Александр Иванович Исетский

Буран

О себе

Пращуры мои — приписные демидовские крестьяне из Верхнего Тагила и заводские люди из Верх-Нейвинска. Родня моя — в Рудянке, Невьянске, Верх-Исетске. Так что я коренной уралец.

Родился в 1896 году в Сысерти. Отца не помню, так как мать вскоре разошлась с ним. С трехлетнего возраста я жил только с ней — Федосьей Петровной Поляковой, а она — в людях, то как швея, то как повариха.

С Екатеринбургом (Свердловском) и Верх-Исетским поселком связана вся моя жизнь. Здесь провел я детство, юность, ученье (в приходской школе, высшем начальном училище, Уральском горном училище). Здесь всю жизнь работал. Отсюда три раза уходил на войну: империалистическую, гражданскую, Великую Отечественную.

Был в жизни своей табельщиком и конторщиком на заводах, десятником на шахте, счетоводом и секретарем в фабричных конторах, пел хористом в опере, был политпросветработником, пока в 1930 году не перешел на журнально-издательскую работу.

Первое свое стихотворение прочел перед партизанами отряда Петрова в 1920 году. В стихотворении, помню, было много космоса и железа. Называлось оно «Млечный путь».

В 1926 году пришел в литгруппу «На смену!». Пришел со стихами. Рос вместе с жизнерадостной и талантливой молодежью. Печатался в литстраницах газет «Уральский рабочий» и «На смену!».

В 1929 году вышел первый номер уральского литературно-художественного журнала «Рост». В нем я выступил с прозой — рассказом «Тайгачи». С тех пор я остался в прозаиках.

В журналах «Рост» и «Штурм», в альманахах и сборниках и отдельной книгой опубликовал несколько рассказов, повестей, очерков на уральские темы и на темы, посвященные гражданской войне. Для театра и радио написал несколько пьес.

В годы Великой Отечественной войны написал ряд походных песен, поэму «Иван Астахов» и «Историю» своего воинского соединения.

Боевой путь по Балканам и Европе дал мне много богатых материалов. Очерки «Белград» — первые из моих военных записок 1941—1945 годов.

В Великую Отечественную войну правительство наградило меня пятью наградами — орденом Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За освобождение Белграда» и «За взятие Будапешта».

Куда бы меня ни забрасывала судьба, я всегда хранил в душе суровый облик моего Урала. С ним связана вся моя жизнь, мои темы.

30 ноября 1945 г.

А. Исетский

Рассказы

Куранты

Таежный лес не шелохнется. Тихо до жути. Не по сердцу эта тишь Миколашке и Якуньке. Идут они поодаль друг от друга. Озираются. Прислушиваются. От каждого шороха, от хруста ветки опавшей шарахаются под кусты, под колоды.

Измаялись. Глаза режет, до того силятся они усмотреть — человек впереди руки раскорячил или выворотень торчит. В ушах гул. Чудятся окрики: «Держи! Вяжи!» Блазнится топот, лай собачий. Изморились. Тело словно бы облако — легкое — подскочи и понесет ветром. Да вот назло нет этого ветра. Тишь. Жуть. Якунька занесет ногу над валежиной и замрет... А вдруг...

Вчера падь какую-то переходили — как встрещало, как взгрохал лес, как затопотало... Якунька стриганул в пиголитник, Миколашка его еле к вечеру выкликал. Вылез страшней беса. Миколашка перекреститься даже заставил. Мало ли кого в этих дебрях встретить можно.

Давно потерян счет дням, как встретились и пошли вместе Якунька и Миколашка. Ничего друг о друге, кроме имен, не знают, а идут не отставая друг от друга. Догадки строят, приглядываются друг к другу, о том о сем на отдыхах перекидываются шепотом. Как через непролазные горы пошли — оба враз догадались: «К нему, значит. Под его защиту надежную. К Акинфию Никитычу. Оба, значит, того... Барская милость везде одинака — что ни барин, то и собака».

Уверились словно бы друг в друге, а как заговорили — своих слов испугались — до того громко в ушах отдалось. Замахали друг на друга, перекрестились и дальше сторожко пошли.

Где «его» заставы? Близко или еще далече? Как распознать демидовских людей от людей приказной царевой службы?

— Сто-ой! Не беги!

Куда тут бежать. Грохнул голосище с лесины, как из облака. Оба рухнули на землю. Молитвы твердить — слова из ума вылетели. Кричать — глотки словно волки вырвали. А голосище лает над головами:

— Какие люди? С добром али со злой заветкой? Ска-азывай!

А кто он, этот дознатчик? Приказной или «его»? Как скажешь? Кабы добро злом не обернулось.

— Бродяги?

Якунька глаза зажмурил: «Земля-матушка, расступись. Поглоти чадо господне...»

— Ежели до Акинфия Никитыча, господина нашего...

Сорвало обоих с места, пали в ноги дознатчику. Вперебой заголосили, как бабы:

— Родной, пожалетель наш! К нему! К его великой милости! К Акин...

— Чего заскулили! А ну, встань-ка! Какие такие вы будете работные людишки? Покажитесь. Может, и силы-то в вас — на поческу господских пятиц. Но-о!

***

Шестую неделю доживают Якунька с Миколашкой на Ялупанове острове. Кругом болото необозримое. На острове изба большая складена — годовой прозвана. Всех людей, по разному горю бежавших с Руси к Демидову, сгоняют на Ялупанов остров — обрастать бородами и волосами. Чтоб не отметны были от других демидовских работных людишек. Особливо касается это беглых солдат и каторжан, бритых и стриженых.

Всякого разбора беглые на Ялупанове острове. Всех принимает Акинфий Никитыч: тяглых помещичьих и казенных беспаспортных крестьян, людишек, бежавших от рекрутчины, и каторжников, солдат от царевой службы и разноверцев-раскольников.

От дарованной царем Петром Никите Антуфьеву Невьянской слободы разрослись демидовские владения по Уралу во все стороны белого света на сотни верст. Ожадневший тульский кузнец разъезжал по уральским таежным горам и ставил на богатых рудных землях все новые и новые заводы. Не хватало ему работных людей местных, в кабалу к заводам приписанных по царским грамотам. А крестьян покупать было невыгодно — брали помещики денег пожилых за каждую душу в год по сто и больше рублей. При большой нужде в людях глубоко заскакивал в демидовский карман такой расход. Подобострастием и хитростью добился царев любимчик, чтобы за владениями его никакого надзора приказных людей верхотурского воеводы не было, от Уральских горных казенных заводов отгородился заставами, собрал свое войско и остался в сказочно богатой вотчине с глазу на глаз со своей совестью. Кто дознается — есть ли у Акинфия беглые и сколько их! А если и дознается...

Якунька с Миколашкой радешеньки, что наткнулись на демидовскую заставу. Сидят теперь они с другими беглыми вокруг избы на острове, плетут короба для угля и лапти. От царских ярыжек и прибыльщиков-фискалов ограждены надежной охраной. Сыты. Одна забота, чтоб бороды скорей росли, на работу стать охота.

У иных слаботельных так и прет волос, так и лезет. Ходят такие, ухмыляются, островному доглядчику каждое утро показываются.

— Ипат Лукич, однако, моя борода доспела.

— Не докучай! Сам вижу.

— Проедаться здесь, Ипат Лукич, не того... За каждый день полдня отработки — сам сказывал.

— Обрастешь, как потребно, — сам догляжу. Особого господского интересу держать тут вас на откормке нету. Плети свой урок!

Неохота расставаться Миколашке и Якуньке. Вместе бежали — вместе бы и к работе стать, а борода у Миколашки с лопату разрослась — того гляди, доглядчик выкрикнет.

— А ты свою изгадывай на солнышко. Оно волос тянет, — советовал друг Якуньке.

Жили. Бородатели, волосатели. Гадали — на какую работу поставят, сколько платы дадут. Ничего никто толком не знал.

— За семью горами, как за семью замками живем тут, — нараспев говорил беглый солдат Омелька. — Не дознаются ни твоего имени, ни откуда ты взялся. Кормют, поют...

— Благодать! — отзывались голоса на Омелькину речь. — Вот только бы на работу огненную не изгадать. Сказывают, тяжко, кожа лупится.

— На уголь бы поставили.

— Лупится! А где кожа у мужика не лупится!? — несмело заметил Якунька.

— Здеся ежели и к огню приставят, так и то рассудить надо: за волю свою человек бежал сюда.

— Бабу бы вот только с земли своей выкликать.

— Да, сказывают, баб-то здесь недохват.

Сидят на пеньках, на обрубках, разговаривают. Мелькают в руках шилья, дрань лыковая золотится. Новых лаптей — гора. Коробов наплетено свыше урока.

***

По березовой слани въехали на остров трое. Впереди заводский приказчик Афанасий Егорыч в палевом кафтане, грузный и суровый. Из-под полей серой, кожей отороченной шляпы пронзительно окинул взглядом людишек на поляне. Позади приказчика — стражники с пистолями за поясом и с плетьми в руках.

Доглядчик Ипат Лукич подбежал к стремени Афанасия Егорыча и, низко поклонившись, хотел принять повод коня, подставив плечо, — опереться приказчику, как слезать будет.

— Некогда прохлаждаться на твоей дармоедской земле, — отдернул приказчик повод от рук доглядчика. — На новый рудник работников надо.

— И то хотел к ночи восьмерых к заводу выставить.

— Которых?

Беглые земно кланялись, расступаясь перед ехавшим приказчиком. Доглядчик выдергивал из толпы доспевавших бородачей. Выдернул и Миколашку. Отобранных людей отвели за избу. Оставшихся беглых оттеснили в глубь острова.

Не слезая с лошади, приказчик обратился к бородачам:

— Слушайте да запоминайте на всю жизнь. Государь наш, Акинфий Никитыч, повелел мне привесть вас к крестному целованию и упредить — держать язык за зубами.

Иные бородачи истово перекрестились, иные осклабились: знаем, мол, сами.

— Кто вы и откуда, двуперстно или щепотью лбы свои крестите, дознаваться этого мы не станем, но крепко надо языку вашему за костяным частоколом сидеть. Ни промеж себя, ни на людях приказной царской службы, али перед татищевскими холопами себя беглыми людишками не оказывать. Кто упреждение сие переступит и в том дознан будет — не жить ему! Целуйте крест и к сей бумаге руку прикладывайте.

Ухмылки благодушные исчезли с бородатых лиц. Дело опять же кабалой обертывалось. Неприязненно тыкались губами в медное распятие в руках доглядчика и ставили свинцовыми карандашами кресты в кабальной книге.

«Быть по сей записи за хозяином своим Акинфием Никитичем во рабочих крепко, жить, где мой господин укажет, и от того участку никуда не сойти, жить на заводе вечно и никуда не сбегать»...

Набросали два короба лаптей, подняли на плечи и по сланям, через болото, пошли к заводу.

Якунька, зажав в кулак тугорослую бороденку, долго смотрел с завистью вслед Миколашке и его товарищам.

***

Донос за доносом привозили в Петербург гонцы от капитана Татищева — командира уральских горных заводов. Татищев писал в своем последнем доносе:

«Другие горнозаводчики никто принять беглых не смеют, а ему, Демидову, откуда такая вольность дана? Не знаю. Если крестьяне к Демидову сошли, то выдачи оттуда уже не бывает. А Демидовы похваляются — хотя-де сам Татищев к нам в работу придет — мы-де и его примем и деньги за работу давать будем...»

Сколь ни сильны были заступники Демидова в столице, а назначена была на его уральские заводы ревизия. И самого Акинфия, пока розыск учинен не будет, вызвали в Петербург.

Большой бедой грозил ему царский розыск.

Мог потерять Акинфий всю свою горную вотчину, все богатства, нажитые не только им, а и отцом на Урале.

Освирепев, метался он зверем в своем невьянском дворце. Все бежали с глаз его. Много стонов услышали под землей своды великой Невьянской башни, где пытками дознавался Акинфий от своих холопов и рабов, кто выдал его капитанишке, кто беглым и беспаспортным себя оказал перед татищевскими фискалами?

Бледнел Акинфий, когда ему чудилось, как после розыску будут перед самой государыней сдирать с него шитый золотом французский кафтан и вельможный белый парик, как заставят одеть снова драный кожаный фартук и прикуют на цепь к наковальне в самой плохой кузне на Туле.

Перед отъездом в Петербург вызвал приказчика Акинфий и приказал ему:

— Огнем и железом дознаться ото всех беглых, чьи они и откуда. В посады и к помещикам, чьи беглые окажутся, заслать верных... Смотри, хитрая собака, верных, чтобы опять... — стучал гневно по столу жилистым кулаком. — Откупить у помещиков всех беглых, хотя бы у нас их и не было. Понял? На запас! Да чтоб об алтыне рядились!

Притянул к себе приказчика за полу кафтана. Заглянул ему в глаза и, горячо дыша в лицо, дал последний наказ:

— Кто из беглых не откроется — сгоняй под башню и держи в куче, пока приказа моего не получишь. Перстень тебе пошлю. С зеленым самоцветом — снова ставь к работе, с красным — пусть господь бог им приют дает! Понял?

— Как... не понять, Акинфий Никитыч. Слово в слово могу...

— Крест целуй!

С теми словами вышел, сел, крестясь, в крытый возок, подал знак вершней охране, чтоб вперед скакали, и покинул Невьянскую крепость.

***

Миколашка с Якунькой свиделись в подземелье Невьянской башни. Оба, как и сотни их товарищей, не захотели открыться перед свирепым заводским приказчиком. Испробовав «вольной» работы и батогов на заводском дворе, они, как и многие, говорили об Акинфии, новом хозяине своем:

— Была господская ласка да милость, как кисельная сырость. Батожье — дерево божье — везде растет, куда наш брат идет.

В галерее под башней четвертый день пороли и жгли беглый люд, но редкий выкрикивал имя своего господина. Приказчик стоял за кованой решетчатой дверью и безучастно смотрел на дикие пытки. Омелька сказал ему перед пыткой:

— Ото всех товарищей сказываю — пыткой язык не развяжешь. Единомышленно так народ порешил. Что хочешь делай. Так ли говорю, братцы? — крикнул Омелька в темень подземелья.

Из каменных галерей, как из труб, хлынул и ударил приказчику в уши стоголосый гул:

— Не откроемся!

— Все равно где сгинуть!

— Пусть сам Акинфий к нам сойдет!

Из глубины подземелья поднялась грозным стоном песня:

«Еще что же вы, братцы, призадумались,

Призадумались, братцы, закручинились?

Что повесили свои буйны головы,

Что потупили очи ясны во сыру землю?

Еще ходим мы, братцы, не первый год,

И мы пьем-едим на Волге все готовое,

Цветное платье носим припасенное,

Еще ли лих на нас супостат-злодей,

Супостат-злодей...»

Втянув голову в плечи, приказчик взгремел связкой колючей, отошел от кованого переплета двери. Не оборачиваясь, из-за угла галереи крикнул:

— Господь бог скорей сойдет к вам, разбойники, нежели я, али сам Акинфий Никитыч! Окаянное отродье! Погибель на вас!

В отсвете ручного светца долго еще колебалась на стене, разрастаясь, огромная черная тень.

— Афанасий Егорыч! А нас-то! Нам-то отопри! — кинулись к дверям заплечные мастера и стражники.

«Отопри!» — громко повторило эхо под низкими сводами.

— Что же это такое! Афанасий Егорыч! — взревел Гаврюшка-заплечный. — С кем же ты нас оставил?

«...авил!» — откликнулось и замерло вдалеке.

Взвизгнула и захлопнулась где-то железная дверь. Два скрипучих оборота замка. Мертвая тяжелая тишина.

— Как же теперь? Братцы! — дико потряс дверь Гаврюшка и с необычным в его глазах страхом взглянул на стражников. — Ведь запер, оставил нас на смерть тут! О-о! Зверь лютой!

— А что же, сажать тебя за одну стольницу с царскими ревизорами, что ли? — отозвался из сумрака Омелька.

— Не велик был петух — перо было широко!

Миколашка утешал приунывшего Якуньку.

— Ты, братец, крепись. Отсидимся тут, пока ревизоры... Демидов свой интерес блюдет. Ему, вишь, и отпустить нас нельзя и держать на глазах опасно. А как уедут ревизоры — гляди, опять свет увидим. Народ Демидову нужон. Без нашего брата ему...

Так Якунька и забылся тяжелым сном под придушенный говор товарища.

Из дальней галереи доносилось заунывное пение раскольников. Масляный светильник у остывшего горна мигнул и, осветив напоследок искошенное ужасом лицо заплечного мастера, погас.

* * *

Мрачна и высока седьмая крепостная башня. Выше московских башен Кремля приказал ее сложить Акинфий Демидов — на похвальбу перед заезжими царскими людьми, на страх для своих работных людишек. С востока ли, с запада ли к башне подходить — видится: накренилась она на полдень и вот-вот рухнет в заводский пруд.

Слыхивал на Москве и в Петербурге Демидов, что есть в италианской земле устрашающие народ падающие башни, и нарочно велел иноземному искусному мастеру так же сложить свою плотинную башню. Клали башенные стены из подпятного кирпича весом до тридцати фунтов, а кирпич тот пробовали на крепость, бросали наземь с большой высоты. Всю кладку вязали круглым и брусковым кричным железом, с цельнолитыми чугунными косяками в дверях и окнах. Выросла надзорная плотинная башня, до половины четырехугольная, а выше восьмигранная, с тремя ярусами и островерхой крышей с двоезмеей ветреницей на длинном шпиголе и чугунной державой, утыканной золотыми острыми шипами. Вокруг самого верхнего яруса башни дни и ночи ходит подзорный капрал. Как уехал Акинфий в Петербург, выставил приказчик на башню второго подзорного, а за последние дни и сам не раз поднимался до последнего яруса и оглядывал все окрест в подзорную трубу.

— Доглядывайте неотрывно, — наказывал он дозорным, — особливо за дорогой на Екатеринбург, на Верхотурский посад. Как заметите вершного али колымагу какую со всадниками — немедля перевести куранты на громкий марш. Промедлите минутой — по земле не ходить обоим!

На десятки верст кругом видны с башни горные увалы, и дали, уходящие в опаловую дымку. Зеленое море лесов не доходит до невьянской вотчины Демидова на десяток верст — нарочно вырублен дремучий лес, чтобы видеть с башни пеших и конных людей, что идут и едут к заводу. А ночами по дорогам и тропам дозорит конная застава. Никто не минует ее строгого расспроса — куда и по какому делу путь держат. От подзорной трубы и вовсе деваться некуда на оголенной плеши увалов ни человеку, ни повозке...

...Облачко пыли вспухло у лесной опушки и кудрявой серой вязью поплыло к заводу. Завиднелся верховой. По винтовой чугунной лестнице сбежал тут же старший капрал на первый ярус, к механизму башенных часов и музыкальных курантов. Шепча молитву, перевел механизм на условленную мелодию. Дрогнули и пошли вниз, в бездонный колодец, канаты. Саженный, окованный железом вал с неисчислимым количеством стальных шпеньков закрутился, шпеньки его запобегивали по угольникам, угольники заподергивали проволоку, привязанную к языкам литых с серебром колоколов, и... далеко окрест разнесся с башни гордый иноземный марш.

Три всадника вырвались из крепостных ворот, глянули на сигнал капрала на башне и помчались во весь опор по верхотурской дороге навстречу гонцу.

Приказчик встретил гонца на дворцовом крыльце.

— Афанасий Егорыч, — поклонился до земли приехавший, сойдя с дрожавшего скакуна. — Его милость Акинфий Никитыч приказал вам кланяться и передать эту укладку малую, — подал он приказчику перевязанную цветным шнуром и припечатанную коробочку.

— Обогнали ли кого, едучи из Петербурга?

— В вятских лесах возок князя Вяземского с большой приказной свитой, — снова поклонился гонец. — На постое вызнал у свитских ездовых — едет князь до нашего завода с ревизией.

— По-омолчи, парень! — метнул на гонца гневный взгляд Афанасий Егорыч. — Без досказки знаю, за чем и кто к нам едет. — Эк его! — сурово кивнул он на упавшего коня.

— Запалился, ваша милость, — испуганно бросился гонец к павшей лошади. — Акинфий Никитыч приказал... по сто верст без дневок...

— Знаю! — прервал приказчик. — Вели уволочь, да чтоб шкуру в амбар сдали!

Прикрыв дверь своей комнаты, Афанасий Егорович торопливо сорвал печать, разрезал шнур и вскрыл укладку. На голубом атласе лежал золотой перстень с кровяным самоцветом.

* * *

Пятые сутки не давали в подземелье воды и хлеба. В кромешной тьме бродили люди, натыкаясь друг на друга. С неутолимой жаждой лизали холодные ослизлые стены.

Слабовольные доползали до кованых решетчатых дверей и, потрясая их из последних сил, кричали до хрипоты:

— Милостивец Афанасий Егорыч! Объявиться хочу! Объявиться... Афанасий Егорыч! Э-эй! Рабом до смерти буду — дай свет божий видеть!

Эхо возвращало рабскую просьбу.

В тишине слышна была временами иноземная музыка курантов, особенно если ухом приложиться к камню.

— Финти-фанты! — немецкие куранты! Слушайте, ребятки, господскую веселую музыку. Не поминайте Акинфия Никитыча на том свете лихом! — слышался насмешливый голос Омельки.

— А может, и так: понаехали там с царским розыском — нас оказывать нельзя, вот и не ходют к нам. Переждать надо, — успокаивающе говорил Миколашка в сбившейся куче народа.

— Православные! — раздался истошный крик. — Хочу покаяться перед смертью неминучей!

— Слушайте, братцы, Гаврюшка-заплечный опять кричит.

По галереям народ прислушивается к покаянным словам палача.

— Не будет нам, окаянным, исхода из этой смертной тьмы! Не будет! Ни один человек доселе не выходил из темницы этой. Верьте мне — перед смертью не покривлю душой. Сам я... Грех... грехи меня гнетут, братцы. Пытал вас...

— Слыхано ли дело — палач бабой воет!

— Обернулась правая кровь мукой лютой.

В одной из галерей нашел Якунька с товарищами капель со свода.

Жадно набросились они, давя друг друга, на мокрую, сочащуюся вонючей водой стену, вылизывая ее сухими горячими языками. В своде оказалась большая дыра.

— Лаз! Лаз нашли, братцы! — пополз по галереям придушенный шепот. — Якунька улез и не откликается!

Якунька, поднятый товарищами, в самом деле скрылся в дыре. С дробно колотящимся сердцем, с одной мыслью — смерть или воля — он медленно проталкивался вперед по крутому ослизлому склону дыры. Внизу он слышал гул голосов и лютую брань товарищей, сбежавшихся к дыре и пытавшихся в нее влезть. Якунька извивался, упирался ногами и локтями, цеплялся руками, сдирая ногти, и ему казалось, что лезет он по ослизлой каменной трубе уже полдня, а конца ей все нет и нет.

* * *

Приказчик выждал дотемна и, таясь, поднялся на первый ярус башни. На третьем ярусе на чугунных плитах четко раздавались шаги подзорных капралов. Огромный механизм часов и курантов медленно ворочался, пощелкивая зубцами шестеренных передач.

Приказчик взял с поставца масляный светильник и нагнулся над колодцем под валом. Два каната с грузом тянулись вниз и терялись во мраке. Третий канат был прикреплен к чугунному штырю в стенке колодца. Дозорные называли его запасный грузом.

Приказчик достал из кармана нож-складень и дрожащей рукой рывком подрезал канат. Когда со дна колодца донесся звук железного удара, прошептал помертвевшими губами:

— По насторожке!

Спрятал нож, поставил светильник и, широко крестясь, положил три поклона перед иконой в темном углу.

— Прости и помилуй мя грешного...

* * *

В непроглядной тьме глухо стукнуло, и тут же обрушился на Якуньку со страшной силой поток воды, выбросил его из дыры.

— Вода! — обрадованно кинулись заточенные к потоку, бившему из стены.

— Вода! Вода!

Из галерей сбегались люди, черпали ее ладонями, пили с полу лежа...

— Затопит! Затопит ведь нас, братцы! — взревел кто-то, и все замерли разом, пораженные мыслью о гибели, потом в ужасе ринулись от потока прочь. А вода била и била, неиссякаемо, затопляя подземелье...

...Вал курантов над головой оцепеневшего в холодной злой тоске Афанасия Егоровича заворочался, шпеньки на нем заперебирали угольниками, а угольники задергали проволочными передачами. С низким гудом колокол пробил полночь. И тут же в черную ночь понеслась над демидовским дворцом, над огнедышащим заводом, над сонной слободой нежная музыка...

Куранты играли менуэт.

Тайгачи

Приказ об отступлении был неожиданным. Начальник партизанского отряда Василий Шулятиков, назначенный за боевые заслуги командиром бронепоезда и забравший с собою в поезд остатки своего отчаянного отряда, злобно сковырнул с телефонады крошку присохшего хлеба и сипловатым баском бросил:

— А мы еще посмотрим, выполнять его или нет...

Обступившие его бойцы бронепоезда одобрительно загалдели. Через эту живую изгородь к Шулятикову продрался его несменяемый помощник, партизан Никита Кляпа. Большую, нескладную голову его украшала бобровая папаха, или, как ее называли в отряде, «награда». Папаха действительно была наградой Кляпе от самого командарма-2 за рискованный проход сквозь Японский фронт с боевым донесением. Удало сдвинув «награду» на затылок и подмигнув партизанам, Никша решительно заявил:

— Я за всех наших ребят скажу тебе, Васька, хватит отступать. Будет.

Широкой, как лопух, ладонью он обозначил в воздухе перед глазами Шулятикова грань и, постучав кулаком по бронированной стене платформы, закончил: — Этого японская пушка не возьмет...

— Точно, товарищ Шулятиков, надо еще посмотреть насчет отходу, а то что же: восемнадцатерых за этот город потеряли, а теперь — на... отступай. Да я скажу так: если брать, так брать все. Если регулярные боятся — мы одни. Верно? — обратился говоривший к отряду.

Отряд ответил криками. В разноголосом гуле слышались угрозы, жажда отдохнуть около женок и, если на то пошло, решимость бить японцев, пока они не уберутся на свои острова.

— Читай, Шулятиков, дальше, — неожиданно раздался спокойный голос военкома поезда Корзухина.

В общем возбуждении ни отряд, ни сам Шулятиков не заметили прихода военкома и были удивлены не столько его появлением, сколько спокойным тоном его слов.

Отряд стих, а Шулятиков, словно очнувшись от преступного сна на посту, забегал глазами вокруг себя и остановил колкий взгляд на военкоме.

— А, политический контроль! Дальше читать нечего, так знаем, что там написано: бронепоезду прикрывать отступление, взорвать мост... В конце подпись командарма. На, сам читай, — ткнул он в руки Корзухину телефонаду и с затейливым вывертом брани вышел из круга.

Корзухин, поправив оттянутый наганом пояс, уставился в приказ.

— Читай вслух, — предложил Кляпа. — Слушай, ребята, приказ.

— Вот что, Никша, — обернулся Корзухин, — парень ты боевой и грамотный, а порешь горячку. Ты думаешь, бронепоезд уж такая крепость, что и не взять его японцам.

— Мы думать не умеем, — пускай в штабах думают, — отрезал Кляпа, пряча руки в карманах широких шаровар.

— Не умеешь, так учись. Ведь, по сути говоря, значение бронепоезда не столько в стрелках, сколько в его артиллерийском и пулеметном огне.

— Ты что же хочешь сказать, дорогой военком? — оскалил частокол зубов Степан Решето. — Ежели намекаешь, что артиллеристы и пулеметчики не партизаны, то это напрасно. Давай посади — увидишь, как они крыть умеют. Ребята, военком сумневается, что мы, кроме как из пулемета, не из чего другого стрелять не умеем.

Круг вновь загудел и заволновался. Корзухин знал нутро тайгачей. Только Шулятиков мог изменить настроение отряда. С ним он и решил переговорить.

Выйдя из круга, Корзухин встретил наводчика Костюкова и машиниста поезда Хребтова и вместе с ними пошел к хвосту поезда. Сзади, заняв середину круга, Кляпа кричал насмешливо:

— Большевистская партия пошла Ваську уговаривать, но только не знают они Васьки. Он без нас все едино не решит. Не-ет...

Степка Решето, неистово ругаясь, песенно выкрикивал:

Побьем — попьем,

Отступать — сдыхать.

Ваську Шулятикова военком и его товарищи нашли под насыпью в кустах. Он недружелюбно взглянул на подошедших, — до их прихода он думал о приказе. Сделав десяток выкладок и расчетов, Васька остановился на следующем плане. Отряд Дубача в двести человек на левый фланг к лесу, четыреста красильниковцев на правый к Амуру, в центре бронепоезд, а в городе оставить Щелкунца, он на конях везде успеет. Ночью Васька скатится под уклон к разъезду, половину отряда высадит и сыпнет на калмыковскую кучу с тылу, кроя артиллерийским огнем по левому японскому флангу. Победа казалась Ваське неотвратимой, а это значило, что город не будет отдан, по крайней мере, дня на два, а там подтянутся регулярные части, укрепятся и... Тут Васька даже зажмурился, предвкушая похвалу в приказе и уж, конечно, не бобровую папаху, а по меньшей мере золотое оружие и славу по всему фронту.

Васька наяву и во сне чувствовал себя большевиком.

Знал, за какую идею идет, но в партию не вступал, считая, что это простая формальность, которую он выполнит когда-нибудь, на мирном положении. Была и еще одна причина и, пожалуй, самая главная — боялся Васька партийной дисциплины, считая, что она свяжет его по рукам.

«На фронте нужна стратегия, а в тылу пусть орудует партия, организует, агитирует, вербует...» За этими мыслями военком и застал его. Появление Корзухина напомнило Ваське нерешенный и забытый им вопрос: «Как быть с политическим контролем? Он обязательно помешает. Вообще военком полезная личность: беседы там разные, обмундирование исхлопотать, надавить на тыловые учреждения, а в обстановке боя...» Поймав на себе взгляд комиссара, Шулятиков неторопливо поднялся с земли и кинул на ходу:

— Я, товарищ Корзухин, сейчас.

Он ловко забрался на откос и юркнул под товарный состав, думая, что Кляпу и Решето надо послать в отряды Красильникова, Дубача и Щелкунца немедля, а то будет поздно.

Кроме военкома, на бронепоезде было еще двое коммунистов — Костюков и Хребтов.

Пока Васьки не было, военком обсудил с ними положение на поезде. Тройка пришла к выводу, что о намерении Васьки надо на всякий случай сообщить в штаб фронта.

Васька вернулся веселым и, попыхивая сигаретой, примиряюще выбасил:

— Ладно, Корзухин. Знаю, ты насчет приказа. Выполним. А ты бы вот что... — и, подмигнув Хребтову, он изложил Корзухину просьбу о спирте для отряда. — Все равно выльют, как отступать зачнем, а нам это дороже роты подкрепления.

— Можно будет, но только затею свою ты, Васька, брось. «Красноярец» нам еще пригодится. И, кроме того...

Шулятиков прервал:

— Знаю... опять о дисциплине и штабе. Не беспокойся: все будет, как по уставу. Да ты иди-ка к поезду, я их уговорил, а что касается меня — прости. Веришь — обида: давно ли из тайги и опять... — Шулятиков не договорил и, скрежетнув зубами, шагнул на насыпь.

Корзухин, обескураженный поспешным согласием Шулятикова выполнить приказ, не успел высказать ему своих соображений о последствиях, которые угрожают всему фронту, если бронепоезд останется. Он почему-то не верил в искренность обещания Шулятикова и предупредил об этом Костюкова и Хребтова.

— А как поступить, товарищ Корзухин, — спросил Костюков, — если эти удалые ребята все же не подчинятся приказу?

Медленно шагая между вагонами, Корзухин думал, что ему делать, если Шулятиков все-таки решится обмануть его. Остаться на поезде означало разделить не очень радостную участь. Уйти с поезда — еще хуже, это значило потерять его.

— Я так думаю, — прервал молчание Хребтов, — с поезда нам уйти никак нельзя.

— Да, да, — согласился -военком, — бросить поезд это будет дезертирство. Сменить Шулятикова? В настоящих условиях это невозможно. На всякий случай я все же съезжу к военкому броневого дивизиона, а вы тут понюхайте, поговорите, может, что и узнаете.

И он скрылся под вагоном.

Вечерняя заря медленно, словно нехотя, угасала. С притушенными огнями станция могла бы показаться мирно уснувшей, если бы не шаркающие звуки в проходах между вагонами. Тяжело волоча ноги, проходили цепи отступающих бойцов.

Комендант станции с двумя спутниками торопливо, почти бегом, обходил составы, проверяя, не остались ли вагоны с грузом. Иногда полоска света от его фонаря падала на проходивших бойцов, и тогда можно было видеть угрюмые, упорно-сосредоточенные лица.

Скоро снялся и медленно поплыл к зеленому огоньку семафора состав порожняка. Следом за ним, волоча непомерно длинную тесьму вагонов, пошел другой. К двенадцати часам покинул станцию последний состав, линии путей оголились, и только напротив станции чернело длинное тело бронированного «Красноярца». Паровоз густо чадил и изредка выталкивал клубы пара. Они медленно обволакивали холодное чудовище и таяли.

По обе стороны поезда незримо ходили в сумерках часовые, и казалось, что «Красноярец» безлюден, потерял силу движения и в бессильной чугунной ярости грозит кому-то остывшими стволами из мертвых бойниц.

В час ночи «Красноярец» тяжело вздохнул, выпихнул клубы дыма и искр, дрогнул и подался в сторону ушедших эшелонов, но вдруг неожиданно дернулся назад, и из-под щита, прикрывавшего вход на паровоз, на перрон станции выпал человек.

Поезд скоро сгинул в темноте, а человек медленно поднялся на руках и, обессиленный этим напряжением, снова упал, зло ругаясь: «Тайгачи проклятые...»

Отряд Красильникова отошел в Засушливый лог на час позже срока. Вызванный в штаб Красильников объяснил опоздание тем, что ему пришлось уговаривать свой отряд отбросить безумную затею Шулятикова. О своем решении он послал известить Шулятикова, но посланный не вернулся, и он, Красильников, не знает, где «Красноярец» и отряд Дубача.

Со стороны Красной Речки, вспыхнула канонада и вскоре смолкла. На взмыленных конях прискакали щелкунцы. Подобранный на станции и привезенный ими Хребтов сообщил, что «Красноярец» ушел в сторону японцев, а его, когда он попытался пустить поезд в сторону своих, чем-то оглушили и выбросили на полотно дороги.

Отряд Щелкунца был обезоружен и отправлен в тыл. Красильникова арестовали и оставили при штабе.

В пять часов утра за рекой загромыхала японская батарея.

Выждав до шести, командование приказало взорвать обе фермы железнодорожного моста. Вместе с фермами была взорвана и надежда на возвращение «Красноярца».

На второй день с берега был доставлен в штаб совершенно голый человек, переплывший ночью реку и вышедший на сторожевой пост. Он назвал себя Семеном Никулиным, партизаном из отряда Дубача. Штабной писарь дал ему пару белья. Партизан натянул на густоволосатые ноги несоразмерно узкие бязевые подштанники, влез черной вихрастой головой и широкими плечами в не менее узкую рубаху и, виновато взглянув на писаря, попросил хлеба.

Несколько человек с любопытством наблюдали, как он рвал хлеб, глотая его непрожеванным. По мере уменьшения буханки, глаза партизана наполнялись светом и благодарностью.

Пришел адъютант и приказал отвести Никулина в вагон начальника штаба.

— Так дубачевец, значит, будешь? — строго спросил начштаба. — А как Дубача зовут и каков он на физиономию будет?

— Физиономией, аль рожей, наш начальник на пенек обомшелый смахивает, до того зарос и до того щадривый. А звать его Константином. Да ты что, товарищ, — спохватился Никулин, — не веришь, что я партизан? А это что? — задрав рубаху, повернул он спину к Лебедеву. По спине, наискось, от лопатки до пояса, тянулся заросший рваный шрам.

— Одинова только и ударил, гад, а смотри сколь знатко, — успокоенно добавил он, опуская рубаху. — Вот тебе и весь мой документ партизанский.

— А где Дубач с отрядом?

— Конец Дубачу... — голос партизана прозвучал глухо, как далекий взрыв.

— Как это конец?

— Искрошили нас. Я еле спасся — на лесину залез, а то бы и меня...

— А где «Красноярец»? Что с шулятиковцами?

— Если не пришли, так тоже искрошены.

Положение с отрядом Дубача, «Красноярцем» и его командой для начальника штаба стало ясным. Лебедев позвонил в политотдел и сообщил, что надежды на возвращение Шулятикова, Корзухина и Дубача нет.

Как будто невиданных размеров танк проложил себе дорогу сквозь Заячий бор. Широкая полоса бурелома, или, как ее звали охотники, «Лешачья тропа», чадила гнилостью и нездоровой теплотой. Зимой и летом здесь стоял неугомонный стук дятлов и гомон мелкой пичуги, а над тропой кружили в небе десятки стремительных ястребов.

Васька Шулятиков, примостившись на корне вывороченной сосны, следил, как один из них, все суживая кольцо своего полета, вдруг неожиданно ринулся в бурелом. Закружились перья в воздухе. Одно перышко колыхалось перед глазами Шулятикова. Он протянул руку, но ветерок схватил с ладони и унес его.

— Вася, — прервал раздумье Шулятикова шепот из ямы.

Он взглянул вниз. Огромный выворотень, на котором сидел Васька, крепко держался за землю могучими корнями, зажав в крючковатых пальцах горсти глины.

Скрываясь от преследования японцев, Шулятиков и его товарищи нашли в этой земляной яме на Лешачьей тропе надежный приют.

Корзухин и Степка Решето, обессиленные более других тревогами и смертельной опасностью пережитых ночей, свернувшись в клубок на дне ямы, крепко спали.

Кляпа и Костюков о чем-то шептались. Шулятиков, спустившись в яму на зов Никши, присел на корточки и стал заправлять сухой мох в мятый лист бумаги.

— К своим идти не годится, — убежденно шептал Кляпа Костюкову. — Худо нам будет...

— Так что же ты от японцев бежишь? Иди к ним, — глядя мимо Кляпы, зло ответил Костюков.

— К японцам? Нет... жить хочется.

— Вася, — обернулся Никша к Шулятикову, махавшему шапкой, чтобы рассеять дым от завертки. — А ты как думаешь?..

Разморенный солнцем, Степка Решето заливисто храпел. Васька пнул его в бок ногой. От толчка Степка проснулся, выхватил из-за пояса наган и очумело водил глазами.

— Чего форсунку пустил? Тут тебе не барак, — сказал ему Васька.

Проснулся Корзухин и с тревогой во взгляде прислушался к шорохам тропы.

— Идут?

— Не-ет. Решето храп пустил.

— Военком, — припал к уху Корзухина Кляпа, — куда ночью пойдем?

За три дня скитаний по трущобам он проникся к военкому смешанным чувством уважения и страха. Военком видит дальше его, Кляпы и Шулятикова.

— Надо к своим пробираться. Три дня без еды. Отощали рысям на радость.

— К своим боязно, — сжался Никша.

Корзухин и Шулятиков за дни пути не обмолвились ни единым словом. Шулятиков даже старался не смотреть на военкома. Но его близость все время направляла мысли Василия к лежавшему под откосом «Красноярцу». Сознавая всю ложь своих оправданий, что разгром произошел из-за красильниковцев, он все же не мог твердо принять на себя всю вину за гибель отряда и бронепоезда. Ему хотелось, чтобы Корзухин сказал что-нибудь колкое и обидное, но тот молчал, и это парализовало сопротивление Шулятикова чьим-то чужим, как ему казалось, мыслям о необходимости признать свою ошибку. Когда Кляпа сказал о боязни, Васька насторожился.

— Тебе и Решету нечего бояться, — ответил Никше военком. — Вот Шулятикову... — он не досказал.

Участь Шулятикова была предрешена им самим, когда он дал контрпар бронепоезду. Корзухин знал это, но перед ним встал другой Шулятиков, выигравший бой со своим отрядом, бой около Ельничных хуторов. Сказочная смелость шулятиковцев и их начальника смяла тысячный японский отряд так же неожиданно, как натиск бури проложил себе в Заячьем тысячелетнем бору страшную Лешачью тропу. В этом бою Шулятиков потерял большую и лучшую часть своего полутысячного отряда. Образ героя этой невероятной победы не мог померкнуть в глазах Корзухина, когда он взглянул на сгорбившегося, придавленного своими безрадостными думами Василия Шулятикова.

— Шулятиков, тебе действительно опасно являться в штаб нашего фронта, — с какой-то внутренней теплотой сказал Корзухин. — Лучше тебе остаться здесь.

— Остаться? — одновременно спросили Костюков и Шулятиков. Костюков не мог понять, как можно отпустить Шулятикова. Он не был арестован, но это подразумевалось само собой. Васька же был ошеломлен словами Корзухина. В молчании он свыкся с мыслью, что военком никогда не будет его защищать, и к прежнему его взгляду на Корзухина, как на политический контроль, присоединилось за дни скитаний новое убеждение в неотвратимой ненависти военкома к нему. Дружеские слова опрокидывали эту убежденность Шулятикова.

— Куда же мне деваться, по-твоему? — растерянно спросил он.

— Прежде чем явиться в штаб, тебе надо искупить свою вину: набрать снова отряд.

Радостная и дружелюбная улыбка потекла по скуластому и некрасивому лицу Шулятикова.

Степка и Никша, раскрыв рты от удивления перед неожиданной мыслью военкома, кинулись к Шулятикову.

— Васька, давай...

— Ей-богу, Васька, отряд соберем...

— Ш-шить вы, — преодолевая желание грубо и мерзко выругаться, прошипел Шулятиков.

Мысль военкома всколыхнула его, но чем больше думал он об организации нового отряда, тем все мрачнее и морщинистее становилось его лицо. Напрасно Кляпа и Решето горячо нашептывали ему планы организации отряда, их страстность не захватывала партизанского командира, понявшего всю безысходность положения. Он знал, амурское и уссурийское крестьянство больше не доверит ему жизни своих сынов.

— Нет, товарищ Корзухин, — подняв бледное лицо, ни на кого не глядя, сказал Шулятиков. — Путь к искуплению вины потерян. Спасибо за доброту: я ждал твоей ненависти и тоже... ошибся.

— Нет, не ошибся, Шулятиков, — вспыхнув, ответил Корзухин. — Я ненавижу анархиста Ваську, и, если он придет в наш штаб, я буду вместе с большинством.

Степка Решето, катавший барабан нагана на ладони, стиснул зубы до окаменелости мускулов на лице. Следя сощуренными глазами за каждым движением губ военкома, он при последних его словах вдруг вскинул наган в упор и щелкнул курком.

Взбешенный спокойствием военкома, бросил наган.

— Эх, счастлив, стерва!

Костюков, наблюдавший за Решетом, с издевкой сказал:

— Беги к японцам, дайте, мол, патронов взаймы, военкома убить хочу.

Корзухин, повернувшись к Шулятикову, продолжал:

— ...но... но если этот Васька не явится в штаб, я и Костюков умолчим о том, что он остался жив. — Он тронул колено Костюкова и спросил: — Так, Костюков?

Наводчик не ответил.

Шулятиков понял, что Корзухин дает ему новую возможность жить. Но как он будет жить? Скрываясь от врага и презирая самого себя? Один? Без отряда?

«Нет, — думал Шулятиков, — я так жить не могу. Пусть лучше Корзухин и его товарищи ненавидят меня, но без отряда мне могила. Лучше в штаб, а там...»

Тонкие, как паутина, облака, пропитанные розовыми лучами заходящего солнца, медленно плыли на запад.

— В ночь надо пробраться Лешачьей тропой к пескам... — Это деловое соображение Шулятиков высказал твердо и спокойно, как будто перед этим не было никакой внутренней борьбы.

— А зря ты, Вася, идешь, — тяжело вздохнул Кляпа.

— Куда ни кинь, все клин, Никша, — горько улыбнувшись, ответил Шулятиков.

Жидкие тени густели. Затих над Лешачьей тропой птичий гомон, и гнилостная сырость поднялась над полосой бурелома зыбкой полосой тумана.

Ночью, когда беглецы переплывали реку, белую голову Степана Решето догнала японская надрезанная пуля. Корзухина намертво схватили цепкие пальцы судорог.

Шулятикова, Костюкова и Кляпу утром доставили в штаб. Около вагона начальника штаба, куда ввели трех с «Красноярца», собралась толпа красноармейцев. О гибели бронепоезда было широко известно по фронту, бойцы гадали, выберутся Дубач и Шулятиков или нет.

— Ну, вот сам и Шулятиков, а говорили сгибнет. Такие зря не пропадут.

— А что толку, что он вернулся.

— Действительно, что толку. Бронепоезд посадил, сам — на тебе! — вылупился. Где отряд оставил?

— На штыки бросил и конец. Лучше скажи, что ему за такое дело будет?

— Расстреляют и все.

— Но... но... расстреляют! Таких, как Васька Шулятиков, мало. Такие раз в году родятся. У него заслуг больше, чем промахов. Расстрелять... Не-ет!..

— Так, по-твоему, выходит, таких награждать, что ли, надо? Ты посчитай, сколь урону он сделал. За такое дело все заслуги черту на пуговки отдать надо, а Ваську...

— Что Ваську? — прервал разгорячившегося красноармейца хриплый бас с тамбура вагона.

Толпа оглянулась. В дверях на площадке стоял Шулятиков. Он прищурил правый глаз и смотрел на солнце.

— Расстрелять, значит, меня?.. Ладно. Да так, видно, и будет. Вины такой не прощают...

Дверь из вагона открылась, и часовой позвал Шулятикова. Он открыл правый глаз и, вскинув голову, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Ну, начинается. — И шагнул в вагон.

Через неделю фронтовой суд объявил приговор: Василия Шулятикова за неподчинение приказу командования и дезорганизацию партизанских отрядов расстрелять. Никифора Кляпина отправить на передовую линию фронта рядовым красноармейцем, Костюкова суд оправдал. Шулятиков предвидел такой приговор и примирился с неотвратимостью смерти. Ему только до боли было жаль, что свою боевую жизнь кончает он так позорно. Расставаясь после суда с Никшей, своим боевым помощником и другом, Шулятиков вспомнил о жене:

— Никша, — положив руку на плечо друга, сказал он, — найди когда-нибудь жену и расскажи ей все, как было. Пусть не горюет... — Рука его бессильно скатилась с плеча Кляпы и хлестнулась о кожаные шаровары. — Ну, Никша, прощай. Ты из-за меня не будешь даже партизанским командиром, но не жалей — ты все-таки умрешь лучше меня. Прощай, — и сжав до боли руку Кляпы, Шулятиков притянул его к себе и поцеловал. Повернулся к конвою.

— Ведите.

Кляпа не сказал Шулятикову ни слова. Глядя на широкую спину уходившего друга, все еще чуя боль в руке от его пожатия, думал: «Худая смерть для партизана, паскудная. Я бы так умирать не согласился.. Не согласился? — Кляпа горько улыбнулся. — Будто меня спрашивать стали бы!»

Из задумчивости вывел его Костюков, тоже смотревший вслед неустрашимому партизанскому командиру.

— Если б Шулятиков был рабочим, он не совершил бы этого преступления.

Кляпа резко повернулся к Костюкову и сказал зло:

— Много ты понимаешь! Васька был партизанским большевиком...

Назначили Никифора Кляпу во второй батальон первого советского полка. Батальон только что вернулся с фронта на короткий срок и расположился в станционных бараках.

Получив обмундирование и поставив к стене принесенную отделенным командиром винтовку, Никша, разбитый переживаниями дня, едва дождался отбоя. А в два часа ночи отделение подняли. Шагая в первой шеренге, Никша недовольно думал: «В регулярных хуже. Стоим в тылу, а подняли в этакую рань».

Остановились у какого-то длинного и низкого белого здания без окон. «Наверное, склад», — соображал Кляпа.

— Первая шеренга, три шага вперед! Арш! — услышал он команду и вместе с товарищами продвинулся вперед. Не заметил, как из подвальных дверей вышли трое и стали позади, между шеренгами.

Чавкая сапогами по грязи, отделение прошло станционный поселок, редкий лесок, широкую поляну...

В конце поляны поднимался невысокий холм, за ним дымилась туманом река. Отделение встало.

«Вот тоже, гоняют», — досадливо подумал Кляпа и, оглянувшись, обмер.

— Васька! — вскрикнул он, холодея.

От знакомого голоса Шулятиков вздрогнул, и взгляд его встретился с обезумевшим взглядом Никши.

— Как же ты, Никша, попал на... такое дело?.. — недоумевающе спросил он.

— Кляпа, в строй, — услышал где-то далеко Никша и в тот же миг почувствовал на плече чью-то тяжелую руку.

— А ну, пусти, — рванулся он.

— Никша, — услышал Кляпа надтреснутый басок Шулятикова. — Иди в строй, ведь мы с тобой еще вчера простились.

— Васька... Как же я... стрелять в тебя... буду?! — схватил друга за руку Кляпа.

— По команде, Никша, — насмешливо и зло ответил Шулятиков.

Никша ссутулился, молча встал в строй. Раздалась команда, четко простучали мимо шаги, и Никша увидел вдруг на вершине холма, в багровеющем восходе, Шулятикова.

— Никша, возьми кольцо, на память жене отдашь...

Неуверенной, качающейся походкой подошел к Шулятикову. Принимая кольцо, прошептал, обрадованный своей хитростью:

— Я, Вася, стрелять не буду...

Медленной тяжелой поступью вернулся в строй.

Подняв по команде винтовку, Никша старался поймать на мушку своего друга, чтоб сосредоточенней и лучше рассмотреть его в последний раз. Неожиданный грохот залпа рванул его руку. Опоздавший выстрел прозвучал одиноко и жалко.

Толчок в плечо пробудил Никшу.

— Васька!.. а!.. — зверино крикнул Кляпа и рухнул на траву.

Русская партия

Вовка сидел у чердачного окна и наблюдал, как по улицам поселка рыскала гитлеровская солдатня. На дороге стояли темно-зеленые транспортеры и грузовики, накрытые пестрыми маскировочными брезентами. Захватчики тащили из дворов к машинам трепыхавшихся кур и гусей, визжащих поросят, посудины с маслом и яйцами, узлы одежды. Порой во дворах раздавался плач или надрывный крик, после чего сухо хлопало несколько выстрелов.

Гитлеровцы весело переговаривались, хохотали, горланили песни. Простояв в поселке около получаса, транспортеры и машины умчались на восток, откуда глухо слышалась канонада.

