя?

– Кто?

– Надежда.

– Та девчонка?

– Да. Она в тот же день, когда столкнулась с тобой, ходила в храм и поставила свечку о твоем спасении.

– Ты что меня до слез довести хочешь? Смотри же – я плачу, – Влас размазал кулаком слезы. – Говоришь, свечу за меня поставила?.. Спасибо ей. Не ожидал.

– Видишь, у тебя сейчас на душе легче, светлее стало, это потому, что за тебя молятся. За человека молиться – значит, его оживлять. А если и один духовный мертвец оживет, то всем легче станет, для всех радость будет.

– Неужели я тоже мертвец?

– Ты был мертвецом, но теперь оживешь. Ты ведь не Авеля тогда убил, ты себя убил, но теперь ты оживешь.

– И буду жить?

– Обязательно будешь. Долго, долго жить будешь… Вечно. Тебя ведь бабушка в детстве крестила, а крещенные не умирают. Только много поплакать тебе придется. Поплакать, да покаяться, да помолиться.

– А я ведь и молиться‑то не умею.

– А ты молись так: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Ну, а теперь ложись, спи. Пора уже. Да и Мне скоро идти нужно.

В эту минуту Влас понял, что чувствует себя ребенком в присутствии Гостя.

– Погоди, не уходи, – спохватился он, – оставь мне что‑нибудь на память.

– Возьми, – Гость протянул Власу маленький нательный крестик на веревочке.

– Крестик, – сказал Влас, удивленно и радостно разглядывая подарок.

– Это на земле он крестиком называется, а на небе его называют оружием Божественной любви. Ну, ложись, ложись, спи.

Влас лег совершенно умиротворенный. Он впервые в жизни переживал в своей душе такой глубокий покой и тихую светлую радость.

Гость наклонился у изголовья деревянной койки и, легким движением прикоснувшись к волосам Власа, сказал:

– Спи. Пусть Ангел хранит тебя…

– А мы еще увидимся? – спросил Влас.

– Непременно, непременно увидимся.

Засыпая, Влас смотрел на Гостя, и ему казалось (а может быть, это было на самом деле), что Гость был объят золотым сиянием. И тут Влас вспомнил: «Ну, конечно. Как же это я сразу не узнал Его. Да, да, все как на той иконе, которую бабушка хранила в чулане: и овал лица, и этот удивительный взгляд, и изображен Он на той иконе тоже сидящим в камере. А как называется икона? Как же она называется? Кажется, «Иисус Христос в темнице».

Утешенный найденным ответом, Влас крепко заснул.

Когда он проснулся, уже светало, но «вертолет» пока не отобрали. «Значит, шести еще нет», – подумал Влас.

Он огляделся. Гостя не было. Сразу же всем телом юноша рванулся вперед и, навалившись на железную дверь, начал стучать. Дверь приоткрыли.

– Чего тебе, Филимонов? – раздался из просвета недовольный голос надзирателя.

– Простите за беспокойство. Я это… у меня вопрос. А где Гость?

– Какой гость?

– Ну, сосед, подселенец мой где?

– А-а ты про него? – надзиратель вздохнул, – я же говорил тебе, что он только до утра. Увели его уже. Всё.

– Что значит всё!? Куда увели‑то?

– Куда, куда? На кудыкину гору. Не знаешь что ли, куда из этой камеры уводят?

И уже закрывая дверь, надзиратель пробормотал:

– Высшая мера наказания. Приговор приведен в исполнение.

– Да как же вы могли!? – закричал Влас. – Он же ведь для меня, Он же мне, Он за нас…

…И тут Влас проснулся от лязга железной двери. Вошедший надзиратель забрал «вертолет» и объявил, что заключенному Филимонову необходимо привести камеру в надлежащий порядок, так как сегодня будет делать обход начальник тюрьмы.

Влас молча буравил глазами надзирателя, пытаясь понять, что приснилось и что было с ним ночью на самом деле.

Когда надзиратель ушел, Влас запустил руку под робу, крестик был на месте. Тот самый крестик, что подарил ему Он.

Дабы занять себя и успокоиться, Влас стал молиться той молитвой, которой научил его Он. И на удивление Власа, молитва у него шла.

Минут через сорок дверь снова отворили, и на пороге показался начальник тюрьмы, полковник Стопунов.

Влас встал и, не давая полковнику открыть рта, выпалил заранее приготовленный вопрос:

– Его‑то за что казнили!?

– Кого его? – не понял полковник.

– Христа, – твердо ответил Влас и шагнул вперед.

– Какого еще Христа?

– Того, Который в этой камере со мной ночью был.

Последовала минутная пауза. Полковник оценил ситуацию и членораздельно, постепенно ускоряя темп, сказал:

– Во-первых, заключенный Филимонов, никого ночью в этой камере кроме тебя не было, а во-вторых, тебе нет смысла разыгрывать из себя сумасшедшего, по той простой причине, что в соответствии с полученным сегодня утром приказом все смертные приговоры на территории Российской Федерации заменены пожизненным заключением или сроками. Потому не валяй дурака, тебя и так не расстреляют и скоро переведут на зону. О чем я собственно и пришел сообщить.

Полковник четко, по-военному развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Влас рухнул на пол. Он‑то знал, что дело вовсе не в приказе, а в том, что Христос умер за него, Власа Филимонова. И хотя полковник сказал, что никакого Христа в камере не было, но он‑то знал, что был. И все‑таки Власу было мучительно жаль Гостя, он с печалью думал: «Эх, чуть-чуть не дотянул до приказа Гость. Был бы жив сейчас».

И был Власу голос:

«Утешься, брат. Не печалься обо Мне, а плачь о грехах своих, ибо Я даю тебе время на покаяние».

Несомненно, это был голос Гостя.

«Значит, Он жив! Значит, и тут Он не обманул, и мы с Ним еще увидимся», – радостным вихрем пронеслось в сознании Власа.

И хлынули из очей Власа потоки слезные, словно некая преграда рухнула. Легко и радостно лились слезы. И казалось ему, что слезы смывают какую‑то серую пелену с его глаз и он начинает видеть лучше, яснее, чище.

Рукой Влас крепко прижимал к сердцу Его подарок, нательный крестик, который только на земле так называется, а на небе именуется оружием Божественной любви.

Глава вторая.

Влад

Шел второй год третьего тысячелетия от Рождества Христова. Влас вернулся в Москву. В тот год зима в Москве была снежной. После десяти лет тюремных пейзажей столица показалась Власу слишком роскошной и пресыщенной. Он уже начал было мысленно прощаться с Москвой своей юности и, приближаясь к родному дому на Чистых Прудах, очень боялся и здесь увидеть сияющие огни мира удовольствий и развлечений. Но, выйдя из метро на станции «Чистые Пруды» и нырнув во дворы, Влас облегченно вздохнул. Здесь Москва осталась Москвой. Той самой, которую он любил с детства – Москвой грибоедовской и булгаковской.

Был вечер. Влас медленно шел по снежному пуху. Словно очарованный странник, он любовался московскими дворами и уютными особняками, дремлющими на снежных перинах сугробов, в желтом свете фонарей…

Уже через неделю Власу казалось, что он никогда не уезжал из Москвы. Как будто и не было этих десяти лет заключения. Привычно ворковала на кухне мать в своем плюшевом халате, знакомо посвистывал старый чайник, под которым «синим цветком горел газ».

Почти все время Влас проводил дома. Только поздно вечером он выходил полюбоваться старой Москвой. И с полчаса одиноко побродив по дворам, возвращался.

Нередко Влас бывал в храме Болгарского подворья на Таганке. Он почему‑то особенно любил этот храм. Боясь спугнуть мгновение, Влас осторожно шел по скрипучему снегу к храму, вдыхал студеный воздух. Подойдя, истово крестился, входил и окунался в ароматные волны ладана и восковых свеч. Вставал где‑нибудь в укромном месте, чтобы не привлекать внимания, и погружался в Иисусову молитву, которой научил его Гость. Душа Власа ликовала. Ему все здесь нравилось: и золотое мерцание свеч, и древние иконы в тяжелых окладах, со светлыми, словно живыми, бликами огоньков, и резные лампады, усыпанные разноцветными каменьями, и приглушенное позвякивание кадила, и уютное, почти домашнее пение хора.

Только к священнику Влас пока подойти не решался. Слишком напуган был в зоне: там разное рассказывали и крепко предупреждали, что нужно искать батюшку «с понятием», а не кидаться к первому встречному.

Так минул месяц. Шла вторая половина января.

Наконец, Влас решился позвонить старому другу Владу и отыскал в ветхой записной книжке номер его телефона.

– Влада Алексеевича нет дома, – ответил Власу незнакомый женский голос. – Перезвоните, пожалуйста, в офис.

– А какой номер? – спросил Влас, подумав: «Ничего себе – Влад Алексеевич! Да еще и офис!».

– Записываете?

– Да.

Влас записал номер телефона и позвонил. Услышав голос друга, он, не представляясь, выдал заранее приготовленную фразу:

– Как думаешь, Влад, мертвые возвращаются?

После небольшой паузы тот ответил:

– Еще как возвращаются. Вам кого?

– Это я – Влас.

– Влас? Вла-а-ас! Это невозможно! – радостно кричал Влад. – Хочу тебя видеть. Немедленно!

– Приезжай, я дома.

– Жди. Скоро буду.

«Скоро» Влад не приехал. Зато, позвонив поздно вечером, объяснил, что у него «масса дел по бизнесу», но как только вырвется, так сразу же приедет. Власа несколько обескуражил этот звонок, ведь по старым меркам Влад должен был незамедлительно приехать. Но что оставалось делать? Только ждать. И Влас ждал.

Влад приехал через неделю. С его появлением квартира наполнилась запахами французского одеколона, фирменных сигарет, кофе, орехового ликера, балыка, свежих фруктов, шоколадных конфет и еще всякой всячины, которой пахло как от самого Влада, так и из двух огромных пакетов, принесенных в качестве «маленького презента».

Друзья устроились на кухне за чаем со всякой всячиной, перекочевавшей из пакетов на стол. Только от ликера и сигарет Влас отказался.

– Нет настроения, – пояснил он.

Влад удивился, но в душу лезть не стал.

После взаимных воспоминаний Влад поинтересовался:

– Чем думаешь заниматься?

– Не знаю, – ответил Влас, покачивая головой.

– Иди ко мне. Только, старик, смотри, теперь времена изменились. Шальная молодость прошла. До двух часов дня спать тебе не придется. Я и сам больше не испытываю жизнь на прочность. Бизнес требует постоянства и полной самоотдачи, зато и бабки хорошие, а главное… чистые!

– А что делаешь? – спросил Влас отрешенно, как будто интересовался этим только из уважения к другу.

– У меня турагенство «Софокл», – торжественно, с видом победителя объявил Влад. – Оформление виз, продажа билетов, организация туров. Это тебе, брат, не хухры-мухры, не мечты молодости! Это работа с людьми. Клиент – наш бог. Мы ему служим, а он нас кормит. Веришь, старик, по двенадцать часов в день вкалываю. И это я‑то! Вечером в кровать упаду, а у меня в голове визы, билеты, туры… – Влад помолчал. – Честно говоря, осточертело все это. Суета. Но деньги‑то делать надо.

– А почему твое турагенство «Софоклом» называется?

– «Софоклом»? Почему «Софоклом»? – Влад поморщил лоб, как плохой ученик на экзамене. – Ты у следаков так допрашивать научился? Между прочим, до тебя никто не спрашивал. «Софокл», потому что «Софокл»!

– Ясно. Слушай, а кто у тебя дома трубку снял? Жена что ли?

– Да нет, это моя домработница, – Влад двусмысленно улыбнулся, – хотя временно исполняет и некоторые обязанности жены. Но женитьба – дело серьезное. Мне еще нужно покрепче на ноги встать, да и возраст еще позволяет. Годам к сорока женюсь. Не раньше… Ну, это ладно. Ты лучше скажи, пойдешь ко мне коммерческим агентом?

Влас задумался и через минуту тихо, но твердо ответил:

– Нет, не пойду.

– Почему? – Влад даже приподнялся от удивления.

– Не вижу я смысла в такой работе. Я думаю, что делать нужно только то, что искренне любишь, за что готов жизнь отдать, не задумываясь.

«Перевоспитали его в зоне, – внутренне ежась думал Влад. – Вот тебе и мальчик в теннисных туфлях. Видно, и правда мертвые не возвращаются».

– Помнишь нашу жизнь десять лет назад? – продолжал Влас. – Мы хотя и не знали истины, но ценили превыше всего свободу. Мы были свободны от власти общества и его обывательских интересов. Деньги не властвовали над нами…

– А что ты хочешь сказать, – перебил Влад, – что я теперь подчинился деньгам?.. Да, я делаю деньги! Но для чего? Для того, чтобы покупать свободу!

– По-моему, истинная свобода покупается собственной кровью, а не деньгами. Но прости, Влад, я тебя не осуждаю. Ты сам решай. А лично я потерял интерес ко всей этой куролесице.

– Такое случается после отсидки. Потом проходит, – серьезно заметил Влад. – Ну, и как же ты думаешь жить?

– Пока не знаю… Я тебе хотел рассказать об одном очень важном деле… Знаешь, кто меня оттуда спас, кто меня на свободу вызволил?

Влад оживился:

– Да, я догадывался, – сказал он, хитро прищурившись, – что просто так из‑под вышки не уходят. Хотя тогда, кажется, всем, под вышку попавшим, в России амнистия была, замена на большие сроки. Так что вышку‑то они тебе отменили, это понятно. Но как ты всего десятком лет открутился? – и оглянувшись по сторонам, Влад прошептал: – Что, московские помогли?

Влас тоже оглянулся и понизил голос:

– Меня Христос спас. Он приходил ко мне… И знаешь, так получилось, что Его казнили вместо меня.

У Влада по спине побежали мурашки. Он мучительно заставлял себя не верить в то, что окончательно потерял друга. «Сгубили, падлы, такого парня! – с яростью думал он. – Видно химотой закололи или били много… по голове».

Влад не знал, что нужно говорить в таких случаях, и чувствовал себя неловко, а Влас молчал, ожидая реакции друга. Возникла напряженная пауза. Неожиданно зазвонил мобильный телефон Влада и тот схватился за трубку, как утопающий за соломинку.

– Да, слушаю! Уже ждут? Понял! Сейчас еду. До скорого, – Влад отключил телефон. – Слушай, Влас. Прости. Срочное дело. Нужно ехать… – тараторил он.

– Но мы же не договорили…

– Извини, извини, старичок. Дела. Договорим. Договорим после. Ты не обижайся. Я ведь это… Если чего надо… На вот, на мелкие расходы. Сотню хватит пока? – Влад бросил скомканную стодолларовую бумажку на стол. – И вот тебе моя визитка, тут номер мобильника. В общем звони. Звони, если что.

Уже с лестничной площадки, закутываясь на бегу в мягкий шотландский шарф, Влад крикнул:

– Слушай, а насчет твоего важного дела, ты позвони лучше Милке. Она теперь у нас верующей стала. Может, вы и договоритесь. Телефон прежний. Ну, давай!

И смущенно опустив глаза, чтобы не встретиться взглядом с другом, Влад помчался вниз по лестнице.

Глава третья.

Мила

Мила была подругой Влада еще со школы. Благодаря Владу, Влас в свое время и познакомился с ней. Она жила с мамой в старом, чудом сохранившемся деревянном флигеле одного из арбатских двориков. Когда мать Милы уходила на суточное дежурство (она работала вахтером и одновременно сторожем в театре Вахтангова), то друзья собирались у Милы. Утром, после веселой ночи, окрестности Арбата оглашались песней «Вдоль по Питерской…», которую, выйдя на свежий воздух, красиво исполнял Влад (у него был первый тенор). Влас и Мила кричали «бис», «браво» и неистово аплодировали.

Все это осталось в прошлом. Теперь Влад был серьезным деловым человеком, Влас – убийцей и уголовником с десятилетним сроком за плечами, а Мила, как подметил Влад, – верующей. Ей‑то по совету друга и решил позвонить Влас в тот же вечер.

Мила на звонок Власа отреагировала хотя и радостно, но без излишней восторженности. Влас, рассказав вкратце о себе и выслушав ответный рассказ, перешел к делу.

– Мил, я чего звоню‑то… Ну, то есть, я знаешь, что хотел тебе рассказать? У меня там, еще в самом начале, когда я в камере смертников сидел, был удивительный случай. Ко мне ночью Гостя подселили. Ну вот. А Он, знаешь, Кто был? А Он был… – Влас медлил, помня о странной реакции Влада на свое откровение.

– Кто?

– Он Христос был.

Влас замолчал. Молчала и Мила.

– Ты слышишь, Мил?

– Слышу.

– А чего молчишь?

– Ты это серьезно?

– Конечно! – Влас ободрился, почувствовав в голосе Милы живое участие.

– И что гость делал?

– Ну, ничего особенного не делал. Поговорил со мной и, знаешь, всю душу мне перевернул в ту ночь. Как теплым светом меня согрел. Оттаял я тогда. Каким‑то другим стал. А потом… Потом Его вместо меня расстреляли утром. И вот, благодаря Ему, я теперь с тобой тут разговариваю. Только, Мил, не знаю я, что дальше делать. Он мне молитву дал, а куда идти на свободе, ничего не сказал, да я и не спрашивал. Я и думать тогда не мог, что всего через десять лет окажусь на воле. Я, конечно, потом в зоне читал очень много православных книг. Почти все «Жития святых», учебник по догматике, по нравственному богословию, слова святителя Иоанна Максимовича и много чего еще.

– Догматику? А «Закон Божий» ты прочитал?

– Ну, конечно, прочитал.

– Откуда же ты книги брал?

– А я писал в монастыри, в православные газеты, на радиостанцию «Радонеж», и мне книги присылали. Даже из Америки из русского монастыря в Джорданвилле как‑то прислали…

– Влас, – твердо сказала Мила, – слушай внимательно. Все, что ты мне рассказал про Христа, то есть про гостя твоего, – слишком серьезно. Ты сам не должен верить, что это Христос был, и я тебе не имею права верить…

– Почему? – опешил Влас.

– Ты слушай, не перебивай. Так вот, тебе нужно исповедаться во всех твоих грехах, а заодно всю эту историю рассказать батюшке, а там уж как он благословит. Может, это прелесть была, обман бесовский. Понимаешь?

– Да я бы давно батюшке какому‑нибудь рассказал, только не было у нас там батюшек. Мы слышали, что в другие зоны они приезжали, а к нам ни разу. Слишком наша дыра далеко от храмов была. Сибирь‑то она знаешь какая большая. Вот и не пришлось мне за все эти годы исповедоваться… кроме, конечно, того разговора с Гостем.

– Опять ты про гостя!… Ну и ничего, раз раньше не мог с батюшкой посоветоваться. А теперь ты обязан все рассказать. Слышишь? Обязан.

– Так ведь я не против. Ты какого‑нибудь хорошего батюшку знаешь?

– Знаю многих. Например, мой духовник, отец Понтий. Он недалеко от моего дома служит. Он, правда, батюшкой только два года назад стал, но человек он очень добрый и рассудительный. Чувствуется, что жизненный опыт большой имеет. Хочешь с ним поговорить? Я завтра как раз к нему поеду, повезу новый подрясник.

– Ты что, сама сшила?

– Сама. Я уже батюшке давно обещала… Так пойдешь?

– Пойду. Мил, спасибо тебе.

– По-церковному «спасибо» не положено говорить – богохульство. Надо говорить «спаси Бог» или «спаси Господи», – покровительственным тоном поправила Мила.

– Ясно. Спаси Господи, – смущенно промямлил Влас. – А где встретимся?

– В двенадцать дня около храма, где вы тогда с Владом негра били. Помнишь? Дворами от меня пройти. Выйдешь из метро, там недалеко.

– Негра били?… А да, помню, – опять смутился Влас и покраснел. – Бедный негр. Мы его чуть не убили…

– Ну, до завтра. Желаю тебе Ангела Хранителя на сон грядущий.

– Спаси Господи. До свидания.

– Эх, Влас, а говоришь догматику читал, – вновь покровительственно заметила Мила. – Православные «до свидания» не говорят. Нужно говорить «прощай», то есть просить прощения, а то, кто знает, может мы умрем ночью и никакого свидания завтра не будет.

– Извини, – совсем уже потерялся Влас, недоумевая про себя: «А что же она мне «до завтра» cказала?».

– Да не «извини», – не унималась Мила, – а «прости». Православные говорят «простите», понял?

– Понял. Прости.

– Ну вот так, хорошо. И ты меня прости и до завтра, – удовлетворенно вздохнула Мила и повесила трубку.

Глава четвертая.

Отец Понтий

Утром следующего дня Москва дышала морозной свежестью и казалась насквозь пронизанной солнечными лучами. Погода вполне отвечала настроению Власа. Он шел арбатскими двориками, не обращая внимания на прохожих, спешивших в то утро, как и всегда, по своим неотложным делам. Влас размышлял, что в этот самый день, для многих такой обычный, исполнится его заветное желание – он исповедуется у священника. О таинстве исповеди Влас много читал в заключении и старался исповедовать свои грехи Господу в личной молитве, как учили святые отцы, но знал, что необходимо принести покаяние и в таинстве исповеди, при свидетеле-священнике. Влас с радостным волнением думал о том, что, возможно, этот день станет важной ступенью его жизненного пути…

…Когда Мила и Влас окунулись в светлый сумрак уютного храма, с невысокими полукруглыми сводами, с разноцветными бликами лампад на свежевыбеленных стенах, отец Понтий рассматривал новый резной киот, специально исполненный для почитаемой иконы Богородицы. Кроме отца Понтия и полуглухой старушки-уборщицы в храме в это дневное время никого не было.

– Батюшка, благословите, – обратилась Мила к стоявшему спиной отцу Понтию.

– Бог благословит, – не оборачиваясь отозвался отец Понтий, узнав Милу по голосу.

– Батюшка молится, – шепнула Мила Власу. – Ну, проси благословения, как я тебя учила. Да руки‑то, руки лодочкой сложи, а не растопыривай.

– Благословите меня, отче, – кротким, умоляющим голосом попросил Влас. Было видно, что он еле сдерживает слезы.

Продолжая рассматривать киот, отец Понтий благостным тоном ответил:

– Бог тебя благословит, чадо. Кого это ты привела, Мила?

– Батюшка, это Влас. Ему нужно исповедаться.

Отец Понтий, наконец, оторвался от киота, повернулся и занес руку для широкого московского благословения… Да так и застыл. Рука плавно опустилась, словно тонущий в воде камень. Лицо священника выражало ужас.

– Что…!? Что с вами, батюшка! – запричитала Мила. – Вам плохо? Принести воды?

Влас в первую минуту ничего не мог понять. И вдруг… «У батюшки родимое пятно на скуле, как у Понтия Доримедонтовича», – пронеслось в его голове, а следом за этой мыслью картинки прошлого, как в немом кино, стали быстро сменять друг друга.

…Вот, он, Влас Филимонов, знакомится с Понтием Доримедонтовичем на курорте в Адлере. Новый знакомый – очень приятный деловой человек. Понтий Доримедонтович обещает позвонить, когда они вернутся в столицу. Вот, Понтий Доримедонтович, напоминает о себе в Москве и приглашает Власа в ресторан «Арагви», чтобы обсудить интересное дело, немного рисковое, но денежное. А вот Влас в подмосковном лесу, встречается с людьми Понтия Доримедонтовича, которые вручают ему оружие и задаток. И вот камера смертников, где, словно гром среди ясного неба, звучат слова Гостя о том, что Власа предали заказчики…

– Борода у вас большая выросла, Понтий Доримедонтович, сразу не узнать вас, – грустным, провалившимся голосом выдавил Влас.

Отец Понтий молчал, продолжая с ужасом смотреть на Власа.

Мила попятилась назад, часто моргая широко распахнутыми глазами и закрывая рот рукой, чтобы сдержать крик.

Влас заплакал, не всхлипывая и не меняясь в лице; слезы просто текли одна за одной по его щекам.

Он плакал вовсе не потому, что ненавидел Понтия Доримедонтовича или жалел себя, обманутого собственными заказчиками. Он плакал потому, что понял: сегодня ему не удастся исповедаться и рассказать про Гостя. Власа не особенно удивило то, что Понтий Доримедонтович стал священником, но его глубоко поразило, что отец Понтий так испугался их встрече. Ужас, запечатленный на лице отца Понтия, не сочетался с тем идеальным представлением о священниках – добрых пастырях, которое почерпнул Влас из книжек.

В результате, в эти минуты Влас чувствовал себя солдатом, в течение десяти лет выходившим из окружения и перешедшим, наконец, линию фронта, но загадочным образом вновь оказавшимся в тылу врага.

Взгляд Власа упал на икону Пресвятой Богородицы, которую наполовину закрывал собой отец Понтий.

«Какая любовь, – подумал Влас. – Какая любовь!».

Матерь Божия с великой нежностью смотрела на Своего Сына, а Младенец-Христос доверчиво и кротко взирал на Нее. Это неразрывное, лучащееся любовью единство взглядов внезапно поразило Власа. Он даже на мгновение забыл про Понтия Доримедонтовича. А когда вспомнил, то уже совершенно успокоился. Слезы высохли.

Влас посмотрел на остолбеневшего отца Понтия не отчаянным, а добрым взглядом и мягко сказал:

– До свидания, отец Понтий. – Потом добавил: – Впрочем, не до свидания, а прощайте. Ведь православные не говорят «до свидания»… Прощайте, отец Понтий, – с этими словами Влас повернулся и вышел из храма.

После его ухода отец Понтий еще с минуту безмолвствовал, а потом, как бы очнувшись от кошмарного сна, испуганно и умоляюще зашептал в лицо прижавшейся к стене Миле:

– Милочка, ты видела…?

– Батюшка, – вдруг закричала Мила, – я ничего не видела! Я ничего не хочу знать! Мы вас любим! А в жизни всякое бывает, всякое… Я вам подрясник принесла! Новый! Я вам подрясник…

И, сотрясаясь от рыданий, Мила опустилась на древние каменные плиты храма, к ногам отца Понтия.

Глава пятая.

Василиса

Влас быстро шел, почти бежал к метро. Спустившись бегом по эскалатору и войдя в вагон электропоезда, он только там подумал: «А куда я собственно спешу?». И все же его не покидало чувство, что необходимо торопиться, что он должен что‑то придумать, что‑то сделать. Но что именно сделать, Влас не знал.

«Прямо хоть на улицу выходи и кричи им про Гостя, – размышлял Влас. – Ведь я же им не про лотерею «Бинго» хочу рассказать (в ту зиму почти в каждом подземном переходе Москвы торговали лотереей «Бинго»). Ведь Он жив! Он же сказал, что мы еще свидимся. Он хотя и умер, но жив. И Он каждого из нас может спасти…, а мы, бедные, ищем спасения в каких‑то лотереях, надеемся на какие‑то турфирмы «Софокл»… А этот отец Понтий чего так испугался? Ну, допустим, он не знал, что я живой остался. Ну, допустим расстреляли меня, но на том свете, на Страшном Суде, все равно бы мы встретились… Он на меня смотрел, как на воскресшего мертвеца. Да я такой и есть. А чего ж испугался, если он пастырь!? Ну вот, опять осуждаю. Прости, Господи…».

– Станция «Чистые Пруды», – прозвучал в динамиках женский голос.

Влас вышел. Идя к своему дому, он продолжал мучительно перебирать в памяти прежних знакомых, кому бы можно было рассказать про Гостя, и не находил подходящей кандидатуры. «Если самый близкий друг меня не понял, если Милка, хоть и верующая, не поверила, то к кому мне идти. Да и с Понтием Доримедонтовичем… фу-ты, с отцом Понтием, какое дело вышло… К кому идти? Интересно, кому‑нибудь вообще важно знать, что Христос действительно существует!? Что Он – реален, что Он жив!? Ведь я только об этом хочу рассказать. Ведь, если Он ко мне приходил и меня спас, как я могу молчать?».

Дома Влас, не раздеваясь, прошел на кухню, включил газ и поставил разогревать чайник, а сам без сил опустился на стул. Матери дома не было. Влас просидел в отрешенном состоянии с полчаса или больше. Чайник давно вскипел, Влас выключил газ, но заваривать чай не стал. Стеклянным взглядом он смотрел в пол. На полу у окна валялась газета, принесенная на днях матерью и, видимо, упавшая с подоконника. В какое‑то мгновение Влас как бы очнулся и машинально потянулся к газете. Подняв ее, он прочел название: «Из рук в руки». Бесцельно листая газету, наполненную всевозможными рекламными объявлениями, Влас дошел до раздела «Знакомства» и без любопытства, а просто от нечего делать, прочитал несколько объявлений. Объявления были, как объявления, но одно из них привлекло внимание Власа. В нем говорилось, что молодая красивая девушка по имени Василиса, жгучая брюнетка, желает познакомиться с серьезным человеком для содержательного проведения досуга. «В мое время молодые жгучие брюнетки в газету с объявлениями не обращались, – удивился Влас. – Что за нужда в знакомствах у этой Василисы Прекрасной?». Но не столько содержание объявления привлекло внимание Власа, сколько редкое, какое‑то сказочно-заповедное имя девушки.

И тут Влас подскочил, как ошпаренный. «Позвоню ей! – Сразу решил он. – А почему бы и нет?! Не случайно же попалась мне в руки эта газета именно сейчас, когда я ищу человека… Ну, ладно, хватит патетики, – пресек он себя, – тоже мне Диоген выискался. Звони, и точка».

Влас набрал номер телефона. Сердце учащенно забилось, так что показалось, что он слышит сердечное эхо, и он повесил трубку. Успокоившись и переведя дух, Влас вновь набрал номер.

– Алло, – послышался в трубке писклявый женский голос.

– Здравствуйте, можно мне Василису. Я по объявлению.

– Очень рада. Я живу около Краснопресненской, приглашаю вас в гости.

И тут Влас все понял. «Вот лопух, – пронеслось у него голове, – совсем отстал от жизни. Оказывается, как теперь все легко делается».

– Вы что молчите? Когда приедете?

– Я, в общем, свободен… – промычал Влас.

– Вы что, сейчас приедете? Так записывайте адрес.

Влас послушно записал, хотя уже точно знал, что к «такой» Василисе он не поедет.

– Очень рада, – наигранным тоном сказала женщина, – жду вас. А как ваше имя?

– Мое? Влас. Скажите, а сколько стоит? – почему‑то спросил он.

– Тысяча двести за часик, – бойко ответила женщина.

– Спасибо, – поблагодарил Влас и, бросив трубку, отдернул руку, будто ожегся.

«Тысяча двести. А сколько у нас сейчас доллар? – Прикидывал он. – Кажется, рублей тридцать. Значит, тысячу двести делим на тридцать. Это что получается, долларов сорок что ли… за час!? Ты смотри, прямо как в Амстердаме. Да, цены выросли. Ну, ясное дело, на своей квартире принимает. Вот тебе и Василиса Прекрасная, а я‑то, Иван-царевич – зэк неотесанный, размечтался!».

Еще более обессиленный, чем до разговора, Влас рухнул на стул.

«Что же делать, что делать? – болезнуя сердцем, искал он ответа. – Погоди. Как она сказала? – «Жду вас». Она меня ждет. Понимаешь, есть еще человек, который меня ждет. Влад меня не ждет, Мила не ждет, отец Понтий тоже не ждет. Никто меня из этих десяти, или сколько их там, миллионов москвичей, не ждет. А она ждет! Она меня, конечно, не для разговоров ждет, но ей‑то откуда знать? Разве я знал, зачем ко мне Гость придет? Не знал. А ведь я Его ждал, еще как ждал, всю жизнь ждал! Рассудком‑то я про это свое ожидание ничего не знал, но душа знала. Гость ко мне, убийце, пришел. А к ней бы Гость пошел, окажись Он на моем месте?.. Конечно, пошел! Вот и я пойду. Пойду и расскажу ей о Нем. Он был бы рад. Он ведь на землю пришел, и пострадал, и умер ради таких, как мы с ней…». Приняв решение, Влас сунул в карман сто долларов, подаренных Владом, и, хлопнув входной дверью, бросился бежать вниз, пронзая сумрак лестничных пролетов.

Глава шестая.

Письмо Василисы

Дорогая моя, миленькая, любимая мамочка. Сегодня, как и всю прошлую неделю, в Москве было снежно и солнечно. «Мороз и солнце, день чудесный!».

Солнышко мое, ты за меня не волнуйся. У меня все очень, очень, очень хорошо. В институте занятия идут своим чередом. Все очень интересно. Преподаватели добрые, и учат замечательно. Я по-прежнему снимаю комнату с подругой из института. Плачу за квартиру стипендией, плюс подрабатываю уборщицей в поликлинике. Умоляю тебя, не присылай мне ни копейки. Мамочка, мне хватает денег. Правда!

Как там папочка? Целуй его от меня. Я его люблю и всегда, всегда помню. Пусть не хмурится, что я редко пишу, просто очень много дел. Учеба и т. д.

А как наша кошечка? У меня ее фотография стоит на полочке. Поцелуй и ее.

Миленькая мамочка, я очень скучаю по тебе и папе, но особенно по тебе. Я вспоминаю все то добро, которое ты мне сделала за всю жизнь. Сколько хорошего, светлого и правильного ты в меня вложила. Прости, что я плохая дочь. Мне очень тяжело без тебя. Никто меня тут не зовет нежно-нежно Васильком, как ты меня звала.

Мамочка, я очень скучаю по нашему старенькому фортепьяно, по нашей итальянской гитаре. Помнишь, как зимой, длинными иркутскими вечерами, мы с тобой музицировали. О, наш любимый Вивальди! А Лист? Помнишь, какой чудный? А Гайдн? А Чюрленис? Потом ты брала гитару. Как изящно ты держала ее, словно на картинах мастеров эпохи Возрождения. И начинала петь. Я наизусть помню все твои песни. Песни молодежи семидесятых – «Милая моя, солнышко лесное», «А я еду за туманом, за туманом», «Кораблик»…

Мамочка, спой для меня что‑нибудь из наших любимых песен. Спой «Кораблик». Поверь, я услышу. Честно, услышу. Давай условимся: ты это письмо получишь через несколько дней; спой для меня первого февраля, в пятницу, днем. Мамочка, я сяду, и буду слушать, и буду плакать… Но ты, мамочка, не плачь, ты играй, играй, играй для меня…

Нежно любящая, твоя дочурка Василек.

Москва, 29 января 2002 года.

Глава седьмая.

Мамаша

Поднявшись на нужный этаж одного из сталинских десятиэтажных домов на Краснопресненской, Влас с силой надавил на серую кнопку звонка. За мощной железной дверью раздалась трель механического соловья. Отворила дверь худенькая женщина, лет сорока, миловидная, но с явными следами порока на лице. Десять лет заключения научили Власа видеть на лицах эти следы. «Ничего себе, красавица, – присвистнул про себя Влас, – и не брюнетка вовсе…».

– Не стесняйся, молодой человек, входи, – знакомым писклявым голосом пригласила женщина. – Ты ведь Влас? Это ты звонил по объявлению?

– Я, – ответил Влас и перешагнул порог.

В просторной прихожей царил полумрак. Кроме вешалки, там стоял маленький круглый столик и два стула. Над столом висела лампа с безвкусным бордовым абажуром, на стене – огромная фотокопия картины «Даная» в багетовой раме под бронзу.

– Садись, дружок, – развязно-игривым тоном предложила хозяйка, указывая на стул, и сама села к столу.

Влас повиновался. Будто заправская фокусница, женщина ловко извлекла из под столика фотоальбом и распахнула его.

– Выбирай. Ты каких любишь? Вот у нас Натали. А вот Леночка. Верочки сейчас нет, пропускаем, но зато посмотри, какая Анжелочка! Ты посмотри только, – говорила хозяйка, листая перед носом Власа альбом с фотографиями.

Влас оттолкнул альбом и резко сказал:

– Каких я люблю, у вас нет. Слушай, подруга, что это за театр? Ты выдаешь себя в объявлении за чернобровую красавицу Василису Прекрасную, а на деле что? Посмотри на себя‑то! Да еще суешь мне каких‑то Анжелочек!

Влас встал и решительно направился к выходу.

– А, вот в чем дело, а-ха-ха-ха-ха, – закатилась женщина, приведя Власа в замешательство.

– Поняла, поняла, ха-ха-ха, ой не могу, – она даже прослезилась от смеха, – ты что, вчера на свет родился? Дай мне угадать: ты – поэт! Да? Или художник! – торжествовала хозяйка. – Садись, садись я тебе все объясню. Будет тебе и Василиса Прекрасная.

Влас нехотя вернулся к столу.

– Слушай, поэт. Я – мамаша. Повторяю, ма-ма-ша! Я не Василиса. А Василиса у нас и впрямь есть. Только, кроме нее, других таких василис тут чертова дюжина. Серьезные люди, а не такие поэты, как ты, это прекрасно понимают. Просто у твоей красавицы имя самое подходящее для рекламы, а реклама это что? Правильно, двигатель торговли! Забыл что ли, чему в институте учили? Да и сам посуди, не может же порядочная девушка со всеми подряд клиентами по телефону болтать, у нее дела поважнее, – мамаша подмигнула, – для таких разговорчиков я существую. Понял, поэт!? – Она снова подмигнула и хлопнула Власа по плечу. – Ну что, Василису хочешь? Валяй! Значит, объясняю: деньги мне, удовольствие тебе. Годится?

Мамаша достала сигарету и закурила, обдав Власа приторным дымом дорогих сигарет. Дрожащей рукой Влас вынул из кармана зеленый комок стодолларовой банкноты и поскорее бросил его на стол, чтобы мамаша не заметила дрожание рук. Женщина развернула сто долларов, бережно разгладила их, потом потрепала, потянула, посмотрела на свет и, одобряюще взглянув на Власа, объявила:

– Пойдет. Не фальшивые. Что, на все? Или сдачи дать?

– Сдачи не надо, – раздраженно пробурчал Влас.

– Ну вот и чудненько. Твои – два с половиной часа. Пойдем, – вставая, позвала мамаша. – Приятного тебе отдыха. Ты к нам еще приходи. Наши девочки поэтов ох как любят, – и она кокетливо повела глазами.

Взяв Власа за руку, мамаша устремилась по длинному коридору.

«В прошлом огромная коммуналка была, а теперь они ее скупили под бедлам, – думал Влас оглядываясь по сторонам. – Вон, сколько комнат: раз, два три, четыре, пять, шесть… Двери все обиты, как входные, для звукоизоляции…».

– Да ты не озирайся. У нас в это детское время почти никого не бывает. Только такие поэты, как ты. А люди солидные ближе к ночи заглядывают, – хихикнула мамаша.

Пройдя в самый конец коридора, она широко распахнула дверь и заталкивая Власа в комнату в очередной раз пошутила:

– Вот он, сказочный дворец нашей Василисы Прекрасной!

Дверь захлопнулась.

Глава восьмая.

Милиционер

– Вы будете священник Понтий, в гражданской жизни Понтий Доримедонтович Копьев? – обратился милиционер к спускавшемуся по ступенькам храма отцу Понтию.

– Я… – опешил отец Понтий. – А в чем, собственно, дело?

Милиционер улыбнулся, крутанул правой рукой черный лоснящийся ус и продолжал:

– Господин Копьев, дело в том, что мне необходимо срочно с вами поговорить по делу, имеющему прямое отношение к нашему ведомству.

Отец Понтий уныло вздохнул, подумав про себя: «Не достаточно ли сюрпризов на сегодняшний день? Еще мент какой‑то странный. Усы, бородка. Что, им в милиции теперь разрешают не бриться, что ли? Прямо д’Артаньян какой‑то. Хорошо, хоть Мила ушла раньше…».

– Ну что же, если вам угодно, господин милиционер, давайте пройдем в храм, в мою комнату, там и поговорим спокойно.

– Нет, святой отец, в храм мне невозможно. У меня оружие и вообще… Не мне вам церковный устав преподавать. В храм ведь нельзя с оружием входить.

– Что же вы предлагаете?

– Я вас провожу. Вы на машине?

– Да. Она у меня тут через два двора запаркована.

– Вот и пойдемте, а по дороге поговорим.

Отец Понтий замялся:

– Простите… Хотелось бы все‑таки… Я ведь вас первый раз вижу. Понимаете?

– Понимаю, – саркастически улыбнувшись, ответил милиционер и распахнул перед самым лицом отца Понтия удостоверение.

Отец Понтий ознакомился с должностью и офицерским чином милиционера, потом внимательно сличил фотографию с внешностью стоявшего перед ним. «Действительно, он», – подытожил отец Понтий.

– Как будто все в порядке. Слушаю вас внимательно.

Милиционер спрятал удостоверение, и они пошли.

– Говорить мы будем с вами, святой отец, о том, – мягко повел беседу милиционер, – что нужно быть бдительными. Очень бдительными.

Отец Понтий приостановился и непонимающе посмотрел на собеседника.

– А вы не удивляйтесь, не удивляйтесь. По городу разгуливает опасный преступник, беглый убийца, рецидивист Влас Александрович Филимонов… – милиционер выразительно посмотрел на отца Понтия и, делая ударение на каждом слове, сказал: – Вам, между прочим, хорошо известный! А вы что? Где ваша бдительность, господин святой отец?

– Вы шутите что ль?.. Или серьезно?.. – настороженно спросил отец Понтий и осекся.

– Я, Понтий Доримедонтович, более чем серьезно. Какие могут быть шутки, когда вот в эту самую минуту, пока мы тут с вами мило прогуливаемся, Филимонов, возможно, совершает новое зверское преступление. Может быть, насилует какую‑нибудь невинную девушку или еще что‑нибудь похуже… Вот в эту самую минуту! Понимаете, Понтий Доримедонтович?

– Признаться, не совсем я вас понимаю… Я‑то тут причем?

– Понтий Доримедонтович, только вот этого не надо, – недовольно замахал указательным пальцем милиционер, – мы ведь с вами серьезные люди. Вы, конечно, с милицией общаться умеете. Многое про нас знаете, – тут милиционер понизил голос, – но и мы ведь про вас о-о-очень многое знаем, про ваше прошлое.

Отец Понтий залился алым румянцем:

– Что вы от меня конкретно хотите?

– Понтий Доримедонтович, к вам сегодня приходил Филимонов, ведь так?

– Приходил.

– Зачем?

– Откуда мне знать? Похоже, он не ко мне приходил, а просто в церковь. Он и не знал, что я священником стал. Да и я, честно говоря, никак не ожидал его так вот встретить…

– Вы не знаете зачем он приходил? А мы знаем! Он приходил предложить вам соучастие в похищении ценных церковных предметов вашего храма. Ведь ваш храм охраняется государством?

– При чем тут это?! Какое там соучастие! Я вам говорю, что Филимонов не ко мне шел. Он к Богу, он в храм к батюшке шел… Исповедаться хотел. А то, что он меня встретил, – это случайность, понимаете, случайность! – повысил голос отец Понтий.

– Ай, ай, ай, господин Копьев. Случайность!? Во-первых, вы, как служитель культа, прекрасно осведомлены, что случайностей не бывает, а во-вторых… Во-вторых, дорогой Понт, ты запираешься.

Отец Понтий чуть не споткнулся.

«Вот лукавый! Не мент, а исчадье ада! – с ужасом думал священник. – И откуда он взялся‑то!? Кличку он мою, видите ли, знает? Ну и что? Если разбираться, кто кем раньше был, то полстраны посадить нужно. А посадить ты меня не посадишь! Руки коротки. Да и генерал Сотников меня в обиду не даст. Мы же с ним обо всем по душам говорили. Все в прошлом. Откуда же этот взялся!? Господи, помоги от него избавиться».

Стараясь не выдавать волнения, отец Понтий попытался внести ясность в разговор:

– Господин милиционер, я не понимаю, почему вы меня оскорбляете. Мы уже десять минут с вами разговариваем, а вы так и не изволили уточнить, что конкретно от меня требуется.

– Вот это другой разговор, многоуважаемый отец Понтий, – обрадовался милиционер. – Требуется самая малость. Формальность. Подписать ваше собственное Заявление в следственные органы, что к вам сегодня приходил беглый уголовник Филимонов, что он вас шантажировал и предлагал соучастие в преступлении, предусмотренном соответствующей статьей Уголовного кодекса Российской Федерации. Еще вопросы у вас есть?

Отец Понтий зло рассмеялся:

– Так я и поверил, что Филимонов сбежал. Оттуда не убегают. А кто убегает, по Москве не разгуливает. Вы что, парню чье‑то дело повесить хотите? Я вам в этом не помощник!

– Понтий Доримедонтович, – мурлыкающим тоном заговорил милиционер, – не горячитесь. Вы что «Следствие ведут знатоки» вспомнили? Какое дело мы хотим ему повесить? Может быть, вам документ показать, что Филимонов числится в розыске?

– Повторяю, – перебил отец Понтий, – я вам не помощник. Врать я не буду! Лжесвидетельство подписывать не буду! Спасибо, что проводили. Вот моя машина. Честь имею кланяться. Поищите кого‑нибудь другого!

– Гражданин Копьев, другого мы искать не будем. Мы уже вас нашли! – железным голосом отчеканил милиционер, доставая из папки ордер на арест. – Вы арестованы по обвинению в соучастии в преступных группировках, незаконных операциях с нефтью, продаже алмазного фонда страны, соучастии в организации преднамеренных убийств… Продолжать? Или вы думаете, всё уже в прошлом? Конечно, вы теперь у нас в церковники заделались, и, по-вашему, по-церковному, может быть, всё и в прошлом – покаялся и гуляй, голубчик, – но по-нашему закону вам отсидеть придется, гражданин Копьев!

Отец Понтий молчал.

– Понтий Доримедонтович, да поймите вы, наконец, что не враги мы вам, а друзья, – милиционер сменил железный тон на ласковый. – Вот и генерал Сотников вас уважает. Ну, не можем же мы ждать, пока каждый уголовник снова людские души губить начнет. Нужно же наносить упреждающие удары, для профилактики, так сказать. А начнем копать прошлое Филимонова, связи и так далее, многие достойные люди пострадать могут. Такие как вы, например. Кому это нужно? Ну, святой отец, не о чем тут и говорить. Ставьте подпись на заявлении, и я рву ордер на ваш арест.

Отец Понтий, посмотрел на милиционера страшным взглядом, так что тот отшатнулся.

– Где заявление?! – Проревел священник.

Милиционер ловко достал лист бумаги и, положив его на папку, угодливо поднес отцу Понтию.

– Ручку!

Милиционер шустро извлек ручку из внутреннего кармана кителя.

Отец Понтий взял ручку и задумался. Было похоже, что он молится. Через минуту он тихо и грустно сказал:

– Вы сами этого требуете. Один раз я согрешил перед Власом. Но сейчас во всем виноваты вы. Я умываю руки.

Сказав это, священник дрожащей рукой поставил подпись в нижнем углу заявления. И потом, сунув по ошибке ручку милиционера себе в карман, быстро зашагал к машине.

Сияющий милиционер крикнул в след:

– Спасибо вам за помощь, отец Понтий! Мы вас не забудем, никогда не забудем! Ордер я уничтожаю, смотрите! Живите и служите спокойно, святой отец!

А потом, зло улыбнувшись, добавил тихо:

– А вот руки‑то ты не отмоешь, висельник.

Глава девятая.

Из дневника Василисы

29 января 2002 года.

Сегодня утром встала рано, в семь часов. Странно, но спать больше не хотелось. На душе было предчувствие, что должно совершиться что‑то очень важное. А что?.. Свет из окна казался каким‑то легким-легким, серебристым, как в детской сказке.

Потом все вернулось на свои места. Сначала стало мерзко и стыдно за себя. Вспомнился вчерашний вечер. Потом стало грустно. Если бы могла, я бы кошкой выла…

Вспомнила нашу кошечку Снежанку. Вспомнила маму, дом. Поплакала. Написала письмо маме. Опять все наврала. Бедная моя мамочка, если бы ты только знала, что Василек твой уже завял, затоптан в грязь башмаками. Нет, этого ты не узнаешь. Никогда! Никогда я не скажу тебе этого. Ты ведь не перенесешь. Думай, что у твоей дочурки все хорошо, все прекрасно, все лучше всех! А вдруг я вырвусь еще из этой грязи, мама?

Сходила, отправила маме письмо авиапочтой. Когда вернулась, мамаша предупредила, что звонил какой‑то ранний клиент и, чтобы мы, то есть те девчонки, кто был дома, приготовились на всякий случай. Клиент обещал приехать. А если он меня выберет? Это что ли то «важное», чего так ждало сердце?

Мне страшно жить. Крылья сломаны. Это – приговор. Разве можно что‑нибудь изменить? Жизнь кончилась, не начинаясь. Я все чего‑то искала, чего‑то ждала. Вот завтра будет лучше, вот завтра… А оказалось, что все лучшее было раньше, в детстве, и ушло безвозвратно. Я все ждала близкого человека, все искала его. Не там искала? Может быть, не там… Искала я любовь настоящую, а нашла продажную. Была у меня мама, а теперь «мамаша».

А если и меня кто‑то искал или ищет? Разве здесь он меня найдет? Разве здесь он станет меня искать? Господи, где я? Да я ли это? Я. Усталая, раздавленная, отравленная, мерзкая, но – я… И никуда мне от себя не деться. Пожалуйста, найди меня, кто‑нибудь. Тот, кто ищет, найди меня.

Может быть, нужно замолчать? И вдруг раздастся его голос. Очень тихий и слабый. Ведь и тот, кто ищет меня, тоже устал и изранен. Он долго шел, очень долго. А я так суетилась, так шумела, так взывала о помощи, что слышала только собственный крик и не слышала его голоса. Кто‑нибудь, пожалуйста, найди меня. У меня нет больше сил ждать.

Забежала Анжелка. Она подслушала. Говорит, там какой‑то сумасшедший клиент приехал и требует именно меня! Поэт какой‑то! Ужас! Главное, днем! При свете. Как стыдно! Кому молиться? Куда бежать? Может быть, убить себя… или его? Не смогу, а то убила бы того, самого первого… – Князя! А может быть, смогу? Смогу!

Глава десятая.

Встреча

В коридоре послышалось хихиканье мамаши: – …люди солидные ближе к ночи заглядывают.

«Ведет! – поняла Василиса. – Ну веди, веди его сюда».

Василиса отложила дневник и, как в кино при замедленной съемке, достала из своей кожаной сумочки выкидной нож. Нажала кнопку. Пружина выплюнула блестящее лезвие. Несколько секунд Василиса смотрела на нож, как удав на флейтиста, а потом резко метнулась и прижалась к стене, рядом с входом в комнату, чтобы вошедший не увидел ее за дверью.

Дверь распахнулась. Мамаша с очередной глупой шуткой втолкнула какого‑то парня и захлопнула дверь. Парень стоял почти посередине комнаты, спиной к Василисе, и беспомощно мял руки. Василиса бегло осмотрела его со спины. Ее взгляд упал на завиток русых волос выбившихся из‑за розового уха. «Вот сюда, за ухо, ударь его», – оглушил Василису внутренний голос. Но это не был ее голос. «Чей это знакомый противный голос?» – подумала она. «Ударь его ножом за ухо, под завиток», – настаивал голос. «Это голос Князя! – догадалась Василиса. – Я что, с ума сошла?!».

– Будь ты проклят, Князь! Будь проклят! – зашептала она голосом, полным ненависти, и со всей силы ударила ножом по стене, к которой прижималась спиной. Лезвие хрустнуло и со звоном упало на пол.

Влас вздрогнул и оглянулся. Перед ним стояла она (!), та самая Василиса, которую он хотел увидеть, которой он жаждал рассказать про Гостя. «Бывает же такое, – думал Влас. – Как будто мое воображение материализовалось. Я такой ее и представлял. Прямые волосы вороньей масти до плеч. Ахматовская челка, наполовину скрывающая высокий лоб. Небольшой прямой нос правильной формы. Глубокие миндалевидные глаза цвета спелой черники. Тонкие изогнутые брови. Белая с нежной синевой кожа. Лет двадцать или немного больше. Она!».

Пораженный внешностью Василисы, Влас словно забыл про нож в руке девушки.

– Ну, что уставился?! – грубо бросила Василиса, – давай, делай то, зачем пришел.

«Надо же, – мысленно недоумевал Влас, – я даже голос угадал! Низкий, бархатный…».

Влас поднял с пола сломанное лезвие, покрутил его в руке и обратился к Василисе:

– Это что, made in China?

– Нет, Тайвань…

– Одно и то же. Это для детской коллекции ножички, а не для дела.

– Тебе‑то откуда знать, поэт? – огрызнулась Василиса, а сама настороженно подумала: «Небось, точно маньяк». Потом она прошла мимо Власа, закинула рукоятку ножа в угол комнаты и села на кровать.

Влас подошел к стене, около которой до того стояла Василиса, опустился на корточки, как некогда Гость в камере смертников, и спросил:

– Слушай, чего это вы сегодня все меня поэтом называете?

– Скажи – нет? Небось про какую‑нибудь прекрасную незнакомку и про сердечные страсти-мордасти пишешь стишки? Пишешь ведь?

– Да, нет. Я уже давно стихов не пишу. Лет в пятнадцать писал, а сейчас‑то мне уже тридцать два.

– Ну и что же ты писал?

