Владимир Тимофеев

Дорога на Сталинград. Экипаж легкого танка

Пролог

23 сентября 1942 г. КП 1-й гвардейской армии. Степь к северу от Сталинграда.

Генерал-майор Москаленко был раздражен. И раздражение это выплескивалось сейчас на стоящего перед ним навытяжку капитана.

…Наступление 1-й гвардейской армии южнее Котлубани, на которое командование фронта возлагало столько надежд, оказалось неудачным. Что послужило главной причиной общего неуспеха? Недостаточная подготовка войск, сила противника или невозможность в голой степи скрыть от врага перемещение сотен машин и тысяч бойцов? Трудно было ответить однозначно. Вероятно, что и дополнительный день, предоставленный фронтовым начальством, не пошел на пользу. Ведь, несмотря на все грозные директивы, некоторым подразделениям пришлось-таки использовать светлое время суток для слаживания и рекогносцировки. И это тоже не могло не вызвать законных подозрений противостоящей стороны — воздушная разведка у немцев была поставлена очень даже неплохо. В любом случае итог оказался плачевным. От танковых корпусов и бригад остались жалкие ошметки, а стрелковые дивизии потеряли почти половину боевого состава. Член Военного Совета армии, как на грех, умудрился загреметь в госпиталь с банальным аппендицитом. Начальник политотдела погиб — и чего его только понесло на ту высотку, где немцы как раз организовали контратаку? Сменщик только-только входит в курс дела, и теперь что, командарму самому надо разбираться с этими комиссарскими делами?..

Кирилл Семенович буквально впился взглядом в лицо немолодого капитана, редактора армейской малотиражки.

— Что это за х…? — генерал помахал перед носом проштрафившегося сложенным вдвое газетным листом.

— …?

— Вы что, капитан, не поняли еще, что это трибунал? — рявкнул командующий. — Вам что, Мехлис нужен для понимания?

— Товарищ генер…

— Что товарищ генерал? — командарм сунул газету в руки капитану. — Вслух читай, едренть, писанину свою.

Капитан прокашлялся и враз севшим голосом прочел первые строчки:

— Подвиг танкистов… Экипаж легкого танка из 12-й танковой бригады…несмотря на гибель командиров батальонов и потерю почти всех боевых машин…

— Слыхали? — Москаленко обернулся к сидящим за столом начальнику штаба и новому начПО армии. — Да с такими газетчиками противнику никакая разведка не нужна. Наряд сил, потери наши, да все, что угодно — все в этой…этой…тьфу.

— Товарищ генерал-майор, капитан Афанасьев только вчера на должность заступил, не успел он просто проверить все, — скороговоркой выпалил политотделец, пытаясь хоть как-то защитить подчиненного.

— Да откуда он взялся такой? Что, других, нормальных не нашлось?

— Прежний редактор под бомбежку попал со всем хозяйством. А капитан Афанасьев, он из госпиталя только…

Москаленко хмуро глянул на политработника, заставив того примолкнуть.

— На, Палыч, почитай, — генерал бросил злосчастную газету начальнику штаба, крепко сложенному орденоносцу-полковнику лет тридцати пяти.

Обладатель четырех шпал и двух орденов Красного Знамени внимательно просмотрел передовую статью, а потом вдруг откинулся на стуле и громко заржал. Заинтригованный начальник политотдела пододвинулся к полковнику и через несколько секунд тоже прыснул в кулак. Москаленко недоуменно посмотрел на подчиненных.

— Да вот, Кирилл Семенович, пассаж тут один, — задыхаясь от смеха, профырчал начштаба. — Читаю. "Роте поставили задачу выбить немцев из хутора. Наши бойцы успешно справились с задачей. Они вы…". Ой, нет, не могу. Читайте сами, товарищ генерал.

Генерал взял протянутую газету и медленно прочел отчеркнутую фразу:

— Они вы…ли фашистов, — командарм на мгновение запнулся. — Что-что они сделали?!

— Наборщики, наверное, две буквы случайно местами поменяли, — пояснил политотделец оторопевшему генералу. — Им-то все равно, что "выбили", что "вы…ли", ну, сами понимаете.

— М-да, серьезные ребята наши танкисты, — криво улыбнувшись, произнес Москаленко, а затем, посуровев, продолжил. — Ладно. Короче так. Весь тираж изъять. Писателя этого… как его там?

— Красноармеец Кацнельсон, — назвал фамилию автора передовицы немного осмелевший капитан.

— Да, Кацнельсона этого — на передовую, к танкистам. Они ему там быстро стиль поправят. А вам, капитан Афанасьев, ответственнее надо относиться к своим обязанностям. Газеты писать — это вам не ротой командовать. Все, идите.

— Есть, товарищ генерал-майор, — капитан вскинул руку к виску и, по-уставному развернувшись, покинул помещение. Выйдя на улицу, Афанасьев мысленно улыбнулся — на столе редактора уже несколько дней лежало заявление красноармейца Кацнельсона с просьбой направить его в боевую часть. "Ну что ж, уважим парня, раз сам командарм приказал. Да и статья эта… хорошая статья, если уж на то пошло, честная. Как было, так и написал, он же весь день в бригаде провел, да не в штабе, а в бою, с танкистами… Эх, жаль, мне нельзя — к строевой не годен…".

— Кирилл Семенович, а с танкистами-то чего делать будем? — поинтересовался начштаба у Москаленко, когда капитан ушел. — Ну, с экипажем этим, про который в газете?

— Чего, чего, — проворчал командующий. — Наградить танкистов. Чего с ними еще сделаешь, раз они даже немцев того… выбили, — а потом добавил вполголоса, почти прошептал. — Эх, если бы они еще и удержались там. Хотя бы на час, хотя бы на полчаса…

Часть 1. Просто война

Моторы, орудие, десять катков,

До гроба родная броня.

Но, если внутри нет двоих мужиков,

Нет сердца стального коня.

Калибр сорок пять, а у них пятьдесят

За слоем германской брони.

Звезда или крест? Не стоит гадать,

Кто выстоит, мы иль они

Достанут нас огненным злобным плевком

Под башню, сквозь лоб или в борт?

Никто с милосердием тут не знаком,

Здесь драка без правил, не спорт.

Короткая — выстрел. Противник в дыму.

Экстракция — гильза — снаряд,

Три — в борт, два — по тракам, последний в корму

Шестой бронебойный подряд.

Пробьемся, прорвемся, и нас не достать

Тем мерзким крестам на броне.

Нам, кажется, рано еще умирать,

Пока наши звезды в огне.

(М.Кацнельсон. "Танк Т-70", из передовицы газеты 1-й гв. армии, номер от 22 сентября 1942 г.)

17 сентября 1942 г. 12-я танковая бригада. Балка Сухой Каркагон.

День 17 сентября для командира танка сержанта Евгения Винарского выдался длинным, нудным и исключительно суматошным. Заправка боевой машины горючим, устранение мелких неполадок, отработка десантных действий с приданными роте легких танков пехотинцами — дела, конечно, нужные. Да только смотреть, как бойцы в выцветшем х/б в очередной раз неуклюже вскарабкиваются на родной Т-70, пачкая грязными сапогами свежеокрашенную броню, было выше его сил. А умение лихо спрыгивать на ходу для пехтуры вообще оказалось задачей непосильной. Им даже удержаться на броне было трудно, и при резкой остановке горе-десантники могли только судорожно цепляться за поручни и выступы и, путаясь в снаряжении, неловко сползать на грешную землю. Немолодой сержант, командир приданного отделения автоматчиков, только разводил руками и даже не пытался оправдываться в ответ на ругань танкиста.

Часам к пяти этот кошмар наконец-то закончился, но только для того, чтобы смениться новым. Появившийся ротный дал указание привести машину в божеский вид, и Евгений на пару с мехводом Серафимом Барабашем еще полчаса оттирали броню от грязи и пыли.

Вместо ужина под обрывистым склоном сухой балки состоялся митинг батальона, на котором комбат зачитал приказ командарма о завтрашнем наступлении. Выступивший после политрук толкнул речь о необходимости всеми силами бить врага, о готовности прийти на помощь осажденному Сталинграду и под конец громко провозгласил клятву верности социалистической Родине. После троекратного "Клянемся!" танкисты разошлись по машинам.

Ужина бойцы так и не дождались. Вместо этого Винарскому пришлось отстоять небольшую очередь за сухпайком и уже в сумерках вернуться к своему застывшему в укрытии танку. Там он обнаружил глухо матерящегося Барабаша перед грудой снарядных ящиков.

— Вот уроды, — бурчал Серафим, тоскливо взирая на нераспакованные боеприпасы. — Просил же помочь. Ну хоть бы на броню закинули. А то, приехали, сбросили все и нафиг. Слова даже не сказали, крысы тыловые.

— Ты не ругайся, лучше грузить давай потихоньку, — тяжело вздохнув, приказал сержант.

— Не, командир, я сейчас не могу, мне ж еще масло сменить надо, — мехвод замахал руками и, нырнув под танк, принялся что-то откручивать, подсвечивая себе тусклым фонариком.

— Злой ты, Макарыч, и ленивый, — констатировал командир и уселся на сложенную брезентовую кошму, валяющуюся возле левой гусеницы. — Расстрелять тебя что ли? Перед строем из пушки, в назидание… А, ладно, после боя расстреляю.

— Пятнадцать минут, командир, — бодро ответствовал Барабаш и активно зазвенел ключами.

Таскать снаряды в одиночку сержанту как-то не улыбалось, и потому он решил немного пофилонить, привалившись к переднему катку в ожидании, пока хитроватый механик не закончит свои дела.

— Товарищ сержант, разрешите обратиться, — громкий ломающийся голос прервал блаженную дрему танкиста.

Винарский открыл глаза и лениво посмотрел на стоящего перед ним молодого солдатика в мешковатой гимнастерке и сползшей на лоб каске. На плече у бойца висела трехлинейка с примкнутым штыком.

— Ты кто? — вяло поинтересовался сержант у вытянувшегося красноармейца.

— Красноармеец Кацнельсон, — бодро отрапортовал последний. — Был послан к вам редактором армейской газеты.

— Хм, послан, говоришь? — Евгений еще раз осмотрел бойца и крикнул мехводу. — Слышь, Макарыч, глянь, какого орла к нам прислали.

Барабаш что-то пробубнил в ответ, но из-под танка не вылез. Сержант встал, отряхнулся и обратился к новоприбывшему:

— Ну и зачем ты нам такой красивый нужен?

— Да я это… ну я посмотреть должен… ну… как воюют танкисты, — запинаясь и путаясь в словах ответил боец. — Ну и там, заметку какую написать в газету нашу.

— Ладно, красноармеец Кацнельсон. Скидавай все лишнее. Боекомплект мы с тобой сейчас грузить будем. Посмотришь для начала, как танкисты к бою готовятся. Звать-то тебя как, чудо?

— Марк меня зовут, — сказал красноармеец, снимая с себя каску и вещмешок. — Кацнельсон Марк… Аронович.

— О как. Марк Аронович. Марик, значит. Ну а меня можешь звать просто — дядя Женя. Ноги под танком видишь? Так вот, это ноги нашего механика-водителя. Обращайся к нему вежливо. Товарищ Барабаш, ну или Серафим Макарович. Он у нас дядька сердитый, может и ключом по голове треснуть, если чего не понравится. Понял?

Боец кивнул, пытаясь пристроить возле гусеницы снятую с плеча винтовку.

— Ты оружие-то на землю не бросай. Вон туда лучше прислони, к стеночке, — одернул Кацнельсона танкист. — Затопчем винтовку твою, сам потом отчищать будешь… Ну, вперед, Марик. Я наверху, а ты мне снизу подавай… Да не бросай ты их так, не картошка же…

Через десять минут к Винарскому и Кацнельсону присоединился Барабаш, и погрузка пошла веселей. Сержант смотрел из башни на пыхтящего и обливающегося потом Марика и размышлял, что же ему делать с неожиданным пополнением. Бывший студент старательно оттирал заводскую смазку с унитаров и передавал их Винарскому, а Макарыч, сердито ворча, снаряжал пулеметные диски. Эту муторную работу сержант с нескрываемым удовольствием поручил мехводу в награду "за бессмысленное препирательство и злостное игнорирование приказов командира". Наконец, последний снаряд и последний диск для ДТ были загружены в боевое отделение, и бойцы, переводя дух, уселись на опустевшие ящики.

— Пожрать-то у тебя есть чего, а, Марик?

— Конечно, товарищ сержант, — засуетился Кацнельсон, вытаскивая из вещмешка незатейливую снедь.

— О! Картоха. И консервы есть. Молодец, парень, — похвалил бойца Барабаш, вскрывая ножом переданную ему консервную банку. — Жить можно. Родом-то ты откуда?

— Из Москвы я, Серафим Макарович. Студентом был в институте строительном. Нас в прошлом году в Новосибирск эвакуировали.

— Так ты, значит, москвич. Или сибиряк уже?

— Да нет, я ж оттуда на фронт попросился. Вот меня сюда и прислали. Корреспондентом-стажером. Сказали, раз студент, значит, грамотный. А я ведь фашистов бить хочу, не могу я в тылу сидеть. — Марик с надеждой посмотрел на сержанта. — Товарищ сержант, а можно мне с вами завтра?

— С нами, говоришь? Нет у нас в танке места, парень, — отрезал Винарский.

— Ну хоть как-то. Ну, товарищ сержант. Ну, дядя Женя.

— Как-то, как-то, — недовольно пробурчал командир, но, наткнувшись на умоляющий взгляд Кацнельсона, натужно улыбнулся и продолжил. — Ладно, боец. Справа от меня примостишься. А как ногой пну, ручку крутить будешь. Один раз пну — вправо крутишь, два раза — влево. Понял?

— Так точно, понял, товарищ сержант, — обрадовался красноармеец.

— Ты раньше времени не радуйся, — осадил его сержант. — Думай лучше, куда пукалку свою со штыком денешь.

— А чего тут думать, сдаст оружие старшине и всего делов, — проворчал мехвод, наворачивая ложкой консервы.

— Не, не примет, — задумался командир и через секунду серьезным голосом принялся объяснять Барабашу свои мысли, — Боец чужой, зачем старшине лишние проблемы. Мы лучше вот как сделаем. ТПУ у нас барахлит? Барахлит. Так винтовка эта у нас заместо ТПУ будет. Я этой палкой буду тебя, Макарыч, в жопу тыкать. Если налево надо — влево ткну, направо — в правую половину. Ну а уж если стой, так ты, Сима, не обессудь — прямо в середку кольну.

— Нет, командир, не выйдет, — также серьезно ответил Барабаш. — У моей сидушки спинка твердая — не проткнешь сразу, только штык попортишь.

Кацнельсон оторопело смотрел на препирающихся танкистов и только после того, как оба расхохотались, покраснел и несмело присоединился к общему веселью.

— Не журысь, парень, — хлопнул Барабаш по плечу смущенного бойца. — Там у командира седло к трубе прикручено. Примотаешь винтовку к трубе этой и все.

— Кстати, Макарыч, ты все-таки поройся в закромах своих. Может, подберешь Марику чего-нибудь, чтоб он хотя бы застрелиться смог, если что, — отсмеявшись, обратился сержант к Барабашу.

— Ща найдем, — ответил мехвод и через минуту, покопавшись в танке, протянул новому члену экипажа наган с горстью патронов. — Стрелять из этой штуки умеешь?

— Умею. У нас в институте клуб стрелковый был, — ответил Марик, беря в руки наган и патроны.

— Стой, погоди, — остановил бойца командир, когда тот принялся заряжать револьвер. — Встань-ка вот сюда на ящик. Руку в сторону. Да не правую, а левую. Макарыч, тебе это ничего не напоминает?

— Момент, — Барабаш снова метнулся к танку и вытащил из него длинную шашку в ножнах. — Так, держи, студент… Ты ее вверх подними, вроде как в атаку собираешься. Во! Отлично!

Танкисты придирчиво осмотрели стоящую на снарядном ящике фигуру бойца с наганом в руке и вскинутой вверх шашкой.

— Орел! Буденовец! — восхищенно проговорил сержант.

— Не, не буденовец. Буденовки нет, — поправил командира Барабаш. — Казак! Казак Кацнельсон!

— Да ну вас, — обиженно пробурчал Марик, спрыгивая с деревянного постамента. — Я думал, вы серьезно.

— Серьезно, серьезно, — произнес сержант. — Уж больно ты какой-то зажатый да неловкий. Расслабиться тебе надо, успокоиться. Мы ж завтра в бой идем. А там все серьезно будет, не до смеха… А сейчас… Сейчас, мужики, давайте-ка на боковую. До рассвета совсем чуть-чуть…

…Укрывшись брезентом, танкисты устроились возле стены отрытого прямо в овражном склоне широкого окопа и через некоторое время затихли. Марик лежал с краю и долго-долго смотрел на звезды, просвечивающие сквозь грубую ткань маскировочной сетки, даже не заметив, как степное небо сменилось картинками снов. Ему снился дом, родная Сретенка, девушка Ася, обещавшая дождаться бойца Красной Армии, мама, отец, сестры — все это было так далеко. А рядом стояли его новые товарищи, все как один герои, и он, Марк Кацнельсон, с боевым орденом на груди…Толчок в бок прервал ночные грезы красноармейца:

— Хорош дрыхнуть, студент. Светает уже…

18 сентября 1942 г. Степь к югу от п. Самофаловка.

Несколько сантиметров брони и рокот моторов заглушали звуки доносящейся со всех сторон канонады. Сзади били по врагу наши артиллеристы, а где-то впереди и слева за холмами по наступающим танкам бригады почем зря лупили немцы. Притулившийся у движка Марик время от времени прикладывался каской о казенник орудия, но пока помалкивал и никак не стеснял командира. От закрывающего двигатель фанерного кожуха несло жаром так, что боец ощущал себя почти Емелей на печке. Но поскольку до зимы было еще далеко, постольку хорошего в этом было мало. Да и газы, изредка прорывающиеся сквозь стыки выпускного коллектора, заставляли Кацнельсона нервно вздрагивать. К подобным "выстрелам" в пятую точку он пока еще не привык.

Машина Винарского под номером "236" шла крайней справа. В верхнюю панораму сержанту хорошо были видны облепленные десантниками легкие танки, идущие третьим эшелоном наступления. На ближних скатах возвышенностей живописно раскинулись разбитые немецкие пушки, обломки бревен и разорванная колючка. Особую радость сержанту доставляли валяющиеся здесь и там трупы в мышиной форме. Правда, радость от созерцания убитых врагов омрачали другие картины. Прямо перед вражескими траншеями в клубах густого черного дыма застыл погибший советский танк, а еще одна подбитая машина с развернутой башней и склоненным стволом стояла чуть дальше. Танкист в разорванном комбинезоне и кто-то из санитаров суетились возле переднего люка, пытаясь вытащить из стального чрева обмякшее тело товарища.

Идущие метрах в пятистах впереди тридцатьчетверки уже переваливали через невысокий гребень холмов, когда поле вокруг вспухло волной дымных разрядов. Шедшие левым уступом семидесятки остановились, и сидящие на них стрелки стали лихорадочно спрыгивать вниз, рассыпаясь по полю, пытаясь укрыться во впадинах и воронках от летящих отовсюду осколков. Даже сквозь закрытый люк Евгений слышал завывающий свист авиабомб и истошные крики пехотинцев "Воздух!". Гулкий грохот и высокие столбы мощных взрывов возвестили о том, что в дело включилась вражеская артиллерия, бьющая откуда-то из-за холмов. В пелене дыма и пыли Винарскому все же удалось разглядеть, как над передним танком появился флажок и, повинуясь его сигналам, все остальные машины двинулись вперед, уходя из-под атаки немецких пикировщиков.

— Вперед, Макарыч, — проорал сержант в шлемофон и для верности толкнул водителя в спину обеими ногами.

Танк взревел моторами и медленно пополз по полю в сторону холмов. Мехвод подтормаживал то левой, то правой гусеницей, отчего машина шла зигзагом, будто бы совершая некий странный танец посреди развороченного бомбами и снарядами поля. При каждом повороте каска Марика с громким стуком ударялась попеременно то об орудие, то о погон башни, внося свою лепту в какофонию звуков развернувшегося сражения.

— Макарыч! На хрен танцы! — Евгений судорожно вертел перископ, пытаясь углядеть проход в дымной стене разрывов. — Вправо, Сима, вправо! Через кусты. Полный, полный давай!

Повинуясь команде, механик плавно потянул за рычаги. Танк перестал петлять и рванулся вперед и вправо, прочь от губительного огня противника. Через пару минут машина с номером "236" влетела в распадок между холмов и, преодолев небольшую полоску горящего кустарника, остановилась. Спереди на пригорке в поднимающемся от подножия дыму виднелись какие-то чахлые деревца. Слева и справа никакого движения не наблюдалось, и сержант рискнул выглянуть наружу. Откинув крышку люка, Евгений вылез из башни.

— Т-т-тов-варищщ, фух, ссержж… — громкий пыхтящий голос откуда-то сбоку и сзади от танка заставил сержанта резко обернуться.

Взгляд танкиста встретили совершенно очумелые глаза вцепившегося в правый надкрылок красноармейца. Тяжело дыша, тот ловил воздух ртом, пытаясь что-то сказать. Пот, слезы и сопли, текущие по закопченному лицу, а также оттопыренное из-под сдвинутой каски ухо придавали его физиономии весьма комичное выражение.

— Откуда ты взялся, аника-воин? — поинтересовался Винарский у ошалевшего бойца.

— Дык, дык… дык, я…фух…

— Что дык-дык-фух?! — включил командный голос сержант. — Оружие твое где, боец? И отцепись, наконец, от танка, а то ты мне корму сейчас оторвешь на хрен!

Красноармеец испуганно отпустил надкрылок, но, поскользнувшись, чуть не рухнул на землю, успев в последний момент ухватиться за угол радиаторной крышки.

— Ай, горячо! — отскочив в сторону, боец принялся дуть на ладони.

— Так ты что ж, за нами бежал? — изумился Винарский. — У тебя случайно не Знаменский фамилия?

— П-почему… фух…Знаменск…фух?

— Ну, как почему? Дистанция подходящая. Как раз для братьев Знаменских.

— Не-а, Синицын я. Г-григорий Синицын, — наконец, отдышавшись, отрапортовал боец. — А оружие мое в-вот, — указал он на свалившийся с плеча ППШ. — Все з-залегли, а я…я вот…не успел.

— Да уж, тебе только на Спартакиаде выступать… в гонке преследования по пересеченной местности… красноармеец Синицын. Ладно, заползай внутрь, Гриша… Да не сюда, а вон туда, к мехводу.

Боец поправил автомат и, подтянув штаны, побежал вперед к люку механика. Через несколько секунд оттуда раздался громкий мат Барабаша.

— Командир, ну сколько мы еще будем зайцев возить?! Это ж танк, а не автобус!

— Да ладно тебе, Макарыч. В тесноте, да не в обиде. Не бросать же здесь парня.

Спустившись вниз, Евгений закрыл люк и скомандовал все еще ворчащему Макарычу:

— Вперед. Самый малый.

* * *

За пригорком пришлось остановиться еще раз. Деревца оказались частью небольшой рощицы, сходящейся клином к южному скату гряды. Сержант снова выбрался из башни и осмотрелся. Справа от рощи начинался неглубокий овражек, уходящий куда-то за деревья. По левой стороне растительность была гуще. Разобрать, что скрывалось за высоким кустарником и ивовым подлеском — не представлялось возможным. Однако шум сражения доносился именно слева.

— Эй, зайцы-кролики. Вылазь наружу, — спрыгивая с машины, крикнул Винарский пехотному пополнению.

Синицын с Кацнельсоном выползли из танка. Макарыч остался на месте, наслаждаясь свежим воздухом, сквознячком протекающим сквозь раскрытые люки. Негромкий рокот ГАЗовских моторов, укрытых фанерным кожухом, позволял говорить спокойно, без надрывов голосовых связок, что было плюсом. Для разведки и недальнего рейда тихий и верткий Т-70 был просто идеальной машиной, в отличие от тридцатьчетверок, шум от которых разносился аж за километр-полтора. Вот только радиостанций на семидесятках почти не водилось, что разом перечеркивало все преимущества.

— Значит так, парни. Ставлю боевую задачу, — внимательно вглядываясь в просветы между деревьев, командир веско ронял слова приказа. — Красноармеец Синицын. Пробираетесь как можно дальше вдоль оврага, выясняете обстановку, возвращаетесь назад, докладываете. При обнаружении противника себя не выдавать, действовать максимально скрытно. Приказ ясен?

— Ясен, товарищ сержант.

— Выполняйте.

— Есть, — Григорий развернулся и рысцой побежал к заросшему травой овражку.

Сержант посмотрел вслед удаляющемуся бойцу и продолжил:

— А ты, Марик, будешь меня сопровождать. Вон до тех кустиков. Укроешься там. Голову не высовывай, только слушай. Коли выстрелы или крики услышишь какие, так сразу назад. Макарычу доложишь, он танк обратно за пригорок отведет, чтоб не видно вас было. Понял?

— Понял, товарищ сержант.

— Макарыч, ты все слышал? — крикнул Винарский мехводу.

— Уразумел, командир, — отозвался тот без особого энтузиазма. — Укроемся-то, укроемся, а дальше что?

— Что, что, меня дожидаться будете, вот что. Ну а уж коли не дождетесь, тогда по обстановке. Понятно?

— Понятненько.

— Ладно. Пошли, боец.

Оставив в кустах Кацнельсона, сержант добрался до края подлеска, а потом уже ползком до ближайшей кочки, возвышающейся среди пожелтевшей травы. Картина, представшая его взору, была отнюдь не радостной. Костры из подбитых тридцатьчетверок чадили масляным дымом, накрывая тяжелой пеленой ровное как стол поле. В дымовых просветах изредка появлялись еще сражающиеся танки. Главной задачей бригады был прорыв к хутору Подсобное хозяйство, а после требовалось развивать наступление еще дальше на юго-восток к Гумраку.

Однако на краю рощи расположилась вражеская батарея ПТО, которая и вела убийственный фланкирующий огонь по прорывающимся к Сталинграду советским танкам. Немецкие орудия были хорошо замаскированы, и танкисты никак не могли обнаружить источник прилетающей неизвестно откуда смерти. Но, видимо, чувствуя угрозу именно с правого фланга, отдельные боевые машины разворачивались на запад, огрызаясь огнем танковых пушек. Впрочем, по большей части снаряды их летели в никуда. Вероятно, скоро бригадные командиры будут вынуждены повернуть острие наступления в другую сторону, вновь подставляя борта под удары очередной батареи противника.

Винарскому удалось разглядеть только два прикрытых листвой орудия. Метров примерно триста до ближайшего. Сколько всего ПАКов на батарее, сержант не знал, но легкие дымки, появляющиеся после каждого выстрела, говорили о том, что позиций у артиллеристов было не менее четырех. Чуть правее среди деревьев стоял какой-то броневичок с торчащими на крыше антеннами. Хотя, возможно, это были вовсе не антенны, а что-то другое, но без бинокля здесь было не разобраться. В любом случае, бронированная машина представлялась Евгению первостепенной целью.

Вернувшись к кустам, сержант кликнул измаявшегося в ожидании Марика и быстро побежал к оставленному возле пригорка танку. Кацнельсон пыхтел позади, стараясь не отставать от командира…

— Товарищ сержант, овраг-то этот метров на триста-четыреста тянется, — отрапортовал возвратившийся чуть позже Синицын. — Потом дорожка какая-то наискосок идет, а дальше он пошире и глубже будет. Чего там еще, я не рассмотрел — туман там какой-то внизу… или пыль, не знаю. Немцев не видел, вроде бы нет их там.

— Молодец, — похвалил командир второго разведчика и принялся объяснять экипажу свои соображения. — Значит, так. Диспозиция у нас следующая. Ты, Марик, возьми в танке автомат. Вместе с Гришей здесь останетесь. Синицын старший. Если из рощи кто полезет, шуганите их и быстро к оврагу. Как мы с Макарычем подкатим, на броню запрыгнете. И, главное, следите, чтоб никакая сволочь с гранатой из кустов не выскочила — мне свой танк жалко. Понятно?

— Понятно, — отозвались бойцы.

— Теперь ты, Макарыч. Мы с тобой медленно-медленно едем вон туда, — Винарский указал рукой направление. — Как из-за рощи выскакиваем, сразу разворачиваемся вправо, на два часа. Дальше моя работа. Пять снарядов. Понял, Сима? Пять, не больше. После пятого сразу назад сдавай, без команды. И бегом обратно. Ребят подхватим и в овраг. Понятно?

— Понятно, чего ж тут не понять. Гусеницами давить никого не будем?

— Пока только кузнечиков. Ну что, по коням, ребята?

— Есть по коням.

* * *

По-кошачьи урчащий танк медленно полз или, вернее будет сказать, тихо крался вдоль пологого склона, огибая рощу с северной стороны. Пригорок с деревцами и укрывшиеся возле него бойцы давно уже скрылись из виду, но выглядывающий в приоткрытый люк сержант время от времени оборачивался назад, словно сомневаясь в принятом ранее решении оставить двух салабонов одних, без строгого командирского пригляда. Когда же семидесятка вышла, наконец, на рубеж атаки, Винарский плотно закрыл тяжелую крышку, так и не услышав прозвучавшие позади негромкий хлопок гранаты и треск автоматных очередей.

— Ну, с богом, Макарыч, — скомандовал сержант, вложив первый патрон УБР в камору сорокапятки.

Первый снаряд был подкалиберным. Девятнадцать последующих унитаров чередовались — осколочный, за ним бронебойно-зажигательный — и так до конца укладки. Евгений всегда заряжал основной магазин подобным образом, чтобы сначала шел самый убойный снаряд — на случай, так сказать, больших бронированных неожиданностей, а уже потом выстрелы для более легких и привычных целей. Трассирующие снаряды сержант не любил, а потому запихивал их в неудобные укладки по правому борту вместе с баловством навроде картечи. Слева примостились тупоголовые зажигалки, осколочные и подкалиберные, хотя последних было всего-то пять штук.

…Вылетевший из-за деревьев Т-70 с бортовым номером "236" лихо развернулся почти на заданные 60 градусов, направив свое орудие в сторону ничего пока еще не подозревающих вражеских артиллеристов. "Ну, понеслась балда по кочкам", — незатейливая мысль перевела мозги в боевое состояние. Лихорадочное вращение рукояток, нажатие правой педали, глухой удар пушки. Есть. Огненная стрела пронзила заднюю часть броневичка с крестом. Что у него там располагалось, топливные баки или боезапас, теперь было уже все равно, поскольку полыхнуло стальное корыто не хуже облитой керосином поленницы.

"С почином", — поздравил сам себя сержант, переводя ствол орудия на следующую цель. Стреляная гильза, отлетевшая на сильном откате, освободила казенник, и ее место тут же занял осколочный унитар. "Четыре секунды — быстрее норматива". Педаль, выстрел. Открыть затвор, вывалить гильзу — все-таки начальная скорость осколочного снаряда пониже, чем у бронебойки, и автоматика тут не срабатывает. Бронебойный, выстрел, откат, экстракция. Теперь пулемет. Длинная очередь поверх кустов. Так, опустим пониже, башню — влево. Левая педаль, еще одна очередь. Диск — нафиг, щелчок — следующий. Ну и где тут у вас боевое охранение? А нету его. Поленились, значит, гансы поганые? Вот за леность и получайте подарочки, по три линии каждый. Четвертый снаряд — осколочный. Выстрел. Да куда, мать твою за ногу?! "Макарыч! Сказал же, на месте стоим, блин горелый!". Ага, так вот оно что.

Из-за развороченных артиллерийских позиций на открытое пространство выкатилась угловатая гусеничная машина с характерным стволом-окурком. Ешкин кот, артштурм! Метров шестьсот, не больше. Понятно теперь, зачем Макарыч танцевать начал. Черт, мотает-то как, а еще ведь затвор отвалить, гильзу скинуть. Подкалиберный? А хрен на нэ. Пуляй чем угодно — урод хоть и не новый, а в лоб не возьмешь даже в упор.

Удар по корпусу заставил сержанта боднуть головой башенный погон. Фу-у, обошлось вроде. Маневры мехвода пошли на пользу — болванка прошла вскользь по корме. Ну, если этот гад каток-запаску сорвал или, того хуже, лампу паяльную…да я ему за такое…да я… Так, зажигалка, выстрел. Есть. Пробить — конечно, не пробил, но напугал точно, вон как он заерзал с перепугу-то. Прицел фрицу сбили — это хорошо, а теперь чего делать? Как это чего, тикать конечно, со всех ног. Позиция раскрыта — уроют в момент. Но и немцам не повезло, их батарею теперь только слепой не разглядит. А кто их теперь добьет, танкисты или летчики, нам уже без разницы — дело сделано. И Макарыч — молодец, снаряды считал, как договаривались. Едва пятый улетел, так сразу по газам дал и через кусты к оврагу… Ну, спаси, господи, души наши грешные… Только бы ходовая не накрылась.

* * *

— Ты что, приказ командира не слышал? Он же здесь сказал оставаться.

— Гриш, ну чего мы тут маячить будем, как эти… дубы, то есть, тьфу, сосны одинокие на севере диком?

— Хм, вообще-то… да. Надо бы схорониться где-нить, — Синицын почесал затылок, оглядываясь по сторонам. — Во, глянь. Пеньки старые. Никто нас там искать не допетрит. А место точно хорошее — и до оврага близко, и склон весь туточки как на ладони… Ну, пошто задумался? Не нравится что ли?

— Да не, нравится. Просто думаю, а вдруг и командир нас не заметит. Тогда что?

— Как что, похвалит нас за укрывку хорошую. Мы ж ему навстречу выскочим. Хотя… а и верноть, он сгоряча-то пальнет в нас… из пушки. Во смеху будет, — и, заметив растерянность на лице Кацнельсона, Гриша заржал. — Да шучу, шучу я.

— Шуточки у тебя однако…

Место возле пеньков действительно оказалось хорошим. Кто-то когда-то рубил здесь лес и утащил с собой все лесины вместе с сучьями и случайным хворостом. Но потом, видно, не успокоился, пытаясь еще и пни корчевать. Правда, возможно, что выверты эти образовались естественным путем — после оползня — недаром ведь здесь совсем рядом овраг начинается. Тем не менее, получилось то, что получилось, и результат нашим героям был только на руку. Естественные окопы за естественным бруствером — ну что может быть лучше?

Устроившись в соседних "пеньковых" ячейках, бойцы приступили к тому, что в различных наставлениях и уставах называют "наблюдением за наиболее вероятными направлениями движения противника", то бишь, за кустами и подлеском…

Немцы выскочили из рощи настолько неожиданно, что Марик чуть не заорал с перепугу. Но Синицын вовремя зашипел на него и махнул рукой, заставляя вжаться в теплую землю. Немцев было шестеро. Трое тащили детали от миномета, еще двое — лотки с боеприпасом, а последний, видимо, унтер или корректировщик, быстро взбежал на пригорок и принялся что-то высматривать в бинокль сквозь дым, поднимающийся с другой стороны холмов. Скорее всего, немецкие командиры все же решили как-то прикрыть северное направление, не предполагая, правда, возможность прохода через распадок танков, иначе одним минометом они бы не ограничились. А для пехоты этого вполне хватало — склон просматривался хорошо, деревьев не было, и с закрытой позиции путь между холмами легко накрывался минометным огнем.

Кацнельсон с Синицыным продолжали наблюдать за врагом, лихорадочно пытаясь сообразить, что же имел в виду командир, когда приказывал "шугануть тех, кто из рощи полезет", и попадают ли обнаглевшие фрицы под определение этих самых "полезших". Немцы в это время споро собрали нехитрую конструкцию из ствола, плиты и сошек-"двуног" и начали деловито обустраивать позицию метрах в сорока от притаившихся красноармейцев, раскладывая вокруг лотки и обваловывая их песком и галькой. Подошедший унтер пролаял какую-то команду и приступил к осмотру окрестностей.

— Эх, гранату бы сюда, — прошептал Гриша.

Кацнельсон в ответ ухмыльнулся, порылся в подсумке и показал Синицыну ребристое яйцо Ф1. Получив искреннее удовольствие от созерцания округлившихся глаз своего временного командира, Марик пояснил шепотом:

— Это я когда автомат в танке брал, так заодно гранату прихватил. На всякий случай.

— Дай мне, я их щас…

— Не, лучше я сам — у меня в институте разряд был.

Отложив автомат, Кацнельсон сорвал кольцо, широко размахнулся и метнул "лимонку" в сторону минометчиков. Граната легла хорошо, не долетев каких-то пару метров до немецких солдат. Сразу после взрыва-хлопка Синицын вскинул ППШ и пустил несколько коротких очередей по тем фрицам, которые еще подавали признаки жизни. Кацнельсон же выскочил из окопчика и, широко раскрыв рот в безмолвном крике, принялся вовсю поливать свинцом минометную позицию.

— Да хватит уже, а то диск перекосит, — остановил Григорий увлекшегося Марика.

— А? Что? — не понял Кацнельсон, но стрельбу, тем не менее, прекратил.

— Ловко, говорю, ты их. Пошли посмотрим, чего там у фрицев этих было-то.

— А чего там смотреть, — поморщился Марик, глянув в сторону трупов. — Миномет образца 34 года, 81 миллиметр, мины в лотках, по три штуки. Пара карабинов. "Колотушки" еще вон там валяются.

— Да-а? Откуда знаешь-то? — удивился Синицын.

— Так мы в институте не только балки с защемленным концом проходили. У нас и взрывное дело было, и про вооружение, что у немцев есть, рассказывали.

— А-а, понятно. А вот скажи, сможем мы мины эти как-нибудь чебурахнуть, чтобы вход в овраг завалить? — поинтересовался Григорий у загордившегося было Кацнельсона.

— Ну-у, наверное, да. Из колец зарядных пороховую дорожку сделаем, подожжем и спрячемся где-нибудь. Хотя…гранатой надежнее, — и Марик указал на "колотушки".

Бойцы подхватили несколько лотков с минами и потащили их в овраг. Устроив лотки под обрывистым склоном, Кацнельсон долго искал предохранители на минных взрывателях. Не нашедши их, он сплюнул, пробормотав с досадой "Неправильные это какие-то мины", и занял позицию в траве у входа в лощину, рядом с залегшим там же Синицыным. Со стороны рощи раздавались звуки снарядных разрывов и пулеметных очередей, так что танк Винарского, по всей видимости, должен был появиться в самое ближайшее время.

Семидесятка остановилась перед оврагом через минуту и двадцать четыре секунды. Глина на гусеницах, грязь на броне, пороховая гарь и темный шрам от снаряда по левому борту говорили о том, что машина под номером "236" побывала явно не на параде. Высунувшийся из башни сержант окинул взглядом встречающих его бойцов и невозмутимо поинтересовался:

— Это не вы там намусорили?

Красноармецы пожали плечами и виновато потупились.

— Н-да, на пять минут вас одних оставить нельзя. Ладно, прибираться заставлять не буду. Запрыгивайте.

— Товарищ сержант, — набравшись наглости, обратился к командиру Кацнельсон. — Вы только вон там у поворота притормозите на пару секунд. Дело тут нам одно доделать надо.

Винарский удивленно поднял бровь:

— Ну ты, братец, нахал… Ладно, подгужбаним тебя. Только по-быстрому.

Когда танк остановился возле упомянутого поворота, оба бойца спрыгнули с брони и спрятались за правую гусеницу. Затем Марик дернул запальный шнур и с завидной точностью зашвырнул "колотушку" в скопище минных лотков. Глухой взрыв нескольких килограмм тротила обрушил часть обрывистого восточного склона, наглухо закупорив относительно пологий вход в овраг с северной стороны. Вылезший наружу сержант сердито отчитал авантюристов в х/б:

— Вы что, с ума посходили? Вас же, идиотов, обратной волной или рикошетом снести могло. А ну-ка быстро в танк, и чтоб без приказа никуда, взрывники хреновы.

— Так мы же как лучше хотели, — оправдывались красноармейцы, но Винарский был непреклонен:

— Хотели бы как лучше, доложились бы. Я б тогда по этим ящикам из пушки шарахнул и всего делов. Короче, как вернемся из боя, вы мне всю машину до зеркального блеска отдраивать будете…Все. Поехали, Макарыч.

Бойцы забрались внутрь, танк дернулся и медленно пополз по покрытому травой дну лощины в направлении на юг. Через триста метров овраг сузился, и растительность на склонах почти сомкнулась, образуя по ходу движения что-то вроде сухой желто-зеленой завесы. Проскочив узкий участок, идущий с небольшим подъемом, семидесятка выпрыгнула наверх на узкую дорогу, пересекающую овраг почти под прямым углом.

— Ох, ё! — изумился сержант и тут же, опомнившись, с силой вдавил в пол педаль-гашетку. Курсовой пулемет задергался, сплевывая стреляные гильзы на дно боевого отделения.

— Дави, Макарыч, дави гада!

Мехвод не оплошал — Т-70, по-медвежьи взревев, грациозно заполз на крышу немецкой штабной машины…

* * *

Ганса Лямке семьдесят с лишним лет мучили ночные кошмары. Долгие беседы с психологами, обследования у врачей и лечение дорогими транквилизаторами — ничто не могло помочь его давней проблеме. По нескольку раз в месяц в момент, когда он закрывал глаза, положив голову на подушку, один и тот же сон возвращал изрядно одряхлевшего пенсионера из Нюрнберга в ужасный день 18 сентября 1942 года.

…На восточный фронт девятнадцатилетнего Ганса призвали в мае. Его папаша, партийный функционер среднего разлива Отто Лямке, пристроил своего отпрыска в части снабжения 76-й пехотной дивизии. Служба шофером и ординарцем при майоре-интенданте Вилли Крюгере оказалась настоящей синекурой. Поездки по уже очищенной от русских варваров территории хоть и были несколько утомительными, но зато приносили многочисленные приятные бонусы. Халявная обжираловка в деревнях, где еще сохранились остатки населения, и барахло местных жителей, подчистую выгребаемое из опустевших домов бравыми немецкими гренадерами, были сущей мелочью по сравнении с тем, что доставалось пронырливому шоферу от разнообразных гешефтов господина Крюгера.

Герр майор обладал просто фантастическим умением проводить сомнительные, но при этом весьма прибыльные коммерческие операции. Прибывающие из фатерлянда продовольствие и медикаменты он довольно ловко заменял реквизированным местным продуктом, списывая пропавшее на происки партизан и нерасторопность сторонних логистических служб. Высвободившиеся излишки отправлялись обратно в Германию, где они выгодно реализовывались с помощью старшего Лямке. Ганс же по мере сил помогал майору подчищать хвосты и одновременно служил доверенным лицом своего папаши при господине Крюгере. Короче говоря, все были довольны. Солдаты вермахта уверенно шагали на восток, а кошельки майора и обоих Лямке так же уверенно наполнялись хрустящими купюрами. Правда, иногда приходилось выезжать на передовую, а там иногда стреляли и даже могли убить, но подобные выезды случались нечасто и потому Ганс воспринимал их как неизбежные трудности военного времени. Один раз машина интенданта попала под обстрел, и молодой шофер даже умудрился обжечь руку о застрявший в заднем крыле осколок от русского снаряда. Но и этот факт пошел только на пользу. Майор расписал все случившееся чуть ли не как встречный бой с превосходящими силами противника и получил в итоге железный крест за личную храбрость, а Ганс — заботами своего начальника — нашивку за ранение и чин ефрейтора.

Но в тот день 18 сентября все пошло наперекосяк. Ранним утром русские предприняли мощное наступление на позиции дивизии, и всех свободных офицеров-снабженцев пинками погнали в передовые части на предмет помощи в обеспечении сражающихся войск столь быстро расходуемыми боеприпасами. Господин Крюгер также попал под раздачу и только и смог, что выбить себе сопровождение из двух вооруженных пулеметами мотоциклов.

Артиллеристы, к которым отправили майора, располагались на восточной окраине небольшой рощи, однако до нее Опель интенданта так и не добрался. Подъехавшую со стороны оврага к западной опушке машину остановил какой-то унтер-офицер, объяснив остановку тем, что на позиции батареи прорвался русский танк и господину майору придется немного обождать, пока доблестные солдаты фюрера не покончат с этой нахальной жестянкой. Герр Крюгер выбрался из авто и принялся отчитывать смущенного унтера, мешающего героическому снабженцу исполнять свой воинский долг. А Ганс, обрадовавшийся нежданной заминке, ухватил несколько кусков пипифакса и, выскочив из машины, бросился к ближайшим кустам. Нынешним утром он обожрался притыренной с офицерской кухни капустой, и теперь беднягу мучили острые позывы кишечника, никак не желающего проникнуться сложностью положения немецкого ефрейтора.

Неожиданная остановка помогла облегчить страдания шофера — застыв в позе орла посреди чахлой растительности, несгибаемый солдат победоносного войска смог наконец-то доставить маленькую житейскую радость своему драгоценному организму. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что радость эта оказалась не такой уж и маленькой. Покончив с важным делом, Ганс уже собрался было натянуть штаны, но в этот момент случилось страшное.

Прямо из оврага с жутким ревом на дорогу выползло краснозвездное бронированное чудовище. Несколькими очередями перечеркнув фигурки оторопевших солдат во главе с майором, грозная машина разметала мотоциклы сопровождения и подмяла под себя интендантский Опель. Провернувшись гусеницами по превращенному в блин автомобилю, страшный русский танк сполз на землю и с грохотом и лязгом двинулся прямо на несчастного Лямке. Почти обезумевший ефрейтор попытался броситься наутек, но поскользнулся на собственных испражнениях и грянулся наземь, выпятив тощую оголенную задницу в сторону бронированного лба наползающего чудовища. Бешено бьющееся сердце немецкого шофера уже готово было разорваться от ужаса, однако конец так и не наступил. Вражеские танкисты то ли не заметили упавшего, то ли не посчитали его достойной целью. Гусеница чужого танка прошелестела в считанных сантиметрах от вжавшегося в землю ефрейтора, и видение костлявой старухи с занесенной над Гансом косой исчезло вместе со стальным русским чудищем в странном тумане, клубящемся на дне оврага.

Плачущего и что-то бессвязно бормочущего шофера через полчаса подобрали подоспевшие артиллеристы. Последующие три недели Ганс Лямке провалялся в госпитале с диагнозом "глубокое нервное истощение", и когда уставшие от постоянно гадящего под себя больного врачи уже собирались отправить его обратно в войска, ефрейтору вновь повезло. Папа Отто, узнав о случившемся с сыном несчастье, напряг все имеющиеся у него связи и устроил перевод своего единственного наследника на Запад.

На французской земле Ганс пересидел всю оставшуюся часть войны. Должность штабного писаря была относительно спокойной, но непрекращающиеся ночные кошмары регулярно заканчивались дефекацией в собственную постель, и потому совершенно естественно, что коллеги ефрейтора моментально присвоили ему почетное прозвище "засранец". Подмоченную репутацию бедолаги не смогли спасти даже нашивки за ранения и крест, выхлопотанный для Ганса озабоченным папашей. Однако нет худа без добра. Американцы, к которым по окончании войны попал незадачливый Лямке-младший, настолько впечатлились его уникальными способностями портить окружающую среду, что попросту выгнали ефрейтора из лагеря уже на седьмой день его пребывания среди военнопленных.

Дела у старшего Лямке, который ухитрился как-то вывернуться из-под суда над нацистскими бонзами, в послевоенной Германии пошли в гору, и он смог организовать для любимого сыночка достойное лечение. В результате Ганс перестал гадить по ночам, но кошмары все равно продолжались. Время шло, папаша Отто умер, передав успешный бизнес сыну, тот оказался не менее удачлив в коммерции, так что фирма "Лямке ГмбХ" вполне себе процветала и к началу 90-х вышла на новоиспеченный российский рынок. А в 99-м один из докторов, к которым Ганс регулярно обращался по поводу своих проблем, предложил пожилому бизнесмену некий новый и весьма оригинальный вариант излечения от ночных кошмаров. По принципу, так сказать, "клин клином". Просторы СНГ были теперь доступны для западных граждан, и Лямке-младший задумался. Однако думал он долго. Целых шестнадцать лет. И, наконец, решился испробовать метод "шоковой терапии" от прогрессивного эскулапа. Хотя решился — это слишком сильно сказано. Ведь сие знаменательное событие произошло через семь лет после сентябрьской БАК-катастрофы 2008-го, и спустя три после того, как некогда процветающая фирма вконец разорилась, а старенького, но пока еще довольно активного дедушку взял под опеку его внук Фриц. И он же организовал вояж в дикую Россию. Правда, истинная цель поездки заключалась вовсе не в том, чтобы подлечить родственничка. Старый "зольдат" понадобился бывшему оберсту бундесвера совсем для другого. Для другого и гораздо более важного дела. Важного настолько, что проехав на своем Мерседесе две с лишним тысячи километров, Фридрих Максимилиан довез-таки дедулю до Волгограда. Успев к им же назначенному сроку.

18 сентября 2015-го года подзапылившийся автомобиль внука-полковника скромно притулился на обочине сельской дороги. Вокруг расстилались скошенные поля, а справа и слева от грунтовки просматривался старый полузасыпанный овраг, поросший густой подсыхающей крапивой. В машине, откинувшись в кресле водителя и чуть приоткрыв пасть, дремал звероподобного вида абориген с татушками-свастиками на волосатых пальцах. Не нравился этот громила старому Гансу, ох, не нравился. Но, увы, "гидом" его назначил Фриц. Заместо себя, временно, до вечера, пока с делами не разберется. Впрочем, Ганс на внука не обижался — бизнес есть бизнес, ничего личного. С кряхтением выбравшись из авто, пенсионер принялся осматриваться вокруг, пытаясь отыскать хоть какие-то приметы времен своей юности. "Ну да, наверное, где-то здесь все и произошло. Вон там была роща. А тут Крюгер стоял с унтером… Нет, все-таки подальше…". Бывший ефрейтор отошел чуть в сторону, поглядывая на тучи, сгущающиеся в осеннем небе.

Неожиданно в овражке заклубился странный туман с переливами сиреневого и оранжевого. "Шайсе, почти как тогда", — горло немца сдавил спазм, а на сознание внезапно накатила неясная тревога. Желудок предательски заурчал. "Неужели снова?" — ужаснулся Ганс и, стараясь сдержать позывы кишечника, враскорячку заковылял обратно к машине. И, уже открывая заднюю дверцу, злобно прошипел себе под нос: "Варвары. За семьдесят лет так и не удосужились вдоль дорог клозеты нормальные обустроить". Прошипел, сплюнул под ноги и…

Старый кошмар возвратился. Из заполнившего овраг тумана выполз танк. Тот самый, с цифрами "236" на броне и красной звездой на башне. Попятившись в ужасе, Ганс попытался ухватить дряблыми губами внезапно сгустившийся воздух. Сердце сжалось от непереносимой боли, и бывший ефрейтор Ганс Отто Лямке рухнул в салон, больно ударившись затылком о наддверную арку. И уже не увидел того, как гусеничная машина, грозно взрыкнув, сначала спихнула в кювет престижный продукт немецкого автопрома, а затем и вовсе его переехала, похоронив под смятым металлом как самого ефрейтора, так и гориллоподобного водилу из местных. После чего, вполне удовлетворившись сделанным, танк вновь скрылся в тумане, но уже по другую сторону дороги. Оставив на память о себе лишь облачко выхлопа да комья глины на разбитом асфальте.

Впрочем, уже через минуту-другую где-то на севере полыхнула зарница, сизый дым потихоньку рассеялся, а внезапно начавшийся ливень смыл следы гусениц с опустевшего большака.

* * *

— Дави, Макарыч, дави гада! — орал Винарский, поливая из ДТ скопившихся возле багажника штабной машины солдат. Пересекающая овраг дорога резко уходила направо, огибая небольшой бугорок. Немецкое авто стояло сразу за пригорком, выставив из-за него свою внушительную корму. Барабаш не стал повторять все дорожные изгибы, а попросту срезал угол. Т-70 взревел, проскочил по пологому склону бугра и, буквально встав на дыбы в конце подъема, обрушился всей своей массой на крышу черного "Опеля". Та в ответ жалобно заскрежетала, соединяясь с днищем, а танк еще раз рявкнул моторами и, крутнувшись вправо, элегантно сполз на землю прямо через сверкающий лаком капот, превращая плавные обводы автомобиля в искореженную железную рвань.

Оставшиеся в живых вояки в мышино-сером, ошалевшие от такого "жесткого прессинга", уже не помышляли ни о каком организованном сопротивлении. Вместо этого они предпочли "тактическое отступление с отрывом от противника", что в переводе с военно-дипломатического означает не что иное, как паническое бегство с места сражения. Один из мотоциклистов умудрился развернуть свою тарахтелку на крохотном пятачке и попытался удрать, но трехколесный агрегат, попав под пулеменый росчерк, пошел юзом и опрокинулся. Пролетев по инерции еще пару метров, аппарат уткнулся в какой-то пень и замер, продолжая вращать задранными вверх колесами. Второй обладатель очков-консервов оказался еще менее расторопным — его невовремя заглохший мотоцикл повторил судьбу несчастного "Опеля", добавив к куче хлама на дороге еще одну, только поменьше. Из всей гоп-компании фортуна улыбнулась лишь двоим фрицам. Грамотно оценив обстановку, самые удачливые успели прыгнуть в канаву и теперь вовсю притворялись элементами пейзажа.

"…Встреча советского танка и немецкой легковушки оказалась неожиданной для обоих. Чтобы продолжить движение на юг, танку понадобилось занять всю ширину узкой дороги, пересекающей лощину. Но по какой-то непонятной причине примерно в это же время на той самой дороге остановился некий штабной автомобиль, сопровождаемый парой мотоциклов. И в тот момент, когда вылезший из авто господин в форме обменивался любезностями с встречающими его коллегами, пути двух машин, гусеничной и колесной, пересеклись. Итог встречи был предсказуем: гусеничная машина победила за явным преимуществом…" (М.Кацнельсон, "Подвиг танкистов", из передовицы газеты 1-й гв. армии, номер от 22 сентября 1942 г.).

Покончив со штабной машиной и ее сопровождением, семидесятка вновь нырнула в овраг, но уже по другую сторону дороги. Настроение экипажа было приподнятым. Еще бы, несколько орудий, бронетранспортер, три единицы легкового транспорта, не менее двух десятков вражеских солдат и офицеров — бывает, что и за несколько боев такого не добьешься. А тут, всего два часа, и вот тебе пожалуйста, все в ажуре и без потерь. Даже вынужденные пассажиры прониклись. Синицын что-то восторженно мычал, протирая слезящиеся от выхлопных газов глаза, Кацнельсон, слегка оглохший от пулеметной стрельбы над головой, фальшиво насвистывал "Марш советских танкистов", а танк…

Танк, сыто урча моторами, медленно полз по лощине. Возвышающиеся с обеих сторон крутые склоны позволяли не опасаться вражеской артиллерии. Остерегаться стоило только всевозможных ловушек вроде мин и завалов. Однако по непонятной причине немецкие командиры посчитали этот овраг малоопасным направлением и, видимо, решили не прикрывать его даже в инженерном плане. Через несколько минут спокойного хода напряжение спало, подлянок со стороны фрицев не наблюдалось, и Винарский облегченно отстранился от прицела, переместившись к командирскому перископу. Но в тот самый момент, когда Евгений уже решил, что все под контролем, мехвод вдруг резко толкнул рычаги, и остановившуюся машину сильно качнуло на торсионах подвески.

— Гребаный карась! — чертыхнулся сержант, потирая ушибленный лоб. — Макарыч, блин! Предупреждать надо!

— Командир, глянь вперед. Фигня там какая-то, — прокричал Барабаш с водительского кресла.

Винарский прильнул к зеркальной призме прибора и, плавно поворачивая панораму, внимательно осмотрел окружающую действительность, стараясь охватить взглядом как можно больше деталей в доступной обзору зоне. Да, что-то странное было в этом тумане, встающем клубящейся стеной на пути боевой машины. Проблески то фиолето-сиреневого, то оранжево-красного могли показаться игрой света на пыли и каплях, но полуденное солнце светило навстречу танку и никак не могло освещать туман по ходу движения. Да и откуда туман — в полдень? Или, возможно, это дым такой? Не получая ответы на вопросы, сержант ощущал неясную тревогу, беспокойство, вызываемое чувством некой неправильности или даже нереальности того, что происходит или может произойти. Однако прямой опасности не было, и потому он просто скомандовал:

— Продолжаем движение.

* * *

…Туман обволакивал машину и темной лентой стелился под траками. Видимость была достаточной, хотя метрах в десяти по ходу движения дно оврага сливалось с серовато-оранжевой искрящейся мутью. Мехвод снизил обороты до минимума, стараясь не налететь на неожиданный ухаб или иное препятствие — в преддверии возможного боя ходовую стоило поберечь. Внешние звуки совершенно не проникали за броню, и казалось, что танк уподобился подводной лодке, продирающейся сквозь илистый придонный слой мелководья.

Дальнейшие действия представлялись командиру семидесятки достаточно простыми. Следовало обойти рощу с юга и вновь выскочить на позиции вражеской батареи. Ну а дальше видно будет, то ли добить чужие орудия и соединиться со своими, то ли, если батарею подавили без него, продолжить движение по оврагу и выйти в немецкий тыл. А уж там-то можно будет порезвится вовсю.

В том, что остальные танки бригады дойдут до назначенного рубежа, Винарский нисколько не сомневался, точнее, запретил себе сомневаться. В прямом столкновении с противником Т-70 шансов практически не имел, а вот навести шороху в тылу в момент, когда тридцатьчетверки начнут громить главную линию немецкой ПТО, — задача для легкого танка вполне посильная. Винарский не считал себя великим тактиком, но понимал, что прорыв даже одной боевой машины в глубину вражеских позиций может стать той соломинкой, что поможет сломать хребет всей германской обороне на узком фронте советского наступления. Выживет ли при этом он сам, останется ли его танк боевой единицей — подобных мыслей в голове у сержанта просто не возникало.

Туман исчез внезапно. Искрящаяся пелена будто разом опала на землю серыми хлопьями. Что случилось дальше, Винарский не понял. Танк с размаху налетел на какое-то препятствие, протащил это что-то несколько метров, а затем левый борт приподнялся и под гусеницей заскрежетало сминаемое железо. С верхотуры башни было не видать, что попало под траки, и сержант крутнул перископ, пытаясь разобраться в обстановке. В триплексе мелькнули деревья и темное дождевое небо с грозовыми всполохами. В этот момент левый борт резко осел, и подскочивший Винарский крепко приложился головой о крышку люка. Спасибо шлему — мозги остались на месте, но язык сержант все-таки прикусил.

— Ч-черт. Макарыч, что это было? — проорал командир, сплевывая кровь. — Мне чуть башку не оторвало.

Танк проехал еще десяток метров и остановился, вновь окутавшись странным туманом. Сидящие в машине бойцы завозились, звеня снаряжением и потирая ушибленные места.

— А хрен его знает, командир, — откликнулся мехвод. — Машина какая-то странная… немецкая вроде, значок там на капоте такой — кружок с тремя лучами. Ну так, я ее того, покорежил малость.

— М-да, странно. На небо, кстати, не смотрел? А то вроде ж солнце было, а тут темно как-то… и дождь как будто.

— Да я на небо не смотрел… некогда было. Хорошо, ептыть, хоть гусеницу не сорвало.

— Ладно. Давай, значит, так. Двигаем дальше. Как выезд какой налево будет удобный, так сразу к нему подъезжаешь и тормозишь. Понял?

— Есть, командир. Подъезжаю, останавливаюсь.

— Тогда вперед, — скомандовал Винарский и вновь прильнул к панораме.

Где-то минут через двадцать туман опять пропал, правда, уже не резко, как в первый раз, а медленно и плавно, расступившись перед накатывающейся машиной, как театральный занавес перед балетной примой. Впереди виднелся пологий подъем наверх в нужную левую сторону. Танк медленно подъехал к краю оврага и остановился. Со стороны поля семидесятка была не видна, только самый край башни возвышался над поросшим травой склоном. Это позволило выглянувшему в приоткрытый люк сержанту остаться незамеченным для противника.

Рощи возле оврага уже не наблюдалось, только пригорок с несколькими посеченными осколками деревцами, а сквозь высохшую степную растительность хорошо просматривались деревенские дома и частично обрушенная водонапорная башня. По дороге, ведущей вглубь деревни, пылила колонна грузовиков камуфляжной расцветки. Одна из машин имела характерный силуэт топливозаправщика. Что было во главе колонны, разглядеть не удавалось — клубы пыли закрывали обзор. Небольшая группа немецких солдат на велосипедах подкатила из-за домов к обочине и остановилась в ожидании скорого проезда грузового транспорта.

"Эвон куда мы забрались", — подумал Винарский. — "Хутор Подсобное хозяйство — опорный пункт обороны. И самый дальний край — как раз здесь. Однако". Севернее, за селом, звучала артиллерийская канонада. По всей видимости, советские танки завязли где-то на подступах. Сколько им понадобится времени, чтобы выйти на рубеж атаки, час, два или больше — гадать было бессмысленно, да и ни к чему. К тому моменту одинокий Т-70 наверняка обнаружат и почти гарантированно уничтожат. "Ну что ж, начнем, пожалуй. Концерт по заявкам… Партер полон… А галерка… галерка подтянется".

— Макарыч, танцуем! — прокричал сержант водителю, заряжая пушку осколочным.

— Танцуем, командир! — весело проорал в ответ Барабаш, и бронированная машина рванулась наверх из оврага.

* * *

Первый снаряд разорвался в центре колонны, снеся капот небольшого грузовичка. Остановившийся танк качнуло, и второй выстрел Винарский позорно промазал. Зато третий превзошел самые смелые ожидания. Осколочная граната попала в кузов одной из машин, после чего рвануло так, что ударной волной смело не только разбегающихся велосипедистов, но и пару соседних кунгов. "Боеприпасы он, что ли, вез?" — сообразил сержант после того, как разлетевшиеся по округе комья земли и осколки обстучали броню семидесятки. Сидевший рядом Марик очумело тряс головой, оглушенный грохотом взрыва нескольких тонн тротила, аммонала или чего там еще было у фрицев. В течение последующей минуты, израсходовав три зажигалки и один подкалиберный, сержант достал-таки пытавшийся укрыться за разбитыми машинами топливозаправщик, завершив окончательный разгром немецкой колонны. Боевое охранение, шедшее в хвосте, уже не могло пробиться через воцарившийся на дороге огненный ад, и семидесятка без помех добралась до окраины села. Плотная дымовая завеса, гудение пламени и продолжающиеся подрывы боеприпасов надежно скрывали советский танк, прорывающийся в глубину вражеского опорного пункта.

Въехав в село, Макарыч по команде командира остановил машину между двух дымящихся развалин, бывших когда-то обычными деревенскими домами. Покрытый копотью танк казался на их фоне еще одним небольшим сараем с обвалившейся крышей. Южный ветер гнал волну черного дыма и гари прямо через хутор. Спустя некоторое время сержант разглядел в пыльном просвете кусочек дороги и группу немецких солдат, тащивших нечто тяжелое из дома напротив, что стоял сразу за проселком. Злорадно оскалившись, Винарский влепил в их сторону осколочный, а секунд через двадцать еще один. Дав, на всякий случай, туда же пару очередей из ДТ, он скомандовал водителю продвинуться чуть вперед, а затем повернуть налево, чтобы, прикрываясь низенькими глинобитными строениями, углубиться в село, не выскакивая на центральную улицу.

Однако выполнить задуманное не удалось. Впереди на дороге в разрыве дымной пелены мелькнул угловатый силуэт германской самоходки, и сержант тут же послал снаряд в ее сторону, на удачу. Тупой бронебойный искрой скользнул по корпусу немецкой машины, сорвав закрепленные на нем запасные траки. Самоходка вздрогнула на мгновение, а потом, чуть повернувшись, сползла к дальней обочине под прикрытие высокого полотна дороги. "Эх, еще бы секунд пять-семь и подкалиберным в борт — красота", — с досадой подумал Винарский, не успевая с перезарядкой. Но поразмышлять о превратностях судьбы ему не дали — на сцене появился еще один участник. Как оказалось, следом за артштурмом шел танк, который также съехал с дороги, но уже в другую сторону, как раз в ту, где под дымовой завесой прятался советский Т-70. Еще минута-другая, и немец должен был появиться прямо перед машиной Винарского, лоб в лоб. "Что, дуэль? Нафиг, нафиг. Уйдем-ка мы лучше влево, вот за эту домину. Мы прятки с детства любим".

Быстро проскочив вдоль длинной кирпичной стены то ли барака, то ли колхозной фермы, семидесятка повернула за угол. "Ох, ё мое", — сержант инстинктивно нажал на педаль и… подкалиберный улетел в молоко. Ответный выстрел вражеского панцера тоже оказался неудачным — встреча двух бронированных машин оказалась неожиданной для обеих сторон. Видимо, только этим и можно было объяснить такие нелепые промахи с дистанции в десять-пятнадцать метров. Но теперь все это ушло в прошлое, осталось только одно — выяснить, кто из двоих быстрее, сильнее, удачливей. Кому — проиграть, а кому — …

Успеть-успеть-успеть. Перезарядка. Время словно бы растягивается плавными мазками движений ног, рук, плеч, глаз. Снаряд из магазина — камора, левая рука — поворот башни, правая — ствол, глаза — прицел — контур мишени, правая нога — педаль до упора — выстрел. Выстрел!

Вращающаяся болванка втыкается в маску орудия немецкой "трешки", слегка "закусывает" броню, но тут же уходит вверх огненным рикошетом. Пушка вражеского танка дрожит, по стволу пробегает волна. Над маской вспухает дымный разрыв и через микромгновение тонкостенный цилиндр, переломленный у самого основания, улетает куда-то к черту на рога в облаке непонятных ошметков.

Время вновь приходит к своему естественному состоянию, и секунды опять становятся секундами. Но еще ничего не заканчивается. Контур в прицеле растет и закрывает обзор — пользуясь преимуществом вдвое большей массы, немец пытается протаранить маленький Т-70, вмять его в стену, опрокинуть набок, раздавить, обездвижить и уже потом добить — гранатой, броней, чудом господним. Макарыч судорожно рвет рычаги, жмет на педаль, сжигая фрикционы бешеным вращением валов завывающих моторов, но не успевает, никак не успевает отскочить вместе с машиной от накатывающейся многотонной махины.

…Чудеса на войне встречаются не то чтобы часто, но, как правило, регулярно, хотя и довольно неожиданно, как раз тогда, когда их совсем не ждешь. "Дружественный огонь" — штука довольно неприятная, особенно для тех, кто под этот самый огонь попадает. А для противной стороны, наоборот, он как улыбка фортуны и иногда тот самый один шанс на миллион, что выпадает самым упорным и терпеливым. Случайность это или судьба, но на сей раз не повезло немцам. Оставшаяся у дороги самоходка угостила снарядом коллегу, перепутав его с нахальным русским. Подбитая "трешка" остановилась буквально в двух шагах от заглохшего Т-70. Синие язычки пламени быстро пробились сквозь развороченную броню, облизали кресты на башне, и спустя несколько мгновений немецкая машина превратилась в один большой чадящий дымом костер…

Из уничтоженного панцера так никто не выбрался — видимо, вражеские танкёры не смогли пережить собственную неудачу и еще раз подтвердили интернациональную истинность мрачной поговорки про братскую могилу для экипажа.

Привалившись к откатнику, Винарский тщетно пытался унять противную мелкую дрожь, сотрясающую все его донельзя уставшее тело. Но адреналиновый отходняк все не проходил и не проходил. Вроде бы только сейчас Макарыч лихорадочно крутил стартеры в безумной надежде оживить захлебнувшиеся резким разгоном движки и уйти из-под удара, а сам сержант с каким-то остервенелым упорством поливал из пулемета непробиваемую броню немецкой машины, и вдруг все — внезапно наступившая тишина оглушила и вышибла из головы все прочие мысли кроме одной-единственной "Жив! Жив, ядрена мать!". Винарский стянул с головы насквозь промокший шлем и, тяжело дыша, рукавом комбинезона стер со лба пот, обильно струящийся по лицу и оставляющий на нем темные дорожки от намертво въевшейся в кожу пороховой гари. Мысли постепенно приходили в норму, сознание прояснялось.

— Макарыч, ты как… живой? — срывающийся на фальцет голос казался чужим и слегка отрешенным.

— Нормально… командир, — отозвался мехвод после некоторого молчания, а затем разразился длинной фразой, почти целиком состоящей из непечатных слов и непарламентских выражений. Сержант выслушал тираду до конца, потом довольно ухмыльнулся и произнес уже обычным голосом:

— Силен! Ну все, шабаш. Заводи тарахтелку.

Отдохнувшие моторы завелись с полпинка, и танк медленно отполз от горящего панцера в полной готовности продолжать сражение.

Рисунок боя надо было срочно менять. Немецкие самоходчики перекрывали проход вглубь села, а пехота могла скоро очухаться и подобраться к одинокому Т-70 на близкое расстояние. Бросок гранаты или пара кило взрывчатки и все — хана танкистам. Возможно, стоило выпустить наружу двух бойцов для прикрытия. Но, поразмыслив, сержант решил этого пока не делать. Другой вариант развития событий показался ему более предпочтительным. Край села упирался в небольшой пригорок. Если обойти его слева вдоль кромки оврага, можно было прикрыться возвышенностью и вновь попытаться пробиться на хутор, оставив позади немецкую самоходку.

— Макарыч, пригорок видишь? Левее?

— Вижу, — сухо ответил мехвод.

— Обойдем его вдоль оврага и севернее ударим, во фланг. Понял?

— Понял, командир. Выполняю.

* * *

Проскочить к оврагу удалось незамеченными. Однако в тот момент, когда мехвод попытался втиснуться в узкий коридор между склоном холма и сухой балкой, придавленный гусеницами пласт земли оторвался от края обрыва и ухнул вниз, увлекая за собой тяжелую машину. В последнюю секунду Макарыч успел нажать на газ и толкнуть вперед правый рычаг, но это не помогло. Танк скатился на дно лощины и застыл в плотном мареве серовато-сиреневого тумана. Запоздалый рывок не смог уберечь от падения, но все же не позволил машине перевернуться — в овраг она сползла кормой вперед.

* * *

— Твою мать!.. — смачно выругался Винарский, оторвавшись от панорамы. — Все целы?

— Угу, — буркнул сидевший рядом Марик, потирая виски. Не имея возможности наблюдать за ходом сражения, он весь бой проторчал рядом с командиром. Теснота боевого отделения и отсутствие информации никак не способствовали хорошему настроению. В горячке боя сержант несколько раз двинул бойца локтем в ухо, и теперь оно горело огнем и отказывалось воспринимать звуковые колебания. Даже обещанную рукоятку ему повертеть не дали. Обидно, хотел посмотреть, как воюют танкисты, а так ни черта и не понял. Только выкрики команд, глухие удары пушки, звон стреляных гильз да грохот снаружи. И еще запах, одуряющий запах пота, пороха и горелого масла. Дым и жар. Страх неизвестности, ощущение полной беспомощности и собственного бессилия. Ей богу, лучше с оружием в руках бросаться навстречу врагу, лицом к лицу, в яростную атаку, пан или пропал. Уж лучше так, чем каждый миг ожидать, когда прилетевший неизвестно откуда снаряд огненным всплеском стальных брызг оборвет жизнь закованного в броню экипажа.

— Товарищ сержант. Тут водитель ваш… плохой совсем, — срывающийся голос Синицына заставил Винарского похолодеть от нехорошего предчувствия. Выбравшись из танка, он быстро подскочил к открытому люку мехвода. Безвольно склоненная голова Макарыча и закрытые глаза на бледном лице не оставляли места сомнениям — механику досталось по полной. С помощью остававшегося внутри моторного отделения бойца сержант вытащил наружу бесчувственное тело Барабаша. Подбежавший Кацнельсон помог командиру подхватить пострадавшего и бережно уложить его на землю.

— Макарыч, Макарыч… Макарыч, — растерянно повторял склонившийся над товарищем сержант. Мехвод неожиданно дернулся и, что-то простонав, открыл глаза.

— Живой! — облегченно выдохнул Винарский и тут же попытался подложить шлем под голову Барабашу. — Ну, ты меня напугал, Сима, черт копченый!

Макарыч поморщился от неловкого движения и тихо прошипел:

— Руку… командир… осторожнее.

— Что!? Что с руками? — озабоченно встрепенулся сержант.

— Сломал… кажись… И голова…как ватная.

— Синицын! Бегом сюда. И бинты, аптечку там, — крикнул Винарский бойцу в танке. — Слева глянь, под укладкой должны быть. Давай-давай, скорее.

— Ты, командир, это… извини, что вышло так, — пробормотал Барабаш после того, как Синицын с Кацнельсоном наскоро перевязали ему разбитую голову и плотно стиснули левую руку двумя короткими брусками, добытыми в недрах боевого отделения.

— Это я, наверное, товарища водителя придавил, — виновато проговорил Синицын, убирая в аптечку остатки бинтов, — Быстро как-то случилось все.

— Да ладно, — отмахнулся сержант. — Думайте лучше, что делать будем. Мехвода-то у нас теперь нема.

— Так давайте я попробую, — вскинулся Гриша.

— Ты!? — все трое удивленно посмотрели на бойца, теребящего в руках ремешок каски.

— Ну, я ж на ГАЗе работал и как раз такие вот танки водил. Ну, то есть, из цеха их выгонял на отгрузку.

— Хм? А что ж тебя тогда в пехоту определили, мехвода готового? — усомнился командир.

— Не знаю, — боец развел руками и покосился на Макарыча. — Не подошел, наверное.

— А, ладно, подошел не подошел, без разницы. Будем пробовать, — сержант рубанул воздух ладонью. — Значит, так. Ты, Макарыч, сиди пока здесь, полегчает — скажешь. Мы с Синицыным осматриваем машину. Кацнельсон — наверх, наблюдать… хотя… погоди, — Винарский придержал за плечо дернувшегося было Марика и, прищурившись, посмотрел на склон оврага. — Чувство у меня такое, мужики, что не полезут сюда фрицы. А? Макарыч?

— Это точно… Чертовщина какая-то, — прикрыв глаза, ответил мехвод. — Сплошной туман… Ни мин, ни завалов… проскочили сюда как таракан за плинтусом… Да и тихо слишком.

— Вот-вот. Все в тумане и глухо… как в танке, — пошутил Винарский. — Хорошо. Значит, наружу пока не высовываемся. Марик с Макарычем наблюдают, Синицын — со мной. Все, пошли, Гриша. Проверим тебя на вшивость.

Внешний осмотр скатившейся на дно оврага машины выявил еще одну проблему — оборвалась правая гусеница. Слава богу, что это произошло уже в самом конце спуска, и сползти целиком она не успела. Двойная гребенка не дала стальной ленте соскочить с катков, а оборванный трак с поврежденными проушинами оказался прямо под ведущим колесом.

Плюнув на осторожность, сержант подозвал Кацнельсона, и они на пару занялись ходовой. Синицын сел в кресло водителя, а слегка оклемавшийся Барабаш приковылял к месту событий и принялся руководить действиями новоиспеченного мехвода.

Ослабив кривошип ленивца, Винарский махнул рукой. Макарыч продублировал команду Синицыну и тот, включив передачу, осторожно приотпустил сцепление. Зацепы ведущего диска вошли в пазы на траках, гусеница лязгнула, вставая внатяг, но тут машина резко дернулась в сторону.

— Куды!? Сцеплением работай, дурень! — прорычал Барабаш на растерявшегося Гришу, вцепившегося побелевшими пальцами в рычаги управления. — Куды дергаешь? Оба вперед! Выжал? Все, глуши нафиг. На нейтраль не ставь. Эх, учить тебя и учить еще.

Испуганный Синицын кивнул и заглушил двигатели. Барабаш сплюнул и привалился к надкрылку, продолжая ворчать:

— Вот ведь, принесло на нашу голову тракториста с гармошкой. Учи его теперь.

— Не скрипи, Макарыч, — ухмыльнулся сержант. — Парень смышленый, научится.

Теперь, когда зазоры на гусенице оказались выбраны, можно было без лишних усилий соединить оборванные концы. С помощью кувалды, выколотки и известной матери бойцы выбили из проушин пальцы, вставили запасной трак и, забив стальные стержни обратно, тщательно расклепали торцы. Синицын вновь завел моторы и под присмотром Барабаша аккуратно откатил танк от склона. Проверив натяжение гусениц, Винарский приказал Кацнельсону собрать инструмент, а сам подозвал Макарыча и отошел с ним в сторону.

— Слушай, Сима. Парень-то зеленый еще. Как думаешь, не напортачит?

Макарыч скривился и почесал правой рукой несуществующую бороду.

— Ну, если осторожно и на первой передачке, то, может, и ничего. Крутиться ему, конечно, тяжеловато будет. Но вообще… не знаю. Рядом сяду, подправлю, если что.

— Хм, подправишь, значит? — сержант задумался. — Да нет, не выйдет. Ты, Макарыч, вот это видел? — и Винарский указал на обожженый комочек, лежащий у его ног.

— Заметил, — тяжело вздохнул Барабаш и прищурился. — Я эту птичку, наверное, еще раньше тебя углядел. Видел, как она наверху билась. Как муха о стекло. И сгорела потом.

— Вот и я о том же. Наверх мы из этого тумана не выйдем. Спалимся, как птичка эта. Почему и что это за хрень, не знаю и знать не хочу. У нас другая задача — немцев бить. Поэтому пойдем по оврагу, может, проскочим… как в прошлый раз. Парни об этом не знают пока. Так что разделимся, я и Синицын в танке, а вы с Кацнельсоном — снаружи. Посмотрим, что получится. И если что с нами не так будет, вы с Мариком дальше вдвоем пойдете. Ну и наоборот соответственно. Понял?

— Понял, не дурак.

— Ну и ладненько, — кивнул сержант и повернулся к танку. — Красноармеец Кацнельсон!

— Я, товарищ сержант.

— Поступаешь в распоряжение товарища Барабаша. Забери из машины винтарь свой и автомат.

Через минуту Кацнельсон стоял перед Винарским, сжимая в руках мосинку с примкнутым штыком. Автомат он передал Барабашу и помог тому пристроить ППШ на груди. Мехвод передвинул приклад вправо под мышку, несколько раз попробовал ухватить здоровой рукой за скобу и, наконец, удовлетворенный результатом, вопросительно глянул на командира.

— Пойдете боевым охранением, — приказал сержант и пояснил специально для Марика. — Штык перед собой держи. Как что странное почуешь, останавливайся. На рожон не лезь.

— А что тут может быть странного? — удивился боец.

— Туман тут непростой, — усмехнулся Винарский, — как в сказке. Сам увидишь. Так что аккуратнее, от танка далеко не отрывайтесь. Мы за вами. Ну все, пошли.

Бойцы потихоньку двинулись вперед. Кацнельсон осторожно ступал вдоль правого склона, ощупывая пространство штыком. Макарыч, шедший левее и чуть позади, внимательно вглядывался в сиреневую муть, клубящуюся на дне оврага. Синицын следил за ними сквозь открытый люк механика и всеми силами старался сохранять дистанцию в семь-десять метров, работая педалями сцепления и газа. Сидящий на башне сержант обозревал всю картину сверху и размышлял:

"Первый раз мы вошли в этот туман у рощи. Потом выскочили, и сразу машина какая-то. Макарыч сказал, немецкая. У нас тут солнце было, а там тучи и дождь. Тогда туман оранжевый был, а тут фиолетовый. И тихо все — что снаружи, ни фига не слышно… М-да, хрен поймешь… Вошли мы тогда в туман по оврагу и вышли так же. Наверх не лезли, факт… А сейчас что? Упали сверху. А птичка сюда вместе с нами, видать, попала. Потом вылететь захотела, но не смогла. На самой границе обожглась, если не путаю. Значит, нам тоже обратно никак. Только вперед. Или назад. Но тоже по оврагу. И что это значит?… Труба! Точнее, тоннель, кишка какая-то. И куда мы теперь выйдем?.. А черт его знает, куда. Посмотрим…".

Идущий впереди Кацнельсон вдруг резко остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Попятился, несколько раз кольнул штыком внезапно уплотнившуюся туманную пелену. Барабаш подбежал к недоумевающему бойцу, что-то спросил, а потом обернулся и махнул рукой, подзывая командира.

— Во фигня, — показал мехвод на слабые сиреневые сполохи, пленкой растекающиеся по дымной стене.

Кацнельсон, не дожидаясь команды, поднял винтовку на уровень живота и вновь продемонстрировал навыки штыкового боя. Граненое жало вошло в воображаемого противника. Конец штыка исчез, словно и впрямь попал по врагу. Место укола вспухло искрящимися волнами голубого свечения, разбежавшимися в разные стороны подобно кругам на воде от упавшего в пруд камня.

— Будто пузырь какой, — пробормотал Марик, отводя назад винтовку. — Мембрана.

Винарский забрал у бойца оружие и попробовал сам пару раз проткнуть невидимое препятствие. Штык почти без усилий проскальзывал за грань. Клинок оставался на ощупь холодным, и никаких явных повреждений на нем не обнаруживалось. "Выход! Или переход. Вопрос, куда?". Сержант пристально посмотрел на Макарыча. Барабаш встретил взгляд командира и утвердительно наклонил голову.

— Прорываемся. Все вместе, на танке, — решил Винарский.

Макарыч загрузился в машину через башенный люк и, устроившись на кожухе переднего движка, принялся баюкать сломанную руку. Следом проскользнул тщедушный Кацнельсон. Винтовку свою он примотал к стальному шесту, на котором болталась командирская сидушка. Сержант забрался в танк последним. Металлический звон захлопнувшейся крышки прокатился по оврагу и рассеялся без следа в странном тумане вместе со всеми сомнениями и колебаниями предыдущих минут.

— Рывком, Гриша. Полный газ.

Рев оживших моторов и дребезжащий визг фрикционов взорвали призрачную тишину. Готовая к бою "семидесятка" рванулась вперед. Тридцать метров, четыре с половиной секунды.

Мембрана перехода лопается, рассыпаясь тусклыми огоньками, и яркий солнечный свет заливает овраг. Короткие тени едва достают до дна и не могут скрыть танк от стороннего наблюдателя, каковой тут же обнаруживается метрах в ста по ходу движения.

Какой-то человек в летном шлеме, заметив накатывающуюся машину, бросается вбок, пытаясь укрыться за искореженной грудой металла, сильно напоминающей обломки рухнувшего на землю самолета.

— Стой! — орет Винарский, толкая ногами сидящего за рычагами Синицына.

"Откуда здесь самолет? И летчик?"

"Дурацкий вопрос. С неба, конечно".

"А чей?"

"Разберемся".

* * *

…Красноносый Як-7Б вспарывает осеннее небо. Ровный гул тысячесильного мотора перекрывает свист ветра за тонкой оболочкой кокпита. Третий с утра боевой вылет. Восьмерка истребителей, два звена. Молодой лейтенант все еще не может поверить, что он один из этих восьми. Полгода после Качи. Элитный авиаполк. Тренировочные полеты и нарезание кругов над аэродромом — совсем не то, о чем мечтал восемнадцатилетний Владимир Микоян. Он рвался на эту войну, в этот бой, в это огненное небо над сталинградской степью. Мандраж? Есть немножко. Но лейтенант полагал, что справится, не может не справиться, должен…

…Воздушное сражение над Котлубанью не утихало вторую неделю. А сегодня в схватку включились наземные части. Ожесточенные бои шли с самого утра. Танки и пехота шаг за шагом вгрызались в оборону противника. Немецкое командование всеми силами стремилось остановить стальную лавину, бросая в мясорубку немногочисленные резервы. Самолеты Люфтваффе без остановки бомбили боевые порядки советских войск, коммуникации и места сосредоточения. Эскадрильи полка, где лейтенант Микоян служил вместе с братом, в полном составе отправлялись на прикрытие наступающих частей, раз за разом вступая в противоборство с немецкими асами из четвертого воздушного флота фон Рихтгофена.

Степан, старший брат лейтенанта, после второго вылета выглядел смертельно уставшим.

— Ну, как там?

На возбужденный вопрос Володи брат ответил кривой ухмылкой:

— Как? Хреново. Жмут нас сволочи. Не успеешь с бомберами разобраться, как тут же "худые" на вертикали ловят.

— Сбил кого-нибудь?

— Куда там, — бессильно махнул рукой Степан. — Отгонишь кого, уже, считай, победил…

— Степан, — подошедший комполка положил руку на плечо старшему из братьев, — следующий вылет на земле останешься. Машину брату отдай. И не спорь, — прервал он попытавшегося возмутиться Степана и повернулся к Володе, — Ведомым к Избинскому пойдешь. Все. Выполняй.

— Есть, товарищ майор! — Володя радостно вскинул руку к виску и опрометью бросился к техникам, суетящимся возле застывшего на краю летного поля Яка.

Степан с тоской посмотрел вслед убегающему брату и тихо пробормотал:

— Товарищ майор, Иван Иванович. Может, не стоит ему сейчас? Первый бой — и сразу в пекло?

— Надо, Степа, — тяжело вздохнул комполка. — Ты сейчас никакой. Так что посиди пока… Я тоже не полечу. А Избинский — пилот опытный и боец отличный. Нормально все будет, не переживай.

Степан сглотнул, ощущая горький привкус во рту, и, сжав кулаки, мысленно пожелал брату: "Держись, Володька. Удачи тебе"…

* * *

… Сквозь мутноватый плексиглас изредка пробиваются лучи полуденного солнца, то и дело скрывающегося за темной пеленой дымных столбов. Столбы идут от самой земли, расплываясь на высоте безобразными черными кляксами. Лейтенант впервые оказался над полем боя и никак не мог предположить, что дым от полыхающего внизу сражения может застилать почти половину такого широкого и кажущегося таким необъятным неба. Однако, следить за тем, что присходит на земле, сейчас ни к чему. У лейтенанта другая задача. Какая? Во-первых, не потерять из виду машину ведущего. Вон он, самолет комэска, чуть левее и выше по курсу. А во-вторых? А во-вторых, то же, что и во-первых. Следим за ведущим, держим ведущего, прикрываем ведущего. Избинский, по слухам, мужик отчаянный и резкий, с ведомыми не церемонится, но и из боя просто так не выходит. Так что теперь только за ним, а там, глядишь, повезет и счет личный откроется. Да уж, хорошо бы, конечно, чтоб сразу, в первом бою завалить какого-нибудь фрица. Эх, мечты, мечты. А пока осторожно, не отвлекаемся, держим ведущего.

— Седьмой, седьмой. Слева группа "Хейнкелей". На север, на север идут, — женский голос в наушниках заставляет пилота вздрогнуть. Служба ВНОС дает ориентир.