Боя за Кондратовку не было. Новый оборонительный рубеж был подготовлен в восьми километрах от поселка на берегу речки Ужовки, и советские войска отошли ночью.

До отхода войск Вовка уходил на Ужовку вместе с поселковыми комсомольцами. По указаниям саперов они рыли окопы, ходы сообщения, ставили дзоты. В новом, только что отстроенном дзоте и приняли Вовку в комсомол. Тогда же и решил Вовка уйти в партизаны.

Но дня за два до прихода немцев секретарь организации Ефим Щепет сказал ему:

— Комитет получил указание... Часть ребят уйдет в партизанский отряд, часть останется в поселке. Некоторым разрешено эвакуироваться, если...

Вовке почему-то показалось, что к «некоторым» Ефим относит и его.

— Я в тыл не поеду! — не дал и договорить он Ефиму.

Щепет улыбнулся.

— Не торопись решать. Ты член организации и должен подчиняться дисциплине. Да мы и не предлагаем тебе эвакуироваться. Останешься здесь выполнять поручения партизанского отряда...

Вовка нахмурился: он уже свыкся с мыслью, что у него будет скоро автомат, гранаты, взрывчатка, а тут...

Щепет посуровел:

— Ты зачем вступил в комсомол? Говорил, что отдаешь всего себя Родине, а почему теперь ставишь свои условия?

Вовка молчал. А Ефим, помягчев, уже говорил, как нужно вести себя при немцах.

— Что узнаешь, будешь передавать штабу партизанского отряда через человека, который сам тебя найдет и скажет: «Лес шумит». Для других ты не комсомолец, комсомольцев и партийцев не знаешь. Ясно? Не вешай головы. Ты нужен Родине тут. Ну, прощай...

И вот Вовка сидит на чердаке и наблюдает за улицей. Переносье его перечеркнуто глубокой морщинкой. Он сидит и перекусывает соломинки от волнения.

А на улице уже снуют легковые машины, некоторые въезжают во дворы. Из автобусов расходятся по домам офицеры, за которыми денщики тащат тяжелые чемоданы и ящики.

«Эти, наверное, на постой», — думает Володя.

Эсэсовский отряд и впрямь располагался в поселке, видимо, не на одну ночевку. Над зданием поселкового Совета затрепыхался флаг со свастикой, которая при колебании извивалась, как черная многоголовая гадина. Над крыльцом появилась вывеска: «Комендант», и из новоявленной комендатуры по улицам побежали фрицы в мышастых френчах, расклеивая на заборах и столбах «приказы».

Населению приказывалось немедленно сдать оружие, в течение суток сообщить комендатуре о скрывающихся большевиках и комсомольцах, советских работниках; запрещалось, кажется, кроме дыхания, все: брать воду из колодцев, останавливаться и заглядывать в окна домов, где живут эсэсовцы, появляться на улице без неотложного дела, выходить и входить в поселок без пропуска, держать без разрешения скот и птицу, петь русские песни, закрывать ворота и двери...

Уже смеркалось, и Вовка спустился с чердака. Вдруг калитка с шумом распахнулась, и два гитлеровца вошли в дом. Окно сейчас же осветилось колеблющимся светом, и мальчик прильнул к нему, следя за фашистами, которые, освещая комнату электрическим фонариком, кричали, вызывая хозяев.

Из задней комнаты вышла бабушка Глаша и, ослепленная ярким лучом, закрыла глаза рукой. Фрицы прошли мимо нее в двери. Вышли они из комнаты, неся в руках клетчатый шахматный ящичек.

Это были Вовкины шахматы — первый приз областного пионерского шахматного чемпионата прошлого года. На ящике, на серебряной пластинке, было выгравировано: «Лучшему шахматисту — пионеру Володе Кравцову. Первый приз».

Фигурки были искусно выточены из слоновой кости, доска-ящичек с инкрустациями из той же кости и черного дерева с красивой золотистой рамкой.

И тут Вовка сделал неосторожный шаг. Он вихрем ворвался в комнату и вырвал ящичек из рук эсэсовца.

Дальше все произошло очень быстро. Гитлеровцы даже не ударили Вовку. Они просто заломили ему назад руки и связали их веревкой с длинными концами. Так, за веревку, они вывели Вовку на улицу и направились к комендатуре. В комнате остались онемевшие от страха старики.

«В первый же день... В первый же день так глупо попасться... — в отчаянии думал Вовка. — В партизанском штабе будут надеяться, что комсомолец Кравцов считает орудия, танки, живую силу врага, выведывает вражеские военные тайны, следит за предателями, а он... а его волокут на веревке, как брехливую дворняжку, и весело хохочут. И даже пнуть этих эсэсовцев невозможно. А что будет в комендатуре?»

И Вовка, закрыв глаза, видит себя истерзанным, на окровавленном полу. «Нет, он ничего не скажет, никого не предаст».

Однако Вовку в комендатуре не стали бить и допрашивать. Ему словно даже обрадовались. Вылощенный эсэсовский офицерик с невероятно вздыбленной тульей фуражки, что должно было подчеркивать надменность духа и высоту его расы, побежал с шахматами в глубину здания.

По некоторым словам и жестам гитлеровцев Вовка стал догадываться, что он представляет интерес для комендатуры не как маленький большевик, а именно как обладатель шахмат.

Так оно и было.

Комендант Эрих Гешке считал себя выдающимся шахматистом. В батальоне, которым он командовал, никто не побеждал его. Самодовольный «шахматный фюрер» не догадывался, что игроки поддавались ему из угодничества и лести, желая заслужить его благосклонность и быстрее продвинуться в служебной карьере.

Кондратовка была первым пунктом в Советском Союзе, где батальону капитана Гешке было приказано расквартироваться после долгого пути из Греции. Батальон должен был обеспечить безопасность продвижения гитлеровских полчищ, их защиту от партизан. Выполнить эту задачу эсэсовскому капитану казалось делом не очень сложным. Пока его головорезы займутся поисками связей населения с партизанами, он, Гешке, потешится за шахматной доской. Русские хвастаются шахматными достижениями. Он, Гешке, продемонстрирует русским медведям несомненное превосходство своей расы и в этой области. Пусть сыщут ему здесь лучшего шахматиста.

Но поиски шахматистов в Кондратовне были безуспешны, и капитан впал в крайнее раздражение. Только к вечеру положение спасли двое завзятых мародеров, случайно напавших на шахматиста.

Мальчику развязали руки и втолкнули в кабинет коменданта.

Гешке сидел, развалясь за столом, в расстегнутом голубом кителе, увешанном гитлеровскими орденами, расшитом золотыми знаками и всевозможными фашистскими эмблемами.

«Выслужился, гадина!» — думал Вовка, хмуро глядя на нациста.

Мальчик напряженно соображал, как ему нужно держаться. Вспомнил инструкцию Ефима: «...быть мальчишкой, не лезть ни в какую ссору, вести себя как бы благожелательно, но при этом держать ухо востро...»

— Садись, — сказал эсэсовец по-русски. — Это твой такой чудесный игра?

Вовка утвердительно кивнул.

— Значит, ты есть Володя Кравцов? Лутчий шахматист? Я не будет тебя допросить, почему ты есть пионер. Ты еще дурак в политически вопросах. Тебе большевики набили голова разной красной дурьём. Ты будешь скоро забывать, что ты есть пионер. Сегодня я хочу смотреть — какой ты есть шахматист. Давай играть.

Гешке пододвинул к мальчику доску и сделал первый ход. Особо не раздумывая, выдвинул пешку и Вовка.

«Щепет и не представляет себе, где я сижу... А старики убиваются... Дать бы им знать, что живой... Куда лезешь со своим ферзем, скотина?!»

Вовка делал ходы машинально, и скоро нацист торжествующе выкрикнул:

— Мат! Лутшему шахматисту — мат!

Вовка ничего не ответил, соображая, как бы ему все-таки улизнуть отсюда.

В кабинет в третий раз приоткрыл дверь адъютант и, увидев, что партия окончена, доложил коменданту: «Пришел старик и просит отдать ему этого мальчишку».

— Но! Пошел домой, — сказал капитан. — Завтра будешь приходить снова. Эрих Гешке покажет тебе классический игра. Но ты выбрасывай из голова красный дурьём. Пошел!

Вовка протянул руку за шахматным ящичком, но Гешке отбросил ее.

— Шахмат будут здесь.

Дед прослезился, увидев внука, и они торопливо пошли к дому. Бабушка Глаша долго целовала Вовкину голову и плакала, плакала и целовала, а он, утомленный впечатлениями и переживаниями дня, отказался ужинать и сразу уснул.

Утром тревожно вскочил, и первая его мысль была об Ефиме: «Как сообщить ему обо всем, что произошло? Как быть дальше? Где этот человек с паролем «Лес шумит»? А если он его не встретит?»

Вовка быстро позавтракал и, несмотря на уговоры стариков, вышел на улицу...

* * *

Ефим Щепет сидел на чурбаке у шалаша и принимал разведдонесение от Василия Бочара. Бочар рассказывал:

— Часов в 11 бандиты из комендатуры стали расклеивать на столбы и заборы приказание Гешке о наборе «добровольцев» на работу в Германию. К объявлениям народ сошелся, Вовка тоже подошел. Я встал с ним рядом и тихо сказал пароль. Он вздрогнул, но не обернулся. Поговорили мы с ним во взорванной котельной МТС... — и Василь передал Ефиму на словах «оперативную сводку» от Кравцова и его вопрос — как ему быть — продолжать ли шахматную игру с комендантом...

...От Володи Кравцова с этого дня начали поступать очень важные «оперсводки». Партизанский отряд, пользуясь ими, начал успешно уничтожать на шоссе немецкие подкрепления, обезвреживать предателей в окружающих селах, а вскоре штаб партизанского отряда решил подготовить операцию по уничтожению всей банды Эриха Гешке.

Затишье в действиях отряда во время этой подготовки было истолковано капитаном Гешке как результат карательных действий его батальона. Высшему начальству он донес, что вверенный ему район очищен от партизан полностью.

* * *

Эрих Гешке почти не появлялся в своем кабинете. Заняв для квартиры чудесное помещение детского сада, Гешке весело проводил дни в обществе приехавшей к нему в гости из Брауншвейга огненно-рыжей невесты. С утра до вечера она только и знала, что переодевалась в платья, наворованные ее возлюбленным в разных странах Европы.

Вовке тошно было смотреть на эту жирную, жадную «медхен» Вильгельмину, объедавшуюся кондратовскими поросятами и курами, но он должен был скрывать клокочущую в нем ненависть и даже улыбаться, когда эта разодетая и намалеванная девка спрашивала его:

— Но, красни чертонка, карош Вильгельмина? Красиво?

Комендант часто вызывал Вовку то в комендатуру, то к себе на квартиру и, как он говорил, «тренировал свой мозг для будущих шахматных побед».

Вовка скоро убедился, что Гешке бездарный игрок, и выработал свою тактику: он то «давал зевков», к удовольствию капитана, то неожиданно, когда Гешке был уверен в выигрыше, вдруг оказывал ему яростное сопротивление, строил всяческие козни, красиво снимал его, казалось бы, надежно защищенные фигуры. «Шахматный фюрер» начинал нервничать. Вовка ослаблял натиск, и капитан снова хохотал, хлопал в ладоши. Вовка стремительно нападал, прорывался в глубокий тыл противника, громил и расстраивал его ряды. Тогда Гешке свирепел и требовал у денщика вина. Если же чувствовал, что полнейшее поражение неизбежно, багровел, начинал ругаться и в конце концов кричал на Вовку:

— Пошел! Пошел чертовой мать! Твой конь партизан! Такой ход дурацки! Пошел! — и, смахнув с доски фигуры, выгонял мальчика.

В один из вечеров Вовка пришел на очередной сеанс игры чем-то возбужденный, и это не укрылось от капитана.

— Ты много дурашился или мой денщик давал тебе вино?

— Я не пью, — сухо ответил мальчик. — Я хочу сегодня показать господину капитану русскую партию.

Гешке визгливо засмеялся.

— Хи-хи-хи... Он будет показывать Эриху Гешке свой дурацки русский партий. Хи-хи-хи... Но, давай показать твой глюпый выдумок.

Володя побледнел, но сдержал себя, не отозвался на оскорбление.

Перед ним было сейчас шахматное поле, на котором он видел черную армию врага.

Этот враг разоряет нашу землю, хочет поработить нас, он отобрал у Володи счастливую юность, любимые книги, радостные мечты...

Издевательская ухмылочка на выхоленном белобрысом лице эсэсовца сменяется хмурой задумчивостью, подергиванием щеки, суетливым оглядыванием шахматного поля. А Володина армия все грознее развертывается, все больше теснит коварного врага, на удар отвечает двойным ударом.

Заныл зуммер телефона. Не отрываясь от игры, Гешке берет трубку и рассеянно слушает. Дежурный по комендатуре, волнуясь, докладывает капитану, что с поста у Каменных Горушек поступило сообщение о подозрительном шуме, доносящемся с болота. Возможно, что около Кондратовки снова появились партизаны. Капитан раздраженно кричит в трубку:

— Надо поменьше пить вина — не будет мерещиться. В моем районе партизан нет.

Бросив трубку на аппарат, Гешке тупо глядит на доску.

Он едва вывел из-под удара своего последнего коня и теперь злится, что этот мальчишка не позволяет ему сегодня не только нападать, но ход за ходом взламывает его оборону и создает сильную угрозу на королевском фланге.

Новый вызов по телефону опять оторвал Гешке от игры. Он схватил трубку.

— Да, Гешке. Ну, Гешке, черт возьми! Какой олух висит на проводе?! Слышу, слышу, ну, в чем дело? Нет связи с Вальтером? Так что я тебе линейный надсмотрщик? Вот я проучу вас... Где Иоган? Что? Где Иоган? Алло! Алло! У, черт! Франц! — крикнул капитал денщика. — Пойди и узнай, какой олух сегодня сидит на коммутаторе, и чтобы немедленно мне дали связь.

В комнате наступила тишина. Наморщив лоб, Гешке уставился на доску. Положение его было безнадежно. Но вдруг лицо его прояснилось, он вскинул на Вовку злорадно сверкающие глаза.

— О, твой ферзь, как стрекоз, прибегает с белый на черный поле. Так полагается в русской партии? Хи-хи-хи...

Поправляя фигуру, Вовка сказал:

— Это вы сдвинули проводом, когда говорили по телефону. При чем тут русская партия?! Можно проверить, что ферзь не мог тут оказаться. Когда вы сходили конем отсюда сюда, мой ферзь стоял...

— Не надо проверять! Ясно! — и капитал Гешке зло выругался.

Было очевидно, что он, придравшись к случайно сдвинувшейся фигуре, решил прекратить явно проигранную для него партию. Но на этот раз Вовка не хотел уступить и, побледнев, стал доказывать свою правоту, хотя и понимал, что это бесполезно, что гитлеровец все равно продолжать игру не будет и выгонит его.

«Как это некстати вышло, — нервно дрожа, досадовал мальчик. — Не надо было мне так поспешно напирать на него. А теперь может сорваться наша операция. И чего они медлят?»

Володя тоскливо глянул в окно и вздрогнул — из черного квадрата рамы на него весело смотрел Ефим Щепет и подмигивал: — «Действуй! Мы тут».

Мальчик встал и, зло ликуя, закричал пронзительно:

— А все равно мат! Мат вам, гады!

Эсэсовец крикнул: «Франц, ко мне!» и бросился к роялю, на котором лежал его парабеллум. Но в этот момент дверь распахнулась.

У Эриха Гешке сразу отвалилась нижняя челюсть, он медленно поднял руки.

— Ну, молодец, Володя! — опуская пистолет, сказал Ефим Щепет. — Мат ты ему закатил мировой. Забирай свои боевые шахматы. Пойдешь теперь с нами, в отряд.

Меж тем, Василь Бочар вытолкал из спальни простоволосую, обезумевшую от страха «медхен Вильгельмину».

На улице яростно затрещала стрельба.

В поселок ворвались партизаны.

Микита Маленький

Семен Викторович проснулся необычно рано.

Сегодня на его плечи легла тяжелая забота о большом расстроенном хозяйстве Лежневского колхоза, председателем которого он был вчера избран. Ему хотелось до утренней разнарядки набросать план, обдуманных еще с вечера, неотложных хозяйственных работ по артели.

Вышел Семен Викторович на улицу, когда по темно-синему мартовскому небу еле-еле начинал разливаться из-за дальних лесистых увалов тихий и бледный румянец зари.

Проходя мимо сельской школы, остановился и с теплой улыбкой оглядел высокое здание с широкими окнами. Всего несколько лет назад в такой же сельской школе он был учителем, преподавал биологию. Перейдя на работу в областной отдел народного образования, Семен Викторович Гусельников покинул родную школу. И вот, охотно отозвавшись на призыв партии, он снова оказался на селе, но уже в иной роли.

Спустившись с горушки к центру села, Семен Викторович увидел около сельмага грузовую машину. Двое грузчиков таскали в магазин товары, а шофер лежал под машиной, исправляя что-то в моторе. Грузчики вышли из магазина, и один из них поспешил на помощь шоферу, подавая ему инструменты. Второй остановился на крыльце, смачно сплюнул, хрипло кашлянул и, шмыгнув рукавом по губам, сошел к грузовику.

Был он малоросл и тщедушен. В рваной кацавейке, из которой то тут, то там торчали клочья загрязненной ваты, в затрепанных, чиненных на коленках штанах и в стоптанных ботинках без шнуровки, он зябко поеживался от морозистого утренника, втягивая в плечи кудлатую головенку с торчащей на макушке кепочкой козырьком набок.

Шофер завел машину, и грузовик медленно, чихая и скрежеща, отъехал от магазина. Кудлатый мужичонка схватил с дороги измызганную в грязи и масле шинельку, служившую шоферу, видимо, подстилкой, и с сиплым криком побежал за грузовиком. Грузчик в кузове обернулся на окрик и, поняв, в чем дело, отрешенно махнул рукой.

Мужичонка остановился, раскинул перед собой шинельку одной стороной, оценивающе оглядел, перевернул на другую сторону, встряхнул раза три, накинул на плечи и, поправив кепочку, деловито зашагал по улице.

— Кто это такой? — опросил Гусельников продавца, запиравшего магазин.

— А ваш колхозник. Кольцовка с товаром завсегда к нам на рассвете подъезжает. Почуткой — только гукнут — он тут. Ну, поможет разгрузиться, подашь ему стакашек, он и радешенек.

— Зачем же вы этими стакашками его приваживаете?

— А мне что? У Агеня грыжа тягости-то таскать. — И, независимо взглянув на Гусельникова, продавец ушел во двор магазина.

Семен Викторович возмущенно посмотрел ему вслед и пошагал через улицу к колхозной конторе.

— Чего-то рановато пожаловал новый хозяин, — приветливо встретила председателя сторожиха Грапа, топившая печи.

— Как говорится, взялся за гуж, так...

— Да уж это известно. Я ведь не пеняю вам. Ране-то, к слову так и говаривали: не пеняй, что зятек рано ложится, пеняй, когда поздно встает. Пожалуйте, проходите в свой кабинет. Я там прибралась.

В сутолоке перевыборов, приема артельного хозяйства от бывшего председателя Семен Викторович как-то не обращал внимания на обстановку этой комнаты, громко названной «кабинетом».

Сейчас он оглядел ее, неприглядную, обставленную по стенам старенькими скамьями, пестро заклеенную выцветшими плакатами, с шатучим канцелярским столиком, и остановил изумленный взгляд на голландской печи в углу. Нормально круглая в первом звене от пола, во втором — она переходила в уродливую пузатость, а в третьем звене снова стройно выравнивалась. Эта несоразмерная, дикая пузатость печи поразила и как-то встревожила Семена Викторовича. Он позвал Грапу и спросил о причине такой уродливости.

Грапа засмеялась:

— А это у нашего печника такая мода. — И позвала председателя посмотреть печку в бухгалтерии.

Здесь у печи были правильно круглые оба нижние звена, но опять-таки пузато вспучено верхнее. Печь выглядела настолько несуразно, что Семен Викторович неудержимо расхохотался.

— И к каждой его печке, — продолжала объяснять Грапа, — свои прозвища приклеились: Зобатая, Кургузая, у вас в кабинете — Брюхатая, а эту вот Обабком прозвали.

Закатываясь хохотом, Семен Викторович перешел в свою комнату и тут, взглянув на печку, вдруг оборвал хохот и с обеспокоенностью спросил:

— А этот ваш печник, нормальный?

Посерьезнела и сторожиха.

— Да, окромя вот таких печек, ничего будто, вроде как все. Сызмальства я его знаю. Соседи мы домами-то были. Даже после первой его солдатчины сватался за меня. Ну, чего-то только не приглянулся он мне. Так он был и добросердечный, и веселый, и ласковый, но только против меня росточком маловат. Тогда ли еще или опосля прозвали его Микита Маленький. Так до сих пор за ним это осталось. Ну, все ж таки одна девка-перегодок пошла за него. А он к тому времю-то какой-то ересливый стал, несусветный спорщик и просмешник. И выпивать приспособился. Выпьют с мужиками ли, или где в гостях, втешется в спор да в личную критику, его, конечно, бить. Шибко избивали, в кровь. А он одно кричит: пить — так Микита Маленький, налить ему по маленькой, а бить — так бьете, как большого. И уже не знаю, самому ли ему пало в голову или Ефросинья умолила, перестал компанеиться с мужиками, не то что выпивать совсем бросил, а втихаря это у него теперь происходит.

— Ну, а как работник каков он?

Грапа, помедлив и присев на лавку, заговорила раздумчиво и тепло:

— Не знаю, не пойму я, что с ним сделалось. Дня без работы его не помню. И в единоличности, до колхозного-то строю он об работушку бился, и в колхоз с первым десятком вошел. Правда, по бедности, кроме хомута и седелки, в пай принести ему было нечего (лошаденка-то у него допреж того изгибла). Да нет, постой-ка, еще телушку Ефросинья с ревом привела. Жалко ей было. Девчонка у нее маленькая росла. Ну, так и в колхозе-то Микита до семи потов пластался, работал, кажись, жаднее, чем в единоличности. Он ведь у нас, если по правдости-то сказать, мастер на все, золотые руки. Доймет его нужда-то, сбежит из села на сторонние заработки — глядишь, столяром вернулся, а то кровельщиком, либо маляром. Смотришь, какой-то стекольщик у соседей рамы чинит, побежишь к себе зазвать, ан глянь — так это опять же Микита с новым мастерством из города воротился. Убегал он не одинова и из колхоза, когда с согласия, а больше самовольно. До исключения дело доходило. Как сбежит эдак-то, заорут, закричат, исключить, выбросить! А как он объявится — его-то работы накопится невпроворот, — так об исключении-то уж помалкивают, и протокол у них куда-то запропастится, давай только, Микита Афанасьевич, выручай.

Такими-то мастерками в нашей колхозной работе не пробросаешься. А он, глядишь, окромя прежних-то специальностев, опять паять да лудить так приноровился. До того на всякое мастерство рука у него восприимчива, прямо на удивление. Вот только, если, что он не превзошел, так это кузнечную работу: нету в нем этой могутности с кувалдой-то обращаться.

И вдруг, приостановившись с рассказом, Грапа всхохотнула:

— И вот чего я вам скажу, товарищ председатель... Вы, конечно, человек тут у нас новый и, как я приметила, порядочный, не какой-нибудь шалый — вы во вред мне мои слова не обернете. Так вот, уж в замужестве я была и, знаете, не раз покаялась, что Микиту этого упустила. Да его бы с золотым-то мастерством в мои руки, так нас бы с ним знатнее в деревне не было. Я бы не то что тронуть его не дала, а сама бы кое-кому отвесила. А его-то лядащая Ефросинья только и есть, что на судьбу свою жалится да его попреками изводит. И по хозяйству какая-то она неловкая. Вот, право слово, не раз я покаялась. А что росточком-то он не вышел, так наш бабий интерес не в этом. Позднее я уже распознала. Как опять же говорится: стоял дубок низенек, а упал на тебя — еле выбралась...

Бесхитростный рассказ сторожихи Граны вызвал в душе Семена Викторовича странное ощущение какой-то его личной виноватости в такой нелепой жизни Микиты Маленького, этого дотоле совершенно ему неизвестного человека. Горькая его судьба почему-то глубоко взволновала и обидела Семена Викторовича. Но почему же, почему он городит эти дикие, уродливые печи?

— И сказать затрудняюсь, — отозвалась Грапа. — Кто его знает? Мужики вон на водочку спирают. Когда, дескать, Микита с утра к пол-литру приложится, — быть печке пестуньей, а ежели посередь дня, так, как ваша, — брюхатой. А с чекушки будто выкладываются они у него зобатыми. Чего только не наскажут. А может, это он из озорства, от ожесточенности, что ли, городить их такими стал. Перенеси-ка душевно столько потычек походя, сколь ему достается! От одного только Ерофея Силантьича, что вот сменили-то вы, сколько он претерпел подлостев всяких да измывательства. По его-то мастерству как бы труд-то его надо было ценить, так они подверстают трудодни-то ему, как амбарному сторожу и ржут опосля над ним. А он поглядит на них — рожи-то у всех под одну, бессочувственные, — обложит их с верхней полки и рукой махнет, а у самого вот-вот слезы из глаз брызнут. Хоть кого бы коснись...

Гусельников попросил сторожиху, когда она при случае увидит Микиту, наказать ему обязательно зайти в правление. И такой случай вскорости встретиться с Микитой Маленьким Гусельникову представился.

Новый председатель по договору с райпотребсоюзом на поставку ранних овощей получил крупный денежный аванс, и часть его решено было, к общей радости, по небольшой доле раздать колхозникам. Явился, конечно, за своей долей и Микита Маленький. Грапа передала ему наказ председателя, но Микита прежде всего зашел в бухгалтерию. На его счастье, около кассирши было совсем мало людей, и он уже вскоре вожделенно пересчитывал полученные деньги. И совсем случайно взгляд его метнулся в глубину сейфа. Там, в этой притененной синеватой глубине он совершенно отчетливо увидел привлекательный блеск чекушки.

Надо ли объяснять, как был предчувственно сладко взбудоражен видом такой близкой чекушки Микита, когда нечаянно-негаданно в руках зашелестело около полусотни рублей, когда в сельмаге был перебой с водкой и когда предстояла полная неизвестности встреча с новым председателем, которая могла кончиться черт знает чем. На кассиршу, на бухгалтера обрушился бурный поток трогательных просьб, настоятельных требований, безотвязных уговоров. Чекушка эта уже с месяц надоедливо болталась на подотчете у счетовода-кассира Катюши, взятая для каких-то ветеринарных процедур, и бухгалтер, подобревший от общей радости и похвал по случаю выдачи первого аванса и тронутый стенаниями Микиты, махнул на чекушку рукой:

— На всех ее не хватит, ветеринар о ней забыл, печек Миките Рябкову сегодня не класть — отдай ты ему, Катюша. Черт с ним!

И восторжествовавший Микита, подогретый чекушкой, осмелевший и независимый, перешагнул порог кабинета нового председателя.

Семену Викторовичу достаточно было и мимолетного взгляда на вошедшего, чтобы во всех подробностях припомнить свою первую встречу с Микитой недавним ранним утром у сельмага. Но, видимо, Ефросинья старательно выстирала и выколотила замызганную шинелешку, и потому выглядела она сейчас на Миките более опрятной, хотя и висела на его узких острых плечах обмято и все-таки неприглядно.

— Присаживайтесь, Никита Афанасьевич, — мягко сказал Гусельников, и тут на него удивленно и пытливо глянули острые и беспокойные глаза колхозного мастера.

Микита присел поодаль от стола. Стянул с кудлатой головы совсем несезонную потрепанную кепочку и выжидающе замер, упершись немигающим настороженным взглядом в какой-то сучок в половице.

— Попросил я вас, Никита Афанасьевич, зайти вот по какому делу, — вышел из-за стола Гусельников. — Невозможно больше держать наш скот в этих развалившихся дворах. Так вот наметило правление строительство новой фермы в этом году. Очень я рассчитываю на вашу помощь. Как вы на это взглянете?

Кашлянув в кепочку, Микита разочарованно махнул ею:

— Разговор! Намечали не одинова и до вас тут эти строительства. Разговор!

— Не верите?

— Кто его знает, — уклонился Микита от прямого ответа. — Валяйте! А вам кто это сказал?

— Что — кто сказал?

— Ну, вот обо мне-то?

— Сторожиха здешняя, Грапа.

— Хм! Чудно. Поверили? — поднял на председателя испытующий взгляд Микита.

— А почему не поверить? Поверил. Вот и пригласил вас.

— Чудно!

— А скажите, Никита Афанасьевич, почему конфигурация печек у вас такая... неудачная?

Микита исподлобья покосился на свое брюхатое творенье.

— После фронта зрение фальшить стало.

— Воевали?

— Хлебнул. Вот и шкуру солдатскую еще донашиваю, — шевельнул плечом Микита.

Семен Викторович рассмеялся. Микита вскинул на него пытливо-опасливый взгляд.

— Давайте, Никита Афанасьевич, ради доброго знакомства не будем друг другу врать. Верю, что вы были на фронте. Но эта шинелька на вас, может быть, и фронтовая, только с чужого плеча. Давайте условимся не врать друг другу.

Сидя сгорбившись, Микита оглянул колени, прикрытые старенькой шинелькой в пятнах. Виновато ухмыльнувшись в кудлатую бороденку, вполголоса пробурчал:

— Давайте, что ли... не будем.

Ушел Микита от председателя со смятенной душой. Словно бы ни о чем толком они и не договорились, а овладело Микитой после этой беседы какое-то светлое беспокойство, неясная еще, но радостно блеснувшая надежда. И это светлое беспокойство, и эта робкая надежда вступили в спор с привычной для Микиты опасливой замкнутостью и холодной отчужденностью к людям.

В прихожей Грапа встретила его с откровенным любопытством:

— Как поладил-то с новым председателем?

Напяливая кепочку, Микита поверх локтя взглянул подобревшим взглядом на рослую подругу его юности и хитренько подмигнул:

— Поладили.

— Ну и дай-то, бог, дай-то, бог! — обрадовалась Грапа.

А вечером она прибежала к Рябковым, запыхавшаяся и сияющая. Не застав Микиты дома, она начальственно наказала Ефросинье:

— Передай Миките, чтобы с завтрашнего утра он являлся на разнарядки!

— Так его кем-то, что ли, выбрали? — поразилась Ефросинья.

Грапа снисходительно взглянула на нее:

— Вот так и передай. А там видно будет.

Микита аккуратно явился на разнарядку. Бессловесно под насмешливыми взглядами бригадиров, просидев до ее конца, он, когда все разошлись, спросил Гусельникова с ноткой закипевшего раздражения:

— А меня что же, шаблоном для насмешек, что ли, выставили?

— Вызывал я вас, Никита Афанасьевич, для хозяйственного разговора. Чего же вы молча сидите? Высказывайте ваши соображения, предложения. Видите, какая куча всякого переустройства на нас навалилась. Вот давайте-ка съездите с Егором Фролычем в лесосеку, проверьте, что за лес там нарублен. А на насмешки отвечайте поядренее. Вы, говорят, и по этой части были мастером. Вот вам записка на склад. Подберите там полушубок поцелее, валенки (подшивать вы умеете) и поезжайте.

На одной из раскомандировок, когда по поводу уехавшего в лес Микиты послышались смешки и язвительные замечания, Семен Викторович сурово предупредил собравшихся, чтобы они воздержались от пустопорожних насмешек и шуточек в адрес Рябкова.

— А вот вы, Семен Викторыч, валенки да полушубок ему выдали, — хихикнул кладовщик, — так подо что?

— То есть как это — подо что?

— Ну, под «честное слово» или под «ей-богу»?

— А какое это имеет значение?

— Ха-ха! Так вы еще Микиту Маленького не знаете. Если под «ей-богу», так полушубок уже пропит, и Микита скулит на лесосеке, как «цуцик», а если под «честное слово», так пропьет в Сретенке на обратном пути.

Комната огласилась дружным хохотом. Возмущенный Гусельников порывисто встал, но, прежде чем он успел что-то сказать, дверь открылась, и в комнату вошел Егор Фролович в сопровождении Микиты. На Миките был порядком поношенный, но аккуратно починенный полушубок, плотно подпоясанный обрывком кирзовой вожжи, и в этом полушубке, в добротно подшитых с обсоюзкой валенках, в добытой где-то веселой рыжеватой ушанке он выглядел плотно сбитым крепышком-мужичком.

Посрамленный кладовщик, задрав кверху голову, внезапно заинтересовался почему-то висевшим над ним плакатом об искусственном осеменении коров. Взглянув на кладовщика и его понурившихся приятелей, Семен Викторович отказался от назидательного слова. Он только подчеркнуто внимательно и тепло пригласил Никиту Афанасьевича и Егора Фроловича присесть и рассказать о результатах их поездки в лесосеку.

Возвращаясь как-то из районного центра, куда он ездил, чтобы окончательно оформить ссуду на строительство нового скотного двора, Гусельников решил заехать к Никите Рябкову. Хотелось ему сгоряча договориться с Никитой об организации строительной бригады и любопытно было взглянуть, как живет его подшефный мастер.

За три недели со дня их памятной встречи Никита мало-помалу словно бы оттаивал, опасливо-настороженный взгляд его смягчился, и без обычных ранее споров он проворно брался за всякие ремонтные хозяйственные работы. Однако цепко продолжала его держать привычка к назойливому выпрашиванию перед работой небольших «авансиков», вероятно, для утоления своего пристрастия к спиртному. Но председателю не доводилось видеть его пьяным, а печь, сложенная Никитой для отопления клуба, оказалась на редкость стройной и красивой.

И тем не менее, войдя в избу Никиты, Семен Викторович подосадовал на себя за выдачу этих «авансиков» Рябкову: тот сидел за столом, на котором главенствовала бутылка водки. Жена стояла у шестка, варила что-то на таганке. Оба всполошенно вскинулись, увидев председателя. Никита схватил было пол-литра, чтобы куда-то сунуть, но спокойный, добродушно-насмешливый вопрос Гусельникова остановил его:

— Так, так, Никита Афанасьевич! Забавляешься? Втихаря глушишь?

Никита плаксиво ухмыльнулся.

— Какая тут забава. С Егором Фролычем сегодня молоканку перекрывать зачал. Иззяб. — И, строго взглянув на Ефросинью, кивнул на стол.

Гусельников огляделся и поразился. Трехоконная изба выглядела не жильем, а какой-то универсальной мастерской. Самые разнообразные инструменты висели на стенах, лежали на верстаке, на полках, на печке и подоконниках. Стояла недоделанная оконная рама, в тисках было зажато какое-то кольцо, над кроватью висело несколько ходиков и будильник. Под матицу на потолке были засунуты железные прутья, тонкие рейки. Под верстаком, свесившись синим ребристым мехом, лежала старенькая гармонь.

Семен Викторович изумленно развел руками:

— Не предполагал я, Никита Афанасьевич, что тут у тебя такая немыслимая мастерская.

— А вот все заполонил, — ворчливо проговорила Ефросинья, сталкивая на пол с табурета у верстака стамески и стружку. — Не на что гостя посадить.

— А у меня такой порядок, — горделиво отозвался Никита, подбирая с пола инструмент. — Как отлучусь из колхоза, обязательно добьюсь испытать какую-нибудь новую работенку. Подспорье! Вот и накопилось.

Ефросинья чем-то громыхнула у шестка.

— Да вместо заработков-то и натащишь невесть чего. Ходим голы-босы, а он свое. Была бы хоть польза какая-то от твоего-то струменту.

— Ну и чего ты канючишь? — вскипел Никита. — Да ежели обманывают!

— Как это... кто обманывает? — заинтересовался Гусельников. Но Никиту задели попреки жены.

— А твоей сродственнице Каптелине кран к самовару впаял, так чем она поплатилась? «Я вам, да я вам...» А через полгода принесла студня на ладони. — И, уже обернувшись к председателю, ответил ему сдержанно: — Походя ладят на шермака. То он тебе начальство, то совесть на пеньке в лесу забыл. Тут еще многие кротами живут.

— Пожалуйте! — поклонилась хозяйка. — Не обессудьте только.

Никита бросился к столу и зазвенел стаканами.

Обволакиваясь пахучим паром, на столе стоял чугунок с картошкой, чашка квашеной капусты и ядреные соленые огурцы. Гусельников не намеревался долго задерживаться у Никиты и тем более гостевать. Однако столкнулся вот снова с маятной жизнью Никиты, и опять Семеном Викторовичем овладела обида за горькую судьбу этого человека. Не мог он вот так встать и уйти, не поняв до конца приоткрывшейся перед ним души Никиты. Чем он был кровно оскорблен? Чем загнан в безысходный тупик? Но никто, кроме самого Никиты, не смог бы досказать со всей обнаженностью печальную повесть о его нескладной жизни, и Семен Викторович, скинув на верстак шубу, решительно присел к столу.

— Ну что же? Давай отпробуем лежневской картошечки.

— Простенько, правда, получается, — с мужской неловкостью суетился Никита, пододвигая к гостю чашки с едой и ставя перед ним стакан водки. — Ну, да, как говорится: чем богаты, тем и рады, — улыбнулся он широко и просто.

Откровенная и ясная эта улыбка, осветившая его худенькое лицо, говорила, что сказал он эту поговорку не просто к слову, как извинение за скромное угощение, но больше, пожалуй, потому, что был искренне рад вот так запросто посидеть с человеком, который пришел к нему без подвоха, с каким-то добрым интересом.

— Ну так, Семен Викторыч, держите! — поднял Никита свой стакан. — Я вас там на работе-то все — «товарищ председатель, товарищ председатель». Привычка! Некоторые это любят. Ну, а тут вы у меня в гостях, что ли, так я припомнил, как вас по имени и отчеству. Пожалуйте!

— Только мне, Никита Афанасьевич, сразу не осилить, — улыбнулся Гусельников, чокаясь с хозяином.

— Не неволю.

— И неудобно как-то без хозяйки, — взглянул Семен Викторович на Ефросинью, стоявшую у кухонной переборки с поджатыми в ниточку губами.

— А ей это вроде ежа за пазуху, — махнул на жену Никита. — Валяйте без стесненья.

Без особой охоты Гусельников отпил пару глотков и с аппетитом принялся за еду.

С хрустом закусив огурцом, Никита усмехнулся:

— Странность! Вот вы заинтересовались, — кивнул он на свои инструменты, — чего у меня здеся накоплено. А у нас тут многим это вроде буржуазности кажется. Такие даже выкрики на собраниях бывали: дескать, Никита принес в колхоз только хомут да седелку, так надо забрать у него, вроде паю, частновладельческую лавочку. Дурость!

Распалив цигарку, Никита продолжал:

— И я бы, Семен Викторович, отдал. Право слово, без копейки бы отдал. Пускай! Но им, вишь, завидно взять только инструмент. А Микиту под это место. Ты-де, еще загордишься, ежели тебя бригадиром в мастерскую поставить. Не любят они, когда я их в глаза на собраньях режу. Отдай им, а сам? Как я буду без инструменту? Как? И инструмент тоже, как он без меня будет? Это только на словах: мы сами. Иззубрят, забьют, сломают. Чего им? Казенное. Правление купит. Вот простая стамеска, — достал Никита стамеску с подоконника и любовно огладил ее. — Ей век износу не будет, ежели ласково за ней ухаживать.

— Значит, не берет вас мир с народом из-за мастерской вашей? — спросил Гусельников.

— Не язвил бы их на собраниях, так все бы по-хорошему обошлось, — вставила свое слово Ефросинья.

Никита посмотрел на нее жестко и мучительно.

— Выстояла! Да уж с каких пор я и ходить-то к ним перестал. Вот только Семен Викторыча выбирали, так я сходил, посмотрел. Вопрос, конечно, не в моей мастерской — отдал бы я им или не отдал. Дело не в этом.

Дотянувшись до стакана гостя, стоявшего на столе, Никита звякнул его своим.

— Давайте допьем! Может, в первый и последний раз с вами вот так-то. Случается! — И, допив свой стакан, Никита пристукнул им по столу. — Случается!

— Если разговор о выпивке, — заметил Гусельников, — то я действительно компаньон плохой. А так — почему бы нам не встретиться, не поговорить?

Никита, хитренько прищурив левый глаз, усмехнулся.

— А кто его знает, может, вам вот это все, — обвел он рукой избу, — тоже потребуется без хозяина? Происходило! С тем же бывшим председателем.

Ефросинья простонала:

— Ох! Ну и скажи, еще ты не зуда? У человека, может, и в мыслях такого нет, а ты... Зуда ты прирожденная!

— Прирожденная ты кила! — вскочил Микита. — По твоей натуре ты век будешь стоять да кланяться. Да разве в этом счастье? Определенно! — И, присев снова к столу, он положил сухую загрубелую руку на руку Гусельникова. Открыто и ясно улыбнулся: — Шутю я, товарищ председатель. Не тот у вас глаз, не подозрительный.

Покачав пустую бутылку на столе, он перевел свой взгляд на недопитый стакан гостя, Гусельников заметил это:

— Я не буду больше. У меня норма фронтовая.

Никита, вздрогнув, несколько мгновений остро и немигающе смотрел в глаза Семена Викторовича и, отодвинув от себя стакан гостя, трезво сказал:

— Ладно! Для ясности не будем. Действительно! Коренной вопрос, Семен Викторыч, не в мастерской, не в моем инструменте. О нем я сказал уже вам. Не могу я переносить, когда у нас колхозник на своем дворе — хозяин, а в колхозе — вроде поденщика. Стоит да кланяется, что пастух, что председатель. А ежели ты ждешь от колхоза какого-то проку, так становись хозяином на той работе, что тебе доверили. А поденщик что? Ждет приказания от бригадира, бригадир от председателя, а председатель висит на телефоне: директив от району ждет. Как будто мы не знаем или запамятовали, из какого места телки родятся, да на какой земле когда сеять, когда убирать. А в районе надсажаются, за нас думают, всякие обязательства за нас подписывают. А по мне бы так...

— Никита Афанасьевич! — прервал Гусельников. — Но ведь в районе люди не с потолка свои распоряжения берут.

— Да разве ему чего втолкуешь? — возобновила свои замечания Ефросинья из-за кухонной перегородки.

— Ну и пускай они там созваниваются, — не обратив внимания на Ефросиньины слова, ответил Никита. — А я хочу сказать, что по мне так бы надо. Настоящий хозяин сам себе не враг, чтобы у него земля или скот прогуливали. Беспрекословно! Нынче не старое время, машин всяких к нам нагнано, дай боже, и специалистов порядком насажено по колхозам. Уж как-нибудь мы постарались, дали бы государству, чего от нас требуется, чтобы этим американцам вставить в догон и угон. Безотказно!

— Так в чем же дело, Никита Афанасьевич? Рассуждаешь ты вроде здраво...

— А в том дело, товарищ председатель, что телефонные провода гудят, директивы циркулируют, а колхозники в поденщиках ходят. Округло! Ну, вот захлеснет вожжа тебе под хвост от такой захудалости, давай их язвить. Я — их, а они того тошнее — меня. Не раз из села убегал. Вредность! Ну, поживешь там, в городе, поработаешь. Наглядишься: кругом все кипит. Нарастает. Наглядно! Заторопишься домой. А ну, там этак же пошло? Сердце гонит, душа поет. Дойдешь до своего села — на тебе, и поскотина пала. Здрасте!

Рука Никиты машинально тянется к стакану. Тоскливо глядя в темный угол избы, он допивает водку и, перевернув стакан, надевает его на горлышко бутылки. Стакан, покачнувшись, звенит тонко и жалобно.

— Звонок! Вот так, товарищ председатель, и живем. Категорически!

В избе стало тихо, только над кроватью за печью разнобойно потикивали ходики. Из-за притолоки кухонной переборки в упор на мужа слезливо глядела Ефросинья, поджимая дрожащие губы, сдерживая какой-то душевный крик. И не сдержала:

— Маята ты моя, маята! — вдруг зарыдала она и упала на кровать, уткнувшись в подушку.

Семен Викторович почувствовал, как словно бы горячий клубок подкатил изнутри к глотке и прервал его дыхание.

Оторвав от подушки лицо, искаженное непереносимым страданием и мукой, Ефросинья выкрикивала перехваченным голосом:

— Девка родная из дому ушла! Невеста! От нашей-то с тобой маяты. Сколько нас с тобой уговаривала: «Тятенька, уедем! В городу-то мы легко проживем». Так тебя изволоком отсюда не вытащишь!

Никита сидел, опершись локтями на колени, зажав в ладони сухонькое лицо. Медленно оторвав его от ладоней, он устремил на жену тяжелый взгляд немигающих глаз, подернутых гневной мутью.

— Ну, нет! — помотал он всклоченной головой. — Нет! Это ей ловко. Она ведь только и есть, что родилась! А я родил! К чему же у нас в Лежневке над волостным правлением красное-то знамя мы вывешивали? Может, — ей это — тряпка, а мне это — моя кровь! Завоеванное! Мне хотится, чтобы эта кровь в моей Лежневке ключом взыграла! Родник! Семен... Нет. Товарищ председатель, справедливо я решаю? Только по совести. Коренное!

Гусельников пристально смотрел на этого тщедушного мужичонку. Он вспомнил его с замызганной шинелью в руках на дороге; в замкнутой настороженности в их первой беседе; с оттаивающим взглядом на разнарядках, когда Никита в зачиненном полушубке хозяйственно говорил о колхозных заботах. Сейчас он сдержанным, но окрепшим голосом провозглашал свою незыблемую веру, и Семен Викторович увидел перед собой беспощадного обличителя бед и тягот родного села, кровно преданного ему хозяина.

— Правильное твое решение, Никита Афанасьевич, — положил ему руку на плечо Гусельников.

— А как же неправильное? — вышел Никита на середину избы. — Пусть она нас бросила. Пусть! Она, может, и фамилию свою лежневскую переменила. Это ей ловко. А как мне, Миките Рябкову, от себя убежать? А что там мне скажут? Ну, может, наплевать, что скажут. А сам я что себе скажу? Других зазывал, а сам? Что я, потерял, что ли, веру в наш артельный зачин? Да ежели бы и потерял, так эта вера у других не погаснет. Дойдут руки у партии и до нашей Лежневки! Возобновится!

— Непременно, Никита Афанасьевич! — порывисто подошел к нему Гусельников. — Давай твою руку!

Никита сосредоточенно всмотрелся в лицо Семена Викторовича и чуть улыбнулся.

— Возьмешься? Были тут и до тебя. Подержатся и бросят. Тяжело нашего брата подымать. Но ежели подвести под наш принцип емкую хозяйственную вагу да пораскачать, так оно подастся. Безостановочно!

— Качнем, Никита Афанасьевич! Партия мне такую задачу и поставила. Вот я сейчас ездил. Охлопотал ссуду, материалов дефицитных шефы подбросят. Можно без боязни начинать. Берись-ка, Никита Афанасьевич. Подберешь себе работящую бригаду и двинем, как ты говоришь, безостановочно!

Глаза Никиты искристо блеснули, но тут же потухли.

— Посмотреть надо. Примериться, — задумчиво зажал он в кулак бороденку. — Поворот!

— Ну, будь здоров, Никита Афанасьевич! Засиделся я у тебя, а там делов, наверное, накопилось. До свиданья, Ефросинья... отчество-то не знаю. Извините. Нагостился, а как хозяйку звать-величать, не знаю. Хорош гость!

— Ой, да не беспокойтесь, — подала она стеснительно руку. Глаза ее просохли от слез, но натертые веки и подглазники еще густо пламенели. — Не осудите нас за разговоры-то наши.

— Да что вы! Хорошо поговорили! — уже с порога отозвался Гусельников.

Отвязав от вереи застоявшуюся лошадь, он заскочил в кошеву, но тут же осадил порывистого орловца и оглянулся на избу Никиты. Казалась она в сгущающихся сумерках еще ниже и печальней.

Но — странное дело — на душе Семена Викторовича было светло и радостно. Он знал теперь, что в этой ветхой избенке живет Микита Маленький с большой, неугомонной человеческой душой.

Из избы до слуха Гусельникова глухо, чуть внятно долетал задумчивый, но негрустный наигрыш гармоники. Семен Викторович широко улыбнулся и дал волю рвавшемуся орловцу.

Повести

Золотая медаль

Историческая повесть

Олени распластались в стремительном беге. Ненец на легкой нарте, окутанной снежной пылью, стоит словно в белом облачке, несущемся за убегающими животными. Ритмически поднимается в его левой руке тонкий, звенящий на ветру тюр[1], заставляя оленей еще выше взметывать черные сверкающие копыта.

Монотонная, как вьюжное завывание, несется за оленями, за нартами песня ненца:

О-ой!.. Жжет мою грудь

Пламенным углем из костра

Проклятая бумага.

Ястребиное перо[2]

Припечатано к ней

Кровяным полунощным солнцем.

О-ой! Ястребиное перо

Гонит меня по тундре,

Гонит моих оленей.

Горе в проклятой бумаге,

Горе везу ненецкому народу.

Оно лежит у меня на груди,

Жжет мою грудь

Пламенным углем из костра.

О-ой!..

В размашистом быстром беге несутся по снеговой тундре красавцы олени. Несется за оленями горестная песня...

Обдорский урядник вырвал из рук ненца пакет и убежал в дом, крикнув с порога, чтоб он не трогался со двора.

Поспешно сорвав бляху сургучной печати и отбросив припечатанное ею ястребиное перо, урядник вытащил из пакета предписание канцелярии наместника края в Тобольске. Голубая гербовая бумага гласила:

«С Высочайшего утверждения Министр государственных имуществ ПРИКАЗАЛ: незамедлительно доставить в город Москву на Всероссийскую этнографическую выставку одну самоедскую семью со всем ее хозяйством: жилищем, оленями, собаками и природной обстановкой. Самоеды должны быть одеты в лучшие национальные одежды, иметь запас пищи на 2—3 месяца, пушнину, ими добываемую, чтобы шить из нее северные одежды по заказам господ посетителей выставки и иностранных гостей.

Самоедам обещать — снятие ясака со старшины рода и с семьи, отправляемой на выставку.

Чины полиции, точно и неукоснительно выполнившие настоящий приказ, будут представлены к награде».

Давно уже шел «варнай-иры» — вороний месяц[3], когда оставляют ненцы стоянки зимних кочевий в урманах и уходят со своими стадами оленей за тысячи верст на Север, за Обскую губу, на Ямал.