– Хочешь, прочту?

– Это ты сам как хочешь. Твое время идет. Ты платишь.

– Вот было у меня такое:

Извините, люди, я не к вам спешил.

Вы ж никто великого в жизни не свершил.

Мне не нужно тихого счастья у огня.

Нужно очень дикое счастья для меня.

– Прямо, Бальмонт, – сказала Василиса более мягким тоном, чем прежде.

– Правда, когда я в зоне был…

– А ты и в зоне был?

– У меня однажды там такое вот сочинилось:

Успокойся, сердце, успокойся

и меня напрасно не тревожь.

Успокойся, память, успокойся,

то, что было в прошлом, не вернешь.

Не вернешь февральский день морозный,

церкви купол, колокола звон,

охраняет прошлое дозорный

и назад тебя не впустит он.

– Красиво… Но грустно. А почему ты февральский день вспомнил?

– Был такой диссидент Богатырев. Его убили и похоронили на кладбище в Переделкино. Я его лично не знал, но мы к нему на могилу с товарищем ездили. Это и был февральский день морозный. Помню белый снежный наст. И церковь белая, как царевна-лебедь. А еще помню, что в тот год почему‑то листья с деревьев не все опали. Наверно, ранние холода были осенью. Так и заморозились они на деревьях зелеными…

– Ну, молодец. Настоящий поэт и, может быть, даже неплохой человек. Но как бы там ни было, а дело нужно делать. Время идет. Потом нажалуешься мамаше, что я тебя разговорами отвлекала. Знаю я вас.

– Василиса, ты ведь даже не спросила, как меня зовут.

– У нас не принято. А как тебя зовут? Король Лир?

– Меня зовут Влас… Когда я вошел, ты нож сломала об стенку. Почему?

– Дорогой Влас, или как там тебя зовут на самом деле, – вкрадчиво-ядовитым тоном ответила Василиса, – очень тебя прошу, не лезь мне в душу. Моя душа – запретная зона, огороженная колючей проволокой с электрическим током. Полезешь – убьет.

– Я заметил уже…

Они замолчали. Василиса уткнулась лицом в ладони. Влас тем временем осматривался. Его поразило, что комната Василисы менее всего походила на приют блудницы. Скорее, это была комната десятиклассницы-отличницы. Цветы в горшочках. На окне новогодне-рождественские еловые ветви в большой вазе. Чистота. На полке фотографии родителей, белой пушистой кошки и в самом углу, в тени… Влас напряг зрение. Ошибки не было, – в тени стояла маленькая икона Спасителя.

– Ты что, во Христа веруешь? – нарушил молчание Влас.

Василиса метнула пронзительный взгляд в его сторону:

– Слушай, поэт, тебе не кажется, что это место не самое подходящее для бесед о Христе?

Влас словно ждал команды. Он стремительно подошел к Василисе, крепко сжал ее руку выше локтя и твердо сказал:

– Слушай, девочка, а ты думаешь, камера смертников, где я сидел десять лет назад, была более подходящим местом для таких бесед? Сиди тихо. Я сейчас тебе расскажу что‑то очень важное. Не перебивай. Потом можешь все забыть. Можешь считать меня идиотом. Можешь… Но сейчас ты выслушаешь. Поняла? – Влас разжал руку.

– Поняла, – робко ответила Василиса, оцепенев от неожиданной властности странного гостя.

Глава одиннадцатая.

Иеромонах Серафим

Лучи заходящего солнца преломлялись в длинных сосульках и, превращаясь в солнечных зайчиков, мельтешили на крыльце приходской избушки. Кот Абрикос с интересом наблюдал за игрой света и время от времени пытался поймать лапой солнечных проказников, но они проскальзывали между когтями.

Абрикос был под стать своему хозяину иеромонаху Серафиму: такой же добродушный, дородный и пушистый (у хозяина были пышные волосы, затянутые в косу, и окладистая, как у преподобного Максима Грека, борода с проседью). Только возраст у них был разный: Абрикос был еще довольно молод, а отцу Серафиму недавно исполнилось шестьдесят четыре.

Ступая вразвалочку, отец Серафим поднялся на крыльцо избушки. Затем он, как на картине «Три богатыря», осмотрел из‑под руки заснеженные просторы этой безлюдной в зимнее время подмосковной местности. Улыбнулся. Вздохнул о чем‑то своем. Перекрестился на стоящую рядом деревянную церквушку, выкрашенную в нежно-зеленый цвет.

– Красота‑то какая. Благодать Господня… – задумчиво произнес он и весело обратился к коту: – Эй, Абрикос, экий ты, брат, ленивец! Твой настоятель, понимаешь, и Богу помолился, и в поселок сходил, и снег почистил, и дров наколол, и еду тебе приготовил, а ты все «радуешься на ложе своем».

Абрикос встал, потянулся, выгнув спину дугой, и широко зевнул.

– Плохой из тебя послушник. Никудышный. Одно тебя и спасает, что других у меня нет.

Кот начал ластиться к хозяину.

– Ладно, не попрошайничай. Сейчас, сейчас вынесу тебе еду, потрапезничаешь.

Накормив кота на крыльце, отец Серафим вернулся в избушку, куда за ним увязался и Абрикос. Иеромонах заварил себе черного, как деготь, чая, налив кипяток из электрического самовара. Потом сел за письменный стол. Над столом в красном углу величественно возвышалась икона «Спас Благое Молчание». На ней был изображен Господь Иисус Христос – Отрок в блистающих золотым светом одеждах. Лик Его дышал свежестью юности.

Отец Серафим долго смотрел на икону, и, наконец, прошептал:

– Спас Благое Молчание. Начальник тишины. Похоже…

На письменном столе лежала истрепанная рукопись. То была средней толщины ученическая тетрадь с пожухшими листами, плотно исписанными, а кое-где и исчерканными чернильной ручкой. Во многих местах чернила потекли. На обложке тетради было красиво выведено название: «Начальник тишины». Автор указан не был. Внизу имелась надпись: «Начато 5 июля 1969 г. – окончено 5 июля 1975 г.».

Отец Серафим бережно погладил тетрадь и открыл ее…

Рукопись дорого ему досталась. Он из‑за нее чуть жизни не лишился.

Прошлым летом, несмотря на свой далеко не юношеский возраст, иеромонах отправился в Абхазские горы к пустынножителям. В советское время их там много подвизалось, но с началом перестройки по разным причинам стало значительно меньше. Однако, были… Много удивительного приходилось слышать отцу Серафиму про кавказских пустынножителей, про этих христианских героев духа. Про то, как их арестовывала милиция и убивали охотники, как военные преследовали их на вертолетах, про их молитвенное делание и чудотворения, про святость жизни. Вот и решил отец Серафим посетить благословенную Абхазскую пустыню. Добравшись с разными приключениями до затерянного в горах поселка, он нашел жившего там старенького монаха, в прошлом подвизавшегося в горах. Монах охотно согласился быть проводником.

Летом в горах, как в райском саду. Птахи сладко щебечут. Растительность поражает многоцветием палитры. Воздух, кажется, можно пить, как прозрачную родниковую воду. Среди этого благолепия отец Серафим почти не замечал трудностей пути, а ведь приходилось пересекать стремительные студеные горные речки и часами идти по острым камням… Отец Серафим взмок от пота, но усталость его была какой‑то хорошей, радостной. Паломники посетили нескольких пустынножителей, духовно утешились их беседами и ласковым обхождением.

И вот через несколько дней пути отец Серафим, углубясь на привале в чащобу, случайно обнаружил загадочную келью. Правда, тогда он еще не знал, что она загадочная. Но вскоре это сделалось очевидным. Монах-проводник, добрую половину жизни подвизавшийся в этих местах, понятия не имел о существовании кельи. Впоследствии выяснилось, что вообще никто из окрестных пустынножителей ничего про эту келью и ее хозяина не знал.

Справа от кельи отец Серафим чудом углядел небольшой холмик, сплошь заросший терновым кустарником. По полусгнившей дощечке с надписью удалось определить, что это – могила хозяина кельи. Эпитафия гласила довольно странно: «Иерей Божий, когда ты найдешь мою убогую могилу и когда будешь читать мою рукопись, помяни за упокой меня, грешника, имя мое Бог знает. Я не имел права жить с людьми». Ниже был нарисован восьмиконечный крест и стояла дата кончины: «5 июля 1975 г.».

Келья от времени совсем развалилась. Дверь покосилась и почти выпала. Крохотные оконца были завешены полуистлевшими тряпками. В одном месте ржавый лист кровельного железа провалился, и через образовавшееся отверстие келью периодически заливало дождем, а зимой засыпало снегом. Однако, как ни странно, вторая половина кельи, где стоял самодельный столик из ствола дерева, была в порядке. В этой части кельи на стене висела почерневшая от времени икона Пресвятой Богородицы Иверской, написанная скорее всего еще до революции каким‑то деревенским богомазом. Несмотря на техническое несовершенство изображения, отец Серафим отметил умилительную детскую простоту иконы. «Вот такие простецы, как этот богомаз да этот отшельник, и наследуют Царство Небесное», – подумал он.

Но мысль о том, что отшельник был простецом, скоро пришлось оставить. Между стеной и столиком отец Серафим обнаружил грубо сбитый ящик, в котором находилась рукопись не менее загадочная, чем ее автор.

Удивило уже само название рукописи – «Начальник тишины». Далее выглядело странным, что дата окончания рукописи и дата кончины отшельника совпадали. Необычным было и содержание рукописи, что стало ясно при беглом знакомстве с ней. Это был келейный дневник, начинавшийся весьма своеобразным рассказом от первого лица. «Неужели рассказчик и сделался впоследствии таинственным отшельником?», – гадал отец Серафим.

Были и еще два вопроса, связанные со всей этой историей. Первый вопрос: кто написал эпитафию на могиле? Если отшельник сам ее заранее написал, то получалось, что он предугадал дату собственной кончины. И второй вопрос: кто похоронил пустынножителя? Не мог же он лечь в могилу и закопаться. Но, если с ним был кто‑то еще, то про келью и подвижника знали бы прочие обитатели Абхазской пустыни. Полная неизвестность этой кельи и ее хозяина могла быть соблюдена только при условии, что отшельник ни с кем не поддерживал отношений и про его приход на пустынножительство никто ничего не знал. А такое было практически невозможно.

Отец Серафим так был тронут девственной сокрытостью найденного им отшелия, что решил провести ночь на том месте и помолиться «о упокоении зде подвизавшегося раба Божия, его же имя Сам веси, Господи». Монах-проводник ушел к жившему неподалеку пустыннику, и отец Серафим остался один.

На горные хребты опустилась слепая южная ночь, иеромонах зажег принесенную с собой свечу и хотел было встать на молитву… Но тут началось! Раньше отец Серафим думал, что про такое только в житиях да патериках пишут, а выяснилось, что и в его собственной жизни подобное возможно. Сначала по полу кельи стал прогуливаться здоровенный еж, оказавшийся вовсе не ежом, а самым обычным бесом. Это выявилось после того, как отец Серафим от неожиданности его перекрестил. Еж метнулся в сторону, на мгновение исчез, но сразу же опять появился, на этот раз уже в виде полосатого кабана. У отца Серафима вспотели ладони. Он отшатнулся к стене и, с силой разрубая воздух, вновь сотворил крестное знамение. Кабан исчез. Но тут в окошко просунулась чья‑то окровавленная рука. Отец Серафим яростно атаковал ее крестным знамением. Рука исчезла… В этом же роде продолжалось до утра. Когда все закончилось, отец Серафим упал на земляной пол перед иконой и стал со слезами благодарить Господа, что по молитвам жившего здесь безымянного подвижника, был спасен от лютой смерти в эту ночь. «Как же он‑то, родненький, терпел?», – ужасался отец Серафим.

Успокоившись, иеромонах поднялся с пола, отер слезы и по памяти пропел панихиду о упокоении отшельника…

…Сидя в своей приходской избушке, где уютно потрескивали дрова в печи, в стакане с витым подстаканником дымился ароматный чай, а у ног, свернувшись клубком, мирно посапывал Абрикос, отец Серафим вспоминал прошлогодние приключения в Абхазии, как удивительный сон и не более. Но то был не сон. Словно знак из другого мира, посреди уютного келейного благобыта лежала на письменном столе ветхая рукопись «Начальник тишины».

С того времени, как отец Серафим сделался обладателем рукописи, он прочел ее несколько раз и чем глубже вникал в нее, тем она казалась ему интересней и таинственней. «Попробуем еще раз. Господи, вразуми», – взмолился отец Серафим, перекрестившись на икону «Спас Благое Молчание», и приступил к чтению.

Глава двенадцатая.

Рукопись «Начальник тишины»

I. Сияние

Как я летел! О, как я летел. Струи восходящих потоков звенели, как струны гитары. Земля внизу была чем‑то бесконечно далеким, к чему я, казалось, не имел никакого отношения. Я был сам по себе, она – сама по себе. Поднимая лицо вверх, я видел лазурное воздушное море, без единой червоточины. Дыхание то и дело перехватывало, а сердце сжималось маленьким комочком и забивалось глубже под ребра, словно птенец в расщелину скалы.

Но вот на моем пути все чаще стали попадаться птицы, то ли голуби, то ли вороны, – я не успевал разглядеть. Они испуганно шарахались от меня в разные стороны. Земля стремительно приближалась и становилась все реальнее и… страшнее. Там ждала смерть.

Меня пронзила горькая мысль: «Это ведь я только думаю, что лечу. На самом деле я падаю».

– Что же ты так тянешь к себе, земля?! Не хочу-у-у!..

Падение было обычным: быстрым и каким‑то обыденно скучным. Сердечная дробь, холод в животе, тупая боль в ногах и темнота, как обрыв кинопленки. Я разбился.

Мое тело упало на довольно милую поляну, окруженную стройными елями. Я лежал в высокой траве, раскинув руки, прижавшись лицом к влажной от утренней росы земле. Было тихо. Радостно щебетали птички. Над лужайкой порхали две коричнево-бурые бабочки-шоколадницы. Большой красный муравей забрался на мою щеку и важно вращал усами, вероятно раздумывая, переползать ему через струйку крови, стекавшую из моего уха по щеке, или нет.

Правда, я не видел ни поляны, ни елей, ни травы, ни птиц, ни бабочек, ни муравья. Я вообще ничего не видел, потому что разбился.

На душе у меня было скверно. Я пытался припомнить, на что надеялся, выпрыгивая из вертолета. Ведь меня предупреждали, что парашют может не раскрыться. Он и не раскрылся. А крыльев у меня не было. Перед полетом, как будто бы кто‑то, стоявший в тени, нашептывал моему самолюбию: «Прыгай. Будешь, яко Ангел». Вот я и стал, как ангел, только падший.

Я не знаю, сколько пролежал на той милой поляне в обществе птиц, бабочек и муравьев, которых не видел. Пребывая погруженным в совершенный мрак, не чувствуя своего тела, я думал: «Меня учили, что души нет. Я разбился, и у меня отказали все органы чувств: я ничего не вижу, не слышу, не осязаю, не обоняю, не могу говорить. И все же я знаю, что я – это я. Мое «я», наверное, и есть душа?».

Не могу объяснить как, но я именно почувствовал, а не увидел, что справа ко мне приближается что‑то вроде теплого сияния. Оно приблизилось, как бы склонилось надо мной, и ответило на мой вопрос так же без слов, как я его задал:

– Да, твое «я» и есть душа. Теперь тебе ясно, что она у тебя есть. А если она есть, то значит ее нужно спасать. Так ведь и написано на твоем крестильном нательном крестике, хранящемся в шкафу в маминой комнате. Помнишь?

– Помню, – ответил я. – Там было написано: «Спаси и сохрани».

– Понимаешь, что получается? – участливо продолжало сияние. – Тело само по себе спасти невозможно. Спасешь душу – спасется в будущей жизни и тело. Оно преобразится. Не спасешь душу – обречешь тело на вечные страдания в будущей жизни.

– А как мне спасти душу, если я уже разбился и ничего не могу? – недоумевал я.

– Ну ты же можешь со мной говорить, значит, что‑то ты можешь, – ответило сияние.

– А что я еще могу? Могу я спасти душу?

– Ты веришь в Бога?

– В Бога? – я задумался. – А ты веришь?

– Я верю. Я ведь Его посланник. На сей раз я послан к тебе. Знаешь ли ты, сколько раз Бог спасал тебя?

– Разве меня нужно было спасать?

– А ты вспомни хотя бы случай на стоянке машин. Тебя ведь тот парень должен был ударить цепью по голове, и после этого ты бы скончался. Помнишь тяжелую ржавую цепь в его руке?

– Помню.

– Бог спас тебя в тот раз. А когда ты маленьким отдыхал с родными на море, помнишь, как ты начал тонуть? Погружаясь, ты, словно через зеленый осколок бутылки, видел из воды солнце. Бог и тогда спас твою жизнь, тебя вовремя вытащили. А теперь вспомни другой случай из твоего детства. Помнишь, родители уложили тебя днем спать, а сами ушли по делам, намереваясь вернуться раньше, чем ты проснешься. Но ты проснулся раньше, чем они вернулись, и тебя объял ужас. Это дьявол внушил тебе страх. Помнишь, как ты метался по квартире, желая выйти, и не мог открыть тугой замок двери? Тогда ты решил прыгнуть с третьего этажа на парашюте. Оделся, обвязался простыней, открыл настежь окно и встал на подоконник. А помнишь, как в ту минуту, когда ты уже хотел прыгнуть на своем парашютике на асфальтовую площадку, душе твоей вдруг стало тепло и покойно? Страх ушел, и ты передумал прыгать, а вскоре и родители вернулись домой. Это Бог спас тебя. Помнишь?

– Помню. Но подожди, ведь теперь‑то я уже прыгнул. И разбился насмерть. Меня нет. Понимаешь ты это или нет!? – возмутился я про себя и сам этого испугался, подумав: «Ну что же я кричу? Человек… то есть Посланник пришел ко мне с добром. А я что?».

– Ничего страшного, – возразил на мои мысли Посланник. – Другие не просто кричат, но, бывает, и скверно ругаются, когда к ним приходишь. Вот ты думаешь, что мертв, но ты ошибаешься. Во-первых, душа беcсмертна, а, во-вторых, в тебе еще теплится жизнь. Пойми, жизнь и смерть тела зависят не от физиологических причин, а от того, есть ли смысл дальнейшего земного бытия человека. Бог сотворил мир из ничего, а человека – из персти земной. Неужели ты думаешь, что Богу трудно оживить умершее тело? Вопрос сейчас идет о твоей душе, о ее спасении.

– Так что же нужно, чтобы спасти душу, живя на земле?

– Нужно верить в Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Который есть Истина, Свет и Любовь. А еще нужно жить по заповедям Божиим, но для этого тебе придется покаяться, то есть измениться. Попробуешь?

– Да, – решительно ответил я, – хотя до конца так и не понял, движет ли мной желание выполнить то, о чем говорит Посланник, или просто очень хочется поскорее вернуться к земной жизни.

Посланник замолчал и как будто несколько отстранился от меня. Я ждал. Через некоторое время сияние опять приблизилось, и Посланник сказал:

– Бог благословляет твою жизнь на земле. Он ничего не просит взамен. Ты свободен в своем выборе, как это даровано всем живущим земной жизнью. Но сколько бы ты ни прожил, твой земной путь завершится. Твоя вечная внеземная участь будет зависеть от выбора, который ты сделаешь, живя на земле. Сейчас я уйду, но перед этим я хочу поделиться с тобой своими личными мыслями. Может быть, тебе пригодится… Много тысячелетий назад мой старший брат так же, как и ты сегодня, прыгнул с неба на землю. Несчастный, он тоже думал, что летит, в то время как падал. Это он, падший ангел, в детстве гнал тебя страхом к открытому окну, чтобы ты убился, а он получил бы твою душу. Это он внушал тебе сегодня, перед парашютным прыжком, что будешь лететь по небу, яко ангел. Диавол и сейчас недалеко от нас, и, увы, он будет рядом с тобой на земле, куда ты так стремишься вернуться… Всегда, когда человек совершает грех, он повторяет историю ниспадения диавола с неба. Человек думает, что летит, а он падает и… разбивается. Я много думал о том, что такое любовь Божия, что такое Его милость. Ведь без понимания смысла этих слов они остаются всего лишь пустым звуком. И вот мне думается, что любовь и милость Бога – это когда мы по своей глупости падаем и разбиваемся, и в нас нет ни одного живого места, а Господь, сострадая, исцеляет нас и ничего не просит взамен. Эта история повторяется множество раз с каждым человеком, народом и всем человечеством. Но земная история имеет свойство не только повторяться, но и кончаться. Подумай. А мне пора.

– А почему же твой старший брат не вернулся к жизни?

– Это печальный случай… Он не захотел исцеляться. Он отверг Жизнь. Ну, мне пора. Прощай.

Сияние стало медленно возноситься вверх.

Откуда‑то издалека ко мне начал приближаться шум, похожий на жужжание гигантской стрекозы. Меня обдало воздушной волной. И еще раз, и еще. Стрекот перерос в грохот. Я догадался, что прилетел вертолет.

В мое тело вернулась боль, всеохватывающая, резкая, жгучая. Я попробовал перевернуться на бок. Новый кинжальный удар боли.

Приоткрыв глаза, я увидел, что справа от меня примята трава, как будто там недавно кто‑то стоял. Это было мое первое впечатление после того, как я пришел в себя и увидел обычный мир. Впечатление это навсегда врезалось в память.

Вертолет приземлился на поляну и смолк.

Через пару минут рядом со мной раздался чей‑то удивленный шепот:

– Господи, этого не может быть. Он живой…

А затем радостный крик:

– Он живой! Сюда! Он здесь! Он живой!

Глава тринадцатая.

Откровение

– Меня приговорили к смерти, к вышке, – начал свой рассказ Влас. – Тоска страшная. Сидел я в камере один и думал, думал. Вот я по жизни, как танк, шел. Все, что на моем пути встречалось, я губил. Конечно, не всегда я таким был, а с некоторого времени. Мне даже самому страшно бывало, когда люди ко мне проникались доверием. Милые улыбки, красивые фразы, обходительность… А что за этим? Желание любой ценой достичь своей цели. Грязной цели. Какие люди наивные, какие мы все наивные. Так ведь и сатана, изящный обольститель, с каждым из нас играет. Мы верим ему, а он обманывает и губит.

Василиса подняла удивленные глаза на Власа.

– Не перебивай. Потом поймешь… Сидел я, ждал расстрела, и никакой надежды у меня не было. Только полнейшее безразличие, смертельная усталость. Состояние это у святых отцов «окамененным нечувствием» называется. И вдруг, ко мне пришел Гость… Вот представь, если бы тебе завтра умирать, ну, предположим, убить тебя должны сутенеры за провинность какую‑то, и ты прекрасно об этом знаешь, и сидишь тут, в своей комнате, и ничего сделать не можешь… И вдруг, к тебе приходит Гость.

– Такой как ты, – не удержалась Василиса.

– Нет, не такой как я. Гость – это знаешь Кто? Это – Христос! Вон у тебя Его иконочка на полке стоит. Он идет по миру и подходит к каждому дому и к каждому сердцу, и стучит. Может быть, здесь отворят или там? Может быть, Его ждут. Ждут, даже сами не зная об этом. Души‑то у всех одинаковые: у младенца и старика, у бедного и богатого, у жертвы и палача – страдающие души. А Гость – Великий Страдалец, умеет сострадать скорбящим. Знает цену тайных сердечных слез. И так в тот вечер, как и ежедневно, Он шел по миру и пришел ко мне в камеру смертников. Был Он в красной багрянице, босой, весь израненный. Жалко смотреть. Веришь, даже моя звериная душа дрогнула. И тогда Христос мне про все рассказал. То есть, по сути, ничего Он мне особенного не сказал, но я как‑то все-все понял, без слов. Душой Он говорил, от сердца к сердцу. Он научил меня, убийцу, тому, что все люди братья, потому что все от одной крови, а значит, когда убивают одного человека, то больно бывает всем, только мало кто об этом задумывается. А молиться за людей – значит их оживлять. И если даже один-единственный духовный мертвец оживет, то станет всем легче. И дал мне Гость такую молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Вот этой молитвой я и спасался, ею и жил все годы неволи… А еще я понял: нет ее, неволи! Совсем нет. В том понимании, в каком люди о ней мыслят. Можно ведь и в тюрьме свободным быть, а можно на свободе – невольником. Вы вот здесь, девочки бедные, разве свободны, хотя и «свободной любви» служите?..

По мере того, как Василиса слушала Власа, ее красивые черничные глаза все более округлялись и наполнялись слезами. Когда Влас произнес последнюю фразу, она бросилась на кровать лицом вниз и заплакала. Сквозь слезы, девушка умоляюще воззвала:

– Ну, что ты меня мучаешь?

– Мучаю? Да не могу я тебя мучить, в принципе, не могу! Человек сам себя мучает. Все мы сами себе мучители и палачи. Только из этих мучений выход есть. Один единственный выход. О нем я и пришел тебе рассказать.

– Будешь меня поучать, что нельзя грешить и нужно в Бога верить, чтобы в ад не попасть. Знаю, читала. У меня Евангелие есть…

– Кто я такой, чтобы поучать? Я к тебе просто поделиться пришел, как к сестре. Я ведь такой же как ты… А выход очень простой: вот с этой минуты, с этой конкретной минуты, здесь и сейчас, переменить свою жизнь! Принять Гостя в свой дом, в свое сердце. Попросить Его остаться навсегда. Он хочет, очень хочет остаться с тобой. Ведь Он кротко и нежно любит тебя, а такая любовь не насилует, не принуждает, даже не говорит ничего, а просто ждет… Ты пойми это и попроси Его остаться. Тебе трудно такое представить? Тебе кажется, что твоя жизнь раз и навсегда определена и что из наезженной колеи не выбраться? Но это не так! Все возможно Богу. Все возможно верующим в Него. Ты вот сегодня нож в стену всадила, так всади его в свою прежнюю жизнь. Решись, и все получится, вот увидишь!

– А что получится?.. Как я жить‑то буду?

– Тебя как мама зовет?

– Меня? – Василиса смутилась. – Васильком.

– Красиво. Василек, – с родственной нежностью продолжал Влас, – ты все о земном заботишься. Как будет? Как буду жить? Где? А ты вдумайся в то, что я тебе говорю: все возможно верующему! Что будет и как будет, мы не знаем, да это и не важно. Может быть, будет все не так, как мы предполагаем. Но как бы оно ни было – все будет хорошо. Потому что Христос не обманывает, потому что с Ним плохо не бывает, потому что…

В дверь постучали. Василиса стрелою взвилась с кровати, размазала по щекам слезы и, подбежав к двери, крикнула:

– Что нужно?

– Пятнадцать минут осталось. Ты там поэта совсем небось уездила, Васька… – раздался за дверью голос мамаши, явно уже бывшей навеселе.

– Понятно! – крикнула в ответ Василиса, и, отойдя от двери на цыпочках, прошептала Власу:

– Слышал, кто я? Васька! И никуда мне отсюда не деться.

– Подожди, Василиса, ну как не деться? Ты же не рабыня?

– Не рабыня, а паспорт мой у мамаши. Убегу домой, найдут, изобьют и вернут. Только не побегу я домой. Мне мать жалко. Она этих сцен не перенесет. А тех, кто раз убегал, потом чуть ли не под замком держат и денег не дают… Мне хоть какие‑то копейки перепадают. Я их родителям отсылаю, анонимно. Они и не догадываются, от кого.

– А где у тебя родители живут?

– В Иркутске.

– Ничего себе. Как же ты сюда попала?

– Приехала в Москву в институт поступать. Мать отговаривала. А я настояла и уехала. А когда не поступила, стыдно было домой возвращаться. Думала, попробую в Москве в люди выбиться. Матери соврала, что в институт поступила, и до сих пор вру… Думаешь, легко постоянно жить в этой лжи? Но Москва слезам не верит! Вот и попала сюда. Когда еще девчонкой была, романов начиталась про куртизанок, наложниц и гейш там всяких. Решила рискнуть, красивой жизни попробовать. Втайне, конечно, мечтала, что волшебного принца встречу… Только от этой волшебной красоты меня теперь тошнит. Ну все, уходи… А то сейчас мамаша с Батоном придет деньги требовать.

– С каким батоном?

– Это кличка такая – «Батон». Вышибала. Здоровый мужлан. Он на кухне коньячок потягивает. У него‑то пистолет настоящий, не то что у меня ножик.

– Батон говоришь… – Влас задумался. – Ладно. Я завтра опять приду. У вас тут это… распорядок дня какой?

– Мамаша у нас добренькая, больше одного клиента в день принимать не заставляет, чтобы мы форму не теряли. Так что на сегодня я благодаря тебе отстрелялась. А тебе, Влас, спасибо большое за доброту и за очень красивую сказку. А в Бога я и так верю. Крещенная… Ты, наверное, не догадываешься, а я ведь, дура, чуть тебя не убила, когда ты вошел!

– Я Гостя вначале тоже чуть не убил… Не бойся ничего, Василиса!

Влас хотел было провести рукой по ее вороным волосам, но одернул руку.

– Не бойся ничего, – твердо повторил он, обернувшись у двери, и вышел.

В прихожей мамаша обхаживала нового посетителя, прибалта или финна, говорившего по-русски с характерным акцентом. Влас окликнул ее. Мамаша подошла.

– Слышишь, мамаша, на завтра Василиса занята. Я опять приду.

– Какой бойкий мальчик, – одобряюще покачала головой мамаша. – Без базара, она твоя. Приходи, поэт.

Глава четырнадцатая.

Вечером

Придя домой, Влас обнял мать, чмокнул ее в щеку и быстро прошел в свою комнату. Поплотнее прикрыв дверь, он позвонил Владу на мобильный.

– Алло, слушаю! – раздался зычный голос Влада. По фону было похоже, что он находится на какой‑то бирже или вокзале.

– Влад, это я. Влад, мне деньги нужны.

– Ты что ль, Влас?

– Я. Слышишь, что говорю? Большие деньги и быстро!

– Круто заворачиваешь! Но я рад. Может, и правда к полноценной жизни вернешься. Сколько нужно и когда?

– Тысяч пять зеленых… Завтра.

Влад присвистнул:

– Ну ты, братан, даешь! Это нереально. Я же пока еще не Березовский. А что за дело‑то? Деньги вернутся?

– Дело очень простое. Мне сестру нужно спасти.

– Какую сестру? У тебя вроде сестры не было, – насторожился Влад.

– Была. Ее Надеждой звали. Она очень мне помогла: Богу за меня в церкви молилась, хотя я ее перед этим чуть не прикончил. Это мне Сам Гость рассказал. А теперь время пришло долг отдавать, и вот мне другой сестре помочь нужно, спасти ее.

– Влас, или говори нормально, а не загадки загадывай, или…

– Ладно. Тебе пока трудно понять. Ну девчонку мне у сутенеров выкупить нужно. Понял?

– Так бы сразу и сказал, – облегченно вздохнул Влад. – А то я уж испугался, думал, у тебя окончательно на мистике крыша съехала… Девочка из наших старых знакомых?

– Нет, не из старых.

– Значит уже познакомиться успел?! Одобряем-с. Твою проблему уразумел. Значит денежки в одну сторону пойдут? Или что… она задним числом отработает что ли?

– Ничего она не отработает. Она завязать хочет. Я, если смогу, со временем деньги верну.

– Ой, Влас, какие мы порядочные. Причем тут «верну»? Ты меня что ли не выручал? Я, конечно, не Березовский, но если друг влюбился и «если женщина просит…», – затянул Влад.

– Поможешь? – оборвал его Влас.

– Дня через два, не раньше. А сейчас дуй ко мне. Я в офисе. Адрес на визитке. Возьмешь денег на мелкие расходы.

– Спаси Господи…

– Опять начинаешь?

– Жди. Еду.

На улице стемнело. Москва залилась огнями ночных фонарей и реклам. Из‑за этой иллюминации казалось, что звезды над городом кто‑то выключил. Они словно исчезли. Было морозно, но не ветрено. Влас в зимней куртке нараспашку, бежал переулками к метро. В голове стучало: «Господи, неужели Ты сотворишь чудо? Неужели удастся? Господи…». Он старался успокоиться и читать привычную ему Иисусову молитву, но это плохо получалось. Все существо Власа было устремлено сейчас на то, чтобы спасти Василису, спасти сестру.

Глава пятнадцатая.

Рукопись «Начальник тишины»

II. Богословие

* Неведомый Бог познается блаженным не-ведением, познается безумными Христа ради.

* Многие Божественные истины являются для нас тайной в этом веке. А потому, хотя стремление к ясности – естественное требование человеческого разума, но разуму необходимо смирить себя перед Божественной тайной, которая в веке грядущем предстанет верующим во всей своей вышеестественной красе. Требование уже сейчас полнейшей ясности является отрицанием веры, которая, по Апостолу, есть уверенность в невидимом.

* Трудный вопрос: «Что имел в виду Достоевский, когда утверждал, что если бы ему предложили выбор между Христом и истиной, то он все же предпочел бы быть со Христом, нежели с истиной без Христа?».

Ответ прост: Достоевский глубоко прочувствовал, что истина без Христа перестает быть истиной, даже если внешне не претерпевает перемен. Истина без Христа – это уже лжеистина и лжехристианство, и с такой «истиной» он не желал быть. Только Христос – Живая Истина.

* Вопрос старцу и его ответ:

– Много на земле так называемых маленьких правд. Как же узнать, кто прав, кому верить, кто утверждает правду Божию?

– Кто свят, тот и прав.

* Истинно-христианское богословие всегда, так или иначе, учит покаянию. Если современное богословие не учит покаянию, то это значит, что оно учит гордыне, то есть является, по сути, антихристианским богословием.

* Есть такая форма пустословия – «современное богословие».

* Христос учил светлому богословию. Даже на Кресте он молился о помиловании врагов Своих. Самые мрачные обстоятельства жизни христиан могут и должны быть освещены светом Христовым. В этом ведь великое утешение. Увы, у нас чаще бывает наоборот, даже радостные минуты жизни мы омрачаем ядом сомнения, уныния, подозрительности. Итог сего тот, что окружающий нас нехристианский и лжехристианский мир, перед которым мы тщимся свидетельствовать о Христе, не верит нам. А иногда даже мы сами перестаем верить себе.

Вооружимся же богословием Света, оно и нас укрепит, и ближних наших утешит, и внешних просветит. Непременно просветит. Вера в это есть важнейший догмат богословия Света.

Богословие Света – это радостный плач, это светлая печаль по Боге, оживотворенная надеждой.

* Одна строка Евангелия может освятить целую жизнь.

* Эстетическое чувство в человеке, чувство прекрасного, – это инструмент Боговедения, естественного созерцания, заключающегося в познании Творца через лицезрение красоты творения.

* Нам бы нужно от полемического богословия (образа мышления) восходить к паламическому (от имени святителя Паламы Григория – учителя и защитника Иисусовой молитвы). Вместо этого большинство из нас не только не восходит к паламическому богословию, но нисходит к «политическому богословию».

* Все очень политизировано, все оценивается через призму политико-идеологических установок, земных условных интересов. И мало кто следует Христу.

Фарисеи и иродиане (иными словами ревнители и соглашатели) враждовали между собой, но и те, и другие были далеки от Христа. А Христос учил, что нужно «Божие воздавать Богу», то есть учил тому, что нужно обращаться к Богу с молитвой, ибо она поистине есть то «Божие», что принадлежит Богу. Вот и нужно молиться, воздавать Божие Богу, а Бог, по милости своей, воздаст молящимся и в сем веке, и в будущем.

* В центре христианского богословия стоит Христос. В конечном итоге все жития святых, все их творения сливаются в одно бесконечно созидаемое Евангелие (Благовестие), в единое житие и откровение Богочеловека. Поэтому православная традиция не придает абсолютного значения историко-научному подходу в патрологии, агиографии и т. п., и житие святого – это всегда икона, преображенная и обоженная реальность, а не формальный исторический реализм. Не страшно, что есть творения отцов, авторство которых точно не определено, ибо, будучи принятыми Церковью, эти творения уже становятся откровением Богочеловека Иисуса Христа.

* Истинное богословие – это общение с Живым Богом, упование на Него, радование о Нем, созерцание Его благости, наконец, – это блаженство в Его любви.

Как жаль, что иные представители «научного богословия» относятся к Богу, как патологоанатомы, хотя они и считают себя верующими, но в душе – бессознательные ницшеанцы, ибо для них «Бог умер». Они подходят к Нему, как врач к мертвецу. Чтобы сделать вскрытие, они хладнокровно режут скальпелем рассудка плоть Божественного откровения. Они пытаются измерить глубину тайн Божиих эхолотами своих страстных сердец. Они расчленяют, разделяют и рассматривают кусочки истины, но не видят Живую Истину и даже не догадываются, что Бог жив и Сам открывает смиренным и чистым сердцем людям тайны Своего Царствия.

Глава шестнадцатая.

На следующий день

Утром Влас встал ни свет – ни заря. С трудом прочел положенные молитвы. Мысль все время возвращалась к Василисе и к плану ее спасения.

В конце концов он выплеснул волновавшие его чувства на лист бумаги. Получилось стихотворение, которое он назвал «Сестре».

До ухода матери на работу Влас не показывался из своей комнаты. Он знал, что если выйдет, она обязательно заметит, что с ним творится что‑то неладное. Когда Влас услышал, как за матерью захлопнулась входная дверь, он вышел, умылся и сварил себе кофе. Есть не стал, не хотелось. Потом он еще пробовал молиться, потом слонялся из угла в угол по квартире, потом несколько раз переписывал стихотворение… Потом Влас не выдержал и позвонил мамаше.

– Да-да, – послышался в трубке знакомый писклявый голос.

– Мамаша, это Влас. Ну, помнишь, – поэт!

– Да помню, как же.

– Я часам к трем подъеду.

– Молодец, что отзвонился, а то я твою Василиску хотела сегодня вечером в командировку отправить.

– В какую командировку?

– По вызову, на дом…

– Как?! Я же вчера предупредил, что на сегодня она занята. Я же русским языком сказал, что приеду.

– Понятно, что не французским. Только все вы так говорите, а наутро проспитесь, денег жалко станет и планы сразу изменятся. А у нас работа. Наши рабочие мощности простаивать не должны.

– Мамаша, – грозно рыкнул Влас, – я же поэт, так что имей ввиду, могу эпитафию тебе сочинить надгробную. Мы, поэты, шуток не любим.

– Ну и? Конкретнее.

– Василиса минимум на три дня вперед занята. Я каждый день к ней приходить буду. Ясно?!

– А чего неясного? Ваши деньги – наши девки. Ты, я вижу, парень не промах, хоть и дурака повалять любишь. Только мой тебе совет, смотри не втюрься в нее. В плохих девочек влюбляться не стоит. Печально кончится. Это я тебе серьезно говорю, по дружбе.

– Хорошо, ты пока запиши там где‑нибудь, что я Василису занял, а насчет твоего совета, мы потом с глазу на глаз поговорим. Не телефонный разговор.

– Мне все равно. Гуд-бай, мальчик. Приезжа-а-ай, – закокетничала мамаша, вешая трубку.

…По дороге Влас зашел в «Обмен валюты» и поменял доллары на рубли. Накануне вечером он получил от Влада сто пятьдесят долларов. Предварительно они подсчитали, что этой суммы Власу будет достаточно, чтобы ежедневно в течение трех-четырех дней платить мамаше за час «отдыха».

Без пяти три Влас стоял у знакомой железной двери и что было мочи давил на кнопку звонка.

Мамаша отворила дверь, проворчав:

– Раззвонился. Пьяный что ль?

Влас достал из кармана тысячу двести рублей и сунул мамаше.

– Что, доллары кончились? – с иронией спросила она, пряча деньги в карман блузки.

– На рубли поменял, – ответил Влас.

– Значит час… Тогда вперед. Я предупредила. Тебя с нетерпением ждут.

Пройдя в конец коридора, Влас без стука вошел в комнату Василисы.

На лице девушки была написана и радость, и настороженность одновременно.

Когда Влас вошел, у нее вырвалось:

– Я не надеялась, что ты придешь!

– Ты надеялась, – возразил Влас, – но ты не верила, а нужно было верить! Потому что сказано: «По вере вашей да будет вам».

Влас прошел на свое вчерашнее место и опустился на корточки. Василиса села на стул.

– Василис, а, Василис… – несмело начал Влас. – Ты подумаешь, что я точно сумасшедший, но я тебе стихотворение посвятил.

– Стихотворение? – растерянно улыбнулась Василиса.

– Можно прочитаю?

– Читай.

Влас набрал воздуха и, стараясь не выдавать волнения (сердце его раскачивалось в груди, как увесистый маятник), стал читать:

Сестре

Я не прошу тебя быть со мной,

я прошу тебя: просто будь.

Ветер московский пронзает грудь,

ветер зовет на бой.

Утром простимся. На дальний путь

благослови меня.

Надо же было вчера свернуть

на свет твоего огня!

Грустную песню пропела ночь:

слезы, январь, зола.

А если земную ночь превозмочь,

то вырастут два крыла.

О чем ты молилась?

О чем я молчал?…

Мысль возвратилась

к Началу начал,

к еловым ветвям

на твоем окне,

к вертепу, яслям,

Вифлеему, звезде…

Мы потеряли или нашли?

Зажги лампаду свою.

Ветры за мною уже пришли,

но я оживу в бою.

Я не прошу тебя быть со мной,

мой конь летит за звездой.

Тысячу дней и тысячу лет

не забуду твой теплый свет.

Не бойся меня, сестра.

Спасибо, что ты добра.

Прости, что я сердцем наг.

Печать на моих устах.

– Как ты узнал, что я молилась всю ночь? – спросила Василиса, и слеза, словно маленькая бусинка, поблескивая, скатилась по гладкой коже ее щеки.

– Ты молилась?

– Да…, всю ночь. Мне так грустно было и так стыдно…, что я такая. То меня мучила мысль, что недостойна я всего того, о чем ты вчера говорил, то мне вообще казалось, что я тебя выдумала. Плакала я…

– Как же ты молилась?

– А как тебя Гость научил, а ты меня: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешницу».

– Только не «грешницу», а «грешную», – ласково поправил Влас и сразу же пожалел об этом, подумав: «Да какая, собственно, разница! Человек от всего сердца со слезами Богу молился, а я со своими поправками лезу. У Милки научился!».

– Хорошо, я исправлюсь, – кротко согласилась Василиса.

– Знаешь, что я придумал? – оглянувшись по сторонам, зашептал Влас. – Мы тебя выкупим! Я с вашей мамашей договорюсь. Слава Богу, дружок меня не забыл, поможет. Обещал, что деньги через два дня достанет. А пока я к тебе каждый день приходить буду.

Василиса смотрела на Власа глазами, расширившимися до величины крупных миндальных орехов:

– Влас, они могут не согласиться на выкуп.

– Ты помнишь, о чем мы вчера с тобой говорили? Решись, твердо решись быть с Господом, остальное приложится.

– Тебя могут обмануть. Такое бывает. Деньги возьмут, а меня не отпустят. Тебя вообще убить могут…

– Опять ты свое! Я прошу – верь. Решись и верь. Этого с тебя довольно. Обещаешь?

– Обещаю, – ответила Василиса, и по щеке ее скатилась вторая блестящая бусинка. – Влас, за что мне Господь тебя послал?

– Нет, Василек. Не меня Он послал, а Сам к тебе пришел. А я только плохой раб, простой исполнитель. А Господь, Он ведь, когда на земле жил, помнишь, к кому приходил? К мытарям и грешникам, ну то есть, по-нашему говоря, к мошенникам всяким, аферистам, бандитам и девчонкам легкого поведения. Ну, в общем, к таким, как мы с тобой, сестренка. Он, конечно, ко всем людям пришел, но только мытари, разбойники да блудницы его больше слушали… Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому, что кому больше прощено, тот больше любит. А еще потому, что им, разбойникам да блудницам, терять было нечего, надеяться не на что, жалеть не о чем. Впереди тупик. Они реально на жизнь смотрели. Видели всю ее правду страшную. А у других только миражи да миражи перед глазами… Вот и мой товарищ, который, кстати, Бог даст, нам поможет, тоже миражами увлекся. Когда мы с ним лет двенадцать назад из очередной переделки еле живыми ушли, так он мне сам предложил – пойдем в храм, Спасу свечки поставим. Не знал он, конечно, почему так говорит, но сказал ведь. А сейчас? Как только с ним о духовном заговоришь, он бежит, как черт от ладана. Потому и бежит, что стабильность и сытость земную обрел. Место теплое. Кофе с ликером. Камин. Плед клетчатый. У него есть, что терять. А за Христом идти, значит от мира отречься, от всей этой суеты. Вот и боится он даже слушать об этом. Неприятно ему, страшно. Понимаешь?

– Понимаю. А как его зовут? Я за него молиться буду.

– Его? Владом. Вообще‑то родители при рождении Владленом назвали – это новодел советский – имя в честь Владимира Ленина. А христианского имени он пока что не получил, он не крещеный. Так что молись за него, как за Влада. Так его все зовут. А завтра мы вместе с тобой помолимся. Я, знаешь что? Я «Молитвослов» принесу.

– Ага. Хорошо будет. Принеси.

– Помолимся, а потом я к мамаше на разговор пойду. А ночью, если сможешь, продолжай Иисусову молитву творить… Ту, что сегодня читала. Только с покаянием.

– Ладно, – глубоко вздохнув, зажмурив глаза и блаженно улыбнувшись пообещала Василиса. – Тебе скоро идти.

– Скоро это «скоро» закончится. Только верь, Василек.

– Постараюсь. А знаешь, кто ты, Влас? Ты не исполнитель простой, ты… – Василиса помедлила, и щеки ее налились румянцем, как спелые яблоки, – ты воин… воин Христов.

Глава семнадцатая.

Господин Князев

Когда Влас вернулся домой, мать сообщила, что ему несколько раз звонил какой‑то Князев и обещал звонить еще. Действительно, как только Влас уселся на кухне за мамину яичницу с сыром, зазвонил телефон.

– Это твой Князев, небось, – сказала мать, мотнув головой в сторону телефона. – Поесть спокойно не даст.

– Да ладно, мам. А может, Влад?

Влас снял трубку. В трубке раздался довольно приятный, хотя и немного слащавый мужской голос:

– Добрый вечер, Влас Александрович.

– Добрый вечер. С кем имею честь говорить?

– Лично мы пока еще не знакомы, хотя заочно, возможно… Моя фамилия Князев.

– А имя отчество?

– Зовите просто Князев. Так, знаете ли, проще.

– Чем обязан, господин Князев?

– Дорогой Влас Александрович, нам стало известно, что вы нуждаетесь в срочной помощи, и вот мы готовы вам эту помощь оказать.

– Простите, кто это мы, можно поинтересоваться?

– Мы – это Благотворительный Фонд Широкого Профиля «Утренняя звезда». А я, видите ли, – президент Фонда.

Влас мысленно осудил Влада: «Ну, дает! Сказал бы, что сам помочь не может. А то приплел, не посоветовавшись со мной, какой‑то Фонд».

– Господин Князев, я вам очень благодарен за звонок… Даже не знаю, что сказать.

– А говорить ничего и не нужно. Вы, Влас Александрович, приезжайте завтра, скажем, часикам к десяти утра по адресу: метро Киевская, улица Красильникова, минут десять по прямой от метро идти, строение семь. Это пристройка такая, знаете ли, к автокомбинату. Как комбинат сам увидите, так около ворот вам нужно будет налево и вверх по железной лестнице. Там площадочка такая, знаете ли, бетонная и сразу же вход в наш офис. Охраннику скажите, что ко мне, по приглашению. Запомнили?

Влас был взят врасплох и возражать не стал.

– Повторите, пожалуйста, – попросил он, – я запишу.

После окончания этого странного разговора, мать умоляюще обратились к сыну:

– Я очень тебя прошу, Власик, не начинай ничего, а.

– Мам, да все хорошо. Из Благотворительного Фонда звонили. Мне же благотворительная помощь нужна? Нужна, – улыбаясь ответил сын.

Мать тяжело вздохнула и ушла в ванную стирать белье.

Влас крикнул ей в след:

– Мамуль, а ты не переживай попусту. Лучше помолись за меня. В церковь сходи. Записку о здравии подай…

– Молюсь, сынок, молюсь, – ответила мать тихо, так что Влас из кухни не мог услышать, и заплакала.

Влас доел яичницу, выпил чая и решил все‑таки позвонить Владу, разобраться. В офисе Влада не оказалось, тогда Влас позвонил на мобильный и застал друга за рулем машины.

– Говори, старичок, что там у тебя сегодня стряслось? – кричал в трубку Влад. – Только быстро. Я тут на кольцевой. Движение аховое! Совсем сегодня дорогу не чистят, дармоеды. Того и гляди в кого‑нибудь въеду.

– Влад, ты зачем благотворителей приплел? Ну, этого Князева…

– Не понял!

– Сейчас мне звонил какой‑то Князев. Сказал, что ты просил его мне помочь. То есть, он сказал, что ему известно стало, что я срочно нуждаюсь в помощи…

– Ну?

– Ну и он хочет помочь!

– А при чем тут я?

– Так я был уверен, что это ты мне его подсунул.

– Понятия не имею ни о каких благотворителях. Тут что‑то не чистое, Влас.

– Догадываюсь… А что делать? Я уже пообещал завтра приехать к нему в контору к десяти утра.

– Где контора?

– На Киевской.

– О’кей! Позвони моей домработнице, оставь адрес конторы. И если завтра ты мне до одиннадцати утра не отзвонишься, я со своими мальчиками подлечу на Киевскую… Вот сволочь!

– Что?

– Да я не тебе. Тут какой‑то мерс меня подрезал, сволочь! Ничего не боятся, уже под БМВ лезут. Усек?!

– Ты меня спрашиваешь?

– А кого же?

– Да, все вроде ясно. Спасибо, Влад. Храни тебя Бог.

– Пошел ты! – беззлобно крикнул на прощание Влад и отключил мобильный.

«Влад, Влад… Хороший ты парень, – обратился Влас в мыслях к другу, – но мне тебя вытянуть не под силу. Сам должен захотеть».

Затем мысль Власа вернулась к подозрительному Фонду. «Откуда этот Князев про мое дело знает? – думал он. – Совершенно непонятно. Погоди. Название Фонда что‑то напоминает. «Утренняя звезда» – восточное что‑то. В японском стиле. А, может быть, так стиральный порошок называется? Фу ты, дурь какая‑то в голову лезет. Пойду помолюсь лучше. Да! Нужно же владовой домработнице позвонить…».

Глава восемнадцатая.

Сестра Неонилла

– Ой, какие сегодня звезды! – радостно воскликнула инокиня Неонилла, взглянув на казавшееся бездонным иссиня-черное небо. – Посмотри, посмотри, мать Фекла. Особенные! С лебединое яйцо. Блестят, как крупные бриллианты. Да-а-а…

Монахиня Фекла, пряча улыбку, деланно строго заметила:

– А святые отцы что пишут? Монахам на небо взирать не подобает, небо – область духов злобы поднебесной, могут искушения быть. И потом, за городом звезды всегда лучше видны.

– Да разве я спорю с отцами? – немного обиженно ответила сестра Неонилла. Но только, матушка, ты посмотри, красота‑то какая! Это же ведь все Творец наш создал… А как бы, матушка дорогая, волхвы звезду Вифлеемскую увидели, если бы они на небо не смотрели?

– Эх, Неониллка… – отмахнулась мать Фекла.

Они шли из просфорни к келейному корпусу по узкой, хорошо утоптанной в глубоком снегу дорожке. Монахине Фекле было на вид лет шестьдесят. По ее суровому лицу, как бы разделенному надвое глубокой скорбной складкой на лбу, становилось ясно, что прошла она нелегкий жизненный путь в миру. Инокиня Неонилла, напротив, вся сияла девической свежестью. Казалось, она была одной из небесных звездочек, сошедших на землю, которыми сама так восхищалась. Тонкие руки сестры Неониллы порозовели от усердной работы в просфорне и вкусно пахли тестом. Она устала за день, но, выйдя на улицу, словно крылья за спиной почувствовала. Так взбодрил ее приятно обжигающий морозный ветерок и обрадовали празднично сиявшие звезды.

– Неонилл, ты заходи сейчас ко мне, чайку попьем. Я давеча из Москвы от благодетелей конфеты получила, вку-у-усные, – с материнской заботой пригласила монахиня Фекла.

– Спаси Господи, матушка, приду.

Через пятнадцать минут мать Фекла уже усаживала юную инокиню за крохотный столик, с трудом втиснутый между стеной кельи и широкой кроватью с толстой домашней периной.

– Садись, садись, деточка. Вот я тебя чайком индийским побалую. Он у меня с мятой, зверобоем и смородиновым листом перемешан. Такой вкусный, что с чашкой проглотишь! Да конфетки, конфетки бери. Не одну, больше…

После второй чашки чая, мать Фекла завела беседу:

– Неонилл, ты вот тут давеча звездами любовалась. Видела я, как ты им радовалась… как подружкам. Ты уж меня прости, грешную, может, искушаю, но это ведь нам, старым, здесь самое место грехи отмаливать. А ты‑то, миленькая, там свое не отрадовалась. Вот потому я и думаю, тебя звездочки, да всякие цветочки, да картиночки красивые интересуют. А ты в монастыре… Оно, конечно, про прошлое свое монашествующим рассказывать нежелательно, но ты мне ведь, что дочка. Как же ты, деточка, в монастырь‑то попала? Ты ведь мне никогда не рассказывала. Расскажи, а? Но только кратенько, без подробностей, – при этом было видно, что как раз подробности мать Феклу интересуют более всего.