Як ведущего, качнув крыльями, встает на боевой курс и… исчезает из поля зрения лейтенанта. "Черт, расслабился, шляпа". Ругая себя последними словами, Володя бросает машину в правый вираж и через несколько секунд находит глазами комэска, идущего на сближение с десяткой вражеских бомберов. Однако скорость и высота, потерянные на скольжении, не позволяют быстро догнать ведущего.

…Тяжелая машина разгоняется с трудом, облегченный винт бессильно рубит лопастями уплотнившийся воздух. Так, ручка газа — на четверть назад, теперь — шаг винта… обороты. Три секунды… пять. Газ — снова вперед, до упора. Семь… девять… есть скорость. Черт, поздно. Комэск уже отстрелялся по головному, уходит вверх. Что остается? За ним или… "А, была не была!"

Як ведомого срывается вниз. Силуэт врага — в рамке прицела, предохранитель откинут. Большой палец правой руки жмет на тугую гашетку, рычаг управления дергается вперед и самолет клюет носом. Грохот пушки, боковые пулеметы молчат. "Предупреждал же Степан! Перезарядку делать надо". Мимо. "Черт, черт, черт!" Атакуемый уже где-то сверху-сзади. "Не успел! Дурак! Мазила!". Утяжелить винт, снова полный газ. Сейчас выход. Вверх, вверх, ручку на себя. Есть разворот…

Вынырнувший откуда-то сбоку "мессер" взорвался огненными лепестками очередей. Смертельным пунктиром пушки и пулеметы врага расчертили фюзеляж советского Яка неровными линиями попаданий. Расколовшийся фонарь осыпал пилота ошметками плексигласа. Часть пуль отразила бронеспинка. Увы, только часть. Свинцовые градины прожгли плечо и шею лейтенанта, отбросив обмякшее тело к стенке кабины. Потерявший управление Як перевернулся и, нелепо раскачивая плоскостями, свалился в последнее пике.

…Боль в груди, промокший от крови комбинезон прилипает к телу. Тяжесть в голове накатывает волнами, не давая возможности собраться, сконцентрироваться на главном. Рассеянный взгляд упирается в разбитую панель приборов. Бешено вращается стрелка альтиметра. "Что это? Что с машиной?" Детская обида захлестывает сознание. "Почему!? Я же все правильно делал!". Темнота в глазах, слабеют вцепившиеся в рычаг руки. На себя! На себя! "Еще! Еще чуть-чуть и …".

… Из какого-то оврага навстречу падающей машине вырывается клубок плотного оранжево-серого тумана. Удар о землю. Взрыв. Тугая стена пламени взмывается вверх, но тут же опадает, поглощенная странным туманом. Искрящаяся серая муть окутывает склон оврага, тяжелой пеленой укрывая место гибели советского истребителя…

* * *

— Водки! — коротко приказывает комполка, входя в столовую.

Осунувшийся, почерневший от горя Степан вздрагивает, принимая из рук командира наполненный до краев стакан. Зубы лязгают о стекло, прозрачная жидкость обжигает гортань. Короткий спазм, глоток. Слез нет. Только горечь. И боль. Боль и горечь. "Эх, Володька, Володька…Что ж я отцу-то скажу?"…

Часть 2. Перенос

Выполз панцер на большак,

Получил снарядом в бак.

Без пехотного прикрытия

Получи, фашист, накрытие.

У снаряда моего

Тонкий наконечник.

Хоть "калибер" не того,

Но — стальной сердечник.

(М.Кацнельсон. Частушки)

18 сентября 2015 г. Степь к северу от Волгограда.

— Сержант Винарский, 12-я танковая бригада.

— Лейтенант Микоян, 434-й истребительный, — и чуть погодя, — Владимир.

— Евгений, — сержант пожал протянутую руку. — Простите, товарищ лейтенант, что мы вас чуть было не … того. Неожиданно оно все как-то получилось.

— Ничего, — поморщился летчик, потирая плечо и шею.

…Летчика танкисты действительно чуть было не уконтропупили. Когда он прыгнул вбок под защиту обломков, сержант чисто на автомате пальнул туда бронебойным. Бронебойным. По истребителю. По уже сбитому истребителю, из пушки, бронебойным снарядом. Слава богу, не осколочным, да и промазал к тому же. Танк остановился на небольшом подъемчике, и угол возвышения оказался великоват для прицельного выстрела — снаряд усвистел куда-то за склон оврага. Да еще плюс паникер Синицын со своими воплями "Волки! Волки!". Ну то есть он конечно не про волков орал, а "Фрицы! Фрицы!", но суть дела это не меняет — командира подставил конкретно. Слава богу, разобрались в конце концов…

Винарский окинул взглядом лейтенанта. "А ведь он молодой совсем", — мелькнула мысль. "Хотя нет. Теперь уже нет. Раз через смерть прошел. Удивительно — самолет на куски, а у него ни царапины". И, словно подслушав чужие мысли, летчик глухо и с какой-то обидой проговорил:

— Сбили меня, парни. И убили, — а потом повторил еще раз. — Да, убили. Но я живой. И ни царапины. Почему? Не знаю. Но живой.

Тут лейтенант неожиданно всхлипнул, а потом сел на землю, обхватив руками голову.

— Я же… я же… мне же за ведущим надо… а я…я… — глотая слезы, бормотал он, не обращая внимания на окружающих.

Стоящие рядом бойцы растерянно молчали. Первым опомнился Макарыч.

— Ладно, паря, убиваться тебе, — ободрил он лейтенанта, присев рядом. — Живой, и хорошо. Значит, дашь еще гансам по мордасам.

— Во-во, точно, — подхватил Винарский, устраиваясь с другой стороны. — Я, помнится, в первом бою тоже командира потерял. Это еще в начале войны было, в Прибалтике. Я тогда на бэтэшке заряжающим был…

Рассказом сержанта заслушался даже Барабаш, хотя слышал его уже раз третий или четвертый. Кацнельсон, тот вообще рот разинул, а успокоившийся лейтенант, дослушав историю до конца, смущенно пробормотал:

— Простите, товарищи, расслабился, — а потом, поднявшись с земли, добавил уже нормальным голосом. — И еще. Я все-таки летчик и воевать в небе привык. А тут земля. Так что… командуйте, товарищ сержант.

— Есть командовать. Владимир… Вас как по батюшке-то?

— Анастасович. Но можете меня просто Володей звать.

— Владимир Анастасович…Анастасович, — тихо пробурчал себе под нос Винарский и внимательно посмотрел на лейтенанта Микояна. Прямой, чуть с горбинкой нос, слегка зачесанные назад жесткие волосы. Губы плотно сжаты, а темные, словно бы удивляющиеся чему-то глаза готовы распахнуться навстречу всему миру и любить, любить его до бесконечности, радоваться жизни и дарить эту радость всем, кто хоть на мгновение готов принять в себя неуемный, наполненный молодостью и счастьем взгляд. Девушки, подумалось сержанту, от таких глаз млеть должны, без шансов. "А ведь похож, черт возьми".

— А Анастас Иванович Мико…

— Да, это мой отец, — резко перебил Винарского лейтенант. — Только не надо об этом. Хорошо?

— Извини… Володя, — смутился танкист. — Просто удивился… слегка.

— Да нет тут ничего удивительного, — вздохнул летчик. — Отец же за меня воевать не будет. И брат… тоже.

— Ну тогда, товарищ лейтенант, берите моих двоих и наверх. Осмотреться надо, что-то странно здесь как-то. — покачал головой Винарский и повернулся бойцам. — Сима, Марик! Я к танку, а вы — с лейтенантом. И повнимательнее там.

— Ну что ж, пошли, парни, — Володя достал из кобуры ТТ и, махнув сопровождающим, двинулся наискосок по склону, осторожно переступая ногами по осыпающейся земле. Вооруженные автоматами Барабаш с Кацнельсоном последовали за ним, и через несколько секунд все трое скрылись в густой поросли над обрывом.

— А нам чего? — поинтересовался Синицын у подошедшего к танку командира. Винарский ловко запрыгнул на броню и уселся рядом с люком механика, придерживаясь левой рукой за створку.

— Значит так, Гриш. Осторожненько подъезжаем к самолету… Отлично. Теперь дальше. Видишь, какую он колею нам оставил. В-о-о-т… Аккуратненько… аккуратненько…молодец. Тормозим, глушим… Прекрасно. Ща глянем, чего там дальше.

Спрыгнув с брони, сержант с наслаждением потянулся, вдыхая свежий, чуть прохладный воздух осеннего дня. Легкий ветерок гладил пока еще зеленую траву, лаская волнистой рябью подлесок, охватывал передовые деревья, что одинокими стражниками выстроились вдоль опушки лесополосы, рассеченной наискось шрамом-оврагом, взбивал осыпающиеся желтым и красным кроны молоденьких берез и кленов. Высокие тополя, по всей видимости, первенцы этого тихого уголка, едва слышно шелестели листвой, мерно поскрипывая вскинутыми вверх ветвями.

— Хорошо-то как! — Евгений закинул руки за голову, подставляя лицо под лучи нежаркого солнца, с трудом пробивающиеся сквозь густую листву. Будто и не было года войны, грохота сражений, гибели друзей и врагов, боли и пота, радости побед и горечи поражений. Все это словно осталось там, в овраге, за темной пеленой странного тумана. Сержант обернулся было к Синицыну, мысленно собираясь поделиться с ним внезапно накатившим счастьем, но сухие щелчки пистолетных выстрелов и знакомый треск ППШ мгновенно смели улыбку с закопченого лица. Одним прыжком взлетев на броню, командир танка нырнул в башенный люк, занимая место у панорамы.

— Гриша, заводи!.. Быстрее, едренть! Березу кривую видишь!?..От, дурья башка!.. Да это я не тебе… Левее, левее, полный! Не спи, мать твою! — кляня себя последними словами, Винарский накручивал и накручивал водителя, заставляя того выжимать последние силы из захлебывающихся топливной смесью моторов. Через десять секунд бронированная машина, подстегиваемая без малого двумя сотнями лошадиных сил, с визгом и грохотом проскочила подлесок и вылетела на разбитый асфальт давно заброшенного большака.

* * *

Лейтенант поднял руку, приказывая остановиться. Кусты закончились. Низкорослая дикая вишня и колючий терн сменились более привычным для южной степи ковылем.

Марик с Макарычем, ощущая себя почти осназовцами, припали на одно колено и принялись с хищным блеском в глазах осматриваться, наводя автоматы на элементы пейзажа, кажущиеся им подозрительными. Участок лесополосы, из которой вышли разведчики, оказался единственным в ближайшей округе. Всюду, почти до горизонта, тянулась степь, изредка прерываемая невысокими грядами холмов. Терпкий резкий запах сухой полыни щекотал ноздри, некошенные травы колыхались под порывами ветра. А вот войной тут не пахло совершенно.

— Черт, странно как-то, — прервал молчание лейтенант. — Где это мы?

— Да вроде там же, где и были, — с сомнением пробурчал Барабаш. — Только без танков.

— Ага. И без немцев, — подтвердил Кацнельсон. — И вообще, похоже, война тут давно закончилась.

— Н-да, — лейтенант вновь задумался, разглядывая асфальтовую дорогу, виднеющуюся невдалеке и уходящую куда-то за деревья.

— Дорога есть. Значит, и люди есть. Только нечасто они здесь ездят. Вон как разбито все, и травка растет прямо по камню, — продолжал бубнить Барабаш. — Не нравится мне здесь, ох, не нрав…

В этот момент в шуршание ветра вклинился едва различимый шум автомобильных моторов, и летчик снова махнул рукой, прерывая ворчание Макарыча. Повинуясь приказу, бойцы залегли, осторожно высматривая сквозь травяные просветы вьющуюся темной лентой дорогу.

Через несколько минут на большаке показался какой-то странный автомобиль. Грязновато-белого цвета, с ломаными обводами и широкими шинами, далеко выступающими за колесные арки, приземистая машина довольно быстро двигалась в сторону затаившихся красноармейцев. На дороге ее мотало туда-сюда, словно водитель был пьян или имел серьезные проблемы с рулевым управлением. Самое удивительное, что гула двигателя странной легковушки не было слышно — только шелест покрышек и свист ветра, загоняющего воздух под капот через похожую на оскал радиаторную решетку. Источниками же шума, так насторожившего бойцов РККА, оказались двое других участников дорожного движения. Угловатые похожие на небольшие автобусы коробки с антрацитово блестящими гранями вылетели из-за деревьев, как два здоровенных ротвейлера, преследующих беззащитную жертву. Из-под огромных бешенно вращающихся колес во все стороны летели камни, гравий и осколки асфальта. Этим черным монстрам было явно наплевать на неровности покрытия и еще виднеющуюся кое-где разметку. Не наплевать им было только на белое авто, что изо всех сил пыталось оторваться от преследователей.

Но, увы, уйти от погони белой машине не удалось. Одна из черных коробок обошла приземистую слева и прижала ее к обочине, а вторая, завизжав тормозами, буквально уткнулась мощным передком в задний бампер объекта преследования. Из кабин загонщиков выскочили несколько человек в камуфляже и бросились к передним дверцам белой легковушки, выставив перед собой автоматы. По крайней мере, предметы в их руках представлялись красноармейцам именно автоматами, ну или, на худой конец, самозарядными винтовками, благо волею случая до места событий оказалось совсем недалеко — метров двадцать-двадцать пять, и рассмотреть чужое оружие можно было без особых усилий. Еще один из обитателей черного "автобуса", того, который был спереди, высунулся из люка на крыше с большим пулеметом ленточного заряжания на коротком кронштейне и принялся крутить длинным стволом-хоботом в разные стороны, выискивая возможную цель. Лейтенант замер в траве, боясь пошевелиться под пристальным взглядом наблюдателя, а Кацнельсон, кажется, совсем перестал дышать. И лишь Барабаш невозмутимо рассматривал происходящее на дороге, стараясь, правда, при этом так же, как и остальные, не делать лишних движений.

Тем временем "камуфлированные" распахнули дверцы прижатой к обочине машины и выволокли из нее двух человек. Пассажиром оказался молодой парень, почти мальчишка, лет пятнадцати, и его сразу опрокинули на землю, лицом вниз, заставив положить руки на голову. Водителем же была девушка. Двое нападавших ухватили ее за руки и прижали к боковине кузова. Третий, судя по уверенной властности движений, командир, что-то спросил у задержанной, но в ответ, видимо, получил нечто, не очень его устраивающее, поскольку скривился и с размаху ударил даму в живот. Девушка бессильно согнулась и исчезла из поля зрения наблюдающих за развитием ситуации красноармейцев. Пулеметчик уже не глядел в сторону разведчиков, целиком сосредоточившись на лесополосе, как на наиболее опасном участке, и потому Барабаш рискнул поделиться с товарищами своими соображениями.

— От, скоты, — прошипел он со злостью. — Девку бьют, как фашисты какие.

— Серафим Макарович, а вы на форму, на форму гляньте, — зашептал лежащий рядом Марик.

— А что форма? Форма как фор…

— Да нет, не на этих, — перебил Макарыча Кацнельсон. — На парне… и на девушке тоже. Вон, смотрите.

— Ёшки-матрешки! И вправду! — подтвердил Барабаш, присмотревшись к одежде уложенного на асфальт юноши. Во что была одета девушка, он разглядеть не мог — мешал кузов автомобиля. Но, поднапрягшись, мехвод вспомнил отдельные детали, поначалу не отмеченные взглядом, но глаз все-таки зацепившие.

— Наша форма, наша, — продолжал жарко шептать Кацнельсон. — Гимнастерки, сапоги, петлицы даже и знаки нарукавные. Только галифе синие, ну, как у кавалеристов или летчиков, ага…

— Ага, ага, — передразнил Макарыч красноармейца. — Ты ж сам давеча уверял, что войны тут нет. Как же? Нет ее? Вот она, война-то. Вот тебе и ага… студент.

Марик обиженно замолчал и покосился на лейтенанта. Летчик, конечно же, слышал разговор танкистов, но ничего не сказал, продолжая наблюдать за развитием событий на дороге. А там происходило следующее. Девушку подтащили поближе к парню, и главарь налетчиков опять о чем-то спросил ее. Результат был тем же, что и в предыдущий раз- ответ не устроил командира напавших. Он вновь ударил девушку, только уже не в живот, а по лицу — сильно, наотмашь. Голова задержанной дернулась, из разбитой губы потекла кровь.

— Все, парни. Я пошел, — тихо произнес летчик.

— Да ты что, лейтенант? Да они же тебя щас… — Барабаш попытался было остановить лейтенанта, но тот только отмахнулся:

— Отставить. Все нормально, все под контролем. Вы только, как выстрелы услышите, так сразу огонь открывайте. Первым делом пулеметчика, а потом остальных. Только меня и ребят не зацепите. Ну. Все. Пошел.

Засунув пистолет в кобуру и скинув шлем, Володя отполз от импровизированной засады метров на десять, поднялся из травы и уверенно зашагал к стоящим на дороге машинам. Как учил его в свое время отец, голова должна оставаться холодной. Всегда. Даже когда все висит на волоске. И если не хватает уверенности и знаний, все равно надо оставаться самим собой, и никто не должен усомниться в твоей силе и в той правде, что стоит за тобой. "Ну что ж, информации мало. Но кто враг, уже понятно. Значит, уверенность и нахальство. Да, да, обыкновенная наглость. Пусть считают, что я вправе отдавать приказы. Даже им. И пусть боятся".

В обрывках фраз, долетавших до красноармейцев, несколько раз мелькнули слова, произнесенные на армянском и, кажется, на грузинском. "Вот на этом мы их и подловим". Двое бандитов, державших парня, имели ярко выраженную кавказскую внешность, лица еще двоих скрывались под надвинутыми на глаза длинными козырьками странных головных уборов. К какой национальности принадлежал пулеметчик, тоже оставалось неясным, но особого значения это не имело — его участие в предстоящем разговоре сводилось к минимуму. А вот главарь был, похоже, славянином — говорил он, по крайней мере, по-русски.

Семь пар глаз, включая девушку и того, кто с пулеметом, уставились на идущего к машинам лейтенанта. Стволы автоматов моментально нацелились в его сторону, и лишь стрелок на крыше "автобуса" не стал разворачивать оружие, продолжая косить одним глазом на лесополосу. Руки слегка на отлете, твердая уверенная походка, насмешливое и одновременно злое выражение лица появившегося непонятно откуда человека, видимо, немного смутили бандитов. Впоследствии даже сам Володя не мог понять, откуда у него в тот момент проявился такой талант к лицедейству.

Главный бандит опустил ствол и резко крикнул:

— Ты кто? Стоять, не двигаться!

— Барев дзез! Гамарджобат! — спокойно произнес летчик и тут же, не останавливаясь, рявкнул по-русски. — Какого хрена!?

— Что какого хрена? — не понял главарь.

Лейтенант в ответ разразился длинным ругательством сразу на трех языках, не давая предводителю налетчиков возможности опомниться и трезво оценить ситуацию.

— Какого хрена вы срываете операцию? — продолжал орать Микоян в лицо опешившему от такого напора главарю. — Я Ашот Казарян из второго отряда. Два часа уже жду здесь этих, а вы, бараны тупые, мне все карты спутали. Что я теперь наверх докладывать буду? А!? Не слышу ответа?

Стоящий рядом с предводителем автоматчик повернулся к своему командиру и принялся что-то нашептывать тому на ухо. "…Дознаватели… внедрение… спецгруппа…", — до Володи долетело лишь несколько слов, но этого оказалось достаточно, чтобы главарь вдруг переменился в лице и весь как-то сник от полученной информации.

— Прощу прощения, не знал, — теперь старший из налетчиков был сама любезность. — Эти сволочи пытались через пост проскочить, — кивнул он в сторону лежащего парня. — Двоих наших положили. Мы же не знали, что спецоперация… — продолжал оправдываться бандит, но Володя его уже не слушал. "Офигеть! Первым выстрелом — и прямо в яблочко! Ну охренеть просто! Ай да я". Брезгливо скривившись и тщательно скрывая охватившее его возбуждение, лейтенант небрежно отодвинул главаря и шагнул к девушке. Схватив ее плечи, он злобно проорал:

— Где!? Где и когда!?

Девушка молчала, с ненавистью глядя на нового мучителя. Изображая порыв ярости, лейтенант швырнул допрашиваемую на землю, а затем, встав на одно колено и выхватив из кобуры ТТ, он сунул пистолетный ствол прямо под нос упавшей.

— Повторяю еще раз. Где и когда!?

Сгрудившиеся вокруг налетчики расслабились, опустили оружие и принялись отпускать сальные шуточки, наблюдая за увлекательным процессом допроса. Володя же незаметно подмигнул девушке, с нескрываемым удовольствием отметив расширившиеся от удивления глаза красавицы, а потом резко развернулся и несколько раз выстрелил в окружающих его бандитов, в первую очередь, пытаясь достать самого главного.

Будь лейтенант один, ему бы вряд ли удалось уничтожить всех противников. И никакая внезапность не помогла бы. Один, без опыта, против шестерых, да еще с автоматами — это фантастика. Но залегшие в засаде и не замеченные никем бойцы не подкачали. Как только прозвучали первые выстрелы, Макарыч с Кацнельсоном несколькими прицельными очередями срезали и пулеметчика, и остальных бандитов. Благо, что лейтенант упал, прикрывая собой девушку, а ее напарник и так уже лежал на дороге и вскочить не пытался. Так что завалить не ожидавших нападения боевиков, не задев при этом никого из своих, оказалось задачей не слишком сложной.

Наступившую после выстрелов тишину прервал скрежет стартера и гул ожившего двигателя. Оказывается, в стоявшем позади "автобусе" еще оставались живые налетчики. Но, видимо, проникшись столь скорой расправой над сотоварищами, они решили в драку не лезть, а попытались быстро и очень решительно смыться. Однако сегодня фортуна была явно не на их стороне. Когда черная коробка на колесах, вихляя задом и поднимая клубы пыли, на всех парах рванула к лесу, на дорогу метрах в двухстах от места боестолкновения вылетел знакомый Т-70 под номером "236". Крутнувшись на месте и слегка довернув орудие, он шмальнул снарядом прямо по несущейся на него машине. Огненный болид насквозь прошил бандитский "автобус", смахнув по пути капот, а заодно и водительское кресло вместе с водителем. Потерявшая управление машина вильнула в сторону и, приподнявшись на двух колесах, свалилась в придорожный кювет.

* * *

Лейтенант стоял на коленях возле обочины. Его уже второй раз подряд выворачивало наизнанку. Конечно, он видел смерть, видел подбитые танки, видел падающие вниз горящие самолеты, видел раненых и даже убитых товарищей. Но все это было где-то там, на земле, кажущейся с высоты птичьего полета такой игрушечной и такой далекой. Словно в кино, словно бы все понарошку. А тут… Ну до чего же положение дурацкое! И перед ребятами неловко.

На плечо мягко легла рука. Девушка. С растрепанными каштановыми волосами и шрамом на губе, в помятой и запыленной гимнастерке, но все равно красивая. Тонкая и гибкая, как лоза, и в то же время твердая, как сталь, — ведь даже бровью не повела, когда сволочам этим в лицо смотрела. И сильная. Наверное. И движется она так, как…как…ух, как же она движется! Володя попытался немного отстраниться, смущаясь собственной слабости, но девушка сжала ладонь, не отпуская плечо лейтенанта.

— Меня Оля зовут.

— Володя, — прошептал летчик, сгорая от стыда и утирая губы рукавом. — Извини…те. Я тут… немного… я…

— Дурачок, — ласково улыбнулась девушка, протягивая лейтенанту фляжку с водой. — Ты же нас всех спас. А это… это ерунда. Так всегда в первый раз бывает.

— Спасибо, — Володя тихо улыбнулся в ответ, ополоснул лицо и медленно поднялся, разворачиваясь к собеседнице. — Спасибо. Я… в норме… Оля.

— Вот и славно, — рассмеялась Ольга, озорно сверкнув зелеными глазами. — Кстати. Вы, товарищ лейтенант, даме чуть руку не сломали, когда ее на землю укладывали, — и вновь заливисто расхохоталась, заметив, что и так слегка покрасневшие уши летчика после этих ее слов стали совсем пунцовыми.

— Ладно, Володя, не смущайтесь. Это у меня всегда так, после стычки смеяться хочется… Пойдемте уж, — девушка взяла лейтенанта за локоть и решительно повела его к машинам.

А у машин уже вовсю распоряжался Винарский. Барабаша он отправил проверять первый автомобиль, тот, который с пулеметчиком, — вдруг в нем еще какой злыдень затихарился. Марика озадачил второй черной коробкой, и тот тут же бросился к перевернувшемуся "автобусу" на предмет посмотреть, "кого и скольких мы там расхреначили". Однако, пока инструктировал Кацнельсона, на глаза попался Синицын, со скучающим видом разглядывающий окрестности из люка мехвода. Этот непорядок сержант вынести не смог и рявкнул на мающегося бездельем бойца. В итоге Синицын принялся активно шмонать жмуров, в живописных позах раскинувшихся на дороге. Нарезав всем задачи и не трогая пока еще не отошедшего от боя лейтенанта, Винарский взялся, наконец, за спасенного красноармейцами парня, резонно посчитав его ценнейшим источником информации об окружающем мире.

— Тебя как зовут-то, братишка? — спросил сержант у привалившегося к колесу паренька, присев перед ним на корточки. Спасенный изумленно озирался, видимо, еще не до конца осознавая произошедшее.

— Антон я. Антон Фомин, боец Красной Армии, — проговорил он ломким юношеским баском. — А Оля где? Ну, сеструха моя.

— Да вон она. С лейтенантом нашим героическим общается, — махнул рукой сержант и продолжил. — Так откуда, говоришь, вы тут взялись?

— Как откуда? — удивился парень, перестав, наконец, мотать головой. — Из Иловли мы. Неужто не знаете?

— Так откуда ж нам знать? Мы же не местные.

— Да? — юноша недоверчиво покосился на танкиста. — Так ведь форма на вас такая… правильная, да и этих вы сразу… того. Вы же вроде танкист, товарищ сержант.

— Ну, что не моряк, это точно, — ухмыльнулся Винарский. — А вот твое обмундирование, боец, у меня сомнение вызывает. Петлицы малиновые, а кант зеленый. Ремень не тот и карманы не на месте. Да и звезды полковничьи на рукаве — это уж совсем ни в какие ворота не лезет.

— А мы все так одеваемся, — ошарашенно пробормотал парень. — Как эти подонки власть здесь взяли, так мы свою форму сделали. Такую, чтоб сразу своих видеть. Мы теперь Красная Армия, как в Великую Отечественную. Раньше у нас тут много реконструкторов было, вот и пригодилась форма старая.

— В Великую Отечественную, значит, — проговорил сержант задумчиво и, поднявшись во весь рост, обернулся к девушке и лейтенанту. "А лейтенант — молодец. Дурак, конечно, но все равно молодец. Герой".

Глядя на парочку, возвращающуюся от обочины к застывшим на дороге машинам, он мысленно улыбнулся: "Все, попал наш лейтенант. Видок у него, как будто мешком по башке стукнули. Такой только у влюбленных и бывает. И девчушка тоже, вон как глазами стреляет. Ох, хороша чертовка". Сам сержант, хоть и был роста небольшого и атлетическим сложением не отличался, предпочитал женщин статных, таких, чтобы и спереди, и сзади все было ого-го. Да и мехвод его, бывший сельский тракторист Серафим Барабаш, в этом разрезе всегда поддерживал командирские предпочтения. Однако тут танкист не мог не признать, что барышня и впрямь оказалась симпатичной, стройной, как раз для лейтенанта. "А неплохая из них пара получится. Одобряем".

— Ну, как вы, товарищ лейтенант? — поинтересовался сержант у летчика. Тот в ответ только пожал плечами, слегка покосившись на девушку, продолжающую держать его за локоть. В этот момент к Винарскому подрысил Кацнельсон, задыхаясь от усердия и быстрого бега.

— Один там был, товарищ сержант. Готовый. Только сапоги от него и остались.

— Ну и хорошо, — подытожил командир. — А вас, барышня, как звать-величать? — он вновь повернулся к девушке.

— Ольга, — с небольшой заминкой ответила та, недоуменно сравнивая значки на петлицах у вопрошающего и того, кто стоял рядом с ней.

— Он старший, — глухо пояснил лейтенант.

— Понятно, — Ольга кивнула и закончила уже по всей форме. — Ольга Фомина. Младший сержант Красной Армии.

— Сержант Винарский. 12-я танковая бригада РККА.

— Танковая бригада? — удивилась девушка и тут же, опомнившись, извинилась. — Простите, товарищ сержант, не знала просто, что у нас танки есть. Да, кстати, бросьте вы это, — она поморщилась и указала взглядом на Синицына, собирающего оружие убитых бандитов. — Кустарщина же китайская. Из них стрелять невозможно. Отказ за отказом.

Винарский кивнул бойцу, и тот бросил на землю все собранное с налетчиков барахло.

Антон, брат Ольги, все это время продолжал сидеть на земле, опираясь спиной на высокое колесо изрешеченного пулями автомобиля. Болела голова, да и позвоночник постреливал от каждого неосторожного движения. Все же бандиты успели слегка попинать его ногами, пока их не завалили эти странные бойцы в до боли знакомой форме. Удивительно, но юноша всем сердцем чувствовал что-то родное в тех парнях, что стояли рядом с сестрой. И вроде бы ничего особого в них нет, и сами они ненамного старше Антона, но лица! Лица их, обветренные, усталые, запыленные, словно бы освещались изнутри какой-то верой, верой в то дело, которому только и стоит посвящать свою жизнь, всю до конца, без остатка. И правдой. Правдой, что стоит у них за плечами. Чем-то они были похожи на дядю Сережу, заменившего Ольге с Антоном погибшего девять лет назад отца. Тот тоже, бывало, сжимал губы и хмурил брови, почти как этот сержант-танкист. Или, например, лейтенант, немногословный и чуть смущенный, но как же лихо он с "фашиками" разобрался. И двое красноармейцев в х/б. Стоят спокойно и как будто расслабленно, но в то же время внимательно и цепко следят и за кустами, и за лесом, да и что греха таить, его, Антона, тоже из виду не выпускают. А вот еще один танкист в разорванном шлеме и с рукой на перевязи, вылезающий из трофейного "Гелена". Кряжистый и спокойный как слон, но автомат на плече висит так, что в любую секунду готов поймать цель и залить свинцом вражину. "А, кстати, зачем ему этот календарь?".

— Командир, — слегка напряженным голосом произнес Барабаш, протягивая сержанту раскрашенный яркими красками глянцевый лист. — Глянь-ка на это.

— Чего это? Это календарь такой что ли?… Ага… год деревянной… козы… — брови Винарского в изумлении поползли вверх, и он непонимающе уставился на Макарыча. — Какой еще на хрен козы? Что за бред, Макарыч?

Но Макарыч в ответ лишь пожал плечами, закатил глаза и принялся невозмутимо разглядывать какую-то точку на небе, предоставляя командиру право самому принимать решение. Сержант свернул лист в трубочку, несколько раз качнулся с пятки на носок, а затем ударил этой своеобразной бумажной дубинкой себя по колену и хорошо поставленным голосом отдал приказ:

— Младший сержант Фомина. Остаетесь здесь, с братом. — и, больше ничего не объясняя, развернулся, решительно махнул рукой своим бойцам и зашагал к стоящему невдалеке танку. Синицын с Кацнельсоном переглянулись и поспешили за командиром, за ними последовал ухмыляющийся Барабаш. Крайним ушел Микоян, ободряюще улыбнувшись девушке напоследок. Ольга с недоумением посмотрела им вслед, а затем присела рядом с братом и принялась его ощупывать на предмет повреждений. Лейтенанту очень хотелось остаться, он с досадой воспринял приказ командира, но все же приказ есть приказ, пусть даже командир младше тебя по званию. "В конце концов, мы пока еще никуда не ушли", — подумал Володя и повеселел. — "Черт. Какая же она все-таки… славная".

* * *

— Ну, что скажете, мужики? Что делать будем? — Винарский смотрел на свой отряд насмешливым взглядом.

Бойцы отреагировали на календарь по разному. Синицын округлил глаза, матюгнулся вполголоса и почесал затылок. Кацнельсон отчего-то сильно возбудился и принялся нервно подпрыгивать на месте, почти как школьник, который знает ответ на вопрос, но при этом никак не может привлечь внимание учителя. Лейтенант же откровенно обрадовался, хотя всеми силами старался сохранять вид невозмутимый и солидный. Макарыч… Макарыч все свои эмоции, видимо, оставил еще в "автобусе" и сейчас был больше занят сломанной рукой, чем размышлениями о парадоксах бытия. Глянцевый лист с календарем на 2015-й год спрятали в недрах боевого отделения, дабы он более не смущал никого из красноармейцев своим вызывающим видом, а заодно и для сохранения документа в качестве вещественного доказательства странного казуса, приключившегося с экипажем легкого танка.

— Молчим? Ну что ж. Тогда будем высказываться по очереди. Начинай, Марик.

— Товарищ сержант. Это… это же прорыв в науке, и вообще, — Кацнельсон кипятился так, словно он лично организовал туннель в пространстве-времени и теперь вынужден доказывать бюрократам-начетчикам необходимость продолжения исследований. — Мы просто права не имеем оставлять все как есть. Нам надо здесь все как следует изучить, записать. Может, даже…

— Понятно, — перебил его командир. — Значит, ты за то, чтобы остаться. Поехали дальше. Гриша?

Синицын перестал чесать затылок и отрапортовал с бесхитростным видом:

— Товарищ сержант, я за то, чтоб назад… Фрицев бить.

— Хм, доходчиво изложил, красноармеец. Макарыч, что скажешь?

— Знаешь, командир… Заманчиво, конечно, погулять здесь немножко, глянуть, что к чему. Да и знать, чего тут в будущем было, Советской власти не помешает. Вот только как-то оно так не очень… А вдруг то, что нет нас там, на войне, и войну мы из-за того проиграем… Может, только от нас и зависит, одолеем немца али нет… Да и чего тут скажешь. Я с Гришкой согласен. Нечего нам здесь делать. Домой, командир, вертаться надо. Взад по овражку прокатимся, проход найдем и туда.

Сержант задумался, кинул взгляд на машины, где остались девушка с парнем, о чем-то тихо переговаривающиеся и время от времени посматривающие на пятерку странных бойцов, и обратился к летчику:

— Ну а вы, товарищ лейтенант?

Лейтенант молчал примерно с минуту. Володя действительно не знал, как следует поступать в такой ситуации. Не говоря ни слова, он стоял и смотрел на степь, уходящую куда-то далеко-далеко, за горизонт, туда, где небо встречается с землей, растворяясь в ней, как день, исчезающий в сумраке подступающей вечерней прохлады. Взлетит ли он когда-нибудь еще в это солнечное небо или теперь всегда будет вынужден ходить по земле, забыв о пьянящем восторге полета? И смогут ли они вообще вернуться обратно, на ту войну, где он уже один раз погиб? Да-да, не стоит себя обманывать — на самом деле погиб в искореженном, изломанном снарядами и пулями Яке.

Летчик перевел взгляд на стоящих рядом бойцов.

Марик и Гриша. В чем-то похожие, почти такие же, как он. Молодые ребята, наверняка, комсомольцы. И хотя сами, видать, парни не промах, но на командира смотрят как положено, без тени сомнения, словно точно знают, что именно он вправе послать их на смерть. В любую секунду. Туда, откуда не возвращаются. Но ведь верят, верят, что не зазря. "А я даже фамилий их не знаю. Ну да ничего, дело поправимое".

Макарыч. Имя у него интересное, старорежимное. Серафим, кажется. Серафим Макарович. Этот мужик тертый, хитрован, каких поискать. Зато надежный. Как скала среди водопада. Если такой позади встанет, за спину можно не волноваться. Идеальный ведомый. И в жизни, наверное, многое повидал. Лет тридцать ему, не меньше. Или меньше? Да уж, видно, и вправду говорят, что на войне молодеют редко — седина на висках просто так не появляется.

А командир что? Сержант-танкист, с самого первого дня воюет, опыта столько, что на всех пятерых хватит. И интересно, почему он до сих пор сержант? Командиры танков сейчас почти все лейтенанты, ну или, на худой конец, старшины. Хотя… Черт его знает, может, независим слишком, да и душой кривить не привык — начальство таких всегда ценит, но не балует. И ведь не зря затеял он разговор этот. Не зря. Наверняка ведь, давно уже все решил для себя, ну, как поступать будем. Но все-таки спросил каждого. Зачем? "А затем, товарищ лейтенант, что он и есть командир, и в ответе он за каждого из нас, и знать он должен про каждого, и уверен быть должен в том, что не повернет никто в сторону, когда приказ будет. Вот так вот, лейтенант. Учись".

— Я считаю, — медленно произнес лейтенант, глядя прямо в глаза Винарскому, — мы здесь не случайно. Думаю, там, на нашей войне, мы уже погибли, и, возможно, возвращаться просто некуда. Но мы все равно вернемся. Выполним боевую задачу. Здесь. И вернемся.

— Уверен?

— Уверен… товарищ командир.

Сержант улыбнулся. "Молодец лейтенант. Хорошо разложил. И чинами не меряется. Правильный парень".

— Ну что ж, бойцы. Слушай тогда боевой приказ. В условиях изменившейся обстановки я, сержант автобронетанковых войск Евгений Винарский, принимаю на себя командование сводным отрядом Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Ввиду временных трудностей, связанных с определением противника, его местоположения и… — тут Евгений запнулся, а потом махнул рукой и продолжил уже по-простецки. — Короче, так, мужики. Гриша — в танке. Марик — наблюдаешь за дорогой. Макарыч — за тобой лесополоса. А мы с лейтенантом будем сейчас разбираться, с кем тут вообще воюет Красная Армия. Понятно, бойцы?

— Понятно, — отозвались те нестройным хором.

— Что это еще за мычание!? Вы бойцы Красной Армии или землекопы кладбищенские? — рявкнул сержант, состроив грозную мину.

— Понятно, товарищ командир! — дружным хором грянули бойцы в ответ, явно повеселев от какой-никакой, но все же определенности.

— Другое дело, — ухмыльнулся Винарский и, мотнув головой лейтенанту, двинулся в сторону притулившихся у обочины автомобилей. Летчик последовал за ним, слегка волнуясь в преддверии непростого разговора. Однако сержант, которому требовалась, в первую очередь, информация, дипломатию разводить не стал. Подойдя к машинам, он с ходу и без затей приступил к решению основной проблемы:

— Ну, товарищ Ольга… хм… виноват, младший сержант Фомина… докладывайте, что тут у вас неладного происходит. Только кратко и по существу. Времени мало — нам до конца дня еще фашистов победить нужно…

* * *

Сказать, что Ольга была ошарашена, означало не сказать ничего. Возможно, это покажется странным, но она отчего-то сразу поверила бойцам с танком из 1942-го. Поверила, видимо, потому, что в свое время читала книги, разнообразную фантастику, пока та была еще доступна. Темпоральный перенос. Какая банальность, об этом только ленивый не писал. И какое-то время ей действительно хотелось, чтобы сюда, к ним, явились "герои былых времен" и одним своим видом разогнали бы всю ту нечисть, что расползлась по родной земле и грабила, убивала, насиловала. Но одно дело быть готовой поверить в чудо, а другое — узреть это чудо собственными глазами.

…"Гелендваген", гордость немецкого автомобилестроения тридцатилетней давности, "позаимствованный" у теперь уже ничего не возражающих бандитов, хоть и был немного исклеван пулями, но оставался на ходу. Белая же Тойота, на которой Ольга с братом пытались удрать от "фашиков", восстановлению, увы, не подлежала. Мало того, что на "посту" машине пробили бак и умная система вырубила подачу топлива, переключившись на электромоторы, так потом еще в процессе вразумления негодяев в камуфляже ей разворотили рулевые тяги, а кузов, тот вообще превратился в дуршлаг — им теперь только, ха-ха, "вермишель отбрасывать". Но ничего, до нужного места можно и на покоцанном рыдване добраться, благо тут совсем недалеко. А что это значит? Да ничего особенного. Просто трофейную машину ставим во главу колонны, танк — замыкающим, и вперед, на север. Поворот ключа зажигания. Немецкий мотор начинает басовито гудеть, советские движки отзываются негромким рыком, и кавалькада, состоящая аж из двух транспортных средств, трогается в путь. Ну что ж, начало положено, первый по списку пункт назначения — существующая лишь на бумаге воинская часть с очень простым названием. "Энская"…

Слегка наклонившись вперед, девушка сидела в кресле водителя черного джипа и сосредоточенно следила за дорогой, стараясь вести машину плавно, без лишних разгонов и торможений. Полулежащий на заднем сиденье Антон, похоже, получивший в короткой стычке сотрясение мозга и, возможно, еще какие-то не видимые глазу повреждения, болезненно морщился на каждом ухабе, стараясь, правда, не демонстрировать окружающим свое не самое лучшее состояние. Танк, идущий сзади, никак не мог тягаться в скорости с автомобилем, так что их небольшая колонна не ехала, а, можно сказать, плелась черепашьим ходом по разбитому асфальту в сторону заброшенного военного городка, расположенной к северо-западу от Сталинграда. Конечно же, никто из власть предержащих не собирался возвращать городу-герою его славное имя, но Ольге и в голову не могло прийти называть его как-то иначе. Пусть даже и вполне себе нейтральным Волгоградом. Жаль только, что вместе с именем он потерял и часть доблести своего выстоявшего в боях предка, польстившись на сладкие посулы "светочей свободы и демократии", и потому превратившись со временем в арену сражений, усердно не замечаемых как нынешней российской властью, так и всем "цивилизованным миром". Впрочем, арена — это слишком громко сказано. Так, обычная "зона". Зона проведения контртеррористической операции. Включающая в себя всю излучину между Волгой и Доном. И, кстати, областей таких на карте России оказалось немало. Десятка два, как минимум.

* * *

Началось же всё, как полагала сама Ольга, еще в 2008-м, в августе. Сперва какая-то совершенно непонятная катастрофа с самолетом премьера, летящего в Пекин на церемонию открытия Олимпийских игр. Потом столь же несуразный не то теракт, не то просто несчастный случай (на этот счет СМИ кучу версий накидали) с только-только вступившим в должность президентом. И сразу после этого грузинское вторжение в Южную Осетию, а чуть погодя и в Абхазию. И застывшие в боевой готовности части 58-й армии, так и не получившие приказ войти в Рокский туннель. А дальше больше. Стертый с лица земли Цхинвал, разрушенные Сухум, Гагра и Гудаута. Гибель главы МЧС, пытающегося организовать эвакуацию беженцев. Опустившийся ниже плинтуса авторитет некогда великой страны. Подавленные случившимся граждане. Всеобщее колоброжение в умах. Борьба за власть, хоть и подковерная, но предельно ожесточенная и яростная. Завершившаяся исключительно "честными, демократическими, полностью соответствующими строгим международным нормам" выборами нового президента. Того самого, что на волне народного возмущения выскочил откуда-то как чертик из табакерки и тут же принялся бить себя пяткой в грудь, представляясь для одних борцом с коррупцией и патриотом, а для других — радетелем либеральных свобод и общечеловеческих ценностей. И который уже через месяц после инаугурации заявил о том, что России не нужен Кавказ, не нужен Калининград, не нужны Сахалин и Курилы, да и шельф арктический лучше бы под международный контроль передать. И вообще, какая-то она уж слишком большая, эта Рашка, управлять ею тяжело, оптимизировать бы надо. Короче, новый "парад суверенитетов" во всеуслышание объявил. И понеслось…

За пару лет после этого "знаменательного" события в Волгоградской области сменилось аж пять губернаторов. Из них самым "хитрым" оказался последний, сумевший грамотнее прочих лизнуть начальственный зад, сообразив, что и на местах разделяться надо, и потому успевший провести через областную думу закон о современных принципах местного самоуправления. В итоге территория области превратилась в эдакое лоскутное одеяло. И формально подчиненные губернским властям администрации городов, районов и весей тут же пустились во все тяжкие. Каждый творил что хотел. Многие даже полицию свою завели и вооруженные силы мелкотравчатые. Впрочем, губеру всё это было по барабану — освободившись от лишних обязанностей, он принялся очень активно осваивать новую профессию. "Федеральный сосальщик" обзываемую. То бишь, вовсю сосал деньги (те, которые дотациями считаются) из федерального бюджета на собствен… пардон, региональные нужды. А для этого приходилось участвовать во всех организуемых центральной властью кампаниях. Например, по приему вынужденных переселенцев из… э-э… оттуда, откуда скажут. Потом по выселению тех же самых переселенцев. Естественно, в целях защиты коренного электората от засилья разных там всяких. Потом надо было защищать этих всяких от чересчур уж раздухарившихся местных жителей. Затем уже аборигенов оборонять. Ну и так далее, до полного и окончательного абсурда, когда формально по всей области — режим чрезвычайного положения и контртеррористическая операция. Никто, правда, эту самую операцию проводить не собирается — армию развалили до состояния кадрированных бригад, полиция, связанная по рукам и ногам новыми ведомственными инструкциями, больше сама себя охраняет, но денежки-то текут, пусть и совсем тоненьким ручеечком, но ведь текут же. А что при этом почти все предприятия прекратили работу, общественный транспорт не ходит, больницы и школы позакрывались, электричество и вода лишь в правительственный район подается да в аэропорт иногда, так это ерунда. Главное — плановый дефицит бюджета не превышать и вовремя демонстрировать центру свою приверженность курсу жесткой экономии. Чтобы как в Европах, понимаешь.

И, кстати, многие жители покинули Волгоград и примыкающие к нему поселки не только из-за вакханалии с "беженцами", а еще и потому, что просто негде стало работать и жить соответственно стало не на что. Перебирались кто как может и кто куда может. Кто "за бугор", кто в Москву, кто в соседние регионы, а кто-то, как брат и сестра Фомины, обосновались в Иловле. И поначалу все у них шло довольно неплохо. Неплохо, если, конечно, сравнивать с теми, кто вообще никуда добраться не смог. На всех дорогах в ту пору орудовали многочисленные шайки, одни под вывеской полиции, другие из якобы казаков, третьи представлялись местными "дружинниками", остальные же откровенно бандитствовали, и, в лучшем случае, дело ограничивалось только дорожным "налогом", а в худшем… о худшем лучше не вспоминать. Но пятнадцатилетней Ольге и одиннадцатилетнему Антону тогда действительно повезло. Дядя Сережа, еще служивший тогда техником на аэродроме, угнал из одного заброшенного военного городка старый БТР и на этом восьмиколесном сарае, без вооружения, но зато с противопульной броней, довез двоих подростков, а заодно еще три семьи, до более-менее на тот момент спокойных мест, проскочив на бронированной машине все "засады" новоявленных "романтиков с большой дороги". В Иловле Сергей Васильевич Бойко поселился вместе с потерявшими родителей Фомиными на окраине, в покинутом прежними хозяевами небольшом домишке.

* * *

Анна, мать Ольги и Антона, умерла, когда сыну только-только исполнилось два, а дочери — шесть лет. Неизвестная лихорадка, то ли африканская, то ли пришедшая откуда-то из юго-восточной Азии, за неделю спалила молодую женщину, не успевшую дожить даже до тридцати. Отец, капитан милиции, пытаясь унять боль утраты, замкнулся в себе и почти не обращал внимания на детей. А в ноль шестом он ушел вслед за Анной. Погиб при исполнении служебного долга — так, по крайней мере, было написано в коротком некрологе. Воспитанием детей занимался живущий по соседству дядя Сережа, дальний родственник по материнской линии. Военный пенсионер Сергей Васильевич был холостяком. Жена его, не пожелавшая тратить лучшие годы жизни на не оправдавшего завышенных ожиданий неудачника, ушла от супруга уже через пару лет после свадьбы. А поскольку сам он, как оказалось, принадлежал к редкой породе однолюбов, то весь свой не растраченный и отвергнутый женой запас любви перенес на детей Анны, его то ли двоюродной внучатой племянницы, то ли троюродной сестры жены двоюродного дяди — разобраться в этих запутанных родственных связях никто так до конца и не смог. И Ольгу, и Антона он считал не просто родственниками, а чуть ли не самыми близкими ему людьми, и потому после гибели их отца Николая окончательно взял осиротевших детей под опеку, переселив их к себе, в небольшую квартиру на шоссе Авиаторов, доставшуюся по наследству от деда и потому не попавшую под раздел совместно нажитого имущества. Бывшая супруга аэродромного техника оказалась дамой весьма практичной и не стала ввязываться в безнадежную тяжбу, удовольствовавшись всем остальным барахлом, как движимым, так и недвижимым, и тем самым сэкономила отставному военному огромное количество нервных клеток. За это и за то, что развод прошел без скандалов, Сергей Васильевич остался своей бывшей благодарен и зла на нее не держал, бросив все силы на воспитание Ольги и Антона.

Правда, воспитателем он оказался своеобразным, игрушек не покупал, а мастерил их сам из подручных материалов, стараясь приобщить к этому занятию и ребят. Читал детям книги, причем чаще всего не беллетристику, а историческую и научную литературу. Заставлял учиться не только в школе, но и дома, заодно прививая навыки работы с разнообразными техническими устройствами. Плюс ежедневная зарядка, пробежки по пересеченной местности и умение обращаться с оружием, как с холодным, так и с огнестрелом — в условиях неспокойного мира население стремительно вооружалось и запасалось боеприпасами. Не совсем легально конечно, но, как говорится, хочешь жить — умей вертеться. И люди вертелись. Кто как мог.

Ну а потом случился кризис. Который впоследствии получил название "БАК-катастрофа". В том же 2008-м всё произошло, 19 сентября. Во время тестового запуска Большого Адронного Коллайдера в швейцарском Церне. Вроде бы ерунда какая, ну авария, ну эксперимент неудачный — так что? Никто бы и не заметил, но, увы, пакость там одна приключилась. Глобальная. Ученых в том вина была или не ученых, сейчас уже и не важно. Главное — результат. Все нефтяные поля мира опустели практически одномоментно — нефть и газ ушли на сверхнизкие горизонты, и как их оттуда извлечь, нынче одному богу известно. Возможно, лет через двадцать-тридцать найдется решение, а пока — увы, на уголь и альтернативные источники энергии нужно переходить. Очень и очень быстро. Плюс биотопливо и натуральные масла активнее использовать. И кто первым это успеет сделать, тот и выйдет в лидеры. Лидеры нового мира.

* * *

Самолеты в российском воздушном пространстве почти не летали — банально горючки не было. Нефтяной голод катком прошелся по всему шарику, разрушив "эффективную" экономику стран Залива и других экспортеров "черного золота", наподобие России, новые "демократические" правители которой даже после начала кризиса продолжали гнать на экспорт ресурсы, теперь уже из стратегических запасов, получая назад лишь раскрашенные фантики и бодрое похлопывание по плечу в награду за вклад в "общечеловеческую" копилку.

В итоге наши западные "друзья и партнеры" могли только радостно потирать руки, глядя на безумные пляски идиотов, но, к несчастью для Запада, новый кризис оказался гораздо серьёзнее, чем представлялось вначале, и потому через какое-то время участникам "мирового хозяйства" стало не до смеха над странными русскими. А прилетело всем, прямо скажем, неслабо. Даже Штаты и крупные европейские игроки по максимуму затянули пояса, правда, не на талиях власть имущих, а, в основном, на шеях собственных граждан. Волна конфликтов и разборок прокатилась от Токио до Лондона, и от Стамбула до Акапулько, смывая лишние рты с арены "глобального рынка".

В излучине же Волги и Дона всё шло своим чередом. Граждане искали, чем бы заняться, то бишь, выживали, кто как мог. Власти демонстрировали откровенный пофигизм. А самые горластые и беспринципные изо всех сил пытались пробиться к оскудевшей "кормушке", работая на пути к оной кто языком, кто локтями. Больше всех в этом деле преуспели так называемые "борцы с инородцами". "Хватит кормить Кавказ! Хватит кормить Среднюю Азию!", а чуть погодя — "Хватит кормить Москву!".

Последний лозунг пришелся по душе всем. Всем, кто так или иначе жаждал хоть немножечко "поцаревать" без оглядки на столичных бонз. Областная администрация в ответ на пару невразумительных запросов из Москвы изобразила из себя классическое обезьянье трио (не вижу, не слышу, молчу в тряпочку и вообще, "глас народа — глас божий"). А непримиримые "русские националисты", наплевав на "межэтнические" разногласия, как-то очень быстро сошлись со столь же непримиримыми представителями диаспор, организовав совместные "охранные отряды" ("охотки" на сленге). И в итоге сложилась довольно странная ситуация. Высшие губернские чины официально заявляли, что полностью контролируют процесс, но при этом стыдливо закрывали глаза на "шалости" набирающих силы бандитов. А те, в свою очередь, постепенно встраивались во власть, тихой (и не очень) сапой продвигая своих людей на все ключевые должности. Последнему, кстати, зарубежные "правозащитники" очень хорошо поспособствовали, намекнув губеру, что не стоит "ограничивать активность граждан". А если кочевряжиться начнет, враз всех грантов лишится, на продвижение "демократии" выделенных. То есть, лучше бы он, губернатор, местных террористов урезонил, "Красной Армией" обзывающихся, всех этих бывших вояк да тупую молодежь, толерантности не обученую.

"Что? Сил не хватает? В таком случае, господин областной голова, не мешайте народным дружинникам из "охоток". Пусть тогда они поддерживают порядок во вверенном вам регионе. И полицию им в помощь направьте. Сами ведь знаете, бороться надо с терроризмом. В какие бы тоги он ни рядился. И пожестче, пожестче. Нечего миндальничать. Весь мир на вас смотрит… Что вы говорите? Идеология у "охотников" фашистская? Ерунда. Во-первых, не фашистская, а отвечающая вызовам времени, пусть даже и свастику они на стенах рисуют. Тем более, что состав отрядов вполне себе… э-э… мультикультурный. А во-вторых, неважно, какого цвета кошка — главное, чтоб мышей ловила. Короче, вы нас поняли, господин губернатор. Работайте…"

* * *

Весь этот геополитический расклад Ольга вполне доходчиво, хотя и несколько сбивчиво, выложила бойцам второй мировой, присовокупив к нему еще и небольшой экскурс в историю второй половины двадцатого и начала двадцать первого веков. Бойцы на удивление спокойно восприняли рассказ о произошедших за семьдесят с лишним лет событиях в стране и мире, и даже новость о крушении СССР в 91-м не вызвала у них сильных эмоций. Только Барабаш зло сплюнул при упоминании о предательстве ленинского наследия:

— Прав был товарищ Сталин. Никуда классовая борьба не делась. Никогда эти сволочи не уймутся, пока всех рабочих и крестьян рабами не сделают.

Сержант же, прояснив для себя текущую ситуацию, осклабился и с чувством припечатал:

— Прям как в Гражданскую. Тут белые, там зеленые, а там вообще… серо-буро-малиновые какие-то. Да только вот хрен им с маслом! Красная Армия всех сильней! — при этом сильно хлопнув по плечу стоявшего рядом красноармейца. — Как, Марик? Осилят потомки?

— Ага, осилят, — радостно ответил тот, слегка присев под тяжелой командирской дланью.

Еще большее оживление вызвал рассказ девушки о самых последних событиях, а точнее, о том, что два года назад у местных "фашиков" появился вожак, принявший их под свою руку и назначивший себя, ни много, ни мало, "фюрером" народных дружин. При упоминании должности новоявленного "предводителя" бойцы хищно переглянулись и уже, не сговариваясь, постановили:

— Пока мы этому уроду кое-чего лишнего не отрежем, назад не вернемся. А то стыдно будет потом детям рассказывать, что, мол, рядом были, а сволочь эту за вымя так и не дернули…

И вот теперь колонна из танка и трофейного джипа потихоньку пылила по дороге в сторону старой военной базы, где, по словам Ольги, их должен был ждать дядя Сережа. Точнее, Сергей Васильевич Бойко, один из руководителей местной "Красной Армии". Да еще какая-то таинственная Леся обещалась подскочить. В качестве техподдержки.

* * *

Девушка вела машину уверенно и аккуратно, осторожно объезжая попадающиеся на пути выбоины. На заднем сиденье рядом с Антоном расположились Макарыч и Марик. Серафиму, также, как и Антону, Ольга вколола пару кубиков обезболивающего из походной аптечки, так что повеселевший Макарыч уже не хмурился на окружающих, а довольно щерил выбитым в овраге передним зубом на проплывающие за окном столбики с незнакомыми дорожными указателями. Комфорт в "Гелене" был, конечно, не идеальным, но все равно, танк по плавности хода и близко не стоял рядом с трофейным внедорожником, и потому бойцы, попросту говоря, отдыхали в просторном салоне машины, борясь со сном под убаюкивающее покачивание кузова. Сидящий на месте переднего пассажира лейтенант напряженно смотрел вперед, не отрывая взгляд от дороги. Удивительно, но подобное поведение летчика Ольге почему-то казалось очень обидным. "Вот ведь вредина", — думала она, искоса поглядывая на соседа. — "Сидит, как истукан. Ну, давай, давай, повернись. На секунду. Ну что тебе стоит". И, словно отвечая на мысленный призыв, лейтенант действительно коротко и как бы невзначай глянул на свою спутницу, но тут же резко отвернулся. Щеки его при этом слегка запунцовели. Ольга улыбнулась про себя, и ей вдруг стало так хорошо и радостно, как будто бы она вновь окунулась в тот сказочный и прекрасный мир детства, где все друг друга любят, где нет ни горя, ни страданий, где все еще живы. Вспомнилась мама. Светлый летний парк. Родители, веселые и счастливые, ведут маленькую Олю по тенистой аллее. Мама катит коляску с Антошкой, а папа протягивает дочке половинку персика. И персик этот такой сладкий, и сок от него течет по щекам, и мама хмурится, вытирая дочери рот салфеткой, и ругает папу за то, что руки у малышки немытые, а папа смеется и дает Оле вторую половинку…

"Черт", — предательски проступившие в глазах слезы застилают взгляд, мешая следить за дорогой. — "Дура. Нашла, когда сантименты разводить". Дотронувшись пальцами до уголков глаз, будто бы убирая невидимую пылинку, Ольга вновь покосилась на лейтенанта. "Вроде не заметил. Ну все, хватит романтики. Скоро уже на месте будем… А все-таки хороший он парень, в такого, наверно… влюбиться можно".

— Подъезжаем, — голос девушки вывел сидящих сзади бойцов из созерцательного состояния, и они загремели оружием, устраиваясь поудобнее.

— Где? — глухо спросил лейтенант, поворачиваясь, наконец, к Ольге.

— Вон там, за вторым корпусом остановимся. Дальше я сама — надо подходы проверить. И из машины лучше выйти. А то мало ли что.

* * *

…Автомобиль с бойцами, миновав раскрытые настежь ворота и полуразрушенный КПП, проехал еще метров двести и остановился возле длинного двухэтажного здания — по виду типичной казармы. Спустя пять секунд туда же подкатил и танк.

Напротив казармы, за узкой полосой выцветшего газона располагалась заасфальтированная площадка исключительно строгой прямоугольной формы, моментально распознанная красноармейцами как плац. Разметка, правда, на нем давно уже стерлась, возвышающаяся на противоположной краю трибуна изрядно осела и покосилась, асфальт был выщерблен, а сквозь многочисленные трещины в покрытии пробивалась трава. Позади трибуны, недалеко от проломленного во многих местах забора мирно ржавела какая-то автотехника. Со спущенными колесами, побитыми фарами, ободранными кузовами, и вообще, эти транспортные средства сильно напоминали брошенных хозяевами псов, бесцельно доживающих свой век на старой помойке. Вылезшие из внедорожника бойцы заозирались, с интересом рассматривая машинерию будущего, а Ольга, ободряюще махнув им рукой, побежала куда-то вглубь территории.

Лейтенант проводил ее грустным взглядом, потом вздохнул и, прикрывшись ладонью от солнца, посмотрел на небо. Чисто. Только пара пичужек мелькнула в воздухе. Как и говорила девушка, здесь давно уже никто не летает. Ну или почти никто. И все до банальности просто — ни горючего, ни смазочных материалов, ни специалистов для авиатехники нынче днем с огнем не сыщешь.

— Что, товарищ лейтенант, небо зовет? — поинтересовался у летчика Барабаш.

— Да, Серафим. Зовет, — Володя еще раз вздохнул и опустил руку.

— Ну, ничего. Дай бог, все у вас еще будет.

— Бога нет, — засмеялся лейтенант.

— Может, и нет, — легко согласился с ним Макарыч. — Вот на том свете все и узнаем.

— Тьфу, ты. Уж скажешь, так скажешь.

— Да шучу я, товарищ лейтенант. Рано нам помирать еще. Рано.

* * *

Кацнельсон и выбравшийся из танка Синицын во время этого разговора стояли чуть поодаль и активно переругивались на предмет выяснения ТТХ частично "утилизованных" грузовиков.

— Лошадок двести, не меньше, — уверенно говорил Гриша, показывая жестами, как, по его мнению, выглядят эти самые лошади. — До взвода перевозить могут.

— Да какой взвод? Ты что? — не менее уверенно, но гораздо активнее возражал Марик. — Орудия они таскают. А в кузове, максимум, расчет поместится. И вообще, стрелков лучше отделениями возить — меньше потерь будет, если что.

Спор прервал подошедший Барабаш:

— Вы лучше вон туда гляньте, дурилки. Вон на чем нынче пехтура воюет.

Бойцы разом повернули голову в сторону, указанную мехводом. Там, у самого забора, скрытая рядами ржавеющей техники, притулилась еще одна машина, увенчанная башенкой с тонким стволом, похожая на небольшой катер, поставленный сразу на восемь толстенных колес.

— БТР-80, - пояснил наполовину вылезший из "Гелендвагена" Антон. — Старичок. Но ездит…То есть, ездил, — поправился юноша, осторожно опуская ноги на бетонные плиты. — Он здесь уже лет пять как стоит. Калаш с него танковый сняли, КПВТ нерабочий, да и движок уже… того, в хлам.

— Ух ты, красавец какой… Вот это ж я понимаю, — восхитились оба бойца, разглядывая бронированную "игрушку". — Как же он ездил-то, на таких колесах здоровых?

— Да так же, как все. По земле, — снисходительно пробасил Антон, ощущая невольную гордость перед предками. — У нас раньше таких много…было, — продолжил он уже чуть виновато.

Лейтенант тоже повернул голову в сторону бронетранспортера. БТР его, конечно же, впечатлил, но все же не до такой степени, как расположенный совсем рядом стенд. Точнее, те фото, что размещались за стеклом, по какой-то счастливой случайности оказавшимся неразбитым. Обычные картинки из повседневной армейской жизни. Фотографий было много, и почти все цветные, но лишь две из них, самые большие и красивые, по-настоящему привлекли внимание летчика. Те, на которых самолеты. Крылатые машины из будущего. Потрясающие. Фантастические. Слегка отведенные назад руки-крылья, раздвоенное хвостовое оперение, топорщащееся благородным рыцарским плюмажем, чуть склоненные носы-клювы, как бы благодарящие элегантным полупоклоном родившую их землю. Весь их облик, все их рвущие пространство обводы прямо-таки кричали о том, что они рождены для неба. Для неба и боя. Невольно для себя Володя представил спасенную им девушку за штурвалом одной из этих стремительно-хищных птиц. "Как же они похожи. Такие же легкие и такие же… изящные. Изящные и… опасные. И красивые". Не в силах сдержать эмоции, лейтенант шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. "Эх, как бы на таких машинах, да назад, в 42-й. Всех бы гадов в клочья порвали".

Восторг и восхищение, написанные на лице летчика, не остались незамеченными. Брат Ольги, видимо, немного оклемавшись, вылез, наконец, из автомобиля и прислонился к центральной стойке.

— Двадцать седьмые "сушки", — пояснил он Микояну. — Тут у летунов общежитие было. Давно, правда, но всё равно — и здесь отметились, и у нас в отряде их двое было, Петрович и Слава, — и с грустью добавил. — Жаль, погибли потом.

После этих слов Антон прикрыл глаза и слегка наклонил голову, как бы отдавая долг памяти погибшим пилотам. Лейтенант промолчал, лишь тяжело вздохнул, наверное, тоже предаваясь невеселым воспоминаниям. Синицын с Кацнельсоном после слов Антона синхронно сняли каски, а Барабаш стянул с головы разорванный танкошлем и украдкой перекрестился.

— Эй, бойцы, о чем грустим? — крикнул Винарский. Стоя на танковой башне, он внимательно разглядывал окрестности, пытаясь понять, откуда здесь можно ожидать угрозу. За небо сержант сильно не волновался — по словам Ольги, серьезной авиации у бандитов не было, лишь пара каких-то непонятных "вертушек". А вот на земле могли быть проблемы. Прикрываясь кучей старой техники и забором, враг мог незаметно подобраться к танку и натворить много нехороших дел. Однако обзор местности, подтвердивший отсутствие на горизонте противника, вполне удовлетворил Винарского, и он, спрыгнув с брони, подошел к бойцам своего отряда.

— Ну, где наша Ариадна? — спросил сержант Микояна. Но вместо летчика ему ответил Антон:

— Там у дяди Сережи сигналка специальная. Ну и еще кое-что. Так что если всей толпой туда ломанемся, могут быть неприятности.

— А, понятно. Пароль "пуля", отзыв "приклад". Хорошо. Ждем.

К удивлению красноармейцев командир, получив ответ на вопрос, не стал отдавать никаких приказаний, а снова забрался на башню, уселся, свесил ноги в открытый люк и, опершись на поднятую крышку руками, а потом и подбородком, принялся задумчиво смотреть куда-то за горизонт.

Бойцы переглянулись и, не сговариваясь, тут же нашли себе занятие. Синицын с Барабашем отошли к танку и принялись с умным видом ковырять гусеницы, позвякивая нехитрым инструментом, выуженным из ящика с ЗИПом. Кацнельсон забрался на самый верх какой-то решетчатой конструкции, прикидываясь часовым, а лейтенант нырнул в салон "автобуса" и занялся осмотром трофейного пулемета. "Да, интересная конструкция". И даже не сам пулемет, а способ его подъема через люк на крыше. Всего два движения, и он уже готов к бою. Причем стрелками могут быть и водитель, и любой из пассажиров. "Так, а это что? Лента с патронами. Черт, а патроны-то знакомые, 12 и 7, прямо как у Яка для синхронных УБС. Ну надо же…"

— "Утес" это, — пояснил прислонившийся к джипу Антон. — Хорошая машинка. У нас такие тоже есть, парочка. Вот только боеприпасы к ним давно кончились. А у этих, вишь, осталось еще немного. Это хорошо, есть их куда пристроить… прямо сейчас, — добавил он, хитро прищурившись.

Лейтенант хотел было поинтересоваться, куда же еще, помимо трофейного крупняка, собираются пристроить столь ценные патроны "красноармейцы" будущего, но не успел — разговору помешал гулкий рев влетевшего на территорию городка мотоцикла. Появившегося настолько неожиданно, что никто ничего даже сообразить не успел, не то что среагировать. Прямо посреди плаца двухколесный "зверь" резко затормозил и, пройдя несколько метров юзом, остановился, развернувшись почти под прямым углом. Как "гонщик" при этом умудрился и равновесие удержать, и машину не уронить, осталось загадкой.

А уже спустя секунду мотоциклист одним слитным движением заглушил движок, сбросил ногой боковую опору, соскочил с седла и… потянулся. По-кошачьи, словно бы стряхивая с себя накопившуюся за время "гонки" усталость. И только тогда опомнившиеся бойцы ощетинились, наконец, стволами и во все глаза уставились на затянутого в кожу "байкера", в любую секунду готовые открыть огонь и ожидающие лишь команды. Однако команды на бой так и не поступило. Сержант лишь покосился на хорошо знакомого с местными реалиями Антона, но тот не проявил абсолютно никакого беспокойства ни по поводу мотоцикла, ни по поводу того, кто на нем прибыл.

Еще через пару секунд "байкер" снял с головы защитную "сферу" и…

— Баба! — выдохнул Барабаш, узрев длинную косу, скользнувшую из-под шлема.

— Твою мать, — прошептал сержант, а затем, с трудом возвращая челюсть на место, добавил внезапно охрипшим голосом. — Богиня.

— Ага. Афина Паллада и Афродита. В одном флаконе, — вытянув тощую шею, подтвердил Кацнельсон и, толкнув локтем Гришу, тихо пробормотал. — А командира-то нашего, похоже, того, сразили. Наповал.

— Не сразили, а сразила, — поправил товарища Синицын, растянув губы чуть ли не до самых ушей, смешно оттопыренных.

Но Винарский подначек бойцов не заметил. Танкист попросту не слышал, о чём они говорят. Ошалевшими глазами он всё смотрел и смотрел на "гонщицу" в мотокомбезе. Растерянно и потрясенно, не в силах оторвать взгляд. Впрочем, даже если бы такое желание и возникло, сержант всё равно не смог бы его исполнить. Ему казалось, что на эту девушку можно смотреть бесконечно, задыхаясь от странного, ни на что не похожего, неведомого ранее чувства.

А "гонщица" тем временем подошла к бойцам и остановилась. В десяти шагах от замерших в ступоре красноармейцев. Выглядела она и впрямь потрясающе. На вид лет двадцати пяти, в облегающем комбинезоне из плотного, похожего на кожу материала черного цвета, с серо-голубыми защитными вставками, в высоких ботинках на прочных рантах и лихо заломленном набок лазоревом берете с кокардой, который девушка надела сразу как только шлем сняла. Выпадающая из-под головного убора прядка густых темно-русых волос мягко искрилась на солнце, чуть прикрывая лоб, делая ее и без того огромные голубые глаза еще больше, еще ярче, еще притягательнее. И коса… ее коса до пояса… М-да. Это было нечто.

— Здрасьте, — насмешливо произнесла обладательница роскошной косы, по-приятельски кивнув Антону, а затем с интересом оглядела всех остальных, остановив в конечном итоге взгляд на сержанте. — Ну что, так и будем меня глазами кушать или всё же представимся для начала?

Голос ее показался Евгению настоящей музыкой. А еще ему отчаянно захотелось совершать глупости.

Мячиком скатившись с брони, сержант в мгновение ока преодолел расстояние, отделяющее его от девушки, опередив всех, чуть притормозив лишь на последних метрах дистанции — чтобы дух перевести и чтобы слишком смешным не казаться. Коротко, но при этом исключительно куртуазно поклонившись, он вынул руку из-за спины и протянул красавице маленькую ромашку, сорванную мимоходом с газона:

— Припадаю к вашим ногам, сударыня. Безумно счастлив встретить в этих диких краях столь обворожительную женщину. И прошу простить моих, — Винарский бросил грозный взгляд на топчущихся сзади красноармейцев и продолжил, — моих боевых товарищей за тот недостаток внимания, который они позволили себе при общении с дамой.

— О-о! — восхитилась "дама" в берете, принимая цветок, весело глядя на улыбающегося сержанта. — И впрямь, нечасто встретишь в наших ДИКИХ краях такого галантного кавалера. Прямо душа радуется, — а затем, заложив ромашку за ухо, поинтересовалась. — У тебя, сержант, часом не Ржевский фамилия?

— Почему Ржевский? — удивился танкист. — Винарский моя фамилия. Евгений, — невинно добавив. — Но можно просто… Женя.

Девушка покачала головой. Усмехнулась.

— Просто Женя, говоришь? — и тут же, почти без паузы продолжила. Внезапно нахмурившись, бросив ладонь к виску, с металлом в голосе. — Лейтенант Клёнова. Особый отдел.

Со стороны "Гелендвагена" раздался тихий смешок. Потом еще один, но погромче. А потом стоящий возле машины Антон не выдержал и заржал в полный голос. Вовсю наслаждаясь разворачивающейся перед ним пантомимой. Лицезрея вытягивающиеся физиономии бойцов из 42-го. Всех пятерых. Включая сержанта и летчика.

Лишь секунд через пять или семь Евгений пришел в себя и, судорожно сглотнув, попытался то ли верхнюю пуговицу на комбезе застегнуть, то ли ремень поправить, то ли стойку уставную принять, то ли… Впрочем, не важно — что бы он ни делал, он делал это чисто на автомате и невпопад, поскольку в тот миг был готов сквозь землю провалиться. От стыда. "Просто Женя. Идиот!"

Однако провалиться сквозь землю ему так и не дали — в глазах "гонщицы" вновь заиграли веселые огоньки.

— Ладно, сержант, не парься, — сменила она гнев на милость. — Я тебе не начальница, так что дыши глубже… Блин, да вольно же, елки зеленые. А то ты себе щас воротник оторвешь.

Сержант перестал трепать латунный кругляш и, опустив руки, почти страдальчески посмотрел на красавицу. Теперь ему хотелось застрелиться. Из танкового орудия, как минимум. "Опять осрамился! Придурок!"

— Елена меня зовут, — девушка протянула руку и улыбнулась. — Можно просто… Леся.

Евгений осторожно пожал протянутую ладонь. "Фух! Кажись, пронесло!"

— Ну что, спутников мне представишь своих, товарищ "просто Женя"? — произнесла Леся через секунду-другую, как бы невзначай глянув на собственную руку, всё еще удерживаемую танкистом.

— А? Да-да, конечно, — возвратился в реальный мир сержант, разжав, наконец, пальцы и поворачиваясь к бойцам. — Это Макарыч, мехвод мой. Марик. Гриша. Товарищ лейтенант, летчик он, истребитель.

— Лейтенант Микоян, — козырнул летчик, представляясь по форме.

Девушка, не чинясь, поздоровалась с каждым, слегка задержав взгляд лишь на лейтенанте, будто припоминая что-то.

— Олю-то куда подевал? — спросила она у Антона по окончании процесса представления.

— К дяде Сереже пошла. Ща вернется.

— Понятно. Тогда ждем.

Больше ничего не говоря, Леся облокотилась на раскрытую заднюю дверь внедорожника и словно бы отключилась. Застыла в классической позе ожидания. Не обращая никакого внимания на сгрудившихся рядом красноармейцев. Неловко переминающихся и примолкших — как правильно вести себя с этой странной "особисткой", бойцы пока не представляли.

Положение спасла Ольга. Появившись примерно через минуту, чем-то очень сильно рассерженная. Подойдя быстрым шагом к "автобусу", она плюхнулась на водительское кресло и коротко пояснила:

— Все в порядке. Едем.

Однако уже через секунду вдруг опомнилась и выскочила наружу.

— Ой! Леся, прости. Не заметила.

— Товарищ майор, — понимающе улыбнулась Леся.

— Ну да, — развела Ольга руками. — Что-то он сегодня совсем…

— Что приказал-то? — перебила Елена подругу.

— Что приказал? — переспросила та. — Ну-у, он просил, чтобы ты это… с танком чуток пошаманила. Ну там ПНВ, ПУ, боеприпас помощнее, еще кое-чего по мелочи.

Леся приподняла бровь.

— Он меня что, волшебницей считает?

— А разве нет? — хитро прищурилась Ольга.

"Особистка" фыркнула. Но спорить не стала, то ли соглашаясь с напарницей, то ли просто не желая втягиваться в бессмысленную дискуссию.

— Ладно, я тогда в оружейку. Минут через пятнадцать у вас буду.

Сказала и, обреченно махнув рукой, двинулась к своему мотоциклу. Правда, уже на третьем шаге неожиданно обернулась и, подмигнув сержанту, нарочито весело проговорила:

— Не дрейфь, мазута! Конфетку слепим из громыхалки твоей.

Чем ей ответить, танкист не нашелся, лишь головой покрутил, поправляя ставший внезапно тесным воротник гимнастерки. Н-да, чем дальше, тем всё больше и больше нравилась ему эта амазонка. Так, что аж дух захватывало. "Да уж! Попал, так попал! Как кур в ощип. Без шансов".

— Огонь-девка! — восхищенно констатировал Макарыч спустя полтора десятка секунд, когда Леся со своим железным конем уже скрылась за постройками. — Не баба, а черт в юбке… то есть, тьфу, в штанах!

После этих его слов Ольга как-то уж слишком ревниво стрельнула глазами в сторону лейтенанта, а затем, вновь усевшись за баранку джипа, пробурчала с раздражением в голосе:

— Ну? Чего стоим? Поехали уже.

Летчик, пожав плечами, занял соседнее место, а Марик с Антоном с комфортом устроились сзади. И лишь Барабаш немного замешкался. Ткнув сержанта в плечо и тихо (так чтобы младший сержант Фомина не услышала) пробормотав:

— От же ж бабы. Вот женишься на таких, всю жизнь потом как по минному полю в атаку.

— Ничего, Макарыч, — рассмеялся в ответ Винарский. — Не боги горшки обжигают. Прорвемся.

* * *

Спустя пять минут, машина, а за ней и танк, протиснувшись между двух небольших строений, въехали через сдвинутые вбок ворота в длинное и широкое помещение, по-видимому, служившее когда-то складом или ремонтным цехом. Площадь вдоль стен была занята станками и механизмами, а перед ними, с небольшими разрывами, выстроились ряды разнокалиберных бочек и ящиков. Центр помещения оказался свободен, ну или почти свободен. На расчищенном от хлама пространстве стоял самолет, совсем небольшой по меркам будущего. Выкрашенный в серебристо-лазурный цвет, с трехлопастным пропеллером и высоким гаргротом. "Этого не может быть!", — лейтенант не мог поверить своим глазам. — "Это же Як-7Б. Такой же, как у меня…был".

Возле самолета, опираясь на крыло, стоял человек. На вид лет пятьдесят, в куртке камуфляжной расцветки, военного покроя кепи, обутый в грубые ботинки на высокой шнуровке. А на плечах у него были погоны. Правда, не "золотые", а зеленые. Но все же погоны. С двумя едва угадывающимися просветами и одной звездой. Тоже зеленой.

* * *

— Майор Бойко, — человек в камуфляже представился первым. — Сергей Васильевич Бойко. Командир отдельного батальона, — и тут же усмехнувшись, продолжил. — С кем… хм… имею честь?

Видимо, сразу поняв, кто возглавляет отряд странных бойцов, он обратил свой взгляд на Винарского. Холодный взгляд, колючий. И усмешка его показалась Евгению весьма неприятной.

— Сержант Винарский. Евгений Винарский. Командир танка, — ответил сержант в тон майору, добавив напоследок с иронией. — Здравия желаем… ваше благородие.

— Ну, благородие не благородие, но по званию, да и по возрасту я все же постарше буду, — снова усмехнулся человек с погонами. — Так что потрудитесь, сержант, не выеживаться, а объясните лучше, как вы тут вообще очутились. На вверенной мне территории.

В помещении склада повисло напряженное молчание. Положив руки на автоматы, Кацнельсон с Барабашем настороженно поглядывали по сторонам, пытаясь понять, в чем подвох. Безоружный Синицын нервно переминался с ноги на ногу, а лейтенант во все глаза смотрел на застывшую за спиной майора Ольгу. И взгляд у Володи был по-детски обиженным, словно бы говорящий девушке: "Ну как же так? Ведь мы же здесь все свои". Но нахмурившаяся Ольга будто бы совсем его не замечала. Не пытаясь встрять в разговор двух командиров, она жестами подавала какие-то знаки сержанту, который, в свою очередь, сигналы девушки игнорировал, поскольку был целиком занят увлекательной игрой в "гляделки" со стоящим напротив майором. Из всей компании один только Антон не обращал никакого внимания на повисшую в воздухе напряженность, но лишь потому, что успел задремать еще на подъезде, а разбудить его так никто и не догадался.

Наверное, и Бойко, и Винарский могли бы еще долго смотреть друг на друга, но секунд через двадцать, когда молчание стало совсем уж невыносимым, сержант решил-таки ответить на заданный вопрос. "Ну что ж. Мы в гостях, а в чужой монастырь …". Танкист приставил руку к виску и твердым голосом доложил:

— Сержант Винарский. 12-я танковая бригада РККА. Временно возглавляю отряд из пяти бойцов. Прибыли сюда из 1942 года. Календарный день тот же. Разницу в местоположении не обнаружили. Каким образом произошел перенос, достоверных сведений не имею.

— Командир бригады? — коротко бросил майор.

— Подполковник Кирнос.

— Фамилия командарма?

— Генерал-майор Москаленко.

Сергей Васильевич помолчал секунд пять, а затем, чуть прищурив глаза, протянул сержанту руку:

— Ну что ж, будем знакомы, товарищ сержант.

— Будем, товарищ майор, — ответил на рукопожатие Винарский и тут же произнес задумчиво. — Но, вообще-то, комбриг у нас не подполковник. Полковник он.

Бойко на мгновение замер, а потом расхохотался:

— Ну ты и жук, сержант. Значит, тоже решил проверить… Хм? Ну что ж, откровенность за откровенность. Не знаю я твоего комбрига. Совсем. Зато знаю, как правильный боец отвечать должен.

— А командарма знаете?

— Командарма знаю, он — фигура известная. Кирилл Семенович Москаленко, до маршала впоследствии дослужился.

— Тогда ладно. Вот только простите, товарищ майор, еще один вопрос. Насчет погон ваших.

— А что с ними не так? — удивился Бойко, но тут же хлопнул себя по лбу. — Ох, елки-иголки, вот оно что. Забыл совсем. У вас же их не ввели еще.

— А что, должны ввести?

— В 43-м введут, можешь не сомневаться. Чтобы, так сказать, традиции поддержать. Родина, сержант, она, знаешь ли, одна на всех, на все времена. А носишь ты петлицы, погоны или, скажем, эполеты, не так уж и важно.

Сержант на секунду задумался, а затем кивнул и тут же огорошил собеседника новым вопросом:

— А вот ежели б, товарищ майор, не понравились мы вам, так что? Вы тут вроде один, а нас все-таки пятеро.

— Ну, здесь все просто, — улыбнулся майор. — Видишь, на чем нога моя стоит? Это размыкатель. Уберу ногу, и все — от здания только руины останутся. Ольга с Лесей, конечно, поручились за вас, но чем черт не шутит, а вдруг? "Фаши", они ж совсем не тупые, кой-чего соображают. Вроде бандиты, а организоваться сумели. И спецслужбу свою завели. "Дознаватели" называются.

— Дознаватели?

— Ну да. Внедряются к нам под видом своих и дознаются, так сказать, до всего. Ну и гадят, соответственно. Разброд там внести или засаду какую устроить. За два года мы так восемь групп потеряли. Вот и приходится всех новых проверять, да и к старым доверие, бывает, под сомнение ставишь, — пояснил Бойко, нажимая какую-то кнопку на поясе и снимая ногу с размыкателя. — Так что извините, мужики, рисковать я сейчас не могу. Дело уж больно важное предстоит.

— Какое дело? — не удержался от вопроса сержант. Майор в ответ хмыкнул и принялся сматывать отстегнутый от пояса провод.

— Так все-таки? Какое дело-то?

Бойко поднял с земли размыкатель, взвесил его на руке и задумчиво посмотрел на стоящих перед ним бойцов.

— Вот что, парни. Вы пока отдохните немного, время есть. А мы с сержантом потолкуем кое о чем, — тут майор коротко глянул на Винарского, давая ему понять, что хотел бы переговорить с глазу на глаз, а затем повернулся к Ольге. — Оленька, ты проводи бойцов. Может, есть хотят или еще там чего. Ну, ты понимаешь. Да, и Антоном займись, что-то он совсем расклеился. Хорошо?

Девушка кивнула и, разбудив брата, повела красноармейцев куда-то в дальний конец помещения. Сергей Васильевич проводил их взглядом и лишь тогда, когда они скрылись за штабелями, возобновил прерванный разговор.

— Знаешь, сержант, тут такое дело, что… сложно мне тебе все сразу объяснить, — медленно произнес майор, собираясь с мыслями.

— Ну так вы по-простому.

— По-простому? — майор тяжело вздохнул и положил прибор с проводами на стоящую возле самолета стремянку. — Ну что ж, по-простому, так по-простому. Вам ведь Ольга, наверно, объяснила вкратце, что тут происходит? — дождавшись утвердительного ответа, он продолжил. — Так вот, все гораздо хуже, чем кажется. Точнее, совсем хреново. Продовольствие, боеприпасы, горючее… люди, наконец. Всего не хватает. Но это ладно, не впервой. Другое страшно…

Тут Бойко неожиданно замолчал, запнувшись на слове, и отвел глаза. Несколько секунд он, поигрывая желваками, смотрел куда-то мимо сержанта, словно бы там, за спиной у бойца, скрывался ответ на так и не заданный вопрос. Но, видимо, так и не получив искомого, вновь перевел тяжелый взгляд на танкиста.

— Веру мы… потеряли… вот что страшно, — тщательно подбирая слова, произнес майор. — Веру, что изменить хоть что-то сумеем. Всё ведь сейчас против нас.

— Да уж. Неправильно это как-то, — подтвердил Винарский, покачав головой. — Веру в победу терять нельзя. И отступать нельзя. Не по-нашему это.

— Да, ты прав, сержант. Во всем прав. Отступать и впрямь нельзя. Ни шагу назад. У вас там, по-моему, даже приказ такой был, 227, кажется?

— Почему был? — удивился Винарский. — Он и сейчас есть. Товарищ Сталин там так и сказал, что, мол, хватит отступать, а то ведь и себя, и Родину загубим.

— Н-да, видать, неспроста говорят, что Сталина на нас нет, — пробормотал Бойко и улыбнулся, видимо, вспоминая что-то только ему известное. — Значит, дело такое, сержант. Я тут действую на свой страх и риск. Руководители наши …м-м… м-да. Не хотят они уже наступать. Отсидеться думают, дождаться, когда наверху в Москве всё решится. А только не выйдет. Еще полгода-год, и все, не хватит здесь сил. Сомнут нас. Отломят регион от России.

Майор опять замолчал, снял кепи и взъерошил короткие волосы.

— Но дело даже не в этом, — продолжил он. — Просто именно сейчас, когда появилась, может быть, последняя возможность переломить ситуацию, мы опять осторожничаем. Военный Совет… Военный Совет санкцию не дал… А какой шанс, сержант! Какой шанс! Вся верхушка "фашистская" вместе соберется, и "фюрер" их поганый, и спонсоры забугорные…

— А это кто?

— Спонсоры-то? Да покровители заграничные. Так вот, если б их сейчас всей силой шарахнуть, так, может, дальше и воевать не с кем будет. С мелкотой да властями местными мы как-нибудь разберемся. Но нет, припасы жалеем, горючку, боятся наши мужики, что все за раз потеряем. А вот ты скажи мне, сержант, когда у вас немец к Москве рвался, жалели командиры ваши снаряды и пули, или в нужный момент все резервы в дело бросили да хребет немцу сломали? Неужто же, как припечет, не отдашь последний патрон бойцу, чтоб гада убил? Молчишь? И правильно молчишь. Нечего тут сказать, — немолодой офицер скрипнул зубами и, сжав кулаки, посмотрел в глаза сержанту.