Еще в конце прошлой недели пересекли губу и ушли за Щучью реку последние оленьи стада и упряжки рода Натю Сэротэтто. Ненцы перекочевывали по ягельным пастбищам в глубь полуострова. Надо было торопиться догнать их, и урядник заставлял бедняка ненца безудержно гнать оленей, сокращая стоянки для отдыха и кормежки измученных животных.

Четверка оленей была у ненца всем его стадом. Он не мог с нею кочевать по тысячеверстным просторам ямальской тундры за многооленными сородичами. Для бедняка его четверка оленей была, как костыль для хромого нищего. Ненец проклинал урядника, проклинал свою беду. Но голубая гербовая бумага манила обдорского полицейского царской наградой, и ему не было дела до горя ненца. На вторые сутки урядник догнал стада рода Сэротэтто. Иньки[4] и пастухи Натю были испуганы внезапным появлением царского человека. Они чувствовали беду. Старик Сэротэтто терялся в догадках.

— Здравствуй, Натю! Как здоровы твои олени? Здоров ли ты сам? — приветствовал приехавший старшину рода.

— Здравствуй и ты. Мои олени рады хорошему ягелю. Здоров и я, — обычно ответил на обычное приветствие Натю и так же привычно осведомился: — Зачем приехал в Ямальскую тундру?

Урядник уклонился от немедленного ответа.

Сидя на почетном месте в чуме старшины рода, он с самодовольством наблюдал, как испуганные иньки Натю метались от нарт к чуму, таская для него угощения. И только плотно закусив и изрядно выпив, он объявил Натю о царской бумаге.

Старик не понимал, что такое выставка. Он понял только, что это небывалой ясак, новый неслыханный в тундре побор живыми людьми и оленями. Ошеломленный, он растерянно сел на шкуру у костра.

Никто из его рода никогда не уезжал из тундры. Ненцы слыхали от купцов о богатых русских городах, о громадных каменных чумах и о чудесной железной дороге за Каменным Поясом. Они готовы были часами слушать рассказы о далеких странах, об удивительных машинах, но никогда не завидовали неведомой им чужой жизни, никогда не стремились к хваленым городам.

Урядник прервал горестное оцепенение Сэротэтто:

— Натю! Ты лучший старшина на Ямале, потому я и приехал к тебе. Тебе надо не горевать, а радоваться, что великий русский царь увидит в своем городе человека твоего рода. Ты не понимаешь своей выгоды!

Похвала урядника понравилась Натю Сэротэтто. Он перевел взгляд своих блеклых глаз от углей костра на лицо урядника. У того кончики закрученных рыжих усов поднялись в улыбке над багровыми яблоками щек, а глаза в отсвете костра пронзительно сверкали.

«Как рысь», — подумал Натю и забыл урядникову похвалу.

Рыжие усы зашевелились, и вкрадчиво-миролюбивый голос урядника вновь дошел до слуха старшины:

— Тобольский князь уважает тебя. Он тамгу[5] свою на бумагу клал. Я бы мог к другому старшине поехать, и никто бы не подумал отказаться от приглашения государя. Когда человек твой вернется из Москвы, род твой прославится на весь Ямал. Говорить будут и петь будут, что гостил самоед из рода Натю Сэротэтто у самого русского великого царя в его большом богатом каменном городе. Почет тебе будет от всех старшин. Подумай, кого посылать, и к утру снаряди все, как сказано в бумаге.

Урядник был уверен в неотразимости своих хитрых уговоров, в силе лести. Ему не выгодно было затевать ссору с насторожившимся старшиной здесь в далекой тундре. И потому урядник всячески нахваливал старшину и вкрадчиво улыбался.

Но Натю Сэротэтто разгадал лживую лесть урядника. За вкрадчивыми уговорами он чувствовал обман.

Много раз он и его сородичи были жестоко обмануты купцами и миссионерами, рыскавшими по тундре. Натю ухватился за слова, что урядник мог бы поехать к другим старшинам с царской бумагой. И хотя Натю не хотелось ссориться с урядником, он миролюбиво стал упрашивать его:

— Я положил царю ясак за весь мой род. Я почитаю великого русского царя и тебя, как большого его человека в Ямальской тундре. Но род мой невелик. Сам я стар, не могу поехать к русскому царю. Богатых людей в моем роду мало, а бедного нехорошо посылать. Лучше взять тебе людей из другого рода. У Тяку Хороля род больше и богаче. Ему не так трудно отпустить одного ненача[6]. А то старшины на меня сердиться будут. Скажут: род Натю мал, почему не от нас послали хасово[7] в гости к русскому царю? Возьми людей из большого рода — царю будет больше почета. А я прикажу моим хасово, и они принесут тебе в подарок по лучшей песцовой шкурке и увезут тебя к Хоролю на самых быстрых оленях.

Соблазн был велик.

«Тундра безглаза и молчалива — никто не узнает о богатых подарках. Взять меха и догнать у Яррото самоедов другого рода», — урядник даже привстал от заманчиво блеснувшей мысли. Но, вспомнив, что у него нет лишнего времени, и поняв, что дорогие подарки ускользают от него, с озлоблением плюнул на тлеющие угли костра.

Легкий пепел вскинулся и осыпался на Натю оскорблением его чуму, его огню. Старик вздрогнул.

Грубо, без льстивой улыбки, урядник теперь угрожал старшине:

— Натю, ты забыл, что самоеды присягали русскому царю, пили с золота святую воду! Я скажу князю в Тобольске, что Натю Сэротэтто стал худым самоедом, плохим старшиной!.. Зимой в Обдорске ты будешь класть царю ясак. Тобольский князь прикажет за твою неверность присяге взять с твоего рода два ясака! Если к утру ты не дашь человека — так и будет!

Испуганный старый Натю разослал своих пастухов во все концы ягельного пастбища — собрать к его чуму ненцев рода Сэротэтто. К ночи пригнала на легких нартах к чуму Натю добрая половина встревоженных сородичей.

— Хасеу[8]! — обратился к сородичам угрюмый старшина. — Хасеу! Великое горе послал на наш род светлый великий Тявуй Нум[9]! Мы разгневали его, и он отвернулся от нас, оставил беззащитными наших оленей и народ свой. Лежит в моем чуме вислоухий варнак урядник. Он наугощался у меня, напился моей водки и сказал, что приказал царь взять из тундры и привезти в его царев город чум с народом, пригнать оленей и доставить дорогие меха, чтобы иньки шили на царевых гостей наши ненецкие одежды. Обещает царь с того, кто поедет, не брать ясака и продержать в своем городе ты иры, сову иры и ненянг иры[10]. Вот, хасеу, какая большая беда догнала нас!

Надрывный протяжный стон закачался над тундрой, над тысячеголовым оленьим стадом и ненецкими чумами. Каждый думал, что горе настигло именно его, что это он разгневал чем-то великого Нума. Стон народа перешел в глухой ропот, словно вдали в море вздымались и обрушивались ледяные торосы. Ропот крепчал, и ненцы с криками надвинулись на старшину рода.

— Мы не поедем в царев город!

— Хасово! Складывать чумы! Надо гнать скорей стада на край ямальской тундры!

— К Ямал-хе! К нашей великой святыне...

— Мы положили царю ясак...

— Великий Ваули[11], научи нас уйти от беды!

— О-ой!

— Беда догонит нас по следам наших стад!

— Натю! Натю, почему ты, мудрый и старейший, не упросил этого царского человека не делать горя нашему роду?

— У злого злое сердце...

— О-ой!

— Никто не хочет оставлять своего рода. Натю, ты слышишь? Никто!

— Пусть едет обратно варнак урядник по следам своим в Салехард[12]!

— Ваули!.. О-ой!

Сэротэтто молчал. Надо было дать народу выкричать свою ненависть, вылить в просторы тундры вековую, но бессильную озлобленность сородичей, дать им время свыкнуться с неизбежностью горя.

Сэротэтто думал, кого отдать уряднику, и не мог ни на ком остановить свой выбор.

Всю ночь думали у тлеющих костров его сородичи, затихшие после вспышки гнева, кому из них выпадет на долю проститься утром с родной тундрой. Всю ночь плакали ненецкие иньки. Тоскливо выли собаки.

К утру приехал на кочевье, извещенный о царской бумаге шаман Мандыр Тибичи. Он посоветовал отдать уряднику сородича-бедняка:

— Потеря бедного будет не так обидна и тягостна.

Сэротэтто обрадовался.

— Отдать надо Сяско! Я за него и его ачекана[13] уже два ясака царю клал.[14] У него десяток олешек, и он тащится за родом, как израненный волком олень за здоровым стадом.

Старейшие рода согласились, что ничего мудрее нельзя придумать.

— Пусть едет Сяско и его семья. Такова воля Великого Нума! — сказал шаман ненцам.

— Пусть едет Сяско! Его горе будет меньше. У него мало оленей.

— Он ничего не оставляет в тундре.

— Ему легче перенести горе.

— Он лучший плясун рода. Он покажет наши пляски царю.

Пусть едет Сяско! — кричали сородичи, у которых были тысячные стада оленей, богатые чумы, праздничные хоры[15].

Сяско стерег стадо Сэротэтто. За ним сгоняли и привезли к чуму старшины. Не глядя в глаза Сяско, Натю сказал ему:

— Сяско, русский царь прислал в тундру своего человека. Царь зовет из моего рода приехать к нему в гости в его большой город одного доброго хасово со всей его семьей и оленями, показаться царю и русским людям. Татибей Мандыр Тибичи спрашивал богов — кому ехать в царев город? Боги ответили: ехать Сяско! Старейшие хасово рода и я покорны выбору богов, и ты завтра утром поедешь с царевым человеком. Мы дадим тебе оленей, новый чум, лучшие одежды и много еды. Ты не будешь бедным ненцем. Царь не возьмет с тебя и твоего ачекана даже ясака. Собирайся!

Похолодев, Сяско обвел непонимающим взглядом лица своих сородичей. Он не встретил ни одного прямого ответного взгляда. Потупя головы, они смотрели на истоптанный мох под ногами.

Сяско понял приговор своих сородичей. Он упал на родную землю, захватил в горсти мерзлый мох и глухо застонал.

Сяско снарядили четыре нарты. Дали новый чум, новые одежды для всей семьи. На одну из грузовых нарт взвалили тушу оленьего мяса, много вяленой рыбы, хлеба и муки, рыбьего жира и других продуктов. На другие нарты нанесли дорогие меха песца, горностая, черно-бурых лисиц, белок, шкур оленей, пешки и неплюя[16]; укладывали моржевые клыки и куски мамонтовой кости для резьбы, связки шитвенных сухожилий.

Сородичи несли всяческое добро на нарты Сяско молча, без сожаления, желая задобрить его, утешить. Он видел, как много добра отдавали ему, так много, что Сяско не накопить бы столько за всю свою жизнь.

Жена его Пайга и дочка Натю, то улыбаясь, то плача, бродили в новых красивых одеждах между нартами сородичей, прощаясь с иньками Натю и подругами. Они были и рады неожиданному богатству и опечалены расставанием. Только, кажется, не горевал сынишка Сяско — Мач, любуясь и хвастаясь новым ножом. Сам Сяско, отупев от горя, смотрел на неожиданно свалившееся богатство безрадостно, с неприязнью.

Когда привели и впрягли в нарты сытых ездовых оленей и среди них, для нарты Сяско, четырех празднично-белых и дали ему в руки новый гибкий тюр, Сяско понял, что все это не дурной сон, а горестная явь. Он должен был покинуть родную тундру. Безбрежная, однообразно серая, но так любимая сердцу, она прощально качнулась в заслезившихся глазах Сяско.

Пайга и Недо, плача, валялись у своего старого драного чума. Только Мач, стоя у поезда снаряженных нарт, сухими блестящими глазами неотрывно смотрел на стада оленей, словно хотел запечатлеть их в своей памяти на всю жизнь.

Из чума старшины вышел хмельной урядник. Сяско молча упал на колени и грустными глазами обвел своих сородичей. Они молчали.

Натю Сэротэтто подошел к Сяско и сказал:

— Да будет путь твой легок, как легок полет облаков на небе.

Это напутствие показалось Сяско насмешкой, и он не ответил старшине ни слова.

Пайга, Недо и Мач уселись на задние нарты. Урядник влез на первую.

Сяско, схватив тюр и возжу, вскочил на нарту и озлобленно гикнул. Сытые ездовые олени рванулись. Богатые, но печальные упряжки скользнули с холма в далекий неведомый путь.

Сяско не оглянулся. Позади остались, как чужие, виновато молчаливые сородичи. Оживавшая весенняя тундра прорастала новыми мхами и травами. Навстречу упряжкам шли с юга косяки гусей. Где-то далеко, там, откуда летели крикливые веселые птицы, лежит чужая земля.

За спиною Сяско, пьяно мотаясь, сидел довольный урядник.

Далекий непривычный путь измучил ненцев и их животных. Они были, как дети, опасливо насторожены и одновременно любопытны ко всему новому и невиданному. Огромный чужой мир раскрывался перед ними стремительно, ослепляюще. Будучи не объяснен никем, он часто пугал их и подавлял, держал в непрерывном напряжении и возбуждении.

Едва успев прийти в себя от путешествия на барже, ненцы испытали потрясающий ужас, когда их и оленей погрузили на железнодорожные платформы.

С боязливым изумлением ненцы осмотрели огромные «нарты» на колесах, теряясь в догадках, кто повезет такую железную тяжесть?

Ночью они увидели надвигавшееся на них чудовище в клубах дыма и пара, ослепительно сверкавшее огромными глазищами. Чудовище с оглушительным ревом, лязгом и скрежетом ударилось об их платформу. Цепенея от ужаса, ненцы зарылись под шкуры, под мешки, цепляясь друг за друга. Это был сам На-а-дьявол, пришедший за Сяско, чтобы утащить его в свой огненный чум под землею...

Перепуганный Сяско забыл о своих оленях, не слышал их истошного хорканья. Животные в судорожной дрожи валились друг на друга. Белый праздничный сильный хор рванулся с ременного тундзяна и в упругом отчаянном прыжке взвился над загородкой платформы. Он рухнул на откос и с переломанными ногами скатился по насыпи, уткнувшись ветвистыми рогами в топкую жижу болота...

Сяско не видел гибели прекрасного оленя. До утра он, Пайга и дети лежали в беспамятстве. Они пришли в себя, когда их железная нарта между другими красными чумами на колесах уже давно громыхала на запад от Каменного Пояса. Остекляневшими глазами ненцы смотрели на несущиеся мимо леса, деревни и озера.

Ни животные, ни люди не могли несколько дней есть от пережитого ужаса. Как дети на ощупь познают опаляющую силу огня, так познавали люди почти первобытной тундры новый чужой им мир. Но спокойное поведение русских в привычной им обстановке успокоило в конце концов и ненцев. Осталось только чувство непроходящей робости и боязливого изумления перед удивительной жизнью на этой чужой земле, перед поразительными выдумками и хитростью русских людей.

Но как ни устали простодушные северяне изумляться чужой жизни, сколько ни привыкали к чудесным неожиданностям, Москва вновь ошеломила их необозримым скоплением громадных каменных чумов и неисчислимым множеством людей. Они были поражены нескончаемостью каменных дорог, несчетным количеством звезд, подвешенных на столбах и сверкавших в окнах домов.

Семья Сяско прошла по шумным и ярким вечерним улицам Москвы, как во сне. Ненцы были подавлены громадностью города русского царя. У Сяско не хватало ни мыслей, ни счета, чтоб понять и осмыслить все окружающее.

Сопровождавший ненецкую семью тобольский полицейский сдал живые экспонаты Севера под расписку выставочной администрации.

На выставочной территории северянам указали место стоянки, где они должны были поставить свой чум. Это была небольшая лужайка посреди сосновой рощицы.

Весь вечер Пайга и Недо провели за установкой и устройством чума. Вяло и без охоты они делали обычное для них дело. Работа, которая в тундре требовала не более получаса, не спорилась. Шкуры сваливались с шестов, не затягивались узлы ссохшихся ременных вязок. Куда-то задевалась шкура для двери. Пайга расколола котел для варки чая.

Сяско и Мач отпустили оленей в приготовленный загон-вольер и не знали, чем заняться. Они попытались найти в рощице хворост для костра, но она была чиста. Они вернулись к чуму и в угрюмом молчании сели на нарты.

Олени, привыкшие к чистому влажному воздуху тундры, чихали от пыли московских улиц. После полумесячного дрожания на платформе, почувствовав под ногами твердую землю, измученные животные валились и словно околевали. Иные лежа жадно хватали и выдирали с корнями чахлую траву лужайки. Жалобно скулила и тявкала любимица Мача лайка Хад.

Ночь в новом необжитом чуме без привычного костра ненцы провели без сна, в тревожной дреме, в тяжелых горестных думах.

Утром пришел какой-то человек и, как хозяин, вошел в чум, не приветствуя Сяско. Острым пронзительным взглядом он молча осмотрел чум, перетрогал мешки, уложенные по бокам чума, прошел к синикую[17] и скинул шкуру, под которой лежали семейные сядаи[18].

Сяско рассердился и хотел уже было прикрикнуть и выгнать из чума нахального гостя, но тот неожиданно сам закричал по-ненецки на Сяско:

— А где у тебя чайный котел? Почему взяли мало вяленой рыбы? Почему не ставишь в синикуй икону Миколы и не стелишь шкуру белого медведя? — Придирался ко всякому мелочному непорядку, словно век жил в тундре.

Сяско опешил и растерялся от чистого ненецкого говора и хозяйственной строгости гостя, от его знания ненецкой жизни и всех ее порядков. Сяско потерял голос и только робко пролепетал, что котел расколола его инька.

Строгий человек велел показать ему привезенные меха, оленьи шкуры и весь поделочный материал. Одну шкурку черно-бурой лисицы он взял.

— За нее тебе дадут новый котел, будут привозить хворост, мох и воду.

Ненец не понял, как это можно за хворост и воду, которые в тундре ничего не стоят, брать у него дорогою шкуру, но человек, выйдя из чума, снова закричал на Сяско, чтоб он установил нарты по бокам чума, вывесил рыболовные снасти и принадлежности охоты.

— Когда будут приходить к твоему чуму русские люди, встречай их, как гостей. Они хотят видеть, как ты живешь, и как работаешь. Сам ты и твой сын делайте костяные ножи и рыболовную снасть. Жена и дочь пусть шьют гуси[19] и нарядные дорогие ягушки[20]. Вас привезли сюда не спать, а работать! Слушайтесь этого человека, его зовут Кондрат, — начальник указал на пришедшего с ним выставочного служителя и ушел.

Кондрат пытался объяснить ненцам, что приходивший господин большой начальник — заведующий отделом всех северных инородцев на выставке, но по незнанию языка это ему удалось плохо.

Сяско сел на нарту и отдался тоскливому раздумью. В ушедшем человеке он почувствовал своего нового хозяина. И здесь, с привезенным им богатством, Сяско все такой же бедняк, как и в тундре. Чум, все добро и олени — чужие, этого начальника, и сам Сяско его работник.

Днем к чуму привезли хворост, котел и мох для оленей. Кондрат принес ситцевые рубахи и кресты на веревочках, знаками показав, что рубахи и кресты надо одеть сейчас же. На столбик у кромки песчаной дорожки он прибил широкую исписанную дощечку. На ней было четким красным шрифтом написано:

«Самоеды. Дикий народ, кочующий на Ямале. Охотно вступают в православную веру, но по дикости своей хранят в чумах и своих идолов. Довольны порядками, установленными русскими на Севере, и любят русского царя. На выставку приехала богатая семья Сяско Сэротэтто. В тундре у него свыше 2000 оленей».

Мач и Недо побежали посмотреть на прибитую дощечку. Слезящимися трахомными глазками дети смотрели на красные строчки. Мач, ковырнув ногтем краску, сказал знающим тоном своей сестренке:

— Кровь!

Дети вернулись к чуму надевать впервые в жизни дешевенькие ситцевые рубахи, посланные новым хозяином. Одеть рубахи было любопытно и ново, и дети смеялись и радовались.

Сторож Кондрат с трудом по складам прочел надпись на дощечке и, тяжело вздохнув, посмотрел на чудных «инородцев»:

— Какого только народу нет в нашей матушке-Расее. А вот только как же это — написано тут, что самоеды эти православные, а икону да кресты заведующий здесь им дал? Обзабылись, что ли, из дома взять?

Никто не рассеял недоумения старика Кондрата, так же как и никто не прочел Сяско надпись на дощечке о том, что он богат и любит русского царя.

Тысячеголосым многоязычным людским говором, криком и ревом животных и птиц просыпалась каждое утро огромная территория выставки. Разноплеменные народы, привезенные со всех концов империи, разодетые, как и семья Сяско, в лучшие национальные одежды, воспроизводили перед толпами зрителей свою жизнь, свой труд, пели песни и играли на своих национальных музыкальных инструментах. То это были угрюмые, суровые северяне, с их серыми глазами и тягучим говором, приглушенным, как шум таежных лесов, то звонкоголосые смуглолицые южане с черными блестящими глазами, в легких цветных тканях. Перед посетителями выставки открывалась поражающая причудливостью красок и звуков грандиозная экзотическая картина. Народы необозримой державы, собранные на клочке московской земли, являли собой многоликую и многоязыкую и, как казалось, веселую и праздничную великодержавную Русь.

Однако так это казалось только зрителям.

Для Сяско и его семьи дни на выставке текли тоскливо и безрадостно. Ненцам не надо было, как в тундре, кочевать, пасти оленей, добывать зверя и рыбу, собирать топливо. Сами собой отпали десятки мелочных повседневных забот. Суровый, тяжелый, но привычный труд был потерян. Осталась ненавистная работа на нового хозяина.

Пайга и Недо сидели за шитьем малиц, ягушек и кисов, кропотливо набирая чудесные узоры из неплюя и цветных лоскутьев. Они не знали, для кого шьют эти красивые одежды, как не знал и Сяско, для кого он выделывает из моржовой кости новый нож.

Ночи в тундре располагали к отдыху, дни приносили привычные заботы. Здесь дни и ночи были непрерываемой горькой думой и унижением.

Северные животные, исхудавшие в дороге, не поправлялись в тесном, как клетка, загоне. Сухие мхи, блеклые травы, мутная теплая вода не привлекали животных. Едва притронувшись к ним, они понуро отходили прочь. Мускулы, лишенные привычных движений, слабели, олени становились вялыми и редко вставали с лежки, даже при приближении чужих людей. Они теряли живой блеск глаз и свежесть шерсти. Животные скучали о мягких влажных мхах, о холодной воде северных рек и озер, о просторах и ветрах ямальской тундры.

Целыми днями Сяско не слышал обычного в тундре хорканья животных. В бессонные ночи он испуганно выскакивал из чума к загону и тревожным пристальным взглядом смотрел на неподвижных животных — не пропали ли?

Для развлечения зрителей Мач иногда стрелял в мету из лука. За поразительную меткость ему из публики бросали мелкие монеты, пряники и дешевые сласти.

Кондрат подводил посетителей к чуму и показывал его внутреннее убранство. Из рук Пайги и Недо он брал их шитье, и зрители удивлялись красоте и чистоте работы, ниткам из сухожилий и иглам из кости и рыбьих ребер. Разодетые барыни с брезгливостью смотрели на северян и боялись прикоснуться руками или платьями к чему-либо в чуме. Барчуки, высовывая языки, дразнили Мача и Недо, дергали их за косички.

Особенно развязные и нахальные посетители лезли в чум, заглядывали в котлы над костром, пытались поднять шкуру, под которой лежали семейные божки. Тогда Сяско, забыв о наказе хозяина, выкрикивал единственные русские слова, которым его научили русские купцы, приезжавшие в тундру. Это были слова изощренной похабной брани. Чаще всего, наглый, нахальный посетитель злобно отвечал Сяско теми же бесстыдными ругательствами и с угрозами уходил из чума. Сяско возвращался в чум, садился к костру и долго плевался.

Изредка Кондрат упрашивал Сяско спеть. Кондрат видел мучительную жизнь семьи Сяско, сочувствовал ему и заставлял его петь, не столько выполняя приказание «хозяина», сколько желая облегчить горестную долю «инородца». По себе он знал, что скрашивает как-то песня людское горе, словно беседа с добрым задушевным другом.

И Сяско пел тем охотнее, чем печальнее, безотраднее были его думы. В песне он жаловался своим далеким сородичам, как тягостно ему жить, как беспросветно и тоскливо текут его дни. Он пел о том, о чем думал.

Добрый плибем-бэрти[21] дал ненцам много пешек.

Тын сармик[22] — священный зверь — щадит стада и не берет много олешек.

Пешки резвятся, а ненцы радуются.

Только нечему радоваться Сяско.

Высоко в небе поют жаворонки.

А перед нартами перелетают красногрудые снегири.

Гудит в тундре комариный месяц.

Хасово бьют жирную птицу и сыто едят.

Сыты и олени.

Придет осетровый месяц — хасово запасут себе рыбы.

Набьют в море нерпы и зайцев, натопят жиру.

А Сяско разгневал сильного, светлого Нума —

Сидит без своей работы, и ждет его голодная зима.

Идет жизнь Сяско, как Большой темный месяц.

Сяско плохо жить, устал он жить в городе царя.

Над тундрой сияет нескончаемый день,

А здесь по ночам хитрые русские зажигают сполохи,

Пускают в небо огненных змей и звезды.

Они взлетают в небо и грохают, как кремневое ружье великого Ваули.

Пусть добрый Нум скорее возьмет меня обратно в родную тундру.

Я принесу ему в жертву самого крепкого оленя из своего небольшого стада.

Иногда пела Пайга. Она скучала о холоде тундры:

Вдоль берегов Ямала

Плывут льды.

От льдов над тундрой

Горят сполохи.

Сполохи горят,

Но не греют.

Совик у меня в инее.

У оленей в ноздрях лед.

Везде голубые снега.

Кругом ямальская тундра.

Зрители смеялись над песнями ненцев, не понимая тоски и горя, вложенных в эти песни.

Однажды к чуму Сяско пришел вместе с Кондратом высокий худой человек. Он был в широкополой светло-коричневой шляпе, беспоясной длинной рубахе со светлым в крапинку платком, повязанным вокруг ворота. Глубоко запавшие глаза его были грустны. Но при виде выбежавших из чума детей эти глаза залучились приветливостью, а лицо осветилось улыбкой.

— Хуркантола ямб опой луце! Хунтер харю! Хунтер харю[23]! — кричали дети, прыгая около чума, но остерегаясь близко подойти к пришедшему.

— Здравствуйте! — сказал он и протянул им свою узкую руку,

— Ани торово[24]!

Они впервые услышали здесь понятное им русское приветствие, и между маленькими северянами и Журавлем, как прозвали они русского, сразу же установилась теплая дружба.

Недо приковала к себе его особое внимание. Ее красивая одежда поразила его. На ней была ягушка, покрытая затейливыми узорами из полосок меха, нашитых на красном сукне, с пышной опушкой из песцовых шкурок и хвостов. Пояс с четким «ласточкиным» узором из белой и черной пешки, с огромной начищенной медной пряжкой в виде спирали, ярко выделялся на меху ягушки. Где-то под ягушкой позванивали медные побрякушки украшений. Из-под опушенного соболем капора выглядывали смущенные, но любопытные черные глазенки.

Журавль принес с собой небольшой кожаный чемодан и этюдный треног. Это был скульптор. Кондрат называл его господином Валецким. Треног и чемодан он положил на нарту.

Чемодан был покрыт невиданной Мачем кожей, и мальчик начал ногтем пробовать ее добротность. Валецкий отвел руку Мача и, улыбнувшись, покачал головой: «Нельзя так». Мальчик занялся никелированной ручкой чемодана.

Валецкий внимательно вглядывался в лица детей. Он дал им по шоколадной конфете. Дети с интересом стали разглядывать яркие картинки оберток. Скульптор неожиданно взял конфету из рук Недо и сделал вид, что хочет положить ее обратно в карман. Недо растерянно взглянула на конфету в руках брата и чуть не заплакала.

Валецкий развернул конфету и сунул ее в раскрытый рот девочки. Не закрывая рта, она стояла перед скульптором. По мере того как таяла конфета, таяла на лице Недо обида, и ее личико медленно расплывалось в довольной улыбке.

Был доволен и Валецкий. Грубое, смуглое лицо девочки приобретало в улыбке своеобразную красоту и привлекательность.

Скульптор торопливо раскинул треног, укрепил на нем деревянный диск и выложил несколько стек[25]. Неду он посадил на нарту, знаками показал ей, чтобы она сняла капор, и приступил к работе.

На диске быстро наросла глиняная горка телесного цвета. Валецкий оболванил ее. Под смелыми движениями его рук начали определяться грубые очертания головы. Валецкий стал работать с глубоким сосредоточением, но медленно. Натура была нова. Нужно было верно схватить типичность формы: скуластость, низкий лоб, узкие щелки глаз.

Над оболваненной формой то мелькала стека, снимая или наращивая глину, то, словно гипнотизируя, Валецкий энергичными движениями пальцев проводил по грубому, неоформившемуся лицу. Эластичная глина была податлива, и в скульптуре все явственнее выступала характерность типа северной натурщицы.

С изумлением смотрел на работу Валецкого Мач. Под умелыми и быстрыми руками русского он видел рождение человеческой головы. Его поражало умение так лепить человека.

В тундре Мач видел, как выделывали деревянных богов топором и ножом. Они не казались ему безобразными. Они были богами, имевшими добрую или злую волю, независимо от их сходства с человеком. Их безобразность и уродливость даже словно увеличивали их божественное отличие от человека, силу и волю над ним. А этот смешной и добрый русский дядя делает бога красивого, похожего на ненца, как бог Сэру-Ирику, живущий на Белом Острове. Такому богу не страшно молиться. Он будет, наверное, добрее всех богов тундры.

Скульптор работает с увлечением. Никогда еще он не встречал столь волнующей по своей первобытной простоте натуры. Свежо и наивно-выразительно было лицо этого северного ребенка. Валецкий не замечал течения времени, жестами упрашивал Недо сидеть, не шевелясь на нарте. Только тень, упавшая на лицо Недо, заставила его с сожалением вспомнить о наступившем вечере. Распростившись со своими маленькими друзьями, скульптор ушел.

Он стал приходить и работать каждый день, поражая северян своим мастерством делать красивых ненцев. Место Недо заняла Пайга, а потом Мач и сам Сяско. Скульптора приветливо встречали и провожали. Он ничего не брал у ненцев, не кричал на них. С детьми был добр и ласков. Сяско осмелился даже назвать его юро Валески. К нему привыкли, как к Кондрату.

Посетители выставки проходили перед чумом Сяско нескончаемой чередой. Ненцам даже в Салехарде никогда не доводилось видеть такое множество народа, столько богатых и забавно разодетых людей. Первое время северяне с любопытством разглядывали своих зрителей, их необычное обличье.

Пайгу и Недо особенно поражали женские наряды. Изумленно глядели они на пышно одетых, важно проплывающих дам из столичной и московской знати, расфранченных помещиц и вырядившихся в пух и прах купчих. Их наряды были из облачно легких шелков и кружев или тяжелого бархата и атласа. На головах громоздились причудливые шляпы и чепцы, изукрашенные цветами, лентами, яркими птичьими перьями. В ушах, на шее и груди, на руках сверкали и радужно переливались чудесные каменья. С плеч ниспадали собольи, песцовые иди горностаевые накидки и горжетки.

Впервые увидев на плечах богатых модниц шкурки зверей родного края, Недо с обидой закричала:

— Отец, это наши меха! Зачем ты отдал им наши меха?

Сяско не ответил Недо. Ненецким инькам и дочерям не полагается соваться в мужские дела.

Проводив угрюмым недобрым взглядом разряженных барынь, Сяско пытался рассказать Кондрату, как бессовестно выменивают на Севере у ненцев эти дорогие меха русские купцы. Для наглядности он выложил на поляне перед Кондратом несколько разных добротных шкурок, как это делают ненцы на зимнем торге в Салехарде. Зайдя перед шкурками со стороны Кондрата, он изображал ругающегося купца. С силой выбывал из шкурок клочья шерсти, плевал на мездру, пинал шкурки, охаивая товар ненца. Потом начинал выкладывать против каждой шкурки на обмен свои товары. Подручными материалами Сяско условно изображал эти товары, приговаривая названия и свою их оценку!

— Хлеб! О-ой! Мало хлеба... Чай! Мало чая, мало... Чего не кладешь сахар, хоть бы ребятам. Мука! Пошто такая горькая? О-ой! Прибавь махорки по листочку... Веревка! О-ой, гнилая веревка! Не терпит веревка! Пошто даешь мало пороха да дроби? Чем буду зверя бить?.. Шкурки богатые — клади коровьего масла...

Кондрат вначале улыбался, глядя, как Сяско изображает торг с купцом, но по мере того, как возгласы ненца становились все горестнее и злее, служитель все более мрачнел, ясно себе представляя, как объегоривал купец простодушного «инородца». А Сяско, меж тем, ползал за купцом, униженно его упрашивая:

— О-ой, Никитка, обижаешь Сяско. Ну, дай хоть еще пачку спичек, а! Дай горсточку бисера моей иньке.

Купец сунул ненцу шкалик водки, и Сяско, вожделенно глядя на шкалик, запрокинув голову, зачмокал губами. Оторвав шкалик от губ, он кричал уходящему купцу вдогонку:

— Никитка! Варнак Никитка! Пошто мешал водку с водой? Худая водка! Давай шкурки обратно! О-ой, варнак!..

С озлоблением швырнув баклушки на песчаную аллею вслед купцу, Сяско внезапно умолк и поспешно уселся за работу на нарты, исподлобья взглядывая на дорожку.

С группой важных гостей к чуму ненцев подходил начальник. Кондрат склонился в почтительном поклоне.

Гости оживленно обсуждали шумный успех московской выставки, ее громкое эхо далеко за рубежами империи. Громче всех разглагольствовал тучный, рослый господин с рачьими глазами на безбровом лице. Воздев выхоленную руку, он восторженно гудел:

— Господа! О чем говорить, господа? Разве вы не видите — стоило лишь Москве послать свой громогласный клич всему нашему народу, как со всех русских земель явились люди православные ударить ей челом, стать под монаршую десницу нашего всеславного государя-императора! Даже приперлись эти чумазые чукчи. Хо-хо-хо!

— Самоеды, ваше превосходительство, — учтиво поправил начальник инородческого отдела.

— Э! — брезгливо выпятило губу его превосходительство. — Это не имеет значения.

— Не совсем так, — заметил гость с пышной седеющей шевелюрой, отрываясь от каких-то своих записей. — Эти самобытные народы имеют каждый свою многовековую историю, и здесь на выставке...

Рачьи глаза превосходительства скосились на говорившего.

— Вам, профессор, надлежало бы знать, что у народов, населяющих наше отечество, есть только одна история — история Российской империи! Да, да! Господин исправник, разъясните профессору основоположения нашего управления инородцами.

Сопровождавший его превосходительство дородный поп в шелковом фиолетовом подряснике пришел в исступленный восторг, обнаружив на шее Мача медный крест. Зажав крест в ладони, он вел мальчика на гаснике креста, как щенка на веревочке.

— Господа! У этих идолопоклонников наши христианские кресты! Глядите! — разжал он ладонь, обводя всех торжествующим взглядом. — О! Да объимем христианскими сердцами племена и народы, влекомые ко Христу.

Сяско угрюмо наблюдал за людьми, приведенными начальником. Не представляя себе, кто они, не понимая сути их разговора, он инстинктивно чувствовал к себе их недружелюбие, а во взгляде человека с рачьими глазами явно выраженное презрение.

Острая память ненца от слова до слова воскресила все сказанное ему старшиной рода в печальный день отъезда из тундры! Натю сказал ему тогда, что русский царь зовет из его рода к себе в гости в большой город одного доброго хасово со всей его семьей, показаться царю и русским людям. И вот он доживает в царевом городе скоро месяц, а не походит на то, что он гость. Никто не говорил с ним, как с гостем, не угощал доброй едой, не спрашивал, как живется ему в урманах на его родной реке Ярудее. Только от одного Кондрата слышал он добрые слова, да никак еще его не обидел юро Валеска. А все другие, что проходят перед его чумом, глядят на его семью, как на чучела, а начальник распоряжается его добром, как своим. Вот и сейчас хвастается он Сяскиными мехами, забирая себе за них деньги. А поп завладел богатой ягушкой, ладя унести ее даром. Сяско рассерженно ухватился за ягушку, и поп, поспешно сунув ненцу деньги, торопливо зашагал по аллее.

Проводив своих гостей, начальник вернулся к чуму.

— Сяско! — посмотрел он недобрым взглядом на ненца. — Сяско, если ты не отдашь денег, я не дам корма и воды для оленей, хвороста для твоего костра. Здесь не тундра — мох не растет под ногами. За мхом и хворостом люди ездят далеко на болота и в леса. Им надо дорого за это платить.

С нескрываемой озлобленностью Сяско ответил:

— Я целыми днями сижу без работы. Мои олени отвыкают от запряжки. Если такой дорогой твой гнилой мох и хворост — буду сам ездить за ними. Гонять к реке оленей может и Мач. На меха и одежды, которые ты продал, я прожил бы, в тундре сыто весь год, а здесь я сижу на вяленой рыбе, отощали и мои олени. Сяско больше не терпит! Отправь меня обратно в тундру! — неожиданно для себя выкрикнул ненец свое заветное желание.

Начальник захохотал и сказал, что сегодня он хорошо угостит Сяско. Кондрату он дал денег и велел купить водки.

К вечеру Кондрат принес вино, и Сяско с Пайгой перепились. В тяжелом опьянении они ползали всю ночь по лужайке и звали хозяина, кричали, чтоб он дал им еще огненной воды. Пайга визжала и хохотала. Сяско скверно ругался и грозил начальнику, что он запряжет оленей и уедет в тундру.

Обняв дрожащих и плачущих Неду и Мача, в мрачных раздумьях о людских судьбах сокрушенно вздыхал Кондрат.

Как ни был чужд семье ненцев край, в который их забросила судьба, сколь ни была велика тоска о тундре, однако все это не могло погасить любопытства и интереса северян к окружающему их новому миру. Особенно он привлекал к себе детей.

Вокруг чума за рощей неумолчно звенела жизнь, незнакомая им, и они с детской любознательностью стремились познать ее. Но Кондрат не пускал ребят отходить от чума, и чужой мир за рощей оставался недоступным и неразгаданным.

Валецкий заметил это неутоленное желание детей и с согласия Кондрата однажды повел их к расположенным невдалеке за рощей жилищам ойротов, казахов и узбеков. Когда они вернулись, их возбужденным горячим рассказам отцу и матери о виденном не было конца. Уступая настойчивой просьбе ребят, Валецкий вынужден был еще не раз совершать со своими маленькими друзьями небольшие экскурсии по выставке. Ему и самому доставлял удовольствие восторг детей.

Мечтой и страстью Мача стало увидеть весь этот необычный мир, который приоткрылся перед мальчиком в прогулках со скульптором. Мач осмелел и звал сестренку пойти одним и насмотреться на удивительных людей и их жизнь за пределами опостылевшей лужайки. Недо боялась. Тогда Мач сказал ей, что он убежит один.

На следующее утро, проснувшись, Недо не нашла брата рядом. На его месте у костра лежали лишь скомканная малица и кисы.

Мальчик не вернулся и к вечеру. Кондрат не мог его найти на выставке и на следующий день. Мач исчез, и семья Сяско с новым горем замкнулась в своем чуме.

Убежав из чума, мальчик, как зачарованный, бродил с толпами людей по огромной выставке. Он забыл о еде, о томившей его жажде. Перед его глазами открылся неведомый мир, населенный невиданными людьми и животными, расцвеченный красками, не знаемыми в тундре.

Двугорбый ревущий и плюющийся верблюд поверг маленького северянина в ужас. Спесивый, с красной длинной бородой и причудливым хвостом крикливый индюк рассмешил Мача до слез. В восторг привел мальчика стремительный танец лезгина с кинжалом. Его поразили знакомые по звуку, настойчивые, все учащающиеся удары в бубен, как при священной пляске шамана. Только перед глазами Мача носился по кругу не страшный лохматый татибей, а легкий, как ветер, стройный горец. Сверкавшие в его руках кинжалы, горячие взгляды темных, глубоко запавших глаз, порывистые движения, стремительный ритмичный бег по кругу заворожили мальчугана. Он стиснул рукоятку своего ножа и вместе с возбужденной искусным танцем толпой, в такт пляски хлопавшей в ладоши, выкрикивал какое-то непонятное ему слово «Асса!»

Вдруг толпа ринулась от танцевавшего горца и увлекла с собой Мача. Со всех сторон неслись крики:

— Царь! Царица!

Люди, теснясь и давя друг друга, напирали со всех сторон. Мальчик, отбиваясь от больно толкавших и наступавших на него ног, моментами терял над собой голубое пятно неба. Где-то близко раздавались окрики:

— Расступись! Осади!

Издали, нарастая, катилось волною «ура». Мач терял силы. Он задыхался от напора толпы. Единственной его мыслью было — вырваться из этого дьявольского месива мнущих его ног. Он пробовал кричать, но даже сам не расслышал своего отчаянного крика в реве толпы. Мача смяли. Обезумев от боли, от страха быть затоптанным, мальчик нащупал свой нож и начал направо и налево подкалывать топтавшие его ноги. От неожиданных ножевых ударов люди сбились в стороны, и освобожденный Мач выскочил на широкую песчаную дорожку.

На мгновение он замер от приступа нового страха: на него, в десятке шагов, надвигался проклятый обдорский урядник. Он вырядился в новый белый мундир, но мальчик узнал его по усам, по шапке с кокардой.

«Он опять ищет моего отца!..»

Оборванный, истерзанный с окровавленным ножом в руке, маленький ненец показался окружающим страшным злым уродом.

В толпе кто-то истерично и визгливо крикнул:

— Царя убивают!.. Караул!

И дикая паника охватила тысячи людей. Так же неожиданно, как выскочил на дорожку, Мач стремительно кинулся от урядника обратно в толпу.

Минуту тому назад оравшие «ура» люди с криками: «Караул!.. Убивают!..» — бежали лавиной прочь с выставки, давя друг друга. Над бегущими пронзительно верещали полицейские свистки.

С толпою на улицу был увлечен и испуганный Мач. Он не понимал происходившего, он только видел вокруг себя встревоженных людей. Ощущение какой-то беды заставило его остро вспомнить о родном чуме. Он выбрался из толпы и бросился бежать.

Но Мач не знал, где его чум, где выставка. Кругом были сотни деревянных и каменных чумов русского города. Мач в отчаянии бродил по улицам и звал отца, мать, сестренку, собаку. Никто ему не отзывался. Прохожие равнодушно проходили мимо.

Обессиленный Мач прикорнул у забора узкой улочки. Мягкие, материнские, ласковые руки сна обняли измученного мальчика.

Сон Мача был полон сказочных похождений. Все виденное днем переплелось по-иному. Мальчик бессвязно бормотал что-то, несуразно махал ручонками и дергал ногами. Сверкающим кинжалом, под гулкие возбуждающие удары в бубен, Мач носился в быстрой пляске перед своим ненецким народом... В стороне душили жирного оленя, и ненцы звали Мача есть лакомое горячее мясо. Но Мач хотел поразить свой род удивительной пляской. Он втыкал кинжал в землю и в вихре кружения вырывал его, подкидывал и с визгом ловил оскаленными зубами.

— Хо! Хо! — восторгались хасово.

В изнеможении Мач готов был уже упасть к туше оленя, но страшный рев раздался из урмана. Горбатый безрогий огромный олень мчался на Мача. На его спине между двумя горбами сидел свирепый урядник с рыжими усищами и целился в Мача из длинного, как погонный шест, ружья. Мальчик вскрикнул и проснулся.

Вокруг него стояли такие же, как и он, грязные малыши. Они хохотали и тормошили его, дергали за черные косички. Плохо сознавая, явь это или дурной сон, Мач вскочил и выхватил свой острый нож. Ребята шарахнулись от него. Увидев их испуг, он захохотал длинно и визгливо. Засмеялись и ребята. Они снова подошли к Мачу и миролюбиво протягивали руки. Спрятав нож, он улыбнулся чумазым сверстникам. Но вспомнив об отце, о чуме, о голоде, кинулся бежать. Не пробежав, однако, и десятка шагов, мальчик остановился и растерянно оглянулся на своих новых друзей. Он вернулся к ним и пытался объяснить свое горе.

Дети искали в его торопливом говоре понятные русские слова, догадывались, спорили:

— Стой, ребята, я понял, — выкрикнул один из них. — Он говорит «небе». Наверное, у него отец или мать умерли, он и говорит — на небе... А больше у него, наверное, никого нет — вот и блудит по городу.

— Ну-ка, спроси его.

— Нет, сперва надо узнать, как его зовут. Эй ты, как тебя зовут?

Мач не понял допроса. Он недоуменно, молча смотрел на спрашивавшего остроносого мальчишку.

— Как зовут тебя? Понял? Меня зовут Колька, его — Петька, его — Степка, его... — спрашивавший мальчик, называя товарищей, тыкал их пальцами в грудь. — А тебя как?

Мач понял и заулыбался:

— Мач... Мач...

— Мач! Мач! Мач! — закричали мальчуганы, обрадованные первой удачей расспроса. — Колька, давай спроси его теперь, чего он о небе говорит?

Мач, услышав свое имя и упоминание о матери (небе значило — мать), вновь заулыбался обступившим его ребятам.

Колька снова приступил к расспросам:

— Так тебя, значит, зовут Мач? Мачка. А на небе кто у тебе? На небе, — показал он ручонкой вверх. — Кто у тебя умер?

Мач понял, что Колька спрашивает его о матери, но он не знал, чего Кольке надо узнать о ней. Мать у него есть, но где она — он сам не знает, и Мач снова торопливо залопотал на непонятном ребятам языке, показывая рукой то в одну сторону, то в другую. Слезинки выкатились из уголков его глаз.

— Тайны небе[26].

Мальчик говорил, что есть у него мать, отец и сестра, но он не помнит, где они, он забыл, где они, он ищет их.

— Ребята, он говорит, что умерла у него Таня какая-то, а отца с матерью давно, видно, нет. Он говорит, что на небе тайна — ничего неизвестно. Выходит, что он круглый сирота теперь.

Так Колька стал переводчиком Мача. Когда в речи Мача не было слов, похожих на русские, Колька разговаривал с Мачем жестами.

Ребята потребовали, чтобы Колька узнал, хочет ли Мачка есть. Подавив ладошкой живот Мача и пожевав ртом, Колька спросил:

— Жрать хочешь?

Мач обрадованно закивал головой.

— Хочет! Хочет! — закричали ребята, и двое малышей кинулись в свои дворы.

Мач с жадностью ел принесенный хлеб, счастливо жмуря слезящиеся глаза. Еда и участие к нему крикливых ребятишек приглушили на время горе Мача. Он бегал с детьми, удивлялся их играм, откликался на новую свою кличку.

К вечеру друзья нашли Мачу в полуразрушенном сарае место для сна. Снова принесли куски хлеба. Дали рваный пиджак.

Оставшись один в своем новом жилище, мальчик со всей остротой затосковал и уснул, уронив голову на залитые слезами руки.

День за днем в забавных играх с ребятами тупела боль, уходило горе безродного одиночества. Мач обжился в сарае большого грязного двора. Укутавшись в необычную одежду и тоскливо засыпая, он повторял чудные слова: «беги, хватай, бей, скачи» и свое новое имя Мачка.

В конце третьей недели слух о Маче дошел до хозяина мелочной лавчонки. Он огорчил друзей Мача, высказав догадку, что чумазый Мачка, наверное, выставочный и что он его сдаст кому следует. Втайне он надеялся получить хорошую плату за найденного выставочного «инородца».

В ближайшее воскресенье он повел Мача на выставку. Дружелюбные сверстники с московской окраинной улицы далеко провожали своего друга.

Едва завидев ярко расцвеченную арку входа на выставку, мальчик вырвал руку у державшего его торговца и с радостно забившимся сердцем ринулся в калитку.

С криком: «Отец!.. Мать!..» — мальчик стремительно бежал по берегам искусственных прудков, сквозь тропические рощицы, натыкался на проволочные сетки вольеров, обегал юрты, белые хатки, падал, вскакивал и вновь бежал, сопровождаемый бранью выставочных служителей.

Слух его уловил тоскливый вой собаки, и Мач на мгновение остановился. Вой повторился. Лицо мальчика осветилось бурной радостью.

— Хад! Хад! — пронзительно выкрикнул Мач.

Его испугал этот тоскующий вой. «Как в тундре над умершим», — подумал мальчик. Но выбежав на лужайку, Мач увидел, что собака сидела перед отцом, задумавшимся над выделкой нового ножа, и мальчик отогнал от себя неприятную мысль. Все на лужайке было по-старому: стояли и лежали в загоне олени, через широко откинутый лаз в чуме были видны мать и сестренка.

Мач тихо свистнул. Хад в недоумении повернул голову, обрадованно завизжав, вмиг оказался возле своего маленького хозяина. Подпрыгивая и катаясь перед мальчиком, собака весело тявкала, и Мач забыл о ее тоскливом вое.

Играя с собакой, Мач, однако, с опаской поглядывал на отца. Он знал, что отец на него разгневан и будет ругать его. Но для сына и эта ругань была желанной, и мальчик с виноватой улыбкой остановился поодаль от отца.

— Я пришел, отец, — сказал он, посмотрев на лежащую рядом с отцом ременную вожжу.

Сяско не повернул даже головы к сыну и ничего ему не ответил. В глубокой задумчивости он смотрел на остро отточенное лезвие ножа.

«Отец не хочет говорить со мной, — с огорчением подумал мальчик. — Пусть бы уж лучше ударил, но он и не смотрит на меня».

Мач пошел в чум. Мать сидела, склонясь над работой. Она нашивала цветные полоски на подол гуся и, отведя руку с иглой в сторону, любовалась узором.

Недо, улыбаясь, смотрела на леденец, искрившийся в ее руке.

— Я пришел, мать, — сказал Мач, с завистью глядя на леденец в руке сестренки.

Ему ясно было, что конфету Недо дал опять Журавль, и мальчик огорчился, что он пробегал столько дней, а Недо, наверное, каждый день ела сладкий сахар. Мальчик обошел мать и шепнул за спиною сестренки:

— Недо, дай мне откусить. — Он уверен, что она даст ему сласти. Недо его очень любит.

