Часть первая

ЧЕРНАЯ ЛОТЕРЕЯ

РАЗДАЧА

Шум большого ресторанного зала на первом этаже почти не долетал на второй, где в отдельном кабинете сидели два представительных господина, не привыкших отказывать себе в приличной пище. К тому же господа эти были уважаемыми людьми, несмотря на то что лица у них не были отмечены печатью высокого интеллекта. Там были совсем другие отметки, сделанные в разное время всякими тупыми и колюще-режущими предметами. Цвет лица, само собой, позволял утверждать, что для этих граждан пол-литра — это нормальная доза. В общем, появись они в общем зале — и ресторан потерял бы часть благопристойной клиентуры, если б она у него имелась. Правда, у этого ресторана (назывался он не очень оригинально — «Кахетия») грань между пристойной и непристойной клиентурой была очень зыбкой и определялась исключительно мерками платежеспособности. Тем не менее, однако, далеко не каждому, даже очень состоятельному и постоянному клиенту ресторана открывали именно этот уютный кабинет. И далеко не каждого посетителя обслуживал лично сам хозяин Малхаз Царцидзе. А именно он, нацепив передник поверх дорогих брюк и белой рубашки, чтоб не обляпать их жиром, притащил гостям шампуры с ароматнейшим шашлыком.

— Кушайте, батонэбо! — почтительно приложил руку к груди Малхаз, радушно оскалив два ряда золотых зубов. — Только у меня такой шашлык в этом городе! Нигде больше не попробуете!

— Молодец, молодец! — снисходительно кивнули ему. — А как наш друг? Не появился еще?

— Не приходил, клянусь. Швейцару сказал, мэтру сказал: как придет маленький, седой, покажет карточку — пусть меня вызывают… Из любого места.

— Ладно, кацо. Можешь быть свободен. Как появится — на руках сюда неси, понял? Быстрее ветра!

Малхаз испарился, а гости принялись за шашлык.

— Думаешь, не придет? — тревожно спросил один из них, обладатель слегка свернутого на сторону, приплюснутого боксерского носа.

— С него станется. Осторожен, как лис. Везде заподлянки видит. И с ним надо уважительно, понял? Он без тормозов. И как на что среагирует — неизвестно, — предупреждающе заметил второй, со следами швов на лбу.

— То есть? — прищурился кривоносый.

— Не понравится что-то — пошмаляет нас и уйдет.

— Серьезно? Может, тогда его проще прямо на пороге завалить? Чтоб после не опоздать?

— Можно попробовать, только тогда другого придется искать. А времени — не вагон.

В этот самый момент дверь отворилась, и Малхаз, почтительно прогнувшись (насколько позволяло пузо), пропустил в кабинет малорослого, седого, как лунь, морщинистого человека. Надень ему на грудь значок ветерана Великой Отечественной — никто бы не усомнится, что дедушка Берлин брал. Только вот ветераны войны в таких приличных костюмчиках не ходят. Если, конечно, у них внуки в банкиры не выбились.

— Привет, Ерема! — встал из-за стола тот, что со швами на лбу. — Припозднился что-то, братан!

— Виноват, — скромно заметил вошедший, поглядев на часы. — Я на тридцать секунд раньше, чем обещал. Проверь часишки, Конь. Мои на пять секунд вперед.

— Надо же, какая точность! — хмыкнул кривоносый.

— Именно такая, — без улыбки ответил тот, кого назвали Еремой.

— Присаживайся! — пригласил Конь. И мотнул головой Малхазу — мол, исчезай поживее, кацо, твое присутствие излишне. Тот все понял и покинул помещение самым ускоренным образом.

— Познакомься, — сказал Конь, представляя седому кривоносого. — Это Шкворень. Он здесь не сам по себе, а по поручению хорошей конторы. Он в курсе того, что тебе надо. А то, что им надо от тебя, он сам изложит.

— Слушаю, — внимательно изучая морду нового знакомого, произнес Ерема.

— Может, сперва по рюмашке? — предложил Шкворень.

— Позже, — очень твердо сказал седой. — Когда столкуемся.

— Хорошо. Перехожу к делу. Коняга мне передал, что у тебя со здоровьем проблемы? Мол, тубик тебя заедает. Верно?

— Верно.

— И лечиться ты собрался за бугром, причем не один, а со своей шмарой. Для чего тебе нужны загранпаспорта. Справедливо?

— Именно так. Окромя слова «шмара». Просьба дальше говорить «девушка». Причем, убедительная просьба.

— Есть понимание. Учту. Далее, как я понял, ты с собой, кроме девушки, желаешь вывезти кое-какой багажик. Округленно — около полтонны.

— Меньше. Примерно четыреста кило.

— Это особо не меняет условий. Если б было сорок килограмм или четыре тонны — тогда пришлось бы другие прикидки делать. А четыреста или полтонны — однохренственно.

— Короче, сколько это потянет?

— Если я скажу, что сто тысяч баксов налом, ты выложишь?

— Нет. Буду искать другое «турбюро».

— Искать не вредно. Найти — вот это проблема. Хорошо, поставлю вопрос по-иному. Сколько ты сам предложил бы за труды?

— По максимуму — четверть от твоего запроса. Но в аванс дал бы не больше пяти.

— Остальное, стало быть, после реализации товара?

— Верное замечание.

— Тебе не кажется, что ты немного прижимист, а? — не очень приятно улыбнулся Шкворень.

— По-моему, нет, командир. Ты обозначил свою планку, я свою. Но оба дали прикидочные цифирки. «И это правильно!» — как любил замечать один пятнистый. Мы люди еще малознакомые, к тому же еще не знаем, стоит ли дальше знакомиться или лучше разбежаться мирно и забыть друг друга навеки.

— Иными словами, нежно послать друг друга на хрен?

— Именно так. Чтоб потом не пришлось друг другу грубить или делать невежливые жесты.

— Парни! — вмешался Конь, забеспокоившись, что его посредническая миссия пойдет под откос и он потеряет комиссионные. — По-моему, вы не в ту степь скачете. Посылка на хрен, грубые жесты, всякие там планки и суммы — это не в кассу. У вас заинтересованность обоюдная. И очень острая, между прочим, даже не прикинешь, у кого острее. Ты не тяни кота за хвост, Шкворень, это не тот случай, когда надо мозги пудрить. Ерема конкретный мужик, я предупреждал.

— Хорошо, — согласился Шкворень, — с конкретными надо конкретно. Значит, вот что, Ерема: есть вариант, при котором денежные расчеты можно исключить начисто и сработать по бартеру, услуга за услугу. То есть, ты получаешь все то, что тебе от нас надо. А мы, соответственно, — свое.

— Уже лучше, — одобрительно кивнул Ерема. — Осталось только уточнить, какова услуга с моей стороны.

— Уточняю. Конь утверждает, что у тебя есть приличный опыт в работе с тем, что взрывается. Это правда?

— Есть такой опыт. Что, требуется применить?

— Именно так.

— По части обезвреживания или наоборот?

— Вообще-то, надо кое-кого обезвредить, — хмыкнул Шкворень.

— Понятно. Вопросы «отчего и почему» задавать не буду, вопрос «кого конкретно» — оставлю на потом. Предварительно интересуюсь: с чего вы решили применять такие громкие средства? Может, проще кирпич на голову уронить? Или, например, мухоморов в суп накидать? Ну, на худой конец, передоз героина организовать? Тихо, скромно и очень надежно.

— Конечно, можно ответить попросту: а не все ли тебе равно? Но я не гордый, могу сказать, что чем шумнее выйдет, тем лучше.

— Дальше вопрос из анекдота. Як будэ со зброею?

— Не понял…

— Анекдот такой был, еще в советские времена. Собирает военком западноукраинских призывников, объясняет про священный долг и почетную обязанность, а потом спрашивает: «Вопросы есть?» В толпе шумок, а потом слышится голос: «Е вопрос, громадянину полковнику! Як будэ со зброею? Чи с дому браты, чи там дадуть?»

— Ясно. Если есть свое, будем приветствовать. Если нет — обеспечим, чем требуется.

— Приятно слышать. Следующий вопрос такой. Что от меня требуется: только сделать вам подходящую машинку или сработать целиком и полностью?

— Само собой, что машинку надо сделать, установить и запустить.

— Последний вопрос, как и обещал, насчет клиента. Кто, где, когда и в какие сроки?

— Вопросы резонные, но очень ответственные. Сам понимаешь, наверно, что после конкретного ответа договор считается заключенным и сказать «нет» уже нельзя.

— Догадываюсь. Считай, что я согласен.

— Объясняю. Вот на этой картинке, — Шкворень вынул из кармана фотографию, — рожа. Фамилия, имя и отчество тебя, наверное, не волнуют?

— Абсолютно. Даже род занятий не интересен. Интересует только место и время.

— Надо, чтоб он взлетел в своем автомобиле. Вот в этом — «Мерседес-600», — Шкворень показал еще одно фото, на котором просматривался номерной знак «мерса». — Сейчас он стоит на ремонте в автосервисе на улице Щорса. Товарищ решил его оснастить пуленепробиваемыми стеклами и броней. Сервис делает эту работу за три дня, считая от сегодняшнего вечера.

— Хозяин сервиса не в курсе?

— Нет, он не наш. И вообще с персоналом никаких контактов нету. Тот товарищ держит особо проверенную публику.

— Как охраняется это заведение?

— Солидно. Территория сервиса обнесена бетонным забором. По верху забора колючая проволока. Ворота одни, охраняются тремя парнями с помповыми ружьями. По территории ходит патруль с собаками. Все машины, которые проходят ремонт или дооснащение в течение полутора суток и более — то есть, остаются в сервисе на ночь — или запираются в боксы или, если капитально разобраны, остаются в цехах. Само собой, цеха тоже запираются на ночь. Все это — цеха и боксы — под одной крышей, типа ангара. Там, внутри, ночью дежурят два охранника. С дубинками и пистолетами «Иж-71».

— А как днем? — спросил Ерема.

— Днем все мастера на местах, каждая группа четко смотрит за своим участком. Прежде всего, конечно, чтоб инструмент и запчасти не тырили, но ясно, что не дадут так просто копаться в машине.

— Ладно. Принял к сведению. Еще один вопрос на засыпку: вам нужно, чтоб клиент взлетел в определенное время или в определенном месте?

— Лучше, чтобы и так, и так.

— Понятно. Этот «мерс» у вашего клиента радиофицирован?

— Приемник есть, конечно…

— А радиотелефон?

— Стоял.

— Номер известен?

— Нет. Он его мало кому дает.

— А хотя бы примерно можно выяснить? Даже не сам номер, а тех, кто его знает?

— Попробуем…

— Если сможете это сделать, от вас потребуется достать только одно: две толовые шашки по 400 грамм или 100 грамм пластита.

— Толково поговорили! — порадовался Шкворень. — Сделаем. Насчет пластита не обещаю, но шашки раздобудем кровь из носу. Когда это тебе потребуется?

— Не позже чем послезавтра утром. Устанавливать буду непосредственно перед сдачей машины заказчику. Передашь через Коня, он знает, как со мной связаться. Ну и самое главное: тогда же, послезавтра утром, у меня должен быть загранпаспорт вот на эту рожицу, — Ерема вынул из бумажника фотографию девушки. — С Шенгенской визой, как мы с Конем обсуждали. Это аванс с вашей стороны. О моем паспорте и о путях вывоза товара поговорим после того, как примете работу.

— Нет проблем.

— Ну и еще… Не хочу говорить о грустном, но так, сообщаю для сведения. Бывают нехорошие люди, которые не любят расплачиваться по заказам. Или начинают тянуть, или пытаются туфту подкинуть, или даже, в особо мерзких случаях, пытаются нехорошо обойтись с исполнителем. О присутствующих, конечно, не говорят, но имейте в виду, на всякий случай: неприятностей от этого может быть гораздо больше, чем навара.

— Не волнуйся. За нами не пропадет, — произнес Шкворень.

— Тогда, как говорят приличные люди, разрешите откланятся.

— А может, шашлычка откушаешь?

— Спасибо, как-нибудь в другой раз.

Ерема встал из-за стола и тихо удалился, оставив заказчиков в глубоком размышлении.

Шкворень вытащил из-под пиджака рацию. Конь нервно произнес:

— Не глупи!

— В смысле?

— Если ты насчет того, чтоб посадить ему на «хвост» ребят, то это большая глупость.

— Почему? Что, мы должны с ним втемную играть?

— Во-первых, он твоих ребят запеленгует в два счета. И соответственно легко обведет вокруг пальца. Во-вторых, если подвернется случай, он их просто завалит где-нибудь. Ну а в-третьих, может обидеться на недоверие и просто смыться. Тебе это надо?!

— Слушай, Коняга, — неприятным голосом проговорил Шкворень, — тебе не кажется, будто ты за этого друга слишком шибко переживаешь? Мне лично это не нравится. Он тебе, случайно, за рекламу не платит?

— За рекламу не платит, не волнуйся. И если сказал, что сделает все по бартеру, значит, так и будет.

— Уверенный ты какой, смотри-ка! А может, ему на самом деле, кроме паспорта для девки, ничего не надо? Соорудим ему, выдадим, а он сделает ноги и все… Кто отвечать будет? Ты? Нет, ни фига, с меня тоже спросят.

— Ерема не тот человек. Если он что-то обещает, значит, выполнит. Когда он сказал «да», то «нет» уже не может быть. Но недоверия к себе он тоже не терпит, понял?

— Ладно, Конь, — пообещал Шкворень, — в этот раз я тебя послушаю. Но если что-то потом не сошьется — не обессудь.

— Не обоссусь, не беспокойся.

WEEKEND НИКИТЫ ВЕТРОВА

Вагон остановился. Проводница открыла дверь, и Никита увидел внизу, на перроне, среди кучки встречающих, знакомую мордаху Ежика. Еще шесть секунд — и Ветров смог поручкаться с Женькой.

— Привет! — радостно улыбнулся тот. — Видишь, как у нас тут? Тепло уже, весна, в натуре! В честь твоего приезда, наверное…

— У нас тоже так, — кивнул Никита. — А вообще-то противная весна, затяжная. То оттает, то опять метет. И так весь март.

— Ладно, — сказал Ежик, — успеем еще про погоду. Мне велено тебя побыстрее доставить.

На сей раз Ежик проводил Никиту к скромной белой «шестерке». Когда тронулись с места, Ветров полушутя заметил:

— Не иначе, у вас с финансами нелады! Раньше все на «Чероки» катались…

— «Ревэ та стогнэ джип „Чероки“», — невесело ухмыльнулся Ежик, припомнив выступление какого-то эстрадника. — Насчет финансов я, конечно, не в курсе, но насчет джипов — ты прав. Булка точно стала экономить. Хотя цены на хлеб вроде бы не упали.

Последняя фраза, само собой, прозвучала саркастически. Даже Ежику было ясно, что главные доходы у АОЗТ «Света и К°» идут отнюдь не от продажи выпечки.

— На завод едем? — поинтересовался Никита.

— He-а, на Люськину дачу. Так шефиня велела.

— Люська-то как? — спросил Ветров. — В порядке?

— Как сказать… — хихикнул Ежик. — Не совсем. Легкое недомогание испытывает. По той же части, что и хозяйка…

— По финансовой, что ли? — не врубился Никита.

— Ага! — хмыкнул Ежик и, оторвав правую руку от баранки, изобразил в воздухе нечто объемистое и округлое в области живота.

— В положении, что ли? — догадался Никита.

— Так точно. То ли еще Балясин постарался, то ли уже Серый… Здорово видно уже, не меньше, чем у Светки.

— А кто вместо Серого?

— Кныш. Зверь, в натуре, — поежился Женька. — Вэвэшник бывший. Смотрел «Чистилище» Невзоровское? Там полковник изображен, одноглазый. Вот точно такая же рожа, только с двумя глазами и умытая. А вообще, как тебе эта фильмушка? Ты ж вроде был там тогда? Я-то позже приехал, штурма не видел…

— Не знаю, — проворчал Никита, — меня тоже у больницы не было. Одеты все вроде похоже. Негров у чечиков я не видел, прибалтиек тоже. Мата, конечно, было дополна, и даже больше. Но вот два места — это точно туфта. Первое, когда танк по двору катается и кишки на гусеницы мотает. Его бы за шесть секунд спалили. А второе, это когда летеха-танкист успевает чуть ли не десять выстрелов сделать, прежде, чем его из «мух» раздолбали. Ну а долбали тоже смешно: встали строем, человек десять, в рост, и в упор метров с трех! Их бы любой салабон покосил, а если б после их залпа в танке укладка шибанула, то они бы сами себя ухайдокали.

— Мне это тоже в наивняк показалось. Был случай, когда один накуренный заорал: «Аллах акбар!» — и на дорогу в рост выскочил с «мухой», но его Васька Жабин двумя патронами зачесал. А так они, блин, никогда не выставлялись. Негров тоже не припомню. Но баба-снайперша одна была. С чердака шмаляла, через дыру в шифере. Летехе нашему броник провернула, но не насмерть. Мы тогда с брони, как тараканы — фр-р! А Леша Бидон как дал с КПВТ по крыше — до стропил все очистил. Эту падлу на три части размякало. По волосам вроде бы белая, но крашеная. Короче, фиг поймешь, кто она — документов нет. Да и смотреть особо некогда было, дом занялся. Там и бросили, сгорела, наверно, до костяшек…

— Весело все, — проворчал Никита, — до жути.

— Кныш этот, между прочим, тоже там побывал. А до того — в Афгане, в Карабахе и еще где-то. Мы защищали, а он зачищал.

— Ладно, хрен с ним. Проехало все это, и слава Богу. Вы мне тут, в вашей родной области, не меньше развлечений наготовили…

— Да это у нас не часто, — успокоил Ежик. — В этот раз вроде ничего такого не предвидится.

— Механика-то нашли?

— Найдешь его, е-мое… Тем более, что с соседней областью после Маузера напряги пошли. Небось, свалил уже куда-нибудь. А вообще-то я этого дела не касаюсь. Меньше знаешь — на душе спокойнее.

«Шестерка» уже выехала за город и катила к повороту на Ново-Сосновку. Слева промелькнула знакомая свалка, а дальше, на взгорке, пятиэтажки и недоломанные древние домишки улицы Молодогвардейцев.

— Знаешь, — сказал Ежик, — я все думаю, что б со мной было, если б ты Саню-Попа прикладом не уделал… Прирезал бы он меня, точно. А если б Светка ему в руку не вцепилась — Саня бы нас с ней до твоего прихода успел приколоть.

— А то, как я вас с Макаром бампером долбанул, не помнишь? — спросил Никита.

— Почему? Помню, — помрачнел Ежик. — Я все помню. И как нас с Макаром после этого Светкины жлобы метелили, тоже помню. Насчет того, что они с Петровичем из нас гладиаторов сделали, не забыл. Но одно на одно нашло — и уже все не так, понимаешь? Опять же ни Петровича уже на свете нет, ни мордоворотов, которые били. Одни еще в Бузиновском лесу загнулись, другие — на острове. Макара, конечно, жалко, но я-то жив. И жив потому, что вы меня со Светкой спасли. Мать, между прочим, до сих пор не знает, что и как, но свечки за вас ставит. Я, когда с острова домой приехал, был аж лиловый. Нос мне Саня разбил, губы, пару зубов вышиб, сучара… Мать: «Ой, да где ж тебя так?!» Ну, пришлось соврать, что, мол, шел по улице, закурить попросили… А потом, дескать, подскочили двое, отбили. Вот она за этих двоих, без имени, свечки и ставит. Во здравие.

— А моя и не знает ничего про эти дела… — сознался Никита. — Если б только узнала, точно инфаркт бы схватила.

— Будем живы — не помрем, — стряхнул пессимизм Ежик, — ты лучше шишку готовь — Светуля, небось, истосковалась вся…

— Ладно тебе… — засмущался Никита. — Она неделю назад в Москве со мной виделась.

— Неделю! — хмыкнул Ежик. — Ну, съездила она. В понедельник приехала веселая, во вторник еще ничего, добрая оставалась. В среду уже хуже — рычать стала, в четверг — весь день не с той ноги. А вчера вообще злющая была.

С этими словами он решительно повернул баранку вправо. Проехали бывший совхоз, потом поворот на хлебозавод, въехали в Ново-Сосновку, миновали памятный обоим магазин «Леокадия» и бар «Утиные истории».

Перед воротами Люськиной дачи Ежик бибикнул, и какой-то строгий боец впустил «шестерку» во двор. Собачки, конечно, пробежались по подтаявшим газонам, немного погавкали, но быстро унялись. Ежик, открыв электронным ключом ворота подземного гаража, съехал вниз. Здесь тихо дремали Люськин «Фольксваген-Пассат», дареный покойным Балясиным, и черный «Чероки-Ларедо», скорее всего, Булочкин.

— А я думал, они у вас все сгорели, — заметил Никита.

— Вот этот один и остался, — сказал Ежик. — Он на озеро не ездил. А тот, что Механик угнал, был Сани-Попа.

Никита очень некстати вспомнил, что где-то в полсотне километров отсюда, на острове посреди озера Широкое, в обломках бывшего бункера № 3 валяется этот самый Саня-Поп, которого он глушанул прикладом, а озверелая Булка искромсала ножом… Поди-ка, еще и не сгнил совсем. Там, как в морозильнике, до лета не оттает. Нет, повезло ему тогда, в феврале. И его не убили, и сам он никого не убил.

Ветров вылез из машины, поднялся по лестнице на первый этаж, к раздевалке. По лестнице, со второго этажа, неторопливо спускалась Светка. В широком, просторном платье без талии. Но пузечко все равно просматривалось — и очень заметно.

Он не стал дожидаться, проскочил несколько ступенек, осторожно обнял Булочку…

— Если б ты не приехал, я б тебя убила, — прошептала Светка Никите в ухо. — Пошли! Покажу тебе кое-что.

— Прямо в ботинках? — спросил Никита.

— Наплевать, иди так. Зря, что ли, уборщицу держим?!

Они поднялись на второй этаж, и тут, в маленьком холле, перед самым выходом на лестницу, Никита увидел Люську. Она делала вид, что читает книжку, но, похоже, приезд Ветрова ее равнодушной не оставил. Люську, в отличие от Светки, которая почти каждую неделю наезжала в Москву и вызывала его к себе, Никита не видел уже месяца два. Тогда у нее живота не просматривалось, а сейчас круто выпирал вперед, пожалуй, даже больше, чем у Светки.

— Привет! — сказал Ветров, улыбнувшись Люське.

— Привет-привет, — вяло отозвалась та. — Приехал, значит?

— Приехал… — кивнул Никита, не зная, следует ли надолго задерживаться около экс-секретарши Балясина и какова будет реакция Светки.

— Видишь, какой у нас роддом развернулся? — заметила Булочка. — А все говорят — «рождаемость падает»! Ладно, тетя Шлепа, иди с нами, нечего сопеть попусту…

Люська нерешительно поднялась с диванчика, оставив книжку, и двинулась за Светкой и Никитой. Они прошли по коридору и свернули направо, туда, где была спальня, в которой Никита безгрешно переночевал осенью, после того как привез сюда избитую Юриком Люську.

— Проходи, проходи, не стесняйся! — добродушно сказала Светка. — Все люди свои. Сама доложишь или мне предоставишь слово?

— Ну, у тебя язык как помело, тебе и говорить… — смущенно произнесла Люська.

— Ясно. Я самая бесстыжая, и мне все по фигу, — хмыкнула Булочка. — Присаживайся на кроватку, Люсинда-Миринда, и не делай такую рожицу, будто тебе пятнадцать лет… А ты, Никитушка, садись на стульчик и держись за него крепко-крепко, потому что можешь с него свалиться. Держишься?

Никита смутно догадывался, о чем ему хотят сообщить, но на всякий случай демонстративно ухватился за стул.

— Вот, — сказала Булочка, ласково поглаживая себя по животу одной рукой, а другой проводя по Люськиному. — Видишь эти два пузечка? Можешь не отвечать — ясно, что видишь. Так вот. До вчерашнего дня считалось, будто вот это (она опять погладила самое себя по животу) — ваше производство, а вот это (она легонько шлепнула по Люськиному) — неизвестно чье. Но вчера господа лекаря относительно точно установили, что мы с Люсенькой приобрели эти украшения по одной и той же причине. Усек?!

— Вообще-то да, — пробормотал Никита. — А это точно?

— Фирма веников не вяжет, — усмехнулась Светка. — Похулиганили вместе осенью — и вот вам результат…

— Двенадцать поросят… — несколько растерянно срифмовал Никита.

— Типун тебе на язык! — испуганно произнесла Люська.

— Не волнуйся, — успокоила Светка, — уже точно известно, что у нас по одному. А вот у тебя (она не очень нежно ухватила Никиту за нос) — двое! И сроки, между прочим, один к одному.

— Обалдеть… — сказал Никита. — Я еще к твоему-то не очень привык, а тут еще и Люська…

— Ничего, привыкнешь, — усмехнулась Булочка. — Когда запищат: «Папа! Папа!» — и будут на шею заползать. Они и сейчас ворочаются вовсю. Хочешь потрогать?

— Да ты мне в то воскресенье демонстрировала… — напомнил Никита.

— Ничего. То одного погладишь, а теперь сразу двух, — хихикнула Светка, ухватила за плечи смущенную Люську и опрокинулась на спину поперек кровати, повалив заодно и экс-секретаршу.

— Хулиганка ты! — произнесла Люська, но с видимым удовольствием развалилась рядом с Булочкой, которая нарочито плавно подтянула вверх подол платья и обнажила тугой, выпуклый живот. А потом еще и Люське подмигнула: мол, давай подруга, показывай, чего нарастила за шесть месяцев. И Люська, не мудрствуя лукаво, распахнула халат. Трусиков, между прочим, на обеих не было…

Никита подошел, встал на колени между правой ногой Светки и левой ногой Люськи, свисающих с кровати, и осторожно положил правую ладонь на Светкино пузо, а левую — на Люськино.

— Тихо! — прошипела Светка. — Они слушают…

И тут почти одновременно там, в недрах этих таинственных животов, что-то заворочалось, легонько толкнуло Никиту в ладони через плоти будущих матерей.

— Почуял?! — спросила Люська.

— Ага… — произнес Ветров, пытаясь как-то привести в порядок душу. Там какой-то калейдоскоп крутился и перекручивался. Что-то мелькало, вертелось, поблескивало. Отдельные отрывки и фрагменты из всяких совсем недавних и довольно давних событий, эпизодики из прошлого. Вспомнилось, как он в первый раз увидел Светку — там, в пятиэтажке, на улице Молодогвардейцев, когда случайно спас ее от киллера, подосланного Хрестным. Потом вспомнил, как застрелил Юрика и тащил на спине Люську с подвернутой ногой. И комфортабельный подвал на Булкином хлебозаводе, где все и получилось… И еще фраза вспомнилась из дневника капитана Евстратова: «Убийство есть продолжение рода на войне». А от нее, конечно, заплясали чеченские картинки, задергались перед глазами смутные тела тех, расстрелянных в подъезде… Да, тогда он насчет продолжения рода мыслил в каких-то общих, размыто-неопределенных категориях. А теперь вот оно, здесь, под его руками, шевелится и ворочается аж в двух женских утробах…

Конечно, может, они и врут. Хотя, какой им резон врать? Тем более сразу обеим. Не алименты же им нужны с Никитиной нищеты?! Да и замуж, скажем так, они, наверное, могли бы кого посолиднее хомутнуть, чем его. К тому же, на двоих он очень трудно делится.

— Понравилось? — прошептала Светка с легким возбуждением в голосе.

— Ага… — сказал Никита, ощущая даже какой-то легкий трепет в пальцах, прикасающихся к напряженной коже этих тугих животов. И словно бы оттуда, из утроб, шли какие-то таинственные волны, передававшие ему сигналы, которые он пока не в силах был понять.

— Поцелуй нам пупики… — произнесла Булочка. — Нежненько-нежненько…

Никита послушно прикоснулся губами сперва к Светке, потом к Люське и почти мгновенно почуял в себе самую лихую страсть. В жизни не подумал бы, что когда-нибудь его может так потянуть к беременным… Ему даже стыдно стало, но от этого захотелось еще сильнее. И он, продолжая осторожно поглаживать выпуклые животики, все чаще подбирался вниз к волосикам, словно бы случайно их задевая и легонько пошевеливая.

— Ох, — пробормотала Люська, тяжко вздохнув, — мне ведь не встать, честное слово…

— Это не твое дело — вставать, — мурлыкнула Светка, положив обе ладошки на Никитину ладонь и плотно придавив ее к своей главной благодати. Ветров приласкал заодно и Люськину благодать, а потом пробормотал хмелеющим голосом:

— С вами с ума сойдешь…

— Сходи, сходи, — разрешила Светка, — только ключ в двери поверни и штору задерни.

Никита отбежал к двери, запер ее, потом задвинул штору. Когда вернулся, платье и халат висели на спинке стула, а дамы лежали уже не поперек, а вдоль кровати, укрывшись одеялами по шеи.

Так быстро Ветров не раздевался, должно быть, со времен армейской учебки. Вообще-то именно там, когда один из курсантов выразил сомнение в том, что можно на отбое раздеться за сорок пять секунд, прапорщик Пилипчук возразил: «Э-э, сынку! Колы б тоби у койку положили гарну бабу, тоди б ты и за дэсять секунд разболокся!» Тогда все это было чистой теорией, очень далекой от суровой реальности, а вот теперь Никита убедился, что «иностранный наемник» с Украины был прав на все сто.

Десять не десять секунд, но на раздевание Никита много времени не потратил. Потом отвернул край одеяла и, осторожно перебравшись через Светку, улегся в серединку, между жаркими, влажными, нежно-атласными женскими телами, раскинул руки в стороны и нежно, не стискивая, обнял обеих. Потом мягко просунул левую коленку между ляжек Люськи, а правую пристроил тем же образом у Светки. Бока Никиты оказались между их горячими и тугими животами, он мягко прижался и потерся сперва о Светкин, потом о Люськин.

Пальцы его неторопливо ощупывали их увеличившиеся, потяжелевшие груди, с оттянувшимися, удлинившимися сосками. Чем-то похожие, в чем-то разные даже на ощупь. В ответ на эту ласку четыре руки принялись гладить его по спине и по плечам, животы поплотнее прижались к его бокам, наконец, две пары губ потянулись к нему справа и слева, он тоже прильнул к ним и поцеловался с обеими сразу.

— Хватит баловаться… — задыхаясь произнесла Светка. — Пора дело делать, паровозик ты наш… Люсеньку сперва, она тебя давно не кушала. А я посмотрю, порадуюсь за нее…

Люська ни благодарить за царскую милость, ни возражать не стала. Лишь прошептала еле слышно:

— Только тихонечко, животик не раздави…

Никита послушно перенес колено через Люськино бедро, уперся руками в простыню, чтоб не наваливаться на брюхатую партнершу, и тут же ощутил, как ловкие пальчики ухватили его за прибор.

— Это я, Мальчиш-Плохиш, подлую измену устроил! — уморительно кривляясь, хихикнула Булочка и, поглаживая правой рукой то Никиту, то Люську, левой стала проделывать всякие хулиганские штучки с Никитиным оборудованием. То ворошить его головкой Люськины волосики, то поглаживать ею Люськины ляжки… Наконец она нащупала липкие краешки и мягко потянула Никиту вперед. Тот бережно и осторожно прижался к Люське, даже не толкнувши, а как бы наплыв на нее. И медленно погрузился в эту маленькую домашнюю Африку.

— Как просила, кисанька: запихнули тебе нежненько-мягенько, плавненько-сладенько! — просюсюкала Светка, на секунду отползла к изголовью и включила оранжево-алый ночничок. Теперь она могла во всей красе любоваться тем, как Никита возится с Люськой. Булочка обняла Люську за шею, положила ей руки на груди и стала плавно вращать их, потирая друг о друга.

Ну а Никита, плавно прогибаясь, отводил душу нежными погружениями в Люську, которая — он этого не знал! — после гибели Серого два месяца ничего веселого не имела, и при наличии пуза иметь не надеялась. Поэтому бедняжка лакомилась от щедрот госпожи Булочки, надеясь, что все протянется подольше и что Светуля не отберет у нее этот подарочек раньше времени.

Светка ничего, конечно, отбирать не собиралась, но и тянуть кота за хвост тоже не намеревалась. В конце концов, она просто из христианского человеколюбия поделилась, а не по обязанности. Ей и себя надо было порадовать. Поэтому Булочка делала все от нее зависящее, чтоб Люська не млела от переживания, а поскорее разряжала конденсаторы и освобождала место…

«У БЕГЕМОТА НЕТУ ТАЛИИ…»

«Девятка» малинового цвета с тонированными стеклами притормозила напротив пивбара с гордым названием «Раковый корпус». Большая часть народа, который посещал это заведение, либо уже забыла великий роман Александра Исаевича, либо вовсе его не читала. Но вот задумку того господина, который эдак назвал свое заведение, очень даже понимала. Огромный неоновый рак с усами и клешнями озарял округу манящим алым цветом. Пиво тут было всегда свеженькое, а раки, креветки, вобла и прочие аксессуары, кончая солеными баранками и сухариками, заставляли радоваться самых придирчивых ценителей. Конечно, студенты местного мединститута, которые при наличии финансов изредка посещали заведение, называли в своем кругу этот пивбар «Канцерогеном», но менее интеллектуальная публика этого наименования не признавала.