— Что мы можем сделать? Здесь и сейчас? — спросил Винарский через несколько секунд. Майор перевел дух и медленно проговорил:

— Приказывать тебе не могу. Могу только попросить поддержать меня в сегодняшней операции людьми и техникой. У меня сейчас только Леся есть, да Ольга с Антоном, ну и еще пятерка бойцов, но их здесь нет, у них другая задача — отвлечь гадов с главного направления. Так что вся надежда была на этот самолет, — Бойко указал на стоящий позади Як. — И внезапность. Но если, сержант, поможешь, то…

— Помогу, товарищ майор, — просто ответил танкист. — Враги у нас, может, и разные. Но вот суть у них, видать, одна. А для друга врагов не жалко. Врагами, знаете ли, делиться надо, чтоб скучно не было, — хохотнул он напоследок.

— Уверен?

— Уверен.

— Это хорошо. Что уверен, — Сергей Васильевич испытующе посмотрел на сержанта. — Что, нет больше вопросов?

Сержант замялся.

— Насчет Леси небось? — понимающе усмехнулся майор.

— Ну, в общем, да, — ответил танкист, внезапно покраснев до самых ушей. — А откуда вы…

— Понравилась, значит, — улыбнулся комбат, пропустив мимо ушей последний вопрос сержанта. — Ладно, ладно, не дергайся. Я все понимаю, дело молодое. Странно было бы, если б наоборот. А вообще, мне много чего известно. А о чем не знаю, догадываюсь.

Сержант покраснел еще больше.

— Короче, тут дело такое, — продолжил майор. — Под прикрытием она работает. И все ее контакты на меня завязаны. Ну плюс еще Ольга с Антоном кой-чего знают. Частично, конечно.

— То есть, она вроде как это… разведчица? — удивленно пробормотал Винарский.

— Почти. Тут у нас, понимаешь, байк-клуб один есть, ну этот, мотоциклисты которые. Старый, еще с катастрофы остался. Так вот, его губернатор местный уже давно обхаживает, горючку там подкидывает, запчасти, связь, оружие даже, от полиции отмазывает регулярно. Видимо, хочет байкеров под себя подгрести. Чтобы, значит, противовес фашам имелся, когда они нас придавят. А Леся там очень даже неплохой фасон держит, на первых ролях. Так что и связью меня обеспечивает, и приборами кое-какими, и информацию нужную передает. Когда надо и куда надо. Ну и байкеров этих в правильную сторону потихоньку склоняет.

— А если раскроют?

— Тогда мне лучше сразу застрелиться, — угрюмо ответил Бойко. — Мы ведь с Валеркой, отцом ее, вместе когда-то служили. В 95-м он погиб, в Грозном. Двадцать лет уж прошло.

Тут Сергей Васильевич неожиданно замолчал, нервно дернув плечом и как-то совсем по-стариковски понурившись. Вновь открыв рот лишь секунд через десять.

— Да, двадцать лет, а я вот всё как сейчас помню. Очень уж на него Леся похожа. Такая же. Ты, сержант, кстати, не обижай ее. Она ведь только с виду такая резкая, а на самом деле…

— Да я… — возмутился было танкист.

— Да верю я, верю, — остановил его Бойко. — Верю, что не обидишь. Она ведь тоже сирота, как и Ольга с Антоном. Мать в ноль девятом умерла — онкология. Леся к тому времени уже год как в Академию РВСН поступила, в первом женском наборе — на военную службу решила пойти, по стопам отца. Правда, уже в одиннадцатом расформировали Дзержинку, президентским указом. А чтобы курсанты не слишком бузили, их по обычным вузам распихали, кого куда. Ну и звание лейтенантское заодно всем присвоили. Как пряник, значит. Без должности и без службы. Короче, не стала она дальше учиться — сюда рванула. А здесь…

— А здесь вы, товарищ майор.

— Да. Здесь я. Хотя, если честно, не хотел я ее в этот гадюшник бросать. Но… не смог. Отказать не смог, — вздохнул комбат. — Мы ведь с ней тоже… почти родственники.

— Почти? — уточнил сержант.

— Почти. Ее прадед и мой дед двоюродный в Отечественную вместе воевали. Партизанили в Белоруссии. Ну то есть, как вы. Почти…

— И? — подстегнул танкист опять замолчавшего майора.

— Мой дед в 44-м погиб, весной. А ее… ее пропал без вести. В том же году, в январе.

— Черт. Черт, — прикрыл глаза сержант, досадуя на себя за излишнее любопытство. — Извините, товарищ майор.

— Да ладно, чего уж там. Это ведь для вас та война еще идет, а мы… забыли мы многое. Очень многое забыли… А зря.

18 января 1944 г. Вилейский район. Белоруссия.

— Петро, не отставай, — негромко крикнул лейтенант Клёнов бойцу, замыкающему их небольшой отряд.

— Да снег все этот, мать его, — чертыхнулся Петя Конашук, поправляя ремень карабина. — Глубокий, мля.

— Ты ему спасибо скажи, снегу-то. Кабы не он, мы б здесь все как на ладони были.

Метель и снегопад надежно скрывали четверку партизан, бредущих по полю к темнеющим в вечернем сумраке избам. Однако расслабляться было еще рано. Бывший танкист прекрасно понимал, что может случиться с одиночной целью на открытом пространстве, и потому гнал и гнал своих бойцов в стремлении побыстрее пересечь заснеженное поле.

Дойти до села Куриловичи — что ж, эту часть приказа группа Александра Клёнова выполнила. Осталось немногое — проверить подходы, определить наличие или отсутствие противника, дождаться своих. Ну или возвращаться назад, если в деревне опять обосновался немецкий гарнизон. Приказ Запорожца, комиссара бригады, следовало выполнить неукоснительно. Еще совсем недавно на северо-востоке шли тяжелые бои, а через село, располагавшееся на дороге из Простав в Миоры, регулярно проходили вражеские колонны. Однако наступление Красной армии оказалось в целом неудачным, и фрицы, по слухам, ушли из находящейся в глубоком тылу деревни. Но могли и подстраховаться, оставив в Куриловичах отделение-другое из охранных частей, чтобы обеспечить, если понадобится, беспрепятственную переброску резервов на опасное направление.

С комиссаром бригады у Александра сложились особые отношения. Тяжело раненый лейтенант-пограничник Андрей Запорожец попал в фашистский плен после либавских боев в страшном июне 41-го, а лейтенант-танкист Александр Клёнов — чуть раньше под Шауляем. Судьба свела их вместе в шталаге-1Д возле восточно-прусского городка Эбенроде. Удачный побег в сентябре 42-го сблизил двух советских людей. Из двадцати измученных узников, не опустивших руки в немецком плену, до белорусских лесов добрались только пятеро. Запорожец выбился в начштаба, а потом и в комиссары партизанской бригады, Василий с Иваном погибли в летних боях 43-го под Дисной, а сам Клёнов уже полтора года оставался командиром спецгруппы. Еще один участник того побега, улыбчивый ленинградский парень Коля Бойко, стоял сейчас перед своим командиром, положив руки на ППС-самоделку.

…Два дня назад в отряд прибыл секретарь вилейского обкома ЛКСМ Петр Машеров, и вместе с Запорожцем и командиром бригады Сыромахой они согласовали дальнейшие планы партизанской работы. В ближайшие дни южнее Полоцка несколько отрядов должны были начать наступление на вражеские гарнизоны, а задача бригады, как потом пояснил комиссар в доверительной беседе, состояла в отвлечении карателей повышенной активностью в браславских лесах.

Назавтра комсомольский секретарь с пятеркой бойцов собирался двинуться к Вилейкам, а путь на юг лежал как раз через Куриловичи, где можно было передохнуть и пополнить запасы продовольствия…

— Вроде тихо все, — пробормотал Бойко, выглядывая из-за плетня ближайшего дома на заснеженную дорогу, идущую сквозь село.

— Тихо-то тихо, а проверить еще раз не помешает, — отозвался командир. — Не нравится мне что-то. Как будто целый день здесь на санях катались туда-сюда.

— Так вечер…кха-кха… дрова возили али сено там с хуторка, — Мирон Свиридяк, проводник из местных, прокашлявшись, махнул себе за спину, указывая на недальний сарай за околицей. Его осипший от недавней простуды голос был едва слышен.

— Ладно, идем дальше. Где там у тебя свояк обитает?

— Та рядом же, во втором доме. Ща я быстро до него добегну, гляну и вам махну.

— Стой… гранату возьми. На всякий случай.

Мирон ощерился, забрал у Петра похожую на обрезок трубы ПГШ, и, расстегнув цигейку, сунул смертоносную игрушку за пояс.

— Ежели шо не так, громыхнет на всю деревню — зараз услышите.

— Ты уж лучше постарайся без этого. Увидишь что — сразу назад. Мы за тобой, к калитке подберемся — там ждать будем.

Через минуту Мирон перелез через невысокий забор и неслышной тенью проскользнул к избе. Трое оставшихся затаились перед калиткой. Тихий стук в окошко. Мелькнул и снова пропал огонек зажженной лучины. Свиридяк выпрямился во весь рост и, уже не скрываясь, поднялся на крыльцо. Дверь отворилась, и проводник исчез в темном проеме.

— Ну теперь, кажись, все, — открывая калитку, довольно пробурчал Бойко.

— Не торопись, — одернул бойца командир. — Идем по одному. Ты первый, Петр замыкающим. Оружие наготове.

В доме тем временем раздался неясный шум, затем на крыльцо вышел Мирон и махнул рукой — мол, все в порядке. Напряжение последних минут спало, и Александр облегченно вернул свой ТТ в кобуру. Бойко, закинув автомат за спину, вошел в дом, и только Конашук все еще оглядывался, держа карабин наизготовку.

— А-а-а, бл… — захлебнувшийся крик Николая и сдвоенный винтовочный выстрел разорвали снежную тишину. Лейтенант попытался выхватить из кобуры пистолет, одновременно отпрыгивая в сторону от крыльца, но пуля, попавшая в бедро, опрокинула бывшего танкиста на землю, а последовавший после удар прикладом выбил из головы остатки сознания.

Очнулся лейтенант от холода и боли. Голова раскалывалась, круги перед глазами не давали мыслям возможности собраться и осознать произошедшее. Окоченевшие руки были связаны за спиной, левую ногу он почти не чувствовал.

— Товарищ командир…Николаич… — тихий шепот Бойко вернул лейтенанта в реальность.

— Что… где мы?.. — голос казался слабым и каким-то чужим.

— В сарае каком-то, заперли нас тут, утра дожидаются…гады.

Сквозь прорехи в крыше пробивался свет луны — снегопад закончился и только ветер слегка подвывал за дощатыми стенами.

— Что… с нашими… Петр… Мирон?

— Убили Петруху, а Мирон…сука Мирон. Сдал всех, сволочь. Свояк у него полицаем оказался. Их там целый десяток в избу набился, да снаружи еще столько же.

— А утром… чего ждем?

— Я так понял, к утру к ним эсэсманы какие-то подъехать должны. Ждать кого-то будут. Важного.

— Важного…важного?.. Важного! — до командира вдруг дошло, кого здесь собираются дожидаться, и ему стало совсем хреново. Не иначе, как Машерова им сдал кто-то. Хотя, почему кто-то? Тот же Мирон и сдал, недаром он все утро выспрашивал, куда да зачем их посылают. Вот ведь падаль драная…

— Что делать будем, Николаич? — вопрос Бойко прервал невеселые думы.

— Что делать… что делать. Ты здесь не пошарил еще? Может, инструмент какой завалялся?.. Нам бы развязаться для начала.

— Не-е, глухо все. Как в могиле.

— Не каркай раньше времени…Слышишь, мыши шуршат… Вот там поищи… Поищи, говорю. Чувство у меня такое, что есть там что-то.

Николай отполз от командира, прислонился спиной к стене и принялся шарить связанными руками среди остатков соломы. Через пару минут он радостно сообщил лейтенанту:

— Есть…точно, есть. Железка какая-то ребристая… Так, острая с краю. Щас, щас только веревку… дерну… О-па! — освободившимися руками Бойко вытащил из-под себя изогнутую штуковину полуметровой длины. — Ну ни хрена себе. Фомка! Прямо гвоздодер натуральный. Откуда?

— Да какая разница. Руки мне лучше развяжи…Черт, да осторожней ты. У меня ж нога прострелена…Бл…больно-то как.

Николай склонился над командиром, осмотрел ногу. Затем, оторвав от рубахи рукав, наскоро перетянул ногу возле ранения.

— Командир… ты это, встать попробуй. Вроде навылет прошло, кровь запеклась уже…или того, замерзла.

Бывший танкист растер закоченевшие пальцы и попытался подняться, цепляясь за доски. Со второй попытки ему удалось сделать несколько шагов вдоль стены сарая. Тупая боль в ноге отдавалась при каждом шаге, но была терпима. А вот с головой было гораздо хуже. Удар прикладом даром не прошел, и теперь все перед глазами качалось из стороны в сторону, не давая возможности сохранять равновесие.

— Ничего. Ходить могу. Не быстро, правда…За стеной что? Не смотрел еще?

— Как не смотрел? Смотрел. Там и там темень, не видать ничего. Тут — огород и дрова лежат. А за дверью — двор, ходит там кто-то иногда. Часовой, наверное.

— Наверное или точно?

— Точно ходит. Постоит немного, потопчется перед дверью и к дому — холодно тут на ветру-то стоять.

— Давай-ка к стене, у огорода которая. Доски оторвать попробуем…Да тихо ты… Накось, — лейтенант вытащил из кармана полушубка небольшой обмылок и протянул его Бойко. — Все для бани берег. Ты им фомку натри или еще как-нибудь — все ж скрипа поменьше будет.

В звуках ветра скрип отрываемых досок был почти не слышен и через десять минут двое разведчиков по очереди вывалились на снег возле стены сарая. Бойко прополз вдоль поленницы и осторожно выглянул за угол.

— Точно, часовой. Один. У крыльца стоит, курит. Ага, щас сюда пойдет.

— Что с оружием?

— Винтовка у него. На левом плече. Больше ничего не видать.

— Ты его приложить сможешь? Как сюда подойдет?

— Смогу, — Николай ухмыльнулся, помахав фомкой. — Приголубим его как миленького. Чай, не впервой.

Часовой бросил на снег докуренную самокрутку и неторопливо побрел к сараю. Остановившись возле двери, он потрогал замок, притопнул ногой и развернулся к дому. Стремительный бросок Бойко не оставил полицаю ни единого шанса. Загнутый конец гвоздодера Николай с размаху вонзил часовому в правое ухо. Кроме винтовки у полицая обнаружился нож, пяток патронов и несколько раскрошенных сухарей. Тело убитого затащили за сарай и присыпали снегом.

До калитки можно было добежать прямо через двор, но этот путь представлялся опасным. На освещенном лунным светом пространстве негде было укрыться, и любой случайный взгляд из окна оказался бы для партизан роковым. Решили тихо пробираться вдоль затененной стены дома. Быстро обогнув крыльцо, беглецы перевели было дух, но тихий скрип открывающейся двери заставил их снова прижаться к бревнам.

На крыльцо вышел не кто иной, как сам Мирон Свиридяк. На шее у него висел бойковский автомат. Спустившись по ступеням, Мирон достал из кармана спички, прикурил папиросу, несколько раз жадно затянулся и принялся оглядываться, видимо, желая узнать, куда подевался второй часовой. Дальше ждать было нельзя, и, зажав в руке нож, Николай метнулся к ничего не подозревающему Мирону. Однако то ли предатель что-то почувствовал, то ли все произошло случайно, но удар ножа развернувшийся Мирон встретил поднятым вверх ППС-ом. Нож отлетел в сторону, и оба бойца покатились по снегу, вырывая друг у друга автомат. В конце концов Свиридяк оказался сверху и изо всех сил попытался придавить горло противника тяжелым оружием, в которое тот вцепился мертвой хваткой. Осипший голос не давал Мирону возможности позвать на помощь, и он только шипел, все ниже и ниже склоняясь над почти поверженным врагом.

Ощутить радость победы Свиридяк не успел — доковылявший до места схватки лейтенант огрел его по шапке стальным гвоздодером.

— Ты как, живой? — спросил Александр у Бойко, когда тот, выбравшись из-под обмякшей туши, уселся на снег. Николай в ответ только кивнул тяжело, держась обеими руками за горло и пытаясь отдышаться.

— Ох, и здоров же козел, чуть не удавил на х… — зло сплюнул боец, перестав, наконец, судорожно глотать воздух. — Автомат мой притырить хотел. У-у, гад ползучий… Слушай, командир. Надо бы его тоже, того, за сарай оттащить.

— Он тут и так хорошо лежит, под окошком прямо — с крыльца хрен заметишь. А у нас, Коля, времени совсем нет. Пока они тут не очухались, мы с тобой по-быстрому ноги в руки и до лесу. Бери давай винтовку, автомат свой. Часа два, думаю, у нас еще есть. Дохромаем как-нибудь…

* * *

Лейтенант ошибся. Два часа им, конечно, не дали. Уже через час со стороны деревни послышались заполошные крики и еще через десять минут на заснеженном поле появились темные фигурки преследователей. Метель давно уже прекратилась, небо начинало потихоньку светлеть, и полицаям не составило особого труда понять, где искать беглецов — цепочка следов ясно указывала направление.

— Все, командир. Кажись, отбегались, — тяжело вздохнул Бойко, оглядываясь назад. Лейтенант почти висел на его плече и все еще пытался идти самостоятельно.

— Что…там?

— Бегут ироды. Минут через двадцать здесь будут. Жаль, до леса-то всего ничего осталось.

— Вперед, Коля…вперед, — натужно дыша, прохрипел танкист. — В лесу… в лесу их встретим.

Добравшись до опушки, партизаны упали в снег возле высокой березы и еще какое-то время лежали, приходя в себя от последнего судорожного рывка. Спустя минуту Николай приподнялся и поглядел в сторону деревни.

— Да-а. Человек пятнадцать. Хорошо хоть, что мы по старым следам пошли. Тут слева и справа снег глубокий — хрен обойдешь. Так что в лоб попрут, — Николай повеселел и подмигнул лейтенанту. — Ничего, Николаич. Мы еще повоюем. Кровью гады умоются.

— Эх, Коля, Коля. Ничего мы тут не навоюем одним рожком и десятью патронами. Видишь, светает потихоньку. Сам же говорил, эсэсовцы к утру будут. Так что зажмут нас здесь, а как патроны кончатся, так и все, возьмут нас… тепленькими, — командир грустно посмотрел на Бойко, потом протянул руку к трехлинейке. — Ты мне винтовку-то оставь. И патроны все… А сам иди. Ты быстро дойдешь.

— Командир, ты что? Да за кого ты меня держишь? Да чтоб я, да товарища? Да я, б…

— Красноармеец Бойко! — жестко прервал бойца лейтенант. — Это приказ. Ты. Должен. Дойти. До бригады. Тебе все ясно? Тогда выполняй.

— Есть, товарищ лейтенант. Но… товарищ лейтенант. Ну не могу я так!

— Понимаешь, Коля… не дойдем мы. Вдвоем не дойдем. Немцы… не сунутся немцы сегодня в лес, а уж полицаи тем более. Задержу я их, уж как смогу, так задержу. А ты… ты уйдешь, ты сможешь, я знаю. Так что давай, боец, вперед. И… не поминай лихом.

Лейтенант отвернулся, проверил затвор у винтовки, а потом принялся деловито раскладывать патроны на куске коры от старой березы. Николай немного постоял, глядя на командира, затем резко развернулся и быстро пошел вглубь леса, с непонятной злостью отбрасывая свисающие на его пути ветки деревьев.

* * *

— Ну что, постреляем немного, — пробормотал лейтенант, выглядывая из-за корней. — Давно я уже так не стрелял. Жаль только, что не из танка. Уж тогда б мы повеселились…Ну, ты первым будешь…

Хлопок выстрела. Есть. Черные фигурки попадали на землю. Одна из них, видимо, уже не встанет. Выстрел. Крики команд, переползания. Крайняя фигурка вскочила, бросилась вправо и увязла в снегу по пояс. Александр тщательно прицелился, выстрелил. Черт, мимо. Ниже брать надо. Еще один выстрел, еще… Попал. Фигурка взмахнула руками и, переломившись пополам, скрючилась в сугробе. Остальные открыли беспорядочную стрельбу.

Танкист сполз вниз, перезарядил винтовку. Выглянув из-за березы с другой стороны, он увидел, что полицаи короткими перебежками пытаются подобраться поближе.

— А вот это нафиг, ибо нефиг, — лейтенант, почти не целясь, дважды выстрелил в сторону противника. И, как ни странно, опять в кого-то попал — истошный крик, переходящий в хрипение, был хорошо слышен в морозном воздухе.

Еще один полицай рванул в сторону, теперь уже в левую, и также провалился в сугроб. Несколько минут, пока он выбирался обратно, Алесандр не стрелял. Двое, поддержанные огнем остальных, бросились вперед. Выстрел, мимо. Затвор. Еще выстрел. Один из бежавших, подволакивая ногу, отползает назад, второй укрылся за снежным заносом.

Так, последний патрон. Хотел, хотел лейтенант оставить его для себя, но, видать, не судьба. Бывший танкист отчетливо понимал, что чем дольше он будет здесь лежать, тем больше шансов будет у Бойко добраться живым до бригады.

— Эй, мужики, — раздался крик со стороны поля. — Хорош стрелять. Глядишь, живыми останетесь.

"Решили поговорить? Ну что ж, поговорим".

— Ага, живыми. Так я вам и поверил.

— Да вы не ссыте. Мы вас, хлопцев, только попинаем немножко и все. А там, может, и в самооборону к себе возьмем… Ну? Чего молчите?.. Ну как знаете…

Некоторое время ничего не происходило, а затем тишина январского утра вновь взорвалась ружейным грохотом. Преследователи всей толпой рванули вперед к березе. Лейтенант последний раз вскинул винтовку, но выстрелить уже не успел. Пуля, попавшая в цевье, выбила трехлинейку из рук. Подскочивший приклад больно ударил по щеке, и бывший танкист скатился с пригорка на утоптанный снег.

"Ну вот и все", — подумал Александр, услышав резкий злобный окрик "Лежать, сука!". Сильный удар ногой в бок заставил его перевернуться на спину. Правую ладонь обожгло холодом — "Фомка!". Стараясь не делать резких движений, лейтенант открыл глаза. Сжатый в руке гвоздодер был скрыт рукавом полушубка.

Перед лежащим на снегу партизаном в расстегнутой кацавейке стоял Мирон Свиридяк, живой и невредимый.

— Та-ва-рыщ лый-ты-нант. Что, не ждал, падла? Думал, убили Мирона? А вот хрен тебе!

Мирон схватил лейтенанта за отвороты одежды и резко вздернул вверх ослабевшее тело своего бывшего командира.

— Где второй? Колян где? — заорал Свиридяк, брызгая слюной в лицо Александра.

Лейтенант улыбнулся и вдруг завалился назад, увлекая за собой Мирона. Выставленное вперед стальное жало гвоздодера вошло предателю в живот.

— Эй, ты чего, чего? — один из полицаев испуганно отскочил назад, передергивая затвор карабина.

Бывший танкист тихим движением вытащил из-за пояса Мирона гранату и, отвалив в сторону обмякшее тело врага, поднял ее над собой… Взрыв разметал сгрудившихся вокруг полицаев, а осыпавшийся с деревьев снег белым ковром накрыл место последнего боя лейтенанта Красной армии.

Часть 3. Сборы

Девушка с длинной косою

Верит, надеется, ждет.

Верит — вернется из боя

Тот, кто уже не придёт

К девушке с неба глазами,

Воин на белом коне.

Тот, кто за гранью. Не с нами.

Кто — лишь строкой на стене.

Кто перед яростной схваткой

Жизнью поклялся хранить

Девушку с русою прядкой,

Ту, что нельзя позабыть…

…Девушка в синем берете

Знает, что друг не придёт,

Знает — война на рассвете.

Знает, но всё-таки — ждёт.

(М.Кацнельсон. Из ненаписанного)

18 сентября 2015 г. Военный городок к северу от Волгограда.

Ольга Фомина:

Вообще, я на дядю Сережу злюсь. Неправильно это, конечно, но все равно злюсь. Вчера он нас огорошил. Билет себе выписал в один конец. А мы на что? Два часа с ним ругалась, а толку — ноль. Здесь, говорит, сидеть будете, корректировать. А как корректировать? Связь-то убогая. Щелчками только, навроде кода. С этими глушилками новомодными воевать совсем стало плохо. Только в эфир выйдешь с нормальной рацией, так сразу либо глушат, либо пеленгуют. И все — нет связи. Вот и приходится, как в позапрошлом веке, посыльных туда-сюда гонять. Хорошо хоть Леся иногда спецмобильники подкидывает, те, что областным чиновникам выдают. Но это вообще одноразовый вариант — если по нему много базарить, то сто проц прослушают, и Леська спалится с гарантией.

А сегодня нам просто повезло. Везли патроны для ШВАКа, со склада уворованные. Думали на посту еще пулеметными затариться, там Жора с Матвеем дежурить должны были. А вместо них "фаши". Ребят жалко — бандиты с нашими обычно не церемонятся, сразу — в расход. Жалко ребят. И как "фаши" вообще там оказались, неужто пронюхали гады о чем-то? Да нет, не похоже.

Слава богу, сообразили быстро, Антон двоих из МСП двухзарядного положил. Две пули — два трупа. Молодец. Вот только на дорогу пистолет выронил, слишком быстро с места рванули. У ребят потом глаза округлились, когда я такую же "игрушку" достала. Эффектно получилось. Руку в карман галифе сунула, там прорезь, а на бедре — кобура. Для скрытого ношения. Вот так, знай наших. Володя покраснел даже, когда объяснять стала и показывать. Правда, дядя Сережа этот пугач себе забрал. Ну и правильно, ему нужнее будет. В рукав пристроил и хорошо, не видно совсем и не мешает. А на операцию он еще СВД взял, чтоб наверняка подонков отстреливать.

Вот только зря он к парням недоверие поначалу проявил. Я ж все рассказала, и кто они и откуда. Но ему виднее. В конце концов, все хорошо вышло.

А про базу нашу никто не знает. Ни враги, ни свои. Тут как химобработку в десятом провели, так никто до сих пор сюда и носа не кажет. Да и мы вначале только в ОЗК могли. Сейчас, правда, всё уж повыветрилось, и можно спокойно ходить. А все равно, боятся. Хотя, думаю, еще год, другой, и делегации косяком попрут. И убежище наше раскопают. Так что правильно все, сейчас надо врага бить, пока возможность есть.

Наверно, мы бы сюда тоже не совались, если б не самолет этот. Его дядя Сережа на пару с Михалычем лет шесть или семь восстанавливали. Через месяц после катастрофы дядя его опробовал, несколько кругов сделал и даже из пушки очередь дал — в патронной ленте еще оставалось немного. Он же в летное, по рассказам, хотел когда-то поступать. Но не вышло — говорит, по здоровью (ага, как же) не прошел. А летчиком все же стал потом и лицензию на малую авиацию получил. Думал, пригодится. Вот оно и пригодилось. Михалыч, мир праху его, два года назад погиб. И получилось в итоге, что про базу эту только мы четверо знаем, Антон, Леся, я и дядя Сережа.

А теперь еще бойцы новые. Вот уж свезло, так свезло. Танк, автоматы и люди с опытом, да таким, что нам и не снилось. И летчик-истребитель. Он парень хороший, только смешной немножко. Культурный. Но как он с бандитами разобрался! А ведь пойдет такой по улице, на него и не глянет никто. Хотя, почему не глянет? Наоборот! Все девки наши на него вешаться будут. Да вот фиг им с маслом. Пусть только попробуют, я этим воблам сушеным живо глаза повыцарапываю за лейтенанта своего… Ой, что это я. Он же не мой совсем. А почему не мой?… Черт, он же обратно потом уйдет… А как же я? Или?.. Может, и мне с ним? Туда?.. Нет, нельзя. У нас тут тоже война почти. А я… Господи, ну почему все так неправильно? Ну по-че-му-у-у!?..

И, кстати, слава богу, что на него Леся глаз не положила. Против нее у меня шансов нет, факт. А ей самой, кажется, сержант понравился — ух, как она его, бах-бах и всё — готов парень. Да уж, в этом деле мне до Леси как до Луны лесом. Хм, каламбурчик, однако… А вообще, она тут такое представление устроила — закачаешься. Бедный сержант, даже жалко его. Впрочем, сам виноват… раз попался…

Сергей Васильевич Бойко:

Да, интересно карты легли. Не думал я, что все так выйдет. Готовился к последнему бою, а тут раз, и подарок — бойцы с Великой Отечественной, да с оружием, да с танком. Нет, воевать теперь будем правильно, с толком. И пусть никто не уйдет обиженным. А летчик… Вот это точно, сюрприз так сюрприз. Как фамилию его услышал, так чуть не упал. Живая история. И летал он, оказывается, как раз на Яке нашем, ну прямо не верится.

С самолетом вообще история странная вышла. Мы с Михалычем, корешем моим, царствие ему небесное, приобрели этот Як по случаю. У Никиты в ноль четвертом. В сарае у него самолет на чурбачках стоял. Солидолом измазанный. Консервировал его, видать, хитрован наш, думал, пригодится когда. Сарай, правда, не совсем сарай был, а ферма бывшая, и крылья отдельно лежали, но это уже детали. Долго мы Никиту пытали, откуда он такое чудо раздобыл. И признался, в конце концов, терпила. Хоть и не поверили ему тогда, а теперь, думаю, что так, наверно, и было все на самом деле.

В 94-м фермерством он решил заняться, землю приобрел, постройки, трактор. Свояк его тогда в братках ходил и деньгами помог. Так вот от свояка все и пошло. Ехали два чудика на "мерине", со стрелки возвращались, и возле кустов отлить решили. А из кустов мужик какой-то выпрыгнул, да как пальнет в них из пистолета. Мужик, причем, странный, в шлеме летном доисторическом, и комбинезон еще. Ну, братки, залегли, конечно, стволы достали, а мужик пропал куда-то, будто и не было его. В тумане исчез, а потом и туман рассеялся. А никитов свояк как раз одним из этих чудиков и оказался. Ругался потом страшно, пиджак он свой малиновый "от Бриони" в грязи извалял.

Никита же датый был, трактор свой завел, да поехал искать мужика нехорошего. А день-то ненастный, народу на дороге немного, вот и промахнулся фермер, заехал в лесополосу, на грунтовку старую. Глядь, самолет стоит, древний. А мотор теплый еще. И фюзеляж пулями прошитый. Ну, Никита парень не промах, подцепил рухлядь, да к себе и отвез, правда, как отвез, не помнит совсем — пьяный был. Потом, как протрезвел, испугался сильно. В тот день у них шухер большой приключился, там недалеко какой-то заезжий бизнесмен из крутых помер. Думали поначалу, его кто-то из местных пришил, но потом разобрались — инфаркт. Однако Никита не стал никому о находке своей сообщать, укрыл в сарае от греха. Вот так и простоял самолет десять лет без движения.

Долго мы потом с Михалычем восстанавливали его. Но уж больно дело интересным оказалось. Движок перебрали, и, как ни странно, заработал он. Винт, конечно, заменили, тяги рулевые. Ну и там шасси, фонарь новый, прицел, много еще чего по мелочи. Вооружение, кстати, оставили. Я его даже опробовал потом, когда можно стало. На управление автомат присобачили, чтобы не париться с ручками разными. В крылья — вставки титановые, дюраль на обшивку. Красота вышла, хоть сейчас на смотр раритетов. И, самое главное, летать может и даже в бою воздушном участвовать.

Думал, сегодня взлечу на нем в последний раз и покажу "фашам", кто в небе главный. Но оказалось, пилот для моего Яка нашелся, настоящий пилот, не обманка какая. Парень, кстати, нормальный, не выделывается, слушает внимательно, кивает. И на Ольгу посматривает, причем, вижу, что нравится она ему, хоть и скрыть лейтенант пытается интерес свой. Но от меня не скроешь, я такие вещи сразу чую. Ольга — девушка красивая, многие к ней подкатывать пытались, да так ни с чем и отваливали, донжуаны доморощенные. А тут, гляжу, мать честная, ей самой летчик глянулся. Даже ревность отцовская появилась, удивительно просто. Не отец я ей, конечно, а скорее… Хм, а интересно, кто я ей? Вроде как дядя многоюродный. Хотя сейчас это уже и не важно. Все они мне родные. И Ольга, и Антон… да и Леся тоже.

Не пойму, правда, почему мы ее Лесей зовем — она ведь Елена. Леной бы надо или Леночкой. Впрочем, ладно — привыкли уже. Так что, думаю, и сержант… привыкнет. Хоть и быстро окрутила его наша Елена Прекрасная, но я то вижу, не слабак он — воин. Душой не кривит, и стержень в нем есть. Правильный такой стержень — хрен согнешь. Даже жалко Лесю — сама ведь потом по нему сохнуть будет. И даже не заметит, как влюбится, сто пудов… Эх, девки, девки, вам бы на танцы бегать, а не в войну играться…

Марк Кацнельсон:

А все-таки здорово, что мы сюда попали. Рассказать кому — не поверят. Интересно здесь. И еще мне, как будущему инженеру-строителю, весьма любопытно посмотреть на то, как тут строят. Может, и пригодится когда. Нехорошо, конечно, подглядывать, но куда денешься. Глаза сами цепляются за что-нибудь необычное. Хотя…

Н-да, в конструктивных решениях я здесь ничего нового не обнаружил. Бетон, металл, кирпич, все то же, что и у нас. А вот начинка чуть другая. Полы гладкие и прочные, втирают, наверно, в стяжку чего-то. Окна своеобразные и шум хорошо поглощают. Трубы из непонятного материала, то ли керамика такая, то ли резина. Ну и провода, приборов разных полно. Товарищ майор, как я понял, на антенную вышку специальный передатчик приспособил и следит теперь за дорогой, что вдоль Волги идет. Полезная вещь этот передатчик изображения (его, кстати, "телекамерой" называют). И на улицу выходить не надо, и опасное направление всегда под присмотром. В нашем времени, говорят, тоже похожие штуки имелись, жаль, не видел я их никогда, слышал только, а интересно было бы сравнить. Сигнал от камеры на экран идет через какую-то коробку, она в железном ящике стоит, вроде как от помех защита. Вот в этом я совсем ничего не соображаю. А Гриша, тот, оказывается, кумекает, даже странно, чего он все увальнем деревенским прикидывался. Ладно, про всякие непонятки я потом Антона спрошу, не к товарищу же майору или к Ольге идти. Они вон какие деловитые, пошлют, небось, сразу подальше. Точно, Антона пытать буду… Черт, не удалось, припахали меня с самолетом — подай, принеси, подержи. Ну, ничего, это дело нужное, поважнее моих вопросов дурацких — после поспрошаю…

А товарищ майор — молоток. И товарищ сержант — тоже. Целую войсковую операцию вдвоем спланировали. Я бы так точно не смог. О боевых качествах противника майор, кстати, не слишком лестно отозвался. Трусоваты, говорит, малость, "нашим" фрицам и в подметки не годятся. Правда, много их, прямо как клопов в старом диване, кучей навалятся и все — отмахаться не успеешь. Ну что ж, значит, по-умному будем гадов бить. Разведка у местных "красноармейцев" неплохо поставлена. Выяснили, что сегодня к вечеру "фашики" гулянку намечают, недалеко отсюда, возле какого-то канала. Там у дороги площадка большая есть, потом этот, как его, супимаркит что ли (тьфу, язык сломаешь)… короче, "торгсин" недостроенный, башня и бензозаправка рядом. Так вот эти "господа" чего удумали — памятник они там себе установить решили! Это ж кому из них такая блажь в голову ударила? А товарищ майор еще уверял, что бандиты совсем не тупые. Не, тупые они. Точно тупые. Хотя, вроде бы, это и не совсем их желание. Покровителю ихнему, или как там его по-нынешни, ага, "спонсору", так захотелось. У него, видите ли, тут предок какой-то воевал. Хм, уж не с нами ли? Тогда, в 42-м? Вот хохма будет — утром дедушку кровью умыли, а вечером для внучка найдем чего подходящее. Нынче ведь даже у меня винтовка не абы что, а прямо снайперка настоящая. Товарищ Клёнова на нее специальный прицел поставила. Такой, что и в темноте видеть можно. Плюс затвор новый, рукоять длинная да изогнутая. И что самое удивительное, прицел тоже сдвигается, так что обойму вставлять он почти не мешает. Вот так вот.

Не знаю только как отблагодарить товарища лейтенанта. Может, цветы какие найти? Нет, цветы ей пусть командир дарит, а я… Во! Я стихи напишу. Думаю, ей понравится…

Серафим Барабаш:

Хороший тут у них чай. Забористый. А вот сахарок подкачал. Хотел было его вприкуску, ан нет — тает быстро, оглянуться не успеешь, вся сласть уходит. Очень это как-то неладно. А еще неладно то, что воевать теперь нечем — товарищ Елена нам весь танк раскурочила.

Прицел, вон, зачем-то сняла, прошурупила там всё, сейчас панораму ломает. Точнее, режет. Электросваркой, кажется… Ох ты, искрит-то как, пожара бы не было…

А ведь послушать майора, так тут не противник, а шушера какая-то. Вот только много ее, как комарья на болоте. Или это просто мы такие орлы? Даже и не знаю, много ли отваги надо, чтоб всех этих гадов прихлопнуть. Оно, конечно, со своей колокольни сужу. Но все равно не пойму, как они воюют. Туда нельзя, сюда нельзя, там не ходи, здесь не стой. Жаль, руку сломал. Ну, ничо, пущай Гришка поработает. Ему бы еще пару боев, да пяток маршей, глядишь, и впрямь мехводом станет. Во, сюда глядит. Чо глядишь? Масло проверь, ходовую, движок послушай. Тебе в бой сейчас, а ты ни ухом, ни рылом, что там с техникой. И так, блин, машину чуть не угробил, пока на эстакаду эту въезжал. Эх, дурила, молодой еще… Хотя нет, постой, погоди… Нут-ка, глянь, что там за ящик товарищ лейтенант принесла? Как говоришь? ИМП-2? Хм, индукционный миноискатель. Так, инструкция есть? Всё, давай изучай. Что значит "вдруг не пойму"? Не поймешь, тогда вон у… э-э… у младшего сержанта Фоминой спросишь, понял?.. Ну вот и ладненько. А я пока… я пока противогазы гляну. И не забудь, боец Григорий, по ним я у тебя тоже экзамен приму, так что бери второй, вместе разбираться будем…

Григорий Синицын:

А чо я? Я ничо. Как сел за рычаги, так и толкаю их туды-сюды. А коли проверить или узнать чего надо, так это мы завсегда. А вот шлем я у Серафима Макарыча заберу. Надоело, понимаешь, пинки от командира получать, вся спина болит. Лучше уж через ТПУ слушать. Во, отдал. Морщится, правда. А я ему в обмен каску свою. Смешно он в каске смотрится. Зато я орел, в танкошлеме, как положено. Теперь повоюем. Инструкции мне дает, даже Григорием назвал, а не Гришкой. Зауважал, значит. Ну да, с передачами я вроде разобрался, так что не стыдно теперь. И с миноискателем этим разберусь, и с противогазом. Главное, чтобы это… за дорогой следить и не прыгать по полю, как заяц, без прикрытия. У нас ведь теперь и пехота есть, и авиация. Марик с Макарычем, выходит, в автомобиле поедут. У них майор главным. Отвлекут бандитов, а потом мы ударим, расчихвостим гадов. А под конец лейтенант наш с воздуха вжарит. В общем, в блин раскатать должны "фюрера" местного. Хоть его никто из наших и не видел. Шлем он все время носит какой-то черный, от мотоцикла. И на хрена им в будущем шлемы такие, не видно ж ни черта. Ну да ладно, всех перебьем, одни останемся. А разбираться опосля будем, кто там "фюрер". Был, ха-ха.

Владимир Микоян:

Да, не ожидал. Як седьмой. И не просто какой-то там неизвестный Як, а Кольки Шульженко — я его инициалы под приборной панелью обнаружил. Мы с ним одним выпуском из Качи выскочили. Только он, в отличие от меня, учился подольше, да и повоевать успел. Немного, конечно, но успел. И, видимо, в тот день, когда меня э-э…м-м…, на вынужденную он сел где-то рядом. Только в 94-й попал, а я на двадцать лет позже — в 2015-й. Сижу вот теперь здесь. Любуюсь. Иконостас такой же, не изменился почти. А вот рукоятка-автомат — это что-то. Шаг винта, высотный газ, нагнетатель — ни о чем думать не надо, все само делается, только успевай ручку двигать. И фонарь прозрачный — все видно. Сзади, правда, гаргрот мешает, но к этому я привычный. Рули в порядке, триммеры тоже. Про гашетку не забыть бы — как нажимаешь, ручку удерживать надо. Прицел стандартный, мне нравится. Вооружение стандартное. Электростартер от внешнего источника. Мотор? Нет, так далеко я не полезу, доверюсь майору. Он, похоже, техник от бога… Надо же, бога вспомнил, к чему бы это?… Да какой там техник, инженер, каких поискать. Конфетку из машины сделал. Со связью только проблемы, хотя, нет, на прием работает. Ну что ж, задача ясна, цели определены. Короче, сделаю пару кругов, пилотаж подкорректирую и вперед, на врага. А сейчас что? Да все, как обычно. Зарядим, заправим, проверим и — в бой.

А Ольга с Антоном здесь останутся. Помогут завестись и следить будут. Антон сейчас не боец совсем, сильно его побили. А Ольга… Ее майор Оленькой называет, ну так он ей заместо отца. Я бы ее тоже так называл, только боязно. Вдруг обидится. Ну ничего, после боя назову. Или нет? Страшно. Я таких никогда не встречал… И уже не встречу…наверно. Да нет, точно, не встречу. Не верил, что так бывает. Но… жить я уже без нее не могу. Глупо, конечно, всего пару часов знакомы и… Нет, решено, после боя признаюсь, не смогу терпеть дольше. А там — была не была…

-

На разработку плана операции ушло не менее полутора часов. Сначала майор быстро ввел Винарского в курс дела, а потом они на пару долго колдовали над картой, изучая планы торгового центра, выискивая слабые места в конструкциях. Минут через сорок позвали Микояна. С ним, как водится, обсудили различные варианты боевых действий в воздухе с учетом ТТХ вражеской авиации. Спустя четверть часа летчика сменил Барабаш, а его, чуть погодя — Синицын. Еще через двадцать минут вспомнили про Кацнельсона — как пояснил Бойко сержанту, в предстоящем сражении любая мелочь может оказаться решающей, и потому мнение каждого, в том числе и назначенного волевым порядком снайпера, имеет значение. И, как выяснилось, правы оказались отцы-командиры, когда решили именно у Марика поинтересоваться насчет строительных конструкций — тот много чего про прогрессивное обрушение поведал, не даром, видать, на инженера учился. Вот только численный перевес бандитов отменить никак не удавалось. Предполагалось, что их в любом случае будет до хрена и больше, в отличие от красноармейцев, которых лишь четверо, плюс сам майор, да плюс летчик. Короче, хиловатый отряд получался — всего шесть бойцов, даже до отделения не дотягивает.

Однако к исходу второго часа план всё-таки утвердили. Майор сложил ненужные более бумаги в сейф, "спрятанный" в стену штабной комнатенки, и испытующе посмотрел на Винарского:

— Ну что, сержант, справишься с задачей?

— А куда я денусь? — пожал плечами танкист, но тут же, спохватившись, выпрямился и четко отрапортовал. — Справлюсь, товарищ майор.

— Ладно, не тянись, — махнул рукой Бойко. — Чай, не на плацу. Пойдем лучше глянем, как там наши, — а потом неожиданно подмигнул сержанту. — Заодно и танк твой проверим.

* * *

То, что танк и впрямь стоит проверить, Винарский понял, как только увидел свою боевую машину, стоящую на метровой высоты эстакаде с раскрытыми люками и затянутыми внутрь проводами и шлангами. А еще в боевом отделении что-то сверкало. Что-то весьма и весьма яркое.

— Что за ерунда? — хмуро спросил сержант у разбирающих и складывающих в ящик какой-то непонятный прибор Барабаша с Синицыным.

— Миноискатель это? — ответил Макарыч, похлопав рукой по ящику. — Хорошая штуковина. Любую железку, как собака кость, чует.

— Да плевать мне на ваши железки! — чертыхнулся Винарский. — Я спрашиваю, с танком что!?

— С танком-то? — переспросил мехвод, почесав за ухом. — Дык, нормально всё. Там товарищ лейтенант чего-то… э-э… модернизирует.

— Чего он там модернизирует, блин!? — взорвался сержант. — Кто позволил?

— Ну-у, ты это, командир, не серчай. Мы ж не думали. И потом ты ж вроде и сам, ну, не возражал, в общем.

— Я!? Не возражал!?

— Ну да. Только не ему, а ей.

— Не понял, — опешил Винарский. — Кому ей?

— Товарищу лейтенанту. Елене Валерьевне.

— А-а-а, — только и смог протянуть сержант, досадуя на собственную несообразительность.

Майор же тем временем подошел к танку и, подняв с бетона гаечный ключ, постучал по стальному борту:

— Алло, гараж. Как дела?

— Пока не родила, — грубовато прозвучало из-за брони.

Сергей Васильевич усмехнулся.

— Долго еще?

Внутри танка перестало сверкать и через пять-семь секунд над башней показалась голова девушки. С собраннной в узел косой и сдвинутой на затылок маской сварщика.

— Вырубай, Макарыч, — скомандовала Леся, указывая глазами на небольшое, красного цвета электроустройство, мирно гудящее сбоку от эстакады.

— Сей момент, — понятливо отозвался механик и, подойдя к прибору, несколько раз нажал на нем какие-то кнопки. Затем, дождавшись сигнала о выключении, закрутил вентиль на сером баллоне с надписью "Аргон" и, ловко поймав брошенный девушкой держак-горелку, принялся сноровисто сматывать шланги и кабели. Почти не обращая внимания на сломанную руку — обезболивающее, видимо, пока еще действовало.

— С посадочными гнездами пришлось повозиться, — пояснила майору лейтенант Клёнова. — Но сейчас всё нормалёк, прицел я проверила, камеру тоже, осталось только тепловизор воткнуть.

— Ну так втыкай, чего ждешь, — усмехнулся Бойко.

— А нечего втыкать, — девушка развела руками, явно передразнивая кого-то. — Он в оружейке остался.

— Ну так беги в оружейку.

— А то я не знала, — язвительно проворчала Леся, выбираясь из танка и спрыгивая на бетонный пол.

Мотокомбеза, как отметил Винарский, на ней уже не было. Место кожаных одеяний заняли бесформенная роба и такого же вида мешковатые штаны из брезента. И только ботинки остались те же. Полувоенного типа, с высокой шнуровкой. В этой одежде девушка очень сильно напоминала актрису Ладынину из довоенного фильма "Трактористы". Так, по крайней мере, казалось сержанту. Впрочем, не только ему одному.

— Ну чисто Марьяна Бажан, — восхитился Барабаш, перекидывая через плечо свернутый в бухту кабель.

— Точно, — подтвердил Синицын, перемещая сварочный аппарат на стальную тележку.

— Ага, — продолжил подошедший Кацнельсон, помогая напарнику перекинуть туда же и газовый баллон. — И танк для нее что трактор.

И только майор ничего по этому поводу не сказал. Лишь хмыкнул насмешливо и, слегка наклонившись к сержанту, тихо, почти по-заговорщицки произнес:

— Не поддавайся.

— Чему? — удивился тот.

— После поймешь, — загадочно бросил майор, — Если конечно останется чем, хм, понимать, — а затем, еще раз усмехнувшись, добавил. — Ладно. Я к самолету. И не забудь, сержант, что я тебе сказал. В общем, не поддавайся, парень. Не поддавайся.

— А если я очень хочу… поддаться, тогда что? — прошептал Евгений вслед ушедшему Бойко. Однако тот его, конечно же, не услышал.

Не услышала его и лейтенант Клёнова. Протерев руки ветошью, она отбросила в сторону замасленную тряпицу и проинформировала бойцов:

— Буду через пять минут. Так что не расходитесь.

Сказала и направилась куда-то в глубину ангара. Сержант проводил ее задумчивым взглядом, невольно любуясь походкой, а стоящий рядом Макарыч тихо пробурчал себе под нос:

— Не расходитесь. А куда мы денемся? С подводной-то лодки.

* * *

Леся и впрямь появилась ровно через пять минут. Не опоздав ни на секунду. Неся в руках какие-то коробки — одну большую и несколько маленьких. И, что удивительно, опять переодеться успела. Да так, что у бойцов челюсти отвисли. Исчезли куда-то тяжелые армейские ботинки, роба и безразмерные брезентовые штаны. А вместо них… вместо них появились легкомысленные босоножки, шорты в "колониальном" стиле и зауженная, исключительно зауженная по фигуре то ли майка, то ли футболка веселой расцветки. Плюс берет на голове, лихо заломленный набок. У сержанта даже дыхание перехватило — настолько разительной оказалось очередная метаморфоза со сменой облика. Да и остальные бойцы тоже не остались безучастными. Барабаш неожиданно сильно прокашлялся, Кацнельсон покраснел и, скрывая смущение, принялся "с интересом" рассматривать фермы под перекрытием, а Синицын попросту раскрыл рот и не закрывал его до тех пор, пока Макарыч не пихнул салабона в бок, сообщая:

— Ворону проглотишь.

Впрочем, лейтенант Клёнова не обратила никакого внимания (или сделала вид, что не обратила) на обалдевающих красноармейцев. Подойдя к танку, она перехватила половчее коробки, поправила берет и, сдунув упавшую на лоб прядь, твердо произнесла:

— Всё, не будем терять время!

Произнесла и одним легким движением вспорхнула на броню. Вихрем взметнулась, перелетая на грудь, коса, и через пару мгновений девушка исчезла в башенном люке. А еще через секунду ее синий берет вновь появился над скошенными гранями башни. После этого Леся немного повозилась с командирским перископом, устанавливая на него какой-то непонятный агрегат, а затем, сверкнув голубыми глазищами, сердито посмотрела на бойцов:

— Ну? Долго я еще вас ждать буду, товарищи танкисты?

— Огонь-девка, — в который уже раз подтвердил очевидное Барабаш и, кряхтя, полез через передний люк на место водителя, а Винарский, усмехнувшись, забрался наверх и аккуратно скользнул в боевое отделение, стараясь не задеть ненароком бывшую военнослужащую РВСН. Впрочем, ему это не удалось — внутри машины было всё-таки тесновато. Прислоняться к покрытым масляными потеками стенкам девушка явно не собиралась, и потому с комфортом устроилась на сиденье командира. Евгений приткнулся рядом, едва ли не обняв Елену, ухватившись обеими руками за боковые стойки "седлового" каркаса. Однако девушку это ничуть не смутило. Чуть сдвинувшись вправо, она качнула головой, приглашая разделить на двоих крохотную сидушку. Чем Винарский и не преминул воспользоваться, мысленно взвыв от восторга. Тесно прижавшись к горячему, что ощущалось даже через одежду, женскому телу, он молил лишь об одном. Чтобы крышу не снесло и… чтобы штаны не порвало. От напряжения, хм, момента. И, словно почувствовав состояние танкиста, Леся как бы с досадой, но при этом слегка лукаво пропела:

— Эх, на войне как войне, девки всякие в цене. Не отвлекайся, сержант. Времени и так мало.

Как ни странно, но эти слова подействовали. Сержант и впрямь немного расслабился, загоняя сжигающий его изнутри огонь в самые дальние уголки сознания. "Как говорится, нафиг, нафиг, а то ведь так и до греха довести можно".

— К бою готов… товарищ Леся! — нарочито бодрым голосом отрапортовал Винарский.

— Готов он, — хмыкнула девушка. — Чем и как воевать-то будешь, товарищ Женя?

— Гремя огнем, сверкая блеском стали! — рассмеялся сержант, буквально уткнувшись носом в шею красавицы, счастливо вдыхая совершенно неуместный в боевой машине аромат. Аромат ландышей. Легкий и почти незаметный. Напоминающий о детстве. Том, в котором малолетний Женька босиком бегал с прутиком по весеннему палисаднику возле родительского дома под Воронежем. Носился подобно лихому кавалеристу, срубая своей "шашкой" свежую поросль травы, освобождая из зеленого "плена" только-только распустившиеся первоцветы. "Черт! Будто в другой жизни всё было".

— Ладно, боеприпасы мы тебе тоже подыщем. Чуток помощнее. А сейчас вот что, — девушка протянула руку к закрывающему моторы кожуху, подобрала с него плоскую коробочку и, вскрыв упаковку, выудила из нее три тонких ободка с миниатюрными горошинами на концах. Один она нацепила себе на голову, под берет, второй передала Винарскому, третий — Барабашу.

— Переговорное устройство. Сверхширокополосная связь навроде "блютус" с зарядкой на пять-семь часов. Метров на тридцать бьет без проблем. А если надо дальше, то вот вам, м-м, ретрансляторы.

В руках у Леси появилась еще одна коробка, из которой она вытащила три небольших устройства размером примерно с половину портсигара каждая.

— А на хрена нам это? — поинтересовался Макарыч.

— Громыхает тут сильно. Орать замучаетесь. А эта штука — вполне удобная. И для ношения, и для связи. Провода не нужны, просто микрофончик выдвигаете, говорите, слушаете. Ах, да. Там надо сбоку пимпочку одну нажать и удерживать три секунды. Тогда включится. Выключать, кстати, так же. Ну, как оно, получается?

— Получается, — проворчал мехвод, прилаживая ободок. — Пимпочка! Ха! А ниче вроде! Командир, как слышно? Прием. Рязань, Рязань, я — Бирюзань. Ответь абоненту.

— Сам ты… Рязань, лапоть. Воронежские мы, — беззлобно ответил сержант.

— Ну и ладно. Лапоть, так лапоть. Зато я таперича як гарна дивчина, с ободком. Токмо ленточки в косе не хватает.

— Усы для начала сбрей, дивчина, а уж потом женихайся.

— Та мы не гордые. Нам усы только в радость. Носы парубкам щякатати.

Оба танкиста заржали. Девушка тоже фыркнула, но тут же посерьезнела и скомандовала строгим голосом:

— Отставить веселье! Серафим, заводи тарахтелку, моторы прогреть надо. А мы тут пока с сержантом…

— Есть заводить! — проорал Барабаш, нажимая на стартер.

— Да не ори ж ты так, блин горелый, оглохну ведь, — чертыхнулся Винарский, потирая ухо.

— Звиняйте, барин. Запамятовал, — хохотнул мехвод и завозился в кресле, прилаживаясь поудобнее, как бы заново приноравливаясь к рычагам и приборам давно знакомого танка. Продолжая, впрочем, тихо ворчать в микрофон. — Нешто я не понимаю. Дело молодое, а тут Макарыч старый костями скрипит. Воркуйте, воркуйте, голубки. Я слушать не буду. Мне моторы греть надо, такие дела…

Сержант в ответ лишь досадливо передернул плечами и искоса глянул на Лесю. Но та даже бровью не повела, невозмутимо перекинув назад косу, придвинувшись еще ближе к Евгению. Правда, как оказалось, вовсе не для того, чтобы подразнить танкиста, а чтобы оказаться прямо перед командирским перископом.

— УОП-4, универсальный оптический прибор, опытная разработка "Циклона" десятилетней давности. Четыре диапазона, под разную степень освещенности, в том числе, для ночного видения и теплового сканирования, — пояснила она. — Переключается рычажком справа под рукояткой…

Выслушав девушку, Винарский тоже приложился к модернизированной панораме, крутнул ее влево-вправо, щелкнул пару раз тумблером, довольно хмыкнул.

— Вещь! А там точно ночной режим есть?

— Есть, есть. Не сомневайся. Самое нижнее положение.

— Попробуем, — пробормотал сержант, передвигая рычажок. — Ого, блин, зеленое все… Хм, а теперь серое, как негатив… А в прицеле этот ваш УОП тоже стоит?

— Стоит, стоит. Только попроще. Три режима. Ночь, день и повышенная освещенность, ну, то есть, когда солнце в глаза светит.

— Понятно. Это хорошо. Ну а дальше что? Ты ж вроде про боеприпас что-то говорила?

— Говорила. Вот этим мы сейчас и займемся.

— Чем-чем вы там займетесь? — замогильным голосом прогудел в микрофон Барабаш, развернувшись в сторону боевого отделения. — Вы уж скажите. А я, коли надо, и выйти могу, снаружи подождать. Кх-кх-кх.

— Да чтоб тебя, черт усатый! — заорал Винарский, срывая с себя гарнитуру. — Всё одно у тебя, одни бабы на уме! Тьфу!

— Так я ж со всем уважением! — расхохотался во всё горло Макарыч, тоже отключив переговорное устройство.

Евгений, чертыхаясь, скатился вниз и уже собрался было, фигурально выражаясь, "надавать по шее" мехводу, но Леся остановила его, буквально захлебываясь от смеха:

— Не надо, Жень… Ох, ха, не могу… Он ведь… ох… не со зла… Он ведь, х-х-х… хороший.

— Да, я хороший, — довольно подтвердил Барабаш со своего водительского кресла. — Даже не так. Я — лучший!

— Да знаю, что лучший, — буркнул сержант, возвращаясь на место. Снова очутившись рядом с девушкой, он неожиданно почувствовал, как всё его раздражение и непонятно откуда взявшаяся ревность куда-то уходят, растворяясь без остатка в той искрящейся теплоте, что светилась в смеющихся глазах красавицы. Той, что заставляло сердце биться в пулеметном темпе, что заставляло одновременно и краснеть, и бледнеть, что наполняло жизнь смыслом. А еще счастьем, простым человеческим счастьем.

— Извини, Сима. Погорячился, — устыдившись и мысленно обругав себя последними словами, неловко извинился Винарский.

— Проехали, командир.

— Ну вот и славно, — подвела итог Леся. — А сейчас давайте-ка съезжать с эстакады. Ты как, Макарыч, смогёшь? С одной-то рукой?

— Тяжеловато, конечно, но… смогём.

— Отлично.

Удовлетворившись ответом мехвода, девушка повернулась к Винарскому:

— Прости, сержант, но ты лучше снаружи корректируй, — пояснив. — Просто я всю жизнь мечтала прокатиться на танке с настоящим мехводом.

Евгений хотел было возразить, что негоже командиру снаружи торчать, но перед виноватым и немного жалобным взглядом Елены устоять он, конечно же, не сумел. Да, в общем-то, и не пытался. Устоять. Он смог только кивнуть и, ничего сказав, ухватиться руками за обрез люка. Однако в этот момент красавица неожиданно прижалась грудью к его плечу и, нежно обняв, ласково чмокнула в небритую щеку, прошептав напоследок:

— Спасибо… Женя.

Красный как рак сержант пулей вылетел из танка, сопровождаемый звонким, заливистым смехом.

— Ох, Елена Валерьевна, Елена Валерьевна, — пробормотал через несколько секунд Барабаш. — Что ж вы с парнем-то делаете? Ему, кажись, башку напрочь снесло. Втюрился он в вас. По уши.

— Ништо, Серафим, ништо, — грустно вздохнула девушка, поправляя гарнитуру ПУ, вылезая наверх и усаживаясь перед люком. — Всё проходит. И это… пройдет. Наверное.

* * *

Спрыгнув с брони, Винарский с досадой пнул задний каток, а потом повернулся к стоящим рядом бойцам:

— Ну, а вы чего уставились? И что это еще за ухмылки неуставные?

Марик тут же опустил глаза и еле слышно прыснул в кулак, а Гриша многозначительно подмигнул командиру, демонстративно потер щеку и показал большой палец. Сержант на автомате тронул лицо, затем посмотрел на ладонь и замер. На несколько секунд, в полном обалдении. Однако когда до него, наконец, дошло, что красные пятна на пальцах вовсе не кровь, а самая обыкновенная помада, он побагровел еще больше и заорал на еле сдерживающихся красноармейцев:

— А ну марш отсюда! Один влево, другой вправо! И если еще хоть одну такую улыбочку увижу, руками у меня танк толкать будете, юмористы хреновы! Понятно!?.. Ку-уда, блин!? От ты ж, быки беременные! Спереди вставайте, вон там, перед Макарычем, глядеть, чтоб он вбок не съехал! Тьфу ты, черт, клоуны, а не бойцы!

Чертыхнувшись еще пару раз, Винарский зло сплюнул, дождался, когда Синицын с Кацнельсоном вскарабкаются на эстакаду и встанут каждый перед своей гусеницей, и только после этого занял позицию позади танка возле аппарели, обойдя решетчатую конструкцию, по дороге убрав с лица все "следы преступления". Кое-как протерев рукавом закопченную физиономию, отчего последняя в итоге приобрела вид почти зверский, но не до конца, вызывая скорее улыбку, чем страх, и напоминая чем-то боевую раскраску "последнего из могикан", с трудом пережившего бурную встречу с "бледнолицыми братьями" и их подлой водой. "Огненной", разумеется.

Правда, настоящей злости на бойцов сержант, конечно же, не испытывал. Злился он больше на себя. "Ну поцеловала красивая девушка. Так что? Первый раз, что ли? Ну прямо как дурак, блин!" — за всеми этими переживаниями Евгений совершенно не замечал тех знаков, что усиленно подавал ему Кацнельсон всю последнюю минуту. В итоге из состояния рефлексии Винарского вывел пробившийся сквозь рокот моторов насмешливый голос Леси:

— Заснул, товарищ сержант?

— А? Что? — очнувшийся танкист недоуменно посмотрел на девушку. Но та лишь выразительно повертела пальцем возле уха и отвернулась, придерживаясь одной рукой за крышку люка, а другой — поправляя горошину микрофона.

— Тьфу ты, черт, — пробормотал сержант, включая переговорное устройство. — Забыл. Как есть, забыл.

— Бывает, — тут же откликнулся в наушниках Барабаш, а уже через секунду Елена отдала первую команду:

— Самый малый назад, Сима. Самый малый. А ты, Женечка, не спи, а то совсем без техники останешься… Вот так. Молодцы, мальчики, молодцы…

Спустя полминуты бронированная машина съехала вниз, и девушка довольно пропела-промурлыкала в микрофон:

— Ну вот и отлично. Теперь, Серафим, разворачивайся на сто восемьдесят и глуши моторы. Сейчас затариваться будем. А ты, сержант, подыщи пока добровольцев таскать круглое, катать квадратное.

Добровольцев долго искать не пришлось — рядом без дела болтались Кацнельсон и Синицын, так что "бригаду грузчиков" удалось сформировать без особых усилий. Выбравшийся из танка Барабаш к честной компании присоединяться не стал. Слегка поморщившись, он сообщил командиру:

— Побаливает рука. Как рычаг жму, в локте стреляет. Тут-то еще ничего, а вот в бою…

— Не страшно, — отмахнулся Винарский. — Синицын танк поведет. Думаю, справится.

— А в бою?

— Не паникуй, Сима. Всё будет абгемахт.

— Хотелось бы, — вздохнул мехвод, отходя в сторону.

Через десять секунд с танка спустилась Леся и, уперев руки в бока, по-хозяйски оглядела выстроившихся перед ней бойцов во главе с сержантом:

— Ну что, парни? Готовы Родине послужить?

— Так точно, товарищ лейтенант! — рявкнули в ответ красноармейцы.

— Ну тогда пошли потихоньку.

Повинуясь команде, Марик и Гриша тут же навалились на тележку с оборудованием и бодренько покатили ее в указанном девушкой направлении. Выполняя приказ и не особо задумываясь о сложностях бытия. Пропустив бойцов, сержант двинулся вслед за ними, размышляя о нелегкой доле командира. О чем думала идущая впереди лейтенант Клёнова, не знал никто. Ход ее мыслей танкист даже представить не мог — он мог лишь надеяться. На что? Черт его знает, на удачу, наверное. Или на судьбу.

* * *

Леся остановилась возле самой дальней двери. Вставила ключ, попробовала его провернуть, чертыхнувшись, поднажала коленом на полотно, и спустя пару секунд замок таки поддался.

— Заноси, — скомандовала девушка. — Направо по коридору, возле стены ставьте.

Синицын и решивший отвлечься от ненужных мыслей сержант подхватили баллон с аргоном и понесли его в помещение. Кацнельсон, закинув на плечо провода и шланги, последовал за ними, Однако уже на самом пороге он вдруг замешкался, обернулся и со сконфуженным видом протянул девушке исписанный бумажный листок:

— Простите, товарищ лейтенант, это для вас.

Леся развернула листочек, прищурилась, пытаясь разобрать прыгающие карандашные строчки, а затем, подняв голову, с удивлением посмотрела на Кацнельсона.

— Это твои стихи?

Бывший студент виновато пожал плечами.

— Хм, да ты настоящий поэт, Марик, — сложив вдвое бумагу, задумчиво проговорила Елена.

Боец смущенно улыбнулся.

— Спасибо, — вернула улыбку девушка. — Нет, мне и, правда, приятно. Ты молодец.

Сияя, как начищенный до блеска штиблет, Марик поправил груз на плече и, очень довольный собой, нырнул во тьму коридора. А Леся…

Отступив на шаг от двери, Леся вновь развернула листок и медленно, очень медленно, стараясь запомнить, прочла то, что словно по наитию написал боец Марк Кацнельсон на обрывке армейской газеты. Написал про нее. И про другого. Того, кого она…

"Девушка в синем берете… Вот черт… Будто и впрямь про меня и моего… Лёшку".

Задрожала в пальцах бумага. Предательски защипало в глазах и защемило на сердце. Почти как тогда, пять лет назад, когда старлей из пермского СОБРа, наконец-то, признался ей в любви, а на следующий день убыл в свою ставшую последней командировку. Её самый сильный, самый добрый, самый нежный, ее самый лучший на свете Лёшка. Воин, обещавший вернуться. Друг, которого она до сих пор… ждёт. И на которого так похож этот сержант-танкист. Такой же смешной и такой же, на первый взгляд… недотепистый.

* * *

— Что дальше, товарищ лейтенант?

Девушка вздрогнула. "Черт. И ведь голос почти такой же".

— Всё занесли?

— Всё, — ответил сержант.

— Отлично. А теперь пряники.

Следуя указаниям Леси, Марик и Гриша откатили пустую тележку метров на пять назад и остановили ее возле другой двери. Гораздо более ухоженной, чем предыдущая — по крайней мере, замок на ней открылся без особых проблем, и петли почти не скрипели.

За стальным полотном обнаружился тамбур-шлюз, а еще дальше, на противоположной от входа стене — типичная "бункерная" дверь с замком-кремальерой.

Подойдя к солидной даже на вид створке, девушка немного позвенела ключами, подбирая нужный, потом отомкнула накладную скобу и, сняв стопор, ухватилась обеими руками за поворотное колесо. Глухо проскрежетал внутридверной маховик, приводя в движение рейки-запоры, и уже через секунду-другую невидимые снаружи стержни с едва слышным лязгом выскользнули из закладных пазов, "освобождая" массивное полотно. А еще через пару секунд Леся потянула штурвал на себя. Впрочем, полностью отворить тяжелую дверь ей так и не удалось — банально сил не хватило. Завершить процесс отпирания помог сержант, протиснувшийся в щель между косяком и створкой и навалившийся плечом на последнюю.

— О-тво-ри потихо-о-оньку калитку, — с чувством пропел танкист, успешно дотолкав полотно до щелчка в фиксирующей планке. — Однако тяжелые у вас тут калитки, товарищ лейтенант.

— Зато надежные, — улыбнулась девушка. — Кстати, мы, кажется, договаривались.

— О чем?

— О том, что меня Леся зовут, а не товарищ лейтенант.

— Извини, Леся. Я забыл, — развел руками сержант.

Леся рассмеялась и указала на открытую дверь:

— Ладно уж. Заходи давай, Евгений Батькович.

* * *

Щелкнул электрический выключатель. Довольно-таки необычный, с круглым металлическим корпусом и поворотной рукояткой. Широкая комната, или, скорее, зал без окон, но зато со стеллажами вдоль стен, озарилась ярким светом холодных тонов, идущим откуда-то из-за потолочных панелей. Бойцы, вошедшие в зал вслед за сержантом, тут же заозирались, щуря глаза, приноравливаясь к необычному освещению, а появившаяся из-за их спин девушка прошла в центр помещения и хлопнула в ладоши, привлекая внимание:

— Значит, так, ребята. Действуем аккуратно, не шумим, ногами не шаркаем, на пол ничего не бросаем и не роняем.

— Почему? — заинтересовался Кацнельсон.

— Потому что приказано, — буркнул Синицын.

— Правильно. Именно потому что приказано, — подтвердила Леся догадку бойца. — А еще, поскольку здесь хранятся спецбоеприпасы, это и по инструкции положено. Так что… сами понимаете.

— Понимаем, чего уж тут не понять. Раз положено ногами не шаркать, значит, не будем шаркать, — ответил за всех Винарский, с интересом разглядывая ящики на стеллажах, выискивая знакомые ему маркировки. — Которые брать будем, товарищ… э-э… Леся?

— Сначала вот эти пять, — девушка показала на стеллаж справа.

— Берем, — скомандовал сержант, и спустя тридцать секунд пять деревянных ящиков были погружены на тележку.

— Теперь эти четыре, — продолжила Леся, когда бойцы закончили переноску.

— Это всё? — еще через полминуты спросил танкист, утирая выступивший на лбу пот.

— Да-а… пожалуй… всё. Хотя нет, еще вот это возьмите.

Сержант осторожно снял с полки прямоугольный зеленый футляр удлиненной формы.

— Что это?

— Опытный образец выстрела для РПГ-7. В разобранном виде, — пояснила девушка. — Тут недалеко "базальтовский" полигон был. Ну и… похомячили мы там немножко.

— Понятно, — усмехнулся сержант, передавая выстрел Синицыну. — Может, еще чего прихватим? На всякий случай?

— Нет. Теперь уже точно всё. Выходим, Женя. Выходим.

* * *

Вновь щелкнул электрический выключатель. Свет погас. Захлопнулась дверь хранилища. Лязгнули запоры.

— А что там? — поинтересовался Марик, глянув на тележку.

Леся откинула крышку одного из ящиков.

— О! Катушечки! — восхитился сержант.

— Точно, — подтвердила девушка. — Подкалиберные УБР-243ПМ. Модернизированные. С ними после войны еще долго возились, баллистические характеристики улучшали. Так что сейчас у этих снарядиков эффективная дальность почти восемьсот метров — броню в пять сэмэ на раз протыкают.

— А они что, за, м-м, семьдесят лет совсем не испортились? — усомнился Винарский.

— Ну, именно эти не такие уж и старые. Лет тридцать всего, да и хранились неплохо.

— Тогда ладно. Их у нас двадцать штук, как я понял?

— Да. Больше, увы, нет. Зато есть другие, не хуже.

Леся открыла следующий ящик, из второй партии. Внутри обнаружились три тонких цилиндра со странно вытянутыми стреловидными наконечниками, которые красноармейцы тут же принялись осматривать и ощупывать.

— Хм, и что это за зверь такой? — спросил через минуту сержант, оторвавшись, наконец, от снарядов.

— Это тоже подкалиберные, — довольно сощурилась лейтенант Клёнова. — Только сердечники у них попрочнее. Из обедненного урана. Увеличенный пороховой заряд, начальная скорость почти тысяча четыреста. На километре броню в сто пятьдесят как бумагу рвут, плюс пирофорсный эффект, что тоже, хм, не подарок. Их, кстати, в восьмидесятых под малокалиберную артиллерию готовили, причем с нарезными стволами, чтоб без оперения. И испытывали как раз на таких, как у вас, сорокапятках. Вот только…

Тут девушка слегка замялась.

— Что? Проблемы были? — понимающе усмехнулся танкист.

— Ну да, были. Судя по отчетам, после десяти-пятнадцати выстрелов ствол серьезно перегревался.

— Понятно.

Сержант ненадолго задумался.

— Что ж, будем считать их оружием последнего шанса, — подытожил он через пару секунд.

Леся кивнула.

— Да. Наверное, так будет правильнее всего.

— Да уж, действительно… правильнее всего, — почесал затылок Винарский и, твердо решив запихнуть эти "суперснаряды" в правую укладу, как говорится, от греха подальше, повернулся к бойцам.

— Ну, чего стоим, рты разинули? К машине давайте. Боезапас пополнять будем в свете, так сказать, новых реалий.

Марик с Гришей ухмыльнулись и, ухватившись за тележку с обеих сторон, споро покатили ее к танку. Стандартным тянитолкаем — впереди Кацнельсон, позади Синицын. Сержант двинулся было за ними, собираясь, по всей видимости, стать вторым "толкателем", однако его неожиданно остановила Леся.

— Погоди, Жень. У меня тут для вас еще кое-что есть.

— Еще что-нибудь убивально-стрелятельное? — улыбнулся танкист.

— Нет, другое, — улыбнулась ему в ответ девушка.

* * *

Небольшой закуток, в котором они очутились через полминуты, чистотой не блистал. Впрочем, он был вовсе не грязным — просто весьма и весьма захламленным. Даже на первый взгляд. Заваленные бумагой и коробками стеллажи, какие-то выстроившиеся вдоль стен то ли баки, то ли бочки, вешалка с отломленными рожками, пара потертых стульев, ободранный табурет, монументальный, занимающий почти полкомнаты стол и непонятные приборы на нем — в общем, классический "бардак на флоте". "Порядок в танковых войсках" наблюдался только возле окна, где на полке хранилось нечто напоминающее набор химических реактивов, и чуть дальше, в районе вытяжного шкафа и умывальника.

— Н-да, беспорядочек, — поморщилась Леся, окинув взглядом помещение, а затем обернулась к сержанту и с виноватым видом пояснила. — Извини, Жень, всё времени нет прибраться. То одно, то другое.

Винарский в ответ лишь философски пожал плечами:

— Бывает.

— Ладно. Всё фигня. Сейчас… сейчас… где оно там лежало? Ага, вот.

Девушка выкатила из-под стола тумбочку и выудила из нижнего ящика какой-то похожий на сплюснутый бинокль аппарат, опутанный кожаной "сбруей".

— Переносной тепловизор, — гордо сообщила она недоумевающему танкисту. — Сама из "циклоновских" матриц собирала. Крепится на голову.

— А-а… зачем?

— Что зачем? Зачем на голову крепится?

— Ну да. И вообще.

— Хм. Если вообще, то нам он необходим для ведения боевых действий в условиях пониженной освещенности. А на голову — чтобы руки были свободными. Понятно?

— Понятно, не дурак, — почесал в затылке сержант.

— Ну а раз не дурак, давай примеряй обновку, — подмигнула Леся танкисту, протягивая ему хитрый "бинокль".

Взяв прибор, Евгений попытался пристроить его себе на голову. Однако, увы, первая попытка успехом не увенчалась — защелки не защелкивались, зажимы не зажимались, ремешки постоянно путались и соскальзывали. Вторая попытка оказалась более удачной, но не намного — лейтенант Клёнова лишь ехидно прищурилась, глядя на скособоченную физиономию сержанта, одной рукой поддерживающего "окуляры", а другой разминающего ухо, случайно защемленное одним из замков-зажимов.

— Ладно уж, давай помогу, — произнесла Леся, подойдя почти вплотную к танкисту. — Смотри, как надо.

Приподнявшись на цыпочки, она принялась аккуратно поправлять перекрученные ремни. От прикосновений девичьих пальцев сержанта бросало то в жар, то в холод. А еще ему сильно захотелось чихнуть. Девушку Евгений не видел — глаза были закрыты чудо-очками — но близость ее ощущал всеми оставшимися чувствами. По дыханию у щеки, по щекочущим шею прядкам, по запаху, такому невообразимому здесь запаху ландышей, по легким, почти незаметным касаниям рук, ног, плеч…

— Кажется, всё, — тихо пробормотала красавица, отступая, наконец, от танкиста. — Можно включать.

И, не дожидаясь реакции, сама протянула руку и передвинула микрорычажок на корпусе.

Спустя пару секунд мир стал серым. Почти таким же как "в танке", но более… "настоящим". Сержант покрутил головой, приспосабливаясь к необычному восприятию, а потом перевел взгляд на Лесю.

— Ты… вся такая яркая. Как… луна.

— Это потому что теплая, — засмеялась девушка. — На моем месте тебе любая луной покажется.

— Луна на небе одна! Как и ты! — неожиданно для себя отчеканил танкист.

* * *

Даже в негативе тепловизора было заметно, что лейтенант Клёнова смущена. И не просто смущена — растеряна. Или даже испугана. Неловко переступив с ноги на ногу, она зачем-то поправила берет, потом косу, тронула себя за…

— Я сейчас. Тут у меня еще… это… сейчас…

После этих слов Леся вдруг попятилась, словно бы желая оказаться как можно дальше от сержанта, а затем, дернув плечом, резко развернулась и бросилась к стеллажам. То ли делая вид, что ей надо срочно отыскать что-то очень важное и очень нужное, то ли так оно всё и было на самом деле.

— Я сейчас, — повторила она еще раз, шаря глазами по верхним полкам. — Сейчас. Найду.

Евгений снял тепловизор, положил на стол и, прищурившись, посмотрел на девушку. Девушку, которая больше не казалась ему хитрой язвой с повадками начинающего особиста. Сейчас он видел перед собой всего лишь девчонку. Немного растерянную, чем-то сильно напуганную, ослепительно красивую и очень, очень одинокую. А еще сержант не понимал, чего или кого она так боится. Ведь не его же, ей богу.

— Я помогу.

Подхватив табурет, он подошел к Лесе, поставил "ящик с ножками" перед стеллажом, а потом… Девушка вздрогнула, когда руки танкиста легли ей на талию — будто и впрямь от бойца Красной Армии исходила некая скрытая до поры угроза.

Однако ничего страшного не произошло. Сержант просто приподнял ее — легко, почти как пушинку — и водрузил на "стремянку".

— Не бойся, я держу, — улыбнулся Евгений.

— Я не боюсь, — прошептала Леся с непонятной дрожью в голосе.

Впрочем, дрожал не только голос — дрожало, похоже, всё тело.

— Вот. Нашла, — с нескрываемым облегчением произнесла девушка секунд через пять.

Стащив с самого верха какой-то объемный и, кажется, тяжелый пакет, она повернулась к бойцу.

— Вот.

Танкист усмехнулся, перехватил одной рукой увесистую "сумку", а второй помог Лесе спуститься.

— Что это?

— Бронежилет, — ответила девушка.

— Хм. Броня, значит. Как у танка, — констатировал сержант, вскрывая пакет.

— Нет-нет, не как у танка, — быстро заговорила Леся, зачем-то пряча глаза. — Он облегченный, второго класса защиты, от пистолета, осколков и…

— И?

— У нас он единственный, — виновато потупилась девушка.

— Единственный?

— Да, других нет, — уже совсем тихо подтвердила красавица, теребя косу и едва ли не плача.

— Ясно, — вздохнул танкист и, решив пока не обращать внимания на странности в поведении лейтенанта Клёновой, деловито поинтересовался. — Как пользоваться, покажешь?

— Покажу, — ответила девушка, всё так же не поднимая глаз. — Голову наклони… пожалуйста.

Спустя пять-семь секунд она набросила жилет на сержанта и принялась подгонять запАх, для чего им обоим пришлось чуть ли не обняться. Хотя, возможно, это произошло совершенно случайно.

* * *

Кто-то случайно переступил с ноги на ногу, кто-то случайно качнулся, кто-то кого-то слегка и опять же совершенно случайно придержал за талию. Кто-то поднял глаза, кто-то опустил, после чего… Два взгляда неожиданно встретились. Неожиданно, внезапно, случайно. Встретились и…

Пропахший гарью и порохом танкист попросту утонул в широко распахнутых глазах красавицы. А она… замерев на миг, она вдруг рванулась вперед, прижавшись всем телом к бойцу, судорожно обхватив руками, впившись губами в такие же, горячие, раскрытые в ответном порыве. И словно бы рухнули все плотины, не сумев сдержать могучий и бурный поток чувств, что кипели водоворотами в душах двух людей, разделенных доселе непреодолимой стеной. Стеной в семьдесят лет. Одного мужчины и одной женщины, нашедших, наконец, свои половинки в безумном вихре времен. И соединенных вместе простым человеческим чувством. Тем, что бывает лишь с первого взгляда, с первого удара сердца.

И всё вдруг стало абсолютно не важно. Для обоих. Парень и девушка буквально вцепились друг в друга, не в силах оторваться. А потом…

Полетела на пол непонятно каким образом сорванная одежда. И так же, непонятно как, на полу очутились двое, сплетенные в единое целое. Очутились непонятно как, но умудрившись при этом свалить целую кипу бумаги вместе с тумбочкой, обрушить с грохотом два высоких стальных агрегата на тонких ножках и чуть было не перевернуть тяжелый стол вместе со всеми приборами. А одиноко стоящая вешалка о четырех рожках так же одиноко то ли улетела, то ли укатилась к противоположной стене, зацепив по дороге оба стула и табурет впридачу.

Сколько времени длилось безумие, Евгений понять так и не смог. Час, два или всего лишь минуту. Ему было плевать. Главное, что очнулся он в объятиях красивейшей из всех женщин мира. Самой лучшей, самой желанной, самой… единственной.

Девушка лежала рядом, прижавшись всем телом к бойцу, нежась в ласковой истоме, слегка подрагивая, поглаживая прохладными пальцами грудь танкиста. Правой ладошкой она вцепилась в руку сержанта, словно бы не желая отпускать его от себя, стараясь навеки продлить короткое мгновение близости. Разметавшиеся волосы красавицы щекотали нос, вызывая непреодолимое желание чихнуть, но Евгений не то что чихнуть, он даже шевельнуться боялся, упиваясь восторгом и счастьем, подаренными ему своей единственной и ненаглядной. Лишь секунд через десять сержант все же нашел в себе силы чуть повернуть голову. Но лишь для того, чтобы снова утонуть. Утонуть в небесно-голубом колодце смеющихся глаз. Любящих глаз. И всё началось по новой, точнее, продолжилось, взорвалось в безудержном вихре заново разбуженной страсти. Яростной, бешеной и, кажется, нескончаемой…

…Однако любые мгновения, даже самые радостные, не могут длиться вечно. Вот и сейчас, после всего, потершись носом о нос пребывающего в полной прострации парня и нежно погладив его по щеке, девушка изящно изогнулась, вытягиваясь всем телом, будто бы сбрасывая напряжение, а затем одним движением перетекла вверх, поднимаясь на ноги, вновь демонстрируя свою потрясающую фигуру ошеломленному сержанту. А он… он смог лишь восхищенно охнуть, сбивая дыхание, наслаждаясь зрелищем, глядя, как красавица, его красавица, упругой походкой идет к окну, несколько раз проводит по стеклу пальцем, будто рисуя что-то, а затем начинает осторожно собирать струящийся по гибкой спине водопад волос, вновь превращая его в золотисто-роскошную косу до пояса.

"И когда она только успела? Распустить их? Вот хоть убей, не помню. Хотя… я ведь и про себя не помню, как голышом оказался", — улыбнувшись собственным мыслям, танкист осмотрелся. — "Ох, ну ни хрена себе мы тут разгром учинили! Будто танковая бригада прошла". Неуклюже поднявшись, он пошарил вокруг, с большим трудом отыскивая и выуживая из вороха бумаг, перевернутых стульев и кучи разбитых приборов отдельные предметы униформы. Найдя и надев выцветшую гимнастерку и напялив поверх нее замызганный комбинезон, заглянул под стол, поморщился, вытащив оттуда и рассмотрев как следует свою истертую рыжей пылью обувку. "Блин, стыдно-то как. И чего она во мне нашла, в дураке таком?". Искоса глянул на Лесю. Дыхание снова перехватило. Девушка стояла спиной к узкому, зарешеченному толстыми прутьями окну, опираясь руками о подоконник. В ореоле солнечного света, совершенно не стесняясь собственной наготы, прикрытой лишь заплетенной уже косой. Стояла и загадочно улыбалась.

Сержант натянул сапоги, выпрямился, нацепил кожаное снаряжение и, оправив складки на мешковато сидящем комбинезоне, виновато развел руками, неожиданно застеснявшись своего весьма затрапезного вида. И, словно бы прочитав мысли бойца, Елена прыснула в кулачок, оглядев с ног до головы смущенного кавалера:

— Ну и грязнуля же ты, сержант. Поросенок прямо.

— Да я… это… я, — промямлил Евгений, растерянно озираясь в поисках, чем бы протереть закопченную физиономию.

— Вон умывальник, горе ты мое луковое, — Леся указала рукой на скрытую высоким шкафом раковину с блестящим смесителем, а затем, тяжко вздохнув, пошла собирать собственную раскиданную по полу одежду.

Сгорая от стыда, сержант подошел к умывальнику и заглянул в висящее над ним зеркало. "Ну и рожа, блин! Краше только в гроб кладут". Разобравшись по-быстрому с капризной сантехникой будущего и включив, наконец, воду, Евгений подставил разгоряченные руки под бьющую из крана струю, а потом принялся ожесточенно растирать лицо шершавыми ладонями и найденным рядом куском душистого мыла.

Процесс помывки занял почти минуту. Когда сержант закончил умываться и потянулся к висящему на стене полотенцу, сзади неслышно подошла уже одетая Леся. Подошла, обхватила сержанта за пояс, положив голову на плечо, прижавшись щекой к щеке. Секунд десять они просто молча стояли, вглядываясь в собственное отражение, замерев и будто стараясь запомнить друг друга. Каждого по отдельности и обоих вместе, словно бы запечатленных на старой фотографии, спрятанной за темным, подернутым дымкой, помутневшим от времени стеклом. А затем… затем у Евгения защипало в глазах, и, стряхивая наваждение, он развернулся, прижимая к себе девушку, лихорадочно шепча ей на ухо:

— Ты… прости меня, Леся. Я… я не хотел. Оно как-то… само собой всё вышло… Я…

Но та неожиданно отстранилась и, положив пальчик на губы сержанту, так же тихо ответила:

— Нет, Женя. Не само собой. Так и должно было быть. Так правильно. Я сама этого хотела. И… я ни о чём не жалею. Ни о чём… И… вот еще.

Вытащив из кармана сложенный в несколько раз обрывок газетного листа, она протянула его бойцу. Танкист взял листок, попытался развернуть, но девушка остановила его, тронув за руку.

— Нет. Не надо. Здесь не читай. После боя прочитаешь, если конечно…

— Если вернусь, — грустно закончил сержант.