Но сестренка не ответила ему. Словно и не слыша его просьбы, она любовалась красивой конфетой.

Сестренка молчит. Все они точно сговорились не отвечать ему. Только одна собака сидит у входа в чум и, сбочив голову, весело смотрит на Мача.

— Дай сахара! — настойчиво повторил Мач и, потеряв терпение, рванул из руки Недо соблазнительный леденец.

Что-то хрустнуло, и вместе с леденцом в руке мальчика оказалась вся кисть ручонки Недо, легкая и холодная, как лед.

Мальчик с ужасом взглянул на сестру, но она, чуть покачнувшись, продолжала улыбаться. Она даже не вскрикнула от боли.

— Держи руку! — испуганно пробормотал Мач и торопливо сунул руку сестры обратно в рукав ее ягушки. Но рука выпала из рукава и скатилась с колен Недо на шкуру перед костром. Пальцы все так же цепко держали красный леденец.

Мач, холодея от страха, придушенно крикнул матери, что он оборвал у Недо руку. Мать не ответила. Мач стал трясти ее за плечо. Она покачнулась и безмолвно и тяжело повалилась на него.

Мач кинулся из чума к отцу, хрипло крича, чтоб чуме на него повалилась мать и у костра лежит неживая рука Недо. Отец безучастно смотрел мимо сына. Мальчик схватил его руку, но в тот же миг отдернул свою ручонку. Рука отца, как и руки сестренки, была холодна и тверда.

Теряя силы, мальчик отбежал от отца к оленям. Они не кинулись к нему, стуча скрещивающимися ветвистыми рогами. Олени, не шевелясь, стояли и лежали с немигающими веками устремленных в пространство глаз. На рогах дальнего оленя, следя за мальчиком и готовясь улететь, встревоженно чирикал воробей.

— Илибем-бэрти!.. Илибем-бэрти!..[27] Почему олени не шевелятся? Почему они не бегут ко мне? Что ты сделал сними, Илибем-бэрти? — слов Мача не было слышно, только, дрожа и скашиваясь, шевелились губы.

Сознание его мутилось. Крадучись, он снова тихо подошел к чуму.

Спокойная, с неподвижным взглядом, все так же лежала у костра мать с иглой в руке. Улыбалась безрукая сестренка Недо.

Немигающими глазами Мач смотрел на оторванную руку Недо с ярким леденцом, лежавшую на шкуре у костра, и медленно пятился от чума. Запнувшись о погонный шест и в беспредельном ужасе дико вскрикивая: «На-а! На-а!» — мальчик кинулся прочь с лужайки.

Радостно повизгивая, за мальчиком бежала его лайка Хад.

На песчаной дорожке перед чумом Сяско Сэротэтто белел на столбике новенький транспарант: «Господ посетителей просят руками экспонаты не трогать».

В одном из славянских павильонов выставки было необычно многолюдно и шумно. На официальный раут по случаю монарших наград в связи с ярким успехом выставки собрались сотни высоких сановников империи и первосвященных отцов ее патриаршего престола, именитых дворян и блестящих аристократов, матерых купцов и пронырливых миссионеров.

Под сводами павильона звучала торжественная кантата: «Коль славен наш господь в Сионе...»

Награжденные принимали дань восторженных поздравлений. Среди удостоенных монаршими наградами были ревнители и северных окраин российского престола. Наместник Тобольского края за успокоение и умиротворение под русской короной инородцев Севера был пожалован большой золотой медалью; епископ Тобольский за труды по просвещению края, за ревностную заботу об обращении инородцев в православие — золотой медалью; заведующий Северным инородческим отделом за умелое устройство для обозрения публики быта и труда северных инородцев — большой серебряной медалью; березовский исправник за просвещенное содействие успеху выставки — серебряной медалью; обдорский урядник за деятельное содействие туземцам в приезде на выставку — бронзовой медалью; скульптор Валецкий за прекрасно исполненные манекены инородческого отдела выставки — похвальной грамотой.

Не были забыты и верноподданные «инородцы».

Старшину рода Сэротэтто на Ямале за верноподданические чувства и посылку на выставку богатой самоедской семьи жаловал царь большим своим портретом в золоченой раме; Сяско Сэротэтто, самоед с Ямала, за охотное совершение на выставку большого путешествия награждался иконой святого угодника-чудотворца Николая Мирликийского в серебряной ризе.

В списке награждений против фамилии Сяско Сэротэтто была сделана на поле приписка: «Ввиду бесследного исчезновения инородца Сяско с выставки в день раздачи наград, икона передана благочинному церкви Вознесения господня, воздвигнутой в память посещения всероссийской выставки Государем Императором».

Арка-павдей — Большой темный месяц[28], самое веселое время в тундре. Весело было в урманах и по реке Ярудею — вернулись с летних кочевок по Ямалу на свои зимние стойбища и ненцы рода Сэротэтто.

Ненцы положили царю годовой ясак и запаслись на Салехарде на торгах с хитрыми русскими купцами всяческим провиантом на новый долгий год. Смотря по удаче охоты на зверя, по улову дорогой рыбы — много ли, мало ли выпили огненной водки. В злом винном угаре переругали мошенников купцов.

Повеселели даже обездоленные ненцы-бедняки, не кочевавшие с родом по Ямалу. Вернулись богатые сородичи, и бедняки подолгу гостились в их чумах, наедались, а изредка и до беспамятства напивались. Получали от богатой родни подарки: то малицу, то кисы, то оленьи шкуры и забывали на время об ожидавшем их ядоме[29].

Играли свадьбы, торжественные и затейливые, с шуточными песнями и играми.

На Севере, за омертвевшим подо льдом Нял-паем[30], за Ямалом горели в небе сполохи. Величественные и прекрасные сиянья освещали тундру и урманы мерцающим тихим светом. Северные сиянья освещали и обширную лесную лужайку, на которой стояла занесенная снегом юрта. Никому она не принадлежала, никто в ней не жил, но не было веселее и оживленнее ни в одном чуме на Ярудее, чем в этой нежилой юрте. Построили ее ханты — пастухи богатых ненецких чумов. Это была плясовая народная юрта.

После обычных дневных зимних работ съезжались сюда молодые и старые хасово, свободные от пастьбы пастухи-ханты. Усаживались на закиданные ветками нары возле стен. Раскуривая трубки или нюхая растертый листовой табак, северяне тихо беседовали о новых нартах, о свадьбах, сыгранных и предстоящих, перекидывались шутками.

Так было и в морозный вечер незадолго до Яле-таралма-иры, — месяца поднятия солнца. Вскоре, как сошелся народ, всегда угрюмый Сезю неожиданно начал скороговоркой веселый хынопс[31].

Ходил жених по чуму, похаживал —

Видит невесту, а не подойти к ней:

Стоит на пути авка[32], топчется на месте.

Жених зайдет справа — она хвостом вправо,

Зайдет влево — она хвостом влево,

Зайдет сзади — она копытцем его,

Зайдет спереди — она норкой его.

Ходил жених по чуму, похаживал, —

Видит невесту, а не подойти к ней.

Дернул авку за хвост — она рехнула,

Дернул опять — обмочила его.

Заругался жених, плюнул, да из чума,

А невеста кличет его, потешается:

«Ты бы взял ремешок, женишек,

Да огрел бы авку по спине!»

Взял жених ремешок, огрел авку,

Испугалась она, убежала.

Сам к невесте, обхватил ее,

Только видит — не невеста это,

А сидит хохочет столетняя старуха.

Ненцы хохотали над смешной песней, задыхаясь от крепкого табака до удушья, до слез. А в другом углу юрты у жарко топившегося чувала большой сказочник Ямру начинал свои сказки.

— Разозлился однажды На-а-дьявол, что нет у него своей вотчины, своей земли и олешек. Надоело ему пугать ненцев и нигде не жить. Пришел он к великому Нуму и стал просить: «Дай мне, Нумей, вотчину в твоей тундре, хочу добрым ненцем стать, род свой завести на Ямале». Нум насквозь все видит — видит он, что злой На-а на горе ненцам расплодиться хочет. «Не дам», — ответил ему светлый Нум. Сколько ни клянчил На-а — не дал ему Нум ни вотчины, ни клочка земли. «Дай! — закричал обозлившийся На-а, — дай мне хоть кол в землю забить, чтобы было у меня свое место, чтобы я на этом колу хоть посидеть мог». Надоел он Нуму. «Ну, забивай», — ответил он, чтобы отстал от него На-а. Забил На-а кол, залез на него, сидит ухмыляется. Вдруг соскочил, выдернул кол и бежать. А из земляной дыры, где кол был, клубами, как дым, начали вылетать комары, мошкара всякая и большущие оводы. Набросились на Нума и давай жалить и кусать его. Нум схватил из костра головню и заткнул ею дыру в земле, а в костер сырых веток подбросил. От дыма погань разлетелась в стороны. Так злой На-а напустил в тундру злого кусучего гнуса, и одно спасение от него указал нам Великий Нум — дымящиеся костры.

Долго удивлялись слушатели забавной и мудрой сказке и хвалили Ямру.

Но вот раздались волнующие частые удары Ильки Поронгая в бубен, и на утоптанный круг вышли ханты-пастухи. Начался танец. Кружась, притоптывая мягкими кисами и подскакивая, носились плясуны по кругу в ярком отсвете чувала.

— Хо! Хо! — изредка восторгались ненцы.

Но как бы ни был захватывающе весел танец, сколько бы ни было на кругу умелых плясунов, никто не мог забыть, не мог не вспомнить удивительного плясуна Сяско Сэротэтто. Он один из ненцев умел плясать по-хантыйски, и никому из них, бывало, не удавалось переплясать его. Но Сяско не было нынче на плясовом кругу. Не было Сяско и в тундре.

Давно прошло обещанное урядником время, когда должен был вернуться из царева города Сяско Сэротэтто.

Когда перекочевали ненцы с Ямала в леса на Ярудее, заезжали к уряднику в Салехард старшина рода Натю и многие сородичи Сяско. Всем им урядник отвечал одно и то же:

— Идите от меня ко всем чертям! Очень нужен царю ваш вшивый Сяско. Чем я знаю, где он пропал.

Ненцы вскакивали на нарты и озлобленные гнали в тундру, не зная, кому жаловаться на Белого царя, взявшего у них Сяско со всей его семьей и оленями, со всем богатством, с которым они отправили его в царев город.

В разгаре пляски, вспомнив о Сяско, запел Сезю новую грустную песню. Круг плясунов расстроенно остановился. Бубен в руках Ильки Поронгая умолк, а потом зазвучал приглушенно, как далекие грозные раскаты. Раскачиваясь и немигающе смотря на пламя чувала, Сезю пел песню о Сяско:

Прошло над тундрой короткое лето,

Ушло солнце за Каменный Пояс.

Вернулся с Ямала ненецкий народ,

Не вернулся только в тундру

Из царева города Сяско.

Мы пляшем и веселимся —

Любил плясать и Сяско,

Плясал он лучше всех.

Пройдет Большой темный месяц,

Над краем земли

Снова поднимется солнце.

Осветит оно наши чумы,

Но не осветит оно чума Сяско

Сяско пропал в царевом городе,

А урядник смеется над нашим горем.

Мы пойдем добывать зверя,

Сделаем острые стрелы.

Из тугого большого лука

Мы пустим стрелу в Салехард.

Она найдет там злую рысь

И пронзит ее поганое сердце.

Зверь взял у нас Сяско,

Стрела возьмет у зверя жизнь.

Натягивайте, хасово, тугие луки.

Готовьте острые стрелы.

Бубнит тревожно Илька, бьется в дверь буранный ветер. В чувале тлеет алая груда углей. В глубоком раздумье, молча, сидят в плясовой избушке взволнованные песней Сезю сородичи Сяско.

Отец

1

Всю германскую провоевал безропотно и честно Евлампий Берестнев ездовым в полковой батарее. До самых Карпат дошел, а ни в чине, ни в звании не повысился, ни креста, ни медали не заслужил. Одну только награду за ратные труды свои получил памятную, но ту награду не только показать, а и говорить о ней неловко было: разворотил ему немец осколком правую ягодицу.

С той немецкой наградой да с большевистской прокламацией за подкладом папахи и домой прибыл Евлампий, в родные Берестяны.

Большевиком на фронте он не стал, потому как с конями больше, а не с людьми там общался: и дома ему не повезло: отец с матерью для того, будто, и ожидали с распроклятой войны своего дорогого сына, чтобы повидаться с ним только перед смертью. Похоронил их солдат вскорости друг за дружкой. И остался в родительском доме хозяином, с меньшой своей сестренкой Устей.

Хоть и не был Евлампий большевиком, однако ж власти Советской ни в чем не воспротивился, когда объявилась она заревым флагом на башенке Заозерского волостного правления.

А лишь только землю делить стали, приглядел себе сердечную подругу.

Как вошла веселуха Дашенька в дом, светлее жить стало. Но сколь ни бились молодые хозяева, не могли одолеть нужду. А тут наследники начали появляться — сперва сынок Гераська, потом девчушки — Галинка с Настенькой. Да и Устя к тому времени заневестилась, справа ей потребовалась какая ни на есть...

Ну, прямо, нос вытащишь, хвост увязнет.

Осерчал шибко Евлампий на такую жизнь и, когда начали строить колхозы, чуть не первым записался, в полном согласии с женой, в Берестянскую артель «Почин». Напросился в конюхи, не изменил старой дружбе с лошадьми.

Хоть не сразу, но стали налаживаться в артели дела.

А время на месте не стоит, вперед катится, то одну, то другую перемену в жизнь Евлампия несет. Выдали замуж Устинью, подросли, отучились в школе Гераська с девчонками, и пришло время родителям — Дарье Архиповне с Евлампием Назаровичем отпустить детей из родительского дома. Увезли женихи девчат по соседним деревням, а у Герасима оказался талант картинки рисовать. Заезжий школьный инспектор увез Герасима в областное художественное училище, и в доме Берестневых поселилась тишина, и все чаще в родительские сердца вползала тоска о разлетевшихся детях. Дарья Архиповна еще как-то спокойно переносила тишину в избе, а заскучав о своих девках, бежала погостить на денек-два, бывало и на неделю, то к одной, то к другой дочери.

Тяжелее было без ребят Евлампию Назаровичу. Не то, чтобы нужна была их помощь, а так — по житейской традиции, по складу характера нужно было ему кого-то наставлять уму-разуму, приучать к хозяйственной сноровке. А больше, пожалуй, тяготило его то, что не может он супротив своих соседей выставить на колхозную работу ни одного своего молодого работника. За самое живое задевало Евлампия Назаровича, когда вывешивали в конторе ведомость или «вычитывали» на собраниях — чей колхозный двор сколько трудодней заработал. И выходило так по этим объявлениям, что у погодков Берестнева падало на двор по две-три тысячи трудодней за год, а у него с Дарьей и до тысячи не дотягивало. После же того, как Дарья надсадила руки на дойке, а работа в огородной бригаде скрючила их ревматизмом, Евлампию Назаровичу с его трудоднями за конюховство нечего было больше и глядеть на ведомости и вслушиваться в «вычитки» на собраниях.

По-особому тосковал отец о Гераське. Девки что — чужая добыча. А сын в дому — молодой хозяин, ему вершить дальше отцовский труд, беречь и крепить родной кров. А где вот теперь Гераська, к чему привыкает, к какому труду? Картинки рисовать? Не укладывалось в голове у Евлампия Назаровича, что на картинках можно прожить. Казалось ему, что все это лишь забава. А случилось так, что эта Гераськина забава всю судьбу отцовскую перевернула, судьбу колхозного двора Берестневых.

Первые годы Гераська приезжал домой на каникулы, на практику. Как же были рады отец и мать этим приездам сына. Они не знали, куда его посадить, чем угостить, сколько подушек подложить ему под голову. Отец уводил сына на конеферму и с гордостью показывал кровных рысаков, иноходцев. Хвастался призами, которые он «загреб» на Ирбитском ипподроме, сажал на резвого скакуна, чтобы пронес он Гераську по селу «с веселым ветерком», а односельчане поглядели — каков растет у Назарыча сынок. Находил отец заделье съездить с сыном в колхозные поля, как бы ненароком подивиться при сыне: «...глянь-ка, Гераська, какие у нас нынче овсы подымаются!», или придержит лошадь у пшениц, будто для перекура, а сам опять дивится: «Ну и хлеба, однако, растут! Завалимся хлебом, право-слово, завалимся!»

В эти первые годы учебы Герасим приезжал домой на каникулы наскучавшимся по родным Берестянам, по родному дому, по своим школьным сверстникам. Целыми днями он пропадал с друзьями в полях, носился где-то по дремучим дубравам, по зарослям черемушника, часами бултыхался или рыбачил на речушке Берестянке. Но непременно таскал с собой за поясом штанов толстую затрепанную тетрадь, в которой день за днем появлялись все новые и новые зарисовки родных мест, картинки труда колхозников, молодежных хороводов, крестьянских изб.

Заглянув однажды тайком: в «рисовальную тетрадь» сына, отец подивился: «До чего же, стервец, похоже все подмечает!» Но он был поражен, увидев на одной из страниц себя, держащим под уздцы жеребца Самопала. «Когда же это он меня схватил?» Дарьи в избе не было, и, чтобы проверить схожесть, Евлампий Назарович глянул на себя в зеркало: «Как вылитый!.. А глаза-то у Самопала так и косят».

Целый день коневод горделиво ходил по конюшне, нет-нет, самодовольно поскрипывая на строптивого Самопала: «И-и, ох, ты, срисованная скотина!» От этого рисунка Евлампий Назарович даже как-то возвысился в своих глазах. Вечером спросил у сына:

— Ну и на кой ляд ты это все рисуешь, Гераська?

— Пригодится, тятя. Руку на рисунках и этюдах набиваю.

В последующие годы Герасим все реже и реже приезжал в родные Берестяны. Писал, что поступил в какое-то еще более высшее училище, в летнюю пору ездят они по Уралу писать этюды.

Порадовал однажды сын большим письмом о первом участии в областной художественной выставке, где были выставлены два его полотна, и в подтверждение приложил к письму каталог выставки. Среди десятков фамилий художников Евлампий Назарович с его непривычностью к чтению едва нашел «свою» фамилию. А в конце каталога, среди прочих «картинок» неожиданно увидел себя. Обомлев от радости, выскочил в сени, где Дарья процеживала молоко после дойки.

— Ястри его возьми! Ты гляди, как Гераська меня разрисовал!

Это был тот самый рисунок, где Евлампий Назарович с жеребцом Самопалом стоял на дворе конефермы. Сбочив и вздернув голову, рысак, как живой, пытался вырваться из крепкой руки коневода, державшего его за узду, косил на Евлампия Назаровича задорным карим глазом. Сам Евлампий Назарович стоял рядом в клетчатой сарпинковой рубахе, со вскинутой головой, властно и в то же время влюбленно глядя на жеребца. В этом игривом единоборстве коневода с рысаком чувствовалась глубокая их взаимная привязанность, и жеребец, балуясь неповиновением, как бы понимал, что в суровом, властном взгляде человека больше гордости его кровной лошадиной статью, неукротимой резвостью, чем недоброго желания грубо сломить его баловливую строптивость. От картины веяло влюбленностью колхозного коневода в свою работу, любованием человека красотой чудесного животного.

Евлампий Назарович не стал дожидаться, когда Дарья в полусвете сенок рассмотрит дорогую ему картинку. Дробно сбрякали ступеньки крыльца, схлопали дворовые воротца. В этот памятный вечер Дарье Архиповне пришлось долго сумерничать, дожидаясь мужа. Евлампий Назарович пришел домой почти за полночь, пока не облетел с Гераськиной картинкой чуть не все Берестяны.

Но эта радость была последней. Письма от сына приходили все реже, ласковых слов для родителей у него уже не находилось, но, как и в прежних письмах, Герасим не забывал упомянуть, что все еще в городе трудно с продуктами и хорошо бы, если б «маманя подослала чего-нибудь из еды». Маманя копила сливки, сбивала масло, пекла сдобные «орехи» — любимое лакомство Гераськи, доставала из кадушки прибереженные куски обсоленного свиного сала. Шили холщовый мешок, напихивали его припасенной снедью, и Евлампий Назарович относил увесистую посылку на почту.

«Кого кормим? — думал он, идя на почту. — Сказывал, будто получает там какую-то стипендию. А не послал небось, не привез ситчика матери на кофточку, аль отцу фабричной махорочки».

Обеспокоенный затянувшимся молчанием сына, Евлампий Назарович настоял, чтобы Дарья съездила к нему в гости, попроведала, узнала бы — здоров ли?

Вернулась Дарья Архиповна сумрачная: не сказавшись, не посоветовавшись с родителями, Гераська женился.

О сношке отозвалась скупо:

— Вертлявая какая-то. Башка парнишечья, подоткнет свой шпын пальцами с той, с другой стороны — вот тебе и причесалась. А Гераську нашего прямо-таки заездила — только и знает на него вешаться. Срам смотреть.

— Ну, а Гераська... что он? — хмурясь, спросил Евлампий.

— А что Гераська? Ухватился за ее подол и волочится.

И еще глубже, как ржа, обосновалась во всех порах берестневской избы тоскливая тишина. Рушились надежды стариков на молодого хозяина.

Ранней весной пришло от Гераськи еще письмо. Начиналось оно, да и все было написано душевно-трогательно и ласково. Но по мере того, как строчку за строчкой медленно читал отец сыновнюю весточку, радостно-просветлевший было взгляд его все более мерк под сурово смежающимися, вздрагивающими бровями, а голос все глуше выговаривал душевно-мягкие, проникновенные слова письма:

«Дорогие и любимые мои тятенька Евлампий Назарович и мамонька Дарья Архиповна! Здравствуйте и примите низкий поклон от вашего сына Герасима! Передайте мой привет тетке Устинье Назаровне и дяде Семену Прокопьевичу. Поедете к сестричкам — кланяйтесь и им от братишки.

Низко кланяется вам и желает доброго здоровья также и жена моя. После того как маманя к нам приезжала, Аллочка все время ее вспоминает и говорит — какая у тебя заботливая и добрая мамаша, какая она мастерица еду готовить. Очень ей понравились сдобные печеные орехи. У нас ведь в магазинах таких не продают.

Дорогие тятенька и мамонька, в нашей жизни произошло радостное событие — родился сын. Поздравляем вас, милые родители, со внуком! Низкий поклон дедушке с бабушкой от внучка.

Но вместе с радостью вот какая у нас забота, любимые тятенька и мамонька. Скоро у Аллочки кончается декретный отпуск, а водиться с ребенком никого найти пока не можем. Девки все здесь стремятся на производство или на какую-нибудь учебу, старухам государство дало пенсии, так их теперь невозможно уговорить, чтобы понянчились. Отдавать же грудного ребенка в детские ясли боязно. Хочется нам первенького сыночка выходить дома здоровеньким и веселым. Так вот у нас к вам, дорогие родители, большая просьба, чтобы бабушка приехала к нам поводиться со внучком, пока мы не подыщем ему няньку. Очень вас просим войти в наше положение. Тятенька, пока бабушка будет у нас жить, мы с Аллочкой всячески вам поможем, ведь мы оба зарабатываем».

Противоречивые чувства вызвало письмо сына в сердцах стариков. С отъездом Дарьи Архиповны нарушался весь заведенный порядок в домашнем хозяйстве. Кто будет с огородом управляться, со скотиной, проворачивать всю работу по избе? У девок свои семьи, свои ребята. Ну, а как же быть Гераське? Сколько не огорчал он родителей, а все ж таки сын, родная кровиночка. И внучонок народился, Берестневым прозываться будет.

Ревела несколько дней Дарья, охала, оглядывая привычную избу, стонала, сидя с подойником у своей Зорьки, уткнувшись лбом в ее теплый шерстистый бок.

Дрожащим голосом сказала Евлампию свое решающее слово:

— Поеду я все-таки, отец. А то уморит там эта вертушка внучонка. Со скотиной, пока там поживу, Устя тебе поможет управляться, а огород девки прибегут вскопать да посадить. Ну, а поесть та же Устинья чего-нибудь наварит, да и сам как-нибудь сгоношишь...

Евлампию Назаровичу, скрепя сердце, пришлось согласиться отпустить старуху на время к сыну.

Но где и когда это было видано, чтобы деревенская хозяйка или деваха, попав в городскую благоустроенную квартиру, где тепло приходит по трубам невесть откуда, вода течет из кранов, холодная и горячая, электрические и газовые плиты в любое время варят, пекут и жарят, а всяких магазинов кругом полным-полно, так вот где это видано, чтобы сельская жительница, попав в такую благодать, села бы на мягкий диван и горестно заскучала о деревенской лавчонке сельпо, о своей печке, о водоносных коромыслах и стиральном корыте, заревела бы от того, что не надо ей больше заботиться о домашней скотине, об огороде, об угарной бане.

Недолго тосковала и Дарья Архиповна о привычной своей деревенской работе. Войдя в курс городского житья и приноровившись ко всяким кухонным машинкам, все реже и реже вспоминала она о своих горшках, ведрах и лопатах, сечках и мутовках. Потосковала и о старике с его ворчливым, но добрым нравом. Однако давным-давно это было, когда Дашенька дня не могла прожить, не свидевшись со своим Евлашей. Поблекли озорные глаза, отцвели пунцовые губы, облетел со щек румянец, и осталась в сердце только тихая осенняя привязанность, как у двух дерев в лесу, сплетшихся своими ветвями еще в летнюю знойную пору. А тут на руках оказался беспомощный, родной и милый внучек, привязанность к которому росла и крепла день ото дня, оспаривая привязанность к берестянскому деду. Дарья Архиповна не вернулась из города в Берестяны.

А Евлампий Назарович? Он скупо, по-мужски обронил на письмо из города две горькие горошины слез, сунул его за божницу на сохранение, высморкался и наставительно сказал коту:

— Вот так, Васька, нас бог и поберег — вдоль и поперек! — огляделся вокруг себя в пустой избе и не то всхохотнул, не то зарыдать хотел: — Хэ-хэ-хэ! Попал ты, Евлаха, на баской этюд!

Обещал утешительно сын отцу в письме, что и его он намерен «перетащить» в город, как только добьется квартиры побольше. Только никак не пришлись по душе Евлампию Назаровичу эти сыновние слова.

2

Трудно пережил зиму Евлампий. Попытался было самолично управиться со своим домашним хозяйством. Да где же было мужику приноровиться одновременно и к женской и мужской обязанности по дому, за всем доглядеть, везде поспеть. Каждый день чего-нибудь да оставалось недоделанным, а то и просто позабытым. В избе стало грязно и неуютно, в стайках и загоне горы навоза и объеди. Безо времени закрывая печную вьюшку, то угорал до беспамятства, то вымораживал в избе тараканов.

А была ведь у Евлампия Назаровича еще и святая обязанность — растить поголовье колхозных коней. Только запутался он совсем и в этой работе, мечась между избой и конным двором.

Пробудившись однажды от холода и голода, старик скинул с себя взъерошенного отощавшего кота и решительно слез с печи. Гремя в потемках попавшимися под ноги ведрами, нащупал на лавке полушубок и шапку и выскочил во двор.

Созревшее за ночь решение было выполнено со всею отчаянностью: корову Зорьку он отвел за шесть километров в деревню Щекухину дочери Галине, баранов угнал в Боровлянку Насте, а полугодовалого порося, заарканив петлей под передние ноги, уволок к сестричке Устинье. Взбудоражил их всех, конечно, до крайности руганью и укорами.

Потом, заперев в избе единственную оставшуюся живность — кур и кота, обессиленно добрел Евлампий Назарович до конюховки, съел там две печеные картофелины и с чувством полнейшей беззаботности завалился спать на скрипучие нары. Дежурному конюху, уже засыпая, сказал непонятно:

— Ты, Константин, на этюд не попадайся...

Дочери и сестра, как могли, взялись облегчить жизнь и заботы старика. Притаскивали ему чего-нибудь поесть, прибирали ералаш в избе, стирали и чинили одежонку.

Евлампий Назарович даже приободрился как-то внешне от этого участия, но оно не снимало с его души гнетущего чувства одиночества. Чаще всего дочери находили отца в конюховке. Опустевшее родное гнездо не манило Евлампия Назаровича.

Устинья, побывавшая в городе с какой-то колхозной оказией, зашла к племяннику Герасиму и круто посетовала ему и Дарье Архиповне на бессердечное отношение к старику. Привезла она ему подарки от сына: рубаху и штаны, сахар, махорочные сигареты и сто рублей. Передала, что живет Герасим в полном достатке, кланяется ото всей своей семьи и обещается сам приехать или отпустить мать побывать в Берестянах. Рассказала, что есть задумка у Герасима — приезжать летом домой в Берестяны с семьей как бы на дачу.

Растрогали, разволновали старика неожиданные подарки сына. Сбегал в сельпо, разменял новенькую хрусткую сотенную на подобающие счастливому событию некоторые покупки и устроил с котом Васькой в своей пустой избе давно небывалое пиршество.

Распалившись порядком, Евлампий Назарович распахнул двери в нежилую горницу, без какого-либо сожаления оглядел разоренную девками обстановку и задорно притопнул ногой:

— Вот же что, ястри его, удумал, стервец! Дачу! — И глянув на кота, последовавшего в горницу за хозяином, спросил его: — Ты, Васька, соображаешь, что такое дача? А я в ерманскую войну ночевал на этих дачах. Роскошество! И этакая башенка на верху. Вот обожди, Гераська начертит, так я нарублю такую башенку на нашей избе! Издаля будет видно. Окошки пошире разрубим. Разрисует Гераська всю нашу дачу в краски. Не узнать будет, где и стояла тут изба Берестневых.

Простодушный, наивный и доверчивый, Евлампий Назарович всей душой откликнулся на «задумку» сына.

Выписал в конторе леса для прируба дополнительной комнаты и, конечно, для башенки; занялся щепать дранку для штукатурки избы; дотрачивал сотню, полученную от Герасима, на краску и олифу для полов и окон, съездил в Заозерье за известью. На расспросы односельчан отвечал немногословно, но внушительно:

— Решили с Герасимом избу на дачу перестроить.

На поклоны, на подарки сына Евлампий Назарович с помощью Устиньи «отписал» отцовскую благодарность и известил, что к заготовке материалов для дачной перестройки избы уже приступлено. Просил Герасима начертить и выслать желательный план дачи, чтобы можно было ему совместно с шурином Семеном Прокопьевичем заблаговременно заняться заготовкой срубов.

Шурин отговаривал Евлампия Назаровича от такой поспешности, советовал повременить, пока не приедет Герасим и на месте установит, как и что надо сделать. Однако загоревшийся задумкой сына старик настоял вписать свой запрос о чертежном плане дачи. Мысленно он уже видел ярко раскрашенный терем, а в мечтах даже распивал чай на пригороженной террасе.

Сын уклончиво ответил на запрос отца. Отговорившись большой занятостью, Герасим советовал повременить, пока у него не утрясутся какие-то там дела и пока он сам предварительно не приедет в родное село.

Между тем, отец жил вспыхнувшей у него надеждой на приезд Герасима. То бежал на почту с очередным письмом в город, то расстроенный приходил к шурину с ответным письмом сына. Герасим ему объяснял, что жить летом в деревне, как говорят, «на даче», совсем не обозначает, что для этого надо перестраивать или строить какой-то особый дом, просто надо чистую избу. И Евлампий Назарович принимался опять за наведение этой чистоты в своей избе, скреб полы и лавки, вымыл даже сени, кляня, как мог, свою старуху, которая могла бы и сама приехать — «проворотить всю эту бабскую работу». В душе же он надеялся, что когда Герасим приедет понаведаться, ему удастся уговорить сына чего-то все-таки сделать с избой, чтобы она выглядела по-дачному, затейливо и нарядно. К тому же он обнаружил, что и без дачной перестройки кой-какие бревна из-за гнилости надо сменить, да и крышу пришла пора перекрывать.

Беспокойные письма к сыну обо всех одолевших отца заботах возымели только одно последствие: Герасим перевел отцу еще сотню рублей и неожиданно, вместо своего приезда в Берестяны, пригласил отца приехать к нему в город погостить и поговорить обо всем.

Не успел Евлампий Назарович обдумать это приглашение, как принесла ему письмоноска Дарьино письмо. Старуха тоже уговаривала мужа пока что повременить с задуманным переустройством избы и настоятельно звала его в город погостить, посмотреть, какую дали сыну новую квартиру, как они устроились. Писала, что вместе со сношкой они посылают дедушке фотокарточку внучка Жоржика.

Дедушка долго всматривался во внучка, стоявшего в какой-то хитроумной коляске. Фотография была цветная, и розовощекий крепыш с пушком светлых волосиков на голове удивленно глядел голубыми Гераськиными глазами. Дед сунул карточку в конверт и радостно возбужденный прибежал к Устинье.

— Ты гляди-ка, Устя, внучек-то вылитый Гераська! И диво — натурально, как живой. Глазенки так и голубеют.

Устинья не склонна была признавать уж такую его похожесть на отца, как это казалось дедушке. Но она понимала его кровное желание видеть такое сходство и потому умолчала.

Забирая у ней карточку и пряча ее бережно обратно в конверт, Евлампий Назарович спросил озабоченно:

— А что же это за имя внучку-то дали? Жоржик! Чего оно может обозначать по-нашему? Ну, если бы к церковному приноровить.

Устинья крикнула сына Михаила. Он насмешливо расшифровал:

— Подумаешь — в тупик встали. Обыкновенно — Георгий значит. Ну, по-вашему, запросто — Егор, что ли.

Евлампий Назарович обрадовался:

— Так это же самое подходящее нашенское имя! Егор! Егорка! Егорша! А то на тебе — Жоржик! И черт его знает, к чему это начали имена коверкать? Так тоже и у супружницы Гераськиной — Алла, Аллочка... Будто в нашей конторе по телефону кричат: «...алло, алло!»

Хотя Евлампий Назарович ранее совсем и не собирался ехать к сыну в город, а ждал его самого, он воспринял неожиданное приглашение без какой-либо обиды и раздражения.

«Посмотрю хоть, какой у меня там внучонок Егорушка растет», — рассудил он бесповоротно и со свойственной ему решительностью тут же принялся за сборы в дальнюю поездку.

Насте, Галине и Устинье дан был строгий наказ — немедля готовить богатые гостинцы и подарки: на всю Герасимову семью шерстяные варежки и носки. От варежек его кое-как отговорили, убедив тем, что в городе никому из семьи Герасима работать на холоду не приходится, а бегать по магазинам есть у них красивые рукавички.

В правлении колхоза на возражение председателя Лубнякова, что в посевную не время разъезжать по гостям, Евлампий Назарович категорически заявил:

— Я, Евксентий Иванович, за свою жизню и работу в колхозе столько земли и навоза перебуровил, и заметь — безо всякого ремонту, что не каждому экскаватору столь достается. У меня сейчас такой момент в жизни припер, которому надо дать окончательное разрешение. Так вот нукай и тпрукай завтра сам, а ежели куда не успеешь — беды большой не случится.

На другой день, приодевшись в Герасимовы рубаху и штаны и прочую немудреную, но починенную одежонку, навьючив на себя котомки и пестери, Евлампий Назарович отбыл из родных Берестян.

3

По своему местоположению Берестяны тяготели больше к Ирбиту и Тюмени. Туда чаще всего и ездили берестянцы по своим делам. В областном же городе, как помнится Евлампию Назаровичу, был он после солдатчины не больше двух-трех раз, да и то в двадцатые годы с хлопотами по организации первой берестянской артели. А со всякой продажей ездила Дарья, но и она редко бывала на областном рынке из-за дальней и дорогой дороги. И, конечно, сколько ни был занят сейчас старик своими мыслями о встрече с Герасимом и своей старухой, а не могли его не заинтересовать перемены, что произошли за такой долгий срок в родных краях.

То и дело прилипал он к окну, глазея на новые поселки, на проплывавшие мимо заводы, на стройки, встававшие из-за леса, на каменные дороги.

— Гляди-ка ты — сколько нагородили, понастроили! — поражался он. — И когда это успели?

— Темпы, дедушка, темпы! — задорно отозвался моложавый, крупнотелый, чисто выбритый сосед, попыхивавший ароматной сигаретой.

— В наши бы Берестяны такие темпы, — сожалеюще вздохнул Евлампий Назарович и снова с любопытством обратил свой взгляд в окно, за которым загрохотал встречный поезд с платформами, груженными штабелями золотящихся бревен, новыми зелененькими грузовиками, какими-то огромными железными фермами и опять штабелями пиленого леса.

Своего областного города Евлампий Назарович не узнал. По просторным озелененным улицам, залитым асфальтом, встречными потоками неслись самые разнообразные автомашины, трамваи и троллейбусы. Появилось множество светлых, высоких, многооконных домов, тут и там шло строительство новых зданий, над которыми двигались могучие железные руки строительных кранов. Несчетное количество магазинов сверкало огромными витринами, уставленными всевозможными товарами. Вся эта яркая и шумная картина города и невообразимое многолюдство на его улицах поразили берестянского жителя до немой растерянности.

Если бы Евлампий Назарович сел на трамвай или троллейбус, они бы за несколько минут домчали его до дома, где проживал Герасим. Но старик, дивясь и любуясь городом, шел пешочком, спрашивая время от времени прохожих — как ему добраться до «Научного городка». Добрел он до Герасимова дома со своей котомкой и пестерями, порядком упарившись.

Прежде чем войти в подъезд, где находилась квартира сына, Евлампий Назарович остановился передохнуть, снял картуз и, достав из кармана тряпицу, стал утирать вспотевшее лицо и шею.

Из подъездов больших домов, окружавших просторный двор, то выходили, то входили в них люди, из открытых окон звучали то музыка, то песни.

Обозревая непривычную жизнь городского двора, Евлампий Назарович удивлялся:

— Вот же, черти! Понастроили себе какие муравейники! И каждый свою дыру знает.

Он уже собрался идти, как из подъезда выскочила торопливо женщина с большой сумкой в руке. И как только глянул на нее Евлампий, так и оторопел.

— Это как же ты... старая дура, тут оказалась?

— Ой, батюшки!.. Что же это такое? Да нешто ты это, Евлампий? Ой, ой! Господи! Как же это тебя лешак принес? — Дарья, заплакав, упала на грудь обескураженного мужа.

Проворно прихватив его пестери, она увлекла Евлампия в подъезд и, еще не переступив порога квартиры, закричала:

— Герасим! Алевтина! Отец приехал!

Появившийся в дверях коридора рослый, крепкий парень в безпоясной светлой рубахе с закатанными по локоть рукавами на мгновение остановился, не веря глазам. В следующее мгновение отец уже кряхтел в объятиях сына.

— Тебя бы к нам ободья гнуть! — придушенно говорил отец.

Из двери комнаты с удивлением и любопытством оглядывала гостя молодая женщина с ребенком на руках, в которой Евлампий Назарович по «парнишечьему шпыну» волос угадал, что это и есть его сношка, а ребенок — внучек Егорушка. Свекор степенно подошел к снохе:

— Здравствуйте... — не знаю добром-то, как вас звать-величать. А с этим внучонком Егорушкой, — дедушка щекотнул его пальцами по животику, — я еще по карточке знакомство поимел.

Ребенок боязливо отклонился от бородатого и косматого деда и, вдруг взревев, спрятал голову за плечо матери. Дедушка ласково погладил внука по спине:

— Ну, ну... Мы еще, Егорушка, с тобой спознаемся.

Сноха с недовольством взглянула на свекра и, ничего ему не сказав, ушла успокаивать ребенка, а Евлампий Назарович, оглядев еще раз сына, довольно сказала

— Ну, а ты, Гераська, в доброго бугая вымахал!

Герасим засмеялся:

— Скажешь тоже, батя, — в бугая. Проходи-ка в комнаты.

Евлампий Назарович покосился на свою старуху. От природы коренастенькая, ширококостная, она еще больше раздалась, раздобрела на сыновних хлебах. Одетая в шерстяную вязаную кофту, с округлым полным лицом, пухлыми короткопалыми руками, она была, словно бы, и та Дарья, что уехала из Берестян и какая-то другая, успокоенно повеселевшая, говорливая и суетливая.

«Ишь ты, как наловчилась тараторить и руками-то петлять», — удивился Евлампий Назарович.

Ни старуха, ни сын не поблагодарили его за гостинцы, а Дарья даже попеняла:

— Борова-то закололи, а нам только вот и остались эти кусочки? — недовольно тыкала она в свиную окороковую ляжку килограммов на десять. — И масла со сметаной маловато, — с недовольством двинула она объемистый берестяной туес. — Растолкал всю скотину, а нам что достается — одна приглядочка? Я вот соберусь да нагряну на вас там в Берестянах-то!

— Вот, вот. Давай нагрянь, — только и нашелся ответить обиженный старик.

Сын примиряюще сказал:

— Да хватит вам всего, мамаша. Всегда можете, что надо, и на рынке купить, в магазинах.

— Иди-ка купи! Ноженьки гудят, как набегаешься да в очередях настоишься. А дойдет черед и взять нечего: то постнятина синющая, а то и вовсе кости одни. Зло берет! Лешак их знает, этих колхозников, чего они там и растят. Ни мяса, ни молока!

Евлампий Назарович и вовсе онемел, услышав подобную критику от потомственной колхозницы.

Из крайней растерянности выручил отца Герасим:

— Ты, батя, не обращай внимания, — сказал он, смеясь, легонько повернул отца к выходу из кухни. — Здешним хозяйкам угодить трудно. Пойдем, посмотришь жилье наше.

4

Квартира Герасима оказалась обширной. В четырех ее комнатах расположены были: столовая, детская для сына и бабушки, спальня и просторная Герасимова мастерская, не считая прихожей, кухни и прочих помещений. Обставлены были комнаты темной чинаровой мебелью, устланы ковровыми дорожками, а спальная — во всю комнату китайским ковром. Каждый из живущих тут внес в эту обстановку какое-то свое, присущее ему представление о красоте и уюте. Густота картин и рисунков на стенах комнат и даже в прихожей и кухне шла, конечно, от художнической натуры и профессии хозяина.

Всяческие безделушки на трельяже, серванте и полочках по стенам были, вероятно, увлечением хозяйки и, несомненно, ее же увлечением было множество ярко цветных изящных кукол, расставленных и рассаженных по подоконникам, тахте и креслам.

Дала волю своему пристрастию и Дарья Архиповна — во всех комнатах было множество цветов в горшках, а на окне в кухне со всей откровенностью и наивностью красовались самые любимые бабушкины цветочки — груша и герань.

Евлампия Назаровича, прожившего всю жизнь под родительскими полатями, около грузной, в пол-избы печи, в тихом уюте своей горенки, устланной пестрыми домоткаными половиками, глубоко поразила непривычная обстановка и просторность сыновней квартиры. Изумленно оглядывая комнаты, он не переставал восторгаться:

— Ох, и роскошество! Ну же и удобность какая! Какая приспособленность! И когда это, Гераська, ты разбогатеть успел? А полы-то этак баско расписаны сам, что ли?

— Это рисунчатый линолеум такой продается. Ну и настилается.

— Хэ-хэ! Вроде, значит, наших половиков. Хэ! Выдумка!

В детской комнате, окрашенной в желтоватый золотистый цвет, с широким бордюром, разрисованным различными зверюшками, дед снова встретился с внуком. Он сидел на ковре в окружении ярких разноцветных игрушек.

Дед спохватился и полез в карман, где у него были припасены гостинцы и для Егорушки — купленные на вокзале три розовых пряника. Пряники в кармане пообвалялись несколько в махорке, и Евлампий Назарович, прежде чем подать внуку, ошмыгнул их рукой. Молодая сношка сидела около ребенка на низеньком стулике с выражением ужаса на лице, и в тот миг, когда дедушка протянул их внуку, схватила ребенка и выбежала из комнаты, прошипев мужу:

— Проветри комнату!

Евлампий Назарович, оставшийся с пряниками в руках, в крайнем недоумении спросил сына, открывавшего форточку:

— Чего это она у тебя такая сполошная? Нате — фыркнула и внучка утащила.

Герасим смущенно сказал:

— Ну, Знаешь, боятся они всякой инфекции, зараза какая чтобы к ребенку не попала.

— Да какая зараза, когда я их вот только на вокзале купил? И ничем они таким отвратным не воняют, — понюхал старик пряники, — чтобы избу еще проветривать.

— Это, батя, она не от пряников. — И стеснительно объяснил: — Возишься ты с лошадьми, со скотом, ну и попахивает, конечно.

— Да что она прынцесса, что ли, у тебя?

— Какая принцесса? Городская, здешняя. К деревне непривычная.

И чтобы уйти от неприятного разговора, позвал отца:

— Пойдем лучше ко мне в мастерскую. Там и покурить можно.

Отец отметил мысленно для себя: «Гляжу я, сынок, держит тебя баба в строгости». Шелохнулось в душе старика чувство обиды на сноху: «Ишь ты, как приняла — ни здравствуй, ни милости просим. А к Егорке и не подпускает. Фордыбачка и все тут».

Однако обида тотчас покинула Евлампия Назаровича, как только он переступил порог Герасимовой мастерской. Это была просторная светлая комната, где прежде всего бросались в глаза развешанные по стенам и приставленные к ним картины, стоявший посреди комнаты мольберт с большим начатым полотном. Одну стену занимал широкий стеллаж, уставленный всевозможной домашней утварью вперемежку с разноцветными вазами и кувшинами, гипсовыми фигурками и цветными ларцами, кусками уральской яшмы и друзами сверкающего хрусталя.

— К чему это у тебя тут всякая всячина насобирана? — удивился отец.

— Нужна бывает, когда какую-нибудь картину пишешь.

— О! Гляди-ка у тебя и лапти есть! — обрадованно поразился Евлампий Назарович.

— А вот обожди, я покажу тебе эти лапти и на картине.

Отец обратил свой взгляд на стену, увешанную картинами, и на первой же, со щемящим теплым чувством в груди, увидел родные берестянские места.

— Гераська! Так это же наш «Каменный ключик»!

— Он самый.

— Родничок-то так и играет. Вода в нем холодающая.

— Как попьешь, зубы ломит. Люблю я это место.

Обозревая картины, отец обрадованно узнавал с детства знакомые родные поля, плотик под вербой на Берестянке, выгон с пасущимися телятами. А перед одной картиной прямо-таки обомлел от восторга:

— Ха-ха-ха! Так это же наши старики у пожарки тары-бары разводят! Хы-хы! Другое правленце! А этот в малахае-то обязательно дедко Петро. Ха-ха-ха! Ты, Гераська, эту картину непременно мне отдай!

Видя этот искренний, глубоко потрясший отца восторг, Герасим сам радостно взволновался, безоговорочно согласился:

— Да, пожалуйста, тятя, возьми, если она тебе по душе пришлась.

Старик ликовал:

— Ты, знаешь, ко мне все Берестяны сбегутся! Давай покурим, — предложил он, вытаскивая кисет и присаживаясь на диван.

Сын поспешил к столу за папиросами и раскрыл перед отцом коробку «Казбека»:

— Давай полегче.

Отец, смеясь, понимающе кивнул на двери:

— Опять проветривать заставит.

Герасим пожал плечами: куда, дескать, денешься.

Попыхивая папиросой, отец еще раз обвел взглядом картины на стенах, среди которых, кроме берестянских, были какие-то стройки, глубокие рудничные карьеры, портрет пожилого доменщика, букет сирени в хрустальной вазе.

— И везде ты бывал?

Сын объяснил, что художникам приходится много ездить, нужно ко многому приглядываться, знать не только свой родной край.

— И живешь широко — оправдывают, значит, тебя эти картинки?

— Пока оправдывают. Надеюсь — хуже не будет, — скромно сказал сын.

Отец обхватил сына рукой за плечи:

— Гляди ж ты, Герасим, что получается. А я ведь долго все это твое занятье за баловство считал, — и взглянул снова на картины. — Ну, а берестянские картины у тебя тоже берут?

— Берут, батя. Нравятся.

Отец горделиво сказал:

— Вот те и Берестяны! А что? — пускай полюбуются, — и, спохватившись, спросил: — Ну, а слышь-ка, мой-то патрет где у тебя?

— Завтра покажу. Взяли его у меня на областную выставку. Обязательно с тобой сходим.

— Меня на выставку? — вскочил пораженный Евлампий Назарович. — Это с какой же стати я туда попал? Ну, у себя, бывало, на Доске почета выставляли, так это туда-сюда. А тут в области! За каки таки проценты? — И вдруг, посерьезнев, озабоченно сказал: — Ты слушай, Герасим, как бы тут промашки не получилось. Колхоз-то наш который год в отстающих тащится, ну, и я, конечно, из передовиков-то слетел. Вожу сейчас председателя на таратайке. Какие уж тут проценты!

Герасим, смеясь над наивными опасениями отца, успокоил его:

— Это, батя, не Доска почета. Выставляются там всякие картины художественные.

— Ну-ну, смотри, чтобы промашки не было. А то из нашего райкома углядят, так нам с тобой хвоста накрутят.

В комнату вошла Дарья Архиповна. Весело сказала:

— Ну, мужики, пора к ужину готовиться. — Самодовольно опросила мужа: — Как тебе, Евлампий, Герасимовы-то картины?

— Да чего скажешь? Красота!

Старуха уточнила:

— Красота-то красота, да еще вон какая доходная. А как мы с тобой опасались — помнишь?

— Так ведь, Дарья, все от необразованности нашей.

— Вот и соображай теперь — каков у нас сынок-то, — похлопала она Герасима по плечу. — Не какой-нибудь там пастух, а вон по радио талантом навеличивали.

Сын смущенно запротестовал:

— Не к чему, мамаша, об этом упоминать.

— Тебе все не к чему. Ни к какой выгоде у тебя толку нету, — мужу пояснила: — Черт его знает, в тебя, что ли, простофилей он издался — все ему стеснительно да неудобно. Мы с Алевтиной все его картинки в свои руки взяли. Пущай свое дело знает — пишет, а насчет цены это уж наш разговор.

— И зачем вы, мамаша, весь этот разговор опять поднимаете, — возмутился сын.

— А ты что же — какое пониманье в этих картинках имеешь? — спросил Дарью Евлампий Назарович.

— Не велико тут пониманье надо. Сколь дают — запрашивай вдвое и не ошибешься.

— Мамаша! — запротестовал Герасим.

— Вот те и мамаша! — отрезала Дарья. — Иди готовь, чем отца угощать, а я его сейчас вымою. Пошли, отец!

В коридоре около кухни Евлампий Назарович спросил Дарью:

— А что же сношка-то даст мне внучка подержать али нет?