Несколько граждан, сидевших в малиновой «девятке», вообще-то с удовольствием посетили бы пивняк, но на сегодня у них были другие планы. С некоторым нетерпением они поглядывали на выход из «Ракового корпуса», посматривая при этом на часы. Автомагнитола наяривала какую-то дурацкую, но веселенькую песенку:

У бегемота нету талии!

У бегемота нету талии!..

Но на мордах пассажиров «девятки» особого веселья не просматривалось. Чем ближе подходили стрелки к 19.00, тем больше озабоченности появлялось.

— Не придет? — задал риторический вопрос водитель.

— Время еще есть, — мрачно отозвался с заднего сиденья увесистый гражданин, который, похоже, был в этом коллективе главным и основным.

— Идет, — доложил сидевший справа от него парень, похожий на Александра Невского (не святого князя, а современного культуриста).

Через пару минут к машине приблизился чернобородый мужик в надвинутой на нос кожаной кепке. Ему тут же открыли переднюю дверь, и, едва он примостился рядом с водителем, машина тронулась с места.

— Ну, что интересного, Аркан? — спросил главный-основной. — Что там за дела у Шкворня с Конем?

— Ничего хорошего. Собрались твой «мерс» взрывать вместе с тобой. Минера нашли, сговорили на бартер: они ему с бабой загранпаспорта и вывоз багажа обеспечивают, он им — твою душу.

— Почему раньше не сообщил? Они же сутки назад толковали!

— Ты, Крюк, думаешь, что я, как ниндзя японский, могу в лягушку превращаться или вообще в невидимку. Так вот, ни хрена подобного. И техника у меня не как у Джеймса Бонда. А Малхаз не дурак. Он понимает, что если такая утечка пройдет, его в первую голову заподозрят. И если он мою прослушку даже чисто случайно отыщет — прощай, Родина!

— Ладно, ты без преамбул попробуй, конкретно! — сдвинул брови Крюк. — Вчера эти двое встретились, поговорили с третьим. Прошли сутки, а я не в курсе. Для того, чтоб взорвать человека с машиной, нужна секунда. Прошло, округленно говоря, 24 часа. Сколько раз я за это время мог взлететь на воздух, а?

— Не мог ты взлететь, — огрызнулся Аркан. — Вот кассета, которую я записал. Просто я не мог ее незаметно снять. Улавливаешь? В зале для танцев подсветку ремонтировал, а Малхаз, сука, над душой стоял. Потом еще чем-то озадачил — овощерезка на кухне забарахлила. Не мог же я, блин, сказать: «Слышь, генацвале, я тут кассету с диктофона снять должен, чтоб послушать, о чем твои почетные гости толковали».

— Ладно. Заряжай кассету, послушаем… Громкость только не забудь убавить.

Кассету с песней про то, как бегемоту собирались двинуть по морде чайником за то, что он не умеет танцевать, убрали.

— Тут поначалу не очень интересно, — сказал Аркан, проматывая кассету вперед. — Самое четкое — это их разговор со взрывником.

«Привет, Ерема! Припозднился что-то, братан!» — в салоне «девятки» послышался голос Коня.

«Виноват, я на тридцать секунд раньше, чем обещал. Проверь часишки, Конь. Мои на пять секунд вперед».

— Знакомый голос, черт побери! — заметил парень, похожий на культуриста Невского.

— Ладно, Шварц, — оборвал Крюк, — все комментарии потом.

С этого момента все прислушивались только к тому, что долетало из динамиков. «Девятка», тем временем, каталась по улицам. Водитель особых эмоций не выражал, Аркан явно немного нервничал — ждал реакции Крюка, сам Крюк мрачно слушал беседу о том, как ему «полет на Луну» готовили, а Шварц — хоть он физиономией был на Невского похож, кликуху ему в честь другого великого качка дали — явно прикидывал по памяти, где же он мог слышать голос этого самого Еремы, который так сильно беспокоился насчет загранпаспортов для себя и своей любимой девушки, что был готов ради этого поднять на воздух совсем незнакомого человека.

Шварц вспомнил только тогда, когда все уже прокрутилось до конца, и Аркан, сняв кассету с магнитофона, подал ее Крюку.

— Знаю я этого минера, — объявил Шварц. — Точнее, помню. Он у Геры и Серого в Бузиновском лесу вкалывал. Мы туда с Хрестным и Шмыглом катались в прошлом году. Так вот, тогда у Шмыгла джип забарахлил, а этот мелкий ему помог. Он ростом мне по грудь, седенький такой. Еремой его там никто не называл, а звали Механиком. Во-первых, потому, что он в танковом шлеме рассекал и черный комбез носил, а во-вторых, он в технике петрит капитально. И в машинах, и в электричестве, и в электронике. Небось, и в минах тоже.

— Хорошая у тебя память на голоса, — с некоторым сомнением произнес Крюк. — Мне бы, если б я один раз кого-то увидел, ни за что не вспомнить бы. А уж тем более — по голосу. Аркан, ты этого типа лично наблюдал?

— Ну ты даешь, командир! — сказал Аркан почти возмущенно. — Я у себя в каморке сидел, с наушниками на голове. Делал вид, что реле паяю и заодно плеер слушаю. А это и от главного входа далеко, и от служебного, и кабинет, кстати, совсем в другом месте. Появился бы я там, у кабинета, — мне б охрана Шкворня башку открутила сразу.

— А швейцар или еще кто-то?

— Ну и что? Они ж его на карточку не снимали. Конечно, могу подойти к швейцару и спросить: «Вован, тут в пятницу маленький, седенький такой не приходил?» Считай, что через пять минут он меня Малхазу заложит, а еще через час я буду в речке по течению плыть.

— Осторожный ты, блин, как Штирлиц! — хмыкнул Крюк. — Ладно. Считай, что сработал на «удовлетворительно». Выгружайся и вали, куда тебе надо.

Аркана высадили, и машина покатила дальше.

— Куда? — спросил водила.

— Рули в контору… — вяло распорядился Крюк.

Некоторое время помалкивали, потом Шварц предложил:

— Надо поискать мужиков, которые с Серым или со Шмыглом работали. Может, подмогнут насчет этого Механика…

— Не в Механике дело, — проворчал босс. — Ну, отыщем его, кокнем, а толку? Он пешка, киллер. Другого найдут. Можно и Коня со Шкворнем замочить, но это тоже проблему не решит. Тут выше надо брать. А кто за Шкворнем стоит? Неизвестно. Сам он на такой беспредел не пойдет — это ясно. Он шестерня козырная, над ним обязательно кто-то должен быть, как бы он тут из себя авторитета не корчил.

— Может, Булка? — прикинул Шварц.

— А чем мы ей дорогу перешли? Ничем. Мы ж ни булочками, ни тем более маком не занимаемся. Мирно стрижем автобизнес, извозчиков подстраховываем, чуть-чуть водочку толкаем. Все четко и по понятиям, свой огород бережем, а на чужом не писаем.

— Но ведь бывает, когда кому-то неймется? Например, кто-то от большой жадности захотел и наши крохи покушать. Настропалил Булочку, а она и распорядилась…

— Не похоже это на нее. Она ведь, по большому счету, никаких лишних переделов не любит. После того, как Хрестного пописали, по области крупные крыши ни разу не разбирались. Витя Басмач — при своих, Шура Казан — в мире и согласии, Леха Пензенский — без проблем…

— Коля Бегемот, помнится, возбухал, — заметил Шварц.

— Ну кто такой, е-мое, этот Бегемот? — ухмыльнулся Крюк. — Пятнадцать стволов, в лучшем случае. Ему дали Благовещенский базар — и все, хватит выше крыши! Возбухать он может сколько угодно — талии у него нет, как в песне поется. Но чтоб он на нас всерьез потянул — ни фига не поверю. Он же знает, что это плохо кончится — и не «по морде чайником», а гораздо хуже. Тем более Светуля его ни за что не благословит.

— Тогда кто же, блин?

— Кто-то со стороны. Либо этот кто-то хочет в область втиснуться и показать, будто он такой крутой по жизни, что кого хошь через хрен кинет, либо это вообще политика затесалась…

— Политика? Мы-то тут при чем? — искренне изумился Шварц. — Мы ж не за большевиков и не за коммунистов. Да и демократы нам в принципе по фигу…

— Приятный ты парень, Шварц, — вздохнул Крюк, — но очень простой и наивный. Думаешь, если я или ты в Госдуму не выбираемся или за мэрское кресло не боремся, то через наши трупы политику сделать нельзя? Еще как можно. Обрати внимание, как этот козел драный, то есть Шкворень, ответил на вполне резонный вопрос Еремы-Механика насчет того, почему надо все так громко делать. Шкворень сказал: «Чем шумнее, тем лучше!» Усек, юноша?! Стало быть, дело не в том, что лично меня надо грохнуть, а прежде всего в том, чтоб произвести шум. И не только чисто взрывной, должно быть, а и общественный. Доходит, а?

— Вообще-то доходит, — не очень уверенно произнес Шварц. — Но кому такой шум нужен, скажи на милость?

— Вот это очень даже интересно. Пока можно только догадываться и прикидывать. Потому что Шкворень, гаденыш, очень малоизученный и даже, можно сказать, почти неизвестный науке зверь, почти, блин, как Чебурашка. К примеру, мы в курсе, что ходки он делал по каким-то детским статьям, типа старой 206. Поддал с друганами, спросил закурить, начистил кому-то хлебальник, а убежать не успел. Отсидел два на общем, вышел, загулял, опять в рыло, и опять менты догнали. Это что, серьезный человек? Да ни фига подобного. Ладно, при Хрестном он вроде оперился, заимел бригаду, но выше стрижки ларьков так и не пошел. Пять тыщ баксов деньгами считал, с понтом дела. Курам на смех! И отродясь больше в кармане не имел, хотя и долгов никогда не делал, надо признать откровенно. Над ним, конечно, Шмыгло торчал.

Когда Хрестного Петрович завалил, а Шмыгло из города слинял, Шкворень тоже испарился. Где был, что делал — науке неизвестно. И вдруг появляется с большими бабками, платит вступительный и покупает «Кахетию», «Имеретию» и всю сеть шашлычных и хинкальных у господина Майсурадзе. Причем в цветущем и вкусно пахнущем состоянии за два с полтиной «лимона» баксов. Откуда бабки?!

— Может, он раскрутился где-то за полгода?

— Смешно, Шварц! Где и на чем такое фуфло может раскрутиться? Если он здесь, в родной области, при таком пахане, как Хрестный, ни хрена не мог наварить, то в путевых местах его давно бы ощипали и голым в Африку пустили. У дохлой курицы мозгов больше.

— Что-то по разговору этого незаметно… — усомнился Шварц. — По-моему, он хитрован порядочный.

— Это, блин, еще не значит, что он деляга. Хитрован может раз хапнуть, два хапнуть, а толково заработать — нет. И взять под себя эту грузинскую систему, е-мое, тоже может только деляга, а не хитрован. Потому что такому, как Шкворень, ее бы еще хрен отдали. Потому-то я и думаю, что отдали ее не ему, а кому-то, кто тут, в области, пока не светится.

— И кто же это?

— Знал бы прикуп — жил бы в Сочи. А мы даже не знаем, где этот самый Шкворень обитает.

— Но он ведь мимо Булки не мог проехать, — заметил Шварц. — Все, что касается «купи-продай» по-крупному, она смотрит.

— Понимаешь, корешок, Булка — это всего лишь баба. К тому же, она, говорят, рожать собралась. Так что, скорее всего, маханя наша слегка отдохнуть захочет. И будет ей до фени, что тут творится, лишь бы ей жить спокойно не мешали. Да, вертеться она умеет, наглая, смелая, разворотистая. Кого охмурит, кого купит, кого застращает. Завалить — тоже без проблем, головорезов у нее немеряно. То, что она область взяла, — это заслуга ее денег и связей среди начальников. Ну, и Петровича, конечно, ныне покойного, который ей полста стволов обеспечил. Вообще-то ее боялись больше, чем мужиков, — она без тормозов, но все-таки, оказывается, оставалась бабой. Сейчас, когда ей захотелось ребенка завести, все возьмут ребята, которые вокруг нее. «Рыцари Ордена Пиццы», как их втихаря называет публика. А это очень разные мальчики. Одни, как говорится, преданы до гроба, а другие запросто захотят ее от дел отодвинуть. Серый, Маузер, Саня уже рискнули. Трупы пока не обнаружены. Но ведь и другие есть…

— Может, это кто-то из них хочет шухер навести? — догадался Шварц.

— Мудрая мысль. Но покамест не видно, кто из них со Шкворнем может контачить. А самое главное — не объясняет, откуда у Шкворня баксы.

— Ты вообще-то начал с того, что тут политика замешалась… — напомнил Шварц.

— Правильно. Но политика, корефан, как учил нас дедушка Маркс, есть концентрированное выражение экономики. Иначе говоря, бабки решают все. В частности, и тот нескромный вопрос, кто у нас тут будет командовать, заботиться о народе и выдавать лицензии на предпринимательскую деятельность. Следишь за ходом мысли, братан, или уже подшипники в черепе плавятся? От натуги?

— Обижаешь…

— Рад за тебя. Возвращаемся к нашим баранам, то есть к тем козлам, которые хотят меня взорвать вместе с «мерсом». Прикинь, что может произойти, если в нашем тихом городе, где после Вальти Балясина никого громко не убивали, происходит шумный взрыв. Да еще «в определенное время и в определенном месте»? Причем, должно быть, не позднее следующей недели. Секешь фишку?

— Не совсем, командир… — наморщил лоб Шварц.

— Зря. На следующей неделе у меня пара важных и ответственных деловых встреч с господами из администрации. Теперь усек?

— Если один из этих господ взлетит с нами вместе, то получится крепкая подстава на начальство… — дошло до Шварца.

— Истину городишь, сын мой! — возрадовался Крюк. — А теперь напрягай мозги дальше. Допустим, взлетает вместе с нами господин чиновник немалого ранга. Например, Струмилин. Которого мы на будущей неделе собирались посетить и немного поощрить материально. Клево будет, верно? Такое поднимется — жуть! Нам-то, конечно, все по фигу будет, трупы не допросишь. Но администрация от ФСБ и РУОПа на уши встанет. Да и иных комиссий наедет — по горло. Пресса, ТВ набежит — с ума сойти!

— Слышь, Крюк, а сами менты или чекисты такой прикол не могли разработать?

— Навряд ли. Не то время, шибко стремно. Но помочь, конечно, добрым советом — могли. Особливо тому, кто здесь захочет команду перетрясти и своих людей посадить.

— И этот кто-то через Шкворня работает? — высказал догадку Шварц.

— Голова! — иронически восхитился Крюк. — Гигант мысли, Шварценегер! Именно так, работает через Шкворня. А валят, между прочим, не только нас, маленьких и скромных, но и всю здешнюю областную систему. В первую голову — Булку, потому что она все завязки делала. Заодно, конечно, и остальных. Но и это, братуха, по первому прикиду, еще не все. Наши основные, то есть Витя Басмач, Шура Казан, Леха Пензенский, Веня с Кузей, а может и Коля Бегемот, непременно заведутся между собой. Во-первых, если Булку заметут, помирить их будет некому. А во-вторых, каждый начнет друг друга подозревать, а соответственно — меры принимать. То есть, валить упреждающе, пока самого не почикали. Соображаешь, что за месиловка пойдет? Черная лотерея, в натуре! Море крови и гора костей, выражаясь поэтически.

— А ты еще ворчал на Аркана, — заметил Шварц. — Полезнейший, блин, стукач оказался. Теперь хоть знаем, чего бояться. Заберем «мерс» из сервиса?

— Ни-ни! На фига это делать, братуха?! Во-первых, можно Аркана подставить. Если задергаемся, покажем им, что все узнали, Шкворень со своей шоблой обшмонает «Кахетию» и прослушку найдет. Ну а после этого дураком нужно быть, чтоб не зажопить Аркашу. Результат один: переиграют расклад, и жди мины в другом месте, но уже неизвестном науке. Пусть все выйдет так, будто этот Ерема-Механик сам прокололся.

— А что со Шкворнем делать? Мочить?

— Сперва попробуйте отследить эту заразу. И главное — выяснить, кто за ним стоит.

— Булке будем глаза открывать?

— Обождем пока. Если кто-то из ее бобиков в этом деле замешался, нас тут же попишут. Ее надо аккуратно просвещать, уже с готовым делом в руках. Как менты прокуратуру.

УТРЕННЯЯ ВСТРЕЧА

Конь, позевывая, сидел за рулем потертой «копеечки» и посматривал в сторону заметенной снегом лесной просеки. На часы тоже поглядывал изредка. Было без пяти шесть, то есть оставалось еще пять минут до контрольного срока. Время, назначенное Еремой, Коня, конечно, не больно устраивало, потому что он лично поспать любил. А потому подъем в пять воспринимал как издевательство над организмом. Но поделать ничего было нельзя — Механик не тот человек, которому можно диктовать. Так что пришлось продирать глаза и катить по утреннему морозцу и слегка обледенелому шоссе с весьма опасным грузом — двумя 400-граммовыми толовыми шашками. Конечно, без детонаторов они сами по себе не могли бабахнуть, но попадать с ними на ментовский шмон как-то не хотелось. Да и загранпаспорт для Ереминой девушки, в котором, по уверению Шкворня, стояла настоящая Шенгенская виза — в это Конь не очень верил, но ни с кем сомнениями делиться не собирался, — мог вызвать много вопросов, причем довести до знакомства с ФСБ. А Конь как-то по привычке ментов боялся меньше, чем чекистов.

Здесь, среди леса, куда Конь добрался по малоезжему проселку, свернув с шоссе, менты и чекисты, конечно, не водились. Но все же ощущение опасности не проходило. Коню то и дело взбредало в голову, что Шкворень прав, и старому корешку Ереме ничего, кроме паспорта для своей дуры, не нужно. Получит он его и тихо слиняет с бабой на отдых и лечение. Ищи его потом по Европам. А чтобы не давать лишних хвостов в руки, вполне может, например, замочить для страховки Коня. До лета не найдут, тут еще вон сколько снегу лежит, разве что к маю все потает…

Как ни посматривал Конь в сторону просеки, как ни озирался по сторонам, Ерема-Механик появился неожиданно. Будто сконденсировался из предутренних сумерек. В 6.00, с точностью до минуты.

— Привет! — сказал он, усаживаясь рядом с Конем. — Показывай, с чем приехал.

Конь достал из-под сиденья шашки, замотанные в крафт-бумагу, а также паспорт, обернутый полиэтиленом.

— Радиотелефон на этом «мерсе» встроенный, — сообщил он, — расположен на заднем сиденье. Номер тоже узнали: 08-45-34.

Механик кивнул — дескать, принял к сведению твою информацию. Не спеша поглядел сперва паспорт, осветив его фонариком, поглядел странички на свет, перелистал, и заметил:

— Сойдет для сельской местности.

После этого он развернул крафт-бумагу, вынул шашки, понюхал, слегка поскреб ногтем и снова завернул.

— Годится. — Механик положил паспорт во внутренний карман куртки, а тол в небольшой рюкзачок, похожий на те, с какими ходят любители подледного лова. — Вот моя личная фотка, завтра утром у меня должен быть такой же паспорт, как сделали на девчонку.

— Шкворень сказал, что паспорт выдаст только после того, как машинка сработает, — осторожно произнес Конь.

— Передай ему, что если он мне мозги пудрить будет, то сам взлетит, — строго сказал Механик. — Но не сразу, а поначалу увидит, как взлетает «Кахетия», потом «Имеретия» и все прочие точки, которые мне лично известны. Паспорт передашь мне здесь же, на этом месте, в это же время завтра утром. Кроме того, к этому времени вы должны определиться, когда я должен запустить машинку. После того, как она сработает, вручите мне автомобиль «ГАЗель» с ключами и документами плюс десять мешков пшеничной муки высшего сорта. Ну или первого, хотя бы. Затем расходимся как в море корабли и накрепко друг друга забываем.

— Ты не очень круто берешь? — без вызова в голосе заметил Конь. — Все-таки с конторой дело имеешь…

— Не круто, братан, в самый раз. Такая работа, как моя, не одну тыщу баксов стоит, а я ее за бартер делаю. Исходя из дружеских отношений к тебе лично.

— Может, не стоит Шкворню твои предупреждения передавать? Он ведь обидеться может.

— Передай, не постесняйся. Ты не думай, что если я у вас шашки просил, то у меня с «мылом» напряги и жуткий дефицит. Если очень понадобится, найду и в другом месте. Так что намекни ему так скромно, что со мной ссориться вредно и обижаться на меня не надо. В конце концов, я лично все делаю честно.

— Хорошо, попробую. Маленький вопрос: тебе никакой поддержки штанов при установке машинки не требуется?

— Спасибо, у меня и ремень есть, и подтяжки. — Механик подхватил свой рюкзачок, вышел из машины и юркнул куда-то в лес, за елочки. Конь развернулся и покатил прочь, размышляя о том, что Ерема шибко большого понта набрался, но шутить с ним — врагу не пожелаешь. Как обо всех его амбициях докладывать Шкворню — хрен его знает.

Механик выждал, пока «копейка» не укатила за поворот проселка, отошел поглубже в чащу и добрался по своим старым следам до некоего необычного механизма, сооруженного из пары охотничьих лыж, инвалидной коляски без колес и мотора от бензопилы «Дружба» с пропеллером. Усевшись в кресло, Механик запустил двигатель своих аэросаней и, ловко ворочая мотоциклетным рулем с тягами, управлявшими какой-то фанерной хреновиной, похожей на самолетный руль поворота, заскользил между деревьями по уже давно накатанной лыжне.

Эта самая лыжня, минут через двадцать, вывела его к заброшенной деревушке, в которой еще не растаяли огромные сугробы, завалившие ее зимой по самые крыши.

Аэросани по остаткам снега подрулили к одной из избушек. Механик заглушил мотор, вручную закатил свой аппарат во двор и запихнул в сарайчик-гараж. Там же, в гараже, тихо дремал затрофеенный зимой джип Сани-Попа. Механик, после того как пригнал его сюда, на нем не ездил. Чтоб не оставлять колею на единственной просеке, которая вела в это уединенное местечко. А для души — без техники Механик не мог! — соорудил из разных обломков валявшихся по брошенным избам и сараям драндулет. Была у него даже мысль самолет сделать, но один движок от бензопилы его не потянул бы, а второго Механик не нашел.

Рюкзачок со взрывчаткой Еремин спрятал в джип. Затем он поднялся на крыльцо, снял галоши с валенок, отряхнул снег веником и зашел в избу.

Там горел свет. Деревня вообще-то была официально отключена от районной электросети, но столбы с проводами не сняли, только отрезали кабель от трансформатора. Ну а Механик, пользуясь тем, что место было безлюдное, втихаря перекинул кабель-воздушку, и опять зажег лампочку Ильича.

Юлька возилась у печки, жарила картошку с тушенкой на сковородке. Духан шел аппетитный, у Механика аж слюнки потекли. Молодец, кулема сибирская! Вот что значит — в хорошие руки. Совсем заправская баба получилась.

— Ну, все нормально? — спросила она.

— Пока — да. Хочешь глянуть, какой тебе паспорт сработали?

— Конечно! — заблестели глазенки у этой баловашки.

Механик вытащил из внутреннего кармана паспорт, раскрыл и прочел:

— Иванова Марья Васильевна. Год рождения — 1976. Все остальное чтоб назубок знала и не путалась. Ясно?

— Соображаю… — солидно ответила Юлька. — Значит, я теперь Маша? Это ты придумал?

— Нет. Это у моих друзей так придумалось. Может, потому что фантазии не хватило, а может и по уму сделали… Этих самых Маш Ивановых — не одна тыща по Руси. Неприметная фамилия.

— А ты кто будешь?

— Пока не знаю. Положи свой к месту и не вздумай потерять!

— Ну что ты, за маленькую меня считаешь! — ухмыльнулась Юлька. — Не потеряю, конечно. Кушать будешь?

— Обязательно! — Механик погладил ее по спинке и чуток пониже. — Только с тобой за компанию…

Юлька положила на стол хлеборезную доску, чтоб не прижечь клеенку, и поставила на нее сковородку.

Механик порезал на куски буханку финкой, сделанной из сломанного эсэсовского кортика — память о Бузиновском лесе.

— Интересно, где сейчас Анютка? — задумчиво спросила Юлька, зачерпывая картошку со сковородки.

— В Москве, у папы родного, — хмыкнул Механик, — где ж ей еще быть? Она ж учится, а не бегает туда-сюда и хвостом вертит. Андрюха Белкин, небось, не для того в генералы вышел, чтоб дочку без внимания оставлять.

— Однако ж на озеро-то убежала в феврале.

— Ничего, она там так напугалась, что надолго запомнит, каково в авантюры пускаться. В трубе чуть не замерзла, на стрельбу посмотрела. Я и то боялся, чтоб у нее в уме чего-нибудь не сдвинулось.

— А почему ты ее отпустил все-таки? Ведь она запросто могла к нам сюда милицию привести. Или нечаянно разболтать хотя бы.

— Нет, не могла, — убежденно произнес Механик, хотя тогда, два месяца назад, сильно сомневался в этом. — Во-первых, я ее сюда спящей привез, а обратно тоже ночью вывозил, дороги она не запомнила. Во-вторых, она такого страха натерпелась, что поскорее все забыть постарается. Ну а в-третьих, она и нас-то на свету не разглядела. Я ж ее не в городе на поезд сажал, а с полустанка какого-то.

— Но ведь ты ж тогда просказался ей, что ее отца знаешь.

— Ну и что? Мало кого я знаю и кто меня не помнит. С чего ты вообще-то про нее разговор начала? Два месяца прошло, нас никто тут не тревожил. Приснилось, что ли, чего-то?

— Да, приснилось. Атос без Портос дартаньянил Арамиса, — хулиганисто хихикнула Юлька.

— А без шуток?! — сурово сдвинул брови Механик.

— Без шуток? — посерьезнела Юлька. — Если без шуток, то мне приснилось, что мы с ней стоим перед зеркалом. Голые. И она говорит: «Посмотри, как мы с тобой похожи». Вот и все.

— Вы только ростом и похожи, — хмыкнул Механик. — Вымахали под метр восемьдесят — и довольны. А потом, ты ведь ее морду тоже не больно видела.

— Во сне были похожи, — сказала Юлька. — И к чему это, интересно?

— Не знаю, — проворчал Механик. — Я вообще в эти сны вещие и прочую фигню не верю. Мало ли чего привидится.

— А может, мы с ней сестры? — хихикнув, предположила Юлька. — Может, ее отец — и мой тоже?

— Теперь понятно, — хмыкнул Механик, — в генеральские дочки захотелось? А если наоборот, к примеру? Твой отец — и ее тоже? В смысле, алкаш и пьяница.

Однако как-то непроизвольно Механик попытался сравнить зримую воочию Юлькину рожицу со смутно помнившейся через полтора десятка лет загорелой, облупившейся и пропыленной физиономией вертолетчика Белкина, который когда-то вывез прапора Еремина с каменистой сопки из-под носа у духов. И вдруг показалось, что есть какие-то общие черты. Хотя чего там припомнишь, через такие годы?

— Не забивай себе голову, кулема сибирская! — Механик погладил Юльку. — Насмотрелась сериалов от скуки, вот и придумываешь себе глупости всякие.

Телевизор у них тут был, даже целая видеодвойка. Его Механик купил где-то на пятый день нелегального проживания, после того как Юлька пожаловалась на скуку. Пришлось пять километров топать пешком до ближайшего автобуса, ехать в город, а потом тащить увесистую хреновину в обратном направлении. После этого Механику пришлось еще и антенну конструировать. Ретранслятор был далеко, и комнатная на таком расстоянии ничего не ловила. Зато теперь можно было или телик смотреть, или видак. Механик целых двадцать кассет приволок, всего понемногу — и боевики, и фантастику, и ужастики, и мультики. Даже пару кассет с порнухой раздобыл, правда, уже позже, по Юлькиному спецзаказу. Сам-то он уж давно насмотрелся и особо не реагировал, а Юлька, по молодости, от этих зрелищ разогревалась. Впрочем, разогревалась она и от всяческих сериалов-мелодрам, которые показывали по всем трем программам, которые ловила самодельная антенна. Механик от этих сериалов мирно засыпал и уже за то им был благодарен.

А вообще можно было жить да жить, если б не чертов тубик. Конечно, Механик тут, на свежем воздухе, чувствовал себя получше, чем в городе, витаминами баловался, лекарства кое-какие принимал, пытался курить поменьше и не пить больше, чем нужно. Но все-таки ощущал, что лечиться надо по-настоящему. Раньше на все наплевать было, а теперь нет. Есть Юлька, которую надо не палочкой Коха, а совсем другими палочками радовать. И вообще — хотелось вольным человеком прокатиться по миру. Правда, Механик ни одного языка толком не знал, кроме русского и матерного, но ничего ужасного в этом не находил. В Афгане для контактов с тамошним населением прапорщику Еремину хватало двух десятков слов, считая «салям-алейкум» за два. Он был убежден, что и за другими кордонами больше не потребуется.

Если бы речь шла только о пересечении российской границы, то Механик особо не мучился бы с загранпаспортами. В такое зарубежье, как Украина или Беларусь, Механик запросто свалил бы вовсе без паспорта. Но ему не только надо было уехать с Юлькой, но и кое-что вывезти.

Сейчас это «кое-что» лежало в подполе избушки, спрятанное в мешки из-под картошки и укрытое под дощатым бункером, засыпанным настоящим картофелем. Ни одного миллиграмма из более чем 350 килограммов ценностей, которые Механику удалось вторично похитить из-под носа у многочисленных и беспощадных конкурентов, пока не пропало и не было реализовано.

Конечно, Механик прекрасно соображал, что вывести даже за белорусскую границу 350 килограммов такого груза — это дело не простое. Намного правильнее было поступить так, как они в свое время поступали с Есаулом — распродавали все по-маленьку барыгам, собираясь ехать за кордон уже не с вещами, а с долларами. Однако уже в Москве они выяснили, что выехать легально с чемоданом долларов не так-то просто, и их могут попросту повязать в пучки. К тому же барыга по кличке Делон попытался их кинуть и навести на них конторку некоего Гнедого. Наконец, несколько рейсов на озеро, куда Есаул с Механиком ездили забирать ценности по частям, засветили местонахождение клада. Пришлось все перепрятывать, только вот немало нервов на это ушло. И трупов на душе Механика изрядно прибавилось.

Вообще-то Механик не рассчитывал, что отыщет Коня — случайно встретились в автобусе. Поговорили, выпили в какой-то «харчевне». Механик намекнул, что не худо бы паспортами разжиться. Конь сказал, что поищет возможности, хотя и ничего пока не обещает. Назначил встречку на том же месте через неделю. На этой «черезнедельной» встрече сообщил, что есть человечек, который может помочь в организации этого дела. Тут Механик поинтересовался и насчет возможности груз вывезти. Опять же Конь решил еще через пару дней ответ дать. Оказалось, что и насчет груза проблемы не будет. После этого и состоялась встреча в «Кахетии».

Конечно, вполне допустимо было предположить, что Конь со Шкворнем могут Механика кинуть, а после того, как он поднимет на воздух того гражданина, который им нужен, рассчитаются с ним девятью граммами совсем неблагородного, тяжелого и легкоплавкого металла. Ясно, что для них лично это наивыгоднейший выход при всех возможных раскладах. Именно поэтому Механик и решил, что для начала справит паспорта, а уж потом насчет груза позаботится. Он еще не решил, честно говоря, стоит ли все сразу проворачивать… В конце концов, от тех денег, которые они с Есаулом затрофеили у Делона в дипломате, они с Юлькой еще и пяти тысяч баксов не потратили. Вполне можно было перевезти груз как-нибудь попозже, если вдруг с Конем и Шкворнем что-то не увяжется.

…Механик доел картошку, после чего сказал:

— Я в гараже работать буду. Пока сам не вернусь — заходить не смей, поняла? Под дверями тоже не вертись. Не люблю этого дела. Сиди в избе, телик смотри.

— Хорошо, — вздохнула Юлька. — Как скажешь…

Механик посмотрел на нее внимательно, а потом дурашливо почесал в затылке и сказал утрированно-стариковским голоском:

— Охохонюшки-хо-хо! Совсем склероз одолел. Вскочил-то раненько, а вот одно дело сделать позабыл!