Леся посмотрела танкисту в глаза и, помолчав секунду, едва слышно произнесла:

— Ты, главное, вернись, Женя. Главное… вернись.

Не отрывая взгляда от бойца, она мягко подтолкнула его к двери, потом отступила на шаг, потом еще, и еще. А затем, развернувшись, скрывая выступившие в глазах слезы, отошла к окну, уткнулась лбом в стекло и тихо, почти беззвучно зарыдала, сотрясаясь всем телом, не обращая никакого внимания на текущие по щекам горькие соленые капли…

Потрясенный сержант растерянно смотрел на дрожащую спину девушки, не зная как поступить, то ли снова рвануться к ней, защитить, успокоить, то ли… Но потом, спустя несколько долгих, мучительно долгих мгновений он, кажется, понял, что она хотела сказать ему, что хотела сделать, что сделала и что навсегда теперь останется между ними. Навечно. Качнув головой, он молча повернулся к двери, пересек комнату и вышел. Просто вышел. Закрыв за собой дверь. Успев ухватить лишь последнюю мысль, мелькнувшую в дурной голове: "Черт! А ведь я у нее, кажется… первый…".

* * *

Когда Винарский вернулся к танку, выяснилось, что снаряды в боевое отделение Марик и Гриша уже загрузили. Без него, не дожидаясь команды. Вообще-то, по мысли сержанта, следовало еще раз всё самому пощупать-проверить, но, глянув на отлепившихся от машины и попытавшихся принять уставную стойку бойцов, лишь устало мотнул головой — мол, не до вас сейчас. Красноармейцы против такого развития событий не возражали — облегченно выдохнув, они вновь прислонились к броне и продолжили прерванную появлением сержанта беседу.

Подошедший Барабаш, посмотрев на пустые руки командира, сперва хитро прищурился, а затем совершенно невинно поинтересовался:

— Ну и как оно?

— Чего оно? — не понял сержант.

— Это самое? — подмигнул мехвод, неопределенно покрутив пальцами.

— Иди к черту, Сима, — беззлобно отмахнулся Винарский и… покраснел.

— Ну вот и ладненько, — ухмыльнулся Макарыч, потом опять подмигнул и, ткнув командира в плечо, с довольным видом отошел в сторону, бубня себе под нос. — А чо? Девка она справная, он тоже, хм, мужчина видный…

— Шут гороховый, — пробурчал сквозь зубы сержант, отворачиваясь.

А еще через пару секунд до него дошло.

"Блин! Я же там бронежилет оставил и этот, как его, тепловизор".

Однако возвращаться назад было как-то неловко, и потому… "Ладно, обойдусь как-нибудь без жилета — в танке он всё равно не нужен. Так же, как и бинокль. Хотя… Блин, ну какой же я всё-таки козел! Хорошо хоть, парни оттуда раньше ушли. А то ведь у нас с Лесей там такой грохот стоял, когда мы… э-э… да уж, помог девушке… Помощничек, блин! Придурок! Идиот конченый! И как мне теперь ей в глаза смотреть, когда уходить будем!? Болван! Дубина! Жеребец долбанный!" — эпитетов для себя сержант не жалел, но, несмотря на злость и яростное самобичевание, всё равно раз за разом мысленно возвращался к тем волшебным минутам. Туда, где они вместе. Только он и она. Только она и он. Она — та, что убила его на всю жизнь. И он — дурак дураком, который должен уйти. Забыв ее, забыв навсегда. Там, за кромкой тумана.

"Черт! Черт! Черт! Отчего ж хреново-то так? Хоть волком вой…".

Невеселые думы танкиста прервал майор, появившийся из-за стеллажей в сопровождении Ольги, Антона и летчика.

— Всё, парни, — произнес Бойко, оглядев бойцов и машины. — Пора выдвигаться…

Постановка боевой задачи много времени не отняла — уже спустя пять минут трофейный "Гелендваген" и советский Т-70 с крестом на башне, намалеванным прямо поверх красной звезды (какая-никакая, а маскировка), выехали из ангара, а затем, преодолев длинный проулок, остановились на свободной от строений площадке. Довольно широкой, покрытой бетонными плитами, тянущейся в обе стороны метров на триста-четыреста.

— Вот отсюда тебе и взлетать, — пояснил майор сидящему на переднем сиденье лейтенанту. — "Як", конечно, не "Миль", но… Как? Сможешь?

— Смогу, — коротко ответил Микоян, окидывая взглядом "стартовую площадку".

— Ну что ж, тогда… Удачи!

Летчик молча кивнул и, выбравшись из авто, быстрым шагом направился обратно к ангару. А секунд через двадцать, когда лейтенант уже скрылся из вида, Бойко повернулся к расположившимся позади Барабашу и Кацнельсону:

— Все всё поняли? Повторять не надо?

— Поняли, — ответил за обоих Макарыч, — Сидим тихо и не отсвечиваем. Действуем исключительно по команде.

— Вот именно, только по команде, — подтвердил майор, включая передачу.

* * *

Внедорожник плавно стронулся с места и, набрав ход, неспешно покатил в сторону КПП. Танк двинулся следом, но… чуть погодя. Ведь, как ни крути, он всё же не легковушка, да и опыта сидящему за рычагами Синицыну пока еще явно не доставало. Однако отсутствие мастерства с лихвой компенсировалось руководящей и направляющей ролью сержанта: "легкий" командный рык, "нежный" пинок в спину и…

Заскрежетали фрикционы. Провернулись ведущие колеса, натягивая на стальные зубцы ленту соединенных в цепь траков. Танк дернулся, окутался облаком сизого выхлопа, перевалил через невысокий бордюр и, срезая угол, медленно пополз по газону вдогонку за автомобильным собратом. Пыхтя моторами, оставляя за собой две узкие дорожки взрыхленного дерна.

И никто, никто из отправляющихся в рейд бойцов, не расслышал среди шума и грохота стрекочущий гул мотоцикла. Впрочем, так же как и не увидел — в "семидесятке" зеркала заднего вида отсутствовали, а поднятая ею пыль почти полностью перекрывала обзор идущему впереди джипу.

Гонщица, сидящая за рулем байка, догонять машины не стала. Остановившись возле проулка и сняв защитную "сферу", девушка лишь слегка приподнялась над сиденьем, да так и застыла, провожая танк пронзительно-долгим, до боли щемящим взглядом.

И, словно почувствовав эту боль и тоску, бронированная машина вдруг резко затормозила, а над распахнувшимся башенным люком появилась голова в танковом шлеме. Высунувшийся по пояс сержант взмахнул рукой и крикнул, срывая связки. Громко, почти отчаянно. Перекрывая лязг гусениц и рев двигателей рванувшей вперед "семидесятки":

— Я вернусь, Леся! Я верну-у-усь!

Евгений Винарский:

Нет, так нельзя. Нельзя, чтобы женщины шли в бой за своими мужчинами и вместо мужчин. Они не должны погибать, не должны брать в руки оружие и встречать врага на том рубеже, где не смогли выстоять их отцы, мужья, братья. Они должны жить. Жить и продолжать род. Любить и быть любимыми. Хранить тепло родного очага. Во все века, во все времена. Чтобы не закончилась и не прервалась жизнь на этой планете. А она не закончится. И не прервется. Никогда. Я это обещаю. Мы все это обещаем. Мы выстоим, и… мы вернемся. Туда, где нас ждут.

…Вот черт! Какая же она всё-таки…

Елена Клёнова:

Нет. Он не вернется. Я это чувствую. Знаю.

Но всё равно. Я буду ждать. Или хотя бы… надеяться.

А ты, сержант Винарский, только попробуй теперь не вернуться, как обещал! Только попробуй, Женя… Только попробуй…

Антон Фомин:

Башка болит. Наверно, анальгетики выдохлись, или чего там мне Олька вколола. Жаль, хотел вместе со всеми на операцию пойти, так не пустили, а потом наорали еще. А я ведь этих фашистов ненавижу так, что… даже… даже… зубами бы их грыз, если б мог. И всё равно — не взяли.

Зато у нас истребитель есть. Боевой и снаряженный под завязку. У бандитов, конечно, тоже авиация имеется. Но не такая. Несколько вертолетиков небольших, из гражданских переделанных. По пулемету на них поставили и радуются, думают, что короли воздуха. Фигушки. Мы тоже не лыком шиты, дельтапланы используем. Правда, больше для разведки и диверсий, но, в принципе, и так неплохо выходит. А им, видишь, лень конструировать. Впрочем, оно и понятно, горючки и патронов у фашей полно, губернатор с ними чуть ли не каждый день ручкается… И еще транспортник есть у гадов, иностранный — на Ми восьмой похож. Хотя берегут они его. Но, думаю, что сегодня и он проявится. И это хорошо. Можем одним разом всю их авиацию приземлить… Хотя, не будем пока загадывать, посмотрим…

А вообще, смешно. Смешно, что дядя Сережа гранатомет "забраковал" — сказал, что лишний, танка, мол, за глаза хватит. Зато патроны почти все повыгреб — нам с Ольгой всего-то по паре обойм и оставил. Да и те — россыпью. И опять сказал, что должно хватить. А вот почему, так и не объяснил.

Впрочем, ладно, пойду-ка я лучше посплю. А сеструха, коли ей делать не хрен, пусть себе с лейтенантом развлекается — учит, как правильно из гранатомета стрелять. Вот только никак не пойму, на кой черт она его уже битый час мучает. Он же летчик, ему этот РПГ нафиг не нужен… Хотя… сам "граник", может, и не нужен, зато училка… гы-гы-гы.

И Леся, кстати, опять куда-то пропала. Может, в Иловлю укатила, а может… Короче, не знаю. Вечно она шифруется — прямо Штирлиц в юбке…

В общем, тьфу на них на всех, спать пойду — время пока терпит…

Часть 4. Неравный бой

Наш путь не кончается просто так,

Пока жив народ-победитель.

Поднимет голову старый враг —

Сойдет с пьедестала наш старый танк,

И взмоется ввысь истребитель.

(М.Кацнельсон. Из памятного)

18 сентября 2015 г. Северная окраина Волгограда.

Угловатый немецкий внедорожник медленно выехал за ворота части и покатил в сторону Волгограда. Позади с удалением метров тридцать лязгал гусеницами Т-70 с бортовым номером "236".

…До точки предполагаемого рандеву с бандитами по прямой было около двадцати пяти километров. Телекамера, установленная на пятидесятиметровой высоте, могла, конечно, с учетом зуммирования, кое-что показать. Но получаемой с прибора картинки было явно недостаточно. Так, отдельные шевеления противника, передвижения больших групп людей и техники, ну или, например, повышенную активность в воздухе. Но не более того. Рассмотреть всё в подробностях не представлялось возможным — дымка на горизонте, деревья, дома и недостаточное видеоразрешение создавали серьезные проблемы для наблюдателя.

На рожон Бойко лезть не стал и потому повел маленькую механизированную группу не по прямой, а в обход, через городскую окраину, предполагая выйти на нужную дорогу уже за Городищем и Орловкой. К тому же, прикрываясь каменными строениями, можно было продвинуться достаточно далеко без опасения быть обнаруженными именно "фашами": в Волгограде им сейчас делать нечего, а полицейские патрули вряд ли будут делится информацией с кем попало — ну разве что только по прямому приказу руководства.

Еще одной причиной для удлинения маршрута являлось то, что шоссе, ведущее к Городищенскому каналу с юга, вероятнее всего, не таило опасности. Ведь, по мнению майора, нападения со стороны города бандиты ожидать никак не могли…

Машины продвигались довольно медленно, осторожно объезжая проломы в асфальте и кучи мусора, наметенные ветром к автобусным остановкам и к брошенным прямо на дороге разнообразным транспортным средствам, от простых телег до многотонных фур. Сидящий на заднем сиденье Кацнельсон крутил головой во все стороны. Сильная тонировка боковых стекол обзору почти не мешала, и боец с интересом рассматривал улицу и окружающие ее строения. Изредка попадающие в поле зрения местные жители, в большинстве своем, старались побыстрее укрыться где-нибудь за домами, а если и мешкали, то лишь для того, чтобы "наградить" ненавидящим взглядом "украшенный" крестом танк, нагло ползущий по шоссе Авиаторов.

"Притормозили" колонну только один раз, на въезде в город, недалеко от международного аэропорта. Одетый в черную форму полицейский, заметив джип с пулеметом на крыше, вылез из чистенькой патрульной машины и, лениво махнув жезлом, вразвалочку подошел к остановившемуся внедорожнику. Самое смешное, документы у водителя "Гелендвагена" он даже проверять не стал, лишь поинтересовался очень скучным голосом, нет ли в салоне данного транспортного средства оружия и боеприпасов. Сергей Васильевич шутку оценил и потому, сунув несколько купюр в приоткрытое окно, посоветовал стражу порядка поискать оное в багажнике у танка. "Гаишник" совету не последовал, но деньги взял, разрешив тем самым все проблемы.

Столь легкий выход из щекотливой ситуации показался неискушенным в постсоветских реалиях красноармейцам настоящим чудом. Однако уже спустя пять минут, успокоенные майором ("Обычное дело. Дурак, кто сейчас не берет"), бойцы снова прильнули к стеклам машины.

Грязные, изрезанные трещинами стены панельных многоэтажек, пустые окна, покрытые слоем серо-оранжевой пыли, и перекатывающиеся по земле клубки каких-то обрывков-ошметков резко контрастировали с густыми не успевшими еще пожелтеть кронами деревьев и разросшимся кустарником. Словно бы массовый уход горожан из каменных джунглей дал своебразный толчок превращению Волгограда если и не в город-сад, то, как минимум, в город-парк. Марик хотел было поинтересоваться у майора возможными причинами этого явления, но так и не решился, сообразив, что не стоит отвлекать его разной ерундой во время управления автомобилем.

Из установленного перед центральной консолью примитивного приемо-передатчика сквозь треск помех прорывались повторяющиеся звуки какого-то сигнала. "Фиють-фьють-фюить", и через пару секунд "фи-фи-та-та". Как несколько ранее пояснил Бойко, сигналы передавала одна местная радиостанция, обанкротившаяся и прекратившая вещание, но продолжающая работу в тестовом режиме откуда-то с южной окраины. По всей видимости, ее передатчик отключить попросту позабыли или не успели, а солнечные батареи на крыше еще не выработали свой ресурс и до сих пор снабжали электричеством оставшуюся без присмотра технику. Кстати говоря, подобный источник "дармовой" энергии (в дополнение к кабелю, подсоединенному "левым образом" к ближайшей пока еще действующей ЛЭП через сеть "чужих" РТП) стоял и в тайном убежище майора, но, как бы ни хотелось Кацнельсону и примкнувшему к нему Синицыну хоть одним глазком взглянуть на это чудо, сделать это им не позволили, пообещав, правда, показать и рассказать все позднее, после боя. Но Марик не унывал, ведь вокруг еще столько всего неведомого и непознанного, что, наверно, целой жизни не хватит, чтобы изучить эти чудеса. Чудеса оказавшегося не таким уж далеким будущего.

Тон сигналов из динамика на мгновение изменился. "Та-та, та, та-та", — пять коротких нот заставили майора остановить машину. Бойко посмотрел на часы и покачал головой, а затем, положив руку на ключ, отправил ответное послание "та, та, та-та", через несколько секунд получив назад еще одно "та-та". К передачам неизвестной станции все в округе привыкли, и потому ее частоту можно было иногда использовать для коротких сообщений, передаваемых телеграфным ключом. Нехитрая кодировка, направление и схожесть сигналов позволяла маскировать настоящую работу в эфире под помехи и сбои и, соответственно, обманывать "слухачей" противника. Правда, недолго, поскольку те наверняка использовали сканирующие программы, и наметившееся изменение радиосигнала со временем могло быть обнаружено. Обнаружено и распознано, со всеми вытекающими. Однако сегодня осторожничать не стоило, важность задачи перекрывала всякий возможный риск.

Как понял Марик, сообщение с базы от Ольги оказалось неутешительным — команда других бойцов, действующих, по словам майора, на северном участке, на связь так и не вышла. Что с ними произошло, было неясно, но в нынешних раскладах предполагать стоило либо гибель группы, либо ее пленение. Что, в принципе, почти одно и то же — ждать милости от врагов не приходилось. Ну а говоря сухим языком штабных, возможная потеря второй группы планом учитывалась, но, как наихудший вариант, поскольку в этом случае отряду приходилось действовать в одиночку, без возможной поддержки с другого направления. Однако майор, видимо, этого языка совсем не знал, поскольку попросту промолчал. Промолчал минуты четыре, откинувшись на спинку водительского кресла и тупо уставившись в одну точку где-то за лобовым стеклом. А очнулся лишь после того, как Макарыч тронул его за плечо. Вздрогнув от прикосновения, Бойко медленно протянул руку к замку зажигания и повернул ключ. Машина легко завелась, и спустя пару секунд колонна, возглавляемая коробкообразным "G500", вновь двинулась к намеченной цели.

Напряжение спало примерно через час. К этому моменты кварталы, застроенные многоквартирными домами, остались позади. Теперь дорогу окружали некогда ухоженные сады, потерявшиеся в зарослях сорняков. Время от времени среди буйной растительности мелькали покосившиеся щитовые домики и их более добротные собратья, выстроенные из кирпича или бруса. Иногда попадались целые "дворцы" в три-четыре этажа с колоннами и балкончиками, издали напоминающие классические беседки, "увитые плющом и виноградом". Вблизи этот самый "плющ" действительно был похож на плющ, но вот "виноград" тому же Кацнельсону казался просто разросшимся до неприличия фикусом. Ему, сугубо городскому жителю, регулярно поливающему цветы на окне и потому считающему себя опытным растениеводом, оставалось только морщиться при виде очередного шедевра деревенской флористики. В отличие от офигевающего Марика, сельчанину Барабашу садово-парковые красоты были по барабану. Макарыча интересовала более насущная проблема. После выпитого в ангаре чая ему нестерпимо хотелось облегчиться, да так, что даже майор не смог не заметить страданий бывшего мехвода. Остановив машину перед небольшим мостом через заболоченную речку, командир отряда вышел наружу и, переговорив с выглянувшим из танка сержантом, разрешил, наконец, бойцам справить естественные нужды.

После команды Барабаш опрометью метнулся … или кинулся … или бросился… Хотя нет, на самом деле старый мехвод никогда бы не позволил себе куда-то бросаться, тем более по столь незначительному поводу. Конечно же, опрометью метнулся только Синицын, а Макарыч… Макарыч солидно прошествовал к ближайшим кустам. Особой стеснительностью красноармейцы не отличались и потому, не пытаясь забраться вглубь сорнякового царства, остановились сразу за обочиной. С крыши "автобуса" их страховал Бойко, другую сторону контролировал Кацнельсон, так что неслышно подкрадывающихся врагов опасаться не стоило. Сидящий на башне Винарский с интересом наблюдал и за дорогой, и за товарищами. Ему отчего-то было смешно. Густой кустарник, темная лента шоссе, автомобиль, танк и пятеро вооруженных людей на фоне клонящегося к горизонту солнца. Мирная сельская идиллия уходящего дня.

Однако через пару минут возвышающиеся над зарослями головы красноармейцев внезапно исчезли из вида. Лишь по шевелению растительности насторожившийся сержант определил, что два мехвода сначала разошлись по дуге, а затем быстро рванули навстречу друг другу. Недолгая возня в кустах и громкий мат Барабаша причину странного поведения бойцов сразу не прояснили. Причина эта выяснилась позже. Тогда, когда сама вышла на дорогу с поднятыми руками. Правда, не по доброй воле, а подталкиваемая в спину стволом автомата.

— Ты хоть дело-то сделать успел? — поинтересовался сержант у ухмыляющегося Макарыча. Тот поднял вверх большой палец.

— Ну, тогда я за ПЕХОТУ спокоен, — продолжил Винарский, получив в ответ сердитый взгляд бывшего, увы, теперь уже бывшего мехвода.

Человек с поднятыми руками был слегка помят, то ли от природы, то ли по результатам задержания. Барабаш с Синицыным, наоборот, выглядели как коты, объевшиеся сметаны. Ну, конечно, не каждый же день лазутчиков по кустам ловишь. Подтолкнув пленника к автомобилю, Макарыч отошел в сторону, предоставляя Бойко возможность приступить к допросу. Задержанный сделал пару шагов вперед и остановился в пяти метрах от джипа. Одет он был почти так же, как и майор, в камуфляжную куртку и высокие ботинки. Только погон у него не было, и головной убор, видимо, где-то потерялся. Голову свою человек держал опущенной.

Отвернув в сторону пулемет, майор с интересом оглядел пленника, продолжающего упорно смотреть себе под ноги.

— Здорово, Тарас! — голос Бойко заставил задержанного встрепенуться. Он поднял голову и с изумленным видом уставился на ухмыляющегося майора.

— Васильич?.. Ну, здорово… коль не шутишь.

— Не ожидал? Руки, кстати, можешь опустить.

Пленник осторожно опустил руки.

— Откуда таких архаровцев раздобыл, майор? Голову мне чуть не оторвали…

— Где взял, неважно. Пока неважно. А вот ты-то каким макаром здесь оказался?

— Каким, каким, — пробурчал задержанный, массируя шею. — Посмотреть хотел, что тут будет. Знаешь ведь, какая должность моя.

— Должность твоя мне известна, — усмехнулся Бойко. — Ладно, садись в машину. Из первых рядов все увидишь, в подробностях.

— Может, тогда и оружие вернешь? А то неуютно как-то. Прямо… голым себя чувствую.

— Извини, Тарас, оружие твое при мне останется. Пока. А вообще, чувствовать себя голым, когда на тебе "броник", как минимум, третьего класса — это, знаешь ли, почти извращение.

Пленник хмыкнул, но ничего не сказал, лишь поправил ворот у куртки, прикрывая виднеющийся под ней бронежилет. Бойко же спустился вниз, вылез из внедорожника и указал Кацнельсону на задержанного. Марик кивнул и, вскинув автомат, сопроводил человека в камуфляже к машине. Убедившись, что попыток удрать "пленный" не предпринимает, он усадил Тараса на переднее сиденье, а сам устроился сзади, внимательно следя за пассажиром.

— Это все? — спросил майор у Синицына, когда тот передал командиру изъятые у пленного небольшой бинокль и пистолет.

— Все, товарищ майор.

— Н-да, негусто, — пробормотал Бойко, повертев в руках бинокль.

Тем временем сержант, который слышал весь разговор майора с неизвестным, спрыгнул с брони и подошел к бойцам.

— Знакомый ваш? — поинтересовался он у Бойко.

— Знакомый, — вздохнул майор. — Свиридяк. Тарас Степанович. Замначальника нашего Особого отдела.

— Тогда в чем проблема? — удивился Винарский.

— Проблема? А черт его знает. Мутный он какой-то. Вроде бы наш, а вроде и сам по себе. Когда-то он в аэропорту служил, по части безопасности. А как катастрофа случилась, пропал куда-то. Три года назад у нас появился. И оперативник вроде неплохой, и командование ему доверяет.

— Доверие — это да, штука важная, — подтвердил сержант.

— Важная, конечно. Да вот не нравится он мне, и хоть ты тресни. На Ольгу дело завести пытался, якобы, за самоуправство. Хотя… на последнем Совете он единственный меня поддержал. Раньше всегда за оборону стоял, а тут… Впрочем, ладно, посмотрим. Оставлять его здесь нам не с руки, так что с собой возьмем, а там, глядишь… может, и ошибался я насчет него, — Бойко едва слышно чертыхнулся, затем сплюнул под ноги и громко скомандовал. — Ну все, парни, хватит лясы точить, поехали… Да, и не забудь, сержант. Выходишь на рубеж атаки, сразу включаешь ПУ и передаешь сигнал "три тройки". Понял?

— Понял, товарищ майор. Не забуду.

Бойцы разошлись по машинам. Правда, прежде чем начать движение, майор провел еще один сеанс связи. С базы пришло подтверждение, что возле канала что-то происходит. Что именно, было не совсем ясно, но какое-то оживление там, тем не менее, присутствовало. Видимо, противник все-таки проявился и обнаружился именно там, где его ожидали. Медлить было нельзя и колонна поехала дальше.

За речкой отряд разделился. Джип покатил по шоссе, а танк ушел вправо и, прикрываясь лесополосой, двинулся параллельно дороге. Его силуэт поначалу мелькал между деревьев, но где-то через километр густой подлесок и заросли сорняков полностью скрыли тяжелую машину от посторонних взглядов. "Ну что ж. Отлично", — подумал майор. — "Теперь можно начинать".

— Как действовать собираешься? — поинтересовался Тарас.

— Увидишь, — ответил Бойко, не отрывая глаз от дороги.

— Не боишься, Васильич, что грохнут нас на подходе?

— Вот это вряд ли. Машина знакомая, сразу стрелять не начнут и ладно. Хотя… боюсь, конечно. Но нам не привыкать. Нахальство, оно, знаешь ли, второе счастье.

— В нахалку, значит, пойдешь? Ну-ну.

— Ага, баранки гну. Ты, Тарас, лучше приготовься, как следует. Команду дам, из машины сразу выпрыгивай. А то, не ровен час, подстрелят тебя, как оправдываться буду?

Тарас хмыкнул и вновь замолчал, уткнувшись взглядом в боковое стекло.

До рощи перед каналом машина доехала без происшествий. А у последнего поворота из кустов вылез какой-то мужик с автоматом и, почесываясь, вразвалку подошел к внедорожнику.

— Вы-то откель здесь? — хмуро поинтересовался он в чуть приоткрытое окно, заодно пытаясь разглядеть сквозь затененные стекла, кто еще сидит в машине.

— Откель, откель? Отсель, — грубо ответил майор. Погоны на его плечах вопрошающий рассмотреть не мог, а куртки водителя и пассажира совершенно не отличались от стандартных "бандитских". — Не знаешь что ли?

— А мне не докладывают, — проворчал стоящий у окна. — Развелось тут начальников, слова им не скажи. И, вообще, какого хрена опаздываете? Все уже собрались, начинают, так что пошевеливайтесь давайте… Да, а Михась, он что, не с вами?

— Михась? — хохотнул Бойко. — Бабу себе Михась надыбал возле Конного. Развлекается щас.

— От же ж гад! — восхитился часовой. — Везет ему. Слухай, а, может, и меня опосля с собой захватишь? Ну, когда взад поедете.

— Сам туда иди, — отмахнулся майор. — Там пятеро в очередь стоят, без тебя разберутся.

— Охо-хо, — погрустнел бандит и, вяло махнув рукой, побрел обратно в кусты.

— Да уж, — пробормотал сидящий сзади Барабаш, когда незадачливый часовой отошел к обочине. — Совсем службу не знают уроды.

— Повезло, — констатировал Бойко, нажимая на педаль. — Ну что, все готовы?

— Готовы, — отозвались бойцы, опуская вниз стекла задних дверей.

Взвизгнув покрышками, машина рванулась вперед. Сразу за рощей майор, уже получивший к тому времени сигнал от сержанта, повернул руль вправо и через минуту джип вылетел на открытую площадку. Слева, прямо возле канала рычали моторами несколько тентованных грузовиков. Перед ними, выстроившись в две шеренги, стояли люди, с оружием, в "городском" камуфляже. Общим количеством не менее сотни. Справа у стены длинного здания примостилась невысокая грубо сколоченная трибуна, с которой что-то вещал собравшимся человек в черном мотоциклетном шлеме. А чуть дальше на угловатой каменной глыбе возвышалась огромная бетонная статуя. Солдат вермахта, в надвинутой на лоб каске, с примкнутым к ноге карабином. Возле постамента застыли два бронетранспортера, за ними небольшой вертолет и еще одна группа вооруженных бандитов.

— К бою! — скомандовал майор, резко развернув машину боком к площадке. Хищно оскалившись, он вскочил на сиденье и, выдвинув наружу пулемет, полоснул по толпе длинной очередью. Крупнокалиберные пули легко вскрывали асфальт, кузова грузовиков и доски трибуны. От попадающихся на их пути живых тел отлетали кровавые ошметки, а сами тела кучей валились на землю без какой-либо надежды подняться. Дробное пение "Утеса" поддержали ППШ Барабаша и Кацнельсона, поливающие свинцом разбегающихся в панике бандитов. Смертельный танец закончился через пятнадцать секунд вместе с опустевшей патронной лентой.

— Ходу! — сам себе приказал Бойко, соскальзывая вниз к рулю. Оживший мотор передал крутящий момент на колеса, и коробкообразный "Гелен", качнув задранным вверх пулеметным стволом, помчался вправо под прикрытие бетонной стены старого торгового центра. Главное теперь было успеть уйти за угол и увести за собой БэТээРы. Успеть, пока опомнившиеся "фаши" не очистят сектор обстрела и не поймают удирающую машину в прицелы тяжелых КПВТ, что стояли на вражеских бронетранспортерах.

* * *

— Гриша, не гони, — прокричал в шлемофон Винарский, когда танк в очередной раз подпрыгнул на ухабе.

— Есть, — отозвался Синицын, приотпуская педаль газа и переключаясь на пониженную передачу.

Скакнувшие обороты моторов через пару мгновений пришли в норму, машина дернулась, подтормаживаемая двигателями, но тут же выправилась и споро поползла по дороге, правда, уже чуть помедленнее, чем раньше. Однако даже на спокойном ходу мехвод умудрялся ловить буквально все попадающиеся на пути ухабы… или ямы, тут уж с какой стороны посмотреть, вновь и вновь заставляя сержанта тихо материться сквозь зубы. "Ох, ядрена-матрена, никогда не думал, что так трясти может. Ну, Гриня, ну, лихач чертов…", — думал танкист, в очередной раз ударяясь о налобник командирского перископа. — "Слава богу, хоть чисто все". Башня "семидесятки", возвышающаяся над разнотравьем, то подпрыгивала наружу, то исчезала в море сорняков, густо облепивших пологие склоны невысоких холмов, уходящих волнами в сторону Волги. Саму реку сержант разглядеть не смог, сколько не пытался. "Ну и ладно, успею еще насмотреться". Лесополоса заканчивалась, переходя в небольшую рощу, за которой, по словам Бойко, должен был находиться противник.

— За ходовой следи! — снова проорал Винарский мехводу. — Медленнее, медленнее! Стук слышишь? Так вот пока он наружу не вышел, ты — водитель. А вот коли ты фрикционы спалишь или клапана прожжешь нафиг, то ручками своими танк под корму толкать будешь. Или тащить, как бурлак на Волге. Понял?

— Понял, — пробурчал Синицын. Как ни странно, после устроенной командиром встряски он действительно повел танк плавнее. Хотя, возможно, что это ему просто почудилось. А, может, дорога, еле-еле просматривающаяся сквозь смотровой прибор, внезапно стала чуть более ровной.

— Стоп, — скомандовал сержант, упираясь ногами в плечи мехвода. — Рощу видишь?

— Неа, — с двухсекундной паузой ответил Григорий. — Траву только.

— Ладно. Главное, что я ее вижу. Значит, так. Я говорю, ты выполняешь. И не дай бог, дернешься куда. Все ясно?

— Ясно, товарищ сержант.

— Ну, все. Поехали.

На самом малом ходу Т-70 осторожно двинулся вперед. "Левее. Еще…Стоп…Прямо… Направо, да не рви, мать твою…Хорошо. Стоп. Влево давай…". Грише казалось, что команды, отдаваемые сержантом, проникают прямо под черепную коробку. И не было ни единой спокойной секунды, даже для того, чтобы стереть пот, потоками льющий из-под шлема. Сквозь триплекс и застилающую глаза пелену виднелись только разбегающиеся в стороны стебли травы и темные тени, отбрасываемые стеной пламенеющих закатом деревьев. Счет времени молодой водитель потерял то ли на пятом, то ли на седьмом рывке. По его мнению, с начала движения прошел уже, наверное, час, или два, а, может быть, и все восемь. Но вот, наконец: "Все. Стоп". Долгожданная команда сержанта колоколом ударила по ушам, гулким звоном отдаваясь в сознании и принося избавление от того напряжения, что только и удерживало руки на рычагах последние три поворота. "Молоток, Гриша. Стоим, ждем трамвая". — "Надо же. А командир еще шутить может. Вон, даже про "три тройки" не забыл". Через пару минут отдающие в висках рваные удары сердечной мышцы стали понемногу затихать, уходя туда, куда им и положено — в грудную клетку. "Фух, отпустило вроде". Но отдохнуть подольше мехводу не удалось.

— Ну что, Гриня, покажем гадам хрен да малэнько?

— Угу, покажем.

— Тогда по-нес-ла-а-ась, родимая!

"Дзыньг!", — стреляная гильза упала на дно боевого отделения. Танк слегка вздрогнул от гулкого выстрела сорокапятки, и у Гриши заложило уши. А через пять секунд еще раз. "Дзанг!".

— А-а, с-суки! Получили! — по радостному возгласу сержанта Синицын понял, что по крайней мере один из снарядов нашел свою цель.

После четвертого подряд выстрела снаружи захрустело, застучало, забумкало, а потом на башню что-то упало.

— Ага, бревнами, значит, кидаетесь, — прокричал Винарский. — Хорошо! Гриша, назад малым…Та-ак, стоим! Теперь левее, за бугор. На запасную встаем! Видишь?

— Вижу! — заорал Синицын.

На этот раз он и вправду всё рассмотрел и, кажется, понял, куда следует вести тяжелую машину. Налево, вдоль опушки, прикрываясь высоким бруствером придорожного отвала. Туда, где редкие просветы терялись среди густых зарослей какой-то лохматой травы, а взметающиеся тут и там зонтики белесых соцветий неплохо маскировали земляные распадки.

И хотя старая позиция в одной из ложбинок была хороша, сменить ее все же стоило. На всякий случай. Ведь, как объяснял майор, установленные на "фашистских" БэТээРах пушечки, несмотря на сверхмалый калибр, вполне способны были пробить броню легкого танка, причем не только тонкие борта, но и, при некоторой доле везения, лоб, и даже башню. А противник боеприпасов не жалел и, пытаясь нащупать врага, почти безостановочно лупил из своих скорострелок по роще, кустам и насыпи. Видимо, срезанные легкими снарядами верхушки деревьев, ветки и комья глины как раз и обстучали броню "семидесятки", как бы намекая на то, что риск попасть под раздачу не так уж и мал. Сержант рисковать не захотел и потому, как и положено по уставу, приказал сменить огневую позицию.

На новом месте обзор был чуть получше. Даже через прибор мехвода. По крайней мере, поле боя Гриша сумел разглядеть. Грунтовая дорога, потом столбы непонятного забора, затянутого крупноячеистой сеткой, очень похожей на панцирную. Дальше шла широкая замощеная бетонными плитами площадка. Расходящееся углом массивное двухэтажное здание прямо по курсу разделяло ее на две неравные части. Причем правая часть строения сплошь состояла из стекла, местами, правда, побитого. Еще правее возвышалось некое подобие башни, соединенное с основным зданием ажурным переходом. И вот перед этой самой башней под козырьком входа стоял изрешеченный пулями "Гелендваген" майора, а у стеклянной стены горел восьмиколесный БТР. За ним прятался еще один такой же и вовсю пытался поразить невидимого противника. Впрочем, безуспешно. Град 14,5-миллиметровых пуль, по убойной силе вполне сопоставимых со снарядами автоматических пушек второй мировой, резал листву метрах в двухстах правее позиции "семидесятки".

— От, чудила, — зло прокомментировал Винарский действия вражеского башнера. — В белый свет, как в копеечку…Ну, на тебе! Получи, гад!

Бронебойная болванка улетела в сторону врага и, скользнув по едва выступающей из-за горящей машины корме, ушла вверх и влево. Осколки стекла и обломки стального фахверка бодро посыпались со стены на бетон. Выпустив облако сизого выхлопа, напуганный рикошетом броневичок дернулся вправо и выполз из-за полыхающего собрата, одновременно разворачиваясь лбом к роще. По всей вероятности противник решил, что стрельба по нему ведется с другого фланга, и потому попытался вновь укрыться за дымом и броней подбитого БэТээРа. И опять ошибся — теперь он был перед танкистами, как на ладони.

— Молодец, дурик! — еще раз восхитился сержант и, слегка довернув орудие, влепил снаряд прямо под низенькую башню вражьей машины. Лобовая проекция и расстояние в триста-четыреста метров не стали для 45-миллиметрового подкалиберного серьезной проблемой. Броневик вздрогнул от удара и, как сказали бы записные остряки, "совсем потерял голову", а после следующего выстрела еще и "копыта отбросил", точнее, колеса.

— Все, Гриша. Хорош прятаться. Выползаем, — скомандовал Винарский мехводу, и через пару секунд советский легкий танк, перевалив через земляной бруствер, вырвался на оперативный простор.

* * *

— Все из машины! — проорал Бойко. Ухватив СВД, он нырнул в раскрытую дверцу и тут же перекатом ушел вбок к капоту. Барабаш с Кацнельсоном выпрыгнули с другой стороны и укрылись за колесами внедорожника, выставив наружу стволы автоматов. Последним из авто выскользнул безоружный Свиридяк, приземлившись рядом с Макарычем. Через секунду, другую, убедившись, что все целы, а оба автомата направлены туда, куда нужно, майор, державший до того на прицеле угол двухэтажного здания, быстро вскочил и метнулся к ржавой стальной двери под массивным козырьком, опирающимся аж на четыре колонны. Выхватив из кармана разгрузочного жилета какой-то небольшой похожий на кусок пластилина комочек, он прилепил его к тому месту, где должен располагаться дверной замок. Вставив в заряд короткую трубку и дернув за шнурок, Бойко спрыгнул с невысокого крыльца и схоронился за здоровенной бетонной чашей, доверху наполненной землей.

— За колонны! Быстро!

Услышав команду, бойцы без раздумий рассредоточились за квадратными каменными столбами, подпиравшими конструкции козырька. Негромкий хлопок полусотни грамм взрывчатки практически совпал по времени с очередью из крупнокалиберного пулемета. Появившийся из-за угла вражеский БТР решил, видимо, таким странным образом обозначить свое присутствие на поле боя. Выход на манеж у него почти удался. Смертоносный ливень, прошедший по стене, колоннам и стоящему у крыльца автомобилю, с головы до ног обсыпал бойцов осколками стекла и камня, и еще плотной пылью, забивающей глаза и уши. И хотя серьезно никого не задело, но все равно, хорошего было мало. Майору рассекло бровь, Барабаша сильно шарахнуло камнем по коленке, а оглушенный Свиридяк очумело тряс головой в тщетной попытке вытолкнуть из ушей невидимую вату. Больше всех не повезло Кацнельсону. Сам-то он не получил ни царапины, но вот его автомат…

Его автомат можно было смело сдавать в металлолом. Шестидесятиграммовая пуля со стальным сердечником, словно кувалдой, шарахнула по новенькому ППШ-41, превратив его в аналог модной "бульдозерной" инсталяции второй половины 20-го века. Марик, конечно, никогда не видел подобных "шедевров" и даже не подозревал об их существовании, но при взгляде на свое изломанное оружие моментально ощутил неукротимое желание дать в морду мастерам "высокохудожественного" эпатажа. Ей-богу, лучше бы они оказались мастерами художественного свиста и сумели бы вовремя насвистеть бойцу мысль о том, что думать стоит до, а не после, и мозгами, а не, прости господи, другим местом. Ну, вот на кой черт надо было размахивать автоматом над головой, и на хрена потом бросаться в машину. Ах, за винтовкой? Ну да, конечно, причина уважительная. Макарыч не успел даже рот раскрыть, чтобы остановить слишком шустрого красноармейца. И все бы, наверно, закончилось для бойца весьма печально, но, видимо, прав был Серафим Барабаш, когда спустя пару секунд покрутил пальцем у виска и пробормотал: "Везет же дуракам…". Поскольку в тот момент, когда Марик запрыгивал в салон разбитого джипа, БТР напротив неожиданно бумкнул, вздрогнул и прекратил стрельбу. "Молодец, сержант! — еле слышно прошептал майор. — Вовремя!".

Досматривать до конца поединок легкого танка с двумя бронетранспортерами бойцы не стали, резонно решив, что мухачам в дуэль тяжеловесов лучше не встревать — зашибут и не заметят.

— Внутрь давай! — приказал Бойко, поднимаясь из-за каменной клумбы и указывая на открытую взрывом дверь. Повисшая на одной петле стальная створка препятствием больше не являлась, и Макарыч, Тарас, а за ними счастливый Марик с трехлинейкой быстро заскочили внутрь, подальше от неприветливых вражеских пулеметов. Четвертым в похожее на башню здание вошел майор, глянув напоследок на полыхающий БТР. "А танк все ж посильнее будет. Особенно, когда спрятался хорошо".

За дверью и коротким тамбуром начиналась лестничная клетка, ведущая, по словам Бойко, на верхнюю площадку, с которой можно было контролировать почти всю округу. Прогрохотав по ступеням три пролета, майор вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

— Так, парни. Давайте наверх, по-быстрому… Сейчас я тут большой барабум делать буду, — пояснил он с ухмылкой.

Когда бойцы, не сговариваясь, рванули по лестнице, Бойко спустился на этаж ниже, вытащил из карманов разгрузки два плоских брикета, напоминающих куски размякшей серовато-оранжевой глины, слепил их вместе и пристроил на косоуре второго марша. Вставив запал, майор рванул шнур и помчался наверх догонять красноармейцев и особиста. Настиг он их на последней площадке, возящихся с дверью, ведущей на техэтаж.

— Противопожарная. У нее обшивка тонкая, — крикнул Бойко.

Сообразительный Марик тут же несколько раз с силой ткнул штыком в район замка, а потом, добавив прикладом, выбил запорный механизм. Влетев через распахнувшуюся дверь в просторное, но захламленное и заваленное мебелью помещение, бойцы подскочили к оконным проемам и замерли возле простенков. Стекол на окнах не было, так что выбивать больше ничего не требовалось. Осторожно выглянув наружу из-за откоса, майор радостно сообщил:

— А сержант наш молоток. Обоих гадов приголубил, — потом посмотрел на часы и добавил уже с досадой. — Черт! До сих пор не рвануло! Странно.

— Может, детонатор упал или бракованный попался? — заметил Кацнельсон.

— Может быть, может быть, — пробормотал Бойко. — Однако, проверить надо.

— Давайте я, — подал голос Барабаш. — Где там ваши взрыватели?

Майор с сомнением посмотрел на затянутую бинтами руку Макарыча, но потом все же решился и, вынув из кармана еще одну короткую трубку запала, передал ее бойцу.

— Справишься? Это последний, других нет.

— Не впервой. Поясните только, как с ним работают.

— Все просто. Вдавливаешь острым краем в шашку и дергаешь шнур. Дальше реакция сама пойдет, химическая. Секунд двадцать у тебя будет. Понял?

— Понятно. Разрешите выполнять?

— Давай, ни пуха тебе, — напутствовал его майор и сам же чертыхнулся, срывая с головы гарнитуру ПУ. — Черт, глушилки включили… гады!

— Ничего, как-нибудь перетерпим, — засмеялся Барабаш, потом тоже снял наушники и, махнув напоследок рукой с зажатым в ней детонатором, быстро вышел из помещения. Через пару десятков секунд он дохромал до первого этажа, осторожно проскользнув мимо разбитых окон, со стороны которых раздавался треск беспорядочных очередей, сдобренных какими-то глухими разрывами.

Найдя прилепленную к несущей балке взрывчатку, Макарыч аккуратно воткнул запал в тягучую глинообразную массу. Судя по небольшой вмятине на верхнем брикете, прежний детонатор действительно отвалился, и потому старый мехвод постарался вонзить трубку наискось и поглубже. Для полной гарантии, чтобы уж точно не выпала. С удовлетворением оглядев "адскую машинку", Барабаш сжал кончик запала непослушными пальцами сломанной левой руки, поморщился от отдающей в плечо боли и резко дернул за свисающий с трубки шнурок. Во взрывателе что-то зашипело, и мехвод, отпрянув от заряда, с максимально возможной скоростью бросился вверх по лестнице.

На последней ступеньке второго марша он споткнулся и чуть было не приложился носом о выступающий из стены подоконник. Вскочив на ноги и невольно глянув в окно, Серафим не смог сдержаться и злобно выругался. Из соседнего здания кто-то ожесточенно палил вверх, по позициям красноармейцев, а к башне, огибая справа дымящиеся БэТээРы, бежали несколько человек с короткими автоматами. "Черт, успеет рвануть или нет? Вроде секунд пятнадцать осталось…Тикать надо, а то и меня, б…, накроет". Оценив обстановку, мехвод уже было собрался продолжить свой бег по лестнице, но тут совершенно случайно, буквально краем глаза, зацепил еще одного "фашика".

Присев на одно колено с длинной трубой на плече, бандит что-то тщательно выцеливал, прикрываясь бетонной колонной. Пройдя взглядом по предполагаемой директрисе стрельбы, Серафим похолодел. Воображаемая линия упиралась в его родную "семидесятку", медленно ползущую к месту разгорающегося сражения. "Ох, ты ж, мать твою! Как там майор эту хрень называл? РПГ, что ли? Ну, сучий потрох, выходит, задержаться надоть. Негоже командира в беде бросать". Оперев ППШ цевьем на раму, мехвод пустил пару коротких очередей в сторону гранатомётчика. Пули прошли чуть выше цели, задев колонну над головой врага. Однако и этого оказалось достаточно. Бандит от испуга грохнулся на задницу и инстинктивно нажал на спусковой крючок. Огненная струя ударила в бетон позади вражеского стрелка, а вылетевшая из трубы граната дымной полосой прочертила небо и, воткнувшись в какой-то торчащий из земли щит, разнесла его на куски. "Хрен тебе с маслом, а не танк, придурок! На добрую сотню метров промазал", — мысленно ухмыляясь, заключил Барабаш. Но порадоваться удаче не успел — его заметили. Заметили и, не раздумывая, открыли огонь.

Взрывающиеся под свинцовым градом стены окатили мехвода волной каменной крошки. Оконную раму попросту вынесло, а откосы оголились почти до кирпича. Здоровенный кусок штукатурки ударил по голове, сбивая каску. Упавший на пол боец взвыл от боли в руке и колене, попытался подняться, но, не сумев это сделать, пополз, подволакивая ногу, обратно к окну. "Все, отыгрался хрен на скрипке. Теперь уже никуда не уйду", — эта простая мысль отчего-то успокоила Макарыча. И спешить было некуда. "Ну и ладно. Зато помрем с фейерверком". Выставив наружу автомат, он выпустил туда все оставшиеся в диске патроны. Шипящий детонатор коротко хлопнул. "Вот теперь точно всё". Звук от взрыва накатил позже, но Серафим его уже не услышал.

Ударная волна разошлась по пролетам. Стены вздрогнули, освобождаясь от лишнего груза. От балок, ступеней, площадок, от всего лишнего. И всё это, некогда построенное людьми, теперь обрушилось на них, погребая под руинами. Хотя, стоит ли называть людьми тех, кто находился в эту секунду на лестничной клетке? Наверное, стоит. Но лишь одного. Того, кто лежал сейчас перед окном и прижимал к груди свою забинтованную руку.

* * *

Фрицу Лямке в августе 2015-го исполнилось сорок семь, но возраста своего он почти не ощущал. И ночные кошмары, в отличие от дедушки Ганса, его совершенно не мучили. Никогда. Наоборот, здоровый образ жизни, умеренные физические нагрузки и уверенность в завтрашнем дне гарантировали приятные сновидения. Иногда весьма и весьма, хм, фривольные. Нет, в реальной жизни он себе ничего такого не позволял. Эльза бы из него всю душу вытрясла, даже за одну только мысль о чем-то эдаком. Да, в принципе, и сам Фриц не был готов к излишествам. Ведь мало ли что можно подцепить от подобных приключений. Вон, капрал Фишер еще в девяносто третьем позабавился в Сомали с двумя черномазыми красотками, и что? Десять лет потом лечился, а толку чуть, так и остался на всю жизнь инвалидом безносым. Нет уж, для настоящего мужчины есть в жизни лишь три достойных занятия — бизнес, война и политика. А девки, дети, семья, книжки там всякие, танцы-шманцы — это так, суета.

Дед, которого Фриц совсем не помнил, в политику никогда не лез, однако в бизнесе преуспел и оставил после себя вполне приличное наследство. Правда, в конце ноль восьмого почти все активы, вложенные в нефтехимию, пошли прахом. Максимилиан Лямке, папаша Фрица, не смог пережить этот удар и через пару недель после краха на франкфуртской бирже помер от инсульта. Младший Лямке думал недолго. Фирма "Лямке ГмбХ" сохранилась? Сохранилась. Долги остались? Остались — куда ж они денутся. Так нет ничего проще. Переведем весь долг на контрагентов из Восточной Европы. Раз поляки с украинцами еще не очухались, так пусть себе приобретают контрольный пакет вместе с долгами и радуются, что получили выход на немецкий рынок.

А рынок, еще недавно такой обширный, разваливался прямо на глазах. И не только рынок. Все социальные проекты свернули почти моментально. Дело дошло чуть ли не до уличных боев по всем городам Северной Германии, а заодно Франции, Италии, Британии, не говоря уж о разной мелкоте, навроде Скандинавии и Бенилюкса. Как ни странно, больше всех в Европе кризису обрадовались греки. Видимо, по причине того, что теперь они стали перебиваться с хлеба на воду не в гордом одиночестве, как раньше, а в компании с бывшими "благодетелями". Про Восточную же Европу, что совсем не удивительно, никто даже не вспоминал, впрочем, как и про весь остальной мир — кому они нужны со своими проблемами.

Кризисные годы Фриц пересидел в тихом баварском Пассау на австрийской границе. Настоящей границе, поскольку "шенген", так же как и "общеевропейское пространство", приказал долго жить. Фриц Лямке ждал. Ждал и дождался — к нему пришли. Те, кто вершил политику. Не сами, конечно, а их полномочные представители. Лямке и раньше ни на грош не верил тому, что катастрофа произошла случайно. А тут получил весомое подтверждение своим догадкам. Ведь еще в нулевые он числился штатным сотрудником одной частной военной компании, поддерживающей порядок в восточной Африке. В той ее части, где две никому неизвестные, но вполне платежеспособные фирмы неожиданно для многих решили засеять техническими сельхозкультурами несколько тысяч квадратных километров дикой саванны. Местным это не понравилось, но кто из нормальных людей будет слушать этих негров? Сказали — сеять, значит, сеять. И оказались правы. Биотопливо и биохимия — вот будущие столпы мировой экономики. И политики.

Видимо, и тот неудачный научный эксперимент, в результате которого все нефтяные поля мира в один прекрасный день оказались недосягаемы для человечества, произошел неспроста. Уж больно удачно все совпало. И пик потребления "черного золота", и сброс акций нефтяных компаний отдельными игроками за несколько месяцев до катаклизма. Кстати, высоколобые чудики из научных центров сполна расплатились за неудачу — многих из них без затей линчевали разъяренные обыватели. Даже не пытаясь разобраться, имеют ли бедолаги отношение к произошедшей катастрофе или просто под руку попались. Обвинительный вердикт выносили из принципа: раз умник, значит, виновен.

Сам Лямке до сих пор корил себя за то, что вовремя не проинтуичил и не вложил все свои деньги в драгметаллы, камушки и "новую экономику". Нет, кое-что у него, конечно же, оставалось — в африканской саванне платили неплохо, а с учетом контрабанды и реквизиций так и очень неплохо. На это кое-что Фриц прожил пять самых унылых и скучных лет своей жизни. Но в 2013-м черная полоса, наконец, закончилась, и теперь… теперь у него появился отличный шанс. Шанс высоко подняться над серой массой отупевших бюргеров. Ведь, по прикидкам неглупого немца, вся нынешняя геополитика сводилась к одному. Территории! Территории, пригодные для земледелия. Южную Америку уже поделили, Африку — тоже. Только про Азию "забыли". Временно. Три миллиарда китайцев и индусов сейчас вовсю бодались друг с другом и заботились исключительно о выживании, не сильно задумываясь о будущем. Но ничего, лет через двадцать дело дойдет и до них. А пока… пока на очереди оставалась Россия и ее ближайшие соседи.

…Счастливая карта пришла Фрицу тогда, когда он уже почти отчаялся. Его нашли и пристроили к делу. Послали, правда, не в давно знакомую Африку, а в варварскую Россию. И первая же курируемая им операция по "удобрению полей" нижнего Поволжья завершилась неудачей. Распыление "мирной" химии было прервано совершенно недопустимым образом — двумя ракетами из ПЗРК, выпущеными по транспортнику бундесвера какими-то местными отморозками. Однако Лямке повезло — подраненный "Геркулес" с руководителем акции на борту сумел совершить аварийную посадку в аэропорту города Волгограда. В тот день Фрицу впервые за долгие годы стало страшно, почти как дедушке в 1942-м. Самолет с подломленными шасси прополз на брюхе два с лишним километра бетонной полосы и остановился лишь, уткнувшись в старый ангар на самом краю летного поля. Свежеиспеченному немецкому оберсту пришлось даже менять штаны, впрочем, как и остальным членам экипажа. Особой стойкостью духа не отличился никто, а вот обмочились все.

Проштрафившийся Лямке готовился тогда к суровой выволочке, но вместо этого получил новую должность. Старший советник "фюрера" местной националистической организации. Возможно, в действительности начальство посчитало новое задание для полковника наказанием, но Фриц рассудил иначе. Предстоящее дело показалось ему очень и очень заманчивым. Объединить разрозненные шайки бандитов, организовать "добровольные" сельхозартели и постепенно, шаг за шагом, расширить территорию влияния. Как на север, так и на юг, и на юго-запад. Затем в течение пары лет убрать по-тихому нескольких губернаторов — здесь и в соседних областях, еще через год организовать какой-нибудь референдум, а дальше … Короче, овчинка выделки стоила. Точнее, конечная цель — карманное, практически не зависимое от Москвы квазигосударство, раскинувшееся между Черным и Каспийским морями, с ним, Фридрихом Максимилианом фон Лямке, во главе. Точнее, не во главе, в обычном понимании, а рядом с троном, в качестве тайного властителя, "серого кардинала" местных царьков. От подобных мыслей аж дух захватывало. А еще один плюс состоял в том, что на пути к "великой" цели можно было неплохо подзаработать. Тут интересы немецкого куратора довольно удачно сплелись с интересами одного из аборигенов. Руководителя так называемой "службы дознавателей охранных отрядов Степного Края".

Человеком шеф степной безопасности оказался весьма принципиальным. В том смысле, что принципы его выглядели простыми и понятными: "ничего личного, только бизнес". "Фюреров" он менял как перчатки при полном попустительстве иностранного советника. Зато бизнес процветал. Подбрасываемые с Запада медикаменты, оружие и боеприпасы транзитом уходили на Кавказ и в Среднюю Азию тамошним "борцам за свободу", заменяясь на месте кустарными поделками. А почти вся прибыль от гешефта оседала на счетах в надежных банках и тайных хранилищах. "Дурак", — думал Фриц про напарника. — "Жадный дурак и… идеальный глава будущего государства". С таким можно иметь дело. И до счетов он так просто не доберется, и с крючка не соскочит. При всем при этом главный "дознаватель" крови совсем не боялся, да и трусом, по зрелом размышлении, не был. В боевых операциях, в отличие от советника, участвовал и в отряды сопротивления внедрялся, причем часто лично и всегда успешно. В итоге его авторитет среди бандитов рос, а силы местных "красноармейцев" таяли буквально на глазах. Пожалуй, еще год, два, и можно будет снимать сливки с новой "банановой", пардон, "кукурузной" республики с Великим Президентом во главе. Но этот последний год стоило прожить с умом, не ввязываясь в серьезные авантюры. Хотя как можно отказаться от шальных денег и прибыли в пятьсот процентов? Никак. Вот и Фриц не смог.

Последняя бизнес-операция оказалась той самой авантюрой, за которую либо расстреливают без суда, либо награждают по-королевски. И предложил ее, к стыду Лямке, не он, а его напарник. "Памятник солдатам непобедимого вермахта на берегах Волги!". Начальники Фрица приняли эту идею на ура. Какой психологический эффект! Европейский порядок возвращается в дикую Московию! Но… об этом пока ни слова. Никому. Только один корреспондент из "правильной" газеты, плюс одна видеокамера. Да еще дедушку Ганса пришлось вынуть из нафталина и притащать сюда в качестве живого свидетеля тех давних событий. Правда, он с самого утра куда-то запропастился, видать, загулял на радостях, по местам, хм, боевой славы решил, так сказать, прошвырнуться. Ну да и черт с ним, в случае чего можно и без него обойтись. Жаль только, что с "корреспондентом" делиться придется — смета на строительство бронзового (ха-ха) пятидесятиметрового (еще раз ха-ха) монумента была хороша, умеют же русские из мухи слона вылепить. Но, как они же сами и утверждают, не подмажешь — не поедешь. "Что ж. Дам этому придурку два процента, и все будет абгемахт… Хотя… и одного достаточно… Да, решено, один процент и хватит с него, невелика фигура. Пусть снимает отчет для шефа. Главное, чтоб с нужного ракурса…".

…Вечером 18 сентября 2015-го года мысли удачливого "бизнесмена" витали где-то в эмпиреях. Он совершенно не слушал бубнеж очередного "фюрера", вещающего с трибуны что-то про свободу, демократию и мир во всем мире под добрым приглядом цивилизованных народов. Подобные речи опытный немец штамповал для туземных вождей пачками, по нескольку раз на дню. А сейчас он думал о другом, гораздо более важном деле. Фриц Лямке подсчитывал в уме дивиденды и размышлял о прекрасном будущем.

Вот только одно было невдомек немецкому полковнику и коммерсанту. Его русский напарник вовсе не был тем жадным дураком, каким всегда казался Фрицу. На самом деле, голова у "дознавателя" варила очень даже неплохо. А операция по установке и торжественному открытию памятника являлась всего лишь дымовой завесой для настоящей акции. Да-да. Акции опасной, но сулящей в будущем такие перспективы, что руководитель местной безопасности решил-таки рискнуть. И одним выстрелом убить сразу двух зайцев. Или даже трех. Во-первых, избавиться от надоедливого иностранного советника, который так удачно подсел на "золотую" иглу коммерции. Во-вторых, лишить отряды сопротивления самых непримиримых бойцов — утечку в стан врага организовал лично. Ну, а в-третьих… в-третьих, будет чуть попозже. Ведь уже через три месяца должны были состояться очередные губернаторские выборы, после которых, получив, наконец, формальные полномочия, он сможет достойно выступить перед всем миром в качестве прагматичного и вменяемого политика. То бишь, с помпой избавить население от террора бандитов и замириться, хотя бы на словах, с верхушкой местной "Красной Армии", благо, к такому повороту событий они уже почти подготовлены. А дальше — больше: "Господа, спешите видеть! Новое независимое государство Югороссия! Открытое и Западу, и Востоку! А во главе — Спаситель Земли Русской. Не меньше". Так что рискнуть действительно стоило. Рискнуть и не прогадать.

Да и кто мог помешать планам будущего диктатора? А никто не мог. Не было в этом месте и в этом времени такой силы. Хм, а если не в этом времени? Ну это, право, даже не смешно, господа-товарищи. Чудес не бывает.

Или бывает? В России ведь, знаете ли, с законами бытия всегда проблемы. А вот чудеса случаются регулярно. И грех забывать об этом. Особенно будущим Спасителям, Избавителям и прочим великим "-телям". Но, увы, они всегда такие забывчивые!

* * *

— Что это было? — ошарашенно пробормотал сержант, когда какая-то похожая на реактивный снаряд тень выскользнула из здания напротив и быстро понеслась по воздуху в сторону танка. Оставляя за собой густой дымный шлейф, она прошла правее и выше, а затем громыхнула где-то вне пределов видимости.

— Та-ак, на хрен, на хрен… Гриша, короткая!

Осколочным — по первому этажу. Есть… Теперь еще один… Готово. "А нечего было эРэСами пуляться".

Перевалив через дорогу и проломив хилый забор, Т-70 выполз на бетонную площадку. "Что дальше?". Прямо по курсу располагалось здание "универмага", справа — "башня". Между ними уныло чадили два подбитых БэТээРа. Левее — еще одна площадка, на ней с десяток грузовиков, а чуть дальше… здоровенная статуя немецкого солдата с карабином. "Вот это ж ни хрена себе!" — сержант мысленно присвистнул. Накатившая волна ярости внезапно захлестнула сознание. "Гадом буду! Но сковырну эту сволочь! Нечего ей тут делать".

Вообще-то, по задумке майора, следовало двигаться в разрыв между зданиями. Но в голове у Винарского созрел новый план. И эмоции тут роли не играли. Просто танкисту хорошо было видно, что Бойко с бойцами уже заняли позицию на "башне" и сейчас постреливали оттуда по бандитам, засевшим на первом этаже "торгового центра". Напрямую до красноармейцев противнику не добраться — взрыв на лестничной клетке, замеченный сержантом, отрезал прямой путь наверх. А без поддержки брони открытое пространство "фашам" не пересечь. Так что теперь им остается только скапливаться внизу, а потом бросаться всей кучей либо под бетонный козырек, либо к пожарным лестницам с другой стороны. Ну или подтащить что-нибудь крупнокалиберное и попытаться сосредоточенным огнем выкурить советских бойцов с верхотуры. У врагов, правда, оставался путь по воздуху, но тут вся надежда была на пока еще не появившегося над полем боя лейтенанта.

"Так, понятно. На второй этаж бандиты не полезут. Стена прозрачная, крыша — тоже. Майор с Мариком их там сверху как цыплят перещелкают, а Макарыч добавит", — размышлял сержант. — "Значит, внизу усядутся. А мы, выходит, подъедем и по центральным колоннам шарахнем, чтобы это… как там его майор обзывал… Во, "прогрессивное обрушение"! И всех уродов там похороним. Это правильно! Но!.. Почему противник только в здании сидеть будет? Левая-то стена глухая. Снаружи они попрячутся, а уж потом через "магазин" рванут. А, значит, что? Значит, загнать их внутрь надо! С левой стороны. Вот этим и займемся. А как загоним туда всех, так дом объедем и с другого конца шарахнем. Вот, наверное, как-то так. Жаль только, рация не работает — сплошные, блин, помехи…"

— Гриша! Левее давай! К грузовикам!

— Понял, товарищ командир! Выполняю.

Пыхнув выхлопными трубами, танк повернул влево и медленно пополз к сгрудившимся у канала грузовикам. На полпути он еще раз остановился и громыхнул пушкой по скоплению машин. На всякий случай, во избежание, так сказать, никому не нужных сюрпризов. Один из пораженных автомобилей задымился. "Добавить бы надо", — сообразил сержант и следующим выстрелом сделал завесу гуще. Легкий ветерок разнес черный дым по площадке, накрывая ее неровной пеленой. "Вот так совсем хорошо. Побольше паники, и нас чтоб поменьше видно было".

— Вперед! Полный!

Рывком преодолев сотню метров до здания, легкий танк скрылся под дымовой завесой. Длинная очередь вдоль стены. Наугад. Еще рывок. Поворот вправо. Под гусеницами что-то чавкнуло. Еще очередь. Следующий диск. Осколочный пошел.

— Гриша, чуть назад. И чтоб дыма побольше!

— Есть!

Толчок. Корма "семидесятки" во что-то уперлась. "Ага, до машин добрались".

— Стоп! Малым вперед!

Прорвав густую пелену пепла и гари, танк выскочил на открытое пространство и остановился. Валяющиеся здесь и там трупы врагов радовали глаз. От стены здания кто-то стрелял, правда, в кого и куда — непонятно. А появление на поле боя бронированной машины деморализовало врагов окончательно. Еще остававшиеся на площади бандиты при виде танка в панике бросились внутрь "универмага", под прикрытие бетонной стены. "А-а, гады! Получили? Так вот вам еще подарочки!" — ожесточенно крутя ручку башенной наводки, сержант все жал и жал на педаль. Длинная очередь ДТ рвала пулями стену, цепляла врагов и опрокидывала их тела на брусчатку. Сухо щелкнул затвор, и очередной опустошенный диск полетел на дно боевого отделения. "Чисто. А сейчас — маленькая радость для большой семьи".

Винарский все же не смог отказать себе в удовольствии и развернул башню влево, направляя ствол танкового орудия на статую немецкого пехотинца. Поймав в прицел голову бетонного чудища, он с мстительной радостью вдавил в пол педаль-гашетку. Бронебойный снаряд раскрошил шею каменного гиганта, темная фигура качнулась, и через пару секунд голова страшилища разломилась на части. Туча серо-коричневой пыли взметнулась вверх от рухнувших на землю обломков. "Хм, они ее что, из дерьма делали?" — невольно подивился Винарский. — "Вот уж не думал. Метр бетона — из сорокапятки!? Чудеса".

— Гриня, вокруг давай. С той стороны выскочим. И повнимательнее.

Танк взрыкнул и двинулся в обход "универмага". Однако через несколько секунд в рев двигателей неожиданно вклинился какой-то странный, похожий на звон звук. Моторы задергались, пытаясь выйти на рабочий режим, заскрежетали, взревели, подгоняемые усиленной подачей топливной смеси, но спустя еще пару мгновений все же не выдержали напряжения и разом заглохли. С противным громким стуком.

— Бляха-муха! Что еще!? — зло проорал сержант во внезапно наступившей тишине.

— Все, каюк моторам. Кажись, поршня выбило, — грустно ответил мехвод.

— Твою мать!

Винарскому хотелось взвыть от досады. "Да что ж это за хрень такая! Ведь всего-то две сотни метров осталось, а тут… Да чтоб оно все!..". Уткнувшись лбом в откатник, он несколько раз шумно вдохнул-выдохнул, а затем ухватился за левую рукоять наводки и принялся разворачивать башню в сторону здания.

— Значит, так, Гриша. Выходишь наружу и…

— Куда? — переспросил Синицин.

— Куда-куда, коту под му… Не перебивай, б… Короче, давай в нижний люк, между гусениц и за грузовики прячься. Понял?

— Понял, — ошарашено пробормотал мехвод. — А как же вы, тов…

— Как-как? А вот так. Снаряды еще есть, патроны тоже… Да, и гранат мне сюда парочку подбрось … Все, выполняй, боец.

— Е-есть, — протянул Синицын озадаченно, но все же передал командиру гранаты и завозился на днище, пытаясь открыть аварийный люк.

— Не хрен ключи искать, пальцами крути. Они там слабые, вживую на два оборота, — крикнул бойцу Винарский, всматриваясь сквозь прицел на светлеющие проемы окон "универмага". Внизу что-то звякнуло и зашуршало. Сержант глянул вниз. В темном провале люка мелькнули сапоги Синицына. "Удачи тебе, Гриша".

"Так, первое окно — пусто. Второе? Нет, там лестница. Третье…". Винарский быстро крутил рукоятку, перемещая ствол пушки слева-направо. "Ага, вот они, колонны, и окно широкое. Две всего. Ох, толстые заразы. Как там майор говорил? Достаточно одну завалить, и все. Волна по фермам пройдет, а дальше — на "остаточных напряжениях крыша долго не выдержит". Ну что, пробуем? Пробуем". Вложив в камору унитар с бронебойным наконечником, сержант поправил прицел и дернул ногой. "Есть". Колонна в глубине здания окуталась цементной пылью. "Следующий". Второй выстрел тоже оказался удачным. Колонна слегка дрогнула, и ее вновь заволокло пыльным туманом. "Хорошо. Может, осколочным вдарить? Или зажига…", — додумать мысль до конца танкист не успел. Удар в правый борт оглушил сержанта. Внизу что-то полыхнуло и боевое отделение осветило яркой вспышкой.

Правая рука повисла плетью, а ног Винарский больше не чувствовал. Шум и звон в голове отдавались тупой болью в висках. "Снаряд, снаряд, снаряд…", — непослушные пальцы здоровой руки нащупали было укладку, но сорвались, не в силах ухватить гладкий цилиндр. И снова сквозь стиснутые зубы: "Снаряд, снаряд, сна…".

…Точку поставил выстрел второго гранатометчика. Первый поразил борт со стороны моторов. А второй… второй попал в башню. Кумулятивная струя прожгла броню слева-спереди. Хрупкое человеческое тело не стало преградой для вытянувшейся в нить огненной капли. Она его даже не заметила…

* * *

Резьбовые стопоры аварийного люка Синицын открутил пальцами. Действительно, как и говорил сержант, болты были всего лишь наживлены на оборот-другой. "Это правильно, под огнем нет времени ключи искать". Вообще-то, вначале Гриша хотел выбраться через люк мехвода и даже приоткрыл его, но затем сообразил, что командир прав — мишенью для противника становиться не стоило. С собой он прихватил последнюю оставшуюся в танке гранату, наган и еще шашку. Зачем шашку? А черт его знает. Наверное, просто не смог не взять. Отец Григория в Гражданскую воевал в Первой Конной, а все двадцатые гонял басмачей в Туркестане. Так что к холодному оружию Гриша испытывал пиетет, не меньший, чем к технике. Хотя клинком он, конечно, владел гораздо хуже, чем автоматом.

Выскользнув из танка, мехвод прополз под днищем к корме, затем вскочил на четвереньки и с низкого старта метнулся к ближайшему грузовику. Укрывшись за высоким колесом, он осторожно выглянул из-под бампера. Застывший в десятке метров спереди Т-70 вздрогнул, выпуская снаряд в сторону здания. "Ага, по колонне бьет", — сообразил Синицын, когда внутри "универмага" послышался удар, сопровождаемый облаком пылью. Прикрыв уши ладонями и раскрыв рот, Гриша дождался второго выстрела и уже собрался было вылезти из укрытия, как внезапно раздался сильный хлопок и танк содрогнулся от взрыва у борта, обращенного к зданию. "Черт, попали", — ужаснулся мехвод. Но это был еще не конец. Следующий удар пришелся по башне. Синицын даже смог различить, откуда стреляли и, главное, чем. Похожая на небольшую ракету хреновина вылетела из окна первого этажа "торгового центра" и, сопровождаемая сильным шипением, врезалась в башню где-то слева-спереди. Точнее даже, не врезалась, а взорвалась огненной вспышкой прямо на броне. Дым, моментально окутавший "семидесятку", через несколько секунд осел, сменившись язычками пламени, робко пробивающимися через решетку радиатора и воздухозаборники. Горели корма и правый борт. Правда, как-то вяло. "В баки, видать, не попало, а топливопровод я раньше перекрыл, перед тем, как вылез", — сообразил мехвод. — "Значит, это бензин, что в цилиндрах остался, и еще масло, может, резина там… Блин, сержанта срочно вытаскивать надо, сгорит же". Картина охваченного огнем человека показалась Грише настолько яркой и настолько реальной, что он даже зажмурился и помотал головой, стряхивая наваждение. Сжав в одной руке наган, а в другой шашку, боец бросился к танку, намереваясь с ходу заскочить на броню. И лишь в самый последний момент сообразил, что верхний люк ему не открыть. "Влево, к переднему люку надо. Я ж его открывал вроде".

Сменить траекторию движения оказалось задачей не слишком сложной. Все-таки масса мехвода намного меньше массы водимого им танка. Но, тем не менее, законы механики неумолимы, а инерция штука зловредная. При резком повороте налево Синицына слегка занесло и, чтобы не упасть, ему пришлось выбросить вверх руку с наганом, а самому при этом наклониться в противоположную сторону. Видимо, только этот сложный маневр и спас бойца от неминуемой смерти. Пуля, выпущенная из снайперской винтовки, просвистела в считанных сантиметрах от головы, задев плечо. Выронив револьвер, Гриша присел в испуге, но затем сообразил, что второй выстрел ему сию же секунду не грозит, и бросился к левому борту Т-70 под защиту прочной брони. Присев возле гусеницы, он с сожалением посмотрел на валяющийся в пыли наган. "Черт, далеко. Пока добегу, да пока схвачу, да обратно… Н-да, пристрелят в момент… Блин, граната ж есть!".

Однако выхватить из подсумка гранату он не успел. Какой-то человек в грязном камуфляже выскочил из-за танка и, моментально развернувшись, наставил на бойца автомат. Оцепеневший от неожиданности мехвод невольно закрыл глаза, представляя, как черный зрачок ствола расцвечивается огненно-красным и из дульного среза со злобным шипением вырываются раскаленные добела пули, одна за другой, одна за другой, одна за… Но вместо знакомого треска выстрелов услышал лишь сухие щелчки дергающегося вхолостую затвора. "Осечка, б…!".

Опомнившись, Гриша резко вскочил и кинулся к врагу, одним длинным прыжком преодолевая разделяющее их расстояние. Отлетели в сторону ненужные ножны. Ошеломленный бандит попытался вскинуть свое превратившееся в бесполезную железяку оружие в надежде остановить летящий сверху клинок, но тщетно. Григорий аккуратно увел лезвие вниз и обратным ходом рубанул противника по рукам, а уже затем, от души, с оттяжкой, полоснул неудачливого оппонента наискосок, через шею и грудь, еле успев отскочить от ударившей струей крови из сонной артерии.

Оттолкнув выронившего автомат и рухнувшего на колени врага, разгоряченный Синицын рванулся дальше, к обрезу лобового листа, навстречу следующему противнику. Столь стремительного натиска тот явно не ожидал, поскольку вместо того, чтобы встретить красноармейца очередью в упор, он решил ударить Гришу прикладом в голову, видимо, обманувшись тщедушным сложением противостоящего ему красноармейца. Однако враг не учел одного. Того, что в схватке лицом к лицу не всегда побеждает самый сильный или самый рослый. Здесь гораздо важнее умение. Умение и решимость сражаться. Да и высокий рост бандита сыграл с ним злую шутку. Приклад пролетел выше припавшего на одно колено Синицына, а в следующее мгновение несколько сантиметров златоустовской стали рассекли бедро, пах и нижнюю часть живота несостоявшегося рукопашника. Итог столкновения был предрешен — навыки сабельного боя бойца РККА оказались сильнее неуклюжих попыток противника поупражняться со стрелковым оружием. "А вот не хрен с голыми яй… на шашку кидаться!".

Сложившийся пополам бандит невольно прикрыл красноармейца от еще нескольких бегущих к нему "фашиков". Секунда ушла на то, чтобы вытащить из подсумка гранату. Еще полсекунды — на боевой взвод похожей на елочную игрушку Ф-1. А потом осталось только катнуть старую добрую "лимонку" в сторону набегающих врагов и успеть укрыться за стальными катками.

После резкого хлопка осколочной гранаты слегка оглохший мехвод машинально сглотнул, пытаясь привести в норму барабанные перепонки. Смысла, правда, в этом не было никакого. Все равно грохот очередей из здания напротив не давал возможности привести слух к "нормам мирного времени". Заунывный скрежет сотрясающейся под градом пуль брони, визг рикошетов, дробный стук разлетающихся осколков асфальта и посвист взметающихся вверх фонтанчиков бетонной крошки создавали мрачную громкоголосую какофонию звуков неведомой арии. Хотя почему неведомой? Теоретики военной мысли давным-давно прописали ее название во всевозможных уставах и наставлениях. Название простое и незамысловатое. "Огневой бой".

…Беспорядочная пальба продолжалась секунд десять, и все это время Синицын, матерясь и отплевываясь от пыли, изучал доставшееся ему "в наследство" оружие второго бандита. Совершенно не подозревая о том, что держит в руках легендарный АК-47. Но, видимо, недаром этот автомат в свое время считался лучшим в своем классе. Разобраться в его незатейливом устройстве Грише удалось без труда. То есть, конечно же, не в самой конструкции смертоносной машинки — разбирать оружие на части боец не собирался. Разобраться удалось в главном — в способе боевого применения.

"Та-ак, рукоятка, скоба, спусковой крючок. Жмем… Фигушки… Черт, затвор-то где?.. М-м, нема патронов? И где же они? Где-где, в магазине… Так, отстегнуть нафиг! Как? Да вот же рычажок. Нажимаем, снимаем. Ага, пусто… Понятно теперь, отчего этот дурень прикладом размахивал… А на хрена тут лентой еще один рожок примотан… У-у, вот оно что. Значит, переворачиваем и вставляем. Как? А вот так, под углом. Опа, вставил… Хм, теперь что? Передернем затвор? Есть… Стрельнем?.. Есть одиночный. Отлично! Значит, чтоб очередями, планку вниз сдвигаем… Ох, тугая зараза… Еще раз жмем… Ух ты!?".

Переместившись ближе к корме, Синицын выставил наружу ствол новоприобретенного автомата и одной длинной очередью выпустил весь магазин сторону "универмага". Целиться куда-то конкретно он не собирался. Задача состояла в другом — отвлечь внимание противника от люка мехвода. В какой-то мере это удалось — враг вновь открыл плотный огонь по танку, сосредоточив его теперь в районе ленивца. Довольный Григорий откатился назад, к переднему катку и застыл в ожидании, пока стрельба не утихнет. Через пять-семь секунд огонь действительно прекратился. "Ага, сейчас снова в атаку пойдут", — сообразил мехвод и быстро метнулся вперед, к открытому настежь переднему люку. И шашку, и автомат он оставил возле гусеницы. Там же скинул с себя ремень с подсумками, оставив лишь разорванный шлем. "Не дай бог, зацепишься чем-нибудь о края, и все — пиши пропало!".

Рыбкой нырнув в темный провал на лобовой броне, боец приземлился прямо на кресло водителя. Затем, не открывая глаз, кое-как развернулся, нащупал рукоять люка и резко дернул ее на себя, добавляя к усилию рук тяжесть собственного тела. С глухим лязгом тяжелая крышка захлопнулась, и мехвод смог, наконец-то, перевести дух. Хотя нет, не так. Дух он смог перевести позже. Тогда, когда нашарил под сиденьем противогаз и надел его заместо шлема на стриженную под ноль голову. Лишь только после этого боец сумел, наконец, вытолкнуть из легких остатки того, что когда-то считалось воздухом, и сделать первый вдох через фильтры висящей под маской коробки.

Едкий дым, заполнявший боевое отделение, казалось, проникал повсюду. Даже под панорамное стекло противогаза. Глаза, по крайней мере, у Гриши слезились. Но, возможно, слезились они вовсе не от дыма, а от обиды. Ведь сержанта внутри танка… не оказалось.

"А-а… где командир-то?", — растерянно пробормотал мехвод прямо в прозрачное забрало, оторопело осматриваясь. — "Может, он в люк десантный выскочил, как и я? Проверить бы надо".

Перевалившись через спинку сиденья, он рухнул вниз прямо на ворох стреляных гильз. Правая рука машинально ухватилась за что-то мягкое. "Брезент! Е-мое!". С трудом извернувшись в тесноте боевого отделения, Григорий развернул грубую ткань и набросил ее на пышущие жаром моторы. С трудом сбив слабое пламя с движков, он вновь зашарил по днищу. Обожженные руки вцепились в острые края нижнего проема, и через пару мгновений боец высунулся наружу. Покрутив туда-сюда облаченной в противогаз головой, втянулся обратно и прикрыл люк крышкой.

"Никого. Черт. Не мог же он и в самом деле исчезнуть. Да и коли б наружу выскочил, я б его точно приметил", — почесав затылок, прикинул мехвод, но додумывать эту мысль до конца не стал, переходя к более насущным проблемам. — "Так. А дальше-то что? Я в танке. Оружия нет. Только гранаты. От сержанта остались, вот они, за ящиком с ЗиПом валяются. Не мог, не мог командир их тут бросить. Ладно, с этой фигней потом разберемся. А сейчас…сейчас надо решать чего-нить… Ага, значит, бросаю гранаты наружу, а потом сам выпрыгиваю и… или нет?.. Черт, да ведь я же в танке! А здесь и пушка есть, и пулемет. Вот! Вот оно, оружие-то. Как там мастер на заводе объяснял?…"

Быстро переместившись наверх, Синицын занял место на командирской сидушке и уткнулся маской в панораму. "Так. Никто в атаку не бежит. Выходит, зря волновался. Побаиваются гады танка нашего, пусть и подбитого. Стреляют только из окон. Пока. Значит, нельзя давать им шанса. Внутри их держать надо. А там, глядишь, и помощь подоспеет — не зря же у нас лейтенант есть… и самолет".

Аккуратно вытащив из укладки тяжелый диск, Гриша так же аккуратно и тщательно установил его в посадочное гнездо на ДТ. Вращаемая рукояткой наводки башня принялась медленно поворачиваться направо, время от времени изрыгая из пулеметного ствола короткие прицельные очереди. Синицын очень старался. Старался стрелять только по окнам и другим видимым ему проемам в длинной стене. Ему отчего-то было жалко патронов. Хотя, возможно, ему просто хотелось сделать все правильно, чтобы как в учебниках. Видишь врага — убей его, не видишь — подожди, пока появится, и опять убей. Ну или напугай хотя бы. А враги, видно, и впрямь испугались внезапно ожившего танка. Попрятались за стеной и прекратили всяческие попытки открыть ответный огонь. "Временно, все это временно. Наверняка, сейчас опять эРэСом жахнут или еще чем тяжелым… Хм? Так, может, пока время есть, закончить наше дело с колонной?", — внезапно пришедшая в голову мысль ошарашила бойца. — "Черт! Боевую-то задачу мы не выполнили! Командир пропал, а я… Так, выходит, я теперь и экипаж, и… командир! А приказ-то ведь никто не отменял!".

…"Спокойно, спокойно", — повторял про себя мехвод, кусая губы. Рукоятка наводки поворачивалась с трудом, а вместе с ней также неохотно поворачивалась и башня. Пот лил по щекам, по лбу, попадал в глаза. Стекло маски мутнело от текущих по нему капель. Наконец, довернув орудие на нужный угол, Синицын нащупал справа по борту снаряд с острым наконечником и вложил его в камору ствола. "Блин, не видно ж ни хрена". Сделав глубокий вдох, боец одним резким движением сорвал с себя надоевший противогаз и прильнул глазом к прицелу.

"Елки зеленые, левее бы надо". Но башня дальше не двигалась. "Заклинило, что ли? А если назад?". Назад колесо крутилось легко. "Что ж делать-то? А если так?". Возле правого края оконного проема, в котором виднелась подрубленная в двух местах колонна, торчала высокая и толстая труба, отблескивающая металлом. "Так, если шарахнуть по краю трубы, то рикошетом можно и колонну ухватить. Что ж, попробуем". Немножко поправив прицел, Гриша мысленно вздохнул и нажал на педаль. Бронебойно-трассирующий снаряд огненной стрелой выскользнул из ствола, ударил в трубу и… прошил ее насквозь, даже и не думая рикошетить. Подломленная мачта с рекламным щитом на торце рухнула на бетон, подняв кучу пыли. "Б…, какая идея пропала!", — в сердцах буркнул мехвод, но тут же закашлялся от попавшего в горло дыма. Пришлось вновь натягивать на голову опостылевший уже противогаз и приводить в порядок органы дыхания. "А, вообще, неплохие маски нам майор подкинул. Удобные. Коробку бы только набок надо".

И снова прицел, и опять рукоять наводки. Правда, видно теперь было получше — конденсата на стекле почти не осталось. Без особой надежды Гриша попробовал крутануть колесико и… "Опа! Работает! Камушек, видать, в зубцы попал, а после выстрела выскочил. Отлично! Теперь снаряд. Блин, может, осколочным лучше? Где они там у сержанта были? У них вроде конец толстый… и тупой, ха-ха". Осколочный унитар нашелся в магазине, а противогаз опять переехал на затылок, удерживаемый специальным ремнем за подбородок.

"Нельзя, нельзя промахиваться", — с этой мыслью Синицын зажмурился и, оторвавшись от прицела, мягко и нежно нажал на педаль-гашетку танковой сорокапятки.

В течение нескольких секунд после выстрела не происходило ничего. А потом за броней танка послышался все нарастающий и нарастающий гул. Еще через пару секунд гул перешел в грохот. Накинувший маску мехвод переместил голову к командирскому перископу и, шумно выдохнув, открыл, наконец, глаза.

— Вот это да-а! — Григорий не смог сдержать восторга и заморгал опухшими веками.

Здание "универмага" зданием больше не являлось. Наполовину обрушенная стена, еле угадываемые в дыму обломки балок и еще каких-то непонятных конструкций навевали мысли о налете на объект целой эскадрильи тяжелых бомберов. "Хм, не мог же я один наделать столько пыли. И куда, интересно знать, делась крыша?".

Плотные клубы цементно-пылевой взвеси докатились почти до самого танка, совершенно не собираясь оседать на землю под действием сил гравитации. "Отлично! В таком дыму, да с противогазом меня ни одна сволочь не найдет", — довольно подумал мехвод и уже протянул было руку к крышке люка, собираясь выбираться наружу, но не успел.

…Зависший над площадкой небольшой вертолет осыпал неподвижную "семидесятку" стальным градом калибра 14,5. И, хотя отдачей от пулеметной очереди легкую "вертушку" отнесло в сторону метров на двадцать, тяжелые пули все же нашли свою цель. Пробив тонкий надбашенный лист, они проникли внутрь железной коробки. Ни десять миллиметров советской брони, ни, тем более, тонкая ткань линялой гимнастерки не смогли спасти бойца РККА от прожигающего все и вся роя стальных игл. Только дым. Лишь только дым, заполнявший боевое отделение, сумел вдруг внезапно сгуститься и встать на пути смертоносных жал. Укутанное в плотный кокон ярко-оранжевых сполохов тело мехвода слегка дрогнуло под ударами крупнокалиберных пуль и… растворилось в странном сиренево-сером мареве.

Часть 5. Противостояние

Нас было четверо "у огненной черты",

И не осталось никого под вечер,

Но наш сержант успел до темноты

Сто лет назад нам здесь назначить встречу.

А, может, это кто-нибудь другой,

Кого не помним, но чей дар — хранили,

Опять отправил нас в последний бой.

Чтоб вновь — спасли. И снова — всё — забыли.

(М.Кацнельсон. Из непридуманного)

18 сентября 2015 г. Городищенский канал, 5 км севернее Волгограда.

— Марик, левую сторону держи! — прокричал майор, перезаряжая магазин. — И наружу не высовывайся, из глубины стреляй. А еще лучше — меняй позицию. Пальнул — сразу назад. Потом другое окно. Понял?

— Понял, — горестно ответил Кацнельсон, разглядывая свою помятую каску. На его четыре подряд выстрела из трехлинейки, довольно, кстати, удачных, противник отозвался шквалом огня по раскрытой позиции красноармейца. "Эх, прав майор. Он, как пальнет, так сразу к другому окошку перебегает. А то и, вообще, за баррикаду из шкафов прячется".

— Кстати, Макарыч-то где? — поинтересовался Бойко, в очередной раз нажимая на спусковой крючок. — Лестницу давно уж рвануло. Вернуться бы должен.

— Так давайте гляну.

