Кэти Остлер

Карма

Cathy Ostlere

Karma

RazОrbill

Аn imprint of Penguin Group (USA) Inc 2011

Перевод с английского Дмитрия Карельского

© Cathy Ostlere, 2011

© Д. Карельский, перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство «Розовый жираф», 2017

ISBN 978-5-4370-0149-3.

Джону Пирсу

Если я погибну сегодня, каждая капля пролитой мною крови послужит на благо Индии.

Индира Ганди

Не дай себя обмануть иллюзорности мира, о Азад, ибо всё, что ты видишь и слышишь, – всего лишь ячейки в сетях твоей мысли.

Азад, индийский поэт-мистик

Дневник Майи

28 октября 1984

Новенький дневник

С чего начать.

Щелк.

С. Чего. Начать.

Щелк. Щелк. Щелк.

Как приятно пощелкивает шариковая ручка.

Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

Начну с даты:

28 октября 1984 года.

Теперь место:

в небе надо льдами.

На высоте тридцати семи тысяч футов, как говорит пилот.

А если точнее?

На какой широте и долготе?

Это Канада или Гренландия исчезает из вида там внизу, похожая на гигантское тонущее сердце?

Садится сейчас солнце или встает?

Его золотые лучи прорываются ко мне с просторов Индии.

Ну и где же я?

Наверно, нигде.

Где-то между прежней и новой жизнью.

Обращение

К дневнику нужно как-то обращаться. У меня обращение будет начинаться с ласкового Милый или Милая.

Дальше имя – того, кто станет моим слушателем.

Анна Франк называла свой дневник Китти. Я думала сначала, что в честь кошки, с которой ей пришлось расстаться.

Но оказалось, это просто имя. Можно было бы назвать дневник Дымком – так зовут моего кота, который остался дома.

Но у него слишком тусклые глаза. Нельзя же поверять свои мысли желтым ирисам и пятнистой шкуре. К тому же мой кот вечно таскает в зубах убитых зверушек.

Месяц назад я назвала бы дневник именем Хелен. Так зовут мою единственную подругу. Елена Эльсинорская, – шутили мы с ней. – Вот этот лик, что тыщу тракторов гнал в дальний путь[1]. Но даже в глуши вроде нашей красивая никогда не поймет одинокую.

Мне вспоминается Майкл.

(Я ничего не могу с собой поделать.)

Он сидит в классе позади меня. У него голубые глаза. И совсем светлые волосы. Идеально ровные белые зубы прикусывают нижнюю губу. Прямо вылитый ангел. Представляю, как бы я записала в дневнике:

Милый Майкл,

я лечу и думаю о тебе. Я вспоминаю, как ты схватил мою косичку и обмотал себе вокруг шеи, как черную атласную ленточку. Ты притянул меня к себе, мы оказались щека к щеке, и ты спросил: кто ты такая? Я кожей почувствовала твое дыхание. А когда ты куснул мою косичку, я подумала, что сейчас умру. Так приятно. Так стыдно. Твои губы.

Касаются меня.

Но ведь нельзя в дневнике обращаться к мальчику, даже если он

тебе очень нравится.

У меня на шее черная змея! – кричал Майкл. – Она меня задушит! Все, кто был в школьном коридоре, смотрели на нас. И смеялись. Майкл притворялся, что сражается с моей косичкой, пока я наконец не поскользнулась и не упала – прямо на него. Мое сари начало разматываться, как будто это я сама рассыпа́лась на кусочки.

Нет, к мальчику обращаться нельзя, даже если тебе кажется, что

ты в него влюблена.

И совсем уж нельзя, если он влюблен в другую.

Милый дневник

Так обращаться к нему проще всего. Безымянный наперсник. Ясно и передает нужный смысл.

Но что толку записывать на бумаге очень личные слова, если они никому не адресованы? У них должен быть слушатель.

Самый преданный друг, как говорила Анна.

Да. Друг. Теперь мне всё понятно.

Я вывожу букву М. Четыре черточки. Два горных пика.

Потом идет буква а, строчная, самая нужная гласная.

Дальше я собираюсь написать т и вторую а.

И получится слово, которое мне нужно.

Мата.

Так я зову свою маму.

Но тут рука – или мысль? – будто поскальзывается. Она неожиданно выводит две совсем другие буквы.

Майя.

Этим именем меня зовет только мама.

А ручка дальше пишет на белом листе.

Помни. Помни, что я тебя люблю.

Призрак

Неужели мертвые могут говорить? Обращаться к живому с помощью его же руки и шариковой ручки?

Мамин голос доносится из-за края света. Дочь слышит ее шепот.

Или, может, это чувство одиночества велит любимому человеку восстать из пепла?

Никто не хочет, чтобы их забывали. Ни мертвые, ни живые.

Я тоже любила тебя, мата. Зачем ты это с собой сделала?

Северное сияние

Пилот ведет самолет вдоль светящихся лент. Во тьме пульсирует зеленое полярное пламя. Длиннющие шелковые шарфы развеваются на невидимом ветру. Кажется, что это горит ветер.

Бапу[2] спит рядом. В первый раз за много недель его лицо выглядит умиротворенным. Может быть, северное сияние – это его ставший реальностью сон, в котором свадебные гирлянды цветов колышутся, как водоросли в реке. А среди них танцуют гости.

Желтый тюрбан лежит у отца на коленях. Закрытый цветок лотоса, как назвала его однажды мама, ощупывая складки тюрбана, отыскивая его начало и конец.

Я редко вижу отца с непокрытой головой – только по утрам в субботу, когда мата моет ему голову над умывальником в ванной. С его головы тогда струится длинная черная река. Длинная, как его вера.

Иногда, проходя мимо ванны по коридору, мне удается краем глаза взглянуть на этот ритуал. Бапу откинулся в кресле, чтобы затылок оказался над раковиной. Мама набирает воду горстями и поливает ему лоб, макушку, за ушами. Он улыбается от удовольствия – так ему нравится это помазание. И смеется, когда вода щекотно затекает под воротник.

А потом она большим деревянным гребнем расчесывает ему волосы. Втирает в них масло, пока пряди не станут плотными и не залоснятся. Снова и снова мата проводит гребнем по его волосам. Без которых он был бы самим собой.

Аврора

Я расталкиваю отца.

Он вздрагивает и открывает глаза.

Что такое, Джива?

(Это мое настоящее имя.)

Смотри.

Я показываю в иллюминатор.

Перегнувшись через меня, он прижимается лицом к овальному пластику.

Все небо заливают пылающие волны.

Красиво, – говорит он шепотом. – Как будто радуга рассыпается на части.

(Как будто сари разматывается.)

Какая мирная картина. – Его слова ложатся на пластик иллюминатора. – Ей бы понравилось.

Он крепче сжимает обернутую бумагой шкатулку, которая стоит у него на левом колене. Это всё, что осталось от нее.

Мы везем мату домой

В шкатулке, которую держит бапу. В урне из меди.

Он держал ее на коленях всю дорогу из Эльсинора до Виннипега. Полтора часа на автобусе. А потом в такси. Расставания с ней он бы не вынес.

Это моя жена, – объясняет он на контроле в аэропорту. – Пожалуйста, осторожнее с ней. Ее зовут Лила.

Блондин поддергивает синие форменные брюки.

Да хоть Мэри-Энн, мне-то какое дело?

Ее все равно просветили рентгеном. Кто-то из сотрудников встряхнул урну.

Такие сейчас времена, а вы – «осторожнее»…

Взгляд у отца гневный, но он молчит. Ему физически больно, как будто это не урна, а его собственное сердце.

Это моя жена, – пытается он умилостивить стюардессу.

Я понимаю, – отвечает она. – Но ради общей безопасности…

На время взлета он засовывает урну под сиденье.

Прости, – говорит он шепотом моей маме. – Тебе не место у меня в ногах.

Милая Майя, позаботься об отце.

Вы будете очень нужны друг другу.

Вина

Бапу раздавлен горем и угрызениями совести.

Меня он тоже винит.

Где ты была? Почему оставила мать одну?

Какие такие твои дела могут быть важнее нее?

Я не нанималась ее сторожить! – прокричала я и убежала далеко в поля.

Отец говорит, что мата совсем пала духом, пока дожидалась меня.

(Что она в это время играла?

Моего любимого Баха?

Или Шуберта?

Нет, скорее всего Бетховена.)

А где была я?

Почему не прибежала из школы прямо домой, как делала это каждый день?

Потому что мне надо было кое-что сделать.

Я хотела проверить свои подозрения.

Пианино

Отец купил пианино, когда дела пошли совсем плохо.

В наших прериях эти инструменты стоят недорого. Они есть почти в каждом сельском доме. И всегда тут или там кто-нибудь хочет пианино продать. Двести долларов – и оно ваше.

Мата упросила затащить пианино на второй этаж, в комнату с желтыми обоями. Для этого пришлось снять перила и разобрать кусок стены.

Хочу, чтобы оно стояло в комнате с дверью, – настаивала она.

На какое-то время это помогло. Теперь, когда я возвращалась из школы, мата не плакала тайком на кухне, а играла на пианино. Окна на втором этаже распахнуты настежь.

Ветерок разносит звуки вальса.

Когда не играла, она напевала что-нибудь себе под нос. Мы с отцом переглядывались и улыбались. Похоже, все будет хорошо. Она забудет про одиночество. Перестанет рваться домой.

Но прошло несколько лет, и музыка стала звучать громче – злая, красивая, полная слез и тоски. Меня она одновременно завораживала и пугала. Мама играла с такой страстью, что даже не верилось, что за инструментом она – маленькая тихая женщина, которая сидела за обедом, чинно сложив руки на столе, как в старину было положено складывать школьницам. И не съедала ни крошки. Только смотрела перед собой широко раскрытыми, заплаканными глазами. Даже плакала она как-то сдержанно. И только играя, давала волю чувствам.

Пол в комнате над кухней дрожал от ее аккордов. Бывали дни, когда она забывалась и звала меня Дживой.

В день, когда бапу расплакался в ответ на ее слова, я поняла: перемен к лучшему ждать уже не стоит.

У меня больше не будет детей, Амар, – сказала она по-английски. – Я их не выкормлю.

Мата прижала руку к груди, чтобы показать, какая она у нее плоская.

С тех пор она больше не говорила на пенджаби. Языком ее последних дней стал хинди.

Бетховен

Фортепьянная соната № 23 фа минор.

Двадцать три минуты между первым и последним прикосновением пальцев к клавишам. Двадцать три минуты до дома от места, где останавливается автобус. По гравиевой дорожке – в музыку, которую играет мата.

Я слышу ее, еще не видя открытое, подпертое снизу книжкой окно. Мелодия вырывается в пространство между подоконником и рамой. Вьется по дубовой роще и улетает в поля. Развевается по ветру, как длинный сорвавшийся с шеи шарф.

После трех часов дня мата играет только Бетховена.

Соната, – объясняет она, – моя любимая музыкальная форма. В сонатах четыре части. Как четыре стихии или четыре стороны света.

Я выхожу из автобуса в конце нашей подъездной дорожки, но не бегу домой по ней, а срезаю напрямик.

А в «Аппассионате», Майя, частей не четыре, а три. Первая, Allegro assai, – быстрая, энергичная и веселая. Andante con moto медленнее и похожа на гимн, в нее нужно вслушиваться. Последнюю, Allegro ma non troppo presto, надо играть страстно, как будто у тебя совсем не осталось времени.

Если срезать через луг, я успеваю к третьей части.

Всего три части. Как три возраста жизни.

Поймав ритм, я бегу по осенней стерне. Andante con moto подгоняет меня. Быстрее, – велит пианино. – Беги, Майя, беги.

Когда я подбегаю к дому, над прерией громом прокатываются

финальные аккорды второй части и без передышки

начинается Allegro ma non troppo presto. В кухне я скидываю

ботинки в пыльный угол и через ступеньку несусь наверх. Там

на площадке я распахиваю дверь и вижу, как раскачивается

похожая на метроном длинная черная коса маты. Руки летают,

как бы свободные от тела, пальцы ударяют по черным и белым

клавишам. Она играет так, будто дом грозит вот-вот упасть,

и только ее музыка его от этого удерживает.

Последние две минуты я слушаю, затаив дыхание. Эта музыка

повергает в отчаяние.

Но есть в ней и еще что-то.

Что-то, едва проглядывающее в Allegro, в его отрывистых

музыкальных фразах. Неужели я слышу в них любовь?

Не начальную нежную привязанность, когда любящие

и вообразить не могут, что их сердца будут когда-нибудь

разбиты, а любовь во всей ее сложности, с подлеченными

временем разочарованиями и горечью измен.

У моих родителей очень романтичная история любви

Как в «Ромео и Джульетте». Смертельная вражда между семьями. Монтекки и Капулетти. Кхурана и Двиведи строили друг другу козни, старались разлучить юных влюбленных.

Но отец мой, рассказывала мата, был настоящим воином, статным и величавым. Тюрбан у него был словно отлит из бронзы.

А отец, когда удавалось расшевелить в нем воспоминания, говорил, что мама вся сияла, словно ее тело было единственным источником света в комнате. Благодаря ей исчезали все тени – и там, где она в этот момент была, и вообще во всем мире.

В этом мире для него не существовало ничего кроме нее.

Кроме Лилы. Чье имя означает «игра».

Они знакомятся на свадьбе

Это хороший знак, говорит моя индусская мама. Благоприятный. Она прячется за колонной, увитой виноградной лозой. Цветущий жасмин наполняет свадебную залу медовым ароматом.

Нет, это у твоей матери были такие духи, – говорит бапу.

Его тюрбан должен был ее отпугнуть. Родные ни за что не согласятся на брак между девушкой из семьи брахманов и юношей-сикхом.

Но мою маму не остановить. Она поправила свое сари. Шелковое, цвета заката. Вышла из-за колонны и отважно посмотрела моему отцу прямо в глаза.

В тот же момент он пропал.

Утонул, – говорит мата.

Был спасен, – поправляет бапу.

Или обречен?

Влюбленные

Два месяца Лилу не выпускают из дома одну. Мать предупреждала ее: Если выйдешь замуж за сикха, для меня ты умрешь.

Мать бапу не разговаривает с ним целых шесть недель.

Вообще-то мне нравилась эта тишина.

Но отец его не молчит. Он все твердит о долге сикха перед Богом. Говорит, что вожделение к девушке из брахманов грозить бапу духовной гибелью. Цитирует поэта Шаха Абдуллу Латифа:

«Доволен будь тем, что имеешь,

Пустой красоте не дивись

И зри прямо в корень, о кроне

Забудь ты, что тянется ввысь.

Да не прилепится сердцем мудрец

К тому, что ждет скорый конец».

Мой отец глух к уговорам. Без любви к Лиле для него нет Бога.

Мой дед пугает бапу. Говорит, что моя мама из мира Майи, видимости и иллюзии, а не из подлинного Божьего мира. Сикху, предавшему себя Майе, уже не вырваться из круговорота жизней, смертей и рождений. Амар, подумай, ты никогда не освободишься из Колеса перевоплощений!

Но влюбленные стоят на своем. Им хочется верить, что родители проклинают их только для виду. Что сердятся лишь из желания сохранить лицо.

Три месяца спустя играют свадьбу. Лила ни на миг не отрывает глаз от жениха. А он от счастья ничего не видит вокруг.

Амар. Это значит «бессмертный».

Милая Майя, любить – это как смотреть на приближение любимого. Тянуться навстречу друг другу руками. И быть готовым хоть целую вечность ждать прикосновения.

Благословенный день

В обеих семьях – праздничное настроение. Кто бы чего

ни думал, но праздник есть праздник. Всех, подобно штормовому

ветру, захватило и понесло общее свадебное действо.

Жених является верхом с красным тюрбаном на голове.

Молодые обходят вокруг священного огня. Пояс моего отца

привязывают к сари моей мамы.

О, Боже! Я с любовью предаюсь Тебе.

Любить друг друга – значит любить Божество.

Родные маты перешептываются: мол, сикхи – они, если так посмотреть, почти как индусы. Только ростом повыше и позаносчивее. И воображение у них бедновато в том, что касается религии.

Родственники бапу точно так же шепотом говорят между собой, что индусы – это просто отсталые сикхи, которые пока что не отказались от огромного пантеона своих богов и богинь. И слишком много нафантазировали себе о божественном.

Но все те дни, что продолжается свадьба, индусы и сикхи терпеливо прощают друг другу досадные недостатки. Свадьбу они играют вместе. А для этого необходим мир.

А поскольку молодожены все равно сразу уедут из страны, скоро о злосчастном браке почти не останется напоминаний. Обе семьи заживут, как жили раньше. Так, как если бы у них не появилось новых родственников.

Перед отъездом родителей в Канаду дед говорит моему отцу:

Заставь ее принять сикхизм. Без этого не видать вам покоя.

Амар отвечает: Без нее я не переступлю порога храма.

Маме родные не говорят ничего. Они больше не считают Лилу своей дочерью. Для них она умерла.

Что ты пишешь?

Историю семьи.

А-а, – говорит бапу и смотрит на шкатулку, которую держит на коленях.

Он устраивается удобнее в тесном самолетном кресле, прижимает мою маму к груди. Закрывает глаза и снова засыпает.

Небо за иллюминатором чернеет, словно от сажи. Грозный ночной мрак стирает краски ветра.

Эльсинор

Это в семидесяти пяти милях к юго-западу от Виннипега. Городок посреди прерии, засаженной аккуратными рядами высоченных подсолнухов. Они послушно, как и подобает благоговейным массам, изо дня в день поворачивают свои желтые головы вслед за солнцем.

Одна тысяча четыреста семьдесят две более или менее христианские души – население нашего городка с чудным названием. Его основали датские поселенцы? Или какой-нибудь литературовед, увидевший очертания замка в здешних облаках?

(Хелен считает, что название изобрела старая дева, училка английского, которая потом медленно сошла с ума от захолустной тоски и полного отсутствия мужчин, сколько-нибудь пригодных в мужья.)

А еще в городке есть три язычника. Это мы.

Мы снимаем старый дом возле кладбища.

(Временно, Лила, временно, пока у нас нет собственной земли.)

Бапу хозяйничает в «Автомастерской Джека». Он арендовал ее с правом последующего выкупа у Джековой вдовы Люси, которая потом перебралась во Флориду. Кроме моего отца, на мастерскую больше никто не претендовал.

Мата ухаживает за домом, мужем, кучей кур и двумя козами. И за мной.

Судьба

Человек впервые ступает на Луну, и в этот момент на свет появляюсь я.

20 июля 1969 года, в 21:56 по Гринвичу.

Узнав про человека на Луне, мама целует меня в щечку и говорит: Благоприятный знак.

А я реву, как будто тот человек наступил на меня, а не в серую лунную пыль.

Ты будешь летать, – шепчет мне мата.

Глаза у меня закрываются, как у сонного котенка.

День рождения

Появившись на свет в брэндонской городской больнице, я сияю белизной, как Луна летней ночью. Бапу говорит, что, наверно, меня в материнской утробе подменили эльфы – такая я светлокожая. Что я подменыш, волшебное дитя. Наваждение.

Но мата говорит: Да что ты, Амар, это мел выбелил ей кожу. Мел, которым на небе начертана ее судьба. Богиня Майя своей рукой записала там всё, что ждет ее впереди.

Чушь, – говорит бапу. – Бог только один.

Им обоим странно, что Амар говорит такое. Обычно он спокойно относится к вере жены. Но сегодня устами бапу говорит его отец.

Сейчас мы ее умоем, – говорит рыжеволосая сестра. Она стирает густую первородную смазку, меловую пыль, записанную в облаках историю моей жизни, и теперь виден мой настоящий цвет.

Сестра подносит показать меня бапу. Он одобрительно кивает.

У меня темная кожа. Темная, как почва Манитобы. Как земля, которую ему так хочется купить.

На одиннадцатый день

Давай назовем ее Нил. В честь астронавта.

Ты бредишь, Лила.

Тогда, может, пусть будет Луной?

Нет. Дурацкого имени я своей дочери не дам.

А индейское? Например, Астронавт-Шагающий-по-Луне.

Ты совсем с ума сошла? Вместе с ребенком разродилась и своими мозгами? Слушай, жена. Я уже выбрал ей имя.

Какое?

Джива.

О нет, Амар! Оно же мужское.

И мужское, и женское.

Я не дам назвать дочь в честь твоего отца!

Мы обсудим это позже, Лила. Когда ты придешь в себя.

Нет, давай сейчас! У девочки должно быть красивое имя.

Джива – красивое!

Оно сикхское. Оно оскорбит мою богиню.

Лила, Бог только один!

Когда эти слова звучат во второй раз, перекашивается ось, вокруг которой вращается мир моих родителей. Кренится горизонт. Кое-где выходят из берегов реки. Возникают новые острова и исчезают старые.

Майя. Я буду звать ее Майей, – шепчет мама. – В этом имени – ее судьба.

Отец выходит вон через заднюю дверь. Его черные глаза налиты кровью. Майя, – цедит он сквозь зубы. – Богиня Иллюзии.

На память ему приходят строки, которые он слышал от своего отца:

Мир – это сон,

Он в миг любой исчезнет без следа;

И разве долго простоит тот дом,

Что ты построил из песка?

Всё это Майя.

Надо было мне послушаться родителей и заставить тебя, Лила, принять веру сикхов или не жениться на тебе! И поделом бы тебе тогда!

Имя

В свидетельстве о рождении я записана как Джива. На санскрите это слово означает «душа». Но когда мы вдвоем, мама зовет меня Майя — «иллюзия», «изменчивость». Это слово тоже из санскрита.

То, что у меня два имени, означает, что я с рождения несу в себе разделение, возникшее, когда меня еще не было и в помине.

Манаса

Здесь, Майя, мы молимся. На хинди, а не на пенджаби.

(В красном сарае за домом.)

Это наша богиня. Она богиня страсти. И плодородия.

(Мне страшно на нее смотреть. А еще эта змея у нее в руке.)

Это алтарь.

А на нем – наши дары Манасе.

Вода.

Фрукты.

Благовония.

Киноварь.

Куркума.

Мата, а Манаса – это жена дяди, который на картинке у бапу?

Гуру Нанака?

Ну да. Он сикх. Она индуска. Как вы с бапу.

Майя, никогда, никогда не говори этого при отце. А теперь встань на колени. Три раза. Будешь делать так каждый день.

Майя значит «сновидение»

Мама рассказала об этом, когда мне было пять лет. Так что, Майя, смело доверяйся снам.

Ее зовут Джива, – сказал бапу, разминая в пальцах чапати[3].

Бапу, а почему нельзя, чтобы меня звали Майя?

Он вздохнул и наклонился совсем близко ко мне. Посмотри на меня, Джива. Что ты видишь?

Бороду?

Что еще?

Моего бапу!

Да, твоего бапу. Но в один прекрасный день, когда вырастешь, ты поймешь, что я был только сном. И твоя мама тоже. Всё вокруг нас – ненастоящее. Всё – только завеса, которая скрывает от нас истину. А истинно лишь бытие Бога. Всё остальное – сплошная иллюзия.

Сказав это, он снова принялся за еду.

Амар! – воскликнула мама. – Ты испугал ребенка!

(На самом деле только озадачил.)

Она должна знать правду, Лила.

Ей всего пять!

Майя означает «заблуждение». Майя – это то, чего сикх должен беречься в земной жизни. Он отодвинулся от стола.

Почему ты должен меня беречься?

(Тут я расплакалась.)

Не тебя, Майя. Тьфу, то есть Джива. Дело в том, что духовного просветления может достичь только тот, кто убережется от чар Майи.

Мата взяла меня на руки. Еще его можно достичь через сострадание, – возразила она бапу.

Тебя зовут Джива, – сказал он, захлопнув за собой дверь с сеткой от насекомых. – Не забывай этого.

Милая Майя, жизнь – это иллюзия. И смерть, оказывается, тоже. Что же тогда настоящее? Что остается, когда нас больше нет? Остаются две вещи: Любовь и Прощение. Не забывай этого.

29—30 октября 1984

Вот мы и дома

Индия кипит и булькает как лава. Воздух кажется паром. Вместо асфальта – расплавленная смола. Шасси самолета касаются посадочной полосы и погружаются в битум.

Бапу надевает тюрбан. Придерживает на колене урну с прахом маты. И шепчет, вздохнув: Вот мы и дома.

Обращается он при этом не ко мне.

Мы прилетели

Не в Чандигарх, Город красоты, где уже месяц скорбят, плача и стеная, сестры маты, не в Золотой штат Пенджаб, а пока что в Нью-Дели – в смрадный и шумный город, где улицы плотно забиты человеческими телами, полны громких и тихих голосов.

Звуков отчаяния.

Запаха мочи.

Еды еды

хочу есть

умоляет однорукая женщина

хочу есть

своей невидимой рукой

денег

тянется ко мне

денег

хватает за руку

еды

меня пробирает озноб

дай мне денег

глаза у нее – как блюдца

неделю не ела

череп – как полная луна

хочу есть

белая кость

хочу есть

как белый камень под кожей

Джива, отвернись, – говорит бапу.

Но я не могу.

еды еды

хнычут ее дети

еды еды

поют свою голодную песню

еды еды

животы вздулись

еды

как воздушные шарики

Отвернись. Все равно им не помочь.

еды

их мать оголяет грудь

еды

сморщенную, пустую

еды

Отвернись.

Рикша рикша

рикша рикша

хотите рикшу

Не надо рикши, – говорит бапу маленькому очень темнокожему мужчине, который притворяется, что не слышит его.

куда ехать

куда ехать

Он жилистый. Кожа вся в бороздках, как выделанная свиная.

очень быстрый рикша,

очень-очень быстрый

Он весь гнется и извивается, чуть ли не наматывается бапу на руку.

хорошая цена

только для тебя

сын Индии что вернулся с чужбины

Отец привез меня в страну говорящих змей.

куда ехать

я отвезу

садись садись

НЕ НАДО РИКШИ, – кричит бапу.

Мужчина припадает к земле и шипит.

хорошая цена

Чай

Кто-то теребит меня за рукав, протягивает глиняную чашку с чаем.

чай чай

Этот кто-то – мальчик, маленький, но со взрослым лицом. Ему может быть и девять лет, и двадцать, и тридцать семь.

чай одна рупия

Он вкладывает мне в руку плошку из необожженной глины.

пей чай чай

Чай бурый, как вода в грязной луже.

одна рупия

И кружит водоворотом.

чай рупия рупия чай

Из плошки до меня доносятся голоса.

чай рупия чай

Плач.

чай рупия рупия чай

Стоны.

чай рупия рупия чай

Как будто где-то живьем ощипывают ворон.

еды рупия рупия еды

а-а-а хочу есть рупия чай

Воздух звенит нуждою и болью.

а-а-а рупия а-а-а рупия

Земля содрогается от горя и печали.

а-а-а рупия а-а-а чай

Я подношу чашку ко рту и делаю первый глоток Индии.

а-а-а а-а-а а-а-а

От меня ни на шаг!

Бапу хватает меня за руку, и плошка летит на землю.

зачем кидаешь чай

Она разлетается вдребезги.

плати мне одну рупию

Черепки мешаются с пылью.

плати плати мне

Бапу тащит меня за собой.

плати плати

Я не успеваю дать денег.

Идем, Джива. И заткни уши.

Но я не могу их заткнуть.

а-а-а а-а-а

Голоса отовсюду.

а-а-а а-а-а

На земле – темная лужа от пролитого чая.

а-а-а а-а-а

Голодный хор.

еды

Он поглощает меня.

еды еды

И вот я вместе со всеми.

а-а-а

В нужде.

хочу есть

В нищете.

еды рупия рупия

Нужда и нищета убивают нас.

Бапу пытается перекричать толпу: Не слушай!

еды рупия рупия чай

Не слушай? Вот и весь ответ?

еды еды рупия рупия

Не слушай про голод? Не слушай про боль?

Костлявые пальцы вцепляются отцу в руку. Женщина тычет ему в лицо тощим младенцем.

неделю неделю

не ела неделю

Он останавливается. Смотрит женщине в глаза. Из глаз у нее льют слезы.

Ребенка своего съешь, – говорит ей бапу.

Кто ты?

Что, по-твоему, я должен сделать? Накормить всех голодных? Купить им всем протезы? Выкупить у них детей?

Нет, не так! – кричу я в ответ. – Нужно просто увидеть их. Увидеть их боль. Обратить внимание на то, что они страдают.

Хватит с меня боли, я устал, – говорит бапу.

Он тянет меня за руку сквозь толпу. Я чувствую, как наступаю людям на ноги.

К тому же, Джива, мы все равно не можем им помочь. Возможно, в следующей жизни им повезет больше.

На самом деле, мне кажется, повезет им только в самой последней жизни.

По закону кармы.

Сын Индии, что вернулся с чужбины

Таким я отца еще не видела. Холодным. Бесстрастным. Жестоким. Гордо шагающим мимо нищих, голодных, увечных, потерявших ногу, руку, душу.

Сын Индии, что вернулся с чужбины. Как он умудряется всего этого не замечать?

Дома в Канаде он замечает каждого встречного.

(Как они смотрят на него. Как отводят взгляд.)

Заискивающе улыбается и здоровается. Подносит указательный палец к виску, как будто это у него такой нервный тик. Никогда первым не протягивает для пожатия руку.

Здесь он не похож на себя. Самоуверенный. Даже самодовольный. Это и есть его настоящий дом?

Эта страна, где он не выглядит белой вороной?

Дом. Место, где никто на тебя не пялится. Где никому до тебя нет дела.

Милая Майя, очень трудно жить не в той стране, где ты родилась. Очень трудно вернуться домой.

Подслушано на Мейн-стрит в Эльсиноре

– А что ты хочешь от страны, куда стали пускать этих с полотенцами на башке?

– Говорят, у него там в тряпках на голове кинжал спрятан.

– Я слыхал, он с каждым комплектом шин бесплатный ковер выдает.

– Эй, Амар! Надеюсь, мигрень у тебя скоро пройдет.

– Отстаньте от него, ребят. Вот сломается у кого трактор – что без мистера Сингха делать будете?

Подслушано в эльсинорском супермаркете

– Эта штука называется сари.

– В нем же наверняка жутко неудобно ходить.

– А может, оно только для парадных случаев?

– Это шопинг-то в Эльсиноре – парадный случай? Не смеши.

– Боб на той неделе к ним домой заходил – так вот, она и дома его носит.

– Как же с этой тряпкой через плечо хозяйством-то заниматься?

– Говорят, дом весь пропах карри. Сверху донизу. Старина Джек, поди, в гробу переворачивается.

– А ты как думаешь, оно шелковое?

– Слыхала, они богатые. Раньше даже слуг держали. Ты только посмотри на ее украшения. Ничего кроме золота не носит.

– Если у них куча денег, чего же они в Эльсиноре-то забыли? Ни один психически нормальный богач у нас по своей воле не поселится.

Большой магазин сари

У тебя должно быть что надеть, – повторяет бапу, толкая дверь магазина на Арья-самадж-роуд. Дверь закрывается за нами, уличный шум остается снаружи.

Он имеет в виду: надеть для встречи с родственниками, которые видели меня только на фотографиях.

Тебе надо выглядеть, как принято в Индии, а то ты им не понравишься.

(Не очень-то и надо.)

У меня с собой нет ничего индийского. В чемодан я положила только джинсы и футболки.

Бапу раскричался, когда узнал об этом, но было уже поздно.

Они решат, что ты западная шлюха!

Бапу, но ты же сам заставлял мату носить брюки и прекрасно знаешь, что. из этого вышло.

Я подумала, что он меня сейчас ударит.

(В первый раз в жизни. Хелен говорит, что ее регулярно поколачивают.)

Но бапу меня и пальцем не тронул. Он посерел лицом и молча вышел из нашего номера.

Я хотела было крикнуть, как кричала мата: Давай, брось меня одну! Какое тебе до меня дело? Но вместо этого я легла на кровать и заплакала.

Шелк

Внутри свежо от кондиционеров. Вокруг меня разноцветными птичками порхают молоденькие продавщицы. Они звенят браслетами. Улыбаются. Трогают мою одежду. Гладят волнистые ненапомаженные волосы, которые я утром отказалась заплетать.

Это всё из-за тебя, – говорит мне чуть слышно бапу.

Из-за моих джинсов.

(После смерти маты я порвала все свои сари.)

Из-за того, что они поняли, что мы не здешние.

(Оранжевая шелковая занавеска развевается в распахнутом, смотрящем в прерию окне.)

Теперь с меня возьмут лишнего.

Когда девушки накидывают шелк мне на голову, бапу взмахивает рукой, как будто хочет отвесить им затрещину. Они низко кланяются и отступают куда-то в тень.

Один размер подходит всем

Сари могут носить все, говорила мне мата. Один размер подходит всем. Индускам, сикхским женщинам, христианкам. И даже мусульманкам. У сикхов многие женщины носят шальвар-камиз, свободные штаны и длинную рубаху, но мама предпочитает сари. Ей кажется, что шальвар-камиз слишком похожи на канадскую пижаму.

Никто надо мной смеяться не будет, – сказала она своему молодому мужу вскоре после того, как они прилетели в Канаду в 1968 году.

Амар ни на чем не настаивал.

Носи что тебе больше нравится. Эта страна такая молодая, что на одежду здесь не обращают внимания. Тут на улицах полно эмигрантов. Настоящими канадцами могут считаться только индейцы. А мы – индийцы, почти что индейцы!

Ему самому шутка показалась очень смешной.

Лила высматривала на Мейн-стрит в Эльсиноре женщин, одетых так же, как она, но ни одной так и не увидела. Женщины там ходили в коротких платьях, из-под которых у них торчали бледные страусиные ноги. Некоторые носили брюки. И все глазели на ее сари. Сначала она решила, что ей все завидуют. Ведь одежда у канадцев такая бесформенная и тесная.

Магазин сари в Виннипеге

Сари пять тысяч лет, – говорит мата, а я залезаю под стол, с которого струится на пол разноцветный водопад. – Столько же, сколько текстам на санскрите.

Мата закрыла глаза. Она щупает пальцами. Шелка из Варанаси, из Майсура. Искусственные ткани с заманчивыми названиями. Жоржет. Шифон. Сари из Канчипурама. Самые длинные и самые тяжелые. Вышитые настоящим золотом.

Мата в них прекрасно разбирается.

Еще не родилась такая женщина, которую не украсило бы сари. Оно сглаживает угловатость скелета.

По словам маты, главное в сари – как оно облегает фигуру. Как драпирует бедра. Как держатся мелкие складки. Как ниспадает по спине паллу, похожее на реку в Гималаях.

Когда выбираешь ткань, смотри на ее вес. Зрение, самое обманчивое из наших чувств, соблазняется золотыми нитями, его подкупают яркий отлив и замысловатое плетение. А вес – это всегда честно. Он не зависит ни от освещения, ни от твоего настроения. Много ли воздуха пропускает материал? Тяжела ли и плотна ткань, как сама земля, или воздушна, как ветер?

Из-под стола я подсматриваю, как она заворачивается в сари.

Майя! Где ты?

Я вылезаю из своего убежища.

Мата, а почему сари такие длинные?

Подрастешь – расскажу.

То, что искала

Бапу оставляет меня одну.

Я перехожу от одной кипы к другой. Выбираю материю на ощупь.

Я знаю, что ищу, но не могу просто так пройти мимо тканей попроще. Хочу все внимательно пощупать. Оказать уважение искусственному шелку и материям с добавлением синтетики. Накрахмаленному хлопку. Ведь ткань – это не обязательно шелк.

Я гуляю по цветущему саду. Провожу рукой по тяжелой, как парусина, парче. Я различаю ткани с закрытыми глазами. По весу и плотности, как мата.

Найдя то, что искала, я осторожно глажу материю, словно боюсь, как бы она не распалась от прикосновения. Под кончиками моих пальцев порхают тончайшего шитья птицы. С крыльями легкими, как облака.

Я прикладываю сари к груди и смотрюсь в зеркало.

И толстушка, и худышка,

Каланча и коротышка

В сари завернется —

Принцессой обернется.

Ты похожа на мать, – говорит, подходя ко мне, бапу. – В день нашей с ней свадьбы.

Красный шелк лучится теплом.

Елена Эльсинорская

Хелен нравится одевальная песенка маты:

И толстушка, и худышка,

Каланча и коротышка

В сари завернется —

Принцессой обернется.

Я накидываю сари ей на голову и на плечи.

Хелен, ты в нем похожа на Деву Марию в рождественском представлении.

Гениально. Беременная девственница. Жаль, у меня нет сари. Представь: приходим мы такие в школу, обе в сари… А они у нас – упс! – разматываются и сваливаются прямо у Майкла на глазах! А он, бедный, не может понять, кого из нас больше хочет.

Я сердито смотрю на Хелен, а она хихикает и произносит одними губами С-Е-К-С-И.

Я стараюсь забыть тот случай.

(Майкл помогает мне подняться с пола. Конец сари остается у него в руке. Извини, – говорит он шепотом.)

Неужели? Ты хочешь забыть, как Майкл Дивьенн склонился над тобой посреди школьного коридора?

Что?

Напряги воображение, Джива. Сосредоточься.

Это тебе, Хелен, хорошо бы сосредоточиться. Нам же сдавать задание по мировым религиям. Ты – христианка. Я – дитя загадочных сикхов.

Ладно. – Хелен оборачивает зеленое сари вокруг бедер, как пляжное полотенце. – Напомни, во что вы там верите.

Майя, – доносится шепот из коридора.

Ты что-то сказала? – спрашивает Хелен.

И толстушка, и худышка,

Каланча и коротышка

В сари завернется —

Принцессой обернется.

Мама напевает за открытой дверью моей комнаты.

Здравствуйте, миссис Сингх!

Я провожу Хелен мимо маты и заталкиваю в ванную. Мы верим, что у нас много жизней. Я запираю дверь на замок. Если живешь правильно, в следующей жизни будешь вознаграждена.

А если много начудишь?

Родишься тараканом.

Круто, – говорит Хелен, рассматривая комки в туши для ресниц. – Реинкарнация. Шанс попробовать снова. Правда ведь, он должен быть у всех?

Мама слышит только музыку

Громко захлопывается крышка пианино.

Что ты сказала? Голос у маты дрожит.

Ничего, мата. Пожалуйста, играй дальше.

Что. Ты. Сказала.

Я сказала, что, когда ты играешь, пальцы у тебя очень быстрые. Бегают, как мыши в амбаре. В смысле… такие веселые мыши.

Да. Мыши. Я играю музыку для кур, коров и спящих котов. А моя дочь говорит, что пальцы у меня похожи на грызунов.

Вскинув над головой красивые руки, мама словно бы играет на подвешенном в воздухе пианино. Ее короткие белые ногти сияют, как опалы.

Внезапно мата хватает меня за руку и тащит вниз по лестнице на кухню. Открывает тяжелую заднюю дверь, пинком распахивает дверь с сеткой от насекомых и выталкивает меня на тусклый солнечный свет. Летом от нас бы в разные стороны бросились испуганно кудахчущие куры. Осенью я услышала бы, как где-то в поле кашляет черными клубами дыма комбайн. Но зимой до меня не доносится ни звука. В прерии тихо. Как в серединке куриного яйца.

Скажи, что ты слышишь, Майя?

Она держит меня за дрожащие плечи. Я ищу ответ поудачнее, такой, чтобы она перестала злиться, улыбнулась и больше не чувствовала себя одинокой. Я хочу сказать, что слышу музыку. Я слышу Баха, когда кормлю кур. Слышу Бетховена в ритме собственного сердца. Музыка окружает меня со всех сторон.

Я слышу твою музыку, мата, – вертится у меня на языке. Но нет, это прозвучит глупо.

Я слышу ветер, – говорю я шепотом. Мата отпускает мои плечи и смотри на свои руки, как будто они чужие. Я его постоянно слышу.

Мама смотрит на небо, исчерченное облаками, похожими на конские хвосты. Если повезет, Майя, этот твой ветер в один прекрасный день унесет меня прочь. Она входит в дом и, потянув сетчатую дверь, щелкает пружинной щеколдой. Потом закрывает и запирает деревянную дверь.

Иногда ветер шепчет мое имя: Майя.

Кто видел ветер?

«Ни ты, ни я не видали, нет.

Но когда клонят кроны деревья,

Это их ветра порыву привет».

Миссис Робинсон прочитала нам это стихотворение Кристины Россетти в третьем классе. А потом мы пошли на улицу посмотреть, как это бывает.

Восьмилетние школьники числом двадцать один, со спортивной площадки эльсинорской начальной школы мы во все глаза смотрели на поле. Ждали, когда ветер начнет гнуть колосья.

Вижу, вижу! – закричала я. – Вижу оранжевый ветер!

Нет, детка, – сказала учительница. – Ветер увидеть нельзя. Видно только, как он дует.

Я его правда вижу.

Не видишь, не видишь, – насмешливо заголосили мои одноклассники. – Ты все придумала.

А я ничего не придумывала. Я на самом деле видела, как над подсолнухами реяла широкая оранжевая лента.

Их смех напомнил мне о том, что я и так уже хорошо знала. Я другая. У меня странные родители, приехавшие издалека. Из-за океана, из страны тюрбанов и сари, где пишут смешными закорючками. Я принадлежу к народу, который умеет видеть то, чего нет. Создает целые миры из ничего – из воздуха, ветра, воды, мести.

Но Хелен, самая красивая девочка в классе, позавидовала мне.

Если бы я умела видеть ветер, я бы умела и прятаться, – шепнула она мне. – А то у моего отца ужасный характер. Он бьет меня даже за то, что я не люблю фасоль!

Она взяла меня за руку. У меня появилась подруга, которой тоже хотелось исчезнуть.

Подслушано через стенку

Амар, со мной никто в городе не разговаривает.

А ты первая заводи разговор. Старайся быть дружелюбней. Со временем этому можно научиться.

Со временем? Мы здесь уже девять лет.

Надо больше стараться.

Почему это я должна стараться, а не остальные? Как-то раз одна женщина протянула ко мне руку и пощупала мое сари. Как будто я не живой человек, а рулон материи на полке в магазине. Это грубо и невоспитанно.