И, ухмыльнувшись, обнял Юльку за талию. Даже, скорее, немного пониже. А потом повлек просиявшую дуреху на кровать — «дело делать»…

«УПОЛНОМОЧЕННЫЙ»

Никита в это утро проснулся один. Люська, как он помнил, еще вечером ушла к себе, выражаясь языком школьных сочинений, «усталая, но довольная», а Светка, должно быть, даже в законный выходной и даже несмотря на свое очень интересное положение, расслабляться не собиралась — ей нужно было людьми руководить. Ветров был на это не в претензии. Нежной любовью он запасся на неделю вперед. До следующего вызова, как говорится.

Глаза он продрал часиков в десять, но из постели вылезать не спешил. В конце концов, у него тоже выходные, а завтра днем надо уже в Москву возвращаться. Ежели не теребят, стало быть, он на данный момент никому не нужен. И не стоит самому показываться — а то еще напросишься на что-нибудь. Тем более все прошлые приезды в здешнее заведение приводили к разным рискованным мероприятиям. С одной стороны, пришибить могли элементарно, с другой стороны, Никита начал отчетливо понимать, что с осени прошлого года совершил немало поступков, подпадающих под действие УК. Занятно, конечно! В Чечне он, в общем, делал то же самое, но за тамошние дела ему даже медаль вручили. Разница была только в том, что там он находился на государственной службе, а здесь — на частной. Там ему приказы отдавали официальные начальники, начиная с командира взвода и кончая Президентом, а здесь — только Светка-Булочка. Убивал он, правда, и там, и здесь, не по приказу, а, главным образом, в порядке самозащиты. Но там, в Чечне, это было вполне законно, а здесь почему-то подпадало под статью. Хотя как в общем и целом законопослушный юноша Ветров разумом все понимал, душа у него, воспитанная уже в условиях свободомыслия и демократии, явно не считала, будто он что-то делал неправильно. Если он не подлежал уголовной ответственности за убийство тех шестерых в одном из Грозненских подъездов, то почему он должен нести ответственность за тех, в кого стрелял на Черном полигоне в Бузиновском лесу? Хотя, между прочим, те шестеро не успели в него ни одного выстрела сделать, а в Бузиновском лесу была настоящая перестрелка. Неужели все дело в том, что в первом случае у Никиты был табельный автомат, записанный в его военном билете, а во втором — автомат, который ему вручила Булочка? Почему Президент имеет право раздавать автоматы, а Булочка — нет? Ведь все люди, все человеки, все не без греха, все рабы Божьи.

В общем, развлекая себя философствованиями на околовсяческие темы, Никита провалялся еще часок. Потом все-таки встал и спустился вниз, где орудовала какая-то бабка с ведром и тряпкой — прихожую мыла.

— С добрым утром! — вежливо обратился к ней Никита. — А где Светлана Алексеевна?

— Уехала на завод, — ответила бабка. — К обеду вроде приехать обещалась. А с вами велено Людмиле заниматься. Эта у себя в комнате. Не выходила еще.

Насчет пожрать Никита спрашивать постеснялся. Отправился обратно наверх, поразмышлял, стоит ли идти к Люське, но потом решил, что худа в этом не будет.

Люська сидела перед туалетным столиком в распахнутом халате и глядела на себя с откровенной ненавистью — во всяком случае, Никите так показалось. Должно быть, не очень ей нравились свои новые формы. Лениво расчесывала волосы массажной щеткой и сердито сдувала с лица волосинки.

— Привет! — улыбнулся Никита. — Прихорашиваешься?

— Да… — буркнула Люська. — Хочу быть ослепительной — пузом сверкать!

— Чего злая такая?

— Радоваться, что ли? Морда обрюзгла, сиськи как вымя, пузо к носу…

— Вчера-то повеселее была…

— Ветер переменился, не в ту степь дует.

— А куда он должен дуть? — скромно поинтересовался Никита.

— Только не туда, о чем ты подумал. Туда мне уже надуло, — ворчливо отозвалась Люська.

— Со Светкой поцапалась? — предположил Ветров.

— С чего ты взял? Думаешь, мы прямо так и с ума по тебе сходим? Не воображай о себе сверх меры.

— Я и не воображаю, между прочим. Больше того, немного стесняюсь. Статус у меня, скажем так, не очень пристойный — не то альфонс, не то жиголо какой-то…

— Ладно, не мели языком. А то Светке передам про твои стеснения, — сказала Люся, поднимаясь со стула. — Она тебе такой статус покажет, что шеи не повернешь. Знаешь, на что я разозлилась? Сказать?

— Ну, просвети, если не лень.

— Светуля, когда улетала, велела мне проследить, чтоб ты сытый был и не скучал. И разрешила, ежели у вашего благородия подымется, ублажить в отсутствие ее превосходительства. Барыня!

— А чего она на завод в выходной помчалась? — Никита решил увести разговор в сторону от перемывания костей.

— Тесто убежало… — хмыкнула Люська. — Она мне не докладывает. Вообще-то, фирмач какой-то приехал из столицы. Я так поняла. Говорила, будто обедать сюда привезет. Где-то к полудню.

Никита поглядел на часы — было уже двадцать минут двенадцатого.

— Да, — заметил он. — Пожалуй, завтракать уже не стоит.

— А ты спрашиваешь, балбес, отчего я злая… — пробормотала Люська. — Булка в девять упилила, а ты после одиннадцати проснуться соизволил… Зла не хватает! Что, раньше не мог заглянуть?! Или, думаешь, я сама должна была прибежать?!

— Не сообразил… — вздохнул Никита. — А потом, знаешь ли, я не хочу со Светкой ссориться. Вчера она сама тебя позвала, а сегодня — фиг его знает, как посмотрит. Мне она насчет тебя никаких инструкций не давала.

— Ну, конечно, блин! — саркастически произнесла экс-секретарша. — Она должна была тебе письменный приказ отдать: мол, не забудь, сукин сын, утром Люську трахнуть!

— А тебе это очень надо? — спросил Ветров, мягко притянув ворчливое создание и осторожно поглаживая под халатом ее округлый живот.

— Надо, представь себе… — прошептала Люська. — Обе, между прочим, взялись твоих детей носить, а ты на меня — ноль внимания. Обидно все-таки. Я понимаю, если б она была тебе жена. А она тебе — то же, что и я… Неужели ты только по Светкиному повелению, а? Чем я ее хуже-то?

Возможно, еще чуть-чуть — и Никита постарался бы доказать Люське, что она ничем не хуже Булки и он, Ветров, может и без Светкиного распоряжения «оказать гуманитарную помощь». Потому что Никите вдруг стало очень жалко Люську, которой хоть и не фатально, но очень здорово по жизни не везло. Моталась-болталась, ни образования, ни профессии. Балясина любила, а Ежик его грохнул. Юрик, хоть и не очень нежно, но тоже любовь предлагал, а Никита его, хоть и нечаянно, но ухлопал. С Серым жила, а Светка его застрелила. А теперь — живот к носу и никаких особо приятных перспектив. Попробуй, вякни слово против Булочки или хотя бы откажись делать то, что она требует! Мигом вылетишь с этой Балясинской дачи и останешься без средств к существованию. И никакие бумажки, никакие суды и прокуратуры не защитят. Страшнее Булки — зверя нет.

Но по закону подлости Никите свою жалость проявить не пришлось. Потому что во дворе послышался шум от вкатившей в ворота машины. Потом еще не то двух, не то трех. И похоже, машины не собирались заезжать в гараж, а разместились во дворе. Собаки залаяли, но их быстро уняли.

— Прикатила… — с явной досадой произнесла Люська. — Иди встречай госпожу! А то, и верно, еще разозлится…

Никита не любил латиноамериканские сериалы, а потому не имел особого желания стать одним из «мыльнооперных» героев, попадающих в центр разборки между двумя бабами. Соответственно он заторопился вниз, к парадному входу.

Бабка-уборщица уже навела там революционный порядок, а сама испарилась. Но зато появились два бойца-молодца из числа «старой гвардии», созданной Петровичем. Один из них строго глянул на Никиту, собравшегося было спуститься на первый этаж, и сказал корректно, но сурово:

— Светлана Алексеевна просила вас пока побыть наверху. И на площадку не выходить. Понадобитесь — позовем.

Никита спорить не стал и убрался с площадки в холл второго этажа. Судя по всему, Булочка действительно привезла с собой какого-то гостя и достаточно важного. Во всяком случае, Никита еще ни разу не слышал в ее голосе таких заискивающих ноток.

— Прошу, проходите, будьте как дома… Извините за наш провинциализм… — донеслось до его ушей.

— Не прибедняйтесь, Светлана Алексеевна, для России это вполне на уровне… — басовито отозвался невидимый Никите приезжий. Потом протопало немалое число ног.

Ветрову, конечно, было глубоко до фени, кого там привезла на обед Булочка. Бизнес у нее был весьма темный, и ясно, что господин приехал не по хлебопекарной части. Вникать в подробности Никита не собирался. Он прекрасно соображал, что для поддержания хороших отношений с такой непредсказуемой дамой, как Светуля, надо знать ровно столько, сколько она позволяет, а еще лучше даже меньше того. Потому что Никита, при всем своем «рыльце в пуху», вовсе не бандит. И наверняка то, что Светуля держит его при себе, многим профессионалам, находящимся у нее в подчинении, очень не нравится. Это против правил игры. Впрочем, главное и вопиющее нарушение обычаев — бабское руководство конторой. Причем не какой-нибудь крутой Маней с тридцатью двумя золотыми зубами и пятью ходками за татуированной кормой, а элегантной дамочкой с высшим образованием. Тем не менее это самое «неправильное руководство» в здешней области терпят. Это Никита понял четко еще с осени. И логика подсказывала, что наверняка неспроста. Должно быть, за гибкой спинкой Булочки стояла какая-то могучая сила, которая, не вылезая наружу, растолковывала почтеннейшей публике, что времена меняются, нравы тоже, а потому все, кто надеются дожить до спокойной старости, должны признавать Светулю за главную и быть готовыми выполнить все, что она предпишет.

Короче, Никита сделал для себя весьма важный вывод, что сюда прибыл представитель, а может и руководитель, некой столичной организации, которая патронирует «Свету и К°». А потому Булочка, все личное будущее которой зависит от этого московского покровительства, так усердно проявляет гостеприимство. Хотя, наверно, обаять этого гражданина при наличии заметного живота ей будет сложнее.

Можно было, конечно, воспользоваться своей ненадобностью и пересидеть это время у Люськи. Речь, разумеется, уже не шла об оказании «гуманитарной помощи», а просто о возможности поболтать за жизнь с не самой неприятной дамой. В конце концов, у Никиты их было только две. В Москве он по-прежнему ни с кем не общался и особой страсти побегать за прекрасным полом не испытывал. Тем более что вот уже два месяца все выходные проводил на Светкиной подмосковной даче. В пятницу вечером уезжал на хлебовозке с «Каширской», а в понедельник утром приезжал туда же на том же транспорте. Две ночи подряд с Булочкой — это неплохая зарядка на всю неделю.

Нынешний вызов сюда Светка объясняла тем, что ей тяжело стало ездить на машине за 400 верст и иными медицинскими причинами. Никита в это поверил безоговорочно. Но сейчас, после того, как тут неожиданно для Ветрова появился некий важный гость, создавалось впечатление, что Булка покривила душой. Просто хотела и птичку съесть, и все остальное, согласно данной нецензурной поговорке, заполучить. Переносить важный визит она, должно быть, не имела права, но и от Никиты отказываться не собиралась.

От скуки и безделья Ветров, вопреки собственным установкам, стал помаленьку анализировать ситуацию. Конечно, могло быть и так, что высокий гость из столицы нагрянул внезапно, как снег на голову. То есть прикатил часов в девять утра на завод, и Светуля, поднявшись по тревоге, помчалась туда, благо ехать недалеко. Однако, если подразумевалось, что данный «инспектор» или «ревизор» пожалует на обед, а его персона должна оставаться тайной для Никиты (или, допустим, если наличие Никиты для этой персоны должно оставаться тайной!), то надо было для страховки вывезти Ветрова с Люськиной дачи, посадить в поезд и отправить до дому. На это было вполне достаточно времени. И, само собой, не следовало, с этой точки зрения, позволять Никите дрыхнуть до десяти или одиннадцати. Однако Светка отдала распоряжения, которые не только не содержали приказа как можно быстрее выставить Ветрова с дачи, а наоборот, как бы подразумевали, что он будет торчать тут до приезда Светки и ее гостя.

Отсюда наклевывался некий неожиданный вывод, что Никитино присутствие на даче к моменту прибытия «фирмача» планировалось загодя. То есть создавалось нехорошее впечатление, что вызов Ветрова сюда на «уик-энд», возможно, был как-то скоординирован с приездом этого самого господина. То, что охранник попросил Никиту убраться с глаз в момент прибытия высокого гостя, еще не означало, что Ветров тут «персона нон грата». Тем более что тот же охранник произнес в завершение: «Понадобитесь — вызовем». Конечно, это можно было понять и так, что Никита может понадобиться Булочке уже после того, как высокий гость откланяется. Однако вполне могло быть и так, что Светкины переговоры с этим самым «фирмачом», начавшись с беседы тет-а-тет, в ходе которой будет обсуждаться нечто, не касающееся Никиты, или то, о чем ему знать не следует, продолжатся уже с его участием.

За каким лешим Никита мог понадобиться? Ответа на этот вопрос Ветров даже придумать не мог. До сих пор его полезность для «Светы и К°», если не считать нескольких случаев, когда он выручал добрую хозяйку из экстремальных ситуаций, сводилась исключительно к работе с писаниной, типа дневника капитана Евстратова и повести генерал-майора Белкина. Польза от этих исследований была, по совести сказать, почти эфемерной. В принципе, тех же результатов могли бы и без Никиты добиться. Просто обстоятельства так сложились. А какой еще от него толк? Да никакого. Образование у Ветрова даже «незаконченным высшим» назвать трудно — второй курс еще не закончил. Как «специалиста-историка» его может рассматривать только человек совсем малограмотный. Архивист-документовед из него тоже никакой. Грузчик гораздо лучше, во всяком случае, ибо в архиве Никита намного больше физическим трудом занимался, чем интеллектуальным. В плане стрельбы и мордобития он выдающимися талантами не блещет. Наверняка большая часть Светкиной охраны в этом плане куда способнее. Машину Никита водит как любитель, а в потрохах ее, ежели что серьезное, ему вовек не разобраться. Связей в науке, бизнесе, политике и прочих элитных делах Ветров за собой не замечал. Он даже плохо представлял себе, с кем на одном курсе учится. У родителей его тоже никаких особо полезных знакомств не просматривалось.

В общем, перебирая все возможные причины, по которым им могла заинтересоваться Светкина «патронирующая организация», Никита ничего путевого не нашел. Кроме одного, самого малоприятного: Булке приказали отчитаться за свою личную жизнь и объяснить вышестоящим товарищам, по какой причине она в декретный отпуск собирается. Ну и соответственно представить Никиту на рассмотрение этому самому «уполномоченному». Который должен провести небольшой допрос и разобраться, что делать с этим юным дарованием, внесшим осложнения в трудовые будни Светулечки. То ли, учитывая его заслуги, оставить при Булочке в качестве штатного трахальщика вплоть до особого распоряжения, то ли ликвидировать сразу по окончании беседы.

Конечно, Никита постарался себя убедить, что все эти умозрительные прикидки имеют мало общего с действительностью и до отъезда «фирмача» он никому не потребуется. Но это самоубеждение особого успеха не имело. Успокоения не наступало, наоборот, все больше охватывало волнение. Поэтому, когда через полчаса после прибытия Булочки и московского гостя в холле второго этажа появился тот самый охранник, который потребовал, чтоб Никита убрался с лестницы, Ветров испытал даже небольшое облегчение: по крайней мере, сейчас все станет ясно.

— Вас приглашают в кабинет, — сообщил охранник, и Никита покорно двинулся навстречу судьбе.

ДЕЛОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Охранник проводил Никиту до двери бывшего кабинета уже полгода как покойного Валентина Балясина, хотя Ветров вполне сам бы нашел дорогу. Как-никак он на здешней даче не раз бывал, и в кабинете тоже. Именно здесь, между прочим, Света ему сообщила о своем интересном положении. А на письменном столе они с Булочкой пару месяцев назад очень приятно потрахались.

Дверь в кабинет охранник открыл сам и пропустил Ветрова вперед. Никите даже показалось, будто этот детина опасается, что подопечный, едва войдя в кабинет, начнет палить с двух стволов по-македонски. Конечно, это было вовсе не так, поскольку если б охранник это подозревал, то наверняка обыскал бы Ветрова, да еще и не один, а вместе с товарищами. Но все-таки какая-то настороженность в поведении Светкиного бодигарда была.

Булочка, подштукатуренная и подмазанная, дабы негативные изменения ее рожицы не бросались в глаза, сидела в кресле у журнального столика, одетая в темно-зеленое широкое платье, скрывавшее известный изъян фигуры. А напротив нее восседал очень габаритный, прямо-таки огромный по размерам гражданин атлетического сложения. Вместе с тем он вовсе не походил на боксера или борца-супертяжа. Ветрову его внешность напомнила экс-штангиста Юрия Власова, которого он несколько раз видел по телевизору, когда показывали заседания разогнанного Верховного Совета. Интеллигентное лицо, профессорские очки, борода с благородной проседью. Да и по возрасту, пожалуй, Булочкин гость был сверстником героя Римской олимпиады. Смотрелся он моложаво, но в том, что ему далеко за 50, можно было не сомневаться. А могло быть, в принципе, и 60, и даже 65, вообще-то.

Если честно, то Никита такого гражданина увидеть не ожидал. Нет, ни рост под два метра, ни вес этого дяденьки, который был далеко за сто кило, его особо не удивили. Большого человека должно быть много. Тем более если это какой-то криминальный пахан. Ветров готовился увидеть какого-нибудь быкоподобного амбала, со шрамоватыми и татуированными ручищами, с опухлой от многолетних возлияний багровой рожей, на которой чьи-то финки или бритвы отметины оставили. Глаза, по идее, должны были быть узкие, глубоко посаженные, лоб низкий, скошенный. Ну и взгляд, конечно, соответственный: презрительный, подозрительный, заранее ненавидящий. Ни фига подобного! Конечно, гигант был одет очень неплохо, скорее всего не в готовый, а в шитый на заказ серый костюм. Светло-зеленая рубашка была наисвежайшая, галстук в чёрно-бело-голубую косую полоску тоже не заставлял думать, будто его хозяин бедствует. Но никаких шейных цепей в палец толщиной и перстней-печаток в полкило весом на каждом пальце у Булочкиного визитера не просматривалось.

Конечно, Хрестный, он же господин Корнеев, легально числившийся директором 127-й средней школы, а на деле бывший тут полгода назад главным бандитским воротилой, тоже выглядел интеллигентно. Но все же там Никите сразу почуялась какая-то подспудная двойственность натуры. Сейчас — ни в коем случае.

Если б Люська не сообщила, что к Светке приехал некий «фирмач», и если б Никита был убежден, что Булочка занимается исключительно честным бизнесом, то никакой настороженности этот огромный господин у него бы не вызвал. Глаза глядели по-доброму, легкий загар на улыбчивом лице создавал впечатление жизнерадостности, высокий лоб смотрелся интеллектуально. Никита даже подумал: а не предстоит ли ему участвовать в охмурении вполне этого вполне приличного человека ради каких-либо амбиций госпожи Булочки?

— Познакомьтесь, Сергей Сергеевич, — улыбнулась Света, — это Никита Ветров, самый близкий для меня человек.

Великан встал и посмотрел на Никиту с высоты, но не свысока.

— Очень приятно, — произнес он густым басом, но с дружелюбной улыбкой. — Баринов.

Никитину ручонку лапа Сергея Сергеевича пожала аккуратно и без претензий на расплющивание. Никаких татуировок и шрамов на ней, конечно, не было, но это была вовсе не мягкая интеллигентская ладошка, привыкшая держаться лишь за авторучку.

— Присаживайтесь, — сказала Светка мужчинам и указала Никите на третье кресло. Ветров уселся.

— Никита, — очень серьезным и официальным тоном объявила Булочка. — Сергей Сергеевич Баринов — крупный ученый, доктор биологических наук, профессор, директор Центра трансцендентных методов обучения, сокращенно — ЦТМО. Я правильно назвала?

— Совершенно точно! — улыбнулся профессор.

— Так вот, если помнишь, Никита, зимой мы с тобой обнаружили тайник с немецкими документами. Такие красные папки, которые лежали в стальном ящике. Не забыл?

— Ну, я вообще-то видел только ящик… — замялся Никита. — Про эти папки было написано в повести генерала Белкина. А они что, сохранились?

— Да. Сохранились, и, можно сказать, в первозданном виде, — ответила Светка. — А потому вызвали большой интерес у профессора Баринова.

— Но ведь насколько я помню, — заметил Никита, — они были зашифрованы каким-то специальным шифром, который знала только эта самая эсэсовка. По крайней мере, так было написано у Белкина. Их кто-то смог расшифровать? Там ведь говорилось, что, кроме этой гауптштурмфюрерши, никто не сумел бы этого сделать.

— В то время — безусловно! — подтвердил Баринов. — Но сейчас, в век компьютеров, нам понадобилось совсем немного времени для того, чтобы разобраться в их содержании. И после того, как мы расшифровали папки, оказалось, что они содержат весьма интересные сведения.

— Полувековой давности? — удивился Никита.

— Представьте себе! — улыбнулся профессор. — Оказывается, 55 лет назад были сделаны очень важные открытия в той области, куда мы вторгаемся только сейчас…

— Этой самой Ханнелорой, что ли? Фон… — Ветров уже запамятовал сложную фамилию немки.

— Фон Гуммельсбах, — подсказал Баринов. — По досье РСХА она числится как Штейнгель, по мужу. А задание на объекте «Лора», точнее «Lore», названном так в ее честь, она выполняла под девичьей фамилией.

— Извините, — осторожно спросил Никита, — вы что, имели возможность ее досье поглядеть? Насколько я знаю, их не так-то просто получить для просмотра…

— Тем не менее я их получил, — улыбнулся профессор. — Наверно, у вас уже сформировался главный вопрос: чем студент второго курса Никита Ветров мог заинтересовать ЦТМО?

— Вы не ошиблись, — кивнул Никита. — Тем более что ко всему, что именуется «трансцендентным», я отношусь скептически.

— Скептицизм — очень похвальное свойство, — одобрил профессор. — Позвольте, однако, заметить, что наименование учреждения может в некоторых случаях не совсем соответствовать содержанию его деятельности. Если б мы, допустим, работали в системе РАН, то Президиум наверняка не утвердил бы подобное название. Ибо строго терминологически под «трансцендентным», по философии нашего земляка Иммануила Канта из города Калининграда, понимается нечто лежащее за пределами человеческого познания. Непостижимое и непознаваемое, то, что в принципе нельзя изучить, понять и объяснить. То есть наименование нашего Центра с этой точки зрения — ахинея в квадрате. Но мы — частное научное учреждение, а потому вольны назваться как угодно. Я лично придумал это дурацкое название в пику сайентологам. Наверно, вы, Никита, слышали об этой церкви? Так вот, в буквальном переводе с английского, «Scientology» означает «науковедение». «Церковь науковедения» — бессмыслица еще большая, чем «трансцендентные методы обучения», потому что все, что относится к церкви, не относится ни к какой науке…

Никита эту мини-лекцию выслушал с удовольствием, оценив юмор насчет «земляка Канта из города Калининграда». Однако пока еще не уловил ответа на главный вопрос, который Сергей Сергеевич сам за него сформулировал. Никита уже собрался напомнить об этом увлекшемуся профессору, но тот, как видно, спохватился и сказал:

— Вернемся к тому, чем вы нас заинтересовали. Прежде всего, должен сказать, что мы действительно занимаемся разработкой принципиально новых методик обучения, которые с некоторой иронией называем «трансцендентными». На самом деле ничего сверхъестественного в них нет — все построено на строго научных данных, на новейших исследованиях в области биофизики, биохимии, нейрофизиологии и нейролингвистики. У нас имеется наилучшее оборудование, отличные условия труда и быта. Период лабораторных исследований мы практически завершили. Сейчас нам нужно продвинуться дальше, проверить свои разработки, условно говоря, в «полупромышленных масштабах». Мы подбираем группу студентов, которые смогут пройти по нашим методикам сверхускоренный курс обучения по целому ряду дисциплин. Вы учитесь на втором курсе исторического факультета, а вам двадцать три года. То есть, вы, по обстоятельствам своей биографии, отстали в образовании от тех ровесников, которые поступили сразу по окончании школы, будучи еще семнадцатилетними. Они уже в прошлом году получили дипломы, а вам еще три с лишним года учиться надо. Хотите их побыстрее догнать?

— Хм… — произнес Никита. — Вообще-то был бы не против.

— Могу вам это устроить. Как насчет того, чтобы закончить университет через восемь месяцев?

— Соблазнительно, конечно… И это бесплатно?

— Больше того — я вам буду платить, как младшему научному сотруднику. Кстати, вы уже прикидывали, где будете работать после универа? Сейчас, по-моему, не так-то легко устроиться на хорошее место. А мы своим выпускникам непременно находим хорошую и высокооплачиваемую работу. От тысячи баксов в месяц и выше.

— Вы знаете, Сергей Сергеевич, — сказал Никита, — конечно, я еще при социализме родился, но меня за эти семь лет уже приучили, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке… То есть к тому, что когда где-то сулят златые горы, то жди подвоха.

— Справедливо, — согласился Баринов, — но у нас все по-честному.

— Готов поверить. Хотя мне почему-то кажется странным, что вы именно мне это предложение делаете. Так сказать, персонально. Наверно, вы могли бы дать объявление в газете или, если деньги есть, то и по телевидению, что, мол, ЦТМО набирает студентов на ускоренное обучение. Да еще бесплатно. К вам бы тыщи набежали — отбирайте на здоровье.

— Ха-ха-ха! — громогласно захохотал великан. — Остроумно! Но, к сожалению, уважаемый Никита, это вы уже коммерческий этап нашей деятельности предвосхищаете. Но мы-то пока еще из стадии эксперимента не вышли. На платное обучение надо получать лицензию, утверждать методики в министерстве, согласовывать с медиками, проходить всяческие комиссии и апробации — доказывать и передоказывать. И все это, между прочим, на стыке нескольких наук, где специалист в одной области знания может быть полным профаном в остальных, но тем не менее авторитетно заявлять, что все мы, сотрудники ЦТМО, — шарлатаны и авантюристы, а того, что делаем мы, не может быть, потому что не может, быть никогда. Поэтому афишировать и рекламировать свою деятельность нам не с руки. А ажиотаж поднимать — тем более. Больше того, если вы согласитесь, то мы от вас, как и от других отобранных ребят, потребуем определенной конфиденциальности. Возьмем, с вас, так сказать, «подписку о неразглашении». Но «подписке» этой, в общем, грош цена. Поэтому мы вынуждены подбирать на этот экспериментальный цикл обучения молодых людей с темными пятнами в жизни. То, что у вас они есть, мне известно. Используем мы эти знания только тогда, когда вы нарушите наше джентльменское соглашение.

— Теперь ясно… — произнес Никита. — Ну а если я ваше предложение вовсе не приму?

— Это ваше право. Насильно в рай не тянут. Учитесь, как учились, а потом самостоятельно ищите работу. То, что мы о вас знаем, в данном случае применено не будет, но ведь милиция и сама может многое раскопать…

— Соглашайся, Никита! — строго произнесла Булочка, до этого скромно помалкивавшая. — Второго такого случая не будет.

— Ничего, — добродушно произнес профессор Баринов. — Пока это не к спеху. Вот вам моя визитная карточка, Никита. В понедельник позвоните по этому телефону, который начинается на семерку. Это сотовый, я отвечу откуда угодно. Если звонка не будет — значит, вы от моего предложения отказались. Если будет — значит, вы согласны, и я вам рассказываю о порядке дальнейших действий. Вас это устраивает?

— Вполне… — ответил Никита, вовсе ничего для себя не решив.

— Прекрасно, — приветливо улыбнулся Сергей Сергеевич. — Времени на размышления вполне достаточно — двое суток.

— Никита, — сказала Светуля. — У меня есть еще кое-какие дела к Сергею Сергеевичу, о которых тебе, наверно, будет скучно слушать. К тому же ты еще не завтракал, наверно?

— Точно, — припомнил Никита.

— Тогда спустись, пожалуйста, в столовую и скажи, что кушать хочешь.

Ветров был юноша понятливый и покинул помещение.

МЕХАНИК В ДЕЛЕ

Замызганный «пазик» из села Самсоново подкатил к городскому автовокзалу. Сельские жители, радостно охая, выползли из него на свет Божий, промучившись полтора часа в дороге. Вместе со всеми вылез и Механик со своим тощим рюкзачком. Одет он был совсем не так, как в «Кахетии». Пожалуй, если б Конь или Шкворень встретились с ним нос к носу, то вряд ли бы узнали своего собеседника. Механик оделся прилично ровно настолько, чтоб его можно было принять за мирного пролетария, находящегося на грани бомжевания. Засаленная и мятая курточка, не то синего, не то зеленого цвета, потертые джинсы, заправленные в резиновые сапоги, черная вязаная шапка, на которой дыры просматривались. Ну и рюкзачок замасленный и зачуханный до неприличия.

В рюкзачке этом у Механика лежало 800 граммов смерти, приготовленной для владельца «Мерседеса» — как зовут обреченного, Механику, конечно, не сообщили. Ему было в принципе на это наплевать, лишь бы Конь и Шкворень рассчитались как положено, а не динамили. Механик отнюдь не блефовал, утверждая, что если господа попытаются его кинуть, то сеть ресторанов, принадлежащая Шкворню, может сильно пострадать. На старом месте, в Бузиновском лесу, в одном из ржавеющих на болоте немецких танков, у него было спрятано штук двадцать самодельных шашек, примерно по полкило весом. Все это было выплавлено из снарядов и мин, найденных на местах боев 1942–1943 годов. Кроме того, несколько ящиков фирменного немецкого тола Механик нашел на объекте «Лора» и оставил там, на острове, в дренажном колодце под дотом № 2, куда в феврале, когда крутые ребята грызли друг другу глотки из-за золотишка, так никто и не добрался. Всего этого хватило бы не только на то, чтоб взорвать «Кахетию» или «Имеретию», но и превратить весь центр города в подобие Грозного.

Тем не менее Механик предпочел свои ресурсы не задействовать, а получить взрывчатку от заказчиков. Сделал он это по двум причинам. Во-первых, это было все-таки проще, чем сейчас, когда снег еще не сошел, но уже начал таять, лазить на болота и озера. А во-вторых, Механик слыхивал, что хорошие спецы могут по всяким ошметкам от взрыва, чуть ли не по копоти, определить, какая взрывчатка применялась и когда была изготовлена. Возможно, даже разобраться, на каком заводе ее выпускали, куда поставляли и где ее, в принципе, могли свистнуть. Поэтому Механику не хотелось, чтоб эфэсбэшники, которые будут расследовать взрыв «мерса», сразу докопались до того, что был употреблен старый перетопленный тол. Это потянуло бы их в Бузиновский лес, а там могли и на след Механика выйти. По снегу это просто.

Так или иначе, но мина-самоделка была готова. Механик особо не мудрил, соорудил электрозапалы из гильз от «ТТ», охотничьего пороха и нихромовой проволоки. Запалы были вставлены в гнезда на торцах шашек, проводки, подводящие к нихрому, выведены наружу, шашки сложены боками и связаны веревкой. Тока, пришедшего на звонок по радиотелефону, вполне хватало, чтобы раскалить тонкие нихромовые проволочки докрасна и воспламенить черный порох. После этого шансов уцелеть у кого-либо из пассажиров «Мерседеса-600» оставалось маловато.

Впрочем, самая сложная работа предстояла на месте.

Механик дождался автобуса, на котором можно было доехать до улицы Щорса. Какое отношение «украинский Чапаев» имел к данному российскому городу — неясно, но в досоветские времена такой улицы не имелось физически, поэтому вернуть ей историческое название было невозможно. Переименовать же ее в улицу Мазепы, Петлюры или Бандеры власти пока не решались.

Автосервис нашелся очень быстро — он занимал достаточно большую площадь и сразу бросался в глаза. Вокруг кипела жизнь — то и дело через ворота в обе стороны, со двора и во двор вкатывали иномарки. Сервис был дорогой. Сюда привозили ремонтировать, регулировать и наворачивать очень приличные тачки. В основном, немецкие: «Мерседесы», «БМВ», «Ауди», «Фольксвагены». Эмблемы этих прославленных фирм украшали забор и светились над крышей здания.