— Вымоешься, тогда и подержишь, — с этими словами она открыла боковую дверь, и Евлампий Назарович оказался в ванной комнате.

— Разоблакайся! — скомандовала Дарья. — Вода приготовлена. Если впрохолодь покажется — вот в этом кране горячая, добавишь.

Старик опешил:

— Да что ты? Сроду я в корытьях не мылся.

— Это ванна называется. Корытьев у нас нету. Сымай пиджак, я его пообчищу, а то гляди, весь в шерсти.

— Это... это, ты в сам деле, Дарья, хочешь меня в эту посудину затолкать?

— Да ты что, прости, господи, канителишься? Что я утопить, что ли, тебя собираюсь? Куда тебя спать этакого положишь? Да еще вот, видишь, внучка тебе подержать надо.

— Ну и что из этого? Ты думаешь, я с тобой, что ли, цацкаться ехал?

— Да на кой ты мне лешак нужен? Подумаешь? Сто лет мечтала. — И внезапно расхохоталась. — Да что ты, Евлаша? Благодать-то какая? Все тело у тебя так и разомлеет, а по внутренностям этакая истома пойдет. Я так страсть как уважаю в этой ванне полоскаться. И доктора говорят, как это пользительно. Давай без канители разоблакайся. Вот тебе тут Герасимово чистое белье, рубаха верхняя.

Евлампий Назарович испытывающе поглядел на жену:

— Ох, Дарья, ты все такая же подходистая.

— Такая, такая, Евлаша. Давай, родной, мойся.

Вышел из ванной комнаты Евлампий Назарович после купания без каких-либо признаков обещанного Дарьей разомления и истомы. Не все у него благополучно ладилось с ванной техникой, а главное — не хватало для настоящего наслаждения жаркого пара и хлесткого березового веника. Он так рассерженно и сказал Дарье:

— Какое это к бесу мытье, когда эта твоя механика не приспособлена кости распаривать. То ли дело в бане на полке прожаришься. А тут барахтайся в этой склизкой посудине. На коленках, да локтях только синяков насадил.

— Ну, это ты, Евлаша, от своей неприспособленности избился. Давай пойдем ужинать. Там за ужином водочкой свои кости и разогреешь.

5

Деревенские гостинцы и свои городские продукты помогли Дарье Архиповне приготовить богатый сытный ужин. Были выставлены на стол и водочка, и портвейн, закуски на всякий вкус. У Евлампия Назаровича, давно и крепко проголодавшегося, глаза разбежались.

— Ух ты, сколь еды-то всякой наставила!

— Так ведь ты у нас дальний и редкий гостенек, Евлаша! — поклонилась мужу Дарья Архиповна, довольная и гордая тем, что может так богато угостить родного гостя. — Милости просим! Присаживайся.

— А где же Герасим-то с супружницей?

— Да где-то там в спальне рассуждают. Герасим! — крикнула она. — За стол садимся!

Сын пришел по зову матери, явно расстроенный, и молча сел против отца. У него, пока отец мылся, произошел тяжелый разговор с женой. Она спросила у него, над чем так смеялся в мастерской его отец. Он объяснил, что отцу очень понравилась картина «Старики обсуждают жизнь» и он попросил подарить ему эту картину.

— И ты, что же — раздобрился? — скосила в ухмылке лицо жена.

— Аллочка! Ты бы видела, как он обрадовался!

— Очень сомневаюсь, что твой «тятя», — произнесла она это слово с издевкой, — обрадовался от понимания этой картины. Но вот чему обрадовался ты, даря такую дорогую картину?

— Мне приятно, что она его так взволновала. Я представляю, как он будет радоваться, видя эту картину у себя в избе. А что она дорогая... мне она дорога только тем, что это памятный кусочек из родных Берестян.

— Вот, вот... «родные места», «милые сердцу картины» и прочие душещипательные сентименты. Эту картину в избе твоего «тяти» засидят мухи и тараканы. А в салоне за нее дадут полторы-две тысячи рублей. И не выдумывай разбрасываться такими деньгами! Можешь подарить твоему отцу пару белья и рубаху, ему это нужнее. И потом: — пусть он оставит в покое Жоржика!

— Но ты же, Алла, должна понимать, что он дедушка и ему, естественно, хочется подержать своего внука.

— Я должна прежде всего понимать, что ребенка надо уберечь от инфекции. Не важно, кто ее принес, дедушка или прадедушка.

— Я тоже рос в деревне, и меня таскали на руках и родные и соседи. И как. видишь...

— Ах, оставь, Герасим, расписывать подробности твоей деревенской биографии. Она меня мало интересует. И не поднимай, пожалуйста, вопроса о даче перед твоим отцом. У меня нет никакого желания ехать туда...

...Сын молча сидит против отца, не решаясь поднять на него взгляд. Его гнетет чувство виноватости перед отцом, в душе поднимается протест против того унизительного пренебрежения, с которым говорит жена об его отце и относится к нему. И Герасим решительно берет графин с водкой.

— Давай, тятя, отпразднуем нашу встречу! Тебе, мамаша, какого налить?

Дарья Архиповна поглядела весело и вопросительно на мужа и сына и решительно махнула рукой:

— А! Пропущу светленькой!

Принимая от сына чарку, отец сказал:

— Ну, а как же мы без молодой-то хозяйки? Зови!

За молодой хозяйкой рассерженно ушла мать. Вернулась она в сопровождении сумрачной Алевтины, которая, ни на кого не глядя, села возле мужа.

— Так что же, родные детушки... — встал Евлампий Назарович. — Не погодилось мне быть на вашей свадьбе, так дозвольте хоть задним числом поздравить вас... Ну, теперь уж можно сказать, что ли, с добрым супружеством! И пожелать вам ото всей родительской души полного счастья и сердечного согласия!

Он чокнулся с сыном и протянул свою чарку к снохе. Не взглянув на старика, она едва коснулась его чарки своей рюмкой и тут же поставила ее на стол. Чокнулся Евлампий Назарович и с Дарьей.

— Давай, мать, выпьем за ихнее здоровье, за дружную жизнь. Ну, и за одно за племя наше берестневское — за внучонка Егорушку! Будьте все здоровы! Дай бог, как говорят!

— Спасибо, отец, за добрые пожелания! — ответил сын. — За то, что не препятствовали мне выбрать работу по душе. Ну, а ты, Алла, что же не выпила с родителями?

Порывисто обернувшись к мужу, Алевтина готова была, казалось, сказать ему какую-то дерзость, но встретившись с его упорным гневным взглядом, вздернула плечиками и равнодушно-холодно произнесла:

— Пожалуйста! — взяла рюмку и, едва пригубив, поставила ее обратно перед своим прибором.

Ни для кого за столом не остался незамеченным этот демонстративный, пренебрежительный жест Алевтины. Каждый оценил его по-своему; но ответ на него оказался у всех одинаковый: присутствие Алевтины за столом перестали замечать.

С живым интересом сын и жена начали расспрашивать Евлампия Назаровича о берестянских новостях, как живут Галина и Настасья, тетка Устинья и вся прочая родня и знакомые, о женитьбах и выданьях замуж.

За разговором, конечно, выпивали и кушали, и повеселевший, оттаявший душой Евлампий Назарович с охотой рассказывал о всяческих деревенских событиях и происшествиях. И совсем без какого-либо злого умысла, по простоте душевной, сообщил сыну:

— А твоя-то духаня, Танька Закожурникова, долго ждала тебя. Все интересовалась, когда, де, Гераська приедет?

— Да какая же она, тятя, духаня? Так ведь — баловались... Ну, а что она — тоже вышла замуж?

Разговор о деревенских новостях не только не интересовал Алевтину, но казался ей пустым и мелким, раздражал ее. Упоминание же о какой-то берестянской «духане» взорвало ее окончательно. Она оттолкнула свою тарелку, резко встала и поспешно вышла из комнаты:

Евлампий Назарович вторично удивился:

— И что это, Герасим, она у тебя этакая суматошная, форсистая?

Подвыпивший Герасим метнул разгневанный взгляд вслед жене.

— А я вот ей покажу!

Мать рассмеялась:

— Да чего ты, Герасюшка, ей покажешь? Она тебе такой кордебалет устроит, что ты и моргать перестанешь! Не впервой ведь.

— А чего это она ему устроит? — заинтересовался Евлампий Назарович. — Как это ты сказала?

— Ой, да так тут на дворе бабы говорят. Ну, это обозначает руготню отчаянную с наскоком, а бывает и с потасовкой.

— Я вот отучу ее от этих кордебалетов! — раскуражился Герасим. — Видишь, не желает она в деревенской избе жить! А я тебе, тятя, ручаюсь... Черт ее дери с ее «не желаю»... дачу мы с тобой построим! У меня и план приготовлен, как ты просил. А что мне стоит?! Заберу мать и поедем. Пускай она тут со своими фасонными подружками канители разводит. Поедем, мамаша! Погостим в родных Берестянах!

— Ой, и не знаю, Герасюшка. Душой-то бы хотела, да вот как оторвешь тело? На кого тут внучка покинешь?

— А чего его покидать? — возразил Евлампий. — Заберете с собой, да и все тут. Сколь ему там воли будет! Да около него с дюжину нянек соберется. Какой тут разговор!

Дарья тяжело вздохнула.

— Да разве она даст его увезти?

— А мы, мамаша, и спрашивать не будем! Мой или не мой он сын? Куда везу? К родимому тятеньке! Какой разговор? Давай, тятя, выпьем! Мамонька, поддерживай!

В долгой душевной беседе родителей и сына дошел черед и до песни, Евлампий Назарович попросил Дарью:

— Ну-ко, мать, спой нам твою любезную про лебедь белую. Сколь годов уж я твоих песен не слыхал.

— Ой, да что ты, Евлаша! Я уж забыла, когда и певала. Иной раз внучонка укладываю и запою, да тут же и спутаюсь. Ну, ужо подпоете, так, может, и распоюсь.

Поставила локоть на стол, подперла щеку кулаком, устремила улыбчивый взгляд на рисунчатую скатерть и; задушевно повела:

По речке лебедь белая плывет,

Плыла лебедь с лёбеденышами,

Со малыми со детенышами.

Несмело начали подпеваться к Дарье и отец с сыном. А она закрыла глаза, словно своей женской памятью видела белую лебедушку:

...Плывши, лебедь укурнулася,

Под ней вода всколебнулася.

Летят перья на крутые берега...

Резко захлопнулась дверь в столовую, и песня оборвалась.

— Не нравятся сношке наши песни, — горестно вздохнула Дарья Архиповна.

Сын запротестовал:

— Не обращай внимания, мамаша! Пой! — и, фальшивя, запел:

...Летят перья на крутые берега.

Красна девица по бережку идет... собирать...

— Ну вот и спутался. И не надо, Герася, сороку за хвост хватать — стрекоту не оберешься. Да и время позднее.

— Что и говорить — сношка с норовом, — заключил Евлампий Назарович.

Дарья, занявшаяся приборкой стола, ответила на замечание мужа:

— У меня на ее норов есть свой сноров. А вы с Герасимом идите-ка в мастерскую, пока я со стола уберу. Там на диване я тебе и постель направлю.

6

В мастерской Герасим нашел чертеж дачи. Был он выполнен по всем правилам планировки. Как художник, Герасим на отдельном листе ватмана нарисовал акварелью общий вид дачи, расписной теремок в древнерусском стиле, украшенный затейливым узором резьбы и крохотной башенкой с кукарекающим рыжим петухом.

— Так, ястри ж тебя возьми, Гераська! — воскликнул отец. — Я эку же и во сне видел! Да мы с тобой, знаешь, враз...

Ватман выпал из рук Герасима, скрутился и покатился по полу, а сам Герасим тяжело опустил руки на плечи отца, тоскливым взглядом обвел отцово лицо и с задрожавшими губами уткнулся головой в его грудь.

— Что ты, Герася? Что с тобой, сынок? — обеспокоился отец.

Плача на груди отца, Герасим горестно выговаривал:

— Ничего-то ты не знаешь, ничего... А все идет не так! Не так идет, тятя...

— Да что ты, что ты? Давай присядем, потолкуем. — Обняв сына за плечи, Евлампий Назарович опустился с ним на диван. — Давай, сынок, что у тебя наболело?

А сын твердил все одно и то же:

— Не знаешь, не знаешь ты, тятенька, ничего!..

— Так вот ты и скажи отцу-то. А ты думаешь у меня-то на сердце легко? Ну, я — дело десятое, а чем же ты опечален? Ведь вот гляжу я — живешь ты, можно сказать, с полным излишеством...

— А вот ты давай приезжай ко мне насовсем!

— Да что ты, Герасюшка, удумал? — растроганно привлек к себе сына Евлампий Назарович. — Да разве ж такое можно!

— А что? А вот оставайся сейчас насовсем!

Отец тревожно и испытующе посмотрел в глаза сына. Снял руку с его плеча и, облокотившись на колени, низко опустил голову. Со смятенной душой тяжело задумался.

Сын продолжал настаивать:

— Я тебе это говорю решительно — оставайся и все тут!

Отец в раздумье, глухо спросил:

— А что же, сынок, я у тебя тут делать буду, какую работу?

— Живи и все! Заскучаешь — съездим с тобой в Берестяны. А работа... Что работа? Если будет такое желание, так пожалуйста: у нас тут народ всякий нужен. Да я тебя могу запросто в наш Художественный фонд сторожем устроить. Пожалуйста!

Отец отрицательно покачал головой:

— Нет, сынок, Герасюшка, что-то ты легко судишь. Узко умом раскидываешь. Ну, ладно — тебя талант из деревни увел, мать уехала в город по твоей нужде. А теперь ты хочешь и меня сманить городской легкой жизней. Однако дозволь тебя спросить, сынок, что мы тут в городу кушать будем, когда все сюда из колхоза переметнемся? Кто нам с тобой хлебушко припасать будет? Вот ведь еще как, дорогой мой сынок, рассудить надо.

Но голова сына была разгорячена другой, его личной житейской заботой. Его не волновал вопрос о хлебе, который, как он был уверен, «всегда можно купить и сколько хочешь». Отказ отца обижал тем, что разрушал его «коренную житейскую идею», вдруг вспыхнувшую сегодня в хмельной голове.

— Эх, отец, отец, ничего-то, ты не понимаешь в моей коренной идее! — вновь впав в слезливость, говорил сын. — Что хлеб? Хватит у меня и на хлеб, — обвел он рукой висевшие картины, — и... и на все прочее! Дело не в этом... А вот если бы ты жил у меня, так мы с тобой и с мамашей так бы ее зажали, что она, гадина, не посмела бы и голос подать!

Отец недоуменно посмотрел на сына:

— О ком это ты? Кого тебе зажать-то надо?

— А кого еще? Ее, гадину, Алку! Ничего ведь ты, тятя, не знаешь. А идет ведь, тятя, все не так, не так идет!..

В мастерскую вошла Дарья, неся подушку, одеяло и простыни.

— Ну, накурились, набеседовались? Пора уж и спать. Ну-ка, Герасим, вставай — надо отцу постель стелить. Чего это ты свою буйну голову повесил?

— Да вот что-то сынок очень огорчен, — озабоченно сказал отец, помогая сыну подняться с дивана.

— Ой, да это расстройство у него завсегдашнее, когда хмель в башку попадет.

Герасим поднял на мать мутный взгляд покрасневших мокрых глаз.

— Эх, мамаша, мамаша! Все ведь идет у нас не так!

— Давай-ка я сведу тебя к твоей Алевтине Семеновне, и к утречку все опять пойдет своим чередом. Сам ведь ты дорожку-то себе проторил.

Герасим покорно подчинился матери. Вернувшись, она застала Емлампия Назаровича за рассматриванием подобранного с пола ватмана с красочным видом дачи.

— А вот все-таки сынок-то дачу спланировал. Гляди-ка!

Дарья неожиданно для мужа выдернула у него из рук ватман, скрутила его и забросила на верхнюю полку стеллажа.

— И откуда он опять этот чертеж выкопал? Зряшная это затея, Евлаша. Был у него с Алевтиной уж не один содом из-за этого чертежа. И не растравляй ты этой дачей ни себя, ни его. Давай-ка вот ложись, спи.

— Да что же это у вас такое делается? Чего не коснись — все в ее упирается. Выходит, вроде, и тебя она подмяла.

— Не родился еще такой человек — Дарью подминать. Да ты это и по себе знаешь. У нее ведь по домашности-то ни на что толку нету. Еще как-то по первости разуросилась она на меня. А я дверью схлопала, да в соседний двор к одной знакомой, — тоже деревенская, с дочерью живет. Два дня они меня искали. Сношка-то на коленочках ползала, «мамонька» научилась выговаривать. А ране-то я от нее не раз слыхивала: «не тот ты, Архиповна, букет, чтобы я тебя в хрустальной вазе держала». А вот и пришлось! То платье к празднику, то кофточку, или вот фуфайку к другому, то теплые ретузы. Я вот завтра покажу тебе, чего она мне надарила. Ну, а по домашности я им так сказала: соображенья у вас на это дело нету, так вы и не суйтесь и не учитывайте меня!

— Так кто же она такая? Родители али родня у нее тут есть?

— Ну-ка, подвинься, я хоть посижу около тебя. Как не быть. Отец какой-то начальник. Но только, видно, радешеньки, что избавились от нее. Редко у нас бывают. Больше вон по телефону разговаривают. Ой, какой ты стал у меня, Евлаша, тощий да костлявый... Ну, а сама-то она в модном доме служит — моды там всякие выдумывают. Платьев себе нашила — в гардеробе не помещаются.

После долгой разлуки о многом еще поговорили старики. Утомившаяся за день Дарья Архиповна задремала и тут же прикорнула около своего Евлаши. В рассеянных от уличных фонарей сумерках комнаты Евлампий Назарович еще раз, хотя и очень смутно, рассмотрел полюбившуюся ему картину, на которой берестянские деды «обсуживали» жизнь. Так в сладком предвкушении, что будет эта Гераськина картина красоваться у него в избе, он уснул, обняв свою Дашеньку.

7

Утром, как и предвидела Дарья Архиповна, все в доме пошло своим чередом. Примиренными вышли из спальни Алевтина и Герасим, веселеньким проснулся и Егорушка. У бабушки в духовке уже разогревался завтрак. Заспался только что-то Евлампий Назарович. То ли от всяких дневных переживаний, от обильного ужина с выпивкой, от долгой вечерней беседы с сыном и женой, то ли от непривычной мягкости постели. Проснулся он, когда в дверях заворковала с внуком на руках Дарья:

— А ну-ка, Жоржик, давай побудим дедушку. Дедушка, дедушка, пора вставать!

Евлампий Назарович испуганно вскочил, но, увидев внука, радостно и порывисто протянул к нему руки:

— Ну-ко, ну-ко дай-ка я его подержу! Егорушка!

Внук вновь было боязливо отшатнулся и отвернулся от деда, но бабушки умеют успокаивать и уговаривать ребят, и Егорушка вскоре, хотя и настороженно, но с ребячьим любопытством рассматривал с рук бабушки лохматого деда, а затем, покорившись доброте его счастливых глаз, перешел и к нему на руки, вцепившись в невиданную пышную бороду.

Дед был на седьмом небе. Вырви бы внучек всю бороду по волоску — не пожалел бы. Но Дарья отобрала внука и велела умываться и садиться завтракать.

Сноха, не дожидаясь всех, позавтракала одна и ушла на работу в свой «Дом моделей». Евлампий Назарович и не пожалел, что нет ее за столом. Герасим встретил отца в столовой со смущенно-виноватой улыбкой:

— С добрым утром, тятя! — налил отцу рюмочку для аппетита. — Ты извини, если наговорил вчера лишнее.

Отец сожалеюще поглядел на сына.

— Да что же извиняться, Герасим. В жизни всякое бывает.

Дарья Архиповна принесла горячее, затараторила, загоношилась у стола, угощая гостя и сына.

— Так как же я один-то? — спросил Евлампий Назарович, берясь за рюмку.

— А Герасиму не к чему — меньше всяких разговоров. Ну, а я... выпить, что ли, с гостеньком за компанию? Герася, достань-ка портвейну.

Доставая бутылку из буфета, сын кинул взгляд в затененный угол за буфетом и улыбнулся. Вернувшись к столу, сказал, смеясь, отцу:

— А ты, тятя, вчера лапти-то видел у меня в мастерской. Вон они за буфетом висят.

Отец взглянул в угол, перевел глаза на сына и опять, перестав моргать, засмотрелся на продолговатую картину. И внезапно расхохотался:

— Ха-ха-ха! Ну вот же стервец ты, Гераська! Что удумал! Ха-ха!

Дарья, догадавшись, на какую картину смотрит муж, взъелась на сына:

— Нашел, чем хвастаться, прости, господи! Сколь говорю — убрать ее отсюдова.

Евлампий Назарович продолжал хохотать, всплескивая руками.

— Ха-ха! Вот же стервец, право слово! Куда убирать — самая натуральная картинка! Гляди, как привлекательно играет! Ха-ха!..

В новую сосновую переборку, собранную из чисто оструганных досок, кто-то вбил большой проволочный гвоздь и повесил на него пару новеньких золотящихся лыком лаптей, засунув в один лапоть ядреный полосатый муромский огурец, а в другой — непочатую, отблескивающую поллитровку водки. Вот и весь красочный Герасимов натюрморт, так поразивший его отца, безотходчиво хохотавшего перед ним.

— Ты, Гераська, эту картинку разов сто, а то и боле разрисуй, у нас в Берестянах в любую избу купят! Деньгов наживешь — ого!

— Нельзя, тятя.

— А чего нельзя-то? Натурально! Так бы крутанул ее да и об ладонь донышком!

— Вот, вот! — вознегодовала Дарья. — Мало еще пьют, так вот таких картинок везде развешать!

— Это я так, тятя, баловался. Для упражнения написал. Выставлять, а тем более продавать такую картину... ну, осудят за идеологическую невыдержанность. Слышишь, что мать-то говорит?

— Так это в городе у вас заметят, а в деревне, поди-ка, кому нужно.

— Ну как это, тятя? И в деревне культурная работа ведется. Нельзя.

— Эх, Герася! — безнадежно махнул рукой отец. — Кабы велась. У нашего райкому до этой работы еще руки не дошли. Так вот мы пока и можем беспрепятственно, — показал он на лапти, — этим забавляться.

Однако сын, к огорчению отца, остался непреклонным.

8

Перекурив после завтрака, сын с отцом пошли в город: на областную художественную выставку и вообще пройтись. Хотел Герасим показать отцу, как отстраивается областной центр.

Сроду не бывал на выставках Евлампий Назарович, если не считать, когда еще в довоенное время выводил на районную выставку-смотр животноводства кровных кобылиц и жеребцов своего колхоза. Но выставка, на которую привел его Герасим, была; совсем иного рода.

Первоначально Евлампий Назарович растерялся от яркой красочной пестроты. В выставочных залах перед ним неожиданно раскрылся неохватный мир, поразив его многоликостью природы, величием городов и заводов, изумляя его живостью изображения обыкновенных людей в их труде и отдыхе, в горе и радости. Но при помощи сына Евлампий Назарович скоро освоился на выставке. Не спеша переходя из зала в зал, подолгу рассматривал он живописные полотна, скульптурные изваяния, чудесное каслинское литье из чугуна, резьбу по дереву и искусную работу уральских камнерезов.

На первых минутах обозрения выставки Евлампий Назарович выражал свое удивление и восхищение со всей своей непосредственностью и наивностью, то громко вскрикивая и охая, то хохоча и добродушно ругаясь:

— Гляди-ка, Герасим, ястри его возьми, какой табун коней пасется. Только чего-то они шибко тощие!

— Это, тятя, картины художника Туржанского. Он часто рисовал лошадей. Видимо, любил.

— А что? Вот на собраниях у нас все кричат: механизация, давай больше техники! — заметил отец, переводя впечатление от картины в плоскость практического соображения. — Ну, техника это хорошо, а не надо и о конях забывать! Техникой-то не каждую работу спроворишь, бывает, лошадка-то тебя тут и выручит. А у нас в колхозе нынче к посевной кони-то вроде вот, как на картине — одер на одре.

Сын, улучив момент, когда около них не было людей, сказал тихо:

— Ты, тятя, потише выражай свое мнение. Ну, чтобы другим посетителям не мешать. У каждого ведь свое впечатление.

То ли из-за предупреждения сына или от захватившей Евлампия Назаровича глубокой внутренней сосредоточенности при рассмотрении картин он стал скупее и тише выражать свое отношение к ним. Однако в одном из залов, остановившись перед стеной, увешанной прекрасными пейзажами уральской природы, Евлампий Назарович не удержался от изумленного выкрика:

— Гераська! Так это твои, что ли, картины? Уж больно смахивает на наши берестянские места!

Смущенный Герасим отвел отца к окну и снова попросил его не выкрикивать своих суждений и вопросов.

— А эти картины, — пояснил он, — написаны замечательным нашим уральским художником Иваном Кирилловичем Слюсаревым. Он весь Урал изъездил. Может, и в наших местах бывал.

— Красота! Красота! — изумлялся отец. — Вот бы, сынок, и тебе дойти до этакого уменья. Гляди-ка, как у него туман-то плывет.

— Учусь, тятя. Иван Кириллович мой учитель. Бываю у него.

В зал, где были выставлены картины и этюды Герасима, сын ввел отца, не предупреждая об этом. Ему хотелось, не без некоторой доли тщеславия, посмотреть, какое впечатление произведут на отца неожиданно возникшие перед ним его полотна.

Перед стеной, на которой были вывешаны картины Герасима, стояли люди. Осмотрев с живым интересом размещенные на противоположной стене картины, Евлампий Назарович обернулся и пораженно замер.

В полустене, в большой светло-коричневой раме стоял он, Евлампий Назарович Берестнев с рысаком Самопалом!

— Гераська! Ястри ж тебя возьми! — восторженно воскликнул отец, обернувшись к сыну.

Но сына возле не оказалось. Предвидя бурную вспышку восторга, Герасим предусмотрительно вышел из зала, чтобы не подвергаться любопытным взорам посетителей и не ставить себя в неловкое положение. Посетители и в самом деле не мало были удивлены таким необычным здесь выкриком старика.

Не обнаружив возле себя сына, Евлампий Назарович поспешно и бесцеремонно «разгреб» перед собой зрителей и пробрался к самой картине, не переставая восторгаться:

— Вот же, ястри его, как ловко разрисовал!

Посетители без какого-либо труда установили полнейшее портретное сходство старика на картине со стоявшим перед нею Евлампием Назаровичем и с добрым любопытством засыпали его вопросами.

— Скажите, пожалуйста, вы давно коневодством занимаетесь? Очень уж замечательный этот строптивый рысак! Наверное, у него высокая резвость?

— Конями я занимаюсь с детства, — самодовольно ответил Евлампий Назарович, добродушно оглядывая собравшихся вокруг него посетителей. — И на военной службе ездовым в артиллерии был. А с Ирбитского ипподрома мы с этим рысаком сколь призов увезли! Только вот разбазарили наши председатели конеферму.

— А как кличка у этого жеребца? — звонко спросил пробравшийся сквозь толпу паренек.

— Самопал! Сам палит-шпарит. Он у меня кнута никогда не видал.

— Вот здорово — Самопал! — одобрил паренек кличку.

— И долго вас художник рисовал? — осведомилась одна из посетительниц.

— Да черт его знает, когда он и успел. Это ведь сын мой — художник-то.

— Сын?.. Сын ваш?.. Ой, как интересно!.. Художник Берестнев это и есть ваш сын?

Эти взгляды удивления, живого интереса еще более приподняли горделивость Евлампия Назаровича.

— А что? Он вот сейчас был тут со мной.

— Какой вы счастливый, дедушка! Вас каждый день сын может рисовать!

— Но знаете... Мне кажется, товарищи, — обратился ко всем пожилой посетитель, — мне кажется, в названии картины нет какой-то законченности. Мне, например, это название «Колхозный конюх» мало что говорит.

— Позвольте! — вмешался в разговор другой представительный посетитель. — Какую законченность вам еще надо? Художник схватил типические черты колхозного конюха, его преданность своему делу и вот вам — «Колхозный конюх». Не знаю, что еще к этому надо прибавлять?

«Ишь ты! — удивился Евлампий Назарович. — Оказывается, и как картину назвать — дело хитроумное».

Пожилой посетитель, отвечая на вопрос, продолжал:

— Видите ли... типические черты, как вы называете, не всегда должны быть обезличенными, особенно в портретном жанре, с которым мы в данном случае имеем дело. Ведь у этого «Колхозного конюха», как видите, имеется живой, конкретный прототип, — показал посетитель на Евлампия Назаровича. — Простите... как ваше имя и отчество?

— Евлампий Назарыч.

— Вот видите. И надо полагать, Евлампий Назарович уважаемый в колхозе человек. Так почему бы его конкретно не поименовать в названии картины? Ваше впечатление от картины от этого не пострадало бы, а колхозному труженику была бы отдана дань уважения. Мы вот, к сожалению, за типическими чертами еще частенько не видим живого человека с его думами, с его душой.

Солидный посетитель иронически заметил:

— А вы разве забыли, что прототип этого «Колхозного конюха» является отцом автора картины. И художник, вероятно, счел, и я его понимаю, счел неудобным протаскивать на выставку из родственных чувств портрет своего отца. Все очень просто.

Девушка, с сердечной симпатией поглядывавшая на простенько одетого Евлампия Назаровича и его портрет, услышав это рассуждение солидного посетителя, перевела на него свой, вдруг посуровевший взгляд и с откровенным презрением сказала:

— Какой же вы пошляк, гражданин. Вам бы не о картинах судить, а рассовывать по полочкам «страшно подозрительные» родственные отношения. — И вновь с теплотой в глазах обратилась к пожилому посетителю: — Я с вами вполне согласна, что следовало бы дедушку указать в названии картины. Но, может быть, вы согласитесь со мной, в названии этой картины я бы ограничилась только одним теплым словом — отец!

— Голубушка! — обрадованно пожал руку девушки пожилой посетитель. — Вполне согласен. Это название было бы куда удачнее. Оно было бы приятно и отцу художника. Как вы, Евлампий Назарович, считаете?

Растроганный таким добросердечным отношением к нему, старик смущенно ответил:

— Да оно, конечно, так-то бы лучше. А я ведь, кабы не заспорили, и вниманья не обратил.

— Вот так и передайте сыну наше мнение. Ну, будьте здоровы, Евлампий Назарович! — пожал руку старика пожилой посетитель.

— До свиданья, Евлампий Назарович! — попрощалась и девушка. — Я на агронома учусь, так вдруг, может быть, в ваш колхоз попаду. Будем старые знакомые.

9

Оставшись один в опустевшем зале, Евлампий Назарович рассуждал перед своим портретом:

— Как это Герасим не сообразил, как лучше картину-то назвать? Вишь, даже споры происходят. И чудное дело: люди как будто посторонние, а, гляди, как за меня заступились — «отцом» советуют портрет-то подписать. Дескать, так уважительнее.

Герасим во время спора около его картины был в соседнем зале возле дверей и слышал весь разговор, чувствуя, как жар начинал охватывать его лицо.

Первоначально, когда он закончил работу над портретом, он так и решил его назвать — «Отец». Было это еще во время его настойчивых ухаживаний за Аллой. Он пригласил ее посмотреть законченную работу. Прочитав табличку, прикрепленную на раме, она спросила, кисло улыбнувшись:

— Ты что — намерен выставить картину с этим родственным названием?

— А что?

— А то, что я не пойду с тобой на открытие выставки!

— Но при чем тут название?

— Милый мой! Какой ты наивный несмышленыш. Я даже иногда тебя за это ценю. Кто у тебя стоит рядом с жеребцом?

— Ты же видишь.

— К сожалению! Но это увидят и другие. Я не понимаю — зачем тебе надо афишировать свое происхождение? Тебя здесь знают как молодого талантливого художника, но зачем к этому званию приклеивать еще свое потомственное происхождение!

— Алла! Что же в этом худого? И какое это имеет значение?

— Для отца, вероятно, никакого. А для тебя... Да и мне от друзей как-то неловко.

Чудесные глаза Алевтины налились гневными слезами.

— Какое ты имеешь право оскорблять моих... — и внезапно зарыдав, она упала на Герасимову койку. — Какая я дура! Какая дура — полюбить такого олуха!

Герасим, обезумев от счастья, бросился к ней, грохнувшись на колени у койки.

— Алла! Аллочка! Что ты сказала? Да разве я мог... мне казалось, что ты... Ну разве мог я надеяться? А ты... ты, милая! Аллочка!

Он не мог допустить, чтобы текли слезы из этих милых глаз, чтобы так содрогалось в рыданиях стройное, хрупкое тело любимой Аллочки.

— Милая! Ну, перестань плакать! Ну, давай подумаем. Шут с ним с этим названием!

Алевтина, продолжая всхлипывать, горестно выговаривала:

— Ты ничего не ценишь! А меня все подружки за тебя просмеивают: «Где ты подобрала этого колхозника?»

— Пошли они все к чертям твои подружки! Ты, Аллочка, самая моя дорогая, самая любимая! — обнимал он свое сокровище.

— И ты честно согласен назвать картину по-другому? — заискрились быстро просохшие глазки Аллочки.

— Предлагай!

— Но я же, Гера, ничего не понимаю в этих лошадиных профессиях. Если назвать «Жокей», так он совсем не походит на жокеев, каких я видела в журнале «Америка» и даже на нашем ипподроме.

Герасим от души смеялся над названием, предложенным Алевтиной.

— Ну, что ты, Герик, смеешься? Ну, как у вас там, в ваших Берестянах, называют рабочих, которые возятся около лошадей?

— Конюхами, коневодами.

— Герик! Идея! — обрадованно всплеснула руками Аллочка. — Картина будет называться «Колхозный конюх»! И ты понимаешь — это будет очень кстати. Сейчас в газетах и по радио только и слышишь: колхозы, помощь колхозам, подъем колхозов... И тут появляется твоя картина — «Колхозный конюх»! Ты понимаешь, как это прозвучит? Художник Берестнев написал новую картину на колхозную тему! — И Алевтина, хохоча и подпрыгивая, закружила Герасима по комнате.

Герасим остановился против портрета и, сощуренно его рассматривая, раздумчиво проговорил:

— Ну, что же?.. «Колхозный конюх»? Это тоже правда. Можно... вполне можно назвать и так.

— Герик! Какой ты у меня милый! На открытии выставки ты увидишь, какое впечатление произведет эта картина с таким названием. И никто ничего не будет знать. Просто — художник Берестнев ездил в колхоз и вот нарисовал колхозника с жеребцом.

Она оказалась права. При несомненных достоинствах портретного письма, картина Герасима вместе с тем была отмечена жюри выставки и «как одно из немногих полотен на колхозную тему». А через некоторое время картинная галерея приобрела ее для показа в экспозиции «Молодые художники Урала».

Алевтина ликовала:

— Ну, что я тебе говорила, мой милый лешачок? Нужно всегда слушаться твоего бесенка!

По этому случаю Аллочке был сделан дорогой подарок: жемчужные клипсы и самая модная шапочка, а в Берестяны к отцу ушел пакет с каталогом выставки, в котором был напечатан «Колхозный конюх».

И вот сейчас, стоя у дверей зала, где отец рассуждал о несообразительности сына, Герасим с мучительным стыдом, во всех подробностях припомнил эту свою позорную уступку Алевтине. Шагнув навстречу отцу, выходившему из зала, на его вопрос — куда Герасим делся, он, пряча глаза, соврал, что ходил к директору галереи.

— А около твоей-то картины разговор большой разгорелся, — сообщил отец.

Но Герасим никак не хотел продолжать здесь разговор с отцом об его портрете.

— Да, бывает... вспыхивают тут, тятя, всякие разговоры. А ты, наверное, проголодался? Мы ведь с тобой с утра ходим.

— А я и не заметил, как время-то летит. Сюда, знаешь, надо брать буханку хлеба.

Еще не все залы были обойдены. Но Герасим уговорил отца сходить в ближайшую столовую, покушать и потом уже досмотреть выставку. Нужна была передышка от массы впечатлений, непривычно нагрянувших на Евлампия Назаровича, и он охотно согласился.

10

Желая задобрить отца, сын завел его в универмаг купить какие-нибудь подарки. Огромный магазин ошеломил берестянского гостя обилием всевозможных товаров.

— Да тут, наверно, только живой воды нету! — поражался Евлампий Назарович.

Сын купил отцу серенький в полоску рабочий костюм, кирзовые сапоги, светлую клетчатую кепку. Растроганный отец не знал, как и благодарить его.

— Ой, и к чему ты, Герасим, этак разоряешься? Перед кем мне там в Берестянах выряжаться-то. Ну, к чему, к чему это ты?

Из универмага, вместо столовой, зашел Герасим с отцом в ресторан «Восток». Заказал хороший обед, не обошлось и без водочки. Поражаясь роскошной обстановке и сервировке стола, Евлампий Назарович пустился в воспоминания, как ему «в ерманскую войну довелось в помещичьем дворце ночевать».

Домой возвращались под вечер изрядно навеселе. После таких подарков и отменного обеда Евлампию Назаровичу и в голову не пришло попенять сыну по поводу названия его картины.

У подъезда Герасим придержал отца. Вполголоса предупредил:

— Ты, тятя, как в квартиру войдешь, так безо всякого шума и разговора — прямо в мастерскую! Понял? На-ко, держи покупки-то.

Отперев дверь, Герасим подтолкнул вперед отца, и тот, насколько был способен, бесшумно, на цыпочках устремился в мастерскую. Но у него выпали из-под локтя сапоги, и на их стук тут же появились в дверях кухни и спальни Алевтина и Дарья.

— Что это за стукотня? — сдавленно взнегодовала Дарья. — Ребенка разбудите!

— Да это, мамаша, обновы отец себе купил, так сапоги у него выпали.

Захлопнулась дверь в спальню, но мать проследила испытующим взглядом, как прошли в мастерскую сын и муж.

Прикрыв дверь, Герасим подмигнул отцу:

— Кажется, пронесло, без скандальчика. Давай покурим.

Но через минуту на пороге мастерской появилась Дарья.

— Ну-ка, показывай — каки таки обновы отец накупил? — оглядывая все так же испытующе обоих, спросила она.

Пиджак, штаны и сапоги были одобрены, а кепка охаяна.

— И куда же тебе, старому, пестроту такую носить? Это у нас в городе стиляги этакие-то носят. Нет! Нет! Заутро же пойдем и переменим, — решительно вынесла Дарья свой приговор, отбирая кепку. — Ну, а сколько же это ты, отец, за костюм-то отдал?

Евлампий Назарович по подмигиваниям сына и жестам из-за спины матери понял, что в покупке обнов Герасим хотел остаться ни при чем, но оказался совершенно не подготовленным к вопросу о цене обнов и, замявшись, то царапал голову, то вопросительно взглядывал на сына:

— Сколь же это?.. Вот память-то, Гераська, сколько же мы заплатили?

— Не знаю, тятя. Ведь ты сам платил, — ответил с безразличием Герасим, прикрывая дверь комнаты.

Но дверь тут же, как бы сама, опять приоткрылась.

— Ну, чего же ты, Герасим, говоришь? — пытался выплестись отец. — Я же тебе деньги-то отдал.

— Чего-то вы петляете оба, — укоризненно покачала головой Дарья.

— Да что вы, мамаша, — догадавшись, как выкрутиться, возразил Герасим. — Вот они талончики-то. Пожалуйста!

— Ну, ладно, рассмотрю я еще ваши талончики. Давайте идите обедайте! Сколь раз разогревала да отставляла.

— А мы, мамаша, — замялся Герасим, — заходили с тятей в столовую. Щей покушали.

— Ох, смотрю я на вас... Совсем не щами от вас несет!

И тут же из коридора повелительно-резко донеслось:

— Гера! Пойди сюда!

Герасим вздрогнул и, тоскливо взглянув на отца, медленно вышел из мастерской.

Оставшись одна с мужем, Дарья безобидно упрекнула его:

— И к чему еще понес вас лешак куда-то? Ведь видишь — какая у нас сношка-то.

— Так мне что, по одной половичке перед ней ходить? Я бы на месте Герасима так ее...

Евлампию Назаровичу не удалось досказать своего нравоучительного совета. Дверь открылась, и пунцовая сношка заверещала на свекора:

— Вы не смейте мне Геру, взвинчивать и спаивать! Я не позволю!

— Ну-ка! — посуровела Дарья. — Это на кого ты посмела голос подымать? На отца?!

— Какой он мне отец? — уже не помня себя, продолжала выкрикивать Алевтина. — Не позволю никому...

Появившийся за женой в коридоре Герасим беспомощно лепетал:

— Алла! Мамаша! Аллочка!..

Евлампий Назарович, пораженный никогда в жизни не слыханным в семье оскорблением, медленно поднялся с дивана и отстранил что-то кричавшую Дарью.

— Чего это ты, вертихвостка, не позволишь? — тихо спросил он, устремив из-под насупленных бровей на Алевтину колкий немигающий взгляд.

— Не смейте подходить ко мне! Гера!

— А ну-ка, я тебе шпын выдеру! — внезапно ринулся старик со взметнувшейся рукой. — Шелудивая кобылешка!

Истошный визг огласил квартиру. Оттолкнув Герасима, Алевтина стремглав влетела в спальню, щелкнув задвижкой двери.

— Тятя! Тятя! — навалившись на грудь отца, твердил Герасим. — Не надо... не надо... Она и так...

— Ой! Ребенка-то напугали — ревет! — выбежала из мастерской бабушка.

Отец выговаривал оставшемуся в мастерской сыну:

— А ты тоже... Смотри до чего распустил свою вертушку! И имя-то свое с ней потерял. Сам «Герик», сын «Жорик», она «Аллочка»! Нате — семья Берестневых! Вы тут еще и бабушку в какую-нибудь... «Бабжик» переиначите.

— Так, тятя, здесь же город.

— Ну и что из того? На двух языках мы с тобой должны, что ли, говорить? Город?! Какую... заграницу выдумали! Отдавал я тебя из Берестян Герасимом, а тут нате — встретился с каким-то Гериком.

— Ну и что тут, тятя, такого?

— А то, что не надо свою русскую прирожденность терять!

В коридоре, приближаясь к мастерской, заговорила бабушка, утешая внука:

— Ну, не плачь, не плачь. У, какие они горластые, разбудили мальчоночка! Ой, да хватит вам! — входя в мастерскую, прервала она разговор отца с сыном.

С лица дедушки, увидавшего внука, тут же слетела хмурая суровость, и он торопливо достал из кармана две конфетки, заботливо купленные им в буфете ресторана.

— Держи-ка, держи-ка, Егорушка, конфеточки! Сегодня я тебе без заразы, в бумажечках.

Внучек, перестав, всхлипывать, взял одну конфету, но пойти тут же на руки дедушки воспротивился.

— Ничего, разгуляется, так подержишь. На-ка его, Герасим. Я чего-то с ругани чаю захотела. Пойду чайник скипячу. — И уже выходя из мастерской, снова вернулась, прикрыв дверь. — Это ты, отец, ладно, хорошо ее шуганул! На како-то время продул ей мозги. А наше-то чадо, — кивнула она на Герасима, — только и знает — уговаривать да улещать. Ну, поводитесь тут.

Внучек без бабушки потянулся за второй конфетой к дедушке, и тот обрадованно завладел им.

11

Чайник, между тем, у бабушки вскипел, и она позвала мужчин в столовую. Алевтина, конечно, к чаю не вышла. За столом наладился совсем мирный разговор с новыми воспоминаниями о Берестянах. И только Герасим нет-нет да прислушивался, беспокойно глядя на двери в коридор.

Бабушка, что-то вспомнив, всплеснула руками:

— Ой, Герася! Ведь передача по телевизору идет. Заведи-ка отцу-то. Он ведь не видывал.

Обходя вчера с отцом квартиру, Герасим, указывая на телевизор, обещал показать кино, не выходя из комнаты. И Евлампий Назарович привскочил со стула, когда белесый экран телевизора вдруг ярко засветился и на нем заплясали под музыку в нарядных костюмах ребятишки.

— Так это как же, ястри его, устроено? — поражался отец, оглядывая аппарат со всех сторон. — Ну и хитроумность!

— Обожди. Вот кончится ребячья передача, так чего-нибудь еще покажут, — предупредила Дарья.

Но Евлампий Назарович рад был смотреть без конца и на ребят, что веселились на экране. Однако Дарья знала, что говорила: появилась на экране дикторша и объявила, что телезрителям предлагается просмотреть специальный выпуск хроники «На колхозных полях области».

— Вот как раз, Евлаша, и посмотришь — чего там у вас по колхозам делается, — сказала довольная Дарья Архиповна. — Мы ведь все здесь видим, как вы сеете, чего на фермах делается, как по осени уборку ведете.

Муж доверчиво посмотрел на нее:

— Да чего ты городишь. Этакую даль усмотреть.

На экране, между тем, появился начальник областного управления сельского хозяйства. Уткнувшись в лежащие перед ним листки бумаги, он обстоятельно и нудно начал перечислять передовых и отстающих на весеннем севе. Все ниже склоняясь над шпаргалкой, представляя взору телезрителей свою вспотевшую лысину, начальник приступил к подробнейшим поучениям, как нужно колхозникам вести сев.

Послушав некоторое время областного начальника, Евлампий Назарович разочарованно повернулся к столу.

— Я думал, говоруны-то по писанине только у нас в Заозерье. А они и у вас развелись. О, у меня и чай-то простыл. Подгорячи-ка, Дарья. А что насчет его поучений, так они у нас уж в зубах навязли. Дали бы лучше нам толкового председателя.

Однако, когда на экране возникли кадры кинохроники о посевных работах в колхозах и совхозах, Евлампий Назарович со вновь вспыхнувшим интересом повернулся к телевизору. Лицо его озарялось то крайним удивлением, то радостным возбуждением, сопровождаемым громкими восклицаниями.

— Вот, ястри их, есть же добрые-то колхозы! Гляди, как дружно действуют — не чета нашему. А слышь-ка, Герасим, неужели и наш колхоз покажут? — с опаской спросил он.

— Не знаю, тятя. Если снимали, может, и покажут.

Берестянскую артель не показали. Но во многом похожую на нее Евлампий Назарович на экране увидел. Дошлый кинооператор заснял, как в разгар погожего дня тракторист ремонтировал в поле свой трактор, а севачи, подвозчики семян и горючего тут же в березовой роще сладко похрапывали; на крылечке правления бухгалтер дулся с шофером в «подкидного»; усердно трудились на своих огородах колхозники; по проселочной дороге с молочными бидонами и котомками с картошкой колхозницы и колхозники торопливо пробирались на районный базар. Евлампию Назаровичу даже показалось, что один из колхозников с котомкой и пестерями очень смахивает сзади на него самого.

Евлампий Назарович вытер свой лоб, обильно вспотевший, но на этот раз не от Дарьиного чая. С экрана на него глянула горькая беда берестянского колхоза.

Искоса поглядывая на Дарью и сына, он без нужды откашлялся и приглушенно, вяло проговорил:

— А ловко он, ястри его, который сымал-то, засек их.

В душе же его поднимался и настойчиво требовал ответа прямой и тревожный вопрос: «Провожу тут время, а, похоже, жизнь-то меня все крепче припирает? Надо чего-то решать да и...»

Но что мог решить сам Евлампий Назарович? Чем могли помочь ему сидевшие рядом, за столом, самые близкие, самые родные люди — жена и сын? Жизненные пути и интересы каждого из них разминулись на крутых поворотах нашего времени.

В тоскливом смятении Евлампий Назарович поглядывал из-под хмуро насупленных бровей на Дарью и Герасима. Не о чем было их расспрашивать, не к чему больше и рассказывать им о берестянской жизни. Едва ли она их особо интересовала и сколько-нибудь заботила. А о молодой сношке, запершейся в своей спальне, Евлампию Назаровичу и думать не хотелось, до того она ему была чужда и ненавистна. Взгляд его грустно теплел только, когда Егорушка, сидевший на коленях у Дарьи, что-то выкрикивал на своем языке, забавляясь брякотней чайных ложек.

Герасим, принеся из мастерской альбом, молча сидел за столом, вскидывая на отца цепкий взгляд и делая в альбоме портретную зарисовку. Может быть, Герасиму хотелось запечатлеть образ отца в его тяжелом раздумье, таком же тяжелом, в котором находился и он сам. Волнующая вспышка радостного чувства встречи с отцом медленно, но неотвратимо затухала, и Герасим понимал, что ни у него самого, ни у родных ему людей в семье нет ни власти, ни сил приостановить это затухание, что он не может приостановить нарастающую ненависть между отцом и женой.

— Глядите-ка! — прервала раздумья мужа и сына Дарья Архиповна, — сейчас концерт показывать будут.

В заключение концерта «по заявкам колхозников» выступал Уральский народный хор. Слушая песни, Евлампий Назарович с горьким сожалением сказал:

— Вот только видно в городе, да иной раз по радио и услышишь наши деревенские песни. — И повернувшись к Дарье, спросил: — А ты Катеринину-то девку помнишь, Афонаську?

— Это конопатую-то? Помню. Вот же как завлекательно девка пела. Поди уж замуж выскочила?

Евлампий Назарович грустно улыбнулся:

— Кабы замуж, в том беды нету. А то из Берестян выскочила. Приехал какой-то от вас из области представитель по частушкам, а ты помнишь, как она отдирала эти частушки-то? Так он ей голову закружил какими-то посулами и увез к вам в область. Может, она вот в этом хоре сейчас и поет. А у нас, как уехала, и хор в клубе прекратился. Запевать-то стало некому.

И, может быть, растроганный душевными деревенскими песнями, растревоженный своими трудными думами, Евлампий Назарович решительно встал из-за стола и спросил Герасима:

— Ну-ка, посмотри, сколь у тебя время-то?

— Скоро девять, тятя.

— О! Так еще поспею. Сказывали мне на станции — обратно к нам в Заозерье поезд-то в одиннадцать с чем-то идет. Вполне поспею.

— Да что ты, тятя, этак всполошился? — вскочил Герасим.

Поразилась неожиданному решению мужа и Дарья.

— Ой, да что ты это, Евлаша, выдумал? Ну с какой стати, чего тебе вдруг приспичило ехать-то?

— Как это, что приспичило? Посевная! Она ведь не ждет.

— Да какая там в тебе особая нужда? Не на поле ведь работаешь?

— Как это не на поле? Весной завсегда меня на подвозку семян ставят.

— Ну и что из этого, тятя? Обойдутся как-нибудь. Ты и сам не раз говорил, что не ахти уж какой там ваш колхоз.