Тогда носи платье. Штаны какие-нибудь. А в сари ходи только дома.

Ни за что. У канадцев одежда уродливая. Хуже одеваются только пугала в огороде. А ты сам, например, смог бы тюрбан не носить?

Тюрбан – совсем другое.

О да, Амар. Совсем другое дело. Потому что ты мужчина. Потому что сикх. А я – простая индусская женщина в богом забытой дыре.

Но и здесь надо ходить с высоко поднятой головой, Лила.

Я больше не могу. Их взгляды прожигают мне кожу. Как будто от меня все время требуют извинений, а я даже не понимаю за что!

Ну хорошо, если тебе так больше нравится, сиди дома и никуда не ходи.

Я больше не могу так жить, Амар. Прошу, свози меня домой.

На это нет денег, Лила. Нужно купить новые инструменты в мастерскую.

Ну хотя бы позволь мне одной слетать. Умоляю.

То есть ты хочешь бросить здесь дочь и мужа?

Ненадолго же, Амар. На два-три месяца. Не больше.

Лила, нельзя думать только о себе! Ты живешь здесь.

Это не жизнь! Это медленное умирание.

Мама плачет по ночам. Отец без конца мерит шагами комнату. Я накрываюсь одеялом с головой, чтобы ничего этого не слышать.

Всему свое время

Так всегда говорит миссис Харт, наша классная руководительница. Надо научиться терпеть. Тот, кто умеет ждать, будет вознагражден.

Класс замер. Спины в струнку. Руки на партах. Мы стараемся не дышать. Вздохнешь – и тебе конец.

Всему свое время, – говорит миссис Харт негромко. Она прохаживается между партами, вертя бедрами, как двумя тыквами на шарнирах.

Ну и картина, – стонет Майкл. Его слышно даже в первом ряду.

Хелен, хихикнув, затыкает кулаком себе рот, идеально подведенный розовой помадой. Я смотрю на нее в восхищении. Она стала моей лучшей подругой в тот день, когда сказала: Не смей стричься, Джива. А то я тебя убью.

Учитесь терпеть, – повторяет миссис Харт. – Я отпущу вас по домам, только когда в классе наступит идеальная тишина. Торопиться мне некуда, я могу здесь и до вечера просидеть.

А ведь и правда может, – бормочет Майкл у меня за спиной. – Т-т-терпение, Джива. – Его губы совсем близко. Дыхание щекочет мне шею. – Терпение, девочка. На свете есть вещи, ради которых стоит потерпеть. Его слова жгут мне кожу.

Терпение

Это слово отец часто произносит в разговорах с мамой.

Давай запасемся терпением, Лила. В Пенджаб мы обязательно поедем. Может, к тому времени Бог соблаговолит послать нам еще ребенка. Мальчика.

Правильно, Амар, давай сидеть и ждать, пока твой Бог чего-нибудь там соблаговолит.

Она идет прочь из комнаты. Немного погодя сверху доносятся раскатистые аккорды Бетховена.

Я тоже стараюсь собраться с силами и терпеть.

(Не в ожидании поездки в Пенджаб. Она меня абсолютно не волнует.)

Не пустое место

Мне приходится терпеливо ждать, пока Майкл обратит на меня внимание. Не на цвет моей кожи. Не на мое сари. Не на персонажа костюмированного представления. А на меня.

(На меня такую, какая не будет для него пустым местом.)

Сначала я улыбалась ему, все время, даже когда он меня нарочно не замечал. Я помогала ему с заданиями по математике. Смеялась над его малахольными шуточками.

(Анекдот про трех голых и продавца жалюзи – шутка не то чтобы очень смешная.)

Потом вмешалась Хелен.

Не показывай, что ты к нему неравнодушна, – сказала она. – Мальчишки таких неравнодушных ни в грош не ставят. Нет. Нет. Нет. И с математикой ни в коем случае не помогай. Скажи, что сама последнюю контрольную плохо написала. А то мальчишки терпеть не могут слишком умных.

(Неужели?)

И я принялась игнорировать Майкла. Делать вид, что его для меня не существует. И он, разумеется, начал меня цеплять.

Доброе утро, Рикки-тикки-тави!

А я совсем не обижалась.

(И почему я такая глупая?)

Я была счастлива, что у меня есть подруга, которая учит меня быть хозяйкой своим желаниям.

Мужчины любят чувствовать себя хозяевами положения, – наставляла меня Хелен. – А когда не получается, они теряют к тебе интерес.

У мамы не было никого, кто бы помог ей советом. Посоветовал, что делать с мужниным упрямством. А будь у нее такая подруга, как Хелен, мата мигом бы тайком отправилась в аэропорт. Подруга ее туда бы и отвезла.

Подслушано на нашей кухне

Вы, сикхи, такие важные, Амар. Со своими гуру, своими символами, своим единым Богом! Вы думаете, что вы лучше всех.

Мы, Лила, выглядим важными, потому что нам есть чем гордиться. Мы гордимся тем, что уважаем все религии. Что верим в равенство всех людей. Верим, что женщины должны иметь те же права, что и мужчины. Верим в правду и справедливость. В то, что силу можно применять только в самом крайнем случае.

Амар, а любовь?

Я горжусь своей любовью к тебе.

Вот-вот, получается, ты делаешь мне одолжение!

Лила, нас с тобой соединил Бог.

Да? И о чем Он, интересно, при этом думал?

Мата плачет день и ночь

Ты не скучаешь по родине, Амар? По ее бескрайним равнинам? Пшеничным полям? По Пенджабу и его пяти рекам?

Нет.

А по родным?

Кроме меня, Лила, у тебя не осталось родных. Если мы вдруг поедем в Индию, то жить там будем у моих родителей. Думаешь, ты выдержишь? Отец станет приставать, чтобы ты приняла нашу веру. Алтаря твоей богини в доме не будет.

Мы можем жить самостоятельно, как здесь живем.

Нет, не можем. Это обидит моих родителей.

Поэтому лучше жить здесь и вместо них обижать меня?

Лила, мы ведь сбежали сюда от моего отца и от его упрямства в вопросах веры. Ты здесь спокойно справляешь свою пуджу[4]. А Дживе мы рассказываем и о моей, и о твоей религии.

Но мне не с кем вместе помолиться, кроме дочери, которая и сари-то надевает только на Хэллоуин! Здесь у меня есть религиозная свобода, но нет единоверцев. Наверно, все-таки лучше быть рабыней в доме у другой женщины, чем одинокой в своем собственном.

Нет, Лила. Я почитаю свою мать, но люблю я тебя. Мать станет плохо с тобой обращаться. И я не смогу ничего с этим сделать. Здесь по крайней мере никто тобой не понукает.

Но невозможно же жить в такой изоляции. Может, лучше уж ненависть, а, Амар?

Ненависть – это тоже форма изоляции. Лила, посмотри на эту страну. На эти реки. На эти поля. На синее-синее небо. Здесь повсюду царит мир. Земля не пропитана кровью, которая омрачала бы нашу жизнь. И родственники наши отсюда далеко, они не пристают с советами, как и что нам делать.

Эта страна нам не родная.

Так даже лучше.

Она пустая.

Не пустая, а свободная.

Я никогда не буду здесь свободной. У меня нет дома. У меня не осталось богов.

Милая Майя, ты никогда не видела, чтобы человек так долго и пристально смотрел на небо и на землю под ногами. Он думал, что в этой стране достаточно будет просто любить.

Что такого прикольного в том, чтобы быть сикхом?

Вот это больше всего мне и нравилось в Хелен. В любой ситуации она умела задавать самые смелые вопросы, даже глядя, как Мадонна в платье из белого тюля катается по сцене MTV.

Как девственница, – подпевает Хелен. – В мужских объятьях в первый раз. Как де-е-е-вственница… Слушай, Джива, как ты думаешь, она по религии кто?

Тут мы в последний раз вместе рассмеялись.

Ты что, Хелен, веру поменять решила?

Ага. На твою или на ее. У вас с ней наряды красивые.

Хорошо. Значит, так. Сикхи верят в единого Бога, как и ты. Если, правда, ты вообще во что-то веришь. Но у них нет цели быть спасенными и попасть после смерти на небеса. Они стремятся целиком слиться с Богом. Чтобы человеческое и божественное стало одним целым.

Для этого нужен космический секс?

Нет. Надо быть честным и совершать хорошие поступки.

Напомни, сколько для этого надо прожить жизней?

Столько, сколько понадобится, чтобы избавиться от земных страстей и желаний.

То есть бесконечное множество. Но у индусов же все по-другому, да?

Нет, у них та же история с перерождениями. Только богов и богинь можно на свой вкус выбирать. Моя мама, например, поклоняется Манасе.

Это которая Камасутру написала?

Хелен, так нельзя.

Прости. Больше не буду. А ты пробовала представить, как твои родители этим занимаются?

Нет! С ума сошла?

Тьфу. Гадость.

Разрыв

Больше ни о чем не хочешь спросить?

Расскажи про ваших богинь. Обещаю без шуток.

В индуизме сотни тысяч божеств. Но все они – проявления Верховного Божества, высшей реальности.

Высшей реальности…Как звучит! А еще вдобавок эти ваши сари, волосы, которые нельзя стричь, а некоторые у вас ходят с закрытыми лицами…

Хелен, лица прячут только мусульманские женщины.

Но в Индии же есть мусульмане?

Их там миллионы.

Знаешь, христианство по сравнению со всем этим какое-то скучное. У тебя одна жизнь. Человек на кресте, который может спасти твою душу. Никаких тебе ярких нарядов, спрятанных кинжалов и мужчин с волосами до земли. У нас тоска, сплошная тоска…

Ну и у нас не то чтобы каждый день праздник.

Я и не говорю. Но твоя семья кажется такой одухотворенной. Романтичной. Прямо будто королевской.

Хелен, мы живем так же, как вы, среди коз и кур!

Зато ты будешь ходить в сари!

Там посмотрим.

Майкл, кстати, до сих про твое сари вспоминает. Говорит, оно очень сексуальное. И таинственное. Как будто предназначено для каких-то обрядов, кровавых и эротических.

Ты обсуждаешь с Майклом, что я ношу?

Не всё, что ты носишь. Обычная одежда, в которой ты в школу ходишь, – она так себе.

Хелен, не надо разговаривать с Майклом ни о чем, что имеет отношение ко мне.

Ничего себе! Я тут изо всех сил помогаю вам стать ближе, но если ты не хочешь, то пожалуйста.

Если я так уж Майклу нравлюсь, почему бы ему со мной не поговорить, а то он только шепчет мне в затылок. Он же довольно разговорчивый. С тобой – особенно.

Ты на что намекаешь? Мы с Майклом просто друзья! И тебе, Джива, это прекрасно известно. И знаешь что? Теперь сама заводи себе парня. Ты же у нас такая распрекрасная, что и без моей помощи отлично обойдешься.

Обещание

Как-то вечером мата вырвала у бапу обещание.

Ладно, ладно! Мы поедем в Индию, когда Дживе исполнится шестнадцать.

Мама улыбнулась. Отец хлопнул за собой дверью. Я пожала плечами. Индия так далеко, и день рождения тоже. До него почти год.

Но кто мог знать, что будет потом?

Что в Пенджабе вспыхнут беспорядки, что будет насилие.

Что поднимется движение сикхов за независимость их родного Халистана.

Что сикхские террористы станут убивать всех, кто вздумает им перечить.

И что премьер-министр Индии Индира Ганди пошлет армию на штурм Золотого храма в Амритсаре, грубо осквернив главную сикхскую святыню.

Что Индия будет расползаться по религиозным швам.

Раздел 1947 года

Такое больше не повторится, – сказал бапу. – Больше миллиона человек погибли, когда страна разделилась на две. Те раны не зажили до сих пор.

Я знаю историю своего народа. Он говорит про тот год, когда Индия и Пакистан стали отдельными странами. Границу между ними провели по религиозному принципу. Больше половины старинной области Пенджаб досталось Пакистану. Ее индийскую часть разделили на три штата: Харьяна, Химачал-Прадеш и Пенджаб.

Жители Пенджаба разговаривают на языке пенджаби. Половина из них – сикхи.

Индира Ганди ни за что не позволит Пенджабу отделиться, – объяснял бапу. – Ведь он граничит с Пакистаном.

Индира Ганди никакими силами не остановит борьбу сикхов за независимость, – сказала мата. – А что они в отместку сотворят с пенджабскими индусами?

Мама расплакалась, когда поняла, что́ это для нее значит.

Как же мы поедем домой, Амар? Теперь, когда сикхи и индусы враждуют между собой. Мы окажемся между молотом и наковальней

Наш с тобой брак символизирует мир, Лила. Пожалуйста, не забывай об этом.

Амар, мы с тобой живем в стране, где никто не знает даже, кто такие сикхи. В Канаде мы вообще ничего не символизируем. А в Индии будем выглядеть дураками.

31 октября – 1 ноября 1984

Безумие в Дели

Уже темнеет, когда бапу приносит новости.

Услышав нетерпеливый стук, я открываю дверь гостиничного номера. Его лицо заливает пот, жилка над левым глазом пульсирует так, будто у него под кожей течет раскаленная лава.

Он неловко хватает меня за руку. Тащит подальше от окна, а свободной рукой гасит свет. Номер освещает только уличный фонарь – равнодушная поддельная луна.

Бапу тяжело дышит.

Мы в безопасности. До этой части города еще не добрались.

Не добрались кто? – спрашиваю я.

Он ходит взад-вперед, нервно постукивает пальцем по виску.

Они требуют мести, Джива. И, как рассказывают, творят невообразимые вещи.

Моей руке горячо там, где ее сжимает отец. Он держит меня, как железными тисками. Голубые извилистые вены на тыльной стороне кисти набухли, как реки перед разливом.

Какие вещи, бапу?

По всему городу кричат: Кровь за кровь! Толпа выволакивает сикхов из автобусов, из домов, стаскивает со скутеров. Их избивают, отрубают руки и ноги. Обливают бензином и поджигают тюрбаны. Надевают на шею горящие покрышки. И это еще не все. Они насилуют сикхских женщин. Кастрируют мальчиков. Сжимают детородные органы, пока те не разрываются. Лопаются, как дыня, разбрызгивая красную жижу.

Что случилось

Утро Хэллоуина.

Премьер-министр Индии в оранжевом сари выходит в сад дома № 1 по Сафдарджанг-роуд в Нью-Дели.

Проходя по гравиевой дорожке мимо своих телохранителей, она приветственно складывает ладони у груди и говорит: Намасте[5]. Обычно двое сикхов отвечали ей глубоким поклоном. Но вместо этого один из них трижды стреляет в нее из револьвера 38-го калибра. Второй выпускает тридцать пуль из пистолета-пулемета «Стэн».

Энергия выстрелов подбрасывает ее и разворачивает в воздухе. Двадцать секунд убийственного ливня. Муссон неминуемой смерти.

Когда стрельба прекращается, она падает на землю. 9:17 утра.

Убийцы бросают оружие рядом с растерзанной плотью и осколками костей. Один из них говорит подбежавшей охране: Я выполнил свой долг. Теперь ты выполни свой. Охранники открывают огонь и одного из сикхов убивают на месте.

Врач Всеиндийского института медицинских наук, куда привозят тело, поражен: Не может такого быть, что это Индира Ганди. Она похожа на ребенка, закутанного в бедняцкую накидку. Неужели это правда премьер-министр Индии?

Появляются слухи, что сердце ее не задето. Что в него не попала ни одна пуля.

По другим слухам, ее убили единственным выстрелом как раз в сердце.

К вечеру весь Нью-Дели оплакивает пожилую женщину, убитую тридцатью тремя выстрелами у себя в саду.

В Пенджабе праздник, люди танцуют на улицах.

В нашем номере бапу стенает под запертой дверью. Он понимает, чем это все нам грозит.

Голос у него точно такой

Каким был в ночь после того, как не стало маты. Так же дрожит. Как инструмент со слишком туго натянутыми струнами.

О Боже. Боже.

Бапу говорит очень быстро. Ему кажется, что от этого мне будет не так страшно.

Не бойся, Джива. Все будет хорошо. Безумие проходит быстро. Или не быстро. Ох, этих индийцев поди разбери. Только дай им повод вспомнить о прежней вражде, они и рады. И давай кричать: Мы всё помним! Мы всё помним! Несправедливость! Несправедливость!

Голос у него точно такой, каким был в ночь после того, как не стало маты. В комнате тишина. Холодно. Клавиши пианино замерли в оскале. Шуршит ее сари, развеваясь в открытом окне.

Его крик прорвал тишину.

Почему, Лила? Ну почему? Нам ведь должно было хватать друг друга!

Бапу продолжал без умолку говорить целых две недели. Низал слова, как бусины на шнурок. Неутомимо работал языком. А иногда даже пел песни, которых я никогда раньше не слышала. Сокрушенно молился. Оплакивал утрату.

Подозреваю, он делал это из страха перед собственными мыслями. Ведь стоит замолчать, как тут же слышатся другие голоса. Которые звучат у тебя в голове. Которые ты стараешься не замечать или старательно глушишь.

Я так больше не могу, Амар.

Я умру от одиночества.

И теперь всё повторяется здесь, в Нью-Дели. Бапу говорит и говорит в надежде обуздать панику.

Джива Джива Джива надо отсюда выбираться из Дели куда-нибудь подальше потому что здесь оставаться нельзя небезопасно небезопасно но куда куда нам ехать может быть на поезде на автобусе нет это слишком очевидно на поезде на автобусе нас будут поджидать нет надо тайком надо спрятаться и незаметно но куда куда Киран да Киран нам поможет да Киран

Этим вечером он говорит только по-английски. Ни слова на языке его детства. Он напоминает ему об убийствах.

После смерти маты на английский у нас дома был наложен запрет. Ее убила Канада, – говорил он на пенджаби.

Золотой храм

Бапу говорит, ее смерть – на совести архитектуры.

Она умерла, потому что был осквернен четырехсотлетний храм.

(Потому что по старому дому гуляли сквозняки, ветер прерий задувал во все щели.)

Потому что люди вошли в его врата (Восточные. Западные. Северные. Южные) без должного почтения.

(Потому что задняя дверь толком не закрывалась.)

Потому что золото было запятнано кровью.

(Потому что на кухне было вечно холодно. И пусто.)

Она умерла из-за ненависти. Предрассудков. Нетерпимости.

(Из-за любви.)

Из-за того, что экстремисты превратили храм в святилище насилия.

(Из-за разлуки с домом.)

Архитектура и вдохновляет, и убивает.

Помрачение

Слухи теперь принимают за чистую правду:

– Сикхи раздают своим засахаренные фрукты и светильники, чтобы отпраздновать смерть госпожи Ганди.

– Из Пенджаба идут поезда. Они набиты телами вырезанных сикхами индусов.

Нам никогда не простят этого, – говорит бапу. – Того, что сами же напридумывали.

Кровь за кровь!

Кхун ка бадла кхун!

В поисках мужчин в тюрбанах шайки головорезов один за другим обшаривают кварталы Нью-Дели:

Мунирка

Сакет

Саут-Икстеншен

Ладжпат-Нагар

Бхогал

Джангпура

Ашарм

Коннот-Сёркл

Громят и жгут всё, что попадается на пути.

Красными крестами помечают места, где могут находиться сикхи.

Их дома. Магазины. Храмы.

Даже гурдвары![6] – восклицает бапу. – Значит, совсем негде укрыться?

Отчаяние

Сикхи стригут волосы,

бреют бороды,

снимают тюрбаны,

как будто всегда могли

запросто без них обходиться.

Острижен

Нет, бапу. Не надо стричься.

Волосы меня выдадут.

А как же Бог?

Ему придется войти в мое положение.

Ты станешь патитом[7]. Я плачу, уткнувшись ему в плечо. Не будешь больше сикхом.

Волосы – это еще не весь сикх. Важно, что он говорит, во что верит. А что я смогу сказать, Джива, если меня убьют?

Я помню, как мата мыла отцу волосы. Как струилась в ее маленьких руках черная река.

Пожалуйста, бапу, не надо.

Слушай, Джива! Я должен тебя сберечь, а в таком виде это невозможно. Давай режь!

Он вручает мне ножницы. (Откуда они взялись?)

Ничего тяжелее я в жизни в руках не держала.

Ты велишь отнять у тебя то, с чем тебе страшнее всего расстаться.

Я велю помочь спасти мою душу и мою дочь.

Лезвия врезаются в черноту. Врезаются с трудом. Даже их притупляет печаль.

Бапу поет воинственный гимн.

Даиво Шива Бар Мохаи Аиху…

Волосы сыплются на пол. Отец плачет. Оплакивает свои потери.

Я тоже плачу – и как индуска, и как сикх.

За помощью

Жди здесь. Я постараюсь вернуться поскорее.

Он тянется почесать пальцем висок под тюрбаном. Но тут вспоминает, почему на нем больше нет тюрбана. Он щупает колючую, упругую поросль, оставшуюся после того, как я поработала ножницами.

Я иду в район Манголпури. Там живет Киран Шарма. Он нам поможет выбраться из Дели. Или где-нибудь спрячет.

(Мы преступники. Мы вынуждены скрываться.)

Он индус?

Да. И мой старый университетский друг. Человек крайне порядочный, враг любого насилия.

А ты знаешь, бапу, что со временем люди могут меняться?

(Украденное сари. Украденный поцелуй.)

Только не он. Он всей своей жизнью проповедует терпимость. Мы с ним близкие друзья, как ты с Хелен.

Я чуть не поперхнулась. Как я с Хелен?

Можно я с тобой? Не хочу здесь одна оставаться.

Один я быстрее обернусь. И тебе, Джива, безопаснее остаться. Ты же слышала, что они с женщинами творят. Я не хочу рисковать.

А если тебя заметят?

Я постараюсь не попадаться на глаза. Или, наоборот, затеряюсь в толпе. Я же теперь постриженный, на сикха не очень похож.

Я внимательно на него смотрю. Эти волосы не уложить даже кокосовым маслом. Бороду мы постригли, но бритвы нет и щетину сбрить нечем. Похож он на сикха или нет, я не понимаю. Но изблизи у него в глазах виден страх.

Что мне делать, если ты не вернешься?

Я вернусь. Обещаю тебе, Джива.

Ошибка

Пока не ушел, я кое-что

должен тебе сказать.

Он подпер голову руками. Она тяжелая. От горя? От чего-то еще?

Что сказать?

Я сделал большую ошибку, что привез тебя сюда.

Откуда тебе было знать, что здесь убьют премьер-министра? Мы везли сюда прах маты.

Для поездки была и другая причина.

Он снова нервно чешет висок под тюрбаном, которого на нем больше нет.

Какая причина, бапу?

Горячее желание. Желание твоей матери.

Что за желание?

Найти тебе мужа.

Я знаю, что она этого хотела.

Индийского мужа.

Знаю, что индийского.

Индийского мужа в Индии.

В Индии? Она мне этого не говорила.

Прости, Джива.

Но такого не может быть!

Понимаю, Джива, понимаю.

Ты привез меня в Индию, чтобы здесь оставить?

У него дрожат пальцы. Он пытается теребить волосы и бороду, которых больше нет.

Этого хотела твоя мать.

У меня сжимаются кулаки. Ногти впиваются в ладони.

То есть Амар Сингх не смог сделать счастливой жену и поэтому собирается отделаться от дочери!

Я думал, она привыкнет к Канаде.

Больше ничего не говори.

(Мне даже шестнадцати нет.)

Думал, у нас будут еще дети.

Ничего мне не говори.

(Какой-то муж.)

Я виноват. Я не хотел ее слушать.

Замолчи!

(Спать с чужим человеком.)

Джива, прошу тебя. Прости меня, прости за всё.

(Продана! По цене отцовской вины!)

Красное сари

И тут я вспоминаю.

Это – для невест, – шепнула продавщица в магазине сари.

Бапу с улыбкой смотрел, как я щупаю красный шелк. И мечтал о том, что мне могло привидеться только в самом жутком из кошмаров.

Свадьба с человеком, которого я никогда раньше не видела. Брачная ночь. Нижняя юбка задрана. Муж грубо входит в меня. А потом теща изучает простыни. Ищет доказательство невинности. Кровь беззащитной пленницы.

Во что превращается моя жизнь?

Мата, мата, видишь теперь, что творится со мной из-за тебя? Или ты этого всегда и хотела?

Милая Майя, мы не знаем, что ждет нас в жизни. Как отличить предначертанное от случайности? И как иметь уверенность хоть в чем-то?

Надо идти

Бапу встает и делает шаг к двери. Ему на глаза попадается урна. Он отводит взгляд и целую вечность молча смотрит на меня. Будь наготове, Джива. Поворачивает дверную ручку. Выходит в коридор, слегка пригнувшись под притолокой. У него такая привычка. Бессмысленная теперь, когда на голове больше нет тюрбана.

Отец мне всегда казался высоким, а сейчас он как-то съежился. Как будто от него осталась половина.

Я не целую его на прощанье в щеку. И ни слова не говорю. Хорошая дочь на моем месте его бы простила.

Я запираю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Тюрбан валяется на кровати. Он похож на морскую раковину, которую покинул ее хозяин-моллюск.

Похож на опустевший дом.

Вопросы

Я их ему не задала. За кого меня просватают: за сикха или за индуса? За взрослого мужчину или за мальчика?

Ведь о женихе-сикхе мата и слышать не желала. А бапу было бы трудно смириться с индусом. Но это зависит от того, насколько виноватым он себя чувствует.

И есть еще одна вещь, о которой я не спросила. Почему мы не могли позволить себе слетать в Индию, пока мата была жива?

От тебя же много не требовалось, бапу. Всего-то пару-тройку раз свозить жену на родину. Тогда бы с ней не случилось помешательства. И нас бы здесь сейчас не было. Мой отец не бегал бы в ночи с непокрытой головой. Я не была бы одинока. И жизнь моя не полетела бы так живописно кувырком.

Тш-ш-ш

Надо сидеть тихо.

Никому не открывай дверь, Джива. Не отвечай на телефон.

Мне нельзя выдавать свое присутствие.

Не подходи к окну.

Меня должно быть не слышно и не видно.

Молчи.

Ни звука.

Запомни: никто не должен знать, что ты здесь.

Разве в такой немоте безопаснее?

У меня бегут мурашки по спине. Как там говорит мама Хелен?

Кажется, будто кто-то ходит по твоей могиле.

(Кто-то по-супружески решительно берет меня за руку.)

Мне зябко.

(Кто-то целует мальчика, который мне нравится.)

Я кутаю плечи в сари моей мамы. Оранжевое. Индира Ганди была тогда в таком же.

Пламя

Я закрываю глаза и вижу разорванное в клочья тело премьер-министра на погребальном костре. Толпы индусов размахивают факелами и кричат сикхам: Выходите, вылезайте, все равно вам не спрятаться! Пламя, радостно пожирая человеческую плоть, как лесной пожар охватывает город, гонится за ищущими спасения людьми. Тела их вспыхивают мгновенно – есть такое редкое явление природы, когда люди возгораются изнутри. Сорванные с голов пылающие кольца ткани яркими звездами рассыпаны тут и там по мостовой. Встает красная луна – свидетельница нахлынувшего потопа.

Будь наготове

Это велел мне бапу на прощанье. Будь наготове. Я молчала.

Если получится, сядем на поезд.

На поезд куда? В Шимлу? В Канпур? А кто сказал, что в горах на севере люди спокойнее и терпимее? Или лучше ехать на восток? А может, мы по-прежнему собираемся в Чандигарх? К родственникам, которые разговаривают друг с другом только на свадьбах. И на моей поговорят.

Перед уходом бапу попросил у меня прощения. Сказал, что неправильно было обещать меня кому-то в жены. Обещал эту ошибку исправить. Но что, если у него не получится? Что, если моя судьба бесповоротно решена? Ведь так завещала моя мама. И выкуп, поди, уже заплачен. И слишком большой позор ляжет на обе семьи, если свадьба не состоится.

Будь наготове. Собери сумку. Одну. Самую маленькую.

Я сую на дно рюкзака новые шальвар-камиз. Сверху кладу пару джинсов. Две футболки. Рубашку. Оранжевое сари маты. (Бапу не знает, что оно у меня с собой.) Я пытаюсь запихнуть и дневник, но с ним молния не застегивается. Бапу дико разозлится, но я все равно выкидываю на пол шальвар-камиз. Сари маты я надеваю на себя.

Под матрасом я нахожу немного денег. Достаю из ящика комода наши паспорта и два билета в первый класс до Чандигарха. Всё это я кладу на комод рядом с урной маты. Как приношение на алтарь.

Мне трудно поверить, что он ушел, а ее оставил здесь.

Жара

Я ложусь на кровать. И жду в одиночестве. Одиночество меня утомляет.

Запомни: ни звука. Никто не должен знать, что ты здесь.

Я пялюсь в потолок. Краска на нем потрескалась и отходит твердыми изогнутыми лоскутами. Это похоже на спину Хелен, когда она прошлым летом обгорела на Холлоу-Лейк. Дома я снимала у нее с плеч полоски кожи в два дюйма шириной, тонкие, как пергаментная бумага.

(А под свежей розовой кожей уже копилась ложь?)

Я пялюсь на вентилятор под потолком. Он месит воздух, как

горячий пудинг. Чпок. Чпок. Он отмеряет время. Чпок.

(Осталось ли еще время? У сикхов, чтобы успеть спастись? У бапу? У меня?)

Снаружи город придавлен влажностью и ужасом. Ни дуновения, ни ветерка. Свежий воздух больше не поступает в легкие обезумевшей от ярости страны.

Индия задыхается.

С улицы до номера на пятом этаже гостиницы «Рама» долетают голоса: злые, крикливые, требующие расправы. Месть расправила орлиные крылья – как царь птиц Гаруда, затмевающий луну, уничтожающий всё, что встает у него на пути.

(Бапу встал у него на пути?)

Люди гибнут в Нью-Дели, сказал он. И в других местах тоже. Жестокой, кровавой, шумной смертью. Не то что мата. Перекрытые дыхательные пути. Шарф. Ветер. Никого дома. Тихо крутится вентилятор.

Не видеть

Я сразу поняла, где спрятаться после того, как мата сделала то, что она сделала, – в полях, под сухими подсолнухами. Уткнуться лицом в землю, от которой пахнет железом. Попытаться забыть

ее ступни

босые

холодные

синие

серебряный ножной браслет

позвякивающий на ветру

оранжевое сари

вокруг шеи

зеленое сари

коснувшееся концом соломы

ступни

босые

оголенную грудь

мата

Хелен

оранжевое сари

зеленое

синее

Предательский ветер

Розовато-лиловое вечернее небо коснулось прерии долгим и настойчивым дуновением ветра. Оно бежит по простору равнины, раздвигает ряды подсолнухов, открывает взглядам мое убежище.

Я рою руками землю, рву пальцами корни. Закопаться, вдыхать аромат почвы. Она пахнет безопасностью, покоем, надежностью, любовью, но кто-то хватает меня за щиколотку и вытаскивает из мертвого сада. Сверху сыплются семечки.

Я что есть сил зову мату, но мне никто не отвечает. Только бапу волочет меня между рядами поломанных стеблей.

Оставь меня, – говорю я сквозь слезы. – Лучше я прямо здесь умру.

Тебе нельзя умирать. Мать другого от тебя хотела.

(А чего она от меня хотела? Чтобы я нашла ее повесившейся на потолочном вентиляторе?)

Вентилятор. От него не слышно ни чпок, ни вж-ж-ж. Потому что время остановилось.

У матери была мечта о том, как устроится твоя жизнь. И к этой мечте надо отнестись с уважением. Поэтому ты должна жить.

Сказав это, бапу открывает дверь на нашу тесную кухню, где за столом сейчас сидят полицейские.

Уже тогда бапу знал, что. мы потом сделаем.

Что мы уедем из Канады. Ради красного сари.

Полиция

Где ты была, Джива?

В поле.

А до того?

У подруги.

Какой подруги?

У Хелен (Эльсинорской).

Что вы у нее делали?

Ничего.

А что ты потом собиралась делать?

Ничего. (Шпионить за ней и этим подлым Майклом.)

Твой отец говорит, ты каждый день из школы шла прямо домой, чтобы быть с мамой. А сегодня почему не пошла?

Не знаю.

То есть все шло как обычно?

Да.

Хелен подтвердит твои слова?

Нет, не подтвердит.

Значит, у тебя была особая причина пойти к Хелен?

Хелен не подтвердит моих слов, потому что не знает, что я у нее была.

Выходит, ты зашла в гости к подруге, а ее не было дома?

Да. В смысле, нет. Она была дома.

Джива, у тебя получается какая-то ерунда.

(Нет, ерунда – это когда лучшая подруга крадет у тебя одежду, наряжается индианкой, а потом занимается этим с мальчиком, который тебе нравится. И когда ты бежишь домой через поле с лицом, мокрым от слез и стыда, и вдруг понимаешь, что пианино молчит. И теперь так и будет молчать.)

Тот день

На самом деле я не каждый день шла прямо домой. Я занималась в хоре. Выпускала школьную газету. А иногда я притворялась, что меня дома нет. Тихонько пробиралась на площадку второго этажа, садилась на корточки за дверью и слушала, как грустные пальцы бегают по грустным клавишам. Когда она думала, что никто не слышит, она играла по-другому. Еще пронзительнее.

Если мата меня замечала, она приходила в волнение, даже начинала сердиться. Я тебя ждала, – говорила она. – Беспокоилась, что тебя все нет и нет. Мы обе понимали, что это неправда. У нее не было ни чувства времени, ни чувства материнства. А в последние годы она еще и перестала отдавать себе отчет, какое время года на дворе. Я не раз заставала ее зимой у широко распахнутого окна. Она играла на пианино, а снег тем временем белым мехом ложился на подоконник.

Мы обе делали вид, что она по-настоящему сердится. Я целовала ей руки и просила прощения. Она трепала меня по щеке, как треплют, лаская, собак.

Но в тот день я замешкалась на обочине шоссе, где ссадил меня школьный автобус. Я решала: пойти ли напрямик через поле или сделать крюк по дороге. Осенью ходить по полям было неприятно: одни покрывала обугленная после осеннего пала стерня, на других подсолнухи стояли со склоненными головами, как сдавшаяся в плен армия. Но в тот день ветер напевал для меня Бетховена – мелодию одиночества и отчаяния. Хотя я тогда еще не успела испытать настоящего отчаяния. Но что такое одиночество, я знала хорошо. Пересохшей рекой оно пробивало себе путь у меня под кожей и дальше, сквозь почерневшую землю. И тут я свернула к дому Хелен. Это был скорее порыв, а не сознательное решение. Мне захотелось узнать правду.

Подслушано в сарае у Хелен

– Она тебе нравится?

– Да не очень. А она знает, что ты его взяла?

– Она разрешила, если захочу поносить.

– Мне казалось, вы с ней не разговариваете.

– Она мне его еще раньше дала. Настоящий шелк, между прочим.

– Ты уверена, что правильно эту штуку надела?

– Да, я умею. Только не очень помню, как здесь надо. С этими сборками спереди.

– На ней оно по-другому выглядит. Наверно, у тебя волосы слишком короткие. Или слишком светлые. И украшений правильных нет. Где, например, сексуальное кольцо в нос?

– Ладно, Майкл. Может, хватит сравнивать? По-моему, на мне оно смотрится отлично. Особенно когда я танцую.

– Ага. Но, если честно, Хелен, мне кажется, под него не положено столько всего надевать.

– Вообще, да. Только нижнюю юбку, и всё.

– А я думал, его совсем без всего носят.

– На голое тело? А что, можно попробовать. Закрой глаза.

Дверь

В школе нас учили: если вам кажется, что снаружи горит, первым делом пощупайте дверь. Если она горячая, не открывайте. Высуньтесь из окна и зовите на помощь.

Учебная пожарная тревога месяц назад. Мы высыпали на школьный двор без курток. Холодно, идет мелкий колкий снег.

Построились! – кричит раскрасневшийся учитель. – Девятый класс, соблюдайте дисциплину!

Холодновато для дисциплины, – громко отвечает ему Майкл. Он идет вдоль шеренги школьников, скачущих, чтобы согреться, и чуть не тычет пальцем девочкам в грудь. – Тебе холодно. Тебе холодно. А тебе нет. Ой, а ты прямо совсем замерзла, Елена Эльсинорская.

(Что? Откуда Майкл знает ее тайное имя?)

И Джива, по-моему, тоже замерзла, – говорит он. – Красота.

Хелен хихикает. Я скрещиваю руки на груди, и тут до меня доходит. У Майкла с Хелен что-то есть.

Милая Майя, ты не виновата. Ни в чем. И я не виновата. И Хелен. Помни об этом. Наша жизнь принадлежит только нам самим.

Волны

Выходите! Немедленно!

Меня будят крики из коридора.

Живее!

В дверь барабанят. Быстро! Выходите все!

Я дотрагиваюсь до двери. Она холодная, в воздухе отчетливо пахнет гарью. Откидываю занавеску. Снаружи в окно бьются клубы дыма.

В дыму вспыхивают на лету оранжевые искры. В узкий проулок между домами врываются языки пламени. Огонь требует кислорода.

На улицу! На улицу!

(Спрячься. Дождись меня.)

На улицу! А то сгорите!

Да или нет?

Нет времени подумать.

Живее! Живее!

Но я не готова.

Будь наготове, Джива.

На комоде паспорта, деньги, ключ от номера и ножницы. Блестят серебром лезвия. Я беру их и думаю. У меня косы.

(Я сойду за мальчишку?)

Да или нет?

Пошли! Пошли!

Да или нет? Так велит вера. В косах красота. Кому до этого сейчас какое дело?

Косы падают на пол рядом с волосами бапу. Забытый и отброшенный пережиток. Касаюсь ногой чернеющих прядей и тут же ее отдергиваю. Как будто дотронулась до мертвечины.

Я сбрасываю сари и юбку, натягиваю джинсы и футболку. Вынимаю сережки из ушей и колечко из носа. Стираю со лба тилаку[8]. Смотрю на свои туфли. Обрываю с них весь бисер и блестки. Сую под кран и держу, пока они совсем не потемнеют.

Быстрее!

Я засовываю ноги в мокрый атла́с. Открыв дверь, вижу несущихся по коридору людей. Бапу! – кричу я – вдруг он уже вернулся? – Амар! Это я, Джива!

Мимо бегут мужчины, но отца среди них нет. На головах у них тюрбаны. Синие. Красные. Желтые.

Кто и что может их спасти? Отвага? Бог? Добрые индусы?

На всякий случай я прихватываю с собой ножницы.

Западня

У выхода толпятся люди с палками. Они кричат: Индира была нам как мать, мы отомстим за нее! Внутрь они не входят – не видят необходимости. Постояльцы в западне. Они или заживо сгорят, или сами выбегут под палки. Лучше подождать, чем лезть в здание, которое вот-вот вспыхнет сверху донизу.

Я бросаюсь назад – навстречу толпе, которая, спасаясь от одной опасности, несется в лапы к другой. Должен же быть другой выход? Да, через кухню! Где здесь кухня?

Двери в гостиничный ресторан придерживают двое мужчин в белых куртках. У обоих на согнутой у груди руки висит полотенце, похожее на белый флаг. Кто они: статуи? стражи адских врат? Почему они не ушли домой? Им не страшно? И кому сейчас взбредет пойти сюда поужинать? Если чем-то в городе еще не насытились, то только местью.

Я бьюсь о двери, но официанты крепко их держат. Тогда я кидаю в дверь свой рюкзак. Стекло остается целым, зато официанты отпускают ручки. Толкаю двери и проношусь мимо еще нескольких официантов в белых куртках. Они провожают меня взглядами, но не двигаются с места. Неужели такое здесь не в первый раз?

Мне попадается наконец открытое окно. Прыгать высоко, но делать нечего. Я мягко приземляюсь на кучу мусора – картонные коробки, бумага, пластиковые бутылки, объедки, – вскакиваю и бегу. Хочу спрятаться в городской тьме от пожара, от обозленной толпы, от криков тех, кого поймали и теперь избивают.

Милая Майя, беги.

Урна

Я забыла мату.

2—3 ноября 1984

Ночь

Я не сплю. Прислушиваюсь к собственным шагам, мечусь туда-сюда по рядам Ночного рынка. Я не сплю. Слушаю город. Там животные удовлетворяют свою похоть и ненависть. Слушаю собственное дыхание. Так дышит зверек, которому не хватает воздуха. Я не сплю. Бодрствую в смутный ночной час рядом с продавцом чая. Не сплю, но вижу сны.

Мертвое животное. Его оживили. Вытащили из тьмы. Мышцы сокращаются, тело сотрясают судороги. Оно понимает, что надо бежать. Но не бежит, а ждет. Ждет? Чего? Кого? Меня? Я смотрю ему в лицо. И что я вижу? Оно охраняет меня. Бдит. Навострило глаза и уши.

Раздается крик, и животное напрягается. Оно тычет меня под ребра. Приговаривает: пора тык просыпайся тык надо бежать дальше.

За мной, – командует оно. – Я знаю, куда идти.

Я открываю глаза. Вижу существо, скачущее по узким улочкам. Маленького оленя. Или антилопу?

Парень!

Чаю! Чаю хотим!

Парень! – Кто-то пихает меня в бок ногой. – Принеси-ка нам чаю!

Парень? Я провожу ладонью по голове. Кос нет. Значит, про стрижку мне не приснилось. Я осторожно встаю. Щупаю рюкзак – на месте ли? Пока распрямляюсь, прячу лицо, а встав во весь рост, бросаюсь прочь.

За мной гонятся, но меня не догнать. Это потому, что страх быстрее злобы?

Преследователи скоро устают. Слишком много потратили сил. Сколько раз они замахивались? Сколько раз опускали руку на безвинные головы и шеи? Сколько от них пострадало таких как я, стриженых и оборванных?

Я бегу. И бегу. Некогда плакать. По волосам. По праху. По жизни.

Вокзал в Старом городе

Вокзалы созданы для путешествий. Отбытия. Прибытия.

Вокзалы созданы для того, чтобы ждать. Жара. Толпы народу.

Вокзалы созданы для того, чтобы на них все было точно. Расписание. Часы.