Однако Механик непосредственно к автосервису не пошел. Он неторопливо направился во двор одного из домов на противоположной стороне улицы. Двор представлял собой промежуток между двумя пятиэтажками, стоящими параллельно улице. В середине его стояла кирпичная трансформаторная будка, измалеванная пацанами. Справа от будки было что-то вроде недоломанной детской площадки, с деревянной горкой для катания на попках, качелями, сваренными из стальных труб и раскуроченной дощатой песочницы. По другую сторону источали ароматы мусорные баки, переполненные всякой пакостью, а рядом с ними — огромная куча мусора, которую навалили жильцы, не дождавшись, пока здешние коммунальщики опорожнят емкости и вывезут мусор на свалку, примыкавшую к улице Молодогвардейцев. Левее баков и мусорной кучи находилось два десятка разномастных самодельных гаражей, в основном сооруженных из досок и ржавой жести. Тут же стоял облупленный и проржавевший кузов от автобуса «Кубань». Вот к этому кузову и направил свои стопы Механик.

В кузове, заделав выбитые окна полиэтиленом, фанерой, жестью и тряпками, мирно жили бомжи. Их даже менты особо не беспокоили. Тем более что при необходимости запросто можно было спрятаться. Кузов-то стоял над люком канализационного коллектора, а бомжи, в отличие от милиции, были ребята не брезгливые. Чуть что — слезали вниз и убегали подальше от люка. Естественно, они не боялись, что менты рискнут тронуть их вшиво-блошиные тюфяки или разломать нары из досок и картонных ящиков. Конечно, зимой тут можно было дуба врезать, но бывалые бродяги соорудили из стальной бочки некое подобие печки и кое-как согревались. Впрочем, в особо сильные холода это не помогало, и тогда бомжи сами шли сдаваться в милицию, которая определяла их в спецприемник, где можно было пережить холодрыгу.

Когда-то, года два назад, Механику довелось прожить здесь целый месяц. Правда, летом, когда тут было совсем сносно. Тогда они жили вчетвером, по утрам бутылки собирали, днем побирались или тырили всякую дребедень со строек, потом пытались продавать на барахолке. Ели мало, пили каждый день, и иной раз такую отраву, от которой любой нормальный в два счета загнулся бы. Но выживали как-то, хотя без последствий для организма эти пьянки наверняка не обошлись. Крыша начинала ехать. Это была, наверно, самая низшая точка по жизни, до которой докатился Механик. Если б ему не повезло встретиться с одним мужиком, который сосватал его под осень на работу в Бузиновский лес, — наверно, совсем пропал бы.

Но именно в этот самый фиговый период жизни Механик узнал, что через канализационный коллектор можно пролезть на территорию автосервиса. Причем даже не просто во двор, а в ангар. Поэтому ему вовсе не требовалось проводить предварительную разведку на этом объекте. Как-никак в те времена Механик раза четыре залезал в ангар и воровал оттуда инструменты, материалы и запчасти в том объеме, в каком мог унести. И ни разу не попался. Правда, тогда внутри ангара не было никаких охранников, о которых Механику рассказал Шкворень на встрече в «Кахетии». Впрочем, наличие их Механика не пугало. К этому он тоже подготовился настоящим образом…

Механик огляделся, убедился, что его никто не видит, и тихо юркнул внутрь темного кузова, отодвинув дощатый щит, закрывавший дверь. По опыту он знал, что сейчас тут скорее всего никого еще нет. Световой день прибавился, на улице потеплело, и здешние обитатели должны были приползти в свое логово не раньше, чем стемнеет.

Так оно и оказалось. Внешне тут ничего не изменилось, и Механик легко добрался до люка. Конечно, открывать его было не больно приятно — бомжам этот люк служил заодно и парашей, а Механик уже поотвык от тех времен, когда источал вонищу похлеще, чем канализационная. Пока они с Есаулом в Москве жили, приучились в ванне мыться, а за время жизни с Юлькой Механик к бане привык. Но работа есть работа. Взялся за гуж — не говори, что не дюж.

Открыв люк, Механик посветил внутрь фонариком. Да, водички прибыло капитально. По самой оптимистичной прикидке воды в коллекторе было примерно по пояс. Другим, может, и поменьше, а малорослому Механику — точно. Но на этот счет у него в рюкзачке имелась домашняя заготовка — нечто вроде колготок, выкроенных из прочной полиэтиленовой пленки, которой в деревне обтягивают теплицы, и запаянных с помощью свечки. Надевать это можно было прямо поверх резиновых сапог и одежды, а удерживать на себе — при помощи подтяжек с зажимами. В общем, Механик влез в эти самые «колготы» и, благополучно спустившись вниз, еще раз убедился, что они не промокают. Затем с рюкзачком за плечами он пустился в путь, то есть почти не сгибаясь пошел по осклизлой трубе против течения мутного и сверхвонючего потока.

Механик знал, что труба приведет его к колодцу, расположенному на так называемой «теплой мойке» автосервиса. Там в зимнее время мыли автомобили, выходящие из ремонта. Капитально мыли, со всякими там фирменными автошампунями и прочими чистящими средствами, чтоб все стекла были прозрачны как слеза, а хромированные или никелированные детали сверкали, как зеркальца. Конечно, через пять минут поездки по слякотным улицам областного центра вся эта красота пропадала, но непосредственно в момент возвращения автомобиля хозяину машина выглядела как конфетка. Оттуда было всего ничего до цеха спецоборудования, где любителям личной безопасности за солидную плату бронировали кузова и стекла. Конечно, от противотанковых гранатометов это не спасало, но от обстрела из автоматов и пулеметов калибра 7,62 защищало надежно.

Пройдя примерно 70 метров, Механик добрался до искомого колодца. Теперь надо было дожидаться окончания рабочего дня. В субботу и воскресенье он был покороче обычного. После семи часов в цехах никого уже не должно было быть. Механик прибыл, однако, с некоторым запасом по времени — времени было 18.40.

Похрустывая своей полиэтиленовой упаковкой — она оказалась, как и все, что он сооружал, очень надежной и не пропустила ни капли воды, — Механик взобрался по скобам почти до самого люка, закрытого чугунной крышкой. В этой крышке, однако, имелись два маленьких круглых отверстия, предназначенные для того, чтоб рабочие, которым зачем-то придется спускаться в колодец, могли просунуть в них специальную кочережку из толстой арматурной проволоки и снять крышку с люка.

Внизу солидно журчала вода, и Механик не очень беспокоился за то, что его шевеления в колодце будут кем-то расслышаны. А вот он неплохо слышал долетавшие в колодец звуки. При этом Механик, пользуясь своей малогабаритностью, сумел устроиться с определенным минимумом комфорта: уселся на одну скобу, боком к стенке колодца, пристроив ноги на более низкую, а руками удерживаясь за вышерасположенную.

Поначалу сверху долетал обычный для автомастерских набор звуков. Урчали станки, шипели краскопульты, грохали киянки, выправлявшие вмятины на железе, потрескивала сварка, позвякивали ключи и отвертки, шурша, с легким резиновым пришлепом, перекатывались колеса в шиномонтажке. Но ближе всего к люку слышались журчание и плеск воды, а также легкие скрипы тряпок, которыми промывали стекла автомобиля. Два молодых женских голоса довольно стройно исполняли при этом старинную песню «Вот кто-то с горочки спустился…»

Некоторое время эта песня была единственным звуком, позволявшим Механику судить о том, кто находится в данном помещении. Однако у Механика имелся при себе весьма занятный прибор, с помощью которого можно было оценить окружающую обстановку, не вылезая на поверхность и даже не приподнимая крышку люка. Прибор этот какое-то время не имел названия, но потом Механик стал его, не мудрствуя лукаво, именовать «подглядывателем». Основная часть подглядывателя состояла из металлического гибкого гофрированного шланга, типа того, что бывает в душе, только намного тоньше. Внутри шланга располагалась хитрая система линз и призм, самолично отшлифованных Механиком. На одном конце шланга находился окуляр с резиновым наглазником, похожий на лупу, которой пользуются часовщики, с эластичным ремешком, надевавшимся на голову наискось, как повязка у одноглазого пирата. Этот ремешок удерживал окуляр на глазу, если у Механика, допустим, были руки заняты. На другом конце шланга имелась стальная насадка с резьбой, на которую навинчивались самые разные объективы, которых у Механика было штук пять на всякие случаи жизни. Для здешних условий ему потребовался сверхмалый объективчик, который можно было пропихнуть под дверь или даже через замочную скважину.

Механик вынул подглядыватель из рюкзачка, пристроил окуляр с наглазником на лоб и навинтил на резьбу свой микрообъектив. Потом он осторожно выставил его наружу через отверстие в крышке люка. А затем стал медленно поворачивать объектив по кругу, обозревая интерьер.

Действительно, он находился на теплой мойке, где никаких особых изменений по сравнению с прошлыми временами не наблюдалось. Две девицы в синей униформе и бейсболках, надетых козырьком назад, отмывали с применением автошампуня серо-голубой «Ауди». Других машин тут не было, должно быть, девушки домывали на сегодня последнюю.

Как раз в то время, когда Механик повернул объектив на ворота, через которые машины выезжали с мойки, около них появились три мужика: один одетый так же, как мойщицы (только бейсболка на нем была одета козырьком вперед), а двое — в камуфляжном обмундировании, с рациями, дубинками, наручниками и пистолетами на поясе.

— Давайте побыстрее, девчата! — сказал один из охранников. — Закрываем!

— Сейчас, совсем немного осталось…

Для страховки, поскольку охранники принялись осматривать помещение, Механик убрал объектив подглядывателя и постарался поменьше дышать и побольше слушать.

Судя по долетавшим сверху звукам, девицы наскоро закончили помывку иномарки, а мужик в бейсболке уселся за руль и перегнал «Ауди» туда, где полагалось стоять машинам, вышедшим из ремонта. После этого мойщицы, обменявшись парой комплиментов с охранниками, хихикая, ушли переодеваться, а охранники отправились куда-то в дальний от Механика конец мойки, проверять, все ли в порядке.

Производственный шум в мастерских стал быстро стихать. Похоже, что тут никаких сверхурочных работ не любили, и работали, как немцы: к семи вечера все должно быть «abgemacht» — и точка.

Механик ждал, пока охранники закончат осмотр мойки и уйдут. Они вернулись к люку примерно через пять минут, и до ушей Механика донесся их негромкий разговор, в первых же словах которого содержалось немало интересного и озадачивающего.

— Слышь, Володь, а с чего такой шухер? — спросил один из них у напарника, который, должно быть, был старшим.

— В смысле? — отозвался тот.

— Ну, проверка такая? Ничего ж похожего раньше не было.

— Какая тебе разница? Спокойнее будет, если получше посмотрим…

— Нет, уж лучше бы четко сказали, чего ждать. Хозяин, что ли, с крутыми не договорился?

— Фиг его знает. — Володя и сам, похоже, терялся в догадках. — Да, похоже, ждут чего-то. Но не сегодня, а завтра.

— Почему завтра?

— Потому что на завтра усиленную смену запросили. А сегодня решили все прошмонать, чтоб кто-нибудь здесь, внутри, не спрятался.

Охранники прошли мимо люка, щелкнули рубильником, оставив только дежурное освещение, и вышли, заперев ворота на замок.

Механик получил за один присест столько информации, что требовалось крепко пошевелить мозгами, дабы ее переварить.

Поначалу ему захотелось сразу же слезть обратно в коллектор и возвратиться восвояси. То, что он услышал, фактически означало, что его миссия потерпела полный крах, едва начавшись.

Конечно, если б Механик имел задачу просто проникнуть на данный объект и взорвать известный ему «Мерседес», а затем скрытно отойти, все эти усиленные меры безопасности его не остановили бы. Его не остановили бы ни замки, ни охранники. Первые он, как правило, профессионально открывал, вторых не менее профессионально и бесшумно убивал.

Но у него была иная, намного более сложная задача. Проникнув сюда, в автосервис, он должен был не взорвать, а только заминировать «Мерседес», причем так, чтоб никто этого не заметил. Больше того — надо было не оставить никаких следов своего проникновения не только в цех спецоборудования, но и вообще не дать повода заподозрить, что на территорию автосервиса кто-то пробирался. И уж, конечно, нельзя было оставлять после себя трупы.

Насчет возможной нейтрализации охраны у Механика, как уже упоминалось, все было продумано. Но при этом он исходил из того, что о его визите никто не будет знать заранее. Теперь, согласно услышанному от охранников, стало ясно: знают и ждут. Больше того, ждут не сегодня, а завтра. Ведь Механик сказал Шкворню: «Буду устанавливать мину непосредственно перед сдачей машины заказчику». То есть в ночь с воскресенья на понедельник, потому что в понедельник хозяин должен забирать «Мерседес» из автосервиса.

Все это означало, что Механик, даже если ему благополучно удастся разминуться с охранниками, пробраться в цех спецоборудования и поставить мину так, как он намеревался это сделать, все равно проделает мартышкин труд. Потому что у клиента, которого собирался поднять на воздух Механик, похоже, имелась вся информация насчет разговора в «Кахетии». Как и почему она к нему попала, вопрос другой.

Именно размышление над этим, другим, вопросом, заставило Механика повременить с возвращением в коллектор.

Вариантов прикидывалось не так уж и много. Во-первых, могла быть самая прямая закладка. Если трое сидят в изолированном кабинете, к двери которого так просто не подойдешь, а то, о чем они беседуют, становится известно противнику, то очень велика вероятность, что кто-то из них доложил владельцу «мерса» о той пакости, которую против него готовят. За себя Механик не беспокоился. Шкворень тоже, поскольку вроде бы заказывал музыку, находился вне подозрений. А вот Конь, как посредник, вполне мог сыграть роль «засланного казачка».

Насчет того, что в кабинете стояла прослушка — Механик, конечно, не знал наверняка, что так оно и было, — у него промелькнули кое-какие мысли. Однако отчего-то Олег не стал их долго обсасывать. Ему это показалось маловероятным.

Третий вариант был сложнее. Вполне могло быть и так, что владельца «Мерседеса» убивать не собирались, а только решили напугать. Чтоб быстрее раскошелился, допустим. А он взял, да и напугался — притащил деньги. А поскольку останавливать Механика было экономически невыгодно — он ведь, при отмене операции, мог и неустойку потребовать, да еще и загодя припугнул возможными репрессиями — его решили просто отдать. Ясно, что если б Механик попался, то его вряд ли потащили бы в милицию или в ФСБ. Сплыл бы по тому же коллектору до очистных сооружений, если б раньше крысы не съели. Нет человека — нет проблемы.

Если б Механик не додумался до этого, третьего варианта, то скорее всего мирно покинул бы автосервис и вернулся к Юльке в заброшенную деревеньку, благо успевал на последний автобус, отходящий в 21.00.

Однако он не только додумался, но и сумел самого себя убедить в том, что все обстоит именно так, и никак иначе. Поверил всей душой в самим собой сочиненную версию. Опять-таки, если б Механик просто поверил в подставу, испугался и решил, что в такой ситуации лучше всего слинять отсюда поживее, то поторопился бы спуститься в коллектор.

Но его заело. Даже не то обидело Еремина, что его в очередной раз попытались надуть, обмануть, кинуть, подставить. И даже не то, что в этой операции участвовал Конь, который когда-то числился другом. Про то, что весь мир против него, Механик давно знал. Его много раз предавали друзья, обманывали женщины, кидали всякого рода люди с честными глазами и улыбкой, располагающей к доверию, что ничего нового в этой подставе для Механика не было. Во сто крат больше его обидело то, что его посчитали какой-то пешкой, козявкой, букашкой, которую можно походя придавить, раз какая-то большая игра больших людей сделана. И уж, конечно, можно наплевать на все мечты-надежды-чаяния этой самой «букашки». Потому что они совершенно ничтожны по сравнению с тем, чем заняты головы воротил крутого бизнеса.

Раззадорив себя яростью, Механик разом позабыл даже о том, что собирался заниматься загранпаспортом, выездом за рубеж, вывозом своей добычи… Нет, теперь все у него было подчинено одной идее — мести.

Пока Механик размышлял, в автосервисе стало совсем тихо. Охранники, похоже, удалились на приличное расстояние от мойки. Тем не менее Еремин еще раз обозрел полутемное помещение при помощи своего подглядывателя, прежде чем позволил себе осторожно сдвинуть крышку с люка и выбраться наверх.

Похрустывание полиэтиленовых «колгот» показалось Механику слишком громким. Да и вообще, сапоги, хоть и резиновые, при движении по цементному полу производили довольно громкие шаги. Поэтому Олег снял свое непромокаемое одеяние, а поверх сапог нацепил войлочные туфли из валенок с обрезанными голенищами, крепившиеся на подъеме эластичными ремешками. Шаги в них получались почти бесшумные.

Затем Механик неторопливо подошел к воротам, внимательно оглядел их. Нет, тут вроде все было по-прежнему. Никто не дотумкал, что зазор между створками и полом, составлявший сантиметров двадцать, — это вполне проходимо для такого человечка, как Механик. Еремин снял рюкзачок и куртку, положил их на пол вплотную к створкам, а сам улегся спиной, повернув голову набок. Чуть-чуть придавил ребра пальцами и проскользнул через зазор, произведя не больше шума, чем сухая тряпка, протащенная по цементной плите. Затем вытянул из-под ворот куртку и рюкзак, оделся и осторожно двинулся к воротам цеха спецоборудования.

Добравшись туда, Механик огляделся и прислушался — все было тихо, охранники, похоже, осмотрев помещение, удалились к въездным воротам. Снаружи, со двора, пару раз донесся собачий лай, должно быть, патрулирующие охранники уже вышли на обход территории.

Из недр рюкзачка Механик раздобыл масленочку с тонким носиком, капнул в замок на воротах несколько капель масла — не просто так, а именно туда, куда следовало, чтоб замок не слишком громко щелкнул, когда его начнут отпирать отмычкой.

Потом оглядел массивные петли, на которых висела правая от него створка ворот — накапал сперва в нижнюю, а затем, встав на пожарный ящик с песком, дотянулся до верхней, тоже налил туда десяток капель. Пока жидкое масло просачивалось в зазоры, Механик вынул из кармана свой набор отмычек и через минуту почти бесшумно открыл замок. Затем осторожно снял замок с ушек и, мягко приоткрыв ворота, чтоб не лязгнули и не скрипнули, прямо-таки просочился в цех. Все так же, с надлежащей осторожностью, бесшумно прикрыл за собой ворота.

Цех — это было, конечно, громко сказано. Просто между двумя боксами сломали перегородку, одни ворота заложили кирпичом и устроили небольшую мастерскую.

Искомый «Мерседес» стоял тут один. Проделать столь дорогостоящую операцию, как бронирование кузова и стекол, при всем желании мог позволить себе не каждый, поэтому работы у этого «цеха» было не так уж и много.

Профессиональным взглядом Механик оценил степень готовности машины. Судя по всему, спецоборудование «шестисотого» было уже почти завершено. Оставалось лишь навесить дверцы, которые уже оснастили броней и бронестеклами.

Радиотелефон с машины, конечно, был снят. Это еще раз подтвердило убеждение Механика в том, что его посылали на подставу. Хотя в принципе все могло быть вовсе не так — просто сняли эту хрупкую технику, чтоб не попортить при ремонтных работах. Но Еремин настолько зациклился на том, что все делают против него, что это самое простое объяснение даже не пришло ему в голову. И вообще, он уже не работал на Шкворня, а действовал по своему плану. А из этого следовало, что «Мерседес» будет заминирован совсем не так и совсем не там, где это первоначально предполагалось. И взорваться он должен будет уже не тогда, когда планирует Шкворень, а тогда, когда это задумал Механик…

ПАПКИ С ОБЪЕКТА «ЛОРА»

Воскресное утро было прямой противоположностью субботнему. Булочка никуда не убегала и обнаружилась там, где засыпала вечером, то есть рядышком с Никитой.

Весь остаток вчерашнего дня, после того как Ветров был представлен господину Баринову и получил от него заманчивое предложение обучаться в ЦТМО, Никита провел почти в полном одиночестве, но особо скучать ему не пришлось. Пообедав (это сошло и за завтрак), он решил вздремнуть. И неожиданно проспал гораздо дольше, чем рассчитывал. То ли потому, что здешняя загородная тишина так повлияла, то ли по каким-то другим причинам. Короче говоря, он пробудился только к вечеру, когда к нему под бочок прилегла Светка. Поэтому Никита был в полном неведении насчет того, когда Ново-Сосновку покинул профессор Баринов и чем занималась во второй половине дня хозяйка. Ясно, что не сексом, потому как, забравшись в постель к Ветрову, тут же показала, что не отсыпаться сюда пришла и умело воспользовалась тем, что Никита славно отдохнул. Само собой, что ночью они не вели каких-либо вразумительных бесед, и, хотя на сей раз Булочка обошлась без ассистентки, ей и в отсутствие Люськи удалось измочалить Никиту до полного изнеможения.

Поэтому утром Ветров, проснувшись раньше Светки, будить ее не собирался. Лежал, слушал ее мирное сопение и размышлял.

Прежде всего, конечно, над тем, что ему предложил господин профессор. Слов нет, занятно было бы неким чудодейственным способом сократить срок обучения. И правда ведь, те из его ровесников, кто сразу после школы поступил в вузы, уже год как имеют дипломы и делают карьеру. Конечно, не у всех она сильно удачная, но так или иначе, все они уже специалисты, а Никита — второкурсник. Причем с очень смутным представлением о том, чем будет заниматься через три года, когда его мытарства наконец-то закончатся. А господин Баринов вроде бы не только предлагает в два счета всему научиться, но и обещает работу. Возможно, действительно высокооплачиваемую.

Но что-то во всем этом было настораживающее. Что именно, Никита долго определить не мог. Обычно все надуваловки в области обучения строились на том дурацком предубеждении «свободных россиян», что все хорошее может быть только за хорошую плату. То есть: платите бабки — и мы вам оксфордское образование дадим. Народ, конечно, на это клюет, тянет свои последние тыщи, а получает либо вообще шиш с маслом, либо примерно то же, что мог бы и бесплатно приобрести. Но здесь-то, как утверждал Сергей Сергеевич, все за бесплатно, да еще и приплатят как младшим научным сотрудникам. Где ж тут может быть надувательство, раз денег с Никиты и прочих потенциальных студентов брать не будут?

Да и не выглядел господин профессор человеком, способным на какие-то мелочевки и пустышки размениваться, заниматься мелким мошенничеством. Такие люди если уж воруют, то миллиарды, да так, что потом ни с какой стороны не подкопаешься.

Безусловно, главным подозрительным обстоятельством было то, что по виду очень солидный ученый общается с бандиткой Булочкой. Насчет того, что Сергей Сергеевич совсем не в курсе того, с кем имеет дело, и убежден, что имеет дело с безукоризненно-честной предпринимательницей, которая весь капитал сколотила исключительно на сдобе и марципанах, Никита иллюзий не питал. Уж слишком четко прозвучало у господина Баринова некое почти шантажирующее начало. Сначала в вопросе соблюдения режима конфиденциальности. «Подписка о неразглашении», то, се… Но главное, он сказал: «…Мы вынуждены подбирать на этот экспериментальный цикл обучения молодых людей с темными пятнами в жизни. То, что у вас они есть, мне известно. Используем мы эти знания только тогда, когда вы нарушите наше джентльменское соглашение». А какие у Никиты темные пятна в биографии, окромя тех, что каким-то образом связаны с Булочкой? Разве что дневник капитана Евстратова, по глупости похищенный из архива…

Дальше прозвучала фраза, которая, как теперь представлялось Никите, содержала не слишком завуалированную угрозу репрессивных мер в том случае, если Никита откажется принять предложение Сергея Сергеевича: «Учитесь, как учились, а потом самостоятельно ищите работу. То, что мы о вас знаем, в данном случае применено не будет, но ведь милиция и сама может многое раскопать…»

Хотя господин Баринов вроде бы и не угрожал ничем, однако создавалось впечатление, что в случае Никитиного отказа пойти учиться в ЦТМО милиция, которая за полгода ничего не раскопала, неожиданно докопается до противозаконных действий студента Ветрова. А это, вкупе с предыдущим, как бы намекало ненавязчиво, что у Сергея Сергеевича есть какие-то теплые связи с правоохранительными органами. Это впечатление еще более усиливалось в связи с тем, что профессор Баринов каким-то образом получил допуск с эсэсовскому досье Ханнелоры фон Гуммельсбах и расшифровал содержимое ее папок. Да еще и заметил по ходу разговора, что это самое содержимое ему оказалось очень полезно в научной работе. Никите во время беседы показалось странным лишь то, что материалы исследований как минимум 55-летней давности могли оказаться полезными для современной науки. Однако теперь ему показалось куда более занятным, что эти самые материалы, которые носили сверхсекретный характер во времена третьего рейха и явно предназначались не для каких-то благотворительных целей, раз этим делом занималась гауптштурмфюрер СС, прошедшая, если верить Юрию Петровичу Белкину, школу концлагеря.

Воспоминание о том, что Ханнелора фон Гуммельсбах, по мужу Штейнгель, работала в каком-то концлагере, несколько изменило направление Никитиных мыслей. Он перестал на какое-то время терзаться сомнениями насчет предложения профессора Баринова и стал размышлять насчет того, что ж такого интересного могло содержаться в этих самых эсэсовских папках.

Действительно, судя по описанию фотографий из ее альбома, которое достаточно подробно дал Белкин в своей повести, Ханнелора в этом самом КЛ «Гросс-Грюндорф» занималась какой-то рутинной палаческой работой: порола, расстреливала, вешала. Но при этом, как явствовало из этих же альбомов, была уже в офицерских чинах. Проработала она там всего год после окончания какой-то эсэсовской школы, в 1939–1940 годах. И за это время успела подняться аж на две ступени, с унтер — до оберштурмфюрера. Это за какие ж заслуги? Вешала, что ли особо качественно?! Трудно поверить, фрицы все аккуратные, уж если повесят, так повесят, тут, пожалуй, выделиться трудно. Потом Ханнелора два года работала в Берлине аж в самом RSHA (Reichs Sicherheit Haupts Amt), то бишь в Главном управлении имперской безопасности. Никита, конечно, ни в каких госбезопасностях не состоял, но в бюрократии, как всякий постсоветский юноша, кое-что понимал, а потому догадывался, что бывшая российская баронесса сделала какой-то невероятный скачок в служебной карьере. Представить себе, что простую прапорщицу или даже старшего лейтенанта из охраны женской ИТК после года службы переводят в центральный аппарат МВД (или Минюста, как теперь), было очень трудно. Такое могло быть только в одном случае — если у такой дамы в Москве был какой-то крутой-прекрутой блат. Этим же, конечно, можно было объяснить и то, что Ханнелора неимоверно быстро повышалась в чинах.

Понапрягав мозги, Никита припомнил, что среди лагерных фотографий Белкин упоминал одну, где был изображен некий эсэсовский туз, которого Ханнелора назвала «mein Protektor», то есть, видимо, тот, кто делал ей протекцию. Почти сразу же вспомнилась и фамилия — штандартенфюрер Штейнгель. Не иначе как какая-то родня по линии сбитого в Испании Хайнца Штейнгеля — незабвенного муженька Ханнелоры.

Тут Никита мимоходом озадачился. Он припомнил, что в повести, написанной 67-летним отставным генералом, были от и до воспроизведены немецкие подписи под фотографиями. Неужели Белкин, который вряд ли хорошо владел немецким языком в 1943 году, так четко запомнил то, что увидел? Ну, такие слова, как «bunker» или «rauchen verboten» запомнить нетрудно, благо, будучи на оккупированной территории, он их мог много раз видеть. Но у него в повести были приведено довольно много подписей к фотографиям. И не только к тем, что были в альбомах Ханнелоры. Никита вспомнил, что в повести была воспроизведена и подпись к фотографии, которую Юрка Белкин вроде бы сам не видел. Ее взяли Клава и Дуська у сбитого немецкого летчика Эриха Эрлиха. Конечно, генерал Белкин писал все-таки не мемуары, а повесть, и потому мог придумать все эти подписи, которые не сохранила память. Ну а все же, не мог ли он еще раз, много лет спустя, посмотреть эти немкины альбомы? Стоп, но ведь в повести было написано, что альбомы оставались на объекте «Лора», как и папки, только они лежали не в сейфе, а на полках книжного шкафа, за которым находился сейф. То есть по идее то, что от них уцелело, должно было оставаться в спецпомещении. Вряд ли, конечно, они сохранились так же хорошо, как папки, лежавшие в герметичной упаковке, но и совсем в прах тоже не должны были обратиться… А раз так, то их могла видеть Светка. Сам Никита тогда, два месяца назад, в спецпомещение заглянуть не удосужился. Потому что был убежден, что все бумаги истлели и ничего интересного не осталось.

Поэтому Никита решил, как только Булочка проснется, поинтересоваться у нее, не видела ли она в спецпомещении Ханнелориных альбомов или хоть чего-то, похожего на них.

Однако, поскольку Светка продолжала спать, Ветров в своих размышлениях вернулся назад, к осмыслению необычайно быстрой карьеры Ханнелоры, которой, как уже стало понятно, она была обязана протекции мужнина родственника, штандартенфюрера Штейнгеля.

Прежде всего Никита прикинул, с чего это герр Штейнгель решил порадеть молодой вдовушке? Был бы он лично ее брат или дядюшка — понятно. Но проталкивать наверх бездетную и очень молодую вдову брата или племянника, которая, кстати, не больно блюла верность покойному супругу, можно лишь по двум причинам. Первая, и, как представлялось Никите, самая простая причина состояла в том, что штандартенфюрер был любовником Ханнелоры, а та прагматично использовала это обстоятельство в целях продвижения по службе. Вторая причина могла быть более сложной. Например, если сама Ханнелора представляла собой нечто, способное как-то положительно повлиять на служебное положение штандартенфюрера.

Однако к обеим версиям было больше чем достаточно вопросов.

Если принять, что Ханнелора после смерти мужа стала любовницей его родственника-эсэсовца, который взялся обеспечить ей служебную карьеру, то первый этап — обучение в школе СС — в это дело более-менее вписывался. Третий — работа в РСХА — тоже. Но не очень вписывались второй этап — служба в концлагере и четвертый — таинственное задание на Восточном фронте, к тому же в опасной близости от партизан. Такие протекции любовницам устраивают лишь в том случае, когда собираются от них отделаться. Можно, конечно, допустить, что после окончания учебы юной эсэсовке требовалось пройти какую-то стажировку, чтоб воспитать в себе «беспощадность к врагам рейха» или там «характер нордический, твердый». Можно даже поверить в то, что благодетель имел возможность два раза подряд вписать Ханнелору в списки на повышение в чине за период этой годичной стажировки. Но после того, как милая Лора сдала этот, допустим, обязательный «эсэсовский минимум» и герр Штейнгель перевел ее в центральный аппарат, чего еще желать? Наверняка можно было посадить ее в какой-нибудь из многочисленных отделов главка и дать ей тихую и спокойную канцелярскую работенку, где нет риска ни получить пулю от партизан, ни заразиться сыпняком или туберкулезом от зеков. Конечно, могло быть и так, что герр Штейнгель спалился, чем-то прогневив какого-нибудь Кальтенбруннера, Мюллера, Шелленберга или другого персонажа из «Семнадцати мгновений весны». Соответственно, его могли послать на Остфронт, а заодно вытурить туда же и его протежешку. Вполне реальным Никите виделся и такой момент, как сигнал законной супруги Штейнгеля в партком НСДАП насчет явной аморалки благоверного со вдовой своего покойного родственника. Опять же баронесса происходила из бывших русских немцев, так что ей могли и по расовой части пришить чего-нибудь.

Только во всем этом было одно «но». Таких «спалившихся» не подпускают к столь секретным делам, какие, судя по всему, предполагались фрицами на объекте «Лора» и уж, конечно, не ставят их там на первые роли. А то, что содержание красных папок с грифом «Streng geheim!» не знал никто, кроме Ханнелоры, говорило о том, что она была на этом объекте далеко не последней спицей в колеснице. Да и то, что оборудовано спецпомещение было по всем правилам комфорта, в то время как объект был недостроен и прочие эсэсовцы жили в палатках или избушках без удобств, тоже о многом говорило.

В общем, вся эта версия «love story» выглядела не очень убедительно.

Но и другая, согласно которой Штейнгель тащил вверх не просто свояченицу, а нечто гораздо большее, полезное для собственной карьеры, смотрелась с изъянами. Прежде всего потому, что эта польза из общего впечатления о Ханнелоре, созданного «повестью Белкина», как-то не проглядывала.

Ну действительно, кто она такая? Несостоявшаяся смолянка, нищая остзейская баронесса-безотцовщина. Ее мать после эмиграции в Веймарской Германии прачкой работала. Конечно, видимо, потом баронессы восстановили свои аристократические связи, но в национал-социалистическом государстве они особой погоды не делали. Тем более — беглые из России, подозрительно. Может, они вовсе не от большевиков убежали, а наоборот, Коминтерну помогать? Глупо, конечно, но в гестапо наверняка такой вариант отрабатывали. В конце концов, среди белоэмигрантов у ОГПУ агентура действительно была немалая. Так или иначе, но истинному арийцу Штейнгелю, казалось бы, от семейных связей такой свояченицы особого проку не было.