— Ты лучше за своей зоной присматривай. "Фашам" оттуда легче всего до нас добраться. За БТР укроются, потом козырек, а там вдоль стены и к пожарной лестнице проскочить могут.

— Васильич, дай пистолет, — подал голос сидящий на корточках у противоположной стены Свиридяк. — А я гляну пойду, что там с вашим Макарычем.

— Глянь-глянь, — отозвался майор, однако оружие Тарасу так и не вернул. Тот криво усмехнулся, но возражать не стал и двинулся к двери. Приоткрыв ее, он бросил наружу кусок отколовшегося от стены бетона, прислушался, а затем, втянув голову в плечи, проскользнул на лестничную площадку.

Тем временем Марик высунулся из-за простенка и навскидку пальнул по какому-то отползающему за БэТээРы бандиту. "О, попал. Хороший у нас в институте стрелковый клуб был. Научили".

— Да ты подранков не трожь, — посоветовал Бойко. — Они нам сейчас не опасны. Сами подохнут попозже. Патроны береги.

— Хорошо, — Марик вновь укрылся за простенком и, сдвинув "прицел", вставил в винтовку вторую обойму. В этот момент по окнам полоснуло чем-то крупнокалиберным. Однако добротные бетонные стены не поддались. "Неплохо все-таки эту башню выстроили. Молодцы потомки".

— Черт, крупняк подтащили, — пробормотал майор. — Гранаты есть?

— Есть, — Марик вытащил из подсумка "лимонку" и показал командиру.

— По пулеметчику работать будем. Ты — гранатой, я — подчищаю. Где вражина, заметил? А то я отсюда не вижу ни хрена — дым мешает.

— Неа, щас гляну.

Прежде, чем бросить гранату, Кацнельсону пришлось еще раз выглянуть "из-за угла", чтобы оценить обстановку. Выглянул и тут же спрятался обратно — вражеский пулемет расслабиться не давал. Однако главное Марик все же углядел. Весь второй этаж "универмага" был усеян битыми стеклами. И ни одного бандита. В смысле, живого. А вот трупы имелись. Двое значились на счету бойца РККА, четверых упокоил майор из своей СВД. Рискнуть и повторить попытку занять позиции наверху противник не решился. Видимо, кроме этих шестерых неудачников других желающих подставляться под пули не нашлось.

А вот за нижний уровень красноармейцам стоило поволноваться. Судя по всему, "фаши" рассредоточились вдоль периметра и время от времени постреливали из разных точек, то поодиночке, то сразу в три-четыре ствола. "Странно, почему сержант танк не сюда, а в обход двинул? Он бы тут снизу в момент всех уродов уделал", — подумал Марик.

— Да, жаль, что сержант с другой стороны пошел, — мысли командира, как оказалось, текли в том же направлении. — Но, может, и прав он. Внутрь, наверно, всех загнать хочет. Рискует, конечно, ох, рискует… Ну да ладно. Что с пулеметом? Углядел?

— Заметил. Там выступ такой в стене, широкий, со свесом. Вот из-под него и лупит гад.

— Ага, теперь вижу, понял. Ну что, добросишь?

— Доброшу, товарищ майор.

— Тогда давай.

Рванув кольцо, Кацнельсон широко размахнулся и метнул "феньку" в сторону пулеметной точки. Через три секунды снаружи отрывисто хлопнуло.

— Черт, — пробормотал Бойко. — Не долетела, блин, в воздухе рванула.

Неподавленный пулемет продолжал стрекотать короткими очередями, быстро перенося огонь с одного окна на другое. Почти безостановочно бьющие по откосам и рамам пули лишали бойцов Красной Армии возможности высунуться наружу и произвести прицельный выстрел. Вражеский пулеметчик прервался только на пару секунд, по всей видимости, для перезарядки. Улучив момент, майор глянул вниз, громыхнул из винтовки, а затем зло выматерился и снова прижался к простенку. Чуть повернув боковой маховичок на прицеле, он бросил Кацнельсону:

— Вот что, Марик, пошарь по шкафам. Может, тут где посуда какая завалялась?

— Какая посуда?

— Какая, какая. Стаканы ищи стеклянные. Или рюмки там, бокалы.

Подивившись странной причуде командира, Марик все же не стал спорить и принялся рыться в шкафах и ящиках, сваленных посреди помещения.

— Есть посуда, — через десяток секунд красноармеец держал в руках несколько пузатых то ли стаканов, то ли бокалов.

— Значит, так. Вставляешь гранату в стакан поплотнее, чтобы скобу зажало, затем рвешь предохранитель и бросаешь. Вниз упадет, стекло разобьется, запал сработает. Понял?

— По-о-нял, — протянул Кацнельсон, слегка ошарашенный столь творческим подходом к минно-взрывному делу. — Надо же, никогда о таком не слышал.

— Ерунда, старый трюк, — отозвался майор. — Черт, Марик, поторопись. Там эта сволота, похоже, еще чего-то готовит. Как бы не артиллерию карманную?

Граната в стеклотаре болталась, как пестик в ступке. Между ребристым корпусом и прозрачными стенками оставался зазор толщиной в палец. Крякнув с досадой, Марик огляделся и заметил в углу отрез какой-то выцветшей ткани, издали похожей на полотенце или скатерть. Оторвав небольшой кусок, боец завернул в него "лимонку" и сунул сверток в стакан. "Вот теперь нормально. Как влитая", — восхитился красноармеец и, выдернув предохранительную чеку, повторил бросок. На этот раз все сработало на отлично. Долетевший до земли стеклянный сосуд раскололся о бетон, и через несколько секунд вражеский пулеметный расчет накрыло градом стальных осколков.

— Молодец! — вскидывая СВД, проорал Бойко. — А-а, б…, лови, сука!.. Марик, давай еще одну, чуть правее, где переход…

Со второй Ф-1 всё получилось не хуже, чем с первой. Рванула она опять на земле, метрах в десяти от навеса под переходом. Стрельба по башне сразу же прекратилась. Но через пару секунд вспыхнула вновь, переместившись, правда, куда-то за стены "универмага". Видимо, противник временно оттянулся вглубь здания и теперь пытался отразить атаку с тыла.

— Так, сержант их чихвостить начал. Ну что ж, готовься, Марик, скоро опять полезут.

— Ага, — пробормотал Кацнельсон, привычным движением завернул гранату в тряпицу, сунул ее в стеклянный сосуд и… так же привычно дернул чеку. И только потом с удивлением воззрился на разогнутые усики и кольцо на указательном пальце. "Твою мать! Обратно, что ли, воткнуть? А, ладно, хрен с ней, в стакане постоит, все равно бросать придется". На тяжелом металлическом столе, что стоял в трех шагах от стены, нашлась хорошая выемка, как раз под стакан. И Марик с облегчением вставил "подготовленный к взрыву" пузатый бокал с гранатой прямо в углубление на столешнице. "Фух, удачно. А сейчас к окну — наблюдать".

Хлопнула дверь, выходящая на лестницу. Появившийся в проеме Свиридяк объявил:

— Три пролета, как корова языком слизнула. А Макарыча вашего я не нашел.

— Как это не нашел? — нахмурился майор. — Куда ж он делся?

— А бог его знает? Может, наружу выскочил или… к "фашам" подался? — ухмыльнулся Тарас, присаживаясь на корточки.

— Ты ври-ври, да не завирайся! — возмутился Марик. — Чтоб Макарыч, да к бандитам!

— Да ладно, шучу я. Не мог, так не мог, — примирительно поднял руки особист. — Просто нет его там. Я, по крайней мере, не разглядел.

— Хорошо, — вздохнул Бойко. — Потом разберемся. А сейчас давай-ка на крышу. Надо бы за пожарной лестницей присмотреть.

Свиридяк насмешливо посмотрел на майора и требовательно протянул руку. Бойко скривился, но все же вытряхнул из рукава миниатюрный МСП и, взвесив его на ладони, бросил Тарасу. Тот поймал пистолет, скептически осмотрел. Переломив стволы, проверил сдвоенную обойму:

— Н-да, из такого только застрелиться можно.

— Ничего-ничего, зато уж наверняка, без вариантов, — пробурчал майор и жестом указал на дверь в другом конце помещения. Свиридяк еще раз хмыкнул, окинул оценивающим взглядом бойцов и проследовал к выходу на кровлю. После того, как особист, оглянувшись напоследок, исчез в темном проеме, Кацнельсон оторвался от окна и с сомнением в голосе произнес:

— Не пойму я что-то, товарищ майор. Наш он человек или непонятности какие имеются? Оружие вы ему дали, но к бою особо не подпускаете. Неясно мне тут чего-то.

— Да наш он, наш, — чертыхнулся Бойко. — Власть только любит. Чересчур, по-моему. Слабину дашь разок, так тут же командовать начинает. А нам сейчас не до этого. Закончим дело, а уж потом решим, кто, куда и на кого собак вешать будет. Ну, или там ордена с медалями.

— А-а, понятно, — отозвался Марик, возвращаясь к наблюдению за противником.

За стеной "торгового центра" опять что-то бумкнуло. Последние остающиеся в витражах стекла задрожали, а затем с гулким звоном обрушились на бетон.

— О, кажись, пушка танковая… Ага, и еще раз.

— Щелочку, видать, сержант нашел, по колоннам лупит. Молодец! Гляди внимательней, Марик, щас полезут гады.

И точно, внизу, сразу в нескольких местах, что-то мелькнуло, а затем под звуки выстрелов несколько бандитов попытались перебежать через двор. Двоим это удалось. Еще трое остались лежать на земле. Дважды щелкнула СВД, один раз — трехлинейка. И тут же — свинцово-стальной ответ по окнам техэтажа, веером разнокалиберных пуль смахнувший с гудящих арматурой стен очередной слой цементного крошева.

— Черт! Марик, гранаты остались? Давай-ка еще одну, вниз, под переход, пока там эти злыдни делов не натворили.

Кацнельсон потянулся за оставленным на столе "заряженным" стаканом, но в этот момент ведущая на крышу дверь распахнулась, и по усыпанному бетонными обломками полу покатилась какая-то шипящая штуковина, отдаленно напоминающая лампочку с ощетинившейся резиновым ёжиком колбой.

— Уши, б…, уши! — заорал майор, бросаясь в сторону в надежде уйти от близкого разрыва светошумовой "Зари". Оторопевший Марик целую секунду смотрел, как командир ныряет за баррикаду из столов и ящиков, прижимая ладони к ушам, как что-то кричит ему, как пытается прикрыть зажмуренные глаза локтями… Лишь через секунду, через одну долгую секунду смысл происходящего, наконец-то, дошел до недоумевающего красноармейца. В тот миг, когда сильный, ломающий барабанные перепонки грохот и яркий слепящий свет целиком заполнили просторное помещение заброшенного чердака.

* * *

Зрение возвращалось с трудом, слух — тоже. И хотя Марик в последний момент успел-таки опустить веки и зажать уши ладонями, прилетело ему все же неслабо. В голове что-то гудело, и все звуки окружающего мира казались невнятным бормотанием. Сквозь калейдоскоп цветных пятен в глазах проступила картинка. Здоровенный бородатый мужик в камуфляже, щурящийся на привязанного к стулу красноармейца. Одним глазом бородач косил куда-то в сторону, за массивный шкаф, а оружие в его руках было направлено прямо на Кацнельсона.

— Не балуй, — пробубнил здоровяк, заметив, что очнувшийся пленник заерзал на стуле, и недвусмысленно качнул стволом.

Кацнельсон перестал возиться и попытался оценить обстановку. Да, их, несомненно, повязали. Причем очень быстро и без вариантов. "Как? И откуда здесь взялись бандиты? Ведь по лестнице они пройти не могли, а на крыше Свиридяк дежурил. Там вроде тихо было. Может, его ножом порешили, когда наружу выходил или… Черт, черт, черт! А вдруг он заодно с гадами этими!?"…

И, словно бы отвечая на невысказанный вопрос, за шкафом раздался голос Тараса. Злой, торжествующий:

— Ну что, Васильич, оклемался?

— Сука ты, Тарас. Жаль, раньше не допер, что "фашам" продался.

Бойко сплюнул выбитым зубом и хмуро взглянул на ухмыляющегося особиста. Левая рука майора висела плетью, а сам он сидел, привалившись к стене, пристегнутый наручниками к стальной трубе отопления. Карманы разгрузки были пусты, пистолет и бинокль Тараса вернулись к хозяину, а "драгуновкой" завладел бородатый бандит, маячивший перед шкафом. Еще один небритый субъект в зеленой бандане контролировал дверь на крышу.

Довольный Свиридяк прошелся туда-сюда, заложив руки за спину, а потом вновь повернулся к своему бывшему соратнику.

— Хм, продался, говоришь? — Тарасу явно хотелось поговорить, растягивая миг триумфа. — Да нет, майор. Продаваться мне ни к чему. Я сам, кого хочешь, куплю. Ты что ж, думаешь, Тарас Свиридяк — это так, пешка в чужой игре? А? Васильич?

Майор посмотрел исподлобья на торжествующего Тараса и передернул плечами. Для себя он выхода уже не видел. Но надежда еще оставалась. На сержанта и на летчика. "Про самолет этот козел точно не знает. А, значит, что? Правильно. Тянем время". Прерывая подзатянувшуюся паузу, Бойко ответил вопросом на вопрос:

— А ты себя никак слоном считаешь? Или, может, ферзем?

Свиридяк расхохотался:

— Ферзем? Скажешь тоже. Нет, майор, выше бери. Я не фигура, я — игрок. Кстати, забыл представиться. Тарас Свиридяк, старший дознаватель "охранных отрядов". Так что прошу любить и жаловать.

— Да плевать мне, кем ты там у "фашиков" числишься. Сволочь ты, Тарас, и больше никто.

— Сволочь, конечно, — притворно вздохнув, согласился Тарас. — Сам понимаешь, работа такая. А ты, Васильич, тоже непрост оказался. Не думал я, что у тебя целый танк имеется. От всех ведь скрывал, нехорошо это как-то. Ну да ничего, дела прошлые. А к тебе я предложение одно имею. Хочешь знать, какое?

— Предложение? — усмехнулся майор. — Что ж, валяй, выкладывай. К себе, небось, подпевалой звать будешь?

— Фу, как грубо. Подпевалой. Нет, не подпевалой, замом к себе зову, по боевой подготовке. Новых бойцов обучать. А то покрошил ты их сегодня немеряно. Армию-то нашу восстанавливать надо.

— Хм, интересно-интересно. А фюреру своему что скажешь? Думаю, он тебя за сегодняшние потери по головке-то не погладит.

— Брось, Васильич. Ты ж не дурак, сам понимаешь, что мне этот фюрер до одного места. Я, если хочешь знать, вождей как перчатки меняю. Да и, вообще, давно мне пора из тени выйти. Задолбала уже анархия, и власти местные задолбали — порядок здесь нужен, железный. Понял, майор?

— Понял. Вот только как со спонсорами забугорными быть? Им-то порядок твой на хрен не сдался.

— Молодец, майор. Правильно мыслишь. Но все равно, главного ты так и не понял. Спонсорам на нас глубоко насрать. Им только земли наши нужны, чтоб кукурузу свою тут выращивать. А кто правит, да какие порядки, им это всё фиолетово. Лишь бы денежки капали, да продукция шла. Вот на этом я их и подловлю, — тут Тарас на секунду прервался, принял горделивую позу и с пафосом продолжил. — Веришь, не веришь, а я за Россию стою! За великую Россию, от океана до океана, от южных гор и, как говорится, до северных морей. Вот так вот. Путь, правда, долгий будет. И кровавый. Но начну я его отсюда!

Свиридяк перевел дух и вопросительно уставился на майора:

— Ну что, Васильич, ты со мной? Вместе, за Россию, а? Как тебе такой расклад?

Бойко помолчал немного, подвигал челюстью и, как бы собравшись с духом, медленно проговорил:

— Что ж, убедил. Почти. Одного только не пойму, как ты меня контролировать будешь? Обману ведь, и не узнаешь.

— О! С этим все просто, — прищурился Свиридяк. — Ты ж у нас человек сентиментальный, семья у тебя. Ольга, Антон. Я ведь давно про твой склад в военгородке знаю. Вот только до поры не лез туда. А сегодня, — Тарас демонстративно посмотрел на часы, — точнее, прямо сейчас…м-м, парни мои, скорее всего, уже добрались дотуда. А мужики у меня хваткие, с молодняком справятся как-нибудь. Так что, извини, Васильич, но за детишками твоими теперь я следить буду. Хорошо следить.

Скрипнув зубами, майор рванулся вперед в попытке достать ногой бывшего особиста, но тот ловко отскочил в сторону и рассмеялся:

— Не зря, выходит, я тебя к трубе пристегнул. Знал ведь, что нервничать будешь. Предложение, кстати, в силе. Торопить не буду. Посиди тут пока, подумай.

— Да пошел ты, тварь… Разные у нас с тобой России. И в моей для тебя места нет. Понял, гнида?

— Ну что ж, нет так нет. Сам выбрал.

Тарас повернулся к бородатому и уже открыл было рот, собираясь отдать какой-то приказ, но в этот момент за окном что-то протяжно загудело, заскрипело и через пару секунд разорвалось с оглушительным грохотом. Клубы поднявшейся от самой земли пыли достигли окон техэтажа, и волна уплотнившегося воздуха ударила по стенам. "Молодец сержант, обвалил-таки хибарку!".

Растерявшийся Свиридяк невольно присел, а потом резко выпрямился и злобно просипел прямо в лицо майору:

— Сука, б… Зубы мне, значит, заговаривал. Ну ничего, отольются кошке мышкины слезы. На куски твоих резать буду, слезами кровавыми умоются.

Отряхиваясь и отплевываясь, он кинулся к выходу, но у самой двери приостановился и коротко бросил небритому:

— Этих двоих — в расход. Потом вниз и на базу. Транспорт сами найдете.

Небритый кивнул, а когда дознаватель скрылся в проеме, почесал бандану и поинтересовался у бородатого:

— Слушай, Аслан, я чот не понял, где мы тут транспорт найдем? Все ж машины этот чертов танк расхреначил.

— Найдем, — проворчал бородач. — Там, за забором… ну, к реке который, я там мотоцикл заныкал. Босса на нем с утра в Орловку возил. Как знал, что пригодится. Вертушку-то, небось, босс под себя забрал, ну а мы… мы не гордые, мы и на байке могём. Но ничего, зато с ветерком.

— А, тады живём, — тип в бандане довольно ощерился и мельком глянул на привалившегося к стене майора. — Ну чо, этих сразу грохнем или вначале распишем малёхо?

— Хм? Босс сказал — в расход.

— Ну а я чо, против, что ли? В расход, так в расход. Тока щас прямо или через час, без разницы.

— Я те дам через час, — рявкнул бородатый. — Жрать охота, а тебе лишь в игрушки играться. Ладно бы, девок каких поймали, я б тогда и пару часов не жрамши перетерпел. А тут — тьфу, вояка старый да жидёнок. Тоска.

— Ну, не скажи, не скажи, — протянул небритый. — С воякой-то, конечно, да, интересу никакого. Пристрелим и ладно. А вот с жидёнком можно позабавиться.

— Ты с ним, как с девкой, забавляться хочешь или… как девка? — заржал Аслан.

— Да иди ты… — озлобился второй бандит. — Я те чо, педик что ли? Шкурку с него по лоскуточку сниму и хватит.

— О, вот это дело, уважаю… Ладно уж, забавляйся. Минут за десять управишься?

— Управлюсь.

Бородатый отошел от шкафа, пропуская небритого, а потом прислонился к простенку и принялся наблюдать. Одним глазом — за пристегнутым к трубе майором, а другим, с гораздо большим интересом, — за напарником. Небритый же вертлявой походочкой подошел к связанному Кацнельсону и присел на корточки.

— Привет, козлик. Я — Чича, — представился он пленнику. Марик в ответ промолчал.

— Ты чо, б… Я те русским языком сказал, я — Чича!

— Не расслышал. Ты — Бздича? — прохрипел красноармеец, слегка переиначив погоняло бандита.

Стоящий у стены Аслан расхохотался и с удовольствием попробовал на вкус новое прозвище:

— Чича…м-м …Бздича. Гы-гы-гы, Бздича.

— Чо ты сказал!? — заорал Чича, вскакивая на ноги и разворачиваясь к бородатому. — Да я, б…

— Утухни… Бздича, — со смешком бросил Аслан и слегка повел стволом "драгуновки" в сторону небритого.

Вертлявый сжал кулаки, побагровел, но тут же сдулся под насмешливым взглядом габаритного напарника. Пробурчав что-то невнятное, он вновь склонился над привязанным к стулу Кацнельсоном. Достав нож, покрутил его в пальцах.

— Ну чо, козел, визжать будешь? Или сразу язык отрезать?

— Выпить есть? — глухо буркнул Марик в лицо небритому.

— Выпить? Это чо, типа последнее желание приговоренного? — хохотнул Чича. — Ну что ж, уважим. Может, орать потише будешь. Не люблю я визгов этих — отвлекают.

Бандит вынул откуда-то плоскую фляжку, отвинтил пробку, понюхал. С сомнением глянул на пленника, а затем снова — на фляжку.

— Эй, Аслан, у тебя стакана нет? А то этот хмырь обслюнявит всё — вдруг заразный.

— На столе, — усмехнулся в ответ здоровяк, указывая винтовкой на пузатый стеклянный сосуд, покоящийся в выемке массивной столешницы.

Чича ухватил рукой стакан и машинально вытряхнул на пол содержимое — что-то тяжелое, завернутое в тряпицу.

— Чо за хрень? — небритый с удивлением воззрился на покатившуюся по бетону гранату. Аслан среагировал быстрее. Услышав знакомый щелчок, он бросился в сторону и попытался укрыться за шкафом. Но, все равно, не успел. Граната рванула раньше. Разлетевшиеся осколки достали и его, и Чичу, и связанного красноармейца. Правда, в отличие от бандитов, боец РККА не падал с грохотом на пол и не отползал к стене, суча ногами. Не пытался зажмуриться или вжать голову в плечи. Он просто ждал.

Умирать не хотелось, но смерти Марик отчего-то не боялся. Хотя нет, боялся, конечно, просто ему казалось, что смерть — это еще не самое страшное, что может случиться. Гораздо хуже было бы не выдержать пыток и уйти из жизни, дрожа от страха и боли, моля о пощаде в надежде хоть на миг оттянуть неизбежное. А смерть? Ерунда, всего лишь сильный удар в грудь и… темнота. Мягкая, обволакивающая, сияющая сиреневыми и оранжевыми сполохами. И совсем не страшная.

…Часть осколков принял на себя тяжелый стальной шкаф, словно стенка-стойка разделивший чердак на две неравные части. Видимо, только это и спасло майора. Плюс, конечно, везение. И удача. Ведь единственный прорвавшийся за импровизированную перегородку кусочек металла по чистой случайности перебил именно ту трубу, к которой был пристегнут бандитский пленник. Так что… одно короткое движение рукой, и через мгновение прочный браслетик из закаленной стали соскальзывает с отопительного стояка. И что в итоге? В итоге одно кольцо наручников, как и прежде, охватывает человеческое запястье, а вот второе… во втором теперь — только воздух. Уцепиться же за столь эфемерную субстанцию тупая железяка была, по определению, не способна. Удержать человека — тоже…

Тряхнув головой, слегка оглушенный майор вскочил на ноги и бросился к ближайшему бандиту, ворочающемуся на полу и судорожно скребущему пальцами по бетону. Кирпич, оказавшийся в руках у Бойко, моментально перевел беспокойного гражданина в тихое умиротворенное состояние. Всего лишь один удар по башке, и всё — "Хороший был кирпич. Жаль выбрасывать". Второй из бандюганов признаков жизни не подавал, да и поза его говорила о том же — кончился клиент, без вариантов. А вот Марика на месте не оказалось, только пустой стул и веревки. "Странно, куда ж он деться мог?".

Однако дальше раздумывать было некогда. Подхватив валяющуюся возле бородача СВДшку и рассовав по карманам патроны, майор кинулся к выходу и через пять секунд очутился на крыше. Наверху никого не было, только кучка стреляных гильз у пожарной лестницы и груды строительного мусора, разбросанные по всей поверхности кровли. Оглядевшись по сторонам, Бойко успел заметить в небе лишь крохотное пятнышко, даже, скорее, точку, удаляющуюся куда-то на юго-запад. "Сволочь Тарас, на вертушке к ангару двинул. Торопится гадёныш!".

Майор вскинул было винтовку, пытаясь поймать движущуюся цель в перекрестье визира, но тут же понял, что свой шанс он уже упустил. Слишком велика оказалась дистанция. Так что теперь оставалось только в бессильной ярости сжимать кулаки и думать о том, что делать дальше. "Вниз или…".

Размышления прервал грохот пулеметной очереди. Тяжелые пули волной прошлись по кровле, обозначая попадания бьющими во все стороны фонтанами битумной крошки. Тело отреагировало самостоятельно, на одних лишь рефлексах, намертво вбитых в мышечную память годами тренировок и опытом пережитых сражений. Бросок налево, перекат, мягкий толчок о парапет. И уже потом, запоздалое: "Твою мать!!!".

Определив по звуку направление, с которого велся огонь, Бойко дождался короткой перезарядной или, что более вероятно, корректировочной паузы и осторожно приподнял голову над краем бетонной стены. "Черт! Еще одна вертушка. И на хрена я здесь улегся? Сейчас этот гад с другой стороны зайдет, и все — хана". Но додумать мысль до конца майор не успел.

Длинная крестообразная тень промелькнула над головой, и в ту же секунду дробный стук авиапушки и двух синхронных УБС ударил по барабанным перепонкам. "Лейтенант! Давно пора!".

Идущий на бреющем Як-7Б пронесся над развалинами "торгового центра". Против истребителя второй мировой у легкого гражданского вертолетика, кустарным образом переделанного в боевой, шансов не было практически никаких. Сверкающие трассы очередей лишь на мгновение сошлись на желто-белом корпусе, но и этого оказалось достаточно. Задымившуюся вертушку отбросило в сторону, завертело вокруг центральной оси, и через несколько мгновений бандитская машина рухнула вниз, исчезнув в клубах пыли, повисших над руинами "универмага".

Расправившись с врагом, советский истребитель разворотом ушел вверх и, сделав полупетлю, вновь встал на боевой курс, теперь уже прямо на "башню". Вскочивший майор подхватил какую-то тряпку, нацепил ее на ствол СВД, и принялся яростно размахивать этим своеобразным флагом в надежде привлечь внимание лейтенанта. По всей видимости, летчик все же углядел мечущуюся по крыше фигурку комбата, поскольку не стал спешить с открытием огня, а лишь слегка отвернул самолет в сторону и пролетел метрах в сорока правее и выше. "Черт, он же против солнца шел! Глазастый, однако. А вот ты, товарищ майор, шляпа. А ну как, шмальнул бы лейтенант по крыше сразу из трех стволов? Так, на всякий случай. Вот смеху-то было б".

Дождавшись разворота серебристо-серого ястребка, Бойко подбежал к южному краю кровли и вновь замахал винтовкой, указывая стволом направление. На юго-запад, в сторону заброшенной воинской части. Рации у Бойко уже не было, так что вся надежда оставалась на то, что лейтенант правильно поймет смысл его судорожных телодвижений.

Як несколько раз качнул крыльями, набрал высоту и ушел к Волге. "Черт! Неужели не понял?". Однако через несколько секунд истребитель свалился в вираж и, обходя место боя по широкой дуге, устремился в нужном направлении. По всему выходило, что летчик всё же понял, что надлежит сделать. И понял правильно. По крайней мере, комбат очень на это надеялся.

Закинув СВД за спину, майор подскочил к обрезу кровли и, ухватившись за поручни пожарной лестницы, скользнул вниз, за парапет. Спуск много времени не занял. Пересчитав руками и берцами все имеющиеся на пути перекладины, Бойко быстро добрался до самой нижней, зависшей над землей на двухметровой высоте. Спрыгнув с нее, он рванулся к полуразвалившемуся забору, а затем дальше — к густым зарослям терновника. "Вроде бы мотоцикл там у бандюганов заныкан… Быстрее, черт, быстрее надо, пока этот гад до моих не добрался. Эх, хорошо бы лейтенант его приземлить успел…Сержант? С ним вроде бы все обговорено было, разберется…Марик? А вот тут ничего не ясно. Мистика, однако".

Увы, мотоцикла Сергей Васильевич в кустах не нашел. И потому, выскочив обратно к башне, рванул в сторону разрушенного "универмага", надеясь отыскать там какое-нибудь подходящее транспортное средство. Но уже на углу был остановлен негромким свистом.

— Товарищ майор, вас подбросить?

— Леся! Блин, ты как здесь очутилась!?

— Стреляли, — чуть насмешливо произнесла девушка, жестом предлагая майору занять место пассажира "стоящего под парами" байка. — Извини, дядя Сережа, но второго шлема у меня нет. Так что придется нарушать.

— Хрен с ним со шлемом. И с ПДД тоже, — отозвался майор, усаживаясь позади лейтенанта Клёновой. — Давай, Леся! Гони в городок!

— Как скажете, товарищ майор. Как скажете.

* * *

Фрицу Лямке было страшно. Страшно и непонятно. Так хорошо начавшийся вечер превратился в какую-то жуткую фантасмагорию…

Нет, поначалу все складывалось просто отлично. Даже более чем. Фриц подсчитывал в уме будущие барыши и снисходительно посматривал на суетящегося рядом корреспондента. Тот вовсю отрабатывал обещанный процент. То отскакивал в сторону в поисках выгодного ракурса, то наводил камеру на самого полковника, гордо вскидывающего подбородок. То что-то бормотал себе под нос, видимо, комментируя эпохальное событие. Памятник журналюга снимал фрагментами, отдельно голову, отдельно карабин, отдельно стоящих у его подножия бойцов в камуфляже. "Размер никак не угадаешь, а впечатление сильное. Ничего не скажешь, опытный прощелыга попался".

"Фюрер" с трибуны вещал какую-то муть, но скучающие бойцы "охранных отрядов" не дергались и строй не ломали. Только перетаптывались в нетерпении, дожидаясь, по всей видимости, окончания церемонии и предстоящей "раздачи слонов": денежных премий и последующего банкета. Хотя какой, цум тойфель, банкет? Банальная пьянка, и ничего больше. Лямке даже слегка поморщился, представив опухшие рожи "соратников", лезущих к нему со слюнями и предложениями "принять на грудь". "Тьфу, мерзость какая! Но, увы, придется потерпеть. Зато потом хорошо. Тихо, спокойно напишем отчет, отправим начальству и будем дожидаться последнего транша". Всплывшие из памяти цифры отозвались в душе советника лучшей на свете музыкой — звоном открывающегося кассового аппарата. "Сколько ж там нулей? О, это что-то! Жаль только, делиться придется", — мысль о нахлебниках оказалась не очень приятной, но расстраиваться по пустякам Фриц не стал, философски отметив про себя. — "Что ж, придется списать еще пару-тройку процентиков. На неизбежные, так сказать, трудности военного времени". Повеселев, он вновь изобразил внимание и интерес к происходящему.

Гнусавая речь оратора, по прикидкам немецкого советника, должна была продолжаться еще минут пятнадцать, но внезапно "фюрер" умолк, развернув свой мотоциклетный шлем забралом к заходящему солнцу. Вместе с ним повернулись и стоящие в шеренгах. Самые дальние вытягивали головы, заинтересованные внезапной заминкой. Еще бы, какое-никакое, а развлечение. Как оказалось, на площадь неожиданно вылетел какой-то явно опоздавший к началу священнодействия "Гелендваген". Едва не опрокинувшись, он развернулся боком к скалящимся бандитам и, тарахтя мотором, застыл в скорбной позе. А поскольку "фюрер" терпеть не мог подобных припозднившихся ухарей, строй оживленно загомонил, предвкушая бесплатное зрелище по "разбору полетов". Но вместо этого…

Появившийся в крышном люке человек спокойно и деловито выдвинул наружу пулемет и… ад обрушился на площадь. Длинная очередь полоснула по толпе, не различая ни рядовых, ни вождей, ни иностранных советников, ни прочих "случайно" попавших под раздачу "нонкомбатантов". Моментально возникшая паника смешала ряды. Бьющая фонтанами кровь, валящиеся на землю тела, мечущиеся фигурки совершенно очумелых от ужаса людей, выпученные глаза, распяленные рты. Картина, достойная "судного" дня. Всего каких-то десять секунд, и сотня обученных бойцов превратилась в бешено ревущее стадо. И, как апофеоз, расколотый мотоциклетный шлем, валяющийся среди переломанных досок трибуны. Возможно даже, с головой "фюрера" внутри.

Почти минута ушла на то, чтобы восстановить хоть какой-то порядок. Оставшиеся в живых командиры пинками и матом разогнали обделавшееся "воинство" по зонам и секторам, а два БэТээРа смогли, наконец, начать преследование наглых налетчиков, скрывшихся за углом "торгового центра".

В отличие от менее сообразительных коллег, Лямке рухнул на бетон сразу же после начала обстрела. Видимо, сработали старые, еще "африканские", навыки. Свист пуль над головой, он, знаете ли, очень способствует выработке самого главного в жизни инстинкта — инстинкта сохранения собственной задницы. С рефлексами у Фрица всё оказалось в порядке, и звания жертвы кровавой бойни он все-таки избежал. А вот корреспонденту, увы, не подфартило, и даже предусмотрительно напяленная на башку каска не помогла. Тяжелым пулям калибра 12,7 несколько миллиметров композита помехой не стали — снесли журналюге полчерепа и не заметили. Вскочивший на ноги Лямке лишь брезгливо поморщился, стряхивая с ботинок брызги от разлетевшихся во все стороны мозгов представителя второй древнейшей профессии. На непосредственное участие в боевых действиях иностранный советник не подписывался, и теперь его обуревало только одно желание — как можно скорей унести свою ценную тушку в безопасное место, подальше от местных разборок. Лучше всего этой цели соответствовал транспортный вертолет, потихоньку раскручивающий лопасти на дальней площадке. Вот к нему-то и направил стопы бравый немецкий полковник. Короткими перебежками, пыхтя и прижимая к груди подобранную с земли видеокамеру незадачливого корреспондента.

Но, увы, человек предполагает, а вот бог может располагать совершенно иными, отличными от человеческих, соображениями. Уже почти добежав до вертолетной площадки, Фриц неожиданно для себя обнаружил одну очень неприятную вещь. Видеокамера оказалась некомплектной. И, как на грех, особенность именно этой модели заключалась в том, что носитель информации для нее должен был располагаться в противоударном футляре-контейнере, который пристегивался снизу к специальному разъему. Должен был, но, вот ведь незадача, как раз футляра сейчас и не доставало. Вместе с носителем. Случайно он отломился при падении или же корреспондент сам отстегнул контейнер для перезарядки? Бог весть. Но в данном случае это было не важно. Главное состояло в другом. Видеоподтверждение произошедших событий у полковника отсутствовало. Напрочь.

Возможно, кому-то подобная проблема могла показаться надуманной, но только не господину Лямке. Конечно, он прекрасно понимал, что менять его сейчас на кого-то другого начальство вряд ли решится, такие кадры на дороге не валяются. Опыт, профессионализм, интуиция, умение чувствовать ответственность перед лицом всего цивилизованного человечества — подобные качества в той или иной степени были присущи каждому европейцу. А поскольку представители германской нации во все века считались чуть ли не эталонными носителями истинного европейского духа, постольку и сам Фриц оценивал себя весьма и весьма высоко. Вот только отвечать за полученный, но не подтвержденный делом аванс ему совершенно не хотелось. Советник имел немалый опыт и иллюзиями насчет того, что скупые парни из фатерлянда воздадут должное его героическому поведению и простят финансовые потери, себя не тешил. Без грамотного отчета о проделанной работе об этом не стоило и мечтать. Особенно, в части освоения выделенных средств. Тут ведь как? Чистая бухгалтерия. "Аванс получен? — Получен. — Извольте отчитаться, герр Лямке. Ничего личного, только бизнес". А подтвердить слова полковника будет некому — корреспондент-то тю-тю, на небесах уже. Разве что местные подтвердят? Ага, как же. Их байкам давно уже никто не верит — известно ведь, что в этой варварской стране каждый второй — жулик, а каждый первый — бандит. К тому же, пьянь беспросветная, маму родную за бутылку прирежут. Нет, здесь требуются железные доказательства. Например, видео. Вот он памятник, а вот он Лямке, собственной персоной, рядом с монументом. И тогда все абгемахт. А что бойня потом случилась, то тут уж действительно чистый форс-мажор. Война, знаете ли. Вот тогда точно спишут всё подчистую, да еще и, поди ж ты, наградить сподобятся. Мелочь вроде, но всё равно — приятно. А, значит, что? Придется возвращаться и, как ни крути, искать этот чёртов контейнер.

Внутренняя борьба длилась недолго, правда, надо отдать должное полковнику, на его внешнем виде это никак не отразилось. Ни один мускул не дрогнул на мужественном лице. По крайней мере, пробежавшие мимо четверо "охранников" ничего не заметили. Впрочем, им было не до того. Они тащили своего подстреленного "фюрера". Запихнув носилки в вертолет, все четверо переглянулись, а затем, не сговариваясь, последовали за шефом внутрь грузового отсека. Один из носильщиков выглянул в боковой проем и махнул рукой Фрицу:

— Господин советник, давайте быстрее. Улетаем.

Лямке покачал головой и изобразил вдохновенно-печальный вид:

— Увы, вам придется обождать.

— Но, господин советник…

— Есть такое слово "надо", боец. Ждите. Я вернусь через минуту.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Лямке решительно зашагал к площади. Расправленные плечи и прямая спина, по мысли Фрица, как нельзя лучше подчеркивали несгибаемую волю и мужество настоящего немецкого полковника. Однако метров через двадцать пришлось перейти на осторожную рысь, поскольку впереди происходило что-то непонятное. Сначала несколько раз рвануло за углом "универмага", а потом на поле появился танк. Да, да, самый настоящий танк, правда, древний и относящийся к категории "легких", но, тем не менее, орудие и пулемет на нем точно имелись. Лямке даже сумел опознать его. Советский легкий танк Т-70 времен второй мировой, виденный советником лет десять назад на выставке военных раритетов. Однако, в отличие от выставочного образца, этот стрелял настоящими боевыми снарядами и, что самое главное, попадал в цель. В частности, грузовики возле канала, получив от танка пару осколочных гранат, задымили совсем не по-детски.

Пришлось Фрицу стряхнуть с себя напускной лоск и короткими перебежками, а кое-где и переползаниями добираться до того места, где мог отыскаться нужный ему контейнер. Под грохот пулеметных очередей он все же сумел нащупать на земле небольшой плоский футляр, валяющийся рядом с трупом корреспондента. "Есть. Вот теперь можно улетать". Однако, обернувшись назад, полковник с удивлением обнаружил, что улетать ему уже не на чем — вертолетчики не стали дожидаться иностранного советника. Спасаясь от обстрела, они подняли машину в воздух и теперь вовсю улепетывали курсом на север. "Трусы! Трусы!" — возмущению герра Лямке не было предела. — "Как!? Как могли эти швайнен оставить его здесь? Его, цивилизованного человека, столько всего сделавшего для их же собственного блага. Да чтоб он сдох, этот их долбаный "фюрер"!"

…Возможно, кому-то это покажется странным, но проклятие Фрица сбылось, причем, буквально и почти сразу, через каких-то двадцать минут. На подлете к Камышину спрятанная под обшивкой небольшая коробочка пискнула, получив сигнал с земли, и транспортный вертолет неожиданно потерял управление. Погибли все находящиеся на борту. И пилоты, и "охранники", и "фюрер". Хотя, по замыслу старшего дознавателя, одним из невезунчиков должен был оказаться иностранный советник, но, в принципе, так тоже неплохо вышло. "Фюрер" умер — да здравствует новый "фюрер"! А что с советником? Да, в общем-то, ничего — повезло советнику. С вертолетом повезло. Вот только не зря, видать, говорят, что бог шельму метит и от судьбы не уйдешь…

Зажав в руке контейнер с видеопамятью, Фриц бросился назад, под защиту широкого основания монумента. Как раз вовремя. Вражеский танк разразился длинной очередью из своего допотопного пулемета, а отвечающие ему бандиты палили во все стороны, не разбирая особо, где свои, где чужие. Щелчки пуль по каменному постаменту, за которым укрылся советник, живо напомнили ему те времена, когда он сам с автоматом в руках выкуривал из тайных убежищ африканских повстанцев. Тогда, помнится, вот так же точно схоронились за стеной, а как позицию менять стали, так еле ноги унесли. И все равно, Гюнтера с Максом потеряли. Чисто по глупости — дружественный огонь, чтоб его. Выходит, сейчас лучше сидеть тихо и не отсвечивать. И ждать, пока с танком не разберутся — против гранатометов-то у него защиты нет. "Что ж, время есть, подожду. На массированную атаку это вроде не похоже, видимо, одиночки какие-то шалят… Хотя… Тарас, конечно, предупреждал о провокациях, но всё равно, танк… это, знаете ли, чересчур… Ладно, вот закончится всё, я Тарасу… я… О! По деньгам я его урежу, вот… ну, точно, так и сделаю… На треть, не меньше…"

Однако додумать свою мысль до конца господин советник не успел. Выползший из дыма советский танк с бортовым номером "236" медленно поднял орудие, и через секунду глухой удар потряс монумент. Статую немецкого пехотинца ощутимо качнуло, бетонная голова в каске дрогнула и спустя мгновение раскололась на несколько частей. Один из осколков подскочил вверх, крутнулся в воздухе, разбрасывая пыль и крошку, а затем всей своей немаленькой массой обрушился на застывшего в ступоре немецкого полковника. И, как это ни удивительно, последним осмысленным чувством, посетившим Фридриха Максимилиана фон Лямке за мгновение до гибели, был не страх, а глубочайшее изумление: "Как!? Почему он развалился!? Там же бетон!".

Увы, герр оберст не учел одного. Того, что не один он здесь такой "умный". Ведь если одному пришла в голову "гениальная идея" о том, что бронзу можно легко заменить на бетон, а высоту скульптуры — уменьшить раза эдак в два с половиной, то… Отчего бы и другому не решить, что процент армирования здесь немного завышен. Совсем чуть-чуть, как раз на величину, отличающую его от нуля. Да и сам бетон… ну нафига бетону класс В35? Ему и пятнадцати за глаза хватит, с запасом, выше крыши. Впрочем, газосиликат, он ведь тоже того… твердый… И, самое главное, никакого воровства — боже упаси! Так, небольшая "оптимизация" расходов, "ничего личного — только бизнес"!

* * *

…И вновь Як-7Б вспарывает осеннее небо. Вновь ровный гул тысячесильного мотора перекрывает свист ветра за тонкой оболочкой кокпита. Так же, как несколько часов назад. А, может, не часов, а лет? И не несколько, а ровно семьдесят три? Пусть так, но какая, в принципе, разница? Главное, что лейтенант снова в небе. И снова в бою. И впереди враг. И хоть нет сейчас рядом комэска, и не прикрывают заднюю полусферу идущие с тобой в одном строю боевые товарищи, но всё равно — они здесь. Пусть не в воздухе, пусть на земле. Но они есть. И они сражаются за тебя, а ты — за них. И вместе с ними. Мандраж? Есть немножко. Но лейтенант полагал, что справится, не может не справиться, должен…

— Пятый, пятый. Справа три. Закат, — женский голос в наушниках заставляет пилота вздрогнуть. "Служба ВНОС дает ориентир? Нет, это не ВНОС, это Ольга…Оля. Ну что ж, разворот на три часа. Пора".

Слева сквозь прозрачный плексиглас пробиваются лучи заходящего солнца. Правая рука — рычаг управления вправо, левой — поддержка. Длинный пологий вираж — и желтовато-багровое светило уползает за спину, за высокий гаргрот. Автомат — в нормаль, до второй отметки. Высотный газ? Не нужен, шаг винта с коррекцией триста. "Хорошо. Про обороты не думаем. Идем на бреющем. Спокойно, спокойно, всё под контролем".

Подлетное время — четыре минуты, плюс-минус ноль одна. Отчетливо видна "башня". И "торговый центр", он пошире. Дым, слева один, густой, справа — два. "Что там? Так, чужие, две единицы. Кажись, готовые. Хрен с ними. Теперь, значит, горку и со снижением, ищем цели. Черт, ну ни хрена себе!".

На месте "торгового центра" неожиданно вспухает громадное облако пыли, а само здание теряется в неровной густой пелене. "Красиво! Молодец сержант, грамотно отработал! Я бы так не смог, даже эРэСами. Теперь что?.. Над башней пройдем… Ага, вот он голубчик!". Первая цель — небольшой, похожий на объевшуюся стрекозу аппарат, усердно обрабатывающий из пулемета крышу высотки.

"Получи, сволочь!" — палец жмет на гашетку, и через пару секунд сверкающие пунктиры очередей перечеркивают желто-белый контур врага. "Первый готов! Отвертелась "вертушка"! Следующий!". Однако новых целей не видно. "Разворотом вверх, и опять через башню? Черт, против солнца идти придется".

Огненно-красный шар слепит глаза, но в последнюю секунду лейтенант всё же успевает разглядеть на крыше какого-то человека, машущего флагом. "Свои? Сейчас разберемся". Снова разворот, теперь виражом. "Да, это наши. Майор… Что он хочет?.. Назад, на аэродром?.. Но ведь…". Ручку — слегка на себя, автомат — на третью отметку. Стрелка высотомера плавно накручивает обороты. Сто пятьдесят, сто восемьдесят, двести десять… четыреста двадцать. "Черт, он же сам команду давал ссадить всё, что летает. Все главари, какие есть, по воздуху смываться должны. Или… обстоятельства изменились?".

Сумбурные мысли лейтенанта прерывает знакомый голос в наушниках:

— Пятый, пятый. Атака базы, атака ба… тый… дение… базу…, - голос девушки глохнет, становясь едва различимым в сплошном треске помех. Летчик молчит, но решение уже принято. Где-то в паре километров прямо по курсу безнаказанно уходит на север большой вражеский вертолет — так, кажется, называл майор эту летающую машину со сверкающим диском-пропеллером над фюзеляжем. Его следует уничтожить, но… решение уже принято.

Як сваливается в скольжение, в рамке прицела мелькает солнце. Но лишь на мгновение — оно сегодня не противник. Противник южнее, там, где его быть не должно.

Летчик спокоен. Ему хочется рычать от ярости, но он спокоен. Высота — триста пятьдесят, скорость — четыреста семьдесят, удаление — двадцать пять. И заходить на цель надо с запада, от солнца. "Жаль, это еще полторы минуты по времени". А времени, как всегда, не хватает. Но всё равно, заходить надо с запада. И ошибиться нельзя, поэтому — только с запада. "Спокойно, спокойно, спокойно…Цель? Есть цель. Работаю".

* * *

— Антон, как там?

— Да нормально всё, ничего с твоим лейтенантом не сделается… Ай, больно же!

— Зато доходчиво, — отложив свернутую в тугой жгут тряпку, Ольга переключила внимание на экран монитора. Почесывающий ухо Антон опасливо отодвинулся подальше от сестры. Недовольно бурча, он вновь нацепил на голову свалившуюся гарнитуру. Точно такая же имелась и у Ольги. Вообще говоря, довольно странно смотрелись вместе небольшие, соединенные тонкой дужкой наушники с вынесенным вперед микрофоном и громоздкая коробка ламповой радиостанции, к которой была подключена гарнитура. Да еще допотопный монитор, отсвечивающий черно-белой временами расплывающейся картинкой с широкоугольной телекамеры. Венчал всю эту техническую мешанину разных эпох самодельный ключ для морзянки. А стоило лишь скосить глаза и посмотреть на брата, так и совсем интересно становилось. У того имелся военного образца ноут, на который шел сигнал от размещенного на крыше МРЛО "Гармонь-2". Там, на затемненном экране, плавно нарезала круги бледно-зеленая линия, разделяя сектора слежения и посверкивая яркими отметками воздушных целей. Правда, отметок этих было всего ничего. Точнее, одна-единственная, проходящая под категорией "свой". А вот "чужих" пока что не наблюдалось. Так что оставалось одно — ждать…

Со времени последнего сеанса связи с боевой группой прошло уже около получаса. За эти тридцать минут успели выкатить самолет наружу, завести и прогреть мотор, а затем пронаблюдать за рулежкой и взлетом советского истребителя. Лейтенант, как оказалось, вполне неплохо освоился с "продвинутым" управлением, поскольку после пары "пристрелочных" виражей он резко ушел вверх, а затем, сделав полупетлю, почти спикировал на головы невольных зрителей. Выйдя из пике, он попытался было повторить лихой маневр, но возмущенная ребячеством Ольга погрозила "хулигану" кулаком. Летчик все понял правильно и не стал искушать судьбу. Сделав еще один круг над военным городком, он набрал высоту и, качнув на прощание крыльями, увел серебристый Як на северо-запад.

Проводив взглядами самолет, сестра и брат Фомины вернулись в ангар и заняли свои места у мониторов. Теперь оставалось только одно — ждать. Им — ждать. Ждать, напряженно вглядываясь в экраны. А лейтенанту — просто тупо крутить виражи в двадцати километрах от места сражения и тоже ждать. Ждать сигнала. Долгожданного сигнала к началу атаки…

— Есть! Есть засветки! — от меланхоличного настроения Антона не осталось и следа. — Две одиночные… низколетящие… малоразмерные. Ставлю на автосопровождение. Скорость… так, фигня, а не скорость. Вертушки, одним словом… Ага, еще цель. Всего три… Так, первая — курс десять… х-м, сматывается, значит. Вторая, третья… м-да, фиксирует плохо. Выходит, на месте топчутся.

— Всего три?

— Да, три. Больше не наблюдаю.

— Хорошо, — Ольга переключила тумблер и четким размеренным голосом произнесла в микрофон. — Пятый, пятый. Справа три. Закат. Повторяю, справа три. Закат, — откинув со лба прядь волос, она повернулась к брату в ожидании.

— Есть. Пятый — курс восемьдесят, скорость три, высота…ноль три пять, — подтвердил через несколько секунд Антон, а потом всё же не удержался и добавил с хитрецой. — Всё нормально, сеструха. Услышал тебя твой летчик.

На всякий случай юноша отодвинулся еще дальше и шутливо прикрыл руками голову, но Ольга лишь смерила его уничижительным взглядом и развернулась к монитору, буркнув напоследок:

— Не отвлекайся. Следи давай.

Разочарованный Антон пожал плечами и последовал совету сестры. Однако через пару минут он чертыхнулся и досадливо дернул головой:

— Блин, засветка сплошняком пошла. Помехи ставят гады… Ну ёшкин кот! Всё, пипец!

— Что, скачок в сети?

— Ну да, кажись. Отклика с радара нема, — парнишка откинулся на стуле и виновато посмотрел на Ольгу.

— И у меня та же петрушка, — кивнула сестра, указывая на мельтешащий рябью экран. — Скачок, чтоб его… хотя нет, кажется наоборот, падение… Странно. Как будто рубильник дернули. И именно сейчас, словно знали, блин, — задумавшись на секунду, девушка тряхнула короткой челкой и приказала брату. — Значит, так, Антоха. Давай наверх к НП. Чую, неспроста всё это… Да, и "Бизон" с собой прихвати. На всякий случай.

Закинув за спину короткий ижмашевский ПП, Антон мягко скользнул к расположенной у стены лестнице и, грохоча сапогами по стальным ступеням, быстро вскарабкался на верхотуру, на узкую площадку, проходящую по периметру высокого зенитного фонаря.

Поглядев вслед брату, девушка протянула руку к столу и осторожно опустила ладонь на другое изделие отечественного оборонпрома, чуть поменьше и чуть поизящней того, что висело на плече у Антона. Провела пальцами по шершавой рукоятке, погладила вороненую поверхность ствола, тронула лежащую рядом потертую кожаную кобуру. Ни разу еще Ольга не использовала старый добрый АПБ в боевых операциях. Пристреливать-то, конечно, пристреливала, да и тренировалась частенько. Но всё же старалась делать это подальше от чужих глаз. Впрочем, так же поступал и Антон, которому в наследство достался пистолет-пулемет. Две любимые игрушки, всё, что у них осталось в память об отце. Об отце, которого девушка уже почти и не помнила.

Оба ствола долгое время хранились у дяди Сережи. Однако, когда настал срок, он без колебаний передал их ребятам. И обучил впоследствии, как пользоваться оружием и как правильно ухаживать за смертоносными машинками. Вообще говоря, поначалу Ольге очень хотелось "приватизировать" короткоствольный "Бизон-2", но дядя этому решительно воспротивился. И, действительно, тяжеловат был сей агрегат, да и смотрелся он в девичьих руках чересчур брутально. А вот модернизированный "Стечкин" оказался в самый раз. И хотя весил он раза в два поболее, чем обычный ПМ, но всё равно для хрупкой девушки эта игрушка была предпочтительнее почти четырехкилограммового "Бизона". Плюс возможность стрелять очередями, а также неплохие убойная сила, кучность и прицельная дальность. Да и глушитель, действующий как дульный тормоз, хорошо компенсировал отдачу.

Сегодня, по прошествии лет, Оле было уже стыдно вспоминать, как при первой попытке выпустить короткую очередь по мишени пистолет, словно живой, вырвался из рук испуганной тринадцатилетней девочки и попытался спрятаться от неумехи в траве, островками пробивающейся сквозь покрытие заброшенного военного полигона. А еще Антон, зараза, со своими смешками и ехидными комментариями насчет слабосильной сестрицы. Правда, дядя Сережа тут же наградил племянника подзатыльником и успокоил расстроившуюся Ольгу, сказав, что и сам когда-то точно так же опростоволосился. Но всё равно, обидно было до слез.

Зато сейчас всё хорошо. Годы упорных тренировок даром не прошли, и теперь девушка вполне уверенно обращалась со строптивым оружием. И не пыталась больше умыкнуть у брата его любимый ПП-19. Вот только пользоваться одной рукой все равно было немного тяжело — полтора кило есть полтора кило, и через десяток-другой выстрелов Ольга начинала уставать. Но ведь есть же еще вторая рука, и грех ей не воспользоваться, почти как в западных боевиках, где здоровенные качки без тени сомнений поддерживали ладонью могучий кулак, сжимающий какую-нибудь стреляющую приблуду. Так что по всему выходило, что и русской девушке подобного способа ухватки стыдиться не стоит. Да и товарищ майор, хоть и морщился, но не возражал против использования обеих рук. Видимо, понимал, что делать из племянницы культуристку совсем ни к чему — пусть работает, как удобнее. Главное, чтоб результат был.

А результат действительно был, и весьма неплохой. И перспективы его дальнейшего улучшения тоже просматривались. По крайней мере, в том, что касается точности боя. Ведь к АПБ помимо глушителя прилагался еще один ништяк — тонкий съемный приклад для стрельбы с плечевого упора, но тут дядя Сережа встал насмерть. "Пистолет — не винтовка и не пулемет", — говаривал он. — "На дистанции другое оружие надобно. А в ближнем бою приклад тебе и на хрен не нужен. Не дай бог, зацепится своим крюком за что-нибудь, да хоть за одежду, и всё, пиши-пропало".

Ольга с ним, конечно же, соглашалась, но при этом, правда, всегда добавляла мечтательно: "Эх, еще бы глушитель покороче, так совсем красота". И, в конце концов, Сергей Васильевич внял ее просьбам. Внял и постарался исправить досадное упущение оружейников. Нет, глушитель он, конечно, обрезать не стал и новый выдумывать — тоже. Но зато смастерил для любимой племянницы особую кобуру, такую, чтоб "удлиненный" ствол в ней без проблем помещался, и чтоб не цеплялся при выхватывании, и чтоб в движении не мешал, и вообще, много еще разных "чтоб" и "хочу" удалось всобачить в конструкцию этой уникальной "дамской сумочки". Короче говоря, сбруя получилась удобная и легкая, крепилась под мышкой и в "обычной" жизни фигуру Ольге совершенно не портила, что для молодой и красивой девушки являлось, вероятно, наиболее ценным обстоятельством. Правда, сей очевидный факт сама девушка признавать отчего-то стеснялась. Даже наедине с собой. Хотя и переживала.

Но сейчас всё это было не важно.

Важно было другое. Радар не действовал, сигнал с телекамеры не поступал, а в эфире на всех знакомых частотах шли сплошные помехи. Случайность? Совпадение? Нет, в подобные вещи Ольга давно уже не верила. По крайней мере, до сегодняшнего дня. "Ну что ж, будем ждать гостей. И надеяться, что не последний раз в жизни".

Тяжело вздохнув, девушка встала и нацепила на себя оружейную сбрую, не забыв пристегнуть к ремню сдвоенный подсумок со снаряженными магазинами. Оставалось лишь одно — переключить гарнитуру на проводной режим и воткнуть витой удлинитель в специальное гнездо коммутатора.

— Антон, как слышно?

— Нормалёк.

— Хорошо. И про крышу не забывай. Если что, свисти, только тихо. И не высовывайся лишний раз.

— Окейно, — хохотнул напоследок Антон. — Только я тихо не умею.

— Дурак, — беззлобно пробормотала Ольга, оправила гимнастерку и быстрым шагом прошла к воротам. Устроившись чуть сбоку, на каменном выступе перед похожей на бойницу щели в наружной стене, она принялась внимательно наблюдать за нешироким, словно бы стиснутым двумя соседними строениями проходом к ангару.

Несколько минут не происходило ничего. Снаружи всё оставалось спокойным, а внутри ангара гнетущая тишина ожидания нарушалась лишь легким поскрипыванием ворот, да еле слышным гудением работающих электронных приборов. Но затем… неожиданно прозвучавшая трель системы оповещения заставила Ольгу вздрогнуть и мысленно выругаться в адрес неведомого композитора, измыслившего столь противный сигнал.

— Нарушение внешнего периметра. Вторая линия, — отчего-то шепотом произнесла девушка в микрофон, оглядевшись по сторонам. Мигающая контрольная лампа наконец-то погасла, и помещение заброшенного склада вновь погрузилось в таинственный полумрак.

— Принял, — так же, шепотом, ответил Антон.

— Ты чего шепчешь?

— А ты?

— Не знаю. Странно как-то, темно, тихо. Прямо как в … э-э…

— Ага, как в склепе. Меня тоже, знаешь, колотит чего-то. Жуть.

— Так, кра…кх… — Ольга попыталась было перейти с шепота на обычный тембр, но запнулась на полуслове. Однако затем, взяв себя в руки, прокашлялась и продолжила уже более привычным, только немного охрипшим голосом. — Так. Красноармеец Фомин, отставить панику. Следить за дорогой и крышей. Докладывать обо всем подозрительном. Понятно?

— Понятно, товарищ младший сержант. Продолжаю наблюдать, — и уже через десять секунд. — Наблюдаю движение на дороге. Две единицы. Идут с юго-востока… то есть, шли.

— Что значит шли? Они теперь что, полетели что ли?

— Да нет, не видно их просто, за четвертым корпусом где-то болтаются. Но движутся в нашу сторону, факт, — второй "дзиньк" всё той же системы оповещения, только более высокой тональности, на пару секунд прервал доклад наблюдателя. — Во, и сигналка снова сработала. Значит, точно к нам. До первой линии, выходит, добрались. Сейчас в проход выскочат.

— Что за машины, видел?

— Джипы какие-то.

— То есть, не броня?

— Не похоже. Ща увидим.

— Хорошо, ждем.

Однако машины в поле зрения так и не появились, хотя дожидались их почти две минуты. Вместо машин появились люди. Точнее, человек. Один. Он осторожно шел по проходу, стараясь держаться поближе к стене, постоянно останавливаясь и осматриваясь. И форма на нем была вовсе не бандитская. А совсем наоборот, такая же, как и на Фоминых, — аналог униформы РККА начала сороковых годов 20-го века.

— Блин, наши что ли? — удивился Антон.

— Чёрт. Не поймешь ни хрена — темновато здесь. Рожу его я никак разглядеть не могу.

— Оль… знаешь… это… — неуверенно протянул брат и неожиданно замолчал, видимо, не решаясь продолжить мысль.

— Ну что, что еще? — зло пришипела Ольга сквозь зубы. — Ты, блин, кота не тяни, выкладывай давай.

— Понимаешь… тут это… гасить его надо, вот.

— Как это гасить? Ты что, сдурел? А вдруг свой…

— Приказ у нас, помнишь? — перебил Антон сестру, не дослушав. — Дядя Сережа говорил, всех зачищать надо, кто к ангару подбираться будет. А этот сейчас ко мне в мертвую зону войдет. Боюсь, поздно будет.

— Ладно, — тихо вздохнула девушка. — Ладно. До ящика баллонного пусть дойдет, а там… там я его… приторможу.

Принимать сложное решение было трудно. Исключительно трудно. С одной стороны, приказ дяди Сережи. Хотя нет, не так. Не оставляющий никаких кривотолков приказ отдал вовсе не дядя Сережа. Его отдал Сергей Васильевич Бойко, отставной майор ВС России, бывший руководитель группы ССО ГУСП при Президенте РФ и нынешний командир батальона "Красной Армии". И не выполнить этот приказ младший сержант Фомина не могла. Вот только как заставить себя стрелять по своим? Где найти силы на подобное? Ольга не знала и потому чисто интуитивно пыталась оттянуть неизбежное, оттянуть как можно дальше, надеясь на случай, на то, что всё решится само собой, что жизнь сама расставит всё по местам.

И, как ни странно, она оказалась права. Когда человек в проходе уже почти добрался до контейнера, в наушниках снова раздался взволнованный голос брата:

— На крыше двое. Вооруженные. "Фаши", железно. Через брандмауэр перелезли, сейчас за вентшахтой прячутся.

— Точно "фаши"?

— Зуб даю.

— Валим уродов. По команде, — облегченно выдохнула Ольга, переводя прицел в положение "50". — Хотя, постой, погоди. Я сейчас, быстро.

В три прыжка очутившись рядом со столом, девушка щелкнула тумблером и отчетливо проговорила в микрофон:

— Пятый, пятый. Атака базы, атака базы. Повторяю. Пятый. Нападение на базу. Ведем бой.

Переключившись вновь на проводной режим, она метнулась назад, занимая прежнюю позицию у щели-бойницы, а затем, сжав чуть подрагивающими руками теплую рукоять АПБ, нарочито весело прокричала брату:

— Ну что, Антоха, готов?.. Отлично. Даю отсчет… Три… два…один… поехали!

* * *

Цель была видна совершенно отчетливо. Желто-белая "вертушка", почти такая же, как там, над "башней". Стальная стрекоза, зависшая на малой высоте над бетонными плитами "летного поля". А рядом еще две цели, два черных автомобиля, два уже известных лейтенанту "Гелендвагена". И на крышах обоих по пулемету. По одному крупнокалиберному НСВ-12,7. И оба они без передышки извергали из себя потоки бронебойно-зажигательных пуль.

…Щупальца огненных трассеров сходились на темно-серой стене знакомого ангара, рвали в клочья фасадное покрытие надстройки, а, возможно, и саму стену, единственную достойную преграду на пути всепроникающего роя раскаленных добела металлокерамических сердечников. Тяжелых и тонких жал, успевающих за миллисекунды полета стряхнуть с себя всё напускное, маскирующее тонкой скорлупой алюминиевой оболочки истинную суть и главное предназначение. То единственное, что составляло смысл их недолгой жизни, что было и целью, и средством. Ибо рождены они были лишь для того, чтобы вернуть долг собственным создателям. Долг смерти и долг разрушения. Но пули были не виноваты. Они лишь честно выполняли свою работу. Работу, порученную им людьми. Теми, кто их создавал в тиши кабинетов и облачал в чешую патрона под грохот цехов автоматических линий, кто складывал их в темную пустоту "цинков"-хранилищ, кто набивал ими патронные ленты, а потом запихивал в стальное чрево затворных коробок. Теми, кто отправлял их в стремительный и яркий полет. Последний полет. Полет к цели. А вот достойна ли эта цель разрушения и гибели, решали уже не они. Решали люди…

Свое решение лейтенант принял почти мгновенно. У кого больше маневра, тот и опаснее. А, значит, что? "Значит, не распыляемся и валим сначала всех, кто в воздухе, а уж затем разбираемся с остальными". Это правильно, это закон, это опыт тех, кто не сгорел в воздушных сражениях, кто вышел победителем из схваток с врагом или просто выжил после десятка-другого боевых вылетов. Но сейчас в кабине советского Яка находился не умудренный жизнью боец, а тот, кому лишь недавно исполнилось восемнадцать, тот, кому пока еще очень хотелось объять необъятное. И потому, отзываясь на короткое движение рук пилота, самолет уходит вправо, делает горку, на доли секунды меняя вектор атаки, и вновь встает на боевой курс. Новый и гораздо более выгодный. И расклад теперь совершенно иной. Теперь в рамку прицела попадают сразу две цели: и "вертушка", и один из громоздких коробкообразных джипов. "Вот теперь хорошо. Работаем по-взрослому".

Лейтенанту повезло. Шум мотора советского истребителя совсем потерялся в злобном рычании вражеских пулеметов и гуле вращающихся вертолетных винтов. Да и заход со стороны солнца оказался верным решением. Противник заметил опасность слишком поздно. Тогда, когда трассы очередей из двух УБС и одной ШВАК уже протянулись к заявленным целям пульсирующими огненными дорожками. Тогда, когда спастись было уже невозможно.

"Вертушке", коей выпала сомнительная честь первой попасть под раздачу, напрочь снесло половину хвостовой балки вместе с рулевым винтом и обоими стабилизаторами. Потерявший управление аппарат моментально вошел в режим разворота. Причем, разворота жесткого, ничем и никем не контролируемого. Высота, правда, была небольшая, и потому легкая машина умудрилась не рассыпаться сразу на отдельные фрагменты, а осталась целой. Относительно, конечно, целой и лишь на время, поскольку, лишившись балки, обоих винтов и надломив полоз шасси, она завалилась набок, перекорежив самопальный пилон боевой подвески и смяв дополнительный топливный бак, запасливо прицепленный к фюзеляжу. Разлившийся керосин вспыхнул секунд через десять, тогда, когда до него дошла огненная волна от запоздалого взрыва одного из автомобилей. Того, что попал под очередь из березинских "крупняков" следом за "вертушкой". Ведь, как оказалось, бронебойно-зажигательные пули имелись не только у бандитов — у советского истребителя их тоже хватало.

Момент начала локального апокалипсиса летчик пропустил, так как был занят другим, более важным делом — боевым пилотажем. Развернуться следовало максимально быстро, пока противник не прочухался и не организовал местный вариант ПВО со стрельбой из всех имеющихся стволов по низколетящей цели. Поэтому лейтенант не стал повторять маневр с заходом от солнца, а резко ушел вправо-вверх и уже затем, после переворота со скольжением, вновь ринулся на врага. Только не с запада, а с юга, точнее, с юго-востока, от городских построек. Новой первоочередной целью теперь выступал второй, не задетый ранее джип. Пулеметчик на нем успел кое-как сориентироваться, развернул похожий на недоразвитую лейку ствол в сторону снижающегося Яка и даже открыл огонь. Огонь плотный и отнюдь не олимпийский.

Однако на этом познания "фашей" в тактике противодействия летательным аппаратам, по всей видимости, и закончились. Неверно взятое упреждение и оптическая иллюзия прямолинейности курса атакующего "в лоб" истребителя сыграли с первым номером расчета НСВ злую шутку. Последнюю в его жизни. Впрочем, как и в жизнях тех, кто рассредоточился сбоку по фронту и сзади, под прикрытием кажущегося таким надежным кузова. Ибо для движущегося по нисходящей параболе Яка все посылаемые ему навстречу пули проходили существенно выше курсовой траектории, представляясь гипотетическому стороннему наблюдателю всего лишь одним из вариантов праздничного салюта. А вот ответные подарки в виде 12,7 миллиметровых бронебойных зажигалок и трассеров, разбавленных осколочно-фугасными снарядами авиапушки, были не только весомее в суммарном выражении, но и не в пример точнее. Впрочем, неудивительно — по неподвижным целям стрелять гораздо сподручнее, даже через винт, сверяясь с допотопным прицелом самолета времен войны семидесятилетней давности.

В итоге второй внедорожник, аналогично первому, через несколько секунд превратился в груду искореженного, весело полыхающего металлолома. Не посчастливилось и одиночным "немоторизованным" бандитам. Часть из них накрыло пулями и осколками, часть сгорела в огне разлившегося топлива. Последние трое, видимо, самые умные, попытались укрыться от авианалета за стеной, идущей вдоль прохода к ангару. Вот только не учли они одного. Того, что второй заход Як-7Б совершит с другого ракурса. И потому рассредоточились "фашики" не по восточному, а по западному краю прохода. За что, собственно говоря, и поплатились. Все хитромудрые так и остались лежать на отмостке, холодные и печальные, отмеченные несовместимыми с жизнью повреждениями.

Что ж, лейтенант мог быть доволен — враги кончились. По крайней мере, в пределах прямой видимости. Жаль, правда, что вместе с ними кончились и боеприпасы. Но на нет, как говорится, и суда нет, — теперь можно было со спокойной душой заходить на посадку. Хотя какое уж тут спокойствие? Ведь неизвестно, что там, в ангаре. "Может, там… всё плохо. Может, и Ольга, и Антон… может, им… помощь нужна". О самом страшном летчик боялся даже помыслить.

Конечно, лучше всего было бы завести Як прямо в проход, поближе к воротам, но горящее топливо и разбитые машины полностью перегораживали подъезд. Поэтому пришлось остановиться поодаль. Перезарядив ТТ, лейтенант сдвинул колпак фонаря. Трап к кабине никто подвезти не догадался, так что оставалось только одно — самому соскакивать на крыло, а затем на землю. Ну и дальше опять же на своих двоих — свободного транспорта под рукой, увы, тоже не оказалось. Впрочем, не только его: "Восемь патронов, плюс еще один, в другом магазине. Черт, хорошо же я тогда на дороге пострелял".

Скудный боезапас не располагал к активным действиям, однако и противников не наблюдалось, так что беспокоиться пока было не о чем. "Что поделать, придется воевать тем, что есть. Авось не понадобится".

Пилот ошибся, повоевать всё же пришлось. Четыре ценных патрона ушло на то, чтобы добить четверых еще подающих признаки жизни "фашей". Патроны, конечно, жаль, но оставлять за спиной врагов ни к чему — примета плохая, да и для здоровья полезней. "Всех, кто шевелится, — в расход. В голову, с гарантией".

Почти добежав до линии зданий, лейтенант был вынужден притормозить. Пара коротких очередей со стороны прохода заставили его плюхнуться на бетон и заозираться. Стелящийся по земле дым от горящего джипа слезил глаза, но позволял не опасаться прицельного огня невидимого противника. Кто стрелял и в кого, было неясно, и летчик посчитал, что прежде чем соваться в пекло, стоит всё же хоть немного прояснить обстановку. Сквозь черную пелену почти ничего не удавалось разобрать, однако при очередном легком порыве ветра в дымном прогале мелькнула какая-то тень. Какая-то темная фигура, вдали, возле ворот ангара. Мелькнула и исчезла во внезапно открывшемся дверном проеме. Всё это было довольно странно. "Не мог же он сам спокойно войти — наверняка, впустили. Но зачем? И кто это был? Неужели кто-то из наших?" — сумбур мыслей следовало успокоить действием, и потому лейтенант перестал раздумывать, вскочил на ноги и метнулся к проезду.

Быстро обежав по длинной дуге пылающие обломки, он по инерции заскочил за угол восточной стены и, споткнувшись о какую-то железяку, кубарем покатился по бетонным плитам. Видимо, только это его и спасло — пули прошли над головой. Дальше пилот уже не размышлял. Кое-как извернувшись, он, не целясь, на звук, четырежды выстрелил в сторону сваленной у стены груды мешков, заполненных то ли песком, то ли окаменевшей цементной смесью. Дальнейшие нажатия на спусковой крючок уже ни к чему не приводили — вставший на затворную задержку пистолет лишь сиротливо покачивал оголенным стволом в такт движениям пальцев. Только после третьего или четвертого подряд нажатия до лейтенанта, наконец, дошло, что патроны кончились. Осторожно приподняв голову и поморгав слезящимися глазами, он посмотрел, куда стрелял. Там, среди мешков, в скрюченной позе лежал человек. "Готов, сволочь!". Рядом валялось оружие — укороченный автомат неизвестной конструкции.

Подобравшись поближе, летчик тяжело привалился к стене. Пальцы дрожали, саднил ушибленный локоть, болели колени. Наверное, впервые за этот длинный день лейтенант осознал, как же он всё-таки устал. Вставать не хотелось, куда-то бежать — тоже. Выщелкнув пустой магазин, летчик сунул его в нагрудный карман, достал другой, тот, который с последним патроном, и аккуратно вставил в рукоять, сняв затвор с задержки. Простые движения, заученные, доведенные до автоматизма, позволили хоть на чуть-чуть снять накопившееся напряжение и ощутить, как нервная дрожь уходит, а панические мысли постепенно теряются в отголосках сознания. Сделав пару глубоких вдохов, лейтенант поднялся на ноги, покривился от боли в коленях и несколько раз мотнул головой, потяжелевшей от избытка кислорода в крови. Когда кружение прошло и в глазах прояснилось, он аккуратно обошел мешки и двинулся к воротам. Осторожно, вдоль стеночки, пригибаясь, стараясь держаться в тени заходящего солнца. И уже у самого входа в ангар, с досадой подумав: "Черт, надо было автомат бандитский взять. С одним-то патроном много не навоюешь".

* * *

— Стреляй! Да стреляй же!

— Не могу!

— Почему?

— А ты посмотри получше!

— Ох, ёшки-матрёшки!..

Действительно, стрелять было как-то не с руки. Во-первых, патронов в магазине оставалось всего ничего, то ли три, то ли пять. Сколько точно, Ольга сказать не могла — банально со счета сбилась. А во-вторых, н-да, во-вторых…

…Начался этот бой просто и как-то буднично. Короткая очередь в три патрона и всё, человек в красноармейской форме сложился пополам и рухнул возле контейнера. А сверху Антоха вжарил по тем, кто на крыше. Пять-семь секунд, и там уже никого. В смысле никого живого. Зато потом началось. Два "Гелена" с выдвинутыми пулеметами вылетели на открытое пространство и, встав уступом, принялись обрабатывать стену заброшенного склада. В основном, конечно, досталось фонарной надстройке, где укрывался брат. Стекол там не было, одни щели, больше похожие на бойницы, на разной высоте, хаотично разбросанные по всему фонарю. И стены были весьма солидные, бетонные, толщиной до полуметра, а то и поболее. И не только там, но и во всем ангаре. Зачем одноэтажный склад выстроили таким прочным, Ольга никогда понять не могла, а дядя Сережа лишь многозначительно усмехался, глядя на ее потуги разобраться в вопросе. Но сейчас это оказалось на руку. Шуму много, а вот пробитий — ни одного, только отдельные рикошеты от стенок бойниц, да и те неопасные — толстый слой газобетона вместо штукатурки хорошо гасил кинетическую энергию залетающих в проемы пуль.

Достать бандитские авто возможности не представлялось. Дистанция в триста-триста пятьдесят метров для АПБ была великовата, впрочем, для антошкиного "Бизона" — тоже. Нет, стрельнуть, конечно, можно, вот только толку от такой стрельбы никакого, один расход боеприпасов. А их и без того мало: на полтора магазина у Антона и на два с четвертью у Ольги. Одно радует, патрон один и тот же, обычный "Макаров", девять на восемнадцать, так что меняться можно, если припрет. "Ну вот, накаркала, сейчас точно припрет!"

Под прикрытием пары "Утесов" бандиты пошли на штурм. Зигзагом и перебежками, от стены к стене в нешироком проходе, косясь вверх, на надстройку. "Идиоты! Думаете, оттуда Кондратий придет? Ошибочка вышла, господа хорошие!"

Когда дистанция сократилась приблизительно до ста метров, девушка открыла огонь. И даже не заметила, как магазин опустел. "Дура! Патроны считать надо!". Быстро перезарядившись, вновь прильнула к бойнице возле ворот. Ага, одного она всё-таки достала, еще двоих зацепила. Остальные откатились назад и укрылись за мешками и бочками, сваленными вдоль стен. По всей видимости, нападавшие так и не поняли, откуда им прилетело, так как по-прежнему целились вверх, поводя влево-вправо стволами укороченных автоматов. В принципе, оно и немудрено ошибиться, ведь стук затвора АПБ только вблизи и расслышишь, и пламя наружу не выходит, так что определить позицию стрелка весьма и весьма проблематично, разве что наугад, случайно. Да еще Антон, дождавшись паузы в пулеметном грохоте, выпустил пару очередей по засевшим внизу "фашам". Те тут же отозвались бодрой стрельбой из всех стволов. Не сдержавшись, Ольга тоже трижды нажала на спусковой крючок. Правда, на сей раз ни в кого не попала, напугала только — бандиты отступили за угол. "Черт, полмагазина, как корова языком…". Однако теперь можно было слегка передохнуть и снова перезарядиться, то бишь, добить магазин остатками патронов. "Восемнадцать штук, вот и вся радость. Н-да".

— Тошка, патроны экономь!

— Понял!

Через несколько секунд шквал огня вновь обрушился на многострадальную надстройку, и вновь "фашики" пошли на штурм, но на этот раз как-то вяло, без огонька. Всего лишь четыре очереди по наступающим, и они отскочили назад, за угол, даже не пытаясь затаиться вдоль стен. Нехорошее предчувствие молнией скользнуло по сознанию девушки.

— Антон! Крыша! Крышу держи!

— Хоро… Ах ты ж, блин! Ну, суки, получите.

Наверху что-то приглушенно бабахнуло, а затем дважды пролаял "Бизон".

— Чего там?

— Да… по лестнице пожарной лезли… двое. Хрен им с маслом! У нас там сигналка под площадкой, помнишь? И МОНка за парапетом. Так что первому полруки зараз отхватило. И полбашки заодно. Ну а потом и я добавил, ха… чуток.

— Молодец! Сейчас, небось, снова понизу пойдут. Следим вместе.

— Ага…

Но нового штурма Фомины не дождались. Буквально пара секунд, и обстановка изменилась радикально — над полем боя появился советский истребитель. Появился, и лишил "фашей" шансов. Всех шансов. И — победить, и — смыться.

Сначала рванул дальний джип, разметав скопившихся рядом бандитов. Не сразу, конечно, — перед взрывом его изрядно покромсало пулями и снарядами. Но рванул он всё равно хорошо, с фейерверком из разрывающихся в пламени боеприпасов. В свете такого безобразия ближняя "коробка" тут же прекратила обстреливать ангар, и пулеметчик принялся разворачивать хобот "Утеса" в другую сторону. Туда, откуда, по всей видимости, следовало ожидать следующей атаки.

Пока он суетился на крыше авто, пятеро стрелков заняли позиции у машины, а остальные кинулись к проходу, из которого сами же только что выскочили, спасаясь от прицельных выстрелов обороняющихся в ангаре. Трое прижались к стене справа, укрывшись за штабелями досок и бочками, а еще трое подбежали поближе к воротам и рассредоточились по обеим сторонам возле ржавых контейнеров. Зря они, конечно, это затеяли. Видать, с мозгами проблемы возникли, в полный рост, забыли дурни о том, что в ангаре вовсе не дружбаны их сидят, а совсем даже наоборот, бойцы "Красной Армии". Ведь той же Ольге всего-то и надо было, что сделать три шага в сторону от бойницы, пошарить рукой по стене, найти щиток, открыть дверцу и дернуть рубильник за обтянутую изолентой рукоять. А дальше еще проще — дождавшись громкого "бум!!!", вернуться на место и удовлетворенно кивнуть, рассмотрев дело рук своих. Оба контейнера всмятку, а клиенты… клиентов совсем не видно, только сапог валяется посреди проезда. Один и, возможно, даже с ногой внутри. Отдельно от хозяина. Ну да не беда, хозяину теперь уж точно всё равно. Он в пыли потерялся, вместе с дружками.

Когда поднятая ударной волной пыль осела на землю, огненная феерия продолжилась. Серебристая тень скользнула над крышами, а через секунду новая вспышка осветила темный тупичок проезда. Полыхнул второй "Гелен", тот, который ближе. Был. Второй и последний — других, по крайней мере, ни Ольга, ни Антон не заметили. И враги, кажется, тоже закончились, все разом. Хотя нет, вон еще трое бегут. Правда, как-то странно, как будто двое третьего не то тащат, не то охраняют. "Им тут что, медом намазано? Всё лезут и лезут. Нет уж, граждане, мы вас в гости не звали!". Ольга подняла ствол и принялась ждать, когда эта тройка подгребет поближе. Жаль, правда, было на них последние патроны тратить.

— Антон, видишь, трое бегут?

— Ага, вижу.

— Снять сможешь? А то у меня совсем пусто, разок стрельну и всё, привет.

— Сделаем.

Сверху раздалось негромкое "Эх, три веселых феечки!" и сразу за ним треск недлинной, на семь-восемь патронов, очереди. Под ногами бегущих заплясали фонтанчики, а затем левый из тройки словно бы споткнулся и через мгновение неловко опрокинулся на бетон, выронив из рук автомат. А вот дальше уже пошли непонятки. Оба оставшихся притормозили, а затем тот, кто бежал в центре, неожиданно оттолкнул сопровождающего, бросился наземь и, подхватив оружие упавшего, несколько раз выстрелил одиночными по напарнику. И, видимо, удачно, поскольку третий пошатнулся, сделал пару шагов назад, а потом подогнул колени и завалился на спину, исчезнув из вида за грудой каких-то мешков, сложенных у стены. Оставшийся в живых человек повернулся к воротам, развел руки в стороны, а затем медленно поднял их, удерживая трофейный автомат за ремень у цевья.

— Стреляй! Да стреляй же! — возиться с пленными Ольге совершенно не хотелось, а на всякие там конвенции ей было глубоко наплевать, поскольку "фаши" этим тоже никогда не заморачивались.

— Не могу!

— Почему?

— А ты посмотри получше!

— Ох, ёшки-матрёшки!..

И действительно, стрелять было как-то неловко. Во-первых, патронов в магазине оставалось всего ничего, то ли три, то ли пять. А во-вторых, н-да, во-вторых, ей удалось рассмотреть этого третьего. "Тарас Свиридяк!? Вот это номер!".

— Ладно, пускай сюда идет, — проворчала девушка, решив, что стрелять по заместителю начальника Особого отдела — это и впрямь перебор, даже имея на то приказ майора.

Повинуясь указанию сестры, Антон выглянул в одно узких окон фонаря и махнул застывшему с поднятыми руками Тарасу. Свиридяк понял сигнал правильно, поскольку опустил автомат и, перехватив его поудобнее, осторожно двинулся вдоль стены к воротам. Метров за тридцать он перешел на бег, видимо, торопясь побыстрее покинуть опасную зону. Влетев в открытую Ольгой дверь, особист устало прислонился к тяжелой воротине и пробормотал с ухмылкой:

— Ну, слава богу, что не подстрелили меня, как этих, — Тарас дернул плечом и покосился в сторону двери.

— Потом спасибо говорить будешь, — без особой радости в голосе ответила Ольга. — Лучше объясни, как ты тут вообще очутился.

— Как, как, мимо проходил! — раздраженно бросил Свиридяк и, оттолкнувшись от ворот, зашагал вглубь помещения. — Кстати, можете не дергаться. Снаружи больше никого нет, в смысле, живых.

Девушка поглядела наверх, на Антона, махнула ему рукой, чтоб спускался, а затем направилась за особистом. Тот тем временем подошел к столу с приборами, взял в руки самодельный ключ для морзянки и брезгливо поморщился:

— Детские игрушки. И на кой Васильичу всё это нужно было? Впрочем… ему теперь уже всё равно.

Ольга уже открыла было рот, чтобы как-нибудь съязвить по поводу игрушек, но в этот момент до нее внезапно дошел смысл только что произнесенных слов. Девушка медленно провела рукой по лбу, покачнулась, а потом, сделав шаг вперед, уперлась в столешницу и расширившимися глазами посмотрела на Свиридяка.

— Что!? Что ты сказал!?

Особист вздохнул, уселся в жесткое кресло и достал сигарету. Повертел ее в пальцах, не глядя на девушку, затем еще раз вздохнул и щелкнул зажигалкой, прикуривая. Несколько секунд в ангаре стояла гнетущая тишина. Подошедший Антон положил руку сестре на плечо и тоже посмотрел на Тараса.

— Что … с дядей Сережей? — тихо переспросила Ольга. Свиридяк жадно затянулся, выпустил кольцо дыма, и четко с расстановкой проговорил:

— Майор Бойко погиб.

Девушка опустилась на стул. Зарыдать и забиться в истерике она не смогла, хотя хотелось. Спазм, неожиданно сдавивший горло, не давал возможности ни вздохнуть, ни вытолкнуть из себя подступивший к гортани комок. Одинокая слезинка скатилась с ресниц и медленно поползла по щеке. Потом еще одна, и еще. Сил не было даже на то, чтоб протереть лицо, — безвольно сложенные на коленях руки лишь нервно теребили полу гимнастерки. Дядя Сережа, Сергей Васильевич Бойко, майор, комбат, самый близкий ей человек в этом мире, и… погиб. Нет, есть еще, конечно, Антон, Леся и еще, может быть… летчик, но… дядя Сережа. Ольга не верила, не могла поверить в такой исход.

Подняв заплаканное лицо, она, наконец, сглотнула, выпрямила спину и произнесла каким-то незнакомым хриплым голосом:

— Как это… случилось?

Тарас встал, прошелся вдоль стола, затянулся еще разок и приступил к рассказу:

— Я с вашими возле Мечетки встретился. Дальше мы с майором в машине поехали. Там с нами еще двое были. Эти, как их… Марик и Макарыч. А танк через рощу двинул, правее. Хм, танк… слезы одни, а не танк. Кстати, где вы его раскопали, древность такую? — Свиридяк очертил огоньком сигареты контур танка и с любопытством поглядел на Ольгу.

— Неважно, — ответил за сестру Антон. — Дальше что?

— Дальше? Хм, дальше всё просто. Выскочили на площадь, покромсали "фашей" немеряно и в башню. Помните, есть там рядом такая? Ну вот, на техэтаж забрались и отстреливать стали всех, кто высунется.

— А танк?

— А что танк? Он внизу резвился. Два БэТээРа ухандокал, удивительно даже, как сумел. Потом его, правда, тоже приложили. Вроде бы из граника, точно не знаю, но, кажется, сгорел он. Врать не буду, не видел, но, думаю, что где-то там и остались танкисты ваши. Такие дела.

— Ну а вы?