Вокзалы созданы для того, чтобы на них был порядок. Полицейские. Оружие.

По идее, на вокзале должно быть безопасно.

Жду

Я жду целый день.

(Где же ты?)

Жду целую ночь.

(Где?)

Наступает утро. Начинается новый день.

Но бапу всё нет. Ни на платформе, ни в очереди за билетами, ни на вокзальной площади, где ждут пассажиров рикши и дежурят военные.

Он наверняка догадается, что я приду сюда.

(А куда бы еще я могла пойти?)

Вспомнит о билетах. О дате отъезда. И придет, если сможет. Правда ведь? Он же должен понимать, что я здесь.

(А если нет?)

Жду дальше

В полдень уходит поезд на Шимлу. С шестичасовым опозданием. Поезда на Лакхнау и Канпур задерживаются на восемь часов. На Бомбей – на одиннадцать. Поезд в Варанаси отменен. Кому нужен священный город в разгар священной войны?

Я вижу, как прибывают полупустые поезда. И как отходят забитые до отказа.

Идут слухи, что сикхи отравили городской водопровод. Теперь уже все захотят бежать из Дели, а поездов и так не хватает.

В семь солнце садится. Больше ждать невозможно. Я пробиваюсь к кассе, расталкивая людей. Мне нужно уехать. Любой ценой. Куда угодно. Но только не в Чандигарх. Получится обменять эти билеты?

Я, как волшебное слово, говорю кассиру: Канада. Вываливаю на стойку кучу рупий. Это все вам. Мне на любой поезд из Дели. Только не в Пенджаб. Я не хочу ехать на одном поезде с сикхами.

В одну сторону. Второй класс. Без кондиционера. Платформа номер 3.

До Джодхпура.

(И не важно, где это.)

Если бы мог, он бы пришел. Правда?

Полночь

Поезд трогается вскоре после полуночи. Слишком рано, – жалуются пассажиры. Слишком поздно. Никто не знает точно, на тот ли поезд все мы сели. Какой Бомбей? Какой Джодхпур? В Лакхнау он идет, – настаивает какой-то мужчина. – Нет. Поезд проходит через Гургаон, – возражает другой. Через Гургаон? Но ведь Лакхнау – совсем в другую сторону! Четверо жмутся у открытой двери и смотрят, как внизу сходятся и расходятся рельсы.

Из вагона выскакивает мужчина и кричит жене: Прыгай! Еще за станцию не выехали. Успеем вернуться и сесть на правильный поезд! Он бежит рядом с поездом и все упрашивает: Прыгай, прыгай, или уедешь одна! Она кричит в ответ: Нет! Не могу! Но внезапно оказывается в воздухе и падает на землю, не издав при этом ни звука.

По-моему, ее толкнули.

Тьма

Они лезут во тьме, как крысы на баржу. Руки и босые ноги карабкаются по решеткам на окнах. По металлической крыше барабанят шаги. Те, кто добрался до верха, радостно кричат. Но добрались не все. Мимо окна пролетело несколько тел.

Кто это? Сикхи, спасающие свою жизнь? Преследующие их индусы? Или просто бедняки, у которых нет денег на проезд?

В вагон входит кондуктор и компостирует билеты.

Мы едем в Джодхпур?

Скорее всего, – отвечает он. – Но в наши дни что можно знать наверняка?

Новый слух. Говорят, в Дели пришел поезд из Пенджаба, забитый окровавленными трупами индусов.

Я за целый день крови ни разу не видела.

Заприте дверь. И никого не пускайте.

Ага. В запертый вагон свирепым головорезам не проникнуть.

Подслушано ночью

– Теперь уже бояться нечего.

– Чем дальше от Дели, тем спокойнее.

– Дели – безумный город, вечно там сыр-бор по пустякам.

– Но на этот-то раз не по пустякам.

– А я вот совсем не понимаю, зачем телохранители это сделали. Сикхи же всегда были защитниками индусов.

– Забыл, что она в Золотом храме натворила?

– Меня с детства учили, что сикхи – самый гордый и отважный народ в Индии.

– Но ведь сикхи – это те же индусы, которые просто придумали себе другую религию?

– Да. Но, так или иначе, все религии кем-то придуманы.

– В общем, я не понимаю, что происходит. У меня есть друзья– сикхи. Но, может быть, я чего-то о них не знаю.

– Только подумать! Мою дверь пометил углем мой собственный слуга-индус. Чтобы толпа знала, какой дом поджечь!

Милая Майя, ты правильно сделала, что спаслась бегством.

Белые перчатки

Вагонная тряска убаюкивает меня.

Мне снится регулировщик. В полицейской форме он стоит на тумбе посреди оживленной улицы. Такси, рикши, мотоциклы, велосипеды едут вокруг него, как по перекрестку с бесконечным круговым движением.

Сначала он пытается направлять уличное движение жестами рук в белых перчатках, но так никто не обращает на него внимания. Машины всё едут по кругу, пока наконец не встают в пробке. Водители злобно орут друг на друга, но никто не может сдвинуться с места.

Тогда регулировщик разматывает свой тюрбан и взмахивает им, как кнутом. Куда направлен взмах, туда и следует водителям ехать. Но водители не понимают команд и продолжают ругаться. Все по-прежнему стоят на месте. Регулировщик, однако, невозмутим.

Он сильнее разматывает ткань тюрбана. Она волнами плывет по воздуху, как его воля, как мысль, порожденная его мозгом. И тут я замечаю, что это никакой не полицейский, а премьер-министр. Она направляет движение. Она не слушает водителей. Ее развернутый тюрбан превращается в кнут, опускающийся на их головы.

От первых ударов водители прикрываются, падают на колени, но машины так и стоят на месте, и постепенно людьми овладевает гнев. Им надо ехать. Они замучились торчать в пробке. Один человек набирается смелости выступить против премьер-министра, его смелость передается другим. Люди бросаются на нее, сбрасывают с возвышения и руками рвут на части ее тело.

Ночи положено кончаться

Мы облегченно вздыхаем, когда восходит солнце. Еще один день отделяет нас от безумия.

Индусы приветствуют зарю: поют, склонив головы и сложив у груди ладони с четками.

Мусульманин расстилает молитвенный коврик и становится на колени. Поезд поворачивает, и мусульманин тоже поворачивается – в направлении Мекки.

Сикх произносит хорошо знакомые мне слова. Каждый день мой отец чествует ими восход. Произносит ли бапу эту молитву и сегодня утром? Может быть, он сейчас в надежном месте, где можно не таить своей веры. Или затаился и не смеет даже дышать. Возможно, ищет меня в обгорелых руинах гостиницы «Рама»? Или ждет на платформе номер 3.

Женщина режет на дольки гуаву и передает по вагону. Стальные колеса крутятся, сок гуавы стекает по подбородкам. Среди нас царит мир. Мы – это индусы, мусульмане и сикх. И канадская девочка непонятно какой веры, одетая как мальчик.

Каждый ли восход означает начало нового дня?

Где?

Если бы мог, он бы пришел. Правда?

Голая малютка

Голая малютка писает на пол. Получается лужица. Девочка наклоняется, хочет потрогать ее рукой.

Поезд входит в поворот, и от лужицы к двери протягивается тонкий желтый ручеек. Малютка смеется.

Но мне резкий запах мочи кажется запахом страха.

Я прикрываю рот и нос платком. Стараюсь не дышать глубоко.

вдох-выдох

вдох-выдох

дыши ртом

чтобы не нюхать

Малютка писает еще. Но теперь плачет.

Колеса скрипят. Тормозят, высекая искры.

Мираж

Они бегут через желтое поле темные лица белые зубы бегут сквозь завесу из лент раскаленного воздуха сквозь мираж сквозь видение свежих озер.

Поезд замедляет ход, будто хочет их подобрать.

Что происходит?

Почему останавливаемся?

Это волки?

Но это не волки.

(Можно было только молиться, чтобы они оказались волками.)

а люди

свирепые

с ножами и железными прутьями

с канистрами бензина в руках

их голоса грохочут в жарком и сухом воздухе

их злоба как ветер поднимает пыльные вихри

(Можно было только молиться, чтобы они оказались волками.)

Они кидаются на тормозящий поезд. Вцепляются в решетки на окнах. Лезут на крышу и сбрасывают оттуда людей. Чей-то голос требует открыть дверь вагона.

Открывайте, а то мы вас сожжем!

Я говорю себе, что это продолжение сна.

размотанный тюрбан грозит

карами

толпа терзает тело

премьер-министра

дробный стук их кулаков

по нашему поезду

по нашему вагону

это удары по металлическим стенам

у меня в голове

Открывайте, а то сожжем!

Спасайтесь! – кричит кто-то.

но это не сон

мои руки знают

мои ноздри знают

даже легкие

и мои неглубокие вдохи

знают

то, чего не может постичь мое сердце

знают

что сейчас произойдет

потому что во сне невозможно закрыть глаза

а у меня они сейчас плотно закрыты

Спасайтесь!

Дверь открыта.

Боже мой! Кто ее отпер?

Нет!

Отпустите его! – кричу я. – Что вы делаете? Уберите руки! Отпустите! Он ничего плохого не сделал! Он не убивал премьер-министра! Перестаньте! Вы не имеете права!

Сикх льнет ко мне, как будто я мачта корабля, вокруг которого бушует штормовое море. Я стараюсь крепче за него ухватиться. Как крючья вонзаю пальцы в его тело, но нападающие бьют меня и вытягивают его из моих рук. Я пытаюсь удержать его за бедро, за коленку, за дрожащую от страха ступню, но в руках у меня остается только ботинок – черный кожаный ботинок с аккуратно завязанными тонкими шнурками. Его пустота ужасает меня. Темная пещера там, где только что была ступня…

Прошу, не забирайте его. Он мог бы оказаться вашим братом. Вашим дядей. Вашим отцом.

Всем, что есть у вас в этом мире.

Мужчина-дитя

Они связывают ему ноги его же тюрбаном. Черные, стянутые узлом волосы сикха обнажены перед Богом – больше нет того, что защищало его, служило знаком благоговения перед божественной волей. Без тюрбана он дитя, до слез напуганное тем, как холодит потную кожу бензин.

Огонь занимается мгновенно. Как будто это такой фокус: плоть порождает ветер. На золотом фоне полей человек превращается в столб пламени.

Его вопль рвет мне грудь. Но я не могу пошевелиться. Меня сковал ужас.

Сикх вырастает в своей смерти. Был человек как человек – а тут такой великолепный свет, испускаемый его духом и костьми.

Он невообразимо вырастает в своей смерти. Превращается в бесплотного дракона. Бесплотного и безымянного.

Не дышать

я прижимаю платок

к носу

запихиваю его себе в рот

глотаю его

заставляю себя

не дышать

не дышать

если не буду дышать

я не почувствую

я не почувствую

я не почувствую

зловония убийства

Без гудка

Когда поезд трогается, пламя еще не погасло до конца. Давать гудок нет необходимости – и без того громко завывают женщины. Я тоже завываю. Это наша погребальная песнь.

Сикх вырос в своей смерти. А мы измельчали в нашей трусости. И оплакивать нам надо не его, а наши пропащие души.

Мы не сделали всего, что могли. Мы вообще ничего не сделали.

Милая Майя, всех спасти невозможно.

Путешествие затянулось

На часы, на дни. На целую вечность. Пассажиры состарились до неузнаваемости, лица в морщинах, трясущиеся руки хватаются за животы, за головы, за детей, и солнце не желает сесть и дать нам передышку – оно как воздушный шарик привязано к поезду и тащится за ним по выгоревшему небосводу.

Поезд пробирается по усталой земле, колеса пробивают себе колею в человеческом прахе, по обгорелым конечностям. Маршрут его отмечен тлеющими кострами. Ведь прежде нас тем же путем прошли другие поезда, и волки (всё что угодно можно отдать, лишь бы они действительно были волками) их тоже останавливали подальше от человеческого жилья.

Железнодорожный путь шрамом лежит на израненной земле, как шов на разбитом сердце.

Я задаю вопросы

Кто открыл дверь? Или это просто запор не выдержал?

Они отводят взгляды, но я не унимаюсь: Кто их впустил? Может, ты? Или ты? Кто из вас?

– Какая разница?

– Они бы так и так вломились.

– Всех нас перебили бы.

– Ты лица их видел?

– А канистры с бензином?

Тогда все мы должны были умереть.

Мы не пытались спасти его и за это заслуживаем смерти.

– А может, это ты.

Что?

– Может, это ты открыл дверь?

– Да. Так и было. Я видел.

– Это он.

– Этот странный мальчишка. Точно он.

– Да-да, я тоже видела.

– Ты и открыл им дверь.

– Мы видели.

– Мы всё видели.

– Это был ты.

– Зачем вообще ты открыл дверь?

– И кто ты, в конце концов, такой?

Вина на мне

Даже пописавшая крошка тычет в меня пальцем.

Это ты.

Хочется врезать им всем. Чтобы они кубарем летели через весь вагон.

Они что, не видят, что творится вокруг? Не видят, что чувство вины перерождается в ярость? Что ярость движет нашими мышцами? Что единственный способ спастись – свалить вину на другого?

Я кричу, прошу на меня не смотреть.

Оставьте меня в покое!

Но они не могут. Они обвиняют меня взглядами. Как и я, они застряли в том мгновении, когда глаза от страха перестают моргать, а кожа горит, как бумага.

Это ты открыл дверь.

Дели в огне?

Скажите же. Скорее.

Поезд еще только останавливается в Джодхпуре, а его уже обступают люди, жаждущие новостей.

Нью-Дели правда горит? Сколько народу погибло?

Они одиннадцать часов дожидались опаздывающего поезда и теперь, как ящерицы, липнут к раскаленному металлу вагонов. Заглядывают в зарешеченные окна. Руками, глазами, сердцами выискивают своих родных – не лишились ли те рук, глаз, сердец.

Где он?

Они барабанят по стенам вагонов.

Где Симар? Где Навджит? Где Равиндер?

Они ломятся внутрь.

Где Хардип?

Они вглядываются в лица тех, кто остались.

Что вы с ними сделали?

Поезд заполнен всего на две трети.

Что? Сожгли?

И снова поднимается вой. Их ничто не утешит. Непереносимые скорбь и печаль сливаются в одну ноту.

ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй-яй

Сквозь пульсирующую массу тел и голов я пытаюсь протиснуться на платформу. В толпе чужие руки– ноги цепляются за мои. От напряжения ноют мышцы, но высвободиться не получается. Сдавленная со всех сторон, я впадаю в ярость.

– Где ты был?

– Это был ты?

Жар кинжалами пронзает побелевший воздух.

Мата с бапу ошибались

Я не жизнь.

Я не иллюзия.

Я – Богиня Смерти.

Я открываю глаза и подставляю их солнцу, чтобы его горячие лучи воспламенили в них ненависть. Пылающий ненавистью взор я обрушиваю на обступившую меня толпу.

Я мешаю в кучу слова. И языки. В проклятиях сливаются хинди, пенджаби и английский. Сейчас я воплощаю собой полную ужасов и боли историю этой страны.

Это очень легко – распотрошить любого из вас, проломить кулаком хлипкую грудную клетку. Мне ничего не стоит вырвать печень из ваших тощих животов.

Смотрите на меня. Смотрите, как навстречу вашей ненависти поднимается моя. Смотрите, как вы сгораете в пламени моего мщения.

Я со всей силы бью кулаком и попадаю по чему-то живому. Отвоевав себе лишний дюйм пространства, бью снова. Мужчина с невнятной бранью отступает на шаг. Еще удар. На этот раз в скулу. Освобождается еще немного места. Теперь можно действовать и ногами. Я пинаю всех без разбора. Люди разлетаются, как куры, освобождая мне проход.

Никто не хочет со мной драться. Мне дают уйти. Но тут меня вдруг оставляет воля.

Я молча стою посреди толпы и не могу двинуться с места. Не могу ни шагу сделать от этих женщин и мужчин, которые совсем скоро узнают, что их мужья, отцы, братья и сыновья остались в поле. И до сих пор тлеют там.

Я падаю ничком в узкий проход, который отвоевала своей яростью. Едва я касаюсь коленями земли, толпа смыкается надо мной, как края заживающей раны.

Меня топчут. Не дают сделать вдох, и я этому рада. Скоро я перестану наконец вдыхать запах чужой смерти – только моей собственной.

4 ноября 1984

Голоса

– Девочка?

– Не знаю. Волосы стриженые.

– Вдова вроде нас?

– Вдовы так не одеваются.

– Может, она фаранги[9]? Из Англии?

– Кожа, смотрите, не светлее нашей.

– Значит, из Индии. И парень, а не девочка.

– Но такой красивый. Как кхоти[10].

Музыка

Как ты себя чувствуешь?

Слова как песня звучат у меня в ушах.

Как ты себя чувствуешь?

Голос свежий и прохладный. Как ветерок. Его доносит откуда-то с далекого океана, на суше таких не бывает. Слова звучат тихо, но очень внятно. Говорит женщина.

Как ты себя чувствуешь?

Чувствуешь. Чувствуешь. Я пытаюсь подпевать.

Лица женщины почти не видно на фоне яркого света позади. Но у меня получается рассмотреть переброшенную через плечо черную косу, голубое сари и кожаную сумку у женщины на боку.

Я доктор Парвати Патель. А тебя как зовут?

Когда она наклоняется надо мной, я слышу, как в стакан падают кубики льда. Это звенят золотые браслеты на ее тонких запястьях.

И тут я вспоминаю. У того человека были такие же тонкие и коричневые руки. Но украшали их только вздувшиеся голубые вены.

Наконец ты проснулась.

Ее ладонь касается моего лба. Я слышу собственный стон. Так стонут животные, когда им больно.

У тебя жар.

Жар? Я вдумываюсь в это слово, и оно кажется слишком легковесным, чтобы описать пламя, пылающее у меня под кожей. Я прикладываю к щеке тыльную сторону ладони.

(У меня есть мама, которая делает так?)

И я вспоминаю. Нет, у меня не просто жар. Я делаю глубокий вдох. Груди больно, как будто из-под ребер что-то вынули и там образовалась пустота.

Я знаю, что случилось в поезде. И на вокзале.

Ее тонкие губы плотно сжаты. Темные мешки под глазами.

Ты потеряла сознание, и тебя привезли сюда. Никто тебя здесь не искал.

Я смотрю мимо нее. Наружу ведет узкая дверь. Занавесь на ней, вздуваясь и опадая от ветра, играет вспыхивающими солнечными лучами.

Скажи, как тебя зовут. Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста. Я врач. Я хочу тебе помочь.

Занавесь вздрагивает. Мой голос улетает вслед за потревожившим ее порывом.

Не местная

Говорят, ты не местная.

(Да, я покойница.)

Врач наклоняется совсем близко к моему лицу. Белков глаз у нее почти не видно – только большие круги радужной оболочки и длинные ресницы.

Откуда ты?

(Из преисподней.)

Но я отвечаю: J’habite a Elsinore. Je suis etudiante[11]. У меня с языка срываются фразы, которые вдалбливала нам мадам Кирби. Я, наверно, и правда в аду. С чего бы еще мне говорить по-французски?

Вид у врача озадаченный. Она морщит свой длинный изящный нос. Прикусывает нижнюю губу. Похоже, не понимает моего лепета.

Как тебя зовут? – снова спрашивает она на хинди.

Как меня зовут? По-французски? Среди мертвых? Но во рту само собой набухает и выдувается как пузырь: Майя.

Майя. Очень мило. Мне жаль, Майя, что тебе пришлось все это пережить.

Она опять дотрагивается до моего лба. Колокольчиками позванивают браслеты.

А ты знала, что многие мудрые люди предсказывали гибель госпожи Ганди? Говорят, и она сама знала, что с ней будет.

Ты богиня? – хочу я спросить ее. У нее такая идеальная кожа. Не коричневая, а смугловатая. Без изъянов и морщин. Ты Сарасвати[12]?

Разве можно уберечься от Судьбы? Она, крылатая, налетает из тьмы и уносит с собой наши души.

Она разговаривает как богиня.

Не бойся, Майя, со временем мир придет в себя.

Она встает. Ее сари шуршит, как листья осенью. Она как бы проплывает надо мной, похожая на взлетевшего в воздух яркого павлина.

Когда она выходит, пригнувшись под притолокой, занавесь тенью следует за ней. Я скоро вернусь.

Людей сжигают живьем, – выговаривают мои пересохшие губы. – Сжигают живьем, – шепчу я в последний раз.

Вина

Я понимаю: это не я разматывала тюрбан, связывала ноги, лила бензин, чиркала спичкой.

(И это не я обернула ей вокруг шеи оранжевое сари.)

Но я слышала крики о помощи и не сдвинулась с места.

(Я спряталась за дверью сарая и смотрела, как Майкл раздевает Хелен.)

Разве погасло бы пламя, если бы я накрыла его своим телом?

(А если бы я тогда сразу после школы пошла домой?)

Может, надо было умереть вместе с ним?

(Я же могла пойти с отцом. Не оставлять его одного.)

Получается, я напрасно ничего ей о себе не говорю?

Нет. Я не заслуживаю, чтобы меня нашли. И чтобы меня любили.

Пожалуйста, расскажи о себе, – упрашивает врач. – Где твоя мать, где отец, где твоя семья? Я хочу тебе помочь. Должны же родные знать, где тебя искать.

Бывает, что тебе совершенно нечего сказать другому человеку.

Милая Майя, забудь все, что ты видела. Не береди душу. Ляг и поспи. Во сне всё тоже настоящее.

Записная книжка Сандипа

13 ноября 1984

Шесть главных причин завести дневник

# 1. ТЫ ВСЕГДА ПРАВ. Поспорил, например, с родными, и они говорят, что все было не так, как ты говоришь, а ты им – раз! – и дневник, где все записано.

# 2. ПОДРУЖКА. Если подружка захочет знать, где ты был и что делал, находишь в дневнике запись за нужный день – и вот они, неопровержимые факты!

# 3. НЕБЫЛИЦЫ. Наполнив дневник всякими небылицами, можно переписать историю, и пусть с тобой поспорят те, кому нечего предъявить кроме воспоминаний. Это же здорово.

Собственно, это то же самое, что пункт 2. И 3.

# 4. СУДЬБОНОСНОЕ СОБЫТИЕ. Когда близится что-то грандиозное (и у тебя от предвкушения трепещет нутро), ты можешь записать всё последовательно и подробно, чтобы потом перечитать и попытаться понять: почему это случилось именно со мной?

# 5. ДЕВОЧКА-НАЙДЕНЫШ. Что-то явно происходит, тебе непонятное. (И никому непонятное.) Но в один прекрасный день картина начнет проясняться – а все ее фрагменты у тебя в дневнике.

Красота. Пункты 4 и 5 тоже одинаковые.

# 6. ПАРВАТИ. Когда сестра тебя просит, ты выполняешь ее просьбу.

Три главные причины завести дневник

# l. Небылицы

# 2. Правда

# 3. Долг

Главная причина не заводить дневник

А вдруг кто-нибудь его прочитает?

(И поймет, какой ты на самом деле дурак.)

Чувство долга

Для большинства людей дневник – всего лишь случайные мысли, более-менее связанные одна с другой по законам грамматики и записанные в минуты, когда больше нечем заняться. Я хочу сказать: зачем описывать жизнь, когда можно просто жить? Я бы, например, лучше позанимался тригонометрией. Касательные – такие четкие, как линия горизонта. Окружности, которые делятся без остатка на число π. СИНУС – изящное взаимоотношение элементов в треугольнике. (Мистер Банерджи объяснил, что слово «синус» восходит к санскритскому «джива».)

А девушки? Они любят всю эту чушь – густым приторным сиропом изливать сокровенные мысли и переживания! А там у них есть вообще, о чем думать? Есть, что переживать?

Я как-то заглянул в дневник Парвати. И что? Сплошное ОТЧАЯНИЕ. И БЕЗЫСХОДНОСТЬ. (Когда пишет про бедных и больных.) И ни слова о ЛЮБВИ. Но все равно получается сентиментально (может, девушки по-другому и не умеют?), даже несмотря на то что она самая умная в семье. На то что она ВРАЧ.

Амма[13] (моя приемная мать) говорит, что полученное сестрой образование еще немного, и возвратило бы наше семейство в касту, к которой оно должно по праву принадлежать (и толь ко я все испортил). Бариндра-пита[14] (мой приемный отец) плевать хотел на социальную иерархию. И я, по его милости, оказался виновником нашего незавидного положения в обществе. А все потому, что я СИРОТА. Я – ДОБРОЕ ДЕЯНИЕ семейства Патель. Приемный ребенок, улучшающий его карму.

Я ведь на самом деле сын пастуха. Меня нашли лежащим под козой. Отец мой погиб. Его засыпало песком. История, ясное дело, довольно печальная, зато на девушек хорошо действует. Они чуть не плачут, когда я им ее рассказываю. А потом позволяют себя целовать.

Но понимаете, какая штука: Я НЕ ИЗ ТЕХ, КТО ЗАВОДЯТ ДНЕВНИКИ. Слова нужны, чтобы говорить. Чтобы торговаться. Чтобы соблазнять. Чанди. Прити. Теджаль[15]. Слова существуют для того, чтобы с их помощью добиваться своего, а не чтобы записывать в блокнот, где кто угодно может их прочитать.

Короче, вы слыхали хоть об одном семнадцатилетнем парне, который бы вел дневник?

И тем не менее вот он я. Веду его. Потому что после всего, что сделала для меня Парвати, я не мог ей отказать.

Дорогой дневник

Не-е. Фигово. Так не пойдет.

(Напряги воображение, придурок!)

ДОРОГАЯ ДЕВОЧКА-НАЙДЕНЫШ

Кто ты такая? Откуда

Явилась ты в наши края?

Душу откроешь ли ты, о безгласная,

Ничего от меня не тая?

Какая чушь!

ДОРОГАЯ ДЕВОЧКА-С-ИМЕНЕМ-БОГИНИ

Пусть иллюзией прозвана ты,

И тайны завеса скрывает твои черты,

Пером, как мечом, я стану тебе служить,

Молчания плен помогу пережить.

(или, может, сторожить?)

(в молчанья плену помогу не тужить?)

(или не кружить?)

(а ты обо мне в полном праве прочнее забыть)

Вот убогий, досочинялся до глагольных рифм.

Да, и еще

Парвати считает, что вести дневник я должен на английском!

Тебе полезно будет попрактиковаться. Ты ведь уже год как школу окончил. К тому же, если мама его найдет, она в нем ничего не поймет!

На английском так на английском. Надеюсь, девочка-найденыш не будет против. (Вообще-то я не собираюсь ей рассказывать про дневник. А то ведь это как-то странно – писать о человеке, который отказывается разговаривать.)

ДОРОГАЯ МАЙЯ

Сестра уговорила меня записывать всё, что происходит с попавшей в беду немой девочкой. С ТОБОЙ. (А я тебя, между прочим, еще даже и не видел.)

Я должен стать твоим голосом и оставаться им, пока ты не заговоришь. Так мне сказала Парвати. (Это очень просто, Сандип.) По-моему, насчет стать твоим голосом – это она загнула, тебе не кажется?

Ты только не обижайся, Майя, но кому когда шло на пользу молчание?

Если не ошибаюсь, что-то такое говорил Махатма Ганди.

Дополнительный бонус

Парвати надеется, что дневник поможет раскопать и мою историю – мою прежнюю жизнь в пустыне, которой положила конец песчаная буря, какая случается только раз в столетие.

Хотя я не уверен: а вдруг каким-то вещам лучше так и оставаться в прошлом? В смысле, В ПРОШЛОМ, к которому больше НЕТ ВОЗВРАТА.

Парвати

Это всё моя сестра. Она-то и заварила эту историю своим звонком из Джодхпура, после которого наша мать голосила на улице, а Бариндра, даром что она хромает, все никак не мог ее догнать и утихомирить.

– Зачем мне дневник, диди[16]? В Джайсалмере ведь никогда ничего не происходит.

– Подожди, братец, скоро произойдет. Я уже сказала амме, что посылаю вам девушку.

Это уже было интересней.

– Сандип? Ты меня слышишь?

– Слышу, слышу. Диди, ты в своем уме? Какую еще девушку? Если невесту, так это не ко мне!

Это я так пошутил.

– Успокойся, Сандип, не невесту. Девушку из джодхпурского Вдовьего дома.

Час от часу не легче.

– Маленькую вдову? Или малолетнюю проститутку? Ни ту ни другую амма на порог не пустит, что бы там ни говорил Бариндра.

– Не вдову и не проститутку. По-моему, она иностранка и сбежала от беспорядков из Дели. Попыталась прикинуться мальчишкой. Но для этого она слишком красивая.

Всё любопытнее и любопытнее.

– Сколько ей лет?

– На вид – столько же примерно, сколько тебе.

Теперь я попался.

– Ее зовут Майя.

У меня все перевернулось внутри – как в тот раз, когда я на спор перепрыгнул через сломанные перила. Я и теперь мог, если получится, прослыть невероятным смельчаком или сломать себе шею и выставить себя дураком.

– Эй, Сандип, ты куда пропал?

– Здесь я, здесь.

– На ней были джинсы и футболка с надписями по-английски: «Победа» спереди и «Никогда не сдавайся» на спине.

Нет, я не верю в судьбу.

– А волосы совсем короткие. И, судя по всему, стригли их неумело и впопыхах. Да еще и тупыми ножницами.

Я не верю, что участь каждого предопределена наперед.

– Да, и чуть не забыла, Сандип. Она не говорит. Не знаю, то ли не может, то ли не хочет. Но она точно пережила что-то страшное. Вот поэтому-то ты мне и нужен.

Я встрепенулся всем телом. Наконец-то в нашем унылом городе посреди пустыни начнется что-то настоящее. И я буду в самом центре того, что началось. Бок о бок с девушкой по имени Майя.

И камень запоет

Сестра говорит: Если захочешь, Сандип, то у тебя и камень запоет.

Она имеет в виду, что люди говорят мне то, о чем обычно молчат.

(Мясник на рынке под видом молодого барашка продает собачатину.)

Делятся со мной личным. Своими тайнами.

(Хари любит переодеваться в вещи своей сестры.)

У тебя дар, – говорит Парвати. – Всех так и тянет тебе открыться.

(Теджаль получила «отлично» по математике за то, что позволила мистеру Банерджи потрогать себя за грудь – а мне не позволяет!)

Никакой хитрости на самом деле в этом нет. Надо просто слушать и ни за что не осуждать. Поразительно, как меняются люди, почувствовав себя в безопасности. Они льнут к тебе. Шепчут на ухо. Иногда даже плачут, признаваясь во лжи или в дурных поступках.

(Наш сосед мистер Гупта влюблен в сестру собственной жены. Они встречаются тайком и читают друг другу стихи. Третий ребенок у нее, возможно, от него.)

Если кто-то и сможет разговорить Майю, то только ты, Сандип. Она не устоит перед твоими чарами.

Или перед моей красотой, – добавляю я.

Это я так пошутил.

Я не красавец, и это ни для кого не секрет. Руки у меня за прошлый год выросли гораздо сильнее, чем ноги. Прическу пригладить абсолютно невозможно, сколько бы масла я себе на голову ни лил. Губы у меня слишком толстые. Уши хлопают на ветру. Многим кажется, что я похож на козла. Даже амме показалось, когда Бариндра принес меня из пустыни. Мне было всего шесть. Она сказала, что никогда не видела такого страшненького ребенка. Может, у меня в то время и хвост был?

Майя не устоит перед твоим голосом, братец.

Терпение. Терпение – это главное. Поторопишься – и не видать тебе чужих секретов.

Куда нам еще сирота!

Амма ее заранее ненавидит. Когда она в первый раз услышала имя Майя, у нее, как и у меня, перевернулось нутро. Да так, что ее аж вывернуло. Желтое алу бхарта. Зеленый мунг дал. Мягкие непережеванные кусочки роти[17]. Всё это очутилось на полу.

Смотри, что ты наделал, Бариндра! Из-за этой девчонки пропал

весь обед! А вдруг я больше никогда не смогу есть?

Амма очень нервная и впечатлительная. Это оттого, объяснила мне Парвати, что она из знатного рода. Ее родители были кшатриями, но из-за того, что она хромала, сваха не сумела найти ей жениха из той же касты, и амме пришлось выйти за Бариндру из более низкой касты вайшьи.

Когда появился я, отпрыск презренных кочевников, семья спустилась еще ниже по общественной лестнице. И виноват в этом был сердобольный Бариндра.

Она наверняка проститутка! – разоряется амма. – Что про нас скажут соседи?

Они скажут, что мы добрые и щедрые, – отвечает Бариндра. – Мы приняли Сандипа, когда ему нужен был дом, примем и эту девочку.

А почему из всех известных мне семей мы одни спасаем сирот? Сколько, например, детей усыновил Ганди? Ни одного.

А ему бы, наверно, стоило. Родные дети были у него не дети, а сплошное огорчение. Да и к тому же, Мина, это только на время. Пока не отыщется ее настоящая семья. Мы правильно поступим, если возьмем ее, – не отступает Бариндра. – Вот увидишь.

Увижу я то, как наша семья скатится еще ниже. Так мы скоро вообще из всех каст вылетим, и придется нам туалеты мыть!

Когда буря наконец затихает, Бариндра отводит меня в сторонку. Ничего страшного не происходит, Сандип. В семьях же не обязательно должны царить тишь да гладь. Хорошая семья – как сталь: от закалки в огне становится крепче. И тогда ей никакие испытания не страшны.

То есть, если так и дальше пойдет, наш дом может ночью сгореть, а мы спокойно проспим до утра и проснемся целыми и невредимыми.

Как мы узнали про Майю

Каждую субботу после обеда мы с аммой и Бариндрой идем на почту и там втискиваемся все втроем в телефонную кабинку. Совершаем наш еженедельный звонок Парвати. Амма брюзжит. Бариндра благодарит Парвати за деньги, которые она присылает, чтобы платить аюрведическому доктору аммы.

(Он втирает ей в ногу песок и берет по десять рупий за визит!)

Я с детства привык к тому, как мутнеет стеклянная дверь от наших общих луковых испарений. Мы, скрючившись, жмемся друг к другу, как мягкие коричневые какашки в туалетной трубе.

(Отличный образ. Похоже, из меня выйдет писатель!)

Мне приходится дожидаться своей очереди поговорить

с Парвати (Жди здесь, из кабинки не выходи! – велит мне амма)

в желтом, пропахшем карри чаду. Он сгущается с каждым

выдохом, с каждым вопросом:

– Сколько у вас там в Джодхпуре градусов, а, Парвати? Да? У нас столько же.

– Сколько просят за рис? А за курицу? А за бананы? Ай-яй-яй! Ты платишь слишком дорого! Надо торговаться, как Сандип, пока не назовут нормальную цену!

– Ты купила себе новое сари или опять все деньги отдала неблагодарным беднякам?

– А ты слышала, что твоя двоюродная сестра Сунита весной замуж выходит? А она, между прочим, тебя на пять лет младше!

Но в прошлую субботу беседа так и не успела войти в наезженную колею – Парвати сразу заговорила про Майю, отказала матери в удовольствии обсудить накопившиеся за неделю сплетни.

– Гони упрямую девчонку в шею! На улице она живо заговорит.

– Но, амма, она не из Индии. Она здесь погибнет. Нет, мы обязаны попытаться ей помочь. Дай трубку пите.

Амма распахнула дверь кабинки, выпустив наружу облако едкого сердитого пара. (Как джинна из бутылки?) Стоя посреди почтового отделения, она в голос причитала сквозь слезы. Амма понимала: когда Бариндра узнает, в каком состоянии девочка, он обязательно вызовется помочь.

Мина, будь добра, потише, а то я не слышу, что говорит Парвати! – прокричал он ей через стекло.

Амма взяла себя в руки и пошла домой. Дома она встретила нас вопросом: И кому только могло прийти в голову назвать ребенка Майей?

И сразу после этого ее вырвало.

Тот, кто освещает путь[18]

Парвати назвала меня Сандипом.

(Ей пришлось дать мне имя, потому что после пыльной бури я совсем ничего не помнил.)

Ей было всего шестнадцать, когда она решила проверить, не осталось ли кого-нибудь под остывающими тушами коз. Сначала она вообще подумала, что это только козьи шкуры.

Она услышала плач. Или блеяние. Козленок? Но тут заметила детскую ногу – в месте, где детской ноге взяться вроде бы неоткуда.

Сколько времени? День или дольше проспал я под защитой павшей козы? Неизвестно. В живых не осталось никого, кто мог это знать.

Я помню только, как кто-то вытаскивает меня из влажной мягкой тьмы, прижимает к бьющемуся сердцу. Чье-то дыхание сдувает песчинки с моих заскорузлых век. Мне улыбается богиня. Улыбка ее лучится любовью.

(Черт. Ну что это за сентиментальные сопли!)

Годы спустя Парвати призналась, что в момент, когда мы с ней впервые встретились взглядами, она поняла, чему посвятит свою жизнь.

Нет большей радости, Сандип, чем когда знаешь, что ты спас человеческую жизнь.

Когда я дохожу до этого места, некоторые девчонки позволяют моим рукам залезть дальше обычного.

Сын

Домой меня принес Бариндра. Мина, у меня есть сын! – прокричал он с порога. Амма залилась слезами. Парвати говорит, она в буквальном смысле рвала на себе волосы.

Виноватой у нее выходила сваха (тогда уже покойная).

Эта ведьма слишком поздно стала искать мне мужа, и поэтому не нашла ничего лучше тебя! И вот ты теперь притаскиваешь в дом сироту!

До Парвати доходили разговоры, что амма должна бы радоваться, что вообще вышла замуж. Как старшую дочь в семье, ее должны были выдать первой, но двум младшим сестрам больше повезло с расторопными свахами. В конце концов амму просватали за брата мужа средней сестры. Он был на десять лет ее младше, поэтому приданое пришлось увеличить вдвое. (Эти деньги позволили Бариндре завершить образование и стать учителем.)

Вопреки разнице в происхождении, возрасте, темпераменте (и тому, что одна нога у аммы была короче другой) брак получился удачным. Бариндра был не против, чтобы жена держала его на коротком поводке. Скоро у них родился ребенок – прекрасная дочка, которую назвали Парвати.

Но когда появился я (пыльный маленький козопас), амма решила во что бы то ни стало родить своего сына. Дом несколько месяцев ходил ходуном от неустанных попыток зачать новую жизнь. (Бариндра был только рад, что в Мине снова проснулась страсть.) Однако практического результата шумные любовные утехи не принесли. Амма объявила, что из детородного возраста она вышла, и нехотя взяла на себя заботу обо мне.

Парвати всегда говорила, что я был ребенком, который принес в семью счастье и согласие. Но ведь все дети их приносят, да, Сандип?

Оставайся самим собой

Парвати позвонила вчера вечером.

– Когда увидишь Майю, просто будь собой, – говорит она.

– Что ты имеешь в виду?

– Веди себя естественно.

– А когда я себя веду неестественно?

– Ну, слишком не хлопочи. Не обращайся с ней как с больной или ненормальной. Постарайся оставаться самим собой.

Парвати – единственная, кто считает, что мне хорошо и правильно оставаться собой.

Амме кажется, что я даже слишком остаюсь собой и что это мой большой недостаток. Она бы рада заслать меня обратно в пустыню, чтобы я был собой там, в местах своего низкого рождения.

Пусть возвращается к корням, – убеждает она Бариндру. – Пусть живет там, где ему было назначено судьбой.

Но Бариндра думает по-другому.

Не надо быть собой, – твердит он мне. – Будь лучше! Превзойди назначенное тебе от рождения! Перед тобой открыты все пути. Проложи свою собственную дорогу, но только не на песке, Сандип! А такую, чтобы была неподвластна ветрам. Для этого нужно получить образование.

Вера в меня Бариндры даже беспочвеннее, чем представления, живущие в голове аммы. Он, похоже, не считает мое кочевническое происхождение препятствием на пути к успеху.

Ганди преобразил страну, чтобы мальчишке вроде тебя были открыты любые высоты!

Амма смотрит на вещи практичнее.

Аттестат об окончании средней школы – это уже замечательное достижение. (А выше тебе пробиться никто и не даст. Ей даже не приходится произносить этого вслух.)

Парвати говорит, что я должен все за себя решать сам.

Стань тем, кем хочешь стать, Сандип, но во всем будь лучшим.

А я тем временем работаю гидом – освещаю, так сказать, путь туристам, желающим осмотреть город, где запросто могла бы рассказывать свои сказки Шехерезада! Я самый красноречивый и разговорчивый знаток Джайсалмера. И при этом ПОЛОВИНУ своего заработка отдаю родителям. Так что никто не вправе называть меня плохим сыном даже несмотря на то, что я неродной и некрасивый. И на то, что я бросил учебу.

Святилище

Амма стоит на коленях. Склонила голову перед серебряными фигурками. Это Ганеша и Кришна. Ярко светятся желтым две масляные лампадки. Рядом вянут цветы жасмина. Я хочу тихонько, на цыпочках пройти мимо, но у нее словно глаза на затылке.

Сандип?

Да, амма.

Не хочешь узнать, о чем я молюсь?

Нет.

И что, никогда не хотел?

Это меня не касается.

Ну наверняка же хоть немножко интересно. Ты ведь мальчик любознательный. За одиннадцать лет хоть разок точно задумался.

Я молчу. Этому приему я выучился у Бариндры.

Меньше говоришь – меньше поводов тебя обругать.

Ну так что?

У тебя есть своя тайная жизнь, амма. И я отношусь к ней с уважением.

Надеюсь, у тебя, Сандип, никакой тайной жизни нет.

Никакой. Ни перед кем из богов мне пасть ниц никогда не хотелось.

Я не про это! Я хотела сказать… Ладно, неважно. Сандип, а тебе не страшно за свою душу? Что ей, может быть, еще тысячи раз придется возвращаться в этот мир?

Нет, амма. Мы же с тобой знаем, что когда-нибудь я возвращусь в пустыню. Там, наверно, и поджидает меня моя душа.

Как спрятавшаяся ото всех лиса. Да, и запомни, Сандип: ты не должен касаться.

Касаться чего?

Ты не должен касаться девчонки. Сироты, которую шлет нам Парвати. Даже если ее уже касались, все равно не смей. Тебе ясно?