В чем еще мог быть заинтересован Штейнгель? Может, в каких-то профессиональных талантах Ханнелоры? В какой области, интересно? Никита стал, напрягая мозги, размышлять над тем, что из содержавшегося в «повести Белкина» могло хоть как-то обозначить специальность Ханнелоры. Согласно альбомам, до перевода в РСХА никакой профессиональной деятельности, кроме палаческой, не просматривалось. Чем она занималась в РСХА, тоже было неясно, но была фотография, на которой Ханнелору представляли аж самому Гиммлеру. Надо полагать, далеко не каждый младший офицер СС удостаивался такой чести.

Никита опять вспомнил о том, что содержимое красных папок было зашифровано так, что их якобы никто, кроме самой Ханнелоры, расшифровать не мог. Может, она была какой-то супершифровальщицей? Но на кой черт ее тогда отправили, можно сказать, в прифронтовую полосу, на какой-то недостроенный объект? Конечно, может быть, когда объект начинали строить, он еще был далеко от фронта, и немцы не рассчитывали на то, что русские начнут наступать. Тем не менее к тому моменту, когда на остров попал Юрка Белкин, это наступление уже обозначилось. Казалось бы, нужно было в первую голову эвакуировать засекреченную даму вместе с ее сверхсекретными папками, а ее взяли и оставили. Правда, когда Юрка и девушки ее захватили, немцы попытались уничтожить Ханнелору, но уж очень неквалифицированно как-то, если тринадцатилетнему пионеру-партизану удалось все это сорвать.

Как-то само собой Ветров опять вернулся к заманчивому предложению Сергея Сергеевича. Только теперь он решил подъехать с другой стороны. Профессор Баринов сказал, что ему папки Ханнелоры очень пригодились. А он, если верить его словам, занимается методами ускоренного обучения. Может, и Ханнелора в этой же области трудилась? Конечно, то, чем она в концлагере занималась, при надлежащей доле черного юмора можно назвать «педагогикой», но там она, все-таки, скорее «воспитывала», чем обучала.

Само собой, насчет достоверности утверждения будто, если зайца бить, то его можно научить спички зажигать, у Никиты были сомнения. Точнее, он был убежден, что если методики ускоренного обучения существуют, то они вряд ли основаны на каких-либо концлагерных разработках. А на чем еще?

Никите самое время было сосредоточиться на прикидке, как его будут обучать, ежели он запишется в ЦТМО. Однако, в этот самый момент Булочка сладко потянулась, мурлыкнула и открыла глазки.

— Доброе утро! — сказал Никита, погладив ее по щечке.

— Угу, — комично похлопав ресничками, сонно ответила Светка. — Давно проснулся?

— Нет.

— Сколько времени?

Никита взял часы с тумбочки, посмотрел.

— Четверть одиннадцатого.

— Нормально, — Булочка потянулась еще разок. — Не хочу ничего делать. И не буду. Могу себе позволить. Билет у тебя есть, Ежику команда отдана, на вокзале будешь вовремя. Думал насчет того, что тебе Сергей Сергеевич предлагал?

— Думал. Только ты мне о нем ничего так и не рассказала. Я вообще-то и не знал, что ты с учеными дружбу водишь.

— Я много с кем вожу дружбу, — голос у Светки стал менее теплый, чем сразу после пробуждения. — А вообще-то, это предложение очень серьезное.

— Уже усек, — кивнул Никита. — И, между прочим, у меня создалось впечатление, что ежели откажусь, то напрошусь на неприятности.

— Правильно, — подтвердила Светка, — этот дяденька их вполне может создать. Причем не только тебе, но и мне.

— Так он профессор или кто? — прищурился Никита.

— Он и то и другое, ясно? — хмыкнула Светка. — Больше ничего не скажу. Очень полезный человек.

— Слушай, — спросил Ветров, — могу я спросить, по крайней мере, кое о чем?

— Можешь.

— Это ты меня к нему занарядила или он сам как-то добрался?

— Я. Мне будет спокойнее, если ты будешь у него. Устраивает ответ?

— Да. Еще один вопрос можно? Уже на другую тему.

— На другую тему — можно.

— Ты, когда эти папки немецкие доставала, никаких других бумаг в комнате не видела? Хотя бы обрывков?

— Нет. Там и от шкафа-то деревянного одна труха осталась. Ну, немного досок гнилых. А с чего это ты вспомнил?

— Понимаешь, — сказал Никита, — если в это самое спецпомещение 55 лет никто не заходил, то среди обломков шкафа должны были хоть какие-то остатки от книг сохраниться. Хотя бы от переплетов.

Светка наморщила лоб, должно быть, пытаясь припомнить то, что видела два месяца назад.

— Не-а, — произнесла она озабоченно. — Доски трухлявые были, а чего-нибудь похожего на книжки — нет. А что?

— Если по Белкинской рукописи все верно, то там должны были быть альбомы этой Ханнелоры.

— А, это порнушка, что ли? — ухмыльнулась Светка.

— Понимаешь, я тут прикинул… — и Никита стал излагать Булочке путаные плоды своих долгих размышлений…

РАНДЕВУ С ЛЕТАЛЬНЫМ ИСХОДОМ

В понедельник утром Крюк с группой сопровождающих лиц на трех машинах подъехали к автосервису — принимать из ремонта «шестисотый». Само собой, почетных и не очень безопасных гостей встречал лично директор Вова Эккерт. У въезда в ангар он подсел в скромную «Волгу» Крюка и, преданно посматривая усталыми от недосыпа глазами на заказчика, сбивчиво молол что-то о своих сложностях и проблемах. Конечно, их у него вполне могло быть до фига и даже больше, но Крюка лично волновала лишь одна: пытался ли кто-нибудь покуситься на его «мерс» или нет. Вовик мог болтать что угодно и сколько угодно, но главный доклад ожидался от Шварца, который проторчал тут, в сервисе, целые сутки, начиная с воскресного утра, ожидая в засаде гнусного Механика с бомбой под мышкой. Помимо Механика, подозревали всех, кто трудился по спецоборудованию «мерса». Охранники наблюдали за ними от и до.

Сверкающий, свеженький, вымытый и высушенный «шестисотый» стоял на теплой мойке в окружении Шварца и четырех его корефанов, готовых костьми лечь, но не подпустить к машине никого лишнего.

Крюк Шварцу доверял от и до. Если, допустим, он вполне мог допустить, что директор Эккерт за определенную сумму в дойчмарках, приглашение на постоянное жительство и авиабилет до аэропорта «Бонн-Кельн» вполне может поступиться принципами, то измена Шварца ему даже в страшных снах не снилась. Вова Эккерт давно бы слинял на историческую родину, если б умел говорить по-немецки хотя бы с киргизским акцентом. Но он знал его в объеме пятого класса сельской школы и потому очень страдал. Шварц, несмотря на кликуху, звучащую по-немецки, был далек от европейских проблем. Он четко соображал, что жить может только здесь и только при наличии Крюка, ибо если Крюка не будет, то обиженные им в разное время люди укантуют Шварца очень быстро и с гарантией.

— Ну как, все нормально? — пожав руку качка и строго заглянув ему в глаза, спросил Крюк. — Все контролировал?

— От и до, — с полной уверенностью в своей правоте и чистоте совести заявил Шварц. — Не пришел этот Ерема ни фига.

— Ладно, — кивнул Крюк. — Мотор запускали?

— Сюда своим ходом заезжал.

— Телефон при тебе монтировали?

— Все на глазах, даже трубку разобрать заставил.

— Хорошо. Садись вместе со мной, развезу вас с ребятами по домам…

Шварц, конечно, хорошо понимал, что это небольшая проверка для него и его подчиненных, но воспринял ее как пустую формальность.

— Ты тоже прокатишься, Вовик, — тоном, не терпящим возражений, повелел Крюк Эккерту, и директор влез в машину.

Водитель занял место, завел мотор. Потяжелевший от брони автомобиль величаво покатил к выходу. «Волга», на которой сюда приехал Крюк, пошла впереди, превратившись в машину сопровождения, а сзади, за «шестисотым», пристроились остальные.

— Скорость не сильно упала? — поинтересовался Крюк, когда «эскадра» выехала за ворота на улицу Щорса.

— Нет, что вы! — поспешил успокоить клиента Эккерт. — С места, конечно, стартует помедленнее, но по хорошей дороге запросто разгонится до двухсот. Конечно, здесь, в городе, лучше не пробовать. Тем более по такой погоде.

— Понятно. От автомата эти стекла защищают? — Крюк постучал костяшкой пальца по заднему стеклу.

— Даже от пулемета. В проспекте на стекла говорилось, что они защищают от пуль калибра 12,7.

— В рекламе можно сказать, что они и от гранатомета защитят, — с сомнением хмыкнул Крюк. — Бог с тобой, поверим. Все равно пулемета с таким калибром у меня нет.

— Надо надеяться, и у других не найдется, — заметил Шварц.

Это замечание вызвало на лице Крюка недовольную гримасу, и телохранитель смолк.

— Как движок, Миха? — обратился он к водителю.

— Нормально. Отрегулировали четко, — одобрил тот.

— Управляемость?! — понастырничал хозяин.

— Потяжелее, но ненамного, — солидно ответил Миха.

— «Полицейский разворот» на таком изобразить сможешь?

— Только не сейчас, командир. Надо сперва на чистом месте попробовать.

— Ладно… — Крюк постепенно успокаивался. Конечно, жаль, что Механика не поймали, должно быть, он засек суету вокруг автосервиса, но зато никаких сюрпризов не должно быть.

— Ну, господин Эккерт, — сказал Крюк лениво, — похоже, что вы на совесть поработали. Отработали, так сказать, взносы за полгода вперед. Рад за вас и больше не задерживаю. Притормози, Миха.

Директор Вова с нескрываемой радостью на курносой роже выскользнул из бронированной дверцы и, приподняв шляпу, зашагал в обратном направлении.

— Так говоришь, проверял телефон? — Крюк, прищурясь, посмотрел на Шварца.

— И корпус, и все остальное, — уверенно произнес Шварц. — Устанавливали при нас, я лично над душой стоял. Да и шмонали всех и вся. Мастера, конечно, шипели, но у нас не забалуешь.

— Ну, проверим сейчас, — ухмыльнулся Крюк, набирая номер. — Если что — взлетим вместе.

Нет, конечно, Крюк ничего не боялся. И, когда он набрал нужный номер телефона, ничего необычного не произошло. Попикало длинными гудками немного, а потом приятный женский голосок отозвался:

— Обладминистрация.

— Здравствуйте, Ниночка! — проворковал Крюк. — Будьте добры, побеспокойте господина Струмилина.

— Подождите, сейчас переключу на Анатолия Сергеевича, — произнесла Ниночка. Несколько секунд в трубке пиликала какая-то бойкая музычка, потом отозвался басистый, знающий себе цену голос:

— Струмилин.

— Здравствуйте, Анатолий Сергеевич, это Крюков беспокоит. Была у нас с вами предварительная договоренность насчет встречи в первой половине дня. Как у вас, ничего не поменялось в расписании? Подъехать можно?

— Нет, ничего не поменялось, Александр Иваныч. Часиков в десять можно встретиться. Как раз поеду по объектам. Подъезжайте на Партизанскую, 22. Решим ваш вопрос, надеюсь…

— Спасибо, до встречи! — Крюк положил трубку.

— На мази? — осторожно спросил Шварц.

— Надо думать, — ответил Крюк. Затем, вспомнив что-то, открыл встроенный бар, крышка которого образовала откидной столик. На зеркальной полочке бара было пусто.

— Ай-яй-яй! — озабоченно произнес босс. — Неудобно такую сделку без обмывки оставить. Так, мистер Шварц, тебе партийное поручение. Где у нас тут супермаркет поприличней?

— На Рождественской ближе всего, — опередив Шварца, ответил Миха.

— Рули туда.

Когда подъехали к супермаркету, Шварц отправился за покупками. Вернулся он почти через полчаса с пластиковым пакетом «Христос Воскресе!», в котором позванивали несколько бутылок. На довольно долгое отсутствие подручного Крюк позволил себе посмотреть сквозь пальцы — времени до встречи со Струмилиным оставалось еще порядочно. Зато теперь в баре выстроились в ряд пузыри с виски, джином, водкой, коньяком, банки с пивом, кока-колой и тоником.

— Нормально! — одобрил Крюк покупки, сделанные Шварцем. — То, что доктор прописал.

До десяти часов оставалось еще полчаса, поэтому успели выгрузить двух ребят из числа тех, кто целые сутки провел в автосервисе, контролируя дооснащение «шестисотого». Отпустили и часть машин, за исключением «Волги». После всех этих операций успели за пять минут до контрольного срока добраться на Партизанскую, 22.

Там находилась стройплощадка начатой еще при Советской власти, но недостроенной по причине реформ областной больницы. А господин Струмилин Анатолий Сергеевич был советником губернатора по вопросам здравоохранения. Что он собирался делать на стройплощадке — денег на возобновление строительства у области все равно не было, — Крюка не волновало абсолютно. Ему нужно было получить от господина советника кое-какие надлежащим образом оформленные документы, а также вручить ему ту скромную сумму, которая была заранее согласована со Струмилиным в качестве компенсации за подготовку и быстрое визирование этих бумаг. Согласно этим бумагам открывался зеленый свет перед весьма далеко идущими коммерческими планами Крюка по приватизации некоей убыточной фармацевтической фабрики. Профиль предприятия Крюк менять не собирался, а вот идеи по расширению ассортимента у него были весьма масштабные…

Место для встречи господин советник выбрал очень удачное, буквально впритык к стройплощадке находилось солидное здание какого-то «Интертехбанка», сооруженное за полтора года из дорогостоящих западных материалов и стоившее примерно столько же, сколько восемь первоначальных проектов областной больницы. Около банка парковалось несколько десятков машин, среди которых «Мерседес» Крюка смотрелся не слишком заметным. Именно туда и зарулил Миха, а Шварц и двое его пареньков пошли к стройплощадке встречать господина советника.

Струмилин подъехал на черной «Волге» с невключенной мигалочкой, опоздав минуты на две, не больше. Шварц не спеша подошел к «Волге» Струмилина, оставив поодаль спутников, которые присматривали, нет ли каких посторонних на опасно близком расстоянии. Дальним обнаружением занималась «Волга» сопровождения Крюка, где имелась рация, настроенная на рабочий диапазон ментовских оперативников. Все было чисто, похоже, Струмилин очень хотел получить свои баксы без лишних свидетелей.

Шварц поздоровался и сел в «Волгу» к советнику. Парни остались на улице. «Волга» медленно вкатила на стоянку машин у банка и остановилась неподалеку от «шестисотого». Шварц и Струмилин быстро пересели в «Мерседес».

— Здравствуйте еще раз, Анатолий Сергеевич! — приветливо улыбнулся Крюк.

Струмилин, плотный, лысоватый, долгие годы проработавший в облздраве и совсем немного — в лечебных учреждениях, явно чувствовал себя не очень уютно. Нет, он, конечно, не боялся, что его похитят эти крутые ребята и потом выкуп стребуют. Но вот того, что где-нибудь поблизости сидят оперативники, которые выскочат и сцапают его здесь, в момент получения взятки, сильно опасался. Однако все же сделал улыбочку.

— У меня времени мало, Александр Иванович, — сообщил он. — Давайте сразу к делу. Вот бумаги, о которых идет речь. Можете поглядеть. Никаких препятствий для вашей работы больше нет.

Он вынул из «дипломата» прозрачную папку с бумагами и подал Крюку. Тот не спеша просмотрел документы, одобрительно кивнул.

— Претензий нет, спасибо. Примите, как обещали, — с этими словами Крюк раскрыл свой кейс и одну за другой переложил в «дипломат» Струмилина двадцать пачек, состоящих из сотни стодолларовых купюр каждая.

Как это ни удивительно, но Крюку нравилось отдавать деньги таким типам. Конечно, брать с кого-то он любил намного больше, но посмотреть на то, как трясутся ручонки у паскудного начальничка, который, пригревшись на теплом местечке, жаждет хапать все больше и больше, но при этом вечно мучается страхом, — классное развлечение. Что-то вроде стриптиза, который исполняет девка, умело имитирующая стеснение или, может быть, действительно стесняющаяся по молодости-неопытности. Шарм в этом есть, пикантность этакая.

— Вы бы пересчитали, Анатолий Сергеевич, — посоветовал Крюк. — Мы, конечно, честные люди, но бывают неувязочки…

— Я вам верю, — заторопился Струмилин, нервно запирая замки «дипломата».

— Смотрите, осторожнее, — усмехнулся Крюк. — Вы ведь с бандитами дело имеете.

А вот это — ткнуть купленного начальничка мордой в грязь — Крюк еще больше любил. Чтоб он услышал, кто он есть, открытым текстом. И не питал насчет себя иллюзий.

— Может, по рюмашке коньячку, Анатолий Сергеевич? — вальяжно предложил Крюк, открывая бар. Он почти откровенно издевался над Струмилиным, которому категорически не хотелось провести в бандитском «мерсе» лишнюю минуту.

— Нет-нет, благодарю вас! — Струмилин передвинулся к дверце. — Мне надо еще в несколько мест заехать, с запахом как-то неудобно…

— Как хотите, — сказал Крюк и закрыл бар. Он вовсе не предполагал, что это будет самое последнее движение в его жизни. Ухо Крюка успело уловить лишь какой-то необычный, дополнительный щелчок. Затем сверкнула ослепительная оранжевая вспышка…

Те двое, что на свое счастье вылезли из «мерса» вместе со Шварцем и оставались, в отличие от него, вне машины, все, кто находились в «Волге», сопровождавшей «Мерседес» Крюка, да и немало другого народа, находившегося в «Интертехбанке», поблизости от него и просто на улице Партизанской, почуяли, как крепко вздрогнула почва, и услышали сперва гулкий, раскатистый, оглушительный взрыв, затем звон стекол, выбитых взрывной волной из окон здания банка и стоящих около него машин, истерический визг женщин, стоны и ругань тех, кого зацепило осколками стекла. Чадное бензиновое пламя факелом охватило обломки «Мерседеса», растеклось по асфальту под стоящие рядом машины. Первой взорвался бак служебной «Волги», на которой приехал Струмилин. Она стояла рядом с «мерсом», и тяжелые осколки бронестекла, мгновенно выдавленного и выброшенного взрывом, изрешетили ее, будто из пулемета. Водитель с размозженным затылком так и остался на сиденье. Следом за «Волгой» Струмилина полыхнула стоявшая поблизости «Хонда», потом «Шевроле-Блейзер»…

«Волга» с охраной Крюка, дежурившая на другой стороне улицы, не пострадала. Она приняла на борт двух ошалевших от ужаса, оглушенных и опаленных охранников, опрометью перескочивших проезжую часть и втиснувшихся в машину, а затем сорвалась с места и унеслась прочь.

НЕПРИЯТНОСТИ ДЛЯ КОНЯ

По жизни с Конем много раз случалось так, что он, просыпаясь, не мог точно припомнить, каким образом и почему его занесло в то или иное место. Такое бывает с людьми пьющими, даже если они еще не перешли в категорию записных алкашей, а еще удерживаются в категории пьяниц. Иногда эти пробуждения влекли за собой приятные неожиданности — например, если Конь просыпался без головной боли и притом в уютной постельке какой-нибудь относительно чистенькой симпатичной бабы. Значительно чаще, конечно, обнаруживались маленькие неприятные неожиданности, когда сразу по пробуждении нападал большой-пребольшой бодун, а Конь очухивался в облеванном, обоссаном или того хуже состоянии. Имели место и неприятности покрупнее, когда пробуждение происходило в вытрезвителе или ментовском «обезьяннике» или когда после пробуждения выяснялось, что из кармана исчез бумажник со всем немалым содержимым, с руки сняты натуральные золотые часы, а на морде слишком до фига синяков и ссадин.

Впрочем, все эти дела имели, в основном, немалую давность и относились ко временам, увы, безвозвратно ушедшей юности. В последние, зрелые годы жизни, занимаясь делами серьезными, в которых за разгильдяйство и неорганизованность надо конкретно отвечать, Конь попривык за собой следить и контролировать прием алкоголя. Приняв на грудь пять по сто, он обычно брал тайм-аут, а то и вовсе сходил с дистанции. В общем, пора было уходить из большого спирта, как ни грустно это для Коня звучало.

На сей раз, когда отяжелевшие веки удалось не без усилий разлепить, Конь обнаружил, что лежит на неком тюфяке, брошенном на давно не крашенный пол деревенской избы. Тюфяк валялся между деревянной стеной, оклеенной вылинявшими обоями какого-то неопределенного, серо-желтого цвета, и облупившейся печкой, которая минимум лет десять обходилась без побелки. Через узкий промежуток между печкой и стеной просматривался угол стола, покрытого клеенкой, и какой-то облезлый стул из той серии, что на Руси принято называть «венскими».

Конь почуял, что ему очень надо пройтись до туалета, чтоб не расплескать мочевой пузырь, но едва попытался встать, как обнаружил, что это у него хрен получится. На запястье правой руки была защелкнута браслетка наручников, а вторая пристегнута к толстой кованой железяке, намертво ввинченной в стену. Она походила на болт, только вместо головки имелось прочное кольцо, через которое можно было монтировку просунуть. Коню сразу стало ясно, что он скорее руку из плеча выдернет, чем сумеет вырвать железяку из стены или сломать наручники.

Само собой, на радужные перспективы все это не больно настраивало. Ясно, что если тебя приковали в какой-то избе за городом, то это не менты, которым надо дело шить и в прокуратуру сдавать, у которых можно адвоката затребовать и попросить соблюдать права человека. А, соответственно, можно дождаться всего что угодно без суда и следствия.

Конь все же сумел сесть на своем тюфяке и попытаться припомнить, как он мог дойти до жизни такой. Но не успел он даже чуть-чуть пошевелить мозгами, как заскрипели половицы и перед закутком, где лежал тюфяк, появилась знакомая фигура.

— Ерема! — неизвестно чего было больше в голосе у Коня — удивления, радости или возмущения.

— Очухался? — строго спросил Механик. — Есть насущные нужды?

— Есть! Даже очень нас-сущные!

Механик понял и притащил помойное ведро. Конь исполнил «нас-сущное» упражнение с колена, Механик вынес ведро и вернулся.

— На фига ты меня пристегнул-то? — обиженно спросил Конь.

— Не спеши, — сказал Механик, — сейчас определимся по всем вопросам. Сначала напряги мозги и припомни, как ты сюда попал. Я, конечно, в курсе дела, но хотел бы и тебя послушать.

Задал Ерема задачку, нечего сказать… Мозги у Коня зашевелились, но очень неохотно. Такое впечатление, что они наглухо заржавели и без капитального ремонта не хотели работать.

Первое, что вспомнил Конь, так это то, что он в воскресенье утром поехал на встречу с Механиком. Туда же, на проселок, где передавал ему за сутки до этого толовые шашки и паспорт для девчонки.

— Правильно, — подтвердил Механик. — Теперь вспомни, с чем ты должен был приехать на эту встречу.

— Должен был передать тебе, что машинку надо запустить около десяти утра по нашей команде… — припомнил Конь. — Шкворень велел тебе передать сотовый.

— И больше ничего?

— Ничего… — пробормотал Конь.

— Вот поэтому-то ты, друг дорогой, и проснулся в таком неудобном положении. Ты мне должен был паспорт передать, понял? Или ты забыл?

Тут в мозгах у Коня что-то щелкнуло, и они стали ворочаться более быстро.

— Шкворень сказал, что паспорт он отдаст только тогда, когда машинка сработает, как надо.

— На Шкворня мне начхать. Я лично тебе говорил, что паспорт ты должен принести в воскресенье утром? Говорил или нет?! — жестко произнес Механик.

— Кажется, говорил… — пробормотал Конь. Он напряженно вспоминал, чем же закончился разговор на проселке. Все, что память сохранила, обрывалось как раз на том, что Механик, сидя рядом с ним на переднем сиденье «копейки», спросил: «Паспорт принес?» После этого все скрывалось во мраке.

— Так вы что, лярвы траханые, — прошипел Механик, — кинуть меня захотели?

И вытащил из кармана свой шипастый кастет. Щелк! — и из рукоятки выставилась трехгранная заточка, сделанная из обломка штыка от мосинской винтовки. Щелк! — и с другой стороны высунулось плоское, острое, как бритва, режуще-колющее лезвие.

— Ты что?! — испуганно вскрикнул Конь, с которого разом сошло все непонимание ситуации.

— Это я тебе, козлу, на выбор предлагаю, — осклабился Механик. — Либо шипами в висок, либо пером по горлу, либо штыком в глаз…

— Братан, — прямо-таки прохныкал Конь, который, будь у него правая рука не пристегнута, вряд ли напугался бы Механика с его кастетом. — Ну зачем же резать-то сразу? Давай разберемся…

— А в чем неясность? — поигрывая кастетом на пальцах, прищурился Механик. — Там, в автосервисе, уже готовились к тому, что я приду. И четко знали, что я там должен быть в ночь с воскресенья на понедельник. С чего бы, а? Нас в «Кахетии» было трое за столом. Мне самому на себя стучать как-то западло. Значит, либо ты, либо Шкворень.

— Ты что?! — обалдело пробормотал Конь. — Мамой клянусь — не закладывал!

— Значит, Шкворень?

— Ему-то это на фиг? — совершенно искренне удивился Конь. — На хрен тебя подставлять, когда ему этот заказ от всей правды нужен.

— Мало ли что бывает между друзьями, — издевательски хмыкнул Механик. — Вдруг этот самый, которого заказали, с ним уже скорешился? Скажем, отстегнул, сколько требовали, — и инцидент исчерпан. А чтоб неустойку не платить, Шкворень решил меня новому другану отдать. Только, блин, одного не учел — что я на сутки раньше могу слазить.

— Не может такого быть! — завопил Конь, чувствуя, что Механика не так-то просто будет убедить в своей честности.

— Почему, братан? Все в рамках беспредела. Я еще не уверен, например, что паспорточек на имя моей девочки пригоден хотя бы для выезда в Тульскую область. Я уж не говорю, что вы меня вчера продинамили окончательно. Если б ты привез ксиву — я бы еще посомневался. Теперь, увы, все ясно.

— Погоди… — совсем удивленно пробормотал Конь. — Ты сказал «вчера»? Сегодня что, понедельник?

— Так точно, — кивнул Механик. — Перестарался я малость с клофелином. Опасался даже, что ты раньше времени копыта откинешь. Правда, сперва просто по башке дал, а уж потом вколол… Но это все мелочи жизни. Так что ж ты выбираешь?

— Ерема, ни при чем мы, япона мать! Там не долги, понимаешь? Там целая политика накручена… — взвыл Конь, буквально с мольбой заглядывая в глаза Механику и с ужасом вспоминая, что именно такой жутковатый взгляд был у прапорщика Еремина после того, как он, потеряв свою БМР в «зеленке», позабытый и брошенный своими, три дня проплутав по горам, вышел на сопку, где Конь с ребятами нес службу. При нем было два духовских «АК-47» китайского образца с откидными штыками, как у карабина «СКС». А из своего оставалась только неуставная финка-самоделка с присохшей кровяной шелухой. Резать он умеет и, если втемяшилась ему измена, живым не оставит.

— Политика, говоришь? — заинтересованно произнес Механик. Щелк! Щелк! — лезвие и штык убрались в ручку кастета.

Это был благой знак. Конь чуть-чуть воспрял духом.

— Да, — подтвердил он, облизнув пересохшие губы, — тут политика есть.

— Рассказывай, что знаешь, раз так. Как на духу, без купюр, как положено.

— Ерема, если Шкворень дознается, мне не жить…

— Тебе не жить, если я всей правды не узнаю. Колись!

— Короче, Шкворень здесь, в губернии, от одной московской конторы. Мощная «крыша»! Раньше он у Хрестного и Шмыгла шестерил. Потом исчез. Где и как с Москвой снюхался — как Бог свят, не знаю. Но ему большие бабки дали, и бригада с ним приехала неплохая. На большой сходняк вывели, чин чинарем, растолковали, где чье, объяснили, что вообще-то его, как бывшую шестерню Хрестного, надо прописывать по-новой. И вступной в общак затребовали — будь здоров! Он глазом не моргнул — отдал. Народ аж фары выкатил — никто не понял, откуда бабки. Тогда решили предложить ему в качестве конкретного систему Дато Майсурадзе — «Кахетию», «Имеретию», «Иверию», «Тушетию» и т. д. и т. п. Дескать, с понтом дела, сумеешь под себя грузин взять — владей! Пари держали, блин, что его через две недели завалят. Или что он свалит отсюда через неделю. Ведь за Дато настоящие воры стояли, в законе. И что? Все наоборот вышло. Дато продал ему все за два с половиной миллиона баксов — и фьють! — репатриировался куда-то. А до этого в Москве одного из его шефов замочили, а второй просто исчез. То ли слинял, пока не поздно, то ли в асфальт закатали…

— Тебе все это Шкворень рассказал? — прищурился Механик.

— Мир слухом полнится… — произнес Конь острожно. — Я ж когда с ним завязывался, все-таки немного опросил братву, с миру по нитке — голому штаны.

— Ладно, извини, что перебил, продолжай по делу.

— Короче, Шкворень взял эту грузинскую систему считай что за десятую часть цены. Там же не только ресторашки и шашлычные, хотя и с них доход есть. Сутенеры есть, кидалы помаленьку наваривают. Но главное — там же розница по наркоте. И часть перевалки, понял? А это уже бабки очень солидные.

— Извини, я тебя опять перебью, корефан: где тут политика?

— Можешь подождать чуток? Я лучше все по порядку изложу.

— Излагай.

— Тот, кого тебе заказали, — Крюк. Крюков Александр Иванович, если по нынешнему паспорту. Пахан, в общем, не самый крутой по области, но и не самый малый. За ним крепких стволов — штук двадцать пять, а то и тридцать. Плюс в хорошей дружбе с Витей Басмачом, Лехой Пензенским, Шурой Казаном. И сама Булка его не обижает. С Бегемотом, правда, они чуть-чуть не ладят, но больших разборок не было. Коля против него мелковат. В общем, у Крюка в «дури» хорошая доля — на прикид, процентов десять по области. Но он, как я понял, хочет прибрать больше. Тут есть фабричонка одна, уже наполовину прогорелая. Так он хочет ее прибрать и делать там что-то совсем новенькое. Кайф — невероятный. Полная подсадка чуть ли не с одного приема, но главное — сырье жутко дешевое и незасвеченное. Не конопля, не соломка. Какие-то химотходы, за которые не только платить не надо, но еще и за вывоз которых можно наварить, понял? Технология, говорят, тоже дешевая. Если Крюк с таким товаром выйдет — озолотится. Конечно, все наши основные малость призадумались — не возбухнет ли он сверх меры? А самое главное, не подрежет ли другим крылья? Но Булка всех успокоила — дескать, Крюк за идею будет иметь двадцать процентов чистого навара, Булка столько же — за «крышу» и орграсходы, Басмач, Леха, Шура — по десять за поддержку штанов, Бегемоту — пять, чтоб не плакал, а остальная четвертуха пойдет на общак.

— А Шкворня, стало быть, обделили вовсе?

— В том-то и фокус, что ему предлагали пять, как Бегемоту, но он безо всякого понта сказал, что он пока «молодой» и ему того, что есть, хватает. Не то чтоб сделал гордую рожу и вякнул: «Подавитесь, мол!», а спокойно и уважительно отказался.

— Но на самом деле обиделся?

— Еще раз напомню, Ерема, Шкворень не за себя играет. Он, строго говоря, на зарплате. Ему надо делать, что прикажут. Ни выступать, ни обижаться, ни еще как-то дрыгаться он права не имеет; Все, что ты должен был делать, — это подстава, только не против тебя, а против всей «Чик-чириковской системы»!

— Не понял, что за система?

— Ну, осенью, когда Булка против Хрестного возникла, ей удалось охмурить аж самого губернатора. Хрестный, чтоб напомнить ей, кто есть кто, заказал одновременно и Булку, и Вальтю Балясина, который хорошо ей подпевать начал. Вальтю завалили, а Булку, причем два раза подряд, отыграл один московский пацан. Короче, Булка закрутила все так, что на похороны Балясина сошлись все основные. С похорон они поехали в Булкино казино «Чик-чирик» и постановили, что Хрестный больше никто, а Булка по жизни верхняя. Вот и вышла «Чик-чириковская система». В нее считай что все областное и городское начальство завязано. Но крутит всем Булка. У нее такие нитки в руках — е-мое! В январе начальника облуправления МВД на пенсию отправили. Ее работа.

— Может, она и Президента отдохнуть уговорит? — съехидничал Механик.