— Мы? — Тарас на секунду прервался, бросил на пол бычок, затушил ногой, притопнул. — Хреново с нами всё вышло. Усатый, ну, тот, что Макарыч, вниз пошел лестницу рвать. Там его и накрыло — сам видел. А потом… потом и нас прихватили. Говорил же, блин, Васильичу, за крышей следить надо. Не послушал он меня. А зря. "Фашики" на крышу десант высадили, с вертушки. "Зарей" шарахнули и повязали всех. И меня, и майора, и молодого. Мордой в пол, и всё — не рыпнешься.

Свиридяк развел руками и вновь принялся расхаживать туда-сюда, бормоча под нос какие-то ругательства. И Ольга, и Антон молчали, глядя исподлобья на особиста. Наконец, Тарасу надоело топтать пол, и он остановился, резко развернувшись к слушателям.

— А что я мог сделать!? — брызжа слюной, бешено вращая глазами, прокричал он прямо в лицо отшатнувшейся Ольге. — Самому на крышу лезть!? Так я и полез, без приказа! Вот там, на выходе, меня и взяли под белы рученьки! Пискнуть даже не успел, мать его… — Свиридяк нервно дернулся, скривился, как от зубной боли, а потом весь как-то поник и продолжил скучным бесцветным голосом. — Короче, расстреляли Васильича. И молодого тоже. А меня в вертолет запихнули. Видимо, как самого для них ценного. Вот так вот.

Тарас замолчал. Замолчал так, что можно было услышать, как жужжит муха, заплутавшая среди стеллажей. Вот только не было их, мух, и некому было жужжать на этом заброшенном складе. Были только люди. Двое, Антон и Ольга, оцепеневшие, растерянные, оглушенные страшным известием. И еще третий, что хитро щурился и прятал глаза. Вот только можно ли было назвать его… человеком? Наверное, нет. Ему бы больше подошло другое название. Особь. Тварь. Вирус… Чужой!

* * *

— Ладно, — прервал затянувшуюся паузу особист. — Давайте решать, что делать будем. Здесь оставаться нельзя, база ваша раскрыта. В общем, уходить надо. Так что…

Поток слов остановила внезапно хлопнувшая входная дверь. Скинув с плеча автомат, Тарас быстро передернул затвор и направил оружие в сторону ворот. И даже успел нажать на спусковой крючок. Однако в цель не попал — спохватившийся Антон подбил ствол, и пули прошли выше вбежавшего в ангар человека.

— Не стрелять! — истошный крик Ольги прозвучал одновременно с выстрелами. Резко вскочив со стула, она бросилась к двери и буквально вцепилась в руку с зажатым в ней пистолетом.

— Живой…живой, — прошептала девушка, глядя в глаза растерянному лейтенанту, а затем обхватила его обеими руками и зарыдала, уткнувшись лицом в запыленный комбинезон пилота. — Живой.

— Ну что ты, что ты, — бормотал летчик, осторожно поглаживая красавицу по плечам, по спине, вдыхая терпкий запах волос, краснея и бледнея одновременно. — Всё хорошо. Все живы. Все хорошо.

— Дядя Сережа погиб, — внезапно отстранившись, выдохнула Ольга.

— То есть как погиб? — удерживая девушку за плечи, удивленно спросил лейтенант. — Он же… Я же видел его… там, на башне. Это же он мне приказал сюда лететь.

— Приказал!?

— Ну да. Он мне винтовкой махал, чтоб я, значит, сюда летел. А потом ты еще по радио передала, что вас атакуют.

— Атакуют, значит? — девушка зло сощурилась и, выскользнув из рук летчика, потянула из кобуры АПБ. Повернувшись к особисту, она подняла пистолет и не предвещающим ничего хорошего голосом поинтересовалась:

— Так ты говоришь, расстреляли его? Странно, не правда ли?

— Ну… так, — Тарас действительно выглядел ошарашенным. — Приказ я слышал. Расстрелять его приказали. Видеть, правда, не видел, но…

Осекшись на полуслове, Свиридяк с недоуменным видом посмотрел на направленные в его сторону стволы, нахмурился и передернул плечами. Однако через пару секунд неожиданно откинул назад голову и громко расхохотался:

— Ну, майор, ну, молоток! Вывернулся-таки, черт старый! Жив, выходит, курилка! Уважаю!

Отсмеявшись, он протер рукой покрасневшее от натужного веселья лицо и выступившие в глазах слезы, а затем снял с плеча трофейный ПП и, держа его за ремень, протянул Ольге:

— На, держи. Держи, держи. Если не веришь мне, можешь забрать его. Обойдусь как-нибудь без оружия. Нам ведь сейчас не лаяться, а выбираться отсюда надо. Этим, может, как раз Васильичу и подмогнем. Это-то хоть вам понятно?

— Вроде не врет, — пробурчал Антон. — Нам ведь и вправду уходить надо.

— Ты, Оля, не злись, — вкрадчиво продолжил особист. — Я ж понимаю. Ты мне всё, видать, тот случай простить не можешь, когда я …

— Да причем тут тот случай? — с досадой проворчала девушка, опуская пистолет и поправляя упавший на глаза локон. — Ладно, проехали. И вообще, мне твое оружие ни к чему. Себе оставь эту тяжесть, авось, пригодится.

— Ну и хорошо, — довольно осклабился Свиридяк, возвращая автомат на место. — Кстати, кто это? — он кивнул в сторону лейтенанта. — Может, познакомишь?

— Лейтенант Микоян, — козырнул летчик.

— Что ж, будем знакомы. Капитан Свиридяк, особый отдел.

Летчик засунул ТТ в кобуру и пожал протянутую руку. Честно говоря, не нравился ему этот особист. Почему — не ясно, но вот не лежала душа, и всё тут. И пожатие у него неприятное, рука влажная и скользкая какая-то, будто норовит в любой миг то ли отдернуться, то ли, наоборот, вцепиться клещами. Однако проявлять недовольство лейтенант не стал: "Всё же одно дело делаем, пусть и по-разному".

Тарас тем временем вновь повернулся к Ольге:

— Транспорт тут у вас есть?

— Есть. УАЗ "буханка". Только вот горючки — кот наплакал.

— Что, совсем нет? — хмыкнул Свиридяк, указав на стоящие в проходах ряды разнокалиберных бочек и коробок. — А это тогда что?

— Пустышки, — отозвался Антон, пнув ближайшую емкость. Та в ответ прогудела металлическим гулом. — Сюда, похоже, весь хлам свозили. Всё, что выбросить жалко.

— А хранилище тогда где!? — совершенно неподдельно изумился особист.

— Какое хранилище?

— Так вам что, майор ничего не рассказывал!?

— А что он должен был рассказать?

— Ну…э-э, — Свиридяк замялся. — Слухи ходили… разные.

Ольга подняла бровь и недоуменно посмотрела на Тараса. Взглядом, каким обычно смотрят на какого-нибудь диковинного зверя, такого, как, например, дрессированный тюлень, что вертит носом мяч на потеху публике, а взамен получает дохлую рыбку из пластмассового ведерка.

— Вы, Тарас Степанович, шутить изволите? Да ежели б тут и впрямь было тайное хранилище с ядрен-батонами, про которое ребята уж пятый год байки травят, так неужто б мы здесь одни без горючки и патронов сидели?

— Ну… в общем, да. Ты права, ерунда всё это. Хорошо, показывай, где тут УАЗик ваш обретается.

— Там, ближе к концу, за стеллажами.

Особист кивнул и двинулся в указанном направлении, сопровождаемый девушкой и лейтенантом. Антон остался на месте, получив от сестры ЦУ насчет сбора барахла и подготовки к эвакуации.

Тарас шел нарочито медленно, то и дело останавливаясь, проверяя содержимое попадающихся по пути коробок и ящиков, словно не веря в слова об отсутствии на складе чего-нибудь ценного. При этом он что-то невнятно бормотал себе под нос и тер рукой шею. "Ругается, наверное", — думала Ольга, глядя на особиста. — "Ну и черт с ним!".

Но, на самом деле, Свиридяк вовсе не ругался. Он лихорадочно пытался просчитать сложившийся расклад, не самый для него благоприятный. "Так, крысеныши ничего не знают. Хреново… Майор, сука, так им ничего и не рассказал. А я, м…к, чуть не прокололся из-за этого идиота-летчика. И откуда он только взялся, скотина?.. Ладно, будем думать, что дальше. Майор выжил. Это хорошо. Он теперь ключевая фигура. И раскрутить его можно только через молодняк. А, значит, что? Значит, будем брать в оборот девку и мелкого. Летуна — валить, он лишний. Хотя… эта дура к нему, кажется, неровно дышит, может заистерить… А, хрен с ней, пущай истерит! Так даже лучше, меньше соображать будет… Выходит, выезжаем отсюда, мелкого — за руль, бабу — рядом. Я с летуном сзади. Как к мешкам подкатим, заставлю тормознуть — типа, дорогу проверить. Летчика валю сразу, из МСП, по-тихому. Смешно — мне этот пистолетик майор сам в руки отдал. Ирония судьбы, однако… Так, дальше… дальше ствол девке в голову упираю, а Вазген щенка оприходует. Черт, сволочь этот крысеныш, Мосластого с крыши завалил. Жаль, втроем было б полегче контроль держать. Ну да ладно, что есть, тем и играем. Значит, вяжем обоих и обратно — ждем майора. Транспорта у него нет, в Иловлю он вряд ли попрется. Сто пудов, сюда дернет, а тут мы, ха-ха. Интересно, сколько ему времени понадобится? Часа три? Или четыре? Ладно, подождем, время пока есть. Ну а потом… потом по обстановке. В любом случае, живых никого остаться не должно… Н-да, видимо, и Вазгена опосля придется тоже… того, чтоб концы — в воду. Ну что ж, шансы есть, и неплохие. Будем играть. По-крупному".

Повеселевший Тарас бросил считать пустые коробки и решительно зашагал по проходу, насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик и почти не прислушиваясь к разговору идущих позади него девушки и лейтенанта. А зря!..

* * *

— Володя, а там как, страшно было?

Оля шла рядом с лейтенантом, придерживая его за локоть и тихо млея от счастья. Дядя Сережа жив, и Володя, ее Володя — тоже. Теперь она уж точно его никуда от себя не отпустит. Ну, разве что на операцию боевую. Хотя нет, на операцию они вместе пойдут. И пусть только попробует отказаться. Вместе — и точка. Навсегда. И вообще, скоро всё будет хорошо, не может не быть.

— Да нет. Там всё просто было. Прилетел, сбил одного, а дальше товарища майора увидел. На башне. Ну и сюда потом.

Лейтенант шел рядом с девушкой и боялся. Боялся спугнуть то, о чем мечтал. Мечтал, наверное, всю свою жизнь, только не знал об этом. Невероятное, волнующее и одновременно пугающее ощущение счастья, того, чего ему так не хватало раньше, до встречи с ней… с Олей. Тонкие девичьи пальчики аккуратно придерживали Володю за локоть, буквально касались. И от этих прикосновений летчика бросало то в жар, то в холод. И не было нужды что-то говорить — зачем, когда хватает одних эмоций, тех, что звучат без слов. Тех, что можно отдать целиком, без остатка. И получить взамен. Теплоту и нежность, что накатывают волной и заставляют душу петь. Во весь голос. И радоваться, что всё хорошо, всё будет хорошо, не может не быть.

— Ой, а как же ребята? — Оля неожиданно вздрогнула и на мгновение сжала руку пилота, поворачивая к нему обеспокоенное лицо.

— Ребята? — рассеянно переспросил лейтенант, вновь выпадая в реальный мир.

— Да. С ними что? — в голосе девушке прорезались тревожные нотки.

— Черт! Черт! — Володя нахмурился, отчего у него меж бровей пролегла тонкая вертикальная складка. — Не знаю, Оль. Думаю, надо быстрее выбираться отсюда. И туда, чтоб выяснить. Может, товарищ майор расскажет? Ну, когда встретим его.

Ольга отпустила локоть летчика и закусила губу в задумчивости. Лейтенант же откровенно ею любовался, искоса, чуть наклонив голову, пытаясь уловить переменчивую красоту движений.

— Так, надо бы поторопить Тараса, чего он там телепается, — теперь девушка была сама решительность. — Кстати, как там снаружи, спокойно всё? Всех "фашей" положили?

— Вроде да. Последний возле мешков сидел, я на него еще полмагазина угрохал.

— Стоп! Каких мешков? — Ольга внезапно сбилась с шага и, схватив лейтенанта за руку, развернула его к себе. Володя притормозил и недоуменно посмотрел на девушку.

— Каких мешков? — повторила она вопрос, понизив тон и мельком глянув на особиста. Но тот явно не обращал внимания на разговоры сзади, всецело занятый инспектированием складского имущества.

— Ну-у… тех, что у входа. То есть, въезда в тупичок наш. Если отсюда смотреть, то слева в самом конце, вдоль стены, до угла метров десять. А что? — почувствовав напряжение девушки, Володя тоже слегка "убавил громкость". И хотя он пока не понимал, в чем проблема, но спорить не стал и решил довериться Ольге.

— Не останавливаемся, идем дальше. Спокойно, — шепнула девушка и вновь двинулась вдоль стеллажей, подхватив лейтенанта под руку. — Он там один был?

— Да, один, — Володя принял игру и стал отвечать коротко и по существу.

— Целый, не раненый?

— Живой, резвый, вооруженный.

— Как же ты справился с ним?

— Случайно. Споткнулся я, вот он и промазал. А я — нет.

От короткого взгляда, брошенного Ольгой на лейтенанта, взгляда женщины, наполненного гордостью за своего мужчину, сердце застучало так, как если бы оно собиралось выпрыгнуть из груди. Под этим взглядом Володя готов был горы свернуть. Свернуть, срыть их до основания, а потом возвести на новом месте, в том же виде. Заметив восторг в глазах лейтенанта, девушка лукаво улыбнулась, но тут же, словно опомнившись, нахмурилась и приглушенно произнесла:

— Не отвлекайся. Отходи влево и оружие приготовь. И следи внимательно за этим гадом.

Володя кивнул, сделал два шага в сторону и, расстегнув кобуру, медленно вытащил тэтэху. Позабыв главное — снять пистолет с предохранительного взвода. Увы, с влюбленными и не такое бывает.

— Тарас! — голос Ольги прозвучал отчетливо и хлестко, будто щелчок кнута.

Ушедший метров на пять вперед Свиридяк вздрогнул и слегка покачнулся, делая очередной шаг. Рука его при этом машинально скользнула к автомату, однако застыла на полпути, перехваченная жестким приказом:

— Стоять, не двигаться!

— Стою, — пробурчал Тарас, останавливаясь и пытаясь одновременно развернуться, незаметно перемещая оружие с плеча на живот, под более удобный хват.

— Стоять, я сказала! Стреляю без предупреждения! Руки за голову!

Подпущенные нотки истеричности сыграли свою роль — Свиридяк замер, медленно и осторожно подняв руки и приложив их к затылку.

— Так, хорошо. А теперь медленно поворачиваемся… Я сказала, медленно!.. Поворачиваемся и кладем оружие на землю… Вот так. Молодец, капитан… Ближе, ногой подтолкни.

Особист шаркнул ногой, отталкивая от себя лежащий на полу автомат, правда, не в сторону девушки, а чуть вбок. Сам он при этом тоже немного сместился вправо. Вроде бы естественное движение, но наблюдающий за ним лейтенант заметил, что и Свиридяк, и Ольга оказались на одной линии с маячившим где-то сзади Антоном.

— Не шустри, — глухо произнес летчик, качнув пистолетом.

Тарас злобно зыркнул в ответ и шагнул назад, возвращаясь на прежнее место. После чего уставился на Ольгу, сжимающую в руке АПБ. Длинный ствол был направлен четко на переносицу особиста. Поежившись от неприятного ощущения, Свиридяк нервно мотнул головой и прошипел:

— Ты что ж это делаешь, девонька? Под трибунал пойти хоче…

— Молчать! — перебила его Ольга. — Вопросы здесь я задаю.

— Хм? — криво усмехнулся Тарас. — И что же тебе на сей раз не понравилось?

— Второй где заныкался?

— Какой еще второй? — особист сделал вид, что не понял вопроса. Однако дернувшаяся щека выдала его с головой — он явно знал, о чем идет речь.

— Второй твой ухарь, которого ты, хм, вроде как пристрелил? Первого Антоха успокоил, а вот второй… За мешками засел, да нас дожидается?

После этих слов Тарас помрачнел, переступил с ноги на ногу и внимательно посмотрел на девушку.

— Что, нечего сказать?

Свиридяк подвигал челюстью, поморщился, как от горькой пилюли, но, в конце концов, всё же ответил. Вопросом на вопрос:

— А ты… готова слушать?

— Не тяни резину, Тарас. Либо отвечай, либо…

— Что "либо"? Шлепнешь меня?.. И так и не узнаешь, в чем фишка?..

— Ты не ответил на вопрос… гражданин Свиридяк.

— Какой?

— Что ж, могу повторить еще раз. Где второй?

Свиридяк состроил презрительную гримасу и с напускной небрежностью оглядел девушку. Затем лейтенанта, затем снова девушку. Сфокусировал взгляд на черном зрачке ствола АПБ.

— Где второй? Там, где ты и сказала. За мешками. Правда, мне почему-то кажется, что оттуда он уже не выйдет. Я прав? — дождавшись кивка, он продолжил. — Вот видите. Выходит, нет второго. Один я. Н-да, шустрый тебе лейтенант попался, девочка. Уважаю. И откуда только берутся такие?

Тарас покряхтел немного. Вытянув шею, почесал затылок о сложенные на нем руки и вновь посмотрел на Ольгу:

— Может, уважите старшего по званию? Руки-то у меня, чай, не казённые.

— Хорошо, можешь опустить грабалки, — после секундной паузы разрешила девушка. — Только без фокусов. Стреляю я хорошо, ты знаешь.

Володя неодобрительно качнул головой, но возражать не стал. Свиридяк же с видимым удовольствием расправил плечи, широко потянулся, а затем, встряхнув пару раз кистями, ухватился большими пальцами за поясной ремень, сразу став похожим на хитрована-купца, оценивающего товар. И выражение лица у него изменилось. Нахальное такое выражение, самоуверенное, наглое.

— Да-а, недооценил я вас, ребятки, — протянул особист. — Майор, он-то, понятно, волчара знатный. А вот вы… Не ожидал, прямо скажу. Никак не ожидал. Молодцы. Да уж… Ну да ладно, это дело десятое. Тут вопрос в другом… В чем в другом?.. Ну да, ну да, конечно, тут сразу толком и не объяснишь… Хм?.. А давайте-ка, я расскажу вам всё по порядку. Всё, что знаю. Чтоб вопросы, так сказать, снять. Вам это полезно будет. Для лучшего, так сказать, понимания…Ну да, как-то так… Просто тут, э-э, ребятки, дело как бы в том, что…

Тарас всё говорил и говорил, потихоньку-полегоньку продвигаясь вперед, поближе к лежащему на полу автомату. Володя наблюдал за ним, мысленно отмечая каждый шажок, и напряженно думал. "Так, ему только автомат нужен или он где-то на себе оружие прячет? Чем же всё-таки он нас гасить собрался? На ремне пусто. В карманах? Ну разве что нож. Да и то, перочинный, не больше. М-да… Выходит, все-таки автомат. Хорошо. Ждем. Зачем, кстати, Ольга руки ему опустить позволила? Тоже момента ждет, чтоб до конца раскрылся? Ладно, мешать не буду. Хотя по мне, лучше б его сразу шлепнуть. Либо связать для начала, а уж потом лясы точить…".

— Всё, Тарас. Хорош гнать пургу. Поговорили и будет, — Ольга прервала, наконец, поток словесного поноса, которым исходил заливавшийся соловьем особист. — Молодец. Всё, что нужно, я от тебя услышала. Антон! — крикнула она, не оборачиваясь. — Ты как, всё записал?

— Как в аптеке, — отозвался брат, щелкая тумблерами какого-то агрегата. — Чисто. На высшую меру, полагаю, потянет.

— Ну и хорошо, — удовлетворенно произнесла девушка, чуть приподнимая АПБ и нацеливая его прямо в лоб Тарасу. — Показания запротоколированы, свидетели присутствуют, кворум есть. Как раз тройка. А без адвоката мы как-нибудь обойдемся. Короче, слушайте приговор, гражданин Свиридяк Тарас Степанович.

— Ты чего, ты чего? — засуетился Свиридяк, разом потеряв весь свой гонор. — Ты чего несешь? Какая, на хрен, тройка? Лейтенант, ну хоть ты ей скажи, что нельзя так, б…!

— Два шага назад, гнида! — рявкнул лейтенант, глядя в мутные глаза бывшего особиста. Ему было противно, палец на спусковом крючке аж зудел. — И руками не маши, а то ведь не вытерплю — пристрелю до срока!

Тарас замолчал, перестал размахивать руками и сделал два мелких шажка назад. А затем как-то совсем обреченно сгорбился, наклонив голову и опустив глаза, по всей видимости, смирившись с предстоящим.

— Именем Союза… — начала зачитывать приговор Ольга, однако в этот момент сзади раздался встревоженный голос брата:

— Оль, там, кажется, едет кто-то. Мотоцикл, вроде.

— Что? Какой мотоцикл? — спросила девушка, не поворачиваясь.

— Сейчас-сейчас. Пойду гляну, — и в ту же секунду. — Что-о-о!?

Из-за ворот послышался какой-то приглушенный звук или возглас. И тут же тройной, с разрывом, сигнал системы оповещения. И сестра, и брат отреагировали моментально. Вместе. Синхронно. Одинаково:

— Дядя Сережа!!!

* * *

Короткий радостный вскрик разделил привычный лейтенанту мир напополам, на "до" и "после". Странным образом. Словно одно осталось снаружи, а другое насильно погрузили в воду, в глубь, в самую толщу.

Будто несущееся там галопом время здесь внезапно вытянулось в струну. Бесконечную, стонущую, гудящую обертонами. Как на сцене театра. На экране кино. В замедленной съёмке.

Картинка за картинкой. Отдельные сцены. Отдельные кадры. Отдельные звуки. Мазки.

Вот ошеломленная Ольга невольно оборачивается, приопуская оружие. Вот одновременно с ней поворачивает голову и сам лейтенант. На миг, на одно короткое мгновение. Но и этого оказывается достаточно. Достаточно для того, чтобы, вернувшись глазами к приговоренному, встретить не понуро опущенные плечи и лысеющую макушку, а злобный, полный лютой ненависти взгляд. И сдвоенный ствол, пялящийся на противника черными, похожими на змеиное украшение кольцами дульных срезов.

Оба выстрела звучат одновременно. Точнее, не звучат. Звук от маленького, почти игрушечного МСП напоминает всего лишь чирканье спички о коробок или шелест бумажного листа, а вот ТТ не слышно совсем. Ни щелчка, ни стука, ни грохота — указательный палец лейтенанта упирается в спусковой крючок, не в силах продавить, дожать его до конца. Увы, предохранительный взвод надежно отделяет курок от ударника, превращая честную оружейную сталь в никому не нужный набор вороненых железок.

Лишь через доли секунды до лейтенанта доходит весь ужас, вся нелепость происходящего. Поздно. Пока большой палец только тянется к курку, вражеская пуля уже входит в грудь. Ломает ребро, касается сердца. Слабеющие колени не могут удержать внезапно потяжелевшее тело. Которое бессильно оседает на холодный бетон. Стекленеющие глаза еще видят, и мозг еще осознает происходящее. Но уже не может, никак не может повлиять. Ни на что. Угасающий разум способен только запомнить, отложить в ячейки памяти тускнеющие картинки. Проблесками, отголосками.

Свиридяк перемещает ствол в сторону Ольги. Та поворачивается к нему. Медленно, слишком медленно. Однако пистолет в ее руке дергается, выпуская последнюю очередь. Пули, три из пяти, втыкаются в предателя. Но он отчего-то почти не реагирует. Вместо того чтобы рухнуть на пол и забиться в агонии, подонок лишь торжествующе скалится.

Ответный выстрел, такой же тихий, как и предыдущий. На груди у девушки расплывается темное пятно, АПБ валится из рук. Девушка падает на колени, клонится вбок. Голова ее уже рядом. Рядом с плечом лейтенанта. Хочется дотянуться, подхватить, удержать. Но сил нет. Только боль, дошедшая, наконец, до сознания. Ломающая, корежащая. И темнота, наполненная отчего-то сиреневым и оранжевым. Как тогда, в кабине истребителя. Семьдесят три года тому назад".

Что дальше, Володя уже не видит. И не слышит. Всё остается там, на той половине мира. И лязг подхватываемого Тарасом автомата, и яростный крик майора "На пол!!!", и треск очередей, и сухие щелчки СВД.

…Пелена тумана возникает словно бы из ниоткуда. Окутывает тело упавшего лейтенанта, дрожит в нерешительности. Короткий сгусток выстреливает в сторону лежащей рядом девушке. Застывает на мгновение и откатывается назад, вновь накрывая летчика призрачно-серой, с легкими цветными сполохами, дымкой. Бледным саваном. Маревом. Тишиной.

Владимир Микоян.

Лейтенант очнулся на полу. Незнакомом полу, покрытом полированной плиткой. Влажной и скользкой. Руку холодил ТТ, тот, что подвел хозяина в самый последний момент. Хотя, конечно, вины оружия в том не было — находясь на предохранительном взводе, выстрелить оно не могло. Даже если бы и хотело. Виноват был сам хозяин…

Опершись рукой о кафель, Володя приподнялся и сел, привалившись к сырой стене. Страшно болела голова. Боль пульсировала в висках, шумела, отдавалась в затылке. Мозги словно кипели, избавляясь от ненужных мыслей. Лейтенант помассировал веки, потер виски, а затем приложил пистолет кожухом ко лбу в надежде ослабить внутренний жар металлической прохладой затвора. И через несколько секунд боль действительно ушла. Точнее, утихла. В глазах прояснилось, однако давящий на барабанные перепонки шум не исчез. Тихий гул и какое-то то ли булькание, то ли журчание.

Источник шума обнаружился у противоположной стены. Там, где располагалась широченная ванна, почти бассейн. Внутри этого суперкорыта лежал какой-то, хм, гражданин. Почти целиком погрузившийся в бурлящую воду — из хлопьев пены торчала лишь покрытая ежиком бритой щетины башка. С довольно помятой, но смутно знакомой рожей.

"Черт! Где я?". Володя почесал затылок рукояткой пистолета, опустил руку, недоуменно посмотрел на знакомый ТТ. "Странно. Я ж вроде в самолете был… А потом сбили меня… кажется… И парашюта нет. Впрочем, нет и ладно".

Да уж, ситуация вырисовывалась непонятная. Вроде бы только что два звена Яков летели на прикрытие наступающей армии. Сам лейтенант шел ведомым у Избинского. А потом… потом его сбили. "Комэска сбили!?.. Нет, комэск вверх ушел, разворотом. А я… Выходит, сбили меня?.."

Володя сидел у стены и напряженно думал. И удивлялся. Удивлялся тому, что ничему не удивляется. Н-да, что-то он всё-таки упустил, что-то очень важное, что-то связанное со временем. "Временем!!!" — нехитрая мысль паровым катком прошлась по сознанию. — "Значит, временем. Выходит, я не погиб. Тогда. А когда? И что еще… было? До того, как сюда попал… А куда "сюда"?".

Лейтенант осмотрелся. Помимо ванны в помещении имелись раковина с золоченым смесителем, кожаный диван, лакированный столик, два кресла. Под раковиной валялась одежда. Штаны, галстук, рубашка. И еще пиджак. Правда, лежал он отдельно. Вернее, не лежал, а висел, а если еще точнее, то свисал. Свисал с унитаза. Причем большей частью оставаясь внутри фаянсовой чаши и, по всей видимости, напрочь забивая сливное отверстие. Отчего несчастный прибор, так же как и ванна, оказался заполнен водой. До краев. И, кажется, не только водой…

Володя лишь брезгливо поморщился, разглядев, что плавает на поверхности. Потом заметил пустую бутылку и понял, что послужило причиной столь явного непотребства. А подойдя ближе к ванне и почуяв тяжелый дух перегара, исходящий от застывшего среди грязной пены субъекта, убедился в том окончательно. В том, что пьянство — зло.

"Враг!" — неожиданно отчетливо прозвучало в голове у лейтенанта. Он даже невольно вздрогнул от внезапной мысли. "Враг!"

Своей интуиции Володя доверял. И на сей раз это была даже не интуиция, а абсолютно точное знание. Что это действительно враг, причем враг опасный и… личный. Однако убивать его сразу рука всё равно не поднималась — в чем радость стрелять по безоружному и беспомощному противнику? "Надо бы его… допросить что ли. Для начала. Узнать, что к чему".

Лейтенант пнул по оказавшемуся неожиданно мягким экрану ванны.

Персонаж в купели даже не дернулся. Слегка удививишись, летчик еще раз глянул на "алкаша" и… до него, наконец, дошло. Дошло очевидное. То, что "клиент" мертв. Безнадежно мертв, мертвее некуда: шея неестественно вывернута, дыхания нет, а левую височную область "украшает" аккуратное отверстие — типичная огнестрельная рана с пояском копоти по краям.

Конечно, лейтенант не знал, да и не мог знать, кто и за что грохнул этого "пьянчужку". Он мог только предполагать. Впрочем, выстраивать версии летчик пока не собирался. Ему хотелось всего лишь успокоиться и упорядочить роящиеся в голове мысли.

Вернув ТТ в кобуру, Володя подошел к висящему над раковиной зеркалу. Вроде бы всё было как всегда. Те же глаза, нос, щеки. Но… что-то всё-таки изменилось. То ли взгляд у него стал жестче, то ли линия губ — тверже. И еще. На левом нагрудном кармане гимнастерки имелась дыра. Совсем небольшая дырка с пятнами запекшейся крови.

И тут же словно бы что-то торкнуло сознание. Привиделся полумрак какого-то похожего на склад помещения, забитого бочками, ящиками и коробками. И черный зрачок ствола, нацеленного прямо на лейтенанта. И еще кто-то рядом, кто-то знакомый и безумно близкий. Родной. Летчик зажмурился и попытался вспомнить, но понимание не приходило. Только темный размытый силуэт и ощущение потери. Непоправимой и потому особенно страшной.

Стряхнув наваждение, лейтенант потянул из кармана тонкий картонный прямоугольник и тупо уставился на заляпанную, пробитую пулей серую книжицу с профилем Ленина на обложке. С трудом разлепив страницы, прочитал "Мик… димир Анас… Год р…ния 1924". Номер сохранился частично, черно-белая фотография заплыла багровым. Только изображения двух орденов наверху не пострадали. Два знамени. На одном "пролетарии всех стран, соединяйтесь", на втором — крупными буквами — "СССР". И отчего-то всплыли в памяти строки "В наших жилах кровь, а не водица. Мы идем сквозь револьверный лай, чтобы, умирая, воплотиться…"

"Что ж, выходит, это и про меня", — невесело усмехнулся Володя, разглядывая комсомольский билет. — "Выходит, убили меня… Может… надеюсь, не просто так погиб". С этими грустными мыслями он вернул книжечку в нагрудный карман и, вздохнув, направился к двери. Направился, скользнув взглядом по лежащему в ванне трупу, невольно удивившись внезапно накатившему равнодушию и апатии. Даже руки не тряслись, и к горлу ничего не подкатывало. Как будто так и должно быть.

Выйдя в просторный хорошо освещенный кабинет, лейтенант сразу подошел к огромному дубовому столу, занимавшему центральную часть помещения. К столу, на котором почти ничего не было. Только пара каких-то приборов, один — очень похожий на телефон. А рядом глянцевый лист из плотной бумаги. Фотография того дохлого типа, что в ванне, с витиеватым тиснением на колонтитуле "Президент Югороссии Тарас Степанович Свиридяк".

"Свиридяк, Свиридяк… Свиридяк!!!" — черные буквочки подобно злобным паукам вцепились в сознание, острыми жалами впиваясь в мозг, вытягивая из потаенных глубин памяти самое сокровенное. То, что невозможно забыть. То, от чего не избавиться. Даже если очень сильно захотеть…

Лейтенант рухнул на ковер, сжимая руками голову, не в силах остановить рвущийся наружу водопад мыслей, образов, чувств. Он вспомнил! Вспомнил всё! Танк, стычку на дороге, пыльный плац военного городка, ангар, Як-7Б с инициалами Кольки Шульженко. Сержанта, Макарыча, Марика, Гришу. Майора Бойко, лейтенанта Клёнову, Антона и… Ольгу.

Ольгу!!! Словно наяву Володя ощутил прикосновение ее руки, теплые пальцы, лукавую улыбку и… тускнеющие глаза, затянутые предсмертной поволокой…

С силой ударив кулаком по ковру, лейтенант не смог сдержать стон. Короткий и тихий. Почти всхлип. Разрывающий сердце на тысячи мелких осколков.

"Почему!?". Почему он не смог. Не смог сделать то, что должен был сделать. "Подлец! Сволочь! Урод! Почему я жив, а она…!?". Стянув с головы шлем и медленно, очень медленно вытащив из кобуры ТТ, летчик с ненавистью посмотрел на оружие. Оставалось одно. Исправить ошибку. Ту, что он совершил. И расплатиться. С самим собой.

Взведя курок, Володя приставил ствол к виску и плавно потянул за спусковой крючок. Грохот выстрела он не услыш… Хотя нет. Выстрел всё-таки прозвучал, но сначала был удар. Сильный удар по руке, сжимающей рукоять пистолета. Потом пружинистый толчок воздуха по макушке и прошедшийся по волосам обжигающий комок пороховых газов. А затем в лицо ткнулась трава. Сухой пучок, торчащий из глинистой почвы. "Откуда!? Откуда трава!? Я жив!?". И странно знакомые голоса:

— Чего там, Макарыч?

— Да, б…, лейтенант наш совсем ополоумел. Стреляться на хрен собрался. Гер-рой, м-мать его! Сопляк!

Часть 6. Возвращение

В каморе — осколочный, к черту его —

Пехота пока подождет.

Пусть чудится гадам, что здесь волшебство,

Раз им, сволочам, не везет.

Пусть думают фрицы — наш танк не один,

Нас рота, бригада, полно

Орудий, что бьют по врагу из низин.

Наверное, это смешно,

Что нас только двое под кровлей брони,

Не двадцать, не десять, не пять.

Но, видно, прошли те поганые дни,

Когда нас могли убивать.

(М.Кацнельсон. "Танк Т-70", из передовицы газеты 1-й гв. армии, номер от 22 сентября 1942 г.)

18 сентября 1942 г. Степь к северу от Сталинграда.

Темное небо озарялось неясными сполохами. Короткими вспышками и похожими на зарницы отблесками пламени, вспухающего где-то на земле среди слоистой пелены дымного плёса. Огненными островками, искрами, теряющимися в едкой густоте. Пыльной и душной густоте жаркого вечера, переходящего в томящую жаждой ночь. Сухую, пахнущую лишь порохом, пеплом и горящей сталью.

Гул канонады, несколько часов назад казавшийся почти непрерывным, теперь слегка поутих, разбиваясь на отдельные фрагменты. Сериями разрывов, выстрелов, трескотней ружейно-пулеметного огня. Несмотря на окутавшую степь темноту, сражение всё еще продолжалось. Уже не такое ожесточенное как днём, но такое же беспощадное. Не прощающее ошибок, плюющее на заслуги и звания, не разбирающее ни правых, ни виноватых. С хрустом перемалывающее в своем адском чреве и необстрелянных новичков, и опытных ветеранов, и ревностных служак, и неисправимых разгильдяев, записных остряков и обиженных на весь мир мизантропов, трусов и храбрецов, старых и молодых, умелых и не очень. Всех, кто попадал в жернова. Всех. Не спасали ни ум, ни опыт, ни сноровка. Только удача. А еще твердость духа и способность идти до конца. Только это могло спасти. Только это давало шанс. Шанс выжить. И шанс победить.

К хутору Подсобное Хозяйство прорвалось всего два танка. Из целого батальона. Две "тридцатьчетверки". Без пехотного прикрытия, без связи, почти без боекомплекта и почти без сил. С уставшими, смертельно уставшими экипажами. А через пятнадцать минут боя их стало еще меньше. Идущий левее и сзади танк лейтенанта Маслова неудачно подставил борт. Снаряд немецкого орудия нашел подсвеченную заревом пожара цель, пробив полупустой топливный бак советской машины. Последовавший за этим взрыв паров солярки разворотил тяжелые броневые плиты, ударной волной проник в боевое отделение. А еще через мгновение сдетонировали остатки боезапаса. Пятитонную башню словно пушинку сорвало с погона и подбросило вверх, перекосив в воздухе. Всплеск огня и чудовищной силы удар практически расколол корпус среднего танка, похоронив под стальными обломками его обитателей. Танка, ставшего братской могилой для экипажа. Всех четверых бойцов.

И хотя командовавший головной машиной старший политрук Александр Постников, комиссар 215-го отдельного танкового батальона, тут же отомстил за погибших товарищей, уничтожив двумя выстрелами раскрытую позицию вражеских артиллеристов, никого спасти он уже не мог. Он мог лишь продолжать бой. В одиночку. Выполняя полученный два часа назад, пока еще цела была бортовая радиостанция, приказ. Приказ временно исполняющего обязанности командира бригады майора Фомичева. Прорваться к Подсобному Хозяйству, уничтожить немецкую ПТО, закрепиться на окраине. Прорваться удалось. Уничтожить — нет. Закрепиться? Пока неясно. Время пока оставалось. Сил — уже нет. Почти нет. Оставалась только надежда. Та, что умирает последней.

18 сентября 1942 г. Овраг возле хутора Подсобное Хозяйство.

Лейтенант лежал на земле. Молча, уткнувшись носом в траву. Мыслей в голове не было. Никаких. Кроме одной. "Не смог!"

Кто-то подошел, уселся рядом, похлопал по плечу.

— Вставай, лейтенант. Если живой, конечно.

Рывком оторвав тело от земли, Володя встал, подтянул ремень, осмотрелся. И хотя глаза не сразу не привыкли к темноте, "разбудившего" его человека летчик узнал. "Сержант!" Да, именно он сидел сейчас рядом на кочке, скрестив ноги, покусывая травинку. О чем-то сосредоточенно размышляя, скользя взглядом по дну заросшего бурьяном оврага. Хотя, возможно, лейтенанту это просто чудилось — ночная тьма скрывала детали.

Несмотря на навалившуюся вдруг духоту, Володя зачем-то поёжился и, нахлобучив на голову шлем, сел на соседний бугорок, согнув ноги, сгорбившись, упершись локтями в колени.

— Тебя как убили? — не поворачивая головы, поинтересовался Винарский секунд через десять.

— Свиридяк. Из пистолета, — ответил Володя и, тяжело вздохнув, уткнулся лбом в сцепленные в замок ладони.

— Да-а-а. Сволочь! — зло сплюнул сержант.

— Олю тоже, — мрачно продолжил летчик. — Что было дальше, не знаю. Там в ангаре еще Антон оставался. И майор.

Танкист поглядел на Володю, явно собираясь спросить что-то еще, но… так и не решился. Однако лейтенант его понял. Понял и ответил. Как мог.

— Про Лесю мне ничего не известно.

Винарский кивнул, секунд пять помолчал, а затем резко развернулся и крикнул куда-то за спину:

— Макарыч! Ты чего там возишься? Не нашел еще?

— Да нашёл, блин, нашёл. Вот она, железяка х… чертова!

Отряхиваясь от травы и колючек, мехвод подошел к командирам и сел напротив, так же, как сержант, скрестив по-турецки ноги. Поглядев испытующе на летчика, поинтересовался:

— Чудить больше не будете, товарищ лейтенант?

Володя покачал головой.

— Не буду.

— Ну тогда держите, — протерев рукавом ТТ, Макарыч протянул его лейтенанту.

— Спасибо, — поблагодарил летчик, сунул пистолет в кобуру и грустно заметил. — Жаль, патронов совсем не осталось.

— Не осталось, говоришь? — усмехнулся сержант. — А ты проверь.

Лейтенант выщелкнул магазин из ТТ и пересчитал патроны.

— Не понял. Откуда они взялись? Семь штук… и второй магазин тоже… полный.

Винарский хмыкнул:

— И мы сначала не понимали. Потом дошло. А, кстати, что это за хреновина у тебя под ногами?

— Какая хреновина? — удивился Володя, наклоняясь и шаря рукой по траве. — Черт! Это ж… это ж гранатомет. Мне его как раз перед вылетом Оля показывала. Ну, то есть, учила, как обращаться с ним.

— Ну, вот видишь, сам и ответил на свой вопрос. Что лучшее запомнил в том времени, с тем сюда и перелетел. И, что характерно, все живы-здоровы, а Макарыч, вон, даже руку себе подлечить умудрился. Такой коленкор.

Лейтенант неожиданно покраснел, а потом осторожно поинтересовался:

— А-а… а где мы сейчас?

— Лучше спроси когда? — вздохнул танкист, но всё же ответил. — На войне мы, брат. Опять на войне.

— На нашей? — зачем-то уточнил летчик.

— На нашей. В сорок втором. В разведку парни уже сходили… день, место, вроде всё то же самое. Правда, вынесло нас не совсем туда, куда надо бы. До хутора почти километр, так что, увы, придется прошвырнуться.

— Куда? — не подумав, брякнул Володя.

— Как куда? Немцев бить, куда же еще!? — изумился сержант. — Или у тебя, лейтенант, другие соображения имеются? Например, в тыл двинуть али еще куда?

— Да нет, ты что? Я с вами, — спохватился летчик, сообразив, что ляпнул что-то не то. — Я просто спросить хотел. Мы как, пешком пойдем?

— Зачем пешком? — хохотнул сидящий напротив Макарыч. — Вон он, танчик наш. Совсем как новенький. И внутри всё ладненько. Боезапас под завязку, приборчики всякие, рации, туда-сюда. Тоже, видать, "вспомнил", хм, лучшее из той жизни.

Лейтенант присмотрелся. Действительно, возле правого ската лощины стоял танк. Легкий Т-70, не замеченный поначалу в связи с темнотой.

Сержант же тем временем чуть привстал и гаркнул во весь голос:

— Эй, бойцы! Ну-ка давайте сюда. Оба. По-быстрому.

От склона оврага, позвякивая снаряжением, отделились две тени и бросились выполнять полученную команду. Подбежав, они застыли перед сидящим Винарским по стойке "смирно", потешно вытягивая шеи в попытке посмотреть на него "снизу-вверх".

— М-да. Ну чисто дезертиры какие, — неодобрительно пробурчал Барабаш. — Ремни висят, подсумки болтаются, оружием громыхают. Красноармейцы, мать вашу. Шашку мою куда дел!? — рявкнул он на Синицына. Боец, съежившийся под грозным взглядом мехвода, в ответ лишь виновато пожал плечами, не представляя, как правильно реагировать на все эти не совсем справедливые, но, в принципе, не лишенные логики упреки.

— Да ладно тебе, Макарыч, — улыбнулся сержант, поднимаясь с земли. — Парень молодец, в бою не струсил, а это главное. В общем, давайте грузиться, мужики. Отстающих не ждем…

* * *

— Блин! Ни хрена не видно, — раздраженно пробормотал Винарский, прильнув к прицелу, вглядываясь в темноту за бортом легкого танка.

— Ты прибор-то включи, — со смешком отозвался Макарыч. — Забыл ведь небось?

— Точно! — спохватился сержант. — Совсем забыл.

Едва слышно щелкнул тумблер. Панорамная сетка расцвела яркими и не очень пятнами серовато-призрачного сияния, мягкими полутонами силуэтов, теней, строчками встроенного в прибор дальномера. Видимость теперь была, как днем. Ну или почти как днем.

Переместившись к командирскому перископу, Винарский включил второй тепловизор и, осмотревшись, спросил самого себя:

— Интересно, как там наши? Никто не отстал?

— Все здесь, — хрипловатый голос в наушниках развеял опасения танкиста, но всё же заставил остановить машину и высунуться наружу.

Откинулась тяжелая крышка. Сержант, облаченный в подаренный лейтенантом Клёновой бронежилет, с трудом протиснулся в люк и окинул взглядом окрестности. Чернота вечера или, скорее, ночи, теперь казалась не такой уж и черной. Поднимающиеся время от времени и зависающие над полем боя осветительные ракеты, а также зарево пожаров, полыхающих в районе хутора и еще дальше к востоку, отражались неясными бликами на склонах оврага, траве, кустах, на стелющемся по земле мареве.

Жарко. Однако пить пока не хотелось. Да и воды во флягах почти не оставалось. Там, в будущем, где живительная влага текла чуть ли не из каждого крана, только рычажок поверни, про нее как-то не вспоминали, а вот здесь, в сухой и жаркой степи… Впрочем, сейчас это было не важно. Главным было то, что никто никуда не исчез, с брони не свалился. Ни Марик, ни Гриша, ни лейтенант. Последний сидел, нахохлившись, прямо за башней, одной рукой вцепившись в монтажный крюк, другой сжимая трубу неведомого современникам "чудо-оружия" — безоткатного РПГ с активной боевой частью.

— Ну что, парни, повоюем? Покажем фрицам кузькину мать? — хищно оскалившись, прорычал танкист.

— А то! — весело отозвался Синицын, расположившийся дальше всех, возле пышущей жаром радиаторной решетки.

— Тогда давай спешиваться. До цели всего ничего, так что перед танком пойдете, пока выезд какой не обозначится. А ты, Макарыч, люк приоткрой, чтоб не наехать ненароком на наших "десантников".

— Да открыл уже, — недовольно проворчал Барабаш. — Пожалели, блин, для меня такой же приблуды с ночнушкой. Колупайся теперь по кочкам. Как крот, вслепую.

— Ничего-ничего, — подбодрил сержант мехвода. — Ты, главное, меня слушай, и всё будет абгемахт.

Бойцы осторожно сползли с брони, стараясь в потемках не зацепиться за какой-нибудь выпирающий штырь или огрызок скобы, не слишком приметный, копеечного размера, но по закону подлости норовящий ухватить за одежду в самый неподходящий момент. А то и не за одежду, а за кое-что более важное. Например, за ремень автомата, что висел на плече у Синицына. Или за кобуру лейтенанта, да так, что тот даже не заметил, как оторвалась застежка клапана. Клапана потертого оружейного хранилища из свиной кожи, в котором покоился готовый к бою ТТ.

Больше всех при спешивании "повезло" Кацнельсону. Нет, он не выронил винтовку. Каска, ремень и подсумки тоже не пострадали. Пострадали только штаны. Почти новые. Разорвавшись по шву в районе пятой точки. Чертыхнувшись, Марик попытался как-то приткнуть края, но когда это не удалось, лишь сплюнул и, не обращая внимания на гогочущего Синицына, потрусил вперед, обгоняя по ходу танк. Танк, двинувшийся вслед за бойцами. Медленно, с остановками ползущий по дну сухой балки в поисках выхода. Того, что вел наверх. В бой, в новую старую битву.

Выезд из лощины обнаружился совсем недалеко. Метрах в ста впереди. Как раз там, где несколько часов назад закончил свой боевой путь лейтенантский Як. Правда, крылатой машины на месте падения не оказалось — ее обломки перенеслись в 2015-й год. Оставив на память только широкую полосу перепаханной земли, обрушенный склон и… неожиданно удобный подъем из овражной теснины. Кочковатый, неровный, но вполне проходимый для легкого танка.

Первый участок насыпной "аппарели" бронированная машина проскочила почти играючи. Однако затем мягкий грунт стал постепенно проваливаться под узкими гусеницами, и обливающийся потом Макарыч, боясь загубить технику, сбросил газ и принялся осторожно работать лишь сцеплением и рычагами, не сбиваясь в разгон, с трудом удерживая себя от искушения что есть силы вдавить педаль в пол и рывком преодолеть оставшиеся метры дистанции. Так, ерзая из стороны в сторону, переваливаясь по-утиному, "семидесятка" с трудом, шаг за шагом, и продвигалась вперед, к желанной цели, к концу подъема.

Тяжелый отрезок закончился почти незаметно. Отозвавшись лишь шелестом травы под траками и облегченным выдохом мехвода:

— Фух, бляха-муха. Тридцать метров за пять минут. Лихач, едренть.

Повинуясь команде сержанта, Макарыч толкнул вперед рычаги и тяжело откинулся на спинку сиденья, утирая дрожащей рукой лоб, отлепляя от шеи намокший ворот линялой гимнастерки. Уставшая, такая же уставшая, как и мехвод, машина остановилась. Тихо урча моторами, готовясь к следующему броску. Возможно, последнему. Но, возможно, и самому главному в ее пропитанной маслом и порохом нелегкой машинной жизни. Наполненной лязгом шарниров, визгом снарядов, грохотом выстрелов и матом слившегося с ней экипажа. Тех, кто доверился ей. Тех, кого она должна защитить. Обязана. Любой ценой. Даже ценой собственной гибели. А иначе… иначе лучше бы она и не появлялась на свет, оставаясь простым куском железной руды, навечно впаянным в уральские скалы. Забытой всеми. Забытой навсегда. Это машина с бортовым номером "236" знала совершенно точно.

* * *

Выбравшийся из танка сержант вновь окунулся в отдающую гарью мрачную духоту сентябрьской ночи. Подсвеченную оранжево-красным. После ПНВ темень вокруг казалась особенно вызывающей. Или, скорее, обидной. "Вроде бы ничего не сделал, только вошел… тьфу ты, вышел, и на тебе. Опять ни хрена не видно". Затаившихся у края оврага красноармейцев танкист обнаружил лишь потому, что знал, где искать, да еще по чуть более гладким, массивным и менее подвижным на фоне колышущейся растительности силуэтам. Да плюс Марик, "демаскирующий" весь отряд своими кальсонами, нахально белеющими сквозь прореху в штанах. Усмехнувшись вполголоса, рекогносцировку на местности и постановку боевой задачи сержант начал как раз с вопроса невезучему бойцу:

— У тебя патронов сколько?

— Штук тридцать, товарищ сержант.

— Как кончатся, отступать задом-наперед будешь.

— Почему?

— Не почему, а есть… Отсвечиваешь сильно. Подштанниками своими. Хотя… можешь и задом к фрицам. Они за тобой, как за самым, хм, привлекательным, погонятся, тут-то мы их и перещелкаем. Из засады, — и после пары смешков лежащего рядом Синицына. — Ладно, шучу я. Дай-ка сюда винтарь свой.

Кацнельсон передал оружие командиру, и тот, нажав сенсорную клавишу на маховичке прицела, приложился к замерцавшему зеленым окуляру, внимательно пройдясь взглядом по окрестностям. "Вооруженным" взглядом. Почти как гордый представитель кошачьего племени, выискивающий добычу в африканской саванне. Правда, для лучшего обзора пришлось слегка привстать над травой. Привстать осторожно, с опаской. С опаской быть обнаруженным. Как всегда, случайно. Однако на одинокую фигурку, сливающуюся с темнотой у оврага, внимания никто не обратил. Да, собственно говоря, и не было рядом этого "никто". По крайней мере, поблизости. Основные действия происходили дальше. В семистах сорока семи метрах от места временной дислокации сводного отряда РККА — расстояние это было скрупулёзно подсчитано встроенным в прицел дальномером, который уже через секунду сообщил: семьсот сорок четыре метра до цели. До движущегося в сторону хутора танка. Советского танка. Тридцатьчетверки. Точнее, двух танков. Возможно, дальше шли еще машины, но разглядеть их сержант не сумел — мешали холмы и дающие сильную засветку вздымающиеся тут и там языки пламени. То ли ковыль горел, то ли подбитая техника. Своя ли, чужая — этого даже через прибор разобрать не удавалось.

— Наши идут. Две единицы, — пробормотал Винарский, возвращая винтовку Марику. — Тебе, кстати, как? Обойму этот агрегат вставлять не мешает?

— Нет, товарищ сержант, не мешает. Прицел вперед сдвигается, а у затвора рукоять гнутая, — пояснил боец. — Это всё Леся придумала.

— Да. Она молодец… Леся, — отозвался танкист с неожиданной тоской в голосе. — Ладно, пора бы и нам… делом заняться.

* * *

Громыхнули танковые орудия. А спустя секунду-другую темноту прорезали пулеметные трассеры, веером пройдясь по невысокой гряде, вставшей на пути наступающих тридцатьчетверок. Противник ответил чем-то легким, стрелковым и минометным. Откуда-то издали, работая по площадям, наугад.

Сержант помнил, что сразу за грядой располагалась вражеская батарея, которую он углядел еще днем, во время прорыва из хутора. Если гансы позицию не сменили, то вскоре средние танки должны были выскочить прямо под удар немецких ПАКов. Чтобы быть расстрелянными в упор, с пистолетной дистанции. "Да, ситуёвина. Надо бы подсобить ребятам. И поторопиться". Однако время в запасе еще оставалось. Тридцатьчетверки, не торопясь, двигались вдоль возвышенности, высматривая, по всей видимости, удобный распадок. Тот, кто командовал головным танком, дураком не был и на верхотуру старался не лезть, справедливо опасаясь подлянок со стороны фрицев.

— Эх, жаль, связи у нас с ними нет. И с ночным видением у них проблемы, — с досадой бросил Винарский, прикидывая, как лучше распределить силы и скрытно подойти к артиллерийской позиции немцев.

— Зато у нас есть, — откликнулся Синицын. — И связь, и зрение. Ночное.

Довольный Гриша покрутил головой с надетым на нее переносным тепловизором, еще одним подарком оставшейся в будущем Елены Клёновой. В этом устройстве боец напоминал таинственного "рыболюда", сканирующего внешний мир похожими на громадные зрачки окулярами.

— Ты прямо марсианин какой, — хохотнул Марик, глянув напарника. — Видно чего?

— Ага, — подтвердил тот. — Винтовку у тебя за плечом вижу. Рожу твою хитрую, а еще…

— Всё, хорош трепаться, — оборвал Гришу Винарский. — Короче, так, парни. Сараи справа горят, видите? Отлично. Перед ними вал, еще ближе дорога. Вот вдоль нее и пойдем. Как раз немцам во фланг выскочим. Всё поняли? Тогда по коням. Лейтенант, командуй пехотой.

Развернувшись, сержант рысцой побежал к танку. Запрыгнув на броню, он нырнул в темноту башенного проема, одновременно отдавая команду на выдвижение.

А еще через пару секунд из приоткрытого люка мехвода до бойцов донесся удрученный вздох Макарыча, видимо, вновь сетующего на судьбу, так и не подарившую ему, единственному из всех, чудесный аппарат. Волшебный аппарат, дающий способность видеть в темноте. Как кот, как сова, ну или, на худой конец, как летучая мышь. Ага, как бэтмен, абсолютно неизвестный Барабашу персонаж, часа три назад (и семьдесят три года вперед) в ироничном смысле упомянутый Ольгой Фоминой. Не к ночи будь упомянутый.

Взрыкнув моторами, "семидесятка" плавно качнулась и медленно поползла наверх, преодолевая последний, относительно твердый участок подъема, выходя на оперативный простор, на поле сражения.

* * *

— Танцуем, парни, танцуем… танцуем, — тихо бормотал Винарский, вглядываясь в огонь, гудящий справа, и мрак, сгустившийся вдоль поросшей лопухами дороги, с трудом просматриваемой даже в тепловизор. Затененной пожаром и земляной насыпью.

Увы, сержант, как и все советское командование, не знал того, что еще днем генерал-лейтенант Карл Роденбург, командир 76-й пехотной дивизии немцев, перебросил основные силы своего соединения к Бородкину и Конному. Туда, где, по его мнению, ожидался прорыв русских танков. Оставив на хуторе только одну батарею ПТО, три единицы бронетехники и два взвода прикрытия, оголив тем самым левый фланг обороны. Сил, как обычно, не хватало у обеих сторон, и чем-то всегда приходилось жертвовать, чем-то рисковать. Ослабляя "тонкую красную линию" в одном месте и усиливая в другом. Само село, трижды за день атакованное с воздуха Илами и Пешками, превратилось в руины. Горящие, безжизненные. Жаль только, что не смогли разглядеть летчики хорошо замаскированную батарею, работая, в основном, по южной и восточной окраинам. Но тем не менее…

Рота танков, один батальон советской пехоты — и всё, всё было бы решено. Лавина танков и мотострелков, прорвав оборону противника покатилась бы к Сталинграду, сметая спешно собранные с миру по нитке вражеские заслоны, выполняя поставленную Ставкой задачу. Увы, знать это было не дано. Пока не дано. И потому командир легкого танка не двинул свой отряд вглубь села, не обошел его с запада, не попытался присоединиться к тридцатьчетверкам, связаться с их экипажами, а через них и со штабом бригады. Он просто рванулся вперед, прикрываясь пламенем, опасаясь подхода от хутора свежих резервов противника. И, в принципе, он поступил правильно. Ведь это война. Его война. Его бой. Его задача. Только так, и никак иначе.

* * *

Старая дорога оказалась хоть и заброшенной, но вполне проходимой. Правда, не очень широкой. Слева канава, справа насыпь, еще дальше — горящие строения. Итог: за фланги можно было не волноваться — через огонь и насыпь немчура не полезет, а за канавой "боевым охранением" шел Кацнельсон, скрываясь среди кустов и высокой, укутанной пеленой дыма травы. И заметить его без специальных приспособлений противник не мог, а вот сам Марик, прикладывающийся время от времени к "навороченному" прицелу трехлинейки, видел всё. Ну или почти всё, что творилось вокруг.

Метрах в тридцати перед танком трусил Синицын, благоразумно держась в тени земляного вала. Мертвенно-бледный фосфоресцирующий свет ракет, изредка взлетающих над полем боя, терялся в пламени пожаров и не давал стороннему наблюдателю возможности рассмотреть в деталях происходящее на дороге. Лейтенант, распределивший бойцов в пехотном прикрытии, двигался позади, обозревая окрестности в широкий, почти панорамный видоискатель, прилаженный к РПГ. Связь функционировала без нареканий, вызывая у сержанта чувство легкой эйфории. Или, точнее сказать, чувство глубокого морального удовлетворения. От сбывшейся мечты. Мечты любого командира любого тактического звена любой армии. Контроль каждого бойца, контроль поля боя — чего еще не хватает для полного счастья? Ну да, артиллерийской и воздушной поддержки, огневой мощи и грамотного целеуказания. Правда, подобное желание — это уже, прямо скажем, перебор. Явный. Похожий на недовольное брюзжание пресытившегося изобилием гражданина — "золота никогда не бывает слишком много". Однако сержант к подобным типам не принадлежал и наглых требований через губу выдвигать не пытался, ему было достаточно и того, что есть. Ну, почти достаточно. "Ведь неплохая связь и хороший обзор — это тоже немало".

В настоящий момент командира танка беспокоило лишь одно: "Отчего ж спокойно-то так? Неужели фрицы не озаботились прикрыть это направление?" Ответ на мысленно заданный вопрос был получен практически сразу. Из наушников. Тревожным сообщением "головного дозора":

— Кажись, мины, товарищ сержант.

— Где?

— Где-то спереди. Чуть не наступил на одну…

— Проход найти сможешь? — перебил бойца сержант. — По краю или еще где?

— Дык, щупа-то нет. И потом, долго это.

— От, дурилка, — ругнулся Макарыч, открывая свой люк настежь. — Ходь сюды, злыдень.

Синицын подбежал к танку.

— На-кось. Держи чемоданчик. И фонарь заодно… Как собирать, помнишь?.. Ну и хорошо, не зря, выходит, мы с тобой этот ИМП цельный час драконили — пригодилось.

Барабаш просунул в проем чемодан, и уже спустя пару минут вооруженный миноискателем боец медленно побрел по дороге. Зигзагом, поводя в разные стороны "кочергой", прислушиваясь к щелчкам и пискам в наушниках.

— Есть проход! — доложился Синицын, дойдя до поворота, а затем вернувшись метров на сорок назад. — Дальше всё чисто. А тут можно у насыпи пройти. Только узко очень, я сейчас с краешку встану… Ага, вот так. Руками буду показывать.

— Ну, гляди. Не дай бог, промазал. Я тебя тогда, б…, с того света достану.

— Прорвемся, командир, не впервой, — прогудел со своего места Макарыч, дергая левый рычаг. — Прорвемся.

— Ну, с богом. Помаленьку, — скомандовал в ответ Винарский.

Вскарабкавшись правой гусеницей на склон земляного вала, танк медленно пополз вдоль обочины, ведомый почти вслепую, направляемый лишь короткими указаниями командира и выверенными движениями опытного мехвода.

Секунд через тридцать мины закончились. Дальше оставался поворот. Поворот направо, за огонь, за насыпь, к селу, к батарее противника.

— Марик, вперед продвинься. Глянь, что там с немцами, — прозвучал в ПУ голос лейтенанта.

— Точно! Давай, студент, — подтвердил приказ командир танка. — А ты, Гриша, пока чемодан упакуй.

Синицын быстро разобрал ИМП и, сложив все части в переносной бокс, передал последний Макарычу. А спустя еще какое-то время доложился ушедший вперед Кацнельсон:

— Пять орудий. У ближнего ствол на нас смотрит. Рядом хмырь какой-то. С биноклем.

— Снять сможешь?

— Погоди, сержант, — остановил лейтенант танкиста. — Надо бы развернуть фрицев в другую сторону.

— Да как, блин?

— Очень просто. Гриша, дуй к Марику и еще левее, во фронт к орудию. Очередь дашь, а Марик под шумок наблюдателя щелкнет. Глядишь, засуетятся сволочи, решат, что по ним оттуда бьют, а нас не заметят.

— Хорошо, — снова согласился сержант с доводами летчика. — Будем пробовать. Только пошустрей, пошустрей, парни.

— Есть пошустрее.

Первым о выходе на позицию бодро отрапортовал Синицын:

— На месте.

И сразу за ним Марик:

— Кацнельсон в канале.

— Ты еще "в канализации" скажи, — рассмеялся сержант. — Понабрался, блин, от майора словечек.

— А так красивше звучит. Солиднее.

— Всё. Хорош болтать, — отрезал танкист. — Готовы?

— Готовы.

— Поехали.

Короткая очередь ППШ прошлась по немецкому орудию. Метров со ста с небольшим. Одновременно с ней прозвучал выстрел из трехлинейки.

— Есть! Есть! — заорал в микрофон Марик. — Готов фриц. Попал!

— Да не ори ты, — поморщился сержант. — Тише. Тише давай.

И тут же впереди с гулким хлопком разорвался снаряд. Осколочный, семьдесят шесть миллиметров. Видимо, одна из тридцатьчетверок, просочившихся, наконец, сквозь гряду, пальнула наугад, в темноту. Напугав вражеских артиллеристов, принявшихся лихорадочно разворачивать орудие на звук выстрела, в сторону новой напасти.

— Поворачивают, поворачивают! — прокричал Марик, в азарте позабыв про приказ командира не мучить громкоголосьем чувствительный микрофон. Однако Винарский не стал поправлять бойца, а лишь скривился с досадой, приказывая:

— Так, а теперь все назад, за танк. Наш выход, парни. И не забудьте подчистить всё, что мы не додавим. Вперед, Макарыч, вперед! Полный!

Отзываясь на вдавленную в пол педаль газа, "семидесятка" метнулась вперед, набирая ход, быстро покрывая оставшиеся до поворота метры дистанции, готовясь ворваться на укрытые с фронта немецкие позиции. Чтобы крушить, ломать, давить железо и плоть врагов, пришедших с оружием в руках на чужую землю.

* * *

— Твою мать! — ошарашенно выдохнул сержант, заметив, как рванула дальняя из тридцатьчетверок. Страшно рванула, выпуская из развороченного чрева яркий сноп пламени, извергаясь огненными ошметками перекрученных взрывов броневых плит.

— Подбили! Заднего подбили! — орал надтреснутым голосом Гриша. — Сволочи! Гады! С-суки-и-и!

— Быстрее, Сима! — хрипел Винарский. Стискивая зубы. Не скрывая душащих его злых слез. Проталкивая сквозь горло приказ. — Быстрее! Чтоб эти скоты второго не подпалили!

— Даю, командир! Полный, б…, мать…е… твою меть!

— А-а-а! Получите, твари!

Задергавшийся пулемет ярким пунктиром прожег темноту ночи, поливая свинцовым дождем вражеские орудия. Орудия, прикрытые с фронта, но никак не с тыла и флангов. Прорвавшийся на немецкие позиции танк подмял под себя ближайшее, корежа ствол, выворачивая с мясом колесную пару. Под гусеницами что-то хрустнуло и заскрежетало. В щели приоткрытого люка мехвода мелькнуло перекошенное от ужаса лицо артиллериста в фельдграу. Мелькнуло и пропало под обрезом лобовой брони.

— Так их, дави гадов!

Барабаш прорычал в ответ что-то нечленораздельное и снова рванул рычаги. Семидесятка скатилась с груды железа и понеслась к следующему орудию. Пока еще целому, но уже без прислуги, сметенной кинжальным огнем ДТ. Второе рейнметалловское изделие мехвод просто сковырнул, опрокидывая, сдвигая в сторону, освобождая путь к новой цели.

Впереди громыхнул взрыв. Секунд через семь-восемь еще один. В разлетающихся комьях земли что-то полыхнуло, а когда осела пыль, на месте третьей огневой позиции обнаружилась лишь дымящаяся воронка с разбросанными вокруг бесформенными обломками.

"Молодцы мужики! Знай наших!"

Уничтожившая немецкую пушку тридцатьчетверка медленно развернула башню в сторону машины Винарского, однако стрелять не стала. Видимо, командир среднего танка всё же сообразил, кто здесь свой-чужой, и успел отдать соответствующий приказ экипажу. И самому себе как наводчику.

"Пронесло, блин! Вот был бы прикол, если б свои ухайдакали!" — с этими мыслями сержант вновь переключился на вражескую артиллерию. Точнее, попытался переключиться. Поскольку тридцатьчетверка, надсадно ревя, рванулась влево и вбок, перекрывая обзор, к двум последним орудиям, безжалостно выкашивая пулеметным огнем разбегающихся фрицев, мстя за погибших товарищей. Не имея возможности напрямую принять участие в подавлении остатков немецкой ПТО, Винарский, сменив диск ДТ, направил Т-70 вдоль цепочки неглубоких окопов-щелей, вслед за более тяжелым и мощным собратом. Плюясь короткими скупыми очередями, не давая врагам опомниться, выбивая из их тупых голов даже мысль о сопротивлении. Иногда вместе с мозгами.

Через пару минут с батареей было покончено. Крутнувшись напоследок над самым дальним окопчиком и похоронив под пластами обрушившегося грунта всех, кто там укрывался, бронированная машина под номером "24", победно взревев, отползла чуть назад и, перевалив через невысокий бруствер, потихоньку двинулась в обратную сторону. Прикрываясь земляным отвалом, развернув башню к горящим строениям, хищно поводя стволом, выцеливая возможного противника и, видимо, пытаясь отыскать проходы в село. Если и не для прорыва в глубину обороны, то хотя бы для своевременного пресечения контратаки. В нынешних условиях практически неминуемой. Цифры на броне тридцатьчетверки сержант сумел разобрать только сейчас, когда скоротечный бой почти закончился. "Постников! Его машина… Молоток комиссар. Опытный… чертяка!"

Свой танк Винарский отвел дальше. Туда, где потемнее, где вероятность быть обнаруженным должна стремиться к нулю. Не забывая впрочем посматривать на полуразрушенные здания за линией окопов. Ведь, как минимум, два возможных пути для подхода резервов у фашистов еще оставались. И ближайший располагался сразу за памятной стеной "колхозной фермы". Той самой, возле которой сиротливо темнел силуэт сгоревшей еще днем "трешки". "Трешки" с оторванным орудийным стволом, срезанным по самую маску.

Что творилось во время боя за кормой легкого танка, сержант не видел. Не видел, но слышал прекрасно. Через гарнитуру ПУ. В том числе и сейчас, когда в наушниках прозвучала просьба. Краткая и недвусмысленная. Произнесенная невозмутимым, подозрительно спокойным голосом лейтенанта:

— Сержант, подмогни ребятам. Прижали их, головы не поднять.

— А не хрен им телепаться было, — буркнул в ответ Винарский, но уже через секунду, устало. — Ну да ладно, поможем пехтуре.

Семидесятка развернулась. Всем корпусом, поворачивая вдобавок и башню.

Прицел, еще чуток довернуть. Снова прицел, правая рукоять. Готово. Левая педаль, стук ДТ. Всё. Прикрытый контрфорсом пулеметчик — от пехоты прикрытый, не от танкистов — мешком вываливается из-за кирпичей, оставляя у стены теперь уже совсем нерабочий МГ с подломленными сошками.

— Выползайте. Только быстро и без форсу.

Что ж, дело сделано. И просьба исполнена.

Но, возможно, зря. Зря сержант отвлекся от наблюдения за проходами и проулками. Однако иначе поступить он не мог. Ведь долги надо отдавать. Всегда. Тем, кто уже один раз спас тебя. Совсем недавно. Всего-то пару минут назад.

* * *

Легкий танк рванул к батарее. На всех парах. Ошеломленный гибелью одной из тридцатьчетверок Синицын поначалу дернулся туда же, за танкистами, однако был моментально остановлен не допускающим никаких кривотолков приказом лейтенанта:

— Сохранять дистанцию. На рожон не лезть. Стрельба с открытых позиций только по наиболее опасным целям. В тени держимся, мужики. В тени.

— Понял, — с досадой подтвердил Гриша.

— Всё, отставить разговоры. Выходим на первый рубеж. Семьдесят метров. Что с целями?

— Не наблюдаю.

И тут же Кацнельсон:

— У меня чисто.

— Хорошо, — сосредоточенно произнес летчик через секунду. — Движемся дальше. Гриша — правый фланг. Марик, держи левую сторону и сзади. На мне — стены и проулки.

— Есть.

Спустя секунд десять доложился Синицын:

— Хмырь какой-то из блиндажа выскочил. Офицер, кажется.

— Достать сможешь?

— Далековато мне, чтоб с гарантией.

— Марик?

— Попробую.

Кацнельсон плюхнулся на землю, перехватывая поудобнее винтовку, прикладываясь к прицелу. Сквозь "просветленную" оптику было прекрасно видно, как фриц затравленно озирается, по всей вероятности, пытаясь принять решение. То ли юркнуть обратно, в спасительную тьму блиндажа, то ли попытаться на месте организовать некое подобие сопротивления. Однако ни того, ни другого он сделать не успел. Лязгнул затвор трехлинейки, сухо щелкнул выстрел. Раненый в бедро немец рухнул на землю, воя от боли, суча ногами, стараясь отползти, спрятаться от неизвестного снайпера.

— Добей! — жестко приказал летчик.

Вторая пуля упокоила фрица. Навеки.

— Молодец, Марик! Гриша, подойди ближе. Глянь, может, там еще кто резвый остался… А, черт! У них там антенна сверху!

В панорамном прицеле РПГ мелькнул подбирающийся к блиндажу Синицын.

— Шустрее, Гриня, шустрее! Гранатами работай! Связь им руби!

— Так нет их, гранат. Одна у вас, товарищ лейтенант, три у Марика, остальные…

— У немцев одолжи, мать твою!

— Ага, понял.

Пошуровав возле развороченной артиллерийской позиции, Гриша радостно отозвался в микрофон:

— Трохи есть. Аж три заразом.

Секунды через четыре, разобравшись с терочным запалом немецкой "колотушки", он аккуратно закинул гранату к выходу из укрытия, откуда уже выбирался следующий фашист. А после взрыва-хлопка еще одну, запулив ее четко в проем с сорванной дверью.

— Готово, отбегались уроды, — довольно пробормотал боец, заскочив внутрь просканировав через "очки" порушенную гранатами землянку. — "Марконики" хреновы…

— Идем дальше. Тридцать шагов.

Продвинувшись вперед, красноармейцы вновь припали к земле, вглядываясь в окружающее пространство. Т-70 на этот момент уже разобрался со вторым орудием и готовился двинуться дальше, к следующему.

— Двое в проломе, — произнес лейтенант. — Что-то тяжелое тащат. Гриша, твоя работа.

— А я? — обиженно пробурчал Кацнельсон.

— А ты помогай, не спи.

Из пролома в стене выползли двое солдат в касках и быстро рванули к танку. Первый нес что-то в руках, сгибаясь под тяжестью, второй, с карабином, видимо, страховал его. Добежать не успели. Двумя короткими очередями Синицын срезал "несуна". Страхующий тут же залег и открыл ответный огонь. Правда, не видя цели, палил в белый свет, как в копеечку.

Марик, не ожидавший подобной резвости от противника, со своим выстрелом явно запоздал — пуля прошла выше, воткнувшись в стену, выбив из нее облачко кирпичной крошки.

— Марик, елки зеленые! Я же сказал, не спи!

— Сейчас, сейчас, — бормотал Кацнельсон, перезаряжаясь, непослушными пальцами, на ощупь, вталкивая латунные стерженьки в "футляр" обоймы. Оплошность бойца исправил его напарник, зашвырнув последнюю гранату туда, где затихарился отстреливающийся фриц.

— Нормально, — сухо прокомментировал лейтенант действия красноармейцев. — Идем дальше.

— Огнеметчик! — неожиданно заорал Синицын, вскидывая автомат.

Вскинуть-то вскинул, но выстрелить не сумел. Нога его внезапно подвернулась, провалилась в какую-то щель, и, неловко взмахнув руками, боец свалился в немецкий окоп, безбожно матерясь во весь голос. Спас ситуацию Кацнельсон, полностью реабилитировавшись за свой предыдущий прокол. Вставив в гнездо злополучную обойму и сняв, почти навскидку, высунувшегося из какой-то щели вражеского солдата. Уже направившего зловещий раструб в корму советского легкого танка. Добил опасного противника Синицын, выбравшийся, наконец, из подземной ловушки и успевший таки принять участие в охоте на огнеметчика. Пули, прочертившие силуэт врага, задели ранцевые баллоны, и через пару мгновений вырвавшаяся на свободу смесь заполыхала, растекаясь по впадинам и выемкам, озаряя зловещим светом темноту сентябрьской ночи. Несколько фигурок, истошно вопя, живыми факелами заметались в огненном озере, спотыкаясь, падая, судорожно поднимаясь и вновь падая. В остервенении катаясь по горящей земле в надежде сбить жрущее плоть пламя. Тщетно.

Патроны на них тратить не стали. Потрясенный Марик только и смог, что нервно сглотнуть и тихо выругаться сквозь зубы. От страшной картины сгорающих заживо людей, пусть и врагов, проняло даже лейтенанта:

— Всё… нормально, парни… Нормально.

Однако после непродолжительной паузы он всё же совладал с эмоциями и выдал новое целеуказание:

— Чуть правее, метров сорок по курсу. Проем в стене. Видите?

— Где?.. Ага, есть… Видим.

— Шевеление там какое-то. Не разберу пока. Кажется, ход сообщения.

— Точно, есть ход, — подтвердил Гриша догадку. — Фрицы там. Два, три… не, вроде больше…

— Плевать! Левее отходите. Встречайте, когда попрут. Раньше не надо.

— Есть.

Через несколько секунд Синицын нарисовался возле разбитого орудия и, спрыгнув в неглубокий окопчик, загромыхал чем-то железным.

— Товарищ лейтенант, тут эМГэшка немецкая. Хочу попробовать.

— Пробуй, — немного подумав, согласился летчик. — Не увлекайся только.

— Есть не увлекаться, — бодро отозвался боец, гремя пулеметной лентой, разворачивая трофей в сторону строений. И чуть позже, с досадой. — Блин, не лезет гадина.

— Не умеешь, не берись, — прошипел в наушниках голос Кацнельсона. — Вот так надо.

Звякнула захлопнувшаяся затворная крышка. Лейтенант, не видя бойцов, слегка заволновался:

— Еще раз говорю, не увлекайтесь. И никакой рукопашной. Дали очередь — сразу назад.

— Понятно, товарищ лейтенант. Мы быстро.

Зашуршала осыпающаяся земля. Несколько теней скользнуло в ведущий к батарее ход сообщения, и спустя какое-то время в нешироком проходе появились идущие гуськом фрицы, спешащие занять выгодную позицию в тылу у советских танкистов. Ну что ж, как говорится, поспешишь — людей насмешишь. Длинная очередь встретила немцев в упор, не оставляя им никаких шансов. Полегли все. Все шестеро.

— Хорош, теперь отходите.

Однако вдохновленные успехом красноармейцы вместо того, чтобы исполнить приказ, выставили МГ на бруствер и принялись ожесточенно поливать из трофейного пулемета кажущиеся им подозрительными проемы в стене. Совершенно позабыв в горячке боя об осторожности и словах командира.

Расплата не заставила себя долго ждать. Прилетев откуда-то с фланга, отметившись фонтанчиками земли, выворачиваемой тяжелыми пулями. Разбитый МГ отлетел в сторону, больно ударив по скуле ошеломленного Марика. Слава богу, бойцы быстро сообразили, что медлить не стоит, и потому моментально скатились на дно окопа, укрываясь за слоями грунта и сваленными в груду снарядными ящиками. А невидимый им враг продолжал осыпать раскрытую позицию стальными градинами калибра семь девяносто два, не давая поднять головы, заставляя плотнее вжиматься в теплую, пропахшую дымом землю.

— От, гаденыш. Из-за угла бьет, — нервно процедил в микрофон лейтенант, соображая, как лучше помочь опростоволосившимся подчиненным. "Н-да, делать нечего. Придется танкистов просить".

— Сержант, подмогни ребятам. Прижали их, головы не поднять.

— А не хрен им телепаться было, — тут же отозвался Винарский. — Ну да ладно, поможем пехтуре.

Развернувшийся танк щедро угостил свинцом вражеского пулеметчика. Щедро и, что гораздо важнее, точно. И основательно.

— Выползайте. Только быстро и без форсу… Клоуны.

Выскочившие из окопа Марик и Гриша порскнули в разные стороны, растворяясь в спасительной темноте. Но лишь для того, чтобы уже через десяток секунд оглушить и лейтенанта, и танкистов заполошным воплем:

— Танки, б…!

— Ох, мать твою!

— Где!?

— Да вон же! Из-за сарая лезут! Справа!

* * *

Вообще-то, танк был только один. Но, тем не менее, противником он являлся весьма и весьма серьезным. С модернизированным орудием, с повышенной бронезащитой. Выдвинувшись из оставленного без присмотра проулка, панцер неторопливо повернул башню в сторону тридцатьчетверки, видимо, посчитав ее главной целью, и почти сразу же плюнул снарядом из длинного шестидесятикалиберного ствола. Помешать ему в этом гнусном деле сержант не успел. Да и не мог успеть, несмотря на лихорадочное вращение рукоятей и яростный мат рвущего рычаги Макарыча. Получившая попадание в район передних катков машина Постникова вздрогнула как от ожога. Сквозь щели люка мехвода повалил дым, однако выбираться из обездвиженного танка никто не торопился.

"Мать твою, да неужели погибли все?" — похолодел от жуткой мысли Винарский. — "Да нет, должны, должны быть живые". И словно бы отвечая на призыв сержанта, тридцатьчетверка внезапно очнулась и, тихо простонав, заскрипела зубцами поворотного механизма, пытаясь нащупать, поймать в перекрестье прицела неведомого врага. Медленно, слишком медленно возвращаясь к жизни. Немецкий же танк вальяжно, с почти барской ленцой продвинулся немного вперед, собираясь, по всей видимости, занять освободившееся место короля сражения, однако уже через несколько метров озадаченно остановился, сообразив, что праздновать победу над "русским чудовищем" пока еще рановато. Остановился нахально, нагло, подставляя бронированный борт семидесятке Винарского. То ли позабыв, что в башне у Т-70 стоит не хлипенькая пушчёнка сверхмалого калибра, а совсем даже неслабая на короткой дистанции сорокапятка, то ли попросту не заметив в потемках третьего участника поединка. Поединка плюющихся огнем и сталью машин. Напоминающего вовсе не благородную дуэль учтивых джентльменов, а яростную до безумия схватку. Схватку смертельных врагов, кровавую драку, бой без правил, без жалости, без сантиментов…

— Получи, сволочь!

* * *

Негромко лязгает затворный механизм. Почти неслышно, теряясь в рокоте урчащих моторов. Еще тише звучит стук ударника. Воспламенившийся порох неожиданно вспоминает о своем предназначении, моментально превращаясь в газ. Горячий, стремительно расширяющийся в объеме, взрывной волной расходящийся вдоль гладких стенок в поисках слабого места. И находящий его. В самом конце. Там, где тонкий цилиндр гильзы запирается катушкой снаряда. Комка металла, нацеленного во внешний мир острием баллистического наконечника.

Вытолкнутый чудовищным давлением из латунного узилища, подкалиберный БР-240П ввинчивается в канал ствола, вбирая в себя всю силу и энергию взрыва. Подстегиваемый рвущимися вслед пороховыми газами, беспощадно-стремительный, похожий на шахматную фигуру, увенчанного шеломом витязя.

Миллисекунда разгона. Вспышка. Удар. Огненный болид срывается с дульного среза, обретая, наконец, долгожданную свободу. Обретая цель. Такую близкую, такую долгожданную, такую… ненавистную. Скрытую слоями чужого металла. Закаленного, твердого, злого. Не склонного к сквозному пробитию.

Не склонного? Три раза ха-ха!

Короткий полет. Наконечник из легкого сплава вминается во вражескую броню. Шелуха оболочки растекается по поверхности, прилипая к размякшей, разогретой почти до тысячи градусов стали. Освобождая из плена прочнейший сердечник. Тот, что рвет слоистую толщу преграды, проникая внутрь. Внутрь железной коробки, мнящей себя непобедимой. Раскаленными брызгами врываясь в заброневое пространство фашистского танка. Громя всё на своем пути. И мертвую ткань бездушной машинерии. И мягкую, податливую плоть врагов. Считавших себя неуязвимыми. И просчитавшихся…

* * *

Советский снаряд калибра сорок пять миллиметров пронзил борт фашиста. Именно в той точке, куда и целил сержант. Аккурат между первым и вторым поддерживающими катками. Прямо как по учебнику, точнее, по памятке о наиболее уязвимых местах немецкой "трешки".

— Есть! — победным возгласом танкист лишь подытожил свою правоту. Правоту удачного выстрела. Однако успех стоило закрепить. И следующий снаряд, такую же катушку образца не то нынешних, не то более поздних времен, Винарский послал в башню, в заднюю часть, туда, где, по идее, должен был располагаться вражеский командир. И тоже удачно — дистанция в сто пятьдесят метров не оставила фрицам ни единого шанса. Получивший две сквозные пробоины панцер задымил. Заглохший, печальный, лишенный силы и желания сражаться.

Довольный сержант уже приготовился было добить из пулемета уцелевших германских танкеров, тех, кто еще мог бы попытаться спастись, выскочить наружу из раскрывшихся люков, однако этого удовольствия ему не доставили. Последнюю точку в судьбе немецкого танка поставила тридцатьчетверка, хоть и обездвиженная, но пока сражающаяся. Бронебойным снарядом, разворотившим правый борт вместе с топливным баком. Вспыхнувший бензин разлился по корме, и через несколько секунд объятая пламенем "трешка" превратилась в один большой погребальный костер. Погребальный костер для ее экипажа.

Увы, для тридцатьчетверки этот выстрел также оказался последним. Видимо, то ли от сотрясения при попадании вражеского снаряда, то ли вследствие банальной поломки что-то случилось с орудийным накатником. Или с люлькой. В результате же… в результате ствол танковой трехдюймовки так и застыл в положении отката. "Укоротившись" сразу на пять или шесть калибров. Лишив танкистов последней надежды. На продолжение стрельбы, а, значит, и боя. Сержант, наметанным взглядом моментально определивший "проблему", только и смог, что досадливо крякнуть и выругаться прямо в микрофон.

— Что-что? — переспросил через ПУ Марик.

— Отходить вам надо, вот что, — сквозь зубы ответил командир непонятливому бойцу. — В одиночку нам тут не справиться. Короче так. Выдвигаетесь к гряде, держитесь метрах в двухстах от линии окопов. И чуть что, возвращаетесь к…

— Нет, сержант, не так. Не возвращаемся, — неожиданно перебил Винарского летчик. — От окопов мы отойдем. Шагов на пятьдесят-сто, не больше. Там есть канавка хорошая, в ней и укрыться можем, когда понадобится. Но пока за вами держаться будем. Как-то так.

— Хорошо, — с трехсекундной задержкой пробурчал танкист, нехотя соглашаясь с лейтенантом. — Действуйте. А мы пока к коллегам двинем. Посмотрим, поможем, если что. Макарыч, слышишь?

— Слышу. Уже.

— Что уже?

— Уже едем. Ты, командир, только корректируй меня маленько. А то ж я тут один среди вас незрячий…

Макарыч ворчал еще секунд десять, но Винарский его почти не слушал. Напряженно всматриваясь в "негатив" перископа, сержант прикидывал шансы. Шансы на продолжение боя. Лишь изредка прерываясь для подачи коротких команд. Мехводу. Чтоб не заснул.

С шансами, если честно, получалось не очень — одной семидесяткой и тремя бойцами позицию удержать сложно. Впрочем, с боеприпасами у танкистов проблем не было — одних только подкалиберных десятка два, плюс дюжина иновременных "стрелок", шесть дисков ДТ и до едрени-фени всяких там разных осколочных вперемешку с зажигательными и трассирующими. Да и надежда пока еще оставалась. Надежда на средний танк. Точнее, на его радиостанцию. "Ну да. Доложиться. Запросить поддержку. А там, глядишь, наши подойдут и… протянем как-нибудь… до утра". Как всякий оптимист, Евгений отчего-то считал, что главное — это дождаться нового дня. Будет день — будет, как говорится, и пища.

На подбитой тридцатьчетверке тем временем открылся башенный люк. Выбравшийся оттуда танкист через секунду снова склонился над башней, помогая напарнику, вытягивая его наружу. А тот, видимо, раненый или просто контуженный, цепляясь за плечи товарища, из последних сил пытался покинуть чадящую дымом машину.

— Макарыч, чуть правее возьми, ближе к окопам. Прикроем ребят.

— Понял, командир. Сделаем.

Притормозив гусеницей, мехвод повернул Т-70 углом к строениям и повел танк наискосок, стараясь выйти к тридцатьчетверке справа, прикрывая ее от возможного огня со стороны противника. Горящий в ближнем проулке панцер позволял не опасаться пакостей с этого направления, однако следующий проход между домами вызывал тревогу. Собственно говоря, именно туда и был направлен ствол танковой сорокапятки. И именно туда, в темноту, вглядывался сейчас сержант, боясь упустить момент. Момент появления очередной неприятности. Бронированной и, как всегда, неожиданной.