Яснее некуда.

Вот и хорошо. Завтра утром пойдешь на вокзал. Джодхпурский экспресс приходит в девять. Я не хочу, чтобы люди видели меня с ней. А Бариндра, слава богам, будет у себя в школе. Так что остаешься ты. Встретишь ее и быстренько приведешь домой. По пути никуда не заходите. Понял?

Да, амма, понял.

Ночной разговор

Мне не спится.

Амма и Бариндра спят очень шумно. Старая дадима[19] храпит ничуть не тише сына с невесткой. Всё вместе похоже на одновременное прибытие на станцию трех поездов.

Я слышал, что в некоторых странах члены семьи спят в разных комнатах. Своя комната есть у каждого из детей, своя у родителей. Представляю, как тихо и мирно там по ночам. Тебя не будят крики матери, которую напугал дурной сон. Не просыпаешься оттого, что косичка сестры, как крысиный хвост, щекочет тебе лицо.

Но когда спящих разделяют стены, трудно подслушать, о чем они шепчутся по ночам.

Очень странная девочка, и непонятно откуда.

Не разговаривает, да еще с таким именем. Ох уж это имя! Это плохой знак, Бариндра! И о чем только вы с Парвати думаете?

О чем мы думаем? О том, что мы индусы. А девочка, скорее всего, из сикхов. Поэтому мы перед ней в долгу.

Сикхи так дочерей не называют! И к тому же то, что произошло в Дели, к нам с тобой, Бариндра, не имеет никакого отношения. Нашей вины в этом нет!

Если мы не будем помогать жертвам, на нас тоже ляжет вина. И что ты привязалась к имени?

Имя как имя, довольно распространенное.

Бариндра, это имя я уже одиннадцать лет слышу по ночам в своем доме. Думаешь, это совпадение?

Во сне

Она выходит из пустыни в золотом сари. Длинные, до пояса, волосы развеваются на ветру. В руке – розовая морская раковина. Она подносит раковину ко рту и дует в нее.

Над песками летит мое имя.

Майя, – зову я ее.

Каждый раз, когда мне снится этот сон, я громко выкрикиваю это имя.

14—21 ноября 1984

Вокзал

Черт!

Только не опоздай, Сандип, – несколько раз повторила Парвати. – А то она может убежать.

Куда ей бежать-то? Кругом пустыня, а дальше на запад – Пакистан. Но кто ж по своей воле побежит в Пакистан?

Но черт, так или иначе я опаздываю. Бегу через ступеньку. Уворачиваюсь от носильщиков с чемоданами на голове. Протискиваюсь сквозь семейство, вышагивающее всемером в ряд, как на демонстрации протеста.

Поосторожнее, идиот! – кричит глава семьи, когда я перепрыгиваю через голову самого мелкого из его отпрысков.

Прошу прощения! И спасибо! – отвечаю я через плечо. Амма требует, чтобы я был почтительнее с людьми.

(Ты же, как ни крути, сын пастуха.)

Пойди отыщи ее в этом воняющем туалетом, потном океане не вполне человеческих тел!

Парвати говорила, что Майя не выносит толпу. Сразу пинает всякого, кто подойдет слишком близко. И правильно делает – очень многие заслуживают хорошего пенделя.

Я бегу по вагонам. В третьем классе пахнет мочой. Во втором – мокрой козой. (Неожиданно уютный запах.) А спальный вагон с кондиционером? Вдруг Парвати решила шикануть?

Одну за другой я распахиваю двери купе. Пусто. Пусто. Пусто. И наконец я вижу ее. В джинсах. И футболке. Съежилась у окна. На коленках рюкзак. Лицо неподвижное, прямо каменное.

Это всего лишь девчонка, говорю я себе. (Переодетая парнем.) А с девчонками я ладить умею. Но все равно у меня сосет под ложечкой. Сердце колотится быстрее обычного. (И даже с перебоями.)

У нее безупречно красивое лицо. Длинный тонкий нос. Пушистые загнутые ресницы. Кожа – полированное темное дерево. Ей очень идет имя богини Иллюзии.

Майя похожа на статую.

Она слушает

Привет, Майя.

Молчание.

Меня зовут Сандип. (Улыбаюсь.) Я брат Парвати.

Молчание.

Очень рад с тобой познакомиться. (Глубокий поклон.)

Кучх нахин![20] (Даже не моргает.)

Для меня большая честь прийти тебе на помощь, Майя. Еще большей честью будет препроводить тебя в скромное жилище семейства Патель. (Ну и хватит, пожалуй.)

Она смотрит на меня. Останавливает взгляд на моем лице. Ее черные глаза не выражают ничего. И тем не менее от ее взгляда у меня кружится голова. Как будто меня накрывает черная волна, мягкая как шелк.

Я и не знал, что на свете бывает такая печаль.

И что случилось с моим голосом?

Чай! Чай!

Звучит отрывистой автоматной очередью.

Чай! Чай! Чай! Чай!

Перед нами появляется призрак, принявший облик маленького мальчика с глиняной плошкой в руках.

Чаю?

Не дожидаясь ответа, он наливает из мятого металлического чайника мутную бурую бурду. Я протягиваю руку – мол, стоп, но Майя оказывается проворнее. И глазом не моргнув, она бьет мальчишку по руке. Чай выплескивается ему на грудь.

ай-яй ай-яй чай горячий чай горячий

Не такой уж и горячий! – кричу я. (Отчего голос у меня срывается, как у двенадцатилетнего?) – Убирайся! Пошел отсюда!

Мальчишка пребольно бьет меня ногой по голени и пускается наутек. Дьявол! Я не могу ступить на больную ногу. По ней как будто съездили молотком.

Я скачу на здоровой ноге, пытаясь стряхнуть боль.

Майя, нам пора, – говорю я.

Она уже двинулась наружу с рюкзаком в руке.

(И зачем Парвати прислала за мной этого придурка?)

Что? Она правда это сказала? Отлично, вот теперь мне отказывает и слух.

Дым

Вести Майю через вокзал – все равно что направлять движение дыма. Сюда. Налево. Здесь. Нет. Не здесь. Подальше. Да. Иди за мной. Далеко не отставай.

Не касайся ее, – велела мне амма. Она-то имела в виду СЕКС, но сам я сто раз подумаю, прежде чем коснуться ее руки, чтобы показать путь на переполненной людьми платформе. Если я дотронусь до нее, она убежит? Или растает в воздухе?

Люди расступаются, пропуская Майю. Мне слышно, как они шепчутся.

– Кто это? Не кто, а не пойми что. Кто-то посмеивается.

Она высокая, как мужчина. Неровно постриженные волосы торчат в разные стороны. Тонкая фигура запросто может сойти за мальчишескую, но лицо бесспорно женское.

– Это он или она?

Майя и бровью не ведет. Они для нее пустое место.

– Это же кхоти. Смазливый мальчик!

– Нет! Откуда таким взяться в Джайсалмере?

Этого-то и опасалась амма: слухов и домыслов.

Зной

Ехать она отказывается. Как ни заманивают ее, размахивая руками, голосистые рикши, она решительно проходит мимо длинного ряда повозок.

Почему не хочешь доехать?

Она закидывает за плечо рюкзак и прибавляет шагу.

Идти далеко, – говорю я. – По-настоящему далеко. И солнце всё выше. Мы в лужу пота превратимся, пока дойдем.

Она сворачивает на проспект.

Да, отлично, дорога правильная. Но откуда ты знаешь, в какую сторону по ней идти?

Вопрос звучит глупо. Далеко впереди возвышается Золотая крепость. Куда еще можно идти в Джайсалмере?

Тогда хотя бы голову чем-нибудь накрой, – кричу я ей вдогонку.

Она останавливается. Достает из рюкзака оранжевое сари. Накидывает на голову, прикрывает шею и плечи. Но не оставляет его концы свободно свисать, а связывает большим узлом на животе. Это НЕПРАВИЛЬНО. Это будет привлекать совершенно нам не нужное внимание.

Слушай, Майя, может, наденешь сари как положено? Я пока рюкзак могу подержать.

Но она бьет меня по протянутой руке и прижимает рюкзак к груди. Глаза у нее сейчас маленькие, как черные горошинки.

Хорошо. Сдаюсь. Можешь оставить себе свой драный мешок. Я тут пытаюсь тебе помочь, но ты явно не хочешь, чтобы я тебе помогал. Ну и ладно. Не буду. Договорились?

Она не отвечает. (И с чего бы ей отвечать?) Вместо этого сердито смотрит мимо меня куда-то вперед. Как будто знает, куда надо идти.

А я – как будто козявка у нее под ногами.

Джайсалмер

Мне было шесть лет, когда я впервые увидел величественную золотистую крепость. Подавшись вперед на спине верблюда, я протянул руки к ее громадным стенам и закричал что было сил. Город как будто засасывал меня в свои ворота.

Улицы за воротами гудели, как улей. Никогда раньше я не видел столько людей. Повернувшись к Бариндре, я спросил: А где козы?

Все в городе знают эту историю. Как мальчик-кочевник в домотканой рубахе единственный выжил в песчаной буре. Как он учился читать и писать, как по всем предметам становился первым учеником. Как благодарен он за свое спасение и поэтому мил со всеми без исключения соседями.

История трогательная и даже поучительная. Если не считать моментов, когда ее герой делает вещи, не подобающие его героическому образу.

Мы с Майей лабиринтом узких улочек углубляемся в старый город. Черты ее лица смягчились. Она еще, конечно, не улыбается, но под кожей у нее происходит какое-то шевеление, похожее на то, как пробивает себе путь подземная река.

Невидимые подземные потоки всегда владели моим воображением. Я представлял себе, как они там внизу текут в тишине. Находят расселины. Выходят на поверхность. Рождаются на свет. Освобождаются наконец из объятий тьмы.

Чувствует ли Майя что-то похожее на то, что пережил я, когда явился сюда из пустыни?

(Чертов дневник! Из-за него я превращаюсь в восторженного романтика. Лицо Майи выглядит по-новому из-за бликов от желтого камня стен. Всего-то навсего.)

Хари

Мы уже почти дома, когда кто-то вдруг бьет меня сзади по голове. Хари. Я разворачиваюсь, хватаю его за костлявое плечо и прижимаю к стене.

Мне сейчас некогда. И так из-за тебя сегодня уже один раз опоздал.

Тут я вижу у него свежий фингал. Это я утром поставил.

Да успокойся ты, – сказал я Хари, когда он в конце концов настиг меня у особняка Салим Сингха. – Твоя сестра все еще девственница! И заверил свои слова, засветив ему в глаз.

Хари через мое плечо смотрит на Майю. Что это за оранжевая кукла? А-а, понял, Сандип. Родители подогнали тебе настоящую шлюху. И теперь ты отвяжешься от моей сестры!

Я подталкиваю Майю в дверь нашего дома. С Хари я потом разберусь.

Дома

Я и слова не успел сказать, как амма отвесила мне такую тяжелую оплеуху, что я во второй раз за утро вскрикнул от боли.

Целых полтора часа! Чем вы там занимались? Ты только на нее посмотри! Я же велела тебе, Сандип, не прикасаться к девчонке!

Стиснув зубы, я едва сдерживаю злость. Рот словно забит подсолнечным жмыхом. Хочется выплюнуть его прямо здесь на пол. В душе я проклинаю Майю за то, что вляпался из-за нее черт знает во что, за горящую от удара щеку. Но тут она поднимает голову и смотрит на меня. Взгляд ее больше не пуст, не такой, каким был на вокзале. Исчезло и упрямство, из-за которого мы всю дорогу прошли пешком. Маска спала у нее с лица. И оказалось, что подлинное его выражение – страх.

Прости меня, амма. Майя испугалась брать рикшу. И нам пришлось идти по жаре. Поэтому мы и пришли такие потные и растрепанные.

Испугалась рикши? Да где ж это видано?

А потом Майя всех нас удивила. Она упала на колени и поцеловала амме подол. Дотронулась до ее туфли.

Что скажут соседи?

Дадима говорит, что незамужней женщине зазорно находиться под одной крышей с неженатым мужчиной (со мной). У нас в доме посторонняя женщина. Вот увидите, к вечеру все соседи будут цокать языками.

Не стоит выдавать Майю за парня, решила амма. Мы объясняем, что это родственница, которая приехала издалека.

Откуда? Откуда приехала? – не унимаются соседи.

Из дальнего далека! – объявляет во весь голос амма. – А больше вам ничего знать не следует! Бабушка была права. Появление девушки в завязанном узлом оранжевом сари пробуждает всеобщее любопытство. После ужина к нам на кухню вереницей тянутся визитеры.

Она беременна, правда же, Мина? – спрашивают они. – Ты дашь ей настой абруса[21], чтобы вывести плод?

Не говорите ерунды, – отвечает амма. – Просто у девушки заболели родители. Мы позаботимся о ней, пока они не выздоровеют.

Что-то не похожа она на вашу родственницу, – не отступают любопытствующие. – Что у нее с прической? И почему она не разговаривает? Что за беда лишила ее речи?

На кухню заявляется Бариндра, чем до глубины души поражает амму. Прекратите заниматься ерундой, – твердо говорит он болтливым соседкам. – Ачха, ачха[22]. Идите отсюда. Женщины покорно пожимают плечами. Ладно, Бариндра, уходим. Они суетливой гурьбой спешат к выходу и, еще не переступив порога, вопрошают в полный голос: Это кем же надо быть, чтобы прийти к жене на кухню? И что это с семьей Патель такое происходит?

Башня

Майя спит. В комнатке под самой крышей. В окружении джутовых мешков. С рисом. Чечевицей. Кукурузой. Спит на кровати, которую я тащил три пролета вверх. (Воображая, как ее тело продавит веревочную сетку, натянутую вместо матраса.)

Сандип! Чтобы ноги твоей здесь не было! Понял?

Ее оплеуха горит у меня на щеке.

Амма ставит рядом с кроватью поднос. Рис. Чечевичный суп. Стакан воды. Она накрывает Майю одеялом, но та откидывает одеяло ногой и до подбородка натягивает сари. Амма пожимает плечами. Как хочешь.

Она подталкивает меня в дверной проем с тонкой хлопчатобумажной занавесью и дальше, вниз по лестнице. Ее пальцы впиваются мне в плечо.

Больно!

Хорошенько запомни, что я тебе сказала.

Запомню, амма.

Но спящие девушки занимают в голове слишком много места, чтобы их так просто было оттуда выкинуть.

Дневник (в представлении Парвати)

Ты все записываешь?

Разумеется, диди. Тут такое творится! Майя дышит во сне. Целых два дня.

Ну, рано или поздно она проснется. И тогда начинай фиксировать ее привычки. Непроизвольные движения.

Непроизвольные движения? То есть она совсем не в себе?

Непроизвольные движения совершает каждый. Ты сам, например, когда нервничаешь, теребишь мочки ушей.

Ничего подобного!

Короче, мне важно знать про повторяющиеся движения и жесты. Иногда они помогают понять суть пережитой травмы.

Амме, по-моему, кажется подозрительным, что я все записываю.

Говори, что собираешься стать писателем.

Почему бы и нет.

Или, например, суперагентом.

Список # 1

Привычки Майи:

• из пищи – только вода

• когда нервничает – накручивает волосы на палец

• спит – все время, без простыней, под оранжевым сари

Что там у тебя?

Записная книжка, амма.

Зачем она тебе?

Наверно, чтобы в нее что-нибудь записывать.

То есть ты сам не знаешь?

Знаю. Я решил стать писателем.

Ай-яй-яй! Ты решил лишить себя будущего!

Бариндра! Слыхал, как Сандип теперь собирается испоганить себе жизнь? Тоже мне, ПИСАТЕЛЬ!

Мина, не приставай к мальчику. Он сам выберет, как ему жить.

И что же ты намерен писать, Сандип? Лицо у аммы наливается кровью и становится цвета сливы.

Стихи, например.

Ай-яй-яй! Все даже хуже, чем я боялась! И оставь в покое уши! Тебе каких есть мало? Хочешь, чтобы еще больше стали?

Список # 2

Что у Майи в рюкзаке:

• сари

• нижняя юбка

• секреты

• молчание

• гребень

(Это стихи или как?)

И вообще никаких документов.

Новый премьер-министр

Бариндра протягивает мне номер «Хиндустан таймс».

На первой странице крупными буквами слова Раджива Ганди:

«Когда падает большое дерево, земля содрогается».

Это такая метафора? – спрашиваю я.

Индира Ганди – это дерево, – говорит Бариндра. – Беспорядки и резня в Нью-Дели – содрогание земли.

То есть землетрясение?

Да, Сандип. Наш новый премьер-министр приравнивает явление природы, землетрясение, к преступлениям, совершенным из ненависти и мести. Подумай: власти заявляют, что с 1 по 7 ноября погибло всего 326 человек. А по моим сведениям, жертв было почти две тысячи.

Так много?

А Парвати говорит вообще о пяти тысячах! Но официальная цифра – 326. К тому же утверждается, что волнения затронули только несколько районов в столице: Кхичрипур, Пенджаби-Багх, Южный Дели, и всё. Сандип, разве сможем мы простить себе гибель целых семей?

Бариндра бросается прочь из комнаты. Ответа на свой вопрос он и не ждал.

Я погружаюсь в газету. Бихар, Мадхья-Прадеш, Харьяна, Уттар-Прадеш. В этих штатах тоже были беспорядки, тоже убивали людей.

Амма читает через мое плечо. Они просто не могли остановиться.

Кто?

Погромщики. Их как будто охватило общее безумие.

Ты пытаешься их оправдать?

Нет. Но такое в нашей стране иногда случается. И не важно, достойный или недостойный у толпы повод. На нее нет управы.

Нет, есть. Для этого существует армия! Бариндра возвращается к нам с аммой. Но военных на помощь не призвали! Вы понимаете, что правительство не сделало ровным счетом ничего, чтобы предотвратить резню? Никто из политиков не осудил это безумие!

Почему?

Почему? У них же выборы, Сандип. А раздоры приносят больше голосов, чем мир.

И снова тот сон

И опять мне снится та девушка в золотом сари.

Ты где?

Я здесь.

Я не вижу тебя. Тут слишком темно.

Не волнуйся. Я здесь.

Назови мое имя. Назови имя, и я пойму, где ты.

Майя! Майя!

Я просыпаюсь. Надо мной нависает озабоченное лицо аммы.

Ночью

Она проснулась. Звук шагов раздается по всему дому. Как такая хрупкая девочка умудряется так шуметь? Я смотрю на спящее семейство, но никто пока не проснулся.

Теперь слышится другой звук, тоскливый и скрипучий. Так скрипят веревки, за которые вол тянет повозку. Дадима переворачивается на другой бок и снова принимается тихо и мерно посапывать.

Я взлетаю вверх по лестнице. Прижимаю палец к губам. Тш-ш-ш! Тш-ш-ш! Майя, ты перебудишь женщин! Тш-ш-ш!

Добравшись до верхней ступеньки, я сдвигаю занавесь и вижу: Майя подпрыгивает на кровати. Наконец ей удается подпрыгнуть повыше и ухватиться за край каменной стены. Ноги болтаются над кроватью. Голова откинута назад.

Что ты делаешь? – спрашиваю я громким шепотом. Но мне всё и так понятно.

В просвет между стеной и крышей она смотрит на ночное небо.

Я порываюсь к ней подойти. Но что дальше? Подставить плечо, чтобы она встала на него ногой? Подсадить повыше, откуда будет видна луна, висящая над городом, как холодное солнце?

(Мне нельзя здесь находиться и нельзя до нее дотрагиваться.)

Я перешагиваю порог, и в тот же миг она отпускает руки. И падает на кровать. Ноги у нее подгибаются, как у жеребенка.

Мы смотрим друг на друга. У нее из глаз льются слезы, похожие на падающие звезды.

О, боже! Как же эти слезы ее красят.

Майю надо приодеть

Она слишком тощая, – говорит амма, едва Майя выскользнула на улицу. – Устала складки на ее сари закладывать. Все равно как покойника обряжала.

Она торопливо хватает горшок и стучит по нему железной ложкой, чтобы не накликать беду.

К тому же рановато ей еще носить сари! То есть мало мы на еду ей тратимся, придется теперь шальвар-камиз ей покупать, да?

Вопрос аммы адресован Бариндре, которого сейчас нет дома. Он пошел на почту отправить письма в консульства Америки, Англии, Франции, Германии, Италии, Канады, Австралии, Новой Зеландии и Кении. В письмах он спрашивает, не числится ли пропавшей девушка из одной из этих стран.

Своди ее на рынок, Сандип. Раз Бариндре все равно, что подумают люди, то мне и подавно. Купи ей сладостей. Не мешает ей нарастить на кости немножко жирку. Да и характер подсластить неплохо бы.

У тебя тоже нрав не сахар, думаю я, но произнести не решаюсь. Хорошо, амма. Можно купить ей несколько ладду[23].

Только ей. Себе смотри не покупай. И к Рашиду в лавку не ходи! – кричит она мне вслед. – У него слишком дорого! И скажи, пусть платок с головы не снимает!

Странно, что она вообще нас отпустила. Ведь по возрасту Майя вполне годится в невесты. А стриженые волосы могут означать, что она либо вдова, либо как-то себя опозорила. Но Бариндра сказал: Пусть идут. Ничего страшного. Ведь не Средние века же века на дворе. И кроме того, все нас в городе знают и уважают.

Почему-то амма ему не перечит. Да, Бариндра, нынче людям и без нас есть о чем посудачить.

Лабиринт

Майя идет, куда ей заблагорассудится. Я не мешаю ей по своему усмотрению двигаться по путаным кривым улочкам. Их специально прокладывали так, чтобы сбить с толку врагов, если они ворвутся в город.

Ночью найти дорогу в этом лабиринте практически невозможно. Знакомые приметы вроде резных дверей, балкончиков и каменных слонов с задранными хоботами с заходом солнца окутывает непроглядный мрак. Но я, несмотря ни на что, дорогу в темноте находил, и не один раз. На той неделе, например, Теджаль выскользнула тайком из дома, чтобы встретиться со мной в переулке.

Когда-нибудь мы с тобой обязательно будем вместе, – шептала она и одновременно удерживала мне руки, мешая мне себя обнять. – Когда-нибудь, но не сейчас.

Черт побери. Хари. Я же хотел передать ему письмо для сестры.

Дорогая Теджаль,

у нас в семье сложная ситуация. К нам в Джайсалмер приехала

родственница, чтобы поправить здоровье. Некоторое время мы

с тобой видеться не сможем. Уверяю, ты очень много для меня

значишь.

Сандип

По-моему, написано хорошо. Решительно. Тепло. И никаких

обязательств.

Списки с рынка Манак-чоук

Майя находит дорогу к рынку, как будто летит над городом и сверху видит хитросплетения улиц. Я иду в нескольких шагах позади и на ходу делаю заметки.

Список того, на что Майя останавливается посмотреть:

– черные козы на привязи

– красные куры в клетках

– банки с пауками

– жуки, лежащие на спине и машущие мохнатыми ногами

– молодой индиец с авторучкой

Я краснею, как рыльце шафрана.

– желтые латунные горшки, медные миски

– куркума, корица, серый засахаренный имбирь

– голуби с перламутровыми крыльями, которые хотят, но не могут улететь

Она смотрит на мою записную книжку.

– золотистые жареные орехи

– прозрачный рис

– усиженная мухами сырая говядина

Собираюсь стать писателем, – не очень убедительно объясняю я и верчу в пальцах авторучку.

– пузатые синие бутылки с кокосовым маслом

– зеленые хлопчатобумажные платки

– серебристый шелк, того цвета, каким бывает ночью песок

Знаешь, Майя, если хочешь, я могу купить тебе такую же записную

книжку.

Достаточно непринужденно у меня получилось? Не слишком навязчиво?

Она качает головой и идет дальше.

Ангел, упавший с небес на землю.

Все взоры

Прикованы к Майе.

Скрюченные попрошайки.

Вдовы в белых одеждах.

Слепец.

Калека.

Продавец птиц с ястребом на руке.

Все уступают ей дорогу.

Торговец старыми газетами. Меняла в черных брюках и белой рубашке. Писец со своим пером и пальцами, перепачканными чернилами.

Не отрывают от нее взглядов.

Даже гомеопат, сбывающий сахарные шарики под видом лекарств. И продавец сладостей, у которого мед льется, как вода.

Что приковывает их взгляды? То же совершенство лица, которое завораживает меня? Или печать отчаяния, до глубины души поразившая Парвати?

Плетельщики корзин выпускают из рук лозу. Портной откладывает в сторону иголку. Фокусник утихомиривает свою обезьянку. Серебряных дел мастер кладет на землю молоток. На время, что она проходит мимо, даже садху прерывает свою проповедь.

Все затихают, молчит и она. Но она гораздо чище их всех.

Богиня

Амма спрашивает, как мы сходили.

(Ну что тут сказать? Не описывать же переполох, поднимавшийся всюду, где появлялась Майя. Не рассказывать же, как краснели и отворачивались мужчины. Как преклоняли дрожащие колени старики. А дети хватали ее за руки и называли Лакшми[24]. Одна женщина напустилась на нее с проклятиями, грозно звеня браслетами. А что я? А я просто следовал за ней, как жалкий влюбленный слуга.)

Отлично, амма. Платка она с головы не снимала.

(Я даже почти обрадовался Хари. Быть рядом с Майей – все равно что отдаться течению сна. Время останавливается. Не слышно ничего, кроме ее дыхания. Все, что я хочу услышать, – это ее голос.

Ну и улыбочка у тебя, Сандип, – сказал Хари, пихнув меня в плечо у прилавка с зелеными манго. – Мне что, сказать Теджаль, что ты совсем ее забыл?)

Сандип! Проснись! Я к тебе обращаюсь!

Что такое, амма?

Ты спишь стоя! Я спрашиваю, Майя себе что-нибудь купила? Ведь Парвати дала ей каких-то денег.

Она купила детям сладостей.

Транжира.

И цветов для твоего алтаря. Бархатцев.

Подслушано в спальне

Девчонку ничем не проймешь. Какая-то она бесчувственная. Парвати ошиблась. Она не может иметь отношения к сикхам. Бариндра, ты же знаешь, сколько от них шуму. Они такие несдержанные. Сердятся, кричат, ругаются, но не плачут.

Мина, две недели их травят, как зверей на охоте!

Знаю, знаю! Но я не про нынешние беды говорю. А про их характер.

Для них очень много значит их вера. Поэтому и страсти в них много. Но что вспыльчивые и несдержанные – я бы не сказал.

Может, ты и прав. Покушение они готовили хладнокровно. Но как ты думаешь, история будет благодарна сикхам за то, что он избавили Индию от Индиры Ганди?

И за то, что расчистили дорогу Радживу? Который теперь именем убитой матери сможет все что угодно творить? Помнишь, было чрезвычайное положение? Говорят, он тогда ловил мусульман и отрезал им яйца.

Муж! Не говори при мне про эти ужасы!

Про них надо говорить, Мина. Чтобы не забывать о свободах, которые она у нас украла.

То есть, по-твоему, она получила по заслугам? Потому что сама запросто убивала, когда ей это было нужно?

Нет, не считаю. Никакое убийство оправдать нельзя. А когда другие оправдывают, нельзя делать вид, будто тебя это не касается. Бог даровал нам жизнь. Наш долг – жизнь защищать. И никакой разницы, свою или чью-то еще.

Но какой ценой?

Если нужно, то не жалея себя. Иначе выйдет пустое кривляние.

Ночь

Майя снова подпрыгивает на кровати. Веревки стонут в ночи, как побитая зверюшка.

Как и прошлой ночью, я стремглав поднимаюсь наверх и отбрасываю занавесь.

Майя, у меня идея.

Я подтаскиваю к стенке мешки с рисом и сооружаю из них удобную горку. Отвесив поклон (чересчур глубокий!), приглашаю Майю подняться на нее. Она поднимается и наверху сторонится, чтобы и мне хватило места.

Я знаю, что нельзя, но все равно залезаю. (Даже не хочется думать, что будет, если нас застукает амма!)

Мы вместе смотрим на чистое небо пустыни. Под черным звездчатым куполом в неверном свете луны проступает силуэт стен и башен Золотой крепости.

По этим стенам гуляли царевны, – говорю я шепотом. – Завтра я тебя туда отведу.

Майя вздыхает. Я чувствую тепло ее дыхания у себя на плече. А по спине при этом пробегает озноб.

Черт побери. Я пропал.

Я вещаю про камни

Все эти лимонно-желтые камни добыты в одной огромной каменоломне. Чтобы доставить их сюда, понадобилось десять тысяч верблюдов.

(Туристам нравятся большие круглые числа.)

Целых пятьдесят лет караваны с камнем ходили через пустыню. Их путь усеян скелетами животных, павших под тяжестью неподъемной ноши.

(Невинные жертвы пользуются спросом.)

Говорят, та каменоломня существует до сих пор. Ее разверстые глубины манят путешественников, воров и тайных любовников.

(Опасность, тайна, беззаконная любовная связь.)

Майе неинтересно. Она вполуха слушает монолог, который я сотни раз до того произносил за пять рупий. (Я беру дорого, но оно того стоит.) И смотрит на далекий, смазанный, как лента дыма, горизонт.

Я продолжаю говорить, чтобы между нами не повисло молчание.

История Джайсалмера, как и любого другого города-крепости, полна жестокостей. Защитники его стен лили на головы врагам кипящую воду. Когда неприятель врывался в город, женщины и дети совершали самоубийство. Принимали яд под названием хатахат. И умирали в муках, зато быстро. Все лучше, чем попасть в рабство.

(А теперь хорошо бы подробностей.)

Но больше всего мне нравится один эпизод из тринадцатого века. Джайсалмер должен был вот-вот пасть к ногам делийского султана. Мужчины города в шафрановых одеяниях выехали из ворот навстречу врагу и неминуемой гибели. Женщины смотрели на них с крепостных стен. Их юбки и сари развевались на ветру. Руками женщины судорожно сжимали камни парапета. Так крепко, что в кровь раздирали кожу на ладонях. Кровь пачкала им кожу и шелк их одежд. Они ходили взад-вперед по стенам, пока внизу от рук врага гибли мужчины. Их мужья. Отцы. Сыновья.

Я встаю на колени, чтобы показать Майе место, где стерты камни. Дотронься, и увидишь, какие отметины оставляет скорбь. Этот желоб в камнях протоптали убитые горем женщины. Видишь его? Я поднимаю на нее взгляд.

Она в ярости. Так сильно прикусила губу, что из нее потекла кровь.

Кретин кретин кретин

У тебя и камень запоет, – говорила мне Парвати.

Скорее, заплачет.

Ой, прости, Майя. Ну и выбрал же я историю.

Она отворачивается и идет прочь.

Майя, ну пожалуйста! Я был бесчувственной скотиной. Рисовался, какой блестящий я гид, и не подумал, каково тебе слушать.

Ее сари цепляется за неотесанные камни. Она прихватывает ткань обеими руками, как простыню.

Постой, Майя, подожди! Я хочу попросить прощенья. Как-нибудь загладить вину.

Она сбегает по длинной лестнице, ведущей со стен в город.

Майя!

У подножья лестницы она накидывает на голову конец сари и, сделав шаг, оказывается на узкой улице.

Постой!

Она исчезает в толпе. Растворяется каплей оранжевой краски.

Потерял

НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ.

Это же мой город! Я знаю его до последнего дюйма! Мне знакомы все закоулки, все двери, каждый выщербленный камень на каждой улице. Везде, где только можно спрятаться, я когда-то прятался сам. Под прилавком на рынке. В сумраке джайнских храмов. За резными ширмами. Под тележкой с овощами. Под женской юбкой.

НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ПОТЕРЯЛ ЕЕ.

Я расспрашиваю детей. Торговцев. Женщин в публичном доме. Расспрашиваю попрошаек. Монахов. Даже прокаженного, у которого от болезни отвалился язык. Но ее нигде нет. Она растворилась в тенях. Среди камней.

Я яростно стучусь во все знакомые дома, даже в тот, где живет Теджаль. Хари берется сбегать к нам, посмотреть, вдруг Майя вернулась сама.

Не понимаю. Кто эта девушка, умеющая растаять в воздухе?

Через три мучительных часа

Я слышу голоса и сворачиваю в переулок.

Кто ты такая? Откуда такая симпатичная? – С десяток женщин окружают ее. – И где же твои волосы? – Дергают. Пихают. – Постригла по обету? – Щиплют. Тычут кулаками. – Или тебе их обрезали за беспутство? – Плюют ей в лицо.

Прекратите! – кричу я.

Хо-хо-хо, – ухают они хором. – Вот и принц явился. – Смеются и улюлюкают. – Давай, спасай свою шлюху!

Я расталкиваю женщин и заключаю Майю в объятья. Она вся дрожит, как новорожденный козленок. Зубы звонко стучат, как стеклянные колокольчики на ветру. Она смотрит мне в глаза и в следующий миг заливается слезами.

Сумерки

Мы переступаем порог с последними лучами солнца. Как бы я хотел, чтобы они стали нашим щитом. Чтобы укрыли от гнева, который на нас неминуемо обрушится. Мы с Майей останавливаемся в прихожей. У аммы побагровело лицо. Взгляд обещает бурю.

Сейчас я тебе все объясню, – начинаю я.

Что-то не верится, – говорит она.

Мы не виноваты.

Неужто, Сандип?

В воздухе повисает непрозвучавший вопрос: А КТО ЖЕ ТОГДА?

Майя кланяется амме, подхватывает подол сари и начинает

медленно подниматься по лестнице. Каждый ее шаг —

признание вины.

Я.

ВИНОВАТА.

ВО.

ВСЁМ.

Амма

Все вышло так, как я говорила, Сандип. Я сразу поняла, что с Майей нам не сладить.

Но она же не виновата, что здешние женщины такие злые и невежественные!

Даже если так. Люди в городе сплетничают. Обсуждают нас. Нашу семью! Им любопытно, кто мы на самом деле такие. Есть ли у нас секреты? Что это за существо по имени Майя? Да, скажи мне, Сандип, кто она такая?

Понятия не имею! Откуда мне знать?

Я же вижу, как ты всё записываешь в блокнот. Тебе наверняка есть что сказать.

Амма, мои записи касаются только меня. И больше никого!

Прекрасно, Сандип. Возись с ней и дальше, если хочешь. Но больше никаких праздных прогулок. Тоже мне принцесса. С завтрашнего дня она помогает мне по дому. За служанку мне ее выдавать легче, чем за родственницу.

Помогает по дому? Ты на ее руки посмотри. Она ими в жизни не работала!

Ты и к касте-то никакой не принадлежишь, а туда же: мол, труд унижает. Наслушался, что Бариндра несет про Махатму Ганди и бесклассовое общество! Она будет помогать мне со стиркой. А если женщинам ее касты совсем уж не пристало стирать, она, будь уверен, как-нибудь даст об этом знать.

Но так нельзя! Женщины ее замучают. Пита тебе не позволит.

Все он позволит. Когда ему что-то приходит в голову, он любит проверить это на деле. Вот с помощью Майи он и проверит свои идеи о сострадании и терпении.

А ты – о подлости и унижении!

Ты думаешь, я хочу поквитаться с Майей. Ты неправ. Девчонка просто не понимает, что надо делать, чтобы выкарабкаться. Поэтому я заставлю ее открыть нам, что ее так мучит.

22–29 ноября 1984

Почему в мире так много горя?

М.

Она пишет

Мой главный страх – что, если кто-то читает мой дневник? – превратился в главную надежду: она пишет. Мне.

Когда она это сделала?

Ночью?

Пока я спал?

Она спустилась по лестнице?

Вытащила дневник у меня из-под подушки?

Или я оставил его где-то без присмотра?

Случайно?

Или намеренно?

О ЧЕРТ. Другой большой страх – она знает, что я дурак?

Читает все, что я пишу? Каждое слово? Каждую мысль?

И что теперь? Отвечать? А вопрос-то, вопрос! Почему в мире так много горя?

Я должен ответить. Сильно нажимая ручкой на бумагу.

(В точности как это делала она.)

И что? Что написать ей в ответ? Что-нибудь такое, что бы ее утешило.

________________

(Потому, Майя, что много боли. Другого объяснения в голову не приходит. Извини.

С.)

Стирка

В детстве я любил наблюдать, как женщины стирают белье в пруду Гадсисар-Сагар. Как они колотят о камни свернутыми в жгут платками, юбками и сари, как выкладывают их потом разноцветными рядами сушиться. Иногда на пруд налетали стаи птиц. Тогда белые перья падали на его изрезанные берега.

Больше всего мне нравился момент, когда женщины разбивались на пары. Встряхивали полосы ткани, сходились, складывали сари и тюрбаны пополам. Потом еще раз пополам. И еще раз. Пока не получался аккуратный квадрат яркой ткани.

Иногда в растянутых полосах мокрой ткани пел ветер.

_______________

Мне нравится ветер.

М.

(А мне – нет.

С.)

То, что здесь пишется

Это больше не мой дневник.

Все мои секреты, если такие имелись, раскрыты. Все постыдное обо мне известно теперь не только мне. А я и не против.

Она пишет!

Похоже, она меня простила. За то, что я ее напугал. За то, что потерял.

(Она улыбнулась мне с кухни, когда амма повернулась спиной.)

Отныне дневник – наш общий. Мне это, в принципе, нравится. Но как писать честно и откровенно, если знаешь, что твои слова прочтет другой?

____________

Будь самим собой. Пожалуйста.

М.

(Не уверен, что знал когда-нибудь, что это может означать.

С.)

Хари

Рано утром я иду по улице позади аммы и Майи. У Майи на голове – тюк с одеждой. Она придерживает его обеими руками.

Ступай домой, – говорит мне амма. – Мужчине не положено смотреть, как стирают женщины.

Я обиженно отхожу, но недалеко. Сажусь на верхней ступеньке ведущей к пруду каменной лестницы и оттуда наблюдаю за Майей. Но тут меня отвлекает Хари, который усаживается рядом.

Моя глупая сестрица до сих пор сходит по тебе с ума.

Ничего подобного.

Вот письмо. Почитай и сам увидишь.

Я качаю головой.

Отнеси письмо назад и передай, что она слишком хороша для меня. Что я ее недостоин.

Ты и правда недостоин. Но она разозлится, если я верну ей письмо в нераспечатанном конверте.

Ну так распечатай его и скажи, что я прочитал. Мне некогда, Хари. Куча дел.

А-а, ты про девчонку, – говорит он со смехом. – Про нее всем интересно. Даже Теджаль. Мне-то ты можешь правду сказать? Твоя сестра нашла ее в публичном доме, да?

Не знаю, кто из нас больше удивлен, когда вдруг оказывается, что мои руки сжимают Хари горло. Неужели так легко лишить человека жизни?

Когда я его отпускаю, Хари валится на камни.

Ты что, совсем не соображаешь, – говорит он сдавленным голосом, откашливаясь. – Когда она появилась, тебя как подменили!

Прости, Хари! Я в последние дни правда сам не свой. Но так говорить о Майе я тебе не позволю!

Но, Сандип, все же говорят! Или ты со всем городом драться собираешься? Очнись! Люди думают, что она вашу семью околдовала. Ты понимаешь, что это значит.

Он сбегает по ступеням и исчезает. Я смотрю на Майю. Она раскладывает на просушку юбку. Расправляет складки так, что получается гигантский красный мак. Когда цветок готов, какая-то женщина сминает его ногой.

________

От меня столько неприятностей.

М.

(Просто страна у нас очень отсталая.

С.)

Второй день

Амма запрещает мне появляться у пруда.

Это не принято, Сандип. Женщины говорят про тебя всякие гадости.

Но я все равно прихожу. Уж лучше пусть на меня ругается амма, чем я оставлю Майю один на один со сплетнями. Лучше такой защитник, как я, чем вообще никакого. Я сижу и слушаю. И ничего больше не делаю.

Пагаль! – Мокрый конец сари ударяет Майю сзади по бедрам. – Ты чокнутая!

Майя, низко склонив голову, отбивает о камни что-то из красной материи.

Сучайт хона! – Женщина кидает пригоршню грязи на только что постиранную рубашку. – От тебя надо держаться подальше!

Я сбегаю по ступеням, но амма удерживает меня.

Нет, Сандип!

Женщины смеются над Майей. Она выжимает гору красных вещей. Выкручивает и выкручивает их, пока стекающая с них вода не окрашивается в цвет крови.

_____________

Их жестокость такая хладнокровная.

М.

(Они в жизни не видели никого похожего на тебя.

С.)

Спор

Майя еле-еле стоит на ногах. Отказывается от еды. Целыми днями лежит на кровати и смотрит на небо в зазор между стеной и крышей. И не моргает.

Мы с Бариндрой пришли поговорить с аммой.

Мина, ребенок измучен.

Женщины ведут себя отвратительно!

Скоро ей станет легче, – говорит амма. – Сразу, как только научится правильно отжимать.

Но она худеет, амма. Становится все тоньше и тоньше. Как будто съеживается после каждой стычки.

Ты не замечаешь, амма, как она носит стирать белье. Как будто несет покойника.

От этого твоего сочинительства, Сандип, у тебя настоящая каша в голове. Выдумываешь, чего никогда не было. А ты, Бариндра, что ты вообще знаешь о женской работе? Майя должна перестать бороться с судьбой. Забыть пережитую боль. Как все мы забываем.

_______________

Да. Забыть. Уже забыла.

М.

(О чем?

С.)

Субботний телефонный звонок

Парвати говорит, что надо поторопиться.

– Я понимаю, прошло всего десять дней. Но если Майя не расскажет тебе про себя, она так до конца жизни и будет стирать на пруду! Ты ничего нового не узнал?

Мой голос звучит подавленно.

– Иногда она вот так постукивает пальцами. Как будто играет на музыкальном инструменте вроде пианино.

Парвати какое-то время молчит.

– Это никак не поможет нам определить, откуда она. Что-нибудь еще?

О том, что происходит на страницах моего дневника, я ей сказать не могу. Но и врать я стараюсь поменьше.

– Не сдавайся, брат. Я в тебя верю. Как у тебя со сном?