Инокиня Неонилла, помолчав, смущенно ответила:

– Секрета тут особенного нет, хотя и не само собой это случилось. Ты уж, матушка, особенно никому не рассказывай…

– Обещаю, – с готовностью подхватила мать Фекла.

– Я ведь только духовнику, да игуменье об этом рассказывала, – сестра Неонилла вздохнула и перекрестилась. – Было мне пятнадцать лет и жила я с родителями в центре Москвы, на Белорусской. В том доме, где до перестройки магазин «Пионер» был. Я еще помню его, хоть и маленькая была. Там разные интересные игрушки продавали. Папа у меня – профессор, искусствовед, а мать художница. По утрам я обычно с собачкой нашей гуляла. Ее Таськой зовут, американский кокер-спаниель. Она и сейчас жива, хотя уже старенькой считается, а тогда почти щенком была. И вот как‑то утром, это в начале девяностых годов было, я отчего‑то проснулась раньше обычного. Не могу спать и все! А на часах – только четыре. Проснулась и думаю: пойду с Тасей погуляю. Любила я ее – страсть. Баловала всячески. Тихонько оделась, чтобы родителей не разбудить. Благо у нас квартира огромная, а родительская спальня в самом конце. Вышла. Сразу озябла. Только светало. Дошла до арки под домом и вдруг слышу: бах! Грохот и звон. Сразу гарью запахло. Я подумала – где‑то рядом бомба взорвалась. Но не война ведь! Вышла я через арку на улицу Горького, ну, на Тверскую, а он на меня бежит!

– Кто?! – ахнула мать Фекла.

– Взрыватель. Мафиозник какой‑то. Он у меня перед глазами и сейчас стоит: с развевающимися на ветру волосами и с такой штукой в руках, типа маленькой пушки. А за его спиной, на другой стороне улицы, фирменный спортивный магазин весь в клубах желтого дыма. Я поняла: это мой конец. Таська как взвизгнет, как ко мне прижмется. У меня слезы фонтаном. Родителей жалко стало… – инокиня Неонилла неожиданно замолчала.

– Ну, ну же? Что дальше‑то было? – не терпелось узнать монахине Фекле.

– Дальше? – задумчиво спросила сестра Неонилла. – Дальше, поверьте, матушка, я сама не знаю, почему внутри себя сказала: «Господи, если Ты меня жить оставишь, я в монастырь уйду». И твердо так, как будто я в церковной семье с детства выросла. А меня ведь что?.. Мама с папой в детстве покрестили, конечно. Но вера‑то у них какая была? Иконы Андрея Рублева, архитектура московских храмов, литературные памятники древней Руси. Вот и вся вера. В лучшем случае – христианское культуроведение. В храмы я больше, как в музей ходила. О причастии и исповеди даже и речи не было. А тут, откуда что взялось. «Уйду, – говорю, – в монастырь», и точка!

– Так и ушла?

– Нет, матушка, – потупила взор инокиня. – Не ушла. Парень этот на мгновение передо мной застыл, а потом бежать бросился, больше я его не видела. Я полетела домой. Сердце колотится, как цирковой заяц в бубен бьет. Прибежала. На родителях лица нет. Они от взрыва проснулись, смотрят, а меня дома нету. Что только не передумали за эти минуты. Меня увидели, сразу все поняли. Мама… моя нежная мамочка, как залепила мне со всего размаха оплеуху, а потом давай меня обнимать, и рыдает. Истерика у нее началась. Отец молчит, тоже весь трясется, и валерьянку глотает, таблетку за таблеткой. Я им все рассказала, и они мне крепко-накрепко наказали молчать о том, что видела. Так я и сделала. Только днем в храм пошла, за того парня свечу поставить. У нас рядом с домом тогда подворье Валаамского монастыря открыли в бывшей поликлинике. Вот туда я и пошла. А потом… Потом время побежало. Все сглаживаться стало, утихать. У меня, честно говоря, даже и мысли никогда не было всерьез о своем обете задуматься. Все у меня славно складывалась. Поступила в институт, на искусствоведческий факультет. В день рождения, на восемнадцатилетие, мне родители машину подарили. Я паинькой-девочкой была. Об учебе, о карьере будущей думала больше, чем о мальчиках. В девятнадцать лет мне достойного жениха нашли среди папиных знакомых. Тоже искусствовед, Аркадий Ионович. Не богатый, но преданный. И все у нас гладко было. Полюбила я его, хотя, может быть, уважала больше. Только за день, представляешь, мать Фекла, за один день до свадьбы такое выяснилось!

– Что?!

– Случайно, через общих знакомых, отец узнал, что этот самый Аркадий Ионович, добропорядочный, культурный, обходительный человек, оказался ужаснейшим лжецом! У него, оказывается, две семьи уже было, и в каждой по ребенку. А он паспорта менял, и концы в воду. А чтобы мы со временем правду не узнали, он еще и наврал, что мать у него умерла. Представляешь, такое на мать сказать!? А нам сказки рассказывал, что никогда женат не был, что о такой, как я, всю жизнь мечтал и так далее. Мама его, как выяснилось, не умирала вовсе, а преспокойненько в Воронеже жила. Этот горе-жених как раз к нам домой приехал благословение родительское просить. Я еще ничего не знала. Встали мы с ним на колени перед родителями. А они и говорят мне: «Вставай с колен, Надя». Меня Надей в миру звали. У меня как что‑то оборвалось внутри. Встаю. А они и говорят, что Аркадий Ионович такой‑то и такой‑то, а потом спрашивают меня: «Хочешь ты за такого человека замуж идти?». Я как закричу: «А откуда вы все это про него знаете?!». А они у моего горе-жениха спрашивают: «Правда то, что мы говорим, или нет?». Тут он мог бы запираться, но он рот открыл, глазами хлопает и противным таким, заискивающим голоском отвечает: «Правда… Но я сейчас все объясню». Мне горько-горько стало, и я в свою комнату побежала. Голова у меня, как ватой набита, бегу, ничего не соображаю. Мать за мной: «Доченька, только глупостей не делай!». Вбежала я в комнату и сразу взглядом с рублевским Спасом встретилась. Он спокойный такой, мирный-мирный, добрый, как сама тишина… И тут меня осенило: «Обет, – думаю, – обет‑то я дала в монастырь уйти, а не выполнила. Вот и наказание!». Потом, правда, поняла я, что не наказание это вовсе никакое, а милость Божия. Отвел Господь от беды. Если бы я с этим Аркадием Ионовичем расписалась да повенчалась, вот было бы наказание! А так… – сестра Неонилла незаметно смахнула рукой навернувшуюся слезу, – отделалась легким испугом. Тогда уж я всерьез начала в церковь ходить. Но и опять в монастырь наш не сразу попала. Пожила я в больших монастырях, посмотрела… Два раза домой возвращалась. Верно преподобный Паисий Величковский писал: «Не стремитесь жить в больших и славных обителях». Почти до отчаяния дошла. Родители меня и так с горем пополам в монастырь отпустили, а тут, когда увидели, что я все время домой возвращаюсь, стали снова на замужество намекать. Я в ужасе: мне и в миру жизни нет, и в монастыре. Что делать? Промытарствовала я так два года. А тут один инок на Валаамском подворье мне говорит: «У тебя потому с монастырем ничего не получается, что искать‑то нужно не монастырь, не стены, а духовного наставника. Это самый главный вопрос, и не только монашеской, но и вообще христианской жизни. Есть, – говорит, – одна замечательная игуменья, мать Антония. Она лет двадцать в Киеве келейницей на дому у одного катакомбного владыки была. А он был делатель молитвы Иисусовой. Она от него многому научилась и постриг приняла, и игуменство. Добрая она, любвеобильная, опытная – истинная мать своим дочерям духовным. Дверь ее кельи для сестер всегда открыта. Она с ними и на клиросе, и в трапезной, и на послушаниях. Помыслы ей сразу же можно исповедать, если нужда есть. В общем, езжай в N–ский монастырь. Он недалеко от Москвы. Посмотри, может, тебе там понравится». Я того инока поблагодарила, а сама думаю: «Как же я поеду? Матушка меня не знает». И вот поехала я как‑то в Троице-Сергиеву лавру на богомолье. Мне легко было по монастырям на своей машине ездить. Стою в Троицком храме на литургии. Молюсь у мощей преподобного Сергия Радонежского. Прошу его, что коли есть воля Божия, пусть откроется мне дорожка в N–ский монастырь. И что ты, мать, думаешь? Оборачиваюсь как‑то непроизвольно и вижу: сзади благообразная игумения стоит. Меня как будто толкнули к ней. «Благословите, – прошу ее, – матушка. А как вас зовут?». Она улыбнулась тепло, благословила и отвечает: «Грешная игумения Антония N–ского монастыря». Тут у меня в глазах почернело. Я ей в ножки повалилась и зарыдала: «Матушка, возьмите в монастырь. Я в миру погибну!». Вот наша добрая матушка меня, дуру такую, и взяла. Несколько лет прошло, меня уж и в рясофор постригли, и не разу я не пожалела, что в монастырь пошла. А то, что красоту природы и вообще искусство люблю, так ведь в монастыре только истинная красота и открывается. Та духовная красота, которая мир спасет. Светские искусствоведы с литературоведами гадают, что это за красота такая, о чем это Достоевский писал. А Красота‑то Эта – Христос.

– Ну, Неонилла, – перевела дух монахиня Фекла, – исто-о-ория у тебя! Книгу написать можно. Таких Неонилл нет во всем мире – одна здесь, а другая в Сибири, как у нас говорили. Спаси Господи, что поделилась. И как только тот зверюга тебя помиловал, не пойму. Да-а. Господь сохранил.

– Не зверюга он. Я в его глаза заглянула, когда он передо мной на мгновенье остановился. Грустные у него глаза были, безнадежно грустные… Ладно, матушка, – спохватилась инокиня Неонилла, – совсем я тут заболталась. Прости. Завтра вставать рано, а еще молитвы «На сон грядущим» прочитать нужно. Мать-игумения не похвалит за поздние разговоры.

– Ты меня прости, сестра. Загляни на днях в пошивочную, мы скоро облачение священническое шить кончим. Тебе ведь везти.

– Хорошо, матушка, загляну. С Богом. Ангела Хранителя.

– И тебе того же, солнышко.

Глава девятнадцатая.

Гора соблазнов

Влас вышел из метро. Погода хмурилась. Ночью неожиданно потеплело, и утром пошел снег с дождем. Из‑за слякоти то и дело приходилось перепрыгивать через огромные лужи, наполненные густой темно-бурой кашицей. Влас не раз пожалел, что он не на машине (его «Жигули» конфисковали после суда). Порасспрашивав прохожих, он без особого труда нашел нужную улицу и автокомбинат. Около ворот повернул налево и поднялся вверх по железной лестнице. Как и говорил Князев, перед Власом предстала небольшая бетонированная площадка, в глубине которой вырисовывалась мощная металлическая дверь. Около двери Влас увидел большую табличку красивой чеканной работы под старину, с длиннющей надписью. Надпись гласила: «Благотворительный Фонд Широкого Профиля «Утренняя Звезда» – Филиал Содружества Автономно Творящих Авторов, Независимых Агентов».

– Что за абракадабра? – поморщился Влас и нажал кнопку переговорного устройства.

– Вы к кому? – раздался из микрофона суровый мужской голос.

– Я по приглашению Князева.

Замок щелкнул и открылся. Влас потянул дверь. Она поддалась, и он вошел внутрь. В холле его встретил крепкий молодой человек в военизированной форме. Он как‑то неприятно улыбнулся и, указывая Власу на лестницу, сказал:

– Господин Князев ждет. Второй этаж. Кабинет номер один. Влас поднялся на второй этаж и оказался в небольшом коридоре, где, кроме кабинета номер один, находилось еще три других кабинета. Однако, все двери были плотно закрыты, и никаких признаков жизни не наблюдалось.

– Можно?! – громко спросил Влас, постучав в дверь кабинета номер один.

– Пожалуйста-пожалуйста, дорогой Влас Александрович, – раздался из‑за двери деланный голос Князева.

Когда Влас вошел в кабинет, ему бросилась в глаза поразительная роскошь, мало сочетавшаяся с простотой обстановки холла и коридора, да и с самим серым невзрачным строением, в котором разместился офис.

Князев восседал за массивным квадратным столом из красного дерева, в высоком кожаном кресле с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Над столом висела большая, но в то же время изящная хрустальная люстра. Почти всю правую и левую стены кабинета занимали антикварные книжные шкафы. Содержание шкафов было не менее антикварным. На полках красовались ряды старинных книг в кожаных, тисненых золотом переплетах. Пол был устлан мягким темно-коричневым ковром такой толщины, что нога проваливалась в него чуть ли не по щиколотку. Но самым необычным было то, что в кабинете совершенно отсутствовали окна. Можно было предположить, что одно единственное окно все же располагалось в стене за спиной Князева. Однако почти все пространство этой стены занимало величественное зеркало в резной деревянной оправе. «Странный кабинетик», – оценил Влас.

– Очень рад, любезный Влас Александрович. Чрезмерно рад, – приветствовал гостя Князев, протягивая к нему обе руки. Внешность Князева оказалась под стать голосу – как будто бы милому, но с червоточиной слащавой лицемерности. Это был сухопарый крепкий мужчина лет сорока с чувственным ртом, высоким лбом и острым подбородком, украшенным клинообразной бородкой. Держался он крайне любезно, даже согнулся в уважительном поклоне, но взгляд его колких бегающих глаз, казалось, не предвещал ничего доброго.

– Милости просим, садитесь, голубчик, – продолжал в прежнем духе Князев, усаживая Власа на опять‑таки антикварный стул, обтянутый парчой и имевший высокую витую спинку. – Мы посетителей очень любим, особенно нуждающихся в благотворительной помощи. Ведь сколько ныне несчастных, гибнущих душ! И всем помочь хочется, – говоря это, Князев уже сервировал стол. Непонятно, откуда он извлек бутылку греческой метаксы, коробку прозрачного желтого лукума, орешки в сахарной пудре и еще какие‑то восточные сладости.

«Грек, что ли?», – мысленно предположил Влас.

– Черный кофе будете? – поинтересовался Князев.

– Нет. Спасибо, господин Князев, я и коньяк не буду. Давайте лучше о деле.

– О деле так о деле, – неожиданно серьезно согласился Князев и уже не ласково, а пронзительно посмотрел на Власа, так что тому стало не по себе.

«Ну и типчик», – подумал Влас.

– Стало быть, Влас Александрович, вам денежная сумма требуется на вызволение несчастной жертвы из сетей аморального бизнеса?

– Простите, а откуда вы все‑таки об этом знаете, господин Князев? Как вы вообще про меня узнали, мой номер телефона, например?

Лицо Князева приняло театрально-скорбный вид, и он полным трагизма голосом ответил:

– Люди, находящиеся в беде, не интересуются такими мелочами. «Просящему у тебя – дай», не так ли? И, следовательно, «у дающего тебе – возьми». Не удивляйтесь, Влас Александрович, – это наша работа. Наша работа – помогать людям, и мы ее делаем хорошо. Но, как вы сами понимаете, никакой мастер не выдает секреты своего искусства.

– Признаться, пока не понимаю. Вы что, телефоны прослушиваете, что ли?

– Ох, телефоны… – вздохнул Князев, снисходительно улыбнувшись. – Минуту терпения, и вы все поймете. Я должен огорчить вас, Влас Александрович, той суммы, о которой вы просили вашего друга, будет совершенно недостаточно. Заведение мамаши, ее, кстати, зовут Екатерина, кличка – Гретхен, контролируется весьма серьезной группировкой, возглавляемой неким Юлием Юрьевичем Замоскворецким, кличка – Жан. Вам все это, конечно, ни о чем не говорит. Так вот, эти люди своих девочек просто так не отдают. В принципе, они их вообще живыми не отдают, но исключения возможны. Эти исключения зависят от денег, – Князев повысил голос: – От очень больших денег, Влас Александрович!

Влас пораженно молчал, в то время как Князев продолжал:

– Они запросят у вас не пять, а пятьдесят тысяч долларов!

Влас судорожно сглотнул и осипшим голосом переспросил:

– Пятьдесят?

– Вот именно что пятьдесят, дорогой мой Влас Александрович. Вы побледнели что‑то. Выпейте все же метаксы. Чудный, знаете ли, коньячок.

– Продолжайте, господин Князев. Я вас внимательно слушаю, – собрав все душевные силы, сказал Влас.

– Продолжение будет всецело зависеть от вас, Влас Александрович. Безусловно, мы, исходя из задач нашего Фонда, готовы предоставить вам необходимую сумму.

– Что, пятьдесят тысяч долларов?! – вырвалось у Власа.

– Долларов, голубчик, долларов, не рублей же. Теперь прошу внимания! – Князев поднял указательный палец, и лицо его приняло официально-торжественный вид. – А вы со своей стороны…, – последовала многозначительная пауза, – должны заключить с нами контракт!

– Какой контракт?

– А вот, ознакомьтесь.

Князев взмахнул рукой и то ли из‑под стола, то ли из рукава (как показалось Власу) достал какую‑то грамоту, свернутую трубочкой и перевязанную кумачовым бантом. Сняв бант, Князев развернул грамоту на столе перед Власом. Это был плотный лист добротной беленой бумаги. Края грамоты обтекала аккуратная рамочка, в виде декоративной змейки. Текст, набранный на компьютере, гласил:

Контракт

Власа Александровича Филимонова с президентом БФШП «Утренняя Звезда», являющимся правомочным представителем организации САТАНА.

§1. Я, Филимонов В. А., получил от БФШП «Утренняя Звезда» (Филиал организации САТАНА) пятьдесят тысяч долларов США (US$50.000).

§2. БФШП «Утренняя Звезда» (Филиал организации САТАНА) обязуется и далее оказывать всевозможную материальную и моральную помощь Филимонову В. А. до окончания его земной жизни.

§3. Указанные в параграфе первом сумма и в параграфе втором помощь будут получены Филимоновым В. А. при условии, что в момент окончания его земной жизни он добровольно передаст свой душевно-духовный субъект в полную собственность БФШП «Утренняя Звезда» (Филиал организации САТАНА).

Дата:…………….

Подписи сторон, заключивших контракт:

…………………(Филимонов В. А.)

…………………(Князев С. К.,

правомочный представитель организации САТАНА).

Прочитав контракт, Влас подскочил со стула:

– Издеваетесь?!

– Влас Александрович, – неодобрительно покачал головой Князев, – издеваться над нами будут в аду. Так, по крайней мере, нам обещают небесные благотворители. А мы, земные благотворители, напротив, не издеваемся, а помогаем, чем можем, людям.

– Вы что, хотите, чтобы я душу сатане продал?!

– Зачем же так упрощать, Влас Александрович, – невозмутимо парировал Князев. – Вас аббревиатура САТАНА смущает? Простите, я не объяснил. Наш Благотворительный Фонд является филиалом Содружества Автономно Творящих Авторов, Независимых Агентов, сокращенно САТАНА, а ваш покорный слуга – правомочный представитель этого самого Содружества Автономно Творящих Авторов, Независимых Агентов. Вот и все! А вы уже, наверняка, «Мастера и Маргариту» вспомнили, Воланда и всякие сказки? Разве дело в названии, голубчик? Ну называлась бы эта организация не САТАНА, а скажем, Благотворительный Универсальный Дом Дипломированных Авторов, сокращенно БУДДА или там – Ассоциация Либерально-Леворадикальных Авторов Храмоведов, сокращенно АЛЛАХ, это что, изменило бы дело?

– Вот именно, что не изменило! Я не желаю более слушать ваш бред. Я, хоть и плохой, но православный христианин. Моя душа принадлежит Христу! Только Христу! И никаким ассоциациям и фондам, я ее за чечевичную похлебку продавать не собираюсь! Лучше пострадать, чем пойти на такое!

– Продать душу? Что за высокопарный слог? Ученые, голубчик, до сих пор спорят, есть ли она, душа, и что она такое. А мы, представляете, какую невиданную благотворительность людям оказываем? Даем безвозвратно огромные деньги и за что? За какую‑то там душевно-духовную субстанцию, которой, может быть, и в помине нет! Ну, а что касается вашего пламенного желания пострадать, то не торопитесь так‑то уж… Пострадаете, обязательно пострадаете, дорогой Влас Александрович. Не настрадались еще в заключении‑то? – с деланным сочувствием спросил Князев.

– Кто бы вы ни были, Князев, кого бы вы ни представляли, мне с вами говорить больше не о чем. Свои проблемы я буду решать сам… то есть, с Божией помощью, но уж не с вашей – точно!

– А вы нас Богом не пугайте, дорогой Влас Александрович, – зашипел Князев, – в Бога мы тоже веруем, и, между прочим, трепещем, милостивый государь! Ну, довольно лирики. Я задержу ваше внимание еще только на одну минуту. Ознакомьтесь вот с этим.

Князев выдвинул верхний ящик стола и положил перед Власом какой‑то документ, учтиво предупредив:

– Копия, так что рвать бессмысленно.

Влас пододвинул к себе лист бумаги. Оказалось, что это заявление священника Понтия в милицию, в котором говорилось, что гражданин Филимонов приходил в храм к отцу Понтию (в тот день, когда Влас действительно приходил с Милой), шантажировал и предлагал священнику соучастие в хищении церковных ценностей храма.

У Власа выступили крупные капли пота на лбу.

– Вы хотели пострадать, Влас Александрович? Видите, как быстро начались ваши страдания. Но это только душевные переживания, впереди еще телесные муки. Думаю, как рецидивисту, лет десять вам обеспечено. А захотите, мы вам потом в заключении еще добавим. Можно лет до двадцати, а можно и до пожизненного. Жаль только, смертную казнь в Российской Федерации пока в исполнение не приводят. Но может быть, со временем образумятся. Мы уж тогда вас не забудем, будьте покойны.

– Князев!.. Князев! – Залился краской Влас, дрожа от негодования. – Сейчас приедет мой друг!.. И мы с вами разберемся!

– Спасибо, что предупредили. Мы мигом все уладим. А то, знаете ли, из‑за вас и невинные люди пострадать могут, ваш друг, например. А жалко ведь. Добропорядочный многообещающий молодой человек. Так что мы с его приездом пока переиграем.

– Князев, – простонал Влас, – вы бес во плоти!

– Опять русскую классику вспомнили! Ох, уж мне эти литераторы. Достоевские всякие. Понавыдумывают, позапугивают людей. Черт знает что!

– Господи Иисусе Христе, – неожиданно для самого себя громко произнес Влас, – Сыне Божий, помилуй мя, грешного…

Князев съежился:

– Минуточку, – прежним заискивающим голосом попросил он. – Влас Александрович, зачем же вы так? Мы же с вами еще беседу не окончили. Если я вас обидел словами своими, то ведь, знаете ли, не специально. Я же только перспективу вам реальную нарисовал. Но ведь и выход вам был указан. Влас Александрович, голубчик, я вам не только копию, я вам оригинал заявления злопыхателя этого и лжеца Понтия отдам. Вы его судить будете за лжесвидетельство, а мы вам поможем. Только… Только, голубчик, подпись вашу поставьте… на контракте, – умолял Князев с видом человека, постепенно теряющего надежду.

Влас встал. Вынул из под рубахи нательный крест, подарок Гостя, и держа его перед собой, медленно и громко начал читать молитву Иисусову:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий… – прочтя молитву трижды Влас остановился от неожиданности, потому что Князева в кабинете больше не было. Если бы Власа спросили, видел ли он, как Князев исчез, то Влас ответил бы отрицательно. И действительно, никакого чудесного исчезновения он не заметил. Но факт оставался фактом – Князева в кабинете не было, хотя входная дверь как будто бы оставалась закрытой.

Влас обошел письменный стол и открыл верхний ящик. В пустом ящике одиноко лежал оригинал заявления отца Понтия в милицию. Влас, не долго думая, сунул его в карман. Не удержавшись, он заглянул и в нижний ящик стола. Там он увидел кобуру и милицейскую корочку. Открыв удостоверение Влас, вздрогнул и перекрестился. С фотографии на него, зло улыбаясь, смотрел господин Князев, но только в форме сотрудника милиции. Рядом значилось: «Майор Князев С. К.». Влас бросил документ в ящик. Выходя из кабинета, он забрал со стола и копию заявления отца Понтия. Стараясь не стучать каблуками по лестнице, Влас быстро спустился на первый этаж. К его великому удивлению, охранника у дверей не оказалось. Офис, и без того поражавший своим безлюдьем, теперь казался напрочь вымершим. Влас нажал кнопку рядом с входной дверью, замок щелкнул, и он с легким сердцем покинул злополучный фонд.

Вихрем спускаясь по железной лестнице, Влас подумал: «Как на горК соблазнов побывал!». У первого встречного он выяснил, что время уже без пятнадцати двенадцать. «Почему Влад не приехал? – недоумевал Влас. – Я ведь ему не отзвонился в одиннадцать». У входа в метро Влас хотел было позвонить другу по телефону-автомату, но оказалось, что для это нужны какие‑то специальные карточки, о которых он понятия не имел. «Совсем отстал от жизни в своей Сибири», – сокрушался Влас. Он зашел в коммерческий магазин, расположенный рядом с метро, и попросил разрешения воспользоваться местным телефоном. Ему разрешили.

– Что же ты не приехал?! Я еле ноги унес! – обрушился на друга Влас, когда тот снял трубку.

– Эй, Влас, хватит уже… Что за глупые шутки?

– Какие шутки? Ты же вчера обещал приехать на Киевскую, если я до одиннадцати не отзвонюсь.

– Ты чего дурака валяешь или вправду с ума сошел? – рассердился Влад. – А кто мне без пяти одиннадцать позвонил и сказал, что все о’кей, Пушкин что ли?

Влас понял, в чем дело, и спокойно ответил:

– Не Пушкин, но и не я, а господин Князев, президент фонда «Утренняя Звезда». А знаешь, почему «Утренняя Звезда»?

– Чего?

– Потому что «денница падшая заутра – звезда утренняя», – это про сатану так в Священном Писании говорится…

– Влас, дорогой, – взмолился Влад, – у меня куча серьезных дел. Сегодня с билетами на Бангкок страшные проблемы. Голова кругом идет. Честное слово, я рад бы тебе помочь, но тебе, видимо, поможет только психиатр! Извини.

– Влад, клянусь, я тебе не звонил сегодня ни разу! Это он, Князев! Тебе, брат, и не снилось что это за… – Влас хотел сказать «человек», но споткнулся на слове и сказал, – …тип!

– Ну, Влас, пеняй на себя. Я сейчас твоему Князеву мозги вышибу. Но, если он при этом невиновным окажется, сидеть будешь ты! Понял?!

– Не нужно ничего вышибать. Я просто хотел узнать у тебя… и предупредить…

– Нужно! – Крикнул Влад и бросил трубку.

Девушка-продавщица, разрешившая Власу позвонить, теперь со страхом смотрела на него, бестолково хлопая длинными наклеенными ресницами.

– Простите, – смущенно пробубнил Влас и вышел на улицу.

«Что же делать? – переживал он. – Бежать в офис, спасать Влада? Или… Нет, пойду‑ка я в церковь. Нужно душу отвести. Я тут бессилен. Только Господь… Только Господь. Мне ведь сегодня еще с мамашей разговор предстоит. А Влад пусть хотя бы раз в жизни лицом к лицу с реальностью встретится. Может, прекратит тогда за миражами гоняться, да и меня поймет. Пусть! Господи, спаси, сохрани и помилуй Влада, Сам, имиже веси судьбами».

Глава двадцатая.

Рукопись «Начальник тишины»

III. Монашество

* Монашество – это постоянное избрание Неба. Избрание ежедневное, ежечасное и всежизненное. Избрание Неба в противовес обманчивым прелестям мира сего.

* У настоящего монаха нет прошлого, но не стоит его жалеть, ибо ему принадлежит вечное будущее.

* Чтобы стать монахом и тем более пустынником, нужно сделать для себя одно маленькое открытие, нужно понять и принять то, что если ты, начиная с этого дня, вычеркнешь себя из внешней жизни мира, то все будет идти по-старому, все будет совершаться как и всегда, по воле Божией. А лукавый внушает нам гордую мысль, что без нас не смогут сделать того‑то и того‑то. Это обман. Особенно этот обман становится явным, если он воздвигает мысленную преграду на пути к монашеству, – к жизни неотмирной и всецело покаянной.

* До ХХ века монашествующие, превосходившие современных иноков духовными силами, с великим трудом и скорбями проходили поприще спасения. Что же сказать про нас немощных, про наше жительство в современных немногочисленных в СССР обителях, куда ворвались такие новшества, как электричество, радио, телефон, фотоаппарат, а иногда и телевизор?! А что же будет, когда железный занавес падет (а это будет, видимо, скоро) и с запада хлынут в Россию невиданные достижения прогресса, благодаря которым в монастырь по проводам войдет весь цивилизованный мир, весь земной шар втиснется в иноческую келью, со своей суетой, томящей дух? Когда связь, возможно, через космические станции будет такой молниеносной, что исчезнут расстояния, а телефон и сверхтелевизор будут уже не один на весь монастырь, а чуть ли не у каждого монаха?

Святые отцы прошлого и не ведали о тех многоразличных кознях, которые лукавый строит инокам при помощи новшеств технического прогресса. Из сего, впрочем, не следует, что новшества плохи сами по себе, но явно то, что иноку, особенно новоначальному, они приносят больше вреда, чем пользы. И неудивительно, ведь все названные новшества так или иначе приносят в монастырь дух мира сего, во зле лежащего, в то время как монашество есть духовное бегство от духа мира.

Что же делать?

Новоначальным инокам, безусловно, следует вовсе отказаться или сократить до минимума пользование подобными новшествами цивилизации.

Огромное преимущество имеют те уединенные скиты и пустыни, где по бедности или сознательно (что особенно ценно) братия живет нестяжательно, отказывая себе в использовании всех этих плодов прогресса. Насельники таких обителей сразу же устраняют огромное число козней и соблазнов лукавого, коих невозможно избежать в обителях, где нестяжание забыто и братия, хотя отчасти и вынужденно, шагает в ногу со временем.

* Пожив достаточно в монастыре, я узнал различные монашеские типы. Конечно, типами, которые я перечислю, монашество не исчерпывается, но мне они встречались довольно часто. Причем, если некоторые из монахов более соответствовали какому‑то одному из этих типов, то в себе я видел их все сразу. Замечу, что духовная немощь иноков нашего времени не перечеркивает монашеского идеала как такового; она лишь свидетельствует о великой трудности спасительного монашеского пути.

Вот типы, подмеченные мной:

политик – он устремлен ко всему внешнему, а не ко внутреннему, это внешний человек, ушел из мира, но живет, как на Красной площади;

обыватель – он утонул в хозяйственной рутине, осуетился, измельчал, стал практично-пошлым;

карьерист – он рвется к должностям по трем причинам: движимый тщеславием, либо желанием властвовать, либо стремлением получить причитающиеся начальствующим блага;

философ-демагог – он много и без конца говорит о духовном, но ничего не делает для духовного самосовершенствования, ибо он пустой мечтатель, духовный Обломов.

Есть и еще монашеский тип, к которому бы я очень желал принадлежать, который только и может именоваться иноком, то есть иным, не таким, как все, это – смиренный молитвенник, кающийся грешник уже приблизившийся к святости, но об этом не подозревающий, проходящий долиной земного плача, но всегда радующийся и непрестанно молящийся. По его молитвам Бог милует человечество, ожидая покаяния грешников. Увы, я не могу отнести себя к этому лучшему типу иноков, но, по милости Божией, встречал людей такого рода и, что удивительно, не только в монастырях, но и в миру…

* Тот монах, кто один беседует с Богом день и ночь.

* Если монах ходит в гости к мирским людям, то про него справедливо сказать, что он, отрекшись от мира, временами все‑таки ходит в гости к миру.

* Из патериков и отечников видно, что старцы – это те, кто достиг высших ступеней христианского совершенства, а потому они могут нуждающихся наставлять. Что значит – «нет старцев»? Это значит, что мало ныне людей, достигающих, благодатию Божией, высших ступеней совершенства. Но «малочисленность» и «отсутствие» – не одно и то же.

* Наш Путевождь – Христос, Он – наша Истина. Но какая это Истина? Не гордая, не самонадеянная, не ослепленная собственной правотой, но кроткая и смиренная сердцем. Вот такой Истины поищи, монах.

* Не стоит удивляться тому, что монашество у нас не монашеское, что редки плоды на его древе. Возьмите, к примеру, молодого монаха: будут ли его учить деятельной непрестанной молитве? Не просто наставлять, ибо наставление – это слова, а именно станут обучать до тех пор, пока наука эта будет усвоена? Увы, в большинстве случаев нет! Ну, так какого же духовного плода можно ждать от монашества? И ведь тут ни администрирование, ни, тем более критика и осуждение не помогут. Здесь нужен возврат к основам древней монашеской жизни, ведь суть жизни монаха с веками не изменилась, а потому важно проникнуть под весь исторический слой обрядовости и понять, что монах – это не просто человек в черной одежде, а это – неугасимая свеча покаяния, молитвенного сокрушения о грехах своих и всего мира, отречение от суеты века сего, богоизбрание, смерть прежде смерти, жизнь вечная уже здесь, на земле. Вот если на такое монашество решится новоначальный послушник, если к такому житию устремится, то из него выйдет, с помощью Божиею, истинный монах, а не просто носитель черных одежд.

* Непрестанное хождение в смиренной молитве пред Богом – вот что необходимо монаху, иначе не дотянуть от Причастия до Причастия, да и не сохранить благодати Причастия.

А мы оттого и слабы духовно, и монахи, и миряне, что оживаем только по воскресеньям и праздникам, когда причащаемся, а в остальное время нет в нас духовной жизни, ибо небрежем, преступно небрежем о молитве Иисусовой и умном делании.

* Некоторые думают, что если монах во всем не подобен Ангелу, то это плохой монах. В действительности же, путь монаха: сознавать, что недостойно носишь равноангельный иноческий образ и плакать об этом.

Не тот подобен Ангелу Божию, кто мало ест и мало спит, ибо падшие Ангелы совсем не едят и не спят, а тот, кто подражает святым Ангелам, их постоянству в добре, их смиренному суждению о себе самих. Потому монах и должен непрестанно каяться и оплакивать свое недостоинство, а не мечтать о том, как бы Ангелом стать.

* Человек там, где его сердце. А сердце человека там, где его сокровище, т. е. то, что было получено с кровью (со-кровище), с великим трудом, с подвигом.

Для некоторых сокровищем являются плотские удовольствия; для других – работа, для иных – творчество. Сокровище инока – непрестанная молитва.

* Делание непрестанной молитвы – это не увлечение и не развлечение, это образ жизни инока. Чистую созерцательную молитву дарует ему Бог после многоскорбного подвига, после духовного пролития крови.

Человек, выбравший дело своей жизни, обычно стремится достичь в нем совершенства. Дело жизни монаха – непрестанная покаянная молитва. А все остальное, будь то миссионерство, ремесло, администрирование должно восприниматься иноком как своего рода необходимое рукоделие, чтобы отрабатывать свой хлеб. Все внешние послушания нужно насыщать молитвенным деланием так, чтобы это делание было не просто фоном, но стержнем их. Послушания не должны обладать сердцем инока, его сердцу подобает всегда быть обращенным ко Господу Иисусу Христу, через благодатную молитву Иисусову.

* «Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя». У каждого христианина свой Иерусалим. Для инока Иерусалим – это его иночество.

Когда инок оставляет свой Святой Град – свое сердце, монастырь, келью, уединение, и выходит в мир, то попадает на реки Вавилонские в землю чужую. «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом… Како воспоем песнь Господню на земли чуждей?». Невозможно воспевать священную песнь непрестанной молитвы в земле чужой, молчит сердце, уходит молитва, а с нею уходит Бог.

Скорее, скорей в Иерусалим, в Святой Град своей иноческой обители, кельи, уединения, сердца. Там вернется молитва, зазвучит священная песнь покаяния, снизойдет огонь Духа. Неприметно и властно войдет Христос даже и сквозь затворенные двери обители, кельи, сердца, как некогда вошел он к апостолам в один из домов Иерусалима. «Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя».

* Монашество – это инакобытие. Хотя, говоря шире, инакобытие – это не только монашество, а вообще Христианство.

Глава двадцать первая.

Переговоры

С Киевской Влас поехал на Таганку, на свое любимое Болгарское подворье. Когда он приехал, служба уже отошла, но храм не был закрыт. Помолившись, купив свечей и оставив записочки у свечного ящика, Влас поехал домой. Там он наскоро перекусил, взял «Молитвослов» и отправился к Василисе.

Василиса, как и вчера, с нетерпением ждала его. Поздоровавшись, Влас сказал:

– Горячий сегодня день выдался.

– Случилось что‑то?

– Как будто та история с Гостем получила свое продолжение.

– Гость опять приходил? – обрадовалась Василиса.

– Нет, не Гость… Похоже, с противоположного полюса приходили. Объявился какой‑то Фонд и еще Содружество, язык сломаешь названия выговаривать, короче, сатанисты настоящие. Они за нами следят. Знают и про меня, и про тебя, и про все ваше заведение. Кстати, как мамашу вашу зовут?

– Катя-Гретхен.

– Во-во, так мне и было сказано! – оживился Влас. – Сейчас Влад с ними разбираться поехал. Посмотрим, что он навоюет. Живой бы остался…

Они помолчали.

– Нерадостные у меня предчувствия. Нехорошо это. Видно, вера у меня еще очень слабая, – возобновил разговор Влас. – Знаешь, а я, пока в метро к тебе ехал, еще одно стихотворение сочинил, под стать настроению.

– А говоришь, не поэт? – улыбнулась Василиса.

– Я не специально, честное слово. Само как‑то получилось. Хорошо еще, что у меня с собой ручка и записная книжка были. Прочитать?

– Конечно.

Влас полистал записную книжку, нашел нужную страницу и прочел:

Притча о самолетах

Синий ветер, пронзающий мглу,

бело-серая дымка земли,

самолет набирал высоту,

возвратиться не было сил.

Пели крылья железную песнь,

словно угли горели огни,

самолет оглянулся на жизнь,

как на город, мерцавший вдали.

А навстречу другой самолет

прорывался сквозь воск высоты.

Самолеты сошлись, как персты,

и продолжили вместе полет.

Они падали молча, как снег,

словно тополя медленный пух,

как молитвенный жест двух рук,

они каялись, зная свой грех.

Пять минут до земли, и трава

оборвет их последний полет.

Церковь празднует день Покрова.

Каждый сам выбирал самолет.

– Ну как? – смущенно спросил Влас.

– Ты про самолеты написал, а я недавно вспоминала песенку Галича про кораблик. Песенка грустная, но светлая. А ты случайно не про те самолеты написал, которые недавно в Америке в небоскребы врезались?

– Может быть, и про те тоже… Но вообще‑то самолеты – это люди.

– Мы с тобой? – Василиса серьезно посмотрела на Власа. – Влас, мы что, погибнем?

– Ты уж скажешь.

– Влас, ты мне вчера обещал, что мы вместе молиться будем.

– Точно, давай помолимся за тебя, за Влада и за всех нас. Я «Молитвослов» и свечи церковные принес. Спички есть?

– Нет. Есть зажигалка для приходящих. Я‑то не курю.

Влас возжег три свечи перед Василисиной иконкой Спасителя. Затем опустился на колени, открыл «Молитвослов» и прочел:

– «Канон умилительный ко Господу нашему Иисусу Христу».

При этом он перекрестился и выразительно посмотрел на Василису. Она тоже опустилась на колени и перекрестилась.

– «Во глубине постла иногда фараонитское всевоинство преоруженная сила…», – стараясь подражать чтению в храме, напевно затянул Влас.

После канона ко Господу, Влас прочел «Канон молебный ко Пресвятой Богородице, поемый во всякой скорби душевней и обстоянии», «Канон Ангелу Хранителю» и «Канон покаянный ко Господу нашему Иисусу Христу». Пока Влас читал, Василиса то плакала, то вдруг утихала и замирала, как ребенок на руках матери.

Только Влас окончил чтение, как в дверь постучали. Раздался писклявый голос мамаши:

– Васька, за часами следи! Уже лишние пять минут прохлаждаетесь. С тебя вычтем!

– Он выходит уже, мамаша! – испуганно закричала Василиса и бросилась тушить свечи перед иконой.

– Закругляйтесь, закругляйтесь, – послышался из‑за двери голос удаляющейся мамаши.

– Василиса, – торжественно и строго сказал Влас, – мы с тобой сейчас канон Богородице читали. Там Христос красиво так именуется – Начальником тишины. Мы, когда молились с тобой, то эту Божественную тишину чувствовали. А когда такую тишину чувствуешь, – значит Бог рядом. Он ведь не в шуме, не в громе и не в блеске приходит, а в певучих волнах сияющей тишины… И сразу после молитвы – крик мамаши, суета. Чувствуешь разницу? Нет Бога в крике. И ты не суетись, и прошу тебя, – ничего не бойся. Благослови меня, я иду на войну за тишину… за твою тишину, Василек, за тишину Христову.

– Как благословить?

– Перекрести меня вот так, – Влас начертал в воздухе крест, – и скажи: Бог тебя благословит.

Василиса вся собралась в трепещущий комочек, как будто от ее благословения зависела теперь жизнь и смерть всего человечества и, плавно перекрестив Власа, прошептала:

– Пусть Бог благословит тебя, воин Христов, – на глазах ее выступили слезы.

– Ну, молись, Василек, – сказал Влас и вышел, оставив в комнате «Молитвослов» и свечи.

Мамаша, откинувшись, сидела на своем обычном месте, в прихожей за столиком, и курила.

– Гретхен, – полным решимости голосом обратился к ней Влас, – разговор есть.

Мамаша на удивление Власа даже бровью не повела, и, медленно затянувшись, стала пускать дым колечками.

Влас сел перед ней и без обиняков спросил:

– Сколько стоит выкупить Василису? Эй, тетя, проснись!

– Мамаша, как будто наперед зная вопрос Власа, загадочно улыбнулась и, смотря куда‑то вверх, неестественно, нараспев ответила:

– Пятьдесят тысяч долларов.

Влас, еще раз c прискорбием убедившись в проницательности Князева, сказал:

– Допустим, я деньги достану. Какие гарантии с вашей стороны?

– С нашей стороны гарантий не бывает. Ведь на все воля Божия, не так ли, господин поэт?

– Спасибо за откровенность, – поблагодарил Влас, отметив странное поведение мамаши.

«Укололась, что ли? – подумал он. – Или здесь тоже бесовские штучки начинаются?».

– Бывай, Катя-Гретхен. Насчет денег я похлопочу. А завтра, по крайней мере, приду, как обычно. Проснись и запомни: завтра! И чтобы без фокусов, – строго наказал Влас и направился к выходу.

Мамаша не реагировала.

Глава двадцать вторая.

План

– Влад несколько раз звонил, просил, чтобы ты ему на мобильный перезвонил, – встретив Власа, сказала мать. – Иди покушай сначала. Я твою любимую рисовую кашу на сгущенном молоке сварила.

– Мамулечка, – ласково ответил Влас, – спасибо тебе, но сегодня среда. Молочное нельзя. Я же стараюсь поститься в cреду и пятницу. Да и тебе хорошо бы пост соблюдать.

– Ой, сынок, забыла я. Ну, добренько, кашу на завтра оставим, я ее в холодильник уберу. Подожди, я сейчас мигом картошку с луком поджарю.

– Вот и хорошо, – одобрил Влас, – а я пока Владу звякну.

В тот момент, когда Влас хотел уже снять трубку, раздался телефонный звонок.

– Слушаю вас.

– Не пойму, кто из нас сумасшедший, – не поздоровавшись, начал Влад. – Ездил я к твоему Князеву.

– И?!

– И никакого там офиса нет.

– Как?!

– Да вот так! То есть здание есть, и офис есть, а Благотворительного Фонда «Утренняя Звезда» нет. У Фонда этого еще вчера аренда на помещение кончилась. Выехали они в неизвестном направлении. Я со своими ребятами подкатил, смотрю – все тихо, как вымерло. Дверь не открывают. Я тогда в правлении автокомбината справки навел, и вот такая картина нарисовалась, называется «Приплыли!», автор неизвестен.

– Влад, я тебе клянусь, что сегодня утром Фонд был на месте, и охрана, и Князев в своем кабинете на втором этаже.

– Может быть и так, я не спорю. Может, они хотели тебя как‑то кидануть и сняться в последний день, такое бывает. Но только, что с тебя взять? Что они от тебя хотели‑то?

Чтобы не пугать друга «мистикой», Влас, не вдаваясь в подробности, ответил:

– Хотели меня купить. Шантажировали.

– Ну и правильно, что не стал с ними связываться. Продаваться, так нормальным людям, а эти ребята мне сразу не понравились. Странные у них прихваты. Явно подставная контора. За ними кто‑то посерьезней.

– Конечно, подставная! – обрадовался Влас. – А стоит за ними Содружество Автономно Творящих Авторов, Независимых Агентов, сокращенно САТАНА…

– Только без мистических комментариев, пожалуйста. Это просто название такое. Вон, на Белорусской, кажется еще при тебе, казино «Вавилон» открылось, так что же это значило, что Москвой стал вавилонский царь править? Как его там? Навуходоносор что ли? Если все в таком духе толковать, свихнуться можно.

– Хорошо, комментариев не будет.

– Ну и славно. Теперь о другом. Пять тысяч зеленых завтра днем жди, как обещал.

– Спасибо, Влад, но эти деньги нам, видно, по другому адресу придется передать.

– В смысле?!

– Я сегодня переговоры вел. Просят пятьдесят тысяч долларов и то без гарантий. Издеваются, короче. Но у меня есть идея. Придется, видимо, тряхнуть стариной. Ты про каких «своих» ребят говорил? Кто они?

– Два охранника из моего офиса…

– Проверенные?

– Один десантник, другой в Чечне поорудовать успел. И у нас себя хорошо показали. А что?

– Мог бы ты завтра мне этих ребят на пару часов дать. Я хочу Василису, ту девочку, с их помощью увезти. Ребятам твоим пять тысяч за труды хватит?

– Ты в уме?! Влас, я же тебе при первой нашей встрече объяснил, что больше не испытываю жизнь на прочность. А ты меня на что толкаешь?

– Лично тебя я завтра не приглашаю, и вообще ни на что не толкаю… Не дашь ребят, не надо. Один пойду. Или хочешь сказать, что ты мне завтра вместо пяти, пятьдесят тысяч баксов выложишь?

– Фу-у-у ты, – выдохнул в трубку Влад. – «Узнаю тебя, Влас, принимаю и приветствую звоном щита!», – продекламировал он. – Что с тобой делать, прямо не знаю? Беда… Денег моим ребятам не нужно. Я тебе парней и так дам. Они у меня на окладе, да и не впервой им. Мы тоже не бумажные кораблики клеим.

– Вот это больше на правду похоже. А то затянул песню: «Не испытываю жизнь на прочность!».

– Да пропади все пропадом! Я тоже с вами пойду! А то и форму потерять можно. Операция сложная будет?

– Ничего сложного. Если бы мы со всей их группировкой войну начали, тогда – да. А так… На квартире обычно только хозяйка заведения да вышибала полупьяный. Девчонки и посетители – не в счет, они не полезут. Так что я, как обычно, закажу встречу. Приедем. Хозяйка мне откроет. Мы войдем и заберем Василису. Единственная сложность – ее документы у мамаши отобрать, но сделать это обязательно нужно. Потом по машинам. Вы, кстати, на двух машинах приезжайте. Своих координат я никому в этом заведении не оставлял. Так что, надеюсь, они нас не вычислят. Василисе все‑таки к родителям возвращаться нельзя будет, по крайней мере, в ближайшее время. Но ничего, что‑нибудь придумаем. Господь поможет.

– Гладко стелишь. А если этот твой вышибала по пьяни завтра меня пристрелит, что я маме скажу?

– Ты все шутишь. А я, кроме шуток, думаю, не нужно тебе завтра с нами идти. Ты ведь не крещенный. Случись что, я себе не прощу.

– Нет, пойду! Пусть тебя совесть мучает. Хотел бы я видеть твое лицо, когда ты моей домработнице под щитом меня принесешь. Она тебе волосы‑то повыдергивает…

– Как ее зовут хоть?

– Машенька.

– Влас, картошка готова, – позвала с кухни мать.

– Иду, мам! – крикнул Влас. – Слушай, Влад, меня зовут. Как договоримся?

– Это смотря, во сколько и где нужно быть.

– Давай в четыре часа на Краснопресненской.

– Идет. На Краснопресненской мы с ребятами машины запаркуем, где с тобой обычно парковали, когда в «Арлекино» ходили. Помнишь?

– Помню… Слушай, а может завтра утром тебя покрестим?! Пойдем в храм и покрестим.

– Ну все, Влас, тебя мама ждет.

– До завтра, – печально попрощался Влас.

Глава двадцать третья.

Первое февраля

Мать Василисы, Ольга Павловна, работала в школе учительницей пения. Еще затемно, отправляясь на работу первого февраля, она обнаружила в почтовом ящике письмо от дочери.

В письме, кроме прочего, Василиса просила спеть свою любимую песенку «Кораблик». С трудом пробираясь по заснеженным улицам среди одноэтажных домов старого Иркутска, Ольга Павловна представляла себе, как, вернувшись с работы, возьмет старенькую гитару и споет для дочери песенку «Кораблик», а дочь в это время в невероятно далекой Москве будет сидеть и стараться услышать песнь матери. «Обязательно услышит!», – думала Ольга Павловна.

* * *

В два часа дня первого февраля Влас позвонил мамаше, чтобы напомнить о предстоящем визите:

– Катя, здравствуй. Это Влас. Я приеду в четыре часа.

– Привет, – ответила мамаша своим обычным писклявым голосом. – Ой, слушай, какой молодец, что позвонил. Сегодня ничего не получится. Приезжай завтра.

От такого поворота событий у Власа чуть трубка из рук не выпала.

– В чем дело?! – возмутился он. – Я же предупреждал!

– Не психуй, малыш, – заигрывающе ответила мамаша, – не все коту масленица.

– Давай, не крути! Толком объясни, почему сегодня нельзя.

– Почему, потому, что кончается на «у», – передразнила мамаша. – Ты кто такой, поэт? Ты хоть задумывался: кто ты есть? Ты – простой человек! Мы, конечно, тебя уважаем и рады у нас видеть, но ты – простой человек. Понимаешь?

– Нет…

– Я перед тобой отчитываться не обязана, ну уж ладно, по дружбе скажу. Сегодня Василису заказал наш постоянный клиент и, между прочим, покровитель. Высокопоставленный человек. Из верхов! – гордо заявила мамаша. – Мы ему отказать никак не можем. Он вне очереди. Се ля ви! Теперь понял?!

После такой новости первым душевным порывом Власа был страх за Василису: «Она не сможет! И что будет?! Ужас! А если ее принудят? Насилие не только над телом, но и над душой! Только бы с собой не покончила или его не убила».

– Вижу, что понял, – ободряюще сказала мамаша. – Да не грусти ты! Я же тебя учила не влюбляться в наших девочек. Но раз влюбился, тогда запомни, поэт, если мы кого любим, то уж любим. А спать – это просто работа, и она на любви не отражается. Так что, если тебя Василиска любит, то не волнуйся, за одну ночь не разлюбит.

Пока мамаша читала Власу нотации, он анализировал ситуацию: «Если сказать, что приеду к другой девочке, и все же с парнями нагрянуть, то шансы в общем‑то те же, что и раньше. Хотя нет, мамаша может что‑нибудь заподозрить. Но дверь‑то она откроет. Правда, этого кадра из верхов охрана сопровождать может. Тогда ситуация осложнится, и все сорвется. И тогда уж в другой раз не сунешься. Может, действительно, до завтра подождать? Но как ждать? Василису‑то не бросишь?».

– Спасибо за объяснения, – поблагодарил Влас и, стараясь глубже вдыхать, чтобы не было слышно дрожи в голосе, спросил:

– Кать, а как Василиса к перемене расписания отнеслась?

– Ой, она обрадовалась. Я же тебе доходчиво объясняю: мухи отдельно, котлеты отдельно. Не путай любовь с работой. Допустим, она тебя любит. Но что она за тебя получает? Копейки. А за этого субчика она жирный навар получит. Денежки‑то ей тоже нужны. Вот она и обрадовалась. Прямо расцвела вся и бросилась прихорашиваться и лицо красить.

– Правда?!

– Наивный мальчик, – посетовала мамаша. – Голая правда, абсолютно голая! Береги себя. Завтра приезжай обязательно. Василиса будет счастлива. Гуд ба-а-ай.

Мамаша повесила трубку. У Власа на глаза навернулись слезы.

* * *

Возвратившись с работы, Ольга Павловна еще раз перечитала письмо дочери. Тяжело вздохнула. Грустна была разлука. Утешало лишь то, что у Василисы в столице все хорошо складывалось.