— Насчет этого не знаю, но насчет начальника — информация четкая. Но это уже не суть важно. Важно другое — Булка все так поставила, что меж братвой все тихо, с банкирами и торгашней — тишь да гладь. Мокрые дела за полгода — сплошь бытовуха. Даже квартиры меньше чистят. Ментам скоро вообще работы не будет, самим воровать придется.

— Они и так умеют… — хмыкнул Механик. Он уже примерно сообразил, что Шкворень намечал сделать его руками, но продолжил заслушивать Коня.

— В общем, хорошая это система, — резюмировал Конь, почти совсем успокоившийся насчет сбережения своей жизни. — Но из-за всех этих завязок с начальниками — очень хрупкая, оказывается. Шкворень откуда-то вычислил, что Крюк через Булку вышел на одного из советников губернатора по поводу приватизации этой фабрички на какое-то подставное лицо, и тот за энную сумму баксов обещал ему все бумаги оформить — сам нигде ни одной подписи не ставя и ни за что не отвечая. В общем, в понедельник, то есть сегодня, они должны были встретиться именно в этом «Мерседесе». Крюк специально отложил это дело до окончания ремонта, чтоб шикануть. Поэтому тебе и предложили сделать его именно в десять часов. Представляешь шухер? Советник губернатора взлетает на одном «мерсе» вместе с Крюком, у которого три ходки и два еле закрытых дела. А на месте могут найти чемодан с баксами и разные прочие причиндалы, которые позволят Москве пригнать сюда такую кодлу ментуры и прокуратуры, что в два счета губернатора оформят, а заодно и Булку. Булка сядет — считай пошло безвластие. И резня пойдет, и проект Крюка звездой накроется. Но, надо думать, та Москва, которая за Шкворнем, сюда свою администрацию намылит, которая всех, кто после резни уцелеет, так за горло возьмет, что все тут перед Шкворнем на цыпочках ходить будут. Вот она и политика!

— Хитрая ситуация, конечно, — заметил Механик. — Хорошо ты говорил, братан, долго, обстоятельно и много полезного мне, лаптю малограмотному, сообщил. Только вот, понимаешь ли, корешок, все это, как говорят в американских боевиках, «может быть использовано против вас». Против тебя и Шкворня. Не следствием, конечно, а лично мной. Потому что такая маленькая, но шибко гордая птичка, как я, имеет мозгов гораздо больше, чем у курицы, и, вопреки вашему дурному ожиданию, кое-что соображает. Неужели я поверю, что вы, козлы, собирались меня отпустить в целости и сохранности, да еще и документы за кордон выписать? После того, что ты сообщил?! Да ни в жисть!

— Ерема! — ледяной смертный холодок, которым вновь повеяло от Механика, вновь заставил уже начавшего успокаиваться Коня задрожать от самых нехороших предчувствий. — Бля буду — если Шкворень что замышлял, я не в курсе!

— Конечно, — кивнул Механик с издевочкой, — всю подноготную заварухи этой ты знаешь, а насчет того, что в таких делах концы обрубают, не в курсе! Козел ты, понял?! Лярва поганая! Думаешь, ты меня продал?! Нет, падла, ты себя продал!

— Не знал я! — выл Конь, чуя уже, что пощады не будет.

— Знал, — уверенно сказал Механик более спокойным и оттого еще более пугающим тоном. — Я и сам, вообще-то, догадывался. С самого начала, с этой ресторанной встречи. Только еще верить не хотел, потому что Афган глаза застил. Потому что помнил тебя тем пацаном, который мне на сопке, когда я к вам вышел, последние два глотка из фляжки отдал! Во, блин, психология! С двух фраз вас умом расколол, а сердце не верило! Не верило — и все! Все эта водичка твоя вспоминалась, будь она неладна! Трое суток тогда росинки во рту не было, язык не ворочался… Лучше б ты мне, гад, тогда бензина налил!

Механик зачерпнул из ведра колодезной, холодной воды и, отхлебнув глоток, будто заново пережив ту давнюю жажду, подал кружку Коню.

— Пей, падла! Всю! Небось, тоже во рту сушняк?

— Аг-га… — пролепетал Конь, припадая к кружке и цокая об нее зубами.

— Все, в расчете по этому делу, — произнес Механик, когда Конь осушил кружку. — Не хочу за собой долг числить. Теперь другие итоги подводить будем. Значит так, гражданин Коньков, жизнь тебе сохранить я не могу. Но замочить могу очень по-разному. То есть, могу быстро, а могу не очень…

В это время послышалось «тю-лю-лю» сотового телефона, который Конь передал Механику в воскресенье утром, для того чтоб тот мог использовать его в качестве пульта управления миной.

— Это Шкворень… — пробормотал Конь.

— Да уж не Вероника Кастро, наверно! — хмыкнул Механик. — Алло!

— Ерема, — послышался в трубке глуховатый голос. — Я к тебе с благодарностью большой. Хорошо поработал, очень четко.

— А я думал, что вы недовольны будете, — иронически произнес Механик, немного удивившись.

— Напротив, очень доволен. То, что доктор прописал, — без всякой издевки сказал Шкворень. — Наш общий друг, случайно, не у тебя задержался? Не заболел он там, а?

— Пока нет. Отдыхает с устатку.

— Позови, если возможно, хочу услышать родной голос.

Механик неторопливо подошел к сидящему на матрасе Коню, выщелкнул из кастета ножевое лезвие и приставил его к шее бывшего корешка. А левой рукой поднес к его рту телефон.

— Але, — пробормотал Конь.

— Ты тут надолго гостить остаешься? — пропищали из динамика.

— Д-да… — хоть и выпил Конь водички, во рту у него все равно было сухо.

— Сам ехать не торопишься или хозяина обидеть боишься?

Конь вопросительно посмотрел на Механика. С ножом у кадыка надо над каждым словом задумываться. Механик хмыкнул:

— Скажи, что хозяин не отпускает.

— Х-хозяин не отпускает… — прохрипел Конь.

— На здоровье не жалуешься?

— Н-нет…

Механик вышел из-за печи и сказал в телефон:

— Вопросы есть?

— Есть. Ты его сам обратно привезешь или мне заехать?

— Заезжай, если не заблудишься… — разрешил Механик. И отключил телефон.

— Он все понял, — произнес Конь. — Дорогу до просеки он знает, я рассказал.

— Молодец, — похвалил Механик, — правильно сделал. Но я его ждать как-то не собираюсь. И торговаться из-за тебя не буду. А умрешь ты все-таки плохо.

Механик подчеркнуто неторопливо оделся, надел рюкзачок за спину и вышел во двор. Здесь стояла «копейка» Коня, на которой Еремин привез сюда своего пленника. Однако уезжать на этой машине Механик не собирался. Он открыл багажник, вынул канистру с бензином и вернулся в избу.

— Олег! — вспомнил Конь настоящее имя Механика, в ужасе глядя на канистру.

— Увы, — ледяным голосом произнес тот, несколькими резкими движениями выплеснул весь бензин прямо на бывшего товарища и бросил канистру на пол. — Говорят, пламя от греха очищает. Даже предателей!

С этими словами Механик чиркнул спичкой по коробку и швырнул ее в бензиновую лужицу, растекшуюся у печки. Жарко пыхнуло пламя, Механик тут же выскочил в сени, захлопнув дверь. Вой того, кого пожирал огонь, крепко резанул Механика по нервам, но разжалобить не мог. Да и поздно — снявши голову, по волосам не плачут.

Механик выкатил свои самодельные аэросани на все еще заснеженную улочку мертвой деревушки, запустил мотор и понесся прочь от избы, над которой уже поднимались клубы бурого дыма.

Уже находясь в нескольких километрах от пожара, глубоко в лесу, Механик услышал далекое «бумм!» — это взорвалась от жара осиротевшая «копейка». Для Коня все неприятности кончились…

НОВАЯ БАЗА

Попетляв некоторое время между деревьями, Механик выехал на узкую просеку и на полном газу промчался по ней еще пару километров, с разгона перескочил асфальтированное, уже очистившееся от снега шоссе, вновь влетел в лесок, еще с километр проехал, выкатил на открытую местность и понесся наискось, через поле, к темнеющим на горке приземистым строениям.

Какую-такую «великую стройку» затевало здесь колхозное начальство — по внешнему виду было трудно понять. Больше всего сооружение походило на недостроенный животноводческий комплекс. Однако это мог быть и консервный завод, и птицефабрика. Механика это все равно не колыхало. Теперь здесь была его новая база, скорее всего, на короткий срок.

Механик не был бы Механиком, если бы он, обжившись на одном месте, загодя не подумал, куда в принципе можно отсюда слинять, если вдруг начнет припекать пятки. Тем более что мобильность у него, учитывая наличие пяти мешков с драгоценностями, была не самая лучшая. Недостроенные здания — Еремин условно считал их «коровниками» — он обнаружил еще месяц назад, как следует облазил и обнаружил, что при острой необходимости покинуть безлюдную деревеньку это место лучше всего подходит для временного обитания. Потому что больше всего удовлетворяло тем требованиям, которые Механик предъявлял к такому обиталищу.

Конечно, первым и самым главным требованием была малонаселенность окружающей территории. Механик не собирался широко оповещать население о своем прибытии, да и вообще считал: чем меньше народу будет знать о том, что такие люди, как он и Юлька, существуют на свете, тем лучше будет житься и им, и народу. С этой точки зрения недостройка была расположена очень удачно. Никакого населенного пункта около «коровников» не было. Ближайшая деревня находилась в семи километрах, и эта деревня была как раз та, в которой, кроме Механика и Юльки, никто не жил. Более-менее «живой» населенный пункт располагался аж в 12 километрах. Между тем к «коровникам» от шоссе вела относительно приличная асфальтированная дорога, по которой, по-видимому, никто не ездил. Местные просто знали, что она ведет в никуда, а не местные и на нее не сворачивали, поскольку на повороте никакого указателя не было.

Сначала Механику такое сочетание — недостроенные «коровники» и асфальтированная дорога — казалось очень странным. Однако несколько позже, прислушавшись к разговору каких-то старичков на городском автовокзале, узнал, что некогда, в застойные годы, там была аж целая ударная комсомольская стройка областного масштаба, а перед тем первый секретарь обкома КПСС учудил какой-то очередной «великий почин» в плане дальнейшего подъема сельского хозяйства. Помимо «коровников» там предполагалось возвести новый поселок со всеми удобствами, стирающими различия между городом и деревней. Первый так красиво доложил все на пленуме ЦК, что проснулся Леонид Ильич и не только поддержал почин, а и решил сам съездить посмотреть, как там стройка идет. Первый испугался, сообразив, что будет, если генсек поедет на стройку по грунтовке, гикнул-свистнул, собрал силы и средства, изыскал резервы и за две с половиной недели сделал несколько километров вполне приличной дороги. Правда, Ильич-2 так и не приехал. То ли по причине простуды, то ли по причине склероза. Дорога осталась, «коровники» вывели под крышу, но ни оборудовать в них то, что хотели, ни соорудить поселок не успели. Все, что возможно, с бывшей стройки колхозники уперли еще в застойные и перестроечные годы, поэтому в годы демократических реформ приватизировать эту недвижимость желающих не нашлось.

Тем не менее Механику удалось отыскать среди руин некое помещение, в котором, при желании и старании, можно было даже перезимовать, не замерзнув.

В одном из «коровников» обнаружился невесть зачем попавший туда вагончик-балок, который, должно быть, закатили через ворота, а потом позабыли вывезти. Как ни странно, в нем сохранилась печка-буржуйка, откидной стол и пара скамеек, а также две солдатского образца железные койки. Даже стекла из двух окошек остались невыбитыми. Механик предположил, что какое-то время после прекращения строительства тут обитали сторожа.

Другими полезными качествами этого «коровника» Механик счел наличие места для парковки трофейного «Чероки» и каких-то подземных сооружений не очень понятного назначения — не то навозосборников, не то отстойников, не то каких-то канализационных коммуникаций. Через колодец, находившийся совсем рядом с вагончиком, между ним и бетонной стеной «коровника», можно было спуститься на два метра под пол и очутиться в запутанной системе каких-то труб и туннелей, частью из красного кирпича, частью из железобетона. Свежему человеку в ней было легко заблудиться. Один из туннелей, наклонный, выводил в здоровенную и глубоченную яму (2x2x5 метров, по прикидкам Механика), укрепленную с боков и перекрытую железобетонными плитами. На дно ее просочились грунтовые воды и заполнили яму метра на два от дна. Механик полагал, что, когда снег начнет по-настоящему таять, воды еще прибудет.

До своего визита в «Кахетию» Олег рассматривал вопрос о перебазировании чисто теоретически. Но после вылазки в автосервис и усиления подозрений в отношении честности своих заказчиков понял, что сваливать из деревушки надо поживей, не дожидаясь, пока Шкворень, по наводке Коня, вычислит его хату. Выбравшись из автосервиса прежним путем, он успел к полуночи вернуться в деревушку и тут же принялся за работу. Из той же самой тепличной полиэтиленовой пленки, которую Механик употребил на изготовление непромокаемых «колгот» для путешествия по канализации, они с Юлькой соорудили непромокаемые упаковки для мешков с драгоценностями. Затем мешки погрузили на «Чероки» и часам к трем утра довезли до «коровника», стащили вниз к затопленной яме и просто спихнули в воду. Затем вернулись домой, и, покамест Механик ходил встречаться с Конем, Юлька — она вообще-то очень жалела, что приходится бросать обжитую избушку, — вздыхая, упаковывала вещички.

Когда Механик не получил от Коня паспорта и окончательно убедился, что его кидают, процесс перебазирования стал, как говорится, необратимым. Оглоушив Коня кастетом и для верности усыпив клофелином, Еремин привез его на «копейке» в избу и пристегнул наручником. Вообще-то Механик не думал, что Конь проспит так долго. Конечно, можно было его и не допрашивая прирезать, но Еремину все-таки хотелось узнать как можно больше. Вместе с тем Механик опасался, что за Конем может нагрянуть Шкворень. Все вещи и утварь, кроме мебели, были погружены в «Чероки», чтобы при необходимости тут же сняться с места. Однако все воскресенье прошло мирно. Шкворень отдыхал и не интересовался, как проводит уик-энд Конь. Поэтому Юлька с Механиком даже вздремнуть смогли и, дождавшись ночи, перевезли все барахлишко на новое место. Даже аэросани-самоделку прихватили с собой в разобранном виде. Остаток ночи Механик и Юлька провели в трудах и заботах по обустройству. Главным образом, буржуйку испытывали, греет ли вообще, можно ли на ее конфорке хоть что-то вскипятить — оказалось, можно. А ящик угля и немного дровишек в балке имелись.

Утром, когда Юлька заснула, Механик собрал аэросани и решил наведаться на старое место. Честно сказать, отправляясь туда, он терзался сомнениями. Во-первых, он опасался нарваться на людей Шкворня, а во-вторых, не очень хотелось выступать в роли следователя, судьи и палача… Но поехал. Странно, но втайне надеялся, что Конь уже очнулся, сломал наручники, сел в свою «копейку» и слинял подобру-поздорову. Однако все оказалось совсем иначе, и Механик поступил так, как поступил.

…Солнце вовсю припекало, с крыш «коровников» капало, проталины росли прямо на глазах. Подъехать к воротам Механик сумел с трудом, ну а внутрь сооружения ему пришлось свои аэросани заводить «под уздцы». Должно быть, Юльку его шаги насторожили, потому что она встретила его аж с автоматом в руках. Но, конечно, с улыбкой.

— Зачем ты убежал и меня с собой не взял? А? — сделав комично-обиженную рожицу, спросила она.

— Потому что там тебе делать нечего было… — сказал Механик.

— Тут так фигово, — пожаловалась Юлька. — Холодно, воды нормальной нет, угля и дров тоже мало. Жалко, что мы уехали. Может вернемся?

— Некуда уже, — проворчал Механик, — сжег я избу.

— Она ж чужая чья-то, — испуганно произнесла Юлька, — зачем?

— Никому она не нужна, — убежденно ответил Еремин. — Сожгли и сожгли… Отдохнуть мне надо.

Ему и самому новая «база» не больно нравилась. Здесь и летом-то не больно уютно будет, а до лета еще ждать и ждать.

Правда, когда они с Юлькой поднялись в вагончик, на душе полегчало. Сразу было видно, что «кулема сибирская» времени не теряла. Отскребла вековую грязь с пола, постелила половики, затрофеенные из избушки (здесь ее совесть за то, что «чье-то» взяла, видать, не мучила!), оттерла окна, до того, что даже стекол видно не стало, занавесочки повесила… Ну и, конечно, из двух солдатских коек соорудила общую двуспальную кровать — даже с покрывалом и кисейной накидкой поверх горки подушек. Механик даже вздохнул с какой-то горечью в душе. То ли пожалел, что ему в свое время не такая жена попалась, то ли укорил себя за то, что втянул эту вполне приличную девчонку в свои жуткие и грязные делишки. Ей бы сейчас в самую пору замуж выйти за какого-нибудь хорошего и несудимого, молодого и веселого, нарожать детишек и быть хозяюшкой в своем доме, а не таскаться за облезлым и больным неулыбой-бандитом, который к тому же ей в отцы годится.

На воздухе, конечно, был не мороз, но в вагончике все-таки потеплее было. Не только от печки, но и от Юльки, наверно. И Механика сразу в сон и дремоту потянуло. Не мог он все-таки спать по три часа за двое суток. Только успел куртку снять да разуться, плюхнулся на сооруженное Юлькой лежбище — и как будто провалился… В сон, естественно.

Проспал, как видно, долго, потому что уже стемнеть успело. Сил прибыло, правда, жрать хотелось. В вагончике стоял полумрак, освещение шло только от свечного огрызка, который Юлька установила в донце, отрезанное от банки из-под пива. Еще немного красноватого света добавляла печка через дверцы топки и поддувала. Ну и шкала светилась на транзисторе, около которого Юлька скуку убивала. Конечно, это не телик, но все лучше, чем просто так сидеть и ждать, пока Механик соизволит глаза продрать.

Из приемничка доносилось басовито-хрипатое, приблатненное, но очень чувственное пение на мотив известной комсомольской песни «Там, вдали, за рекой…»:

…Он упал, как подкошенный ветром тростник,

Возле дверцы «Паджеро» дырявой.

Не его в том вина, так уж карта легла!

Ведь он не был по жизни раззявой!

Когда песня отзвучала, в эфире немного похрюкало, и бойкий голос молодого ведущего сообщил слушателям:

— Это был Профессор Лебединский с хитом «Там, вдали, у метро…» Вы слушаете радиостанцию «Городские звоны», отдохните от музыки и послушайте новости на этот час, с которыми вас познакомит Мила Казакова!

— Привет, кто нас слышит! — веселенько начала некая юная (по крайней мере, по голосу) дама. — Я — Мила Казакова с семичасовыми новостями. Для тех, кто только что пришел с работы и еще ничего не знает, сообщаю, что главная и, к сожалению, трагическая новость дня в нашем городе — террористический акт, совершенный утром на Партизанской улице. Четыре человека погибли, двое госпитализированы с ранениями. Среди погибших бизнесмен с криминальным прошлым 37-летний Александр Крюков и высокопоставленный чиновник областной администрации 46-летний Анатолий Струмилин. Принадлежавший Крюкову автомобиль «Мерседес-600», сегодня, около десяти часов утра, взорвался на стоянке перед зданием «Интертехбанка». Сила взрыва была настолько велика, что повреждения получили не только несколько машин, находившихся на стоянке, но и само здание банка. Более подробно об этой трагедии расскажет наш корреспондент Вадим Сойкин, только что вернувшийся с брифинга, проходившего в областном УВД.

— Я — Вадим Сойкин, здравствуйте! На 19.00 часов по данным правоохранительных органов вырисовывается следующая картина преступления. Около десяти часов утра бизнесмен Александр Крюков в сопровождении шофера и телохранителя подъехал к зданию «Интертехбанка» на своем «Мерседесе-600», имея на руках кейс с крупной суммой денег. В это же время туда же приехал на служебной «Волге» советник главы администрации по вопросам здравохранения Анатолий Струмилин. Машины припарковались рядом, и Струмилин пересел в автомобиль Крюкова. Через некоторое время в «Мерседесе» произошел сильный взрыв. Мощность его была эквивалентна примерно 800 граммам тротила. При взрыве погибли Струмилин, Крюков, телохранитель Крюкова Алексей Волков и шофер служебной «Волги» Евгений Андреев. Шофер «Мерседеса» Михаил Житнов в тяжелейшем состоянии был доставлен в областную больницу, где скончался не приходя в сознание, несмотря на все усилия реаниматологов. Охранник «Интертехбанка» Игорь Алиханов, находившийся в двадцати метрах от места взрыва, получил тяжелое ранение в область грудной клетки и госпитализирован. К настоящему времени его положение стабилизировалось. Кроме того, ушибы и порезы осколками стекла получило около 20 человек из числа сотрудников и клиентов банка.

— Вадим, а какие версии выдвигает следствие? — спросила Мила Казакова.

— Пока достоверно известно, что господин Крюков ранее был трижды судим и, по оперативным данным УВД, до последнего времени сохранял контакты с криминальными структурами. Сотрудник милиции, пожелавший остаться неизвестным, сообщил о том, что «Мерседес» Крюкова до сегодняшнего утра находился на ремонте в автосервисе на улице Щорса. Сейчас отрабатывается версия, что автомобиль мог быть заминирован во время ремонта. Остальные подробности в интересах следствия не разглашаются.

— Другие городские новости… — начала было Мила, но Юлька передвинула стрелку на другую волну и там весело заорал Киркоров:

Медсестра по глазки

В марлевой повязке…

Механик закинул руки за голову, вздохнул… Значит, Шкворень не лукавил, когда «спасибо» говорил. Сработало, и как раз тогда, когда ему надо было. Смешно! Должно быть, сам Бог этого самого Крюка на сегодня заказывал или черт помогал Шкворню в реализации его поганых замыслов.

Ведь сам-то Механик, если на то пошло, совсем не так рассчитывал. После того, как почуял подставу, ему больше всего хотелось и Крюку, и Шкворню насвинячить. Чтоб оба себя дураками почувствовали. Дескать, сторожили-подставляли, а Механик все равно пролез. Сначала хотел вообще положить мину на видном месте и написать на ней: «Привет от Шкворня!» Но потом отчего-то подумал, что не стоит уж слишком сильно облегчать им работу. Конечно, присобачивать мину к телефону не стал — сразу найдут. Хотел в приборную доску поставить — отказался. А потом оглядел бар и прикинул: самое оно! Отвинтил боковину, пристроил мину, подключил ее к проводам, ведущим к лампочкам, подсвечивающим бар. Немного призадумался над тем, какой установить замыкатель. Порывшись в рюкзачке, случайно вынул кратный. Чуть подумал и приспособил его так, что три раза дверцу можно было открыть и закрыть «бесплатно», а на четвертом закрытии происходил взрыв. После того, как Механик все установил и закрыл дверцу, число возможных закрытий сократилось до двух. Впрочем, когда уходил, то почему-то думал, что ребята Крюка все-таки проверят бар и обезвредят его игрушку. Ан нет, пролетели, да так, что Шкворню понравилось.

Юлька наконец увидела, что Механик не спит, и спросила:

— Кушать хочешь?

— Так точно, — ответил он, — курочку хочу. Беленькую и мягонькую. Как ты…

Она, конечно, все поняла правильно и, хихикая, полезла к нему на кровать…

НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ ВЕТРОВА

В понедельник утром Никита благополучно прибыл в родимую столицу. Прямо с вокзала он покатил в родной универ, где слегка вздремнул на первой паре, в то время как диктофон — новенький «SONY», подареный Булочкой взамен совсем разболтавшегося «SANYO» — добросовестно записывал все, что вещал профессор. На второй паре Никита уже кое-что послушал сам и даже понял некоторые моменты. Наконец, на третьей паре — это был семинар — Никита даже смог выступить и показать какие-то знания по теме.

Как-то между делами про предложение господина Баринова ему не вспоминалось. Конечно, нельзя сказать, будто у Ветрова все из головы вылетело. Не такая это была вещь, чтоб позабыть. Казалось бы, чего проще: достал из кармана визитку Сергея Сергеевича да и позвонил из автомата, который в вестибюле. Сначала хотел в перерыве между первой и второй парами позвонить, но почему-то не решился. Начал размышлять, что будет, если придется из университета уходить. С родителями уж очень тугой разговор получится. А всего объяснить им нельзя — еще хуже выйдет.

Потом намеревался в перерыве между часами второй пары к телефону сбегать — не успел. Перенес на следующий большой перерыв, но вспомнил, что к семинару не очень готов и стал расспрашивать ребят, врубаться в материал.

В общем, окончательно собрался звонить только после занятий. Но мимо университетских автоматов прошел — слишком уж народу много. Потопал к метро. Даже не потому, что хотел оттуда звонить, а просто собрался домой доехать, а уж оттуда потревожить господина профессора. Но, когда шел через вестибюль «Белорусской», опять поменял решение. Родители могли оказаться дома и прислушаться к разговору. К этому времени Никита четко решил, что ничего им не скажет, по крайней мере до того, как окончательно не разберется, во что вляпался. Соответственно, лучше было позвонить отсюда.

По дороге к автомату Никита полез в карман за визитной карточкой. Он уже вытащил из кармана этот прямоугольничек из мелованного картона, когда неожиданно кто-то толкнул его под локоть. Визитка выскользнула из пальцев, и какой-то воздушный поток подхватил ее, закружил и утащил далеко от Никиты. Странно, но в этот момент Никите (скорее с иронией, чем на полном серьезе) подумалось: «Перст Божий! Не хочет Господь, чтоб я на это предложение откликался! Есть уважительная причина не звонить — карточка потерялась».

Однако, когда он уже ступил на эскалатор, сзади его тронули за плечо. Никита обернулся. За спиной, на ступеньку выше его, стоял высокий, небритый, смугловатый мужик, возрастом явно за тридцать, а то и под сорок, одетый в серые неглаженые брючата, стоптанные и давно не чищенные черные ботинки, потертую и кое-где засаленную нейлоновую куртку «секонд-хэнд» грязно-серого цвета. Лицо его Ветрову кого-то напомнило, даже показалось явно знакомым. Правда, радоваться Никита не спешил. Знакомые бывают разные, а у Ветрова было много не самых приятных встреч по жизни, особенно за последние несколько лет. Между тем мужик смотрелся весьма похожим на чечика, а это не сулило дружеского разговора.

— Не вы потеряли? — спросил незнакомец, показывая Ветрову потерявшуюся визитку. Кавказского акцента в голосе не было, но зато этот товарищ был явно слегка поддат.

— Я потерял, — сказал Никита, потянувшись за визиткой, однако вежливый гражданин отодвинул от него карточку и произнес:

— Минуточку! Вы позволите мне этот телефончик списать?

Никита немного опешил. Он чего угодно ожидал, только не такой просьбы.

— А зачем вам? — спросил Ветров. — Вообще-то так делать нельзя. Человек дал свой телефон лично мне, а я его первому встречному передам?! Может, вы телефонный террорист или шантажист какой-нибудь?

— Извините, — несмотря на свою весьма непрезентабельную, полубомжовую внешность, грубый голос и алкогольный душок, гражданин говорил очень вежливо. — Я ведь мог просто подобрать карточку и ничего вам не сказать? Если б у меня был на уме телефонный террор, конечно.

«В логике не откажешь!» — отметил про себя Никита.

— Что у вас на уме — неизвестно, — заявил он вслух, — отдайте карточку, если скандала не хотите!

— Пожалуйста, — покладисто ответил незнакомец, вручая Ветрову визитку. — Я уже запомнил телефон. 752-34-19.

Никита забрал карточку, отвернулся от странного мужика и торопливо начал спускаться вниз. Заодно проверил карманы, хотя в них ничего особо ценного не лежало. Черт его знает, может, пока этот чухан зубы заговаривал, кто-нибудь сзади подберется. Но ключи от квартиры, студенческий проездной и пятьдесят копеек старыми деньгами сохранились в неприкосновенности.

Сбежав с эскалатора, Ветров поспешил поскорее запрыгнуть в вагон. Но когда примостился на сиденье, то чуть не выругался — небритый мужик уселся рядом. И явно не случайно. Пустых мест в вагоне было немало, а мужик, пройдя из одного конца вагона в другой, приземлился около Никиты. Чего этому гаду надо?

Идиотское положение! Дать ему в рыло, что ли? Но, во-первых, мужик пока не сделал ничего такого, чтоб эта акция выглядела правомерной. Во-вторых, в людном месте заводить мордобой рискованно, можно и в милицию угодить, а этого Никите, учитывая, что он в последние полгода вел себя не совсем безупречно, вовсе не хотелось. Наконец, в-третьих, мужик все-таки был поматерее Никиты, выше минимум на полголовы и скорее всего не стал бы при ударе по правой щеке подставлять левую.

Никита решил, что сделает самое простое: будет считать, что этого мужика как бы не существует. А потом выйдет на следующей остановке и дождется другого поезда.

Однако небритый вовсе не собирался тихо сидеть.

— Извините, — произнес он. — Наверно, я кажусь вам странным, но нам с вами необходимо поговорить…

Теперь Никите показалось, что это гражданин с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Но тот, не то догадавшись, не то прочитав Никитины мысли, заторопился:

— Я не педик и даже не псих, хотя всего полгода, как из дурки выписан. Просто та фамилия, имя и отчество, которые в карточке, мне очень хорошо знакомы. А самое главное — аббревиатура ЦТМО…

— Ну и что? — спросил Никита, стараясь не показать волнения. Ему по-прежнему хотелось, чтоб гражданин, полгода назад вышедший из дурдома, но не считающий себя психом, побыстрее свалил. Но вместе с тем он начал вызывать у Ветрова какой-то подсознательный интерес. — Вы хоть знаете, что эти буквы обозначают?

— Что сейчас обозначают, не знаю… — странно поморщившись, произнес незнакомец неуверенно. — Но раньше это называлось «Центр трансцендентных методов обучения».

Никитин интерес заметно возрос.

— Вы что, знакомы с профессором?

— Не знаю… — пробормотал бывший пациент дурки, и Никите подумалось, что его, наверно, рановато выписали. — С этим — нет, а с тем, что был раньше, — знаком. Ему недавно, 12 марта, исполнилось пятьдесят девять лет. Но выглядит намного моложе. Высокий, выше двух метров, очень мощный, борода с проседью, носит очки… Верно? Очень громко и раскатисто хохочет, любит острить. В гневе страшен.

Ветров, слава Богу, не сподобился пока увидеть профессора в гневе, но мог догадаться, что если такой дядя разбушуется, то шороху может наделать немалого. Тем не менее, придурочный мужик очень четко описал того типа, с которым Никита виделся у Булочки.

— Он и сейчас такой? — спросил незнакомец.

— Примерно такой, — кивнул Ветров. — А вы что, работали в ЦТМО?

— Кажется, да… Но не сейчас, — сказал этот человек со странностями. — Я в другом ЦТМО работал. А может, и нет… Все это очень по-дурацки звучит, но если я вам начну объяснять, то буду выглядеть совсем психом.

Никите, несмотря на то, что последние изречения незнакомца даже больше прежних попахивали дурдомом, стало совсем интересно. Даже не потому, что в этой, на первый взгляд, довольно бредовой фразе подсознательно ощущалась какая-то правда. Нет, просто Никита очень кстати вспомнил о том, что Сергей Сергеевич утверждал, будто сможет обучить его по полной университетской программе за несколько месяцев. Само собой, Ветрову не надо было быть крупным специалистом в области педагогики, чтобы догадаться — такое мероприятие требует колоссального перенапряжения мозга, если это вообще не шарлатанство и надуваловка. И не надо быть гением психиатрии, чтоб догадаться: от такого перенапряжения крыша может поехать запросто.

Может, гражданин, прицепившийся к Никите, тоже обучался у профессора Баринова? Сдал за полный курс вуза, а потом — в дурку попал… Ветрову захотелось кое-что спросить:

— Вы что, и обучались в ЦТМО?

— Нет, кажется… — помотал головой незнакомец. — А вы там учитесь? Там действительно чему-то учат?

— Не знаю, — честно ответил Никита. — И я там не учусь. Просто Сергей Сергеевич предложил мне ему позвонить на предмет возможной учебы.

— Ясно… — загадочно произнес собеседник. — Меня зовут Николай. А вас как?

— Никита, — поскольку Николай фамилии и отчества называть не стал, Ветров тоже представился только именем.

— Так вот, Никита. Вы господину профессору будете звонить?

— Наверно, немного подумаю сначала…

— Правильно. Прежде чем идти туда, надо обязательно подумать. Но если все-таки соберетесь позвонить, то найдите время как-нибудь спросить его о семье, ладно? О жене, детях, внуках, если они есть, конечно. А потом, если не лениво будет, расскажите мне. Не бойтесь, я никого похищать или шантажировать не буду. Встретимся в следующий понедельник, в это же время, на «Белорусской»-радиальной у телефонов. Согласны?