Парвати каждый раз задает мне этот вопрос. Она врач и считает, что мои сны порождены воспоминаниями, которые были вытеснены из сознания и теперь пытаются пробиться обратно.

– Твой организм хочет вспомнить, – говорит она.

Школу мне пришлось бросить из-за того, что я ни на чем не мог сосредоточиться.

– Сплю я хорошо, диди.

Это очередная неправда.

Память

Что может помнить шестилетний ребенок? Колени матери? Ее лицо? Но она могла ходить с закрытым. От песка и пыли.

Парвати рассказала мне, что все погибли. Все семь человек. Тела были найдены в нескольких сотнях шагов от лагеря. Каждый понадеялся на себя и погиб в одиночестве, кроме меня. Козы сбились в кучу. Я, судя по всему, заполз под них.

Такое случается редко. Кочевники знают, как защититься от песчаной бури. Но мою семью она, видимо, застала врасплох. На голом, открытом месте.

Как, по-твоему, все произошло? – спросил я Парвати.

Может быть, ты сам это когда-нибудь вспомнишь, Сандип.

_______________________

Я слышу тебя по ночам.

М.

(Не знаю, что заставляет меня выкрикивать твое имя.

С.)

Злые языки

Ты мужчина и не понимаешь, что женщины не могут быть каждая сама по себе. Мы все вместе. Мы работаем сообща. И да, мы сплетницы. Но поодиночке мы погибнем! Это только мужчины живут для себя. И сердца у них бьются у каждого по-своему.

Амма продолжает спор, не отпуская моего запястья.

И ты, Сандип, не слушаешь никого. Живешь, как будто тебе и дела нет, что у нас дома поселилась странная девушка. Как будто уверен, что уж тебя-то сплетни не коснутся.

Мина, постой! Оставь мальчика в покое! Дело не в нем, а в женщинах, которые чешут своими злыми языками. А ты их никогда не одернешь!

Но я-то сама молчу, Бариндра. Это все женщины, которые стирают на пруду.

Со стиркой покончено. Майя тебе не прислуга, и ты больше не будешь заставлять ее стирать рубашки, юбки и дхоти[25].

Не хочу с тобой спорить. Но согласись, в ней же есть что-то потустороннее?

Бариндра темнеет лицом, словно вместо крови у него по венам потекли чернила.

Ты про ее нездешнюю красоту?

Не только. Женщины поговаривают, что за ней не остается следов.

Дурацкое суеверие. Мы-то с тобой это отлично понимаем.

Легко тебе говорить. А люди боятся, как бы она не навлекла на город беду.

Не слушай этих людей. Никому из них не приходит в голову, что ей больше некуда деться?

А тебе не приходит в голову, что родные не просто так выгнали ее из дома?

Никто ее не выгонял. Она потерялась. И домой возвращаться ей наверняка опасно.

Не знаю, Бариндра, не знаю. Что-то не видно, чтобы она по кому-то скучала. Как будто она с рождения одна.

Мина, кое в чем ты права. Более одинокого существа я в жизни не встречал.

Подожди, вот увидишь, с ней случится что-то ужасное.

Да уж, беды следуют за этой девочкой тенью.

____________________

Разве кому-нибудь есть дело до судьбы какой-то девчонки?

М.

(Есть. Мне.

С.)

Такой особый козел

Амма говорит, что мы с каждым днем теряем свой социальный статус.

Дадима говорит, что толпа выволочет девочку из дома, разденет догола, заставит есть дерьмо, а потом насмерть забьет камнями.

Бариндра говорит, что мы теряем здравый смысл и нравственную стойкость.

Сестра говорит, что Майя словно бы несет на себе общую вину и поэтому ее сторонятся. Того, кто один отвечает за всех, объясняет Парвати, называют козлом отпущения.

– Диди, а что с этим козлом потом происходит?

– Его отсылают в пустыню.

А Майя отказывается вставать с кровати.

Спящая

У аммы не получается выманить Майю из кровати. Даже своим знаменитым карри с барашком.

Бариндра приглашает врача послушать ей сердце.

Оно разбито, – говорит врач. – И с этим ничего не поделать.

Дадима тайком приводит в дом старого сморщенного колдуна. Эта девочка – ведьма?

Не могу сказать ни да, ни нет, – говорит он. – Я просто указываю людям, на что обратить внимание. – (Трус.) Он берет Майю за руки, поворачивает их ладонями кверху. – Слишком много линий, – говорит колдун, тряся головой. – В ней живут две души. Избавиться от второй она не может.

Он капает ангеликовым маслом ей на третий глаз[26].

Дадима спрашивает шепотом: Если она умрет, у нас, что ли, поселятся два привидения?

_________________

(Майя? Куда ты пропала?

С.)

Слух # 1

Ночью в саду Бара-Багх с яблонь попадали все яблоки. Под их весом содрогнулась земля. Кто-то видел, как одетая в оранжевое ведьма ходила и плевала на опавшие плоды.

ФАКТ

Сильный ветер легко может обтрясти все деревья во фруктовом саду, – говорит Бариндра. – Ничего сверхъестественного в этом нет.

Слух # 2

В Джайсалмере одна новобрачная в первую ночь после свадьбы уснула обморочным сном, и ее не могут добудиться. Во сне она кричит: Майя, Майя, где мой муж?

ФАКТ

Нервные припадки – штука распространенная, – говорит Бариндра. – Часто случаются с невестами от страха перед первой брачной ночью.

Слух # 3

Под спящим ребенком обнаружили свернувшуюся клубком песочную змею. Когда ребенка разбудили, она ужалила его в руки, в ноги и в лицо. При этом он вскрикнул всего один раз. В этот момент змея засунула голову ребенку в рот.

ФАКТ

В Индии от укусов змей умирает в среднем двадцать детей в год, – говорит Бариндра. – Дело тут не в колдовстве, а в том, что родители оставили открытой дверь.

Слух # 4

Один мужчина рассказывает, что она голой пришла к нему ночью. Ей нужны были его тело и душа. Поутру, уходя, она забрала с собой всю его мужскую силу.

ФАКТ

Этот мужчина – завсегдатай публичного дома, – говорит Бариндра. – Но в том, что стал импотентом, он обвиняет Майю!

Слух # 5

Женщина, которая на рынке столкнулась с Майей, умерла во вторник. Два дня спустя она встала со своего погребального костра и ушла в пустыню. Кожа ее при этом была зеленая и светилась.

ФАКТ

А это просто бред, – говорит Бариндра.

Слух #6

У всех на устах слово тонахи – ведьма.

ФАКТ

Женщина на рынке плюет амме на голову.

Торговец специями кричит ей проклятия и тычет в лицо веткой полыни.

На двери нашего дома – отметины от брошенных камней.

Напуганные

Так больше не может продолжаться!

Мина, подумай сама. Дети в Джайсалмере умирают каждую неделю. Новобрачные отказываются спать с мужьями. Ветер обтрясает плоды с деревьев. У близких покойника случаются галлюцинации. А мужчины лгут о своих мужских способностях.

А напуганные люди способны на самые страшные дела, Бариндра. Весь город уверен, что Майя не та, за кого себя выдает. Говорят, она не отбрасывает тени. А ночью у нее вырастают клыки.

Да-да. А еще она спит с мужьями всех женщин. Этим разговорам надо положить конец.

Но как? Каждый год появляются россказни про ведьму, которая живет у нас в городе.

Именно что россказни! Мало ли кто решит напакостить женщине. За то, что отвергла ухаживания. За то, что ей принадлежит собственность, которую хочется прибрать к рукам. Или еще накинутся на женщину из неприкасаемых. Вот они-то и есть ведьмы, Мина. Чьи-то беспомощные жертвы.

А что ты будешь делать, когда они за ней придут? Когда станут забрасывать камнями? Избивать? Как ты остановишь толпу? Вы с Сандипом ее не удержите. А толпа обязательно явится к нашим дверям. Сегодня вечером. Завтра. Посреди ночи.

Мина…

Увези. Немедленно увези Майю. Пока нас из-за нее не убили.

Майя, просыпайся

Пожалуйста.

Больше нельзя спать.

Ты должна проснуться.

И сказать, что мне делать.

30 ноября 1984

Подслушано у ворот Джайсалмера

Сначала я улавливаю запах верблюдов и только потом различаю во тьме горбатые тени.

Где Фарук? – шепотом спрашивает Бариндра у высокой фигуры, стоящей рядом с животными.

Это молодой человек. Он кланяется Бариндре.

Меня зовут Акбар. Я десятый внук Фарука. С прискорбием вынужден донести до вас весть о его внезапном недомогании.

Недомогании? Я разговаривал со своим старым другом Фаруком всего пять часов назад. Тогда он мне показался вполне здоровым.

С ним случилось тяжелейшее расстройство желудка. В его нынешнем состоянии о поездке на верблюде не может идти речи.

Поэтому он послал тебя?

Смею уверить вас, что с обязанностями проводника я справлюсь ничуть не хуже дедушки. Так что не стоит беспокоиться.

Он снова кланяется.

Это мы посмотрим, стоит беспокоиться или нет. А раньше мы с тобой не встречались?

Ни разу. Я рос в пустыне. А в Джайсалмере провел всего год. Приезжал учиться.

Он врет. Не знаю почему, но мне это совершенно ясно. Я слышу, как ложь абрикосовой косточкой перекатывается у него в глотке.

Дедушка мне объяснил, в чем дело, господин Бариндра. Он считает, что я отлично справлюсь. Фарук – человек пожилой. У меня все получается быстрее.

Акбар делает шаг в направлении Бариндры.

Вы в надежных руках.

Бариндра отходит чуть назад.

Теперь мне видно Майю.

Она закутана в серое.

Складки шерстяного покрывала отбрасывают тень на лицо. Дрожащей рукой она придерживает покрывало, чтобы оно не свалилось.

А вот и девушка, о которой все говорят? – Акбар кланяется. – Да, она красивая. Посмотрите, даже луна отдает дань ее красоте. – В этот миг, как по команде, затенявшее луну облачко рассеивается, лунный освещает ее лицо. – Хм-м, на вид она не из Индии. Из каких-то других краев. Из страны, где высокое небо. И, наверно, не бывает муссонов.

Голос у него гладкий и скользкий, как шелк. Все слушают его, затаив дыхание. Неужели Бариндра купится на эту чушь?

Довольно, Акбар, – говорю я тоном, каким разговаривал бы со слугами. (Если бы они у меня были.) И выхожу из-за выступа стены, за которым прятался.

Брат

Сандип! – говорит Бариндра. – Что ты здесь делаешь? Я велел тебе оставаться дома. Там ты нужнее!

Я обо всем позаботился, пита. Оставил вместо себя Хари. Если соберутся люди, он покажет им, что на чердаке пусто. И даже вызовет полицию, чтобы амма с дадимой чувствовали себя в безопасности.

(С Хари я заключил сделку – в обмен на помощь поклялся оставить в покое Теджаль. За притворные слезы мне было немного неловко. Его сестра красива, но глуповата. Майе она и в подметки не годится.)

Ты передоверил свой долг другому? Так-то ты платишь приемной матери за все, что она для тебя сделала? Так нельзя, Сандип! Разве хорошие сыновья так поступают?

При всем уважении, пита, долг у меня есть и перед сестрой. Я обещал Парвати присматривать за Майей. Никогда не бросать ее одну.

Ага, послушный долгу брат, – говорит Акбар. – Законная гордость семьи.

Защитник

Да кто ты вообще такой? – говорю я Акбару. – Что это за панибратство от простого погонщика верблюдов?

Ах, прошу прощения. Впрочем, мы, кажется, знакомы. Я, во всяком случае, знаю, кто ты такой. Прославленный гид Сандип Джайсалмерский. Мальчик, которого спасли козы. Не слишком почтительный сын, зато внимательный и ответственный брат. – Он смеется. – А еще, если не ошибаюсь, защитник девушек, да? Собравшийся охранять Майю, как Вишну – свою Лакшми.

Хорошо, что темно и Майе не видно, как я краснею.

Да, ты непростой парень, Сандип. И с интересным прошлым.

Его грудной голос парализует меня. И внушает нехорошее предчувствие.

Пита, – с трудом выговариваю я. – Я пойду с вами или поеду на вьючном верблюде.

Акбар снова смеется. Запасного седла у нас для тебя нет. А без седла ты не выдержишь и мили.

Выдержу, Акбар. Я родился в пустыне. И ты, разумеется, об этом слышал.

Хм-м. Знаете, Бариндра-сахиб, ваш приемный сын позабавил меня. Если ему так уж хочется, можно взять его с собой. У меня есть еще один верховой верблюд.

Бариндре решение дается нелегко.

Вы не оставляете мне выбора. Солнце почти взошло, и, если мы сейчас же не тронемся, наш отъезд заметят. У меня нет времени проверять, правду ли говорит Акбар. Тащить домой сына тоже некогда. Так что в путь! И постарайтесь, чтобы я о своем решении не пожалел.

Акбар отвешивает поклон Бариндре. (Лицемер.)

Я кланяюсь Майе. (Я не оставлю тебя наедине с этим скользким типом!)

Она натягивает покрывало чуть не до глаз. Рука у нее больше не дрожит.

Вперед, Сандип. – Акбар кивает на верблюдицу, невысокую, с обвисшей клочьями шерстью. – Мумаль ждет тебя. Ты ей наверняка понравишься.

Подонок.

В пустыню

Акбар подводит Майю к самому крупному из верблюдов. С уздечки у него свисают яркие кисти и серебряные колокольчики. С украшениями явно перестарались, животное смотрится из-за них нелепо. Но мне все равно завидно. Мохиндра – одна кличка чего стоит – выглядит величаво. Моя Мумаль напоминает какого-то поеденного молью грызуна со спичками вместо ног.

Ну что, Майя, ты готова? – спрашивает Акбар. – Готова погрузиться в настоящее безмолвие? – Он пытается приобнять ее за плечи, но она сбрасывает его руку. – Как тебе будет угодно, принцесса. – Она перекидывает ногу через кожаное седло. Акбар усаживается позади нее. – Не беспокойся, шепчет он ей прямо в ухо. В пустыне тебе не придется разговаривать. Там песок и ветер поглощают все слова и поступки.

Майя ежится.

(Почему Бариндра молчит и не вмешивается?)

А ты, Сандип? Ты готов? – Три пары глаз наблюдают, как я пытаюсь справиться с Мумаль. – Ты, наверно, не знаешь волшебного слова, без которого верблюд не встанет?

Перестань, Акбар! Я с самого детства на верблюдах ездил.

Он смеется и стегает Мохиндру плеткой.

Тогда не отставай, юный герой.

Я щелкаю языком, сжимаю коленями верблюжьи бока, размахиваю ветхой плеткой, и в конце концов Мумаль с громким недовольным стоном поднимается на ноги. Акбар с Майей вот-вот растворятся в темноте.

Фарук бы посадил Майю ко мне!

Великая неизвестность

Разгорается заря. Свет восходящего солнца ложится тонкой полоской над горизонтом. Похожий на дольку арбузной мякоти. Соскальзывающей с лезвия ножа.

Мне так захотелось сладкого спелого арбуза, даже живот заурчал!

Скоро у нас нашта[27]?

Ты с собой провизии прихватил? А то знаешь, Сандип, на четверых мы не рассчитывали.

(Так он и будет всю дорогу по любому поводу выставлять меня дураком?)

Ты меня не понял, Акбар. В Мул-Сагаре я знаю дерево, на котором как раз созрели манго. Там можно наесться до отвала и набрать плодов с собой в запас. Это совсем недалеко.

Я помню это дерево, – говорит Бариндра. – Ты хорошо придумал, Сандип.

Видишь? Я не буду вам обузой.

Я смотрю на Майю. Она укутана, как заключенный в тюрьме. И всем телом подалась вперед. Как будто хочет как можно дальше отстраниться от Акбара.

Мул-Сагар

Я вынимаю нож и ловко разрезаю манго, как учила меня амма. Два надреза, чтобы достать косточку. Потом мякоть на кубики. Мы сидим под деревом и молча едим.

Майя, – говорит вдруг Бариндра.

Я смотрю на него, открыв от удивления рот. Бариндра обращается непосредственно к Майе?

Ты понимаешь, что из города тебя пришлось увезти ради твоего же блага?

Она не поднимает глаз.

Майя, так больше продолжаться не может, – говорит Бариндра. – Молчание становится для тебя опасным.

Мы с Акбаром перестаем жевать. Притихли и ждем, что она Бариндре ответит. Внезапно где-то на дереве раздаются пронзительные вопли, нам на головы градом сыплются листья. Акбар хватает камень и запускает его в середину кроны.

Может, она боится неизвестности? – кричит Акбар вслед улетевшему камню.

Камень во что-то ударяется, и Майя вздрагивает от звука удара.

Или в глубине каждого из нас засел вопрос, который неотступно всплывает в наших снах?

Он кидает еще один камень. Из листвы выпархивает перепуганный белый попугай.

Как нам назвать свою вину? – шепчет Акбар.

У Майи дрожат губы. Крупной дрожью, как если бы кто-то теребил ее нижнюю губу. Я отворачиваюсь. Она сейчас хуже чем голая.

(Помоги.)

Я встаю. Простираю руки к далекому плоскому горизонту.

Не пугайся, когда перед тобой открывается безграничное. Как пустыня безгранична для взора, так и любовь безгранична для сердца.

Кто тебя этому научил? – спрашивает Бариндра.

Ты.

Бариндра качает головой.

Это мудрые слова, – говорит Акбар. – Что, если ты научился им в своем загадочном детстве?

Я пропускаю сказанное им мимо ушей. Поворачиваюсь и смотрю на Майю. Она крепко сжимает кулаки. Пальцы окрасились красным от платка, который она мяла в руках. Хочется понять, помог я ей или нет еще на какое-то время сохранить свою тайну.

Наперегонки

Мы стремимся на запад, к горизонту, к подвижной полоске, отсекающей небо от земли. Мягкие верблюжьи копыта-мозоли оставляют вереницы следов, похожих на стежки, которыми заштопаны прорехи в плоском ландшафте.

Долго тянется утро. Потом приближается полдень. Желтый шар солнца заползает всё выше и выше. От жары и размеренного верблюжьего бега я отключаюсь, голова безвольно свешивается вперед, подбородок бьется о грудь. Из уголка рта стекает слюна, как у задремавшей в автобусе беззубой старушки. В то, что я родился кочевником, сейчас верится с трудом.

Я оглядываюсь через плечо на Акбара. Одной рукой он держит повод, другой – Майю за бедро. Она спит, прислонившись к нему спиной, пристроив затылок ему под подбородок. Неужели она так легко поддалась его чарам?

Акбар смотрит на меня с ухмылкой.

Когда линию горизонта ломают своими охряными вершинами песчаные холмы, Акбар кричит мне: Под ними мы сегодня заночуем!

Мне на глаза попадается плетка, заткнутая за ремень на шее у Мумаль.

Давай до барханов наперегонки, Акбар! Кто приходит последним, тот развьючивает верблюдов.

Ты один на верблюде и совсем мальчишка! – отзывается он. – А нас тут двое!

Я подстегиваю Мумаль.

Двое-то двое, но ты, Акбар, старый и тощий! Высох, как мертвое дерево!

Да, это правда, маленький братец, провонявший навозом! А знаешь, какая еще есть правда?

Какая, мой морщинистый друг на пердячем верблюде?

Мумаль – ленивая! Прямо как ты!

Акбар стегает Мохиндру. Верблюд проносится мимо меня неловко сложенной скаковой лошадью.

У Майи платок слетает с головы. Ее улыбка мне как ножом по сердцу. Неужели я ее потерял?

Ни при чем

Ты тут ни при чем, Сандип.

Таким я Бариндру никогда не видел. Таким решительным. Уверенным в себе. И черствым.

Надеюсь, Акбар знает, куда мы едем.

Разумеется.

Но мне ты этого не скажешь.

Не скажу.

По-твоему, не подозрительно, что Фарук так внезапно заболел? И что ты до сих пор не был знаком с его десятым внуком?

Я прослежу за ним. Обещаю. А теперь, раз уж проиграл пари, может, займешься поклажей?

К сожалению, Бариндра слишком хорошо думает о людях. Вогнав в мягкую землю колышки для Майиной палатки, я пытаюсь улучить момент и подсунуть ей дневник. Хочется знать, что она думает. О том, что наш проводник распускает руки. И не говорит, куда он нас ведет.

Но Акбар не спускает с меня глаз. Как коршун, наметивший себе в добычу грызуна.

От идеи с дневником приходится отказаться.

Бархан

Песок под ногами похож на шелк.

Мы с Майей взбираемся на бархан – склонив головы, оскальзываясь назад после каждого шага. Сначала Майя держит спину прямее обычного, сгибает руки в локтях, выше поднимает колени. А потом уже карабкается, как песчаный краб. Я карабкаюсь сразу за ней.

Наверху я встаю, поставив ноги по разные стороны от гребня. Посмотри, Майя! Это море! – Я показываю на горизонт, на подвижный от жара воздух. Эту игру я придумал себе в детстве, когда Бариндра брал нас на долгие прогулки в пустыню. Когда-нибудь я переплыву это море, диди, – говорил я. Обязательно переплывешь, – соглашалась сестра.

Майя, я хочу с тобой поговорить, – начинаю я. – Про Акбара.

Но тут бархан пробуждается, как будто какое-то гигантское существо начинает вдруг выпрямлять спину. Песчаный гребень осыпается у меня под ногами.

Я кубарем качусь вниз, глаза саднит от набившегося песка. Останавливаюсь, за что-то ухватившись рукой. Рот у меня полон песка. Жаль, что он не забил и уши, чтобы я не слышал насмешек Акбара.

Сандип! Кто же так свою Лакшми сторожит? Кувырком-то, поди, несподручно?

Я лежу у ног Акбара. Повезло тебе, что я на пути попался, – говорит он. – А так бы ты внизу весь лагерь подавил.

Он помогает Майе подняться. Она вся с ног до головы в песке. Сари все размоталось.

Как тебе приключение, Майя?

Он обращается к ней, но смотрит при этом на меня.

Но Майе не смешно. Она нервно сжимает в руке складки оранжевой ткани.

Закат

За барханами догорает день. Последние закатные лучи венчают их гребни кроваво-красной короной.

Майя сидит на земле у палатки. Руки ладонями вверх. Она поднимает и опускает их, словно делает приношение небу.

Я подставляю свои ладони под ее. Песок струйкой сыплется у нас между пальцев в складки ее сари.

С губ у меня сами собой срываются строки.

«Мир – это сон,

Он в миг любой исчезнет без следа;

И разве долго простоит тот дом,

Что ты построил из песка?

Всё это Майя».

Нанак? – спрашивает Акбар.

Да.

Почитай еще. У тебя приятный голос.

Нет, хватит.

Не хочешь – как хочешь. Я, по-моему, помню, как там дальше:

«Всё это Майя.

О, простак, зачем ты

закоснел в обмане?

Очнись! Проснись, пока еще

не поздно».

Мы с Акбаром пристально смотрим друг другу в глаза, как звери, оценивающие силу противника. Кто первый не выдержит и дрогнет, тот проиграл.

Песок

Ветер гуляет по нашей стоянке и разгоняет тени. В пустыне тихо, только песок с шелестом осыпается по склонам барханов.

Я знаю, что нельзя, но все равно тру глаз. Глубже втираю в роговицу колючую песчинку.

Майя трогает меня за плечо. Касается кончиком пальца моего века. Придерживает, чтобы оно не закрылось.

Я чувствую на щеке ее дыхание. Мы терпеливо ждем, пока слезы наполнят глаз и вымоют из него песчинку.

Я просыпаюсь.

Утро

Наконец-то проснулся, Сандип, – говорит Акбар. – Что тебе такого снилось? А то ты всю ночь стонал, нам спать мешал.

Заткнись, Акбар.

Майя стоит на коленях. В руках у нее длинный кусок зеленой материи. Акбар показывает, как из этого куска свернуть тюрбан, который носят кочевники. На его несуразно большой голове сворачивается кольцами толстая змея.

Майя, – шепчет он. – Майя.

Руки у меня напрягаются, как готовая к выстрелу рогатка. Сами по себе сжимаются кулаки. Еще чуть-чуть – и я размозжу ему челюсть. Но тут я вижу лицо Майи. Что-то в нем переменилось со вчерашнего дня. В глазах пропала глубина. Они будто потухли.

И вместо того чтобы врезать Акбару по роже, я начинаю придумывать, как бы его получше уесть. Но не могу сложить нужные слова. Мозг словно бы отделился от тела.

Запихнуть бы ему в глотку этот дурацкий тюрбан. На большее моей фантазии не хватает.

1—2 декабря 1984

Пустыня Тар

Мы едем, отдохнем и снова в путь, – поет Акбар. – И так всю жизнь. Тот, кто живет в пустыне, на радость странствий обречен, а об ином забудь.

Это Руми? – спрашивает Бариндра.

Нет. Другой великий поэт, по имени Акбар. Неплохо он пишет, да? – (И при этом редкая скотина, разве нет?) – Сандип! – окликает меня Акбар. – Может, скрасишь нам путь еще каким-нибудь стихотворением?

Я отказываюсь. Да я в присутствии этого человека просто так рта не открою. Но про себя я повторяю строки персидского поэта аль-Халладжа:

Ради тебя я спешу по земле и по водам,

Ради тебя покоряю пустыню, в горах пробиваю проходы.

Ради тебя отвратился от мира и думать не стану о нем,

Пока не примчусь в те края, где мы будем с тобою вдвоем.

Я украдкой смотрю на Майю. Ее взгляд устремлен в пустыню. Не на меня.

А что ты хотел, Сандип? – одергиваю я сам себя. – Она что, должна читать твои мысли?

Вот, я уже и думаю так, как говорит со мной Акбар.

Россказни из пустыни

Расскажи нам про себя, Акбар, – говорит Бариндра. – Чтобы время скоротать. Мы же о тебе ничего не знаем.

Да, Акбар, – добавляю я. – Кто ты вообще такой? И почему я тебя не встречал в Джайсалмере?

Потому что мы с тобой очень разные, Сандип. Я всегда сам по себе. А ты в толпе. Я изучаю музыку и литературу в часы, когда становятся длинными тени. А ты, как бродячая собака, жаришься на полуденном солнце. Торгуешься на рынке. Тянешь из туристов деньги, каких и близко не стоит твоя болтовня. А в свободное время охмуряешь девушек. Я, в отличие от тебя, Сандип, стараюсь наилучшим образом распорядиться дарами, которые получил от Бога.

Ах да, ты же у нас поэт. Без гроша, но богатый духовно. Воспеваешь мир, в котором не живешь.

Ну не всем же везет, как тебе, Сандип. Так, чтобы чудом спастись. Чтобы начать новую жизнь, лучше прежней.

Поэтому, Акбар, ты предпочитаешь переживать случаи из чужой жизни.

Я их коллекционирую, Сандип. Твой случай – особенно ценный для меня экземпляр. Ведь кочевники редко погибают в песчаных бурях.

А тебе не интереснее было бы в пересказе сделать их рыбаками с Аравийского моря? Которые взяли и переселились в пустыню.

Ты говоришь так, будто эти люди тебе никто. Неужели ты совсем ничего не помнишь?

За этим-то ты и явился в Джайсалмер, да, Акбар? Чтобы выудить у меня воспоминания для очередной своей песни? Это же ненормально – так интересоваться жизнью других людей. Что, у тебя больше ничего нет за душой, кроме старых россказней из пустыни?

Да, Сандип, больше ничего. Но так будет не всегда. И перемена произойдет раньше, чем ты думаешь.

Свежие следы

Здесь остановимся на две ночи, – говорит Акбар у подножия высокой песчаной гряды. – Мне седло натерло.

Да, думаю я злорадно, ехать с этим не очень удобно. Его рука лежит у Майи на бедре. Когда Майя заваливается набок, задремав, он прижимает ее к себе. Придерживает за талию, когда Мохиндра спотыкается. День напролет поет ей на ухо песни. И Бариндра ни слова ему не говорит! Как послушный слуга.

И Майя больше не отстраняется от Акбара. Она уступила? Сдалась?

Майя не смотрит ни на кого – только вперед, на горизонт, очерчивающий границу безжизненного пейзажа. Тело ее неподвижно. Пальцы не бегают по невидимым клавишам.

Она увядает. Истончается в пыль. Долго ли осталось до того мига, когда я, обернувшись, не увижу Майи на спине Мохиндры? Потому что ее хрупкое тело распластано на земле и над ним кружат грифы.

Пустыня за день поглотит ее без остатка. Плоть вернется в землю.

Разве кому-нибудь есть дело до судьбы какой-то девчонки? – написала она в моем дневнике.

(Я обдумываю, как бы привязать Акбара собственным его тюрбаном к Мохиндре. А самому сбежать с Майей.)

Мотивы

Скажи, чтобы он перестал, пита.

Перестал?

Я про Акбара.

Перестал что? Готовить нам еду? Ухаживать за верблюдами?

Вести нас неизвестно куда! Ты ведь и сам не знаешь, куда мы направляемся! А еще он издевается. Выставляет меня в дурацком виде.

Ты найдешь способ, Сандип.

Способ сделать что?

Сравняться с ним. Показать, что ты не хуже. У каждого человека есть свои сильные стороны.

Я не вижу в нем сильных сторон. Вижу только, что он хитрит. Акбар не обычный проводник, Бариндра. Не верю, что он просто помогает Фаруку. У него что-то нехорошее на уме.

Вполне может быть, Сандип. Но ведь у всех у нас на уме что-то свое.

Пита, ты совсем ослеп? Ему нужна Майя!

Неужели? А тебе-то что нужно, Сандип? Как ты очутился посреди пустыни? Разве не из-за Майи? Как все мы здесь очутились?

Он пинает носком песок. И отходит от меня.

Действительно, как?

С Теджаль совсем другое. (Мне действительно очень хотелось ощущать в руках ее тело.) И дело не только в красоте Майи. (Хотя она и поражает меня в самое сердце.) И уж точно я оказался здесь не из-за данного сестре обещания. (Это ежу понятно.)

Что же тогда я здесь делаю? Посреди пустыни с ненавидящим меня незнакомцем, с готовым пасть духом отцом и девушкой, которая скорее не девушка, а мираж?

Бариндра учил меня, что нельзя препятствовать движениям души. Надо ее уважать. Преклоняться перед ее мудростью. И никогда не навязывать ей свою волю.

Но что делать, если тело, в котором помещается душа, стремится к саморазрушению? Молча наблюдать, ничего не предпринимая?

Это очень просто, Сандип, – убеждала меня Парвати. – Чтобы помочь Майе, будь ее голосом. До тех пор, пока к ней не вернется ее собственный.

А вдруг он не вернется никогда? Меня спасли, потому что я громко плакал. Но как спасти Майю, если она не издает ни звука?

3 декабря 1984

Самая одинокая на свете

Акбар с Бариндрой навьючивают верблюдов. Впереди целый день под обжигающим до волдырей солнцем. Еще один день на пути неизвестно куда. Еще один день печальных песен пустыни, которые будет нам петь Акбар. Поет он хорошо и даже слишком. Каждая безупречно прозвучавшая нота смягчает мою злость. Своим голосом он даже меня соблазняет слепо следовать за ним через пески.

Майя сидит на земле рядом с Мумаль. Облезлая верблюдица жует листья, широко вращая большими влажными губами.

Майя? Я стараюсь взять тон в одно и то же время повелительный (Кроме меня тебе тут никто не поможет!) и мягкий (Я ни за что не причиню тебе вреда).

Майя, ты должна написать в моем дневнике свое имя. Откуда ты. И куда хочешь попасть. Бариндра, если он будет все это знать, наверняка сумеет вывести нас из пустыни и доставить тебя в безопасное место.

Она поднимает голову, но смотрит не то мимо, не то сквозь меня.

(Теперь и ты, Сандип? Тоже захотел покомандовать?)

Майя снова опускает глаза к спиралям и кругам, которые рисует на песке.

Она заставляет меня отступить. Словами, которые звучат только у меня в голове.

Хорошо, Майя, обойдемся без слов. Мы с тобой в пустыне. К чему здесь слова?

Я отламываю от дерева ветку. Обрываю с нее листья и отдаю их Мумаль. А палочкой отмечаю на песке Нью-Дели, Карачи, Джодхпур и Джайсалмер. На краю пустыни Тар рисую границу между Индией и Пакистаном. Потом дорисовываю карту вширь, на ней появляются Бомбей, Лондон, Сингапур, Нью– Йорк.

Покажи, – говорю я шепотом. – Прошу тебя. Пока Бариндра с Акбаром заняты.

Она, не глядя на меня, встает. Протягивает палку к моей грубой карте. Она громко дышит. Крепче сжимает палку. Но тут у нее начинают дрожать руки.

Ты только покажи, Майя. Откуда ты приехала?

Она делает шаг влево. Из Лондона? Но палочка в ее руке размашисто мечется взад-вперед, от Дели до Нью-Йорка. Даже волшебная лоза у колдунов – и та так не раскачивается.

Неужели слухи были правдивыми, и Майя на самом деле одержима злыми духами?

Я беру ее за запястье, дрожь унимается. Нет, никакой сверхъестественной силы в ней нет. И подземная река у нас под ногами не протекает. Просто все ее мышцы охвачены страхом. Она у страха в плену.

Майя вырывает у меня свою руку. Ломает палочку о коленку и отбрасывает обломки.

Все в порядке, Майя. Всё будет хорошо. Обещаю тебе.

Она ныряет под полог и исчезает в палатке.

(Да? Каким это образом всё будет хорошо?)

Нож

Что с тобой, Сандип? Лакшми отвергла твою любовь?

Пошел вон, Акбар.

А в ней ведь правда есть что-то такое? И больно она сделать умеет.

Он дотрагивается до яркого кровоподтека на скуле.

Ты о чем?

Врезала мне. Из-за ерундового недоразумения. А ты-то занят своими переживаниями, синяка даже не заметил.

Я заметил! Думал, это один из твоих вонючих верблюдов тебя лягнул.

Слушай, Сандип, и запоминай. Вы с отцом увезли ее из города в пустыню. Зачем? Надеетесь, что здесь, среди безлюдья, она снова заговорит? Распахнет перед вами душу? На самом деле она хочет одного. Чтобы ее спасли. И чтобы это сделал настоящий мужчина.

Что ты с ней натворил, Акбар?

Ничего, чего бы не натворил ты, если бы не был таким слюнтяем.

В руке у меня словно бы сам собой появляется нож.

Не смеши меня, Сандип.

Если я сейчас вспорю тебе брюхо, Акбар, оттуда вывалится клубок змей.

Мальчик, убери нож. И знаешь что? Забудь о ней. Ее судьба решена. И ты сам это прекрасно понимаешь.

Я не позволю!

А что ты можешь, Сандип? Жалкий, сопливый мальчишка. Из нынешнего положения есть только один выход. И Бариндра понял это уже несколько дней назад.

Вся правда

У меня не оставалось выбора, – говорит шепотом Бариндра. – Я не хотел этого делать. Но ничего лучше не придумал. Отвезти Майю обратно в Джайсалмер я не могу: твоя мать ее не примет, и остальные тоже.

Но какое ты имеешь право, пита? Сватать девушку, которая тебе даже не дочь? И за кого? За Акбара!

Я не сватаю ее за Акбара. Она просто поживет с его семьей, пока не решит, что делать дальше.

Они превратят ее в служанку! В рабыню! Даже если захочет, она не сможет от них уйти! И ты это понимаешь!

Сандип, я оберегал Майю, покуда мог. Когда Фарук предложил взять ее к себе в деревню, мне показалось, что лучше в сложившейся ситуации ничего не придумаешь. Если Майе хочется чего-то другого, она должна об этом сказать, и поскорее. Сегодня вечером мы будем в Аламаре. Это конец пути.

Пита, пожалуйста, дай мне еще чуточку времени. Хотя бы один день. Вот, это мой дневник. Видишь? Майя писала мне. Раньше. Она уже начинала доверять мне, а тут вы потащили ее в пустыню!

Покажи, покажи свой дневничок, Сандип.

Убери руки, Акбар!

Бариндра, скажите, пусть он мне его даст. Вдруг там найдется что-то, что поможет Майе.

Нет, Акбар! Несмотря на подозрительную историю с болезнью Фарука, я позволял тебе вести нас через пустыню.

Я закрывал глаза на твое вольное обращение с Майей. И не мешал всю дорогу цепляться к Сандипу. А все потому, что ты был мне нужен. Но сейчас ты перегибаешь палку. Дневника моего сына тебе не видать! В том, что он там пишет, – частица его души!

Глаза у Бариндры налились кровью. Жилы вздулись. Он пристально смотрит на Акбара, пока тот не отводит взгляд.

Понятно.

Вот и хорошо. Раз всем все ясно, давайте навьючим верблюдов и в путь.

Акбар дожидается, пока Бариндра отойдет подальше.

Запомни, Сандип. Держись подальше от моей будущей жены.

Это легко

Я делаю выпад. Акбар подставляет руку. Лезвие рассекает ему кожу на запястье.

Сандип, идиот! Ты что делаешь?

Мы оба, замерев, смотрим на ручеек алой крови, льющийся на песок. На ленту, привязывающую человека к земле.

Я падаю на колени. Роняю нож. Я ошибался. Убить человека не легко.

Позади я слышу дыхание Майи. Частое. Испуганное. У нее распухли губы. Почти как от удара – так она их себе искусала.

Прости меня, Сандип.

Ее слова эхом отдаются у меня в голове.

(Прости меня. Прости меня. Прости меня.)

Она берет меня за руку. Но я больше не в силах сдерживать слезы.

Эй, это я тут кровью истекаю! – кричит Акбар.

И поделом тебе, – говорит Бариндра. – Нечего к мальчишке приставать. Он зажимает рану на руке Акбара. Кровь сочится у него между пальцами.

Знаешь, что обидно, Сандип? – говорит Акбар. – Ты был для Майи последней надеждой. Тем обаятельным юношей, который мог убедить ее рассказать о себе. Но у тебя не вышло. Ты, наоборот, внушил ей, что ее спасение – в немоте. Она доверилась тебе, а ты завел ее в дикую пустыню. И меня вместе с ней.

Я смотрю Майе в глаза. Неужели то, что он говорит, правда? И своим горячим чувством я предал ее?

С кончиков ее черных ресниц капают слезы. Серебряные бусины скорби.

(Мир – это сон.)

Просыпайся, Сандип, – говорит Акбар. – У твоей подружки нет выбора. Она едет со мной.

Псы

Мы деремся как бешеные псы. Только ритм ярости и тоски мы вместо клыков отбиваем кулаками. У Акбара открылась и кровоточит рана. У меня во рту – вкус его крови.

Стойте! – кричит Бариндра. – Перестаньте! Не видите? Майя ушла!

Его голос прорывается сквозь туман крови и тупой боли. Майя? Ушла? Куда?

Ветер приносит ответ.

Она бежит вверх по пологому розоватому склону самого высокого бархана. Широко размахивает руками. Сари полощется на ветру.

Акбар смеется.

Видали дурочку?

Я замахиваюсь, но сил, чтобы ударить, у меня не осталось.

Вместо этого я пулей несусь к бархану. На склоне ноги глубоко утопают в песке. После каждого шага нога сползает вниз. Чем сильнее отталкиваюсь, тем дальше сползает. Скоро меня обгоняет Акбар. Мускулистый, легконогий, он почти не оставляет за собой следов.

Предоставь это дело мужчине.

Майя исчезает за вершиной. Мне кажется, по противоположному склону она побежит налево. Гребень там ниже. Если побегу наперерез, я доберусь до нее первым.

Сандип! Туда нельзя! – кричит Акбар. – Ты там увязнешь!

Я притворяюсь, что не слышу.

И к тому же он ошибся. Песок там даже плотнее, и я прибавляю скорость. Вот уже я сверху вижу Майю. До нее каких-то три десятка шагов.

Голод пустыни

Ноги уходят в песок. Лодыжки. Икры.

Я вспоминаю, как отец говорил: Любая неосторожность, и пустыня проглотит тебя.

Сандип, не шевелись.

Пошел ты, Акбар!

Колени.

Замри, Сандип. От любого движения только глубже уйдешь.

Что это ты вдруг обо мне позаботиться решил?

Бедра.

Не разговаривай. Не дыши. Делай, что я говорю. Расставь руки в стороны и ложись на спину.

С какой стати мне тебе верить? Когда у тебя такой отличный шанс от меня избавиться.

Ты совершенно прав, Сандип. Конечно, я хочу твоей смерти. Когда тебя не станет, я допишу наконец повесть о Золотом Мальчике, Пришедшем Из Пустыни И Пустыней Же Убитом. А теперь кончай придуриваться и ложись на спину!

Тебе одного хочется – Майю заполучить.

Ты правда думаешь своими маленькими эгоистичными мозгами, будто мне для этого обязательно нужно тебя угробить? Ну, Сандип, наконец ты меня по-настоящему рассмешил.

Пошел к черту, Акбар!

Замахнувшись в его сторону, я ухожу еще глубже в песок.

Видишь, Сандип, как хорошо я придумал. Чем сильнее ты злишься, тем больше дергаешься и тем быстрее уходишь в песок! Жаль, Бариндра уже спускается к нам, а то бы я тебя так здесь и бросил. Ладно, включи мозги и слушай меня! Ложись на спину!

В этот миг мы оба видим Майю.

Она бежит к нам. Акбар кричит ей не приближаться, но Майя его не слушает. Я поднимаю руку, чтобы ее остановить, и ухожу еще глубже.

Не двигайся, Сандип! – кричит Акбар. Он не зол на меня, а напуган.

Я открываю рот, кричу что есть сил, как будто не знаю других слов, кроме ее имени: Майя! Майя! Нет!

Но она бежит прямо ко мне.

Кошмарный сон

Я падаю. Проваливаюсь в тесную дыру. Тону во тьме, в густом и пыльном воздухе. Я пытаюсь за что-нибудь ухватиться, чтобы остановить тошнотворное погружение. Шарю руками по сторонам, тянусь к небу и наконец нащупываю. Что-то гладкое. Что-то, что мягче, чем песок.

Мне кинули веревку.