«Вот папочка порадуется письму», – предвкушала Ольга Павловна. Она сняла со стены портрет Василисы и поставила его в центре круглого стола, который был покрыт красивой, но уже выцветшей скатертью. Перед портретом Ольга Павловна установила на подсвечнике белую парафиновую свечу. Потом она бережно погладила висевшую на стене дедушкину итальянскую гитару и, устроившись с ней напротив портрета, запела своим плакучим, как ветви ивы, голосом:

Я кораблик клеила,

из цветной бумаги,

из коры и клевера,

с клевером на флаге.

Он – зеленый, розовый,

весь в смолистых каплях,

золотой, березовый

славный мой кораблик.

А когда забулькают ручейки весенние,

дальнею дорогою, синевой морской

поплывет кораблик мой к острову Спасения,

где ни войн, ни выстрелов – солнце и покой.

Я кораблик ладила,

пела, словно зяблик…

Зря я время тратила –

сгинул мой кораблик.

Не в грозовом отблеске,

в буре-урагане –

попросту при обыске

смяли сапогами…

Ольга Павловна остановилась, не спев последний куплет. Слезы сдавили горло. «Какое светлое и грустное чувство. Как после молитвы, – думала она. – А я ведь так мало за дочь молюсь. Мне батюшка в церкви говорил, что молитва матери со дна моря достает. А я…». Ольга Павловна отложила гитару, прошла в угол комнаты, где на серванте стояло несколько икон, и со слезами обратилась к Матери Божией:

– Матушка родимая, Богородица. Ты Сама Мать. Ты всех матерей понимаешь. Сохрани мою доченьку, мой цветочек, мой Василечек. Не умею я молиться, не знаю, что просить. Но Тебе, Пречистая, все без слов известно. Попроси у Господа то, что нужно моей доченьке. Ты Сама знаешь что, Матушка родимая Богородица.

Глава двадцать четвертая.

Из дневника Василисы

1 февраля 2002 г. 4 часа утра.

Дорогие мои мамочка, папа и Влас. Ночью я много молилась Начальнику тишины, Господу нашему Иисусу Христу. Потом я как будто заснула, и мне приснилась фраза (оказывается, такое бывает!). Я отчетливо услышала, как красивый голос произнес: «Даже в тюрьме, сквозь решетку, видны звезды…». Я вздрогнула, проснулась и услышала тот же голос, закончивший фразу: «Напрасно ставят капканы на пути тех, у кого есть крылья».

Я уверена, что слышала этот голос впервые, и, вместе с тем, он показался мне бесконечно родным и близким.

Я подбежала к окну и была поражена невероятной красотой звезд. Таких звезд я не видела никогда. Над Москвой ведь всегда зарево электрических огней. А тут мне казалось, что я нахожусь где‑то под южным небом. Да, это были особенные звезды. Большие, с лебяжье яйцо. На мгновение мне даже показалось, что это те же самые вифлеемские звезды, которые в святую ночь взирали с высоты на новорожденного Богомладенца Христа, на спешащих к Нему волхвов, на греющихся у костра пастухов. Да, конечно, это и были те самые звезды. Ведь жизнь звезд велика. Это мы, люди, прекращаем свой путь на земле, а они остаются…

Мамочка и папочка, я вас очень-очень люблю. Вы самые близкие и дорогие мне люди. И поэтому я записала все это, чтобы потом прочитать вам.

Дорогие, вы еще не знаете Власа. Познакомьтесь – это мой брат. Не удивляйтесь, пожалуйста. Я тоже думала, что у меня нет братьев, а оказалось, есть. О, если бы вы знали какой он смелый. Он настоящий христианский герой! – Жертвенный, кроткий и верный.

У меня очень хорошо и радостно на душе. Самые светлые предчувствия переполняют грудь. Влас обещал спасти меня из этого ада. Мамочка и папочка, вы ничего про мой ад не знаете. Но когда все останется позади, мы с Власом обязательно вам обо всем расскажем. Вы уж простите меня тогда, вашу неразумную дочь.

Сейчас я опять буду молиться. Спите спокойно, мои дорогие. Ведь еще так рано. Спите, а я помолюсь за вас.

1 февраля 2002 г. 2 часа дня.

Что‑то ужасное! Как переменчива жизнь. Если бы я не молилась почти всю ночь, то вряд ли выдержала бы то, что узнала сегодня днем.

Пришла мамаша и заявила, что сегодня ко мне приедет Князь, а Влас отменяется, и это обсуждению не подлежит. Этот Князь – ужасный и мерзкий тип. Он очень богат, занимает какую‑то важную должность и покрывает грязный бизнес, поэтому перед ним все наши на цыпочках ходят. Он какой‑то маньяк. Как он издевается над нашими девочками! Он и надо мной издевался в ту ночь, когда я потеряла девственность.

Мне пришла на ум мысль, что Князь был первым и теперь ему суждено быть последним перед моим освобождением, но я уверена, что эта мысль от лукавого. Пусть последнего не будет… Никогда!

Влас, ты учил меня довериться Христу и ничего не бояться. Я так и сделаю.

Моя жизнь, мое сердце, моя судьба в Твоих пречистых руках, Начальник тишины. Свобода не покупается соглашательством. С Тобой, Господи, я уже свободна. Правильно говорил мне Влас. И сегодня ночью, Господи, Ты или Твой пресветлый Ангел, или святой, сказал мне такие удивительные слова. Они, словно выгравированы на моем трепещущем сердце: «Даже в тюрьме, сквозь решетку, видны звезды… Напрасно ставят капканы на пути тех, у кого есть крылья». Поистине, я видела вифлеемские звезды сквозь прутья моей решетки, и, поистине, если Ты, Господи, поведешь меня, то мне не страшны никакие капканы.

Пусть Князь приедет. Я покажу ему, что значит видеть звезды сквозь прутья решетки!…

Влас, когда ты ушел вчера, я поняла, что ты не ушел.

Ты подарил мне два очень искренних стихотворения. Я тут сидела, сидела, и у меня тоже написалось стихотворение. Это мой ответный подарок тебе, но не на прощанье, а на встречу. Слышишь? На встречу…

Вот оно:

Ты остаешься

Мигом застывшим нам будет дорога.

Эта дорога, ведущая к Богу,

не размягчится под нашей стопой.

Не заблудиться, не разминуться,

не обронить этот дар круговой.

Трепет надежды – пульс этого слова.

Cила в молитве: «Помилуй, прости».

Ты не уходишь, ты остаешься,

пересекаются наши пути.

Из каждой тропинки на этой дороге

вливается новая жизнь искони.

Посохом ветхим стучит у порога

старица-нежность, касаясь руки.

Мамочка, мне кажется, что именно сейчас ты поешь для меня «Кораблик». Только умоляю, допой до конца. А то я знаю тебя, ты расплачешься и не допоешь. А ведь в этой песне последний куплет самый важный. Допой, пожалуйста. Я думала, что буду плакать, представляя, как ты поешь для меня. Но вот, не плачу. Слезы не к месту в такой день.

Я чувствую, что сегодня случится что‑то очень важное в моей жизни, ведь я решилась и предоставила Господу действовать. И я жду и верю, Он не оставит меня. Я верю, что все будет хорошо, хотя внешние обстоятельства сулят мне обратное… Я верю, что

…когда забулькают ручейки весенние,

дальнею дорогою, синевой морской

поплывет кораблик мой к острову Спасения,

где ни войн, ни выстрелов – солнце и покой.

Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную.

Глава двадцать пятая.

В ночь на второе февраля

В занесенном снегом доме Зеленцовых было тихо. Старинная печь, чуть ли не времен ссыльных декабристов, с расписными фарфоровыми изразцами, напояла теплом весь дом. Сами собой уютно поскрипывали иссохшие деревянные половицы. Маятник настенных часов мерно отсчитывал ход времени.

Белая, как лунь, кошка Снежанка привычно свернулась калачиком на кровати в ногах хозяйки и, наверное, видела сон про заграничную кошачью еду, которую Ольга Павловна покупала ей с получки.

Муж Ольги Павловны, намаявшись на работе (он занимал невысокую должность в городской администрации), спал в своей комнате, как убитый, не видя никаких снов.

Одна только Ольга Павловна бодрствовала. Вернее, она уже часа два как легла, но заснуть ей не удавалось. Все думала и думала. То вспоминала детство Василисы, то свое детство, то их с мужем молодость, то школьные годы дочери, то грустное прощание с Василисой, то мысленно перечитывала ее письма из Москвы.

У Ольги Павловны было какое‑то странное щемящее чувство неоконченного дела. «Что же я не сделала? Что я не доделала сегодня?», – мучилась она вопросом. Постепенно усталость брала свое. Глаза Ольги Павловны стали слипаться, и по телу разлилась сладкая дрема. Она уже почти было заснула, как вдруг…

– Мамочка, умоляю, допой до конца «Кораблик». Последний куплет самый важный. Допой, пожалуйста, – ясно раздался в ночи ласковый голос Василисы.

Ольга Павловна вскочила с постели, словно и не засыпала. Включив свет в комнате, она огляделась по сторонам, ожидая увидеть дочь, настолько живым и отчетливым был ее голос. Сразу настала ясность. «Так вот что я не доделала сегодня!», – поняла Ольга Павловна.

Дрожащими руками она сняла со стены гитару. Полминуты молча смотрела на нее. Потом повесила на место, подумав, что звуки гитары разбудят мужа.

Еще раз оглянувшись по сторонам, Ольга Павловна прошептала:

– Я тебе так спою, доченька. Без гитары. Ладненько?

И глубоко вдохнув, как будто ей не хватало воздуха, Ольга Павловна вполголоса запела, делая особенное ударение на последнем куплете:

Я кораблик ладила,

пела, словно зяблик…

Зря я время тратила –

сгинул мой кораблик.

Не в грозовом отблеске,

в буре-урагане –

попросту при обыске

смяли сапогами…

Но когда забулькают ручейки весенние,

в облаках приветственно протрубит журавль,

к солнечному берегу, к острову Спасения

чей‑то обязательно доплывет корабль.

– Твой корабль доплывет, доченька. Доплывет… И пусть Матушка Божия благословит тебя, – прошептала Ольга Павловна, крестясь на иконы.

* * *

Было уже около двух часов ночи, но Влас не спал. Часа два подряд, не вставая с колен, он читал каноны и акафисты ко Спасителю, Пресвятой Богородице и Ангелу Хранителю, прося оградить рабу Божию Василису от греха. Утомившись, он лег на пол ничком и продолжал молиться своими словами.

Незаметно мысли его перенеслись к событиям прошедшего дня.

Влас вспоминал последний разговор с мамашей, и как потом, немного оправившись, он позвонил Владу и они решили отложить операцию. Решили также, что на следующий день Влас посетит Василису и выяснит ситуацию. Главный вопрос заключался в том, хочет Василиса быть свободной или нет. В принципе, Влас в положительном ответе на этот вопрос не сомневался, но его смутил рассказ мамаши.

«Конечно, мамаша могла и наврать, что Василиса обрадовалась богатому клиенту, – размышлял Влас, – но с другой стороны, какой резон ей врать? Она могла бы просто мне ничего не докладывать. Нет приема, и точка… А если все‑таки мамаша соврала, то получается, я бросил Василису одну бороться с грехом, с этим клиентом, мамашей и со всей их компанией?! Но ведь я поступил так ради спасения всей операции! – пытался оправдываться сам перед собой Влас. – А зачем нужна операция, если Василиса сегодняшней ночью вернется ко греху? Нет, нужно еще молиться за нее! Раз уж я сейчас ничем другим помочь не могу…».

Влас поднялся с пола, открыл мамин «Молитвослов» и продолжил свое «всенощное бдение».

Глава двадцать шестая.

Второе февраля

Понурив голову, Влас шел по свежевыпавшему рыхлому, совсем не февральскому снегу. На душе было муторно. Казалось, он идет на казнь. Чего боялся Влас? Он боялся увидеть в глазах Василисы холод безнадежности и убитую веру. Пройдя немного, он останавливался, словно раздумывал, идти дальше или повернуть назад. Вновь шел. Со стороны Влас был похож на водолаза в тяжелом скафандре, с большим трудом продвигавшегося по морскому дну.

Вот и знакомые контуры сталинской десятиэтажки, чем‑то похожей на мрачную средневековую крепость. Подойдя к подъезду, Влас застал отъезжающую машину скорой помощи. У подъезда почему‑то крутилась мамаша и несколько ее девочек. Василисы среди них не было.

Увидев Власа, мамаша призывно замахала руками. Отведя его в сторону, она доверительно прошептала:

– Такая история получилась… Ты только держись, ты же мужик. Такое дело… Я ж тебя предупреждала, чтоб не влюблялся…

– Ну что, что!? – Влас схватил мамашу за рукав.

Неожиданно она бросилась ему на шею и зарыдала.

– Катя, объясни. Не плачь. Где Василиса? – умолял Влас, догадавшись, что случилось что‑то ужасное.

Вытирая платком потекший макияж и всхлипывая, мамаша пролепетала:

– Она отравилась… насмерть.

После этих слов Влас увидел, что мамаша едет куда‑то вниз, а к нему стремительно приближается небо, как будто он сильно раскачался на качелях. Потом Влас почувствовал тупую боль в затылке, и наступила ночь. Он потерял сознание.

Когда Влас открыл глаза, то увидел испуганное лицо мамаши и сиротливо-голые верхушки тополей на фоне неизменно ясного глубокого неба. Сделав усилие, он поднялся, отряхнул снег, пошатываясь дошел до скамейки и сел. Мамаша сопровождала его.

– Кать, Василиса из‑за меня отравилась? – жалобно спросил Влас.

Мамаша утерла слезу:

– Не из‑за меня же. У меня она жила припеваючи. Я ее в обиду не давала. Баловала ее. Тут появился ты, и жизнь ее спокойная кончилась. Наглоталась таблеток и тю-тю.

– Так… А что же у нее вчера вечером с посетителем твоим именитым было?

– Что было? Да ничего не было. Не приехал он! Не смог. Дела срочные, какое‑то заседание. Кажется в Думе.

– Как не приехал?! – Влас поднялся со скамейки. – А что же ты меня вчера не пустила?

– А что же ты меня не пустила? – передразнила мамаша. – А что же ты не перезвонил, если так в нее втюрился? Перезвонил бы и приехал спокойненько. А девушка ждала. Извелась вся. В голову себе наверняка всякой чуши понабила, что ты ее разлюбил к черту, ну и того… – мамаша тыкнула пальцем в небо.

– Бред! Этого не может быть. Глупость! Какая несусветная глупость. Да нет, ну как это?

– Вот так! А если сомневаешься, можешь навестить твою спящую красавицу в морге. Бедная она, бедная…

Мамаша с видом человека, исполнившего печальный долг, достала сигарету и закурила.

– Такая вот «Шанель номер пять» получилась, – скорбно сказала она, выпустив в небо сизую струю дыма. – Ну, я ушла, поэт. Без валидола обойдешься?.. Долго‑то нюни не распускай. Хорошая была девчонка Василиска, но ничего не поделаешь, жизнь продолжается. Заезжай как‑нибудь, ма-а-альчик, – мамаша кокетливо передернула плечами и двинулась к подъезду.

Влас долго смотрел на черную дыру дверного проема, в котором скрылась мамаша. Потом, очнувшись, поплелся к метро.

По дороге домой Влас пытался осмыслить происшедшее. Разум и сердце были пленены глухой тоской и надсадно ныли, словно их медленно распиливали пилой. «Как мне пережить все это, Господи? – мысленно вопрошал Влас. – Как понять? Милая моя, дорогая сестра, славный ты мой Василек, как же ты могла? Зачем? Разве о такой свободе я тебе говорил? Разве к такой решимости призывал? Это ли тишина Христова? Не поняла ты меня, не поняла, сестренка. Что же ты натворила? Что делать‑то теперь? Как тебя отпевать? Как за тебя молиться? Бессмыслица. Глупость. Господи, прости меня за малодушие и маловерие, вразуми, почему Ты попустил такое? Почему!?».

Придя домой, Влас удовлетворенно вздохнул, увидев, что матери еще нет. Она обязательно обратила бы внимание на его подавленное состояние, а ему сейчас было не до объяснений. Он позвонил Владу и без предисловий выпалил:

– Василиса отравилась!

– Ну, дела! – изумился Влад и подозрительно спросил: – Слушай, а не приснилось ли тебе все это? Ты меня прости, старичок, но, правда, странно. Ты где‑то лазаешь-лазаешь, потом всякие невероятные истории рассказываешь, а как до дела доходит, то ничего и никого. То Князев твой испарился, то свидание с девочкой отменили, то она совсем исчезла. Что дальше будет? Может, ты меня разводишь, братишка?

– Эх, Влад. Не веришь, значит?

– Да верю, верю. Только согласись, странно все как‑то выходит.

– Странно, еще как странно, – печально согласился Влас.

– Извини, Влас, не со зла я. Тебе и так сейчас тяжело. Извини.

– Да ничего… Слушай, давай найдем ее, заберем тело. Похороним хоть по-человечески, отпевать, правда, нельзя…

– Нельзя? Это еще почему?

– Самоубийц не отпевают.

– А чем они провинились?

– Самоубийца – это убийца самого себя. Если простой убийца может еще покаяться до своей смерти, то самоубийца умирает в тот самый момент, когда совершает убийство. А после смерти покаяния нет… Грустно.

– Так мы денег попу дадим. Пусть отпоет.

– Ты не понимаешь, Влад. Причем тут деньги?

– Хоккей. Сам разбирайся с церковными делами. В каком она морге?

– Откуда я знаю? Нужно выяснить.

– Ты хоть фамилию ее знаешь?

– Нет.

– Дело – дрянь. Постарайся фамилию узнать, а я пока по своим каналам поищу…

– Спасибо, брат.

В эту минуту дверной звонок в квартире Власа призывно затренькал.

– Влад, давай. До завтра. В дверь звонят. Мама наверно пришла.

– До завтра.

Влас поспешил открыть дверь. Перед ним стояла девушка лет семнадцати. Черный плащ подчеркивал хрупкую стройность ее фигуры. На голову был накинут капюшон, из‑под которого выбилась прядь русо-рыжих волос, словно колос переспелой пшеницы.

Опешив при виде незваной гостьи, Влас смущенно сказал:

– Здравствуйте. Вам кого?

– Мне вас, – тоже смутившись, ответила девушка.

– Вы, похоже, ошиблись. Я Влас Филимонов. А вам кого?

– Я не ошиблась. Можно я войду на минутку, – все больше смущаясь пролепетала девушка и, оглянувшись, настороженно посмотрела в густой мрак подъезда.

– Входите.

Глава двадцать седьмая.

Рукопись «Начальник тишины»

IV. Пустыннолюбие

* Дорога к пустыне проходит не через пространство, которое легко преодолимо для усердствующего, а через время. Если ты встал на дорогу, ведущую к безмолвному жительству, то по совести испытай своего внутреннего человека и познаешь, далеко ли еще тебе до благословенной пустыни. Иди и не отчаивайся.

* Если выйдешь из Египта и решишься идти через пустыню и если претерпишь ее скорби, то войдешь в землю обетованную. Разумей под Египтом мир сей, под пустыней – безмолвное жительство, а под землей обетованной – спасение души или святость. Итак, путь в землю обетованную лежит через пустыню. Иди же. Господь поведет тебя, если ты призовешь Его.

* Многие из отцов-основоположников монашества начинали свой подвиг с того, что в юности уходили в пустыню. Таково было горение их сердец и сила их произволения подвизаться о Господе. А мы, иноки последних времен, если и перед смертью след пустыни увидим, то и за это должны благодарить Господа. Ибо Он воздаст равную плату пришедшим в седьмой час и в одиннадцатый.

* Я заметил, что мне не хватает решимости идти в пустыню. Много раз я пытался убедить себя логически – и убеждал, но умозаключения не способны укрепить сердце. При отсутствии крепости духовной все доводы рассудка легко выдуваются ветром сомнений. Так я боролся сам с собой довольно долгое время, пока, наконец, ответ был найден. Ведь что подвигало отцов на уход в пустыню? Их души были исполнены (как бы наполнены до краев) желанием мироотречения, ради покаянного молитвенного уединения, ради собственного спасения, ради Господа. Вот этой‑то духовной наполненности, этой решимости как раз и не хватало мне. Выход тут такой: не пытаться убеждать себя логически, а духовно укреплять себя. Но как? – Заимствуя дух от духа писаний и наставлений святых отцов, еще и еще усиливая свою молитву, все более сосредоточиваясь на Исходе. Исход из мира сего предстоит каждой душе. Монах (уединенник) исходит из мира, дабы приуготовить себя, с Божией помощью, к грядущему исходу души из тела, исходу из жизни временной в жизнь вечную. Помоги мне, Господи, всегда помнить об этом, укрепи слабое сердце мое, Господи.

* Пустынник бежит от людей не потому, что он не любит их, а потому, что они ничем не могут помочь ему. Помочь может только Бог. Поэтому пустынник бежит от людей к Богу. А по закону преподобного аввы Дорофея, чем более люди приближаются к Богу, тем ближе по духу и сердцу они становятся друг другу.

* Идти долиною плача – это мое делание. Здесь я один, и никто не может помочь мне. Бог и я. Это делание между Богом и мной. Долина плача – место моего изгнания, область тьмы, выход из которой открывается не в пространстве, а в изменении моего сердца, моей души. Потому что долина плача – это и есть я сам, черный от грехов человек, спасти которого может только Бог и Его любовь.

* Мы проживаем всю трагедию и все торжество мира в своей собственной жизни. Это знают отшельники, и почти не догадываются об этом люди внешние, будь то монахи или миряне. Мы слишком обращены во вне, а надо бы во внутрь. «Внемли себе», – в этом начало нашей христианской философии и дела спасения. Внутри себя увидишь все мировое зло. Его победи, дав место в сердце свету Христову, нетварному свету.

* Уединение нужно для самососредоточения и самопознания. Молитва и очищение помыслов – для привлечения Света. А деятельность и жительство только во внешнем не созидают. Это – пустота, пыль на ветру, дым, который был, и вот нет его.

Глава двадцать восьмая.

Анжела

Девушка вошла, скинула капюшон, и тут Влас узнал ее. Это была Анжела из краснопресненского притона. Он хорошо запомнил ее по фотографии в альбоме, который мамаша демонстрировала ему при первой встрече.

– Вы что на меня так смотрите? – испуганно спросила девушка.

– Вы случайно не Анжела?

– Анжела. А вы откуда знаете?

Нервы Власа не выдержали. Он стремительно рванулся вперед и, схватив девушку двумя руками за горло, прижал к стене.

– Нет, это ты скажи, откуда знаешь мой адрес?! – закричал он. – Ты что, по совместительству на мамашу и на благотворителей «Утренней Звезды» работаешь? Говори, или я тебя придушу!

У Анжелы брызнули слезы. Задыхаясь, она прохрипела:

– Я говорить не могу. Ты меня задушил, дурак.

Влас разжал руки.

– Говори.

– Ты, дурак глупый, – с интонацией обиженной девочки запричитала Анжела, – я жизнью рискую… Я ради Василисы. Если мамаша с Князем узнают, мне крышка! А ты меня душишь! – Анжела опять залилась слезами.

– Прости. Я не прав. Все, я больше тебя не трогаю. Толком объясни.

Девушка немного успокоилась:

– Я за тобой от нашего дома до твоего подъезда по пятам шла. Вот так и узнала адрес. Только подойти сразу не рискнула. Не хотела, чтобы меня кто‑нибудь вместе с тобой на улице видел. Потом внизу у подъезда бабушек расспросила, где ты живешь. Они сказали. Вот я и пришла… Василиса, до того как ее убили, несколько страниц из своего дневника вырвала и попросила, чтобы я их тебе отдала. Тут вот еще конверт с обратным адресом ее родителей в Иркутске, может, пригодится.

– Что ты говоришь!? Ее убили? – отшатнулся Влас.

– А ты что, мамаше поверил? Она тебе, небось, сказку про самоубийство рассказала? Ну да, – это официальная версия. Так и милиция с врачами записали. А только было все не так!

– А как?

– Вчера Василиса тебя ждала. Она мне все рассказывала, мы с ней подруги. А тут, откуда ни возьмись, Князь нагрянул, клиент особой важности. Она сначала сникла, а потом смотрю приободрилась. Я думаю: «Что будет? Что будет? Наверно, Василиска что‑то затеяла», – и точно. Приехал Князь. А Василиса выходит из комнаты и прямо Князю и мамаше говорит: «Все, не буду я больше проституткой! Это Христу боль приносит! А Он нас любит». Представляешь, так и сказала. Ну, мамаша да и девчонки, кто слышал, – все с катушек послетали. А Князь, как будто ждал такого ответа, спокойно так заявляет: «Пожалей маму с папой, доченька». Василиса вся покраснела, как вишня, подошла к Князю да как перекрестит его, да как крикнет: «Да воскреснет Бог и расточатся враги его!». Он аж весь взвился. Как вмазал ей кулаком, она в другой конец коридора отлетела. Мы с девчонками все по комнатам попрятались со страху, дрожим, потому что с Князем такие шутки плохо кончаются. Потом вроде все стихло. Тут ко мне Василиска прибежала трясется вся, но радостная такая, как победительница. «Вот, – говорит, – из дневника моего самое важное, отдай, – говорит, – Власу. Он поймет».

– Как она сказала?

– «Он поймет», говорит. А потом Василиса мне рассказала, что Князь в гневе уехал, а мамаша предупредила, что теперь ее, Василису, приговор ждет. Я Василиску спрашиваю: «Тебе что, жить надоело? Убежала бы, – говорю, – тайно». А она задумалась, как глянула на меня, словно до пяток огнем прожгла, а потом обняла ласково и говорит: «Я, Анжелочка, жить только начинаю. А тайно убежать мне никак нельзя. Влас меня выкупить хотел, а Божья воля иная. Мне Боженька лучший путь приготовил. От меня Боженька хочет, чтобы я как блудила открыто, так открыто и каялась, чтобы все наши девочки слышали». А потом помолчала и тихо так говорит: «Спаситель ради нас пострадал, и нам в Его страдании доля есть, сладкая доля!». Мне все-все ее слова в память врезались, как будто я их наизусть выучила. Потом вдруг Василиска в ноги мне повалилась. Я аж отпрыгнула. «Прости, – говорит, – меня. И не забудь. Потом сама все поймешь. Я на брачный пир иду, на чистое ложе, нескверное, смертное. За свою и твою тишину, – так и сказала. – Я, Анжелочка, пострадать хочу, пострадать за Христа Страдальца». Сказала и выбежала. А я ничего понять не могу. И страшно мне, и радостно. Вот, думаю, убьют они ее или искалечат, но зато, как она Князя с мамашей сделала. Не видать им больше Василиски. Живой она им не дастся. Все! Вырвалась на свободу птичка!

– А как же они ее убили?

– Просто. Оказывается, Князь от нас прямиком к Жану поехал, это наш главный. Нажаловался ему на Василису и стал смертного приговора требовать. Жан, говорят, упирался. Но этот вампир своего добился. Зануда такой. Прислал Жан трех мальчиков на помощь Батону. Трое должны были ее держать, а один шприц с ядом в пятку всаживать. Только когда они к Василисе в комнату вломились, она им говорит: «Я знаю, вы меня убивать пришли. Не делайте этого. Это очень плохо. Вы не меня, вы себя убьете, и Господу тоже больно будет, потому что Он любит вас». У них прямо челюсти поотвисали. Но потом они в себя пришли и прут на нее. Она тогда иконочку Бога взяла и говорит им: «Не трогайте меня. Я смерти не боюсь. Со Христом мне смерть не горька. Смерть мне обручальное кольцо на палец наденет. Я знаю, все вы перед делом и после дела в церковь бегаете свечи ставить. Только свечи в руках убийц нераскаянных – черные, смоляные. Они не аромат, а зловоние источают. Но я буду просить, чтобы Милостивый Господь простил вас. Пусть Боженька примет меня от вас, как живую свечу. Ну что, мальчики православные, как убивать меня будете?». Парни решили, что она свихнулась и говорят: «Ложись на кровать прямо в одежде, только обувь скинь. Сделаем тебе укол в ногу, и все». Василисочка наша иконочку поцеловала, крепко-крепко ее к груди прижала и легла. Они ей шприц и всадили в пятку – «поцелуй змеи» у нас называется. А она на кровати лежит, куда‑то вверх смотрит и говорит: «Сделай, Господи, ложе мое скверное, ложем нескверным». А потом у нее вроде как предсмертный бред начался. Она все повторяла: «Тебя, Жених мой, люблю, и Тебя ищу я в страданиях…». Так и умерла с этими словами. Мы с девчонками под дверью подслушивали и в замочную скважину подглядывали, хоть и жутко было. А потом ночью на кухне Батон разоткровенничался под мухой. Мы все в шоке были. А утром, как ни в чем не бывало, мамаша скорую и милицию вызвала. «У меня, – говорит, – одна квартиросъемщица отравилась. Несчастная любовь наверно». Ну, те уши и развесили. Мы‑то про «поцелуй змеи» уже слышали. Врачи ничего определить не могут. Они думают как? Раз яд в крови есть, а следов насилия нет, значит, самоубийство. Дырочка‑то на пятке малюсенькая. Если не знать, ее ни в жизнь не найдешь. А, может, мамаша и приплатила еще кому надо… Ну вот, а когда я тебя у подъезда увидела, бегом в свою комнату. Бумаги Василискины схватила и вниз. Дождалась, пока мамаша отчалила, и за тобой. Так и шла до метро, а потом в метро, а потом опять по улице до подъезда. Думала, ты заметишь, но тебе, видно, не до того было.

Влас пораженно молчал. Потом спросил:

– Как жить теперь будешь?

– Как? – не поняла девушка.

– К мамаше вернешься?

Анжела удивленно смотрела на Власа, словно он задал ей вопрос о чем‑то невероятном:

– Я не думала… А как не вернуться?

– Подруга твоя знала как. Если бы ее не убили, то там ее уже не было бы. Мы бы ей помогли.

– Я догадывалась.

– Только не понадобилась ей помощь. Она ведь тебе сама про это сказала. Василиса выше всех земных расчетов оказалась. Я совсем не ожидал. Но я рад. Я очень за нее рад. Она Бога возлюбила по-детски, а Он сразу на руки Свои ее скорбную душу взял. Вот и весь смысл жизни.

– А что мне и вправду можно не возвращаться обратно или ты шутишь? – неуверенно спросила Анжела.

– Не возвращайся! Ни в коем случае не возвращайся! – разгорячился Влас. – Василису я не уберег, так, может быть, тебя, с Божией помощью, уберегу. Я ведь твой должник. Ты даже не представляешь, какую радостную весть мне принесла. Я думал, Василиса самоубийца, а она… она мученица Христова! Хотя по-человечески горько, очень горько без нее… – Влас отвел глаза, чтобы скрыть слезы.

В этот момент в дверном замке повернулся ключ, и на пороге, чуть не столкнувшись с Власом и Анжелой, застыла мать.

– Мамочка, не пугайся, – с извиняющейся улыбкой сказал Влас, – это Анжела. Она поживет пока у нас. Я буду спать в гостиной на диване, а она в моей комнате.

Мать выпустила из рук хозяйственную сумку, которая упав на пол издала звук разбивающего стекла. Влас поднял сумку.

– Ну вот, бутылка кефира разбилась, – с досадой сказал он. – Мам, да не переживай ты. Тут совсем другое. Это не как раньше. Мне обратного пути нет. Анжеле нужна помощь. Не выгоним же мы человека на улицу.

Мать вопрошающе смотрела на девушку.

– Вы простите, я не знаю вашего имени… – извинилась Анжела.

– Татьяна Владимировна, – подсказал Влас.

– Простите, Татьяна Владимировна, – продолжила Анжела, – я уйду. Влас очень добрый человек, но я уйду.

– Мама, – твердо сказал Влас, – эту девочку продают на панели. Если мы ее вытолкнем на улицу, ее опять заставят блудить. Ты хочешь, чтобы это преступление на нас было?

От такой откровенности Власа, матери сделалось совсем дурно. Она прислонилась к стене и закрыла глаза.

– Мамочка, садись, – кинулся к ней Влас, подставляя табуретку.

– Делай, что хочешь, – поблекшим голосом прошелестела Татьяна Владимировна.

– Спасибо, мамочка. Спасибо, – поблагодарил Влас, гладя мать по плечу.

Глава двадцать девятая.

Замоскворецкий

Черный «Ягуар» последней модели подкатил к трехэтажному желтому особняку на Садовом кольце.

– Приехали, Юлий Юрьевич, – учтиво сообщил шофер.

Замоскворецкий с безучастным видом сидел на заднем сиденье и, казалось, не слышал.

Минут через пять, шофер повторил громче:

– Юлий Юрьевич, мы приехали. Может, пойдете, а то уже восьмой час. Мы и так опоздали.

Замоскворецкий вздохнул и, выйдя из машины, направился к особняку. Случайные прохожие с неприкрытым интересом оглядывались на вышедшего из «Ягуара» Замоскворецкого. И действительно, было на что посмотреть. Это был атлетического сложения высокий мужчина, натуральный блондин с голубыми глазами, эдакая «белокурая бестия». Он был одет в богатую волчью шубу, в руках держал портфель из крокодиловой кожи.

Замоскворецкий подошел к парадному подъезду, украшенному головами мифических чудовищ в псевдосредневековом стиле, и позвонил. У входа тускло поблескивала табличка из нержавеющей стали с надписью «Клиника эксклюзивной психотерапии доктора Князева».

Войдя в холл, Замоскворецкий небрежно скинул шубу на руки швейцару и остался в элегантном лондонском костюме.

– Доктор у себя? – спросил он.

– Ждет вас, Юлий Юрьевич.

Пройдя по широкой мраморной лестнице на второй этаж, Замоскворецкий толкнул кулаком высокую сверкающую белизной дверь с надписью «Доктор Князев С. К.».

Святополк Каинович Князев восседал в высоком кресле за массивным квадратным столом из красного дерева. Над столом висела большая, но в то же время изящная хрустальная люстра. Почти всю правую и левую стену кабинета занимали антикварные книжные шкафы. Пол был устлан мягким темно-коричневым ковром. В кабинете отсутствовали окна. Правда, за спиной доктора имелось окно, но его наглухо заслоняло величественное зеркало в резной деревянной оправе.

– Очень рад, любезный Юлий Юрьевич. Чрезмерно рад, – приветствовал гостя доктор Князев, протягивая к нему обе руки. – Милости просим, садитесь, голубчик.

Замоскворецкий, словно баскетбольный мяч в корзину, бросил свое тело в черное кожаное кресло, стоявшее в углу кабинета.

– Слушай, Святополк как тебя там…?

– Каинович, но я же не раз вас просил, дорогой Юлий Юрьевич, не утруждайтесь понапрасну, зовите меня просто «доктор Князев». А то вечно у вас перепады, то Святополк Каинович, то Князь. Лучше уж единообразия держаться.

– Лады. Доктор, сегодня вообще беда. Тяжело, как никогда.

– Внимательно слушаю. Какого рода тяжесть?

– Да как обычно… В том‑то и дело, что никакой тяжести нет. Ничего нет! – голос Замоскворецкого нервно задрожал. – Я же тебе много раз рассказывал. Чувство это мне всю душу переворачивает, а что за чувство, не объяснить тому, кто его не переживал! Муть серая. Ну вот, задумаю я какое‑нибудь дело, ну, поехать на переговоры с партнерами или более подходящий пример – поехать на итальянскую оперу в Большой театр с дежурной красавицей, и что? Приходит мне на ум убийственная мысль: а что потом? Ну вот, поеду я, все улажу или развлекусь, а потом‑то что? Опять буду один! Никому не нужный. Ты мне, как обычно, скажешь девочку домой пригласить. Да что толку? Я их, блин, могу целый вагон привезти. А потом что? Потом, когда они уйдут, я один останусь? Во-о-от! То‑то и оно, что один, – Замоскворецкий посмотрел на Князева глазами собаки, избитой хозяином. – Понимаешь оди-и-ин… Ничего ты не понимаешь!

Резким движением Замоскворецкий достал из внутреннего кармана пиджака золотой портсигар и швырнул в доктора. Портсигар летел прямо в лоб Князева, но как‑то странно изменил траекторию полета и мягко шлепнулся о стену в двух сантиметрах от зеркала.

Доктор Князев поднял портсигар и невозмутимо сказал:

– Да вы мученик, Юлий Юрьевич. Возьмите, пожалуйста, ваш портсигар и в другой раз не кидайтесь, а то так и зеркало разбить можно. Ситуация мне ваша, конечно, знакома. Хорошо, про девочек мы говорить не будем. Я вам, если угодно, психологический диагноз вашего состояния выдам. Видите ли, голубчик… Вы только не удивляйтесь тому, что я скажу. Как бы это объяснить. Да вот к примеру, курильщик. Ведь современная медицина не рекомендует заядлому курильщику под старость лет от своей привычки отказываться. Организм уже настолько привык к никотину, что отказаться от курения значит подписать себе смертный приговор. Так и в вашем случае. Вы, извиняюсь, Юлий Юрьевич, привыкли людей убивать. И вам от этой привычки никак отказываться нельзя. Это нарушит, знаете ли, баланс вашей психики. Никто не виноват, что жизнь ваша так сложилась. Нужно принять все, как данность. Понимаете, дорогой мой? А вы мне вчера вечером что говорили? Что, дескать, вам какую‑то там девчонку жалко. Почему, мол, сразу убивать нужно? Почему для начала наказать нельзя? Понимаете теперь, Юлий Юрьевич, где собака зарыта? Хоть потом вы к правильному решению и пришли, но все же посомневались порядком, и вот сегодня, извольте, – психический припадок!

– Ну, и что делать? – промычал Замоскворецкий.

– Лекарство у меня для вас припасено, дорогой Юлий Юрьевич, – скверно улыбаясь, промурлыкал доктор Князев. – У вас ведь болезнь, извиняюсь, психическая, такого же рода и лекарство должно быть. Пилюльками тут не поможешь.

– Давай, не тяни, Князь!

Доктор выдохнул и, как бы исполняя неприятную обязанность, сказал:

– Убить тут одного нужно. Непременно убить.

– Тебе, доктор, я гляжу, человека убить, что рецепт выписать.

– Да нет, Юлий Юрьевич, не мне его убить нужно, а тебе, – Князев перешел на ты. – Я же объяснил, это для твоего самочувствия полезно.

– Устал я от крови, Князь, – печально заметил Замоскворецкий и, помолчав, спросил: – Кто он?

Доктор повеселел:

– Он? Ты его не знаешь. Некий Филимонов Влас Александрович. Типичный волк в овечьей шкуре.

– Что сделал?

– Залез к твоим девочкам в курятник, в ту самую точку, к Гретхен, где вчера шум был. Пропаганду ведет. Бунт готовит. Прямо революционер, проповедник покаяния! Василиса на его счету. А какая была, а!? Ты ее из‑за этого самого Филимонова потерял.

– Ты его что, к Василиске приревновал? Знаю я, как ты по ней сох. Мне мамаша докладывала.

– Ошибаешься, Юлий Юрьевич. Какая там ревность. Твои девочки, ты же знаешь, для меня просто как необходимая эмоциональная разгрузка. Такая разгрузка необходима, согласно передовым методикам и психотехникам. При чем тут ревность? Я, голубчик мой, о пользе дела пекусь. О пользе твоего дела. Василиса, между прочим, далеко не последняя. Пока ты сегодня от безделья мучился, этот Филимонов зря времени не терял. Позвони вот Гретхен и спроси, где Анжелка.

Доктор набрал номер и протянул Замоскворецкому мобильный телефон. Замоскворецкий послушно спросил у снявшей трубку мамаши, дома ли Анжела.

Выслушав ответ, он молча вернул трубку доктору.

– Убедился?! А я и говорю, – ехидничал доктор Князев, – Анжелочка не явилась к началу рабочего дня, или, правильнее сказать, «рабочего вечера». Клиенты ждут, ее нет. А знаешь где она? Она преспокойненько с Власом прохлаждается и на работу к тебе больше возвращаться не собирается. Вот так, господин филантроп.

– Ну и правильно, что смоталась. Я бы тоже давно от всех вас сбежал, только я правила игры слишком хорошо выучил. Живым меня не отпустят.

– Да что ты говоришь, голубчик? Эдак ты скоро на исповедь к попу побежишь.

Замоскворецкий подозрительно прищурился:

– Пронюхал уже. Вроде я никому не говорил… Да, честно говоря, были такие мысли.

– Милый друг, мне просто так, что ли, степень доктора психологических наук дали? И кроме того, опыт, голубчик, и интуиция. А к попам ты лучше не ходи. Не ходи! Ты сам посуди. У нас ведь как? Много лет учиться нужно. Книжек кучу по психологии прочитать, практику пройти, тренинги там всякие, тесты, и тогда только нас с людьми работать допускают. Ты представь, какая ответственность – живой человек! А попы что? Хорошо еще, если семинарию окончил, а чаще‑то как? Вчера он в колхозе на тракторе ездил, а сегодня его посвятили, и он уже на исповеди судьбами человеческими командует, в личную жизнь суется. И все это прикрывается какими‑то научно необоснованными гипотезами о душе, Страшном Суде, мытарствах и прочей ерунде. А у нас в эксклюзивной психотерапии четко определено: мы не душой занимаемся, а психикой. Причем тут теория о грехах и будущей загробной жизни души, когда мой пациент сегодня мучается? Где же подлинное человеколюбие? Я мимо больного пройти не могу, не имею права. Даю лекарство стопроцентно помогающее, а не кормлю какими‑то слащавыми поповскими сказочками. Да и вообще, все попы – лицемеры. В глаза красивые слова говорят, а за глаза? Представляешь, мне на днях один попик собственноручно компромат на Филимонова предоставил. Тот, понимаете ли, душу открыл, а поп его сдал. «Сиди, дескать, чадо, перевоспитывайся в зоне». И тебя, Юлий Юрьевич, попы сдадут, не моргнув глазом.

– Так что же тебе, Князь, компромата этого мало, чтобы с врагом твоим рассчитаться?

Доктор закатился заливистым женоподобным смехом:

– Мало… – давился он от смеха. – Мне мало! Аха-ха-ха-ха! Да, дорогой Юлий Юрьевич, компромата мне мало. Компромат – это детский лепет. Липа! Все можно опровергнуть при желании. А вот аргументы твоих людей неопровержимы. В этом и сила. О-хо-хо-хо-хо…

– Хватит ржать, доктор! – Замоскворецкий стукнул кулаком по креслу. – Я подумаю.

– Опять сомнения, Гамлет ты мой? «То be or not to be? – вот в чем вопрос»! А завтра с психическим припадком снова ко мне прибежишь.

– Я сказал, подумаю! – угрожающе рыкнул Замоскворецкий.

– Ну мир, мир. Думай, Юлий Юрьевич. Когда надумаешь, а ты обязательно надумаешь, дай знать. Кстати, завтра не забудь, у Саши Мальцева презентация новой коллекции мод. Ты как «крыша» просто обязан там быть, а то они тебя бояться перестанут. Да и выбор красавиц там роскошный. Так что до завтра, Юлий Юрьевич.

Глава тридцатая.

Приговор

Устроившись на ночь в гостиной, Влас дождался, пока мама и Анжела ушли спать, и принялся за чтение страниц дневника Василисы. Сохранившиеся записи начинались со дня, когда Василиса впервые встретилась с Власом, и кончались последним днем ее жизни.

Дойдя до записей последнего дня, Влас был неожиданно порадован, увидев обращение к самому себе. Он прочитал:

«Дорогие мои мамочка, папа и Влас. Ночью я много молилась Начальнику тишины, Господу нашему Иисусу Христу. Потом я как будто заснула, и мне приснилась фраза (оказывается, такое бывает!). Я отчетливо услышала, как красивый голос произнес: «Даже в тюрьме, сквозь решетку, видны звезды…». Я вздрогнула, проснулась и услышала тот же голос, закончивший фразу: «Напрасно ставят капканы на пути тех, у кого есть крылья»".

– Это был Гость! – уверенно прошептал Влас. – Значит, все хорошо, Василиса. Это был Гость. Он Сам пришел за тобой… или послал кого‑то.

Строки дневника, где Василиса представляла Власа родителям, тронули его сердце и заставили лицо налиться пунцом. А когда он дошел до описания предсмертных борений Василисы, то совершенно потерял самообладание и разрыдался.

– Звери, не люди, а звери! – рыдал Влас над последней страницей дневника. – Ну ничего, Василисочка… Ничего. Мы им покажем, что значит видеть звезды сквозь прутья решетки.

Умывшись на кухне холодной водой, Влас постучал Анжеле и попросил ее выйти. Через минуту перепуганная со сна девушка сидела на диване в гостиной напротив Власа.

– Анжела, прости, что я тебя разбудил. У меня очень важное дело. Анжела, я приговорил их.

– Кого? – в расширенных зрачках Анжелы мерцал ужас.

– Князя и Жана.

– Ой, нет, Влас, – прижав руки к сердцу, испуганно воскликнула девушка, – это не нужно. Умоляю! Они убьют тебя.

– Анжела, я приговорил их, потому что кто‑то должен положить всему этому конец, кто‑то должен остановить их. Если поезд потерял управление и мчится, сметая все живое на своем пути, то кто‑то должен остановить его.

– Этот поезд сметет и тебя, – грустно промолвила Анжела, сделав ударение на первом слове. – Поезд должен остановить кто‑то другой, очень и очень сильный.

– Посмотрим… – Влас начал стремительно ходить по гостиной взад и вперед. – Как ты думаешь, где их можно найти?

– Найти?.. А что их искать‑то, они не прячутся. Жан каждый день в своей любимой «Царской охоте» ужинает.

– Где это?

– На Успенском шоссе. А у Князя особняк на Садовом кольце. Меня туда мамаша как‑то в командировку отправляла. Фу, противно вспоминать…

– Так. Это уже что‑то.

– Постой, Влас, есть место получше. Завтра они оба должны приехать на моделей Сашкиных глазеть. Это мероприятие давно намечалось. Даже нашим девчонкам пропуска выписали. Сашка Мальцев и его манекенщицы – под опекой Жана. А Князь припрется просто «из любви к искусству», как он всегда говорит.

– А где это?

– Элитный Дом Моделей Мальцева не знаешь?

– Не знаю.

– Недалеко от Новокузнецкой, я тебе объясню, где.

– Нарисуй, – Влас подал Анжеле бумагу и карандаш. – В котором часу начало?

– В шесть вечера.

– Видишь, как все гладко складывается, – воодушевился Влас.

Затем он из коридора позвонил Владу, чтобы Анжела не слышала их разговор.

– Не разбудил? – спросил Влас, когда друг снял трубку.

– Какой там. Ты насчет морга? У меня новостей пока нет.

– Зато у меня есть. Фамилия Василисы была Зеленцова. Я конверт с адресом ее родителей раздобыл. Но, самое главное – отпевать ее можно! Она, оказывается, не самоубийца, а самая настоящая мученица. Ее убили, оказывается…

– Ну насчет того, что девчонку хлопнули, можно было предполагать.

– Влад, выручи еще раз. Мне пистолет нужен.

– А вот про это мы не договаривались. Ты же сам говорил, что войну объявлять не будем. Теперь передумал?

– Влад, не спрашивай ничего. Просто дай мне пистолет. Или продай?

– Ты, похоже, старичок, и в самом деле к жизни возвращаешься. Вот это наш Влас! Узнаю. Как говорится, рыцарь без страха и упрека.

– Мне завтра до шести вечера нужно.

– Уговорил. Только применять оружие исключительно для самообороны. С утречка я к тебе заскочу, привезу, что просишь. Потом у меня важные дела, но будем связь держать. Если тебя, конечно, не пристрелят завтра после шести вечера.

– Если убьют или арестуют, я тебя умоляю, Влад, отвези Василису в церковь, чтобы ее отпели. Хотя бы к Милкиному батюшке, отцу Понтию. Я, кстати, тебе не рассказывал, я ведь с Милой и духовником ее встречался. Не хотел тебя огорчать, общения у нас не получилось. Может быть, когда‑нибудь потом узнаешь, почему, а сейчас это неважно. Но с отпеванием, я надеюсь, Мила тебе поможет.

– Влас, ты это серьезно, что ль? Ты что задумал?

– Смотри передачу «Криминальная хроника», там расскажут.

– Ну, шутник. О’кей, спокойной ночи, малыши.

– Спокойной ночи.

Глава тридцать первая.

Дом Моды

Влас приехал к Дому Моды в пять часов вечера, чтобы не спеша изучить местность. Карман его куртки приятно оттягивал пистолет «Макарова». Утром Влад предложил выбор, и Влас предпочел именно «Макаров», так как умел хорошо с ним обращаться еще со времени Военного училища.

Конечно, идеально было бы устроиться со снайперской винтовкой где‑нибудь на крыше соседнего дома, но Влас решил, что и с «Макаровым» при желании можно справиться. План был прост. Он собирался стрелять с противоположной стороны улицы, метров с тридцати, в Князя или в Жана, смотря, кто первый приедет. Внешность приговоренных Анжела подробно описала. Типажи яркие, перепутать трудно. Таким образом, приговор над одним из них будет приведен в исполнение, а со вторым придется встретиться в другой раз.

Вариант стрелять сразу в обоих в зале Влас отмел, потому что из зала трудно скрыться. В этом смысле на улице он чувствовал себя гораздо спокойнее. Осмотревшись, Влас решил после выстрела бежать по улице до ближайшего переулка, а там проходным подъездом выйти на параллельную улицу и нырнуть в метро, где легко раствориться в толпе. «Конечно, с тридцати метров из «Макарова» можно и промахнуться, – размышлял Влас, – но в училище, по крайней мере, с двадцати пяти метров я легко в яблочко попадал».

Утром Влад предлагал другу машину, но тот отказался. Машина – это ловушка. По зимней Москве, да еще в центре, далеко не уедешь. К тому же люди Жана в погоню пустятся. А бегом по дворам за ним вряд ли кто погонится, испугаются получить пулю из подворотни.

До начала демонстрации мод оставалось около сорока минут. «Скоро начнут съезжаться, – думал Влас. – Господи, устрой все по Своей воле. Благослови дело, мною задуманное. Спаси и сохрани меня, грешного. Да будет воля Твоя». Потом Влас стал читать молитву Иисусову. На душе было тревожно. Ему казалось, что какая‑то неотвратимая сила ведет его со связанными руками и повязкой на глазах к выстрелам.

Минут через десять стеклянный холл Элитного Дома Моды ослепительно засиял, напомнив собой безжизненное царство Снежной королевы. К парковке подкатила первая машина, потом еще одна, еще и еще. Гости собирались. Влас впивался глазами в каждого новоприбывшего.

Когда у подъезда остановился шикарный лимузин, Влас подумал, что это Жан, но из машины в сопровождении нескольких мужчин вышла знаменитая эстрадная певица.

Без десяти минут шесть к Дому Моды подъехала машина с государственными номерами. Шофер резво выскочил и услужливо открыл дверцу пассажира. Из машины вышел… Влас не поверил своим глазам. Из машины вышел господин Князев, президент Благотворительного Фонда «Утренняя Звезда».

В этот момент мимо Власа проходили, держась за руки, два импозантных мужчины. Влас услышал, как один из них, показывая в сторону Князева, манерно обратился к другому:

– Ба-а-а, Диорелка, смотри‑ка, сам Князь на модников поглазеть пожаловал.

– Депутатик наш… – высоким голосом отозвался второй мужчина.

Власа словно током ударило. Рука мертвой хваткой сдавила холодную сталь пистолета. Но было поздно, Князев уже скрылся за стеклянной дверью Дома Моды.

«Как я сразу не догадался? – укорял себя Влас. – Ведь одна и та же физиономия! Мне ведь Анжела описывала. Да и кличка Князь – от фамилии Князев! Это же элементарно, как дважды два четыре. Вот лопух! А он еще, оказывается, в депутаты заделался. Это новость. Ну, ладно, Князь, мы с тобой еще встретимся. А сегодня, стало быть, умирать придется Жану».

Ровно в шесть к Дому Моды подкатил черный «Ягуар». Из него важно вышел высокий красавец-блондин, Юлий Юрьевич Замоскворецкий.

«Жан!» – догадался Влас.

Блондин явно не спешил. Сложив руки за спину, он прогуливался по тротуару. Лучшей мишени желать было невозможно. Влас попятился в тень стоявшего рядом киоска. Жан продолжал прогуливаться. Спрятавшись за угол киоска, где его никто не мог увидеть, мститель медленно вынул пистолет и стал тщательно прицеливаться в голову блондина. Вдруг прямо посередине улицы остановились белые «Жигули». Вышедший из них человек направился к Жану. Подойдя, он сделал легкий поклон и о чем‑то заговорил.

«Этот еще откуда взялся? – возроптал Влас. – Встал бы сбоку, а то, как специально, загородил собой Жана». В течение следующих минут дуло пистолета было нацелено прямо в затылок непрошеного гостя. После краткой беседы, незнакомец проводил Жана до самого входа в Дом Моды. Притом он как будто специально закрывал собой красавца-блондина.

«Сорвался», – с досадой подумал Влас. Тем временем, незнакомец уже переходил улицу, направляясь прямо к киоску, за которым прятался несостоявшийся стрелок.