— Вы, случайно, не оперативник? — спросил Никита.

— Нет. Я никто. Можете даже сказать об этом Чудо-юде.

— Кому-кому?! — удивился Ветров.

— Баринову. У него кличка такая была… — В это время поезд притормозил, и таинственный Николай, словно бы спохватившись, быстро выскочил на перрон. Никита поглядел ему вслед через окно и увидел, что Николай перебежал на другую сторону станции. Как раз тогда, когда вагон, где сидел Ветров, покатил в туннель, на станцию подошел встречный поезд. Похоже, что Николай собирался в обратную сторону ехать. Либо он за разговором с Никитой свою остановку проехал, либо чего-то испугался. Например, того, что наболтал чего-то лишнего. Например, назвал добропорядочного профессора С. С. Баринова какой-то бандитской кликухой.

Особой неожиданности для Никиты это не представило. Он и раньше догадывался, что самый респектабельный человек, поддерживающий контакты со Светкой-Булочкой, не может считаться безукоризненно честным. Но вот появление этого странного Николая могло быть, в частности, какой-то проверкой. Например, этот самый профессор специально подослал лжепридурка, чтоб выяснить, насколько Никита способен соблюдать секреты. Больно быстро он запомнил телефон с карточки. И что-то типа задания подбросил — про семью Баринова узнать. Да еще и начал уверять, что, мол, никого из его родни похищать не собирается… Точно! Проверяют на откровенность. Стало быть, если Никита позвонит профессору и умолчит насчет появления Николая, то он человек неоткровенный и, очень может быть, опасный. А раз так, то его, может быть, и на этом свете нельзя оставлять, не то что в ЦТМО зачислять… Но неужели как-нибудь поумней придумать нельзя было? Кроме того, Никита ведь сам не навязывался в этот ЦТМО. Как, впрочем, и в любовники к Булочке. Скорее его и туда, и туда силком затаскивали. Так что подозревать в нем мента или чекиста господин Баринов вряд ли должен. Агентов эдак не внедряют. Впрочем, Никита не знал толком, как на самом деле это внедрение происходит, а господин по кличке Чудо-юдо, возможно, и знал.

Хотя Никита еще не один раз проходил мимо телефонов-автоматов, позвонить Сергею Сергеевичу он так и не решился. Доехал до дома, размышляя по дороге над всеми этими путаными проблемами.

Родителей не оказалось. Никита по этому случаю расхрабрился и все-таки набрал этот самый телефончик с визитной карточки.

Ответили очень быстро — и трех длинных гудков не пропикало.

— Баринов слушает, — басовито отозвался голос профессора.

— Это Никита Ветров. Вы просили позвонить…

— Рад слышать. Надо полагать, что вы намерены мое предложение принять?

— Да. Но мне надо еще кое-что вам сообщить…

— Хорошо. Вы обедали?

— Нет. Сейчас собирался перекусить.

— Очень кстати. Совсем недалеко от вас есть такой ресторанчик, называется «Пелагея». Наверно, минут за пятнадцать пешком дойдете. А я за это время постараюсь туда подъехать. До встречи!

Никита поначалу немного озадачился тем, что профессор так четко определил, откуда Никита звонит — он ведь Баринову ни адреса, ни телефона не давал. Но потом сообразил, что Сергей Сергеевич мог все координаты получить от Булочки, а определитель номеров — вещь и вовсе обыденная.

До «Пелагеи» Ветров не спеша дотопал даже меньше, чем за пятнадцать минут, но господин Баринов уже успел туда подъехать. Когда Никита приблизился к дверям ресторана и призадумался, надо ли туда заходить, сзади хлопнули дверцы скромной черной «Волги», из которой выбрался и распрямился во весь свой огромный рост сам господин профессор, а за ним два охранничка, тех же габаритов, что и их шеф, только с менее интеллектуальными мордами.

— Не робейте, Никита! — улыбнулся Баринов. — Проходите, проходите!

Ресторанный охранник-вышибала только глазами похлопал, потому что ему пришлось голову задирать, глядя на профессора и его секьюрити. Впрочем, он, видимо, уже знал, что это за визитеры, и не опасался, что они тут дебош устроят. И ослепительная блондинка, пышноволосая и пышнотелая, которая была то ли метрдотелем, то ли даже хозяйкой в этом заведении, самым наиприветливым образом улыбнулась Сергею Сергеевичу и сопроводила гостей через слабо заполненный в дневное время общий зал, вывела в какой-то коридорчик и отперла дверцу в небольшой кабинет, где был накрыт стол на три персоны. Это опять же немного удивило Никиту, потому что их-то пришло четверо. Но выяснилось, что за стол с Никитой и Сергеем Сергеевичем уселся только один бодигард. Второй встал у двери и контролировал ее, пока его коллега с большой скоростью метал в рот пищу. Потом быстро пожравший охранник подменил товарища и сторожил, до тех пор пока тот не поел. Затем тот, который ел первым вышел из кабинета, а вместо него пришел жевать парень значительно меньших габаритов — шофер.

Вся эта публика в течение всей беседы своего хозяина с Никитой как бы «отсутствовала присутствуя». Ни единого слова из их уст Ветров не услышал, ему даже показалось, будто они вообще глухонемые, хотя вряд ли таким можно было бы доверить службу по охране столь важной персоны.

А сам разговор получился лично для Никиты довольно занятным, несмотря на то, что обмен фразами происходил в промежутке между поглощением пищи. Смешно, наверно, но Ветров даже не очень запомнил, что именно ел, хотя, строго говоря, в ресторане был первый раз в жизни. И выпивки никакой не было, чтоб замутить память. Помнилось, что салат какой-то употребили, суп, похожий на солянку, жареное мясо с гарниром и мороженое на десерт. Но как и что называлось — Никита не записывал.

Итак, разговор начался с того, что Сергей Сергеевич предложил:

— Поскольку из вашего звонка, Никита, уже следует, что вы согласны, разговор о нашей дальнейшей совместной деятельности, наверно, можно перенести на потом. Гораздо интереснее то, что вы хотели мне сообщить.

Никита довольно подробно изложил свою беседу с загадочным типом по имени Николай. Упомянул и о том, что этот самый Николай попросил его поинтересоваться семейным положением Баринова, а также о том, что тот назвал профессора «Чудом-юдом». Ну и о том, что Николай назначил ему встречу через неделю, тоже рассказал.

— Все, что вы сообщили, очень интересно, — задумчиво произнес Сергей Сергеевич. — И очень приятно, что не стали об этом умалчивать. Потому что, умолчав, вы, возможно, поставили бы и меня и себя не в самое удобное положение. Говорите, он запомнил телефон с моей визитки? Тогда, надо думать, что он позвонит мне сам. Зачем же ему использовать вас как агента?

— У него, наверно, проще спросить… — пожал плечами Никита. — Тем более что он сказал, будто я могу сообщить вам насчет его поручения. Наверно, если б он хотел из меня осведомителя сделать, то не стал бы так говорить.

— Странная история, безусловно. То, что какой-то человек весьма потертого вида утверждает, будто был сотрудником ЦТМО и когда-то знал меня, причем дает близкое к оригиналу словесное описание, а также якобы случайно встречается с вами, выбивает из руки визитную карточку, навязывает знакомство и начинает сходу требовать от вас информацию — мной лично воспринимается двойственно. Вы, наверно, уже догадались, Никита, что я человек небедный, и мне, в отличие от пролетария, есть, что терять, кроме золотых цепей. Соответственно, я не могу не подозревать в вашем новом знакомце человека, который либо собирает обо мне информацию для каких-либо бандитов, либо для спецслужб. Наших или иностранных, неважно — мне они одинаково неприятны. С другой стороны, никакая спецслужба и даже никакие бандиты, кроме самых примитивов, не повели бы дело так бестолково. Вы со мной согласны, Никита?

— Я насчет того, как спецслужбы и бандиты дела ведут, не очень знаю… — осторожно сказал Ветров. — Только по детективам, разве что.

— Нет, — хмыкнул Сергей Сергеевич. — Вас я не подозреваю, можете успокоиться. О том, что вы собой представляете, я знаю гораздо лучше, чем вы сами, как это ни парадоксально звучит. Да будет вам известно, я приглашаю в ЦТМО отнюдь не всех и не каждого. И если я пригласил вас, то после основательной проверки и сопоставления различных данных. Именно поэтому я могу доверить вам работу с тем скромным товарищем, который так много обо мне знает. Единственное, что он, похоже, выдумал из головы, так это кличку. Никто и никогда меня не называл «Чудо-юдо». Даже в раннем детстве меня звали только «Барином», и никак иначе. Тем не менее все остальное — впечатляет. Тем более что в ЦТМО за все время его существования не было человека по имени Николай, который был бы похож на этого вашего знакомца. Конечно, память и меня может подвести, но скорее всего он назвался не настоящим именем. В общем, Никита, вы окажете мне большую услугу, если в следующий понедельник явитесь на «Белорусскую». Мы вас будем осторожно подстраховывать и постараемся как-нибудь незаметно запечатлеть этого молодца.

— Но ведь он, между прочим, просил дать информацию о вашей семье, — напомнил Никита. — Вы хоть скажите, что ему соврать…

— А врать не надо. Сообщите ему, что мою жену зовут Мария Николаевна, что мы с ней ровесники и однокурсники, что у нас есть сын Михаил, которому 34 года, невестка Таня, а также двое внучат, Сережа и Ира, близняшки, которым по десять лет. Больше ему ничего не надо было, кажется? Вот и проинформируйте. Эти данные ему все равно ничего не дадут. Начнет интересоваться другими подробностями, допустим адресами, местами работы или учебы, внешностью, привычками и так далее, скажете, что сообщите на следующей встрече. А там видно будет, как разовьется ситуация. Главное, чтоб вы достаточно подробно передали нам все содержание этой беседы и четко запомнили все, что интересовало этого типа.

— Понятно, — сказал Никита, который никогда не мечтал стать агентом-двойником, а потому радостного энтузиазма не проявил. Он довольно живо представил себе, как этот самый Николай или как его в натуре, тоже приходит на встречу с какими-нибудь негласными подстраховщиками, которые вычисляют наблюдателей Баринова, а потом ликвидируют Никиту в каком-нибудь темном переулке. Вот влип так уж влип! Конечно, если за господином профессором присматривает ФСБ или МУР — Бог с ними. Эти могут только посадить. А ежели это какие-нибудь криминалы? Жизнь — копейка…

— Ну, с этим вопросом все, — подытожил Баринов. — Теперь о вашей будущей работе и учебе. Завтра у вас в университете до каких занятия?

— Примерно до трех.

— Значит, примерно в 15.30 вы должны быть на станции метро «Аэропорт» и ждать моих сотрудников у памятника Эрнсту Тельману. При себе иметь паспорт, военный билет, аттестат о среднем образовании и трудовую книжку, если таковая имеется. Знаете, где памятник находится?

Никита кивнул. Он бывал в этих местах и помнил бронзового дядьку с поднятым кулаком.

— Очень хорошо, — сказал Баринов. — Запомните лицо вот этого мальчика (он указал на охранника, стоявшего у двери). Подойти должен только он, и никто другой. Иначе, учитывая вашу сегодняшнюю нежданную встречу, можете попасть в неприятный переплет.

— Вы думаете, что за мной следят? — напрямую спросил Никита.

— Не могу сказать, что это исключается. Вообще-то, вам надо быть поосмотрительней.

— Можно еще вопрос? — набрался духу Никита.

— Пожалуйста.

— То, чем вы занимаетесь, носит нелегальный характер?

Баринов раскатисто захохотал, а потом ответил:

— Уважаемый Никита! Все наше государство с момента отречения Николая II носит нелегитимный, а значит, и нелегальный характер. Поэтому все, чем занимается наш народ, в какой-то степени нелегально… Не думайте об этом. У вас, насколько я знаю, тоже есть нелады с законом. Так вот: могу вам официально заявить, что пока вы, условно говоря, «под моей юрисдикцией», ни одна государственная инстанция не будет вас преследовать. К сожалению, не могу дать той же гарантии в отношении частных лиц и организаций. Но от них я постараюсь вас уберечь, так сказать, средствами физической защиты. В общем, поменьше волнуйтесь и не занимайтесь самодеятельностью. По крайней мере до завтра.

— Хорошо, постараюсь, — сказал Никита. — Меня тут вот что заинтересовало… Я ведь все-таки историк начинающий. Почему вы сказали, что наше государство нелегитимно с отречения Николая? По-моему все-таки с 25 октября 1917 года…

— Сейчас постараюсь пояснить, — широко улыбнулся профессор, похоже, очень удовлетворенный тем, что разговор повернул на другую, чисто болтологическую стезю. — Давайте для начала припомним, а почему, собственно, легитимна династия Романовых? Потому, что Мишу Романова на Земском соборе 1613 года выбрали на царство, вручив ему все полномочия высшей законодательной, исполнительной и судебной власти. То есть самодержавные полномочия, которые переходили по наследству к его потомству. Соответственно юридическая проблема преемственности и легитимности власти состояла лишь в одном: в установлении правильного порядка престолонаследия. У нас, конечно, как и во многих других сферах законодательства, в этом вопросе долгое время было много неясностей. Наверно, помните, Никита, что в XVII–XVIII веках почти каждая смена правителя в России проходила очень беспокойно. Уже в третьем поколении Романовых начались неясности…

— Ну да, — сказал Никита. — 1682 год, когда одновременно Ивана и Петра на царство посадили при регентстве Софьи, потом воцарение Екатерины I в 1725 году, Елизаветинский переворот 1741 года, Екатерининский переворот 1762 года, переворот 1801 года, когда Павла табакеркой по голове, восстание декабристов 1825 года… Можно еще первомартовское убийство 1881 года вспомнить.

— Обратите внимание, Никита: я все-таки сказал о семнадцатом и восемнадцатом веках, а не о девятнадцатом. Почему? Потому что тогда не было толкового закона о престолонаследии. Он появился только в 1797 году при Павле I. И знаете, в чем было главное достоинство этого закона? В том, что он наилучшим образом отодвигал от власти дам.

— Почему достоинство? — не согласился Никита. — Из Елизаветы и Екатерины II очень даже неплохие императрицы получились.

— Это потому, что у них были очень деловые и умные фавориты. Разумовский, Орловы, Потемкин… А вот у первой Екатерины в фаворе был жулик и коррупционер Меншиков, у Анны Иоанновны — прохиндей Бирон. Поэтому их царствования особого успеха не имели.

— А что, у императоров фавориток не было?

— Были, но степень их влияния на государственные дела все же не столь существенна. Павел I прекрасно видел, как его матушка решения принимает. Наверно, какой-то фрейдистский «эдипов комплекс» при этом сказывался. Он же Екатерину терпеть не мог. Вот и постарался издать такой закон, чтоб женщины в доме Романовых получали корону в самую последнюю очередь. Если нет у царя сына-наследника, значит трон переходит к его младшему брату, если такового нет, то к дяде или племяннику. И так далее. Только уж в том случае, когда никаких мужиков в роду не осталось, могут, всплакнув и скрепя сердце, передать трон какой-либо из дам. Тут Павел, кстати, крепко подстраховался — четырех сыновей оставил.

— Старший из которых ему и помог преставиться… — хмыкнул Никита.

— Да, Александр Палыч, возможно, повел себя неправильно. Но трон унаследовал строго по закону. И дальше, на протяжении всего XIX столетия, закон не нарушался. Помянутые вами декабристы свой переворот не сумели провернуть не только потому, «что были страшно далеки от народа», но и потому, что Константин Павлович, женившись на польке, отрекся от престола в пользу Николая I, чьи законные права на престол никто не стал подвергать сомнению. И дальше все шло строго по порядку. А первым нарушителем закона, как это ни смешно, стал в бозе расстрелянный император. Согласно закону о престолонаследии, установленному Павлом I в 1797 году, Николай II обязан был, если уж его Госдума допекла, отречься от престола в пользу своего несчастного Алешеньки, которого, кстати, до сих пор не нашли. Обязан! — Сергей Сергеевич поднял палец вверх. — Ибо он, хотя и имел право, не отменил акт, изданный прапрадедом и не издал никакого нового. А потому отрекаться в пользу Михаила он права не имел. Соответственно, то, что Михаил написал отречение от власти в пользу временного комитета Думы — тоже филькина грамота. И все, что с тех пор творилось со строго-юридической точки зрения — нелегитимно и незаконно. И Временное правительство, и предпарламент, и закон о выборах в Учредилку — формально не имели какой-либо законной силы с самого начала.

Эти слова говорились тогда, когда обед был уже съеден, и даже шофер, который последним уселся к столу, уже завершил трапезу. Сергей Сергеевич бросил взгляд на часы и прервал свою историко-юридическую лекцию:

— Жаль, что мне надо поторапливаться. Можно было бы еще поговорить, но я думаю, наша беседа не последняя…

По-видимому, он хотел еще что-то добавить, перед тем как распрощаться с Никитой, но тут под пиджаком у профессора запищал сотовый.

— Баринов, — отозвался Сергей Сергеевич, открыв крышку телефона. — Так…

Лицо его стало совсем другим. Никита мгновенно припомнил то, что сказал о профессоре этот странный Николай: «В гневе страшен…» Теперь Ветров почти не сомневался, что Николай неплохо знал директора ЦТМО.

— Извините, Никита, — прикрыв микрофон, но не переставая слушать то, что пищало из трубки, сказал Баринов. — Мне, к сожалению, приходится сказать, что я вас больше не задерживаю… До завтра!

Ветров почуял, что профессору пришлось сделать героическое усилие, чтоб не выпроводить своего юного собеседника какой-нибудь энергичной, но не очень культурной фразой, типа: «Все, не до тебя! Вали отсюда по-быстрому!» И потому он быстренько выскользнул за дверь.

ГУБЕРНСКИЕ СТРАСТИ

Никита не сильно занимал голову мыслями о том, кто там звонит Баринову. У него своих проблем хватало. Выбравшись из «Пелагеи», он с оглядкой дошел до родного дома, поскольку всерьез опасался, что какие-нибудь супостаты его отслеживают. Но никаких подозрительных типов за ним не увязалось, он добрался домой вполне благополучно. А поскольку назавтра у него, помимо поездки в ЦТМО, планировался обычный учебный день с двумя семинарами, на одном из которых он должен был делать доклад, то пришлось на время выкинуть из головы все посторонние мысли. Уже через полчаса он начисто позабыл о том, что Баринов здорово разволновался от телефонного звонка. И уж тем более не размышлял над тем, кто побеспокоил профессора.

А звонила Сергею Сергеевичу не кто иная, как Булка. И самой прямой причиной ее звонка был утренний взрыв на Партизанской улице. О том, что Крюк и советник Струмилин взлетели на воздух, ей сообщили гораздо раньше. Чуть ли не через 15 минут после того, как охранники Крюка в панике дернули с места происшествия, заботясь лишь о том, чтоб не засветиться, а потому даже толком не поинтересовавшись, угробился босс или не совсем. Информацию дал один из хорошо знакомых оперов, которого Света понемногу подкармливала. Она тут же запрягла Ежика и помчалась в контору Крюка, где застала картину, похожую не то на известное полотно «Крах банка», не то на те кадры из кинофильма «Бег», где показан драп белых из Севастополя. Скорее, даже именно последние. То есть ситуация складывалась такая, когда одни уже удрали, другие спешно жгут архивы и пакуют чемоданы, а третьи сидят в растерянности и не знают, то ли прыгать в Черное море с соответствующей ноябрю водичкой, то ли ждать, пока прискачут буденновцы и порубят всех в капусту.

Действительно, из тех шести охранников, кто был на месте происшествия, в офис вернулся только один, и то потому, что у него там была припаркована личная «девятка». Он тут же сообразил, что ежели менты наедут, то могут его машинку обшмонать, а у него там, в багажнике, лежали подменные номера, с которыми иногда ездили по клиентам долги выбивать. Он-то и сообщил Черепану, который был в конторе на третьей позиции после Крюка и Шварца, о том, что стряслось и что все те, кто сидел в «мерсе», накрылись. Черепан, обнаружив, что он теперь верхний, отнюдь не порадовался. Поди-ка теперь отдувайся за всех, когда даже толком не знаешь, чего соврать, поскольку Черепан знал только то, что командир поехал в автосервис за своей тачкой. Потом подъехал водила, который возил Крюка и Шварца на встречу с Арканом. Он помнил, что Аркан принес кассету с записью разговоров между Шкворнем, Конем и Еремой в «Кахетии», где говорилось о возможном минировании «мерса» и его подрыве при помощи радиотелефона. И насчет того, что сия операция запланирована на ночь с воскресенья на понедельник.

Сказать, что Черепан от этого сообщения офигел, будет слишком мягко. И даже употребив слово «охренел», суть ситуации не выразишь со всей полнотой. Получалось, что либо Шварц со своими обалдуями, зная о готовящемся теракте и проторчав в автосервисе с воскресного утра до понедельничного, проспали как сурки, либо сами и заложили бомбу. Второе было намного вероятнее, чем первое, и даже то, что Шварц взлетел вместе с командиром, не освобождало его бойцов от подозрений. Тем более что все те, кто дежурил в автосервисе вместе со Шварцем, ни по телефонам не отзывались, ни по адресам не обнаруживались, хотя Черепан послал аж две пары на машинах, чтоб их доставить и притащить в офис для дознания.

Короче говоря, Булочка, явившись к Черепану примерно через час после катастрофы, увидела человека с округлившимися глазами и опустившимися руками. Наверно, было проще его пристрелить, чтоб не мучился, но Светуля была настроена на милосердие. Поскольку при ней, кроме Ежика и ребенка в пузечке, было еще шестеро мальчиков, она доходчиво растолковала всем, кто был в офисе, что времени на смыв совсем мало, а Черепана, водилу, знавшего о том, что сообщил Аркан, и владельца «девятки», принесшего печальную весть, увезла с собой на хлебозавод. Сейф покойного Крюка, где лежала кассета, записанная Арканом, открыли и вынули оттуда помимо нее кое-какие лишние деньги, не проходившие через бухгалтерию. После того, как все сотрудники фирмы разбежались, офис заперли на замок, и Светка по всем правилам опечатала его какой-то ужасно солидной печатью с двуглавым орлом, на которой было написано: «Федеральная инспекция». Булочка рассчитывала, что местные менты, даже областного уровня, ни за что не рискнут срывать печать, не разобравшись, что за организация ее налепила. Такой методикой она не раз и не два пользовалась в районах, если не хватало времени на приведение объекта в полный ажур.

Печать помогала отсрочить обыск или ревизию, а за время отсрочки — умаслить тамошнее начальство, прежде чем у него на руках появятся козыри. Там эта «фиговая» (ударение ставь куда хошь!) печать, иной раз давала возможность дня три выиграть, поскольку районные чины, увидев такую солидную блямбу, приходили в оцепенение и тихий ужас: шутка ли, по району какая-то неведомая, но федеральная инспекция рыщет! А вдруг, понимаешь, что-то лишнее по моему ведомству найдут? И прежде всего, еще не узнав толком, есть ли такая инспекция вообще, мчались у себя в конторе марафет наводить.

В области и городе, естественно, сидел народ поумнее и пограмотнее, но и тут была возможность отыграть хотя бы сутки.

Притащив в подвалы хлебозавода Черепана, шофера и охранника, Булочка, подключив своего нового начальника охраны, Кныша, начала следствие. Самое главное, что удалось выяснить Светке, так это то, что Крюк имел с собой кейс с большими бабками, которые предполагалось передать Струмилину.

Булочка самолично понеслась «нажимать на все кнопки». Однако, когда она наконец добралась до губернатора — тот тоже с утра ходил как отдрюченый, — выяснилось, что заминать дело здесь, местными силами и средствами, уже ни фига не выйдет. К вечеру должна была прибыть следственная группа МВД и Генпрокуратуры, вокруг администрации уже шныряют писаки и телевизионщики, причем не только здешние, но и столичные. Ну а завтра, будто по заказу, область обещались навестить комиссии из минздрава и госналогслужбы. Глава прямо сказал Свете, что эта облава явно готовилась загодя. И теперь его личные «кнопки» в Москве скорее всего не сработают. Так что, если она не хочет с будущим младенцем на нары, то пусть жмет на свои. Если губернатор сядет, то все «чик-чириковцы» загремят под фанфары.

Вот Светка и позвонила Баринову, ускорив окончание его разговора с Никитой.

Звонить, конечно, было стремно, хотя телефоны и имели модуляторы кодирования. При нынешней технике разобраться с такой кодировкой умелому спецу из ФСБ или ФАПСИ — пара пустяков. Поэтому Булочка постаралась сделать свое сообщение в форме бабьей сплетни, дескать, так мол и так, ужас-то какой, чего в городе творится, бизнесмена какого-то в «Мерседесе» взорвали, да не одного, а со всей охраной, да еще и чиновник какой-то подвернулся. Сергей Сергеевич прекрасно знал о том, что сегодня Крюк должен встретиться со Струмилиным, и ему не пришлось долго ломать голову. Фамилии он переспрашивать не стал.

Затем Светуля, опять же в тоне бабьей сплетни, произнесла:

— Тут вообще слухи ходят, будто аж самого губернатора скоро посадят… Комиссии какие-то приезжают… А мы-то с этим так славно работали! Пять пиццерий открыли, четырнадцать булочных…

— Ладно, это все мелочи жизни, — успокаивающим тоном произнес Сергей Сергеевич. — Ты, главное, детеныша своего носи, а делами пусть твои управленцы занимаются. Как, кстати, чувствуешь себя? Со здоровьем все нормально?

— Да вроде бы ничего, дядя Сережа, — сказала Булочка, которой этот вопрос о здоровье не очень понравился. — Подвижность плода, говорят, немного выше нормы, а так все штатно.

— Вот что, племянница, — сказал Баринов, — говорил я тут с одним специалистом. Надо бы тебе при твоем интересном положении ему показаться. Заодно и подружку «по несчастью» можешь прихватить. Ей тоже проконсультироваться не вредно. А то, я чувствую, что ты нервничать начинаешь. Может, тебе и отдохнуть надо, в санаторий съездить, чтоб меньше волноваться.

Кое-что свидетельствовало, что Сергей Сергеевич вовсе не так спокоен, как кажется. И вообще-то, его добрый совет приехать и показаться специалисту — невропатологу, что ли?! — надо было понимать как приказ.

Иными словами, надо было брать с собой Люську — «подружку по несчастью» и катить в столицу, точнее, в ЦТМО. И, вероятно, как можно быстрее. Булке оставалось только гадать, что за этим приказом-пожеланием стоит. То ли желание вывести из-под удара, то ли было принято решение вывести ее из игры. А это, второе, извините, не всегда означает приятное отдохновение. Вполне могли последовать оргвыводы, которые обеспечат отдых вечный и бесконечный. Хотя Булочка и не чувствовала никакой личной ответственности за то, что Крюк накрылся медным тазом — сам виноват, козел, раз сумел подорваться, заранее зная, что ему бомбу в автомобиль устанавливают, — кое-какие кошечки у нее на душе заскреблись.

Едва она закончила разговор с Сергеем Сергеевичем, как звонки посыпались будто из дырявого мешка.

Первым позвонил Шура Казан. Он не объяснял причин, но требовал едва ли не срочной встречи. Причем исключительно «тет-на-тет» и почему-то у себя в офисе. Раньше Казан такой непочтительности не проявлял, потому что если ему надо было какой-то вопрос провентилировать, он скромно справлялся, куда надо подъехать, и приезжал именно в то место, которое устраивало Булочку. Светуля нежным, но строгим голоском напомнила, что она все-таки в положении и таскаться по разным вшивым офисам ей трудно. Поэтому, если Казан жаждет увидется, то пусть садится в свой бежевый «БМВ» и едет в Ново-Сосновку — дорогу знает. Казан сказал, что он лично не гордый и запросто подъедет, но Света может об этом пожалеть. Булочка разъярилась и круто сказала, что за слова иногда отвечать приходится. Казан малость отрезвел и даже начал извиняться, но Светка повесила трубку.

Едва она это сделала, как на определителе засветился номер Басмача. Витюша был в трансе и требовал открытым текстом срочно замочить Шкворня и поделить его хозяйство. Кроме того, Басмач пробухтел, что если Пензенский, сука старая, не перестанет стричь палатки на Богоявленском рынке, то он отстрижет его пацанам самые необходимые в хозяйстве приборы. А самому Пензенскому попросил передать, чтоб поторопился с покупкой участка на кладбище, пока земля не подорожала. Света посоветовала Вите попить валерьянки, не пороть горячку и пообещала, что если Лехе будет плохо или возникнут напряги на Богоявленке, то у господина Басмача появятся славные шансы сыграть в ящик. Басмач вроде поостыл и унялся.

Следом за Басмачом отметился некий Фыра. Он был, строго говоря, по гоп-стопной части и к приличным людям не относился. Фиг его знает, откуда ему стал известен Булкин телефон. С этим Булочка даже разговаривать долго не стала — уж очень здорово нажрался, и его было не только понять сложно, но растолковать что-либо невпротык.

Следующим номером этой программы стал Веня. Он клялся мамой и памятью Вальти Балясина, что все это — происки Кузи, то есть его совладельца по АОЗТ «Прибой», где оба братана вот уже полгода не могли выяснить, кто по жизни верхний, и лишь благодаря посредничеству Булки пришли к соглашению о паритете. Веня в большом авторитете не стоял, и Света элементарно послала его на три буквы.

Булочка как-то по аналогии ждала, что после него позвонит Кузя, но позвонил Леха Пензенский. Этот очень крутой и бывалый дядя, прошедший, по слухам, чуть ли не пятнадцать зон и сделавший минимум шесть ходок, по-отечески заметил, что Светуле надо сдавать полномочия, и вообще бабам надо детей рожать, а бандитизм — дело сугубо мужское. При этом он сказал, что ежели Булочка передаст ему своих бойцов и ровно тридцать процентов дела, то может до скончания века ни хрена не делать, спать спокойненько и нянчить деточек. Леха также предложил отловить Шкворня и повесить его за яйца прямо на фасаде «Кахетии» — в рекламно-демонстрационных целях.

Конечно, с этим заслуженным деятелем криминала, ветераном организованной преступности и доктором блатных наук надо было беседовать повежливей, дабы не обострять и не оскорблять. Света с надлежащим почтением объяснила дедушке, что обязательно подумает над всеми его предложениями, все взвесит, обмозгует, подсчитает и сообщит о своем решении своевременно. Или несколько позже. Пензенский напоследок напомнил, что выделенная ему по «чик-чириковскому» соглашению зона — курам на смех. А потому он лично в ближайшее время отломит то, что считает нужным от владений Басмача. Вежливая Света скромно предложила Лехе не торопиться и не заводить склоку, а как следует подумать. Пензенский из уважения сказал, что пару дней повременит.

Лишь после этого позвонил Кузя. Разговор с ним, как и ожидала Булочка, был по сути совершенно идентичен беседе, которая состоялась с Веней. Вся разница состояла лишь в том, что заваруха на Партизанской объяснялась — столь же бездоказательно! — беспредельными действиями окончательно скурвившегося Вени. Соответственно все рекомендации в отношении руководства АОЗТ «Прибой» были диаметрально противоположны. Существенным отличием было только то, что Кузя был парнем более увлекающимся и попытался вешать Светке лапшу на уши, обещая златые горы и реки, полные вина, если она отделается от Вени и утвердит Кузю на посту президента. Кузя, естественно, был послан по тому же адресу, что и его компаньон.

Несколько позабавил Светку звонок Коли Бегемота. В свое время покойный Хрестный вполне справедливо замечал, что до того все доходит как до жирафа. Булочка вынуждена была выслушать клятвенные заверения в том, что ни он лично, то есть Бегемот, и никто из его конторы к теракту против Крюка не имеет отношения.

— А если кто скажет, что я его замочить обещал из-за той палатки, то это все фигня! — в паническом тоне вопил Бегемот. — Не обещал я ни хрена!

Светка некогда была примерной школьницей и даже помнила сцену из «Ревизора», где Городничий в испуге орет: «…А что до унтер-офицерской вдовы, которую я будто бы высек, так это ложь! Это она сама себя высекла!» Может, и немного не так, как в оригинале, но суть ясная. Что же касается того, что она сказала Бегемоту, то это были почти нежные слова: «Лечиться надо!»

После этой сумасшедшей серии звонков Булочке стало ясно, что надо срочно мчаться в Москву и разговаривать с Бариновым уже без всяких телефонных обиняков. Потому что общая ситуация в губернии, судя по звонкам, выглядела не только напряженно, но даже просто стремно.

ШКВОРЕНЬ ТОЖЕ ОБИЖАЕТСЯ

Шкворень с пятью сопровождавшими лицами вернулся в город только к полуночи. Голодный, злой и морально неудовлетворенный.

Таким он приехал вовсе не от того, что обманулся в лучших чувствах, а Механик-паскуда своим гадским поведением наплевал ему в душу. Благородные бандюги иногда встречаются (правда, чаще всего, в сказках), но Шкворень к их числу, в общем и целом, не относился.