Я изо всех сил хватаюсь за нее. Наматываю на запястье. Только не отпускай, – доносится до меня голос из круглого просвета наверху.

(Ни в коем случае не отпускай.)

Спасенный утопленник

Я прихожу в себя. Меня тошнит.

Надо было послушаться Акбара, – тихо говорит Бариндра.

Послушаться и отдать ему Майю?

Послушаться и не идти, куда он не велит.

Где она?

Ушла.

Я сажусь так резко, что голову пронзает дикая боль. Глаза как будто утыканы иголками. Свет выстреливает белыми, оранжевыми, зелеными вспышками.

Ушла? Как это ушла? Куда? С Акбаром?

Нет, не с Акбаром. Она улизнула, когда тебя вытащили из зыбучего песка. Ты был без сознания, мы занимались тобой и не заметили, куда она делась.

Он пошел ее искать?

Да.

Я пытаюсь встать на ноги. От боли кружится голова. Бариндра кладет мне руку на плечо и усаживает обратно на песок.

Нет, Сандип.

Но солнце садится! Скоро стемнеет!

Подожди. Может быть, Акбар нашел ее, и они уже возвращаются.

А может быть, Акбар повел Майю в свою деревню, и я ее больше никогда не увижу!

Сандип, Майя выбрала себе судьбу. Вмешиваться бессмысленно.

Ничего она не выбирала! У нее и выбора-то не было, кроме как убежать!

Она могла рассказать про себя!

К этому она была не готова. Понимаешь, пита? Страх не только лишил ее голоса – он отнял у нее волю. И пока она к Майе не вернулась, помочь ей невозможно! А ты поторопился, и теперь из-за тебя она обречена до самой смерти жить с Акбаром!

Сандип, прости меня. Ничего такого я не хотел. Главное для меня было оградить от опасности семью.

Это значит, что все твои уроки человеколюбия ничего не стоят. Ты должен был беречь и защищать ее душу. А ты взял и отделался от нее!

Ты еще молод, Сандип. Когда-нибудь ты поймешь, какой трудный выбор приходится иногда делать взрослым.

Трудный выбор? А может быть, просто у кого-то с возрастом дряхлеет душа?

Один

Он возвращается уже в ночи. Не как героический завоеватель. За его верблюдом не идет привязанная веревкой прекрасная рабыня. Видя, что Акбар вернулся без Майи, Бариндра заливается слезами.

Это все ты, Сандип, – говорит Акбар с презрительной усмешкой. – Теперь Майя погибнет в пустыне. Ты этого хотел?

Это от тебя она убежала, Акбар! От твоей эгоистичной страсти и средневекового отношения к женщине!

Она видела от меня только хорошее. Со мной у нее по крайней мере был бы дом. А что мог предложить ты? Да ничего, кроме своих газельих глаз. Одной любовью, Сандип, ты бы ее не прокормил.

Она была тебе нужна только потому, что тебе нравится меня мучить!

Знаешь, отчасти ты прав. Но и увлекся я ею совсем по-настоящему. Она на самом деле умеет околдовать. Так что, отыскав ее, я убью сразу двух зайцев: заполучу красавицу жену и украду у тебя будущее. Как ты украл его у меня.

Я ничего у тебя не крал, Акбар!

Разве? А по-моему, ты отобрал мою жизнь, Сандип! Потому что ты избалованный эгоист и думаешь только о себе! Но скоро и ты узнаешь, каково это – потерять любимого человека! И чувство вины останется с тобой на всю жизнь, как осталась твоя погибшая семья!

Ты когда-нибудь замолчишь, Акбар? Оставь в покое историю моей жизни! Она моя и больше ничья!

И тут ты ошибаешься, Сандип. Видишь ли, твоя история – она и моя тоже.

На что ты намекаешь, Акбар? – спрашивает Бариндра.

На правду, достойный старец. Правду о Сандипе. О том, откуда он взялся. Кто он такой. И что он натворил.

Не понимаю, Акбар. Семья Сандипа погибла в песчаной буре. Как это произошло, рассказать некому, потому что никто не выжил. Я это знаю точно, потому что я там был.

Я тоже.

Темнота

Ты врешь.

Нет, глупый мальчишка, не вру.

Расскажи, что тебе известно, Акбар, – говорит Бариндра. – Пока Сандип опять на тебя не набросился.

В день, когда разразилась песчаная буря, мне велели присматривать за Сандипом. Ребенком он был непослушным, и управиться с ним я не мог. Уже тогда поговаривали, что он незаконнорожденный.

Спокойней, Сандип! А тебя, Акбар, в тот день там быть не могло. Когда пришли мы с Фаруком и Парвати, все, кто находились на стоянке, были мертвы. Все, кроме Сандипа.

Ошибаетесь. Я был жив. Просто вы плохо искали. Подумали, видно, что детей больше нет.

Нет, мы нашли еще ребенка. Девочку. Но она тоже погибла. А ты где был, Акбар?

У меня звенит в ушах. Пульс отдается в голове так гулко, будто мозг болтается от стенки к стенки в медном котле. Откуда-то из закоулков моего навязчивого сна материализуется вопрос. Еще ребенок? Девочка?

Я устал гоняться за маленьким гаденышем и пошел отдохнуть в палатку. Там я и остался, когда налетела буря. Потому что меня так учили. Во время бури я, судя по всему, уснул. А когда проснулся, то не мог пошевелиться. Палатка рухнула на меня под тяжестью песка. Я слышал, как по стоянке ходят люди, как они кричат, чтобы оставшиеся в живых им отозвались. Но я не мог издать ни звука. Через несколько дней родственник Фарука пришел раскапывать остатки стоянки и наткнулся на меня. Я был едва жив.

Неправда, Акбар! – кричу я. – Все, что ты говоришь, – грязная ложь!

Сандип! – одергивает меня Бариндра. – Давай дослушаем Акбара.

Нет, мы не будем его дослушивать, потому что его рас сказ – сплошное дерьмо. Глыбы дерьма. Целые реки. Что бы он ни говорил, все оказывается дерьмом. Коричневыми, липкими и вонючими кусочками непереваренного палак панира[28]! И сам ты, Акбар, состоишь из одного дерьма! Даже странно, что зубы у тебя белые, а не коричневые. Хотя нет, погоди, они тоже коричневые! Одного цвета с твоими дерьмово– карими глазами. С твоими тупыми верблюдами. Непонятно, как такой кусок отборного дерьма вообще может видеть, слышать и разговаривать. Ты мне не брат! Ты – дымящаяся куча дерьма с зеленым тюрбаном на верхушке!

А я и не называл себя твоим братом, Сандип.

Горькая правда

Что же, теперь, когда тайн больше не осталось, я хочу одного, – говорит Акбар. – Добраться до дому. Увидеть мать. Нет, не настоящую мать, а женщину, которую меня заставляли называть матерью под страхом побоев. У нее есть мазь, которая прекрасно заживляет раны.

Я не могу поднять на него глаза.

И, кстати, Сандип, не стоит меня жалеть, – продолжает Акбар. – Майя, если каким-то чудом найдется, и станет моим утешением.

Акбар смеется, а Бариндра придерживает меня, чтобы я на него не набросился.

Стыд

Не знаю даже, как ты теперь сможешь спать, Сандип. С самого начала судьба Майи была в твоих руках. А ты, вместо того чтобы честно попытаться ей помочь, пошел на поводу у своей дурацкой влюбленности.

Тебе не стыдно? Она пропала. Твоя мать мертва. Отец, который учил, что пустыня обнажит твою душу, мертв тоже. Ты помнишь слова, но забыл человека, от которого их слышал! И да, еще сестра. Твоя сестра. И моя тоже. Ты ее убил.

Ту девочку.

И ты даже не дал себе труда ее вспомнить.

Девочку из моего сна.

4 декабря 1984

Свет утра

Бариндра едет на юг. Акбар – на запад. Я смотрю на них с вершины бархана.

Не смей до нее дотрагиваться! – кричу я Акбару вслед.

Мой брат едет по пустыне верхом на своем могучем верблюде. Позванивают колокольчики на уздечке, на зеленый тюрбан падают первые отблески восходящего солнца. Он похож на воина из старинного сказания, на злодея в черном.

Я стараюсь выкинуть из головы слова, которые мне шепнул Акбар, отъезжая: Если я найду ее, она меня отблагодарит. Оч-ч-чень горячо отблагодарит.

Майя! – кричу я в никуда.

Я тоже хотел ехать искать. Сесть на Мумаль и отправиться на север. Но Бариндра стал уговаривать меня: Вдруг Майя вернется сама. Оставайся. Подожди ее здесь. Я тебя прошу, Сандип.

Майя! – Ветер уносит мой крик.

Может быть, Акбар прав? Вдруг я действительно потакал молчанию Майи из страха, что она расскажет о себе и ее отправят домой. Вдруг я правда запер ее в своем сне?

Майя Прекрасная. Майя Потерянная. Майя, Которая Принадлежала Мне.

И не хотелось ли мне, чтобы рассказ про меня назывался

Сандип-спаситель?

Майя!

Меня душат заря и слезы.

Жду

Три часа. Пять. Солнце подбирается к верхней точке своей небесной траектории. Фокусирует на мне лучи, как на обвиняемом, запертом в темной комнате.

Все из-за тебя, Сандип, – говорил Акбар. – Из-за тебя. В лагере они бы спаслись, но все пошли искать тебя. Куда ты подевался? Играл в прятки с козами? Неужели ты совсем ничего не помнишь?

Прошлой ночью я слышал, как шелестят листья дерева на ветру. Мать носила белые браслеты. Когда она меня щекотала, они звенели.

И знаешь, что хуже всего? – говорил Акбар, седлая Мохиндру. – Наши родители звали тебя, они звали нашу с тобой сестру. Выкрикивали ваши имена. Ваши два имени. А мое – нет.

Я взбираюсь на другой бархан, но и с него ничего не видно. Воздух выжжен добела. В поле зрения ничего, только зыбь несуществующей воды вдоль горизонта. Такой же мираж, как мои воспоминания.

Никто никогда меня не искал, Сандип. Даже ты в своих кошмарах.

Бариндра попытался нас помирить.

Вы братья, – сказал он строго. – Ваши жизни связал Бог.

Мой Бог их не связывал, – сказал Акбар.

Тебе, Акбар, не приходило в голову, что мать видела, как ты залез в палатку? И не звала тебя, потому что хотела, чтобы ты там и оставался?

Акбар молча смотрел на Бариндру. Мужчина двадцати трех лет, одиннадцать лет таивший в душе зло на призраков.

Неужели все это время он ошибался относительно своего прошлого?

Сестра

Я спросил у Бариндры, где он ее нашел.

Рядом с тобой.

Почему мне никто об этом не рассказывал?

Он понизил голос. Я хотел уберечь тебя. От горя.

От его слов мне сдавило сердце. Сколько себя помню, чувствую в груди руку, которая то сдавит сердце, то отпустит.

Акбар, как ее звали?

Он смотрит на меня со спины Мохиндры и отвечает: Малайя.

Не Майя?

Нет. Но маленьким ты не выговаривал «л».

Огонь

Я трогаю костер носком ноги. Еще не совсем потух, под остывающей золой тлеют угольки.

(Где ты?)

Бариндра поддерживал огонь всю ночь.

Для Майи, – сказал он. Его неспокойная совесть подпитывала

пламя.

Для Майи, которая сейчас одна в пустыне. Для Майи, у которой нет одеяла, чтобы согреться. Для Майи, которой светят холодным светом звезды и луна.

Я ворошу ногой золу. Огонь оживает. Я подбрасываю в него пару сучков. Какой высоты получится разжечь пламя?

(Как далеко его будет видно?)

Я вспоминаю, что рассказывал нам мистер Банерджи о расстоянии до горизонта. Как далеко видит человек в ясный день? Это зависит от его роста. И от того, насколько высок объект, который мы хотим увидеть.

(Далеко ли ты убежала?)

Можно разжечь костер на вершине бархана! Она увидит его! Но на то, чтобы натаскать достаточно дров по осыпающемуся склону, уйдет слишком много времени.

(Или ты спряталась? Где-то поблизости?)

Дерево будет гореть несколько часов. И оно в три с лишним раза выше Майи. Она его точно увидит!

(И поймет, что это я его поджег!)

Я развязываю путы на ногах Мумаль. Отвожу ее на дальний конец стоянки. Решаю сначала, что понурую ленивую верблюдицу стреноживать не обязательно. Но потом все-таки связываю ей ноги. Мало ли, испугается огня.

Я собираю на земле хворост, высохшие растения – все, что сухое и горит.

Складываю добычу кучей вокруг ствола. Сыплю на нее тлеющие угли и раздуваю их. Появляется белый вьющийся дымок, он сгущается и сереет. Оранжевые языки пламени тянутся и взбегают вверх, к кроне.

Я падаю на колени и молюсь. Амма всегда говорила: Никогда не грех попросить о том, чтобы случилось что-нибудь хорошее.

(Майя, иди на свет.)

Дерево занимается. Огненный столп в пустыне. Путеводный знак для сбившейся с пути.

Моя молитва

Я ухожу в пустыню, на север. Оглядываюсь через плечо. Обещая себе вернуться, когда пламя станет угасать.

Майя! – кричу я. Запускаю ее имя в пространство.

Майя! – Не имя, а бусинка четок.

Майя! – Во всех молитвах.

Майя! – Во всех руках.

Майя! – Во всех храмах.

Майя – моя мантра.

Я зову ее. Чтобы помнить, кто она такая.

Буря

Сначала как будто кошка

осторожно скребет

когтями

потом шипение

вой

шелест песка.

Я знаю этот звук

эту песнь ярости

как из нее

рождается

зверь

с душой

и биением пульса.

Ветер ветер ветер налетает.

Я стоя встречаю бурю.

Воздушную тьму.

Моя воля

против

накатившей

из пустыни волны —

одинокий

двадцатитысячерукий воин.

Мой голос – мой меч

нацеленный ветру в брюхо.

Майя! – Я срываюсь на оглушительный рев.

Где ты? – Замахиваюсь клинком.

Вернись! – Крушу песчаное привидение.

Но в конце я трушу.

Я не герой

не воин

и просто не мужчина.

Бегу туда

где можно укрыться

и сделать глубокий вдох.

Сандип, – насмехается надо мной ветер. – Давай сюда.

Палатка Майи

Парусина дрожит на ветру, как раненый зверь. Ослабшая растяжка хлыстом сечет землю. Но колышки каким-то чудом еще держатся. Я ныряю внутрь, спасая свою трусливую душу.

Задергиваю полог. Закрепляю его веревками в двух местах. И перевожу дыхание.

Пахнет чем-то влажным.

Воняет потом.

И страхом.

Я различаю запах собственной трусости.

И отчаяния.

Сандип.

Еще один вдох. Легкие горят, как кожа, обожженная кислотой. Но эта боль – пустяк рядом с той, что раздирает сердце, израненное и кровоточащее от стыда.

Сандип.

Это буря смеется надо мной? Или преследует проклятие Акбара? Собственной моей вины? Бессонных ночей, когда я звал и звал погибшую сестру, не вспоминая о брате? Неужели теперь и Майя? Кого еще отнимет у меня пустыня?

Сандип.

Оставь меня в покое!

Дневник Дживы

5 декабря 1984

Просыпайся

Зачем?

Пора.

Что пора?

Уходить.

Но мне тут хорошо. Я совсем одна. Если меня не найдут, никто не причинит мне зла. Так сказал бапу. Ты его помнишь?

Навсегда ты не спрячешься. Если останешься здесь, пустыня тебя заберет.

Почему?

Потому что она всех забирает.

Я еще немножко посплю. Песок такой уютный и мягкий, как одеяло.

Нет, надо вставать. Ты кое-что еще должна сделать.

Что?

Ты сама знаешь.

Уже не должна. Я ждала его. Только смерть могла помешать ему сделать, как обещал. Это тоже бапу говорил.

Он мог и ошибиться. Вставай. Времени мало. Пустыня просыпается.

Почему просыпается?

Потому что. Просыпается, и всё.

Тебе не кажется, что на самом деле всё не так плохо?

Нет, не кажется.

И ты точно решила?

Да.

Ладно, встаю. Мата, а куда мне идти?

Иди на свет, Майя.

Мой голос

У меня новенький дневник! Подарок Сандипа.

Записывай в него все, Майя, – сказал он. – Все, что не можешь произнести вслух.

Он протянул мне дневник дрожащими руками. Когда я брала его, у меня тоже дрожали руки.

Как мне этого не хватало! Такой записной книжки. Ручки. Чистой страницы, которая ждет моего голоса!

Книжка сделана очень искусно. Бумага ручной работы. Мягкая и шершавая. Усеянная темными волоконцами. От растений? Из крыльев насекомых? Корешок прошит суровой ниткой.

Еще он подарил мне перьевую ручку! Ей можно писать почти без нажима, и буквы не будут отпечатываться на другой стороне листа. Блестящим пером будет легко выводить слова. Потекут мысли. Вытянутся вдоль по течению буквы. Черная чернильная река заполнит бумажные берега.

Как соскучилась я без этого голоса! Без излитой на бумагу души.

Спасибо тебе, Сандип.

Пожалуйста, мери джан[29].

Новая жизнь

С чего начать?

5 декабря 1984.

Место?

Поезд, идущий на восток. Пункт назначения – Дели!

А теперь придумать приветствие.

Милый Сандип? Милая мата? Милый бапу?

Похоже, мне всю жизнь суждено ломать голову над приветствиями.

Поезд катит через пустыню. Тудух-тудух. Тудух-тудух. Тудух-тудух. Колеса стучат на стыках рельс. Тудух-тудух. Тудух-тудух. Тудух-тудух. Так колотится на бегу сердце. Тудух-тудух. Тудух– тудух. Тудух-тудух.

Милое Сердце.

(Таким и будет приветствие.)

Быстрее! – хочу я крикнуть машинисту.

Быстрее!

Я опаздываю.

Тудух-тудух. Тудух-тудух. Тудух-тудух.

Мне надо догнать свою жизнь.

Милое Сердце

Я вернулась.

Нашлись

Мы нашли друг друга в темноте. С закрытыми глазами, разъеденными песком и слезами.

Сандип. Это я, Майя.

Нет, это не ты.

Снаружи ревел ветер. Парусина давила нам на головы. В швы между связанными шнуром полотнищами просачивался песок.

Самая настоящая я. Я пришла на свет. На огонь.

Нет. В такую бурю никто бы не выжил.

А ты?

Я – да. А ты, Майя, нет.

А кто, если не я, сейчас рядом с тобой?

Мозг воплощает желания тела. Я создал тебя силой воображения.

Послушай меня, Сандип. Я не погибла в бурю. Увидела огонь, он помог мне вернуться. Ты спас меня. Открой глаза, и сам все увидишь.

Нет.

Почему ты такой упрямый?

Потому что я могу смириться со слепотой, но не с миром, в котором нет тебя.

Ладно. Можешь глаза не открывать. Я по-другому докажу, что существую.

Я прижалась губами к его губам, не очень понимая, как это делается. Сильно надо прижиматься или легонько? Открыть рот или держать закрытым? И что делать с зубами?

Но все это было не важно. Мы нашли друг друга в темноте. У его губ был вкус лимона и холодной речной воды. Язык гладкий, как морская галька.

Оказалось, когда целуешься, все другие звуки для тебя умолкают.

Бежим

Мы спасаемся бегством.

Вчера на закате мы скакали по фиолетовой пустыне. Сандип настегивал хлыстом идущую галопом Мумаль. За нами поднималось облако песка.

Не такая уж она и ленивая, – смеется Сандип. – Просто раньше у нее не было цели.

Ветер дул нам в спину. Когда воздух очистился от песчаной пыли, в небе заблестели звезды, похожие на далекие уличные фонари. Небо – это компас, говорил бапу. По нему можно найти путь в любой уголок света.

Дорогу нам пересекло стадо газелей. Пыль из-под копыт. Ноги мелькают в безупречном едином ритме.

Смотри, Майя. В пустыне настоящего одиночества не бывает.

Странная получается компания – газели!

Почему странная? Отличная! – смеется Сандип. – Давай, Мумаль! Живее! А то на поезд опоздаем!

Он крепче обнимает меня.

Быстрее! – шепчу я в темноте.

Слова

Как же давно я так вот не шевелила языком! Я соскучилась по его плавным движениям. По тому, как напористо он касается зубов. И губ. Язык, оказывается, очень важный мускул.

Больше всего я соскучилась по согласным. По этим высекаемым из воздуха звукам.

Я шепчу на ухо Сандипу свои любимые звуки. Всё, что приходит на ум.

баклажан

гора

мать

третьесортный

пузырь

румпельштильцхен

рокот

мимолетный

лунный

зачисление

центурион

монолог

чокнутый

Твой голос, Майя

Как свежий родник для пересохших губ.

Хочу, чтобы ты знал

Кто я такая.

Я высвобождаюсь из его объятий. Труднее всего оторвать губы, они у нас как магниты. С новой яростью взвывает буря. Отпустив друг друга, мы погубили тишину.

Пора тебе узнать правду, Сандип.

Ту, что можно извлечь из двух книжиц, которые я достаю из потайного кармана рюкзака.

(Обложки у них синие, с золотым гербом.)

Амар Сингх, – читает Сандип в паспорте. – Лев. Твой отец – сикх.

(Щит на гербе держат лев и единорог.)

Джива Каур, – читает он во втором паспорте. – Принцесса. Львица.

(Герб венчает британская корона.)

Ты из Канады.

(Desiderantes meliorem patriam. «Взыскующие лучшего отечества»[30].)

Ты счастливая.

С днем рождения, Джива!

Он у меня не сегодня, Сандип!

Для меня – сегодня. В этот радостный день появилась на свет Джива Каур. И ей всего пятнадцать. Я думал, ты старше.

Если точнее, то пятнадцать с половиной.

Я должен тебе признаться, Майя… Джива.

В чем?

Я искал у тебя в рюкзаке, пока ты спала у нас дома на чердаке. Но паспортов не нашел.

А если бы нашел, то что бы сделал?

Если честно? Не знаю. Можно тебя кое о чем спросить? Акбар правду говорил? Что я хотел быть рядом с тобой и поэтому делал все, чтобы ты и дальше молчала? Прости, если так.

Я молчала, потому что боролась с собой. Бариндра был прав. Мне надо было сделать выбор, решиться жить дальше.

Я убираю паспорта обратно в рюкзак. Из него при этом выпадает листок бумаги – бабочка с номером телефона на крыле. Я не хочу по нему звонить.

Сандип, я не знаю, жив или нет мой отец.

Мы поедем в Дели и поищем его. Если боги аммы будут на нашей стороне, мы найдем Амара Сингха и вернем дочери. Майе или Дживе?

Мне больше нравится, когда ты называешь меня Майей.

Вспоминаю

Я пишу не отрываясь с тех пор, как поезд отправился из Бармера в Джодхпур.

Слова, слова, слова. Любимые мои слова. Как я умудрилась так долго выжить без них?

Моя новая ручка творит чудеса. Свободно скользит от образа к образу.

Сандип, каким я увидела его в первый раз.

(тощий, ушастый)

Улицы Джайсалмера.

(извилистые, как внутренности морской раковины)

Мина.

(светлокожая и напуганная)

Бариндра.

(спокойный, как река в прериях)

Про Акбара тоже напишешь? – спрашивает Сандип.

Да, потом.

Когда утихнет этот стук.

Когда утихнет этот стук. Голос Акбара до сих пор глухо пульсирует у меня в голове.

Ты будешь моей, Майя. И не пытайся сбежать. Я найду тебя. Кроме меня этого не сможет никто.

Преследование

Как ты думаешь, за нами погонятся?

Я представляю себе, как Акбар идет по следу Мумаль. Как всматривается в даль пустыни.

Бариндра не погонится. Он решит, что это судьба. Хотя амма ему жизни не даст за то, что вернулся без меня. А Акбар? Он очень мстительный?

Но я-то знаю, что не в одной мстительности дело. Если он пустится преследовать нас, в этом будет и моя вина. Я смотрела в глаза Акбару смелее, чем подобает приличной индийской девушке. Понимала, что не стоит, но ничего не могла с собой поделать. Что-то в нем меня подкупало.

А впрочем, да ну его, Майя.

И еще я кое-что знаю: Акбар умел гипнотизировать голосом. Сделать так, чтобы у девушки, которая его услышит, задрожали поджилки.

А еще он думал, что рассмотрел в моих глазах желание.

История Сандипа

Он рассказывает мне то, что открыла ему пустыня.

Старший брат. Младшая сестра. Мольба. Назови мое имя. Смех отца. Звон колокольчиков. Пустыня ест детей, которые далеко убегают.

Звенят белые браслеты. Шепчет что-то детский голос. Но никаких лиц, кроме лица Акбара. И такие же, как у него, глаза.

Он плачет от правды, которую открыла ему пустыня. От правды о его семье.

Что спрятано

Сандип, дай на минутку ножик.

Когда появляется нож, пассажиры, которые до сих пор клевали носом, просыпаются, встрепенувшись, как будто их ткнули его острием. Десяток глаз, моргая, наблюдают, как я отпарываю дно рюкзака. Режу черные ручные стежки, положенные ровно, как рельсы и шпалы.

Сколько у тебя там еще секретных отделений, Майя?

Женщина напротив поднимает двух маленьких дочек к себе на колени. Мужчина с голым торсом и шерстяным платком на плечах подается вперед, как будто ему интересно, что я отвечу. Брахманский шнур прилип к его потной груди. Старушка щурится и бормочет под нос молитву Шиве.

На дощатый пол падает мой старый дневник. Два десятка глаз жадно смотрят на раскрывшиеся страницы.

Жизнь – это иллюзия, – читаю я вслух. – И смерть, оказывается, тоже. Что же тогда настоящее? Что остается, когда нас больше нет? Остаются две вещи: Любовь и Прощение.

Я захлопываю дневник и прикладываю его Сандипу к груди.

Теперь ты узнаешь обо мне всё.

Он прижимает мой дневник к сердцу. Черные глаза влажные, как чернила.

Тут про мою семью, – шепотом говорю я. – И про сожженного сикха. И про мои обрезанные волосы.

Первый раз с тех пор как мы нашли друг друга в палатке, Сандип ничего не говорит мне в ответ. Тишину он заполняет плачем. Открывает дневник на последней странице и читает: «Во сне все тоже настоящее».

Лучше начать с начала, Сандип.

Четыре часа

Четыре душных потных часа, что поезд идет до Джодхпура, Сандип читает, страница за страницей.

(Осталась ли я все той же Майей, которая вела дневник?)

Стучат колеса. Сандип молча читает. Пассажиры снова засыпают.

На середине дневника он протягивает руку и дотрагивается до моих волос. Я вижу две косы, брошенные на пол гостиничного номера. Это жертва. Плата.

(За чью-то жизнь.)

Символ.

(Несчастья.)

Часть тела, которую можно отсечь, не пролив крови.

Сандип читает

Он знакомится с матой, бапу, Хелен. С моим домом.

Видит ли он сарай, мышей, золотые поля?

Может ли вообразить небо? Того голубого оттенка, какого бывают птичьи яйца, фарфоровые вазы и глаза? Здесь таких глаз не бывает. У Хелен, наверно, похожие.

Способен ли почувствовать дуновение ветра? Увидеть, как клонятся на ветру пшеничные колосья и головы подсолнухов? Как развевается в окне сари маты, приветствуя меня?

А Бетховен? Сонаты? Он их слышит?

Доносится ли до него бег моих ног по гравию дорожки, ведущей к дому, к музыке?

Чует ли, как пахнет почерневшая земля там, где я пряталась, уткнувшись лицом в сухие корни подсолнухов? Улавливает ли мое тихое дыхание?

Найдет ли он меня?

Немота

Каково это – быть немой? – шепчет он.

Это как давиться слезами, целым потоком слез.

А что при этом чувствуешь?

Кажется, будто невидимая рука сжимает горло и душит мою боль.

Ш-шшш, – внушал мне голос. – Молчи. Ничего не говори. Не издавай ни звука. Опасно, когда тебя видят и слышат. Запомни. Никто не должен знать, что ты здесь. Немая ты будешь в безопасности.

Я слышала

Все, что они говорили. Что собирались со мной сделать.

Держись подальше от моей будущей жены, Сандип.

Услышав угрозу Акбара, я без сил повалилась на пол палатки. Вверху надо мной парусина идет рябью. Ее коробит от моего тела?

Я мысленно переношусь из палатки под небо, исчерченное белыми полосами облаков, в прерию на другом конце света.

Я лежу среди побуревших стеблей подсолнуха. Урожай убран. Музыка маты больше не звучит. Бапу кричит мне: Выходи, Джива! Ты же не сможешь прятаться до конца жизни!

Почему не смогу? Разве кто-нибудь заметит, что я пропала?

Я слышу, как Сандип говорит: Но какое ты имеешь право, пита? Сватать девушку, которая тебе даже не дочь?

Невеста. Обрученная. С чужим человеком.

Бапу сказал, что мама тоже этого хотела. Мое тело кому-то обещано. Обменено. Или украдено.

Руки у меня дрожат, как будто я схватилась за оголенный провод. Мышцы сокращаются помимо моей воли. Это и значит быть индийской женщиной? Не иметь возможности распоряжаться собой?

Они спорят о моей участи. Бариндра. Акбар. Сандип. В воздухе пульсируют бессилие и страсть. Слова, как сломанные ветки, падают на крышу палатки. Один глухой удар за другим.

И чего бы мне не сказать? – недоумевают они. – Или не написать?

Как меня зовут. Откуда я родом. Действительно, почему я молчу? А потому что не нахожу в себе сил признать свершившееся. Признать, что потеряла смысл жизни – свою семью. Что я абсолютно одинока. И хочу одинокой остаться. Навсегда.

Я закрываю глаза. Напрягаю воображение, чтобы вернуться в прерию, под облака. Но они истончаются и вытягиваются в простые белые сари. Такие носят вдовы.

Я выбираюсь из палатки наружу.

Бегу

Я бегу к изгибу земли

к горизонту изорванному

струями раскаленного воздуха

и облаками

где что-то подрагивает

в золотистом свете

в надломленном золотистом свете

золотистого миража.

Я закидываю свою тоску

в песок и в небо

как кидают

веревку утопающему.

Джива! – слышу я голос.

Бапу, я уже иду.

Майя!

Дождись меня.

Слезы

Сандип закрывает мой дневник. Касается моего лица. Проводит пальцем по моей щеке.

Мне их очень жалко, Майя. Твою мать. Твоего отца. Того сикха. И даже Хелен.

У него по щекам текут слезы. У меня тоже. Мы с ним оплакиваем тех, кого потеряли.

Мне неприятно повторять за Акбаром, но он был прав, когда говорил: когда мы делимся своим прошлым, боги внимают нашим горестям.

6 декабря 1984

Другие

Ты не такой, как другие мальчики, Сандип.

Не такой, как мой «братец» Акбар?

Да. В смысле нет. Ты не похож на него. Это хорошо.

Тебе не нравится, что он такой высокий? Что у него такие выразительные скулы? Не нравится, как он поет?

Я вообще-то канадских мальчиков имела в виду.

О да, у них светлая кожа и уши не как у слона.

Уши у тебя не такие уж и большие.

То есть ты еще и наблюдательная.

Я просто пытаюсь сделать тебе комплимент. Знаешь, в Канаде они все какие-то сонные. Не то что ты.

Ну, тут в поезде я тоже то и дело отключаюсь…

Они занудные. Или бывают еще шумные дураки. От них пахнет – отвратительно или обалденно, – но и от того, и от того хочется упасть в обморок.

Понимаю! Они похожи на индийскую кинозвезду Анила Капура! Девушки, как увидят его, так в обморок и валятся.

Нет. Больше на зомби.

Хочешь, я порычу тебе на загробном хинди?

Ты много говоришь. Для мальчика ты очень разговорчивый. Ты шутишь. Подначиваешь. Подсмеиваешься. Говоришь убедительно, как адвокат. И цветасто изъясняться умеешь.

Ты чрезмерно ценишь мои скромные уменья, о бритоглавая!

Видишь! Ты и сейчас дразнишься.

Ну да. А чем еще я отличаюсь от белокожих?

Ты так правильно говоришь по-английски, что даже забавно.

Это Бариндра. Он всегда требовал четко ар-ти-ку-ли-ро-вать. Вы-го-ва-ри-вать каж-дый слог. Е-ще от-ли-чи-я?

Ты очень серьезный. И одновременно страстный.

Отродясь не был серьезным. Пока тебя не встретил.

А страстным?

Это слово было для меня пустым звуком. До встречи с тобой, мери джан.

Парень

Я не знаю, как эту штуку надеть, Сандип.

Оберни вокруг, а здесь подоткни. Отлично!

Прости, но получилась какая-то гигантская пеленка!

Ничего, привыкнешь. Главное, когда ты в дхоти, за походкой следить, чтобы люди не смеялись.

Светло-голубая рубаха – тоже его. Я вдеваю руки в рукава, и в нос мне ударяет его запах – терпкий, как у черного перца. Сандалии мы позаимствовали у мужчины, спавшего в тесном закоулке джодхпурского вокзала.

А он не расстроится, когда проснется?

Я оставил ему три рупии. Их запросто на новую пару хватит. Утром он возблагодарит богов, пославших ему такую удачу.

Сандип подравнивает мне волосы.

Ты уверен, что так надо?

Спереди он оставил челку до глаз, а сзади срезал всё практически под ноль. То есть спереди у меня теперь есть вихор, а на затылке – почти ничего.

Я провожу рукой по голове. Щетина колет ладонь.

Сандип осторожно берет меня за руку.

Мальчики волосы не приглаживают. Они делают так.

Он показывает, как надо тряхнуть головой, чтобы откинуть челку.

Это очень по-мужски.

Ты даже не понимаешь, как повезло мужчинам! Длинные волосы – они такие тяжелые.

Не болтай, – говорит он. – Откинь челку, и вперед.

Он берет меня за руку, и так мы идем через вокзал. Запретная радость – касаться друг друга на людях. А мужчинам можно. В Индии считается абсолютно нормальным, когда мужчины ходят за ручку, обнимаются, сидят друг у дружки на коленях.

Я тянусь Сандипу к уху и шепчу: Ты восхитительный. Никто на это не обращает внимания. Только он заливается краской. А мне смешно.

Молитва

Нам нужен Мандорский экспресс. Он отходит от второй платформы. В вагоне второго класса народу битком. Сиденья заставлены сумками, для надежности перевязанными веревкой.

Сандип обращается к долговязой пожилой женщине, устроившейся у окна. Он улыбается ей. Она хихикает в ответ.

Он называет ее матерью. Показывает на меня. Она качает головой. Он снова произносит слово «мать». Наконец женщина соглашается потесниться, мы с Сандипом втискиваемся между ней и окном.

Ты что, пообещал сделать приношение в храм за ее жизнь и здоровье?

Да. В Чаттарпур-Мандир в Дели. Индусы почитают этот храм.

И за это она уступила тебе место у окна?

Ну, я же получу благословение, и она будет жить долго и не болеть. Мы с тобой пожертвуем в храм. Пару рупий.

А что бы ей самой не отнести в храм рупию? Не пришлось бы нам место уступать.

Считается, что лучше, если за тебя помолится посторонний человек.

А с какой стати она тебе поверила?

Потому что, если обману, я испорчу себе карму. Она же понимает, что мне этого не хочется.

Выходит, если посторонний человек обещает сделать за тебя приношение в храм, ему верят. А если такой же посторонний идет по улице с тюрбаном на голове, его объявляют предателем и хотят убить. Такое убийство, что ли, карму не портит?

Я не знаю, как они оправдывают убийство, Майя. Может быть, считают, что месть угодна богам.

Мне от этих слов становится не смешно.

Карма

Есть ли время подумать о карме, когда человек бежит по дымному коридору с ножницами в руке, срывая с себя тюрбан, готовый предать свою веру?

Или когда человека поджигают, мстя ему от имени народа?

Тюрбан. Борода. Кирпан[31]. Предметы, оправдывающие убийство.

Почему убийцы не задумываются о карме?

Страх

Я смотрю на пожилую женщину. Она лишилась места у окна, но все равно довольно улыбается. Вернулись ее родственники, они злятся, что из-за нее пришлось потесниться. А она улыбается.

Сандип шепчет ей: Мы все боимся умереть мучительной смертью, впасть в нищету или, того хуже, оказаться на улице после смерти человека, с которым прожили всю жизнь. Кому мне лучше сделать приношение? Милостивому покровителю Шиве? Или богине Дурге?

Дурге, – отвечает женщина тоже шепотом.

Давайте я поднесу ей гирлянду бархатцев? Моей маме нравится, как они пахнут.

Она кивает.

Видите, как хорошо у нас получилось договориться?

(Видите, как мы извлекаем пользу из человеческих страхов?)

Пожилая женщина смеется. Хлопает себя по коленке. Запрокидывает голову и зажмуривает глаза. Радуется, что заключила выгодную сделку.

Восемь часов – слишком долго, чтобы просидеть их не у окна. Тебе здесь будет удобнее, Майя.

Он затеял все ради меня.

(Видите, как мы извлекаем пользу из влюбленности?)

Вычислены

По проходу шагает кондуктор в темной униформе. Рядом семенит человек, которого так и распирает от гнева.

Черт, – бормочет Сандип. – Ну что стоило поезду отойти по расписанию?

Смотрите! – говорит гневный мужчина. – Это девчонка и парень. Они вместе еще из Бармера ехали. Неженатые. Это отвратительно. Я бы стерпел, но они и в этом поезде мне попались!

Я вжимаюсь в сидение. Сандип берет меня за руку и встает. Пожилая женщина сразу же сдвигается на его место.

Видите, видите? Это мальчишка. А с ним девчонка. Стриженая. Это срам. Она выглядит как вдова.

Так вот кому суждено было нас вычислить! Человеку, уверенному в своем праве осуждать других! Пассажиру без рубашки, обладателю священного брахманского шнура – знака принадлежности к высшей касте.

Это нельзя так оставлять! Как кондуктор вы просто обязаны что-то предпринять!

Брахман весь побагровел от негодования. Кондуктор почесывает свои тоненькие усики. Смотрит на часы.

И тут в проходе возникает женщина. Не женщина, а птица. Ярко-синяя – такого цвета грудь у павлина. Она протискивается мимо кондуктора к Сандипу.

Брат! – говорит она со смехом, обнимая Сандипа. Потом тянется ко мне. – И ты, мой младшенький. Как хорошо, что я успела. Отец позвонил и сказал, что вы пересаживаетесь здесь на поезд до Дели. Он хотел удостовериться, что вы успели.

Все успокоитесь

Вы знаете этих молодых людей? – спрашивает кондуктор.

Знаю, – отвечает Парвати. – Я – доктор Патель. А это мои братья, они едут в Дели навестить наших тетю и дядю, которые живут на Коннот-Сёркл.

Это неправда, – говорит брахман. – Я слышал их разговоры. Это мальчишка с девчонкой, они сбежали. Вы что, сами не видите, что это девушка?

Откуда вы это взяли? – говорит Парвати. – Или вы тоже врач?

Она поднимает, чтобы было лучше видно, черную сумку, символ заслуженного ею врачебного звания.

Так вы их арестуете или нет? – кричит злобный мужчина. – Они же непристойно себя ведут.

А вам какое дело? – спрашивает кондуктор. – Они кого-то здесь задевают или только вашу брахманскую нравственность?

На соблюдении нравственных правил основано общество!

Нравственные правила основаны на сострадании! – выкрикивает Парвати.

Хватит! – рявкает кондуктор. – Сейчас вы все успокоитесь. Вы, сэр, ступайте в другой вагон и там сплетничайте сколько угодно. Вы двое садитесь, ведите себя тихо и постарайтесь никого не оскорблять. Ты, конечно, похож на девочку, но кто с тобой тут будет разбираться. Я точно не буду. Поезд сейчас отправляется. А вам, доктор, если у вас нет билета, придется выйти.

Парвати берет Сандипа за руки и подносит их к своим губам.

У тебя, мой брат, и камень запоет.

Потом она обнимает меня и шепчет на ухо: Кто же ты такая, что из-за тебя такой переполох поднялся?

Мы с Сандипом провожаем ее взглядами. Толстая коса перекинута у нее через плечо. С платформы она машет нам рукой. Звенят золотые браслеты – как лед о стенки стакана.

У меня не было возможности

Рассказать ей.

Что по-настоящему меня зовут Джива. Что я из Канады.

Что мать-индуска учила меня верить, что боги слышат наши молитвы и могут, если пожелают, дать то, о чем мы их просим.

Что отец-сикх внушал мне, что, добродетельно и честно прожив жизнь, можно вырваться из круговорота рождений и смертей.

Что я уверена: наши доброта и щедрость создают карму и тем, кто с нами рядом, а не только нам самим.

И что я узнала это благодаря мальчику по имени Сандип. И его сестре, которую зовут Парвати.

Спасибо им.

Вопрос

Наше бегство и наши голоса поглощает ночь. Мы не рискуем разговаривать, чтобы не внушать подозрения соседям.

Сандип спит. Без сновидений. И без отчаянных криков во сне. А я не смыкаю глаз.

Поезд ползет в темноте призрачной змеей.

В вагоне ужасно жарко. Из открытых окон – ни ветерка. Жара мешает пассажирам нормально спать. Разгоряченные тела отекают. Люди бормочут во сне. И кажется, у всех на пересохшем языке вертится один вопрос.

Ты действительно похож на девочку, – слышатся мне голоса. – Кто ты такой на самом деле?

Для канадца – слишком темная кожа. Для девочки – слишком высокий рост. Для мальчика – слишком красивые черты.

Я говорю на трех языках. Английском. Хинди. Пенджаби. (Бывает, и на французском.) Но кто я? Вечный иностранец в девчачьем теле.

Шепот во тьме

Я знаю, кто ты.

Спи, Сандип. Мы еще не приехали.

Ты свет, ты джива, наполняющая пустое пространство.

Тш-ш-ш, Сандип.

Акбар тоже шептал в темноте.