Влас растерялся и судорожно стал запихивать пистолет в карман куртки, но пистолет как на зло не запихивался, тогда Влас швырнул его в узкий проем между киоском и стеной здания. Затем, чтобы не сложилось впечатления, что он прячется, Влас решительно шагнул из тени навстречу незнакомцу. Шагнул и остолбенел. Перед ним стоял Гость.

Глава тридцать вторая.

Белые «Жигули»

Издалека Власу казалось, что Гость одет в темное пальто, но теперь он видел, что Тот причудливо укутан плотной тканью темно-вишневого цвета. Лицо Гостя было величественно и спокойно.

Когда к Власу вернулся дар речи, он, заикаясь, спросил:

– Т-ты?

– Я, – с мягкой улыбкой ответил Гость.

– Ты ж-живой?!

– Живой.

– Почему Ты п-пришел?

– Не Я ли обещал Своим ученикам: не оставлю вас сиротами, приду к вам; еще немного, и мир уже не увидит Меня; а вы увидите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить… Сорок минут назад, Влас, ты сам просил, чтобы Я устроил все по воле Своей. Если бы ты не просил, Я бы не стал тебе препятствовать, хотя Моему сердцу противно твое оружие.

– Оружие? – машинально переспросил Влас, косясь в ту сторону, куда швырнул пистолет.

– Ты избрал плохое оружие. Из него легко убить только самого себя. Да и не жалко тебе младенца убивать?

– Какого младенца?

– Жан – младенец душой.

– Ничего себе младенец!

Гость вздохнул:

– Ты думаешь, Влас, что внешнее непременно соответствует внутреннему. Это не всегда так. Если бы ты видел души людей, то знал бы, что часто юная красавица имеет обугленную полумертвую душу, а у страшного бродяги, разукрашенного наколками, может оказаться крохотная серенькая душа, трепещущая, словно домашняя собачонка на ледяном ветру. У Жана – душа младенца. Не жалко тебе убивать младенцев? Молчишь? В Риме в конце пятого века у Меня был добрый слуга, папа Григорий. Он ходил по улицам и искал нищих, больных и убогих, при этом ему приходилось посещать самые злачные и скверные места города. Среди отверженных, которых находил папа, было много искалеченных злодеев, состарившихся в блуде женщин, выброшенных на улицу и растленных там сирот. Он искал и собирал их, чтобы помочь. Он брал их на руки. Разрывал свою одежду на бинты и перевязывал гноящиеся раны. Обмывал несчастных от нечистот. Кормил. Читал им молитвы и причащал Святыми Тайнами. А когда он находил кого‑нибудь из них умершим от голода или убитым в темном углу, то сам отлучал себя от священнодействия, считая себя и только себя виновным в смерти страдальцев. Итак, это был Мой верный слуга. А как ты думаешь, Влас, может ли слуга быть больше господина своего?

– Прости меня, – взмолился Влас, – я опять чуть дел не наделал.

Гость мирно кивнул и спросил:

– Почему ты до сих пор не нашел себе духовного отца?

– Я… Так ведь я это… – запинался Влас. – Я искал… В церковь‑то я ходил. А с отцом Понтием у меня не сложилось. Испугался он… А где еще искать?

– Да, – задумчиво сказал Гость, – так многие говорят. Негде искать… Это ошибка. Нужно искать. Ищущий непременно найдет.

– Господи, – осмелел Влас, – Ты Сам помоги мне найти.

– Если ты просишь, Я помогу. Тебя отвезут, – с этими словами Гость подал знак белым «Жигулям».

Когда машина притормозила у кромки тротуара, Гость наклонился к окну водителя и попросил:

– Георгий, отвези Власа к отцу Серафиму.

– А Ты? – Влас умоляюще посмотрел на Гостя.

– Я буду там… и не один, – ответил Гость. – Иди, садись.

Поверхность машины напомнила Власу отполированную слоновую кость, но в данных обстоятельствах это его не особенно удивило. Он сел впереди, рядом с шофером, и «Жигули» сразу же тронулись. Гость остался на улице, и Влас видел, как Он проводил машину долгим взглядом.

Влас молчал, не решаясь первым завести разговор, да и не до разговоров ему было. Он с ужасом думал, что всего одна секунда отделяла его от убийства человека, а, может быть, даже и… Бога. «Если бы не Гость, если бы не Гость, Жан уже не дышал бы, – переживал Влас. – А ведь я и в Гостя случайно попасть мог. Прямо в голову…».

Через час, преодолев несколько пробок, машина выехала из Москвы и устремилась по одному из загородных шоссе.

Влас постепенно успокоился и стал искоса разглядывать водителя. Это был молодой человек благородного вида. Его мужественный профиль воина красиво оттеняли черные густые волосы, спускавшиеся на плечи шелковистыми прядями. Одет Георгий был более чем странно. Плечи его покрывал плащ-накидка, застегнутый на груди красивой блестящей брошью. Под плащом виднелось что‑то вроде кафтана с нашитыми металлическими пластинами. Ноги по колено были обнажены и обвиты длинными кожаными шнурками сандалий.

Власа одолело любопытство, и он решился заговорить:

– Простите, пожалуйста, Георгий, нам долго еще?

– Минут двадцать осталось.

– Извините, конечно, а вы кто? – робко спросил Влас.

– Меня казнили в триста третьем году при императоре Диоклетиане в Малой Азии.

– А-а-а, – кивнул Влас, при этом рот его так и остался открытым.

Георгий живо продолжал:

– Я предупреждал императора, что скорее он устанет мучить меня, чем я – терпеть мучения. Муки за Христа – это ведь радость! Император знал, что тысяченальник Георгий никогда не был плохим воином. Я объяснял ему, что если я верно служил императору земному, то неужели испугаюсь умереть за Императора Небесного.

– А за что он вас казнил?

– Я пришел к Диоклетиану, когда тот со своими чиновниками судил христиан. Я сказал императору правду, по долгу его верноподданного. Я обличил жестокость и несправедливость судей к христианам. О, если бы ты видел, как оживились придворные, эти тыловые канцелярские души, предвкушая мучения и смерть боевого генерала. Но я не доставил им удовольствия. Прежде чем я отдал душу Богу, император, как я и обещал, устал меня мучить. Палачи взяли доски с торчащими вверх гвоздями и принялись вращать меня над ними на колесе. Я это хорошо помню. Как было славно! Каждый раз, когда я проезжал обнаженным телом по гвоздям, колесо возносило меня вверх, и я видел небо! Понимаешь, Влас, небо! На земле нет таких страданий, которые не излечило бы небо. И оно излечило. Когда все уже были уверены, что я умер, небо в одну минуту стало свинцовым, и прогрохотал яростный раскат грома. Появилось великое и необычное сияние. И Ангел Господень в образе ясноликого юноши с белоснежными крыльями возложил свою теплую руку на избороздившие мое тело язвы от гвоздей. Ангел сказал мне одно слово: «Радуйся». Императора, однако, это чудо не остановило. Меня обули в специальные железные сапоги, раскаленные на огне, и палками погнали в темницу. Я воин, и мне приходилось много заниматься военно-спортивными упражнениями, но с такой радостью я еще никогда не преодолевал дистанцию. Воины, бившие меня, мои искренние друзья, плакали, видя мои мучения. Они плакали, а я ликовал! Спустя несколько столетий со времени моей казни один святой, прославляя Пасху, очень точно передал душевное состояние человека, претерпевающего муки за Христа: «К Свету идя веселыми ногами». Большинство людей боятся каких‑то абстрактных мучений, а при этом сами больше всего мучаются от собственных страстей. Страсть – это и есть страдание. И только в страдании за Христа, по-церковно-славянски – «в вольной страсти», греховные страсти преображаются в добродетели.

– Они так и не смогли вас убить?

– Убить? – Георгий просиял. – Нет! Казнить – да. Намучившись со мной порядком, они в конце концов отрубили мне голову. Но что моя смерть по сравнению с мученичеством Фасция Киприана, епископа Карфагенского? Это было в 258 году в Северной Африке. Я слышал от верующих, как божественно красиво он уходил. Святой Киприан не стал скрываться, и сам явился в город на казнь. Был поздний вечер. Около дома епископа Киприана горели костры. У одних костров грелись верующие, у других – солдаты императора. Верующие молились, солдаты пили. Утром архиерей Христов, отказавшись от стражи, сам пришел в здание суда. Поистине он шествовал туда так кротко и одновременно так величественно, что его сравнивали со Христом, идущим на Голгофу. Судья предложил Киприану принести жертву языческим богам. Он отказался. Его приговорили к смертной казни через отсечение головы. «Deo gratias (Благодарение Богу)», – только и промолвил епископ. Его отвели в цирк. Представь себе огромный амфитеатр, заполненный толпами людей. Все они, затаив дыхание, смотрят на Киприана, ловят каждое его движение. Одни из них жаждут кровавого зрелища, другие пришли проводить святого мученика. Киприан снял плащ и архиерейскую мантию и отдал дьяконам, которым разрешили сопровождать его. Оставшись в одной тунике, он погрузился в долгую коленопреклонную молитву. В кромешной тишине можно было слышать биение людских сердец. Все видели, что совершается не казнь, а хладнокровное убийство. Судьи и палачи прекрасно понимали нелепость происходящего спектакля, они знали, что Киприан невиновен, но кто‑то из христиан должен был умереть… Умереть должен был самый лучший. Ибо, хотя палачи могут забрать всякого, но самым первым они забирают самого доброго, нежного, верного, смелого. Потом владыка Киприан рассказывал мне, что в своей предсмертной молитве им овладели страшные борения. Откуда‑то взялась назойливая мысль о том, что позволяя себя казнить, он оставляет Карфагенскую Церковь без архиерея, без новых рукоположений, а в итоге, и без таинств. Но ведь верующие так нуждаются в таинствах. «Согласись принести жертву, – подсказывал епископу Киприану лукавый помысел. – Даже и судьи, не говоря уж о христианах, поймут, что ты сделал это не по убеждению. Как только тебя отпустят, ты тотчас же вместе с верующими отслужишь благодарственный молебен об избавлении от лютой смерти». Знаешь, о чем подумал тогда епископ-мученик?

– О чем?

– Он подумал о старушке.

– О старушке? – удивился Влас.

– Да. Ему на память пришла одна старушка из его паствы, маленькая, сухонькая, божий одуванчик, с лучистыми морщинками на лице и вечно улыбающимися глазами. Приходя в храм, она непременно что‑нибудь жертвовала. Или хлеб для Евхаристии, или полотенце новое, или монету, или пирожки собственной выпечки для трапезы. Однажды на исповеди эта бабушка посетовала епископу Киприану, что нет у нее возможности ради Христа пожертвовать собой за ближних. И плакала горько старушка. Вспомнив о ней, епископ устыдился. «Эта старая женщина, – думал он, – горько рыдала, что ей невозможно стать жертвой Христовой, а я проявляю малодушие в тот самый момент, когда надо мною уже занесено жертвенное оружие». Тогда владыка Киприан мысленно взмолился: «Ты, Господи, Единая Спасительная Жертва за человечество, укрепи меня, Твоего плохого раба, на указанном Тобою пути. Верую и исповедую, что нет выше подвига для христианина, чем самовольное и сознательное самопожертвование ради любви Христовой». И как только священномученик Киприан произнес эти слова, то все его существо, словно океанской волной, было захлестнуто сладким предчувствием небесного блаженства. Это с неба сошла благодать Божия. Встав от молитвы, епископ Киприан по-царски одарил палача двадцатью пятью золотыми монетами. Потом он сам завязал себе повязку на глазах и попросил дьякона и священника связать ему руки. Удар меча распахнул перед ним дверь в небо. Блаженный… – задумчиво закончил свой рассказ Георгий.

Они помолчали. Влас робко спросил:

– Выходит, что вы святой Георгий Победоносец?

– Так меня называют, – дружелюбно и несколько смущенно улыбнулся в ответ водитель белых «Жигулей». – Вот мы и приехали, – сказал он, сворачивая с шоссе на проселочную дорогу к еле различимой во тьме деревянной церквушке.

Глава тридцать третья.

Вeчеря

Великомученик Георгий уверенно вел Власа по тропинке к маленькой приходской избушке, окна которой излучали приятный желтый свет.

– Георгий, а вам не холодно по снегу в сандалиях?

– Нет, не холодно.

«Тишина‑то какая», – подумал Влас, оглядывая спящие заснеженные поля, красиво отражавшие лунный свет мириадами снежинок. И тут ему показалось, что кто‑то сказал: «Тишина оттого, что Начальник тишины здесь».

– Вы что‑то сказали? – обратился он к святому Георгию.

– Я? Нет, – спокойно ответил тот.

– Простите, а вы здесь уже бывали? – не унимался Влас.

– Нет. Никогда.

– Откуда же вы знаете дорогу?

– А откуда я знал, как нам сюда ехать?

Влас понял неуместность своего вопроса и замолчал. Подняв голову, он вздрогнул от необычного зрелища: небо стало совсем близким и звезды сияли неестественно ярко.

– Вот это звезды! – вырвалось у Власа.

– Звезды всегда звезды, и небо всегда небо, – не оборачиваясь, отозвался великомученик. – Сияние звезд и небесный свет непрестанно говорят нам о вечной Истине…, и при Ироде, и при Диоклетиане, и при Путине. Только мало кто об этом задумывается.

– Георгий, а почему небо сегодня такое низкое и звезды совсем близко?

– Потому что в эти минуты центр всего мира находится здесь, – великомученик указал рукой на избушку, к которой они подошли.

– Где? В этом домишке?!

– Да, в этом домишке. А еще потому, что в данный момент мы с тобой очень близки к Истине, или, вернее, Она очень близка к нам. И сейчас мы Ее увидим.

С этими словами великомученик распахнул перед Власом дверь избушки. А Власу почему‑то в этот миг вспомнилось, как красиво святой Георгий окончил повествование о епископе Киприане: «Удар меча распахнул перед ним дверь в небо…».

Миновав сени, Влас оказался в среднего размера комнате, напоминавшей то ли часовню, то ли монашескую келью. Перед иконами теплились лампады. В углу у потемневшего от времени деревянного Распятия приютился старенький церковный подсвечник. На нем, уютно потрескивая, горели три желтые свечи. Вдоль стены протянулась длинная скамья. В центре нее сидел Гость, поглаживая мурлыкавшего кота, устроившегося у Него на коленях. Гость был одет в светлое. С двух сторон от Него сидели юноша, одетый так же, как святой Георгий, с той лишь разницей, что его платье покрывало ноги до самых сандалий, и почтенный старец-монах в облачении, напоминавшем великосхимническое, но только без белых крестов и надписей.

– Проходите, братья, – Гость приветствовал вошедших кивком головы и пояснил юноше и монаху: – Это святой генерал Георгий привел Власа. Десять лет назад мы с Власом в камере смертников встретились. Он Меня приютил. Садитесь, братья, – Гость указал на стулья, стоявшие у стола.

– У нас еще одной души не хватает, – продолжал Гость, – но она скоро будет. Уж очень, Влас, она желала твоего друга навестить.

Влас не понял, о чем речь, но уточнять не решился.

– И отца Серафима, хозяина этого богохранимого дома, тоже пока нет. За полчаса до нашего прихода, его позвали умирающую пособоровать и причастить. А это отсюда далеко. Благо он сделал, что не поленился, поехал к больной на ночь глядя. Хотя она и не умрет сегодня. Ничего, Влас, с отцом Серафимом ты еще познакомишься.

– А я думал, что это отец Серафим, – Влас указал на монаха.

Гость, взирая с любовью на старца, объяснил:

– Нет, это не отец Серафим. Это наш преподобный Виталий, монах. Я его специально пригласил, хотя сегодня здесь вечеря смертников, а не преподобных. У тебя, Влас, с отцом Виталием есть нечто общее. И Я просил его помогать тебе.

Монах, не поднимая глаз, согласно кивнул головой.

– Отче, – обратился Гость к монаху, – будь добр, расскажи Власу свою историю. Ему будет интересно. И пусть твой рассказ откроет эту нашу скромную вечерю.

– Я жил на земле в седьмом веке, – начал свой рассказ отец Виталий. – Свой монашеский путь я проходил в обители преподобного Серида. В шестьдесят лет, по благословению старцев, я вышел из монастыря для служения Христу в миру. Мой путь лежал в Александрию. Город встретил меня суетой базарных площадей, криками погонщиков верблюдов, безжизненным блеском желтых каменных плит, отшлифованных стопами александрийских толп. Было жарко и душно. После тишины и приятной прохлады монастырских келий Александрийское пекло показалось мне сущим адом. В основной массе александрийцев я, к своему великому сожалению, не замечал и тени христианских добродетелей. Напротив, в этом городе справедливость и порядочность очень часто были попираемы у всех на глазах, а порок и зло торжествовали. Сердце мое сжималось от боли, когда я думал о том, что Александрия считается одним из оплотов Христианства. Первое, чем я занялся – это поиском работы. Окружающие подшучивали, что, мол, монах на старости лет решил устроиться в миру. Заработав немного денег, я снял себе крохотную каморку на окраине города, в районе, где селилась одна беднота. Мне было неимоверно тяжело. А ведь тогда я еще не приступил к своему послушанию. Я много молился, чтобы исполнить предстоящее служение. В один день я решился. Как сейчас помню тот теплый вечер. Солнце уже садилось, и его малиновые блики красиво расцвечивали белокаменные здания. Возвращаясь с поденной работы, я не свернул, как обычно, на дорогу, ведущую к моему дому, а двинулся в противоположном направлении. Чем ближе я подходил к нужному мне кварталу, тем настороженнее смотрели на меня прохожие. Отыскав дом, я постучал. Женщина, открывшая мне, сказала, перекрестясь: «Почтенный авва, вы ошиблись». «Я не ошибся, – возразил я, не в силах поднять глаз. – Я хочу купить твою ночь». Женщина опешила, а потом с ухмылкой сказала: «До чего дожили! Уже святые отцы вышли из пустынь, чтобы блудить с нами. Заходи, старый бабник». Я дал ей деньги, заработанные мною с великим трудом. Когда мы прошли во внутренние комнаты, я предупредил женщину, чтобы она не спешила раздеваться. Я объяснил, что хотя и купил ее ночь, но использовать время собираюсь по своему усмотрению; я буду молиться. Разложив богослужебные книги и зажегши светильник, я начал бдение. Так прошло мое первое всенощное бдение в доме терпимости. Потом были еще десятки таких бдений. Женщины относились ко мне по-разному. Некоторые пытались склонить меня к блуду и, получив отказ, грязно ругались; другие были безразличны и засыпали под мое чтение; иные смотрели на меня полными удивления, какими‑то детскими глазами, благодарили, но на следующий день возвращались к своему ремеслу; но были и такие, которые всю ночь рыдали, каялись и вместе со мной молились. Эти последние оставляли греховную жизнь и устремлялись в монастыри или выходили замуж и создавали христианские семьи. Такая моя жизнь продолжалась довольно долго. Целый день я работал на палящем солнце, помогая разгружать караваны и выполняя другие подсобные работы, а с наступлением вечера направлялся к домам блудниц, покупал их ночь и молился. Одно у меня было условие: я запрещал женщинам рассказывать о том, как я проводил у них ночи. Это правило работало хорошо. Известие о «бессовестном монахе-блуднике» скоро распространилось по Александрии и ее окрестностям. Прохожие, завидев меня, плевались и кричали: «Ступай, окаянный, тебя ожидают блудницы». Другие советовали: «Отец, возьми себе одну из блудниц в жены и сними монашескую рясу, чтобы не хулилось через тебя монашество». Я же, грешный, радовался про себя, что дела мои остаются в тайне и я получаю поношения и обиды. Незадолго до кончины я затворился и несколько дней умолял Господа, чтобы Он простил мне вольные и невольные согрешения, соделанные мною на послушании. Ведь иногда я, немощный, не успевал отсекать с должной поспешностью блудные помыслы, иногда грешил взглядом, иногда самомнением. Перед смертью я написал записку такого содержания: «Никого не осуждайте прежде времени, доколе не придет Сам Праведный Судия Господь». С этой запиской в руках, стоя на коленях перед иконами, я и отдал Богу душу. После моего отшествия в иной мир, покаявшиеся блудницы все рассказали, и александрийцы, наконец, поняли смысл моего послушания, которое я, по немощи своей, так нерадиво исполнял. И вы, выслушавшие меня теперь, простите великодушно за самохвальство мое и многословие.

– Это что, правда, что ли все было? – растерянно спросил Влас.

Ему ответил великомученик Георгий, сидевший рядом:

– Правда, но можешь удостовериться. Читай «Жития святых», день двадцать второй по юлианскому календарю, месяца апреля. У нас с преподобным Виталием рядом дни памяти. Мои страдания Церковь вспоминает на следующий день, двадцать третьего апреля.

– Вы простите, что я спросил, – извинился Влас, – я просто подумал… Мне пришла мысль, что если бы в наше время какой‑нибудь монах в Москве около Интуриста…

– В ваше время так не спасаются, – сказал Гость. – Подвижники такого рода – это благой плод зрелой монашеской нивы. А сейчас монашество – это, увы, не обширная плодоносящая нива, а маленький цветник среди бездушных джунглей современной цивилизации. Вот ты, Влас, бросился в самое пламя спасать погибающую бабочку. И что из этого вышло?

Потупив взор, Влас тихо ответил:

– Я сам чуть убийство не совершил… Прости меня, Господи, я ведь и в Тебя целился, когда Ты там на улице Собою Жана загораживал.

Гость в глубокой задумчивости сказал:

– Если вы любите любящих вас, какая вам награда?.. И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете?.. Но вам, слушающим говорю: любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас, – Он сделал паузу. – Впрочем, безошибочно пройти путь спасения и в древности было не легче, чем сейчас.

– А как спасаться, Господи? – спросил Влас.

– Страданием… Об этом хорошо может рассказать мученик Севастьян, бывший начальник личной охраны римского императора. На греческом языке «мученик» значит «свидетель». В этом отличие мученика от простого смертника. Мученик тоже смертник, но он еще и свидетель истинной веры, – Гость кивнул в сторону сидевшего рядом с Ним юноши, приглашая его к разговору: – Возлюбленный Мой Севастьян, прошу тебя, засвидетельствуй нам свою веру.

Мученик встал, смиренно поклонился Гостю и молвил:

– В христианском страдании сокрыта великая тайна. Великая! Эту тайну не под силу разгадать мудрецам века сего. Христианская вера для них сплошной соблазн и безумие. Церковь Христова ежедневно отмечает праздник нескольких святых. И почти каждый день среди этих святых есть хотя бы один мученик. Это ли не безумие для мира? Убили человека, замучили, а христиане радуются, у них праздник. Да еще какой, с торжественными песнопениями и красивыми облачениями… И вот, что еще я скажу: страдания пожигают в нас зло, страдания воскрешают добродетели, страдания венчают нас золотыми нимбами фаворского света, сиянием нетварной энергии Божества. Это еще не все. Главная тайна заключается в том, что состояние страдания есть состояние Богооткровения. Божественный Страдалец, в Которого мы веруем, познается нами в нашем собственном страдании. Страданием познается Страдавшая Истина. Вера в Страдающего Спасителя есть та вершина, до которой призван подняться человеческий дух. Страдающий Мессия, Страждущий Царь оказался чужд как иудейским старейшинам и первосвященникам, так и властителям Римской империи. Кроткий и Смиренный Господь нелепым кажется – фарисеям и книжникам всех народов и эпох. Он глубоко отвратителен всем сверхчеловекам, революционерам и искателям земного счастья! Страдающий Спаситель…, – более великой истины я не знаю ни на земле, ни на небе. Я дважды умирал за Христа. Меня убили дважды. Сначала расстреляли, а потом, когда Бог меня воскресил, насмерть забили палками. Но мне мало двух смертей. Ради Христа, ради Страдающей Истины, ради Распятой Любви, я желал бы умирать непрестанно. Любовь мою Распяли за меня, распните же теперь и меня! Когда меня раздели и привязали к сухому дереву, и солдаты достали из колчанов стрелы, я радостно крикнул им в лицо: «Знайте, что смерть во Христе полна цветов, света и небесного аромата, словно чисто убранная праздничная храмина». Больше я не сказал им ни слова. Я кончил говорить с людьми. Теперь мне предстояла небесная дорога. Я поднял глаза вверх. Боже мой, как высоко. Целая бездна воздуха. Как я переправлюсь через нее? В этот момент в меня вонзилась первая стрела, она попала в шею. Стрела была просмоленная и цветом своим напомнила мне чернозем. Тогда я подумал, что это земля пытается не пустить меня к небу, желает навечно пригвоздить меня к сухому дереву. Мысль эта промчалась в моей голове за долю секунды. Раздался тугой шлепок о мое тело второй стрелы, потом третьей, четвертой, пятой… десятой и еще многих. Фонтанчики крови били из меня после каждого попадания. Странное дело: в ту минуту надо мной кружилось несколько бабочек шоколадного цвета. Вероятно, они приняли струи моей крови за сладкий гранатовый сок. Сколько было сил, я смотрел вверх, на прозрачную дорогу, уходящую в небо, на бабочек… В последнее мгновенье я увидел ликующий всезаполняющий бело-золотой свет. Потом я просто закрыл глаза…

– Скажите, пожалуйста, мученик Севастьян, – задал вопрос Влас, – А если нет гонений, если за веру не сажают в тюрьму и не расстреливают, то как же тогда страдать, как спасаться?

Мученик поклонился Власу и ответил:

– Христианство есть вольное страдание. Если нет страданий телесных, то есть страдания душевные. Все аскетическое духовное делание построено на душевном страдании. Внутренняя борьба с собственными страстями и бесовскими помыслами вменяется христианину как страдание, даже если он живет внешне спокойно. Такое духовное делание доступно всем христианам; не только подвижникам, но и простым мирянам. Все зависит от свободного выбора, от волеизъявления человека. Вопрос стоит так: хотим мы быть с Богом или нет? А быть с Богом – это значит быть в Любви, Истине и Свете. Про Бога, ставшего Человеком, говорится в Писании: «Он презираем был и отвергнут людьми, Страдалец изведавший болезни; мы не почитали Его, но болезни наши переносил Он, и боли наши терпел Он, а мы считали, что это Бог наказывает Его; и Он изранен преступлениями нашими, сокрушен грехами нашими, но ранами Его мы исцеляемся». И вот, если мы хотим быть с Богом, то путь к Нему лежит через добровольное очистительное страдание.

– А связана ли со спасительным страданием молитва Иисусова, – обратился Влас к Гостю, – та молитва, которую Ты мне в тюрьме дал?

– Авва Виталий, ты как делатель непрестанной молитвы, ответь, пожалуйста, на вопрос, – попросил Гость.

Отец Виталий приоткрыл полу мантии и выставил вперед руку, с шерстяной вервицей.

– Эти четки, – сказал он, – крепкая цепь, которой делатели молитвы связывают себя ради Господа. Многие приступали к молитве Иисусовой, но не многие собирали ее плоды. Чтобы преуспеть в этой молитве, нужно отречься не только от всего внешнего и суетного, но и от многих своих безвредных душевных привязанностей. Иисусова молитва требует полного самопожертвования. Это ли не страдание? Молитва Иисусова – молитва покаянная. А покаяние – это не только изменение собственной жизни, но и непрестанное горькое сожаление о своих грехах. В последних словах Иисусовой молитвы – «помилуй мя, грешного» – заключена великая энергия очистительного страдания, способная превращать лютых волков в кротких агнцев, величайших злодеев – в святых. Так что молитва Иисусова – это непрестанное жертвоприношение.

Получив ответ, Влас поблагодарил отца Виталия. В это время из сеней донесся легкий шум.

– А вот и долгожданная душа, – обрадовался Гость.

В комнату вошла Василиса. У Власа на мгновенье помутилось в глазах. Не смея промолвить ни звука, он с жадностью разглядывал вошедшую. Она была очень красива, много лучше, чем раньше. Ее белое кружевное платье из легкой ткани казалось совсем воздушным. Голову Василисы украшал венок из диковинных цветов, лицо озаряла радость. Перед собой она держала маленькую икону Спасителя, ту самую, которая стояла у нее в комнате.

Влас от неожиданности отпрянул назад и взволнованно спросил:

– Ты не умерла что ли?!

– Умерла. И мое тело лежит сейчас далеко отсюда…

– Где? – вырвалось у Власа.

– В морге пятьдесят второй больницы, на Октябрьском поле. А та, которую ты видишь сейчас – это моя душа.

– Душа? – удивился Влас.

– Да, душа. Дорогой Влас, очень прошу тебя, передай то, что я сейчас скажу, моей маме. Я уже один раз была у нее, а больше ходить нет воли Божией. Попроси ее от моего имени крепко веровать в Господа, заботиться о спасении, ходить в церковь, исповедоваться и причащаться. Скажи ей, что если она будет так делать, то, по милости Божией, мы обязательно увидимся с ней в будущей жизни.

– Хорошо. Передам обязательно.

– Благодарю тебя и за то, что заботишься о моем отпевании, – продолжала Василиса. – Ты можешь попросить отца Серафима, который живет здесь, чтобы он меня отпел.

– Хорошо. Василиса, я так рад видеть тебя! Мне очень понравилось твое стихотворение. Молись за меня, пожалуйста.

– А ты за меня.

– А за тебя‑то разве нужно, ты же уже спаслась?

Василиса кротко улыбнулась и негромко сказала:

– Молись.

– Влас, если отец Серафим будет тебе по сердцу, – взял слово Гость, – попроси его быть твоим духовным отцом. Без духовника в эти лукавые времена трудно спастись. Сейчас не так важно, в какой части света живет человек, потому что весь мир стал на одно лицо; неважно, в большом городе он живет или в малом селе, в великой лавре или в маленьком скиту, одно важно – найти духовника. Если не нашел, ищи, и если опять не нашел, опять ищи, прося помощи свыше. Ищущий обрящет, и просящий получит… Сейчас мы уйдем.

– Как уйдете? – перепугался Влас. – А как же отец Серафим?

– На прощание, Влас, я повторю завет, данный Мною ученикам. Помните слово Мое, которое Я сказал вам. Раб не больше господина своего. Если Меня гнали, будут гнать и вас. Наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу… А вы благословляйте проклинающих вас, молитесь за обижающих вас, любите врагов ваших, любите убивающих вас.

С этими словами Гость поднялся со скамьи и медленно, как бы в глубоком раздумье, вышел через сени во двор. Кот Абрикос проводил Его до входной двери, но на улицу не пошел. За Гостем по одному проследовали великомученик Георгий, мученик Севастьян и преподобный Виталий.

Василиса на мгновение задержалась у выхода из комнаты, обернулась к Власу и мягко, как будто ребенку, сказала:

– И туда, где нет любви, вложи любовь и получишь любовь. Помни об этом, когда пойдешь к Жану.

С уходом гостей в избушке отчего‑то сразу сделалось темно. Три свечи у Распятия и несколько лампад, разумеется, не могли в достаточной степени осветить помещение. И тут только Влас понял, что свет каким‑то чудесным образом исходил от гостей. С их уходом ушло и ровное янтарное сияние, наполнявшее комнату.

Оставшись один, Влас оторопело оглядывался, словно не понимая, где находится. Если бы в тот момент его спросили, какие гости были в избушке минуту назад, то он не решился бы ответить прямо, настолько невероятным казалось все происшедшее. «К чуду привыкнуть нельзя», – вспомнились Власу чьи‑то слова. «Да, и в самом деле, к чуду привыкнуть невозможно, – думал он. – Чудо – оно всегда чудо. Кто же это сказал? Где я это прочитал? А-а, – это слова мученика Иосифа Муньоса. Я же статью про него в «Православной беседе» читал… Интересно, а почему я должен к Жану идти? Это еще зачем?.. А как, спрашивается, я отцу Серафиму объясню свое внезапное появление? Он еще милицию вызовет. Господи, помилуй. Вот попал!».

Тут, к своему ужасу, Влас услышал в сенях скрип двери, шаги, и бархатный баритон отца Серафима:

– Абрикос, Абрикосочка, вот молодец, хозяина у дверей встречаешь!

Глава тридцать четвертая.

Свидетель

Вместе с волной морозной свежести в комнату вошел отец Серафим и сразу как бы заполнил ее собою. Включив свет и увидев Власа, растерянно стоявшего посреди комнаты, иеромонах внутренне вздрогнул, но внешне остался спокоен, только взгляд его сделался настороженно-жестким.

– Батюшка, вы понимаете… Вы не бойтесь, я сейчас все объясню.

– Угу.

– Я… верующий, православный.

– Очень приятно. Как же ты, православный, сюда попал?

– Я не сам. Понимаете, я в тюрьме сидел…

– Та-а-ак.

– Да вы не подумайте ничего плохого. Они меня к вам поговорить привезли… как к духовнику.

– Понимаю. Только не понимаю, как ты сюда через закрытые двери проник. Ключи‑то у «них» откуда?

– Отче, можно я сяду? – взмолился Влас. – А то голова кружится.

– Садись, но говори правду.

Влас сел и хотел было рассказать все по порядку, но тут у него перед глазами все стало расплываться. Теряя сознание и падая, он успел заметить, что отец Серафим всем своим богатырским телом устремился к нему на помощь.

– Ах ты, слабый какой, – приговаривал батюшка, поднимая с пола Власа и укладывая его на кровать, – то‑то я и смотрю, бледный, как полотно. Ну вот, хорошо, хорошо. Подожди, сейчас я тебе воды дам.

Отец Серафим положил на лоб Власу полотенце, смоченное холодной водой, и тот пришел в себя. Священник не разрешил ему сразу подняться с кровати. Он заботливо снял со странного гостя обувь, а потом приготовил для него травный чай.

– Тебе полежать нужно, – приговаривал батюшка, – а то встанешь и опять свалишься. Ты, видно, брат, переволновался сегодня.

После чая отец Серафим позволил Власу подняться и спросил:

– Значит, говоришь, ты ко мне как к духовнику пришел?

– Да.

Отец Серафим положил на аналой крест и Евангелие, и надевая поручи и епитрахиль, сказал:

– Ну, брат, сейчас исповедоваться будем. Готов?

Влас просиял.

– Да я только этого и желал, батюшка! Спасибо вам.

– Бога благодари. Я только свидетель.

Отец Серафим прочитал положенные молитвы, и Влас начал свой исповедный рассказ. Говорил он долго, временами не мог удержаться от слез. Говорилось легко. Как бы сами собой вспоминались давным-давно забытые грехи. Священник не перебивал, только когда Влас дошел до встречи с Гостем в тюрьме, его лицо сделалось молитвенно-сосредоточенным. Когда же Влас поведал о второй встрече с Гостем, а затем о «Вечери смертников», состоявшейся час назад в этом самом доме, на лбу отца Серафима выступила испарина. Наконец Влас замолчал. Отец Серафим прочитал разрешительную молитву, снял епитрахиль, поручи и обессиленно опустился на стул, как будто исповедался не Влас, а он сам.

– Ну, что вы думаете обо всем этом, батюшка?

Иеромонах задумчиво посмотрел на свою келейную икону «Спас Благое Молчание» и не совсем ясно для Власа, ответил:

– «Молчание есть таинство будущего века, а словеса суть орудия века сего».

– Отче… Вы меня в духовные сыновья возьмете?

Отец Серафим медленно перекрестился и ответил не сразу:

– Пусть будет тебе по вере твоей. Если ты веришь, что я могу быть твоим духовным отцом, то я уже им и являюсь. А я молиться за тебя, теперь‑то уж, в любом случае буду.

– Отче, а почему Василиса сказала, что я к Жану пойду?

– Раз сказала, значит знает.

– Батюшка, а вот вы, когда меня увидели здесь… Ну, в общем вы почему милицию не вызвали?

– Милицию? А при чем тут милиция?

– Ну как? Чужой подозрительный человек в вашем доме?

– У Бога чужих нет… А мы ведь Его ученики.

– Хорошо. А если бы я беглым убийцей был? Если бы в вашем доме спрятался и попросил об исповеди, а за мной милиционеры по пятам, вы что, и тогда бы им ничего не сказали.

– Говоришь, если бы исповедаться хотел?.. Я бы им так и сказал, что этот человек пришел ко мне, как к священнику, и я должен его исповедовать. А еще бы я их предупредил, что тайна исповеди не разглашается и потому я не скажу им ничего из того, что открыто мне на исповеди, даже если это будет касаться интересов следствия.

– Видно, вы действительно Его ученик, – Влас кивнул головой в сторону иконы «Спас Благое Молчание».

– А теперь, брат, мне пора идти в храм, правило вычитывать. А ты домой поедешь или у меня ночевать останешься?

– Да я бы остался, только мама будет страшно переживать. Их с Анжелой лучше одних не оставлять. Вы ж теперь знаете всю ситуацию. Мы сейчас, как на фронте. Каждую минуту можно нападение неприятеля ожидать. Я уж лучше поеду.

– Добре. Тогда собирайся быстрее, пока еще электрички ходят, я тебе дорогу на станцию покажу. Приезжай ко мне. Ладно? Обязательно приезжай.

* * *

Домой Влас добрался около часа ночи. Мама и Анжела, конечно, не спали. Но самым неожиданным оказалось то, что вместе с ними бодрствовал Влад. Втроем они сидели на кухне за круглым столом под зеленым абажуром и пили уже по третьей чашке багряного индийского чая.

Влас по старой привычке бесшумно открыл замок двери, вошел и замер в полумраке коридора. Из кухни доносились голоса:

– Ой, не знаю, Влад, я полвека прожила, верующая, слава Богу, а про такое только в книжках читала. Вечно у вас все не как у людей. Ну что нормально‑то не живется? То вы правду какую‑то искали. Потом робин-гудами были. А теперь вот к вере потянулись, и опять двадцать пять, – сплошь у вас чудеса какие‑то да подвиги… Не нравится мне это. Плохо все это кончится, – причитала власова мать.

Влад в ответ смущенно оправдывался:

– Татьяна Владимировна, а я причем? Да я – первый против всей этой нездоровой мистики. Понятно было бы, если б я в нее верил, ну там, гадал по картам или духов вызывал, но у меня‑то дела поважнее есть. А тут, пятый раз вам говорю, как на духу, вхожу в подъезд родного дома – и тут она! В белом вся и с цветами на голове. Ну! Так же и свихнуться можно. И смотрит на меня, как по душе чем‑то теплым гладит. Я все равно, как у мамы в детстве на коленях посидел. А потом говорит ласково: «Я – Василиса. Мы за тебя с Власом молились. А теперь я ухожу далеко. Пришла проститься… Меня Бог к тебе послал, как свидетеля веры. Ты, – говорит, – покрестись, пожалуйста. Хорошо?», – и улыбается, а у самой слезы на глазах. У меня, Татьяна Владимировна, отключилось все. Ни страха, ни удивления, как будто я всю жизнь только и делал, что с покойниками разговаривал, а внутри тепло-тепло… Так бы и стоял вечно, да она исчезла. Тут уж я, не заходя домой, к вам рванул на полных парах. А куда же? У вас тут с Власом почти монастырь. Кому еще рассказать? Дома‑то я все равно себе места не нашел бы. Машка моя, она ведь…

Влас кашлянул. Все трое, как по команде, вскочили с мест и устремились в коридор.

– Власушка, – мать бросилась сыну на шею, – живой!

– Мамочка, не плачь. Что со мной сделается‑то?

Им было о чем поговорить в ту ночь. Все четверо не спали до рассвета.

Глава тридцать пятая.

Архипыч

Был последний день марта, однако весной в Санкт-Петербурге еще не пахло. Впрочем, и о зиме напоминали только небольшие пегие кучи снега. Время как будто остановилось между зимой и весной. Было сыро, зябко и ветрено. Солнце, если и показывалось иногда на городских улицах, то его лучи напоминали предсмертную улыбку чахоточного. Шел 1878 год.

Среднего роста немолодой господин с грустными глазами, высоким лбом, довольно густой бородой и характерными аскетическими скулами, задумчиво стоял у ограды Фонтанки. Ветер развевал полы темно-серого пальто. Левой рукой господин прижимал к груди шляпу; правой – мертвой хваткой сжимал деревянную трость, конец коей упирался в расщелину гранитной плиты. То был Федор Михайлович Достоевский.

– Голубчик! Федор Михайлович! – услышал господин радостный возглас. Он попытался было уйти, дабы избежать встречи, но его уже догнал краснощекий человек, похожий на переодетого в штатское гусара.

Запыхавшийся от бега преследователь без умолку тараторил:

– Позвольте, любезнейший Федор Михайлович! А вы словно бы от меня скрыться хотели?! Да ведь это я, Коврихин, сын Силуана Степаныча и Прасковьи Николаевны. Неужели не упомните?

– Отчего же? Помню, – грустно ответил господин.

– Да у меня ведь только к вам один вопросец и будет. Только один! Вы, как я слышал, сегодня в суд присяжных, на слушание дела Засулич собирались? И, кажется, были уже?!

Достоевский вопросительно посмотрел на краснощекого.

– А что удивляет вас, Федор Михайлович? Будто я вам про вас какую тайну сказал. Об этом вся столица шепчется. Я и сам собирался… Да, знаете ли, не смог. Причислят к сочувствующим, а у меня карьера. Сами понимаете. Так вот, что же там было, любезнейший Федор Михайлович? Поделитесь. Какое ваше общее впечатление? Я слышал, ее оправдали. Правда ли? Неужели возможно такое?

– Оправдали, – резко ответил Достоевский. – А теперь позвольте откланяться. Мои благопожелания Силуану Степановичу и Прасковье Николаевне.

И, повернувшись, он быстро стал удаляться.

– Понимаю-с, господин Достоевский! Покорнейше благодарю-с! Оправдали. Вот новость! – неслось вслед уходящему.

Пройдя довольно по набережной, Достоевский свернул в свои любимые петербургские переулки. Здесь он замедлил шаг и погрузился в раздумья.

«Господи, Боже мой, а поняла ли Вера Николаевна Засулич, Кто ее оправдал сегодня? – думал писатель. – Поняла ли? А градоначальник Трепов, простил ли он покушение на свою жизнь? Кабы она поняла, а он простил… Ах, эта молодежь, эти народники-безродники. В них, конечно, ключом бьет идея народная – сейчас же жертвовать собою и всем для правды. Сейчас же! М-да, национальная черта поколения, ничего не попишешь. Но ведь можно же их за это любить. Благослови их, Боже, и пошли им истинное понимание Твоей высшей правды. Ибо весь вопрос в том, что считать правдой. Ты, Господи, – Истина, но Ты и Любовь. Если бы поняла сие Вера Николаевна и господин Трепов. Если бы…».

В эту минуту Федора Михайловича окликнула нищенка с ребенком, сидевшая на куче мокрых дров, покрытых каким‑то тряпьем.

– Батюшко, – причитала она, ударяя на «о», – Христом Богом молю, помоги, миленькой.

Писатель остановился.

– Откуда ты, мать? – спросил он, хотя по возрасту нищенка была явно раза в два моложе его.

– Издалёко, господин-барин, да что говорить, там все померли.

Достоевский достал имевшиеся у него при себе деньги и отдал их нищей. Сумма была немалой, но женщина не переменилась в лице.

«Может врет, что нуждается?», – мелькнуло в голове писателя.

– Барин, а, барин. Ты не уходи, погоди. Ты растолкуй мне, сколько и чего я на твои деньги купить могу. Я ведь в деньгах‑то не понимаю. Третьяго дня мы с малым только в город пришли, а в деревне у нас не на деньги торгуют, да и не я, а батько хозяйство вел.

Писатель облегченно вздохнул: «Значит, не уразумела, сколько я дал ей».

– На эти деньги ты, мать, месяц хлебом, да капустой с квасом питаться можешь. А маленькому молочное покупать будешь.

– Молочное? Что же я, барин, басурманка что ли? Нонче же пост Велий. А вот за хлеб, да за квас спаси Господи.

– Вы что, с малышом поститесь?

– А то как же? Нас еще пока Боженька не забыл, чтобы мы Его забывать стали. Нам без поста никак невозможно.

У Достоевского на глаза навернулись слезы.

– Ты что, батюшко? Не плачь. Мамочка моя покойная говаривала: «Был пост, будет и Пасха. Было горе, будет и радость!».

– А что с твоими сталось?

Нищенка отвернулась в сторону и дрожащими губами прошептала:

– Не спрашивай, барин. Лучше не спрашивай.

– Оставайся хранимой Богом, мать. Дитя береги.

Достоевский перекрестился и пошел.

Выйдя проходными дворами на Невский и пройдя два квартала, писатель вошел в светло-голубой пятиэтажный доходный дом. Поднявшись по лестнице на второй этаж, он позвонил в колокольчик. Дверь отворила худая женщина с собранными в пучок русыми волосами. Ее острые плечи выпирали из‑под изношенного пухового платка.

– Федор Михайлович! А мы вас уже заждались. Проходите скорее, сделайте одолжение. Мы очень желали и надеялись сегодня вас слушать. Именно вас!

Войдя в гостевую комнату, писатель увидел ожидающее его общество молодых и не очень молодых людей, по большей части из разночинной интеллигенции.

Достоевский вышел на середину комнаты и без передышки начал речь:

– Друзья. Сегодня я был в суде. Веру Ивановну оправдали! И вроде бы радоваться нужно. Но, поверьте, не радостно на душе. Я видел ее глаза. Я нарочно всматривался в ее глаза. И я скажу вам, друзья, это не были глаза кающейся грешницы. Не о том, не о том мы печемся и говорим. Одни давят реакцией, другие давят реакцию. Кто кого! А в двух кварталах отсюда, в подворотне на куче мусора десять минут назад я видел нищую мать с ребенком на руках. И в ее глазах я увидел то, чего не увидел в глазах Засулич и Трепова. Жалость! Вот, что я увидел в глазах нищенки, господа. Жертвенность, жалость, сострадание и любовь. Бедный простой русский народ. Народ-страдалец и страстотерпец. Неужели мы так и забьем его, так и выморим голодом, не разглядев, не услышав его глубинной почвенной правды?.. Более я вам сегодня ничего не скажу. Нет сил. Позвольте только одно маленькое замечание напоследок… – Федор Михайлович перевел дух и разгладил рукой бороду. В комнате воцарилась полнейшая тишина. Слушающие замерли в ожидании. – Друзья, неужели вы думаете, что время инквизиции прошло? Ну, тогда не удивляйтесь, если в один несчастный день за вашей дверью раздастся стук сапог!

В это мгновение у входной двери призывно зазвонил колокольчик. Все оглянулись.

* * *

Звонок хрипло поперхнулся и раздался угрожающий, чрезвычайно сильный стук во входную дверь. Архипыч проснулся и подскочил с лежанки.

– Иду, иду, мил человек! – крикнул он и пробурчал под нос: – И чего это мне последнее время Федор Михайлович сниться стал. Помолиться что ли за него поусерднее? Ох, эти сны, сны, просто беда с ними…

Стучавшим оказался мужчина в дорогом черном замшевом пальто и такой же шляпе. Он сходу напустился на Архипыча:

– Ты что тут, развальня, зря что ли деньги получаешь!? Битых двадцать минут звоню и стучу, а ты не открываешь, мать твою!

– Не ругайте мать, пожалуйста, – мягко, но решительно возразил Архипыч.

– Чего?! Я вот тебя с работы выгоню, тогда поговоришь, ветеран. Ты знаешь, что перед тобой депутат стоит?!

– А по мне хоть депутат, хоть акробат, мне всяк человек брат. Простите за задержку. Спал я. Ведь еще, почитай, шесть часов утра только. Рановато вы все же. А что за дело?

– Дело? – передразнил пришелец. – Не волнуйся, без дела не ходим. К тебе труп Василисы Зеленцовой позавчера привозили?

– Девушку эту убитую? Привозили. А вы ей родственник будете?

Пришелец побледнел.

– Чего мелешь? Какую убитую? Самоубийца она!

– Эх, мил человек, я с покойничками, почитай, полжизни знаком, и по лицу вижу, кто из них сам себя кончил, а кому на тот свет помогли отправиться. У меня своя экспертиза, духовная.

– Короче, эксперт, приготовь ее. Ну гроб там и все, что положено. Я заплачу. У нее родственников нет. Сирота. Послезавтра я ее заберу. Надо же добрые дела делать. Будет и тебе на бутылку. До встречи. Да смотри, этот бред насчет ее убийства при себе держи, а то случайно можешь вслед за ней отправиться, чтобы поточней все узнать, при личной, так сказать, встрече. А-ха-ха-ха.

Дверь за мужчиной в черном с грохотом захлопнулась.

– Да-а, дела, – пробурчал под нос Архипыч. – Ну и типчик. Сам небось ее прикончил, а теперь за трупом приехал. Вот такие вот пироги.

Кряхтя, старик вернулся на еще теплую лежанку. Не раздеваясь, укутался в ватное одеяло, сладко зевнул, перекрестился и заснул.

* * *

Каурая кобыла, понукаемая рябым подвыпившим извозчиком, нехотя тащила по петербургской булыжной мостовой коляску, в которой сидел пожилой господин с грустными глазами, высоким лбом, аскетическими скулами и густой бородой.

Глядя на проплывавшие мимо ряды суконных, книжных и церковных лавок, Достоевский размышлял: «Вон у лавки лубочника барышня стоит. Наверное, купит сейчас лубочный Страшный Суд, да Богородицу со Спасителем. Что и говорить, привыкли мы к стилизованному Евангелию: вроде как была Священная история, а вроде как и нет. Просто сказка красивая. Лубок. А ежели Этот Самый Спаситель вот сюда к нам в столицу Российской империи прибыл бы? Если б явился Он пред очи той самой барыни, приняла бы она Его? А я бы принял? Или опять бы мы Его распяли и сделались великими и малыми инквизиторами? Вот ведь вопрос поважнее шекспировского. Подожди, подожди! – оживился писатель. – А идея‑то достойна изучения! Может, и в самом деле подобный сюжет в романе вывести? Но допустимо ли? Не предосудительно ли? Что скажет критика?.. Но ведь использование художественных приемов для блага Церкви и проповеди Евангелия допустимо, я думаю. Помнится, в «Истории песнописцев» преосвященнейшего Филарета, читал я, что в гимнографии, как собственно в церковной поэзии, возможно творческое осмысление и пересказ событий Священной истории. Церковные поэты выстраивали целые диалоги между Христом, адом, смертью и дьяволом, сочиняли монологи Пресвятой Богородицы. Только нужно соблюдать одно очень важное условие: все cочиненное должно соответствовать духу Евангелия и церковным догматам… Да, именно – все cочиненное не должно противоречить православному вероучению. С Божией помощью, нужно будет попробовать идею сию применить. Да вот хотя бы в «Братьях Карамазовых». Встроить бы туда такой сюжет. Ну, а чтобы цензура не протестовала против явления Христа в современной России, можно описать такое явление где‑нибудь в Европе, скажем, в средние века. Обдумать надо. Вообще, многого я жду от этого романа. Это ведь первая вещь в большой эпопее будет. А цель‑то всей эпопеи – показать, что Церковь Христова есть единственный всецело положительный общественный идеал, а для русского общества в особенности; и еще показать,… что Христос жив. Успеть бы».

* * *

На сей раз Архипыч проснулся сам. Спал он недолго, часы показывали семь.

«Пора вставать, – подумал старик. – Эх, Федор Михайлович, Федор Михайлович, зря ты волновался. Создали, всё создали… Ты и сам кое‑что успел сделать, хотя видно не всё, что задумал. А уж после тебя образ русского Христа как хорошо Нестеров выписал. А недавно и этот еще прозорливец… Как его? Ну, который кино снял про Андрея Рублева. Да… У него там нестеровский Христос ожил и сошел к людям, и по Руси пошел, и получилось прямо по Тютчеву:

Эти бедные селенья,

эта скудная природа –

край родной долготерпенья,

край ты русского народа…

Удрученный ношей Крестной,

всю тебя, земля родная,

в рабском виде Царь Небесный

исходил, благословляя.

Очень верно ты это, Федор Михайлович, подметил, что все cочиненное должно соответствовать евангельскому духу и догматам. А коль не так, то выйдет промашка, как у Булгакова, к примеру. Писатель‑то он хороший, но вот Христос у него какой‑то ненастоящий получился, неевангельский. А промашка в таком деле недопустима, а то вместо Христа можно людям лже-христа начать проповедовать. Упаси, Господи».

В эту минуту в дверь снова позвонили.

Глава тридцать шестая.

Пророчества

– Звони еще. Там или нет никого, или дежурный дрыхнет, – сказал Влад другу.

– Слушай, а может, вход с другой стороны? – предположил Влас.

– С какой другой? – видишь надпись: «Морг больницы №52». Если ты Василисины слова не перепутал, то нам сюда.

– Иду, иду, – раздался за дверью голос Архипыча.

– Порядок, – обрадовался Влад.

Дверь отворилась, и перед молодыми людьми вырос настоящий старичок-боровичок из русской сказки. Седые с оттенком желтого дыма пряди волос беспорядочно свисали с его головы и почти закрывали лицо. Он был невысоким, сухеньким, но крепким. Добрые голубые глаза светились улыбкой. Только цвет лица был каким‑то неестественно смуглым. На старике красовался дырявый замасленный свитер и такие же, притом слишком короткие коричневые брюки. На ногах были одеты огромные, явно не по размеру, ботинки горчичного цвета.