— Вот это уж ты, Герасим, опять легковесно судишь. Хоть и худой наш колхоз, а сколько-то хлеба он государству все-таки дает? Дает! Это уж у нас, Герася, святой закон. А то что же вы тут жрать-то будете? Нет, сынок, легковесно ты о колхозниках судишь. Так вот, душевно вам благодарствую за богатое угощенье, за дорогие подарки ваши. Пойду складываться. Время-то ведь идет.

— Ой, и не знаю, с чего это ты, Евлаша, заторопился? В кои веки собрался к нам погостить, а вот видишь что... Я и гостинцев-то девкам сгоношить не успела. Ой, да что это такое... прямо неловко мне. Хоть бы еще денек прожил, так я бы чего-нибудь приготовила, — приговаривала Дарья, идя за мужем. — Пойду, хоть чего тебе в дорогу покушать соберу.

Евлампий Назарович прошел с Дарьей в кухню взять свою мешочную котомку, чтобы уложить сыновние подарки, а Герасим постучался к жене в спальню. Когда отец проходил в мастерскую, до него донесся из спальни крупный разговор сына и Алевтины.

Уложив в мешок сапоги и костюм, Евлампий Назарович взял стул, чтобы снять со стены дареную сыном картину, но ее на месте не оказалось. «Наверно, Герасим снял, завернуть», — подумал отец и пошел в прихожую надеть свой пиджак. Вышла из кухни и Дарья с небольшим пакетом в руках.

— Вот тут собрала тебе кое-что пожевать в вагоне.

— А ночью что за еда? Ну, спасибо. Заутро уж покушаю. А где Герасим-то?

— Где? Наверно, опять на промывке мозгов. Герасим! Отцу-то пора уходить!

— Так что же, тятя, все-таки решил ехать?

— Надо, Герася. Вишь ведь какое время-то. Ну, так что же... прощевайте! Будьте здоровы! Всякого вам благополучия! Не обессудьте, ежели чем досадил, али обременил вас, Дарья Архиповна, и тебя, дорогой сынок.

— Да что ты, что ты, Евлаша, — слезливо сморкалась в передник Дарья. — Какое же тут обремененье. Премного тебе благодарны, что попроведал нас.

Евлампий Назарович несмело попросил жену:

— Ежели не спит Егорушка, так вынесла бы...

Внучек не спал, и Дарья вышла с ним из детской.

— Ну, прощевай, Егорушка! — дрогнувшим голосом сказал дед. — Расти тут большой да правильный. Дай хоть рученьку поцелую. Все теперь, кажись. Где там у тебя, Герася, картинка-то? Покину в мешок.

Сын, порывисто повернувшись к стене и уткнувшись головой в сгиб локтя, еле внятно проговорил:

— Я... тятя, потом ее тебе... привезу... потом.

Отец, держась за устье раскрытого мешка, молчаливо поднял на сына тихий взгляд немигающих голубых, глаз, в котором, если б Герасим смотрел на отца, он увидел бы и глубокую боль, и горькую отцовскую обиду.

Евлампий Назарович не стал упрашивать сына. Он только властно и настойчиво проговорил:

— Так иди и сыми мне лапти!

— Тятя! — оторвался от стены Герасим, мучительно глядя на отца. — Не надо этого... не надо, тятя! Я уж тебе говорил — нехорошо это.

— Что это вы с женушкой выдумали еще вытворять над отцом? — вознегодовала Дарья. — Памятку родителю жалеешь! Да как тебе не стыдно! Иди и сымай!

— Не могу я, мамаша! Люди и меня и тятю осудят.

— Ой, да что это такое? На-ка, держи сына-то! Осудят?! Да есть там у них какому начальству время по избам ходить? — кричала из столовой мать. И выйдя, подала картину мужу: — На, клади в мешок.

Герасим отупело стоял, опершись о стену, безучастно держа плачущего Егорушку. Дарья рассерженно взяла у него внука и унесла в детскую.

Евлампий Назарович, увязав мешок и надев на руку пустые пестери, тихо и устало сказал:

— Ну, так прощай, сынок! Будет желанье — ко мне завсегда милости прошу. Отопри-ка мне двери-то.

— Так, тятя, я провожу тебя! — бросился к двери Герасим. Но в эту же секунду из спальни донесся страдальческий зов:

— Герик! Не оставляй меня! Мне очень плохо!

Герасим растерянно обернулся на зов, взглянул снова тоскливо и виновато на отца, нерешительно переступил с ноги на ногу.

Евлампий Назарович вышел за дверь и, превозмогая слабое сопротивление руки сына, державшегося за ручку, сказал, притворяя двери:

— Давай, сынок, управляйся уж тут. Доберусь я как-нибудь.

Щелкнул замок, и за плечами старика осталась как будто совсем чужая ему жизнь Герасимовой семьи. Под сапогами постукивали холодные каменные ступени.

12

До полустанка «Полевой», ближайшей к Берестянам остановки, доехал Евлампий Назарович на зорьке. Хоть и весна, а утром по-уральски морозило, и старик бодро подумал: «Э! По стылому-то совсем легко доберусь».

Попутчиков Евлампию Назаровичу не оказалось, и он, скрутив цигарку из сбереженного в городе самосада, ходко зашагал в родное село. То, что не оказалось попутчиков, было для него даже и приятным: никаких тебе разговоров, ни расспросов. Меньше всего ему хотелось сейчас бередить свою рану.

А рана была глубока. До поездки в город жил он мыслью о сыне, думами о своей старухе, надеждами на встречу с ними, ожидая от этой встречи каких-то добрых перемен в своей расстроенной жизни. Были у него и сын, и жена, и внучонок Егорушка, а кто вот теперь у него остался? Чем может теперь поманить его жизнь?

Едучи в поезде в ночную пору, когда пассажиры вокруг были погружены в дремотное забытье и тишина вагона нарушалась лишь мерным постукиванием колес на рельсовых стыках, Евлампий Назарович с жуткой болью в сердце вдруг почувствовал свое горькое одиночество. И словно сочувствуя горю старика, колеса монотонно выстукивали «...ох, хо, хо!.. ох, хо, хо!..»

Миновав березовую рощицу, Евлампий Назарович оказался в полевом просторе, и сама собой потянулась рука к шапке — снять ее перед родными полями и лесами. Горюющему сердцу старика показалось — словно вернулся он в родные места после долгой разлуки. И будто бы слышались ему приветственные голоса и с поля, и из лиловеющего березового перелеска, и из дальнего соснового бора, темной лентой обложившего полевое раздолье.

Из-за бугра сверкнула на черноте полей полоса нежной зелени озимых хлебов и, ширясь, обхватывая березовые колки, растеклась безбрежно, насколько мог объять ее глаз. «Хоть бы вырастить да уберечь нам хлебушко-то», — озабоченно раздумался старый хлебороб.

На парах, на зяблевой вспашке приметил он недвижные силуэты тракторных агрегатов, и его охватило острое хозяйственное недовольство: «В самую бы пору на поле работать, а они, вишь, еще вылеживаются. И до каких пор будет у нас эта волынка тянуться? А залежь вон у «Студеных ключиков»! Сколь лет голосуем: поднять, поднять! А она каждогодно затягивается да шибче зарастает всяким кустом. Чего только думают наши правленцы? А ее тут, почитай, гектаров двести. Льны-то какие ране тут росли!»

В Матюшкиных логах да в Глухарином бору отхлынувшая было боль снова защемила сердце старика. Куда ни кинет он взгляд: на распустившиеся ли вербы по речушке Говорлянке, как бы нарочно забредшие по колено в полноводный ее разлив; на опушку ли соснового бора с золотящимися на заре стройными мачтовыми стволами; на поникшую ли березку над муравьиной кучей, около которой на мохнатой ножке нежно желтеет огонек подснежника — все это видится Евлампию Назаровичу как бы обрамленным в багетные рамки Гераськиных картин. Вся душа его протестует, противится этому злому наваждению. Он закрывает глаза и опускает голову, чтобы не видеть этих родных и дорогих его сердцу мест в этих Гераськиных рамках. Но стоит ему лишь открыть глаза, как все окружающее снова обрамляется в золотые, коричневые, черные багетные рамы. Рамы!

— Господи! — шепчет он, опускаясь на придорожный пень и зажав лицо ладонью. — Как оторвать от сердца эту постылую болячку? Чем ее вытравить?

Шумят вокруг Евлахи родные леса, полнятся птичьим гомоном и щебетом, одевается все вокруг в нарядные весенние одежды и наливается животворными соками непереходящей жизни, чтоб ярко цвести и радоваться под этим сияющим солнцем. Но молчат, не отвечают на Евлахин вопрос ни вековечный сосновый бор, ни широкий луг, ни быстротечная Говорлянка. И, может быть, это только чудится Евлахе в скрипе двух сплетшихся ветел около безлюдной избы полевого стана — тот ответ, который он ждет:

— Жжить будешь... Жжить будешь... — выскрипывают настойчиво и утешительно ветлы.

Евлампий Назарович вскакивает с пенька и, задыхаясь, кричит в обступивший его сосновый бор:

— А как я жить буду? Как?

И потеряв интерес к окружающему, старик устало бредет к родному селению. А ветлы позади настойчиво скрипят:

— Жжить будешь... Жжить будешь...

Впереди, вдалеке заверещал мотоцикл. Евлампий Назарович свернул на лесную тропу. Не мог он сегодня ни с кем встречаться.

Знакомая тропа вела на опушку бора, за которым начинался вытоптанный скотом выгон, а за ним тянулись уже и прясла берестянских огородов. Слышался лай собак, петушиные побудки. Через выгон рукой подать до задов Евлахиного двора. Но ноги не понесли его по тропе на опушку. Там, в истоптанном скотиной кустарнике, журчал из-под обомшелой гранитной плиты «Каменный ключик», тот самый, что изображен Герасимом на картине. И, словно из-за спины услышал отец его слова: «Как попьешь, тятя, зубы ломит. Люблю я это место».

Евлампий Назарович обошел стороной любимый сыном родничок. Даже после долгого пути не манило его прильнуть к его кристальной освежающей струе. Будто бы опоганил сын чистоту этого родника.

Перейдя выгон, перелез Евлампий Назарович прясло своего огорода, огляделся и покачал головой: «До отцова огорода у девок руки еще не дошли».

А вот и родной двор. Без хозяйки запустел и давно зарос он бурьяном. Сквозь жухлые стебли бурьяна лезла настойчиво молодая сорная поросль. Распахнуты настежь двери в хлев и пустой амбар. Болтается оборвавшийся одним концом с навеса желоб. Разинул черный зев пустующий сеновал.

— Легко сказать — жить будешь! А как? — рассуждал сам с собой старик, стоя посреди нежилого двора.

На голос во дворе кинулись со всполошенные криком с улицы в подворотню длинноногий палевый кочет и растрепанная, хромоногая хохлушка. Во фрамуге сарая появился кот Васька и, обезумев от радости, прыгнул оттуда в бурьян и в два скачка оказался у ног хозяина. Драный и облысевший, он терся о его сапоги, пытаясь мяучить, но до Евлахи доходил только сиплый хрип. Петух с курицей, меж тем, рьяно изловчались проклюнуть котомку хозяина, брошенную на крыльцо.

— О! Гляжу я на вас, — проговорил сожалеюще Евлампий Назарович, присаживаясь на выщербленное крыльцо, — жили вы тут безо всякого излишества. Не то, что я: как сыр в масле катался, да вот ни при чем и остался. А, нет, погодите-ка... — развязал он котомку, — есть где-то тут от вашей бывшей хозяйки гостинцы городские.

Раскрыл Дарьин пакет и покрошил курице с петухом хлеба. Выклюнув из его рук по куску, они разбежались по двору, и при этом петух не выказал никакого желания уступить свой кусок подопечной хохлушке.

С Васькой Евлампий Назарович разделил оставшуюся половину батона и кусок столовой колбасы. Угрожающе урча и фыркая на кур, пытавшихся урвать кое-что и из его доли, кот сожрал все моментально.

Закурив цигарку, Евлаха погладил просяще взглядывавшего в его глаза кота и, сокрушенно вздохнув, проговорил:

— Вот так, Василий Катафеич, и произошел из твоего хозяина окончательный прототип!

Над селом, над полями все шире разгорался весенний трудовой день. Только он сегодня еще не звал в поля старого хлебороба. Кто бы перенес такое непереносимое горе, тот, наверное, не осудил бы его.

Евлаха еще потрудится на колхозных полях, вернется к своей, хотя и не очень завидной работе. Но никогда он не унизится до того, чтобы стать приживальщиком у сына и его пустоголовой женушки, не променяет родных Берестян на благоустроенный мещанский уют в городской квартире Герасима.

Горько и обидно отцу за сына: «...Какой пиявке дал присосаться к своему сердцу. Да и внучонку Егорушке затемнят трое-то мозги, всяк по-своему. А он ведь что? — дите на все восприимчивое».

Старик отомкнул немудрый запор и, постояв в раздумье перед распахнутой дверью, тяжело перешагнул порог осиротелой избы. Вбежавшие в избу вперед хозяина куры и кот бросились к своим привычным кормушкам: корытцу у шестка и плошке около рукомойника, но они были пусты. Поклевав осыпавшуюся с печи известку, петух разочарованно отошел на средину прихожей комнаты и остановился перед хозяином, в молчаливой задумчивости оглядывавшим запустелое свое жилье. Сбочив голову с лихо заломленным и окровавленным пунцовым гребнем — знаком совсем недавней уличном драки, петух испытующе глядел на хозяина рыжим огнистым глазом, всем своим видом недвусмысленно вопрошая: «До каких же пор у нас такое будет?»

Евлампий Назарович и сам думал о том же, глядя на окружающий его разор.

— Ну, что, жильцы, приуныли? — поглядел он на кур и кота. — Придется как-то жить, выходить из положения. Вон бывшая ваша хозяйка говорит: «Что я сдурела, что ли, в деревню обратно ехать? Вы там в Берестянах-то когда еще до коммунизма доедете, а я тут в городу-то запросто пешечком дойду». Дура ты и есть, Дарья Архиповна! Я по своему умишку так смекаю: не встать тебе, дуре, без моей подмоги и на приступочек к коммунизму. Вот и иди пешечком-то, а мы тут как-нибудь и без тебя справимся с нашей отсталостью. Вот так, жильцы, давайте как-нибудь выходить из этого положения.

Евлаха взял из-под порога голик, хозяйственно оценил его производственные возможности и в раскрытую дверь выкинул во двор.

— Чего-чего, а березовых-то веников у меня припасено, — оказал он, усмехнувшись, и, откинув творило, полез на вышку.

Очерки

Три соседа

1

В Сосновский район я приехал впервые. Зашел в райком партии побеседовать, посоветоваться — где побывать, с кем стоило бы встретиться. Однако секретарь райкома, Анатолий Петрович Белкин, уклонился от совета.

— Выбирайте сами. В каждом нашем колхозе есть свои плюсы и свои минусы. И людей встретите разных, тоже с плюсами и минусами. Где намечается смена председателей? — Анатолий Петрович пробежал взглядом по списку под настольным стеклом и озабоченно вздохнул. — Неожиданные нынче с ними казусы происходят. Каждый председатель такой экзамен держит, что... — и выразительным жестом он показал, какой это экзамен. — Колхозники, знаете, словно ускоренный курс переподготовки прошли. Пленумы ЦК преобразили тут у нас неузнаваемо всю обстановку.

Маршрут мой определил возвращавшийся из районного центра газик Бежевской МТС. Он подъехал к райкому забрать тех, кому надо попасть в зону станции.

За сорок минут пути до усадьбы МТС словоохотливый шофер Федя Корзухин порассказал мне о примечательных событиях в жизни окружающих колхозов.

В стороне от нашего пути, едва приметное среди увалистых заснеженных полей, растянулось возле какой-то речушки село Долбняково. Кивнув на него, Федя сказал:

— Вот тоже с долбняковцами скандал намечается. Соревновались они уже сколько лет с Лежневским колхозом имени партизана Нечаева. Ну, и нынче нечаевцы звонят в Долбняково — приезжайте-де, дорогие соседи, с проверкой выполнения соцдоговора и пожалуйте на наше отчетное собрание. А председатель долбняковской артели «Крутой Яр», Гаврила Филипыч Косотуров, громогласный такой, как гукнет им в ответ: «Проверять не будем! Не приедем. И вы к нам не ездите!» Нечаевцы, конечно, оскорбились. Что, дескать, это еще за новости? Если загордились, так мы не гордые — приедем, поучимся. А ежели вы отстали — к нам милости просим перенять опыт. Но все равно никто из «Крутого Яра» к ним не приехал. Остались нечаевцы вроде как бы оплеванными. Расшумелись у себя на отчетном собрании: «От соревнования с крутоярцами ни в коем случае не отступаться. Правлению караулить, когда будет у них отчетное собрание». Вот ждем, чем эта заваруха кончится.

Описанная Федей «заваруха» обещала любопытное развитие, и я с учетчиком тракторной бригады, приезжавшим в МТС за автолом, добрался до села Лежневского. Оно открылось перед нами как на ладони с перевала, названного учетчиком «Точильной гривой». В отличие от Долбняково выглядело Лежневское каким-то уютным, собранным почти в квадрат, с несколькими перекрещивающимися улицами и ясно обозначенным центром. Село обступали с разных сторон новые скотные дворы, птичники, зерновые склады, висхомовские сушилки. Около одной из ферм то появлялся в лучах заходящего солнца, то исчезал, затененный облаками, серебристый ветродвигатель. В морозном воздухе где-то, казалось, совсем рядом — за березовой рёлкой — слышалось торопливое шушукание пилорамы, заглушаемое временами пронзительным визгом циркульной пилы.

— Строитесь? — заметили.

— Начинаем. Пора. Председателя добыли в масть.

Было непонятно — как это «добыли» и кому и в какую это масть? Но лошаденка, почуявшая близость конного двора, подталкиваемая к тому же под гору тяжелым грузом, безудержно понесла, угрожая вытряхнуть нас в каком-нибудь нырке или выкинуть на раскате. Сдерживая распалившегося конька, учетчик отвлекся от разговора и только у крыльца правления артели сказал на прощание:

— Поживете у нас — расскажут вам, как мы Семена Викторыча добывали.

В кабинете председателя шла обычная вечерняя разнарядка. Необычным был только ее какой-то новый характер, оставлявший впечатление доброй беседы, дружеского советования председателя артели со своими ближайшими помощниками.

Семен Викторович — моложавый шатен, лет, вероятно, сорока с небольшим, скромно, но хорошо одетый, располагал к себе ясным взглядом карих глаз под высоко вскинутыми бровями. Их взлет придавал его лицу одновременно и выражение глубокой внимательности и легкой добродушной улыбки.

Говорил он спокойно и немногословно, одинаково ко всем уважительно и, казалось, стремился не столько сам на чем-то настаивать, кого-то убеждать, сколько выслушать мнения и советы окружавших его колхозных командиров.

А окружение это оказалось тоже качественно новым. Среди знакомых и привычных фигур бригадиров и заведующих фермами на этой разнарядке, а вернее — оперативном производственном совещании, присутствовали теперь агроном, зоотехник, ветфельдшер, механик по фермам, строительный техник, заведующий подсобными мастерскими и производствами, старший электрик. И среди заведующих фермами двое тоже были со специальной подготовкой.

Мой сосед, перечисливший мне присутствовавших, как бы подытоживая, значительно заключил:

— И Гусельников, Семен-от Викторыч, у нас тоже агроном с большим опытом.

Больше, чем что-либо другое в очередных работах, заботит сегодня нечаевцев животноводство. Завтра и в последущие дни предстоит перегнать в новые скотные дворы — на новоселье — дойных коров и нетелей. Зоотехник и ветфельдшер выступают со своим планом перегруппировки скота по различным причинам зоотехнического и ветеринарного характера. Влечет это за собой трудность перераспределения скота между доярками и телятницами, отдавшими животным много забот и душевного волнения, трогательно привязавшимися к своим буренкам и пестрянкам. Но трудность примирения этих привязанностей с требованиями зоотехника и ветфельдшера бледнеет перед трудностью необходимого привлечения на фермы новых работниц.

Пригласили на разнарядку для разговора на эту тему двух молодых колхозниц из полеводческих бригад. Они никак не соглашаются переходить на ферму. Их не прельщают никакие блага и преимущества работы в животноводстве.

— Не пойду, Семен Викторыч, — говорит, потупясь, Татьяна Прожерина, нервно перебирая кисти своей шали. — На ферме вы сена на мою корову не дадите, а в бригаде я поработаю на сенокосе, так знаю, что будет моя скотина на зиму с кормом.

Отказалась по этой же «сенной» причине перейти на ферму и вторая колхозница.

Обе извинились и ушли.

После их ухода вспомнили минувшее лето. В разгар ремонта зерноочистительных машин бросил работу кузнец Максим Яковлевич и ушел на артельный сенокос. То же сделал столяр Никифор, отложив поделку грабель и вил. Убегали люди на сенокос, бросая свои неотложные работы на общественных огородах, на фермах, на стройках.

Действовало жестко директивное указание свыше — выдавать из заготовленного артелью сена 10% только тем, кто непосредственно, личным трудом участвовал в сенозаготовительных работах. А тот, кто, понимая и чувствуя свою ответственность за порученное дело, не бросает его, тот остается без сена. И тут вступает в силу «директива снизу» — от жизни, и Татьяна Прожерина с подругой отказываются сегодня от почетной работы в животноводстве.

Перегон скота на новоселье был отложен до подыскания сговорчивых колхозниц.

— Вот еще какие у нас сложные противоречия, — обратился ко мне Семен Викторович. — У нас уже сегодня почти в каждом колхозном дворе появилась телка или корова. Должны мы обеспечить этот скот кормами? А при остром недостатке рабочих рук на любом производственном участке допускать этот общеколхозный сеноуборочный штурм я не могу.

— Где же вы видите выход?

— ЦК указал нам его. Надо покончить с безучастным отношением МТС к животноводству, к механизации заготовки кормов. В прошлом году наша МТС упустила под снег огромные площади прекрасных трав. Мы бы выдали сено на трудодни каждому члену артели, и вот эти колхозницы не отказались бы сегодня от работы на ферме.

Расходясь, бригадиры вспомнили:

— А что слышно, Семен Викторыч, об отчетном собрании у соседей? Народ беспокоится.

— Да, да, товарищи! Бухгалтер случайно подслушал по телефону разговор Косотурова с райсоветом. Собрание у них в пятницу. В четверг освобождайте членов комиссии, чтобы они выехали с проверкой соцдоговора.

— А вдруг они нас не допустят?

— Кажется мне, что затею эту с отказом выкинул Косотуров, а не колхозники. Заело его, что опередили мы их, вот и опасается лишней критики на собрании.

Я уговорился с Гусельниковым, что тоже поеду в Долбняково, и до утренней встречи мы расстались. Меня проводили на ночлег к бабушке Матрене Тихоновне.

* * *

Добросердечная, очень миловидная и подвижная бабушка Матрена заставила стол всякой снедью.

— Пожалуйте, присаживайтесь. У меня кто-кто не перегостил. Семен-от Викторыч допреж того, как председателем у нас стал, тоже у меня останавливался.

— Как же это произошло, что выбрали вы его председателем?

— Ой, да тут целая история с его-то выборами была. После укрупненья никак у нас работа не пошла. Не сжились мы еще промеж себя, укрупненно не сработались, а к тому, как на притчу, и хлеба-то уродились небогатые. Пошли у нас споры да раздоры, работа никому на ум не идет. А председателем нам районщики посоветовали в ту пору какого-то недотепу. Пригнал он из района бубновым королем, а на деле оказалось, что окромя пузатости никакой в нем способности нету. А тут хлебосдача подошла, а хлеб-от, батюшка, еще на корню, нетронутый. Ну, понаехали к нам понукальщики, такая крикота пошла, а толку никакого. Председателишка — с испугу, что ли, — запил. Тут-то и нагрянул в наш колхоз уполномоченный из самой области. Ну, как живу я одиноко, горенка у меня нарядная, его ко мне и поставили. Отрекомендовался он мне Семеном Викторычем. Разговорились, как вот с вами же, и окажись родом он из соседнего Бежевского сельсовета, фельдшера Гусельникова сынком. Ну, огляделся Семен Викторович тут у нас много-мало, и давай этак спокойненько, но настойчиво наводить порядок с хлебоуборкой. А главное — не кричит. Говорит с каждым степенно, как будто тот — самый надежный работник. И скажи ты, колхозники успокоились, одумались и за работу принялись так, что мы чуть ли не первые по хлебосдаче в районе пошли. Ну, а мужики нашли какую-то причину общее собрание созвать — послушать, что ли, председателя, как уборка идет, скот как к зимовке подготовлен. Но только договорить ему не дали. Под суд, кричат, его, сукина сына! Отстранить немедленно! Настояли на своем. А коммунисты наши уже сговорились, предлагают одного тут нашего члена правления. Ну, а конюх Ларион Кузьмич встает и отвечает: «Никого, дескать, другого нам, кроме Семена Викторыча Гусельникова, не надо!» Гусельников-то давай всяко отпираться, что не отпустят его и всякое такое. А народ требует голосовать. Тот же опять Ларион Кузьмич еще и скажи: «Вы, говорит, Семен Викторыч, не сомневайтесь в нас, не сожалейте, что на отсталую артель мы вас завлекаем. Мы, говорит, вот здесь вам слово колхозное даем, — так трудиться, чтобы не стыдно вам было за артель партизана Нечаева!» А Гусельникову то ли слова те в душу запали, то ли пожалел он нас, только не стал больше отпираться, но предупредил, что в области непременно возражать будут. Так оно и вышло. Отменили там наши выборы. Правит у нас хозяйством заместитель, а нам все-таки отступиться от Семена Викторыча вот как жалко. И надоумило наших правленцев в Москву написать, в самый что ни на есть Центральный партийный комитет. И что вы думаете? Не прошло и месяца, как приезжает наш свет Семен Викторыч со своей женушкой и ребятками. Ну вот, говорит, волю вашу партия удовлетворила. Только, говорит, давайте работать, как вы слово давали, — не покладая рук. Да вот уже четвертый год пошел, как мы с ним трудимся. И не буду бога гневить — живем, не тужим.

***

Вместо условленной с Семеном Викторовичем беседы на утро, мне представился случай при любопытных обстоятельствах познакомиться еще с двумя колхозными руководителями.

Приехали из Кротовского сельсовета, соседнего района, неожиданные гости — председатель артели «Смычка» Федор Федорович Зотов и зоотехник Кротова. Граничила «Смычка» землями с нечаевскими угодьями. Зотов оказался новоиспеченным председателем. Бывший директор подсобного хозяйства Асбестовского рудника, он пожелал по призыву партии поработать в колхозе.

— С картофелем и овощами у меня дело пойдет, но вот с зерновыми надо приглядеться к лучшему опыту, а кругом удачливее вас, говорят, нет. Весна-то не за горами, посодействуйте нам советом. Валентину Гавриловну я захватил — взаимно вам быть полезными. Животноводство у нас в «Смычке», я признаю, держит она на высоком уровне. Может, и вам что подскажет.

Девушка смущенно улыбнулась, но с достоинством заметила:

— Я знаю, что вы богаты кормами, но мне странно — почему у вас низкие удои?

Гусельников принял гостей с искренним радушием и пригласил осмотреть все колхозное хозяйство.

— Милости просим! — несколько старомодно, но искренне сказал он. — Охотно расскажем, что вас интересует. Послушаем Валентину Гавриловну. Когда она была еще участковым зоотехником, слышали мы об ее успехах.

На зерновых складах шла очистка семенного и продовольственного зерна. Здесь, среди богатейшей золотой россыпи артельного хлеба, председатели обстоятельно обсуждали сроки и способы сева, особенности агротехники различных культур на здешних почвах. С откровенной завистью Зотов пересыпал из горсти в горсть тучные зерна высокоурожайной пшеницы «Московка», несколько центнеров которой уже успел где-то достать Гусельников.

Из склада продовольственного зерна доносилась девичья песня. Сани за санями, тяжело груженные мешками с зерном, отъезжали от ворот склада. Колхозники получали в полный расчет заработанный за год хлеб. Зотов мечтательно проговорил:

— Хотел бы я видеть на будущий год у себя такую картину.

На фермах роли переменились. Хозяева больше слушали гостей. Валентина Гавриловна здесь словно вдруг возмужала. Взгляд и голос ее приобрели оттенок деловой суровости, а замечания звучали весомо и непререкаемо. Вероятно, у себя на фермах она строга и требовательна. Кротова была глубоко удручена беспородностью коров. Нашла, что кормовой рацион излишне кислый, возмутилась уравниловкой в даче концентрированных кормов.

— Вот где вы сами снижаете удои. Наиболее продуктивных коров надо выделить, увеличить им дачу концентратов, на прибавку каждого литра молока отвечайте корове новой прибавкой двухсот граммов концентратов.

На одной из кормокухонь из-за отсутствия водомерного стекла бездействовал кормозапарник. Кротова иронически спросила смущенного Гусельникова:

— Может, вам помочь достать эту стекляшку?

Ожидал Гусельникова конфуз и при осмотре быков-производителей. Они, как и коровы, были беспородны, мелки, к тому же их экстерьер был испорчен обильным кормлением грубыми кормами — животы раздуты, обвисли. Кротова сокрушенно покачала головой.

— Ну, заменить сразу стадо коров невозможно. Но четырех-то быков за три года вы могли сменить?

У Кротовой нашлись неожиданные единомышленницы — доярки.

— Что мы вам говорили, Семен Викторыч, на отчетном собрании? — И, обращаясь к гостям, одна из них задорно сообщила. — Не одна я, а вот все мы Семену Викторычу так сказали: «Ежели у правления нету средств на покупку породных быков, так мы можем выдать председателю ссуду из кассы взаимопомощи!» — и манерно, как на переплясе, вывернув перед Гусельниковым ладонь, доярка отошла к смеющимся подругам.

Смеялись гости, откровенно смеялся и сам Семен Викторович, но едва уловимая тень виноватости в его глазах все же была замечена и гостями и доярками.

После ферм гости из «Смычки» побывали в хорошо оборудованных с помощью шефов мастерских, где заканчивался ремонт посевного инвентаря. Завершился осмотр хозяйства колхоза на парниковом участке. Здесь вниманием хозяев завладел уже кротовский председатель. Со знанием дела Зотов одобрительно отозвался о подготовке парникового хозяйства, давал советы и обещал семян скороспелых помидоров и огурцов, выведенных им на рудничном подсобном хозяйстве. Зашли посмотреть и производство торфоперегнойных горшочков.

Одна из колхозниц, смесительница торфоперегнойной массы, подошла к Гусельникову и заботливо спросила:

— Ты, наверно, Сеня, голодный? Убежал утром без завтрака. Я там приготовила. Приглашай гостей закусить. За день-то ведь и они проголодались.

Гусельников представил колхозницу:

— Жена моя, Мария Петровна. Только как я там без тебя обойдусь? Девчата, может, вы отпустите Машу на часок, товарищей угостить?

Девушки, конечно, согласились, и несколько неожиданно мы оказались на квартире Гусельникова. Она оказалась очень культурно, с хорошим вкусом обставленной. Хозяева сумели и здесь, «в глуши далекого селенья», превратить простую крестьянскую избу в почти современную городскую квартиру.

За столом хлебосольных хозяев деловая беседа приобрела как бы подытоживающий характер. Федор Федорович Зотов, оглаживая каштановую бородку, мечтательно рассуждал:

— Не знаю, как удастся, а хотелось бы и мне годика за два подтянуть нашу «Смычку» к передовым артелям. По зерновым мы, конечно, учтем ваш опыт. Но не откажите мне побывать у вас еще по вопросу, так сказать, стиля руководства артельными делами. Ну, и у себя мы будем рады видеть вас во всякое время. А что касается быков... Посоветовались вот мы с Валентиной Гавриловной. Сказали вы ей, что Племзаготконтора в этой части вас подводит. Так, может, мы вас выручим? Ради дружбы. Трех тагильских бычков можем дать.

Гусельников просиял.

— Да вы нас так обяжете! — крепко пожал он руки Зотову и Кротовой. — А расчет — чем пожелаете.

— В нашем положении лучше бы кормами.

В конторе правления благородная сделка была оформлена договором. Хозяин и гости дружески расстались.

***

Вернулся я домой к Матрене Тихоновне и поделился с нею впечатлениями от виденного, от встреч с интересными людьми.

Матрена Тихоновна отозвалась тотчас же своими живыми, непосредственными рассказами, мудрыми суждениями о людях, о событиях.

— Вот я тоже забежала как-то на новую ферму, так только руками схлопала. Как наших доярок разодели: в халатах, сапожках! Для облегчения работы какие приспособления! А как мы работали? Вот хоть бы про себя. Мое дело было — скот водой обеспечивать, а его двести голов. Встану с утра-то к колодцу, песни пою, направо-налево бабам шуточки побрасываю, вороток-то будто сам крутится, а я только держусь за него. А во полдень-то уж не пою, и вороток вроде как тяжелеть начинает... А к вечеру, как ухвачусь за него оберучь, глаза закрою и качаю: раз, два... пять... десять... Шестнадцать оборотов — пока ведро выкачаешь. Левой-то рукой дужку нашарю, опрокину в чан, да опять мотаюсь за воротком-то, раз, два... четыре... семь... Бабы домой пойдут, кричат: «Матрена, ты чего это петь перестала?» В шутку это, конечно... Так в этот раз, как я вам сказываю, на ферму-то забежала, бабы мне показывают на ветряк, что воду качает. «Вот, говорят, погляди, Матрена Тихоновна, кто теперь твою-то работу выполняет». А я им в ответ: «Чего же, говорю, девоньки да бабоньки, вы на собраниях жалуетесь, что там вам тяжело да не под силу? Я бы на вашем месте да при таких приспособлениях век не изробилась.

Выключив свет и укладываясь спать, Матрена Тихоновна вопросительно говорит:

— Если сон вас не долит, так я еще вам про Гусельникова добавлю. Это к вашему слову, что народ у нас смело говорит. Так это тоже от него пошло. Приедет ли когда на поле или на ферму зайдет, обязательно с каждым поговорит, у каждого выспросит, нет ли каких препятствий по работе. И как только он нас всех помнит? — не то что по имени, по отчеству назовет. Ну, каждому это, конечно, приятно, что тебя не обошли, поговорили, твоим мнением поинтересовались. При нем я еще с полгода, что ли, техничкой в бригаде поработала. Так вот тоже приехал, судят чего-то с конюхами, а я у притолки стою. Хотелось мне сказать ему, что коней у нас недокармливают, уходу за ними настоящего нету, а сунуться как-то неловко. Вот бы чего со мной заговорил, так я к слову и о конях бы упомянула. А он пошел. Ну, думаю, пускай кто другой его надоумит или сам как-то наткнется на этот непорядок — промолчу. А он поравнялся со мной в дверях-то, да давай-ка меня благодарить, что я поработать-то еще пошла. Вышли мы с ним на крылечко, тут я ему все и высказала. Конечно, есть, которые и лишку допускают с разговорами-то. Вот на том же отчетном собрании можно было и не всякое лыко ему в строку ставить. Тоже и наша матаес Семена-то Викторыча во многом подводит. Ну, один или другая чего-то дельное, сказали, а третий думает — я тоже голоса не лишен и чешет и чешет языком-то об угол. Договаривались которые — хоть снимай его, Гусельникова-то! А тут прибежала техничка из конторы — его к телефону требуют. Вернулся он в клуб и говорит, что-де вызывают его немедленно в область, а там будто и дальше на какое-то совещание в Москву ему выпадает ехать. Так, дескать, вы продолжайте обсуждение, а я должен выехать. Вот народ и перетрухнул. А вдруг его хотят от нас куда-нибудь перебросить? На дельных-то председателей вон какой спрос по артелям пошел! А может, его куда и повыше переведут? Давай-ка выпытывать у него, а он смеется: «Ежели, говорит, доверие окажете, так непременно вернусь». Попрощался и уехал. Ну, тут и давай мы припирать тех, которые языки-то чесали. «Из-за вас, дескать, какого человека можем потерять! Кто кричал, что правление неудовлетворительно работало?» А это птичница Парасковья Макаровна выражалась, что неудовлетворительно. Гусельников, видите, не позволил ей туберкулезных петухов в новый птичник перетащить. Вытолкали ее к трибуне, а она, как дурочка, смеется: «Я, дескать, этого слова «не» и выговаривать-то не умею». Так вот посудите-ка, как необдуманное-то слово изо рта выпускать. А ведь после собрания та же Парасковья в клубе на вечеру голосистее всех с приплясом выпевала:

Любила писаря,

Любила заседателя,

Еще бы полюбить

В колхозе председателя.

2

В восемь часов утра, как было условлено, за мной заехали. Комиссия нечаевцев отправилась в Долбняково с проверкой выполнения соцдоговора. Возглавлял ее председатель ревизионной комиссии Белозеров Василий Кондратович, он же секретарь парторганизации колхоза. Выезд был нарядный: на дугах красные флажки, лошади с лентами в гривах, бляхи на шлеях блестят, кошевки в цветастой росписи с бронзовыми разводами. Я удивился этой праздничности.

— Такой у нас заведен порядок, — ответил Белозеров. — Запрягаем так по торжественным случаям. Как выборы в Верховный Совет, мы подаем к избирательному участку этаких десять пар, да еще с колокольцами: для престарелых избирателей, для почетных колхозников. То же самое во время отчетно-выборных собраний. Ну, и на свадьбы даем праздничную упряжку.

Празднично, конечно, были одеты и члены комиссии. Но в Долбняково нечаевцев никто и не встретил, хотя о выезде им по телефону сообщили. Радушно приветствовали соседей только случайно оказавшиеся в правлении долбняковские колхозники.

— А мы уж думали — вы обиделись, не приедете. Это чего-то нынче наш Косотуров напутал.

Председатель колхоза, между тем, сидел в своем кабинете и в раскомандировочный зал не выходил. Помещение правления было, видимо, не так давно капитально отремонтировано и распланировано с претензией на солидную хозяйственную контору. На дверях комнат поблескивали золотом стеклянные таблички: «Бухгалтерия», «Агрозоотехнический отдел», традиционное окошечко в стене — «Касса». На дверях председателя, кроме внушительной стеклянной таблички, было еще расписание часов приема посетителей по деловым и личным вопросам.

Белозеров постучал. Из-за двери донеслось разрешительное «да!», и нечаевцы вошли в кабинет. Обставлен он был, как полагается для ответственного руководителя. Но, вопреки почему-то создавшемуся у меня заранее представлению о внушительной солидности Косотурова, из-за стола поднялся очень сухощавый человек, с бледным и, как мне показалось, болезненным лицом и пронзительным взглядом глубоко запавших серых глаз. Худобу его лица подчеркивал еще высоколысатый лоб и непомерно оттопыренные уши. Темно-коричневую гимнастерку с отложным воротником перехватывал офицерский пояс. Но голос у Гаврилы Филипповича действительно оказался басовито громогласным.

— А! Миллионеры пожаловали! — загудел он, натянуто улыбаясь и протягивая из-за стола руку одному Белозерову. — Какому непременному случаю обязан?

— Так вас же предупреждали. С проверкой, — ответил Белозеров.

— А мы согласовали в вышестоящих организациях, что экономически и географически нам целеобразнее соревноваться с «Рассветом». К тому же и тяготение которого нас вполне устраивает. К чему же нам с вами координироваться?

Белозеров дипломатически, как я его понял, не стал оспаривать согласованного в районе вопроса о соревновании на будущее, но очень веско доказал Косотурову, что подвести итог за прошлое все-таки надо. Председателю «Крутого Яра» пришлось нехотя согласиться, тем более, что комиссия нечаевцев уже сидела в его кабинете. Были вызваны члены правления, и участники комиссии рассредоточились по хозяйству. Сам Косотуров никого сопровождать не пошел, отговорившись подготовкой к отчетному докладу.

Обратно в правление после осмотра хозяйства все группы собрались часам к четырем. Группа животноводов, с которой ходил по фермам и я, вернулась с тяжелыми впечатлениями. Не лучше они были, видимо, и у других членов комиссии, знакомившихся с положением в зерновом и огородно-парниковом хозяйстве. Обменивались мнениями нечаевцы хмуро и озабоченно, без тени торжества или злорадства.

Белозеров взял в бухгалтерии данные о выполнении артелью годового плана и обязательств перед государством, и комиссия пункт за пунктом стала проверять выполнение крутоярцами договора о соревновании.

Я зашел в «Агрозоотехнический отдел» побеседовать с агрономом и зоотехником.

В комнате, увешанной сельскохозяйственными плакатами, сидели за столами, друг против друга, две молоденькие девушки.

Как оказалось, они писали доклад председателя артели счетному собранию.

Обе приехали работать в колхоз охотно. Но девушки простодушно сознались:

— Пока что работа мало нас веселит.

И, переглянувшись, будто сговариваясь с подругой, агроном Надя Огишева с резкой прямотой сказала:

— Приучают нас тут стоять и кланяться. Два звонка — вызывает председатель меня, три — Лиду. Пошла она на фермы — доложись, вернулась — доложись. Так же и я. Самое пустяшное замечание или распоряжение на месте работы сделать не можем, только через председателя, если он сочтет... — тут обе девушки смешливо прыснули, — ...сочтет наши указания «целеобразными». А пока он «мозгует», поросята дохнут или семенное зерно пустят в размол.

Приподняв на руке объемистую пачку исписанной бумаги, насмешливо и негодуя, заговорила зоотехник Язькова:

— Вот третий день этот доклад для него пишем и переписываем. Требует достижений, а мы их найти не можем. Взгляните на резолюцию.

Наискосок по тексту размашисто было написано:

«А где достиженья? Выпетить свиней. Тоже кроликов. Беговых рысаков не выпечивать. Об пчелах выкинуть всем звестно что подохли. По скоту выпетить Наталью Брязгину. Семена не критиковать пусть сами выскажутся. Отразить шире новые постройки что упало не отражать».

— Ну и как — «выпетили»? — спросил я девушек.

— Да вот сидим и думаем — выйти на отчетном собрании и «выпетить» эту резолюцию.

И мы все дружно расхохотались. Дверь приоткрылась, и кто-то шикнул на нас.

В зале, когда я вошел, мрачно расхаживал Косотуров, выслушивая заключительные слова Белозерова.

— Ну что же? — сказал он, остановившись посреди зала и хмуро глядя в пол. — Мы воздержимся против выводов. Пускай они фигурируют, кому это ясно. Полагаю, что на этом мы соответственно и расстанемся.

Белозеров ответил, что есть все-таки у нечаевцев желание присутствовать на отчетном собрании соседей, на что Косотуров сказал, что он подумает о «целеобразности» такого присутствия, и ушел в свой кабинет.

Возвращались нечаевцы домой крайне возмущенные барским поведением Косотурова, с решимостью обязательно приехать на отчетное собрание долбняковцев.

***

На отчетное собрание в «Крутой Яр», не испрашивая больше разрешения их председателя, поехал Белозеров, доярка Степанида Константиновна Семишатова и сам Гусельников. Распростившись с милейшей Матреной Тихоновной, присоединился к ним и я. Было любопытно, как завершится дело с соревнованием соседей и как будет отчитываться Косотуров.

Ехали на сей раз в обычной будничной запряжке — плетенушке, наполненной овсяной соломой. Гусельников счел неудобным праздничный выезд на отчетное собрание соседей, которое, по всей видимости, обещало быть невеселым.

Я спросил Семена Викторовича, что он знает о Косотурове? Нахмурившись, насколько это позволяли ему высоко вскинутые брови, он рассказал следующее. До колхоза Косотуров работал в районном статистическом управлении. Когда райком партии в 1950 году отбирал и направлял в колхозы специалистов сельского хозяйства для укрепления состава председателей колхозов, отдел кадров по анкетным данным Косотурова установил, что он, будучи в армии, закончил во время войны какие-то «высшие» краткосрочные ветеринарные курсы. Этого тогда под горячую руку оказалось достаточно, чтобы предложить Косотурову, так сказать, в добровольно-обязательном порядке поехать в долбняковскую артель.

— Ну, а результаты вчера вы сами видели. Многих бы ошибок он, конечно, мог избежать, но то ли обиделся, то ли гордец — не советуется... У нас ни разу не был.

Приехали мы в Долбняково к двум часам — к назначенному времени собрания, однако в школе, где оно должно было проходить, собралось не больше полусотни человек. Как это укоренилось в колхозах — явка на собрания всегда растягивается на час, а то и на два. Между тем, бойко торговала «дежурка» сельпо, был открыт буфет и в сторожке школы. Женщины брали пряники, конфеты, семечки. Мужчины прикладывались к стопкам. Какой ни на есть — праздник! С большим, чем у кого-либо, правом стоял на своих костылях у прилавка бухгалтер колхоза. Годовой отчет он закончил к сроку, все подытожено и сбалансировано, можно себе разрешить подвести и некоторый душевный баланс.

В пятом часу появился в школе Косотуров. Нечаевцев он словно бы и не заметил. Энергично позвонив в зычный школьный колокол для воцарения тишины, он взял регистрационный лист и, сделав подсчет, объявил без какого-либо обращения к присутствующим:

— У нас триста девяносто трудоспособных. По уважительной причине отсутствуют восемьдесят пять человек. Таким образом, для кворума, — сказал он это слово с ударением на у, — нам требуется двести два. Явилось двести двадцать один. Считаю собрание законным и предлагаю избрать президиум, — опять сделав и в этом слове ударение на у, он с достоинством опустился на стул.

Оказался, конечно, некий товарищ с заранее составленным списком кандидатур, в котором были перечислены по чинам и рангам местные руководители, забронировано место для представителя вышестоящих организаций, пока еще не прибывшего на собрание, и скромно в конце упомянута безликая кандидатура «от массы». Привычно и быстро «провернув» процедурные вопросы, Косотуров направился было уже к трибуне, как неожиданно торжественную тишину нарушил заданный из задних рядов натужным стариковским голосом недоуменный вопрос:

— А что же, товарищ председатель, вот вы подсчитывали сейчас народ для законности собрания, так, если я не ослышался, подсчитали только трудоспособных. Выходит, что мы, престарелые колхозники, вроде лишены нынче права голоса? Может, мне тут и сидеть не полагается?

Вопрос старика взбудоражил весь зал. В шуме голосов можно было уловить преобладающее требование — пересмотреть вопрос о законности собрания. Называлась цифра численности всех членов артели — 442 человека, что явно нарушало подсчеты Косотурова о законном кворуме собрания. Он раздраженно оспаривал разумные доводы, настаивая на подсчете только трудоспособных колхозников.

Тогда одна колхозница предложила:

— Товарищи! Присутствуют у нас здесь наши соседи из колхоза имени Нечаева, с которыми мы соревнуемся. Давайте попросим их рассказать, кого они брали во внимание при подсчете людей у себя на собрании?

Вопреки недовольству Косотурова, предложение это было принято, и Белозеров с места сообщил, что, согласно колхозному уставу, на отчетном собрании должно присутствовать не менее двух третей общего числа членов артели. У них в колхозе числится 337 членов, из которых на собрании присутствовало 302.

— А по заведенному у нас порядку, — добавила доярка Семишатова, — старушек и старичков привозят у нас на собрание на праздничном выезде.

В зале снова вспыхнул шум, и кем-то громко было сказано:

— Так что же выходит — у нас председатель устава не знает?

Было очевидно, что продолжать собрание невозможно, и Косотуров объявил перерыв на два часа, чтобы бригадиры могли привлечь на собрание всех своих людей.

Один из бригадиров с возмутительной наглостью заявил:

— А я что, собачка — за каждым бегать?

Может, того, что произошло дальше, и не случилось бы, если бы не оскандалился Косотуров в самом начале собрания со своим «кворумом». Изобличение его в нарушении элементарного уставного принципа было, видимо, той каплей, которая, как говорят, переполняет чашу терпения. Собравшись после перерыва в достаточном для законности собрания составе, колхозники, за время перерыва, словно договорившись о чем-то там, за стенами школы, прониклись единодушием и пришли сюда с достоинством, сплоченные какой-то решимостью и твердой волей. А Косотуров, наоборот, потерял свой «авторитетный» вид и сидел за столом с выражением тупого бездумья.

Колхозники ввели в состав президиума председателя нечаевцев Гусельникова, занял «забронированное» место приехавший секретарь райкома Белкин, и Косотуров получил наконец слово для отчетного доклада. Было девять часов вечера. По регламенту ему дали полтора часа.

Было любопытно — написали девушки доклад председателю в желательном для него виде или отказались? Я спрашивал их об этом в перерыве собрания, но они, загадочно улыбнувшись, ответили:

— А вот послушайте. Интересно, как оцените?

Полтора часа на доклад дали Косотурову напрасно.

Начал он его, как говорят, «в разрезе» всесоюзного масштаба. Но предельно ясно и понятно выраженные решения партии и правительства по сельскому хозяйству приобрели в косноязычном пересказе и водянистых комментариях докладчика туманный, едва уловимый смысл.

Белкин не раз недовольно поглядывал на докладчика, а колхозники бросали ему нетерпеливые реплики:

— Мы газетки читаем! Давай в разрезе колхоза.

Но этого-то «разреза», как казалось, Косотуров и хотел всячески избежать, расчетливо поглядывая на свои часы, которые, как у других, показывали, что собственно на хозяйственный отчет докладчику остается всего тридцать минут.

С первых же слов этой части доклада я понял, что девушки коварно подвели председателя артели, — текста не подготовили. В руке Косотурова предательски трепетал лишь жалкий листочек, видимо, с его собственными тезисами. Руководствуясь ими, Гаврила Филиппович доложил о результатах хозяйственного года артели примерно в таком стиле:

— Товарищи! В свете, так сказать, неуклонного роста нашей страны, рос, соответственно этому неуклонному росту, и беспрепятственно закалялся и наш колхоз «Крутой Яр». А если мы возьмем наш колхоз в свете последних директив партии и правительства, то и здесь мы увидим повседневное отражение. К каким успехам мы подходим в нашем хозяйстве на сегодняшний день? Вышестоящими организациями нам предварительно уже спущен урожай на текущий год, в достатке покрывающий не только наши социалистические обязательства, но и внутренние потребности. И тут, товарищи, двух точек зрения быть не должно — урожай этот мы должны взять! Не возьмем мы — возьмут другие, что и случилось за отчетный период, но об этом пусть скажет присутствующий здесь директор МТС товарищ Флегонтов. Мы не позволим ему уйти от ответственности, и он не уйдет. А если уйдет, то пусть пеняет на себя. К этому я хочу привести вопиющий пример самоотверженного труда наших колхозников и в целом Анны Брагиной, когда она, не надеясь на безответственность нашей МТС, подняла кролиководство в нашем колхозе на должную высоту и обеспечила артели доход, в два и семь десятых раза превосходящий приплод, допущенный в предыдущем году...