Ты можешь мне рассказать. Я сохраню твою тайну. Что случилось с твоими волосами? Ты пережила бесчестие? Нет? Наверно, ты просто забыла. Но не волнуйся. Я тебе не буду об этом напоминать. Ты теперь одна из нас. Тоже житель пустыни. Тоже изгнанник.

Где то место?

Всходит и заходит луна, но я все не сплю. Я дожидаюсь того места, где остановился тот другой поезд. Остановился и ждал, пуская белые облачка из трубы. Терпеливо, невзирая на расписание, дожидался, пока совершатся преступления.

Узна́ю ли я его? Тот изгиб пути. То поле и несущийся с него смрад. Запах той единственной смерти, которую мое сердце не может ни принять, ни вычеркнуть из памяти.

Я слушаю, как стучат на стыках колеса. Тудух-тудух. Тудух-тудух. Тудух-тудух. Стрелки часов повернули вспять. Тудух-тудух. Тудух– тудух. Где? Ту-дух. Здесь? Ту-дух. Это здесь набежали волки?

Быстрее!

Они вламываются в дверь.

Не тормозите!

Бензин на похолодевшей от страха коже.

Не останавливайтесь!

Загорается спичка.

В этой глуши.

Волосы охватывает оранжевое пламя.

В этой глуши!

Брови опалены.

Не в этом поле!

Ресницы дочиста сгорели.

Не в этом поле!

Язык парализован.

Нет!

Безмолвный крик.

Слезы превращаются в пар прямо в глазу.

7—8 декабря 1984

Нью-Дели

Город накрыла амнезия – потрепанное покрывало беспамятства.

Четыре недели назад я оставила в гостиничном номере урну с прахом своей матери. Оставила на выложенном плиткой полу свои волосы. Оставила отца в городе, обезумевшем от ненависти, которую не хотели замечать власти страны. Ее граждане убивали друг друга настолько организованно, что было очевидно: резня спланирована много месяцев назад.

Что изменилось в городе четыре недели спустя? Стало меньше людей в тюрбанах? Но кто на это обращает внимание?

Кому здесь какое дело, что творилось недавно на улицах Нью– Дели? Кто вообще помнит об этом?

Я вглядываюсь во встречные лица. Ты участвовал во всем этом? Отбирал у человека жизнь? Дыхание? Мечты? Или просто стоял рядом и не вмешивался?

Стыд

Не понимаю, Сандип. Почему никому не стыдно за то, что было? Почему весь город не стоит на коленях? Почему толпы не молят о прощении? Не ползут на четвереньках в храмы с приношениями в зубах?

Майя, мы народ с длинной историей и короткой памятью. Мы народ, который привык к боли.

Коннот-Сёркл

Кто-нибудь видел этого человека? – кричит Сандип прохожим. – Кто-нибудь видел? Он размахивает паспортом моего отца.

Толпа обтекает его, как река – камень.

Мы ищем Амара Сингха!

Женщины молитвенно складывают ладони. Мужчины пожимают плечами, но не все. Некоторые смотрят на Сандипа так, словно говорят: Кто ты такой, чтобы задавать вопросы? Ворошить прошлое? Мы уже обо всем забыли, не надо нам ни о чем напоминать. Что было, то прошло. Забудь. Как забыли мы.

Пропал Амар Сингх! Его разыскивает дочь!

Вот оно! Что-то промелькнуло. У человека забегали глаза. Он нервно потирает руки.

Вы его знаете? – спрашиваю я.

Человек ныряет в проулок.

Ничего я не знаю! Никто не знает! Отстаньте от меня!

Привлеченный его криком, сквозь толпу протискивается полицейский.

Вы кого-то потеряли? – спрашивает он. – Ну и что? Думаете, вы одни такие? Покажите-ка паспорт. Этот ваш Амар Сингх – иностранный гражданин, поэтому обращайтесь в консульство. Или поспрашивайте в лагерях беженцев, он может быть там. Но сейчас уходите, не провоцируйте людей.

Благодарю, – злобно говорит ему Сандип. Он хватает меня за рукy и тащит за собой. – И огромное вам спасибо от имени всех убитых сикхов!

Ах ты маленький бхенчод[32]!

Но мы уже далеко.

План

Сандип держит меня за руки. И успокаивает.

Тш-ш-ш. Перестань так дрожать.

Но я не могу. Не могу. Мне слишком страшно.

Майя, послушай, что я скажу. Давай придумаем план. И будем действовать по нему. Напишем список. С ним будет проще искать.

Ладно. Сандип составил список.

Гостиница «Рама»

Киран Шарма

Канадское консульство

Лагерь беженцев

Больницы

Чандигарх

Нет! Только не Чандигарх! Туда ни за что!

Все в порядке, Майя. Все в порядке. – Поцелуй. – Я буду дышать за нас обоих. – Поцелуй. – Хорошо?

Да, так лучше.

Гостиница «Рама»

Когда? – спрашивает портье.

Первого ноября, – говорит ему Сандип.

Когда-когда?

Первого ноября.

Мы были закрыты на ремонт.

Нет, вы работали. Это был второй день после убийства премьер-министра. В гостиницу ворвалась вооруженная толпа.

Нет, нет! Вы ошибаетесь. К нам никто не врывался. Вы путаете с соседней гостиницей. Ее да, головорезы чуть дотла не сожгли. Но в «Раме» ничего такого не было. Персонал этого бы не допустил.

Вы лживая змея. Может быть, это вы и сообщили погромщикам, что у вас поселились сикхи?

Мальчик, не смей обвинять меня в таких ужасных вещах! И убирайся отсюда! Немедленно убирайся!

Я уберусь только после того, как вы ответите на несколько вопросов. Что сделалось с вещами, которые остались в номере двенадцать?

Ни в одном из номеров вещей не оставалось.

В двенадцатом номере была урна.

Что?

Урна с прахом.

Нет, нет! Ни про какие урны ничего не знаем!

За ней мог прийти мужчина. Несколько дней спустя.

Что вы! Никакого мужчины. Никакой урны.

Где тут у вас управляющий?

Его сейчас нет. И сегодня не будет.

В таком случае позвоните ему по телефону и объясните: если мне не скажут, куда делась урна из двенадцатого номера, я расскажу всем вашим постояльцам, что вы украли прах женщины. И что по гостинице теперь бродит ее призрак.

Призрак? Нет, нет, нет. Только призраков нам не хватало!

Тогда скажите, кто пришел за урной.

Хорошо, хорошо. За ней пришел мужчина.

Что за мужчина?

Не знаю.

Сикх?

По виду индус, но я у него не уточнял.

Имя свое он назвал?

Нет.

И что, вы отдали урну непонятно кому?

О нет, я ничего не отдавал. Я бы к урне с прахом даже ни прикоснулся. Мы велели уборщику ему ее выдать.

Но тот мужчина знал про урну?

Да, да. Он же про нее спросил, значит, она была его и он про нее знал.

Этот мужчина?

По этой фотографии трудно сказать. Тот, который приходил, был без бороды и с короткими волосами.

Он говорил, что у вас останавливался? Про девочку спрашивал?

Спрашивал. Но я сказал, что никакой девочки не видел, а значит, она и не приходила.

Он не оставил адреса, телефона?

Нет.

Откуда мне знать, что вы не врете? Может, вам просто лень вспомнить?

Это она на фотографии?

Да. Та самая девочка. Если окажется, что вы что-то знаете и не говорите, она не даст вам покоя ни в этой жизни, ни во всех следующих.

Клянусь душой моей собственной дочки, больше я ничего не знаю.

Урна

Кто-то за тобой пришел, мата. Ты сейчас не одна.

Киран Шарма

В телефонной книге Дели семьдесят страниц занимают люди по фамилии Шарма и с именем, начинающимся на «К». Около сотни из них оказываются Киранами.

Начнем обзванивать, – говорит Сандип.

– Здравствуйте. Мне нужен Киран Шарма.

– Здесь таких нет.

– Но в телефонной книге…

– Это ошибка.

– Откуда там взяться ошибке?

– Понятия не имею. Но это так.

Щелк.

– Здравствуйте. Я хотел бы поговорить с Кираном Шармой.

– Вы неправильно набрали номер.

– Но…

– Никаких «но». Вы меня слышали? Номер неправильный.

Щелк.

– Здравствуйте. Вы Киран Шарма?

– Киран Шарма? Может быть. А может, и нет. Кто его спрашивает?

– Я разыскиваю Амара Сингха. Он пропал во время беспорядков.

– Каких еще беспорядков?

– Ну, беспорядков. После убийства Индиры Ганди.

– Не понимаю, о каких беспорядках вы говорите.

– Вы не знаете, как убивали сикхов, которых обвинили в ее смерти?

– Это слухи. Только слухи. Ничего подобного не было. А теперь положите трубку. И прекратите распространять глупые выдумки.

Щелк.

Да, непросто, – говорит Сандип. – Индийцы не любят

разговаривать с человеком, не видя его лица.

Зачем тогда они помещают свой номер в телефонную книгу?

Иметь телефон – это повод для гордости. Но вот разговаривать

по нему… Когда не видишь собеседника, как узнать, кто звонит?

Может, это из банка, хотят, чтобы вы вернули кредит? Или

из полиции? Или родственник, которому нужны деньги? Нет,

большинство индийцев телефон не любят. Потому что не верят

тому, чего им не видно.

Мы делаем больше двухсот звонков. Только несколько человек

уверенно называют свое имя. Имени моего отца не знает никто.

Чандигарх

Остался еще один телефонный номер – записанный на крыле бумажной бабочки.

(Просто на всякий случай, Джива, – сказал бапу. – Вдруг понадобится.)

0142–3745900

Дж. Сингх в Чандигархе.

Но бапу понимал, что к этим людям я обращусь в последнюю очередь. К родне, которая меня ждет не дождется, чтобы поскорее выдать замуж.

Ты всё, Майя? – спрашивает Сандип.

Я показываю ему бумажку с номером.

Хочешь по нему позвонить?

Нет. Они могут соврать, сказать, что он у них.

О, смотрю, ты совсем уже освоилась в Индии, Майя.

Почему ты так решил?

Ты никому не доверяешь.

Неправда, Сандип. Я доверяю тебе.

Сердце

На ходу я держу его за руку. Кладу голову ему на плечо. Здесь моя

маскировка не вызывает подозрений. Большому городу просто

нет дела до каждого маленького человека, который скрывает

преступление или ложь. Как и мы.

Я чувствую, как мне передается его сила.

Стоит мне заплакать, огорчиться, опустить руки, отчаявшись

отыскать отца, – он всегда находит способ укрепить мое сердце.

Человек стоит на голове в маленьком зеленом сквере.

Цветочный прилавок завален гирляндами жасмина. Корова

с теленком спят посреди оживленной улицы. Новорожденные

щенята копошатся под газетой. Витрина ювелирного магазина

увешана золотыми цепями.

Можно ли надеяться, что в памяти останется все это?

А не костры в поле. Не тошнотворный запах сжигаемой

плоти. Не тюрбаны, не ножницы и не обрезанные волосы. Что

я запомню улыбку этого мальчика и забуду все остальное?

Представительство высокого комиссара Канады[33]

Закрыто. Сейчас час дня, пятница. Откроется только в понедельник, в 10.00.

Надо было с него начать! Теперь надо три дня ждать!

Красивый флаг. Что это означает?

Ты про что?

Красный цветок.

Какой еще цветок?

Вон. На флаге.

Это не цветок, а лист. Кленовый.

А что, в Канаде везде растут клены?

Не везде.

Они хотя бы красные?

Только осенью.

А широкие красные полосы что значат?

Не знаю. Ничего.

На флагах, Майя, всё что-то значит.

А на этом дурацком не значит! У нас и клены не везде растут. И полосы должны быть синими, потому что у нас с двух сторон океан.

Майя, я понимаю, ты расстроилась. Ничего страшного, придем в понедельник.

Да.

А красный, по-моему, выглядит эффектно.

Сандип?

Что?

Ты ведь стараешься мне помочь?

Конечно.

И знаешь, как много это для меня значит?

Знаю.

Тогда давай больше не будем говорить про этот флаг?

Ладно. Извини. Три дня всего подождать.

Он улыбается, но я вижу, как по его лицу пробегает тень. От птицы, полетевшей над головой? Или это уныние? Еще три дня. И что дальше? Что будет потом? С нами?

По-моему, это самый красивый флаг на свете.

Сандип прав. Но мне нельзя больше смотреть на этот флаг, чтобы не расплакаться.

Вечер

После заката Дели еще беспросветнее.

Повсюду располагаются на ночь бездомные. Собаки стаями

роются в кучах гниющих отходов, на их облезлые спины

мочатся пьяные. Животные и люди воют на безлунное небо.

В дверных проемах без дверей копошатся дети. У них как будто

нет костей, и сами они слеплены из замазки.

Впереди ночь – черный сгусток отчаяния.

Так и ждешь, что ночью разверзнется уличный асфальт

и пропахший страданием город поглотит всех, кто потерялся

в нем.

Не смотри, Майя, – говорит Сандип.

Я буду смотреть.

Я вглядываюсь в мрак. И краду из него все, что получается

рассмотреть. Черные глаза. Всклокоченные волосы. Это такой

нервный тик? Когда то и дело чешут пальцем лоб?

Я умыкаю все голоса. Заливистый смех. Слово, которое

может оказаться моим именем. Я прочесываю свою память.

Выискиваю в ней частички бапу.

Номер

Нам нужно переночевать, – говорит Сандип. – Где-нибудь в безопасном месте.

Мы пересчитываем деньги. Те, что успела сунуть нам в поезде Парвати, мы потратили на телефонные звонки. В Бармере мы продали Мумаль, но очень задешево. После перехода через пустыню она выглядела совсем истощенной и буквально плакала от усталости. Или не от усталости, а потому, что мы не берем ее с собой?

На два номера не хватит. Придется снять один. Ты не против, Майя?

Одной мне все равно не уснуть.

Мы повернули обратно в сторону железнодорожного вокзала – туда, где много дешевых гостиниц, то и дело содрогающихся от проходящих поездов.

Очень дешевая гостинца

Номер для нас с младшим братом.

Братом?

Да. Моим братом.

Что-то младший братец у тебя какой-то длинный.

Вам какое дело?

И молчаливый. Не умеет говорить?

Он немой.

Почему?

Что почему?

Почему он немой?

Потому что кто-то задает слишком много вопросов!

Тридцать рупий. За номер для вас с маленьким братом.

Что? Это чистый грабеж! Пять рупий и ни пайсы больше!

Вам комнату с туалетом? Тридцать рупий. Или проваливайте и приходите позже. Тогда номер будет стоить сорок рупий.

Похоже, мать родила вас в сточной канаве.

И что из этого?

Десять рупий.

Нет. Двадцать пять. Не хочешь – не бери.

Договорились. Десять рупий. За три ночи.

Ты что, глухой? Ползи отсюда, таракан. Я с тобой только время теряю.

Десять рупий за три ночи плюс молитва за вашу душу в храме Кришны.

Еще не хватало, чтобы за меня молились насекомые.

Молиться буду не я, а брат. В нашем мире он немой, зато умеет напрямую обращаться к богам. Он попросит их за вас. У вас же наверняка что-нибудь болит. Только скажите, что? Глаза? Сердце?

Голова у меня болит от твоей болтовни!

Тридцать рупий за три ночи. Мы будем тише воды. И голова у вас пройдет.

Тридцать и молитва?

Решайте быстрее, а то вашей голове не поздоровится.

Ладно, маленькие мерзавцы. Тридцать рупий. Давайте деньги, берите ключ и топайте в номер. И чтобы я от тебя больше ни слова не слышал!

Намасте, добрый господин. Вы не пожалеете, что нас пустили.

Уже пожалел.

Номер с одной кроватью

Он спит, как ребенок, не замечая треска моторикш и грохота грузовиков под окном.

(Мы не притрагиваемся друг к другу.)

А я не смыкаю глаз от стука и трепета сердца в клетке из тонких ребер.

(Мы не притрагиваемся друг к другу.)

Он вздыхает, погруженный в сон. Я вздыхаю, охваченная

томлением. Шелестят простыни – это я, встрепенувшись,

поворачиваюсь на другой бок. Наше с ним дыхание наполняет

пространство номера с одной кроватью.

Я могу спать на полу, Майя. Это ничего. Я индиец. Я могу спать где угодно.

А я не могу. Мое тело тянет к его.

(Мы не притрагиваемся друг к другу.)

Лагерь беженцев

Ты индус? – спрашивает охранник. – Приключений на свою голову ищешь?

Нет, сэр, не ищу, – отвечает Сандип. – Как сказал поэт Сурдас, не узнав веревки, принимаешь ее за змею[34]. Я ищу дядю, отца моего брата. Вот человек, который нам нужен.

На фотографию бапу в паспорте охранник едва посмотрел.

Проходите. Но особо не надейтесь. За месяц многие разъехались. Это сначала тут тридцать тысяч человек было.

Тридцать тысяч сикхов? – Недолго же я держала данное Сандипу слово молчать при посторонних. – Которым было некуда деться?

Куда они разъехались? – перебивает меня Сандип.

Откуда мне знать? Многие, наверно, в этот ваш Пенджаб подались.

Намекаете, что и нам туда дорога? – спрашиваю я.

А вам самим разве в те края не хочется?

Сандип сердитым взглядом велит мне молчать.

Я говорю, когда мы отходим достаточно далеко от охранника:

По-моему, это и приводит к геноциду. Когда считают, что иноверцев надо или изолировать, или уничтожить. И чего это ты вдруг цитируешь Нанака?

Он был очень мудрым проповедником мира. И по рождению индусом. А теперь, Майя, постарайся, пожалуйста, успокоиться. Мы ищем твоего отца.

Лица

Тюрбан обнажает душу, говорит бапу. Он придает лицу силу и открытость. Заставляет расправить плечи и выше держать голову. Делает мужчину выше ростом, а его сердце – сердцем воина.

Но здесь все мужчины невысоки, с клочковато выстриженными головами. Пережитый ужас рассек им поджилки, согнул тело и волю.

Мы с Сандипом проходим мимо сооруженных на скорую руку хижин. Показываем отцовский паспорт, раскрытый на странице с фотографией. Из тени на свет высовываются головы, чтобы взглянуть на нее. На лицах – пустота, даже на детских. Обычно дети лучше взрослых справляются со страхом, но у этих в глазах пересохли последние капли надежды.

Люди что-то видят сквозь мою кожу. Мое сикхское сердце? Индусскую кровь? То, что я не из этой страны? Что осталась одна? Взгляды прожигают меня насквозь.

Никто в лагере не слышал об Амаре Сингхе. А вне лагеря никто не слышал о его обитателях.

Сколько мужей, отцов, братьев и сыновей остались без достойного погребения? Никто не смешал их прах с землей и водой. Не обернул тело пеленами. Не напутствовал песнопениями душу, отлетавшую в край вечной тишины. Их провожал только запах бензина – жгучее напоминание о человечности.

Его здесь нет

Рано сдаваться, Майя. Давай искать.

Его здесь нет.

Может, он в одной из палаток. Может быть, спит.

Или утонул в выгребной яме! Или достался на ужин крысам!

Может, он где-то кого-то утешает.

Нет, Сандип. Его здесь нет. Он не стал одним из здешних полутрупов. И неужели это все, что государство смогло дать этим людям? Не сумело защитить, а теперь так помогает! Где же справедливость?

Майя…

Это ад, Сандип! А не место, где находят прибежище!

Ладно, сейчас пойдем. Дай мне еще несколько минут…

Я бегу по лабиринту из лачуг. Выбегаю в ворота мимо спящего охранника. И натыкаюсь на голого садху, вымазанного с ног до головы пастой из куркумы.

Кто мы? Сновидение Бога? – вопрошает он, обращаясь к небесам. – Порождение божественной любви к сотворенной жизни? Или самый страшный из его кошмаров?

Мы – его преступление! – кричу я.

Видя сны, почему мы думаем, что живем? Почему проводим дни нашей жизни во сне?

Потому что не в силах выносить страдание!

Спроси, из чего создано наше тело. Из костей? Из плоти? Нет! Из засохшей глины людской ненависти!

Мы звери.

Ответ Сандипа

Я слышу, как он спорит с садху.

Мы созданы из любви. Любви! Ты слышишь меня, старик? Мы созданы из любви, которая к нам приходит. Из любви, которой мы занимаемся с любимыми. И даже из той любви, которую нам суждено потерять!

Ответ садху

Ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха

Ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха

Ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха

9 декабря 1984

Ветер

Подкрадывается с запада призраком.

Раздувает пыльную занавесь

шириной во весь горизонт.

Затмевает солнце, его свет и жар.

Высасывает воздух.

Его дыхание кружит вокруг меня.

Находит углы номера

шелестит белой простыней

дергает ее за угол

обнажив плечо

сонная рука

слепо тянется

нащупывая ткань

но вместо этого

отряхивает кожу

ветра.

Его имя

Проталкивается вверх по горлу.

Цепляясь.

Царапаясь.

Требуя воздуха.

Я с силой сглатываю,

чтобы освободить ему путь.

Сандип, – шепчу я.

Ветер уносит его имя прочь.

Рот мне забивает песок.

Тш-ш-ш. Ты моя.

Сандип.

Тш-ш-ш.

Пустыня хочет, чтобы я умолкла.

Тш-ш-ш.

Проглатывает мою жизнь.

Сандип!

Оранжевая вспышка

пульсирует у горизонта,

пробивает песчаную занавесь.

Сандип. Я иду.

На свет.

Вспоминание

Я просыпаюсь оттого, что он нависает надо мной. Сидит, подперев голову.

Сандип, ты здесь.

А где еще мне быть?

Ты мог уйти. Я же источник неприятностей. Так все говорят.

Красивый источник. Тебе снился плохой сон? Ты звала меня.

Я вспоминала, как все было. Как я шла к тебе. Сквозь бурю. На свет.

Напрасно ты убежала, Майя.

В пустыне?

В пустыне тоже, конечно, не стоило. Но я сейчас про лагерь беженцев. Ты подвернула ногу, лодыжка у тебя теперь в два раза толще, чем была.

И жутко болит.

Дай еще раз взгляну.

Ой!

Дурная это все-таки привычка – убегать.

Не просто же так я убегаю.

Понимаю. А в этот раз, скорее всего, был виноват садху. Он специально подставил ногу, других доводов у него не оставалось.

Зря ты все валишь на человека, которого я чуть не покалечила.

Он и без тебя был калекой.

Спасибо, утешил.

Я дал ему две рупии.

Всего?

Больше мы не можем себе позволить.

Извини, Сандип. Я же источник неприятностей.

Все в порядке, Майя. Оказаться у такого источника я только рад.

Не следует находиться вдвоем

Ты куда?

Обратно на пол.

Зачем?

Ты сама знаешь.

На кровати удобнее.

Разумеется, удобнее. Но спать я все равно буду на полу.

Я хочу, чтобы ты остался здесь. Рядом со мной.

Нет.

Почему?

Нам не следует вдвоем в этом номере находиться, не то что на одной кровати. Потому что это неправильно.

Неправильно? Если не любовь, то что тогда вообще правильно? А миру лучше бы думать о предотвращении зверств, чем о том, как ведут себя двое подростков в Дели!

То есть так это принято у девушек в Северной Америке? Посидели рядышком на кровати, а потом – раз! – и уже под одеялом?

Ничего подобного. И я сейчас о другом. Просто вокруг я вижу одну только ненависть.

Майя, ты плохо смотришь.

Ну, покажи мне что-нибудь другое.

Не могу.

Как так? У тебя же, например, были другие девушки.

Даже если были, то ты – не другая девушка, Майя. И больше давай не будем об этом.

Ты даже разговаривать ни о чем не хочешь. Почему, Сандип?

Что же ты такая упрямая?

А ты?

Хорошо, Майя! Но то, что я сейчас скажу, тебе не понравится.

Мне много что вокруг не нравится. Я привыкла.

Тогда слушай. В отличие от брата, я не собираюсь пользоваться случаем.

Ты о чем?

Может, не стоит?

Говори!

Я видел, что он при любой возможности касается тебя. Видел его расцарапанное лицо. Твои распухшие губы. А когда ты осталась в одной нижней юбке!

Что? Где это было, Сандип? Когда?

Я точно не помню! И какая разница? Главное, я видел, как ты стоишь голая, а у Акбара в руке – твое сари!

Ох.

Вот видишь? Даже ты в лице переменилась. А я так вообще с ума схожу!

Знаешь, Сандип?

Что?

Я этого не помню.

Конечно, так удобней.

Удобней? А вдруг это было на самом деле?

Немота

Сандип вышагивает у изножья кровати.

Три шага. Поворот кругом. Три шага. Кругом. Три шага. Стоп.

Он смотрит на меня. Открывает рот. Но ничего не говорит.

Я слышу биение его сердца. Оно похоже на топот антилопы. Разбитое сердце ищет спасения.

Он прав. Я была без сари. Но я не помню, что происходило потом. И перед тем тоже.

Открывается и закрывается дверь. Щелкает язычок замка. Когда-то раньше я уже слышала этот звук. Люди выходят в дверь и больше не возвращаются.

Память

Я помню, как Акбар хватает меня обеими руками и не выпускает. Я пытаюсь вырваться, но он слишком крепко держит.

Он говорит, что мне надо кое-что для него сделать. Хорошо, Майя? – говорит он прямо мне в ухо. И я его понимаю.

У меня колотится сердце, как попавшаяся в силки птица. Но я не могу отказать. Голос у него певучий. И настойчивый. Отказать я не могу.

Майя! Нет! Не надо!

Я бросаюсь навстречу тому, другому голосу, но руки держат меня за талию. Я открываю рот. Из него рвется слово, имя – и застревает в горле.

Акбар берется за конец моего сари и тянет на себя.

Сердце

Сердце отсчитывает время в пустоте.

Один. Два.

Восемь. Девять.

Семнадцать.

Щелк.

Вот, Майя, я вернулся. Прости меня.

Двадцать один.

Не знаю, что тебе сказать.

Двадцать четыре.

Прямо сам не свой.

Двадцать семь.

Нет. На самом деле, знаю. Я люблю тебя.

Тридцать один.

Я люблю тебя, Майя.

Тридцать два.

И я не уверен, видел я что-то или нет.

Тридцать шесть.

Может, вы просто мне приснились. Ты и Акбар. Но на кровать я все равно не лягу.

Сорок три.

Потому что, когда мы найдем твоего отца, а мы его обязательно найдем, я захочу посмотреть ему в глаза и увидеть, что он знает, что я до тебя не дотронулся. И, поверь, он будет знать правду. Мне нужно, чтобы твой отец меня уважал.

Пятьдесят пять.

И чтобы я сам себя уважал.

Пятьдесят девять.

И чтобы ты тоже.

Невозможно до бесконечности сдерживать дыхание. Иногда приходится делать вдох.

Иногда

Приходится. Не дотрагиваться.

Тело

Моей коже больно. Она растягивается на все пространство, разделяющее наши тела.

Нам нельзя быть так далеко друг от друга.

Мое тело уносится вслед за ним. В дебри города, где он разыскивает моего отца.

Сандип думает, что надо поискать в сикхских храмах. В храме Ракаб-Гандж у ночного рынка. В Маджну-Ка-Тила на берегах Джамны. В Бангла-Сахиб.

В святых гурдварах тебе не будут рады, Сандип.

Но я ведь принесу добрую весть. О тебе, Майя.

Ты принесешь трагедию. Напомнишь о тех, кого так и не нашли.

Нет, не трагедию, а надежду. На то, что все поправимо. Они сразу увидят это.

Они сразу увидят, что ты индус.

Уплата долга

Я спорила с ним.

Это мой отец, а не твой.

У тебя нога, как воздушный шар, Майя.

Я могу опереться на тебя.

Ты еле ходишь.

Мы пойдем медленно.

А если придется побежать? Нет, Майя, ты остаешься.

Я не для того позвала тебя с собой в Дели, чтобы сидеть в номере, пока ты разыгрываешь из себя героя!

Я не собираюсь разыгрывать героя, Майя. Я хочу уплатить долг.

Какой еще долг? Ты же ничего плохого не сделал. Человек же не виноват, что у него одна вера, а не другая.

Кто знает, может, если бы я жил в Дели, то тоже размахивал бы палкой? Угораздило бы меня родиться здесь, участвовал бы в безумии вместе со всеми?

Разве от географии и религии зависит, будет человек убивать или нет? Может, скорее, от его характера?

Но мой же характер никто не испытывал! Я не знаю, хватило бы мне смелости и благоразумия.

Скажи мне, Сандип, это из-за твоей сестры? Из-за твоих родителей? Это перед ними ты думаешь, что виноват? Но ведь не из-за тебя же Акбар стал таким!

Сандип качает головой. Непонятно, соглашается он со мной или нет.

Прошу тебя, Майя. Дай мне это сделать. Не из чувства вины, а из сочувствия.

Ладно, Сандип. Но запомни: если ты не вернешься, у меня в этой стране не останется больше никого.

O счастливых финалах

Он притягивает меня к себе. Его рука скользит снизу вверх до моего затылка. Потом спускается обратно вниз. Большой палец ныряет под край сари. Он целует меня, пока не проходит страх. Но печаль все равно остается.

Ты веришь мне, Майя?

Да.

Тогда ты должна поверить, что я вернусь.

Ты понимаешь, что эти слова я уже однажды слышала?

Все закончится хорошо. Вот увидишь.

Счастливых финалов не бывает, Сандип. Когда что-то заканчивается, это значит, что-то навсегда ушло.

Майя, я вернусь. Еще до зари.

Что предстоит

Он уходит, у него с собой паспорт бапу. В конце коридора останавливается, в последний раз смотрит на меня. Я запоминаю оба лица: черно-белое паспортное фото, растерянную улыбку Сандипа.

Как уберечь человека от того, что ему суждено?

Моя мама попыталась это сделать. Я никогда не войду в ваш храм, Амар. В эти, как ты говоришь, «врата, ведущие из тьмы невежества». Оставайся при своей вере, но не среди своих единоверцев. И тогда я выйду за тебя.

За семнадцать лет бапу ни разу не переступил порога гурдвары.

Я буду ждать тебя, – сказала я Сандипу. – Но только до утра.

Потому что мне предстоит побороться с собственной судьбой. Через восемнадцать часов я собираюсь дохромать до дверей канадского консульства. Если Сандипа со мной не будет, я упрошу отправить меня домой одну.

В пустынный простор прерий.

Что осталось

Я лежу на кровати и неглубоко дышу. Вдох. Выдох. Скрещиваю руки на плоской груди. Вдох. Выдох. От меня почти ничего не осталось.

(Поэтому Сандип сказал «нет»?)

В любом месте я могу обхватить свою руку двумя пальцами. Мой таз – как пустая миска. Его острые твердые кости выпирают под простыней, как два кулака перед дракой.

Узнает ли меня бапу?

Я лежу и жду, придавленная серым воздухом. Ночь усмиряет город. Укладывает его жителей голой кожей на мостовую. Сонных. Сломанных.

Я прислушиваюсь к его движениям. Как он удаляется по улицам Дели. Восходит по священным ступеням храмов.

(Забыла ему сказать, что в гурдвару положено входить с покрытой головой!)

Я воображаю, что отдала Сандипу свою полусикхскую кожу. Обернула его, как броней, которая защитит и спасет его.

И тут я вспоминаю, как все тогда было.

Сари

Майя, снимай.

При тебе – никогда, – хочу сказать я. Но слова застревают в горле, как кусок яблока.

Снимай сари. Майя, быстрее.

Он не кричит. Он не сердится. Но я чувствую, как его сердце бьется о мою спину.

Живее, – шепчет он. – Живее.

Я подчиняюсь. Голос Акбара звучит настойчиво. И я понимаю, что он прав. Он берется за конец сари, а я кручусь на месте, разматывая ткань, пока вся она не оказывается у него в руках.

Слушай внимательно. – Голос у него низкий. Спокойный. – Делай, что я тебе скажу. Я сейчас кину тебе Майино сари.

(Кинет мое сари?)

А ты крепко за него схватишься. Понятно?

(Нет.)

Сандип! Отвечай: тебе понятно?

И только теперь до меня доходит. Акбар обращается не ко мне.

Сандип тонет. В зыбучем песке. В панике размахивает руками.

Майя!

(Сандип, скажи, что понятно!)

Акбар разматывает свой тюрбан. Связывает его одним концом с сари.

Лови! – кричит он. – Намотай конец на руку!

(Пожалуйста, скажи, что понятно!)

Он снял с меня сари, чтобы бросить спасительную веревку брату.

10 декабря 1984

Джива!

Я открываю дверь, чтобы прекратился этот яростный стук.

По лицу Сандипа льет пот. Мокрые волосы лезут в глаза. Липнут ко лбу. Он в крови?

Он держится за левый бок. Ему тоже сломали ребро? Но он улыбается. Все белые зубы на месте.

Он отступает в сторону.

В коридоре моргает и негромко жужжит лампа дневного света.

Под ней стоит человек. Съежившийся и сутулый.

(А не высокий и статный, как мой отец.)

Волосы коротко стрижены.

(А не длинные, какие были у моего отца.)

Через всю щеку – свежий шрам. Широкий и глубокий. Палкой? Ножом?

(Кровь за кровь!)

На лице отпечатались боль и горе.

А глаза. Его глаза, утонувшие в черных кругах.

Эти глаза. Они горят.

Нет

Это мой отец? Или только его оболочка?

Сандип становится позади человека. Кладет руки ему на спину, как будто поддерживает, чтобы тот не упал. Наклоняется ему к самому уху и повторяет одно слово. Имя. Которое я почти забыла.

Джива. Джива. Это Джива, ваша дочь.

Потом он распрямляется. Такой высокий. Сандип такой высокий. Должно быть, с нашей первой встречи он подрос. Почему я этого раньше не замечала?

Это правда она, – говорит Сандип. – Ваша Джива.

Он слегка подталкивает человека в спину.

Мужчина стоит между нами, как щит.

Сандип смотрит мне в глаза.

Это Майя, – говорит его взгляд. – Девушка, которую я люблю.

Девушка, которую вы хотите у меня отнять.

Нет! – кричу я.

Сандип делает шаг назад. Его глаза продолжают говорить со мной.

А чего ты ждала, Майя?

Чего я ждала?

Чего я ждала?

Не этого.

Только не этого.

У Сандипа по щекам льются слезы. Целый поток отчаяния. Ему так больно, что вот-вот вместо слез потечет кровь.

Я ждала, что ты навсегда будешь со мной, Сандип.

ВОТ ЧЕГО Я ЖДАЛА. Вот во что верила эта глупая девчонка!

Она не знала, что ей придется выбирать.

Но мы слишком молоды, мери джан. Мы просто слишком молоды.

Моя любовь

Он отступает в глубь коридора, в бледный голубоватый свет. Он как бы становится меньше, его всё хуже видно на фоне выкрашенных зеленым стен.

Не уходи, Сандип! Прошу тебя!

Человек надвигается на меня. Заполняет собой дверной проем. Подходит почти вплотную.

Пожалуйста, подожди! – кричу я. – Подожди чуть-чуть, бапу.

Потому что мальчик, которого я люблю, исчезает. Проваливается в туннель. Пропадает из поля зрения. И от этого у меня горит кожа!

Но отец не может ждать. Грудь вздымается и опадает. Щеки мокрые от слез. Знакомые руки дрожат, тянутся ко мне.

Подожди.

Он обнимает меня. Вцепляется в меня, как утопленник.

Подожди.

Я с трудом высвобождаю руку. Протягиваю туда, где сгущается тень.

Подожди, Сандип!

Бапу берет меня обеими руками за голову и прижимает к груди, и я вижу только белизну его рубашки, вдыхаю только потный запах ужаса и избавления, ощущаю только биение двух сердец, готовых разорваться.

Мы мечтали об этом миге. О встрече, на которую оставалось все меньше надежд. Слезы отца стекают по плечам дочери. Дочь рыдает на груди у отца. Это любовь. Это настоящее. Но теперь этого мало.

Когда отец разжимает объятия, Сандипа уже нет.

Моя радость и моя печаль! Тот, кого я люблю. Тот, кого потеряла.

Пусть идет, Джива. Я наконец с тобой.

Жива

Мое лицо – в ладонях у бапу. Он поворачивает мою голову из стороны в сторону. Любуется волосами.

Бог снова нас соединил. Возблагодари Бога, дочь. Возблагодари за то, что ты жива.

Бог тут ни при чем, бапу. Это все Сандип.

Но ведь это Бог послал нам этого мальчика? Да? Возможно, ему это было предназначено.

Нет, бапу. Скорее, это он был предназначен нам.

Перемены

Мы больше не похожи на тех, какими были раньше.

Ты права, Джива. У нас теперь нет волос. – Он нервно смеется. Крепче сжимает мне руки. – И, наверно, теперь мы хуже знаем друг друга.

Это похоже на правду. Он уже не тот энергичный, порывистый мужчина, который шесть недель назад оставил меня в номере гостиницы. Теперь он разговаривает медленно и только на пенджаби, взвешивая, как бакалейщик, каждое слово.

Я и не думал снова тебя увидеть. Молился о том, чтобы вы были с матерью вместе.

Ты молился о том, чтобы меня убили?

Нет, чтобы ты не страдала. Юная девушка, которую некому защитить. Я знаю, что грозит таким девушкам в Индии.

То есть лучше пусть убьют, чем надругаются?

Я твой отец, Джива. Не будь ко мне слишком сурова.

Он рассказывает

Как бежал из гостиницы. Держался мест потемнее. Старался не попасться на глаза погромщикам с автомобильными покрышками на головах. Прятался в уличных лавках, под каким– то навесом. У реки наткнулся на таких же, как он, беглых сикхов и от них тоже сбежал – не в силах смотреть на их трусость и понимать, что они смотрят на него теми же глазами, что и он на них.

Они видели ужас друг друга. Позор обритых впопыхах бород. Обрезанных волос. Фальшивого отречения от веры. Их друг от друга тошнило.

Как эти крепкие воины умудрились так низко пасть?

Он ненавидел себя даже сильнее, чем после смерти маты. Отвращение к себе, на радость индусам, добивало сикхов.

До дома Кирана он добрался уже на рассвете. В первых солнечных лучах небо было красным и недобрым.

Киран спрятал его за бамбуковым занавесом в молельной комнате. Там он проводил дни в компании бога-слона Ганеши.

Из города Киран принес весть, что гостиницу «Рама» разгромили. Про девочку по имени Джива узнать ничего не удалось.

Амар жестоко казнил себя. Он оставил дочь на произвол судьбы. Совершил все ошибки, какие только мог совершить.

Он перестал есть. Перестал мыться. Бродил по улицам и звал: Джива!

Кирам сходил с ним в канадское консульство. В британское. Во французское. Там никто ничего не знал.

Они побывали на автобусном вокзале. На железнодорожном. В аэропорту. Слишком поздно Амар сообразил, что у него не осталось ни одного снимка дочери. Он пошел в морг. Обошел индуистские храмы. Съездил в Чандигарх, где родня умоляла его остаться. И наведался даже на Джи-Би-роуд, где с балконов зазывают клиентов малолетние проститутки.

Он звонил в Эльсинор. Разговаривал с моими учителями. С директором школы. И с Хелен тоже поговорил. Спросил, не звонила ли я. Хелен расплакалась. Рвалась прилететь в Дели. Бапу ее вежливо отговорил.

А потом он перестал искать. И принялся молиться.

Он воображал себе худшее. Что меня изнасиловали. Убили. Что где-то валяется мое обезображенное тело. Брошено гнить без погребения. Без заупокойных песнопений. Не обмытое и не обернутое пеленами.

Из всех чувств у него осталось одно – злость.

Жизнь

Умереть не так просто, бапу.

Отец встает. Молитвенно складывает ладони.

Гори Сукхмани

В пустыне мне казалось, что я хочу умереть. Но жизнь слишком сильна. И так просто от себя не отпускает.

Ик Онкар

А еще я узнала, что жизнь каждого из нас принадлежит не только ему одному. Все и всё связано воедино. Как в сетке, сплетенной из тонкой нити.

Нам джапат агинт анайкай Кинай рам Нам Ик Акхир

Я, наверно, теперь ничего уже не знаю о Боге, бапу. Но зато кое-что знаю о людях. Что от незнакомцев можно ждать добра. И жестокости тоже.

Джис Най Нам Томарров Кхаха

И знаю о силе земли. О восходах, которые всегда чудо, хотя и случаются каждый день. О птицах. О диких животных в песках пустыни. На нас на всех льется один солнечный свет. Мы все дышим одним и тем же воздухом. По-твоему, это все слишком примитивно?

Агья Кари Кини Майя

Там в поезде был один человек, бапу. Его сожгли живьем. Он кричал очень долго, я не представляла, что можно так долго кричать. То, как он страдал, научило меня, что не так-то просто отобрать у жизни волю!

Рам Нам Джап Хирдай Махайн

Ты вообще меня слышишь?

Бог не позволит

Бог не позволит убийцам уйти безнаказанно, Джива.

Он уже позволил.

Еще посмотрим. Сат Шри Акал. Победа в Божиих руках.

Шрам

Он проводит пальцем по шраму на щеке. Рука у него дрожит. Новый характерный нервный жест.

Это сделал подросток с ножом, Джива. Тогда много таких злобных парней набежало. Он размахивал ножом. Пугал меня. Придавил грудь ногой и тыкал ножом в лицо. Я спросил: Куда делось твое милосердие? Твоя человечность? Он отвечал, что мстит мне за то, что натворили мои сородичи. Я попросил кончать скорее. Хватило бы одного удара в сердце. Но он был трусом. Мальчишкой, испугавшимся собственной храбрости. Он переоценил свои силы.

Давай, парень, – говорил я, – заканчивай начатое. Пока ты тут со мной время тратишь и друзей своих дожидаешься, много сикхов успеет спастись. Или тебе того и надо? Ждешь дружков, чтобы они увидели, какой ты смелый? Как запросто убьешь невинного человека? Ты думаешь, кучей вы сильнее? Может быть. Но и трусливее тоже.

Парень смешался. У него забегали глаза. Когда я попытался освободиться, столкнуть с себя его ногу, он совсем перепугался. Стал громче и громче сзывать друзей. Как будто это у меня, а не у него был нож.