И всё же Винарский надеялся, что не полезут оттуда фрицы — уж больно хорошо освещался выход из проулка горящим рядом сараем. Жаль, только выход, только самый конец. А вот что творилось дальше, танкист разобрать не мог, как ни пытался.

Надежда сержанта на спокойную жизнь не оправдалась. Растворившись в грохоте тяжелых гусениц. В опасном проходе появилось нечто громоздкое, угловатое, выползающее из-за домов с грацией беременного бегемота.

— Самоходка, мать твою! — и сразу, одним выдохом. — Сима! Короткая!

Танк резко остановился, качнувшись на торсионах подвески, и в ту же секунду прозвучал выстрел. Не раздумывая и почти не целясь, Евгений послал "зажигалку" в сторону вражеского артштурма. Даже не надеясь пробить толстую шкуру чудовища. Желая просто попасть в силуэт, чтобы остановить, сбить прицел, напугать, в конце концов.

Последнее удалось в полной мере. Немецкие самоходчики, поймав лбом снаряд, рикошетом ушедший вверх от скошенного листа бронерубки, по всей вероятности, так не поняли, откуда ведется обстрел, и потому, на всякий пожарный, решили не выеживаться, отведя свою железную коробку назад, в спасительную темноту, под прикрытие кирпичных стен.

— Макарыч, быстрее давай! Пока эти уроды не очухались.

Танк рванулся вперед, сумасшедшим броском преодолевая расстояние до застывшей невдалеке тридцатьчетверки, вставая над бруствером, между ней и теми, кто мог добить подраненную машину, искромсать в клочья, убить, уничтожить всё, что в ней и что рядом.

"Черт! Только б до радио добраться. Только б добраться". Мыслями сержант был уже там, внутри, у гудящей лампами радиостанции, посылающей долгожданный сигнал. О выходе на главный рубеж, о прорыве немецкой обороны. О том, что еще немного, еще чуть-чуть. Последнее усилие, последний резерв. Сюда, к маленькому хуторку в степи. Одну единственную соломинку на хребет перегруженного вражеского верблюда. Тонкую, почти невесомую. Хотя бы один танковый взвод, одну стрелковую роту…

Увы, сержант не знал. Многого не знал. Не знал, что немецкое командование уже извещено о "проблемах в Подсобном Хозяйстве" и что всего в трех километрах к востоку от хутора уже формируется моторизованная кампфгруппа, усиленная пятью танками из состава 16-й танковой дивизии фрицев. И что уже отдан приказ на ее выдвижение. И что через полчаса-час она доберется до места и попытается с ходу уничтожить прорвавшихся к батарее русских. Не знал сержант и того, что некому отправить донесение в советский штаб. Да и нечем. Ничего этого сержант не знал. Но — надеялся. Верил, что помощь придет. Не может не прийти.

* * *

Отработав поворотной рукоятью, сержант плавно развернул башню к селу, не отрывая глаз от прицела, удерживая правую ногу на спуске орудия. Никакого движения у хутора пока не наблюдалось. "Затихарились гады. Видать снова какую пакость готовят".

Что ж, кое-какие козыри в рукаве у танкиста еще оставались. Например, снаряд, что покоился в каморе ствола, ожидая своего часа. Или, скажем, гранатомет, что тащил на себе лейтенант. И эти факты не могли не радовать командира легкого танка. "Повоюем еще. Главное, чтобы подмога успела подойти. А всё остальное в наших руках. Удержимся".

Однако новая напасть проявилась вовсе не там, где ее ожидали, а гораздо левее освещенного пожаром проулка. С грохотом проломив стену какого-то невысокого строения, на поле боя выкатилась немецкая самоходка. Вероятно, та же самая, напуганная чуть раньше рикошетом в рубку.

— Лейтенант! — словно безумный заорал Винарский, вновь разворачивая орудие. — ЭРэСом, эРэСом давай! Не успеваю!

— Противника не наблюдаю, — сухо отозвался летчик. — От огня засветка сильная. Помехи.

— Черт! Левее, левее возьми! Метров сорок, не больше. А я пока…

На сей раз сержант прицелился более тщательно. Понимая, что второго шанса, возможно, не будет. Стараясь успеть первым, пока противник не прояснил обстановку.

Успел. Опередив врага буквально на долю мгновения. И поймав удачу за хвост. Угодив снарядом точнехонько в неприкрытую бронезаслонкой смотровую щель. Практически случайно. Но эффективно. Одним фартовым выстрелом уничтожив и механика-водителя, и наводчика. Смертельно ранив командира. В живых остался лишь заряжающий, попытавшийся выскочить наружу и сумевший даже сделать пару шагов по бронированной крыше. Но так и не добравшийся до кормы — пули калибра 7,62 поставили точку в его недолгом пути. Короткой очередью из танкового пулемета.

— Цель вижу, — прозвучал в наушниках голос лейтенанта. — Готов открыть огонь.

— Спасибо конечно, только поздновато немного, — рассмеялся в ответ сержант. — Сам справился.

— Ну и хорошо. Сам так сам. Я тогда обратно двинусь. Мало ли что с…

Закончить фразу летчик не успел, прерванный воплем Синицына:

— Танк! Еще один! Справа!

* * *

Через секунду стало понятно, откуда пришла беда. И снова откуда не ждали, вновь из того самого проулка, в котором пятью минутами ранее пряталась германская самоходка. Вот только сейчас это был танк, Т-4, рабочая лошадка панцерваффе. И, к несчастью Винарского, командир немецкой "четверки" оказался достаточно сообразительным гадом. Наплевав на обездвиженный средний танк русских, фриц принялся поворачивать башню и, соответственно, орудийный ствол в сторону Т-70, чей силуэт темнел сбоку от своего более тяжелого собрата. "В борт будет бить! Сволочь!" — моментально сообразил Винарский, вращая рукоять поворотного механизма, нажимая на пулеметный спуск — увы, вложить очередной снаряд в камору орудия он уже не успевал.

Нити трассеров протянулись к врагу, заплясали отметинами попаданий и рикошетов. Возможно, ручной Дегтярев или аналогичный танковый, но на шаровой установке, сумели бы как-то поразить смотровые щели и приборы фашиста, но для спаренного с сорокапяткой ДТ подобная задача оказалась непосильной. Непросто, слишком уж непросто было переносить огонь, работая лишь механическим приводом, да к тому же по движущейся цели. А если начистоту, то почти невозможно. К тому же через какой-то десяток секунд сухо щелкнул затвор, возвещая о том, что патроны в диске закончились. А вот противники — нет.

Затаивший дыхание сержант мог лишь отрешенно наблюдать за действиями фашиста. Будто в странном оцепенении, ступоре, не в силах даже и пальцем пошевелить, танкист всё смотрел и смотрел на готовящуюся к прыжку смерть, затаившуюся в черном зрачке ствола. В тоскливом ожидании. Когда же, наконец, всё закончится. И лишь одна единственная фраза вертелась в голове, дурацкая, брошенная когда-то майором из далекого будущего: "Пипец котенку!"

Выстрела врага сержант так и не дождался. Не заметил он и дымный след от снабженной реактивным двигателем гранаты, протянувшийся откуда-то сбоку, из-за линии окопов. Он сумел лишь оценить результат. Превзошедший все ожидания. Ошеломительный.

Экспериментальный боеприпас тройного действия, изготовленный русскими оружейниками из НПП "Базальт" в 2006-м, отработал штатно. Ну или почти штатно. Первый заряд, венчающий иглу "гранаты", совсем небольшой, конусный, призванный сметать динамическую защиту бронированных машин будущего, не встретив знакомой преграды, проткнул лоб немецкого танка. Без лишних усилий, как сапожное шило — рыхлое голенище потрепанного сапога. Оставив лишь аккуратное оплавленное отверстие в толстой шкуре фашиста. Второй, более мощный, расширил дыру до приемлемого размера, а следом за ним… Следом за ним в заброневое пространство влетела стальная ампула. Ампула с аэрозолем. Термобарическим зарядом. Зарядом объемного взрыва. Адской смесью, моментально заполнившей боевое отделение панцера. И рванувшей. Со страшной силой. Выжигающей внутренности немецкой машины, включая воздух и всех, кто там находился. А еще через пару мгновений сдетонировал и боезапас в укладках.

Картину уничтожения германского танка сержант наблюдал через орудийный прицел, не отрывая глаз, сжимая кулаки, с какой-то мстительной, запредельно мстительной радостью. Сначала немецкая "четверка" окуталась клубами густого дыма и пыли, а затем яростно полыхнула огнем. Ярким столбом пламени, взметнувшимся вверх и в стороны, разрывающим на куски стальные плиты брони, не оставляя экипажу даже призрачных шансов на спасение.

— Ох, ё! — только и смог выдохнуть Винарский, до глубины души потрясенный воздействием на бронетехнику "гранаты" из будущего. В наушниках что-то восторженно вопили Синицын и Кацнельсон, совершенно не стесняясь в эпитетах. Не слыхать было лишь того, кто, собственно говоря, и произвел этот эффектный выстрел. Лейтенанта.

— Ну ты даешь, лейтенант, — пробормотал сержант секунд через пять. — Алло, лейтенант? Чего молчишь-то?

Ответ прозвучал чуть позже, когда танкист уже начал потихоньку волноваться за судьбу удачливого "гранатометчика".

— Оглох, — отозвался, наконец, лейтенант, а затем длинно и витиевато выматерился.

* * *

— Противника не наблюдаю, — произнес в микрофон летчик. — Засветка сильная от огня. Помехи.

— Левее, левее возьми! — чертыхнувшись, крикнул Винарский. — Метров сорок, не больше. А я пока…

Что именно "пока", Володя не расслышал. Точнее, не понял. Слегка пригибаясь, удерживая на плече заряженный РПГ, он бросился вперед, к примеченному десятью секундами ранее бугорку. "Да уж! Стыдоба. Готовился-готовился, а как беда пришла, так спекся" — досадные мысли заставляли краснеть от стыда. Краснеть, но поторапливаться.

Впереди громыхнуло танковое орудие. Дважды прострекотал ДТ.

Добравшись до нужной точки, лейтенант присел на одно колено и, попытавшись забыть о собственной нерасторопности, вновь припал к экрану-визиру, выцеливая врага. Что ж, отсюда немецкая самоходка была видна как на ладони.

— Цель вижу. Готов открыть огонь.

Ответом был чуть ироничный смех сержанта. Правда, и упрека в голосе не ощущалось:

— Спасибо конечно, только поздновато немного. Сам справился.

— Ну и хорошо, — Володя решил, что не стоит демонстрировать танкисту, а заодно и остальным бойцам собственные переживания, и потому продолжил спокойным, внешне спокойным голосом. — Сам так сам. Я тогда обратно двинусь. Мало ли что с…

Закончить фразу лейтенант не успел. Из-за крика Синицына:

— Танк! Еще один! Справа!

Появившийся из-за домов немецкий танк, выползший как раз из того самого оставленного без присмотра проулка, медленно разворачивал башню в сторону советских машин. "Сейчас выстрелит", — мелькнула в голове тревожная мысль. — "Блин, а отчего сержант-то молчит?" И, словно бы отвечая на крайний вопрос, пулемет на башне Т-70 разродился длинной очередью по противнику. Правда, без особого успеха. Шкура у врага оказалась толстая — не всякий снаряд возьмет, а обычные пули винтовочного калибра этому бронированному монстру, видимо, вообще как щекотка.

"А почему не из пушки?" — опять удивился летчик. Впрочем, на размышления времени уже не оставалось, ведь по всему выходило, что сейчас немец ответит. Бронебойным снарядом, в упор. "Если только…". Ну да. Если только не эта тяжелая бандура, что давит на плечо и всё ждет, ждет своего шанса. Шанса проявить себя. Во всей красе. Показать, наконец, кто в доме хозяин.

Перехватив РПГ половчее, лейтенант склонился к панораме и щелкнул тумблером. Появившийся на экране красный треугольничек совместился с выбранной целью и замигал. Быстро-быстро.

"Ага. Поправки по дальности и на ветер. Дистанция — сто восемьдесят четыре. Ветер — пять. Странно, почему по ветру смещать надо, а не наоборот. А, ладно, сделаю, как положено".

Треугольник пожелтел, мигание прекратилось.

"Есть захват цели. Теперь что, пуск?"

Отжав планку-предохранитель, Володя задержал дыхание и медленно, очень медленно и очень плавно потянул за спусковой крючок. Забыв и про рот, и про уши. Зря. Громыхнуло так, что лейтенант практически оглох. А затем громыхнуло еще сильнее. Только уже не возле барабанных перепонок, а в проулке. Там, где еще секунду назад готовился к выстрелу немецкий Т-4. Готовился, готовился, да так и не выстрелил. По причине почти моментальной трансформации в кучу обломков.

А летчик… с ошарашенным видом летчик стоял на одном колене и смотрел на весело полыхающую груду металлолома, слыша лишь звон в ушах. И только спустя пять или семь секунд он сумел, наконец, откликнуться на прозвучавший в ПУ вопрос. Судорожно сглотнув и выдохнув в микрофон:

— Оглох, б… Мать его за ногу… е… колотить… х… в грушу!!!

* * *

После уничтожения немецкой бронетехники над полем боя повисла странная и не совсем понятная тишина, нарушаемая лишь гудением пламени горящих машин и рокотом моторов Т-70. Даже осветительные ракеты враг перестал запускать.

— Б… неужто кончились фрицы? — пробормотал сержант, вглядываясь в перископ. — А ну, Макарыч, давай-ка мы с тобой отъедем отсюда. От греха подальше. За тридцатьчетверку спрячемся. Левее и чтоб, если что, можно было восточный край зацепить.

— Есть, — отозвался мехвод, нажимая на рычаги.

Через полминуты семидесятка, продвинувшись чуть вперед и вбок, заняла позицию метрах в двадцати от подбитой тридцатьчетверки, прикрывшись махиной среднего танка от возможного обстрела с западной окраины хутора, направив орудие в сторону холмов за дальней околицей.

— Лейтенант, как там у вас? — поинтересовался Винарский спустя еще секунду-другую.

— У нас тихо, — ответил летчик.

— Хорошо, продолжайте наблюдение. За вами та сторона. Если полезут, дай знать.

— Полезут — встретим.

— Ага, из всех стволов, — хохотнул Синицын, вклиниваясь в разговор.

— Точно, — поддержал его Марик.

Одергивать бойцов танкист не стал, переключившись на выполнение более важной задачи.

— Сима, ты что-нибудь в свою щель видишь?

— Ни хрена я не вижу, — буркнул механик. — Темень сплошная.

— Ну и отлично! — рассмеялся Винарский. — Здорово мы, выходит, замаскировались.

Еще раз покрутив панораму, он с удовлетворением отметил тот факт, что застывший в низинке танк и впрямь можно разглядеть лишь с определенного ракурса, да и то, если знать где искать.

— Короче, глуши моторы, Макарыч, и дуй по-быстрому к тридцатьчетверке. Это Постникова машина, радиостанция на ней точно имеется. В-общем, передашь, что…

— А ты? — перебил сержанта Макарыч.

— А я наблюдать буду, — отмахнулся Винарский. — В общем, доложишься, объяснишь, что бой мы и дальше можем вести, боезапаса хватает. Часок-другой продержимся без проблем. Только про будущее пока молчок — ни к чему это. Пока.

— Есть доложиться и объяснить, — с секундной заминкой подтвердил Барабаш приказ командира.

Гул моторов умолк, откинулась крышка переднего люка. Выбравшийся из машины мехвод осторожно прокрался к корме, а затем, выждав мгновение, метнулся к танку старшего политрука, стараясь побыстрей оказаться в тени подбитой тридцатьчетверки.

Пока танкисты совершали "маневры", лейтенант сложил РПГ, оказавшийся "десантным" вариантом, и закинул гранатомет за спину. Правда, перед этим летчик успел аккуратно снять с "трубы" закрепленный на ней тепловизор. Держать прицел в руках было не очень удобно и потому Володя положил агрегат на землю, а потом, немного подумав, присовокупил к нему вынутый из сумки противогаз. Лейтенанту очень хотелось заиметь такой же прибор, что и у Синицына, а, значит, включив инженерную мысль, следовало каким-то образом соединить две "детали" будущего "монокля".

Решение нашлось быстро. Выбив камнем стекла на маске противогаза, летчик ослабил часть крепежных ремней, затем воткнул окуляр тепловизора в правый "очошный" проем и нацепил на голову собранное "резиновое изделие с прицелом". Конечно, на бровь, нос и щеку получившийся монстр давил совсем не по-детски, однако с подобными неудобствами приходилось мириться, тем более, что "свободные" руки и преимущества ночного видения, "усиленного" встроенным в прибор дальномером, окупали все имеющиеся недостатки.

Секунд через пять, поморгав и немного привыкнув к новым "очкам", лейтенант привстал на колене и, обведя вооруженным взглядом окрестности, удовлетворенно хмыкнул. Оба его нынешних подчиненных тихарились невдалеке: Синицын в двадцати метрах справа и сзади, Кацнельсон — на том же расстоянии слева. Впереди в разных оттенках серого темнели полуразрушенные строения, окопы, уничтоженные немецкие танки и развороченные позиции артиллеристов. Но, что странно, никто среди домов не мелькал, будто враги и впрямь кончились, все разом. И хотя наблюдатели противника наверняка отслеживали обстановку из-за развалин, пока они себя никак не проявляли — прятались, видать, хорошо.

Немного поудивлявшись столь вызывающему бездействию немцев, летчик чуть внимательнее присмотрелся к цепочке окопов и спустя пару секунд разглядел, наконец, то, что требовалось. А требовалось ему в настоящий момент оружие. Такое, чтоб помощнее и подальнобойнее имеющегося у него ТТ.

Нужный "аппарат" — "сороковой" МП, короткоствольный пистолет-пулемет угловатой конструкции — отыскался на бруствере возле трупа, судя по валяющейся рядом фуражке, не то офицера, не то унтера. Оружие, возможно, не самое лучшее — карабин бы был предпочтительнее — но, как говорится, на нет и суда нет. А ползать по окопам и обшаривать каждого "жмурика" лейтенанту совсем не хотелось — хоть и темно вокруг, но даже случайные пули, пущенные на звук, находят иногда свою цель. Недаром ведь их шальными прозвали.

Добравшись ползком до глянувшегося ему автомата, летчик забрал "игрушку", по-быстрому обыскал дохлого фрица и, сняв с трупа пару запасных магазинов, так же шустро отполз назад к неприметному бугорку среди колышущейся под ветром травы. Затвор на трофейном ПП располагался не слишком удобно — под левую руку — но опять же, выбирать было не из чего. "Что досталось, тем и воюем", — с этими мыслями лейтенант устроился в своей стрелковой "ячейке" и, покачав головой, вклинился в идущие по рации переговоры танкистов:

— Сержант, там над блиндажом антенна висела. Надо бы глянуть, может, цела радиостанция. У немцев-то вроде "артиллерийские" частоты с нашими почти совпадают.

* * *

— Эх, м-мать, да что ж это за невезуха такая! — чертыхнулся сержант, шарахнув кулаком по орудийной станине. Ему хотелось буквально взвыть от злости и от отчаяния.

Все их старания, все их попытки удержать позицию и дождаться своих шли теперь псу под хвост. И всё это из-за какой-то ерунды. Из-за банального отсутствия связи. Всего лишь связи. Связи с командованием, со штабом бригады. И не только со штабом, но и вообще с кем бы то ни было. Ведь имеющиеся у бойцов ПУ "били", максимум, на километр, да и то — диапазон раций из будущего исключал всяческую возможность вести переговоры на "местных" частотах. А установленная на тридцатьчетверке радиостанция, как выяснилось, вышла из строя еще еще час назад. Еще до прорыва на батарею. Причем передатчик восстановлению уже не подлежал — проломивший борт советского танка снаряд поставил жирную точку в судьбе электронного прибора, за доли секунды превратив его в набитый осколками кожух…

Как передал Макарыч, тридцатьчетверка и впрямь оказалась машиной Постникова, комиссара танкового батальона. Сам политрук, легко раненный в руку и шею, нашелся в воронке метрах в десяти от танка устанавливающим на бруствер снятый с машины ДТ. Вторым выжившим из экипажа повезло стать Петьке Фролову, заряжающему, служившему когда-то в одной роте с Винарским. А вот остальные, мехвод и радист, погибли. Как раз от того самого выстрела. В правый борт.

Впрочем, и из башнера боец был сейчас никакой — контузило его довольно серьезно.

Конечно, сержант не тешил себя иллюзиями и понимал, что ни Постников, ни тем более Петруха сами по себе не смогут ничего изменить. Надежда оставалась только на скорый подход резервов. Сюда, во внезапно ставшую ключевой точку "степного Вердена".

И вот теперь эта надежда рухнула. Рассеялась как дым вместе с разбитой немецким снарядом приемо-передающей станцией. Что стало абсолютно ясно после доклада Макарыча и продублированных им в микрофон ответов старшего политрука. И не только ответов, но и прямого приказа. Приказа продолжать бой и… ждать.

— Ну что ж, парни, будем воевать дальше, — вздохнул Винарский, подтверждая через ПУ приказ комиссара. — Где наша не пропадала. Прорвё…

Закончить фразу он не успел.

— Сержант, там над блиндажом антенна висела, — отчетливо прозвучало в наушниках. — Надо бы глянуть, может, цела радиостанция. У немцев-то вроде "артиллерийские" частоты с нашими почти совпадают.

После этих слов эфир буквально взорвался:

— Точно, была станция! Была!

— Ешкин кот!

— Мне! Дайте мне!

— Чего мне?

— Я на курсах был…

— Каких еще, на хрен, курсах?

— По радиоделу, и наши, и немецкие изучали…

— Бляха-муха, так где ж ты раньше был, студент, мать твою!?

— Так не спрашивали.

— А! Фигня! Дуй к блиндажу, на месте разберешься.

— Погоди, сержант, не гони…

— Чего не гони? Трясти надо грушу…

— Да погоди ж ты, б… Куда паровоз гонишь?

Сержант дернулся, матюкнулся, но всё же решил выслушать соображения летчика.

— Что предлагаешь, лейтенант?

— Давай так. Пусть Макарыч для начала сообщит комиссару про рацию, возьмет у него позывные, кодовые слова там всякие, а дальше…

— Пусть еще номер волны узнает, а то промахнемся, — вмешался в разговор Кацнельсон.

— Да, правильно, — согласился с ним лейтенант. — Нужны основные номера, плюс резервные. Слышишь, Макарыч?

— Слышу, — тихо отозвался мехвод.

— Отлично. Тогда, как всё выяснишь, бежишь к Марику, он к югу метрах в тридцати-сорока от тебя, ориентир — большой куст и две воронки. Короче, забираешь у парня винтарь и страхуешь его. А ты, Марик, двигаешь к блиндажу. Синицын сопровождает… Да, и еще. Ты, Марик, как мимо меня побежишь, пару гранат мне оставь. На всякий случай. А я тебе свой ТТ отдам. Только потом верни его, не забудь…

— Не забуду, товарищ лейтенант.

— Ну… тогда вроде всё.

— Мужики, вам как, всё понятно или мы еще что забыли? — спустя секунду поинтересовался у бойцов Винарский.

— Понятно… Да… Нормалёк, понял.

— Тогда действуем, как лейтенант сказал… А, блин! Забыл совсем. Макарыч, Постникова попроси, чтоб постреливал иногда из дэтэшки. Чтобы, значит, фрицы лишний раз на тот блиндаж не пялились.

— А сам?

— А я пока молчать буду. Не хочу раньше времени позицию раскрывать.

— Ясно, попрошу, — пробурчал в микрофон Барабаш. — Если согласится, конечно.

— Не боись, — усмехнулся Винарский. — Наш комиссар чертяка опытный. Так что, зуб даю, согласится.

— Ладно. Попробую, — и уже через пару секунд. — Товарищ старший политрук, там у фрицев над землянкой вроде антенна висела. Разрешите попробовать…

* * *

Переговоры Макарыча с комиссаром длилилсь минуты три, не больше. Поначалу, правда, политрук хотел сам рвануть к блиндажу с рацией, но мехвод, по подсказке сержанта, наплел Постникову что-то про бойцов ОСНАЗа, якобы участвующих в сражении и не знающих в лицо комиссара ("Могут и стрельнуть ненароком — они такие"), потом напомнил старшему политруку о его ранениях и… Короче, согласился тот с доводами механика, передав все позывные и коды и даже пообещав поддержать огнем, несмотря на то, что запасной диск имелся всего один, да и тот неполный.

* * *

…В окуляре прибора было хорошо видно, как Барабаш выскакивает из воронки, а затем короткими перебежками пробирается к цели, то бишь, к большому кусту в сорока метрах от танка. А когда приблизился… Лейтенант лишь головой покачал, наблюдая за тем, как мехвод силится разглядеть укрывшегося в траве Кацнельсона.

— Эй, студент! Ты где там? Вылазь, хорош шутки шутить.

— Да здесь я, здесь. Левее от вас.

— Ха! Молодец, хорошо сховался.

Механик нырнул в нужную "ямку", ненароком ткнув Кацнельсона. Локтем в бок.

— Всё, давай сюда свою пукалку…

— Блин, да больно же.

— Херня! Показывай лучше, куда нажимать.

— Сюда, вот тут сбоку…

— Ага, понял. Порядок. Всё, дуй дальше, студент. Если что, прикрою.

Отвечать Макарычу Марик не стал. Буркнув себе что-то под нос и выразив тем самым свое отношение к "грубияну", бывший студент тихо поднялся и, вжав голову в плечи, быстро побежал в сторону лейтенанта.

Дистанцию в двадцать с лишним шагов боец преодолел секунд за пять. Плюхнувшись рядом с летчиком, он тут же засопел, роясь в гранатном подсумке, стараясь случайно не зацепить чеку на запале.

— Ну? Чего там? Остались еще?

— Вот, — выдохнул, наконец, Кацнельсон, выкладывая "эфку" на землю. — Последняя. Другие я это… раньше потратил.

— Надо же, — усмехнулся Микоян. — Когда успел-то?

— Так получилось, — виновато произнес Марик, пряча зачем-то глаза.

— Ладно, черт с ними, одна так одна. На, держи пистолет.

— Ага, спасибо, — поблагодарил лейтенанта красноармеец, поворачиваясь на бок и засовывая ТТ за ремень. — Верну обязательно, в лучшем виде.

— Верю, — улыбнулся летчик. — А теперь давай к Грише по-быстрому. Только на виду не маячь. Перебежками, аккуратно, где надо — ползком. В общем, не спи, ты нам целый нужен, не подстреленный. Понял?

— Да, товарищ лейтенант.

— Ну всё. Давай. Аджохутюн эм цанканум, — напутствовал Владимир бойца.

— Что?

— Ни пуха тебе, говорю.

— А, понял. К черту.

* * *

С левого фланга коротко простучал ДТ. А через десять секунд еще раз, очередью в четыре патрона.

Лейтенант приподнял голову, вглядываясь в темнеющие за окопами избы.

— Макарыч, глянь чуть правее. Там вроде башка мелькнула. Рядом с трубой.

— Вижу, — отозвался мехвод. — Снять его?

— Давай. Шугани фрица.

Из-под куста бахнула трехлинейка. Клацнул затвор, выплевывая гильзу, досылая следующий патрон в патронник.

— Мазила! — прокомментировал выстрел сержант.

— Блин, я вам что, снайпер? — чертыхнулся механик, перебираясь в соседнюю воронку.

— Не ворчи, Сима. Спугнул и ладно.

От танков снова прогрохотал пулемет. И вновь коротко.

— Ай, молодец политрук! Не дает расслабиться.

— Это точно.

Бойцы на какое-то время затихли, а затем… затем летчику пришла в голову одна хитрая мысль. Мысль, навеянная рассказами Ольги о применямых в будущем способах инженерного заграждения. Точнее, о "передовых" методах минирования проходов и троп.

— Серафим, ты пока последи за парнями, а я тут, м-м, отлучусь ненадолго.

— Лейтенант, ты чего? Куда? — тут же прозвучало в наушниках.

— Да всё нормально, сержант. Я скоро, — дернул шекой лейтенант, скинул со спины уже изрядно поднадоевший ему РПГ, а затем, перехватив автомат за ремень у ствольной коробки, быстро, но стараясь не сильно шуметь, пополз в сторону немецких позиций. Туда, где из окопа торчали колеса перевернутой пушки.

* * *

— Ох, ёлки, темно-то как, — фыркнул Марик, заглядывая внутрь блиндажа.

— Сима, б… фонарик! — услышавший красноармейца сержант моментально покрыл матюгами и себя, и бойцов. Через ПУ, естественно. — Мы ж, мать твою, про фонарик забыли! Придурки!

Впрочем, всё оказалось не так плохо.

— У меня ваш фонарик, — неожиданно отозвался Синицын, затаившийся метрах в пяти от землянки. — Я его вернуть забыл, когда чемодан собирал. Ну, этот, который с миноискателем.

— У-у, ворюга, — тут же пробурчал в микрофон Барабаш, правда, не со злостью или досадой в голосе, а, скорее, наоборот, со всем уважением. — Прямо жиган какой. Вот как зна…

Однако договорить ему не дали.

— Отставить разборки, — перебил мехвода повеселевший Винарский. — Гриш, отдай его Марику, а сам на бровке побудь. Подстрахуешь.

— Есть. Сделаем.

— Отлично. Давайте, парни, действуйте. На вас вся надежда.

Забрав фонарь, Кацнельсон осторожно шагнул в темный проем.

Тусклый луч метнулся по стенам.

— Ну, Гриня, и насорил же ты тут, — усмехнулся Марик, разглядывая валяющиеся на полу тела.

— Некогда было убираться, — вернул Синицын смешок.

— Не отвлекайтесь, мужики, — прозвучало в наушниках. — Станцию ищите.

— А чего ее искать? Вон она, в уголочке за ширмочкой…

Брезгливо поморщившись, красноармеец спихнул со стула труп, пристроился на место радиста и принялся внимательно изучать доставшееся от немцев наследство. Через полминуты, удовлетворенный осмотром, доложился по рации:

— Всё нормально. Станция, похоже, рабочая. Торн эФ У навроде пехотной "Берты", только "артиллерийская" с литерой эФ на конце…

— Частоты, частоты как? Подходят частоты?

— Подходят. От трех до шести с половиной мегагерц, как раз под наши танковые…

— Так давай, действуй, блин! Чего ждешь?

— Товарищ сержант, да что ж вы под руку-то орете? Я чуть язык не прикусил.

— Всё, молчу.

Разговоры в эфире стихли, и Марик вновь переключился на радиостанцию, каким-то чудом не посеченную гранатными осколками и потому до сих пор работающую.

— Так, номер волны сто восемьдесят. Умножаем на двадцать пять. Итого, м-м, четыре с половиной выходит… Ага, значит, верньер сюда. Что дальше? Ларингофон на уши. Тумблер на прием-передачу… Черт! Гриша, можешь антенну в другую сторону перекинуть?

— Могу, — отозвался Синицын секунд через пять. — Только тут штыри какие-то. Я их не выдерну.

— Не надо их выдергивать. И переставлять не надо, прямо на крышу кидай. Главное, чтоб "зонтик" в сторону наших глядел.

— Ага. Понял.

Над головой что-то зашуршало, и спустя четверть минуты боец доложил:

— Порядок.

— Спасибо, Гринь. Вроде пошел сигнал. Чего-то слышу.

— И чего говорят?

— Чего-чего? Орут чего-то, ругаются… Ну всё! Тихо, братцы. Ща буду в эфир выходить.

— Давай!.. Жми!.. Действуй, Марик!

Кацнельсон глубоко вдохнул, задержал ненадолго дыхание, а затем… затем шумно выдохнул и, нажав тангенту, быстро затараторил в эбонитовый кругляш микрофона:

— Тюльпан! Тюльпан! Я Ромашка-4, я Ромашка-4. Тюльпан, ответь Ромашке. Тюльпан…

Ждал Марик недолго. Всего десяток секунд, после чего буквально завопил. Восторженно, не скрывая радости, не обращая никакого внимания на внезапно покатившиеся по щекам слезы:

— Тюльпан! Я Ромашка-4! Нахожусь на северной окраине 123 и 5… Да, Хозяйство… Пять морковок, три огурца. Все гнилые. Других нет. Семечек десятка три в корзинке. У нас один помидор… Да, целый, только легкий… Держимся, да… Что? Понял, перехожу на плюс шесть. Жду…

Сеанс связи продолжался минут примерно пять-семь. А когда он закончился…

— Бли-и-н, мужики-и-и, — растерянно пробормотал Кацнельсон, утирая пот, стягивая наушники со стриженной головы. — Я сейчас, кажется, самому Жукову советы давал.

* * *

Перевалившись через невысокий бруствер, лейтенант скатился в немецкий окоп и, привстав на одно колено, обвел взглядом разгромленное укрытие вражеских пушкарей. Перевернутое орудие его не заинтересовало, так же как и присыпанные грунтом трупы. Двадцать минут назад эту позицию, четвертую от оврага, хорошо "проутюжили" советские танки, и теперь даже личное оружие фрицев, если б оно кому-то понадобилось, пришлось бы выковыривать из-под пластов жирной перемешанной с корнями степных "сорняков" глины. А затем еще и очищать от налипших комьев, да и то — без особой надежды на результат.

Впрочем, копаться в земле летчик не собирался — он искал снарядные ящики.

Деревянные короба с артиллерийскими выстрелами обнаружились в другом конце "капонира", аккуратно разложенные вдоль стен, заботливо обвалованные, прикрытые легким навесом-настилом из толи и реек.

Откинув "навес" и пересчитав лотки, лейтенант довольно сощурился. По всем прикидкам, снарядов должно было хватить за глаза. Точнее, не самих снарядов, а тех веществ, что хранились до поры до времени внутри латунно-стальных унитаров. Тех, что изо дня в день терпеливо дожидались собственного освобождения из темных узилищ. Освобождения скорого, можно сказать, "взрывного".

Что ж, ждать им оставалось недолго.

Примерно треть коробов летчик перетащил в дальний ход сообщения, ведущий на хутор, а остальные две трети — в ближний правый, соединяющий "капонир" с левым флангом вражеской батареи, тем, который ближе к оврагу, неожиданно оказавшемуся в тылу у танкистов.

И, что самое обидное, как раз эту сторону контролировать было сложнее всего. Ввиду очевидного: если фрицы решат воспользоваться окопами и траншеями, то к танку Винарского они сумеют подобраться довольно близко, причем почти незаметно и не слишком опасаясь огня противника. А вот выкурить их из-под земли в этом случае будет практически нереально. И посему… Посему стоило прикрыть опасное направление хотя бы в инженерном плане. То есть, в идеале, вообще не пустить в траншеи вражин. Но уж коли сунутся туда гады, то пусть там и останутся. Навечно.

Такое решение вопроса казалось лейтенанту наиболее правильным. И именно этот вариант он собирался реализовать. На практике.

Выложенные по дну траншей лотки следовало снабдить детонаторами. По мысли летчика, более всего на эту роль подходили обычные Ф1, коих имелось аж две единицы, как раз по количеству ходов сообщения. Впрочем, сомнения еще оставались (достаточно обычной "феньки" для полноценного подрыва или нет, Володя не знал, точнее, не был уверен), и потому лейтенант вновь принялся шарить глазами по "капониру".

Недостающие элементы будущих фугасов нашлись быстро, в небольшой коробке с оторванной крышкой, в метре от того места, где раньше лежали орудийные выстрелы.

"Надо же, а немчура-то, выходит, тоже трофеями балуется", — мысленно усмехнулся летчик, подбираясь к заветному ящичку.

Раскрытый "ларец" таил в себе нешуточную угрозу. Реальную угрозу для подавляющего большинства легкобронированных целей. Правда, не столь дальнобойную, как те же снаряды или авиабомбы. Но, тем не менее, даже для семидесятки встреча с таким подарком — ручной противотанковой гранатой РПГ-41 — могла закончиться весьма плачевно. Плачевно для танка, разумеется.

В "ларце" этих гранат оказалось целых три штуки — три увесистые "Танюшки", внешне напоминающие консервные банки с маленькими крышечками на торцах. Запалов к РПГ было столько же, причем лежали они в той же коробке.

"Ну что ж, будем плясать с тем, что под рукой. По одной Таньке на брата… хм… думаю, вполне подойдет. Фугасы, прямо скажем, из них неплохие. Даже более чем", — улыбнулся лейтенант, вынимая из "шкатулки" карандаши-запалы и складывая их в противогазную сумку. Спустя секунду туда же переместилась и одна из ПэГэшек. Остальные две с уютом устроились между снарядных ящиков — в каждой из траншей, вплотную к стене. На торцы обеих "банок" Володя водрузил по одной ребристой Ф1, не без оснований надеясь, что уж эти-то детонаторы сработают как надо. По вложенной схеме: иголка в яйце, яйцо в утке, утка в зайце…

В данном случае сказочным яйцом выступала "фенька", уткой — "Ворошиловский килограмм", а роль коллективного зайца играли снаряды к немецкой Пак-38. Упакованные в лотки, штабелированные, в свою очередь, таким образом, чтобы проскочить мимо них тихой сапой, ничего не задев, мог разве что цирковой акробат, привыкший перелетать с трапеции на трапецию под самым куполом заполненного зрителями Шапито. Впрочем, как резонно предположил лейтенант, подобные циркачи у немцев вряд ли водились. Так что не задеть тоненькую проволочку, натянутую поперек прохода, было бы для фрицев сродни чуду.

* * *

— Я на месте, — доложился летчик, возвратившись к "своему" бугорку.

— Чего ты хоть делал-то там? — тут же поинтересовался сержант.

— Подходы минировал. Короче, если фрицы через окопы попрут, сразу увидим. И услышим.

— О! Это дело! — одобрил танкист. — Нам в любом случае надо хотя бы часок продержаться, а там… Ты, кстати, слышал, лейтенант, чего нашему студенту Жуков пообещал?

— А как же! Слышал, конечно! — ухмыльнулся летчик. — Слышал, что попал наш Марик как кур в ощип. Ему теперь либо дырку под орден крутить, либо лоб метить. Зеленкой. Другого не дано.

— Чо это не дано? — тяжело дыша, пробурчал Кацнельсон под ухом у лейтенанта, бухаясь рядом на землю.

— А то и не дано, — опередил Микояна Винарский, — что раз обнадежил всех, и командарма, и комфронта, и представителя Ставки, дал слово, что час продержимся, то — всё, аллес капут, деваться некуда, изволь выполнять. Эй, Макарыч, как там у нас говорили при старом режиме? Или грудь в крестах, или голова в кустах?

— Факт, — солидно подтвердил Барабаш.

— Ну вот видишь, предки наши не дураки были. Так что учись, студент, — усмехнулся лейтенант, поворачиваясь к Марику. — Ты там случайно ТТ мой не потерял? На радостях-то?

— Не, не потерял, товарищ лейтенант. Вот он, держите… А вы? Гранату мою?

— Прости, Марик, но гранату я тебе вернуть не могу, — развел летчик руками. — Я ее уже того… потратил.

Кацнельсон почесал затылок, вздохнул и… вытащил из подсумка еще одну "эфку".

— Тогда возьмите еще, товарищ лейтенант. Такую же точно. Взамен потраченной.

— Спасибо, — удивленно пробормотал Микоян, забирая гранату у Марика. — Спасибо… брат.

— Да не за что, — смущенно откликнулся красноармеец. — Вы, если что, у Грини еще сможете оружием подразжиться. Он там парочку автоматов прихватил. И магазины.

— Хорошо, если понадобиться, заберу, — ответил летчик, а затем скомандовал в микрофон. — А ты, Гриша, как бой начнется, сначала трофеи используй. Какой-никакой, а шанс, что немцы сразу не разберутся, кто тут свой, кто чужой.

— Сделаем, — отозвался Синицын.

* * *

Через десяток секунд Марик добрался до Макарыча, забрал винтовку и в двух словах разъяснил мехводу полученную по радио директиву.

"Держаться! Держаться изо всех сил!"

Вцепиться в этот затерянный в степи хуторок и… стоять насмерть.

Конечно, никто из бойцов не знал всех планов командования. Зато абсолютно точно знал теперь свой маневр и свою задачу. А еще парни в х/б знали, что даже смерть любого из них не станет напрасной, если они сумеют удержать позицию. Хотя бы час простоять, хотя бы полчаса, хотя бы двадцать минут, необходимые передовому отряду из шести танков корпуса генерала Кравченко с посаженным на броню десантом, чтобы достичь Подсобного Хозяйства и закрепиться на цепочке холмов близ хутора. А затем… затем в пробитую во вражеской обороне брешь должны были войти части 16-го танкового корпуса, до сей поры остававшиеся в резерве 1-й гвардейской армии и получившие, наконец, долгожданный приказ. Вступить в бой, подавить остатки немецкого сопротивления на этом участке, расширить наметившийся прорыв, повернув одной бригадой — 107-й танковой — на восток к Новой Надежде, а тремя другими — 109-й, 164-й и 15-й мотострелковой — развивать наступление в южном направлении, в сторону Гумрака и Городища…

Не мог, никак не мог представитель Ставки ВГК генерал армии Георгий Жуков, координирующий действия трех армий Сталинградского фронта, упустить предоставившийся ему и всем советским войскам шанс. Шанс на победу.

Однако до победы надо еще было дожить. По крайней мере, тем бойцам, что, стиснув зубы и забыв на время про страх и отчаяние, ожидали сейчас вражеской контратаки. Атаки на удерживаемый ими край села — ключевой пункт сражения, разгоревшегося 18 сентября 1942 года в изрезанной оврагами и холмами степи к северу от Сталинграда.

* * *

— Ну всё, мужики, кончились попрыгушки, играем по-взрослому, — констатировал сержант, разглядывая через прибор появившиеся из-за холмов немецкие танки. — Действуем как раньше, в два эшелона. Лейтенант, за вами сейчас фланги и тыл, в перестрелку не ввязывайтесь, держите ближний рубеж. А мы с Макарычем начнем пока гостей привечать. Издали. С пролетарским размахом.

Сказал и, хищно оскалившись, потянул из укладки тупоголовый УБ, готовясь к первому в этом бою выстрелу. Пристрелочному — как бы ни хотелось танкисту сразу попасть по врагу, но на расстоянии почти километр вероятность промаха была весьма и весьма высокой. Впрочем, дабы не дразнить лишний раз гусей, начальную цель он себе выбрал чуть попроще и чуть покрупнее приземистых панцеров — полугусеничный "Ганомаг", неосмотрительно выкатившийся из-под защиты танков и маячивший теперь метрах в ста правее бронированного немецкого клина.

— Сима, запаска — влево пять. Меняемся через три. Потом еще. Дальше по кругу. Пять лаптей, понял? Плюс-минус один.

Ответ мехвода почти утонул в характерном лязге запирающейся затворной крышки:

— По… андир.

— Микрофончик поправь.

— Поправил.

— Молоток.

— Работаем?

— Готовность?

— Як пионэр.

— Ну тогда… понеслась, родимая!

Громыхнуло танковое орудие. Коротко простонал откатник, выбирая свободный ход, освобождая подвижные элементы затвора. С легким звоном скатилась на дно боевого отделения "потерявшая" снаряд гильза. Беззлобно матюкнулся танкист.

— От, б…! Промазал… чудила.

Руки на автомате впихивают в камору следующий унитар. Еще один бронебойный.

"Поправка. Полпальца влево… выше. Дальность девятьсот двадцать"

В перекрестье прицела медленно вползает коробка чужой брони. Правая педаль. Нажатие. Удар.

— Есть! Готов, падла!

Вторым выстрелом сержант достал-таки вражеский БТР. Влепив снаряд в переднюю часть. Не догадываясь пока, что и первая болванка тоже нашла свою цель. Легкий бронеавтомобиль, шедший позади своего тяжелого собрата и не замеченный поначалу. Просвистевший мимо "Ганомага" снаряд пронзил легковеса насквозь, смертельно ранив сидящего за водителем командира немецкой кампфгруппы. Случайность, конечно, но… чего только на войне не бывает.

Из кузова подбитого бронетранспортера горохом посыпались пехотинцы. Разбегаясь в разные стороны, тщетно пытаясь укрыться посреди голой степи от прилетающей из темноты смерти.

— Получите, гады!

В фашистский БТР втыкается осколочный О-240А, расплескиваясь по окрестностям градом сталистых брызг. Левая рукоять. Педаль. Курсовой пулемет дергается, вытягивая щупальца трассеров к едва различимым фигуркам, мелькающим меж редких и чахлых кустиков уже опавшей травы.

Взрыкивают моторы. Семидесятка медленно отползает назад, затем разворачивается и движется вбок, готовясь занять новую огневую позицию. На пять корпусов левее предыдущей.

Немецкие танки огрызаются. Двумя выстрелами. Наугад. В темноту.

— Придурки! — хохочет сержант. — Хоть бы ракеты пустили. Темно же!

— Ну вот. Накаркал, блин, — ворчит мехвод, работая рычагами.

— Фигня, Сима. Ни хрена они нас не увидят. Дистанция великовата.

— Хотелось бы, — тоскливо отвечает механик.

* * *

— Марик! Правей заходи, к дальнему орудию, — скомандовал лейтенант, когда легкий танк, пыхтя моторами, покатил в сторону гряды, меняя позицию. — В траншее укроешься.

— Есть! Понял.

Секунд через двадцать Кацнельсон передал по рации:

— На месте.

— Отлично. Теперь ты, Гриша. Видишь окопчик? Вправо наискосок. Шагов сорок от танка.

— Вижу.

— Давай… А, черт!

Ракета, выпущенная откуда-то из-за села, осветила цепочку окопов и кочковатое поле с бегущим по нему бойцом. Впрочем, блики и сполохи от горящих изб помешали фрицам быстро сориентроваться. И потому, буквально за секунду до начавшейся пальбы, Синицын успел нырнуть в первую же подвернувшуюся под ноги канаву.

— Живой?

— Вроде да… фух.

Скрипнув зубами, летчик мысленно обругал себя за шапкозакидательские настроения. "Да уж, чуть не угробил парня. Ни за грош". Однако озвучивать он эти мысли не стал, лишь чертыхнулся с досадой. На самого себя.

Немцы прекратили стрельбу, когда ракета погасла. Правда, спустя пять-семь секунд в небо взлетела другая, такая же.

— Что делают гады? Что делают? — пробормотал лейтенант, высматривая огневые точки фашистов. — Марик, давай вот как попробуем. Я сейчас очередь дам, а ты замечай, откуда по мне пуляют.

— Хорошо. Попробую.

Выставив из-под куста автомат, Володя несколько раз нажал на спусковой крючок и тут же откатился в сторону, к соседнему бугорку. Вовремя. Земля на том месте, где он только что был, вздыбилась фонтанчиками попаданий. Спустя еще пару мгновений на левом фланге в унисон фрицам застучал ДТ комиссара. Пройдясь длинной очередью по развалинам. Немцы отреагировали предсказуемо, перенеся огонь на новую цель. По их разумению, более опасную, а, значит, приоритетную.

— Ну что? Засек? — спросил у Марика лейтенант, когда догорела вторая ракета, а ружейно-пулеметная трескотня опять стихла. По причине вновь навалившейся на степь темноты.

— Пулеметчика точно, — ответил красноармеец.

— Хорошо. Тогда я сейчас еще раз пальну, а ты под шумок…

— Понял. Сниму гада.

— Давай. На раз-два.

Коротко пролаял трофейный МП, вторя ему, прогрохотал "Дегтярев" старшего политрука. Гулким эхом отозвалось танковое орудие. На их фоне винтовочный выстрел прозвучал не громче детской хлопушки, потерявшейся в хоре салютных залпов.

— Мастер, — уважительно произнес летчик, глядя как из-за кирпичей вываливается тело вражеского пулеметчика. Вместе с пулеметом и заправленной в патроноприемник лентой. — Ну, прямо ворошиловский стрелок!

— Повезло, — с деланной невозмутимостью ответил бывший студент, передергивая затвор, выискивая новые цели.

* * *

Семидесятка выстрелила еще дважды. А потом опять начала менять позицию.

За перемещениями танкистов следить было сложно. Машина "пряталась" от врагов в неглубокой лощинке, тянущейся до самой гряды, и лейтенант со своей "колокольни" мог рассмотреть, в лучшем случае, лишь башню, мелькающую над травяным склоном. Впрочем, нет худа без добра — немецкие наблюдатели, если таковые имелись, тоже не обладали возможностью отслеживать все танковые эволюции, тем более, в потемках. Ну разве что…

— Гриш, ты как там?

— Нормально, тащ лейтенант. Канавка тут знатная, туда-сюда метров двадцать. Жить можно.

— Хорошо, оставайся там, наружу не лезь и… Ты в проем на третьем доме от края заглянуть можешь?

— Могу, — вскорости подтвердил боец. — Вроде сидит там кто-то. Только достать его, чтоб с гарантией, не сумею. Далеко.

— Я тоже не смогу, — тут же отозвался Кацнельсон. — Стена мешает.

— Хреново, — кратко прокомментировал ситуацию летчик.

Действительно, немецкий корректировщик там, скорее всего, присутствовал, поскольку ни с какого более ракурса нельзя было четко разглядеть перемещающийся по низинке Т-70. И вражеского соглядатая требовалось обязательно уничтожить. Или, на худой конец, просто выкурить с насиженного места. Иначе дел он мог натворить много. Дел весьма неприятных. Ведь если первые ответные выстрелы германских панцеров явно ушли в молоко, то последующие всколыхнули землю уже в опасной близости от советского танка, и даже осколочно-фугасные рядом отметились, дважды.

Увы, своими силами уконтропупить глазастого фрица пехотинцы никак не могли.

Зато это вполне могли сделать танкисты.

И хотя отвлекаться от основного боя сержанту не слишком хотелось, но, осознав суть проблемы и взвесив все за и против, он живенько развернул башню и с десятисекундной задержкой всадил в подозрительный проем пару осколочных. Причем довольно точно: триста метров — дистанция плёвая, почти в упор.

* * *

— Ну что? Погнали наши городских? — весело поинтересовался Винарский спустя секунду-другую.

— Чисто, — доложился выглянувший из своей канавы Синицын, наплевав на очередную взмывшуюся над домами ракету.

На сей раз бойцу подфартило. Его не заметили. Точнее, не сумели заметить.

Неожиданно поднявшийся ветер всколыхнул пыль над окопами, и уже через полминуты всю северную околицу накрыло пеленой дыма и пепла от горящих изб.

Впрочем, ни Синицыну, ни Микояну, ни тем паче сержанту опустившаяся на поле едкая хмарь ничуть не мешала. В смысле, продолжать наблюдение и вести бой — тепловизоры "пробивали" дымовую завесу с подозрительной легкостью. А вот противнику в этом плане похвастаться было нечем — подобных приборов он не имел. То есть, фрицы могли, конечно, попытаться под прикрытием дыма атаковать позиции советских бойцов, но… Не хватало фашистам сил для полноценной атаки. Не так уж и много их оставалось на хуторе. Максимум, человек сорок, да и то — полностью боеспособных всего полтора отделения, возглавляемых единственным уцелевшим унтером. Надеялись гансы лишь на подходящий к селу мотопехотный резерв. И танки. Вот только не подозревали немецкие командиры, что именно с бронетехникой у них возникнут проблемы. Бо-о-ольшие проблемы.

* * *

Вражеские танкисты, по всей видимости, решили не рисковать понапрасну, быстренько перестроив машины из походного порядка в боевой. И даже темнота им не помешала. Панцеры ровно рассредоточились по фронту, правда, не в линию, а уступом, точнее, обратным клином, сбивая тем самым дистанционные поправки противнику, перекрывая по углам директрисы, давая себе возможность вести сосредоточенный огонь по единственному выдвинувшемуся против них русскому танку.

Два первых выстрела фашисты произвели фактически наугад, целя в тот район, откуда тянулись пулеметные трассеры. Резонно полагая, что где-то там и должен находиться невидимый им пока стрелок. Да, они не ошиблись. Советский танк на самом деле бил по врагу именно оттуда. Каких-то десять секунд назад. Но сейчас… Сейчас семидесятка уже меняла позицию, перемещаясь метров на тридцать правее. Правее для фрицев, разумеется. Впрочем, радиостанции на панцерах работали исправно, и корректировщик огня тоже присутствовал. Совсем близко от цели, прямо на хуторе. Так что немцам оставалось всего лишь подождать. Подождать, пока наблюдатель не передаст точные данные о местоположении противника и уж тогда…

О-о! Тогда наводчики хорошо позабавятся, расстреливая с безопасного расстояния беззащитную, как им казалось, "танкетку". О том, что двум длинноствольным "тройкам" и трем "четверкам" противостоит всего лишь легкий Т-70, экипажи немецких машин уже были извещены и потому вовсю предвкушали веселую охоту на прячущуюся в низине "жестянку" с малоэффективной на дальней дистанции пушечкой.

Правда, русские умудрились каким-то невероятным образом подбить бронеавтомобиль командира кампфгруппы и один "Ганомаг", но… а ля гер ком а ля гер, войны без потерь не бывает. И пусть противник еще пытается огрызаться, но дни и часы его уже сочтены. И даже не часы, а минуты.

Пока танки воюют с танками, мотопехота спокойно доберется до хутора, войдет в село с юга, а потом одной решительной атакой подавит, наконец, сопротивление окопавшихся на окраине вражеских автоматчиков. Уничтожит зарвавшихся варваров. Всех до единого.

И нечего панцергренадерам ворчать по поводу не до конца разведанной обстановки — для предстоящего боя сил у них более чем достаточно. Два взвода солдат, три легкие дозорные машины, семь пулеметов, еще один тяжелый БТР с 37-миллиметровым орудием на крыше… Короче, чтобы раздавить десяток-другой русских, хватит и половины имеющегося. С лихвой.

* * *

— Ну что, посмотрим, как вы сейчас запоете, — прищурившись, пробормотал сержант, вытаскивая из правой укладки поблескивающий лаком патрон, увенчанный вытянутым, напоминающим стрелу наконечником.

С легким шелестом снаряд вошел в патронную нишу. Захлопнулась крышка. Прильнувший к прицелу танкист немного помедлил, добирая рукояткой последние миллиметры наводки, а затем…

— Ловите, гады!.. Подарок из будущего!

На первый взгляд, выстрел прозвучал почти штатно. Возможно, чуть резче, чем обычно, или чуть солиднее, но… не в этом дело. Суть в том, что облегченный, баллистически "вылизанный" снаряд вырвался из канала ствола с фантастической для танкового орудия сороковых скоростью. В два раза превышающей стандартную у бронебойных болванок и более чем в полтора — у подкалиберных.

Восемьсот с лишним метров дистанции иновременная "стрелка" преодолела за какие-то полсекунды, "позабыв" о выбранном упреждении, "спрямив" траекторию и попав в итоге не совсем туда, куда требовалось. Впрочем, фашистам это не помогло. Просто вместо лобовой части корпуса, справа, там, где водитель, снаряд угодил в башню, почти по центру.

Несколько сантиметров брони оказались слишком хлипкой преградой для скинувшего легкосплавную "шкуру" стержня. Сверхплотного сердечника из урана-238, "обедненного", лишенного практически всех своих высокорадиоактивных "собратьев". Тех, что когда-то, многие годы спустя, станут начинкой для ядерных боеприпасов — самого страшного из когда-либо примененного оружия иных времен, иных людей, иных нравов. Однако и того, что осталось, хватило за глаза.

За неуловимо короткое мгновение урановый стержень пробил германский металл, рассыпавшись по заброневому пространству яркими брызгами. Ослепительно яркими, раскаленными добела, заставляющими моментально вспыхивать мертвую сталь вражеской машинерии. И даже противопожарная система, буде она установлена на фашистской "четверке", не сумела бы погасить этот жуткий огонь, совладать с пирофорной пылью тяжелого изотопа. Короче, не прошло и доли секунды, как рванул боезапас панцера. С оглушительным грохотом, буквально расколов на части бронированный корпус, походя сметя башню, вдребезги разнеся боевое отделение вместе с моторным, вырвавшись наружу густыми снопами искр, разлетевшись по округе разодранными в клочья ошметками.

* * *

— Горит! Горит гаденыш! — прокричал в микрофон Винарский, вращая рукоять поворотного механизма, наводя орудие на следующую цель, "трешку", идущую второй слева. Правда, и на этот раз сержант взял чуть большее упреждение — выпущенный из пушки снаряд лишь мазнул по броне, уйдя свечой в сентябрьское небо. Впрочем, для остановки фашиста попадания в надкрылок оказалось достаточно и потому третьим выстрелом танкист просто добил уже обездвиженную машину.

— Минус два, Сима. Уходим на третью.

— Принято, командир.

Семидесятка вновь заурчала моторами, отходя назад и вправо, разворачиваясь всем корпусом для очередного броска. К третьей "контрольной" точке.

Увы, одним махом добраться до нее так и не удалось. Уже через пять секунд стало понятно, что ситуация не так проста, как кажется, и с переходом на новую огневую позицию придется повременить — дорогу машине преградили султаны разрывов.

— У, черт! — ругнулся сержант, глядя на вспухающий прямо по ходу движения склон. — Макарыч! Назад! Два лаптя. Вправо четверть.

— Понял.

Резко остановившийся танк качнул кормой, а затем медленно отполз метров на десять, в конце пути вновь разворачиваясь. Судя по переговорам бойцов, немецкий корректировщик тихарился где-то рядом, в развалинах, точнее, в узком проеме второго этажа полуразрушенного кирпичного здания

— Давай, командир! Оторви рогульки козлине.

— Не торопи, Сима. Дай прицелиться.

— Молчу.

Первая осколочная граната рванула на откосе фронтона, подняв пыль, осыпав землю волной каменной крошки. Для верности Винарский послал туда же второй снаряд, угодив-таки в нужный проем, окончательно обрушив конструкции стен и еле держащейся на них кровли.

— Порядок. Спекся фриц, — удовлетворенно заметил сержант, выслушав доклад Синицына. — Работаем, Макарыч. Вперед семьдесят. Стоим три.

— Есть. Работаю.

Примерно через минуту бронированная машина добралась до третьей огневой позиции, самой дальней от хутора, и командир легкого танка снова прильнул к панораме, вглядываясь во мрак за бортом. В жаркую темноту душной сентябрьской ночи, "подсвеченную" невидимыми лучами. Невидимыми человеческому глазу и… прекрасно улавливаемыми датчиками тепловизора — оптико-электронного прибора из будущего, никому, кроме пятерки бойцов, здесь пока не известного.

* * *

— Марик! Как там дела у танкистов? А то отсюда не видно, — поинтересовался летчик у Кацнельсона, затаившегося на краю села в дальнем окопе.

— Нормально у них! Двое — в труху, трое прячутся. Задал им сержант жару, аж перья летят.

— ЗдОрово! А справа что?

— Не разобрать. Там пыль сплошная.

— А чего в прицел не глядишь? — встрял в разговор Синицын.

— Так пыль же, — обиженно отозвался боец.

— ЧуднО. Нам-то она не мешает.

— У вас приборы серые, а у меня зеленый, с подсветкой. Не помнишь что ли? Антоха же объяснял, что…

— Понятно, — перебил Марика лейтенант. — Но ты всё ж попробуй, может, чего разглядишь.

— Ладно. Сейчас, — отозвался красноармеец, прикладываясь к ПНВ, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть в мутной пелене за селом — Вроде чот мелькнуло… Ага, точно. Есть. С той стороны идут.

— Кто? Сколько?

— Черт его знает… Машина, кажись. Или две… Нет, бронетранспортер. И мотоциклы еще. Наверно, с юга хотят зайти, чтоб через хутор.

— Достать сможешь?

— Попробую.

Грохнул винтовочный выстрел, а через пару секунд еще один.

— Ну что? Попал?

— Не. Мимо, — разочарованно произнес Марик. — Далековато. Всё в молоко уходит.

— Жаль, — пробормотал летчик. — Ну что ж, будем их здесь дожидаться.

— А может, сами их шуганем? Прямо на хуторе. Заскочим, постреляем чуток и обратно, — предложил внезапно Синицын.

— Не стоит, — немного подумав, ответил бойцу лейтенант. — Наша задача время тянуть. Как можно дольше. Так что… Давай-ка, Марик, перебирайся поближе к нам. Тут рядом окопчик есть, хороший, с отнорками. А мы с Гришей прикроем.

— Понял, товарищ лейтенант. Уже бегу.

Сменившийся ветер опять погнал дым в сторону хутора, и потому Марику пришлось малость поторопиться, чтобы добраться незамеченным до спасительной щели в земле.

Пока он бежал, от села несколько раз хлопнули карабины. Однако ж боец успел. Нырнув в длинный окоп, он выставил наружу трехлинейку и быстро пальнул в ответ, даже не заморачиваясь прицеливанием. Микоян с Синицыным моментально поддержали Кацнельсона огнем, полоснув из трофейных МП по темным развалинам. Привычно простучал пулемет комиссара.

— Нормально всё? Не зацепили? — спросил летчик, когда стрельба вновь утихла.

— Всё хорошо, — откликнулся Марик, перезаряжая обойму. — Патроны есть. К бою готов.

— Успеешь еще навоеваться, — усмехнулся лейтенант, тоже меняя магазин в автомате. — А пока, мужики… сидим, наблюдаем, ждем. Стреляем, только если увидим кого. Но без спешки, нам главное сейчас — удержать фрицев, чтобы сюда не лезли. Понятно?

— Понятно, товарищ лейтенант… Наблюдаем, ждем.

* * *

Двадцатидвухлетний Курт Нойманн воевал уже третий год. И хотя призвали его еще в феврале сорокового, однако в большие чины он так и не выбился. Даже гефрайтора не сумел получить, вечно кто-то обходил рядового на повороте. Впрочем, сам Курт по этому поводу не слишком переживал, поскольку карьеру выстраивать не стремился, а все мечты его сводились к одному: отслужить сколько потребуется, дождаться конца войны, а потом…

В июне 42-го заряжающий немецкой "четверки" присмотрел для себя очень неплохое местечко километрах в ста от Ростова. На берегу реки, среди заливных лугов, с живописной рощицей между холмами, в окружении яблоневых садов и густых, колышущихся волнами трав, тянущихся чуть ли не до самого горизонта. Да уж, землица для пашни там была хороша, сплошной чернозем, тучный, жирный. Плюс пара деревенек рядом, что вполне подходили для размещения "крепостных" герра Ноймана — будущего хозяина этих мест. Недаром ведь фюрер обещал каждому сражающемуся на Восточном Фронте по собственному поместью, и чтобы размером не меньше сотни гектар, да работников из местных в достатке, дабы хватило их для обработки плодородной русской равнины.

Папаша Курта, потомственный бауэр Хайнц Нойманн год с лишним назад примерно так и напутствовал своего приехавшего на побывку сына: "Воюй, сынок, доблестно. Не забывай родных, присылай почаще посылки. И гляди там, присматривай, что где. А то говорят, хоть и много в России земли, но на всех может и не хватить. Так что ты давай постарайся, подсуетись, где надо и если что. Сам знаешь, нам, Нойманнам, давно пора в большие хозяева выходить. Третий век уж пошел. Пора…"

И действительно, вот уже больше двухсот лет прошло с тех пор как Фриц, трижды прапрадедушка Курта, тезка самого Фридриха Великого, попался последнему на глаза… Ну то есть, конечно, не ему самому, а вербовщикам отца Старого Фрица — прусского короля зольдатенкёнига Фридриха Вильгельма. Но, тем не менее, факт налицо — с тех самых пор и идут младшие и средние сыновья семейства Нойманнов в гренадеры, чтобы получать звонкую монету из рук истинных властителей фатерланда. Сначала — королей, потом императоров, а теперь, вишь, и до фюрера дело дошло. А что, он парень, по всему видать, хваткий, недаром вся Европа под Германию нынче легла и даже не пискнула. С овечьей покорностью отдалась на милость тех молодцов, что служат сейчас Рейху и фюреру. Верно служат и потому законно пользуются плодами побед. Как и положено настоящим арийцам — без жалости и сантиментов. "Горе побежденным", как, помнится, деревенский пастор едва ли не в каждой проповеди повторял, цитируя кого-то из великих. Что ж, с этим Курт был целиком и полностью согласен. Так же как и другие камрады из славной 16-й танковой дивизии Вермахта, в конце августа прорвавшейся к Волге севернее Сталинграда и омывшей, наконец, в этой русской реке горячую броню своих танков…

Когда в сороковом дивизия еще только формировалась, высокого и рослого Курта определили в отряд снабжения на весьма "почетную" должность подносчика боеприпасов. Со своими обязанностями немного, по мнению сослуживцев, туповатый, но не обделенный силушкой рядовой справлялся неплохо, ловко перекидывая тяжелые снарядные и патронные ящики куда скажут, и потому в январе 41-го Нойманна "повысили" — перевели в "учебку", а спустя несколько месяцев — в боевую часть, во 2-й танковый полк. Видимо, командование просто решило в очередной раз проверить истинность поговорки "сила есть — ума не надо" на примере бравого гренадера, назначив его заряжающим в один из недавно сформированных танковых экипажей.

Сам же Курт по этому поводу лишь глубокомысленно заявил (в отправленном на родину письме): "Буду теперь на танке кататься. Он как трактор, только с пушкой. А еще командир сказал, что все девки теперь мои". Вот так и попал рядовой Нойманн в экипаж Дитера Ланге, бывшего докера из вольного города Данцига, начинавшего карьеру в полку унтером-офицером и дослужившегося к сентябрю 42-го до обер-фельдфебеля.

…Весь сегодняшний день танкистов "гоняли" как проклятых. То к Бородкину перебрасывали, то к Конному, то на правый фланг, то в центр, затем опять к Конному, где они, прячась за горящим на путях эшелоном, с упоением расстреливали появляющиеся на железнодорожной насыпи русские тридцатьчетверки. Вообще-то Курт не был в восторге от такого времяпрепровождения — полторы-две сотни снарядов за сутки он точно перекидал. Сначала из машин снабжения в танк, потом из укладки в камору орудия. Аж руки затекли, не говоря уж о пояснице и шее, которую беспрестанно "намыливал" ему наводчик Клаус, злой мекленбуржец-ефрейтор с много чего говорящей фамилией Циммерманн (нем. — "плотник"). Впрочем, дело свое ефрейтор знал хорошо, раз за разом вколачивая снаряды в противников, будто и впрямь уподобившись плотнику, вбивающему здоровенные гвозди в неструганную доску. После того боя Курту хотелось просто отдохнуть, выбраться из душной, провонявшей гарью и потом коробки, упасть на траву и расслабить, наконец, свои донельзя уставшие члены.

Увы, отдохнуть экипажу "четверки" так и не дали. Длинный и трудный день 18 сентября всё не кончался и не кончался. Поздним вечером или, скорее, ночью их танк вновь включили в пожарную команду — сводный взвод из пяти машин, возглавляемый лейтенантом Полански, хмурым австрийцем из 3-го батальона. В составе мотопехотной кампфгруппы отряд направили к Подсобному Хозяйству уничтожать каких-то вконец обнаглевших русских, прорвавшихся в потемках к селу и даже успевших разгромить целую батарею противотанковых пушек…

* * *

— Курт, снаряд, — злобно прошипел наводчик, пиная ногой задумавшегося о чем-то Нойманна. Очнувшийся Курт всунул унитар в орудийный приемник и прильнул к правому смотровому прибору, надеясь разглядеть ожидаемый результат выстрела — подбитую танкетку русских. Громыхнуло орудие. Через секунду почти в километре от танка вспух фугасный разрыв.

— Нойманн, дубина! — тут же заорал Циммерманн. — Какого дьявола!? Тебя ж бронебойный просили!

— Пруссак тупоголовый, — процедил сквозь зубы расположившийся у командирской башенки Ланге. — Давай следующий, придурок!

Пристыженный Курт вынул из укладки нужный снаряд и воткнул в камору набитую порохом чушку. По ушам снова ударило. Следующий "подарок" улетел в сторону хутора. На этот раз правильный, бронебойный. А затем…

— О, майн готт, — ошарашено пробормотал обер-фельдфебель. — Феттеля подбили.

Нойманн глянул через прибор налево и обомлел. Крайний, идущий на фланге танк унтера Ханса Феттеля на самом деле оказался подбит. И не просто подбит — горел ярким пламенем. Хоть Курт и не обладал сильно развитым интеллектом, но азы всё ж таки помнил. Не мог легкий танк русских, никак не мог достать их на таком расстоянии, да и еще и пробить из своей хлипкой пушченки прочную броню германского панцера. Однако ж и достал, и пробил. Сжёг дотла крупповскую машину.

А через десяток-другой секунд рвануло уже совсем близко.

Следующим невезунчиком выпало стать экипажу соседнего танка, "трешки" саксонца Вебера, ползущей метрах в пятидесяти левее панцера Ланге. От попадания вражеского снаряда машину бедолаги Вебера буквально разорвало на части. На тысячи мелких осколков, моментально обстучавших броню родной Курту "четверки". Уши у заряжающего заложило, а по спине неожиданно потек холодок. Противный, мерзкий, постепенно спускающийся всё ниже и ниже, сковывая льдом внезапно намокшую задницу, а потом уходя еще дальше, вниз, к мозолистым пяткам. Вместе с душой. Обделавшейся от накатившего страха. Почти потустороннего ужаса от осознания неизбежного. Того, что ей еще предстоит испытать. В самом ближайшем будущем.

За пятнадцать минут минут боя от взвода остался всего один танк. Танк, в котором, томясь ожиданием, шаря дрожащими пальцами по металлу покоящихся в укладках снарядов, тихо паниковал заряжающий Нойманн.

К машинам Феттеля и Вебера, уничтоженным в начале сражения, добавились еще две. Третьей попавшей под раздачу оказалась "четверка" командира отряда лейтенанта Полански. Как она взорвалась, Курт не видел — хватило услышанного. Ударившего по барабанным перепонкам грохота, пробившегося сквозь шлемофон и гул танкового мотора. А спустя еще пять минут огненная стрела вонзилась в панцер унтер-фельдфебеля Краузе, попытавшегося спрятаться за полыхающим остовом коллеги. Разинувший рот, но так и не сумевший до конца поверить в реальность происходящего Нойманн успел разглядеть лишь конечный этап. Стремительный росчерк вражеского снаряда и… и всё! Всё!!! Кончено! Точка! Не прошло и секунды, как танк старины Вальтера разнесло на куски. Так же как и трех его ближайших собратьев чуть раньше. Внутренним взрывом.

— Да что у них там!? Гаубицы на прямой наводке стоят!? — фальцетом проорал со своего места радист. Почти провизжал. С раздирающим душу отчаянием.

— Заткнись, Фогель! — осадил паникера Ланге. — Карл, вправо возьми. Там лощинка хорошая.

— Яволь, — буркнул эльзасец Шмидт, немногословный мехвод "четверки", уводя панцер к гряде, туда, где можно было укрыться от несущих смерть русских "болванок" и хотя бы на время перевести дух, изрядно упавший к тому моменту у всего экипажа. Опустившийся, грубо говоря, ниже опорных катков пока еще целой машины.

Однако спастись от врага немецким танкистам так и не удалось. Извилистый овражек минуты через три вывел их на северо-восточную окраину хутора. И хотя земляной бруствер хорошо прикрывал "четверку" со стороны села, русские каким-то невероятным образом умудрились определить ее точное месторасположение. Увы, никто из находящихся в германском танке не знал, что выхлоп от пыхтящего дымом мотора выдает их всех с головой. Светлыми бликами отражаясь на экране встроенного в перископ Т-70 тепловизора.

Причем, как вскорости выяснилось, размышлять о смысле жизни русский наводчик вовсе не собирался. Так же, как и долго прицеливаться. Он просто пальнул из пушки. С четырехсотметровой дистанции. Прямо через овражный склон, не ставший помехой для разогнанного до полутора километров в секунду снаряда.

Впрочем, немецкому экипажу опять повезло. Правда, не всем.

Вражеская болванка всего лишь скользнула по башне, уйдя рикошетом в сторону, но наблюдающему за обстановкой Ланге хватило и этого — "поймавший" осколок фельдфебель грузно осел на дно боевого отделения.

— Снаряд, Курт! Снаряд! — спустя пять секунд вновь заорал Циммерманн, раньше других осмысливший произошедшее и пытающийся теперь докричаться до оставшегося в живых Курта.

Однако Нойманн не слышал заменившего командира наводчика — слова Клауса пролетали мимо ушей. Расширившимися глазами заряжающий германской "четверки" смотрел через прибор на медленно выползающий из своего укрытия русский танк. Бледное, окутанное призрачным огнем чудище неторопливо поворачивало ствол в поисках новых жертв. И целью его сейчас был именно он, рядовой Нойманн, и именно ему предназначался последний в этой битве снаряд.

— Снаряд! Нойманн! Кретин! Снаряд давай!

Курт не обращал никакого внимания на вопли слетевшего с катушек наводчика. Курт просто молился. Шептал под нос первые пришедшие на ум слова, строчки из откровений древнего богослова:

— И я взглянул… и вот… конь бледный… и на нем всадник, которому имя "смерть"… и ад следовал за ним…

И в тот же миг Курт, наконец, осознал себя. Понял, кто он и кем должен стать. Он должен стать Лотом, праведником, спасшимся от пролитого на Содом и Гоморру огненного дождя из серы и пепла. Он должен выжить! Любой ценой!

С силой толкнув посадочный люк, Курт вывалился в открывшийся сбоку проем, скатился по броне и сломя голову метнулся к пологому склону неглубокой лощины.

Ударная волна от взорвавшегося через четыре секунды танка швырнула рядового на землю. Опрокинула, протащила несколько метров и… потерявший сознание Нойманн рухнул в какую-то щель. Точнее, в воронку, случайно подвернувшуюся под ноги, образовавшуюся здесь еще днем после короткого авианалета русских Илов и Пешек…

* * *

Курта Нойманна обнаружили утром. Советские пехотинцы, прочесывающее изрытое снарядами поле на предмет трофеев и пленных.

— Командир, там, кажись, фрицы засели, — крикнул один из бойцов, услышав негромкое бормотание из полузасыпанной ямы. — Может, гранату туда?

— Я те дам гранату, — ответствовал красноармейцу седоусый сержант, командир стрелкового отделения. — Нут-ка, проверь по-быстрому, кого там еще черти вынесли? Токмо сторожко проверь, носом сразу не суйся.

— Ага. Понял. Проверю.

Боец подобрался поближе.

— Am Anfang schuf Gott Himmel und Erde… Und Gott sprach: Es werde Licht! und es ward Licht [1], - тихо доносилось из ямы. — Nachdem sich keine zehn Gerechten in der Stadt fanden und sie deshalb dem Untergang geweiht ist… wollen die Engel ihn und seine Familie vor dem Untergang retten und schicken sie aus der Stadt… [2]

— Фриц тут, товарищ сержант. Один. Чокнутый.

— А ну, дай и я гляну, — произнес сержант, подходя к воронке. — Ишь ты, здоровый какой.

На дне ямы и впрямь сидел немец в ободранной форме танкиста. Сидел, уставившись в одну точку, раскачиваясь из сторону в сторону, обхватив голову руками, едва слышно бубня себе под нос:

— Da ließ der HERR Schwefel und Feuer regnen von Himmel herab auf Sodom und Gomorra und kehrte die StДdte um und die ganze Gegend und alle Einwohner der StДdte und was auf dem Lande gewachsen war… [3]

— Чего он там такое балакает? — поинтересовался еще один подошедший к воронке красноармеец. — Ругается чтоль?

— Да не. Кажись, молится, — ответил первый боец, закидывая за спину автомат. — Эй, фриц! Хенде хох, тебе говорят. Давай выползай отсюда. Цурюк, по-быстрому.

— Не слышит, — констатировал командир отделения. — Ладно. Тащите его наверх.

Где-то через минуту немецкого танкиста всё же вытянули наружу. С трудом, матерясь и ежесекундно сплёвывая:

— Ох, тяжелый попался гад. Да еще обосравшийся… Давай, шевелись, скотина фашистская!

Однако фриц и вправду ничего не слышал. И совершенно искренне не понимал, кто эти люди и что им от него надо. Безумным взглядом обвел он усеянное обломками поле и снова забормотал. Скороговоркой, сгорбившись, не обращая внимания на текущие по лицу слезы и сопли:

— Das hЖllische Feuer verschlang verfluchte Stadt… Siegfried… Niblungens Schwert… der strafende Arm des Himmels… der Speer der Vergeltung… [4]

— Куды его? — спросил первый красноармеец.

— В дурку, — тут же хохотнул второй.

— Куды, куды, — проворчал сержант, брезгливо поморщившись. — В тыл, куды же еще. Там разберутся…

-------

[1] В начале Бог сотворил Небо и Землю… И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

[2] После того как не нашлись в городе десять праведников и потому обречен был город на гибель… захотели ангелы его и семью его от гибели охранить и прочь отправить из города…

[3] И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли…

[4] Адский огонь поглотил проклятый город… Зигфрид… меч Нибелунгов… карающая десница… копье возмездия…

-------

* * *

…Со страшным звоном внизу что-то загремело, заскрежетало, а воздух внутри машины внезапно наполнился запахом жженой резины. Или картона.

— Черт! Сима, с движками что?

— Поршня выбило. Клин. Масло… масло йок. В общем, всё, накрылась телега, и часа не прошло.

— Э-э-эх! Не вовремя, — зло прошипел Винарский и разразился длинной тирадой. Исключительно нецензурной, обращенной неизвестно к кому.

— Ну что, выбираемся? — грустно поинтересовался Макарыч, когда командирский запал иссяк.

— Погоди-ка, Макарыч, погоди, — переведя дух, тихо ответил сержант, прильнув к панораме. — Значит, так. Ты наружу, к тридцатьчетверке дуй. А я пока тут побуду, приборы еще работают. И пулемет целый.

— Да как же…

— Это приказ, Сима, — отрезал командир. — Только автомат возьми. Может, удастся еще чуток протянуть. А я… я вас отсюда прикрывать буду. И всё, блин, не спорь. Давай. С богом.

— Ох, мать моя женщина! — прокряхтел мехвод с каким-то лихим отчаянием и, подхватив ППШ, нырнул в открытый проем переднего люка. — Ни пуха, командир!

— К черту, Сима. К черту.

Уткнувшись в прицел, сержант завертел рукоять наводки, разворачивая башню в сторону появившейся из-за домов угловатой коробки полугусеничного БТР. Пылал жаром раскаленный казенник орудия, болели обожженные руки. Однако танкист о боли не думал. Он просто делал свое дело. То, которому его учили. Лишь чертыхался с досадой об упущенных возможностях и редкостном невезении. О тех самых случайностях, которые, как всегда — неожиданно. И в самый неподходящий момент.

"От ты ж, ёшки-матрёшки! А ведь так всё хорошо начиналось!"

Действительно, до последней минуты всё шло хорошо. Не просто хорошо — замечательно. Остовы вражеских танков догорали за дальней околицей. Всего девять снарядов и такой удивительный, фантастический результат. Пять едва ли не распыленных на атомы бронированных фашистских монстров. Кому рассказать, не поверят.

Увы, всё это уже в прошлом. Будто и не было ничего.

После уничтожения пятого, и последнего, панцера Винарский решил подвести машину ближе к селу. Пару минут назад фрицы всё же сподобились организовать контратаку со стороны хутора. А еще через какое-то время сработала минная ловушка, устроенная лейтенантом в окопах. Громыхнуло там довольно серьезно — слышно было даже сквозь броню и матерчатый танкошлем. Затем от домов ударили вражеские МГ, прижимая советских бойцов к земле, не давая ответить огнем. Пришлось влепить туда четыре подряд осколочных.

Две пулеметные точки удалось подавить. Те, что на левом фланге. А потом… Потом отказало орудие. Заело накатник и, видимо, повело ствол. По крайней мере, гильзу из канала сержант выковырять так и не смог — застряла напрочь, только руки обжег.

Дальше — больше. Едва-едва успели добраться до тридцатчетверки, как заглохли моторы. Оба. Без шансов на повторный запуск. Так что теперь оставалось одно. Превратить семидесятку в неподвижную огневую точку и работать по фрицам из ДТ. Пока патроны не кончатся. Жаль только, прикрыться нечем — место голое, просматривается со всех направлений…

* * *

Сильный глухой удар в правый борт отозвался звоном в ушах. Боевое отделение озарилось вспышкой. Яркой, почти ослепительной. В грудь несильно толкнуло, а затем по ноге потекло что-то противное, липкое, теплое. "Это я что, обоссался что ли? Или того хуже, обгадился?" — первая пришедшая в голову мысль отчего-то рассмешила сержанта. Ощупав рукой штаны и поняв, что это всего лишь остатки масла из пробитого двигателя, он только и смог, что нервно расхохотаться, вновь приникая к экрану тепловизора. Смахивая с груди увязший в бронежилете осколок.

"Спасибо… Леся".

В перекрестье прицела маячила туша немецкого бронетранспортера. Танкист коротко выругался, кляня себя за то, что не сумел рассмотреть главного. Противотанкового орудия в кузове тяжелого "Ганомага". Калибром всего 37мм и, тем не менее, оказавшегося способным пробить бортовую броню семидесятки. Зря, выходит, он поливал свинцом смотровые приборы и щели — по крыше надо было бить, пока БТР еще не успел развернуться. Теперь же укрывшиеся за орудийным щитом фашисты могли не опасаться пулеметной стрельбы. Ну или почти не опасаться.

К тому же, как выяснилось, беда не приходит одна. Огрызнувшись очередью на пять-шесть патронов, ДТ неожиданно замолчал, не то поврежденный случайным осколком, не то просто перегревшись, выйдя из строя от жара спаренной с ним сорокапятки.

— Мать! Мать! Мать!

Вроде и диски еще остаются, пара, как минимум, и броня на башне цела, и приборы пока работают, но… воевать-то нечем. Один лишь наган в кобуре. "Ага, чтобы застрелиться".

Хлопнув со злостью по ствольной коробке, сержант сплюнул и быстро переместился к командирскому перископу, желая оценить обстановку, прикидывая шансы. Соображая, как лучше выбираться из танка и что теперь делать с приборами. "Секретными" приборами из далекого будущего. Однако, едва взглянув на экран, понял, что ни шансов, ни времени у него не осталось.

Фрицы прекратили возню возле установленного на БэТээРе орудия, кто-то махнул рукой и…

"Ну да. Сейчас дернут за веревочку, башенка моя и раскроется. Как орешек. Как семечко".

Чуть сощурив глаза, танкист устало вздохнул, готовясь к неизбежному. Глядя смерти в лицо. И уже ни на что не надеясь.

Забыв, что надежда умирает последней.

Правее "Ганомага", метрах в двадцати от него, мелькнула какая-то тень. Смутно знакомая. Поднявшаяся из окопа. Метнувшаяся навстречу врагу. Вскинувшая руку в броске. И вновь рухнувшая на землю.

А спустя секунду прозвучал взрыв. Гулкий хлопок залетевшей в кузов гранаты. Противотанковой. Фугасной.

— Лейтенант! Молодчага! Так их, гадов! Всмятку! — заорал сержант, не в силах сдержать внезапно нахлынувшую на него эйфорию. — Черт, как же ты вовремя, лейтенант… Лейтенант… Володя… ты как там? Живой?

Однако летчик не откликался. Похолодевший от нехорошего предчувствия танкист резко скомандовал в микрофон:

— Марик, Гриша! Быстро к лейтенанту. Не отзывается он, ранен, похоже, — и, дождавшись подтверждения бойцов, пояснил задачу. — Вытаскивайте его по-быстрому и к танку… Давай-давай, шевелитесь, черти. Как хотите, но найдите мне его. Любой ценой.

Отдав приказ, сержант помедлил немного, буквально секунду, соображая, стоит ли пытаться сделать что-то еще. Что-то полезное, нужное. Например, снять поврежденный ДТ со спаренной установки или продолжить наблюдение за полем боя.

Сомнения разрешились относительно быстро и просто. Погасшими экранами ПНВ. "Всё, кончилась техника. Теперь только наружу". Толкнув тяжелую крышку, Евгений ловко выскользнул из башенного люка, мячиком скатился с брони и метнулся под защиту застывшей поблизости тридцатьчетверки. Даже не заметив и не почувствовав, как осыпается гарнитура ПУ, исчезает наброшенный на тело бронежилет, как щелкает в голове некий тумблер. Неведомый переключатель, запускающий странный никому неизвестный процесс. Таинственный, вычищающий из памяти все "лишние файлы". Биты информации. Крупицы знания. О прошлом, которое… в будущем. Сведения о всего лишь нескольких часах. Тех самых, в которых радость побед и горечь поражений. Новые друзья. Новые враги. И та, что навсегда теперь останется в наглухо стертом обрывке. Махоньком кусочке невидимой ленты, выдранном с корнем. Из жизни. Из сердца.

* * *

Установленные на растяжках "запалы" сработали как положено. И практически одновременно, сразу в обеих траншеях.

Хлопки двух гранат слились в один, потерявшись в гулком грохоте фугасных разрывов. Земля буквально вздыбилась от мощного удара сотни с лишним кило тротила и пороха. Так, будто в немецкий окоп угодил снаряд из морской двенадцатидюймовки. Тонны перемешанного с глиной песка взметнулись ввысь на добрый десяток метров. Разлетаясь комьями по округе. Накрывая развороченную в хлам артиллерийскую позицию плотным облаком серовато-белесой пыли — такой, по крайней мере, она выглядела на экране переносного тепловизора.

Лейтенант потряс головой и несколько раз прижал ладони к ушам. Судорожно сглатывая, с трудом вталкивая в пересохшую гортань внезапно сгустившийся воздух. Пытаясь восстановить слух и дыхание.

— Вот это да! — спустя пять или семь секунд прозвучало в наушниках.

— Это точно, — согласился с Синицыным Марик. — Жахнуло, так жахнуло.

— Нормально жахнуло, — пробурчал летчик, выглядывая из укрытия. — По плану. А теперь смотрите в оба. Сейчас полез…

Договорить он не успел. От села ударили пулеметы, а на правом фланге замелькали хорошо различимые в ПНВ фигурки врагов. Немецкие пехотинцы по одному выскакивали из-за развалин. Сразу кидаясь на землю, а затем перебежками стараясь подобраться ближе к окопам. Впрочем, лезть в траншеи они пока не пытались, видимо, помня о том, что случилось с предшественниками, решившими воспользоваться ходами сообщения и нарвавшимися в итоге на "мины". И потому "нынешние" фрицы двигались поверху, прикрываясь лишь невысоким земляным бруствером в тылу разгромленной батареи. И даже ракеты в ночное небо не запускали, вероятно, надеясь на темноту. По незнанию. Не ведая о том, что все их телодвижения прекрасно отслеживаются вооруженными "ночной" оптикой красноармейцами.