– Здравствуйте, дедушка. Мы к вам по очень важному делу, – объяснил Влас.

– Чаял я, что кто‑то за ней приедет. Чаял… – обрадовался Архипыч.

– За кем, за ней? – спросил Влад.

– Ну, вы же за Василисой?

Лица молодых людей вытянулись от удивления.

– Что это я вас на пороге держу, люди добрые. Заходите, перво-наперво чайку попьем.

Архипыч провел обомлевших гостей внутрь помещения и усадил за стол, сооруженный из больших картонных коробок из‑под медицинского оборудования. Достав самодельный кипятильник, скрученный из двух лезвий, старик поставил разогревать воду в стеклянной банке.

– Дедушка, а дедушка, а вы откуда про Василису и про нас знаете? – придя в себя, спросил Влас.

– А что я знаю? Ничего я и не знаю. Просто не хотел бы я вашу Василису Прекрасную этому чернокнижнику отдавать.

Влас метнул взгляд на друга:

– Какому чернокнижнику?

– Да был тут один сегодня, ни свет ни заря. Одно слово – чернокнижник! Ничего, ничего, ребятки, сейчас мы чайку попьем, потом Василисочку обрядим, да и заберете вы ее с Богом. Она ведь мученица.

– Откуда ты все знаешь, дед?! – сорвался Влад.

– Ой, мил-человек, – вздохнул Архипыч, – чего я знаю‑то? Ничего не знаю. Просто лицо у ней, как у мученицы, как в Четьи Минеях, беленькое… Ну вот и чаек поспел. Наливайте, миленькие, у меня и заварочка есть свежая, два дня назад сделал, настоялась, – радостно приговаривал дед, разливая кипяток по алюминиевым кружкам.

Друзья с недоверием покосились на треснутый фарфоровый чайник со старой заваркой.

– Ждал я вас, добрые люди, ждал. Вот послушайте старика, сделайте милость… У народа русского теперь последняя возможность открывается. Старцами было предсказано возрождение на Руси Православия, да на короткое время. Похоже, время это короткое заканчивается.

– Как заканчивается? – встрепенулся Влас.

– А вот так. Когда безбожие рухнуло, сами знаете, почти десять лет страшная суматоха была. Особенно вначале. Все лопнуло, работу люди потеряли, магазины пустые, кругом обман, закон не действует. Как жить? Вот и потянулся народ в храмы, к Боженьке. Сотнями крестились, венчались, о Боге спрашивали, выхода искали, ответа. Молодые так те прямо крестились и в монастыри шли, а кто в семинарию, а кто и сразу в священство… А потом время прошло, отпустило, поуспокоился народ. Опять прилавки ломятся, да и деньжата стали водиться. Много чего интересного, кроме храма, есть посмотреть, и душа вроде бы не болит. Чего в церковь идти? А еще народ пугают попами на мерседесах. А чего пугаться‑то. У нас так говорят: «Попов бояться, в храм не ходить». А люди всё одно боятся. Вот и стала дорожка в храм сужаться. Потому я и говорю, что сейчас дан последний шанс: или туды или сюды, – дед показал пальцем вверх и вниз, – иначе будет попущено Богом такое… похлеще семнадцатого года.

– А что же делать нужно? – спросил Влад.

– Нужно?.. – старик задумался. – Нужно, милок, чтобы русский народ всецело ко Христу повернулся. А это значит не просто мимоходом свечку в церкви поставить, а всю жизнь свою, как горящую свечу, Богу преподнести.

– Так сейчас вроде к этому и идет. Кругом патриоты, монархисты разные, – полушутя-полусерьезно заметил Влад.

– Нет, милок, настоящих‑то монархистов среди них нет, это в основном всё «русские иудеи».

– ?

– Да, милок, не удивляйся. Наш‑то Царь, Господь Единодержавный, прежде чем царствовать во славе, должен был Свое Царство на Кресте утвердить! Пострадать Ему должно было и умереть за наши преступления, а потом уж и воскреснуть, и царствовать. Этого Царя избранный народ ждал. А на поверку вышло, что по правде ждали единицы из того народа. Остальные говорят, мол, наш настоящий царь с первой попытки справится! Нас спасет и над миром воцарится – все за раз. По их разумению, страдающий Раб Спасителем и Царем никак быть не может. Противно им это, стыдно. Точь в точь повторилась сия древняя история при царе-батюшке Николае Александровиче, – дед перекрестился. – При страдальце нашем Николае Втором. Он ведь помазан был по образу Небесного Царя, вот и пострадал по образу Его. Окружили его «русские иудеи», генералы там всякие, «патриоты». Говорят, дескать, «Николай – человек слабой воли. Кровью матушку-Русь залить пожалел. А ну его! Долой!». А наш‑то царь-батюшка, мученик Николай, грустно так на них посмотрел, на образ пречистый Спаса помолился, да и отрекся. Тут уж они взвились пуще прежнего, до сих пор успокоиться не могут: «Отрекся?! Как посмел? Пост свой оставил, державу бросил в трудную минуту. Предатель!». Точь в точь, как иудеи про Спасителя говорили: «Чего, мол, в руки врагам-римлянам дался, на крест полез, если Он Царь – пусть спасет Себя и нас!». А Царство Христово не от мира сего. Кто друг мира, тот не друг Христа. Так и наш последний царь-батюшка, той же светлой крестной дорожкой пошел, что и Христос. Отрекся он от власти мирской, от суетной земной власти. А кто его понял?.. Вот, ты говоришь, патриоты-монархисты. Не хотел бы я, милок, чтобы эти монархисты царя нам поставили. Они же ведь только о земном помышляют. Ты что думаешь, они, когда до власти дорвутся, про Царя Небесного вспомнят? Жди! Как же, нужен им Страдающий Спаситель, отверженный Царь, Любовь Распятая. Им подавай парады, музыку, марш, балы, салюты, шампанское, ордена на лентах, да барышень веселых. Страдающий Мессия для них чужой, потому и нарекутся они – «русские иудеи».

– Выходит, что же, не нужен России царь?

– Опять не так. Нужен‑то нужен, да только не по образу и подобию горе-патриотов. Нам нужен отрок светлый, жалостливый, жертвенный, с образочком в руках, с красным яичком пасхальным. Одно сказать – православный царь, достойный Третьего Рима. Вот потому и говорю я, сейчас все решится. Если светлой дорожкой крестной не пойдут русские за Христом, хоть с царем, хоть без царя, то отменятся пророчества, падет наш Третий Рим, и будет воздвигнут новый Рим, Четвертый. Изберет Господь иную страну, иной народ, просветит и соделает народом-богоносцем. Хотя бы индусов. А чего? Их много и шибко они религиозные, хотя покамест не в ту сторону. Но, может, еще православное крещение примут, – Богу все возможно. И вот изберет Он себе новый народ, и наречет его Четвертым Римом. Потому как без Православного Рима, без Рима Христова земля не может стоять, невозможно миру быть без народа-богоносца. А народ этот Божий какими чертами отличается? Жертвенностью, состраданием, неотмирностью.

– Как понимать неотмирностью? – спросил Влад.

– Значит – не от мира сего, то есть народ иной, народ-инок.

– Дедушка, а что попущено‑то будет, если мы свой последний шанс не используем? Ты говоришь, будет похлеще семнадцатого года… – спросил Влас.

– Похлеще, милок, похлеще. Семнадцатый год это что? Это муки тела народного. А здесь уже будет смерть души. Полная слепота, необратимая. За наше безразличие к истине, к родному нашему Православию, уйдет Христос с русской земли. Горько Ему будет уходить, а уйдет. Он ведь ее, родимую, всю исходил, благословляя. Сколько раз Его этапом из конца в конец по русской земле гоняли. И Он терпел. А тут вот уйдет. Не живет Христос среди сытости и разврата, среди скотского самодовольства. Его путь крестный по другим местам пролегает, по другим путям-дорогам. Ей Богу, уйдет…

– А нам‑то что тогда делать, дедушка? – глаза Власа расширились, как у ребенка.

– И мы, сыночек, уйдем. Так следочек в следочек за Ним и пойдем. Во внутреннее изгнание уйдем, в катакомбы сердца, в молитовку Иисусову. И наречется сие – Последний Великий Духовный Исход!

– Дедушка, а почему у вас лицо такое смуглое, как запеченное, и ресницы опалены, – поинтересовался Влас.

Архипыч почесал затылок:

– Оно‑то, конечно, можно вам сказать, только не соблазнитесь ли?

– Давай, дед, говори, раз начал, – скомандовал Влад.

– А чего говорить? Нечего и говорить. Это я в аду был, вот и опалил маленько лицо адским пламенем. Господь меня сподобил наперед поглядеть, чтобы грешить неповадно было.

От такого ответа Влад чуть не поперхнулся чаем.

– Ой, милки, – тяжело выдохнул дед, – Ленина я там видел собственной персоной, да и многих еще… Целую религиозную конференцию.

– Как религиозную? – не понял Влас.

– А так. Всех людей, которые себя богами или сверхчеловеками, или «просветленными» объявляли, или пророками, да религии разные человеческие понавыдумывали. Все они после смерти перед истинным Христом Богом предстали, а оправдаться‑то нечем. Вот и заседают теперь в бездне адовой… Но что более всего меня поразило, увидел я там многих, кого не чаял увидеть, и, наоборот, не увидел тех, кого думал там встретить. Точно Бог людям сказал: «Ваши пути – не мои пути, и Мои пути – не ваши пути». У него Свой Промысл.

– Да что вы его слушаете, – раздался за спиной молодых людей резкий женский голос, – он же сумасшедший, у него и справка из дурдома есть.

Друзья обернулись и увидели стоящую в дверях женщину средних лет, весьма блеклого вида.

– О! – обрадовался Архипыч. – Это наш врач-патологоанатом, Елена Михайловна, пожаловала.

– Не пожаловала, а на работу пришла.

– Верно, верно вы все говорите, сударыня, истинно я – сумасшедший. И давно уже! Как в Боженьку уверовал, в Христа Распятого, так с ума и сошел. Не слушайте меня, милые, если врагами миру не хотите сделаться! А эти добрые люди, Елена Михайловна, за Василисой Зеленцовой приехали. Мы сейчас чаек допьем и аккурат покойницу в путь снарядим. Ладненько?

Глава тридцать седьмая.

Рукопись «Начальник тишины»

V. Духовное делание

* Всего в этой жизни не успеть. Не успеть прочитать все книги, изучить все науки, объехать все страны, спасти всех людей. А потому не лучше ли сосредоточиться на самом главном: на спасении своей cобственной души.

* Главное для христианина – молитвенно-покаянная жизнь души, ибо только она приносит плоды, которые перейдут в жизнь вечную. Вся прочая внешняя деятельность человека полезна постольку, поскольку она способствует этому духовному деланию.

* Если бы для тела всегда был Великий Пост, то для души всегда была бы Пасха.

* Наше православное молитвенное размышление отличается от латинской медитации тем, что мы размышляем не мечтательно и не образно. Мы вспоминаем и думаем о Страшном Суде, Рае, Страданиях Господа, Богородице и т. д., но не представляем их, не смотрим в своем уме как бы кино, как это бывает в западной медитации. Такое фантазерство, особенно на молитве, запрещено, ибо это – самообман, а всякий самообман есть прелесть.

* Стоит задуматься над тем, почему мы так легко и охотно общаемся с людьми, можем говорить с ними часами о пустом и в то же время с таким трудом, через силу общаемся с Богом в молитве. Нам с Богом трудно?! Не страшно ли это?

* Пресвятая Богородица, огради меня от греха, особенно тогда, когда мой бедный ум, плененный страстями, уже не сможет Тебе об этом молиться.

* Почему люди теряют веру? Вроде бы горел человек рвением и в храм ходил, и поклоны клал, и вообще старался жить по-христиански. А потом незаметно огонек его веры меньше стал. Еще прошло время, того огонька уж почти и совсем не видно. Думает человек: «Сколько уж лет я и в храм хожу, и все установления церковные исполняю, и что мне оттого? В душе пустота и усталость, надоело все…». Почему так бывает? В значительной степени потому, что мы, православные, пренебрегаем деланием молитвы Иисусовой, а без нее, по словам святых отцов, невозможен духовный рост. Без нее мы, как белки в колесе, вроде бы и подвизаемся, но все во внешнем делании, а потому и плода не приносим, и веру свою теряем.

* В делании непрестанной молитвы человек восходит сначала от мира видимого к невидимому, а затем от мира невидимого к Божеству.

Потому преподобный Паисий Величковский в книге «Крины сельные» и сказал, что «молитва есть не что иное, как отчуждение от видимого и невидимого мира».

* Умное делание, священнобезмолвие есть особый образ жизни, охватывающий телесную, душевную и духовную область бытия человека.

* Прочитав слова епископа Игнатия (Брянчанинова) о том, что ныне оскудели наставники в умном делании и старцы, многие сделали неправильный вывод: что раз старцев и наставников нет, то и искать их не нужно, сами, мол, проживем. Подвижник благочестия ХIХ века святитель Иеремия Затворник в первой главе своего «Иноческого Катехизиса» прямо называет такой строй мышления прелестью. Он пишет: «Те во лжи и прелести находятся, кои возлагают упование на самих себя и думают обойтись без путеводителя. Израильтянам, чтобы выйти из Египта, надобен был Моисей; Лоту, чтобы удалиться от Содома, потребно было путеводительство Ангела».

Истинны сии слова, ведь и епископ Игнатий пишет, что наставника в умном делании следует искать со всяким тщанием и, если Господь не дает нам его, по грехам нашим, то следует это воспринять со смирением и ни в коем случае не приступать к умному деланию, воодушевившись гордым мнением о своей способности самостоятельно проходить сие делание. Следует исповедовать пред Господом свою немощь, свое недостоинство, свою неспособность самостоятельно проходить умное делание, и тогда уже вручить себя руководству Господа Пастыреначальника, Пресвятой Богородицы – Путеводительницы и Ангела-Хранителя, и, прося молитв духовника (какого Бог пошлет), приступить к спасительному святому и страшному деланию священнобезмолвия.

Однако и во всю жизнь свою не стоит оставлять надежды на встречу с опытным наставником в умном делании. И Господь не посрамит упования нашего.

* Закон аскетики непреложен: отдай кровь – приими Дух. А моему падшему естеству хотелось бы стяжать Дух Святый без крови, без страданий, без подвига. Так не бывает.

* Что предпочесть на пути ко спасению: разум, чувства или волю? Ни то, ни другое, ни третье! Почему? Потому, что все это у падшего человека повреждено грехом и несовершенно.

Ошибка как раз и состоит в том, что многие пытаются строить свое спасение или на разуме (знании), или на сердце (чувствах), или на воле (системе, упражнениях, уставе, методе).

Православие же говорит нам, что в лоне Матери Церкви нам открыт путь духовного (умного) делания, где непрестанная молитва способствует очищению сердца и чувств, борьба с помыслами способствует очищению разума, а послушание Церкви и духовнику и смирение перед Промыслом Божиим способствует укреплению нашей воли. Этот триединый путь гармонично соединяет разум, сердце и волю, врачуя и исцеляя последствия грехопадения, и воскрешая цело-мудрие, как целостность человеческой личности во Христе.

* Аскет, достигший обожения, – самодостаточен во Христе, поэтому он не нуждается в каком‑либо земном временном стяжании.

* Телесный подвиг завершается переходом к подвигу духовному, и начинается дело молитвы (ибо она воистину – дело). Но кто из смертных скажет, что он уже совершенно не нуждается в подвиге телесном и пребывает исключительно в деле духовном, – тот в прелести, ибо пока мы в теле, мы не можем быть совершенно чужды подвига самоутеснения плоти.

* Не позволяй себе быть довольным собой, пока дышишь.

Глава тридцать восьмая.

Отпевание

Было уже около двенадцати часов дня, когда БМВ и рафик с телом Василисы подкатили к избушке иеромонаха Серафима. По дороге друзья специально заехали за Анжелой. Отец Серафим, чистивший на улице снег, издали заметил приближающиеся машины.

– Батюшка, мы Василису отпевать привезли, – радостно крикнул Влас, выпрыгивая из БМВ чуть ли не на ходу.

– Слава Богу, – перекрестился отец Серафим, – значит, она тебе верный адрес дала. Подгоняйте рафик к храму. Гроб из машины – в храм, чтобы шофера не держать. И потом сразу отпевать будем. Жаль, клирошан нет, ну да ничего, как‑нибудь справимся. А кто это на «Оке» вслед за вами едет?

Друзья настороженно переглянулись. Влад, напряженно улыбаясь, ответил:

– А вот это мы сейчас выясним.

«Ока» подъехала и затормозила, за рулем сидел некто в черном. Неожиданно этот «некто» оказался юной инокиней. Выйдя из машины и попав под перекрестный огонь взглядов, инокиня подошла к отцу Серафиму.

– Благословите. Вы отец Серафим, верно?

– Так и есть.

– А я инокиня Неонилла из N–ского монастыря. Вы у нас облачение заказывали. Матушки уже сшили, вот я и привезла.

– Спаси Христос, сестра. Очень хорошо. Давай‑ка я тебе помогу облачение в храм отнести… Я бы тебя с дороги чаем напоил, только у нас сейчас отпевание будет. А ты торопишься? Может, помолишься с нами, да и поможешь заодно, а то у нас петь некому.

Сестра Неонилла смущенно покосилась на молодых людей и ответила:

– Ну что же, как благословите.

– Да-да, благословляю. Дело доброе. И человека‑то мы особого отпевать будем.

Отпевание произвело на всех сильное впечатление. Во-первых, для Власа, Влада и Анжелы это было первое отпевание в жизни, а для двоих последних и вообще первая осознанная церковная служба. Во-вторых, сам вид новопреставленной не оставлял равнодушным. Лицо Василисы было прозрачно-бледным и словно отливало перламутром. Руки, сложенные на груди, держали ту самую икону Спасителя, с которой она встретила смертный час. Одета она была в белую длиннополую рубаху, которую невесть откуда достал Архипыч. После кончины Василиса действительно была много красивее, чем при жизни, но красота эта была какой‑то особенной, тонкой, неземной, трудноописуемой.

«Невеста, да и только», – подумал про себя Влас.

В конце отпевания отец Серафим вышел на амвон и сказал слово:

– Возлюбленные о Господе братья и сестры. Благодарю вас за то, что вы доверили мне совершить это трогательное отпевание. В древности очень многие христиане завершали свою жизнь мученически, и потому в чине отпевания есть слова, прямо относящиеся к христианским мученикам. И вот сегодня, слова отпевания буквально были применимы к рабе Божией Василисе. Мы пели с вами: «Агнца Божия проповедавше, и заклани бывше якоже агнцы, и к жизни нестареемей, святии, и присносущней преставльшеся, Того прилежно мученицы молите, долгов разрешение нам даровати». Мы счастливы с вами, что имели возможность молиться о новомученице Христовой и просить ее молитв о прощении наших прегрешений. Мы знаем, что Василиса была из тех, чьи хрупкие души осквернил и искорежил современный злой мир. Но мы знаем также и то, что она нашла силы сделать почти невозможное: изменить ход событий. Она покаялась. И из грешницы превратилась в исповедницу Христову. Своим покаянием, решимостью более не грешить она проповедала всем нам Христа. И я верю, я глубоко в этом убежден, что ее проповедь не останется неуслышанной, – тут батюшка пристально посмотрел на Влада: – Надеюсь, дорогой Влад не обидится, если я открою, о чем он попросил меня перед отпеванием. Он попросил крестить его! Я очень рад такому решению, потому что сие есть первый плод Василисиного подвига…

– Отец Серафим! – дрожащим голосом прервала священника Анжела. – И меня покрестите. Я тоже… – тут она зарыдала, – я тоже хочу…

Слеза блеснула на щеке отца Серафима:

– Покрещу, деточка, покрещу. Завтра же покрещу.

После отпевания гроб отвезли на близлежащее деревенское кладбище. Там пришлось потрудиться, пока с помощью местных работяг отогрели костром место для могилы. Потом все мужчины, включая отца Серафима, долбили ломом и копали промерзшую землю. Изрядно намерзлись и устали, но раскрасневшиеся от мороза лица излучали мир и покой. Наконец, когда все было готово к погребению, отец Серафим прочел положенные молитвы, и каждый кинул символический ком земли поверх гроба. Потом могилу закопали и установили скромный железный крест. Робкое зимнее солнце уже садилось, и последние его лучи, словно прощаясь, скользили по свежей могиле. Теплые слезы, которые украдкой смахивали собравшиеся, падали на землю, чтобы превратиться в лед, а весною вновь стать водой и уйти в землю, к мощам Василисы.

После похорон отец Серафим пригласил всех в свой домик на поминки. Влад с Власом съездили в поселковый магазин за сухарями, пряниками, баранками и вафельным тортом, инокиня Неонилла и Анжела помогли отцу Серафиму сварить картошку и накрыть на стол. Когда все были в сборе, отец Серафим благословил «ястие и питие».

Во время поминок сестра Неонилла попросила:

– Батюшка, простите, не могли бы вы подробнее рассказать историю Василисы?

– Думаю, лучше всего может рассказать Влас, если пожелает.

Влас вопрошающе посмотрел на священника.

– А что, Влас? Расскажи историю Василисы и свою. Это будет твое свидетельство о вере. Ты же хотел людям о Госте рассказывать.

Влас смутился от неожиданности, но потом начал рассказ с того момента, как он сидел в камере смертников. Все позабыли про угощение и слушали, затаив дыхание. Когда Влас дошел до слов Гостя о девушке Надежде, лицо инокини Неониллы сделалось белым, как свежевыпавший снег, и чашка в ее руке так задрожала, что чай выплеснулся на скатерть.

– Что с вами? – прервал рассказ Влас.

Инокиня до боли прикусила губу. Ее трясло. Все молчали. Через минуту она, сделав большое усилие над собой, промолвила:

– Надежда – это я.

Глава тридцать девятая.

Вера Алконост

– Что же ты, Павлуша, такой большой мальчик, а все темноты боишься.

– Мамочка, ну и что ж, что большой. Те домищи тоже большими были, а вон как упали и разбились! – шестилетний Павлик махнул ручкой в сторону окна.

Мама Вера нежно улыбнулась:

– Ах ты какой. Хорошо, хорошо, мой сладкий, ложись на бочок, я тебе сказку расскажу.

Павлик с разбегу плюхнулся в кровать и зарылся в одеяло.

– Рассказывай!

Мать села на стул у кровати и положила руку на плечо сына.

– В некотором царстве, в некотором государстве играли мальчики в футбол. И один мальчик разбежался…

Сын перебил:

– Мам, а они в какой, в русский футбол играли или в американский?

– Конечно, в русский. Ну, слушай дальше. И вот разбежался он и сильно-сильно ударил по мячу. Мячик полетел высоко-высоко в небо. Мальчики долго смотрели ему вслед, но мяч уже никогда не вернулся. Вылетел он в космос и там стал спутником земли, а когда немного подрос, то стал планетой.

– Мам, как Луна?

– Примерно, но только еще больше. И на той планете жили маленькие люди. Жили они жили, вспахивали свою планету, растили хлебушек, строили дома, Богу молились. Но вот однажды одному из них пришла в голову мысль: «А почему я должен пахать землю, растить хлеб, строить дома, Богу молиться. Пусть другие строят и молятся, а я не буду! Где Он, Бог этот? Я сам себе бог!».

– Мам, он что плохой был?

– Не плохой, а просто глупенький. Своего счастья не видел. И вот пошел он в голое поле и стал там один жить. Через год к нему любопытные приходить начали. Они думали: «Как же это он не испугался? И ведь Бог его не покарал, может, и правда, он сам бог?».

– А почему его Боженька не покарал?

– Потому, Павлуша, что Бог его любил и ждал, когда он одумается. И вот стали эти любопытные селиться около своего нового бога. Со временем построили ему храм. А когда их собралось очень много, то этот ложный бог им и говорит: «Нас теперь очень много. Пойдем и победим этих несчастных трудяг-богомольцев. Завоюем их, и пусть они на нас работают, а мы будем всегда пить, гулять и веселиться. Все обрадовались, сделали себе оружие и пошли на безоружных людей: кого убили, кого покалечили, а остальных сделали своими рабами. И началась на этой планете новая жизнь. Прошло сто лет, и все уже привыкли к такой жизни. Старый человек-бог умер, а вместо него правили его дети-боги. Но вот в одной семье рабов родилась девочка по имени Аленушка. Когда она подросла, то стала спрашивать своих родителей, почему мир такой несправедливый. Те ей ничего не могли ответить, и даже умоляли ее, чтобы она никому не задавала таких вопросов, потому что могут за это в тюрьму посадить. Но Алена ничего не боялась и как‑то, подойдя к надзирателю, спросила его: «Почему вы за нами постоянно следите, издеваетесь над слабыми и стариками, а сами не пашете землю, не растите хлеб и не молитесь истинному Небесному Богу». Надзиратель вздрогнул и убежал. Тогда Алена пошла к другим рабам и объявила им радостную новость, что надзиратель испугался ее вопроса, испугался правды. Весь народ стал благодарить Живого Бога, Царя Небесного. Через час надзиратель вернулся с солдатами, и Алену арестовали. Но было уже поздно. Все рабы собрались вместе, пришли к тюрьме, освободили Алену и других узников, а потом пошли ко дворцу богов. Все охранники и солдаты соединились с народом. Преданные слуги богов быстро прибежали во дворец и предупредили, что туда идет весь народ. Тогда люди-боги переоделись в простые одежды, вышли из дворца через подземный ход и растворились в толпе. Так что когда народ пришел во дворец, там уже никого не было. И вот так, Павлуша, благодаря смелой девочке Алене, на той планете снова восстановился прежний добрый порядок: все стали жить в любви, вместе трудиться и молиться Единому Богу.

– Мам, а те, которые переоделись и растворились, они что, совсем растворились?

– Нет, не совсем.

– А они что, сразу хорошими стали?

– Да, сынок, стали.

– Разве так бывает?

– Бывает, дружок, бывает. Это же сказка.

– Хорошая сказка, мамочка… Но только на земле так не бывает.

Мальчик помолчал. И уже засыпая спросил:

– Мама, а наш папа хороший?

– Конечно, хороший, плохих людей нет.

– А его застрелят в тюрьме?

– Не застрелят, сынок, не застрелят. Ну спи, спи, мой славный. Христос с тобой.

Мать подошла к окну, чтобы закрыть шторы. На Нью-Йорк опускалась многоогненная неспокойная ночь. Вера с горечью посмотрела на город и шепнула сама себе:

– Как же они его застрелят, если он к электрическому стулу приговорен? Господи, помилуй. Саша, Саша, горе ты мое…

Глава сороковая.

Рукопись «Начальник тишины»

VI. Иисусова молитва

* Дабы объяснить, что такое молитва Иисусова, не хватит и моря слов. Если же приступишь к ней на деле, то не нужно будет ни одного слова.

* Иисусова молитва подобна спасительной тропинке вдоль пропасти. А каждое слово этой молитвы, – как шаг по тропинке. Идущий вдоль обрыва не станет размышлять о чем‑либо, кроме того, как ему миновать опасное место. Он – весь внимание. Так и делатель умной молитвы должен все забыть, кроме смысла ее слов. А если отвлекся, то значит, шагнул в сторону и как бы сорвался с тропы в обрыв. Но в этом случае нужно не отчаиваться, а, встряхнувшись, начать путь с начала. Так с Божией помощью, достигнем обетованной земли спасения.

* Миряне говорят, что Иисусовой молитвой должны заниматься только монахи, а монахи говорят, что Иисусова молитва – это дело совершенных. Но ведь всякий подвижник, прежде чем достичь совершенства, был обычным мирянином или монахом. Потому‑то и нет совершенных, что «простые» миряне и монахи, то есть еще не достигшие совершенства, чуждаются молитвы Иисусовой.

* Святые отцы говорят, что умом в голове чисто молиться невозможно, т. к. там дуют ветры. Для чистой молитвы необходимо сойти умом из головы в сердце (по крайней мере, держать внимание сверху вниз в направлении сердца).

Однако, большинство людей молятся в храме умом в голове, и потому никогда не могут достичь внимательной молитвы, как бы ни старались.

Наоборот, делатели Иисусовой молитвы, молящиеся этой молитвой не только в уединении, но и в храме, достигают сосредоточенной внимательной молитвы, т. к. внимание их ума концентрируется не в голове, а в духовном центре человеческой личности – в сердце.

И потому великую ошибку допускают те, которые считают, что нельзя в храме молиться Иисусовой молитвой, т. к. она якобы отвлекает. Нет, наоборот, она помогает сосредоточиться. Благодатная особенность молитвы Иисусовой заключается в том, что она позволяет одновременно и ею заниматься, и следить за ходом богослужения и общими молитвами.

* Если ты занимаешься Иисусовой молитвой, но без определенного правила, то ты подобен путнику, идущему по дороге пешком. В один день путник пройдет очень много, в другой – меньше, а в иной день вообще не тронется с места.

Но если ты держишь ежедневное молитвенное правило, то оно, как лошадь, будет тащить повозку, сидя в которой ты, не переутомляясь, преодолеешь большие расстояния.

* Инок, увлекающийся внешними вопросами церковной жизни, спросил инока-делателя молитвы Иисусовой:

– Вот, ты все время твердишь, что нужно заниматься умным деланием и молитвой, но если ты не будешь знать, как правильно отвечать гонителям, то что ты скажешь, когда тебя приведут на допрос?

На это последовал смиренный ответ:

– Скажу: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго.

* Если ты изучаешь творения святых отцов-исихастов, но изучаешь их не смиренномудро, то можешь впасть в прелесть. Но если ты писания отцов об умном делании и молитве Иисусовой сознательно не изучаешь и изучать не собираешься, то без сомнения ты уже в прелести.

* «Дивны дела Твои, Господи». Ты милостиво показал мне, что Сам Ты, как был, так и остаешься главным Учителем и Наставником Иисусовой молитвы. Если человек стремится к сему деланию, то Ты обязательно приоткрываешь ему эту премудрость. Например, когда преподобный Афанасий Брестский, уже будучи иеромонахом, шел в Купятицкую обитель из Вильно, то ему повстречался калека-странник. Не Тот ли Странник повстречался и святым Луке и Клеопе на пути в Еммаус?.. Преподобный Афанасий понес калеку на плечах, а он, – о, чудо! – научил преподобного непрестанной молитве.

Вместе с тем, данный случай свидетельствует о печальном оскудении наставников молитвы Иисусовой, ведь преподобный Афанасий был тогда уже иеромонахом и при этом ничего не знал об этой Божественной молитве. Но Господь посылает учителя, когда готов ученик.

* По гордости, я думал: «Вот я уже несколько лет молюсь Иисусовой молитвой и до сих пор не стяжал благодатной молитвы». И от этого я унывал, и терзали меня сомнения.

Но однажды Господь вразумил меня, что молитва – это ведь значит просьба, «молить» значит «просить». Святые отцы и подвизались во всежизненном подвиге непрестанной молитвы, то есть непрестанной просьбы. Именно просьбы о помиловании, ибо если кто сподоблялся самого помилования, то ему уже не о чем было просить. Но так как они пребывали в молитве-просьбе, то, следовательно, не пользовались дарами постоянно, а подвизались на поприще терпения.

Значит, и мне незачем отчаиваться, что нет высоких состояний молитвы, но нужно терпеливо подвизаться в Иисусовой молитве до конца, до смерти не оставлять этой молитвы, «ибо претерпевший до конца спасется».

* Еще и старец Макарий Оптинский объясняет, что хотя мы и занимаемся молитвенным деланием, но не достигаем созерцательной или самодвижной молитвы потому, что для большинства из нас это было бы неполезно. Старец предостерегает даже и от того, чтобы надеяться на спасительность утешительных чувств, рождающихся на молитве от теплоты и слез.

Ссылаясь на святых отцов, старец Макарий учит, что необходимо стяжать дар рассуждения, дабы освящать им все свои действия. А рассуждение рождается от смирения. Смирение же от скорбей. А откуда скорбям взяться, если каждый день на молитве человек получает утешение.

Господь, медля даровать нам благодатную молитву, ведет нас этим к смирению. Ибо только истинное смирение привлекает непрелестные дары Духа Святого.

* Слова Спасителя о детях: «Не запрещайте малым сим приходить ко Мне» могут относиться и к Иисусовой молитве. Почему мы боимся или не радеем о том, чтобы научить детей Иисусовой молитве или хотя бы объяснить им, что такое четки и почему не даем их детям во время богослужения? Ведь дети‑то почти совсем не могут понять смысла слов богослужения. А по четкам дети с большой радостью и усердием молятся, как бы играя. По крайней мере, ребенок на всю жизнь сохранил бы знание об Иисусовой молитве, и тогда будет больше шансов, что, став взрослым, он уже сознательно прибегнет к этому деланию.

Также хорошо объяснить ребенку, что молитву Иисусову можно читать от страха (в темноте, в одиночестве) и перед сном. Это хорошо легло бы на податливую почву детского сознания.

* Интересно, что люди пожилые, особенно женщины, быстро привыкают к Иисусовой молитве. Знаю случай, когда одной женщине в семьдесят лет объяснили значение Иисусовой молитвы и подарили четки. И она почти в течение всего дня легко удерживала молитву. Старым людям проще запомнить и понять смысл краткой молитвы, чем вникать в длинные молитвословия и выучивать их. Кроме того, пожилые люди чаще задумываются о смерти и им нетрудно объяснить, что молитва после кончины поможет душе пройти мытарства, если душа сроднится с ней.

* Владимир Мономах наставлял сына читать Иисусову молитву в дороге, верхом на коне. А в наше время сколько людей проводит жизнь в дороге, на современных конях (в транспорте и за рулем машин) – чуть ли не полжизни. Так вот и надо это время использовать на Иисусову молитву, а не на праздномыслие, праздночтение и празднословие. Прекрасный выход для мирян, у которых мало свободного времени для молитвы.

Глава сорок первая.

Крестины

Началась подготовка к крестинам.

Отец Серафим позвонил в монастырь и выпросил у игумении разрешение инокине Неонилле остаться до следующего дня, чтобы она могла петь во время таинства крещения. На ночь Неонилла и Анжела устроились у старушки-соседки, прихожанки отца Серафима, а молодые люди ночевали в приходской избушке вместе с батюшкой.

Пришло светлое утро.

Крестили в железной бочке, которую для этого случая выкатили из притвора и поставили посреди храма. Самым ярким впечатлением, оставшимся у Влада от крещения, стало то, что вода в купели оказалась живой. Ему трудно было бы объяснить это, но из головы не выходили сказочные слова из детства: «Живая вода». В крещении он получил христианское имя: вместо Владлена стал Владиславом.

Анжела была крещена с именем Ангелина. Имя ей очень понравилось. В ее жизни был такой случай: однажды около одного из московских монастырей она чуть не попала под машину и, сильно перепугавшись, прибежала в монастырский храм. Там братия вычитывала службу и в одной из молитв девушку поразили слова: «Ангели Твои светлии, пресветлии». Эти слова почему‑то долго потом из головы не выходили, а когда во время крещения батюшка Серафим возгласил: «Крещается раба Божия Ангелина», то она как будто бы встретилась с теми самыми Ангелами светлыми, пресветлыми.

Вид новокрещенных приводил в умиление, лица их просветлели, – это уже были совсем другие люди. После крещения отец Серафим сказал, что Владислав и Ангелина должны запомнить: сегодня они отреклись от сатаны и всех дел его, и всей гордыни его и сочетались Христу. Затем священник причастил запасными Дарами новокрещенных, а вместе с ними и Власа. Тело и Кровь Господа обожгли причастников сладостью.

Все находившиеся в храме, казалось, забыли об окружающем мире…

После крестин долго сидели за чаем в сторожке отца Серафима. Расходиться не хотелось. Как сказала Ангелина, ей казалось, что она не на земле сидит, а на небе со святыми Ангелами. Отец Серафим объяснил, что Господь щедро дает благодать и ее нужно беречь, как зеницу ока; нужно дорожить благодатным состоянием и помнить, что если оно отнимается, то это наши нечистые мысли и дела прогоняют его.

Обсуждали, как быть с мамой Василисы. Сначала хотели все вместе написать ей письмо, но потом отец Серафим посоветовал Ангелине лично отправиться в Иркутск к Ольге Павловне: матери это принесет хоть какое‑то утешение, а Ангелине даст возможность оторваться от прежней жизни. Девушка с радостью согласилась. Инокиня Неонилла вызвалась провожать Ангелину, если игумения отпустит. Влад обещал устроить им билеты.

К вечеру стали разъезжаться. Прощались тепло и чуть ли не со слезами. В эти два дня они стали одной духовной семьей. Особенно трогательно, хотя почти без слов, прощались Влас и сестра Неонилла.

Инокиня с Ангелиной поехали в N‑cкий монастырь, а Влад с Власом в Москву.

* * *

Владова БМВ, грозно фырча, успешно прорвалась через заносы и гололедицу сельских дорог и, как победительница, вырулила на Успенское шоссе.

– Тут коммунизм уже построили? – пошутил Влад, кивая на глухие заборы особняков, тянущиеся вдоль шоссе.

– Опять твой брат – «новый русский»? – устало спросил Влас.

– Нет, бери выше. Тут мужи государственные! Ельцинская дача тоже тут. Я его внука в конце лета в открытом лиловом «Порше» видел с девчонкой какой‑то.

– А-а-а, понятно…

– Да. Тут магазины, как рестораны, а рестораны, как дворцы. Мы как‑то с Машей сюда в «Царскую охоту» заезжали, так я там половину месячного заработка оставил. Вон она справа, «Охота» эта…

– Тормози! – крикнул Влас и кинулся на руль.

– Ты чего? – Влад дал по тормозам, но БМВ не подвела, даже не вздрогнув, плавно затормозила у бордюра.

– Прости, Влад.

– Ничего себе «прости», чуть аварию не устроил.

– Слушай, у меня тут дело есть.

– Опять начинается? Какое у тебя тут может быть дело?! Проголодался, что ли? – спаясничал Влад.

– Ты мне друг или нет?

– Ну, друг.

– Тогда запаркуйся там, в сторонке, а я в ресторан быстро смотаю. Там Замоскворецкий-Жан обычно ужинает. Мне с ним поговорить нужно. Только ты туда, пожалуйста, не суйся. Очень прошу.

– Обалдел? Тебе что, жить надоело? – повысил голос Влад.

– Жить? – загадочно улыбнулся Влас. – Я жить начинаю только.

Он выпрыгнул в сугроб у обочины и захлопнул дверцу машины.

Глава сорок вторая.

Царская охота

Юлий Юрьевич Замоскворецкий сидел за столиком в углу ресторана «Царская охота» на своем «хозяйском» месте. Взгляд его недвижно застыл на раскрытой папке меню. Сзади уже минут пятнадцать, как солдат на часах, стоял вытянувшийся по стойке смирно официант, ожидая заказа. Юлия Юрьевича тревожить не стоило.

Войдя, Влас чуть не присвистнул. «Да, – подумал он, – российский сервис шагнул вперед. Отдаленно «Русскую избу» или ресторан «Загородный» напоминает, но в том‑то и дело, что отдаленно».

Сразу при входе в зал ресторана стояла в половину человеческого роста корзина с сочными красными яблоками. Интерьер был действительно отделан под царские хоромы. По стенам висели портреты царей, княжеские охотничьи трофеи и еще много всего.

Власа встретил метрдотель, одетый в русскую национальную одежду: красный кафтан, атласные шаровары и шитые золотом сафьяновые сапожки. Нересторанный вид Власа вызвал у метрдотеля опасения. Он слегка поклонился вошедшему и с напряжением в голосе спросил:

– Заказывали?

– Нет, не заказывал. Поужинать можно?

– У нас цены высокие.

– Догадываюсь, – невозмутимо ответил Влас.

Метрдотель подозвал официанта. Тот провел Власа к свободному столику, услужливо отодвинул стул с высокой резной спинкой, подал меню и ушел. Влас сделал вид, что изучает меню, а сам исподлобья разглядывал посетителей ресторана. Народу было не очень много, почти половина столиков пустовала. По залу шнырял вертлявый и разговорчивый человек, одетый под повара. Он рекламировал посетителям фирменные блюда. В основном за столиками ужинали парочки, и только за ширмой всерьез пировала веселая компания. Оттуда доносились возгласы тамады:

– Сергей Сергеевич известен всей стране как человек кристальной честности. Не случайно он в числе тех, кто держит на своих плечах производство любимой народом водки «Кристалл»! Так выпьем же этот кристальный напиток за кристально чистого человека, Сергея Сергеевича!

– Ура-а-а!!! – заревел в ответ хор нетрезвых голосов. Дзинь-динь-динь, – зазвенели бокалы.

«Вот он!», – Власа обдало жаром. За столиком в углу сидел Замоскворецкий.

Влас, не долго думая, встал и, как бы прогуливаясь и осматривая ресторан, стал приближаться к столику Замоскворецкого. Пока он шел, в его сознании, словно далекий колокольчик, прозвучали слова Василисы: «И туда, где нет любви, вложи любовь и получишь любовь».

– Здравствуйте, – тихим, но уверенным голосом сказал Влас и сразу же ощутил пронзающий взгляд официанта, готового кинуться на него при любом «неловком» движении.

Замоскворецкий поднял глаза.

– Можно с вами поговорить?

Хозяин «Царской охоты» моментально вышел из оцепенения:

– Кто послал? – с некоторым любопытством спросил он.

– Гость, – ответил Влас и добавил, – и Василиса.

– Какой гость и какая Василиса?

– Гость к вам на улице перед Домом Моды подходил, а Василису у Кати-Гретхен убили.

Влас почувствовал за своей спиной чье‑то назойливое присутствие, но оборачиваться не стал.

– Садись, – кивнул Замоскворецкий Власу, – а вы уйдите, сволочи, – прикрикнул он на телохранителя и официанта. – Лучше бы поесть принесли, чем тут ворон считать. Тащите быстро, мне и этому парню.

Влас сел.

– А ты что, тот самый Василисин дружок, что ли? – прищурился Замоскворецкий.

– Тот самый.

Вдруг Влас неожиданно для самого себя спросил:

– А что вам Гость у Дома Моды говорил?

Замоскворецкий оторопел.

– Что говорил? Странный он человек… Кто он такой? Я когда к Дому Моды подъехал, у меня каприз был. Вот, думаю, не пойду к началу просмотра. Пусть ждут, сволочи. Все равно без меня не начнут. Ну и стал по улице гулять. А тут этот… Я сперва подумал, что он сам из моделей, прикид у него прикольный. Но вдруг он мне говорит: «Иди внутрь, тебе угрожает опасность». Я ему: «Что врешь, псих?! Чем докажешь?». А он так спокойно и главное прямо в точку: «Со вчерашнего дня тебя мучает одна и та же мысль: «Что дальше?»". Меня аж пробрало и, может быть, первый раз в жизни я по-настоящему сдрейфил. Ведь и точно, меня эта поганая мысль мучила, сильно мучила.

– Простите, я ваше имя забыл.

– Жан, ну в смысле Юлий.

– Дорогой Юлий… Мне трудно говорить об этом, но, видно, необходимо. В тот вечер у Дома Моды я должен был вас убить за Василису. И убил бы, я ведь уже прицелился, но…

– Но что?!

– Но Он…

Замоскворецкий нервно рассмеялся.

– Так кто же этот «он»?

– Он… – Влас растерялся, не зная, как объяснить, чтобы Замоскворецкий понял. – Он – Гость камеры смертников. Он за нас пострадал. Ему нас жалко. Ему и вас очень жалко, и Он не хотел, чтобы я вас убил. Он сказал, что у вас душа ребенка.

Замоскворецкий переменился в лице, нервно полез в карман, достал из портсигара сигарету, хотел было закурить, но вместо этого изломал ее, швырнул в сторону и гаркнул:

– Нам сегодня жрать принесут!? – А потом тихо сказал, обращаясь к Власу. – Хотел бы я тебе верить, парень… Но разве такое бывает?

Им принесли: «Суп грибной в горшочке», «Раков в мешке», «Медовый сбитень» и еще всякую всячину, – все по старинным русским рецептам. Влас отвык от ресторанной еды, а тут еще приготовлено было с фантазией. Например, грибной суп подали в съедобном горшочке, сделанном из румяного белого хлеба, из коего предварительно вырезали мякиш.

– Ешь, не стесняйся, – подбодрил Власа Замоскворецкий, видя, что тот мнется, – а у меня аппетита нет… Ни аппетита, ни настроения. Раз ты друг Того Странного в балахоне, значит должен что‑то в духовном соображать. Объясни, почему мне так плохо.

Влас оторвался от супа:

– А что с вами?

– Со мной?… Ну слушай, раз спросил. Такая вот история. Был я пацаном, легкой атлетикой занимался в «Динамо». Когда афганская война грянула, сам в Афган попросился. Знаешь, почему?

– ?

– Смешно сказать, потому что хотелось собой пожертвовать ради других… А пришлось жертвовать другими. Да еще как жертвовать. До сих пор остановиться не могу. Я в разведбате служил. Сначала, правда, кто‑то меня от невинной крови огораживал. Бог, наверно. В бою я само собой убивал, но чтобы детей, баб, стариков или безоружных – такого не было. Помню, пошли мы на задание и на обратном пути ранним утром уперлись в кишлак. А каждый кишлак – это душманская крепость. Он в ущелье стоял, никак его не обойти, а нас время поджимало, да и погоня могла быть. Я первым шел, а приказ такой: первый все живое на своем пути отстреливает из снайперской винтовки с глушаком. Смотрю: стоит дед передо мной в чалме и в халате. Я поерзал, дед‑то не виноват, но приказ есть приказ, – выстрелил раз, другой, третий, а дед только ойкает, но не падает. Я аж покраснел, в разведбате цель с первого выстрела накрывать положено, а он стоит и не падает. Тогда я сиганул, деда заломал, нож к горлу. Он худой оказался, как скелет, потому халат на нем, как на огородном чучеле болтался. Вот и получилось, что я три раза в халат попал, а тело не зацепил. Дед нас по-тихому через кишлак провел, и мы его в живых оставили. Поблагодарил я Бога, что невинную кровь не пролил. В другой раз ночью подняли нас по тревоге и повезли на спецзадание, а задание простое – пленных духов расстреливать. Разведбат на это обычно не привлекали, а тут вышло исключение. Мы расстрелы считали сволочной работой, но на войне, как на войне. Отъехали от лагеря, остановились у откоса, с грузовика попрыгали и сразу же без общей команды каждый должен был «своего» духа шлепнуть. На душе тошно, но я стреляю – осечка, второй раз стреляю – вторая осечка. Ты знаешь, что такое две осечки в разведбате?! Двух осечек не может быть, потому что не может быть никогда: оружие чищенное-перечищенное. Тут меня друган выручил, увидел, что я в замешательстве, и хлопнул моего духа. Мы обратно в грузовик и на всех парах домой. Вот такие, брат, дела. Опять отвел меня Бог от невинной крови. А потом… – Замоскворецкий замолчал.

– Что потом? – Влас совершенно забыл про суп и с интересом смотрел на рассказчика.

– Потом, видно, Бог устал меня от невинной крови спасать. Вернее Он мне выбор дал, и я по трусости выбрал… Короче нарвались мы как‑то на душманский секрет; завязался бой на высокогорной равнине. Красиво и жутко! Цветы там, травы пестрые. А смерть косит под корень и людей, и травы. Половину ребят мы тогда потеряли, но духов перебили. Когда бой кончился, вдруг метрах в пяти от меня, встает из травы парень. Голубоглазый такой, кожа белая, волосы длинные черные, повязка на лбу, одет по-духовски. Я так и не знаю до сих пор, афганец он был или наш, русский, на их стороне воевавший. Такие там были. Откуда он только в этой траве взялся рядом со мной? Видно у него патроны кончились. Встал он из травы, улыбается и молча на меня прет. Без оружия! Ты когда‑нибудь видел такое? – Замоскворецкий от напряжения привстал и перегнулся через стол к Власу, так что тот почувствовал горячее дыхание собеседника. – Молчишь? Вот и я не видел. Идет без оружия и улыбается. Тут я не выдержал, нервы сдали, и разрядил автомат ему в грудь. Потом подошел, долго смотрел на его белое, молодое лицо. У меня такое чувство было, что убит не он, а я. Закрыл я глаза его голубые. И всё. Потерял смысл жизни. Теперь ничего понять не могу. Лью кровь повинную и невинную, русскую и нерусскую. Знал бы ты, сколько на мне… А передо мной все тот парень стоит, с голубыми глазами, и улыбается. Дурно мне! Понимаешь? Сплошной отстой.

– Слушайте, Юлий, уходить вам надо от этих дел.

– Смеешься? От этих дел живым не уходят. Если стая волков увидит, что вожак ослабел, она его растерзает и нового вожака выберет. А у стаи на слабаков нюх острый. Потому я даже вида слабости показать не имею права, иначе сразу начнется жестокая и кровавая охота…

– Значит, боитесь?

– И не то, чтобы боюсь, а просто не представляю себе, чем буду заниматься, если выйду из игры.

– Не представляете, но хотите выйти?

Замоскворецкий помедлил с ответом.

– Хочу, – прошептал он. – Ей Богу, хочу.

– Если у вас есть силы верить, то верьте: Бог уже вас услышал. А занятие для такого как вы есть подходящее: вы победили всю Москву, теперь попробуйте победить самого себя… победить духовно. Я идти должен, меня ждут. Уверен, что Господь вас не оставит. Только не отчаивайтесь. Извините, такой вопрос: у меня с собой ни копейки, можно я к машине быстренько сбегаю, у друга одолжу?

– Пустое. Иди спокойно. Я тебя угощаю, ты же мой гость.

«Гость», – гулким эхом отозвалось в сознании Власа.

– Спасибо вам большое. До свидания, – Влас встал и направился к выходу.

– Стой, – неожиданно скомандовал Замоскворецкий.

Влас замер.

– Не хотел я тебе говорить, но скажу. Тут один тип тебя заказал. Требовал у меня твоей крови, – Замоскворецкий усмехнулся. – Угадай, что я ему ответил?

У Власа внутри похолодело.

– Не знаю.

– Я ему отказал! Нелегко мне этот отказ дался. Сомневался я. Но после той странной встречи с твоим Другом, у Дома Моды, почему‑то решился и отказал. Всё. Иди!

У выхода швейцар, указывая на корзину, предложил Власу:

– Берите яблочки, это бесплатно.

– Да я наелся уже. Спасибо, – ответил Влас, еле ворочая окаменевшим языком.

После ухода Власа Замоскворецкий вновь понурил голову. К нему подошел вертлявый официант, одетый под повара. Он держал в руках поднос с двумя чашечками ароматного дымящегося кофе.

– Юлий Юрьевич, – заверещал фальцетом повар, – это наш фирменный кофе, специально для вас и вашего гостя.

– Гость уже ушел, а я не хочу.

– Юлий Юрьевич, как же можно? Это чудесный неповторимый кофе, а главное, полезный. Не забывайте, его вам сам доктор Князев рекомендовал.

– Ну давай сюда твой кофе, – Замоскворецкий поморщился и залпом выпил всю чашку, как лекарство.

Повар как‑то нервно улыбнулся и быстро ушел.

Через три-четыре минуты Замоскворецкий почувствовал озноб, а потом сразу жар, в глазах его стало двоиться. «Заболел я, что ли? Или отравили сволочи?», – судорожно думал он.

Как бы из тумана, перед Замоскворецким возникли два черных силуэта в масках. Он все понял, но было слишком поздно, да и ноги не слушались.

– Эх ты повар, повар, – только и прошептал он.

Четыре глухих хлопка из двух стволов, cверлящая боль, пороховая дымка и крики женщин были последним, что слышал и видел Замоскворецкий перед тем, как мир заволокла непроглядная тьма.

* * *

Отряд воинов тяжело проскакал через деревушку. Встретив на окраине бабу с коромыслом, воевода Путша остановил всадников.

– До Альты далече? – грозно рыкнул он.

Перепуганная баба замахала рукой в сторону леса:

– По просеке погоняйте, тамо и Альта-река.

– Ату! Ату! – отрывисто крикнул Путша, пришпоривая красавца-коня.

Отряд, громыхая оружием и кольчугами, поскакал к лесу.

На Альте было тихо. Ни ветерка, ни облачка. Мягкое утреннее солнце ласкало землю и воду. По откосам реки в ложбинах розовели заросли стройного Иван-чая. Скрывшись в ветвях ивы, напевала иволга. Недалеко от воды на лужайке, окаймленной лесом, красовался расписной княжеский шатер. А дальше по лесу видны были следы от многочисленных шатров. Восьмитысячная дружина сняла шатры еще вчера и ушла за Альту. Причиной ухода послужил отказ князя Бориса силой взять отцовский престол, для чего требовалось убить старшего брата Святополка.

Князь Борис Владимирович сидел у шатра на походном топчане и грустно смотрел на неподвижные темные воды Альты. У его ног в траве лежал родовой меч в красивых ножнах, усыпанных драгоценными каменьями.