В этой же оригинальной манере Косотуров продолжал докладывать «об успехах» и по другим отраслям артельного хозяйства. Из зала не раз было ему замечено: «Ты оглашай не в процентах, а в натуральном виде!» — но он ответил на эти требования, лишь заключая доклад:

— Я не вдавался в конкретные цифры, чтобы не засорять вашего внимания, во-первых, точно уложиться в регламент, во-вторых, и в третьих, — натуральные цифры вам огласит главный бухгалтер колхоза. В мою задачу входило осветить отчетный период, так сказать, по существу!

Бухгалтер не отозвался на вызов к содокладу. Утверждали, что он из зала не уходил, а, между тем, его не было. И только кто-то, случайно наступивши на костыль, торчавший из-под скамьи, обнаружил там искомого содокладчика, но был он уже в состоянии блаженного душевного баланса. К оглашению «натуральных цифр» привлекли счетовода. Открыв объемистый «Годовой отчет» колхоза, он начал читать его по всем статьям, что называется, «от доски до доски», и уже на второй странице был прерван тоскующим возгласом:

— Что же это, товарищи? Нас тут уморить хотят!

И дальнейшие события развернулись в совершенно не предусмотренном процедурой порядке. Содоклад был шумно прерван. Основное колхозникам было известно: с напряжением рассчитавшись с государством и МТС, отчислив положенное в различные фонды и скудные запасы, колхоз выдал на трудодень только по 500 граммов зерна и 60 копеек деньгами. Большое артельное хозяйство, несмотря на значительные затраты на его обновление, было глубоко расстроено, экономика колхоза оказалась подорванной. Подтверждал это состояние хозяйства и доклад председателя ревизионной комиссии, умолчавшего только почему-то о виновнике развала хозяйства артели. Но колхозники назвали его без обиняков.

И, как это ни странно, первым открыл прения на отчетном собрании и назвал виновника всех артельных бед, казалось бы, совсем удаленный от общественного хозяйства человек — начальник долбняковской добровольной пожарной дружины Клементий Яковлевич Закожурников. Рослый, пожилой, с тронутыми сильной проседью волосами и бородой, Клементий Яковлевич, начиная свою речь, сверкнул в сторону председателя артели недобрым взглядом.

— Я хочу высказать свое суждение, товарищи, о севооборотах, о науке. Почему это так в нашей артели происходит? Приехали агрономы, землеустроители, обследовали, распланировали всю нашу землю, поставили разграничительные столбы, разработали нам севооборот. По всем требованиям науки, поддержанной нашей партией коммунистов. А партия поддерживает только передовое, обещающее нам всяческое улучшение нашей трудовой жизни. Где же, товарищи, сегодня этот севооборот, куда он девался, кто его отменил? Кто отменил наше право пользоваться плодами науки и довел нас до того, что мы за наш тягчайший трудодень получаем пригоршню чахлого зерна? Вот он, наш «благодетель» — Гаврила Филипыч Косотуров! Оказывается, столбы в полях севооборота нужны ему, чтобы привязывать к ним своего бегового рысака!

Зал отозвался на обличительные слова Закожурникова негодующими возгласами, смехом и аплодисментами, а он продолжал:

— Вот, к примеру, прислали нам двух дельных молодых специалистов, чтобы помочь нам выпутаться из беды и направить наше хозяйство по научному руслу. А он, видите ли, запер их от нас в своей роскошной конторе, и вместо дела занял их канцелярской писаниной. Не позволим мы вам этого делать, товарищ Косотуров! Не позволим! — энергично и взволнованно закончил свою речь Клементий Яковлевич и степенно направился на свое место под шумное одобрение зала.

По почину Закожурникова высказали долбняковские колхозники немало горьких обид на своего незадачливого председателя. Подлило масла в огонь и выступление Белозерова. Он сравнил результаты социалистического соревнования двух артелей и спросил крутоярцев, поддерживают ли они отказ Косотурова от соревнования в дальнейшем.

— Наша артель, — сказал он, — имеет горячее желание помочь вам выйти из тяжелого положения и советом, и делом. Установили мы вчера у вас безвыходное состояние с кормами. Не можем мы поделиться с вами сочными кормами, но имеем некоторую возможность отпустить вам соломы, ну и несколько центнеров концентрированных. Пошлем вам своего механика — исправить кормокухню и автопоилки. Наши колхозники не хотели бы отступить от соревнования с вами и надеются, что вы стойко перенесете ваши затруднения и преодолеете их.

Крутоярцы проводили Белозерова с трибуны аплодисментами.

Трудно представить, что Косотуров верховодил в артели без поддержки какой-то приближенной к нему группы колхозных командиров, но сегодня, перед лицом разгневанных колхозников, ни один из его единомышленников не осмелился выступить в его защиту. Сам Косотуров, попытавшийся раза два грубо огрызнуться на критику, столь же грубо был осажен.

— Я к тебе в кабинет попасть целый год не мог, — ответил ему пастух Краюхин, — так хоть сегодня ты попридержи свое ботало, позволь и нам сказать, что у нас наболело! Сумеешь, так отговоришься в заключительном слове.

Но заключительного слова Косотурову сказать не пришлось. К трибуне решительно вышла доярка Степанида Онуфриевна Рассохина и сказала то, что лишь намеком проступало в речах колхозников, но не было высказано со всей ясностью и прямотой.

— Хочу я, товарищи, коснуться одного нескромного вопроса, но который, как я знаю, интересует нас всех. Четыре года, как председательствует у нас товарищ Косотуров. Все мы знаем, что человек он женатый, имеет детей, но хоть кто-нибудь из вас видел его семью?

По рядам колхозников прошло веселое оживление.

— Мне посчастливилось — видела. Живет супруга Гаврилы Филипыча со своими детьми в городе. Возила я по его поручению им продукты. Так вот, надумали мы сегодня спросить вас, товарищ Косотуров, — почему же вы к нам не переселяетесь со всем своим семейством, а живете у нас, как одинокий квартирант? Как суббота — запрягают вам рысака, и до понедельника вы не появляетесь в вашем кабинете. И, по всей видимости, товарищи, не имеет Гаврила Филипыч намерения обосноваться тут у нас на житье, отдать нашему колхозу все свои силы. А как мы за эти четыре года испытали, силенок и знаний у него по нашему делу большой недостаток. Так давайте, товарищи, не будем человека принуждать работать через силу, жить в разлуке со своей семьей и попросим, — тут она обернулась к президиуму, — нашего секретаря райкома партии Анатолия Петровича: привезли вы к нам, Анатолий Петрович, этого товарища, так, когда будете сегодня возвращаться в район, захватите его обратно! Не знаю, какое мнение будет у остальных колхозников, но только у меня — вот такое.

В зале несколько мгновений стояла полнейшая тишина, люди даже перестали шевелиться, каждый как бы впал в глубокое раздумье. И в этой тишине прозвучали чьи-то слова, сказанные с большим облегчением.

— Да, это было бы самое милое дело!

И зал всколыхнулся, зашумел. Некоторые повставали.

— Так давайте, так и порешим.

— Другого выхода нету.

— Правильно Степанида высказала.

Звонок колокола с трудом восстановил тишину. Говорил секретарь райкома. Но как только он сказал несколько слов в защиту Косотурова, что он учтет сегодняшнюю критику, исправится, зал снова заволновался.

Все повставали.

— В прошлый раз мы сплоховали — послушались ваших уговоров.

— Забирайте его и исправляйте!

— А нам нужен человек, чтобы он по всем статьям соответствовал порученному делу!

Никакие доводы не успокоили крутоярцев, и они шумно покинули зал, прервав свое собрание без всяких процедурных формальностей. За столом президиума, среди его обескураженных членов, сидел, зажав голову руками, бывший председатель артели «Крутой Яр» Гаврила Филиппович Косотуров.

С неожиданно прерванного отчетного собрания в Долбняково мы с товарищем Флегонтовым уехали к ним — в Бежевскую МТС. Перед нашим отъездом Белкин, как бы напоминая мне о сказанном им при нашей первой встрече, заметил:

— Вот видите, как непредвиденно повертываются нынче отчетные собрания.

Мне показалась странной такая оценка секретарем райкома только что происшедшего собрания. Деловые качества Косотурова ему полагалось знать раньше и ясно предвидеть результат «экзамена».

Флегонтов, которому я это дорогой высказал, ответил:

— А Белкин у нас такой, как в пословице говорится: «Пока гром не грянет — не перекрестится». Напоминал я ему о Косотурове несколько раз. Молчит. Наверное, ждал, что гром погремит, погремит да перестанет. А он, видите, как разгромыхался.

Ознакомившись с работой станции, я через два дня вернулся в районный центр. Зашел в райком партии попрощаться с Белкиным перед отъездом из района. Было интересно также узнать, как разрешился вопрос о председателе в «Крутом Яре», и хотелось рассказать о не совсем удовлетворительном ходе ремонта машинно-тракторного парка МТС, о первых шагах работы и жизни специалистов и рабочих, вновь прибывших в МТС.

Оказалось, что только недавно разошлись члены бюро, на заседании которого обсуждался вопрос и о провале Косотурова. Его, конечно, основательно «проработали», записали какое-то очередное взыскание. Разговор о его дальнейшей судьбе Белкин почему-то замял. Работника на пост председателя в «Крутой Яр» еще не нашли, и таким образом перерыв отчетного собрания в Долбняково длится уже третий день.

Впечатления мои о поездке Анатолий Петрович слушал нахмурившись, облокотясь левой рукой на стол, подперев ладонью яблоки полных щек, отчего в узком прищуре глаз взгляд его потерял какое-либо выражение.. Время от времени он только издавал нутряные низкие неопределенные звуки. Словом, Белкин никак и ничем не проявил своего отношения к тому, что я рассказывал ему, был непроницаем, и я остался в неведении — сообщил ли я секретарю райкома что-либо новое, важное, или все эти явления и им подобные ему давно известны и мало его интересуют.

— Да-а, — все так же неопределенно произнес он, отняв ладонь от лица. — А что касается вашего замечания о стиле доклада Косотурова... — Белкин помолчал несколько мгновений, барабаня пальцами по столу. — Все они у нас докладчики, конечно, слабые. Не ихняя это сфера. Вы же слышали — за стиль доклада его никто не критиковал. Срезался на стиле руководства.

Повернув голову, он, казалось, совершенно бесцельно осмотрел стопку книг, лежащую от него слева на углу стола. Взглянув вслед за ним на эту стопку, я заметил корешок переплета восьмого номера журнала «Новый мир», в котором были опубликованы рассказы Троепольского «Из записок агронома».

— Читали? — спросил я Белкина, имея в виду эти рассказы.

— А? Да, да. Сатирик, — поняв мой вопрос, ответил Белкин.

И опять-таки этот ответ был бесцветным, не выражавшим никакого отношения секретаря райкома к сути рассказов Троепольского. Я было хотел уже попрощаться с Белкиным, как неожиданно открылась дверь, и в кабинет буквально ворвалась кем-то задерживаемая извне, сильно возбужденная женщина. На ней были хорошая драповая шуба, модная шляпа и белая пушистая шерстяная шаль, но все это сидело на ней как-то несуразно, как будто одетое впопыхах.

Еле переводя дух, она толкнула на стол свою лакированную сумку и, сверкая гневными, заплаканными глазами, прерывисто, охрипшим голосом, торопливо заговорила:

— Анатолий Петрович, зачем же вы опять посылаете Гаву в колхоз? Я так обрадовалась, что его там выгнали, а вы снова. Пришел он только что с вашего бюро...

— Товарищ!.. — попытался прервать ее Белкин.

— …белее снега упал из диван, шепчет это самое, что вы его опять в колхоз... Что же, вы Гаву совсем загубить хотите?

Скользнув по мне мимолетным настороженным взглядом, секретарь энергично встал.

— Вы видите, что я занят?

— Когда дело касается семьи Косотуровых, вы вечно заняты. Вам совершенно безразлично, как мы тут без него мучаемся.

— Совершенно безразлично! — жестко ответил Белкин. — То, что вы не едете с мужем в колхоз, это ваша блажь. Живет же очень хорошо со своей семьей в колхозе Гусельников. Вот товарищ только что приехал от него. Рассказывает об ихней прекрасной квартире, что жена его работает, всеми они уважаемы. А вы... цепляетесь тут за свою коммунальную квартиру.

На жену Косотурова эти доводы не произвели никакого впечатления. Наоборот, она заговорила с еще большим ожесточением.

— Ну и пусть живут, пусть она там копается в этом навозе, а я не хочу! И если вы все-таки пошлете его, я доведу дело до развода!..

— Ну уж это как вы хотите, как вам заблагорассудится. Партия не будет поощрять ваших... капризов. Все, товарищ Косотурова!

Она несколько минут молча, с ненавистью смотрела на Белкина. Схватив свою сумку и отойдя к двери, она резко повернулась и угрожающе сказала:

— Партия, говорите, не будет поощрять моих капризов? А вы знаете, мне кажется, она не погладит по головке и вас. Перебрасывать из колхоза в колхоз... проштрафившегося работника, это, как я читала, тоже не поощряется. Я позабочусь, чтобы об этом узнали, где полагается! — и, хлопнув дверью, ушла.

Белкин молча прошелся по кабинету и, остановившись у окна на улицу, как-то неуверенно сказал:

— Вот видите, как отбиваются...

— Что же? Пошлете все-таки Косотурова в колхоз?

Не оборачиваясь, секретарь райкома; помедлив, ответил:

— Туго у нас с кадрами. Посмотрим, прикинем. Учтем вашу информацию.

И мы холодно попрощались.

1954 г.

Своим умом

1

После затянувшегося за полночь открытого партийного собрания в конторе МТС задержались лишь зональный секретарь Седачев и главный агроном Тепляшин. Приглашенный Седачевым переночевать на его квартире, я ожидал, пока он, наскоро выправляя, прочтет протокол собрания. Закрыв свою комнату, зашел к секретарю и Тепляшин.

— Хотел я сегодня, Пантелей Павлыч, — сказал он простуженным сиплым голосом, — повернуть вопрос о готовности к севу еще вот таким боком: как мы организовали деловое и политическое воспитание колхозных председателей?

— Ну и повертывал бы, — безразлично пробурчал Седачев, что-то энергично вычеркивая из протокола.

— Дан вот — осип. Думал, ты коснешься. Ведь из девяти артелей в пяти у нас сели председателями новые люди.

Секретарь недовольно взглянул поверх очков на Тепляшина.

— Не в пяти, а в четырех. И чего ты, который уже раз, ладишь причислить Евсюгова к новичкам? У человека, шут его знает, какой опыт, а ты его на одну доску с первогодками.

Тепляшин нетерпеливо выслушал замечание Седачева и пренебрежительно возразил:

— Не спорю, председательская борода у Евсюгова протянулась чуть ли не через половину артелей района. Но, Пантелей Павлыч, ведь он же донельзя малограмотный. Его мало воспитывать, его надо учить с самых что ни на есть азов. Вы посмотрите, — порывисто схватившись за свою полевую сумку, обратился он ко мне, — его акты на тракторную бригаду. Это же умора!

— Ладно, не демонстрируй! — остановил его Седачев. — Однако этого малограмотного Евсюгова чуть не на каждом пленуме и партактиве в пример ставят.

Тепляшин взмолился:

— Пантелей Павлыч! Дорогой мой, так это же заблуждение! Глубочайшее заблуждение. По приемам его работы в Федьковке, как я теперь присмотрелся, Евсюгов, я тебе скажу, опасный перестарок на данном этапе.

— Ну, знаешь, товарищ Тепляшин! — вскипел секретарь. — «Опасный перестарок»?! Хлесткий ярлычок подобрать, конечно, легче, чем дельного человека.

Агроном беспомощно развел руками и с сожалением взглянул на пустой графин, сделав с усилием сухой глоток.

— Вот пакость — перехватило, — просипел он. — Я бы разложил этого колхозного подымателя на составные части — чего он сегодня стоит. — И, протянув мне на прощание руку, непримиримо порекомендовал. — Очень вам советую познакомиться с этим Евсюговым. Получите потрясающее впечатление... Доброй ночи!

После ухода Тепляшина секретарь хмуро сказал:

— И вот так каждый день что-нибудь тебя взвинтит. Все еще никак в колею не можем войти после перестройки. Ну так что ж, пойдемте поспим, сколько удастся.

Оказавшись невольным свидетелем столь противоречивых суждений об одном и том же человеке, я, естественно, захотел узнать поподробнее, что же из себя представляет федьковский председатель?

Сдерживая позевоту, Седачев сказал:

— Я не думаю, чтобы Евсюгов мог представить для вас особый интерес. В смысле передачи опыта — никакого новаторства в его хозяйстве вы, конечно, не увидите. Наоборот, его можно упрекнуть, так сказать, в старомодности.

— Но вы только что говорили, что его у вас...

— А! В пример ставят? Ну так это за его умение вытягивать отстающие артели.

— Так это же очень важно!

То ли это мое одобрительное восклицание, то ли возникшее у Седачева желание подкрепить в моих глазах свою позицию в споре с Тепляшиным согнали с его лица хмурость, и он увлеченно заговорил:

— А вот Тепляшин, видите ли, узрел в Евсюгове опасного перестарка. Но, понимаете, посадите вы этого Евсюгова на любой что ни на есть разваленный колхоз и, пожалуйста, шут его возьми, через два-три года поднимет! Особенно по животноводству: по надою, по строительству ферм. Примет такую распоследнюю артель, а месяцев через шесть на партактиве или на пленуме райкома уже упоминают, что перебралась эта артель из хвоста на четырнадцатое или двенадцатое место, через год вышла в первый десяток, а там, глядишь, подбирается уже к передовикам. Ну, Ефиму Осипычу, конечно, приятно — слава! Сидит улыбается.

— Как же ему это удается?

— Как? Вот я и говорю — значит, есть у него это умение, талант организовать хозяйство на такой крутой подъем. Что он делает? Принимает артель и ставит перед колхозниками вопрос прямо, без обиняков: «Завалилась у вас, товарищи, артель? Завалилась! Ну вам, понятно, хочется из этой беды выбраться. Давайте уговоримся так. Что касается меня, то, как видите, я легкой жизни не выбираю, пришел в вашу артель не к жирным щам. Так вот, пока артель мы с вами не вытянем, кушаки на животах затянем потуже, а что касается работы, я вас попрошу — позже меня не вставать и раньше не ложиться». Ну, и ставит все ресурсы колхоза на достижение цели. Есть, например, в артели сотен четыре-пять центнеров хлеба на авансирование по трудодням — половину размолет на корм скоту. Сено какое накосят — все опять же общественному скоту. Заставит работать овощеводов. Откроет на районном или на городском базаре ларек, научит торговать мясо-молочными продуктами, овощами, картошкой... От всех артелей, где он был председателем, и сейчас ларьки торгуют.

— Видно, напористый он человек.

— Еще какой! Выколачивает деньгу из чего только можно и вбивает в животноводство: закупает жмыхи, породистый молодняк, строит фермы. А строит основательно! Достанет, шут его знает как, кирпича, цемента, выкупит делянку леса. А машины в колхозишке, конечно, нет, народу не хватает. Собирает свой конторско-подсобный аппарат, приглашает старичков. «Так и так, дескать, прибыли на станцию для нашего колхоза такие-то материалы, надо их немедленно вывезти. Я беру две кобылы! Ты, бухгалтер, бери две кобылы. Кладовщики, бригадиры, кузнец и плотник — тоже по две. А ну-ка, старички-боровички, кто из вас берет?» Ну, конечно, не очень охотно, но разберут лошаденок, запрягут. Евсюгов едет первым. И моментально выдернут, что там им пришло — кирпич или что другое.

Так, штрих за штрихом, живой рассказ секретаря рисовал в моем воображении образ самобытного колхозного вожака, несомненно, сильного, волевого человека, со своеобразным, хотя и довольно односторонним, организаторским опытом в налаживании колхозной экономики. Бросалось, однако, в глаза, что секретарь умалчивает о каких-либо недостатках Евсюгова. Получалось, что шло у него дело без сучка и задоринки. Я заметил это Седачеву, имея в виду тепляшинский отзыв.

— Я не знаю, какие страхи обуяли Тепляшина, — вновь посуровев, отозвался он на мое замечание. — А Евсюгов, конечно, не лишен ряда больших и малых недостатков. Мы их знаем, стараемся помочь ему их изжить. Но вот, шут его знает, есть у него в характере одна невытравимая черта — не удерживается долго на одном колхозе. Приподымет артель над средним уровнем, и либо сам заявится в райком просить о переброске в другой колхоз, либо, если мы просмотрим, колхозники провалят его на выборах.

— Почему же?

— В обоих случаях, пожалуй, по одной причине: зарвется в заботах об общественном хозяйстве, а о людях забудет. Вгоняет и вгоняет все доходы в скот, в корма. Одни понимают, ради чего он их во всем урезывает, а у других терпежа не хватает на житье с перетянутым животом; да кой-кого из лодырей еще прижмет, пообидит. Пойдет в народе ропот, шумок на собраниях, а Евсюгов все это — мимо ушей. Ну, тем и кончается, что приходится ему распрощаться с колхозом. Вот и нынче — видим, добрался опять Ефим Осипыч в артели «Родное поле» до своего критического потолка. Довести дело до выборов — не надежно. Пришлось отозвать. А тут в нашей зоне завалилась отчаянно стариннейшая артель «Красногвардеец». Была перед войной участницей Всесоюзной выставки. Рекомендовать новичка, городского, без опыта? — как бы не спасовал, не осрамился с первых же шагов. Ну, и решили использовать Евсюгова, пока сильнее не подберем. Побеседовали с ним основательно, дали грамотного заместителя, агронома. Ясно, что трудно мужику, артель покрупнее и потяжелее «Родного поля». Но тянет пока не хуже других. Ждать от него в этих условиях чего-либо особо показательного, конечно, не приходится. Так что с этой стороны тратить на него время, я думаю, вам нет никакого смысла.

И Седачев, взглянув на часы, вновь повторил свое предложение — «пойти поспать, сколько удастся».

На улице нас охватил предутренний острый морозец. Он сковал месиво дорожной грязи, застеклил хрустким ледком лужи и ручьи. Но ни с чем не сравнимые пряные запахи проснувшейся земли густели и крепчали, знаменуя захват власти над землей новой хлопотливой хозяйкой — теплоокой животворной весной.

Спотыкаясь на колдобинах, мы шли молча, занятые своими мыслями. Взволнованный разговором о Евсюгове, я все более утверждался, вопреки отговорам Седачева, в непременной необходимости побывать в Федьковском колхозе и посмотреть на все своими глазами.

2

Деревня Федьковка сама по себе оказалась ничем не примечательной. Давно уже, видимо, хозяева не ремонтировали свои дворы, не перекрывали изб и, конечно, не ставили новых. Выглядела деревенька до крайности обветшалой. Но еще более удручающее впечатление произвели на меня артельные скотные дворы, крытые соломой, и не менее ветхие прочие хозяйственные помещения. Кажется, уже ничто не могло остановить их скорого разрушения. Первое, что пришло мне в голову при виде этой деревеньки, — была мысль, что предстоит Ефиму Осипычу и здесь опять заготовка леса, добывание дефицитного кирпича, цемента, шифера, изыскание кормов для скота. Вновь стоит перед Евсюговым задача применить и здесь его своеобразный «скоростной» метод подъема отсталого хозяйства.

Самого Евсюгова я в колхозе не застал. Бухгалтер объяснил, что уехал председатель в район чего-то добывать, о чем-то перед кем-то хлопотать, и кивнул на крохотную дверь с непомерно высоким порогом:

— У нас теперь заместитель разговорчивый. Он все вам объяснит.

Двое девушек-счетоводов при этом, не сдержавшись, прыснули смехом, уткнувшись в столы. Бухгалтер сердито покосился на них.

За дверью оказался крохотный кабинетик, обстановка которого состояла из небольшого канцелярского столика, стула, пары скамеек и допотопной обшарпанной посудной горки, набитой архивными папками, хранившими, вероятно, многолетнюю, полную всяких превратностей, историю этого колхоза.

Заместителя я застал в явно дремотном состоянии, с запрокинутой на спинку стула головой и вытянутыми далеко из-под стола ногами.

Очнувшись от моего «здравствуйте», он, не меняя позы, только чуть приподняв голову, не совсем внятно спросил:

— По какому делу?

Я подал ему мое командировочное удостоверение.

Читая его, заместитель подобрал из-под стола ноги и медленно втянулся на сиденье стула.

Был это сухопарый, белесый, средних лет мужчина со впалыми щеками, одетый в очень заношенную армейскую гимнастерку.

— Из области, значит, — сказал он, возвращая удостоверение, и оглядел меня каким-то пустым взглядом бесцветных глаз. — А у нас что? Крутимся вот с Евсюговым круглые сутки. Приходится, знаете, ставить тут дело чуть ли не на голом месте. Наследство приняли: триста семь рублей в кассе, а долгов двести пятьдесят тысяч. Кругом все валится, скот ревет, семена поедены, в людях разброд. Вот не знаю, чего сегодня Ефим Осипыч в районе раздобудет.

Говорил он, осведомляя меня о положении артельного хозяйства, полуотвернувшись к окну, но ограниченная кубатура кабинетика выдала причину его позы — в воздухе безошибочно можно было почувствовать запах крепкого винного перегара.

В разговоре выяснилось, что Ксенофонт Акимович Петляев до Федьковки сам был председателем артели в селе Коптяево. Как он солидно выразился и как буквально следовало понять его появление в Федьковском колхозе, — райком партии упросил его временно пойти в заместители к Евсюгову, чтобы распутать и оздоровить финансовое положение дел в артели и укрепить ее партийную организацию.

С сознанием важности этой своей роли Петляев снисходительно заметил:

— Не силен у нас Ефим Осипыч в бумажных делах. А артельное хозяйство без строгого планирования и досконального учета можно довести до дикого состояния, в каком мы и застали колхоз. Вот только и осталось от его былой славы, — и, дотянувшись до угла за горкой, Петляев вытащил знаменное древко с заржавевшим наконечником. — Областное держали, а вот что от него осталось. — Ставя древко обратно, он убежденно заявил: — Предстоит нам с Евсюговым вернуть это почетное знамя.

Из-за двери, между тем, слышался перещелк костяшек и меланхоличное пение бухгалтера. Но внезапно одна из смешливых девушек возвестила: «Едет», и перещелк вместе с пением смолкли.

Через несколько минут в кабинет по-хозяйски вошел среднего роста, коренастый, со смуглым лицом, чернявый мужчина лет, на беглый взгляд, пятидесяти. Мелькнула в памяти фраза Седачева: «А по внешности Евсюгов очень походит на цыгана». Несомненно, это вошел он.

Окинув меня цепким взглядом черных больших глаз и приветливо кивнув головой, председатель бочком прошел между горкой и столиком к Петляеву.

— Вот смотри, чего они тут выписали, — сказал он, подавая своему заместителю не то накладные, не то наряды. — Едва упросил.

— Скуповато, — покрутил головой Петляев, разочарованно отодвинув документы на край стола. — А как со жмыхами?

— Выписано, да что там... крохи. Вы, говорят, свое выбрали. Вот если бы у нас с тобой на счету что было, так вон «Светлый луч» отказался — враз бы отхватили. Язви его в эти финансы! Придется ткнуться еще в райком. А эти трубы и железо завтра надо обязательно вывезти, — озабоченно заключил Евсюгов и прислушался к разговору в бухгалтерии. — Ну-ка, не из города ли вернулись?

Петляев ушел в бухгалтерию, а Ефим Осипыч глубоко вздохнул. Ни о чем меня не спросив, заговорил, словно продолжая прерванную беседу:

— Средства надо вкладывать в каждое место, а торговать пока нечем. Собрал вот по малости всякой всячины — хоть бы на что неотложное.

Двери медленно открылись, и в комнату несмело вошла молоденькая девушка в очень старенькой телогрейке и сдвинутом на затылок распущенном треухе.

— Ну-ну, рассказывай, как торговали? — встрепенулся Евсюгов. — Остальные-то где?

Девушка огорченно потупилась.

— Да в городе еще остались. Плохо с продажей-то. Поросят навезено много — никто не берет.

— Ну, вы бы скинули.

— Так вы, Ефим Осипыч, сами твердую цену установили!

— Установил! Надо приспосабливаться к рыночным. Так хоть сколько-нибудь продали? Поехали бы на строймашевский базар, на Каменогорку.

— Вот на Каменогорке и поторговали.

Евсюгов недовольно гмыкнул.

— А лук продали?

— Так он же прелый. Никто и не смотрит. Капусту разобрали.

— Прелый! Говорено было — перебрать. Ну... иди!

Прерывисто вздохнув, девушка поспешно вышла.

Ефим Осипович был сильно огорчен.

— В скотных дворах топь немыслимая. Хотел хоть пар с десяток резиновых сапог дояркам купить. А вот что привезут с такой торговли? Да еще и машины-то своей нету, нанял чужую...

Дверь в комнату широко распахнулась, и, еще не перешагнув порога, какой-то донельзя неряшливо одетый и вихлястый колхозник разразился по адресу председателя трехэтажным сквернословием.

Евсюгова словно вскинуло из-за стола.

— Это еще что? — придушенно крикнул он, гневно сверкнув угольками глаз.

— А вот то! — и колхозник, зашагнув одной ногой в комнату, заикнулся было новым ругательством, но в этой позе и остался, внезапно умолкнув.

Я не видел лица Ефима Осиповича, выскочившего из-за стола, но оторопелый взгляд сквернослова ясно говорил, что лицо председателя отнюдь не выражало расположения выслушивать его изощренные ругательства. Спотыкаясь на каждом слове, колхозник попытался все же сказать:

— Так ведь... я же... для разговора.

— Чтоб такого разговора я здесь больше не слышал! — отчеканил Евсюгов. — Выйди, подбери слова, а потом зайдешь!

Сквернослов молча вышагнул обратно через порог и осторожно прикрыл дверь. А Евсюгов с не улегшимся еще возбуждением объяснил мне происшедшую сцену.

— Галкин был тут до меня. Распустил народ до того, что ему в глаза бабы кукишки ставили. — И, распахнув дверь, смягченно кинул в бухгалтерию:

— Кто есть с вопросами — заходи!

Двери в тесный кабинетик, как говорится, на пяте не стояли. Узнав, что председатель вернулся, люди шли и шли с артельными и личными делами и просьбами. Перед каждым Ефим Осипович был открыт, с каждым простодушен и прямолинеен.

Заявления он не читал, а, отодвигая их на край стола обратно к просителю, спрашивал:

— Ну, чего тебе тут надо? Некогда мне прочитывать.

И, выслушав суть заявления, кричал через открытую дверь бухгалтеру:

— Ерофеич! Выпиши Настасье на три квашонки.

Или:

— Ерофеич! Напиши там Климову: до окончания посевной со справкой временно воздержаться.

Зашел бригадир первой бригады с требованием дать ему передки для горючевозки.

— Возьмешь во второй бригаде, — не раздумывая, распорядился Евсюгов. — Там у них на стану брошены.

Бригадир второй бригады, сидевший в бухгалтерии, запротестовал. Председатель отозвался на его протест поучительной репликой:

— А почему эти передки у тебя не прибраны и не излажены, коли они тебе нужны? Я вам повторяю мой порядок: что не прибрано, брошено, не знай где, — значит, тебе не нужно и не твое. Придешь за передками ты, я тебе укажу тоже брошенные передки на току вот в его первой бригаде. Хоть сейчас забирай, они твоих покрепче. Не возьмешь ты — отдам в овощную бригаду.

Оба бригадира, шумно бранясь, выскочили из конторы подбирать свои передки. А Ефим Осипыч хитренько ухмыльнулся:

— Вот во все бригады передки требовались. В двух теперь обойдутся, а для овощеводов еще где-нибудь подгляжу. — И крикнул в дверь: — Ерофеич! Давай, чего тебе подписывать, а то обедать пора.

Процесс подписания документов проходил так: бухгалтер кратко объяснял председателю суть той или иной финансовой или материальной операции, Евсюгов же смотрел при этом не на документ, а пристально и не мигая в лицо бухгалтеру. В зависимости от характера операции: получать или платить, принимать или выдавать. Ефим Осипыч, не подписывая, раскладывал документы: приходные налево, расходные направо. Затем он подписал только приходные документы.

— На! С кого тут причитается — истребуй и не слезай, пока не уплатят. А с этими, — захлопнул он в папку расходные документы, — временно подождем. Я подумаю.

И снова воззрился, не мигая, в лицо бухгалтера, но на сей раз с оттенком какой-то неуверенности. Бухгалтер, видимо, не любил этого испытующего пристального взгляда черных глаз своего председателя и, забрав папку, повернулся, чтобы уйти.

— А послушай-ка, Ерофеич, — остановил его Евсюгов. — Вот подписал я тебе истребовать с соседей задолженность за молотилку. Давай эти деньги на корма пустим.

— Нельзя, Ефим Осипыч, — не оборачиваясь, ответил бухгалтер. — На другую статью они встанут.

— Нельзя, нельзя, — прервал бухгалтера Евсюгов. — Оформят ссуду на корма, восполним эту твою статью.

— Не могу. Не полагается, — решительно сказал, уходя, бухгалтер.

Без нужды перетрогав и передвинув на столе чернильницу, пепельницу, привезенные документы, Ефим Осипович расстроенно проговорил:

— Настегали его на отчетном собрании, да контроль тут был, так теперь, язви его, руки-ноги мне связал своими статьями. Упрется, и не сдвинешь.

Я должен был, к огорчению Евсюгова, подтвердить широкие права бухгалтера в укреплении финансовой и сметной дисциплины.

— А для меня это зарез! — свел он свои черные густые брови. — Весь колхоз, вишь, Евсюгову препоручают — давай, дескать, вытягивай, а сами статьев тебе тут всяких понавтыкают. А тебя по делу, может, так припрет, что ты не знай за которую статью, а может, за все сразу должен ухватиться, чтоб его вытянуть. Что я эти ихние статьи — куда из колхоза, что ли, дену?

Распалясь от своих рассуждений, Ефим Осипович порывисто вышел в бухгалтерию, доказывая там Ерофеичу необходимость каким угодно способом выкроить деньги на жмыхи.

В отсутствие председателя я взял с окна стопку брошюр и книжек, среди которых были и новинки сельскохозяйственной литературы: об опыте знатного животновода страны П. А. Малининой, о курганском колхозном новаторе Т. С. Мальцеве и очень полезный сборник «В помощь председателю колхоза». Было приятно видеть все эти новинки, так быстро оказавшиеся под рукой колхозного руководителя, и то, что лежали они под рукой именно у Евсюгова, заронило во мне сомнение: так ли уж он безнадежно малограмотен, как отозвался о нем агроном Тепляшин? Может, он затрудняется читать только писанное от руки?

Чтобы разрешить это сомнение, я полувопросительно заметил Ефиму Осиповичу, когда он вернулся в комнату:

— Хорошие книжки читаете?!

Видимо, нажим на бухгалтера не удался, председатель был мрачен. Он взглянул на книги совершенно безразлично.

— Да... нет. Это шефы библиотечку прислали, так агрономша вытащила...

Ответ не разрешал моего сомнения, и я попытался привлечь внимание Евсюгова к книгам очень беглым пересказом того, что мне было известно об опытах Малининой и Мальцева. Ефим Осипович слушал вначале рассеянно, но разительные примеры из практики работы Малининой со скотом, а Мальцева с почвой все же мало-помалу заинтересовали его. Он взял у меня брошюру костромской героини труда и, отдалив ее несколько наклонно от глаз, нахмурив брови, беззвучно и медленно зашевелил губами. Наблюдая за ним, я, к сожалению, увидел, что в грамоте он действительно, мягко выражаясь, не силен. Чтобы одолеть тоненькую брошюрку, которую он как-то даже неловко держал в руках, ему, вероятно, потребовалось бы затратить непомерно много времени.

Согнув и беспредметно пролистнув брошюру, Евсюгов задержал взгляд на ее цене и совершенно неожиданно спросил меня:

— А ты кто будешь?

После двухчасового моего присутствия в его кабинете, после всего предыдущего разговора с ним и его весьма оригинальных и откровенных суждений, высказанных передо мной, вопрос Ефима Осиповича был до того наивным, что нельзя было удержаться от улыбки.

Я ответил, что моя профессия — журналист.

Радостное изумление озарило лицо Евсюгова.

— Это которые в газетах пишут? Да как ты на меня нарвался? — крепко жал и тряс он мою руку.

Я был глубоко взволнован и растроган его внезапной и такой искренней радостью.

Чаще всего нас, журналистов, встречают не более чем вежливо, иные сразу же неприязненно настораживаются: приехал, дескать, чего-то у нас прощупать, собрать матерьяльчик; и только изредка тебя встретят с добрым радушием. Но так восторженно и бурно я был принят впервые и, по совести говоря, даже смутился и растерянно пролепетал, что приехал в Федьковку по своему желанию.

А Евсюгов, дружески улыбаясь, продолжал свой допрос:

— Да как это ты через район прорвался? Ведь до меня вашего брата близко не допускают.

Я было заикнулся спросить, почему не допускают, но Ефим Осипович схватил с горки свою шапку и взял меня за локоть:

— Давай, давай пойдем! Посмотри, чего я принял, чего успел сделать. Раскрою тебе, как я все поднять планую.

Осмотр хозяйства затянулся бы, конечно, надолго, и я напомнил председателю, что он собирался обедать, а на шесть часов наказывал Петляеву собрать правление артели с активом.

Евсюгов озадаченно ткнул на затылок шапку:

— Эх, ты, язви его! Обед — черт с ним. Вот к правлению не успеем повернуться. Придется тебе заночевать у нас, а с утра мы все и обойдем. Наболело, знаешь, у меня, сказать кое о чем по всей правде. — И снова, как бог весть от какой удачи, радостно засветился: — Прямо оказия, что ты на меня нарвался!

Но тут же снова забеспокоился — как покормить меня обедом. Выходило, что делать это в Федьковке не так-то просто — жили колхозники скудновато. Пригласил бы Евсюгов к себе, да сам он жил тут пока без семьи, как сказал он, — «на полатях у одной старухи», которая и еду готовила кое-как. И нашел выход «приткнуть» меня к бухгалтеру, у которого в доме каким-то образом был полный во всем достаток. Однако озабоченный вздох вырвался у Ефима Осиповича и при этом варианте:

— Только не любит он, язви его, приезжих представителей пускать. Ну, уломаем как-нибудь.

Я остановил его. Был у меня кое-какой дорожный запас еды, и я в конце концов мог им обойтись, не беспокоя негостеприимного бухгалтера. Это, видимо, облегчило заботу Евсюгова, и он с простодушной неловкостью извинился, что ему приходится так принимать самого желанного гостя.

— Ну, а к вечеру мы что-нибудь придумаем, — смущенно сказал он, уходя.

Как теперь я присмотрелся к Евсюгову, он оказался заметно моложе, чем мне сначала показалось. Но на лбу, около рта и глаз уже залегли, совсем не по возрасту, морщинки, а щеки покрывала жесткая черная щетинка с явственной проседью. Посеребрила она и волосы на висках. Тень какого-то глубокого раздумья не сходила с его смуглого умного лица. Видимо, это постоянное раздумье сложилось в его натуре под влиянием непреходящих долголетних забот, постоянной необходимости как-то выкручиваться из безвыходных положений, в которые ставили его суровые обстоятельства хозяйствования в артелях, подобных федьковской.

Но вопреки уничтожающему отзыву агронома Тепляшина о Евсюгове, я, хотя и по краткому наблюдению за ним, твердо мог бы сказать, что агроном подошел в своей оценке сложной и противоречивой натуры федьковского председателя очень односторонне. Он не заметил в нем драгоценных качеств: несомненной честности, открытой правдивости и редкой преданности своему трудному делу. К сожалению, таким сплавом этих чудесных качеств отличается далеко не каждый из наших вожаков. В дальнейшем мне предстояло установить — чем же, в самом деле, является, как выразился тот же Тепляшин, «на данном этапе развития сельского хозяйства» колхозный вожак такого типа, как Евсюгов?

3

Вечером состоялось заседание правления с активом. Народу в бухгалтерии, где заседали, собралось человек двадцать. На столах тускло горели две керосиновые лампы. Еще и этот желтоватый жидкий свет подтверждал, сколь позорно был запущен федьковский колхоз; и это в нашей области, с ее «сплошной электрификацией»!

Евсюгов не выбирал себе главенствующего места. Примостившись сбоку к столу бухгалтера, он без каких-либо обиняков обратился к собравшимся:

— Наперво потолкуем, товарищи, о весеннем севе.

И доложил о положении с севом почти буквально в следующих словах:

— Пора выезжать в поле! С завтрашнего дня надо начинать подборонку. Что недоделали, будем исправлять на ходу. Матаес готова, а нас — как застало? Давайте высказывайтесь — у кого что есть прибавить. Таня, ты растолкуй.

Слово взяла очень молоденькая, худенькая и небольшая, как подросток, девушка. Она оказалась агрономом, которого МТС прикрепила к артели «Красногвардеец». Бойко и деловито она обратила внимание членов правления и актива на необходимость дружно приступить к первому этапу весенне-полевых работ, перелистала план этих работ, указав, что и как надо быстро доделать и исправить, чтобы не сорвать сроков, предусмотренных этим планом.

Говорила Таня Вострикова скороговоркой, и Евсюгов, повернувшись в ее сторону, внимательно и напряженно смотрел в ее лицо, стараясь, казалось, запомнить все ее советы и указания, как будто они были для него откровением. Когда она окончила свою речь и аккуратно сложила план, Ефим Осипович заключил:

— Так вот —все слышали, что и как надо доделать? Добавленья будут? Нету. Тогда выполняйте.

И перешел к следующему вопросу:

— Теперь я доложу о государственных ссудах колхозу. Нашу приходно-расходную смету в исполкоме утвердили с намерением всячески нашей артели помочь. Ссуды на корма скоту и на капитальное строительство дали нам триста девяносто тысяч. Ну, как обратно мы ехали, в Ерзовке плотники без дела сидят. Работали они у меня, когда я там артелью правил. Порядились с ними — тысячу рублей с квадратного метру. Так вот давайте — у кого какое мнение? Не обязательно: Евсюгов сказал — и конец. Высказывайтесь, а то завтра за плотниками надо подводы посылать.

Возражений договор председателя с плотниками не вызвал, и так, видимо, в манере Ефима Осиповича, был с ходу решен большой и важный для жизни артели вопрос.

В колхозе даже забыли, сколько лет у них не было детских яслей. До школьного возраста все матери называли своих ребят «грудными» и почти не участвовали в общественных работах. Опять же по кратенькому докладу председателя правление поручило одной всеми уважаемой колхознице немедленно всех детей учесть, подобрать себе помощниц и ясли открыть.

Последовавший затем обычный разбор нескольких заявлений колхозников о их бытовых нуждах как будто исчерпывал повестку дня кратковременного заседания. Однако оказалось, что под самый его конец Евсюговым приноровлен был очень острый вопрос о трудовой дисциплине. Евсюгов даже встал, приступая к нему.

— Обсудить надо, товарищи, нашу заведующую молочной фермой Василису Трофимовну Вечеркину, — и он перевел суровый взгляд на женщину, навалившуюся всем корпусом на стол учетчицы.

Она не подняла низко опущенной над столом головы, повязанной клетчатым платком. Сидя вблизи нее, я еще раньше обратил внимание на странную одутловатость грубого лица этой женщины со сведенными к переносью зрачками, а особенно на ее осипший голос, когда она о чем-то переговаривалась с учетчицей. Во всем ее облике проступала какая-то ухарская натура, приглушенная только здесь, на заседании.

Ефим Осипович, между тем, ставил вопрос ребром:

— Что можно прямо сказать, касаясь этого человека? Не люблю я тех, кто хочет меня взять обманом! Затрачиваем мы на животноводство огромные средства. При требуемой дисциплине должна эта отрасль дать нам быстрый доход. Добыты соответствующие корма. А какая же колхозу от этого польза? Вот поглядите на эту дивограмму, которую специально агроном наш сделал, — и председатель указал на прикрепленный к стене график надоя молока по колхозу.

График представлял пилообразную кривую линию с еле выраженной тенденцией к повышению.

— Так вот, поглядим по этой дивограмме, какая есть заведующая Василиса Трофимовна: — продолжал Евсюгов. — Как видите, тянется черточка со среды всю неделю вверх и вверх. Это надой все повышается и повышается. Дошла черточка до воскресенья, и хоп! — полетела книзу. Воскресенье, понедельник, вторник — все летит и летит вниз. Вот пошла со среды черточка опять вверх, а с воскресенья снова хоп! И в третью неделю то же самое. Что же такое происходит на ферме? Посмотрим по дивограмме, что делала Василиса Трофимовна в субботу, накануне, как черточке нырнуть книзу. Варила Василиса Трофимовна бражку, пекла всякую стряпню, а вечером созвала своих доярок на вечерку. Скот же поручался малолетним девкам. Слывет Василиса Трофимовна в Федьковке первостепенной песенницей, к тому же задористо играет и на гармошке. Трясут они пляской избу целую ночь, прихватят и воскресенье. В понедельник опохмеляются, а во вторник у всех голова болит. И только со среды опомнятся, спохватятся скот кормить и поить. А в субботу опять же вечерка у какой-нибудь доярки, опять пляс да тряс. И так каждую неделю. Вот что показывает нам этот плакатик!

В полной тишине звучала в комнате эта бесхитростная, взволнованная речь председателя, а люди то и дело переводили взгляд от обличительной «дивограммы» к виновнице, ничком лежавшей на столе и не смевшей поднять головы.

Оторвав свой острый взгляд от графика и перекинув его на заведующего МТФ, Ефим Осипович продолжал:

— Давала ли ты, Василиса Трофимовна, мне обещание — пить последний раз, последний раз отугощать своих подружек? Давала! Раз обманула, два. Больше я верить тебе не могу, печенка не вынесет. — И, снова обратившись к народу, он с глубокой обидой сказал: — По достанным кормам мы уж тонну должны надаивать! А она?! — И, еще раз взглянув на Василису, разгневанно заключил: — Выпроводить такую надо с фермы! Пусть проветрится на поле!

Никто не заступился за Василису Вечеркину. Непрощаемая ее вина перед колхозом была доказана Ефимом Осиповичем со всей очевидностью. Не проронила слова в свое оправдание и она сама.

Заведующим МТФ решили поставить давнишнего работника колхоза — ветфельдшера Чеботарева. До войны он заведовал уже артельной фермой, и именно при нем колхоз экспонировал на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке высокие успехи своего животноводства. Вынужден был уйти с фермы Иван Романович из-за болезни. Скромно и немногословно вспомнив о лучших порядках на ферме, он, однако, напомнил правленцам о своем недуге.

Потеплевшим голосом Ефим Осипович ответил ему:

— Известно нам о вашей подержанности, Иван Романович. Но я думаю, товарищи, что мы сочувственно учтем его недомогание и не пожалеем, сколько там надо, средств подлечить Ивана Романыча. Он, безусловно, оправдает себя.

Я посмотрел на часы. Заседание длилось два часа пятнадцать минут. Я не помню случая, чтобы каким-либо колхозным правлением столько важных вопросов было рассмотрено за столь короткое время. Конечно, это было умение Ефима Осиповича без обиняков, просто и немногословно раскрыть суть решаемого вопроса и подвести людей к разумному его решению. Правда, простота выражений Евсюгова часто граничила с грубоватой примитивностью, но это была уже не вина его, а беда. И еще одно драгоценное качество в натуре Евсюгова, несомненно, помогало делу — его прямодушие. Оно шло от его открытого лица и взгляда, от той душевной непосредственности, с которой он подходил к любому вопросу. Не надо было гадать, что он о ком-либо думает или как относится к чему-либо, его лицо — открытая перед вами книга. Может, это является недостатком для человека, руководящего большим коллективом людей, и, возможно, такая прямолинейность даже повредит делу, но таков уж был Ефим Осипович Евсюгов. И вполне может быть, что кратковременная его работа в колхозах в какой-то степени прямо зависела от этого наивного, почти детского прямодушия. Бывает и так...

Из-за позднего времени или по какой-то другой причине Евсюгов решил не искать для меня квартиры и пригласил переночевать как-нибудь у него. Оказалось, что он и Петляев живут постояльцами в избушке у бабушки Катерины и спят на полатях. Для их семей квартир в Федьковке пока не выкраивается, и как выйти из этого трудного положения, председатель с заместителем пока не придумали. После скромного ужина оба они залезли на полати, а для меня бабушка Катерина постлала постель на голбчике.

4

Хотя я и проснулся очень рано, но Евсюгова и Петляева в избе уже не было.

— Да черти в кулачки еще не бьют, как они убегают, — объяснила бабушка Катерина. — У этого председателя жадность до работы невообразимая. Себе покою не знает и другим не дает. Только и ладит — а нельзя ли из чего еще какую выгоду получить.

— Чем же это плохо?

— А я и не сказала, что плохо. Только не каждому это по губе. Тут десять председателей перебывало. Один учил, другой переучивал, третий выправлял, четвертый сам выправиться не мог, а пятый — расплетай мочало, начинай сначала. Так колесом и шло. А народ-то и вконец охладел к артельной работе. Вот поди-ка, втолкуй обленившемуся человеку работушку полюбить. Крутенько берется Ефим Осипыч, только боюсь — не укатали бы сивку крутые горки.

Когда бабушка Катерина брала с окна у стола солонку, угощая меня запашистой печеной картошкой, я увидел на подоконнике за занавеской две пустые поллитровки и третью недопитую. Спросил бабушку.

— Это кто же у вас увлекается?

— Ой, да чего-то опять Петляев уж который день прикладывается. Он ведь запойный. Через это и в Коптяевой с председателей-то слетел. Приставили вот к Ефиму Осипычу на исправление, как не падок он на это зелье-то, так не знаю, кто кого пересилит?