Примерно через минуту вражеские пулеметчики прекратили огонь, опасаясь зацепить своих, а осмелевшие гренадеры рискнули, наконец, подняться во весь рост и рвануть через траншеи к застывшей невдалеке тридцатьчетверке. Готовя гранаты, полагая, что именно там располагаются основные силы противника.

— Бей! — коротко скомандовал лейтенант.

Кинжальный огонь за считанные секунды остановил атакующий порыв фрицев.

Огонь в упор. Из трех стволов. Двух трофейных МП и одной трехлинейки. А чуть погодя к бою присоединился ДТ комиссара. Негусто, конечно, но на столь короткой дистанции фашистам хватило и этого. Те, кто выжил, моментально залегли, огрызаясь лишь отдельными выстрелами. Наугад, ориентируясь только по звуку. Потом, секунд через двадцать, противник попробовал обойти советские позиции с флангов при поддержке вновь оживших, палящих по площадям машиненгеверов. Однако и этот хитрый маневр закончился неудачей. Точнее, полным фиаско.

Сначала Кацнельсон удачно зашвырнул единственную оставшуюся у него "феньку" на левый край, туда, где скопились самые резвые, желающие быстро перепрыгнуть траншею. Потом он же, потратив всего три патрона, уполовинил пытающихся проползти по тому же маршруту. Затем Микоян с Синицыным несколькими очередями охолонили горячие головы, прущие через кусты и пелену еще не осевшей от недавнего взрыва пыли… Точку в этом эпизоде сражения поставил легкий Т-70. Четырьмя осколочными по северо-восточной окраине хутора, подавив бьющие из-за руин пулеметы.

Впечатленные появлением танка фрицы тут же поспешили ретироваться, отойдя метров на триста назад, под прикрытие земляных отвалов и стен полуразрушенных сельских строений.

* * *

— Как мы их!? — радостно прокричал Марик, передергивая затвор и посылая очередную пулю вслед отступающим в беспорядке врагам.

— Рано радуешься, — осадил его лейтенант, спуская с небес на землю. — Патронов у тебя сколько осталось?

— Десять… Ой, нет, девять, — виновато ответил красноармеец.

— Вот то-то и оно!

— У меня полдиска, — не дожидаясь приказа, доложился Синицын. — А "шмайсеры" всё, кончились.

— Эм пэ сорок, — машинально поправил бойца Микоян, отбрасывая в сторону заклинивший немецкий трофей.

— Что?

— Да нет, ничего, — вздохнул лейтенант. — Я просто думаю, что надо бы за оружием сползать. Пока не стреляют.

— Давайте я, — тут же предложил Гриша.

— Нет, — остановил его летчик. — Сначала я. Ты следующий. Потом Марик. Если что, прикроем друг друга.

— Понятно… Есть.

Выбравшись из своей "стрелковой ячейки", лейтенант внимательно осмотрелся, поправил противогазную сумку, замер на миг, а затем, коротко выдохнув, рванул к горящим домам. С "низкого старта", вокруг кустов, целя в ближайшую от траншей воронку. Чтобы уже через десять секунд буквально влететь в неглубокий окопчик с осыпавшимися землей краями. Переводя дух, без сил опускаясь на дно этой не слишком приметной со стороны хутора "ямки". Прикрытой травяным склоном и небольшой насыпью, напоминающей кучу ссыпанного с телеги песка.

А спустя еще пять секунд, услышав в ПУ отчаянный мат танкистов, летчик попросту сплюнул и выругался. Прямо в эфире. Не скрывая эмоций. Поскольку хорошие новости, увы, кончились. Вместе с вышедшей из строя сорокапяткой и заглохшими танковыми моторами.

Глухой рокот, раздающийся откуда-то справа, и ударивший по ушам пулеметный лай заставили лейтенанта высунуться на миг из укрытия. Увиденное не обрадовало. Всё оказалось гораздо хуже чем можно было предположить.

Выползший из-за развалин "Ганомаг" медленно двигался вдоль окопов, поливая из пулемета замершую на левом фланге семидесятку. Вражеские пехотинцы мелькали позади полугусеничной машины, прикрываясь ее бронированным корпусом. Впрочем, как вскоре выяснилось, советский танк всё-таки не пожелал стать для врага просто мишенью, ответив огнем из ДТ, отсекая спешенных фрицев от БэТээРа.

"Ох, ё, — похолодел лейтенант, глядя как фашисты заряжают установленное в кузове бронетранспортера орудие. — Сейчас. Сейчас пальнут суки!"

Руки же тем временем сами делали то, что положено. Выуживали из сумки "Ворошиловский килограмм" и вкручивали в гнездо один из запалов.

"Только бы он сюда подошел… Только бы подошел… Ну!? Давай же, сволочь! Давай! Ближе!"

И будто услышав желание летчика, немецкий водитель внезапно остановил "Ганомаг" прямо напротив воронки, всего в двадцати шагах от нее. А затем…

Громыхнуло вражеское орудие. Бронебойный снаряд ударил семидесятку в борт в районе переднего двигателя. "Черт! Неужто убили сержанта?" — ужаснулся летчик. Как это ни странно, но сержант отчего-то казался Володе прямо-таки неуязвимым бойцом, которого ни пуля, ни штык не берут.

"Живой. Везучий чертяка!" — мысленно порадовался летчик за командира Т-70, когда через пару мгновений советский танк огрызнулся очередью из ДТ. Вот только радовался Володя недолго — ведь по всему выходило, что через несколько секунд везенье танкиста должно было закончиться. Вместе с очередным вражеским выстрелом. "Если только…".

Ну да. Надо-то ведь совсем немного. Совсем чуть-чуть. Нужно всего лишь успеть. Успеть подняться. Сделать три шага вперед. Размахнуться. Широко, от души. И просто метнуть гранату. Фугасную РПГ-41. Это ведь так просто. Почти как на учениях.

…С ошарашенным видом летчик стоял на одном колене и смотрел на весело полыхающий, превращенный в металлолом БТР, слыша лишь звон в ушах. И не слыша ни запросов сержанта в ПУ, ни треска очередей сразу трех пулеметов, ударивших от села. Ударивших наугад, в темноту. Но, тем не менее, зацепивших цель. Случайно зацепивших.

Две пули вонзились в бок, еще одна впилась в руку. Колени неожиданно подогнулись, и лейтенант грузно осел на землю, удивляясь, отчего это так голова кружится и ноги не держат, будто пьяный совсем. Боль пришла позже. Резкая, рвущая, заставляющая грызть зубами ворот, чтобы только не заорать, не заскулить, не завыть, не завопить благим матом. А вместе с болью пришло понимание, что всё, кажется, всё — отбегался. И сразу же: "Живым не дамся". Тепловизор куда-то исчез вместе с противогазом, рассыпалось прахом и переговорное устройство. Но летчик этого не заметил. Протянув здоровую руку к поясу, он попытался расстегнуть клапан на кобуре. Но не смог, поскольку тот уже был расстегнут. И не просто расстегнут, а оторван. И что еще страшнее, ТТ, его родной ТТ со звездами на щечках рукоятки, холодящий металлом пальцы, заряженный и готовый к бою, исчез. По всей видимости, банально выпал из кобуры и затерялся в густой траве, пока хозяин пытался руководить боем, минировал траншеи и бросал "Танюшки" во вражеский БТР.

"Черт! Черт! Черт! Даже застрелиться нечем!" — потеря личного оружия привела лейтенанта в совершеннейшее отчаяние. — "Идиот! Дурень! Лопух!.. Хотя… м-ма-а-ать, граната же есть!"

Граната лежала в подсумке с левой стороны и, чтобы достать ее, пришлось переворачиваться набок и, стиснув зубы и шипя от боли, нашаривать "эфку", стараясь не сорвать раньше времени предохранительное кольцо.

Секунда, другая. Ребристая Ф-1, наконец, легла в потную ладонь, и лейтенант тут же, почти не раздумывая, подтянул гранату ко рту, чтобы попытаться вытянуть чеку зубами. Увы, иного способа поставить "эфку" на боевой взвод летчик не видел. Однако и эта задачка оказалась ему не по силам. Зубы крошились, срывались и никак не желали цепляться за скользкое, удобное для пальцев, но не для зубов, колечко. В итоге пришлось цеплять чеку за ременную пряжку. И лишь тогда, после пары неудачных рывков-попыток, проблема с гранатой всё же решилась. Отлетевшим кольцом с усиками и зажатой пальцами скобой запала.

Облегченно выдохнув, летчик перекатился обратно, на спину. Перекатился и тут же снова чуть не заорал, ткнувшись простреленной рукой, точнее, локтем, в какой-то сучок.

Заполонившая сознание боль неожиданно вернула слух. Но в то же время и помешала. Помешала отследить обстановку. И заметить выскочившего из-за кучи песка вражеского солдата. И еще парочку с другой стороны. Первый немец вскинул карабин, но выстрелить не успел, согнувшись пополам и рухнув на землю. Винтовочная пуля отбросила фрица от лейтенанта, однако двое других не успокоились, а попытались подобраться поближе, метнувшись вперед, не обращая внимания на ударившую по ним автоматную очередь. Впрочем, тут же и заглохшую. И только когда по бугорку и кустам от хутора полоснул пулемет, летчик всё же опомнился, приподнимая голову и вглядываясь в мельтешение неясный теней, подсвеченных близким пожаром. Поздно. Приклад, летящий в лицо — последнее, что смог увидеть лейтенант перед тем, как наступила темнота. Полная и окончательная. Выкатилась из разжавшихся пальцев граната. Щелчок запала Володя уже не услышал.

* * *

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, товарищ… — несколько раз повторил в микрофон Марик. Ответа не было, в наушниках звучал лишь треск помех да на самом пределе слуха проскальзывали какие-то неясные отголоски. Тихие шорохи, хрипы, шипение.

— Холмик за кустами видишь? Он вроде оттуда бросал, — отозвался через некоторое время Гриша.

— Вижу.

— Тогда вместе давай. Ты слева, я справа.

— Давай, на раз-два.

Выждав секунду-другую, бойцы рванулись вперед, к небольшому бугорку, уже не пригибаясь, стараясь побыстрее преодолеть чахлый кустарничек. Рванулись туда, где, по мнению Синицына, и должен был находиться лейтенант. Лейтенант, воспользовавшийся, наконец, своей "карманной артиллерией".

Однако до цели они так и не добрались.

— Немцы! — крикнул внезапно Гриша, бросаясь на землю.

— Где? — не понял друга Кацнельсон, вытягивая голову, пытаясь рассмотреть, что там, впереди. Увы, напарник не ответил. Озадаченно потерев ухо, Марик как-то сразу и не сообразил, что гарнитура ПУ больше не стягивает голову. И еще больше поразился тому, что, приложившись к прицелу винтовки, совсем ничего не увидел. Почему? Исключительно потому, что "продвинутый" ПНВ внезапно исчез, растворился, рассыпался, оголяя самый обычный примитивный целик, планку с прорезью. А секунды через три и изумление прошло. Оставив после себя только досаду. Досаду и недоумение. "А чего мы тут делаем-то?.. Не, с фрицами воюем, это понятно. А что за задача у нас?.. Ни черта не понимаю".

На фоне пожара мелькнул силуэт. С приподнятым карабином. Лязгнул затвор трехлинейки, выплевывая стреляную гильзу. "Есть!". Выронивший оружие немец согнулся пополам и рухнул на землю. "А…а… а как это?" — открыв рот, Кацнельсон ошарашенно смотрел на упавшего врага, переводя взгляд на собственную винтовку, снова на немца, опять на винтовку. Только сейчас Марик сообразил, что руки сами собой проделали все необходимые движения, словно в десятый или в сотый раз, почти бессознательно. Вскидывание, упор, прицеливание, выстрел, перевод затвора. Стандартная процедура. Привычная, рутинная. И никаких колебаний — впереди враг, врага надо уничтожить.

Правда, долго удивляться собственному хладнокровию бойцу не пришлось. Где-то справа, возвращая мир в привычное состояние, простучал ППШ Синицына. Простучал и осекся, щелкнув опустевшим диском. А затем кусты прошила пулеметная очередь. Неизвестно чья. Заставившая вжаться в землю в надежде, что на сей раз смерть прилетела вовсе не по душу прячущихся среди не слишком густой растительности красноармейцев. Впрочем, стрельба продолжалась недолго. Спустя несколько мгновений пулемет замолчал, а точку в коротком и каком-то сумбурном боестолкновении поставил хлопок гранаты.

Зашуршали гибкие ветки, и через пару секунд рядом с Мариком нарисовался Гриша, волочащий за собой автомат.

— Чего там? Не знаешь?

— Не-а, не знаю. Я, б…, вообще ничего не понимаю. Вроде сержант говорил, найти нам чего-то надо. Или кого-то?

— И я не понял. Да и как он нам приказать-то смог? Он же в танке, а мы туточки, в кустах лежим.

— Хм… А, может, сползаем, глянем всё ж, чего там?

— А давай.

И оба бойца осторожно поползли вперед, стараясь сильно не шуметь и задницы не отклячивать.

Кустарник закончился метров через тридцать. Дальше шел относительно ровный участок частично выкошенной, частично сгоревшей травы. За ним — немецкие окопы, разгромленные позиции ПТО, а потом… что там было потом, красноармейцы разобрать уже не могли — цепочка пожаров вдоль хутора, густой дым, стелющийся по самой земле, и плотная стена пыли надежно скрывали происходящее от любопытных взглядов. Да и темнота вокруг комфорта тоже не добавляла. Слава богу, что хоть полянку перед кустами удалось рассмотреть. В призрачном свете "подвешенной" над полем боя ракеты да в неярких отблесках гудящего тут и там пламени.

Возле бугорка валялись два фрица. Два мертвых фрица. Еще один жмурик в чужой форме скрючился чуть поодаль, перед песчаной горкой. И всё… Лишь трое немецких солдат. Неподвижных, отмеченных несовместимыми с жизнью повреждениями.

— Да-а-а, — протянул Марик. — Нашими тут и не пахнет.

— Точно, — подтвердил Синицын, поправляя каску. — Нема наших. Ну что, назад вертаемся?

— Да погоди ты. Мы ж пока не нашли ничего. Пошарить бы надо.

— Где тут шарить? И так всё ясно. Нет никого. Вертаемся.

— А может…

— Может, он это имел в виду, — перебил напарника Гриша.

В ладони бойца блеснул пистолет. Вороненый ТТ с потертой рукояткой.

— Я об него в кустах спотыкнулся.

— Ну, не знаю, не зн…

Сомнения по поводу дальнейших действий разрешились сами собой. Свистом пуль над головами. Видимо, вражеский пулеметчик вновь решил пощекотать нервы залегшим в кустах красноармейцам. Впрочем, вряд ли он выцеливал конкретно их, скорее, просто палил наугад, по площадям, веером, или, как это принято говорить в кругу штабных стратегов, вел плотный заградительный огонь. Что радости советским бойцам, конечно же, не добавляло — строчил немец достаточно интенсивно, почти без передышки. К тому же секунд через пять-семь к пулеметному лаю добавились неприятные хлопки. "Ох, мать твою! Мины!". Не ахти какого калибра, но рвущиеся в опасной близости от затаившихся советских бойцов.

— Всё, уходим! — решительно произнес Синицын, подтягивая к себе автомат и нервно оглядываясь. — А то навсегда тут останемся.

На сей раз Кацнельсон спорить не стал, проворчав чисто для проформы:

— Вообще-то неправильно это… — но затем махнул рукой и согласился с товарищем. — Ладно. Уходим.

— К танку?

— К танку. Куда ж еще.

* * *

— Винарский? Ты?

— Я, фух… товарищ… старший политрук, — подтвердил сержант, прижимаясь к теплой броне, обессиленно сползая на землю, пытаясь восстановить дыхание. Рывок от своего танка к тридцатьчетверке оказался подобен решающему забегу на олимпийской дистанции. Всего каких-то пятнадцать метров, но для Евгения они вылились в пятнадцать кругов ада, нескончаемых и неодолимых. Пройти которые пришлось разом, одним сумасшедшим, рвущим жилы броском, под злобный вой пуль. Вой ненасытный, утробный. Правда, и награда на финише была не в пример весомее. Не декоративный золотой кругляш и рукоплескания толпы поклонников, а настоящее право. Право на жизнь. Право на существование.

Как с цепи сорвавшиеся немцы яростно поливали свинцом застывшие машины и всё, что рядом, сразу с нескольких точек. Еще один пулемет, крупнокалиберный, установленный на появившемся из-за домов бронеавтомобиле, долбил по какой-то неведомой танкистам цели, немного в стороне, вторя "коллегам" свирепым рычанием. А чуть погодя в какофонию боя вклинились минометы, гулко захлопав, пристреливаясь, подбираясь дымками разрывов к укрывшимся за броней бойцам.

— Плотно же они за нас взялись, гады, — Постников, слегка отодвинув сержанта, быстро выглянул из-за катков, но тут же отдернулся, чертыхаясь, сплёвывая тягучей слюной. — Еще минуту-другую здесь просидим и всё. Алес капут.

— Товарищ старший политрук, нам бы это. К гряде отойти, — более-менее отдышавшись, скороговоркой выпалил Винарский. — Овражек там есть. Отстреляемся. Наши как подойдут…

Однако комиссар, не дослушав сержанта, неожиданно закашлялся, засипел хриплым и каким-то лающим смехом. Обидным и в то же время горьким.

— А нету. Нету у нас патронов, сержант. Кончились. Еще раньше, чем танк твой, кончились.

— Но…

— Что но? Не видишь, сержант, отвоевались мы. Всё. Конец. Без танка позицию не удержим.

— Но ведь еще должны подойти, — судорожно пробормотал Евгений, кажется, уже понимая, что это и впрямь всё. Уже понимая, но еще не веря.

— Кто? Кто подойти должен? — устало спросил Постников.

— Наши… вторая рота, — сержант говорил всё тише и тише, почти умоляюще, чувствуя, как уходит земля из-под ног. Выскальзывает из рук соломинка. Рушится мир. Исчезает надежда. — Они же это… резерв. Должны подойти. Должны.

Комиссар в ответ лишь угрюмо вздохнул, не глядя на Винарского. Однако секунд через пять всё же не выдержал и пояснил. Сухим безжизненным голосом:

— Вторая рота вышла из боя. Три часа назад. Без танков. Мы, мы были последним резервом. А то, что вам по радио передали… всё это… обычная липа.

— То есть, помощи не будет, — обреченно подытожил Евгений, уронив голову на скрещенные перед собой руки.

— Не будет, — подтвердил Постников. — Я это и мехводу твоему объяснял. А он всё одно, бубнит и бубнит, что держаться надо. Мол, командир приказал, и точка. Так что сейчас, сержант, нам не к гряде, а в тыл выходить надо. К своим. Приказ мы выполнили, час отстояли.

После этих слов сержант неожиданно встрепенулся и посмотрел напряженным взглядом на старшего по званию:

— Но… может, всё-таки попробуем, товарищ старший политрук. Попробуем еще продержаться? Вдруг есть еще силы, просто мы не знаем? Ведь не бывает так, чтобы совсем, совсем ничего не осталось. Давайте попробуем. Тут ведь много и не надо. Совсем ведь чуть-чуть осталось. А мы… мы удержимся, мы сможем… И патроны, вот же они — от моего "Дегтяря". Еще осталось маленько.

Два утолщенных блина легли на траву перед Постниковым.

Комиссар ненадолго задумался, глядя на командира легкого танка, а затем…

Евгений не мог видеть в потемках глаз политрука, но чувствовал этот взгляд, тяжелый, пронизывающий душу, нахмуренные брови, губы, плотно сжатые в суровую нитку, желваки, перекатывающиеся на скулах. Чувствовал и ждал. Ждал ответа, решения. Ждал, надеясь. И веря. Теперь веря.

— Хорошо! — произнес, наконец, Постников. Спокойно, словно бы и не замечая посвиста пуль над головой и рвущихся невдалеке мин. Словно бы решив для себя что-то важное, понятное лишь ему. — Сделаем, как ты сказал, — и, вздохнув, продолжил. — Только никуда я отсюда отходить не стану. Там в воронке башнер мой. Петруха. Контузило его сильно. Им сейчас твой мехвод занимается. В общем, бери их обоих и в тыл…

— Что значит в тыл!? — не на шутку возмутился Евгений. — Я с вами, товари…

— В тыл, я сказал, — резко оборвал комиссар танкиста, однако потом добавил чуть мягче. — Должен же, б…, хоть кто-то в живых остаться. И доложить обо всём, что здесь и как. И потом, оружие у тебя есть, сержант? Нет. Вот и нечего тебе тут делать. Понятно?

— Я у вас вторым номером буду, — упрямо набычился Винарский, показывая на прислоненный к гусенице ДТ, снятый с тридцатьчетверки.

— Что, вместо сошек спину подставишь? — усмехнулся Постников. — Два диска всего, и набивать их не надо — лишних патронов всё равно нет. Так что нечего дуться, сержант. Ты молодой, еще повоюешь. Получишь машину новую и повоюешь. Всё, выполняй приказ… Женя.

Сказав это, комиссар отвернулся и, подхватив пулемет, двинулся к корме танка выбирать удобную позицию для боя. Своего последнего боя. А сержант… сержант только и смог, что сжать кулаки и тоскливо посмотреть вслед старому политработнику. Старому, двадцати восьми лет отроду.

* * *

— Жалко, — грустно и как-то невпопад произнес Макарыч, глядя на командира.

— Что жалко? — не сразу въехал сержант.

— Да Васька Баландин. Мехводом у комиссара был. Я у него третьего дня ключ с эксцентриком одолжил. А теперь, вишь… не отдам уже.

Барабаш повернулся к сидящему на дне воронки, раскачивающемуся из стороны в сторону парню, с усилием оторвал руки контуженного от ушей и, ухватив подмышки, потянул наверх, приговаривая вполголоса:

— Давай, Петро, давай. Ногами, ногами двигай. Потихоньку.

— Башнер? — спросил Винарский, свешиваясь с края, помогая мехводу вытащить из ямины оглохшего и мало что соображающего бойца.

— Он самый, — подтвердил Макарыч, уже выбравшись из воронки, шумно сопя. — А Ваську и радиста… вот черт, не помню даже, как звали его. Их это, одним снарядом. Такие дела, командир, — затем еще раз вздохнул, повторяя. — Да, такие дела.

— Понятно, — протянул сержант ничего не выражающим, лишенным всяких эмоций голосом. Видимо, просто чтоб не молчать. На душе было не то чтобы горестно или, скажем, тоскливо. Нет, внутри у танкиста словно кто-то вывернул из патрона давно перегоревшую лампочку. Вывернул и выбросил. С хлопком разбив о мостовую хрупкую стеклянную колбу. Да так, что стало на всё наплевать. И на звуки боя за спиной, и на бормотание чем-то озабоченного мехвода, и на предстоящий путь в тыл, да и на себя, в общем-то, тоже. Только сейчас Евгений понял, зачем политрук отдал такой приказ, ссылаясь на его же, сержанта, предложение. Уходить вроде бы как с донесением, прикрываясь отсутствием оружия у бойцов. Отдал приказ, а сам остался. Скорее всего, просто не видя для себя возможности уйти. Для себя лично. Чтобы не смотреть потом в глаза выживших в этой мясорубке. И чтобы не стать таким же, как они. Выжившими и побежденными.

"Нет, неправда", — неожиданно зло подумал Винарский. — "Не побежденными. Просто отступившими. На время".

Подумал так и… вернулся. Вернулся в реальность. В себя.

— Всё, Макарыч. Хорош лясы точить. Времени нет. Приказано в тыл отходить.

Реакция мехвода оказалась вполне предсказуемой:

— Что!? Какой, на хрен, тыл!? Командир, ты чего, белены объелся!?

— Постников приказал, — тихо ответил сержант, опустив голову, пальцами касаясь ремня, и… вдруг осексшись на полуслове. Судорожно нащупывая застежку, вынимая из кобуры вороненый наган, улыбаясь чему-то далекому, виденному когда-то… во сне. — А знаешь, Сима, пожалуй, ты прав. На хрен тыл. Мы еще тут повоюем.

— Другое дело, — оскалил зубы Макарыч, закидывая за спину "пустой" автомат и, словно жонглер, поигрывая выуженными непонятно откуда гранатами. Тремя сразу. — У меня ведь тоже… осталось кой-чо в загашнике. Так что не сс… э-э, не дрейфь, командир. Вломим мы еще фрицам на посошок.

— Вломим, Сима! Еще как вломим… Бляха-муха!

* * *

Ночной бой — штука сложная. Даже для армий начала третьего тысячелетия, обученных сражаться в условиях недостаточной видимости и оснащенных подходящими для этой цели приборами. Даже для спецназа подобный бой не всегда предсказуем. Про сороковые же годы века двадцатого и говорить нечего. Нужные приборы отсутствуют как класс, а обучение ведется, мягко говоря, постольку-поскольку.

Но, тем не менее, воевали ведь и тогда. И частенько неплохо. С вполне приемлемым результатом.

Да, биться в потемках нелегко. Но можно. Особенно, когда ты плотно "отсиживаешься" в обороне и точно знаешь, что каждый, кто атакует — враг. В этом случае достаточно просто палить во все стороны, реагируя на любое движение, любой шорох. Главное, чтобы боеприпасов хватило. И нервов.

Атакующему труднее. Тем более, когда он сам уже обнаружен, а противника не видать и лишь звук выстрелов выдает его примерное месторасположение. Очень примерное, плюс-минус хрен знает где. Тогда приходится искать подходящие ориентиры. Такие, например, как одиноко стоящий танк, броней которого прикрываются "чужие" стрелки. Или, скажем, какая-нибудь воронка, в которой засел снайпер. Или холмик, из-за которого бьет вражеский пулемет. Впрочем, пулемет может оказаться и не совсем вражеским, точнее, совсем не вражеским, и тогда велика вероятность тупо попасть под "дружественный" огонь, что весьма и весьма обидно.

То есть, можно, конечно, запустить в небо ракету. Осветительную. И не одну. Но опять же, от них мало толка, когда кочковатое поле затянуто сплошной пеленой дыма и лишь в отдельных разрывах мелькают какие-то неясные тени. Свои ли, чужие — сразу не разобрать.

Еще можно воспользоваться огнем, что вовсю полыхает над хутором. Однако стоит выйти за пределы освещенного пламенем круга, и глаза, уже привыкшие к бликующим сполохам, сразу начинают моргать и слезиться, пытаясь восстановить утраченную способность. Способность хоть что-то разглядеть в густой темноте. Навалившейся вдруг, смертельно опасной, неведомой.

Впрочем, для кого-то, наоборот, тьма — спасение. Спасение и укрытие. Единственная надежда. Причем не только для тех, кто держит оборону возле своих подбитых машин, но и для тех, кто спешит им на помощь. Для шести советских танков, пяти тридцатьчетверок и одного Т-60, ползущих по необозначенному на штабных картах оврагу.

Лязг гусениц и рычание двигателей далеко разносятся по округе. Рев танковых моторов отражается от заросших травой и кустарником склонов, уносясь вверх, в ночное сентябрьское небо.

Это не страшно. Артиллерийская канонада на флангах лишает противника возможности правильно оценить степень таящейся в лощине угрозы. Правда, в той роще, что по левому борту, фрицы вроде еще остаются. И, возможно, начинают уже что-то такое подозревать. Типа, "неладно что-то в Датском королевстве".

Однако и это фигня. Бронированным машинам они не слишком опасны — пока сообразят, что к чему, пока соберут силы, пока выдвинутся, пока… И вообще, этими гадами займутся идущие позади пехотинцы. Танкам же останавливаться нет резона. Спешивать десант — тоже. У отряда другая задача. Другая цель. Та, что южнее. Хутор Подсобное Хозяйство, на северной окраине которого продолжает сражаться горстка бойцов. Уже разгромивших противотанковую батарею и до сих пор удерживающих ключевую позицию на обратных скатах.

Командир отряда, дослужившийся до капитана танкист со смешной фамилией Толстиков, не знает пока, живы ли те, кто бьется сейчас на хуторе, остались ли у них силы, сумеют ли они выстоять и дождаться своих. Ничего этого капитан не знает. Но он спешит. Он торопится. Он очень хочет успеть. Успеть выполнить полученный лично от командарма приказ. Дойти до села, подавить вражескую оборону, закрепиться на близлежащих высотах. Пробить тонкую красную линию. И открыть тем самым дорогу во вражеский тыл. Тем, кто пойдет следом.

* * *

— Гр. наты…стались? — сипит комиссар, с трудом выталкивая из горла слова, пытаясь одновременно не упасть, пусть даже и из сидячего положения.

— Одна, — так же тяжело отвечает Винарский. Стиснув зубы, привалившись к катку, левой рукой зажимая простреленное бедро. Правой — удерживая цевье трофейного карабина.

На более пространный ответ сил уже не хватает.

— Д..й…юда… мне.

— Я сам, — выдыхает сержант через пару секунд, доставая из подсумка гранату. Последнюю.

Звук выстрела из трехлинейной винтовки теряется среди сплошного, бьющего по ушам грохота. Грома ружейной пальбы, рычания пулеметов, злобного воя летящих мин, посвиста пуль, повизгивания рикошетов.

И, тем не менее, этот звук слышен. Сопровождаемый гулким эхом, почти родной, знакомый едва ли не с детства каждому бойцу Красной Армии.

"Марик… Жив, выходит… курилка".

Отняв пальцы от раны, сержант медленно поднимает "эфку" и аккуратно, стараясь не слишком спешить, отгибает усики на чеке.

Спустя секунду предохранительное кольцо падает в окровавленную ладонь. А дальше…

Дальше остается лишь ждать. Ждать, когда фрицы подойдут ближе.

Метрах в пятидесяти от танка чадит увязший в траншее броневичок. С опущенным стволом автоматической пушки, разбитой гранатным разрывом.

"Да уж. Хорошо его Гришка уделал. Прямо в башню попал, мимо сеток".

Четыре трупа валяются возле кустов.

"Это уже Кацнельсон… постарался… А вообще, они с Синицыным — молодцы. Трофеи с собой прихватили. Три карабина. Жаль только — патроны к ним кончились. Слишком уж… быстро".

В кобуре — наган. За поясом — чей-то ТТ. Оба пустые — расстрелял, когда Макарыча прикрыть пытался. До воронки Синицына он вроде бы успел дотащить, а там… Короче, накрыло их там. Минами. Живы ли, нет — неизвестно.

Постников же совсем никакой. Так же как и ДТ его. Обоих посекло осколками. Основательно.

"Черт! Как же всё-таки помирать неохота".

Снова бьет из окопа мосинская трехлинейка.

"У-у! Больно-то как!"

Еще выстрел. И, кажется, опять оттуда.

"Мать! Ну куда ж ты торопишься, дурень? К гряде тебе отходить надо, а не ждать тут… хрен знает чего".

Бах! Бах!.. Бах!

"Не понял. Как это он так… ловко?"

В стрекот фашистских МГ неожиданно вклинивается дробный стук пехотного "Дегтярева". Гремит взрыв, за ним другой, третий. Странно знакомый гул пробивается сквозь ватные наушники танкошлема. Глухой рев танковых двигателей, какой только и бывает у… идущих в атаку тридцатьчетверок…

* * *

— Эй, мазута! Вы как там, живые еще? — кричит старшина Пилипчук, подбегая к подбитой тридцатьчетверке. Припадая на колено у гусеницы, направляя к селу автомат. На всякий, как говорится, случай.

Впрочем, стрельба на околице уже прекратилась, переместившись куда-то вглубь хутора и на его южную окраину. Именно туда ушли сейчас основные силы десанта. Вместе с танками. Чтобы добить врага. Всех, кто еще пытается сопротивляться.

— Отвянь… махра, — отвечает один из сидящих возле машины, вяло отмахиваясь зажатой в кулаке гранатой. Секунд пять или семь он возится, вставляя чеку в запал, а затем добавляет. С бесконечной усталостью в голосе:

— Второй час вас ждем. За…лись… вусмерть.

— Фам…лия… Дол…сть, — едва слышно хрипит танкист с забинтованной головой. Из двоих, видимо, он старший. Как по возрасту, так и по званию.

— Старшина Пилипчук, командир взвода, 4-я мотострелковая бригада, — докладывает пехотинец и, развернувшись, орет в темноту. — Вощило! Мать твою! Санинструктора сюда! Быстро!

— Туда. Туда санитаров, — кивает в сторону ближайшей воронки тот, кто помоложе. — Там наши… Раненые.

— А вы…

— Мы подождем, — перебивает Пилипчука танкист, с трудом поднимая правую руку. — Сержант, кх-кха, Винарский… 12-я танковая.

— Ст. ший… трук… Пост…ков, — тихо бормочет второй.

— Понял, товарищ старший политрук… Вощило! Сам сюда! Двоих к воронке! Выполнять!

Через десять секунд помимо упомянутого Вощило, коренастого мужичка лет тридцати, к тридцатьчетверке подлетает еще один красноармеец. Старшине совсем не знакомый, в разорванной гимнастерке, с торчащими из прорехи на заднице подштанниками. Бросая на землю винтовку с примкнутым штыком, он плюхается рядом с танкистами.

— Т-тащ сжант, тащ сташ трук… Живы… Ох, мамочка… ё…

— Живы, Марик…экх-э… жи… — пытается ответить сержант, сбиваясь на сдавленный кашель.

— А Макарыч, Гриша?

— Там… — машет рукой танкист, указывая на окоп и суетящегося санинструктора.

— А…

— Да живые они, живые, — успокаивает бойца красноармеец Вощило. — Ток раненые.

— Ну тогда я…

— Иди, Марик… Глянь, — бормочет Винарский, откидываясь назад, прислоняясь спиной к танковому катку. — Глянь. Потом… расскажешь.

Привалившийся к его плечу комиссар неожиданно дергает головой и вяло тычет сержанта. В бок. Локтем.

— С..шай… Ви…арский… Не п. му. Как ты с. ел сток… рицев нам…тить?

— Не знаю, тащ старш политрук, — морщась от боли, честно отвечает сержант. — Повезло… наверное.

Танкист и впрямь не знает, как вышло, что он, командуя всего лишь легким Т-70, смог за один бой уничтожить семь вражеских танков и одну самоходку. Не считая сожженной днем "трешки", парочки БТР и десятка, как минимум, автомобилей. Да плюс батарея ПТО возле рощи, да плюс та, что здесь, около хутора, да плюс живой силы без счета, да плюс… В общем, много еще чего можно припомнить.

Однако это не главное.

Суть в том, что именно этот бой возле затерянного в степи хуторка обеспечил общий успех сегодняшнего наступления. О чем пока не догадываются ни бойцы, ни их командиры — взводные, ротные, комбаты, комбриги… Даже командарм не догадывается. Так же как и комфронта, так же как и представитель Ставки. И никто пока еще не подозревает, что пять человек, сумевших выстоять там, где победить невозможно, уже изменили будущее. Направив историю по новому руслу. Историю войны, историю страны, историю мира. Впрочем, никто и никогда теперь не узнает о том, что было бы, если бы…

И, конечно же, сам сержант об этом тоже не ведает.

Весь этот длинный и нескончаемо трудный день представляется ему смутно. Почти как сон. Сон странный и какой-то сумбурный. Немецкие танки, овраг, роща, колонна грузовиков, горящий хутор, фрицы, разбегающиеся в стороны от перевернутых орудий. Всё это привычно, всё это узнаваемо. Но чудится ведь и еще кое-что. Совсем непонятное. Широкий, забитый автотехникой плац. Город, утопающий в зелени, оплетенный покрытыми рыжей пылью дорогами. Совершенно фантастические машины, катящиеся по разбитому шоссе. Коротко стриженный и крепко сбитый человек в камуфляже, которого сам сержант отчего-то величает майором. Рядом с ним двое, молодая девушка и совсем юный парнишка, почти подросток. Снова какая-то неизвестная техника. Чернявый лейтенант со смутно знакомым лицом, в летном шлеме и с дурацкой трубой на плече. Неясные картинки. Движущиеся словно в немом кино, расплывающиеся, теряющиеся в оранжево-сером тумане с сиреневыми сполохами. А уже под самый конец видения… остается одно. Единственный образ. Сияющий, переливающийся всеми цветами радуги. Одинокая, застывшая в напряженном ожидании девушка. Девушка в синем берете. На мотоцикле. Изумительно, невероятно красивая. Такая далекая. И такая близкая. Та, которая ждет. И помнит.

"Черт! Какая же она всё-таки…", — мотает головой сержант, приходя в себя, стряхивая наваждение. Понимая, что всё это сон. Просто сон. Который уйдет. Уже сегодня. Забудется, сотрется из памяти. Оставив лишь легкую грусть и смутные, уходящие со временем воспоминания. О том, что где-то, когда-то всё было хорошо. И кто-то был счастлив.

Часть 7. Воздастся каждому

Бывает, что ищешь покоя.

Бывает, остался один.

Бывает, что память уходит

По тысяче разных причин.

Бывает, что стертые шрамы

Пробитой у сердца брони

Опять открываются раной.

Бывает, что долгие дни,

Недели, года и столетья

Проходят. И жизни поток

Истает, как сорванный ветром

Зеленый пожухнет листок.

Бывает, что в ржавчине траки

И ствол орудийный склонен.

Бывает, остался для драки

Последний в укладке патрон.

Бывает, нет силы, нет мочи

Терпеть пустоты берега.

Бывает, что истово хочешь

В прицеле увидеть врага.

И чудо приходит, бывает,

Как эхо забытых боев.

И древний твой враг получает

Под башню снарядом из снов.

А после израненный в битвах

Солдат, что с седой головой,

Вернется, спасенный молитвой,

Туда, где был счастлив. Домой.

(М.Кацнельсон. Старый солдат)

18 сентября 2015 г. Москва. Лианозово

"Тик-так. Тик-так. Тик-так…" — знакомые всем с детства звуки. "Тик-так, тик-так…" — выбивает простецкий ритм мерно раскачивающийся маятник. Хотя, возможно, тикает вовсе не он, а прячущийся внутри старых ходиков хитроумный анкерный механизм. Или свисающие на тонких цепях гирьки являются всему причиной. Кто знает. Ведь люди часто не замечают того, что рядом. И не пытаются выяснить причину, истинную суть обыденного. Замечая лишь странное, не вписывающееся в их привычные представления об окружающем мире.

Вопросом происхождения "тиков" и "таков" Евгений Захарович Винарский никогда в своей жизни не заморачивался. За пятьдесят лет, прошедшие с тех пор как в его доме появились часы с кукушкой, он просто привык к этим негромким звукам. И даже наоборот, когда часы, бывало, останавливались, выбрав весь ход не слишком длинных цепей, наступающая тишина казалась старому танкисту просто оглушающей. Почти как на фронте, когда во время коротких передышек между боями здоровый сон отчего-то улетал напрочь вместе с артиллерийской канонадой, заставляя беспокойно ворочаться в тесноте окопа или внутри боевой машины и вздрагивать от каждого тихого шороха. Шуршания трав, комариного писка, стука дождевых капель по остывающей после жаркого дня броне. Обычных, известных каждому звуков мирной жизни. Оставшейся где-то далеко, там, куда еще надо дойти, доползти, доехать. На танке, на облучке орудия или же просто на своих двоих, меряя пыль фронтовых дорог разношенными сапогами.

Вот и сейчас Евгений Захарович лишь покачал головой, когда выпорхнувшая из часов кукушка с обломанным клювом замерла на первом же "ку", недоуменно обвиснув на поводке-гармошке. Поднявшись из-за стола, пожилой мужчина, прихрамывая, подошел к стене, аккуратно запихнул бедолагу обратно в "гнездо" и, подтянув привод, вновь запустил маятниковый механизм старых ходиков, возвращая к жизни деревянную птичку. Пичуга в ответ довольно пискнула, бодренько выскользнула наружу и, трижды прокуковав, с чувством выполненного долга спряталась за крохотной дверцей. А Евгений Захарович одобрительно крякнул и вернулся к столу. К скромной трапезе. К воспоминаниям.

Недавно разменявший — вот каламбур — десятый десяток пенсионер с самого утра чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, в этот день, 18 сентября, с ним частенько творились разные странности. В 49-м он, например, умудрился цельного шпиона поймать. Настоящего, матерого, и даже в перестрелке пришлось поучаствовать. А в 52-м пожар серьезный случился в роддоме, где лежала жена Макарыча и куда Винарский наведался вместе со счастливым папашей в надежде увидеть в окне второго этажа и роженицу, и малыша. Спасти тогда, слава богу, удалось всех, но на память об этом событии у Евгения Захаровича остался длинный шрам от ожога на левой руке. Зато Колька, непутевый младший сын Барабаша, с тех пор, как говорить научился, считал дядю Женю своим если и не вторым отцом, то, по крайней мере, самым близким после родителей человеком. А еще были интересные случаи в 59-м, 64-м и 73-м… Будто сама судьба раз за разом посылала солдату Великой войны всё новые и новые испытания. Словно проверяя на прочность, спрашивая: "Остался ли еще порох в пороховницах? Готов ли он к новым битвам? Не пал ли духом боец второй мировой?".

Все выпавшие на его долю испытания старый сержант выдержал с честью. Хотя сам он, конечно, полагал это простым везением. Обычным делом, работой. Которую легко исполнить, коли уверен, что за спиной у тебя целая страна. И люди. Друзья, готовые в любую минуту прийти на помощь. Подставить плечо, прикрыть спину. Простые ребята, прошедшие с ним огонь, воду и медные трубы, и для которых он так и остался командиром. А еще другом. Которого после войны по старой привычке они так и продолжали величать "сержантом", то бишь, главным, старшим. Даже несмотря на то, что уже в марте 43-го он дослужился до мамлея, получив под свое начало новенькую тридцатьчетверку. И экипаж. Тот, что с боями дошел до Берлина, меняя по пути машины и места службы. То в первой танковой воевали, то в третьей, то снова в первой, но уже гвардейской. Хорошо хоть парни как заговоренные оказались — ни одного серьезного ранения за полтора последующих года. Ни у командира, ни у остальных.

Макарыч, Гриша, Марик. Вообще говоря, было просто удивительно, что дороги сражений снова свели их всех вместе, через шесть месяцев, прошедших с того памятного боя в сталинградской степи. Случившегося аккурат 18 сентября. И потому шумно отмечаемого в кругу старых друзей каждый послевоенный год.

Впрочем, этот день стал памятным не только для четверки бойцов. В 44-м он превратился в главный праздник великой страны. Знаковый день для всех народов, ее населяющих.

18 сентября 1944-го. День Победы.

* * *

Начиналось же всё достаточно просто и буднично. Ранним утром 19 сентября 42-го части 1-й гвардейской армии прорвались к осажденному Сталинграду. Прижав к Волге четыре немецких дивизии — 16-ю танковую, 3-ю и 60-ю моторизованные и 76-ю пехотную. Отрезав им пути снабжения, к концу дня отодвинув внешний фронт окружения на запад. На двадцать с небольшим километров.

А через две недели командующий 6-й армией генерал-полковник Фридрих Паулюс, скрепя сердце, отдал приказ на прорыв, так и не сумев оставшимися у него силами пробить коридор к великой русской реке севернее Сталинграда. Фактически наплевав на прямое указание германского фюрера — любым способом восстановить наземный "мост" между Орловкой и Котлубанью.

В итоге части XIV танкового и VIII армейского корпусов всё же вырвались из мешка, потеряв при этом три четверти численного состава и почти всю технику. Правда, самого Паулюса это уже не спасло — гнев фюрера обрушился на генерала-полковника незамедлительно. Спустя сутки новым командующим 6-й армией был назначен другой генерал — спешно вызванный из-под Ленинграда Эрих фон Манштейн. Который, едва прибыв на место, тут же принялся бомбардировать ОКВ и ОКХ требованиями усилить подчиненные ему войска подвижными соединениями. Запросы его были удовлетворены. В течение месяца в штурмующей Сталинград армии появились снятые с центрального участка фронта две танковые и одна моторизованная дивизии. Плюс две укомплектованные румынами кавалерийские дивизии из воюющей на Кавказе группы армий "А".

Однако подобная концентрация сил не стала для 6-й армии панацеей. Сталинград немцы захватить не смогли. А 12 ноября грянул "Уран". После мощной артподготовки советские войска прорвали оборону на ослабленных флангах вражеской группировки, 15-го числа того же месяца соединившись в районе Калача, замкнув кольцо окружения вокруг армии Эриха фон Манштейна.

По иронии судьбы именно Паулюсу, возвращенному из краткосрочной опалы, пришлось возглавить операцию по деблокированию своей бывшей армии. Однако уже наученный горьким опытом герой майских боев под Харьковом на сей раз решил состорожничать. И опоздал, потратив более трех недель на сосредоточение и маневренные бои около Верхне-Кумского. Опоздал, потому что 25 ноября в небе над советско-германским фронтом зажегся "Марс", а 10 декабря — "Сатурн". "Большой Сатурн", опоясанный широким кольцом. Кольцом, охватившим весь южный участок эпического сражения. От Ростова до Сталинграда, от Большого Кавказского хребта до Воронежа.

Да, советские военачальники рискнули. Рискнули и не прогадали. "Наступления богов" завершились успехом. Грандиозным, опрокинувшим все планы фашистов и предопределивших тем самым их скорое поражение.

В районе Ржева 9-я немецкая армия, дважды за осень лишенная оперативного резерва — трех дивизий в сентябре и еще одной двумя месяцами спустя, не смогла сдержать натиск Западного и Калининского фронтов. На пятый день наступления Ржевский выступ оказался срезан по самое основание, а Вальтер Модель так и не стал в этой ветке истории "гением обороны".

Возглавляемые Жуковым советские армии ринулись в образовавшуюся от Сычевки до Белого брешь на юг и юго-запад, в направлении Смоленска и Вязьмы и далее — на Могилев, Брянск и Рославль. Грохотом орудий и лязгом танковых гусениц оповестив весь мир о начале нового наступления. Стремительного броска к следующей "цели" — Днепру.

От армий центральных фронтов не отставали и их южные соседи. После освобождения Ростова конно-механизированные группы, оставив стрелковые соединения на внутреннем фронте гигантского котла, в который угодила почти миллионная группировка немецких, итальянских, румынских и венгерских частей, устремились на запад и север. И уже к концу января, сбив немногочисленный заслон на Миусе, вышли к Днепру в нижнем и среднем течении, захватив плацдармы в районе Запорожья. А затем продолжили безудержную гонку. Остановленные очухавшимися и сподобившимися, наконец, на контрудары фрицами лишь в марте возле Кривого Рога. Увы, растянутые коммуникации, общая усталость, резко усилившееся сопротивление противника и необходимость добить окруженного ранее врага вынудили Ставку перейти к обороне. На всем протяжении советско-германского фронта. От Балтики до Черного моря. От Таллина до Херсона.

В начале апреля 43-го года капитулировали основные силы окруженных фашистов. Во главе сразу с двумя фельдмаршалами — Паулюсом и Манштейном. Потерявшими время на выполнение истеричных приказов своего бесноватого фюрера — держаться изо всех сил, превратить каждый населенный пункт в "последнюю крепость готов", ждать нового деблокирующего удара, надеяться на скорую помощь и "воздушный мост". И оказавшимися в итоге главными "козлами отпущения" постигшей германскую армию катастрофы.

Генералам Готу, Руоффу, Маккензену и Клейсту "повезло" больше. Первые двое погибли в боях, один — под Ростовом, второй — на Тамани. Третий — в авиакатстрофе, при попытке вывезти его на "большую землю". И лишь Эвальд фон Клейст, получивший фельдмаршальский жезл одновременно с Паулюсом, сумел-таки избежать плена и переправить в феврале остатки группы армий "А" через Керченский пролив в Крым. Впрочем, и этот полуостров оказался одной огромной ловушкой для двухсот с лишним тысяч солдат и офицеров Вермахта.

В конце апреля советские войска ворвались в Крым через Перекоп и Арабатскую стрелку, высадив вдобавок десанты в Керчи и Евпатории. А 5 мая был освобожден Севастополь. Вот только самого Клейста там не оказалось. За месяц до штурма Сапун-горы фельдмаршал отправился на повышение — готовить в качестве командующего южной группы предстоящий в июле-августе контрудар по Криворожскому выступу.

* * *

Именно там, на южном фасе Криворожской дуги принял очередное боевое крещение лейтенант Винарский. Уже в качестве командира взвода и единственной из всей роты тридцатьчетверки, уцелевшей к концу сражения. Двухнедельной огненной мясорубки, более чем наполовину сократившей количество бронетехники в 1-й танковой армии Катукова.

Сегодня же, почти как тогда в августе 43-го, командир танка вновь остался один. Как перст. Последний из экипажа.

Марик умер в 98-м, Макарыч пережил бывшего стрелка-радиста ровно на четыре года. А летом 2011-го ушел из жизни и Гриша. Младший сержант Григорий Синицын, башнер, заряжающий. Конечно, родственники боевых товарищей не забывали ветерана. Время от времени радуя звонком или открыткой. Поздравляя с Днем Победы или с очередной годовщиной какого-нибудь памятного события. Но всё это было не то. Не то, чего хотелось пожилому танкисту. Ведь сам он семьей, увы, так и не обзавелся. Хотя и был женат. Дважды. И оба раза неудачно. Не сложилась, к сожалению, семейная жизнь у старого солдата. И что послужило тому причиной, сказать трудно. Правда, Евгений Захарович подозревал, что всему виной был тот самый листочек. Со стихами. Случайно найденный в кармане гимнастерки утром 19 сентября 1942-го года. Пожелтевший от времени, но всё так же терзающий душу неясной мечтой. Так и несбывшейся. Не сбывшейся в настоящем. Мечтой о девушке в синем берете. О той, которую так и не встретил на своем пути сержант автобронетанковых войск Евгений Винарский. Не встретил ту единственную, с которой смог бы разделить печали и радости, с которой смог бы продолжить род и которой смог бы отдать всё, что накопилось на сердце. Всё лучшее. Всё, что есть. Без остатка.

* * *

Три стакана на столе. Три простых граненых стакана. И каждый заполнен строго на треть. Каждый накрыт тонкой пластинкой черного хлеба. Ровно три, по числу друзей, так и не доживших до нынешней даты, ушедших за грань, туда, откуда не возвращаются. Так и не успевших сказать последнее слово. И поднять последний бокал. За тех, кто не с нами.

А сейчас… сейчас за них это сделает он. Их командир. Тот, кто остался.

…Свои шестьдесят грамм Евгений Захарович выпил одним разом, залпом, шумно выдохнув и утерев губы костяшками пальцев. Тепло, разлившееся по телу через пару секунд, слегка приглушило тоску. Во взгляде, но не в душе.

"Черт возьми, как же мне их всё-таки не хватает".

Не хватает, чтобы просто посидеть в тишине, вспоминая былое. Или песню какую спеть. Всем вместе. Или поспорить о чем. А еще жаль, что так и не смогли они прояснить один старый вопрос. Вопрос, который мучил Евгения Захаровича все эти годы. Все семьдесят с лишним лет, прошедшие со дня памятного боя под Сталинградом. Вопрос, не дававший покоя. Простой, но так и оставшийся без ответа.

"Что же всё-таки произошло с нами между падением танка в овраг и выездом из него? Ведь не могли же мы чинить оборванную гусеницу целых пять часов? Или даже шесть? Что-то же должно было случиться. Что-то очень важное, но почему-то забытое, вырванное из памяти, вычеркнутое из жизни. Кем вычеркнутое? И, главное, зачем? Почему?"

Увы, отвечать на этот вопрос теперь было некому. Почти некому…

…Четыре года назад в Нижнем, на похоронах Гриши Синицына, Евгений Захарович еще не успел ощутить щемящую пустоту, навалившуюся на него со смертью последнего фронтового друга. Осознание одиночества пришло позже, уже в Москве, на вокзале. И прямо оттуда он рванул сначала на Даниловское кладбище, потом на Долгопрудненское центральное. На первом покоился Кацнельсон, на втором — Макарыч. Больше часа общался старый танкист с каждым из боевых товарищей, рассказывал им о своем житье-бытье, выслушивал их незримые ответы. И отчего-то казалось, что грусть понемногу уходит, а изрядно потускневшая память неожиданно откликается на тихий призыв. Вновь пробуждая к жизни давно забытые эпизоды, наверное, самые лучшие и самые радостные на долгом веку солдата. Те, в которых друзья опять вместе. Одним боевым экипажем. Молодые, веселые, счастливые. Живые. Увы, всё это только казалось…

А сегодня Евгений Захарович на кладбище не пошел. Хотел, но так и не собрался. Точнее, не смог — устал. Утром вместе с другими собранными со всей Москвы ветеранами он "принимал" парад. Военный парад на Красной площади. Сидя на гостевой трибуне около Мавзолея, со слезами на глазах глядя на чеканящие шаг шеренги, на ползущие по брусчатке грозные боевые машины, на пролетающие над площадью самолеты. И вместе со всей страной гордясь спокойной и уверенной мощью. Силой армии, духом народа. Всех народов великой страны, раскинувшейся на одной шестой части суши. От Бреста до Владивостока. От Кушки до Земли Франца-Иосифа.

* * *

Отхлебнув чаю из фарфоровой чашки со сколотым краем, Евгений Захарович вновь посмотрел на три стоящих перед ним стакана. Три стакана, оставленные для ушедших друзей. И еще желтый тетрадный листок со стихами, написанными неизвестно кем и неизвестно когда. Воспоминания — единственное светлое пятно, что оставалось у старого солдата в этом несовершенном мире. То, что удерживало, что заставляло жить. Жить и пока еще надеяться.

Поднявшись со стула, бывший танкист подошел было к плите, собираясь снять с конфорки засвистевший чайник, но внезапно замер, остановленный каким-то неясным шумом, точнее, грохотом за стеной.

— Опа! Чего это там у Андрюхи случилось? — удивился Евгений Захарович, выключив газ и взявшись за потертую ручку двухлитровой посудинки с носиком, подаренной ему друзьями пять лет назад, на очередной юбилей.

…Андрей Николаевич Фомин, вот уже лет двадцать являющийся соседом Винарского по лестничной клетке, в целом был мужиком неплохим. Давным-давно переехав в Москву откуда-то с крайнего севера, он долгие годы трудился в одном "закрытом" институте, а затем, в начале двухтысячных, неожиданно подался в строительство. Решив, видимо, сменить сферу деятельности. И довольно быстро поднявшись по карьерной лестнице до должности главного инженера в большом строительном тресте.

К Винарскому Андрей относился неплохо, почти по-приятельски, несмотря на почти полувековую разницу в возрасте. Так же, как и его жена Жанна Викторовна, работающая медсестрой в районной больнице и потому часто помогающая соседу с уколами и прочими медицинскими процедурами, прописываемыми старику местными эскулапами. Пять лет назад они даже с ремонтом Евгению Захаровичу помогли, превратив холостяцкую "конуру" во вполне приличное по нынешним временам жилище. С новыми полами, сантехникой, перекрашенными в светлое стенами и потолком, окнами со стеклопакетом … в общем, полный набор нехитрых удобств, какими только и можно было "оснастить" однокомнатную квартиру.

Впрочем, старый солдат старался платить соседям той же монетой. Заходя в гости и частенько оставаясь в их доме "сиделкой", нянчась с детьми Фоминых — двойняшками Аней и Виктором. Правда, сейчас малыши уже выросли, школу в прошлом году закончили, поступили в институт. В какой-то мудреный, связанный не то с физикой, не то с техникой — в названии его Евгений Захарович вечно путался, никак не мог запомнить, как ни пытался. Но всё равно — оба, и Анна, и Виктор, регулярно забегали к соседу. Чаю попить, послушать рассказы старика. О войне, о том, что было когда-то, о том, как жили в те далекие годы, о чем думали, о чем мечтали. Конечно, бывший танкист не слишком-то обольщался, понимая, что молодежи не всегда интересно слушать долгие разлагольствования старого пе… э-э, пня. Но, тем не менее, приходили и слушали. Доставляя радость пенсионеру, скрашивая его одиночество. Ставшее особенно невыносимым после смерти Гриши Синицына — последнего фронтового друга…

А сегодня к Фоминым приехала какая-то их пермская родственница. То ли двоюродная племянница Жанны, то ли тетя по материнской линии ее троюродного внука, то ли… короче, в этих родственных связях Евгений Захарович так до конца и не разобрался.

Причем в Москву эта родственница, которую, как выяснилось, звали Еленой, прикатила со своим женихом. "Ага. Прямо как в Тулу со своим самоваром". И потому Андрей уже с утра заскочил к Винарскому и пригласил его на маленькое семейное торжество. По случаю Дня Победы, а заодно и по поводу приезда гостей. Приглашение Евгений Захарович принял, хоть и засомневался сначала: семейный праздник — это ведь не абы что, "чужие" там только мешают. Однако ж любопытство пересилило. Очень хотелось старику посмотреть на эту таинственную племянницу из Перми, про которую он раньше и слыхом не слыхивал. Ну и с женихом ее пообщаться, оценить его со своей колокольни на предмет "подходит он нашей невесте или нафиг-нафиг нам такие родственнички"…

"Оценить" жениха удалось даже раньше, чем думалось. Пока, правда, издали. Час назад вышедший на балкон Винарский заметил Андрея и Жанну, направляющихся к припаркованной во дворе машине. Сопровождаемых каким-то высоким коротко стриженным парнем в темной ветровке.

"Хм, видать, это он и есть. Жених с Урала", — мысленно усмехнулся Евгений Захарович, с интересом разглядывая претендента на руку и сердце соседской племянницы. — "А что, вроде ничего парнишка. Прямо как я в молодости. И выправка такая… хорошая… военная… Впрочем, ладно. Вечером поближе с ним познакомимся. За ужином. Поглядим, что к чему…"

* * *

Старый солдат ошибся. Познакомиться с парнем он не успел.

Шум за стеной вдруг резко усилился, завершившись на высокой ноте. Отчаянным женским вскриком и очень похожим на выстрел щелчком.

— Как бы беды не вышло? — пробормотал Евгений Захарович, холодея от нехорошего предчувствия. Поставив на плиту закипевший чайник, он осторожно подошел к входной двери и прильнул к глазку. Широкому почти панорамному глазку, купленному по случаю и довольно удачно вписавшемуся в деревянное полотно. В круглом визире "прицела" маячил какой-то мужик, озирающийся по сторонам, одной рукой опирающийся на перила, а другой… В другой руке у субъекта был зажат предмет, очень напоминающий оружие. И не просто оружие, а самый настоящий пистолет. То ли ПМ, то ли нечто на него похожее. Покрутившись немного на лестнице и, видимо, убедившись, что всё спокойно, мужик скользнул обратно в соседскую квартиру, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Хреново, блин, — констатировал Евгений Захарович, отрываясь от глазка, соображая, как поступить. Ведь дело и впрямь принимало довольно опасный оборот. Ухарь с огнестрельным оружием на стреме — это вам не какие-то хулиганистые полудурки, здесь все гораздо серьезнее.

Отойдя от двери, пенсионер почесал затылок, вспомнил про уже как неделю вышедший из строя сотовый, и, тяжко вздохнув, поднял трубку стоящего на тумбочке раритетного аппарата. Проводного, дискового, с литерами ТА на эбонитовом корпусе. Привычного гудка старик не услышал — аппарат был мертв, связь отсутствовала. Напрочь. А вместе с ней отсутствовала и возможность. Возможность набрать "02" и вызвать милицейский наряд. Впрочем, даже если бы и удалось дозвониться в дежурную часть, на скорую помощь надеяться не приходилось. Пока еще парни доберутся до места предполагаемого преступления, пока еще найдут свободный экипаж, не задействованный на праздничных мероприятиях, что идут сейчас по всему городу. Ответить на эти вопросы Евгений Захарович не мог. И не пытался. В данную секунду он отчего-то очень ясно понял, что вновь придется обходиться своими силами. И что надеяться больше не на кого.

Прохромав в комнату, Винарский открыл дверцу старого платяного шкафа и сунул руку на верхнюю полку. Через секунду из-под кипы постельного белья на свет появилась небольшая жестяная коробка. Помедлив мгновение, Евгений Захарович глубоко вдохнул-выдохнул, откинул крышку и… вытащил из своего персонального "сейфа" поблескивающий вороненой сталью ТТ, пистолет, доставшийся ему еще в 42-м. Тот самый, что нашел Гриша Синицын возле сгоревшего хутора в Сталинградской степи и который он передал потом командиру. Рассказ о том, как сержант сумел сохранить неожиданный "подарок" и унести его затем с собой на "гражданку", мог бы занять не одну страницу. Однако сейчас это было не важно. И бывший танкист об этом совершенно не вспоминал. Некогда ему было вспоминать. Он был занят делом. Важным делом.

Магазин с последними четырьмя патронами занял положенное ему место, а нажатый пальцем курок тихо щелкнул, вставая на боевой взвод. Жаль конечно, что нельзя было сегодня обойтись чем-нибудь более простым. Более простым, но менее убойным. Хотя и безотказным. Увы, пенсионер с палочкой или, скажем, пенсионер с кухонным ножом, несмотря на исключительно брутальный вид, наверное, вызвал бы у вооруженных бандитов лишь подозрение в отсутствии ума. В старческом маразме и абсолютной неадекватности текущей реальности. Их, бандитской реальности. Той, где всё решает сила. Сила и наглость.

Впрочем, Евгений Захарович прекрасно осознавал тот факт, что и сам он в глазах закона может теперь стать обычным преступником. Точнее, гражданином, решившим использовать боевое и никем не учтенное оружие в целях… Да, да, в целях самообороны. И эту самооборону превысившим. Пусть даже и для защиты людей. Поскольку дура, как говорится, лекс.

"Ну что ж, придется становиться преступником", — бывший танкист еще раз вздохнул и, сжав в руке пистолет, решительно направился в сторону входной двери. — "Черт с ним. С законом".

* * *

Осторожно приоткрыв створку соседской двери, Евгений Захарович быстро заглянул в узкую щель между полотном и коробкой. Заглянул и тут же отпрянул, прижимаясь к стене, стараясь не перекрывать проникающий в прихожую тусклый свет лестничного плафона.

Раздающиеся из квартиры голоса развеяли последние сомнения:

— Чип! Чип где, козел!? Чип-ключ!

— Да чо ты с ним чикаешься, Хобот? Паяльником надо!

— Б…, Тарас с нас шкуру сдерет, если мы эту хрень не достанем!

Послышался глухой удар, а затем чей-то хриплый стон. Еще через пару секунд несколько раз судорожно всхлипнула женщина. "Черт!" — нервно выругался Винарский. — "То ли Аня, то ли эта… Лена-племянница… Эх, что творят, что творят сволочи!"

— Да плюнь ты, Щерба, на эту шалаву! Потом ее оприходуешь, а щас лучше этого урода попридержи, пока я ему… а, б…, инструмент в машине остался. Хилый, сбегай! Нет, стой. Сперва тут пошарь, не хрен лишний раз на улицу шастать.

— Сделаем.

Бывший танкист облизнул пересохшие губы и приготовился. Бандитов, судя по голосам, было трое. И один из них сейчас наверняка выйдет в коридор. Один.

"Один — это хорошо".

В коридоре прогрохотали чьи-то шаги, щелкнул настенный выключатель, громко стукнула дверца шкафа в прихожей. Евгению Захаровичу было прекрасно слышно, как невидимый ему пока налетчик сперва шумно засопел, а потом, матерясь сквозь зубы, принялся выдвигать все подряд ящики из мебельной "горки".

"Инструмент, видать, ищет… Баран!" — усмехнулся про себя Винарский. — "Что ж, поможем придурку. Чем можем".

Плавно отворив дверь, старик перешагнул порожек и тихонечко свистнул. Шмонающий шкаф бандит дернулся, повернулся и в изумлении разинул пасть при виде нацеленного на него пистолета. Коротко лязгнул затвор, выплевывая стреляную гильзу. Во лбу пялящегося на сержанта урода появилась аккуратная дырка, словно бы открылся еще один глаз, третий, но уже совершенно не нужный его обладателю. Подстреленный урка качнулся и спустя мгновение завалился на спину, выронив зажатый в кулаке ПМ.

"Минус один", — удовлетворенно хмыкнул Евгений Захарович, делая шаг влево, за шкаф. В седой голове мелькнула предательская мысль: "Теперь точно не отмажусь". Мелькнула и тут же пропала без следа, растворившись в какой-то бесшабашной радости и уверенности в собственной правоте. "Плевать! На том свете грехи сосчитаем!" Старик словно бы скинул с себя шелуху прожитых лет, вновь ощущая себя двадцатилетним сержантом, чувствуя, как учащенно забившееся сердце разгоняет по жилам кровь, наполняя и тело, и мозг счастьем. Счастьем бойца, получившего, наконец, возможность схлестнуться с врагом. Лицом к лицу, в отчаянной рукопашной, без оглядки на глупые правила, дурацкие законы. Те, что связывают человека в "мирной" жизни, лишая его права на сопротивление. Права на подвиг. Ведь не было никогда и никогда не будет мира с подонками. Только война. Беспощадная война на уничтожение. Либо мы, либо они.

— Эй, Хилый. Хилый, ты чего? — встревоженно прозвучало из комнаты. — Щерба, а ну глянь, чего там.

На несколько секунд в квартире воцарилась полная тишина, прерываемая лишь тихими женскими всхлипами, а затем послышался шорох. Скрип половиц и шелест шагов подбирающегося врага. Опять одного.

"Придурки! Кто ж в бой по одному ходит? Навалились бы разом, хрен бы я от них отбился", — криво усмехнулся Винарский, приподнимая ствол, готовясь встретить свинцом следующего налетчика.

Второй по счету бандит ожидания ветерана оправдал. Вываливаясь в прихожую, резко вскидывая оружие в сторону входной двери. И тут же опуская его в смятении.

— Мать твою! — шумно выдохнул небритый уркаган, раззявив щербатый рот, глядя на лежащего подельника. В свете люстры блеснула стальная фикса, заменяющая хмырю передние зубы.

* * *

Встретить урода Винарский решил лицом к лицу. Такой расклад отчего-то показался бойцу самым правильным. И самым честным — каждый подонок должен видеть свою смерть. И того, кто восстанавливает справедливость. Вершит возмездие. За всё принесенное в этот мир зло.

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Пуля калибра 7,62 воткнулась бандиту в грудь, отбрасывая его назад, опрокидывая навзничь. Увы, ответный кусочек свинца тоже нашел свою цель. Случайно, рикошетом от плиточного покрытия. Левая штанина обвисших на коленях треников внезапно намокла, пропитываясь кровью, а ногу старого бойца пронзила острая боль. "Черт! Выпендрежник хренов! Старый дурак!" — скривился Винарский, стискивая зубы, зажимая рану рукой. — "Только б артерию не порвало".

Следующий шаг дался с трудом. Старик тяжело опустился на пол и уже полуползком, подволакивая раненую ногу, держась за стенку, стал медленно продвигаться к ведущему в комнату дверному проему.

— Б… мать… х… в ж…! — раздавались оттуда истеричные выкрики последнего, пока еще остающегося в живых налетчика, по всей видимости, главаря этой шайки. — Всех, суки, порву! Урою на х…

Не обращая внимания на вопли бандита, рану и струящийся по лицу пот, Евгений Захарович еще сильнее прикусил губу, стараясь не выдать себя неожиданным вскриком или потерять сознание от болевого шока. Уже возле самой двери он поднял с пола какой-то предмет, кажется, тапок, и кинул его в проем, целя повыше, ближе к верхнему обрезу коробки. Не выдержавший напряжения главарь банды тут же ответил серией выстрелов по двери, выбивая щепки из косяков и каменную крошку из стены напротив. В метре-полутора над уровнем пола, там, где по идее должна была находиться грудь врывающегося в комнату противника.

Последним усилием старик бросил себя вперед, понизу, разворачиваясь лицом к врагу, приподнимая зажатый в руке пистолет.

Посреди большой "залы" на стуле, примотанный к нему скотчем, корчился Витя, сын Андрея и Жанны. С разбитой головой, с залепленным пластырем ртом, вовсю пытающийся освободиться от липких пут. Рядом с ним на ковре замерла дрожащая от страха сестра, судорожно прикрывающаяся разорванным халатом. Враг же, как оказалось, располагался чуть сбоку, между диваном и стулом. Дергающийся словно в припадке, истошно вопящий, прячущийся за спиной какой-то незнакомой Винарскому девушки. Девушки с русой косою.

"Ох-ты ж, хреново-то как!" — мысленно матюкнулся танкист, увидев ствол, приставленный к виску незнакомки.

И сразу же заорав. Изо всех сил. Боясь не успеть:

— На пол, мать твою! На пол!!!

А спустя пару коротких мгновений…

"Умница, девочка", — выдохнул Евгений Захарович, ловя в прицел лишившегося "живого" щита бандита. "Успел", — еще раз уже совсем тихо повторил сержант, нажимая на спусковой крючок, отмечая сквозь застилающую глаза багровую пелену четкие попадания. Две пули, прошивающие врага, роняющие на пол подонка, заставляющие его хрипеть в предсмертной агонии.

Лишь в самое последнее мгновение успев разглядеть ту, кого только что спас.

И вспомнив, наконец… ВСЁ.

"Живи, девочка. И будь… счастлива… Леся".

Хлынувшая из бедренной артерии кровь залила пол вокруг старика. Голова бессильно опустилась на холодную плитку. Негромко стукнул вывалившийся из ослабевших пальцев ТТ. Легкая дымка оранжево-серого тумана на один короткий миг окутала бойца и быстро опала. Исчезнув бесследно. Оставив на полу лишь застывшее тело. Тело солдата. Погибшего, как и положено. В бою. Погибшего, но так и не побежденного.

18 сентября 2015 г. Степь к северу от Сталинграда.

Терпкий запах полыни щекочет ноздри, вызывая неумолимое желание чихнуть. Невысокая поросль засохшей травы стелется по дну оврага, плавно колышется под легкими порывами ветра, насквозь продувающего зажатую меж высоких склонов лощину. Кривая береза, возвышающаяся над краем обрыва, тихо шелестит пожухлой листвой, склоняя ветви, отбрасывая длинную тень от низко висящего солнца.

Потерев пальцем нос, человек в летном шлеме медленно поднимается на ноги. Поднимается и всё-таки чихает. Дважды.

"Всё так же. Как и было когда-то", — мысленно усмехается человек, окидывая взглядом небо. Безоблачное. Чистое. Удивительно голубое, переходящее в зените в почти прозрачную синеву.

Отряхнув шлем, летчик вновь нахлобучивает его на голову. Ощупывает петлицы на гимнастерке, пустую кобуру на ремне. Морщится, сдерживая смешок.

"Лопух ты… товарищ лейтенант. Как есть, лопух. В такой момент оружие потерять… Впрочем, ладно. Надеюсь, парни там сами управятся. Жаль, без меня".

Потягиваясь всем телом, разминая затекшие мышцы, лейтенант медленно идет вперед, в сторону знакомой тропки, ведущей наверх к старой березе. Той, под которой когда-то отдыхали Марик и Гриша. А еще Макарыч с сержантом.

"Странно. Вроде бы ночь была. А сейчас день".

В голове неожиданно мелькает еще одна мысль. Точнее, вопрос. Самый важный и самый насущный, однако пришедший на ум только сейчас.

"Год-то нынче какой? Тот же или… "

На последних метрах подъема бойца охватывает легкая дрожь. Нежданно накатившая робость, неясный страх перед предстоящим. Однако уже через пару секунд он справляется с волнением и, раздвинув кусты, шагает вперед, выбираясь, наконец, из оврага. Из оврага, на дне которого некогда клубился странный туман, уводящий в прошлое, уносящий в будущее, разрезающий жизнь на две половинки. Одну, в которой всё было. И другую. В которой всё… будет?

Впрочем, каждый из когда-либо прошедших через оранжево-серую пелену всегда сам выбирал свою судьбу, решая, куда идти. Неосознанно, следуя лишь собственным мыслям, собственной воле. И везде, везде и всегда, на любой из этих половинок, находилось дело для настоящего бойца. Сильного духом. Защитника. Хранителя. Вне зависимости от места. И от времени.

За обрывистым овражным склоном расстилается всё та же степь. Та же, что и когда-то. Уходящая за горизонт волнами ковыля и редкими, разбросанными среди холмов рощицами. А впереди, за полосой травы, незаметно переходящей в брусчатку, виднеется обелиск. Постамент, на котором стоит танк. Советский легкий танк Т-70 с номером "236" на броне. А вокруг…

Вокруг люди. Много людей. В форме. В форме бойцов РККА и в форме… германского Вермахта. И те, и другие, разбившись на кучки, мирно беседуют друг с другом, оправляют оружие, звенят амуницией. Кто-то сидит на траве, кто-то банально спит, укрывшись шинелью. Кто-то, будто не зная, чем бы еще заняться, бесцельно бродит туда-сюда, перемещаясь от одной компании к другой, чем-то интересуясь, перебрасываясь веселыми фразами с остальными, смеясь над ответными шутками.

Потрясенный увиденным, летчик медленно проходит мимо "ненаших" и "наших". Осторожно осматриваясь, с трудом осмысливая происходящее.

На лейтенанта особого внимания не обращают. Лишь изредка оглядывают его, одобрительно хмыкая, поднимая вверх большой палец. Летчик в ответ только пожимает плечами, вымучивая улыбку.

Около обелиска дымит полевая кухня. Рядом с ней с десяток "гражданских". А чуть в стороне стоят и о чем-то разговаривают двое. Мужчина. Седой, крепко сложенный, в куртке камуфляжной расцветки, с погонами на плечах, обутый в грубые ботинки на высокой шнуровке. И девушка. С растрепанными каштановыми волосами, выбивающимися из-под пилотки. В новенькой, но слегка запыленной гимнастерке зеленого цвета. С эмалевыми треугольничками на петлицах — по одному на каждой.

Лейтенант судорожно сглатывает, чувствуя, как уходит земля из-под ног. Как щемит в груди, как бешено бьется сердце. Узнавая, но всё еще не веря. Не веря глазам. Не веря, что так бывает.

* * *

— Дядь Сереж, ну чего мы ждем?

— Двадцать минут, Оля. Двадцать минут. Не все еще собрались.

Девушка морщит брови, поправляет упавшую на лоб прядку.

— Двадцать минут, — повторяет мужчина. — Сама знаешь.

— Да знаю я, товарищ майор. Знаю, — чертыхается Ольга. — А всё из-за этого… урода. Эх, попадись он мне, козлина страшная.

— Ругаться, Оля, нехорошо, — поправляет ее майор. — Лучше проверь, что там у нас по танкистам и летчикам.

— Танкисты есть, а с летным составом… — девушка разводит руками. — С летным составом беда. Ни один не пришел.

— Как это не пришел? — удивляется Бойко. — А это тогда кто? Гляди, какой типаж. Прямо хоть сейчас… э-э, за штурвал.

— Ой, правда.

Метрах в пяти от них, возле кухни, стоит какой-то чернявый парень в летной форме времен второй мировой. Просто стоит и смотрит на девушку. Пронзительным взглядом, не отрываясь. Ольга озадаченно хмурится, пытаясь вспомнить, где же она его видела. Или когда?

Впрочем, не важно. Тряхнув головой, девушка быстро подходит к этому странному парню. Резко останавливаясь прямо перед ним, буквально в шаге, почти вплотную.

— Здравствуйте, товарищ… лейтенант, — говорит Ольга. — Вы впервые у нас?

— Здравствуйте… Ольга, — отвечает летчик.

— Мы знакомы?

Лейтенант кивает. Немного смущенно.

— Почти.

— Почти?.. А, понятно, меня тут многие знают.

— Ну да… где-то так. Вы простите, Оля, я тут просто головой немножко, м-м, ударился, так что…

— Голово-о-ой? А ну-ка, дайте-ка я посмотрю.

— Да нет, спасибо, Оля. Не надо. Там ничего страшного. Пройдет.

— Ну, как хотите. Не надо, так не надо, — Ольга опускает руку, отступая на шаг. — Вас, кстати, как зовут, товарищ лейтенант? А то как-то неудобно совсем. Вы меня знаете, а я…

— Владимир, — мягко произносит лейтенант, глядя девушке прямо в глаза.

— Ну, тогда здравствуйте еще раз, лейтенант Володя, — смеется "младший сержант" Фомина.

— Здравствуйте, младший сержант… Оля, — улыбается в ответ летчик. — Вы, если можно, расскажите мне, кто здесь, что и куда.

— Значит, первый раз на реконструкции? — уточняет девушка. — Ну, тогда пойдемте, я вам по дороге всё объясню…

Ольга без тени смущения подхватывает лейтенанта под руку и ведет его к виднеющейся невдалеке технике. Старинной, времен войны. Летчик не сопротивляется. Он просто идет рядом и слушает. О войне, о Победе, о том, какой замечательный сегодня праздник, о том, как долго к нему готовились в местном клубе исторической реконструкции. О том, как должен проходить игровой бой, "в точности" повторяющий события более чем семидесятилетней давности. И лишь один раз он спотыкается и вздрагивает, услышав знакомое имя:

— Свиридяк? Вы сказали — Свиридяк!? Тарас Свиридяк?

— Ну да, Свиридяк, — удивляется девушка. — А вы что, ничего про это не знаете?

— Ну… так… краем уха.

— Странно. А, впрочем, черт с ним, с поганцем. Пусть им теперь следствие занимается. Жуликом.

— И много украл?

— Лет на десять, — хохочет Ольга. — Общего режима.

Лейтенант слушает, как она смеется. Смотрит и слушает, слушает и смотрит. Не отрывая взгляда. Что ж, теперь он точно знает, ради чего стоит жить. И ради чего умирать. Ради чего сражались на той далекой для всех нынешних и такой близкой лично для него войне. На которой он погиб. И… выжил.

Да, он никого ни о чем не просил, не молил, не требовал. Просто… так вышло. Так получилось. Что он опять здесь. На родной, отвоеванной у фашистов земле. В будущем. В настоящем.

Эпилог

"Будь… счастлива… Леся".

Командир танковой роты старший лейтенант Евгений Винарский с трудом оторвал лицо от "подушки", сооруженной из старого вещмешка, и, разлепив глаза, очумело потряс головой, словно недоумевая, что происходит и как он здесь очутился. Спустя пару ударов сердца, осознав, что это не сон, танкист сел. Опустив голые пятки на каменный пол, привалившись к стене, утирая льющий со лба пот. Приходя в себя. Пытаясь разобраться. Отключившись от реальности почти на минуту.

А когда он, наконец, вышел из ступора…

"Чёрт. Чёрт… Чёрт".

Следующие движения старлей проделал чисто на автомате. Намотал портянки, сунул ноги в истертые сапоги, встал, нацепил ремень с кобурой, оправил комбинезон, поднял и бросил на тумбочку валяющийся на полу танкошлем. И лишь затем внимательно осмотрелся.

Обычная комната. Беленый потолок, высокое окно с гардинами, книжные полки на стенах, сдвинутая в угол разнокалиберная мебель, груда какого-то хлама, сваленная возле комода, массивный стол, разложенное на нем оружие — два ППШ, несколько дисков, гранаты, ЗиП, шашка…

"Шашка? Хм, она же в 42-м пропала. Под Сталинградом".

Сняв с полки одну из книг и быстренько пролистав страницы, танкист с сожалением вернул книгу на место.

"На немецком. Выходит, в Германии я. И опять на войне… М-да".

Хлопнула дверь.

— О! Проснулся, наконец. А то я уже волноваться начал, что все торжества проспишь.

— Макарыч!? Ты!?

— А кто же еще? — пожал плечами Барабаш, проходя к комоду, присаживаясь на корточки и выуживая из кучи тряпья какой-то длинный лоскут. — Тэкс… подходяще. В самый раз для протирки.

— Сима, — хриплым голосом произнес Винарский, разглядывая старшинские погоны на плечах у мехвода. — Ты это… Год нынче какой на дворе?

— Год?.. Да ты чо, командир? — изумился Макарыч, вставая и разворачиваясь. — Вроде ж по соточке всего накатили, а ты уже совсем… э-э, того.

— Сима! Мать твою! Я тебя русским языком спрашиваю. Год какой?

— Ну-у, какой, какой. Сорок пятый, какой же еще. Девятое мая, победа… Победа, командир! Ты слышишь!? По-бе-да!

— Победа, — пробормотал старлей. — Ну да… конечно… победа… Не сорок четвертый, а сорок пятый … И не сентябрь, а май… Понятно.

Барабаш покачал головой, а затем неожиданно хлопнул себя по лбу:

— Ох, ё! Совсем забыл! Тебя же комбат, это, к связисткам просил забежать. Через час союзники приезжают, надо бы помочь. Подарки там до КП донести, еще кой-чего по мелочи…

— А сам? — поинтересовался Винарский, прищурившись.

— Дык, мне же еще матчасть в порядок приводить, — тут же нашелся мехвод. — Подкрасить, подчистить, подмазать, туды-сюды.

— Туды-сюды, говоришь? — усмехнулся ротный.

— Ага, — "честно" ответил механик.

— Ладно, понял. Иди. Занимайся матчастью, — махнул Винарский рукой, отпуская Макарыча. — И чтоб блестело там всё! Как у кота!

— Есть, командир! — молодцевато отрапортовал старшина, вскидывая ладонь к виску. — Сделаем!

Развернувшись по-уставному, мехвод едва ли не строевым шагом промаршировал до двери и лишь на выходе на миг задержался.

— А к связисткам ты всё-таки загляни, командир. Знаешь, какие там девки? У-у-у!

— Балабол рязанский, — буркнул старший лейтенант в закрывшуюся за механиком дверь. Правда, без злости. Лишь с легкой досадой. Досадой на то, что никак не может отрешиться от недавнего сна. Сна, где всё было по-другому.

Впрочем, долго печалиться Винарский не стал. Наскоро ополоснув лицо из висящего возле окна рукомойника, он еще раз оправил форму, нацепил на голову танкошлем и, глубоко вздохнув, вышел на улицу.

"Ну что ж, посмотрим, что это там за связистки такие… у-у-у-у…".

* * *

— Эх! Хорошо!

Танкист широко потянулся, полной грудью вдыхая густой, наполненный свежестью воздух. Майский воздух победной весны, цветущей сиренью и ландышами.

— Ландышами, — грустно усмехнулся Евгений через пару секунд, опуская руки, вспоминая свой сон и… девушку. Девушку, которая… "Черт! Какая же она всё-таки…"

По мостовой протарахтел мотоцикл, навстречу ему прошуршал покрышками "Виллис". Штабной, с сержантом-водителем и со знакомым майором на заднем сиденье. Козырнув офицеру, старший лейтенант спустился с крыльца и подошел к калитке.

Вдоль ближней обочины выстроились колонной танки. Восемь тридцатьчетверок из роты Винарского. Возле ближайшей машины стоял Барабаш, размахивающий тряпкой как флагом и что-то выговаривающий ползающим по броне "обалдуям" — наводящим марафет командирскому танку младшим сержантам Синицыну и Кацнельсону.

"Вот теперь полный порядок. Весь экипаж в сборе. Как и положено, как и должно быть", — с удовлетворением отметил Винарский, оглядываясь по сторонам, припоминая место нынешней дислокации батальонных связистов.

"Ага. Кажется, там. Если не ошибаюсь, через скверик направо. Минут за пять добегу".

Старший лейтенант не ошибся. До нужного здания он и впрямь добрался достаточно быстро, за пять оборотов секундной стрелки, миновав тополиную рощу и "спрятанные" среди деревьев штабеля бревен, видимо, припасенных на "черный день" кем-то из саперов бригады.

"Ну вот. Вроде бы здесь", — сообразил танкист, оглядывая почти игрушечный домик, выстроенный в типично немецком стиле. С деревянным фахверком, потемневшей от времени черепичной крышей и облицованным камнем цоколем. В не тронутом войной дворике висели аккуратно привязанные к столбам бельевые веревки с сохнущими на них простынями и наволочками, возле крыльца лежало корыто. Рядом гладильная доска, сколоченная из снарядных ящиков, ведра с водой, еще какая-то мелочь, важная и нужная по хозяйству…

"Н-да. Не ошибся. Тут точно не мужики обитают", — ухмыльнулся Винарский, поднимаясь по ступенькам ко входу, опираясь на кованые перильца.

— Алло. Дома кто есть? — поинтересовался он спустя пару мгновений, громыхнув чугунным кольцом на двери. И, не дождавшись ответа, толкнул тяжелую створку.

* * *

За дверью обнаружился небольшой коридор, выводящий в просторную не то прихожую, не то "залу". Парадную залу с камином и антресолью, соединенной с основным этажом вычурной лестницей. Свет в помещение едва-едва пробивался сквозь плотно задернутые шторы и парочку стрельчатых витражей по обе стороны каменного очага.

— Прямо как в склепе, — буркнул Винарский, выходя на середину этой бюргерской "гроссехалле", привыкая к потемкам, прищуренно озираясь. — Или в музее, чтоб его.

На очередное "Ау, есть кто живой?" никто так и не отозвался. Только напольные часы, стоящие справа от лестницы, прогудели напыщенным боем, заставив старшего лейтенанта вздрогнуть от неожиданности. От неожиданности и от резко сгустившегося — видимо, солнце на улице за тучку зашло — сумрака. Почти тумана, добавившего таинственности происходящему. Тумана, подсвеченного сиренево-оранжевыми бликами витражных стекол.

— Тьфу ты! М-мать! — выругался танкист, запнувшись о подвернувшуюся под ноги табуретку.

Затем сплюнул и повторил предыдущий вопрос. Еще раз, на всякий случай:

— Живые есть?

— Живые все дома сидят, телевизор смотрят, — внезапно ответили ему с антресоли. Или, скорее, пропели. Насмешливым голосом. Бархатным меццо-сопрано. Безумно знакомым. Родным донельзя.

— А!? Что!?

— Не что, а кто, — прозвучало теперь уже с лестницы.

Сдавил шею ставший вдруг тесным ворот. Старший лейтенант замер, почти не дыша, боясь пошевелиться. Всё еще не веря. Не веря тому, что видит. И слышит. Но уже зная, что это не сон. Что это — на самом деле.

Едва слышно проскрипели ступени. Спустившаяся с антресолей девушка медленно подошла к танкисту. Щелкнула, раскрываясь, заколка. Длинная тугая коса упала на грудь поверх жилета-разгрузки. Облаченная в камуфляж красавица протянула руку к старлею и… аккуратно поправила ему смявшийся у шеи комбинезон.

— Ну, здравствуй… сержант.

— Здравствуй… Леся.

Конец

Content

Владимир Тимофеев
Дорога на Сталинград. Экипаж легкого танка

Пролог

Часть 1. Просто война

Часть 2. Перенос

Часть 3. Сборы

Часть 4. Неравный бой

Часть 5. Противостояние

Часть 6. Возвращение

Часть 7. Воздастся каждому

Эпилог