«Русские реки медленно текут, – думал думу князь. – Отец наш Владимир святое дело на Руси почал, да по всему видно, не скоро еще русичи в разум истины приидут. Воно они что надумали и мне присоветовали – Святополка убить. Чую, отводит меня Бог от того, чтобы с народом этим тягаться: тянуть его ко честному Евангелию. А и Святополк, братец дорогой, лютует, смерть отца нашего скрывает. Почто? Мы ли с Глебом его княжескую власть восхитить хотим? Мы бы опорой ему были, ради памяти отца нашего, ради братолюбия, ради блага земли русской… Значит, иная у нас доля. Верные люди сказывают, что Святополк нашей крови ищет. Неужто правда? Не верится».

– Георгий! Сокол мой! – громко воззвал князь, сложив ладони трубой. Из повозки, стоявшей за шатром, выскочил заспанный отрок и помчался на зов любимого князя. На шее мальчика заиграла сотнею солнечных лучей золотая гривна, подарок князя.

– Георгиушка, сгоняй к реке. Поп Андрей давеча умываться побрел, да что‑то нет его и нет. Поторопи, а то утреню мы добре пропели, а ноне литургию править пора.

– Княже, княже, гляди! – Георгий замахал рукой в сторону леса. Из‑за леса вылетела черная воронья стая. Птицы громко хлопали крыльями и противно каркали. Стая низко пролетела над шатром, на минуту закрыв собой солнце.

– Беги, малый, беги до реки! Зови попа, да не оглядывайся по сторонам!

Спустя малое время князь, священник и отрок молились в шатре. Князь читал «Час шестый»:

– «…Речет Господеви: Заступник мой еси, и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна. Плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися. Оружием обыдет тя истина Его, не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия, от сряща и беса полуденнаго…».

Только князь кончил «Час шестый» и священник воздел руки, в готовности начать литургию, как послышался приближающийся топот многих коней. Князь приоткрыл завесу, выглянул, но тут же одернул руку и плотно закрыл завесу.

Поп Андрей недоуменно посмотрел на князя:

– Что прикажешь, светлый князь? Начинать ли?

Вместо ответа князь встал на колени. Лицо его было спокойно, но по щекам текли струйки слез. Он перекрестился двумя перстами и обратился к иконе Спаса:

– Господи Исусе Христе, Ты явился на земле, изволил добровольно взойти на крест и принял страдания за грехи наши. Сподоби и меня пострадать смиренно. Слава Тебе, Господи, что призываешь меня принять горькую смерть из‑за зависти и пострадать за любовь. Ибо я не хотел искать великого княжения себе.

Священник, чувствуя дрожь в ногах, подошел к князю. Перекрестил его напрестольным серебряным крестом и, собрав всю силу воли, промолвил с умилением:

– Милый господин наш дорогой, какой благодати сподобляешься ты, ибо не противишься брату своему ради любви Христовой, хоть и много воинов имел ты у себя.

Князь облобызал честной крест и, не поднимаясь с колен, сказал:

– Отче Андрее, начинай литургию. Они ведь русские. Авось, тебя, иерея Божия, не тронут. Будешь мне свидетелем перед людьми и на Страшном Суде Христовом! И вот тебе мой последний приказ: не смей прерывать святой службы, даже если меня убивать почнут.

Священник вернулся к походному престолу и голосом, полным слез, возгласил:

– Благословено Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веко-о-ом. А-а-ами-и-инь.

В этот момент завесу шатра разрубили. У входа возникли воевода Путша, воины Талец и Елович Ляшко. За их спинами виднелись многочисленные конники Святополка.

Увидев, что в шатре совершается богослужение, Путша на мгновенье опешил. Сглотнув горькую слюну, он шагнул в шатер и, отшвырнув в сторону отрока Георгия, без объяснений, пырнул коротким копьем князя в спину. Князь Борис вздрогнул и тихо застонал. Талец и Елович тоже нанесли копьями по одному удару в спину князя, но как‑то нерешительно. Князь со стоном повалился на живот.

Поп Андрей до ломоты стиснул руки, чтобы не обернуться. Его пересохшее горло отказывалось произносить нужные звуки, и все же он не остановил службы.

Неожиданно из угла шатра поднялся отрок Георгий. Он ухватился за ноги стонущего князя, причитая:

– Не оставлю тебя, господин. Где тебя убили поганые нехристи, пусть убьют и меня!

Озверевший Путша схватил мальчонку за шиворот и поволок из шатра. За ним поспешили Талец и Елович.

Швырнув Георгия под конские копыта, Путша заревел:

– Топтать супостата! Вот он, лютый враг великого князя нашего Святополка!

Несколько всадников прогнали коней по отроку. Тот два раза пронзительно крикнул, так что у многих пробежали мурашки, и стих от удара по голове конским копытом. Он лежал, разметавшись по сырой земле. Лицо его обильно залила кровь, и оно стало алым.

Путша достал из голенища большой нож и несколько раз всадил его по рукоять в грудь отрока. Юное тело вздрогнуло в смертельной агонии. Затем воевода хладнокровно перерезал отроку горло и стал отпиливать голову. Докончив свое дело, он со страшной улыбкой снял липкую от крови золотую гривну, обтер ее о траву и кинул в походную сумку.

Многие воины Путши отворотились, чтобы не видеть убийства ребенка. Молодого воина Ростислава, боярского сына, вырвало. Это вызвало шутки бывалых дружинников.

Неожиданно для всех из шатра выполз на четвереньках князь Борис. На лице его были написаны боль и испуг.

Путша заорал на Тальца и Еловича, оказавшихся ближе других к князю:

– Чего смотрите?! Выполняйте приказ великого князя! Кончайте Бориса!

Князь поднял умоляющий взор на дружинников и сказал:

– Братья мои милые и любимые. Погодите немного, дайте мне помолиться Богу моему.

Все замерли.

Князь воздел очи к небу и, заливаясь слезами, молился:

– Господи Боже милостивый, благодарю Тебя, что освободил меня от прельщений жития сего. Ради Тебя я не противлюсь брату моему и потому умираю сегодня. Не поставь ему в вину убийства сего, а мою душу приими с миром.

Закончив молитву, князь обратил истомленное лицо к убийцам и сказал:

– Теперь, братья, приступите и окончите повеленное вам, и да будет мир брату моему и вам, братья.

Слова князя произвели на воинов столь сильное впечатление, что никто не смел поднять на него руку. Даже Путша стушевался и, стараясь не встретиться взглядом с князем, приказал:

– Уходим.

Между тем князь с минуты на минуту слабел, истекая кровью. Его завернули в ковер и положили на повозку. Два воина, заворачивавшие и укладывавшие князя, перевязали его раны, разорвав свои нижние рубахи на бинты. Отряд с обозом тронулся в обратную дорогу. Где‑то на половине пути им встретились два конных варяга, предусмотрительно посланные Святополком проверить, как будет исполнен приказ. Узнав, что князь Борис еще жив и даже восклоняет голову, а русские дружинники отказываются его добивать, один из варягов нанес князю смертельный удар мечом в сердце.

Спустя несколько дней боярский сын Ростислав, истово крестясь и озираясь по сторонам, рассказывал отцу, что после удара варяга видел легкую, как тополиный пух, душу князя Бориса, возносящуюся на небеса.

* * *

– Что кушать изволишь, княже?

– Не шибко я есть хочу. Ярославов гонец всю охоту отбил.

Повар поклонился в пояс:

– А я‑то для тебя, господин мой, старался. Почитай от зари не спал. Суп грибной в хлебном горшке состряпал, да раков в мешке, да кисель с млеком. А прикажешь, так и сбитень согрею с заморскими травами.

– Спаси тя Бог за заботу, Торчин. Иди собирайся, мы скоро выходим. Как ладью приготовят, так в путь. А стряпни твоей доброй я в дороге отведаю, коли оголодаю.

Через полчаса князь Глеб тяжело дремал на устланной коврами высокой корме. Расписные борта княжеской ладьи радугой отражались в теплых водах реки Смядыни. На красивом лице молодого князя мерцала скорбь. Сквозь дрему князю мерещились голоса, то Святополка: «Иди сюда скорее, брат Глеб, отец очень нездоров и зовет тебя», то Ярослава: «Не ходи, брат, отец уже умер, а брат твой Борис убит Святополком».

А еще и слепой гусляр своим заунывным пением тоску наводил:

Кому повем мою печаль?

Кому меня на свете жаль?

Родила меня мамонька,

а ныне она старенька.

Долина, долинушка,

раздолье широкое.

Болит моя спинушка,

чужбина – неволюшка.

Из‑за лесу, лесу темного,

из‑за поля, поля мертвого,

понагрянет буря грозная,

со дождями, со морозами.

Кому повем печаль мою?

Кому о горе пропою?..

– Просыпайся, просыпайся, князь! – крикнул в ухо Глебу седой воин. – Чую, недоброе дело. Зри, нас ладья Горясера, дружинника святополкова, нагоняет. С добром ли?

Князь очнулся и оглянулся назад:

– Отчего ж не с добром? С добром. Я ожидаю принять от них целование. И не вздумайте мечи обнажать. Не обижайте братьев.

Когда ладьи поравнялись, воины Горясера зацепили княжескую ладью багром за уключины, подтянули к себе и стали прыгать в нее, держа в руках обнаженные мечи, блиставшие, как родниковая вода. Гребцы князя помертвели от страха и выпустили из рук весла.

Князь Глеб встал во весь рост на корме и обратился к пришельцам:

– Не троньте меня, братья мои дорогие. Я не сделал вам ничего злого. Какую обиду я нанес брату моему Святополку или вам? Если есть обида, то ведите меня к брату и господину моему, я не стану противиться. Пощадите юность мою. Если хотите, вот я, князь, буду вашим рабом.

Лица убийц, словно окаменели. Воцарилось долгое и тягостное молчание. Потом Горясер усталым голосом спросил своих воинов:

– Чего ждете?

Услышав такой вопрос, князь Глеб пал ниц и крикнул:

– Приступайте же, окаянные, и кончайте то, зачем посланы!

Горясер зло посмотрел на князя:

– Сейчас проверим, кто окаяннее: мы или твои холопы? А ну, повар, держи меч! Тебе, небось, живность всякую резать привычно. А мы привыкли с врагом на равных ходить. Нам безоружных юнцов резать несподручно. Ну‑ка, давай, не трусь, сослужи последнюю службу своему князю.

Повар Торчин принял в дрожащие руки тяжелый меч. Пошатываясь, он взобрался на корму, подошел к князю Борису, и, как во сне, не ударил, а словно уронил меч на белую княжескую шею с голубой пульсирующей жилкой…

Багряное солнце садилось. Ладьи причалили к берегу. Из прибрежных камышей, дико охая, вылетела черная птица.

– Сирин. Сирин, – зашептались воины, испуганно переглядываясь.

Люди Горясера выволокли тело князя Глеба из ладьи, бросили его в пустынном месте между двух колод и поспешили уплыть. А над пустырем тем загорелось неземное свечение, и послышался то ли колокольный звон, то ли пение ангельское…

* * *

Замоскворецкому казалось, что он смотрит кино о жизни и страданиях князей Бориса и Глеба; смотрит как бы с другого берега реки, через туман… Видел он торжественный крестный ход, переносящий с пустыря святые останки князя Глеба, кумач развевающихся хоругвей, золото окладов и серебро крестов, слышал трубный бас дьякона. И неожиданно среди толпы хоругвеносцев приметил заплаканное лицо Торчина, повара-убийцы.

– Эх ты, повар, повар, – прошептал Замоскворецкий и открыл глаза. Видение исчезло и воцарилась мгла.

Он попробовал шевельнуть рукой, но не тут‑то было, руку что‑то сдерживало.

«Господи, помилуй! – взмолился про себя Замоскворецкий. – Что я, в аду, что ли? Или в гробу? Холодина какая. А ну, пусти!», – он дернул, что было силы, правой рукой и разорвал полиэтиленовый покров.

– Понакрутили, – ворчал Замоскворецкий, освобождаясь от пленки.

Резкая и неожиданная боль в левом плече заставила его на минуту остановиться.

При попытке сесть Замоскворецкий ударился головой о низкий железный потолок. «Кажется меня в контейнер запихнули… Где тут выход‑то? А если шибануть?».

Вернувшись в горизонтальное положение, Замоскворецкий собрался с силами и, согнув колени, ударил двумя ногами в стенку. По счастливой случайности, стенка оказалось дверцей и с хрустом распахнулась.

Вынырнув на пол вперед ногами, Замоскворецкий огляделся и сообразил, что находится в морге. Прямоугольное подвальное помещение без окон, со множеством морозильных камер, освещалось тусклой белесой лампой.

Вид Замоскворецкого был жалок: почти голый, с обрывками полиэтилена и засохшими пятнами крови по всему телу. Волосы на голове слиплись в сплошной кровавый колтун. Плечо, правая щека и шея сильно болели. Ощупав себя, Замоскворецкий удовлетворенно заключил: «Тоже мне, ворошиловские стрелки! Мазилы! Из четырех выстрелов только два попадания. Да и то, кровищи напустили, а убить не убили. Так. Левое плечо навылет. Ерунда. Главное, кость и сухожилия не задеты и кровь почти не течет. Еще бы она текла на таком морозе! А вот с головой невероятно повезло! Просто чудо какое‑то. Специально захочешь, – не сделаешь. Пуля вошла в правую щеку, прошла под кожей и вышла из шеи под ухом. Дело ясное, меня спасла кровь: вся голова залита! Кажется, третья пуля все же по макушке черканула, но эта царапина только накровавила, а так она не считается. Наверно подумали, что раны смертельные, да и бросили в морозильник подыхать. Только от чего тут подыхать?! От таких ранений не подыхают. Нет, здесь что‑то не так. Тут что‑то особенное. А может, они меня спрятали и еще придут?..».

За дверью послышались шаркающие шаги. Замоскворецкий машинально рванулся в угол, но запутался в обрывках полиэтилена и, потеряв от слабости равновесие, с грохотом растянулся на бетонном полу.

Дверь отворилась. На пороге появился старик Архипыч с церковной свечой в руках.

– Ну что, воскрес уже?! Вылупился? – радостно спросил он у притаившегося на полу Замоскворецкого. – Вставай, сынок, хватит по полу‑то валяться. Пойдем. Я как раз воду согрел. Умоешься. Полечим тебя. В чистенькое оденешься. У меня рубашечка новая беленькая есть, покойничья. Подымайся.

– Тебя кто послал? – простонал с пола Замоскворецкий.

– Я сам собой посланный. Глаз у меня наметанный. Как взглянул на тебя давеча, так и понял, что ты еще тепленький, хоть по документам и труп. Только с твоими провожатыми распрощался и сразу сюды, к тебе на выручку, а ты, вишь, какой бойкий, без акушеров вылупился.

Глава сорок третья.

Охотник

После того, как милиция увезла Замоскворецкого на труповозке, «Царская охота» закрылась «на санитарный день» и весь персонал собрался в комнате отдыха.

Слово взял Князев, приехавший в ресторан ужинать через десять минут после того, как там раздались выстрелы. Разумеется, он остался без ужина.

– Друзья! – вдохновенно начал Князев, воздев правую руку. – Как постоянный клиент и друг вашего замечательного ресторана я приношу свои глубочайшие соболезнования всем вам в связи с гибелью нашего дорогого Юлия Юрьевича. Хороший был человек, но жизнь продолжается. Место Юлия Юрьевича займет кто‑то другой. И ему, этому другому, предстоит сложнейшая и ответственнейшая работа по обеспечению нормального функционирования многих заведений досуга города Москвы. В частности, и ваш ресторан будет под его опекой. Давайте все вместе поможем тому, кто займет почетный и трудный пост Юлия Юрьевича… Будучи близким другом почившего, я с сожалением замечал в последнее время, что с ним происходят некоторые изменения. Он стал терять волю к власти, у него появилась мнительность и даже какая‑то сентиментальность. Друзья, мы живем с вами в жестоком мире и прекрасно знаем, что нашей слабостью будут пользоваться враги. Неважно, кто убил Юлия Юрьевича. Милиция, конечно, приложит усилия, чтобы отыскать убийц и заказчиков, но для всех нас его смерть – печальный урок того, что нельзя расслабляться и терять бдительности…

Окончив речь, Князев попрощался и вышел из комнаты отдыха. Направившись к черному выходу, он заметил человека, сидящего в темном углу на коробке из‑под апельсинов. То был повар-официант. Он плакал. Поравнявшись, Князев потрепал его по плечу и покровительственно заметил:

– Что ты? Не плачь. Это слабость. Ты просто исполнял свои обязанности по работе. Жизнь продолжается. Нельзя терять бдительности.

Повар поднял заплаканные и испуганные глаза.

Князев неожиданно стал суров. Прожигая повара взглядом, он строго прошептал:

– Нельзя расслабляться. Стая не терпит слабых.

* * *

В тот же вечер из своего офиса на Садовом Князев позвонил по междугородной линии, и у него состоялся следующий разговор:

– Здравствуй, сиятельный.

– А, это ты, князь? Я ждал. Говори.

– Прошу простить, пришлось убрать Жана…

– Объясни.

– Он продался. У меня другого выхода не было.

– Нашумели?

– Нет, все хорошо. Участвовали люди проверенные. Только…

– Что?

– Что‑то странное: профессионалы, а плохо стреляли. Хоть и ранили, и скорее всего смертельно, но не убили.

– Что, Галилеянин вмешался?

– Уверен! Но ничего, все обошлось. Милиция, конечно, видела, что Жан еще жив, но они и сами за ним давно и безуспешно охотились и очень хотели, чтобы этот авторитет навсегда вышел из игры. Я так и предполагал и потому неприятностей со стороны милиции не ожидал. Нужно было видеть картину: и у меня, и у них руки чесались, но не будешь же при всех добивать.

– И?

– Мы поняли друг друга и сделали вид, что Жан уже труп. Врачей со «скорой» не подпустили. Акт освидетельствования составил эмведешный медэксперт. Милиция забрала Жана на труповозке в морг. Он там от ран и холода до утра околеет. Записали его на меня. Я им свой депутатский мандат предъявил. Завтра труп заберу, и концы в воду. Для удобства я попросил, чтобы они Жана в морг на Октябрьское поле доставили, благо от «Охоты» было недалеко. Там и Василиса валяется. Утром я за этой теплой парочкой съезжу.

– Береги себя, князь, и будь осторожен. Ты горячишься. Нужно быть холоднее. Обезвредить следовало не Жана, а парня-уголовника. Чего проще? От него все зло. Эту эпидемию пора бы уже остановить.

– Так ведь я и хотел, а Жан отказался его убивать. Продался! Он бы мне помешать мог, а теперь у меня руки развязаны.

– Действуй, мой мальчик. Я тебя люблю.

Бип, бип, бип, – тревожно заныла трубка в руках Князева.

Глава сорок четвертая.

Рукопись «Начальник тишины»

VII. Человек, человечество, Христос

* Красота спасла мир!.. Но мир этого не признал. Красота – это Христос.

* Удивительно, насколько, порой, внешний человек отличается от внутреннего, особенно у мирских людей.

Вот красавица, как бы пышущая весенней свежестью, но посмотрите на ее душу – увидите иссохшую, жалкую, сгорбленную старушонку.

А вот преступник, внушающий всем страх, самоуверенный, дерзкий, сильный… А душа его – маленький мечущийся зверек с обреченно-грустными глазами.

И таких примеров множество. Потому не стоит спешить судить людей по внешности: если бы нам было дано зреть человеческие души, то мы поняли бы, что все, все без исключения, заслуживают жалости и сострадания, нуждаются не в осуждении, а в молитвах о них, дабы Господь исцелил их.

А когда Божественная любовь исцеляет душу, то преображает и внешность человека. Это можно заметить, вглядевшись в лица святых и не только на иконах, но и на портретах и фотографиях праведников нашего времени. Вот где торжествует божественная гармония. Если вам доводилось видеть смиренные, кроткие, лучезарные лица Оптинских и Валаамских старцев, то вы согласитесь с верностью этих слов.

* Когда встречаются две души, тоскующие по Богу, то им не нужно объясняться: они понимают друг друга без слов.

* Я обидел человека, и мне больно от этого. Но я благодарю Бога за эту душевную боль, потому что эта рана говорит мне: «Исцели меня покаянием».

А сколько раз я обижал и даже убивал ближних словом, делом, помышлением, не чувствуя при этом боли, а должен был чувствовать такую же боль, как если бы били меня.

Моя бесчувственность страшна, потому что в загробной жизни моей души эта боль обязательно проявится, но там уже не будет возможности принести покаяние. Мы убиваем своих братьев, не догадываясь о том, что всякое убийство, в конечно счете, – самоубийство. И бродим мы, сердцем окаменевшие каины, по лицу земли.

Мы все – единый Адам, каждый человек – клеточка человечества, но, увы, каждая клеточка чувствует живой только себя, и остальные клетки ей кажутся омертвевшими. Но ведь это не так. И бьет Адам-человечество само себя, и вся накопившаяся боль пронзит нас за гробом, когда все сокрытое станет явным.

Одно здесь средство спасения – церковное покаяние. В Церкви, в Новом Адаме, клетки тела могут чувствовать друг друга, а потому могут жалеть и любить друг друга, и болеть друг за друга хорошей болью, болью не к смерти, а к исцелению.

* Мы поклоняемся святым иконам почитательным поклонением. А что такое икона Господа? Это Его образ, изображение. Но ведь и человек создан по образу Божию. Потому умное делание призывает нас любить и жалеть человечество, поклоняясь в нем образу Божию и оплакивая искажение этого образа после падения праотцев.

* Мы ищем покоя. Но тайна покоя в том, что истинный покой рождается от истинного смирения. То есть, кто смиренно относится к себе, тот покоен даже среди напастей и притеснений. Потому страстный человек и в пустыне не вкусит покоя, а смиренный почивает на лоне блаженного покоя и на городской площади.

* Господи, избавь меня от меня самого.

* Если бы все люди опустились на колени и испросили друг у друга прощения, то вмиг бы отверзлись заржавевшие двери сердец наших, и обрели бы мы Царствие Божие, которое внутри нас.

* Бог – Абсолютное Добро.

Добро, воюющее со злом, – это земное понятие; тайнозрительно Добро – абсолютно. Потому слабые места церковной политики – это полемичность, критичность и т. п. Борьба со злом как бы подтверждает, что зло живо. Не нужно вступать в борьбу со злом его же методами, но нужно отсекать зло, не признавать его живым и сущностным, по тому же принципу, как святые отцы учат бороться с вражьими прилогами: не беседовать, не спорить, не противоречить, не ругать, а просто сразу отсекать и обращаться к Богу, то есть Абсолютному Добру, в молитве.

Любая полемика, спор – недушеполезны. В споре не рождается истина. Вспомним Архангела Михаила, не спорившего с сатаной, а говорившего ему: «Да запретит тебе Господь». Победа христианина над злом – это всецелое обращение к Добру.

Необходимо осознать, что, в конечном счете, Христос и Царство Божие абсолютно восторжествуют над мировым злом. А в силу своей абсолютности Добро торжествует уже и сейчас, только нужно посмотреть на мир вневременным взором. Возможность так смотреть имеют только христиане.

Поэтому инок может быть спокоен о том, что не участвует в жизни и борьбе мира, поскольку судьбы государств, стран, народов и даже Поместных Церквей будут покрыты и увенчаны торжеством и победой Добра.

А вот для каждой отдельной личности исход борьбы добра и зла связан с ее свободным выбором. Поэтому главная драма и главная борьба – в душе каждого человека. Вот поле боя христианина.

И результат сражения на этом поле для человека важнее, чем победа в тысяче славных мирских битв.

* Человечество – единый Адам. Потому, в кого бы мы ни кинули камень – попадем в себя.

* Чтобы спасаться, нужно быть со Христом.

Глава сорок пятая.

«Чайный дом»

– Ну и куды тапереча тебя девать прикажешь, милок? – озабоченно ворчал Архипыч, заканчивая зашивать рваную рану на плече Замоскворецкого. – Вот и все. Летай, соколик.

– Ты что, врач?

– Нет, не врач. Я медбрат. А здесь на покойничках на хирурга обучиться можно. Их же, бедных, режут и шьют, режут и шьют. Зависит кто на смене. Если врач женского полу – хорошо, а если мужского…, всякое бывает. Спиртику лишку хватанет, вот мне самому дошивать и приходится.

– Спасибо, дед. Ловко ты всего меня заштопал, теперь жить можно. Я тебя, дед, по-царски отблагодарю! – произнеся эти слова, Замоскворецкий погрустнел и добавил тихо: – Хотя по-царски, наверно, уже не получится…

– Ясное дело, не получится. Штопай тебя – не штопай, – утром этот зверь чернявый нагрянет и захочет нас поджарить на медленном огне…

– Какой зверь?

– Который тебя сюда направил, в прямом и переносном смысле. Ты ведь на его имя записан.

– На какое имя?! – взвился Замоскворецкий, но осел, ухватившись здоровой рукой за раненое плечо.

– Не горячись, малый, не горячись. На имя Князева С. К.

– Вот гад! Круто он мне за непокорность отомстил. Всего один-единственный раз я ему отказал человека на тот свет отправить, и сразу же, значит, сам отправился. Здорово! Хорош психотерапевт. Надежное лекарство прописал. Тьфу!

– Погоди, не переживай. Господь усмотрел: живым ты остался. Стало быть, есть во всем этом смысл.

Замоскворецкий задумался.

– Смысл есть. Веришь, я пару часов назад ума не мог приложить, как мне из этого лабиринта вырваться. На меня были нацелены десятки глаз и стволов: конкуренты, милиция, ФСБ, этот подонок Князев, журналюги всякие и так далее. Типа, куда ты денешься с подводной лодки? А я вот взял и делся. Меня больше нет! Все! Хлопнули Жана Московского. Ха-ха-ха-ха! – он нервно рассмеялся. – Фиг вам! Вот он я, живой! Но только… Э-э-эх. Но только не Жан я больше.

– Ясное дело, не Жан. Как имечко твое святое? Как тебя нарекли во крещении‑то?

– И в крещении и до крещения, Юлий я.

– Иулий стало быть. Значит был ты Юлианом Отступником, а теперь будешь Лазарем. Видно, святой Лазарь Четверодневно Воскресший, друг Господень, тебя под свою опеку взял.

– Воскресший, говоришь?.. Может, и взял. Слушай, дед, а тебя‑то за что Князь поджарить должен?

– Как за что? Во-первых, за тебя, во-вторых, за Василису.

– За Василису?!

– Угу. Ее ведь тоже, бедненькую, сюда привезли. Он за ней аккурат завтра утречком обещался прибыть. А я‑то еще вчера возьми и добрым молодцам ее отдай. Без евоного разрешения! Они, почитай, Василису уже по всем правилам Православной Церкви отпели и земле предали.

– Ну тогда, дед, девять граммов в сердце тебе обеспечено. Князь эту девочку страшно любил, обожал он ее, как зверь прямо…

– А я и не отказываюсь. Все в руках Божиих. Вот что. Давай‑ка, Юлий, одевай робу. Кирзачи там вон, в углу, возьми. Да и поедем, соколик, ко мне в гости. А там видно будет. Здесь нам делать больше нечего.

– А как же твое дежурство, работа?

Архипыч улыбнулся и, хитро прищурившись, сказал:

– Работа не волк, в лес не убежит. А покойнички и подавно не разбегутся. Кажется, наработался я. Как говорится, конец и Богу нашему слава!

* * *

Странное зрелище представляла собой пара, вышедшая из метро на станции «Чистые пруды» около десяти часов вечера. То были Архипыч и Замоскворецкий. Впрочем, внешность Архипыча не изменилась, зато Замоскворецкий напоминал бомжа, получившего первую медицинскую помощь в травмпункте. На нем были ватные стеганые штаны, телогрейка, кирзовые сапоги и солдатская ушанка, из‑под которой виднелись бинты; правую щеку украшал медицинский пластырь, крестообразно наклеенный поверх свежего шва.

Парочка направилась в сторону «Чайного дома», расположенного напротив бывшего Главпочтамта и сохранявшего на своих стенах причудливые китайские узоры. Здесь в дореволюционное время размещалась крупная чаеторговая контора. Архипыч и Замоскворецкий нырнули в одну из арок, пересекли внутренний дворик и оказались в типичном подъезде старой Москвы, бережно хранившем запахи и шорохи девятнадцатого века. Перейдя на первом этаже по широкой доске через лужу, парочка поднялась на второй этаж, и Архипыч длинным «музейным» ключом важно отпер первую дверь налево.

В крохотной прихожей в нос ударил смешанный терпкий запах ладана, медового воска, квашенной капусты и рябиновой настойки на спирту. Из комнаты через выцветшую занавеску, служившую дверью, донеслось:

– Господа! Революция победила физически, но…! Но, господа, она не победила духовно, и тому вернейшее свидетельство сегодняшнее собрание и прозвучавшие здесь замечательные стихи молодых дарований!

Раздались горячие аплодисменты, но почему‑то сразу же стихли.

– Что это там? – прошептал Замоскворецкий, косясь на занавеску.

– Там? Ясное дело – комната.

– Да нет. Что там происходит? Кто там хлопает? Ты куда меня притащил?! – Замоскворецкий нервничал.

– Это халупа моя. Никого там нет, вот погляди, – Архипыч отдернул занавеску, и перед гостем открылась действительно пустая комната. – Почудилось тебе видно. Ну так ясно, после эдаких ранений. Может статься, у тебя ко всему еще и сотрясение мозга… Тогда галлюцинации очень даже возможны. А, может, и нечистый шалит. Такое здесь случается. А, может, и еще что. Садись сюда, – Архипыч указал рукой на рваное кресло в углу комнаты, – а я тут маленько святой водой покроплю.

Замоскворецкий сел и принялся оглядываться. Комната представляла странную смесь дворянского гнезда, обветшавшего богемного салона и часовни. Мебель, состоявшая из трюмо, стола, книжного шкафа и круглого зеркала была увита узорами в стиле модерн: ирисами, розами и лилиями. На изъеденном молью персидском ковре, прибитом к стене, красовались перекрещенные сабли. На стенах висели картины и портреты царя Феодора Алексеевича, обер-прокурора Победоносцева, групповой портрет последней августейшей императорской семьи, фотография Николая Гумилева, «Джоконда» Леонардо да Винчи, «Святой Себастьян» Пьетро Перуджино. В красном углу разместились потемневшие от времени иконы. Внимание Замоскворецкого привлекла икона, весьма большого размера, изображавшая двух грациозных всадников, с копьями-флагами в руках, верхом на вороном и красном конях. Их лица показались ему знакомыми.

– Это кто?

– Где? А, это… Святые князья-страстотерпцы Борис и Глеб.

Замоскворецкий от удивления свистнул.

– Эй, соловей-разбойник, не свисти пред честными иконами‑то.

– Слушай, дед, а их правда одного в шатре, а другого в лодке убили? – осипшим голосом спросил Замоскворецкий.

Архипыч кончил кропить комнату, убрал бутыль со святой водой в аналойный шкафчик и ответил:

– Сущая правда. Иш ты, начитанный какой. Тебя что‑то удивляет?

– Да нет, ничего не удивляет, – Замоскворецкий попробовал улыбнуться, но это у него плохо получилось. – Теперь уже ничего не удивляет. Я их видел недавно… И очень вовремя видел. Мне это помогло… Не знаю, как сказать.

Архипыч понимающе кивнул головой:

– Бывает. Ладно, ложись, отдыхай, духовидец. Давай вот сюда, на тахту, а я на раскладушке устроюсь. Тебе теперь покой нужен.

– Покой нам всем нужен, – пробурчал Замоскворецкий, с трудом перебираясь из кресла на видавшую виды тахту. – Слышь, дедок, а, может, мне в монахи податься?

– Эва, куда хватанул!.. Впрочем, если ты от Бога – монах, то непременно подашься, дай только срок.

– Расскажи про себя немного, Архипыч.

Дед вздохнул:

– Что ж рассказать‑то? Вот живу тут, почитай, почти век. Раньше эта доходная половина дома со всеми квартирами сестре моего отца принадлежала, моей тетке значит. А я с родителями в Ростове-на-Дону жил, особняк наш стоял на улице Зеленой, дом номер восемь. Сюда мои родители в двадцать втором году переехали, когда наш ростовский особняк красные отобрали. Мне тогда всего годик был. Тетка моя, ясное дело, прав на дом лишилась, но комнату эту ей домком оставил. Пожалели барыню, потому что председатель домкома «редиской» был. Вот тут мы вчетвером и ютились.

– Какой редиской?

– «Редиска» – значит сверху красный, внутри белый. Понятно?

– Ага. Стало быть, ты из благородных! А чего же речь у тебя, как у сибирского валенка? Где ты так наблатыкался?

– Это я с годами выработал, – Архипыч радостно рассмеялся. – Без этого не выжить было. С деревенским говором я в стране советов себя как‑то уверенней чувствовал. М-да-с… Квартира эта особенная. Кого ее стены только не перевидали. Детство мое, проходившее в значительной степени под этим самым столом, было украшено поэзией серебряного века. Пока взрослые декламировали стихи, я играл под столом с клоуном и лошадкой. Тут, в этой самой квартире, доживала поэзия серебряного века. Тут она и скончалась. Тетка моя, до революции известная московская меценатка, особенно покровительствовала поэтам. Так они ее и при советской власти не забывали, захаживали. Ахматова у нас не раз горячий шоколад с молоком пила. Да… Жили в общем не по-советски, а по-светски, но не очень‑то по-христиански. Это уж ближе к кончине в родителях моих набожность просыпаться стала. А когда я один остался, тогда уж кроме церкви другого утешения у меня не было. Церковь, она ведь родная мать наша, и это не пустые слова. Бывало, коммуняки прижмут, соседи донесут, на работе чуть что про красного дракона скажешь, – в дурдом сдадут, а в храме Божьем – сердцу утешение, разуму покой и душе спасение. Потому Церковь матерью нашей была, есть и будет. Да ты, как я погляжу, спишь уже? Спит. Ну спи, соколик, убаюкал тебя дед своими рассказами.

Лицо уснувшего было спокойным и радостным, как у человека, наконец вернувшегося домой.

* * *

Замоскворецкий спал и сквозь сон ясно слышал, как комната заполнялась людьми. Они негромко переговаривались, шутили, делали комплименты, кто‑то шептал молитву. Наконец, знакомый голос произнес:

– Господа! Революция победила физически, но…! Но, господа, она не победила духовно, и тому вернейшее свидетельство – сегодняшнее собрание и прозвучавшие здесь замечательные стихи молодых дарований! – после оваций, выступающий продолжил: – В завершение нашего чудесного вечера я, с вашего позволения, прочту свое новое стихотворение. Оно называется «Вчера»:

Я скинул одежды вчерашнего дня,

как волны вчерашней реки,

и те, кто вчера были рядом со мной,

стали опять далеки.

А с неба взирал позабытый Бог,

внизу безбожничал волхв.

И если б вернулся мой черный волк,

он слился бы с кучей блох.

И вербы дрожали в руке у меня,

и маузер черный остыл.

Я скинул одежды вчерашнего дня,

а кожу вот скинуть… забыл.

* * *

Архипыч в ту ночь долго молился в святом углу, да так и заснул на коленях, опершись локтями о низкую табуретку, держа в руке шерстяные четки. Его не тревожили тени старой квартиры. Он видел иное…

Шел 1878 год. Двое мужчин неспешно возвращались по тенистой аллее в главную монастырскую усадьбу из скита Оптиной пустыни, кремовые стены которого еще виднелись за их спинами. Благоухало сосновой смолой и липовым цветом. Через пышные изумрудные кроны деревьев с трудом проникали лучи солнца. Прохлада и тишина аллеи гармонировали с бесстрастным молчанием спутников. Их лица были бледны, аскетичны и одухотворены. Путники свободно могли бы быть приняты за братьев, или, скорее, за отца и сына.

Возвращаясь из скита после беседы со старцем Амвросием, Федор Михайлович Достоевский и Владимир Соловьев так и не проронили ни единого звука. Однако их молчание было выразительнее и содержательнее самой зажигательной речи.

Позже старец Амвросий Оптинский, будучи спрошен о посетителях того дня, ответил о Достоевском одним словом: «Кающийся».

О Соловьеве старец не сказал ничего.

Глава сорок шестая.

Письмо Веры Алконост

Милый, любимый, единственный мой Сашенька, сейчас уложила Павлика спать и пишу тебе письмо, сидя на кухне. Как ты там, моя радость, мой герой? Прошу тебя, умоляю, не мучай себя, не казни, не считай себя виноватым передо мной и сыном. Ты перед нами не виноват. Я ведь чувствовала что ты что‑то не то делаешь, хоть и скрывал ты все от меня. Я сама виновата. Нужно было спросить тебя с любовью, спросить, как спросила бы мать, а я как‑то стеснялась, боялась тебя обидеть… Зато теперь, мой милый, я ничего не боюсь, и ты не бойся. Я верю в Бога, и это дает мне такие силы и крепость, что хватило бы на пятерых. Мне не нужен никто, кроме тебя. Единственный человек на этой земле, с которым бы я хотела делиться всем – это ты. Возьми у меня силы.

Я ездила с Павлушей в Джорданвилль. Как было замечательно! Мы молились за тебя. Посетили могилку дорогого батюшки отца Василия. Его всем нам, конечно, очень не хватает. Паша лепил снежную бабу, а я поплакала на родимой могилке. Помнишь, как мы когда‑то ездили в Джорданвилль на Прощеное Воскресенье. Отец Василий мне тогда сказал, чтобы я берегла тебя. А я, дура, не поняла.

Сашенька, я очень хочу хоть немного тебя согреть… Помнишь тот чин в Прощеное Воскресенье? Таинственный и теплый полумрак храма, серьезные лица братии, и вот на амвон выходит архиерей-настоятель. На нем темное великопостное облачение, – знак смирения. Говорит он неспешно, тихо и от сердца: «Отцы, братья, я, будучи здесь настоятелем, обижал вас или раздражался, кричал или, наоборот, не останавливал, не учил в нужную минуту и всем сим соблазнял вас. Простите меня грешного». С этими словами седой старец-архиерей опускается на колени. Ответные негромкие голоса братии: «Бог тя простит, владыко святый, прости и нас грешных». И что может быть выше этой минуты? Начинаем просить прощения и мы, все собравшиеся в храме: паломники, семинаристы, монахи. Просим прощения у владыки, затем друг у друга. И с каждым земным поклоном на сердце становится легче, словно груз какой‑то снимается с души.

Вот так бы всем людям опуститься на колени друг перед другом, да испросить прощения брат у брата.

А помнишь смешного джорданвилльского Левушку? Он мне тогда сказал: «У вас зубки на «ять», можно орешки щелкать!». А потом колядку пел про Иерусалим. Помнишь? Ты знаешь, он, оказывается, восемнадцатого года рождения! Представляешь! А выглядит лет на шестьдесят.

Сашенька, очень прошу, ты там не наделай глупостей. Сохрани себя, ради нас. Не хотела тебе говорить про твоего приятеля Гришу, но не могу скрыть, ты потом обижаться будешь. Я перепишу тебе заметку из сегодняшнего «Нового русского слова». Вот, что написано в газете:

«В минувшую среду, примерно в 2:20 дня неизвестный гражданин лет 30-40, 180 см ростом и 180 фунтов весом позвонил в дверь приходского дома католического собора святого Патрика, расположенного на Пятой авеню, между 50–й и 51–й стрит в Манхэттене. Пришелец сказал, что ему нужно срочно поговорить со священником. Посетителя провели в комнату для собеседований, куда вскоре к нему пришел отец Майкл. Пришедший стал рассказывать святому отцу про свою жизнь, причем говорил сбивчиво, бессвязно и с сильным акцентом. Однако, отец Майкл запомнил, что речь шла о незаконном ввозе в страну на подставных лиц больших партий контрабандного товара из России. Дело это, по словам пришельца, было замешано на большой крови. Отец Майкл понял, что пришедший разочарован в жизни и хочет свести с ней счеты. К тому же от него пахло спиртным. Посетитель попросил у священника бумагу с карандашом и наскоро написал, как впоследствии выяснилось – по-русски, чтобы его похоронили на армянском кладбище. После этого он вытащил из‑за пояса револьвер «Ругер» калибра 0.357 и сначала держал его в руке, а потом навел на отца Майкла, который тут же выбежал из комнаты и поднял тревогу. Услышав одиночный выстрел, отец Майкл и другие вошли в комнату и увидели посетителя, лежащего на полу. Как выяснилось, он выстрелил себе в подбородок. Документов при самоубийце не оказалось, и его личность остается не установленной».

Сашенька, может, я зря тебе эту заметку переписала? Прости, прости, дорогой, если тебе это принесет новое расстройство. Не знаю, может, тебе это все‑таки важно знать…

Сохрани себя для нас, любимый. Не знаю как, но сохрани! Пусть тебе Бог поможет. Да, нам сейчас очень тяжело, но молитвы батюшки Василия, но милость Божия, но Его прощение… Сашенька, я тебя люблю. Мы тебя с Павликом очень и очень ждем! И будем ждать всегда. Возвращайся, пожалуйста. Ладно?

Твоя Вера.

Глава сорок седьмая.

Рукопись «Начальник тишины»

VIII. Таинство Церкви

* Церковь – богочеловеческий организм. Человеческое в Церкви, особенно его недостатки и язвы, видны всем. А вот Божественное видят только святые и ангелы. И хотя большинство из нас не видит Божественное, но нам дарована благая возможность веровать в него. Это и значит – веровать в Церковь, членами коей сподобил нас быть Господь.

Вера в Церковь необходима всякому желающему жить духовной жизнью и приобщиться к умно-сердечному деланию, поскольку без этой веры духи злобы будут то и дело отвлекать и смущать делателя. Как жаль, что мы мало заботимся о стяжании сей спасительной веры.

* Условия жизни христиан в разные периоды истории различны, но все устрояет для нас Господь к нашему же благу.

Вот, к примеру, первые три века Христианство росло и укреплялось, несмотря на гонения и отчасти благодаря им, ибо мученики есть семя Христианства. Однако со временем из‑за территориально-административной разобщенности христианских общин появился ряд нерешенных вопросов. Возникли споры. Божественный Промысл устроил так, что наступила эпоха христианских царств, когда возникли условия для созыва Вселенских Соборов, на которых были разрешены все основные спорные вопросы.

Однако в эпоху христианских царств христианское общество обмирщилось. И Господь попустил падение этих царств, как в Европе, так и на Востоке. После падения Константинополя, Русь, перенявшая его служение, выдерживала натиск обмирщения несколько столетий, но пала от той же духовной болезни, что и Константинополь. Название болезни – теплохладность.

Падение православных царств совершилось тоже по милостивому попущению Божию. Гонения ХХ века – это возможность очищения и оздоровления христианского общества. Особенно очистительные гонения ниспослал Господь Русской Церкви, ибо Русское Православие – это последний монолитный оплот Церкви Христовой в мире сем. Но и здесь не обошлось без искушений. Многие представители Церкви вместо того, чтобы признать гонения как призыв к покаянию, либо озлобились и ожесточились против гонителей, либо пошли им в услужение…

И это проходит. Каким будет следующий период и каково его значение в истории Церкви – не совсем ясно. Очевидно, это будет период скрытого гонения на Церковь под видом лояльности и даже поддержки со стороны мироправителей века сего, безусловно чуждых Христу по своему духу. Но и в то время найдутся свои положительные стороны: церковная организация, будет относительно свободна и независима от каких‑либо внешних сил, возникнут условия для духовного созидания и даже миссионерства. Приближающийся период, по всей видимости, будет опасен тем, что многие церковные руководители впадут в полную зависимость от сильных мира сего. Что будет дальше в таком случае, только Богу известно.

Но как бы там ни было, достаточно предыдущего опыта Церкви, чтобы сделать два важных вывода.

Первый: христианское общество в своем большинстве во все периоды истории не могло удержаться на должном уровне веры и благочестия, потому Господь изменял общественные условия. Разумеется не все христианское общество не оправдывало Промысла Божия о себе. Всегда были святые люди, достигавшие спасения благодаря подвигу соработничества с Богом.

Отсюда второй важный вывод: возможность спасения предоставлялась, предоставляется и будет предоставляться христианам всех времен. Воспользоваться ею в лоне Церкви Христовой может каждый. Но такой путь личного спасения, к сожалению, не многих привлекает, т. к. требует усилий и немалого духовного аскетического труда, а иногда и подлинного добровольного мученичества. Большинство предпочитает думать, что принадлежность к Православной Церкви спасает автоматически, сама по себе, – печальное заблуждение.

Православному христианину, кем бы он ни был, в какой стране и в какую эпоху бы ни жил, следует торопиться вступить на путь личного спасения, на путь умного делания, на путь соработничества Богу. И тогда упование наше действительно нас не подведет.

* Хорошо ли христианину быть ревнителем Православия? Очень хорошо и богоугодно, но при условии, чтобы непременно быть ревнителем и собственного спасения. Став таким ревнителем, лучше всего послужишь Господу Богу, достолюбезному Православию и самому себе.

Но если ты в своей горделивой ревности думаешь спасать Церковь, то это именуется «ревностью не по разуму». Остановись, самозванный ревнитель, оставь свою фантазию о спасении Церкви, лучше предоставь Церкви спасать тебя самого, а для этого необходимо признать свое собственное состояние погибельным, признать себя нуждающимся в Спасителе. Без такого признания мы не христиане, а гордые фарисеи, отвергающие Спасителя и Церковь по причине гордоумия и завышенного самомнения.

Итак, хорошо быть ревнителем, но ревнителем собственного спасения в лоне святой Православной Церкви.

* Среди мира зла для мятущейся человеческой души есть два великих, неложных утешения, два путеуказующих спасительных света. Один свет – это святое Православие, а другой свет, горящий внутри первого, – смиренная непрестанная молитва. Все остальное, хотя и ценится миром весьма высоко, в действительности – суетно и преходяще.

* Древняя латинская мудрость гласит: «lex orandi lex credendi», что значит: «закон (правило) молитвы – закон (правило) веры». Несколько изменив эту поговорку, получим абсолютную формулу религии: «мера молитвы – мера веры». То есть высокий или низкий уровень молитвенности человека или церковной общины свидетельствует об уровне и качестве веры этого человека или общины.

Поэтому явление православным молитвенникам нетварного Божественного света, т. е. Божества, есть самый точный показатель истинности их веры – личной и общецерковной. Не существует приборов для измерения благодати, и потому высшее свидетельство истинности веры – непосредственное явление Божества верующим, что мы и видим при явлении нетварного света. Конечно, сама собой разумеется обратная связь: вне истинной веры нет и не может быть истинного духовного опыта.

* Как у монаха есть два крыла: пост и молитва, так и у Церкви Христовой есть два крыла: истина и любовь. На этих крыльях она, как орлица, кружит над миром, собирая птенцов своих. На этих крыльях в годину гонений она улетает в пустыню, на этих же крыльях она, по водворении тишины, вновь возвращается для крестоносного служения грешному человечеству. На крыльях истины и любви Церковь Христова безбедно достигнет небесных уделов Всесвятого Бога. Каждый верующий в отдельности не имеет этих духовных крыльев, только в лоне Православной Матери-Церкви души наши бывают окрыляемы истиной и любовью. И тогда наши частные ограниченные мнения рассеиваются, как едкий дым, и уже всегда и на все мы способны смотреть глазами Церкви, глазами Христа. Духовно прозрев, мы, наконец, понимаем, что самая великая в мире любовь – это любовь к Истине-Христу, а самая великая истина открывается нам в Боге-Любви.

* Высочайшее таинство – это Евхаристия, причащение Плоти и Крови, реальное соединение с Богом, реальное соединение с Иисусом Христом. Только после принятия этого таинства христианину открывается путь пребывания в непрестанном молитвенном зрении Бога. Из этого проистекает обращенность внутрь себя (в Иисусовой молитве), к сердцу, где Царствие Небесное, где через Причастие Иисус Христос – в нас.

Чтобы такое духовное делание было успешным, нужен труд по воссоединению трех сил собственной души, нужно собирание себя, вхождение в себя и познание самого себя.

* Истинный исихазм (аскетический путь молитвы и безмолвия) обязательно Христоцентричен. Исихазм ведет к святости, а святость – это Христоподобие.

* Святые в своем Христоподобии раздают свою жизнь ближним, как Христос отдает нам Свое Тело и Кровь в Евхаристии.

Святые выражают традицию Вселенской Христовой Церкви, эта традиция и есть святость, т. е. жизнь во Христе.

Святые составляют Церковь, которую мы исповедуем в Символе Веры, как Церковь Святую, Соборную и Апостольскую.

Каждый святой человек был, кроме прочего, верен свой церковной традиции. Эта верность – одно из условий святости, и она одинакова у разных святых, к какой бы церковной традиции они не относились.

В каждой местной Церкви заключена и отображена полнота Единой, Соборной Церкви.

Так как по определению Символа Веры истинная Церковь Христова – Святая Церковь, то в ней должны быть живые святые. Их можно видеть, разговаривать с ними. Они скрывают себя, но наши души чувствуют их. В их присутствии светло и легко.

 Для спасения необходимо быть православным, а для этого нужно прежде всего стать христианином, открыть для себя неевклидову геометрию Христианства. Стать христианином – это значит пробиться ко Христу, сокрытому в собственном сердце, – это значит через толстую кору внешних установлений и наслоений «человеческого», исторически неизбежных и закономерных в церковной организации, пробиться к Божественному, узреть, познать и полюбить красоту Евангельского идеала, приобщиться неотмирности, юродству Христа ради, небесномудрию, незлобию, кроткой всепрощающей любви, иными словами, всему, что и есть Христианство в его первом и последнем значении.

Глава сорок восьмая.

Вечерние новости

Отец Понтий был дома один. Жена с дочерью уехали на неделю в паломническую поездку в Святую Землю. Священник коротал остаток вечера за телесериалом «Граница». Звонок в дверь заставил его вздрогнуть; нервы в последнее время были перенапряжены. А когда в дверной глазок он увидел лицо уже знакомого ему милиционера, то совершенно потерял самообладание. С гневом распахнув дверь, отец Понтий рявкнул:

– Зачем пожаловали? В грехах каяться пришли!?

Нимало не смутившись, пришелец ответил вопросом на вопрос:

– Может быть, вы меня сначала в дом впустите, гражданин Копьев? Мы ведь не в церкви на исповеди. Я, можно сказать, при исполнении. Отец Понтий сразу заметно сник и простенал:

– Входите.

Войдя в пятикомнатную квартиру, милиционер начал вести себя по-хозяйски. Не разуваясь, он прошел в гостиную, выключил телевизор, уселся на стул и предложил сесть ошарашенному священнику.

– Долго я вас не задержу, – начал разговор милиционер. – Нам нужна ваша консультация. Скажите, пожалуйста, может ли Христос являться нормальному человеку?

Отец Понтий молчал.

– Что не отвечаете, батюшка, вы же не на допросе? Меня в данном случае интересует такое религиозное понятие как «прелесть».

– Ну, есть такое понятие, – выдавил отец Понтий.

– А скажите на милость, если современный человек станет утверждать, что он видит Христа, то можно сказать, что такой человек в прелести?

– Слушайте, как вас там…?

– Майор Князев, – учтиво ответил милиционер.

– Вот-вот, майор Князев, если вы какого‑то психа поймали, то пусть его ваши психиатры освидетельствуют, а Церковь у нас от государства отделена. Что вы ко мне‑то пришли?

– Ну да, простите, отвлек вас от святых молитв за грешный род человеческий. Давайте без эмоций. Если мы к вам пришли, значит так нужно. И лично вам это нужно не в последнюю очередь. Психов мы не ловим, а вот опасного рецидивиста, хорошо известного вам Филимонова, мы скоро действительно поймаем. Но человек он хитрый и упрямый. Своими силами мы его остановить не можем. Сажай его – не сажай, все равно, смертная казнь пока отменена, отсидит свое и опять всплывет, – майор понизил голос: – И вот мы решили, дорогой отец Понтий, вновь прибегнуть к вашей помощи. Это, поверьте, в последний раз. Мы привезем вас, как религиозного эксперта, на очную ставку с Филимоновым. Вы оцените его состояние, лично убедитесь, что он в глубочайшей религиозной прелести и…

– И что?

– И скажете ему об этом.

– И все?

– Все! Понимаете, наш расчет в том, что он послушает, так сказать, официального представителя Церкви.

– А если он не в прелести?

Майор выпучил глаза:

– Как не в прелести? Вы же мне сами сказали…

– Я пока еще ничего не сказал. Конечно, видения очень часто бывают ложные, то есть прелестные, но все же один случай из нескольких тысяч может быть и неложным, непрелестным видением. Понимаете? Вдруг это тот самый случай?

– Хорошо. А как выяснить?

– Святые отцы учат, что выясняется по плодам. Если видения приводят человека к гордости, самомнению, унынию, сомнениям, страстной горячности и прочее, то это – от врага, а если человек становится лучше, скромнее, смиреннее, любвеобильнее, тише, внимательнее к себе, то это признак благодатного посещения.

– Ну вот и увидите, каким тихоней стал рецидивист Филимонов! По вине Филимонова, между прочим, с момента его появления в Москве, погибло уже два человека!

– Если так… Хм. Не думал…

– Увидите, увидите. Уже скоро. Завтра, во второй половине дня, мы за вами заедем. Я пришлю машину. Рад, что сегодня мы быстро сговорились. Досматривайте вашу «Границу». Всего доброго и до завтра.