Новыми любопытными гранями повертывалась ко мне фигура федьковского председателя с его заместителем, но как ни интересно было для меня продолжать разговор с добросердечной бабушкой Катериной, однако надо было торопиться в контору. Твердо уговорились мы с Евсюговым перед сном: с утра объехать с ним артельное хозяйство и посмотреть, как приступят в бригадах и на ферме к выполнению принятых правлением важных решений. Но, как объяснил мне Евсюгов, когда я пришел в контору, они с Петляевым еще на полатях ночью договорились не проверять, а организовать выполнение решений правления, ввиду их чрезвычайности, и потому встали и уехали еще до рассвета. Меня они решили, как гостя, за очень ранним часом не будить, и мне осталось только подосадовать на себя, что я не слышал, как они перешагивали через меня, слезая с полатей.

Ефим Осипович по простоте душевной, наверное, и не понял, каких драгоценных наблюдений за его работой он лишил меня именно этим утром, хотя сам первый высказал такое страстное желание показать мне все свое хозяйство. У меня не оставалось времени задерживаться в Федьковке дольше полудня, должен был я посмотреть еще пуск межколхозной гидростанции в соседнем районе, и я сказал об этом Евсюгову.

Он по привычке тесно сдвинул брови, поворошил волосы на затылке.

— Тогда вот так — с моих слов запиши об этом колхозе — каким я его принял. Ты, наверное, бывал в худых колхозах, так хуже этого колхоза нету! — и замолчал, уставившись немигающим темным взглядом в пол.

Я ожидал, что он чем-то подкрепит эту мрачную оценку своего колхоза, но, как видно, краткость при выражении своих мыслей была в его характере постоянной. О колхозе он больше ничего не добавил.

— Ну, а без разговору я тебя не отпущу, — сказал он приказательным тоном. — Погоди малость, управлюсь я тут кое с какими делами, и пойдем завтракать. Там я тебе все и выложу.

А дела цеплялись одно за другое и не отпускали председателя, открывая новые и новые любопытные качества в характере этого цельного и простого человека. Наконец,, мы уже было собрались, вышли на крыльцо, как тут нам встретилась молодая женщина — инспектор инкубаторной станции, приехавшая заключить договор на поставку колхозу цыплят.

— А пекинских утят? — спросил председатель.

— Заявки на утят от вас не было.

— Как не было? Была от меня заявка!

— Так то была заявка по артели «Родное поле», когда вы там работали. А по здешней артели не было.

Этого было достаточно, чтобы Евсюгов пришел в сильнейшее беспокойство. Вернувшись в бухгалтерию, он возбужденно попросил инспектора прочитать ему договор и настойчиво сказал:

— Пиши: и пекинских утят пятьсот штук!

— Не могу. Утята пойдут в колхоз «Родное поле». Заявка подана от него.

— А ты посмотри, посмотри, кто ее подписал? Евсюгов!

— Ну, мало ли кто подписал. — Важно — для кого.

— Так я что же, без пекинских уток останусь? — растерянно спросил Ефим Осипыч. И заговорил азартно, с загоревшимся откровенной хорошей жадностью взглядом:

— Ты же понимаешь, какая это выгодная птица! Никакого уходу, сама отыщет себе корм, а осенью бери ее, разжиревшую, — да на базар. Да ты знаешь, как бы я на этой птице выгадал?

— Все понимаю, — улыбнулась инспекторша, — но так же и в «Родном поле» председатель, наверное, рассчитывает.

Этот ее довод окончательно вывел Евсюгова из себя.

— Он рассчитывает?! Да он никакого толку в этой птице не смыслит. Он сроду ее не видывал и уморит этих утят в один момент. Да он об этой моей заявке сном-духом не знает. Пиши!

Однако инспекторша стояла на букве законности и вписывать утят в договор артели «Красногвардеец» отказалась. Тогда Евсюгов сорвал с рычага телефонную трубку, остервенело зазвонил и вызвал директора инкубаторной станции. Выразительно жестикулируя, как будто стоял он перед этим директором, Ефим Осипович доказывал свое право на получение пекинских утят, но, наткнувшись, видимо, на непреодолимую стену формальной разнарядки, уныло замотал головой. Однако опять нашел выход из тупика:

— Да ты слушай! — кричал он в трубку. — Ну ладно, не можешь ты отобрать у него всех утят, так ты можешь хоть по полсотне каждому колхозу недодать?.. Да они радешеньки будут!... Это же райком их заставил разводить этих утят!... Так договорились? — и, выслушав, очевидно, положительный ответ директора, Евсюгов, как ребенок, засмеявшись, подскочил и сунул трубку инспекторше. — На! Вписывай! — и, счастливый успешным исходом дела, обещавшего еще одно доходное производство, сказал мне, бойко сбегая по ступеням крыльца:

— У меня такое правило — каждый день вперед и вперед! Хотя на вершок, но вперед!

5

Бабушке Катерине Евсюгов сказал прямо:

— Катерина Никитишна, выставь нам кашу, дай хлеба, а сама пошла бы к соседкам побалагурить. Мне вот с человеком потолковать надо.

Притворив за хозяйкой дверь, Ефим Осипович некоторое время молча ходил по избе, ероша свои черные непокорные волосы. Вероятно, он собирался с мыслями, что сказать, как выразить то, что наболело у него на душе.

После почти двух дней, проведенных около него, он приоткрылся передо мной необыкновенный, самобытностью своей натуры, удивительным увлечением своим трудом и фанатической верой в его успех, хотя в столкновениях и борьбе с трудностями его дела он был из-за своей малограмотности, казалось, безоружным. И вот теперь мне хотелось услышать от него во всех подробностях повесть о его судьбе, как он поднялся до почетного поста вожака колхозной деревни, понять «секрет» его успехов в подъеме отсталых хозяйств и установить, где же лежит тот критический рубеж, за которым Ефим Осипович, при всей его неуемной энергии, становится беспомощным, а колхозники лишают его своего доверия.

— Вчера я опрашивал тебя, как ты ко мне прорвался, — заговорил он сурово, присев на лавку к столу. — Может, тебе это удивительно, зато я начал понимать, почему наш редактор уж который год об Евсюгове ничего, кроме фамилии, в газетку не стал допускать. Видят они, что наболело у меня тут, так, дескать, прорвется еще перед кем. А это им, я знаю, не по нутру.

— Так в чем же дело, Ефим Осипыч?

— А вот в чем. Мне еще сорок два года, а меня, как видишь, скоро можно со стариками в ряд садить. Дня без горькой заботы не прожил. Как-то у меня с детства все не по порядку пошло. А сейчас и вовсе вверх тормашками все полетело!

— Может, Ефим Осипович, вы и расскажете, как у вас с детства сложилась вся ваша жизнь? И мне бы понятнее стало, что и как у вас произошло за последние годы.

Евсюгов откинулся на простенок и стихшим голосом проговорил:

— Можно и так. А не по порядку у меня жизнь пошла потому, как еще малолетком остался я в сиротстве. С парнишек батрачить довелось «по срокам». А работа эта известная — кулак тебе книжку в руки не даст. Так вот к грамоте и не пристал: понабрался ее кое-как уж потом на председательской работе.

С тринадцати лет по лесам пошел: рубил дрова, шпалы на железную дорогу резал, с одним мужиком ходил по деревням лес пилить маховой пилой...

Годы безрадостной и трудной юности выпали Ефиму Осиповичу Евсюгову. Мужал и закалялся он в непрестанном тяжелом труде по уральским лесам, и, может, там, в лесной глуши, сложился его простодушный, прямой и открытый характер, неумение кривить душой и упорно добиваться в суровой борьбе лучшей доли. И когда в родной деревеньке — Чижах — организовался колхоз «Дружный труд», девятнадцатилетний Ефим Евсюгов всей душой поверил, что именно в нем он и найдет свой счастливый путь к жизни.

Молодому, крепкому парню колхоз доверил рабочую бригаду, двадцать семь лошадей и послал на лесозаготовки. Давно знакомое, привычное дело! Каждую зиму рубил он с колхозной бригадой уральские леса, неизменно возвращаясь к весне в колхоз с бодрыми людьми, со здоровыми упитанными конями и с богатыми премиями за отличную ударную работу. Люди и кони его лесной артели с ходу становились в борозду и снова до зимы дружно трудились на полях молодого колхоза.

Колхозники хорошо пригляделись к упрямому и честному хозяйственному парню, и, когда в 1933 году артель переживала лихую пору неурожая, все сошлись на том, чтобы поставить Ефима Евсюгова председателем колхоза.

— Испужался я тогда, — задумчиво улыбнулся Ефим Осипович... — На складе двенадцать килограммов муки, кони лежат, падеж, осталось три коровы. Дело было в мае. Где, что, как сеять? Ничего этого у рук самостоятельно не бывало. Пошел к старичкам выспрашивать, советоваться. Посеяли с горем пополам, а урожай-то по восемнадцать центнеров собрали! Ожили! А в следующем году и в тридцать седьмом по шесть килограммов на трудодень пришлось. Завалились все хлебом. Тогда напер я на животноводство. Давай, где можно, покупать телушек, бычков. В сороковом году ферма была у меня уж в сто сорок голов, двести свиней, коней выправили, сбрую, транспорт обновили.

Вспоминал эти годы Ефим Осипович с удовольствием. Оживившись, ходил по комнате, притоптывал, похохатывал, ударял в ладоши. И совсем неожиданно хмуро свел свои густые брови и глубоко вздохнул:

— И вот тогда стали со мной в исполкоме поговаривать, что-де не одному нашему колхозу надо хорошо жить. Помогать, дескать, надо и другим. Одним словом, уговорили меня принять в деревне Заболотной колхоз «Боевые ребята».

Снова по рассказу Ефима Осиповича проходит передо мной картина кем-то разваленного донельзя артельного хозяйства, горя его тружеников, успешных усилий нового председателя в подъеме колхозного производства. Здесь Евсюгов развертывает широкое строительство скотных дворов, приобретая и накапливая опыт и в этой области.

— Никогда я не обегал у кого-нибудь поучиться. А что тут худого? Повыспросишь, приглядишься и сам раскинешь. Вот в той же Заболотной был один колхозник, табак у себя на огороде добрый выращивал. Я, конечно, пригляделся да двадцать пять соток и посадил этого табаку. Так, знаешь, какие большие деньги колхоз от того табаку нажил! Раз с грамотой у меня не вышло, так запоминаю, что на глаза мне попадается.

Но колхоз «Боевые ребята» Евсюгову не удалось вполне поправить. Разразилась война, и в сорок втором году он ушел на фронт защищать Родину на трудном и опасном посту полкового разведчика. Вступил на фронте в Коммунистическую партию, а, вернувшись домой с победой и наградами, вскоре снова оказался председателем артели «Красные орлы», хозяйство которой было сильно подорвано войной.

Поднимать выбившиеся из колеи колхозы стало для Евсюгова привычным делом. После артели «Красные орлы» райком поручил ему вызволить из упадка колхоз имени Ворошилова. Затем богатый опыт Ефима Осиповича потребовался в пошатнувшейся снова его родной артели «Дружный труд». После укрупнения колхозов Евсюгов работает в артели имени Чапаева. Затем райком отзывает его и рекомендует председателем в колхоз «Заря революции». Но не задержался он долго и в этом колхозе — принял по решению райкома партии укрупненный колхоз «Родное поле», откуда, во избежание провала на выборах, его и отозвали на руководство федьковской артелью «Красногвардеец».

В девятом колхозе с 1933 года работает Евсюгов! Значит, если выкинуть четыре года его пребывания на фронте, он оказывался на каждый третий год в новой артели.

Припомнив в беседе со мной свой трудовой путь из артели в артель, Ефим Осипович, кажется, и сам поразился поспешному своему шествию через колхозные земли. И, словно оглянувшись на пройденный путь, он, грустно покачал головой.

— Устал! Чую — не стало у меня тут, — прижал он ладонь к груди, — прежнего напряженья. Думать вот стал. Чуть не ежедневно. Спохвачусь иной раз — о чём же я думаю? Небольшой бы мне колхозик! А их теперь нет. Кругом по артелям поставили грамотеев. А я? Стыд сказать — решения партии сам прочитать толком не могу! Объяснил бы вот колхозникам, какие решения Пленум вынес, так самому люди читали, жена. Если бы не радио, — кивнул он на репродуктор, — так я не знал бы, о чем с народом и говорить.

— Почему же вы не идете учиться, Ефим Осипович? При вашей настойчивости вы могли бы быстро...

Евсюгов не дал мне договорить. С потемневшим взглядом он вскочил с лавки и почти выкрикнул, ударив кулаком в грудь.

— Вот ты сам затронул, что у меня наболело! Сколько раз просился в райкоме, так один ответ: «Этакого опытника не отпустим. Прикрепим к тебе учителку — учись». Ну, и прикрепляли, а когда у меня голова забита таким вот разваленным хозяйством, — выбросил он руку к окну, — не могу я, ну, не могу часа оторвать от дела. Сидишь с ней, а у самого гребтит: там надо доглядеть, в другом месте распорядиться, лезет тебе в голову какое-нибудь соображение — где что добыть для хозяйства; а то за тобой прибегут — чего-то там стряслось...

Можно было поверить Ефиму Осиповичу, что совместить учебу с такой беспокойной работой, как у него, действительно трудно. Такие натуры, как Евсюгов: однолинейные, почти по-детски конкретно мыслящие, ограниченные узким интересом к своей работе, с неразвитым кругозором — сосредоточиваются на предметах отвлеченных с большим трудом. Это, несомненно, происходило и с Ефимом Осиповичем, когда «учителка» отрывала его от конкретной жизни в мир отвлеченных закономерностей языка и счета.

Евсюгов, между тем, продолжал, волнуясь, изливать всю горечь своей наболевшей обиды.

— Да разве в том, что нет у меня доброй грамоты — моя беда? Вот ты сам ездишь, видишь, какая перетрубация идет нынче на нашей колхозной земле, как укрупняет партия артельное дело. Нынче наши матаес будто кто за грудки встряхнул — забегали, засуетились около нас. То предлагают, это советуют, за то берутся, за это ухватываются. Техники к ним понаслали всякой, агрономов, зоотехников подбрасывают. Все вокруг тебя научно шумят, с планами, рацивонами, дивограммами снуют, на подпись тебе все это подсовывают. Ну, а мне все это надо умом-то обнять, каким-то манером обмозговать. Я ведь все-таки председатель, голова всему, за все я в ответе! А чего-нибудь в эту голову научного кто вложил?

Так разгоряченно, как передо мной, высказывал, вероятно, Евсюгов свое горе и в райкоме. Но там не хотели понять неутоленной жажды коммуниста к грамоте, которая бы с безграничной широтой и далью открыла перед ним окружающий мир, раскрыла бы страницы героической истории его родной партии и кладезь тех научных знаний, по которым он так трепетно тосковал.

Не знаю, говорил ли в райкоме Евсюгов то, что услышал я от него после минуты тягостного молчания.

— Посоветовался я с женой, с дочерью — уйти с колхозной работы. И как раз понадобился им председатель вот на эту артель, а в «Родном поле» у меня по работе и с народом нелады пошли. Дал я согласие, а сам думаю — пусть там снимут, а сюда не пойду, упрусь, а не пойду. На все решался! И слышу, Седачев вдруг объясняет колхозникам, что посылает меня райком на учебу. Я даже ушам не поверил. Ну, думаю, чего хотел — добился. Освободили меня в «Родном поле». Живу дома в Чижах с семьей, никуда не отлучаюсь, жду: вот-вот вызовут. Гадаю — куда пошлют на учебу. На третий день, я еще в постели был, заезжает тот же Седачев: «Вставай, поехали!» — Спрашиваю: «Куда?» — «В Федьковку!» — «До каких же пор, Пантелей Павлыч, будете вы Евсюговым прорехи затыкать? — говорю я ему с сердцем. — Сами же объясняли на выборах, что отправляете меня подучиться, а выходит, опять вокруг пальца обвели». Ну а Седачев свое: «Одевайся! Даем тебе крепкого заместителя — Петляева. Два часа в день на учебу выкроишь». Ну, а что мне этот Петляев? Знаю я хорошо Ксенофонта Акимыча. У чапаевцев я его сменил: увлекся он пьяночкой, из Коптяевой сняли за то же. Вот и здесь, — откинул оконную штору Евсюгов, — тем же пахнет. «Недоволен я таким решением, — отвечаю Седачеву. — Что хотите, делайте». Секретарь тоже разошелся, твердит: «Бюро решило и перерешать не будем. К вечеру приезжай без никаких разговоров!»

Рассказывая всю эту грустную историю, Ефим Осипович нервно мял в руках кусок хлебного мякиша. Кинув его, сокрушенно вздохнул:

— Совесть такая — поехал.

И раздумчиво продолжал:

— Ну, бросить, само собой, можно. Не поехал бы — и все. А что скажут? Испужался! А когда я чего ни на есть пужался? Бросить и только учиться, а с худа разве они пошлют? А так бросить — что я могу делать? Бригадиром — надо писать, на ферме — писать, кладовщиком — писать. Остается — пастухом или в сторожа.

Горькая досада сделала лицо Евсюгова страдальческим.

— Что же вы так, Ефим Осипыч, отчаиваетесь? — попытался я отвлечь его от горестного раздумья, хотя невеселым раздумьем о его судьбе был полон и сам. — У вас же накоплен большой опыт. Как-то вам все-таки удавалось, я слышал, поправлять дела в очень отсталых колхозах.

— Вот тот-то и есть, что удавалось, — не разводя бровей, ответил он. — Другое время было. Артелки небольшие, вся-то, бывало, она у тебя на ладони. До уздечки, до стожка сена где-нибудь на болоте в памяти держишь. А нынче иди-ка охвати такую громадину. И хозяйствовал без никаких нынешних научных хитростей, с крестьянского опыта. А в крестьянстве что? Известно: молоко у коровы на языке, пашню надо навозить, угадаешь в срок посеять — с хлебом. Из книжек чего я мог взять? Разве что по радио успеешь уловить или на семинаре кое-что запомнишь, так рискнешь испытать. А так, конечно, больше доходил своим умом. Участковый-то агроном когда-когда к тебе заглянет. Ну, помогало раньше и то, что раз садят тебя на худой колхоз, неотступно требуешь в районе: дай то, отпусти этого, вырвешь там, схватишь здесь, получишь ссуду покрупнее: смотришь — и оперился, начинаешь летать повыше.

— А как вы, Ефим Осипович, с народом ладите?

Евсюгов пристально взглянул на меня. В этом взгляде, как обычно, прямом и открытом, можно было без труда прочесть: «Тоже слышал?» И уголок рта его мимолетно приподнялся в горькой усмешке.

— Поди, наш редактор информировал? Он как-то на пленуме райкома меня ругал: отрывается-де Евсюгов от массы! А от какой массы, спрашивается, я отрываюсь? Которые в пьянку ударяются — тоже масса! От такой массы, как вон Василиса, я действительно отрываюсь. И лежебоков терпеть не могу. Они ведь почем зря сами шумят и добрых работников с толку сбивают. С лодырями легко ладить, когда ты им даешь, а работы не спрашиваешь. Ну, а такую артель, как вот эта, ладишь спервоначала сгрудить, чтобы вытянуть из прорвы артельное хозяйство, поставить его на обе ноги, а уж потом на трудодень пироги-то начислять. И потом — колхозы-то у нас существуют не сами по себе, а в общенародную семью входят. Она о твоей артели заботится, всяко поддерживает твой интерес, так и ты не забывай свой долг перед государством. Я открыто, как член партии, говорю и требую — не распускать на брюхе кушаки, пока не разбогатеем. Говорю, может, плохо. Может, не доходит. Зато делаю правильно.

Сознание своей правоты вновь просветлило лицо Евсюгова, и снова чисто и ярко залучился его открытый взгляд.

— Эх, если бы отпустили поучиться! Я бы за один год, знаешь, сколько классов одолел! А потом бы на курсы. Вон Журавлев, сосед мой со смежного района, грамотой был чуть-чуть повыше меня. Поехал в трехгодичную школу председателей и смело вернулся на большой укрупненный колхоз. Да я бы после такой зарядки!.. — и Евсюгов, широко растопырив ладонь, стремительно опустил ее и, как бы могуче зачерпнув что-то из глубин земли, вознес добытый груз высоко над головой.

Весь он был одухотворенно приподнят своей страстной мечтой. Казалось, все его крепко сбитое тело вновь налилось той неукротимой энергией, которой он был так щедро наделен от природы. И без всяких оговорок горячо верилось, что если бы дать Ефиму Осиповичу даже не очень высокую общую грамотность и элементарные знания в области агрономии и зоотехники, вооружить его богатейшим опытом передовых тружеников социалистического сельского хозяйства, этот «колхозный подыматель», как иронически отозвался о нем агроном Тепляшин, на наших глазах преобразился бы в талантливого руководителя современного сложного колхозного производства и, очень может быть, встал бы в ряд знатных людей нашей Родины.

А пока он стоял посреди избы, снова погрузившись в какие-то свои раздумья. Беседа наша как будто подходила к концу. Спрашивать Ефима Осиповича еще о чем-либо было излишним. И то, что я услышал от него, переполняло меня самым дружеским сочувствием к его горю, к его трепетной мечте. Мелькнула мысль — вернуться в райком и там высказать свое возмущение бездушным отношением к Евсюгову. Но я не располагал временем и в конце концов имел более верные и сильные средства и пути повлиять на перемену в судьбе Ефима Осиповича.

— И знаешь, о чем я тебя попрошу? — прервал он наше обоюдное раздумье. — Напиши ты обо мне в вашу газету такую заметку, чтобы... — и, помолчав, договорил рассерженно, — ну, чтобы сняли меня!

— За что же вас, Ефим Осипович, снимать? Снимают за плохую работу.

— И у меня всяко получается. А нынче, язви его, наверняка зашьюсь с этим колхозом, раз не хватает у меня соображенья по теперешнему размаху.

— Вот о том, чтобы вас отпустили учиться, я напишу обязательно, — прощаясь с Евсюговым, пообещал я.

Он просиял и ответил без слов — крепким рукопожатием. В помолодевшем задорном его взгляде было столько наивной радости, как будто уже сбылась его большая мечта, и он вот сейчас по пути со мной уезжает упорно пробивать себе дорогу к грамоте, к знаниям, а с ними и к новой творческой плодотворной работе на родных колхозных полях.

6

Дорога шла через необозримые земли федьковской артели. На «Горбище», как тут называют возвышенный увалистый участок полей, механизаторы вели подборонку озимых посевов.

Даже зная о всей полезности этого приема обработки озимых, страшно видеть, как по ожившему нежной зеленью полю катится на облепленных землею, будто мохнатых, гусеницах могучий трактор и волочит за собой в сцепе на двух штангах в два следа сорок восемь тяжелых борон «зиг-заг». За ними, вместо зеленого ковра, остается дико взъерошенная черная полоса. Кажется, едва укоренившиеся осенью кустики ржи напрочь выдраны зубастыми «зиг-загами» и варварски загублены. Но так только кажется. Гибнет самое незначительное количество растений, зато остальные с невероятной энергией вцепляются в почву, обогащенную перегноем и богатую влагой, и буйно идут в рост.

На подборонку озимых многие колхозные полеводы и председатели шли до самого последнего времени с большой неохотой, а если и проводили ее, то с превеликой осторожностью: за лошаденкой пускали легкую деревянную борону с деревянными же зубьями, чтобы не повредить, не стронуть растения. Борона прыгала по озимым для вида, «для отчетности» — подборонено!

А сегодня... Рядом с мощным бороновальным агрегатом ехала верхом на лошади Таня Вострикова, помахивая перед собой березовой веткой с набухшими почками, видимо, вполне довольная качеством «варварской» подборонки. Хрупкая, маленькая девушка была смелой и властной хозяйкой просыпающихся пашен и лугов. Над нею ослепительно сияло весеннее солнце, обдавая землю животворным теплом своих упругих лучей.

В знак прощания я помахал Тане Востриковой шапкой. Она поняла мой жест как приглашение подъехать ко мне, и на галопе спустилась с «Горбища» к дороге. На мое объяснение, что я не хотел ее отрывать от дела, она ответила своей звонкой скороговоркой:

— А мне все равно надо на зерновой склад ехать. Тут все в порядке.

Я спросил ее, как смотрит на такую подборонку Евсюгов? Таня улыбнулась понимающе:

— Приезжал он утром. Посмотрел, поежился этак... Ты, говорит, командуй тут, а мне надо в кузню. Все еще боятся они.

— А как к вам Ефим Осипович относится?

— Ой, вы знаете, мне даже неловко... ну не неловко, а как-то страшновато. Ведь у меня практики еще почти нет, а он, что я ни скажу, как приказ принимает. Не спорит, не отменяет. Только и услышишь: «Ну, вали, командуй! Скажи, что я велел». Верит, а мне иногда бывает так сомнительно что-нибудь одной решать.

Было грустно и обидно за Ефима Осиповича. Он, как достойный наследник, перенял от стариков все лучшее из их крестьянского трудового опыта, выработал свой «евсюговский порядок» хозяйствования в артелях, где «все, как на ладони видно», и с поразительным самозабвением отдавался порученному ему партией великому делу упрочения колхозного строя. Но сегодня, на крутом подъеме сельского хозяйства к новому этапу в его росте и развитии, он оказался лишенным смелости и уверенности вести усложненное колхозное производство. Не в его силах было перестроить свой богатый практический опыт, а главное, углубить и обогатить его достижениями советской сельскохозяйственной науки и новаторов колхозного труда. Это лежало за пределами его ограничений грамотности.

При многих его чудесных и дорогих качествах, он, не по своей вине, каждодневно отстает все больше от усложняющегося искусства вести многоплановое общественное хозяйство. В таком хозяйстве он является, если так можно сказать, вожаком, идущим ощупью, в то время как жизнь и дело требуют от нынешнего, вожака колхозных тружеников, кроме серьезной политической зрелости, высоких, своего рода инженерных знаний.

Во всех подробностях припомнился мне ночной запальчивый спор зонального секретаря Седачева с главным агрономом Тепляшиным о Евсюгове. Стало ясно, что Седачев близоруко и делячески вел линию на использование Евсюгова «до износа», а Тепляшин барски-пренебрежительно выбрасывал его из рядов колхозной гвардии, отдавшей становлению и упрочению колхозного строя все свое сердце, всю свою душу.

Оба они были не правы! Оба!

1955 г.

Александр Исетский

(1896—1963 г.г.)

Передо мной два снимка: под одним подпись «Беседа писателя А. Исетского с агрономом», на другом — «Беседа с дояркой». Немало таких фотоснимков отметило творческий путь Александра Исетского. Они запечатлели то, что составляло основную черту его личности, его характера — жадное любопытство к людям, к жизни. И в преклонном возрасте не утрачивал он интереса к событиям современности. С юношеским энтузиазмом брался за любое общественное дело, была ли это командировка в колхозы, или поездка с литературным докладом по городам области. Вне этой постоянной связи с живой жизнью он не мыслил свое призвание писателя.

В любое дело Исетский вносил страстную заинтересованность. Мы знали и ценили его блестящие способности организатора. Вместе с П. П. Бажовым и А. П. Бондиным он являлся одним из пионеров советского литературного движения на Урале, зародившегося в 20-е годы. Он принимал участие в создании первого литературно-художественного и общественно-политического журнала Уральской Области.

На протяжении сорока лет своего литературного труда он был непримиримым борцом за партийность литературы и искусства, являясь одним из руководителей пролетарского литературного движения на Урале. Человек неистощимой энергии, таланта, инициативы, он навсегда останется в нашей памяти писателем-гражданином, чутким товарищем, горячим патриотом своего края. Он был другом и наставником литературной молодежи, всегда готовым оказать творческую помощь начинающему автору.

У меня сохранился его подарок — дружеский шарж художника Петухова, изображающий уральских писателей в виде репинских «Бурлаков». В одном из этих «бурлаков», тянувших барку уральской литературы, легко узнать и Сашу Исетского, тогда еще молодого автора лирических стихов. Труден был путь зачинателей советской литературы на Урале. У Исетского он был, к тому же, связан с большой организационной работой по выращиванию и сплочению литературных кадров.

Смерть застала его в расцвете творческих сил. Он не успел сделать всего, что мог сделать, но то, что им создано, говорит о светлом и щедром таланте, о любви к людям, о высокой гражданственности, о чувстве современности — свойстве каждого истинного писателя. Такой же неугомонный, как любимый его герой Микита Маленький, он и других заражал своей энергией, жаждой творческих исканий, любовью к общественному делу.

* * *

Александр Иванович Поляков (псевдоним Исетский) — коренной уралец. Родился 21 декабря 1896 года в Сысертском заводе — одном из красивейших мест Среднего Урала, вотчине уральских богачей горнозаводчиков Турчаниновых. Детство прошло в рабочей семье. Трех лет остался он без отца на попечении матери. Окончил начальную школу, затем высшее начальное училище, потом Уральское горное училище. Но окончить его не пришлось. Началась трудовая жизнь. Устроился табельщиком на кирпичном заводе. Сменил еще ряд профессий. В 1915 году призвали в армию. Шла первая мировая война, и рядовой Александр Поляков разделил судьбу своего поколения, рожденного для войн и революций. В воды гражданской войны судьба забросила его на Дальний Восток, где он сражался в рядах приморских партизан. Впоследствии, уже будучи бойцом Красной Армии, работал в красноармейском клубе.

После демобилизации вернулся в Екатеринбург. Здесь начинается литературная биография Александра Исетского. 20-е годы знаменуют начало советского литературного движения на Урале. В 1920 году в Нижнем Тагиле на сцене железнодорожного клуба ставится пьеса А. П. Бондина «Враги». В 1924 году выходит отдельным изданием книга очерков П. П. Бажова «Уральские были». В 1922 году начинает печататься литературное приложение к газете «Уральский рабочий» — «Товарищ Терентий». Организуется издательство «Уралкнига». В Екатеринбурге некоторое время работают А. Гайдар, А. Бибик, В. Ермилов. Возникают литературные кружки в Комвузе, на рабфаке, при редакции газеты «На смену!».

Одним из основателей литгруппы «На смену!» был А. И. Исетский. Группа эта вскоре стала своего рода литературным центром не только Свердловска, но и области. Большинство ее членов — поэты — выступали в клубах, учебных заведениях, в заводских цехах. Активно участвовали в литературных боях того времени.

30-е годы вошли в историю Урала знаменательной вехой. Началось техническое перевооружение старых промышленных предприятий и строительство новых. Один за другим вступали в строй Уралмаш, Березники, Красноуральск, Магнитка. Произошел резкий перелом в культурной жизни области. Открылся Свердловский драматический театр, консерватория, стал выходить журнал «Рост» («Штурм»), В литературу мощным потоком влились свежие силы, в большинстве молодежь. Организуется Уральская ассоциация пролетарских писателей. А. И. Исетский избирается в члены секретариата правления УралАПП. В эти годы Урал сказал громкое слово в литературе. Выходит в свет первый советский роман об Урале «Лога» А. П. Бондина, «Урман» И. С. Панова, «Так начиналась жизнь» А. Ф. Савчука, «Варвара Потехина» О. И. Марковой, сборники стихов Н. А. Куштума и Б. А. Ручьева, наконец, замечательная книга сказов П. П. Бажова «Малахитовая шкатулка». В эти же годы выходит из печати первая книга А. И. Исетского «Война без мира», книга очерков «Государственная работа».

В период культа личности писатель оказался в числе пострадавших: его исключили из Союза писателей. Он долгое время не мог устроиться на работу, долго не печатался. В начале 1942 года он в рядах Советской Армии проходит трудный боевой путь, участвуя в боях за освобождение Румынии, Болгарии, Югославии. Вернулся с колонкой боевых наград, стал корреспондентом газеты «Уральский рабочий». В послевоенные годы развернулось дарование А. И. Исетского как очеркиста. Многократные командировки в районы области обогатили его впечатлениями, дали богатый материал о современном Урале, особенно об уральской деревне.

Одна за другой выходят его очерковые книжки, рассказ «Микита Маленький». В альманахе «Уральский современник» печатается пьеса из колхозной жизни «Родники». Выйдя на пенсию, Александр. Иванович целиком отдается литературной работе, помогает начинающим писателям и по-прежнему много ездит. Зреют новые творческие замыслы. Осуществить их помешала тяжелая болезнь. 11 декабря 1963 года он скончался. Литературный Урал потерял в его лице вдумчивого художника и острого публициста.

* * *

Каждый идет в литературу по-своему: один начинает с газетной зарисовки, другой — со стихов, третий сразу берется за большое полотно. Исетский начал свой литературный путь поэтом. Еще в 1920 году он читал партизанам стихотворение «Млечный путь», в котором было, по его выражению, «много космоса и железа». Запомнились строки одного из его стихотворений 20-х годов:

Темным вечером, темным вечером,

Когда в улицах свет фонарей,

Люди, грузом труда отмеченные,

Становятся ласковее и добрей.

Выбору жанра удивляться не приходится: литературная эпоха начиналась с агиток, маршей и песен. Властителями дум литературной молодежи были Маяковский, Багрицкий, Есенин, Безыменский и Жаров. Не обошлось без подражания, особенно Есенину. Подражал ему наиболее даровитый из уральских поэтов В. Макаров, подражал и Исетский. Вот характерные его стихи той поры:

Ямальские дали,

Как льды холодны.

В снегах голубых нет покоя,

И бьется неистово

В бубен луны

Метель ледяною рукою.

Это из поэмы «Песцовая пустыня». К Северу Александр Иванович возвращался не раз.

В двадцатые годы он работает над поэмой о Пугачеве. То была не только дань литературной молодости, но и велению времени. Историко-революционная тема становится в порядок дня. Народ, отстоявший право на существование в кровавой гражданской войне, хотел знать свое недавнее и давнее революционное прошлое.

Поэма о Пугачеве осталась незаконченной. Писатель трезво оценил свои возможности как поэта и перешел к прозе. Первым значительным прозаическим произведением был рассказ «Тайгачи», напечатанный в декабре 1929 года в журнале «Рост». Это рассказ о боевых действиях дальневосточных партизан. В основе его драматический эпизод из жизни партизанского отряда. Командир отряда Шулятиков отказался выполнить приказ командарма и стал виновником гибели отряда. Рассказ заканчивается сценой расстрела своевольного командира. В расстреле вынужден принять участие один из его боевых товарищей. Повествование ведется отрывочно, и отдельные его звенья просто выпадают, но уже в этом раннем произведении чувствуется сильная сторона Исетского — его уменье дать сжатую, но острую социально-психологическую характеристику. Запоминаются Васька Шулятиков, фигура в известном смысле, трагическая, стихийный большевик, лихой, но неорганизованный, и военком бронепоезда Корзухин, воплощающий волю и разум партии, ее революционную дисциплину.

Написанный несколько лет спустя рассказ «Куранты» представляет интерес, как попытка писателя оживить одну из мрачных страниц уральской старины, эпоху демидовщины. Сюжетной канвой его послужила легенда о знаменитой Невьянской башне, в подвалах которой Демидов якобы затопил «работных людей» из боязни, что будут раскрыты его преступления. Это волнующий рассказ о безысходном положении первых уральских мастеровых, рекрутировавшихся из беглых и приписанных к заводам крестьян. Рассказ написан взволнованно, динамично, с глубоким проникновением в язык и быт изображаемой эпохи. Не чувствуешь искусственной стилизации под старину, старина встает в образах действующих лиц, в деталях. В судьбе двух беглых: Миколашки и Якуньки видишь горькую долю «черных» людей, попадавших из одного ярма в другое, видишь эпоху крепостничества и еще раз вспоминаешь, что уральские горные заводы воздвигались на костях и крови крепостных рабов.

Тайной Невьянской башни Александр Иванович интересовался до конца жизни. У него даже записаны были исполнявшиеся на башенных курантах музыкальные произведения, и он мечтал о новом варианте «Курантов», где бы текст иллюстрировался музыкальным исполнением. Разумеется, идейное содержание рассказа он изменять не собирался. Оно выражено по-народному красочно и метко:

«— Барская милость везде одинака — что ни барин, то и собака».

С темой уральской старины он не расставался на протяжении всего своего творческого пути. В творческих его планах значилась история родного Сысертского завода. Вместе с Н. В. Денисовым работал он над очерком о нижне-тагильском заводе имени Куйбышева.

В 1933 году в Уральском государственном издательстве выходит первая книга А. Исетского «Война без мира». Это цикл рассказов о гражданской войне на Урале, описание боевых эпизодов из истории легендарного полка Красных Орлов. В предисловии автор оговорился, что считает эти рассказы «лишь фрагментами к широкому повествованию».

В книге четыре рассказа. Само название ее сжато определяет ее идейное содержание. Два непримиримо враждебных лагеря сталкиваются в смертельной борьбе. Написанные по материалам Истпарта и по воспоминаниям бойцов и командиров полка, эти рассказы дают яркое представление о времени и людях, сочетая правду историческую с правдой художественной.

Писатель стремится проникнуть во внутренний мир героев, понять движущую пружину их поведения. Он не идеализирует их, не скрывает недостатков, обусловленных обстановкой того времени. В чем можно его упрекнуть, так это в недостаточной работе над языком. В авторской речи он нередко сбивается на штамп и риторику. Это ему удалось преодолеть в позднейших своих произведениях.

Нигде с такой силой не звучит гуманистическая струя в творчестве Исетского, как в двух произведениях — «Быль о манси Чумпине» и повести «Золотая медаль». В первом из них — инсценировке, переданной в 1933 году по Свердловскому радио, автор излагает предание о манси Чумпине, открывшем рудные богатства горы Благодать, о его драматической судьбе. В повести «Золотая медаль» повествуется о ненце-оленеводе, которого обманом завезли с семьей в Москву, «в гости к Белому царю», превратили в выставочный экспонат, а увезти домой забыли. И сам он, и его семья потерялись, вымерли. С болью и гневом пишет автор о бесправном положении народностей Севера, о бездушии царских чиновников, о морали правящих классов старой России. Так же, как в «Курантах», в этом произведении обращает внимание чувство историзма в изображении характеров, быта, языка персонажей. Видишь, как растет и крепнет художественное мастерство писателя.

«Золотая медаль» была принята к печати редакцией журнала «Красная новь», но не была напечатана — началась Великая Отечественная война. Вторично повесть увидела свет уже после смерти писателя в № 1 журнала «Урал» за 1964 год.

* * *

Весь послевоенный период литературной деятельности А. И. Исетского проходит под знаком крепнущей связи с современностью.

В годы войны он вел фронтовой дневник, написал несколько походных песен. Особенный интерес представляют югославские записи. Некоторое время писатель жил в Белграде и Младеноваце, познакомился с югославскими художниками, с писательницей Десанкой Максимович. В 1946 году югославские очерки публиковались в газете «Уральский рабочий».

Эти очерки дышат жаром кровопролитных боев за освобождение земли братского народа, сердца страны — Белграда.

«На нашем боевом пути, — пишет он, — пало немало лучших сынов и дочерей нашей страны. Было тяжело их хоронить и оставлять далеко за пределами любимой родины, в чужой земле, чужим людям.

Не было этого чувства здесь — в Белграде, в Югославии, среди этого чудесного народа с честным и добрым сердцем. Нет, это чувство не щемило наших сердец. В этой стране мы оставляли наших павших боевых товарищей, как в родной стране, как своим близким, родным и. друзьям».

В конце 40-х годов были напечатаны очерк «За Москву» и рассказ «Русская партия». В очерке описывается встреча с русской девушкой, освобожденной из концлагеря. Девушка рассказывает печальную историю о своем пребывании в фашистской неволе — одну из многочисленных драм того страшного времени. В рассказе «Русская партия» живо нарисован психологический портрет юного патриота, умело выполнившего задание партизанского командования.

Произведения на военную тему, проникнутые патриотическим чувством и ненавистью к фашизму, остались, однако, лишь небольшой страницей в литературной биографии Исетского. Югославские очерки, наиболее эмоциональные из них, все же носят печать зарисовок, сделанных на скорую руку во фронтовой обстановке. Писатель понимал, что необходимо сказать о войне новое слово и, может быть, создать крупное произведение с широким охватом лиц и событий, но его увлекла тема современности. Этому способствовала работа в газете, выезды на места, встречи с интересными людьми. Окружающая действительность волновала, требовала художественного воплощения, и писатель пошел в ногу с жизнью.

* * *

Сельская тема на долгие годы завладевает вниманием Исетского. В газете появляются его очерки из жизни уральских колхозов и совхозов. Возникает мысль о создании крупного произведения о людях колхозной деревни, о передовиках полеводства и животноводства.

Боевой, мобильный жанр очерка наиболее отвечал стремлению писателя идти в ногу с современностью. Раньше многих других собратьев по перу понял он это веление партии и народа и еще в 1934 году опубликовал книгу очерков «Государственная работа», которую впоследствии считал только первым опытом в новом для него жанре.

Вышедшая в 1950 году в Свердловском, книжном издательстве книга Исетского «Васса Лукина» знаменовала новый важный этап в творческом пути писателя. Его очерк, в отличие от многих — не грешит фотографичностью, перечнем цифровых данных, документализмом. В центре его — человек, скромная звеньевая Лукина, работающая с «живинкой в деле», добившаяся на своем участке невиданных урожаев картофеля, удостоенная звания Героя Социалистического Труда. О том, как она стала передовиком, автор рассказывает задушевно и ярко. Он говорит не только о ее производственном опыте, шаг за шагом прослеживая ее трудовой путь, он раскрывает ее характер и характеры ее товарок по работе. Дает широкий разворот жизни всего подсобного хозяйства, рисует живые картины коллективного труда. Органично входит в повествование и родной уральский пейзаж. Легко и свободно льется авторская речь.

«Золотая уральская осень. Словно бы должна она и примелькаться, и любоваться-то ею особо некогда — самый разгар уборки — а нет, зачарует, прикует к себе взгляд яркостью и пестротой своих красок. Словно поднимаются по стволам деревьев и кустарников цветные соки богатых уральских недр: золота, руд, самоцветов, мраморов и яшм».

Об этом очерке не скажешь, что он написан сухо, потому что за каждой строкой его видишь автора, проникнутого горячей симпатией к труженикам полей, переживающего с ними и горечь неудач и радость побед.

Вспоминаешь Александра Ивановича в те годы, когда он возвращался из очередной поездки в колхозы, полный свежих впечатлений, обогащенный новым жизненным материалом, с ворохом решенных и нерешенных вопросов. Это было время коренной перестройки колхозного села. Писателя волновали и укрупнение колхозов, и проблема укрепления руководящих колхозных кадров, подъема культуры села, и судьбы людей и перспективы дальнейшего подъема сельского хозяйства. Насколько плодотворно было для него как для художника это непрестанное «вторжение в жизнь»! Мужал его талант. И чем больше вгрызался он в жизнь, тем больше выявлялась его творческая индивидуальность. Он обретал свою тему, свой стиль.

Книга «Крутые годы», вышедшая в 1956 году, имеет подзаголовок «Очерки». Вернее — это публицистические рассказы, живые были уральской колхозной деревни 50-х годов. В них и художественные портретные характеристики, и анализ экономики, и раздумья автора. В то же время это острые проблемные очерки, написанные с публицистической страстностью, с горячей заинтересованностью в том, чем живет деревня. Объединяет их общая тема — тема колхозного руководства.

В очерке «Три соседа» перед нами три типа председателей колхозов, три стиля в работе. С чувством симпатии рисует автор одного из них — Гусельникова, бывшего работника областного управления. Хороший он человек и хороший председатель, не хватает только практического опыта, знания людей. Неплохо идут дела и в соседнем колхозе, где председатель работает тоже недавно, но дело знает. Зато третий сосед, Косотуров, не имеет ни знаний, ни опыта, да к тому же и учиться не хочет. С нескрываемой иронией рисует писатель образ этого чинуши и очковтирателя, разваливающего колхоз, а заодно рисует и образ секретаря райкома, равнодушного к людям и работе человека.

В очерке «Своим умом» с чувством горячей симпатии писатель рассказывает о «колхозном подымателе» Евсюгове. Это человек огромной любви к делу, опытный, руководитель, которого назначают в самые отсталые колхозы, чтобы поднять их, но он неграмотен и мучается этим. Подкрепить практику теорией — его мечта.

«Весь он был одухотворенно приподнят своей страстной мечтой. Казалось, все его крепко сбитое тело вновь налилось той неукротимой энергией, которой он был так щедро наделен от природы. И без всяких оговорок горячо верилось, что если бы дать Ефиму Осиповичу даже не очень высокую общую грамотность и элементарные знания в области агрономии и зоотехники, вооружить его богатейшим опытом передовых тружеников социалистического сельского хозяйства, этот «колхозный подыматель», как иронически отозвался о нем агроном Тепляшин, на наших глазах преобразился бы в талантливого руководителя современного сложного колхозного производства и, очень может быть, встал бы в ряд знатных людей нашей Родины».

Читаешь и видишь живые лица колхозников и колхозниц, представителей новой сельской интеллигенции, партработников, слышишь меткую народную речь. В этих очерках Исетский выступил настоящим мастером диалога, естественного, непринужденного.

* * *

Последние четыре года жизни А. И. Исетского были годами напряженной творческой работы.

В 1959 году вышла в «библиотечке одного рассказа» новая его вещь — рассказ «Микита Маленький». Это одно из лучших произведений Исетского, если не самое лучшее, по замыслу, по лепке характера, по языку.

Со всей убедительностью художественной правды изображает писатель судьбу Микиты Маленького, ставшего посмешищем в родном колхозе из-за своей «ересливости». Те же, кто смеется над ним, не замечают, что у Микиты Маленького большая душа мастера, влюбленного в свое дело человека, болеющего за общественные интересы. Новый председатель, для которого вначале Микита представляет существо загадочное и не вполне нормальное, в откровенном разговоре с ним видит перед собой «беспощадного обличителя бед и тягот родного села, кровно преданного ему хозяина». И так же, как в прежних своих произведениях, писатель зовет своим рассказом открывать душ человеческих «золотые россыпи», по горьковскому завету искать в человеке лучшее.

Как и раньше, в последних своих вещах он отталкивается от жизни, от конкретного факта, от живой натуры. Не раз в кругу друзей он вспоминал о встречах где-то около Дегтярки с интереснейшим уральским человеком, которого прозвали Побасычем за его склонность рассказывать всякие житейские истории. Истории эти были чаще всего комического свойства. Александр Иванович задумал целый цикл рассказов Гурьяна Побасыча («Пестря», «Пропагандист», «Чудо на Иртыше», «Встреча» и др.).

В эти годы пишет он трогательный рассказ «Горяночка», в котором поднимает вопросы любви, дружбы, семьи. Действие происходит в родильном доме и ограничено пределами нескольких дней. Перед нами раскрываются человеческие судьбы, характеры двух молодых матерей, по-разному воспринявших рождение детей, по-разному оценивающих свое положение в семье и обществе, свое отношение к браку.

Над последними произведениями — повестями «Отец» и «Буран» автор работал дольше всего. Дело заключалось не в трудностях овладения новым жанром (для него писатель давно созрел), а в правильном решении проблемы стирания граней между городом и деревней, подъема культуры и улучшения быта деревни.

Основной герой повести — Евлампий Берестнев, пожилой колхозник из глухой деревни Берестяны. В нем есть что-то от Микиты Маленького — такое же радение о своем колхозе, та же неугомонная, «ересливая» душа, только без его «живийки». Приехав в город к сыну, Евлампий Назарыч никак не может привыкнуть ни к обстановке, ни к нравам городских людей. «Власть земли» оказывается сильнее и перспектив материального благополучия, и родственной привязанности. Город разлучил отца с сыном и даже с женой.

Сын, Герасим, — художник, которого «талант увел в город», где он женился и вскоре очутился у своей Аллочки «под каблуком». В противоположность отцу, Герасим утратил связь с деревней, которая интересует его только в плане поисков «натуры». Конфликт между отцом и сыном перерастает из бытового в общественный. Для Евлахи колхоз не только родной дом, это кормилец города, материальная основа жизни всего общества. Этот свой взгляд противопоставляет он потребительскому взгляду сына. «Жизненные пути и интересы каждого из них разминулись на крутых поворотах нашего времени», замечает автор.

Прослеживая жизненный и творческий путь Александра Ивановича Исетского, интересного писателя и человека, видишь постоянное влечение его к теме «крутых поворотов» в судьбе человеческой, в истории народа, в жизни родного Урала. Был он неутомимым следопытом, открывателем лучшего в душе человека, пропагандистом нового, беспощадным врагом общественного зла, в каких бы формах и поступках оно ни проявлялось. Незадолго до смерти говорил он о замысле крупной антирелигиозной повести, материал для которой собирал годами и даже лично путешествовал на Белую гору, чтобы видеть своими глазами кержацкое моленье. Это «своеглазное видение» составляло сильную сторону А. И. Исетского как художника. Недаром почти все его творчество носит «очерковый» характер. Он был писателем правдивым и честным, горячо любившим свою Родину, свой суровый и прекрасный край, его тружеников, с их подчас нелегким характером, своеобразие их быта и нравов. Свою автобиографию он заканчивает такими искренними словами:

«Куда бы меня ни забросила судьба, я всегда хранил в душе облик моего Урала. С ним связана вся моя жизнь, мои темы».

В лице Александра Ивановича советская литература потеряла писателя большой духовной и творческой силы. Он скончался в пору расцвета своего таланта, но память о нем не умрет в сердцах всех, кто любит наш уральский край, нашу кипучую современность.

К. Боголюбов

Примечания

1

Длинный погонный шест.

2

Ястребиное перо — знак большой скорости, с которой должно быть доставлено известие.

3

Апрель.

4

Жены ненца.

5

Подпись.

6

Человека.

7

Мужчину.

8

Мужчины, мужи.

9

Вышний бог.

10

Месяц отела важенок, месяц разлива реки и комарий месяц.

11

Ненецкий вождь, боровшийся в первой половине XIX века против царского ясака.

12

Обдорск.

13

Мальчишку.

14

За неимущих сородичей ясак царю клал старшина рода.

15

Белые самцы-олени.

16

Шкуры оленьих телят 3—4 месяцев.

17

Своеобразный «передний угол».

18

Божки.

19

Мужская одежда мехом наружу.

20

Женская распашная шуба, меховая с обеих сторон.

21

Олений бог.

22

Волк.

23

Какой длинный русский. Как журавль.

24

Здравствуй.

25

Металлические и деревянные лопаточки.

26

Есть мать.

27

Олений бог.

28

Декабрь.

29

Голод.

30

Обская губа.

31

Песня.

32

Пешка, без матери, воспитываемая в чуме.

Content

Александр Иванович Исетский
Буран

О себе

Рассказы

Куранты

Тайгачи

Русская партия

Микита Маленький

Повести

Золотая медаль

Отец

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Очерки

Три соседа

1

2

Своим умом

1

2

3

4

5

6

Александр Исетский

Примечания