Кого ты испугался? – подзуживал я его. – Бритого сикха? Безоружного? Да ты настоящий трус.

Тут он и ударил. Но не попал, только щеку задел. А как только увидел кровь, побежал, бросив нож. Этот самый нож, Джива. Так у меня появился шрам. И новый кирпан. Не ритуальный, а настоящий нож. Если какой-то индусский парень чувствовал себя с ним сильнее, значит, он и мне придаст сил. А шрам – ничего страшного. Он показывает, кто я теперь такой. Человек-дичь. Пусть побережется тот, кто оставил свою раненую жертву в живых.

Кирпан

Не пугай меня, бапу. Убери нож.

Трудно

Итак, Джива, мальчик.

Его голос звучит холоднее. Он не говорит, а отсекает слова остро отточенным лезвием.

Что мы с тобой об этом мальчике знаем?

Что ему отвечать? Много ли значит для него единство наших сердец? Посмею ли я рассказать правду?

Я рассказываю, как мы с ним встретились. Про Парвати. Про мою немоту. Женщин в переулке. Бариндру. Мумаль. Про золотую пустыню, где мата разбудила меня. Про брата и сестру Сандипа. Про его боль и чувство вины.

А потом набираю побольше воздуха и объясняю, что все это значит.

Я узнала, что такое любовь.

Он говорит мне на это: Ты не имеешь права любить кого тебе заблагорассудится.

Почему? Ты же любил.

Доказательства

Джива, я не допущу, чтобы ты влюбилась в кочевника-пастуха, воспитанного индусами!

А я не допущу, чтобы кто-то приказывал мне, как жить!

Ты моя дочь! И обязана меня слушаться!

И не подумаю! Я доказала, что я не только дочь, что я что-то собой представляю в этом мире. А ты что доказал? Ты бросил меня одну!

Он встает и подходит к двери. Распахивает ее и с шумом закрывает, сам при этом остается в комнате.

Но теперь ты со мной.

Этот мальчик

У этого мальчика

есть чутье

и наверно он смел

но и безрассуден при этом

вошел в храм с непокрытой головой

объявил во всеуслышание

что он индус и хочет искупить вину

он так гладко

и свободно изъяснялся на хиндустани

самонадеянный

наивный

устроил настоящую сцену

кричал

умолял

звал

Амара Сингха!

снова и снова

а потом выкрикивал имена

Джива!

Лила!

рассказывал подробности

нашей жизни

в Эльсиноре!

про Хелен!

Нила Армстронга!

и наконец

я люблю девушку по имени Майя!

Мальчишка глуп. Его чуть не убили. Я остановил мужчин, которые колошматили его. Но не потому что сочувствовал ему. Ты его больше никогда не увидишь, Джива.

Хочется причинить ему боль

Сообщить то, чего не хотел бы услышать ни один отец. Пересказать наш с Сандипом спор.

(Неужели это было только вчера?)

Я ничья не собственность. Я не отцовская гордость. И не его позор.

Я понимаю, что правильнее было бы сдержаться, но я устала от молчания. Устала от лжи. Устала скрывать, что у меня на душе.

Я не выбирала ничего из того, что складывается в мою жизнь, бапу. Ни эмиграции в Канаду. Ни самоубийства маты. Ни расстрела Индиры Ганди. Ни этой ужасной резни. Даже когда я перестала говорить, это не был мой выбор. За всю жизнь я выбрала только Сандипа. Выбрала полюбить его. И никогда за этот свой выбор не буду испытывать ни вины, ни стыда.

Я смотрю на бапу. У него трясутся руки. Он нащупывает шрам на лице. Может, Сандип был прав? Может, и это уже слишком для моего отца? Вдруг для него и правда не осталось в жизни ничего доброго и чистого?

Я не стыжусь своих чувств, бапу. И хочу, чтобы ты знал: глупый мальчишка, который рисковал жизнью, чтобы тебя найти, до меня пальцем не дотронулся. Отказался от того, что я была готова ему дать!

Я чуть не плачу, но кое-как сдерживаю слезы. Разреветься сейчас значило бы проявить слабость. Бывают случаи, когда можно и поплакать, но это не такой. Трагедии не произошло. Никто не умер. Я всего-то рассказала про себя.

11—15 декабря 1984

В ожидании

Встреча с отцом стала для меня большим облегчением, но радости принесла мало. Мы рассказываем друг другу наши невеселые приключения. Воскрешаем пережитые страхи. Преобладающие в нас чувства – злость и боль. О чем ни заговорим, начинаем спорить.

Ты обещал не выдавать меня замуж!

Ничего такого я не обещал!

Мы стараемся не смотреть друг другу в глаза.

После всего, что ты повидала, я думал, ты станешь гордиться своими сикхскими корнями.

А почему ты думаешь, что я не горжусь?

Если бы гордилась, не полюбила бы индуса.

Защищаем свои новоприобретенные убеждения.

Я не повторю ошибки, которую совершил с твоей матерью.

Какой ошибки?

Индусу и сикху нельзя быть вместе. Такой союз ничего хорошего не принесет.

Ты не прав, бапу. Вам он принес хорошее. Меня.

Сандип

Мне запрещено произносить его имя. Мне запрещено одной выходить из гостиничного номера. Мне запрещено стоять у окна. Мне запрещено звонить по телефону. Но над моим воображением отец бессилен.

Он придет ко мне.

Даже если придется искать меня повсюду, где есть одинокие люди. В городах. Пустынях. Прериях. Школьных коридорах.

Он отыщет меня.

А я буду ждать. Пока его голос не назовет моего имени.

Потому что Сандип – как ветер. Ничто на свете не в силах его остановить.

Мы сикхи

Громче всего мы спорим по утрам. Когда просыпаемся отдохнувшими, готовыми к новым сражениям.

Халистан станет независимым государством, Джива. Бог видел наши страдания и обязательно придет нам на помощь.

Раньше ты говорил, что это невозможно.

Так то раньше. Сикхские воины сплотятся воедино. Поэтому самое время тебе отречься от индусской крови.

Это безумие!

Я еще не сошел с ума!

Если послушать, что ты говоришь, то сошел! Нельзя просто так взять и отказаться от своих корней. И сам ты не отказывался. Ты и в Канаде не стриг волос и носил тюрбан.

Твоя индусская кровь, Джива, – это кровь убийц. И раз я теперь у тебя единственный родитель, я буду решать, кем тебе быть!

А если я не соглашусь? Схватишься за свой длинный нож?

Не зли меня!

Можно подумать, ты уже не в ярости. Кроме моего сердца и памяти о материнской любви, что еще ты хочешь выжечь своей ненавистью?

Любого индуса, который появится рядом с тобой.

Ты это и Сандипу сказал? Поэтому он исчез и не возвращается?

Я ему сказал правду, Джива.

Ты угрожал его убить! Для тебя то, в какой религии он родился, важнее его доброты и самоотверженности!

Джива, я благодарю Бога за то, что он послал нам этого мальчика. Я признаю, что своими поступками он принес покаяние за преступления своего народа. Но при этом он остается индусом и, значит, не способен контролировать свои чувства.

То есть ни одному индусу больше нельзя доверять? Даже тем, кто во время резни с риском для жизни спасал сикхов?

Ни одному.

И даже твоему старинному другу Кираму?

Исключений быть не может.

Получается, и мне доверия нет.

Ты должна очиститься от испорченной части своей натуры, Джива. Время на это есть. Ты еще ребенок.

Я была ребенком. Когда-то в Эльсиноре. А теперь я древняя старуха. Я видела то, чего не должен видеть ни один ребенок. Я видела, как взрослые превращают землю в ад.

Ад

Я больше не могу выносить. Ожесточенную злобу отца. Пропажу Сандипа. Но что мне остается? Снова сбежать? Куда? Отказаться разговаривать, пока бапу снова не придет в чувства? Или вернуться в Канаду в обществе мечтающего о мести отца?

Таким и будет у меня будущее? Несчастное, как у моей матери? Мне тоже суждено любить семью и ненавидеть свою жизнь?

А чего ты ждала? – спрашивает взглядом Сандип.

Я ждала благожелательности. Что мы будем по гроб жизни тебе благодарны. Что восторжествует мир.

Я ждала, что буду с тобой, Сандип.

Боль

Из гурдвары бапу возвращается совсем уж сам не свой. Он хватает меня за обе руки и крепко их сжимает.

Столько страдания, Джива. И ради чего? Ради того, чтобы забыть? Сделать вид, что ничего не было? Жить дальше как ни в чем не бывало?

Рукам больно, бапу.

Гнев зовет действовать! Я не могу просто так стоять и ничего не предпринимать.

И что ты собрался делать?

Почему сикхи должны подставлять вторую щеку? Гуру Гобинд Сингх напоминает нам слова великого Саади: «Когда другие средства не дают плода, есть право обнажить свой меч».

То есть все другие средства уже не дали плода?

Бог научит нас, что делать. И тогда мы обрушим на индусов ярость их собственной Кали! Темной богини правой битвы! И да отведают они ее огненного языка!

Это глупость и бред, бапу! Месть не вернет мертвых. Месть – это голод, который невозможно утолить!

Ты забыла про стыд, Джива. Он все, что у нас осталось. А стыд – это ярость, которая не смеет действовать.

Знак

Первый я нахожу на верхней ступеньке, растоптанный в лепешку. По нему прошелся десяток ног. После них трудно понять, какого цвета был цветок.

Второй лежит в самом углу на нижней ступеньке. Уже увядающий.

Третий – снаружи у подъезда гостиницы. Свежий. Похоже, он выпал из гирлянды.

Четвертый – на подъездной дорожке. Пятый – на улице. Шестой – под прилавком продавца чая. Седьмой – на автобусной остановке. Восьмой, девятый – на улице, в переулке, потом еще десяток, разбросанных во дворе храма.

Никто больше не обращает на них внимания. Пушистые цветки бархатцев мешаются с остальным городским мусором. Но я вижу их повсюду. Словно у моих ног расстелен ярко– оранжевый цветочный ковер.

Он знает, где я. Где я хожу, где сплю, где ем, где молюсь. Ему известен каждый шаг, который я делаю без него.

Он не оставил меня! Не забыл! Каждый новый день Сандип украшает мне своими приношениями.

Сон

Сон – это хорошо. Он разделяет нас с отцом. Мы с ним уже больше не можем выносить правду друг друга.

Но даже во сне гнев не оставляет его в покое. Буря чувств искажает пересеченное шрамом лицо.

Раньше я его не боялась, несмотря на его высокий рост, громогласную речь и уверенность в себе. Но сейчас при виде скорчившегося на кровати маленького чернявого человека я дрожу от страха.

Его вера, такая тактичная в эльсинорской жизни, сделалась в десять раз сильнее, в сто раз осязаемей. На его скелет давит невероятная тяжесть долга.

Он и во сне не расстается с кинжалом. Прости меня, Боже, – шепчет он. За что? За грехи, которые ему только предстоит совершить?

Желание

Я стараюсь не уснуть.

(Он разыщет меня.)

Чтобы услышать легкий стук в дверь, о котором я молюсь.

тук-тук

Тихо, чтобы не разбудить бапу, я выскользну в коридор, прямо в объятия Сандипа. Он целует меня. Он сдержал обещание вернуться. Утром. Когда взойдет солнце.

Но против воли я засыпаю и не слышу стука в дверь моих снов.

Падение

Небо во сне безупречно черное. Луна прячется за дымкой, как робкая девушка за юбкой матери. В пространстве слышится гул. Потом его прорезают лучи света – это пилот нанизывает звезды на зеленые ленты.

Бапу сидит рядом со мной. Он все время ерзает. У него трясутся колени. Лежащий на них желтый тюрбан начинает разматываться. Я тяну за ткань, мне интересно, где у нее конец. У веры нет конца, Джива, – говорит бапу. – Она пылает в вечности.

Я смотрю в иллюминатор и вижу, что на крыле стоит моя мама. Она моет черные волосы неба. Поливает шелковые пряди жидкими звездами. Когда гребень застревает в одной из прядей, она говорит: Это пустяки. Сейчас распутаем и расчешем.

Все это на самом деле? Я не могу понять. Я хочу спросить у бапу, но сильнейший шквал не позволяет мне произнести ни звука. На месте иллюминаторов и дверей зияют дыры. Непристегнутых пассажиров засасывает холодный наружный воздух. Оглушительно ревет ветер, кричать бесполезно. Мы падаем.

Я смотрю на отца. Он придумает, как нам спастись. Но лицо у него неподвижно, как маска. И в следующее мгновение я понимаю: крушение самолета не случайно. Бапу знал, что оно произойдет.

Я кричу ему: К этому и привел нас твой гнев? К новым неповинным жертвам?

Он шевелит губами и что-то шепчет, но очень тихо. Я наклоняюсь ближе к нему, чтобы расслышать слова: Где твое милосердие? Где твоя человечность?

Самолет падает в океан, и вода в нем воспламеняется. Мы все вместе плывем сквозь пламя. Руки у нас раскалены, как расплавленный металл, но тела мерзнут. Пока у нас хватает сил, мы кричим.

Помогите! Спасите нас от этих мук!

Пробуждение

Я просыпаюсь в поту. Во рту пересохло. Не хватает воздуха. Я слишком поспешно открываю глаза, и меня ослепляет свет. Я зажмуриваюсь и снова открываю их, уже медленнее. В темноте что-то сверкает отраженным лунным светом. Форма предмета мне знакома, но мозг принимает правду не сразу.

Это лезвие. Нацеленное на мое горло.

Бапу, проснись, – шепчу я.

Лезвие поворачивается, поблескивая.

Проснись, бапу. Пожалуйста.

Он хрипит, поняв, где он и что делает. Смотрит на руку с ножом. На мое лицо. Его глаза наполняются ужасом.

Он соскакивает с кровати. Захлопывает за собой дверь туалета.

Там он бьется и бросается на стены, как будто попал в западню.

Дверь

Кто-то колотит снаружи.

Что там у вас происходит? Открывайте сейчас же!

Я поворачиваю замок. Приоткрываю дверь в коридор – совсем чуть-чуть, на узкую щелку. И стараюсь дышать ровнее.

Он пьян? – спрашивает мужчина.

Нет…

Тогда в чем дело?

Коридор полон народу. Мятые пижамы. Оплывшие со сна лица. Все пытаются заглянуть мимо меня в номер.

У нас умер родственник, – объясняю я. – Мы в трауре.

Зеваки кивают и опускают глаза. Почтительно расходятся.

Прошу прощения, – говорит первый мужчина. – Я здесь управляющий и вынужден предупредить, что, если вы что-то сломаете, вам придется возместить ущерб.

Да, сэр. Разумеется, сэр.

Если снова поднимется шум, я вернусь. У нас приличная гостиница для приличных постояльцев.

Да, сэр. Поэтому-то мы у вас и остановились.

Я закрываю дверь. Падаю на колени.

И плачу так, что заглушаю крики отца.

Добро

Бапу?

Я открываю дверь туалета. Он сидит на полу. Раковина вырвана из стены. Осколки разбитого зеркала свисают, как сосульки. Окно распахнуто. Хочется надеяться, что нож уже валяется под ним в переулке.

Бапу, я знаю, что хочет от тебя Бог.

Я тоже знаю, Джива. Он хочет, чтобы я умер, пока снова не причинил вред тому, кого люблю.

Нет, бапу, он не этого хочет. Помнишь, ты рассказывал про Бхаи Канахья? Великого сикхского целителя, который поил водой всех раненых на поле боя, своих и чужих?

Помню.

Бог хочет, чтобы ты творил добро. Чтобы, как Бхаи Канахья, облегчал людям страдание.

Слезы бапу

Все не так просто, Джива.

Почему? Что может быть проще, чем делать добро?

Прежде чем делать добро, надо заслужить прощение. Наших грехов и слабостей.

Что ты такого сделал, бапу?

Дело в том, чего я не сделал, Джива. Я не бросился защищать братьев-сикхов. Я плохо искал тебя. Своим бездействием я погубил твою мать.

Каким образом?

Я никому ничего не сказал. Поездка должна была стать сюрпризом. Лила так бы обрадовалась.

Бапу! О чем ты говоришь?

О сюрпризе, Джива! О сюрпризе для твоей матери! За два месяца до того как она повесилась, я купил три билета до Дели! И не сказал ей, что она полетит домой!

Ох, бапу.

Понимаешь, Джива? Я не облегчил страдания твоей матери, когда легко мог это сделать. Вместо этого я ждал. Ждал! И ради чего? Ради эгоистического удовольствия от ее благодарности. Из-за меня ты осталась без матери! Разве этому может быть оправдание?

Мертвые

Вот что они пытаются донести до нас:

Всё может быть прощено. Все могут быть прощены.

16 декабря 1984

Сари

Я надеваю новое сари. В большом магазине бапу сказал, что я могу выбирать любое на свой вкус. Я выбрала ярко-голубое. Шелк из Варанаси. Голубой – любимый цвет маты.

Я собираю складки на талии. Перекидываю через плечо паллу и смотрюсь в зеркало. У меня по спине ниспадает шелковый водопад.

Майя, хочешь знать, почему сари такое длинное?

Я помню. Полоса ткани без единого шва, длиной до девяти метров. Но напомни мне, мата, зачем оно такое длинное?

В него мужчина и женщина заворачиваются в первую брачную ночь. Оно укрывает их от всего мира.

Я слышу, как мама поет:

И толстушка, и худышка,

Каланча и коротышка

В сари завернется —

Принцессой обернется.

И тут вступает Хелен: Реинкарнация. Шанс попробовать снова. Правда ведь, он должен быть у всех?

Да. Правда. И даже бапу с этим согласен.

Сын Индии, что вернулся с чужбины

Мы медленно бредем к реке. Урна завернута в сари маты. Отец идет, понурив голову. Он ступает медленно, словно обдумывая каждый шаг.

Бапу измучен чувством вины и собственной злостью. Ненависть и враждебность настолько не в его характере, что стоили ему, должно быть, дороже многого другого.

По субботам в Эльсиноре я шла в мастерскую посмотреть, как работает отец. Мне вслед раздавались реплики вроде тех, к каким отец давно уже привык.

Это дочка автомеханика. Видать, на еженедельную смазку идет. А то без смазки откуда у нее такие черные и блестящие волосы?

Не обращай внимания, – говорил бапу. – Расизм не обязательно от ненависти. Часто он объясняется смущением или страхом. Это они с самими собой разобраться не могут, а не с нами.

Я научилась спокойно проходить мимо, как проходил мой отец. Кожа служила мне доспехами. Я укрывалась в собственной тени.

Иногда мне даже нравилось, как цвет кожи отгораживает меня от других. За ним никто не мог ничего во мне рассмотреть. Впрочем, никто особенно не старался. Кроме Хелен.

У тебя кожа, как полированное дерево. А глаза черные, как обсидиан. Везет тебе. На сотню миль вокруг нет никого похожего на тебя.

Забавно, что здесь в Индии я выделяюсь не меньше.

Открытка

Вчера я написала Хелен. Извела семь черновиков, пока не нашла подходящие слова. Теплые и при этом не жалостливые. Дружелюбные, но не заискивающие. Такие, чтобы в них была интрига и тайна. Чтобы дать знать, что я скучаю. Может быть, мы с ней снова станем друзьями? Я, скорее всего, никогда не забуду, что она натворила, но как-то ведь неправильно, что мы позволили парню рассорить нас.

Дорогая Хелен,

через два дня я прилечу домой. Даже раньше, чем до тебя дойдет эта открытка! На ней изображен Тадж-Махал. Не поверишь, но вживую я его не видела! Мне много чего хочется тебе рассказать. Надеюсь, тебе интересно будет послушать. Да, и еще. Я коротко постриглась. Ты меня за это не убьешь?

М. – Дж.

Прощение

Бапу наконец признался, что он сказал Сандипу, чтобы тот отступился от меня. Учти, парень. Если хоть раз увижу тебя рядом с моей дочерью, мне придется убить вас обоих.

Моему отцу много за что придется просить прощения. Сам он говорит: чтобы примириться со своей совестью, ему понадобится целая жизнь. Разве есть еще в мире грешники, такие же, как я? И как только меня земля носит?

Несмотря на то пробуждение с ножом у горла, мне хочется верить, что отец и не думал никого убивать. Но Сандип, видно, всерьез поверил его угрозе.

Я до сих пор, как наяву, вижу горе и боль в глазах Сандипа, пятящегося прочь по коридору. Он сдержал обещание – привел ко мне моего обозленного отца. Но за это нам пришлось заплатить разлукой. Пролегшее между нами расстояние заполнилось мучительным желанием.

Пропавший

Я искала его каждый раз, когда выходила с бапу из гостиницы. Шла по следу из бархатцев, растоптанных и все равно красивых.

Но ни разу его не видела. Как не видела пустынную лисицу.

Я писала Сандипу по ночам. Отрывала узкие полоски от страниц дневника. Переписывала на них стихи. Умоляла показаться мне. Врала, что у меня всё в порядке.

На улице я незаметно роняла скомканные записки. Они лежали, неразличимые среди прочего мусора. И попасться на глаза могли только тому, кто стал бы их специально искать.

Как-то раз записку подобрала маленькая девочка. Внимательно рассмотрела ее. Читать она не умела, но и так поняла, что это что-то важное. Я приложила палец к губам, и она мне улыбнулась. Она уже знала, что такое тайна.

Не знаю, нашел ли Сандип что-нибудь из написанного ему. Да это и не важно. Вселенная и та девчушка знают, что я его люблю. И этого, скорее всего, достаточно.

Последняя записка

Будь в жизни созерцателем, мой друг!

Весь мир – волшебная картина, сновиденье.

Шри Бодхаранья

На реке

Бапу держит урну на вытянутых руках. Протягивает ее к восходящему солнцу. Киран помогает снять крышку. Другой рукой поддерживает друга под локоть.

Мне интересно, с каким выражением бапу смотрит на Кирана. Не промелькнет ли в его взгляде что-то, что можно истолковать как недоверие. А то вдруг их дружба вошла в число сопутствующих потерь.

Ничего подобного. Бапу становится перед Кираном на колени. Кладет ладони на его босые ступни. В Индии так выражают самое глубокое уважение. Киран кладет руку моему отцу на макушку.

Я, по примеру бапу, тоже становлюсь на колени перед Кираном. Если бы не он, нас бы сейчас здесь не было.

Именно Киран пошел в гостиницу «Рама» и забрал урну с прахом. Больше к его приходу в номере 12 ничего не осталось. Ни обуви. Ни одежды. Чемоданов тоже не было. Про волосы он не упоминал.

Урна стояла на комоде, там, где я ее забыла.

Среди всей

ненависти

злобы

всех разрушений

избиений

поджогов

и осквернений святынь

к урне не притронулся никто.

Никто не посмел

рассыпать прах

оставленного душою тела.

Никто не захотел портить себе карму.

Прах

Отец высыпает прах в воду Джамны. Он разлетается в утренних лучах. На небе снова загораются звездочки.

Все сгорает, – нараспев произносит отец. – Глаз сгорает. Сердце сгорает. И тело сгорает, когда возвращается в землю. Ради грехов души моей, Лила, прошу твоего прощения.

Наша дочь спросила меня, достаточно ли одной любви. В сравнении с чем? С тем, когда нет вообще никакой любви? Наверно, она хотела знать, что бывает, когда любовь проходит. Я расскажу ей, что она не проходит. Что любовь ведет нас сквозь вечность.

Я опускаюсь на колени и касаюсь сари маты, лежащего у отцовских ног. И наконец понимаю: «Любить друг друга – значит любить Божество».

Воображаю

Мы стоим втроем. Амар. Киран. Я. В первых лучах зари, только-только пробившихся из-за горизонта.

Я воображаю, что Сандип тоже где-то поблизости.

Как тот человек

ниже по течению

который зажигает масляный светильник

и пускает на блюдце по реке

поминая чью-то душу.

Я помню, как мата сказала: Если повезет, Майя, этот твой ветер в один прекрасный день унесет меня прочь.

Иногда я воображаю, что все случилось иначе.

Пчела

запертая между

оконных рам

бьется в стекло.

Мата закрывает пианино

не доиграв сонату

прислушивается к дому

тихому как гробница

где слышно только пчелу

бьющуюся об стекло.

Она распахивает окно

пчела улетает

зато прилетает холодный

осенний ветер.

Она оборачивает паллу вокруг шеи.

Для тепла и ни для чего другого.

И тут она видит внизу меня. Быстрее, Майя! Быстрее! Я по тебе сегодня страшно соскучилась!

Я тоже по тебе соскучилась, мата.

Одна

После церемонии я иду вдоль берега. Я обещала бапу, что вернусь через час. И он мне поверил.

В последний раз я прислушиваюсь к гулу индийской речи. Ручейками журчит смех. Долго тянется на одной ноте молитва. Вокруг так много жизни. И слишком много смерти.

Я чувствую на лице слабое дуновение ветерка и смотрю вверх. В воздухе надо мной развевается оранжевая лента. В Индии легко бывает увидеть ветер.

Майя!

Я смотрю по сторонам.

Майя!

Из воды решительно, как рассерженный буйвол, выходит высокий мужчина.

У меня для тебя кое-что есть!

Он держит над головой сверток из грубой бумаги. И улыбается во весь рот. Уши немножко слишком оттопырены.

Он приближается ко мне. Белая рубашка липнет к груди. На шее – цветочная гирлянда, как у жениха. Это бархатцы!

Мои руки сами собой тянутся к нему.

Случай

Когда он окончательно выходит из мутных вод, я с огромным трудом сдерживаю себя, чтобы не броситься ему в объятия. Я одета по-женски, мне нельзя.

Сандип, тряхнув головой, откидывает назад волосы со лба. Радужные капельки воды летят мне на плечи. Хочется рассмеяться, но на людях приходится соблюдать приличия.

Ты весь промок, Сандип! Тебе не кажется, что сейчас холодновато для купания?

Я хотел очистить душу перед встречей с тобой, Майя.

Ты знал, что я буду одна?

Нет. Но я следил за тобой и всё ждал случая. И вот неожиданно дождался.

Бархатцы

Он снимает с себя ожерелье из оранжевых цветов и вешает мне на шею.

Это тебе. Извини, немного намокли.

О, ничего страшного.

Я все улыбаюсь и улыбаюсь.

И еще кое-что. Подарок, который ты увезешь с собой. – Он протягивает мне коричневый сверток. – Это мой дневник.

Ох, Сандип. Ты точно решил его мне отдать?

Да. Я с самого начала писал его для тебя.

Но в нем же твоя история, Сандип. Твоя жизнь.

И я вручаю ее тебе.

Я беру и ничего не могу ему сказать. На страницах дневника – история моего молчания. Моего невыносимого страха. И моей любви.

И знаешь, о чем я тебя попрошу? Не жульничай, читай с начала и в конец не заглядывай.

Я смеюсь. Хорошо посмеяться с лучшим другом. Особенно когда ты вся в слезах.

Будущее

Сегодня вечером я улетаю, Сандип.

Да? Я даже отчасти рад.

Почему?

Потому что теперь Амар точно не выдаст тебя замуж за вдовца с пятью невоспитанными детьми.

Ты прав. Это радует.

Тебе не терпится скорее вернуться домой? Сбежать из этой безумной страны?

Не терпится расстаться с тобой? Нет. Тысячу раз нет. Но остаться я не могу. А ты не можешь лететь со мной.

Сейчас нет, Майя. Но мы ведь с тобой совсем молодые. Будущее открыто перед нами. И все что угодно еще может случиться. Я могу закончить школу. И сделать этим приятное амме. А потом могу даже поступить в университет. И выучиться на врача, как Парвати. В Канаде нужны врачи?

На это уйдет целых десять лет, Сандип.

И к тому времени мы станем уже слишком старыми и страшными, чтобы жениться? Или слишком умными?

И как я буду без него жить?

Мой подарок

Я снимаю с плеч наброшенное на них мамино сари.

У меня для тебя тоже есть подарок, Сандип.

Я держусь за один конец сари, другой отдаю ему. Мы складываем кусок ткани пополам. Встречаемся взглядами, смотрим друг на друга, не моргая. Потом еще раз складываем сари вдвое. Наши пальцы соприкасаются. Расстояние между нами с каждым разом сокращается. В конце концов нас разделяет идеально ровный оранжевый квадрат.

Я отдаю сари Сандипу. Он глубоко кланяется. На шелк падают несколько слезинок.

Я знаю, нам нельзя дотрагиваться друг до друга, но протягиваю к нему руку. Ветер сдувает у меня с кожи боль и уносит ее прочь.

Ее кожа пахнет мятой, – шепчет он. – У губ – вкус лимона и прохладной реки. Ее язык округлый, как галька, у меня во рту. Нет такой жажды, которой бы она не утолила.

Я касаюсь ладонью его лба.

Вот где я буду жить, Сандип. Всегда.

И здесь тоже, – говорит он. Целует мне пальцы и не сразу отпускает их от губ.

Еще немного

Пора прощаться. Но мы замерли. Стоим, не в силах расстаться. У обоих по щекам текут слезы.

Что ты будешь делать? Завтра, послезавтра?

Надо бы, наверно, найти Акбара.

Он будет в бешенстве, когда узнает, что мы продали Мумаль.

Он вообще легко в бешенство приходит. Но он мой брат. И к тому же спас мне жизнь.

Значит, ты вспомнил.

Да. Я вспомнил, почему у него оказалось твое сари. Пожалуйста, Майя, прости меня.

Тот день нам обоим хотелось бы забыть. И мы его забыли, Сандип.

Хочешь сказать, тогда случилось что-то еще? О чем мы так и не вспомнили?

Только об одном я не хотела бы никогда забывать. Но это одно так и не произошло.

Нам обоим понятно, о чем я говорю. О том моменте в гостинице, когда он не позволил мне раздеться.

Мы целуемся у кромки берега, руки опущены вдоль тел. Не стоит привлекать лишнее внимание. Мы научились быть сдержанными и благоразумными.

17 декабря 1984

Домой

Когда самолет отрывается от земли, я смотрю на отца. Он сидит с закрытыми глазами, вытянув ноги. Ничего завернутого в бумагу у него на сей раз с собой нет.

На голове у него тюрбан. Я видела, как он в сосредоточенной задумчивости наматывает на голову этот длинный кусок синей хлопчатобумажной ткани. У меня такое ощущение, что он не снимет его всю долгую дорогу домой.

Ты будешь мне писать? – спросила я Сандипа перед тем, как мы расстались.

Если твой отец разрешит.

За это можно не беспокоиться. Вера требует от бапу искать прощения за грехи. А к тебе он, как ему кажется, был несправедлив.

Тогда я буду писать. И обещаю снова тебя разыскать, мери джан. Здесь. Там. Или где-нибудь посередине.

Я наклоняюсь и вытаскиваю из-под переднего сиденья подарок Сандипа. Развязываю бечевку, разворачиваю толстую вощеную бумагу.

Сверху на обложке приклеен маленький кусочек бумаги – старательно разглаженный, чтобы не осталось морщинок.

Написанные на нем слова почти невозможно разобрать.

Затоптаны тысячью ног не замечающих его индийцев.

Но я и так знаю, что это за слова. Потому что написала их я:

Мы не знаем, что ждет нас в жизни.

Как отличить предначертанное от случайности?

И как иметь уверенность хоть в чем-то?

М.

Последняя запись

Я ничего не могу с собой поделать. Открываю дневник Сандипа в самом конце. Перелистываю пустые страницы, пока не дохожу до последней записи.

4 декабря 1984

(записано 15 декабря)

Акбар! – кричу я ему. – Я хочу узнать еще одну вещь.

Какую?

Он натягивает вожжи. Поворачивает могучего Мохиндру так, чтобы с его спины видеть меня.

Скажи, как меня на самом деле зовут.

Видишь? Ты тоже любопытный, не только я.

Как меня зовут?

В ночь перед тем, как тебе родиться, мой маленький братец, нашей матери снился сон про восхождение Мухаммада на Седьмое небо. В честь этого великого путешествия Пророка она дала тебе имя Мирадж.

А Акбар – это твое настоящее имя?

Может, да. А может, и нет. Возможно, в один прекрасный день ты узнаешь правду. Когда твоя память восстанет из пустыни, как некогда похороненный песками город.

Но даже если это случится, Акбар, я же не собираюсь жить в пустыне.

Понятно, что не собираешься. И все равно запомни, что между тобой и мной больше сходства, чем тебе кажется.

Желание

Мирадж.

Я закрываю глаза и представлю, что он со мной. Держит мое лицо тонкими и длинными руками. Губы – нежные и темные, как цветок корицы. Из его губ в мои летят слова поэта:

Мечтаю только о возлюбленном своем,

И сердцу больше ничего не надо.

Рукой ласкаю память о его руках,

Тончайших, нежных, цвета шоколада.

Моего возлюбленного зовут Мирадж.

Мы находим друг друга в темноте. Наше желание указывает нам путь из пределов невинности. Наши языки – тоже. От робости мы неуклюжие, но чуткие. Мы сдерживаемся? Медлим?

Наверно. Но лишь для того, чтобы отдышаться. Потому что страсть наша – как море: накатывает волна за волной, пока не выбросит на пустынный берег наши нагие беззащитные души, пока не облегчит нашу боль.

Молодым советуют дождаться, пока чувства догонят в развитии тело. Но что, если это уже произошло? Что, если страсть готова освободить нас от печалей и страха?

И кроме того, если не мы – то как миру узнать, что любовь существует?

Огромное спасибо

за поддержку

Фонду искусств провинции Альберта

Канадскому совету по искусству

за силу

Рэнду

за радость

Виктории, Дэвиду, Тиган и Марку

за полезные отзывы

Шарлотте Гилл

Сью Хилл Виктору Рамраджу

Полине Редферн

за ценные советы

Надиму Пармару

за мудрость

Джону Пирсу

за увлеченность

Кейтлин Дрейк

Дженнифер Нотман

за дальновидность

Razorbill/Penguin Group (USA)

Puffin Canada/Penguin Group (Canada)

за помощь и руководство

Джиллиан Левинсон

за доверие

Джессике Ротенберг

за вдохновение

народу Индии

Примечания

1

Шутливо переиначенные слова из трагедии Кристофера Марло «Трагическая история доктора Фауста» (1589). При виде Елены Троянской Фауст восхищенно произносит: «Вот этот лик, что тысячи судов гнал в дальний путь…» (перевод Н. Н. Амосовой). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Отец (хинди).

3

Индийская пшеничная лепешка вроде тонкого лаваша.

4

Индуистский обряд, приношение даров изображению божества.

5

Индийское приветствие и прощание.

6

Сикхские храмы.

7

Сикхом, ставшим вероотступником.

8

Кружок, который индийские женщины рисуют себе на лбу.

9

Белый (хинди).

10

Дословно «испорченная» – гомосексуал или представитель «третьего пола» (хинди).

11

Я живу в Эльсиноре. Я учусь в школе (фр.).

12

Индуистская богиня мудрости, искусства и красоты.

13

Мать (хинди).

14

Отец (хинди).

15

Ярость. Любовь. Яркость (хинди).

16

Обращение к старшей сестре (хинди).

17

Острое картофельное пюре с луком, чечевичный суп, лепешка (хинди).

18

Один из возможных переводов имени «Сандип».

19

Бабушка по отцовской линии (хинди).

20

Ничего! (хинди).

21

Ядовитое тропическое растение семейства бобовых.

22

Зд.: давайте, давайте (хинди).

23

Сладкие и пряные мучные шарики, популярный в Южной Азии десерт.

24

Богиня счастья и богатства, воплощение красоты.

25

Длинная мужская набедренная повязка или запашная юбка.

26

По индуистским представлениям, орган духовного зрения, расположенный на лбу между бровей.

27

Завтрак (хинди).

28

Жареный сыр в соусе из шпината.

29

Моя душа (хинди).

30

Латинская надпись на канадском гербе.

31

Церемониальный кинжал, символ сикхизма; его предписано носить всем мужчинам-сикхам.

32

Грубое ругательство на хинди.

33

Глава дипломатического представительства одной страны Британского содружества в другой. Представительство высокого комиссара – то же самое, что посольство.

34

Сандип перепутал: это слова Гуру Нанака, а не его современника кришнаита Сурдаса.

Content

Кэти Остлер
Карма

Дневник Майи

28 октября 1984

Новенький дневник

Обращение

Милый дневник

Призрак

Северное сияние

Аврора

Мы везем мату домой

Вина

Пианино

Бетховен

У моих родителей очень романтичная история любви

Они знакомятся на свадьбе

Влюбленные

Благословенный день

Что ты пишешь?

Эльсинор

Судьба

День рождения

На одиннадцатый день

Имя

Манаса

Майя значит «сновидение»

29—30 октября 1984

Вот мы и дома

Мы прилетели

Еды еды

Рикша рикша

Чай

От меня ни на шаг!

Кто ты?

Сын Индии, что вернулся с чужбины

Подслушано на Мейн-стрит в Эльсиноре

Подслушано в эльсинорском супермаркете

Большой магазин сари

Шелк

Один размер подходит всем

Магазин сари в Виннипеге

То, что искала

Елена Эльсинорская

Мама слышит только музыку

Кто видел ветер?

Подслушано через стенку

Всему свое время

Терпение

Не пустое место

Подслушано на нашей кухне

Мата плачет день и ночь

Что такого прикольного в том, чтобы быть сикхом?

Разрыв

Обещание

Раздел 1947 года

31 октября – 1 ноября 1984

Безумие в Дели

Что случилось

Голос у него точно такой

Золотой храм

Помрачение

Кровь за кровь!

Отчаяние

Острижен

За помощью

Ошибка

Красное сари

Надо идти

Вопросы

Тш-ш-ш

Пламя

Будь наготове

Жара

Не видеть

Предательский ветер

Полиция

Тот день

Подслушано в сарае у Хелен

Дверь

Волны

Да или нет?

Западня

Урна

2—3 ноября 1984

Ночь

Парень!

Вокзал в Старом городе

Жду

Жду дальше

Полночь

Тьма

Подслушано ночью

Белые перчатки

Ночи положено кончаться

Где?

Голая малютка

Мираж

Нет!

Мужчина-дитя

Не дышать

Без гудка

Путешествие затянулось

Я задаю вопросы

Вина на мне

Дели в огне?

Мата с бапу ошибались

4 ноября 1984

Голоса

Музыка

Не местная

Вина

Записная книжка Сандипа

13 ноября 1984

Шесть главных причин завести дневник

Три главные причины завести дневник

Главная причина не заводить дневник

Чувство долга

Дорогой дневник

Да, и еще

Дополнительный бонус

Парвати

И камень запоет

Куда нам еще сирота!

Как мы узнали про Майю

Тот, кто освещает путь

Сын

Оставайся самим собой

Святилище

Ночной разговор

Во сне

14—21 ноября 1984

Вокзал

Она слушает

Чай! Чай!

Дым

Зной

Джайсалмер

Хари

Дома

Что скажут соседи?

Башня

Дневник (в представлении Парвати)

Список # 1

Список # 2

Новый премьер-министр

И снова тот сон

Ночью

Майю надо приодеть

Лабиринт

Списки с рынка Манак-чоук

Все взоры

Богиня

Подслушано в спальне

Ночь

Я вещаю про камни

Кретин кретин кретин

Потерял

Через три мучительных часа

Сумерки

Амма

22–29 ноября 1984

Она пишет

Стирка

То, что здесь пишется

Хари

Второй день

Спор

Субботний телефонный звонок

Память

Злые языки

Такой особый козел

Спящая

Слух # 1

Слух # 2

Слух # 3

Слух # 4

Слух # 5

Слух #6

Напуганные

Майя, просыпайся

30 ноября 1984

Подслушано у ворот Джайсалмера

Брат

Защитник

В пустыню

Великая неизвестность

Мул-Сагар

Наперегонки

Ни при чем

Бархан

Закат

Песок

Утро

1—2 декабря 1984

Пустыня Тар

Россказни из пустыни

Свежие следы

Мотивы

Действительно, как?

3 декабря 1984

Самая одинокая на свете

Нож

Вся правда

Это легко

Псы

Голод пустыни

Кошмарный сон

Спасенный утопленник

Один

Темнота

Горькая правда

Стыд

4 декабря 1984

Свет утра

Жду

Сестра

Огонь

Моя молитва

Буря

Палатка Майи

Дневник Дживы

5 декабря 1984

Просыпайся

Мой голос

Новая жизнь

Милое Сердце

Нашлись

Бежим

Слова

Твой голос, Майя

Хочу, чтобы ты знал

С днем рождения, Джива!

Вспоминаю

Преследование

История Сандипа

Что спрятано

Четыре часа

Сандип читает

Немота

Я слышала

Бегу

Слезы

6 декабря 1984

Другие

Парень

Молитва

Карма

Страх

Вычислены

Все успокоитесь

У меня не было возможности

Вопрос

Шепот во тьме

Где то место?

7—8 декабря 1984

Нью-Дели

Стыд

Коннот-Сёркл

План

Гостиница «Рама»

Урна

Киран Шарма

Чандигарх

Сердце

Представительство высокого комиссара Канады

Вечер

Номер

Очень дешевая гостинца

Номер с одной кроватью

Лагерь беженцев

Лица

Его здесь нет

Ответ Сандипа

Ответ садху

9 декабря 1984

Ветер

Его имя

Вспоминание

Не следует находиться вдвоем

Немота

Память

Сердце

Иногда

Тело

Уплата долга

O счастливых финалах

Что предстоит

Что осталось

Сари

10 декабря 1984

Джива!

Нет

Моя любовь

Жива

Перемены

Он рассказывает

Жизнь

Бог не позволит

Шрам

Кирпан

Трудно

Доказательства

Этот мальчик

Хочется причинить ему боль

11—15 декабря 1984

В ожидании

Сандип

Мы сикхи

Ад

Боль

Знак

Сон

Желание

Падение

Пробуждение

Дверь

Добро

Слезы бапу

Мертвые

16 декабря 1984

Сари

Сын Индии, что вернулся с чужбины

Открытка

Прощение

Пропавший

Последняя записка

На реке

Прах

Воображаю

Одна

Случай

Бархатцы

Будущее

Мой подарок

Еще немного

17 декабря 1984

Домой

Последняя запись

Желание

Огромное спасибо

Примечания