* * *

Когда после разговора с Замоскворецким в ресторане Влас вернулся домой, ему позвонила взволнованная Мила:

– Слушай, Власик, – залепетала она, – прости, что я так долго не звонила. Я про тебя все время думала и молилась за тебя. Прости, что тогда так получилось…

– Милочка, здравствуй. Ну что ты! Все хорошо. Не вини себя… Ты знаешь, а мы ведь Влада крестили! Он теперь не Владлен, а Владислав. Представляешь!

– Вот дела! Молодцы. Слава Богу. Давайте как‑нибудь встретимся, но только сейчас я по другому делу…

– Да? А что?

– Я сама удивилась. Мне сейчас звонил отец Понтий… Ты знаешь, Влас, он про тебя все подробно расспрашивал, и знаешь… Он в конце сказал, что у тебя какие‑то неприятности с милицией. Это правда?

Влас горько усмехнулся:

– Мил, батюшка твой с какой‑то не той милицией связан. С российским МВД у меня, слава Богу, неприятностей больше нет.

– Ну и хорошо, что нет! Я так и думала, кто‑то видно ему наврал. И вот что еще. Ты уж прости меня, Влас, я ему твою историю рассказала; как тебе явление было в камере… Как‑то нехорошо получилось, он как будто что‑то знал уже. Как сказать? Намекал мне что ли. А я ведь тогда, в храме, догадалась что между вами было что‑то нехорошее. Вроде, он перед тобой виноват. Простишь меня?

– Бог тебя простит. Рассказала – и рассказала, я ведь не скрываю про Гостя.

– Очень, очень рада, успокоил ты меня, а то я места себе не находила после разговора с батюшкой. Душа в какое‑то мрачное смущение впала. Дай Бог тебе всего доброго и светлого. Спокойной ночи. Ты позвони обязательно, когда вам с Владом удобно встретиться будет.

– Позвоню. И тебе спасибо за звонок. А то мне тоже как‑то неудобно перед тобой было после той встречи. Ты ведь как лучше хотела. Спокойной ночи.

Когда Влас закончил разговор, мать позвала его из своей комнаты, где она гладила белье и смотрела телевизор:

– Сынок, иди, твою любимую «Криминальную хронику» передают!

Влас вошел в комнату. На экране он увидел крупным планом окровавленное лицо. Куда‑то несли труп убитого мужчины. Диктор бойко и хладнокровно комментировал: «…убитый – Замоскворецкий Юлий Юрьевич, известный криминальный авторитет столицы. Убийство, безусловно, заказное, и, как обычно в таких случаях, найти преступников будет крайне сложно. По заявлению руководства ресторана «Царская охота», ресторан возобновит работу завтра. А теперь послушайте сообщение о деле валютчиков с Сиреневого бульвара…».

Влас схватился рукой за сердце и, пошатываясь, вышел из комнаты. Хорошо, что мать сидела к нему спиной и не видела этой сцены.

– Ты куда? – окликнула она, обернувшись.

– Устал я что‑то, мамуль. Пойду в душ, потом помолюсь немного и спать. Прости.

Помявшись, Влас вернулся в комнату, подошел к матери и попросил:

– Благослови.

Мать поднялась с дивана, бережно и сосредоточенно перекрестила Власа со словами:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Спокойной тебе ночи, сынок.

Влас поцеловал крестившую руку матери и сказал:

– Самое главное чуть не забыл. Я ведь сегодня причастился…

– Да?! Поздравляю, – обрадовалась мать, но видя усталость сына в дальнейшие расспросы пускаться не стала.

Войдя в ванную, он включил воду, сел на стиральную машину и просидел так довольно долго. В ушах без перерыва повторялось: «…убитый – Замоскворецкий Юлий Юрьевич, убитый – Замоскворецкий Юлий Юрьевич, убитый – Замоскворецкий Юлий Юрьевич…». Потом все стало стихать: и слова, и шум воды, и вообще всяческий шум. В наступившей тишине Влас отчетливо услышал собственный голос:

– Я видел белые крылья,

белые, белые, белые.

Я видел черные стрелы,

черные, черные, черные.

И я…

Ему хотелось услышать продолжение, но голос умолк, а поток воды из‑под крана взревел, словно Ниагарский водопад.

Влас пришел в себя.

Глава сорок девятая.

Рукопись «Начальник тишины»

IХ. Смерть

* Смерть приходит тогда, когда мы исчерпали себя в покаянии.

* Сатана похож на капризного и жестокого ребенка. Он убил сам себя, а теперь плачет и не может утешиться. Он лишил себя любви и страдает, и страшен в своем страдании.

* Человек желает славы. А что такое слава? Это – когда о тебе знают очень многие. На Страшном Суде мы получим «славу» – о каждом из нас узнает все человечество, и наши нераскаянные грехи будут обнажены перед всеми.

Вот какую славу мы все несомненно получим, раз мы ее желаем.

* Грехи свои я не вижу. Однажды неожиданно я увидел внутри себя целую бездну тщеславия. Болезнь угрожала мне смертью, и я остро почувствовал, что умирать не хочется, но не потому, что страшно умереть, не покаявшись, а потому, что змей тщеславия шептал: «Ты ведь еще не стар, немало одарен Богом, сколько мог бы еще создать хорошего. За что был бы всеми прославляем».

И мне стало очевидно, что все, что я делал, главным образом я делал ради тщетной славы человеческой.

Вот как милостивый Господь приоткрыл мне лишь маленькую толику «глубин сатанинских», гнездящихся внутри падшего естества.

* Благодать убила в нас, христианах, сладость греха. И теперь, если мы даже сознательно идем на грех, то не чувствуем уже той греховной услады, которую ощущали раньше. И мы понимаем, что назад, к нашей прежней жизни, возврата нет… И слава Богу.

* Желаете понять мучеников? Вы когда‑нибудь испытывали радость, переполняющую вас? Должно быть, величайшую радость испытывают, по милости Божией, мученики Христовы в момент кончины.

Глава пятидесятая.

Совет

Утром следующего дня Влас проснулся, когда мать уже ушла на работу. На столе в кухне он обнаружил записку с перечнем продуктов, которые следовало купить.

Влас прочел утренние молитвы, выпил кофе и в двенадцатом часу, наконец, отправился по магазинам. Кроме прочего, мать просила купить пирогов в «Русском бистро», не так давно открывшемся у метро «Чистые пруды». Шел снег, напоминавший мелкую столярную стружку. Подморозило.

У входа в бистро Влас столкнулся со старикашкой, похожим на лесовика. Им оказался не кто иной, как Архипыч. Влас чуть не вскрикнул. Архипыч загадочно улыбнулся и сказал:

– Воно как, значится, Господь устрояет. Ну, добрый молодец, как поживаешь?

– Хорошо, дедушка.

– А чего грустный такой? Василисочку‑то отпели?

– Отпели, за городом, у одного хорошего батюшки, отца Серафима… А грустный потому, что вчера человека убили… Он мне жизнь спас. А я вот его не сберег.

– Ты не сберег, зато Бог сберег. Жив твой Юлий Замоскворецкий, только теперь в небесной канцелярии постановлено ему Лазарем быть.

Влас вопросительно поднял брови. Если бы его голова была компьютером, то в этот момент она задымилась бы.

– Пойдем, – скомандовал Архипыч и потянул Власа за рукав куртки.

Влас повиновался.

Через пятнадцать минут, в прихожей квартиры Архипыча, Замоскворецкий мял в объятиях остолбеневшего Власа:

– Что ты, братка, так напугался?! Живой я, живой! Ты же сам мне вчера что сказал? Что Господь мое желание выполнит! Вот Он и выполнил. А иначе – каюк бы мне пришел! Все равно они меня рано или поздно шлепнули бы. А теперь я свободный! Понимаешь, свободный. Жиган Жан Московский убит, а я начинаю жизнь с чистой страницы.

Из квартиры Архипыча Влас позвонил Владу и срочно вызвал его на совещание, кратко рассказав про случившееся с Замоскворецким. Уже через полчаса сияющий от радости Влад стоял с букетом цветов на пороге квартиры Архипыча.

– Ты чего счастливый такой? Выглядишь, как жених, – встретил друга Влас и полушутя спросил: – Ты что цветы Замоскворецкому купил?

– Зачем ему цветы, он же мужик! А вот насчет жениха угадал! – расцвел Влад. – Я и есть жених. Мы теперь с Машей моей обвенчаемся. Цветы я для нее купил. На углу тут магазин цветочный, так я не удержался. Сейчас дела закруглю – нужно срочно билеты на самолет для Неониллы и Ангелины выкупить – и поеду Машке предложение делать.

– А может, она не согласится? – засомневался Влас.

– Согласится, – уверенно возразил Влад.

– Согласится, согласится, – поддержал Архипыч, – это ее давняя тайная мечта. Совет вам да любовь. Желаю вам жить долго и счастливо и умереть в один день.

Разговор продолжился в комнате, за чаем, приготовленным Архипычем на скорую руку.

Влас, Влад и Архипыч уселись за стол, а Замоскворецкий полулежал на тахте, так как чувствовал слабость из‑за большой потери крови.

Совет четырех постановил: Архипыча и Замоскворецкого срочно переправить к отцу Серафиму, а там, как он благословит.

Влад оставил денег и помчался по делам, а Влас отправился ловить для беглецов такси.

Глава пятьдесят первая.

Зеркало

Когда Князев вернулся из морга 52–й больницы в свой офис на Садовом, то подчиненные предпочитали не показываться ему на глаза. Хозяин был явно не в себе, он буквально рвал и метал. Гнев был вызван тем, что из морга пропали два трупа – Василисы и Замоскворецкого. Причем в больнице никто ничего толком объяснить не мог, так как по неизвестным причинам отсутствовал дежурный по моргу.

Уединившись в кабинете, Князев набрал номер телефона. Когда на том конце провода сняли трубку, он дрожащим от волнения голосом стал жаловаться:

– Сиятельный! Я ничего не понимаю: покойники из морга пропали, нет ни Жана, ни девки! Дед там был подозрительный, он мне сразу не понравился. Так и он исчез, собака! Скажи, сиятельный, это дедовых рук дело? Дедовых?! Я его лично придушу, собаку!

В ответ раздался голос – разнеженный и властный, вкрадчивый и презрительный одновременно:

– Успокойся, князь. Все намного сложнее, чем ты думаешь. Василиса уже в земле гниет, на кладбище, и про нее можешь забыть, а вот Замоскворецкий жив. Они со стариком сбежали.

– Что!? Жив? Убью! Предатель! Где они? Дай адрес!

– Тише, мальчик мой, тише. Криком делу не поможешь. К сожалению, к великому сожалению, ни Замоскворецкий, ни старик, его сподручный, нам сейчас недоступны… Пока недоступны.

– Как? Я умоляю, сиятельный, дай адрес. Ты же можешь.

Собеседник несколько повысил голос:

– Повторяю для глухих и бестолковых: Жан и старик нам не-до-ступ-ны. Понятно? Неужели ты думаешь, что я не предоставил бы тебе возможности с ними разделаться?.. Но Он мешает.

– Я Его ненавижу! Почему Он вечно нам мешает? Почему Он мешает всем нам нормально жить?!

– Мальчик мой, если ты меня любишь, успокойся, возьми себя в руки. Мы все‑таки кое‑что еще можем. Ты все приготовил для Власа?

– Да.

– Хорошо. Очень хорошо. Теперь время. Бери его. И постарайся сделать славный подарок нашему Оппоненту. Главное, запомни, меня не интересует тело этого уголовника, меня интересует его душа. Ты понял?

– Понял, сиятельный. Какой ты умный. Только ты умеешь так все просто и понятно объяснить и устроить. Я люблю тебя.

– Докажи свою любовь делом.

– Обязательно докажу!.. Только у меня одна просьба. Мне это очень важно. Я так давно не видел твоего лица. Пожалуйста, дай взглянуть на тебя хоть кратко. Это придаст мне сил. Мне это очень и очень нужно.

Собеседник не сразу ответил:

– Ты же знаешь, князь, я не люблю, когда меня видят. Пусть лучше думают, что меня нет. Так спокойнее и мне, и им. Но ради тебя… Закрой понадежнее входную дверь. Ты будешь видеть меня минуту. Слышишь? Целая минута блаженства! Это мой подарок тебе. Смотри же, не подведи с Власом.

На том конце провода повесили трубку. Князев рванулся к двери кабинета, запер оба замка и задвинул щеколду. Нетвердой походкой он подошел к огромному зеркалу, висевшему на западной стене кабинета. Глаза его нервно поблескивали, из приоткрытого рта показался язык, обильно выделявший слюну. Князев напоминал наркомана перед принятием дозы.

Зеркало помутнело, как бы наполнившись дымом. Вскоре за дымкой стала различима просторная зала, освещенная ярким неоновым светом. В центре залы, под огромным колпаком из толстого стекла, восседал на троне красивый молодой человек лет двадцати пяти. Внешний вид его был подобен цветку. На голове поверх густых огненно-рыжих волос красовался изящный венец из золота и драгоценных камней. Одежда была изумительной, хотя и несколько музейной: шитый серебром длинный камзол, узорчатая батистовая голубая рубаха, обтягивающие черные блестящие рейтузы, высокие кожаные сапоги. Перстни и браслеты украшали его руки. Тело лучилось голубоватым сиянием. Одно только могло смутить непредвзятого наблюдателя: с близкого расстояния становилось заметно, что вместо кожи у молодого человека была змеиная чешуя.

Глава пятьдесят вторая.

Рукопись «Начальник тишины»

Х. Страдание

* Грустная бабочка в пасмурном небе, как одинокий святой в этом сером мире.

* Человеческой природе свойственно сопротивляться страданиям и избегать их. Вместе с тем, страдания – это природа и сущность сего временного мира. Потому немыслимо вообще преодолеть страдания в мире сем. Страдание находится в центре духовных поисков человечества. Человек живет в страданиях, и делать вид, что их нет, бессмысленно. И все‑таки люди пытаются избежать страданий.

Самый наивный и, казалось бы, простой способ уйти от страданий – это убить себя. Но всякое самоубийство есть несостоявшийся побег. Сразу же после смерти самоубийцу, сбежавшего от земных скорбей, ждут вечные муки.

Самый самонадеянный путь – это построение вавилонской башни комфорта, которую воздвигает секулярное человечество. Люди рассуждают так: если зубная боль приносит страдания, то нужно лучше лечить зубы, если стихийные бедствия приносят страдания, то нужно укрощать природу, если один человек приносит страдания другому, то нужно создать условия для независимого существования каждой индивидуальности и так далее. Но сколько бы человечество не продвигалось «вперед» по пути бытоустройства, на этом пути появляются все новые препятствия: войны, природные катаклизмы, неведомые ранее болезни. Так что получается бег на месте. А когда человечество, наконец, понимает, что оно бессильно, то узаконивает самоубийство при помощи медицины (эвтаназию) и убийство (аборты), руководствуясь принципом: если жизнь – страдание, то благо – отказаться от нее.

Еще есть путь лжедуховности и лжефилософии. К примеру, буддизм и схожие с ним учения ведут по пути долгого аскетического самосовершенствования в течение якобы многих жизней и перерождений, и все ради чего? Чтобы достичь пустого «ничто», перестать существовать, и таким образом опять‑таки убежать от страданий. Иными словами, это все тот же путь самоубийства, самоуничтожения, но только «освященный высшей мудростью».

Не стоит искать освобождения от страданий, как делает секулярное человечество и к чему призывает восточная мистика.

Мы, христиане, – последователи Страдающего Спасителя (как об этом хорошо сказано в 53–й главе книги пророка Исаии).

Нужно радостно принимать страдания по примеру Страдающего Спасителя, в этом и состоит преображение страданий из мучительных в спасительные, из нежелательных в желанные. Преображение страдания – сущность спасительного христианского пути.

* В каждом из нас еще и доныне распинается Христос.

* Для спасения все равно нужно быть распятым. Чем быстрее это случится, тем лучше. Только бы Господь дал силы.

* Мученики Христовы через страдания уподобляются Христу и достигают богоподобия.

* Из девяти евангельских заповедей блаженства пять призывают к страданию. Вот они:

– «Блаженны нищие духом», – речь идет о смирении, самоумалении, духовном обнищании во Христе;

– «Блаженны плачущие»;

– «Блаженны алчущие и жаждущие правды»;

– «Блаженны изгнанные за правду»;

– «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески несправедливо злословить» за Христа;

– «Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас».

Итак, блаженство есть плод страдания, и потому христианское страдание – страдание радостное.

Глава пятьдесят третья.

Сто четвертое отделение милиции

Власу пришлось потратить немало времени и нервов, чтобы найти таксиста, согласившегося поехать за город.

Уходя из дома, Архипыч сильно суетился, боясь забыть что‑то важное. В итоге он взял только документы и маленькую старинную икону Ангела-Хранителя – родительское благословение. Замоскворецкий почувствовал себя хуже, и Власу пришлось его поддерживать при спуске по лестнице. На улице у такси Влас дружески обнялся с Замоскворецким и Архипычем, попросил кланяться отцу Серафиму и передать, что они с Владом обязательно приедут на днях.

Когда машина скрылась из виду, Влас побрел в сторону своего дома. По дороге он купил‑таки пироги и продукты по маминому списку.

Было около пяти часов вечера. Смеркалось. Снег перестал, но мороз усиливался. Влас не замечал холода, мыслями он пребывал в случившемся.

Около подъезда родного дома перед Власом вырос здоровенный детина в штатском, предъявивший удостоверение сотрудника уголовного розыска. Влас даже удивиться не успел. Сотрудник проводил его к черной «Волге», за рулем которой сидел шофер сурового вида, тоже в штатском.

Выезжая со двора, машина чуть не сбила мать Власа, возвращавшуюся с работы. Влас увидел ее через стекло. Татьяна Владимировна на минуту остановилась и пристально посмотрела вслед удаляющейся «Волге».

Через сорок минут машина привезла Власа на окраину Москвы, в Тушино, в сто четвертое отделение милиции. Ничего не объясняя, сотрудник уголовного розыска ввел Власа в серый коридор отделения. Сонный дежурный милиционер, оглядев пришедших, спросил, позевывая:

– Этот что ль?

Сопровождающий утвердительно кивнул.

Дежурный отобрал у Власа сумку с продуктами и обратился к его спутнику:

– Веди его прямо и направо, там последняя дверь, упрешься. Уже ждут.

Когда они скрылись из виду в сумрачном жерле коридора, дежурный скучным голосом поделился с сидевшей рядом небрежно накрашенной телефонисткой:

– Все у них следственные эксперименты, понимаешь. Играются, понимаешь. Тоже мне шерлоки-холмсы. Какого черта, спрашивается, они в нашем отделении свои эксперименты проводить вздумали? Сидели бы себе на Петровке. А то понавезли блатных каких‑то, попа притащили. Теперь вот этот, потерянный! Концерт, елы-палы, понимаешь.

* * *

В пустой камере находились двое: Князев и отец Понтий.

Священник, уныло озираясь по сторонам, неожиданно для самого себя спросил:

– Скажите, майор, вы бес?

Князев прищурился, несколько удивившись вопросу, и медленно с ехидцей ответил:

– Нет, я – человек. Самый настоящий человек. А чему вы удивляетесь, Понтий Доримедонтович? Бесы и сатана раньше были нужны, а теперь у них на земле работы нет. Мы с вами Христа и без них распинаем.

Священник удрученно молчал.

Через минуту за дверью камеры раздались шаги. Дверь тяжело отворилась, и сопровождавший впустил в камеру Власа, а сам остался в коридоре.

Князев оживился:

– Милости прошу к нашему шалашу! Кто к нам пожаловал! Сам неуловимый мститель, Влас Александрович Филимонов.

Влас ожидал увидеть все что угодно, но никак не думал встретить в камере отца Понтия да еще и Князева в милицейской форме. Ему сделалось дурно, в животе похолодело, в глазах замелькали белые точки. «Только бы не потерять сознание. Господи, только бы не потерять сознание», – взмолился он, прислонясь к сырой бетонной стене.

– Гражданин Филимонов, мы пригласили эксперта-церковника, чтобы он выслушал вашу версию и сообщил свое мнение. Будьте так добры, расскажите, навещал ли вас кто‑нибудь из посторонних, когда вы, десять лет назад, находились в камере смертников.

Влас молчал. Он пытался сосредоточиться и молиться, но сердце не слушалось. Оно судорожно билось, наливаясь все большей злостью к Князеву и отцу Понтию.

– Будешь запираться, Филимонов?! – грозно зашипел Князев. – Отвечай, когда тебя спрашивает представитель органов!

Влас по-прежнему хранил молчание.

– Так-с. Ясненько. Тогда я скажу. К тебе, Филимонов, приходил Некто, именуемый Христом! Было такое?

– Ты сказал, – тихо ответил Влас.

– Я сказал так, потому что ты всем об этом трезвонишь. На самом же деле, Филимонов, к тебе никто не приходил. Какой Христос?! Ты что, спятил?! Христос жил очень и очень давно. Да, про Него написано в Евангелиях. Но причем тут ты? Причем тут камера смертников, расположенная, заметь, даже не в Иерусалиме, а в России, и не в первом, а в двадцатом веке? А это все потому, что ты, Филимонов, в глубочайшей духовной прелести. Понимаешь, ты в прелести! А вы что молчите, священник Копьев?! Подтвердите, ведь он в прелести?

Отец Понтий молча буравил глазами пол.

Князев тяжело вздохнул:

– Значит в молчанки будем играть. Копьев, запомните, из этой камеры оправданным выйдет только один из вас двоих. Ясно!? Повторяю вопрос. Отвечайте четко, в прелести ли человек, стоящий перед вами?

Священник молчал.

– Отвечать! – рявкнул Князев.

Побагровев, отец Понтий согласно кивнул головой. Это стоило ему сил: он чувствовал, что его шея совершенно одеревенела, и кивок показался чем‑то вроде переламывания сухого дерева. Он как будто даже слышал треск и стон ломающегося ствола.

Князев облегченно выдохнул и, заметно повеселев, обратился к Власу:

– Вот видишь, дорогой друг, священнослужитель подтверждает, что ты в прелести. Но не переживай. Выход есть. От тебя требуется только одно: откажись от своего видения, отрекись от Того Сумасшедшего, называвшего Себя Христом. И сразу же, милый мой, ты будешь освобожден. Тебе отдадут сумку с пирогами, мороженой клюквой и помидорами, и отвезут домой к мамочке. Ну?!.. Молчишь? Даю тебе на размышление пять минут. Я провожу батюшку до машины и вернусь. Ответ должен быть готов к моему возвращению иначе…, иначе ты умрешь здесь и сейчас. Сомневаешься?

Влас только горько усмехнулся.

– Вот и хорошо, что не сомневаешься. Пойдемте, дорогой отец Понтий. Скоро сериал «Граница» начинается. Не опоздать бы, а? – майор подмигнул священнику.

Отца Понтия колотило. Он вцепился в руку Князева, и тот решительно вывел его из камеры.

Когда Влас остался один, то заметил, что под потолком камеры стало появляться некое изображение. Приглядевшись, он понял, что это икона. Та самая, из бабушкиного чулана – «Иисус Христос в темнице». Влас ясно видел изможденный лик, полные грусти глаза, раны и кровь, терн на главе и веревки на руках Спасителя. Но тут икона стала преображаться: одежды из кровавой багряницы превратились в бело-золотое воздушное полотно, скорбные складки лика разгладились, терн и веревки спали. Перед Власом была уже другая икона – «Спас Благое Молчание», которую он видел в доме отца Серафима.

Божественный Отрок на иконе не открывал уст, но Влас ясно услышал заданный Им вопрос, это был дорогой ему голос Гостя, но только как будто моложе:

– Ты готов теперь?

Влас воодушевился и мысленно ответил:

– Да.

– Ты уверен?

– Да.

– За что ты умираешь?

– За Тебя, Господи.

– За Меня? – удивленно переспросил Отрок.

Влас насторожился.

– В твоем сердце кипит ненависть к этим людям, к твоим убийцам, – продолжал Отрок. – У тебя нет к ним любви. Ты считаешь себя героем, рыцарем неба, ты возвысил себя над этими людьми. А знаешь ли ты, что Я люблю их не меньше, чем тебя?

– Любишь их?! – вырвалось у Власа.

– Люблю и страдаю за них. Пойми, Влас, Мне нужны не слова и дела, а сердце, твое сердце, любовь и сострадание твоего сердца. То, что проникнуто любовью и состраданием, способно преодолеть пространство и время. Остальное – тленно.

– Значит, все что я делал, вся моя борьба с Князевым, все мои страдания Тебе не нужны! Зачем же они тогда вообще были!? И почему в таком случае я должен умирать, обвиненный священником в прелести и убиваемый здесь без суда и следствия, а потом обреченный быть брошенным где‑то так, что и родная мать не узнает? Зачем это все?

Божественный Отрок ответил кротко и нежно, как говорят с самыми близкими людьми:

– Влас, а помнишь ли ты такое удивительное слово «смирение»? Смирение учит тому, чтобы всегда считать себя за ничто, чтобы непрестанно видеть свою малость, чтобы делая даже самые достойные дела для ближних во имя Бога, считать себя рабом, делающим положенное, да и то – плохо. Высокое мнение о себе уничтожает добрые плоды. Бог гордым противится, а смиренным дает благодать… Тебе остается минута. Пожалуйста, не спеши. Сосредоточься. Принеси Мне исповедь… если хочешь.

Горячие слезы потекли из глаз Власа. Он и не знал, что слезы могут быть на самом деле горячими, как будто кто‑то плеснул на щеки воды из вскипевшего чайника. И он сказал:

– Господи, прости меня, пожалуйста. Я… Прости, что я не люблю этих людей, прости, что презираю отца Понтия и ненавижу Князева, прости, что я желаю мести. Я – гордый. Я думал, что делаю все это ради Тебя. Я был уверен, что Ты нуждаешься в моей помощи. Прости…

Лик Спасителя на иконе сиял.

– …я никогда и ничего не сделал доброго для Тебя… – Влас не выдержал и зарыдал, но как‑то странно, почти без звука, безмолвно сотрясаясь внутри себя…

– Теперь Я вижу, что ты готов, – сказал Отрок.

Дверь камеры распахнулась, и видение прекратилось.

Вместе с Князевым в камеру ввалилось четверо мужчин криминального вида, явно бывших навеселе.

– Ты готов, Филимонов? – спросил Князев.

– Готов, – спокойно ответил Влас.

– Очень хорошо. Повторяй за мной: я отрекаюсь от Сумасшедшего, якобы приходившего ко мне под видом Христа. Я отрекаюсь потому, что если я не отрекусь от Него, то весь мир отречется от меня. Повторяй!

– Я не отрекусь от Христа, даже если весь мир отречется от меня, – твердо сказал Влас.

Князев побледнел и тихо спросил:

– Это всe?

– Всe, – ответил Влас.

– А жаль, мог бы еще пожить…

Презрительно обведя взглядом скучившихся уголовников, Князев объявил:

– Ребята, перед вами сумасшедший. Но он не простой сумасшедший. В зоне он стучал нам на ваших братьев. За что и был досрочно освобожден. Он – стукач, ребята. Сделайте его тут. За это получите обещанное вознаграждение. Сроки вам, конечно, немного набавят, но совсем немного! Зато на зоне будете отныне жить по-королевски. Вам ведь терять нечего, так и так сидеть.

– Не митингуй, начальник, все ясно, – перебил Князева старый зэк. – Опустить его сначала, или как?

Князев брезгливо поморщился:

– Хорошо было бы опустить, но на это нужно время, а времени у нас нет. Кончайте его. Ну, чтобы потом на пьяные разборки было похоже, со смертельным исходом, разумеется. Не мне вас учить.

– Будь спок, начальник. Иди, газировочку попей за наше здоровье. А этого гада можешь считать покойником.

Князев вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

По команде старшего уголовники заломали Власу руки, хотя тот и не думал сопротивляться, и потащили к столбу, стоявшему в середине камеры. Сняв с себя ремни, они прикрутили ими Власа к столбу. Потом отошли к стене, достали заточки и приготовились кидать их в приговоренного к смерти. Власу вспомнилась Василиса, и он прошептал почти беззвучно:

– Встречай меня, Василек. Сейчас и я узнаю, что значит видеть звезды сквозь прутья решетки.

Старший зэк жестко потребовал:

– Признавайся! Сдавал братков?

– Нет, не сдавал.

– Врешь, сука! Огонь, ребята! – крикнул старший и первым метнул заточку. За ним стали целиться и кидать другие.

Первая заточка попала Власу в шею. Он вздрогнул от неожиданно близко брызнувшего фонтанчика крови. Удар заточки как будто отворил заветную дверь, и оттуда он услышал свой собственный голос:

– Я видел белые крылья,

белые, белые, белые.

Я видел черные стрелы,

черные, черные, черные.

И я перестал быть сильным,

и я перестал быть смелым,

чтоб в силу Твою облечься

и багряницей укрыться,

Страдающий мой Спаситель.

Потом пришла тишина и принесла тепло и покой. Она заполнила собой все. Неожиданно для Власа трудная прежде Иисусова молитва полилась в его сердце сама собой, как живой весенний ручей. Подобное он переживал только однажды, после разговора с Гостем в камере смертников.

Перед глазами Власа поплыло. Казалось, кто‑то проводит невидимой губкой по картине, нарисованной красками на стекле. Раз – и нет одной части картины, два – и нет другой, три – и нет третьей, а под красками открывается чистое прозрачное стекло, за которым – сияние белого неземного света. И остался один Свет. Свет, в Котором нет никакой тьмы.

Глава пятьдесят четвертая.

На Земле

Прямо в прихожей сияющий Влад бухнулся перед Машей на колени и положил к ее ногам букет цветов, который она тут же испуганно подняла. Влад выпалил:

– Дорогая Машенька, прости меня за все плохое, что я тебе делал. Мне стыдно вспоминать, как я иногда вел себя с тобой. Меня всегда удивляло твое терпение. Раньше я думал, что ты мне просто нравишься, но за эти годы я понял, что люблю…, люблю тебя. Я никогда тебе этого не говорил. Я думаю, нам бы хорошо повенчаться. Давай всегда будем вместе.

– Ты шутишь? – пролепетала Маша, крепясь изо всех сил, чтобы не заплакать от радости.

– Нет, не шучу! – торжественно ответил Влад, поднимаясь с колен. – Это все он, Маш, это Влас, про которого я тебе рассказывал. Это благодаря ему у меня мозги на место встали. Ну что, согласна?

– Я люблю тебя, Влад, – с трудом выговорила девушка, глотая слезы.

* * *

Вернувшись с повечерия, инокиня Неонилла и Ангелина принялись собираться в дорогу. Днем в монастырь позвонил Влад и сообщил, что выкупил забронированные для них билеты на завтрашнее утро. Так что утром им предстояло добраться до аэропорта и лететь в далекий Иркутск к Василисиным родителям.

Ангелина переживала, как они будут говорить с родителями, как объяснят, что их дочери больше нет на земле. Инокиня ее успокаивала тем, что Господь даст верные слова, только нужно Ему молиться. Она была уверена: родители Василисы поймут, что смерть их дочери вовсе не смерть, а мученический подвиг, с которого началась ее новая вечная жизнь. Мертвой она была, пока жила в притоне, а теперь ожила. И спас ее Влас.

– Неонилл, а Неонилл, ты хорошо запомнила, что Влас просил от Василисы маме ее передать? – не унималась Ангелина.

– Запомнила: в храм Божий ходить, молиться, исповедоваться, причащаться, и тогда в будущей жизни они, по милости Божией, непременно встретятся.

* * *

Войдя в квартиру, мать Власа Татьяна Владимировна почувствовала себя неуютно. Сына дома не было. Все заполнял мрак одиночества. Ей вспомнились долгие годы ожидания Власа из заключения. Промаявшись минут двадцать, Татьяна Владимировна вошла в комнату сына и зажгла лампаду в святом углу. Белый огонек красиво просвечивал сквозь зеленое стекло лампады.

Мать вгляделась в скорбное лицо Богородицы на иконе «Не рыдай Мене Мати».

«Как же Ты претерпела‑то? – мысленно обратилась Татьяна Владимировна к Божией Матери. – Ведь Сама говорила, что не можешь Его зреть на кресте распятым… Ох, Родимая. Дай мне силы все претерпеть, что Господь ниспошлет. Дай силы… Грех мне жаловаться. Как же матери мучеников терпели, когда их детей убивали, а я‑то что? Мой‑то сынушка – просто непутевый неудачник, а не мученик… Помоги ему, Матерь Божия».

Потом Татьяна Владимировна подошла к окну. Уже совершенно стемнело. Теплый шафрановый свет фонарей освещал улицу. Уютно светились окошки соседнего дома: желтые, красные, голубые, зеленые. Мать подняла взор вверх. В светлом московском небе с трудом можно было различить несколько звезд. Одна из них выделялась яркостью и размером. «Какая красивая звезда, и какая странная, – подумала Татьяна Владимировна, – я раньше ее не видела. А, может быть, я раньше сюда не смотрела?».

Мать присела у письменного стола, заваленного книгами и бумагами Власа. Это были духовные книги, выписки из них и какие‑то черновики. Татьяна Владимировна включила настольную лампу, пододвинула к себе открытую посередине тетрадь и прочла:

«Разве Бог хотел, чтобы была инквизиция?

Бог не хотел, чтобы инквизиция жгла людей.

Бог не хотел, чтобы Каин убил Авеля, а затем лилось море человеческой крови.

Бог не хотел, чтобы мы, люди, мучались от взаимной вражды.

Бог не хотел, чтобы мы жили без любви.

Но Бог не хотел и того, чтобы мы были Его бездушными роботами.

Он любит нас и потому дал нам свободу. Те, кто свободно говорят и пишут против Бога, сами свидетельствуют этим, что имеют дарованную Богом свободу. А, значит, своим антитеизмом они доказывают, что Бог любит нас, что он не хотел инквизиции и не хотел, чтобы мы мучались, бессмысленно блуждая по тропам черно-огненного безлюбья.»

Мать перелистала тетрадь, ища последнюю запись. Нашла. Там говорилось:

«Бронзовым мерцали свечи. Легкий прохладный ветерок, как старый добрый друг, слегка касался наших одежд. Пахло медом и чем‑то еще давно-давно забытым и, казалось, утраченным… Может быть, детством? Светлым детством души. Мягкими волнами струилось пение.

И было. Господь сподобил меня прикоснуться к Тайнам Своим, причаститься Святых Даров. Чаша – золотая. Тело – белое. Кровь – красная, она как будто только что пролилась, еще теплая.

И осталось для меня во всей вселенной только несколько слов:

свет, тепло, красота и покой.»

«Это он после вчерашнего причастия… Молодец какой», – думала Татьяна Владимировна, целуя строки, написанные рукой Власа.

* * *

Совсем ослабевший Замоскворецкий забылся тяжелым сном. Утром отец Серафим обещал его исповедать. Сам же иеромонах не спал и шепотом, чтобы не беспокоить раненого, толковал с Архипычем о том, как и что дальше делать. Порешили, что лучше всего Замоскворецкому и Архипычу отправиться на Кавказ, пожить там какое‑то время у монахов. Отец Серафим пообещал написать сопроводительное письмо. Потом обсуждали яркие события последних дней и добрым словом поминали Власа. В конце беседы, отправляясь спать, Архипыч смущенно посетовал:

– Что‑то я не пойму, отче, не растолкую никак, в чем причина… Стал мне Федор Михайлович Достоевский сниться.

– Ты, верно, много думаешь о нем?

– Думать‑то, конечно, думаю, но я ведь и раньше думал.

– Да… Федор Михайлович… – Вздохнул отец Серафим, поглаживая бороду. – Ты вот что: снам особого значения не придавай, а лучше помолись о упокоении его души. Мы о нем помолимся, он о нас. Кто знает, быть может, в его молитвах сейчас нуждается наша Россия.

– Спаси Христос, батюшка, так я и рассуждал, но для верности и как исповедание помыслов все же решился спросить. Прости, отче честный, и благослови на сон грядущий.

– Бог тя да благословит.

Устроившись на скамье на соломенном матрасе, Архипыч перекрестился и, не успев прочесть десяти молитв Иисусовых, заснул. Сказалась усталость, да и годы давали себя знать.

В ту ночь Достоевский приснился ему в последний раз.

* * *

Около семи часов утра Анна проснулась от чьего‑то пристального взгляда. В полутьме комнаты у божницы она увидела стоящего в домашнем халате Федора Михайловича. В его глазах, обращенных к супруге, отражался огонь лампады. Анна встала, подошла к мужу и, прижавшись к его плечу, спросила:

– Ну, как ты себя чувствуешь, дорогой мой?

– Знаешь, Аня, – полушепотом ответил Федор Михайлович, – я уже часа три как не сплю и все думаю, и только теперь сознал ясно, что я сегодня умру…

– Голубчик мой, зачем ты это думаешь? – взволновалась супруга. – Ведь тебе теперь лучше, кровь больше не идет, очевидно, образовалась пробка, как говорил доктор Кошлаков. Ради Бога, не мучай себя сомнениями, ты будешь еще жить, уверяю тебя.

– Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Я знаю… Зажги свечу, Аня, и подай Евангелие.

Достоевский открыл Cвятую Книгу наугад, как он делал в особенные минуты жизни, и попросил супругу прочесть.

Она прочитала:

– «Иоанн же удерживал Его и говорил: Мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: Оставь теперь; ибо так надлежит нам исполнить всякую правду».

– Ты слышишь, – как‑то даже обрадовался Достоевский – не удерживай, значит я умру… Слава Богу, что вчера священника пригласили. Этот батюшка мне положительно понравился. У него легко исповедаться. Нет в нем, как бы это сказать, тяги к плоти. Эта тяга убивает религию. Я всегда говорил, а теперь совершенно убежден, что лжехристианство продает Христа за земное владение, чем насаждает в умах материализм, а затем социализм и, наконец уже, полный атеизм. Не знаю, как бы я каялся какому‑нибудь… М-да. А с этим было легко, как некогда с батюшкой Амвросием в Оптине. И знаешь, Аня, я вчера сказал ему одну очень важную вещь, которую и сам‑то только теперь до конца осознал. Я покаялся в мирскости своей. В чем я мирскость увидел? Да в том, что смущался и боялся за судьбу моего неоконченного детища. Ты понимаешь, о чем я?

– О продолжении «Братьев Карамазовых»?

– Именно. Анечка, а ведь это маловерие мое! Мирскость моя! Неужели Бог не знает, что я должен сделать, и что мне полезно сделать? Знает. Но мне, червю земному, жаль умирать. Вот яд тщеславия где сказался. Вот где гордыня и богоборчество. Я ведь хотел в новых романах к духовному иночеству призвать, а внутри‑то меня посмотри, что сидело. Значит, не смог, не справился бы. А кто и когда справится – знает Бог. Господь и усмотрит. Может, какое‑нибудь дитя… Евангельское дитя, Аня.

Достоевский тяжело вздохнул, промокнул влажные губы платком и, задумчиво глядя на икону Спасителя, продолжал:

– Инок – значит иной, не от мира сего. Иночество в этом смысле действительно – суть Христианства и относится ко всем христианам, как монашествующим, так и мирянам. И в этом смысле духовное спасение России только и можно ожидать от инока, от духа иноческого. Путь христианина-инока – путь жертвенной любви, путь смирения и сострадания, путь евангельской детскости и подвига, путь мученический. Это путь скорый и в то же время практически единственно истинный, ведь с уклонением от этого пути теряется сам дух Евангелия и христиане из свидетелей Бога Живого незаметно для себя превращаются в самодовольных и теплохладных анти-христиан… Слава Богу, успел я отчасти мысли сии вывести в «Братьях Карамазовых» и особенно в «Великом инквизиторе». А теперь бы мне только одно: забыть суету мирскую и чистым умом до самой смертной минуты предстоять Богу в своем сердце. Дабы и по смерти от Него не отстать. Я с детства Христа любил, но все казалось, что еще я какой‑то важной правды не знаю. Нет ее, другой правды, Аня. Нет другой правды, кроме Христа! А молитва ко Христу – это воздух наш, это жизнь наша!

– Ну что ты так разволновался, милый? – озаботилась супруга. – Может быть ляжешь, уснешь?

– Подожди с этим, Анечка. Успеется… А я и опять повторю: главное для меня – Христос! Те, кто вычеркнули из жизни Христа и заменили его разными организациями, с праведным гневом спросят: «А как же Церковь? Вы что, Церковь отрицаете?». Нет, нисколько не отрицаю! Благоговейно и смиренно склоняюсь перед Ней, ибо Церковь это для меня – Христос, Живой Христос. Он – Глава, а мы суть члены Его Тела. И уж если Христианства нет без Церкви, то и Церкви нет без Христа. Беда многих христиан в том, что они идолизируют, от слова «идол», какую‑то «абстрактную Церковь» саму по себе, забывая что Церковь есть Христос, и что Христос – это главное в Христианстве. Отсюда, из такого забвения, происходят великие инквизиторы всех эпох.

Тут Федор Михайлович хрипло закашлялся. Его изможденное болезнью тело жалко содрогалось.

– Феденька, Феденька, – Анна бросилась укладывать мужа в постель, – ну что же ты так? Ведь опять горлом кровь пойдет. Запретил же тебе доктор и говорить, и волноваться. Полный покой и тишина. Тишина.

В семь часов вечера легочное кровотечение возобновилось. В восемь часов тридцать восемь минут великий русский писатель и пророк Федор Михайлович Достоевский покинул сей временный мир. Лист численника, не оторванный в тот день в доме Достоевских, показывал 28 января 1881 года от Рождества Христова.

* * *

Вера Алконост усадила Павлушу рисовать, а сама ушла плакать в другую комнату, чтобы сын не видел. Душа ее в этот день особенно болела. Ей было жалко мужа, сына, себя. Наплакавшись, она как могла помолилась перед старинным деревянным распятием, купленным в свое время в антикварном магазине Бруклина.

Умывшись, Вера вернулась к сыну.

– Ну что ты нарисовал, малыш? Показывай.

Павлик, довольный собственным творчеством, протянул матери рисунок и пояснил:

– Кораблик нарисовал.

– Молодец. А что это за цветочек у твоего корабля на флаге?

– Это клевер, мама.

Сын бросился к маме на шею, нежно обнял ее своими пухлыми ручонками, перепачканными фломастерами, и зашептал:

– Мамочка, я знаю, что ты туда уходишь и плачешь. Не плачь, мама! Видишь этот кораблик? Он не утонет, он обязательно доплывет.

* * *

Телефонный звонок встретил Князева на пороге кабинета в его офисе, куда он вернулся около десяти часов вечера.

– Слушаю.

– Слушаешь?! – раздался гневный крик на другом конце провода. – Ты ничего не слушаешь! Ты меня не слушаешь! Я что тебе говорил, князь? Я о чем просил? Я же тебе человеческим языком объяснял, что мне не нужен труп твоего Власа! Мне душа его нужна! Слышишь, князь, ду-ша! Убийца несчастный! Мерзавец! Что ты наделал?! Ты куда его отправил?! Ты хоть понимаешь, что теперь мы его потеряли навсегда?! Почему, почему, вы все так меня ненавидите?! Почему вы меня не слушаетесь?! Я вас ненавижу! Всех! И тебя лично, князь, я ненавижу.

Князев не слышал последних слов. Он как‑то неестественно развалился в кресле, словно потерял сознание. Трубка, намертво зажатая в его побледневшей руке, продолжала говорить:

– Ладно, князь, оставим это теперь. Это уже прошедший день. Поговорим о дне наступающем. До утра закрывай все дела в Москве. Нужно срочно уходить. После сегодняшнего тобой всерьез заинтересуются органы. Билет для тебя куплен, тебе его привезут в офис. Вылетишь завтра в Нью-Йорк 315–м рейсом Аэрофлота из «Шереметьево-2». И, пожалуйста, думай все время о том, что ты должен, ты просто обязан меня любить.

Глава пятьдесят пятая.

Александр Алконост

Крупная, как град, слеза упала на лист бумаги, лежавший перед заключенным. Он вытер ее рукавом арестантской куртки кофейного цвета. Просидев еще с полчаса перед пустым листом, Александр зло сплюнул под ноги и принялся писать:

«Завтра утром, около пяти, когда еще темно, меня казнят на электрическом стуле. Сейчас вечер. Остались считанные часы… Нет никакого смысла все это писать, но нет смысла и не писать. Смысла вообще ни в чем нет. Как все глупо, Господи!

Кто прочтет эти строки? Кому это нужно? Вере? Сыну? Вчера получил письмо от жены. Бедная, страдает из‑за меня. Теперь будет страдать всю жизнь…

Вера, любимая моя, если ты прочтешь эти строки, то знай, я сделал все, что мог, чтобы сохранить себя для вас. Но все было бесполезно и теперь уже слишком поздно. Я подавал жалобы и прошения во все инстанции, но, видно, я слишком грешен, чтобы жить на этой земле. Вера, мне страшно, очень страшно. Мне стыдно тебе говорить такое, но если не скажу, то не знаю, дотяну ли до утра. Если бы я мог, то сейчас же покончил бы с собой, как Гриша-Армянин, про которого ты мне прислала заметку. Но он‑то дурак! Просто круглый дурак. Ему‑то жить нужно было. Он кажется решил, что я его сдам. А я и не думал. Меня мысль успокаивала, что вместо меня на земле хоть дружок поживет. Думал, пусть за нас двоих поживет, порадуется. Вот он и порадовался… Вышло, что я его пережил.

Вера, когда наш мальчик вырастет, обязательно расскажи ему, что папа был страшным и злым человеком. Не человеком даже, а зверем. И что получил свое по заслугам. Мои покойнички давно уже хором на меня Богу жаловались. Они ведь тоже жить хотели, любить, цветы выращивать, с собачками гулять, яичницу кушать, по музеям ходить. А папа Саша их в расход! В расход, не задумываясь.

Как гениально и глупо: контейнер ценных контрабандных грузов из России приходит по нашей договоренности в Штаты на какого‑нибудь америкашку. Груз растаможивают, и если все гладко, то тут появляемся мы с Гришей и забираем груз, а америкашка после этого просто-напросто исчезает. И нам не нужно ему обещанные проценты платить.

Казалось бы, сколько уже таких контейнеров получено! Мы с Гришкой озолотились. И нам, и нашим детям хватило бы. Нужно остановиться было, так нет ведь! Кстати, перед последним делом сидело во мне смутное предчувствие, что сгорим. И опять не остановился… Ну вот и остановили добрые люди. Не-на-ви-жу!!!

Так что в Джорданвилль ты теперь, Вера, без меня ездить будешь. Не знаю, правда, станут ли монахи за такого, как я, молиться. А могилу отца Василия ты от меня обязательно поцелуй, или как там это делается… Он добрый был, понимающий. Только мне от этого сейчас не легче.

Ну вот и все. Пропади все пропадом!»

Александр со злостью швырнул ручку, ударил по пластиковому столику кулаками, уронил на них голову и отчаянно зарыдал.

Тем временем к рябой решетчатой двери камеры молча подошли двое, надзиратель и заключенный. Надзиратель нажал кнопку, дверь автоматически открылась. Потом он смерил заключенного неприветливым взглядом и на плохом английском с пуэрто-риканским акцентом небрежно бросил:

– Hey, Russian, there’s a guest for you until morning. (Эй, русский, к тебе тут гость до утра).

Глава непоследняя.

Рукопись «Начальник тишины»

ХI. Блаженство

* Напрасно ставят капканы на пути тех, у кого есть крылья.

* Когда оканчивается земной путь христиан, за ними приходит Начальник тишины, Начальник покоя, и берет их в Свой блаженный покой, потому и зовут их «покойниками».

* «И тако сего жития изшед о надежди живота вечного, в присносущный достигну покой, идеже празднующих глас непрестанный…», – говорится в молитве после святого Причащения. Там, в жизни вечной, непрестанная молитва-просьба, молитва-плач, преобразится в непрестанную хвалу Богу, в непрестанный глас празднующих.

* В раю человек постоянно и бесконечно приближается к Богу и никогда не достигнет конца, потому что Бог неисчерпаем. Но разве это не мучение – вечно стремиться и никогда не достигать? Не лучше ли тогда предпочесть буддийское погашение сознания, растворение личности в некоем ничто (нирване), прекращение стремления к чему‑либо? Нет, не лучше.

Во-первых, потому, что эти буддийские идеалы не соответствуют реальности. Такое состояние ничем не лучше самоубийства, только это – узаконенное самоубийство. Самоубийца тоже хочет прекратить свое существование. Разница лишь в том, что буддист якобы достигает прекращения существования путем аскетического подвига, после многих «перерождений».

Во-вторых, даже самая первая, нижайшая ступень, на которую восходит спасенный в Царстве Небесном, есть блаженство: блаженство величайшее, неизреченное, ни с чем на земле не сравнимое – жизнь невечерняя, неувядающая духовная юность, исполненная благодатного сияния. Но это только самая низшая ступень. Человек уже блажен, и это блаженство начинает увеличиваться и непрестанно возрастать из силы в силу. Не стоит представлять блаженство в пошлой плоскости мусульманского рая с его чувственно-плотскими наслаждениями. В Царстве Небесном блаженство прежде всего духовное, ибо оно – от духовного источника, от Бога.

* А вот еще об одной заповеди Блаженства. Святой Дух открыл нам заповедь Блаженства, наиболее относящуюся к инокам, в безмолвии оплакивающим своего внутреннего человека, своего мертвеца, инокам, умершим для мира еще прежде смерти тела. Этим избранникам Божиим обещано блаженство в Господе. Возвещена была сия заповедь через святого апостола Иоанна Богослова, который так говорит: «И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши: отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе; ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними» (Откр. 14, 13).

* Многие труды и подвиги положили многие и… не достигли бесстрастия, и не достигли святости, не пережили умиления. А иные, хотя и кратко, но познали бесстрастие, и святость, и умиление. Не за подвиги, не за труды были преподаны им эти дары Духа Святаго. За что же? Бог знает… Их касался луч Света Божественного так нечаянно, не обязательно в храме или келье, но иногда в странном месте в неожиданное время: в пути, на улице, на работе. Где бы ни случилось сие – сразу же сердце таяло от умиления и трепетало радостно, как бы в присутствии жениха, и душа умирала, не умирая, как лань, пронзенная желанной стрелой Божественной благодати.

* Умиление – от слова «милость» – это ощущение и осознание великой, бескрайней, беспредельной, неоглядной милости Божией к человечеству и к каждому человеку в отдельности. Целый полиелей радости. Такие светлые мгновения остаются в памяти на всю жизнь. Точнее говоря, они остаются с нами на веки вечные…

Таких мгновений в жизни может быть всего лишь несколько, а промежутки между ними окрашены, увы, серым цветом, исполнены борьбой, по виду борьбой бесплодной, но необходимой. И все‑таки, если за всю жизнь пережил хотя бы одно единственное посещение Божие, Боговселение, то жить стоило. И терпеть стоило.

* Истинная любовь преображает мир.

Джорданвилль, США

1999-2003 годы

Content

Инок Всеволод Филипьев
НАЧАЛЬНИК ТИШИНЫ
Повесть-притча для потерявших надежду

Глава первая. Влас

Глава вторая. Влад

Глава третья. Мила

Глава четвертая. Отец Понтий

Глава пятая. Василиса

Глава шестая. Письмо Василисы

Глава седьмая. Мамаша

Глава восьмая. Милиционер

Глава девятая. Из дневника Василисы

Глава десятая. Встреча

Глава одиннадцатая. Иеромонах Серафим

Глава двенадцатая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава тринадцатая. Откровение

Глава четырнадцатая. Вечером

Глава пятнадцатая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава шестнадцатая. На следующий день

Глава семнадцатая. Господин Князев

Глава восемнадцатая. Сестра Неонилла

Глава девятнадцатая. Гора соблазнов

Глава двадцатая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава двадцать первая. Переговоры

Глава двадцать вторая. План

Глава двадцать третья. Первое февраля

Глава двадцать четвертая. Из дневника Василисы

Глава двадцать пятая. В ночь на второе февраля

Глава двадцать шестая. Второе февраля

Глава двадцать седьмая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава двадцать восьмая. Анжела

Глава двадцать девятая. Замоскворецкий

Глава тридцатая. Приговор

Глава тридцать первая. Дом Моды

Глава тридцать вторая. Белые «Жигули»

Глава тридцать третья. Вeчеря

Глава тридцать четвертая. Свидетель

Глава тридцать пятая. Архипыч

Глава тридцать шестая. Пророчества

Глава тридцать седьмая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава тридцать восьмая. Отпевание

Глава тридцать девятая. Вера Алконост

Глава сороковая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава сорок первая. Крестины

Глава сорок вторая. Царская охота

Глава сорок третья. Охотник

Глава сорок четвертая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава сорок пятая. «Чайный дом»

Глава сорок шестая. Письмо Веры Алконост

Глава сорок седьмая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава сорок восьмая. Вечерние новости

Глава сорок девятая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава пятидесятая. Совет

Глава пятьдесят первая. Зеркало

Глава пятьдесят вторая. Рукопись «Начальник тишины»

Глава пятьдесят третья. Сто четвертое отделение милиции

Глава пятьдесят четвертая. На Земле

Глава пятьдесят пятая. Александр Алконост

Глава непоследняя. Рукопись «Начальник тишины»