Нет, он всего ожидал от этого Еремы — прежде всего торга за жизнь Коня. То есть требования загранпаспорта, документов на вывоз груза, на «ГАЗель» и мешки с мукой, наконец, большой суммы в баксах «за моральный ущерб» или еще чего-нибудь. Пожалуй, если б Ерема не затребовал слишком много баксов сверх плана, он отдал бы все это, получил бы Коня живым, а уж потом прикинул, как в спокойной обстановке отправить Ерему на тот свет. Механик был прав на все сто: после исполнения заказа ему светило лишь быстрое и безболезненное исчезновение. Ну, и Юльке, конечно. Так сказать, чтоб скучно не было.

Конь довольно точно описал Шкворню, как доехать до того места, где они встречались с Механиком. До просеки они кое-как добрались по проселку, но дальнейший путь на машинах оказался невозможен. Хотя Шкворень имел на руках довольно точную карту-полукилометровку и безо всякого Коня вычислил, что Ерема скорее всего базируется в заброшенной деревушке, к которой и вела просека. Всего-то полтора километра дороги. Но проехать по просеке днем, когда солнце вовсю припекало, а снег, обращаясь в воду, пропитывал почву, превращая ее в непролазный кисель из грязи, не сумел даже мощный «Мицубиси-Паджеро», на котором Шкворень помчался спасать своего другана-Конягу. Пришлось оставить при нем двух парней, а самим топать пешком. Оказалось, что эти полтора километра, то есть расстояние, которое человек по хорошей дороге не напрягаясь проходит минут за двадцать, в таких условиях придется преодолевать целый час. То есть увязать в грязище где по щиколотку, где почти по колено, проваливаться в колдобины, залитые водой, и набирать воду в сапоги. Тут нужны были болотные с голенищами по пояс, а они взяли обычные резиновые. В общем, поматерились немало.

Долгое время они шли, не очень обращая внимание на дым, клубившийся где-то за лесом. Сперва просто предположили, будто Ерема печку топит. Но только тогда, когда поднялись по просеке к опушке и увидели на пологом бугре деревеньку, сразу все поняли.

Когда добрались непосредственно до пожара, делать там было уже нечего. От избы к этому моменту оставалась куча черных и корявых головешек, постепенно доедаемых огнем, тлеющие угли да черная от копоти печка. Из-под груды углей, сквозь колеблющиеся волны горячего воздуха, тянувшегося к небу, был отчетливо виден сизо-черный череп. Шкворню не надо было проводить генетический анализ, чтобы догадаться, кто это. Рядом с избой на ободах стоял почерневший остов «копейки». Хоть ее номера и были закопчены пламенем, и краска с них, в основном, облетела, выпуклые цифры прочесть было вполне возможно. А раз так, то можно было не тешить себя иллюзиями, будто Коню удалось разделаться с бывшим другом и подпалить избу, чтоб замести следы. Нет, Конь бы ни за что не сжег свою «копейку».

Вообще-то, справедливости ради, Шкворень был человек самокритичный и во многом справедливо самого себя винил. Прежде всего в том, что не послал Механику паспорт. Все равно подделка, такая же, как тот, что переслали в задаток Юльке. Правда, при удачном стечении обстоятельств и некоторой отстежке, можно и по такой ксиве выехать через некоторые КПП, но все же цена ей невысокая. В странах Шенгенской группы ее расколют тут же, во всяком случае на внешней границе. Наверняка никуда не делся бы этот Ерема, наверняка ему действительно нужна была «ГАЗель» и мешки, а также документы на вывоз. Пожадничал Шкворень, хотя Конь предупреждал, что все может боком выйти.

Следующую ошибку Шкворень допустил уже после того, как очутился здесь, на пепелище. Сперва решил, будто Механик и Юлька ушли на лыжах, потому что колея от Механиковых аэросанок была очень похожа на лыжню. Прикинул по карте направление, обнаружил дорогу с ответвлением к «коровникам», где уже находились к этому времени Механик и Юлька, но эта недостройка его внимания не привлекла совершенно. Про теплый балок с печкой он ничего не знал и был убежден, что жить в сырых бетонных коробках или даже прятаться там долгое время, по крайней мере до наступления лета, никак невозможно. Шкворню прикинулось, будто Ерема со своей девкой припрятали где-то свой шибко ценный груз — он почему-то думал, что у них анаша или героин заныкан, — а сами дунули к дороге, чтоб поймать попутку и добраться до какой-нибудь станции. С прицелом, конечно, чтоб побыстрее удрать, а потом, через месяц или больше, когда о них позабудут, вернуться и увезти отсюда свою «дурь» куда им надо.

Сгоряча Шкворню подумалось, будто те ребята, что оставались у джипа на проселке, успеют выехать с проселка на городское шоссе, добраться до поворота на ту дорогу, что проходит мимо «коровников», и перехватить беглецов. Он приказал им по рации проделать этот маневр, еще двоих отправил пошуровать в деревеньке, надеясь найти эту самую гипотетическую «наркоту», а сам с еще одним братком попер по следам аэросаней.

Все эти дела кончились полным швахом. Те братаны, что поехали на «Паджеро», через каждые полста метров садились по кардан, буксовали и попеременно — один за рулем оставался — вылезали и толкали механизм, который, хоть и считался внедорожником, но только для Японии, должно быть. В России ему ловить было нечего, тем более что проселок от усиленного снеготаяния всего за два часа раскис капитально, и даже там, где до полудня нормально проехали, теперь творилось черт-те что.

Те, кто «шуровал» в деревне, само собой, никакой наркоты не нашли, только время потеряли. Ну, и сам Шкворень с корефаном, пройдя с километр вдоль «лыжни», изматерились до неприличия и вернулись. На открытом месте снег потаял, а в лесу его было еще до фига. Убедившись, что местами в ложбинки уже натекло талой воды по пояс, а идя по лыжне, по колено в снег проваливаешься, вернулись. Только после этого Шкворень сообразил повнимательнее посмотреть на следы шин, оставленные около пожарища на деревенской улице, и сообразил, что у Еремы был еще какой-то автотранспорт, кроме трофейной «копейки», и на этом куда более серьезном механизме он и смылся. Причем, должно быть, утром, когда дорога еще не оттаяла от ночного заморозка.

В общем, Шкворень понял, что тут делать не фига и надо возвращаться. Это тоже оказалось непросто. Опять пришлось полтора километра глину месить по просеке, а потом еще пару километров до того места, где «Мицубиси» капитально застрял и те двое, что при нем находились, вытащить его не могли. Пока суть да дело, стемнело, стало холодать, и чертову самурайку вшестером, героическими усилиями, едва успели выдернуть из подмерзшего грунта. Иначе пришлось бы заночевать.

Так что из этой экспедиции все шестеро приехали промокшие, промерзшие, ухрюканные в грязи до полного свинства, с хорошим впечатлением от созерцания сгоревшего Коня и его верной «копейки», а также с осознанием того, что этот день потеряли от и до.

Правда, Шкворень все-таки успокаивал себя тем, что Ерема хоть и жмот, пройдоха и паскуда, раз не дал себя убить, как планировалось, но все же работу сделал на совесть. Еще днем ему стало известно от своячка в ментуре, что Крюк со Струмилиным погибли, что при этом гробанулся Шварц, а кроме того, обнаружены в относительно целом состоянии кейс с многими десятками тысяч долларов и оформленные бумаги на приватизацию той самой заветной фабричонки. То есть, строго говоря, хозяева, на которых Шкворень трудился, получили как раз то, что заказывали. То есть подкоп под губернатора, удар по тому производству, которое Крюк затеял на прогоревшей фабричонке и, наконец, удар по всей «Чик-чириковской системе». Потому что, как планировалось заказчиками — они много чего планировали сверх того, но Шкворень был посвящен только в вышеперечисленные задачи операции, — в городе и области пойдет грызня и резня между теми конторами, которые будут подозревать друг друга в нечестной игре и убийстве Крюка. При этом Шкворень будет чист как швабра и, как завещал товарищ Мао, станет той хитрой обезьяной, которая, сидя на горе, будет наблюдать бой тигров в долине. Это лично для Шкворня было самым приятным обстоятельством, которое чуточку смягчало его душу перед лицом провала с Еремой.

Впрочем, примерно в то время, когда перемазанный в грязище джип прикатил, по общему согласию, во внутренний двор ресторана «Кахетия», к штатной сауне команды, расположенной в уютном подвальчике, Шкворня посетила очень тревожная мысль. А ну-ка, что будет, если этот любитель подрывного дела где-нибудь засыплется? Если он не блефовал, когда говорил Коню, что у него взрывчатка есть, и его сейчас с этой взрывчаткой заловят? Где-нибудь на дороге обшмонают — и привет! А он к тому же из вредности заложит Шкворня?

Конечно, чего ему бояться? Статьи 105-я часть 2 пункт «а» (убийство нескольких лиц) ему вполне хватит, там по максимуму вышка. Соответственно, есть надежда на применение статьи 61 пункт «и», где обстоятельством, смягчающим наказание, признаются, в частности, активное способствование (слово дурное какое-то, но так в УК-97 написано) раскрытию преступления, изобличению других соучастников преступления. Вот Ерема и начнет изобличать Шкворня.

Но главная опасность для Шкворня при таком раскладе крылась не в ментах и не в суде. Потому что одного заявления Еремы, что некто Шкворень с неким Конем ему лично заказали гражданина Крюка, явно не хватит. А других свидетелей нет-с. Так что никакого Резника не надо, чтоб это дело развалить. Но государственные инстанции, увы, для братвы не указ. Они свое следствие проведут — и решат все быстро.

В общем, как это ни парадоксально, явно обиженный Механиком Шкворень в данный момент молился за то, чтоб он благополучно отвалил из области как можно дальше.

Однако новый удар подстерегал его тогда, когда он, следом за братанами, собирался в парилку. Но успел только сапоги снять. В предбанник, отдуваясь, влетел на всех парах Малхаз Царцидзе:

— Батоно! Большое ЧП у нас. Отойдем, а?

Корешки уже забрались в парилку и весело гоготали, радуясь хорошему сухому пару, который прогревал до костей отсыревшую публику.

— Что стряслось?

— Телефонист приходил сегодня с ГТС. У меня в кабинете телефон барахлит. Он посмотрел аппарат, провод, дошел до коробки — говорит, надо поглядеть, что за лишний провод, куда ведет…

— Не понял… — уже чуя самое страшное, пробормотал Шкворень, которому безо всякой парилки вдруг стало жарко.

— Начали смотреть куда идет — пришли к мастерской электрика. Величко Аркадий такой у нас работает. Тихий, скромный, хорошо работает, что ни скажешь — сделает…

— Значит, он тебя подслушивал? — прошипел Шкворень. У него на мгновение возникло горячее желание тут же запаять Малхазу пулю между глаз, но он вовремя спохватился. Все-таки пока от живого больше пользы, а разобраться окончательно время еще будет.

— Не только меня, батоно. У него другой провод в тот кабинет шел, где вы недавно гостя принимали. А там в люстре, прямо над столом, микрофон был. Провод на магнитофон подключен, все не только слушать, но и записывать можно. Теперь понял?

— Где этот Аркаша?

— У него выходной сегодня, дома, наверно…

— Адрес есть?

— Есть. И телефон тоже… — Малхаз вытащил из внутреннего кармана записную книжку. — Сейчас найду. Обожди…

Шкворень призадумался. У него было два варианта на выбор: или вытаскивать из парилки пропотевших бойцов и тащить их на холод и слякоть, а потом гнать на квартиру к этому Аркаше, или заставить Малхаза вызвать Аркашу в ресторан, под тем предлогом, что какая-нибудь техника испортилась. Первый вариант был надежнее, но фиг его знает, от какой конторы работал этот хмырь. Если от Крюка или Булки — одно дело, а если от ФСБ или ментов — совсем другое. Приедешь разбираться на квартирку, а попадешь в засаду. И тогда, между прочим, Шкворень становится для своих хозяев очень опасным и ненужным элементом. То есть тем, которого желательно убрать как можно скорее. Даже в СИЗО, если обстоятельства позволят. А то, что у хозяев руки длинные и достанут где хошь, Шкворень хоть и не знал наверняка, но догадывался.

Учитывая это обстоятельство, телефонный звонок казался более безопасным. Вызвали на работу, поехал, починил, уехал домой и в темном переулке встретил неизвестных хулиганов. Наутро нашли забитым досмерти.

Однако и здесь вышел облом — телефон не отвечал.

— У него баба есть? — спросил Шкворень, про себя начиная думать, что зря он затевает все это следствие. Самым логичным и безопасным выходом было пристрелить слишком много знающего Малхаза и рвануть отсюда подальше. Хрен с ней, со всей здешней недвижимостью, и бабками. Жизнь дороже. Удерживало только одно — страх перед хозяевами, которые, если надо, на дне моря сыщут.

— Баба… — задумался Малхаз. — Он, кажется, с Раей гулял. Повариха такая. Сегодня не работает, выходная…

— Телефон у нее есть?

— Телефона нету. Она за городом, в деревне живет.

— Но адрес-то есть?

— Есть, конечно.

Малхаз еще помусолил свой «кондуит» и сказал:

— Мартынова Раиса Дмитриевна. Село Самсоново, деревня Стожки. Улицы и дома нет.

— Приятный адрес, — хмыкнул Шкворень. Это самое Самсоново находилось примерно в том же районе, откуда они только что приехали. Бедные братки, жаждущие теплого кайфа и пивца под рыбца! Шкворень уже почти воочию видел вытянувшиеся морды. И мат трехэтажный с чердаком ему слышался как наяву. Нет, этих лучше не трогать. Пусть кайфуют и разъезжаются по домам.

Он вытащил телефон и набрал номерок.

— Але, — отозвался сонный голос.

— Брынь, ты мне нужен срочно. Делай своим подъем! Оплата, как за сверхурочные.

— Командир, я всех ни хрена не соберу. На сегодня никто работы не обещал, а сейчас уже полпервого.

— Наберешь троих, считая себя, и хватит. Одевайтесь теплее, сапоги резиновые возьмите. В час должны быть у сауны, которая во дворе «Кахетии». Усек?

— Усек…

Полчаса прошли для Шкворня в нервном ожидании. Брынь, в общем, надежный парень, но бригада у него сыровата. Главное, почему Шкворень его выбрал, живут близко, на тачке могут за пять минут доехать. Ну а двадцать пять минут на сборы — вполне хватит. Если, конечно, Брынь уже совсем проснулся. Впрочем, пусть и опоздают минут на десять — еще не страшно. Лишь бы вообще приехали…

Но волновался Шкворень зря. Брынь приехал на своем личном «жигуле» и привез с собой даже не двоих, а целых четверых мужиков. Правда, немного поддатых, потому что он их прямо с гулянки выдернул, но это было даже кстати — не сразу продрогнут.

— Пушки при себе? — вполголоса осведомился Шкворень.

— Имеем, — кивнул Брынь.

— В «Паджеро» пересаживайтесь. За город едем, кайфовать. А твою «шестерку» Малхаз покараулит…

Покатили знакомой дорожкой. За руль сел сам Шкворень, машина за ним числилась, а водилу из парилки вынимать не хотелось. Господину Царцидзе было велено торчать в ресторане до тех пор, пока ребята не разъедутся, а если шибко перестограммятся — пристроить их на отдых до утра.

Пока ехали там, где была возможна встреча с гаишниками, Шкворень рулил. Потом он пересел на правое переднее сиденье и стал разглядывать карту. Нашел и Самсоново, и Стожки. Действительно, это было совсем недалеко от тех мест, куда они днем мотались.

Вообще-то это была именно та дорога, которая проходила мимо «коровников», где прятались Механик с Юлькой. Но, естественно, Шкворню, который об этом знать не знал, сие обстоятельство было по фигу. Его интересовало лишь одно: как среди ночи, не подняв большого шума, найти нужный дом и вытащить из него Аркашу. Разумеется, если он действительно находится у этой самой Райки, а не в другом месте.

Конечно, на всякий случай, у Шкворня было при себе милицейское удостоверение, сооруженное теми же ребятами, что «оформляли» паспорт для Юльки. По идее, его можно было даже показать сельскому участковому, если он достаточно нетрезвый. Впрочем, Шкворень вовсе не собирался с ним встречаться, надеясь, что Самсоновский участковый, скорее всего, отсыпается перед трудовым днем.

Так или иначе, но к селу, где горело лишь два или три огонька, добрались примерно в половине третьего ночи. Поворот на Стожки находился примерно в километре от въезда на центральную усадьбу бывшего колхоза «Красная новь», ныне АО «Самсоново». Это было очень приятно, потому что в само село можно было не заезжать, а соответственно не попадаться никому на глаза, ибо визит в экс-колхоз такого редкого для здешних мест механизма, как «Мицубиси-Паджеро», вряд ли остался бы незамеченным даже среди ночи. Если б участковый, что вполне вероятно, и не обратил бы на него внимания, то вполне могла найтись какая-нибудь бабка, которая поутру смогла бы четко доложить ему о появлении такого экзотического транспортного средства. А это, между прочим, могло повлечь целый букет неприятных последствий. Даже если б все обошлось без вызова ментов из района, то контора Вити Басмача, которая не без оснований считала этот район своим, могла поинтересоваться, кто это тут по ночам катается. Может быть, и не сразу, но уж завтра — точно. Соответственно, пришлось бы объясняться, а сказать правду было нельзя.

Это приятное обстоятельство — возможность не заезжать в село — с лихвой компенсировалось состоянием дороги, которая вела в эти самые Стожки. Она, пожалуй, была немногим лучше той просеки, где Шкворень с предыдущей бригадой колупался днем. Правда, сейчас, среди ночи, грязь пристыла, и накрепко увязнуть случая не представилось. Но поваляло, потрясло на ухабах так, что Шкворень почуял, будто его вот-вот морская болезнь проймет. А вот когда до крайних домишек деревеньки оставалось метров двести, дорога круто пошла вверх, одновременно став до того скользкой, что даже шипованная и далеко не лысая резина джипа на ней держаться не хотела.

— Не, мне машину жалко! — сказал Брынь. — Тут и на цепях не въедешь, а если въедешь, то заюзишь обратно. Ну его, Шкворень, пошли пешком.

— Ладно.

Двух бойцов оставили караулить транспорт. Не потому, что одного не хватило бы, а потому, что один мог невзначай задрыхнуть.

Остальные, во главе с самим Шкворнем, двинулись по дороге, посвечивая вперед фонариком. Не успели и полста метров пройти, как деревенские собаки почуяли чужих и подняли многоголосый лай.

— Ветер, блин, с нашей стороны! — проворчал Шкворень. — Они всю деревню, на фиг, поднимут!

— Ты что, дедов и бабок испугался? — удивился Брынь. — Думаешь, повяжут нас и в милицию сдадут?

— Повязать не повяжут, а приметить лишнее могут. Когда приезжали, сколько нас было, куда заходили. Кроме того, Аркашка этот, если он мент или на крутую контору работает, может при рации оказаться. А ежели, он, допустим, от Басмача, они здесь через полчаса окажутся. Мы тогда фиг отсюда уедем…

— Хороший кайф ты нам оборудовал! — буркнул Брынь. — Ну и как? Назад свалим?

— Зачем? Обойдем деревню, с другой стороны подойдем, собаки не почуют…

Но едва сделали несколько шагов в сторону, как стало ясно — с обеих сторон поле, которое осенью вспахали под зябь. Поскольку пахали, естественно, поперек склона, снег, растаявший днем, задержался в бороздах и насытил почву водой. Сейчас, конечно, сверху подмерзло, но лишь на небольшую глубину. Тяжеловесные молодцы легко продавливали сапогами тонкую корку и увязали аж по щиколотки и глубже. К тому же требовалось идти по этому вязкому склону вверх, перешагивать через борозды, а это сил не прибавляло. После того как Шкворень, увязнув по пятому или шестому разу, чуть сапог в глине не оставил, на него нашло жуткое озверение от повторной за эти сутки невезухи.

— Пошли по дороге, — прорычал он, — нахалом пройдем! Все одно пропадать!

Вряд ли кому-то из его спутников такая постановка вопроса понравилась — ребята уже здорово протрезвели на свежем воздухе, но все же возразить никто не решился. Слишком уж разъяренным выглядел Шкворень.

— Я, блин, все эти Стожки разнесу! — рявкнул он. — Шкворень тоже обижаться умеет!

ПОПАЛСЯ, СУКА?!

Собаки гавкали, но без толку. Ни в одной избе даже свет не зажегся. Хозяева если и не спали, то на улицу носа не казали. Может, поглядывали из-за занавесок на метавшийся по заборам и крышам свет фонаря, слушали громкие, грубые голоса и молились Богу, чтоб такие крутые гости не к ним пожаловали. Лет двадцать назад, наверно, когда нынешним обитателям было лишь чуть-чуть за пятьдесят и они еще в полной мере соответствовали званию «мужик», этот ночной рейд был бы не самым безопасным мероприятием для горластой команды. Их, шестерых, за такие путешествия с матюганием и производство лишнего шума, могли бы отметелить в лучшем виде. Ну а если б «гости» достали пушки, то и картечи могли схлопотать, и даже очередь из автомата, припрятанного с партизанских времен. Но увы, сейчас в деревне не было никого, кто мог бы на равных поговорить с этой компанией. Молодые мужики давно в деревне не жили, да и пожилых уже почти не осталось. Престарелые — вот кто составлял здешнее население, и среди них бабок было процентов восемьдесят.

Когда Шкворень взошел на крыльцо крайнего домишки, то немного подостыл. В конце концов, он сам когда-то, тридцать четыре года назад, родился в точно такой же деревне и прожил до 18 лет, пока в армию не забрали. А уж потом, отслужив, залетел по 206-й старого УК, отсидел, еще раз сел и как-то невзначай нашел себя в рисковом, но доходном мире. В родной деревне сейчас стоял пустой, полусгнивший дом, но Шкворень туда возвращаться не собирался. Тем не менее ситуацию тех деревень, что объявляли некогда «неперспективными», он знал хорошо. Никаких перспектив у них и правда не было. Особенно при нынешнем бардаке.

В калитку он зашел один, а остальные, чтоб не пугать хозяев, остались на улице.

Постучавшись в дверь избушки, он недолго ждал ответа.

— Кто? — испуганно прошепелявил старушечий голосишко.

— Здравствуйте, мамаша, — пробасил Шкворень, придав своей речи довольно вежливые интонации, — не подскажете, где Мартынова Рая живет?

— А зачем она тебе? — полюбопытствовала бабка.

— Да понимаете, друг у нее такой есть, Аркаша. Знаете?

— Знаю, сынок, — старуха осмелела и даже дверь открыла. — А что случилось-то?

— Да у них в ресторане отчего-то замыкание произошло. Очень серьезная авария! Помочь бы надо. Срочно! Мне вот приказали бригаду собрать, чтоб успеть до утра отремонтировать.

— А-а, — совсем обрадованно произнесла бабка. — У ней, у ней Аркаша. А идти-то недалёко, по этой же стороне, третий двор от меня.

— Спасибо, мамаша, здоровья вам хорошего! — сказал Шкворень и, торопливо выйдя из калитки, двинулся к указанному дому. Остальные последовали за ним.

На ходу Шкворень поймал за рукав Брыня и приказал вполголоса:

— Теперь ты пойдешь. Скажешь про аварию, что мол, Царцидзе прислал. Вежливо так, понял? До тех пор, пока в машину не посадим, он ничего почуять не должен.

Брынь прикинул, что ежели этот Аркаша при пушке и сразу расколет, зачем пожаловала эта экспедиция, то лично у него, Брыня, будет хороший шанс получить первую пулю прямо через дверь. Конечно, у него сложилось четкое впечатление, что Шкворень его не зря вперед выставляет, но говорить об этом не решился.

Тем не менее Брынь решил строго следовать распоряжениям шефа. Ибо пуля через дверь могла полететь как раз в том случае, если Аркаша не поверит в искренность ночных пришельцев.

Поэтому он постучал в дверь очень аккуратно, пожалуй, даже слишком аккуратно. Наверно, именно из-за этого на первый стук дверь не открыли. Брынь постучал погромче. В доме послышалось какое-то шуршание, звон кроватных пружин, скрип двери, выводящей из комнаты в сени, а затем шаги ног, обутых в шлепанцы.

— Сдурели, что ли? — неласково отозвался из-за двери сонный, но молодой женский голос. — Ты, что ли, Кузьмич? Какого хрена?!

— Извините, девушка, — почти застенчиво произнес Брынь. — Вы Рая Мартынова, да?

— Допустим… — настороженно произнесла официантка. — А вы кто?

— Мы, наверно, не ко времени, извините… Но дело срочное. Мы из охраны ресторана, где вы работаете, может, помните?

— Была нужда ваши рожи запоминать…

— Зря вы так грубо. Мы ж и за пожарную безопасность отвечаем, а тут такое дело. Нас Малхаз Шалвович прислал, ваш директор. Он электрика найти не может, Аркашу Величко… Неудобно, конечно, но он сказал, что он у вас может быть. Там, в ресторане, авария какая-то случилась. Проводка сгорела или еще что-то, короче, без Аркаши ничего не поймут. И свет вырубился, и вывеска, и холодильники, и кухня… Полный финиш, короче!

— А с чего он у меня-то его ищет? — проворчала Рая. — Я ему не жена…

— Так у вас нет его?

— Ну, допустим, нет… — Рая явно врала, и потому Брынь сказал:

— Очень жаль. Царцидзе сказал, что если до утра не исправит и духовки с котлами работать не будут, то он его не только с работы выгонит, но и все убытки через суд стребует.

Это у Брыня получилось очень клево. Подслушивавший переговоры Аркан тут же отозвался:

— Здесь я, сейчас выйду. Вы на машине?

— Само собой. Домчим как ветер!

Минут через десять, поцеловав Райку на прощанье, Аркан спустился с крыльца. Шкворень и остальные двое, чтоб не вызывать лишних подозрений своей многочисленностью, за это время ушли далеко вперед. Поэтому всю дорогу до джипа Аркаша шел в компании лишь одного Брыня, который как человек, кое-что соображающий в электротехнике, вдохновенно и довольно убедительно врал, расписывая подробности вымышленной аварии.

Самое смешное, что Аркан принял все за чистую монету и ни шиша не заподозрил. Больше того, он вовсю поспешал, даже больше Брыня торопился. Потому что сообразил, что если начнут копаться в электропроводке, то могут случайно наткнуться на провода его подслушки. Например, там, в том злополучном кабинете, где готовился заговор против Крюка, низковольтные проводки, ведущие к микрофону, были протянуты рядом с осветительной проводкой 220 V.

К тому же в данный момент Аркан боялся не столько Царцидзе или Шкворня, сколько ребят из конторы Крюка. Он, разумеется, уже знал, что Крюк и Шварц все-таки взорвались, несмотря на его своевременное предупреждение. Поди докажи разъяренным братанам, что ты сумел записать на пленку только то, что говорили Шкворень, Конь и Ерема-Механик! Попробуй, объясни, что эти козлы могли сами по себе что-то переиграть?! Народ упертый, на подставах зацикленный. Им по фигу — лишь бы стрелочника найти…

Так или иначе, но Аркан благополучно дошел до «Мицубиси-Паджеро», куда уже успели усесться все те, кто шел впереди. И даже тогда, когда Брынь вроде бы гостеприимно пропустил его в дверцу впереди себя, он еще ничего не заподозрил. Спокойно прошел к заднему сиденью, где ему специально оставили место между двумя детинами. Хотя мог бы насторожиться, что кроме него в джипе еще шесть человек находится… Только сел — а детины крепко сцапали его за руки, в мгновение ока защелкнули наручники и налепили пластырь на рот. А потом еще и мешок на голову набросили.

— Трогай! — велел Шкворень, и у Аркана сердце сжалось — он голос узнал, уши-то ему не заткнули. Все страхи перед компанией Крюка показались мелочевкой. Тем-то еще можно было хоть попытаться что-то объяснить, может, и сообразили бы, что он не двурушничал. Здесь же крыть нечем — он именно против них работал, никуда не денешься… И никаких прокуроров-адвокатов не будет, и приговор ясен — смерть.

— Постойте! — откуда-то сзади донесся голос Райки. — Погодите, я с вами поеду.

— Задержись, — коротко сказал Шкворень. — Прихватим и эту для счета…

Брынь, которого опять собрались посадить за баранку, вылез из машины.

— Что случилось, Раечка? — спросил он как можно спокойнее.

— Да вы ж говорили, что холодильники разморозились! — запыхавшись от быстрого бега, выпалила официантка, подскакивая к машине с пустой хозяйственной сумкой в руках. — А у меня там продукты положены…

Райка успела нарядиться в теплое кожаное пальто с меховым воротником, в вязаную шапочку колокольчиком и в сапожки на высоких каблучках, явно не предназначенные для сельской местности. Как ей удалось по такой грязюке на этих каблуках бегать — хрен его знает!

— Ай-яй-яй! — сказал Брынь сочувственно. — Ну ладно, садитесь…

Едва Рая влезла в салон «Мицубиси», как пара сильных рук обхватила ее поперек туловища, прижав локти к бокам — не вырвешься. Еще одна вонючая лапа зажала рот. Ледяная сталь пистолета крепко вдавилась в висок.

— Только пикни, лярва! — прогудели в ухо.

Лязгнула, захлопываясь дверца.

— Ходу! — скомандовал Шкворень, и джип покатил с горки вниз. Его и мотало, и валяло из стороны в сторону, но сталь пистолета не отлипала от Райкиной головы, рука, зажимавшая рот, не ослабевала.

Выкатили на асфальт, дорога пошла ровнее.

— Так, — сказал Шкворень, посветив фонариком на карту. — Тут через десяток километров будет поворот к недостроенному комплексу. Свернешь туда, кореш… Направо это будет. Место удобное, тихое… Верно, Раечка? Да отпусти ты ее, Пан Зюзя. Теперь пусть во всю глотку орет — хрен кто услышит.

Лапа отпустила рот, но произнести чего-либо Рая не могла — какое уж там кричать! — онемела от ужаса.

— Жалко мне вас, конечно, Раечка… — с притворным сожалением вздохнул Шкворень. — Зря вы об этих продуктах вспомнили. Небось, с банкетов натырили, а? Да, жадность не только фраеров губит, увы! И не только таких сук, как ваш Аркаша. Не было бы у нас к вам никаких претензий, если б вы дома остались. А вы про свою икорку в холодильнике вспомнили… Жестокая штука жизнь, япона мать! Вам и тридцати, небось, нет, верно?

Аркан заворочался, замычал чего-то через пластырь и мешок, но ему крепко сунули кулаком под дых, и он обмяк в лапах похитителей.

— Волнуется! — прокомментировал Шкворень. — Ревнует, наверно? Извините, Раечка, за нескромность, он вас сегодня ночью трахал? Ну, не хотите, не отвечайте, я и так знаю, что трахал. И небось еще разик поутряночке собирался… Жаль, конечно, но это дело у него уже не состоится. Потому что он, падла вонючая, стукачом оказался. И у него осталось только два варианта: расстаться с жизнью по-быстрому, четко рассказав все, что мы попросим, или поупираться и сдохнуть после того, как мы над ним поработаем. Нас иногда от скуки на такой садизм пробивает, что сами себя боимся. Верно, Брынь?

— Запросто! — кивнул тот. — Скоро твой поворот будет?

— Километра три еще… Так вот, Раечка. Ввиду того, что ваш утренний трах с Аркашей не состоится, придется нам его заменить. Представляете, нас шестеро, а вы одна? Это ж целый каскад удовольствий! После этого вам будет что вспомнить на том свете… Не вижу счастливой улыбки на вашем личике, жаль.

Рая только тряслась, не в силах что-либо вымолвить.

— Этот поворот, что ли? — спросил Брынь, указывая пальцем вперед.

— Именно этот. Сворачивай!..

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Механик пробудился от того, что Юлька отчаянно тормошила его за плечо.

— Олежек! Проснись! Сюда едет кто-то!

— Ты что? — сонно произнес он, но уши уже включились в работу и действительно расслышали отдаленный гул автомобиля. — Это по шоссе кто-то едет…

— Да нет же! По шоссе тихо гудят, а здесь все сильнее и сильнее…

Еремину не пришлось долго убеждаться в правоте подружки. Да, машина явно приближалась, лезла в горку. Сон как рукой сняло.

— Автоматы тащи! — бросил он, наскоро застегиваясь. — Магазины все, что есть…

Поверх куртки и брюк Механик натянул свой истертый и штопаный танкистский комбез. А на голову — черную вязаную шапочку с прорезями для глаз. Потом проверил оружие: револьвер-самоделку, «ТТ» с глушаком, торопливо убедившись, что оба ряда патронов в барабане револьвера и магазин пистолета заполнены, сунул в карман верный кастет с наворотами, подхватил и надел за спину рюкзачок, где лежало еще немало железа — две финки, сюрикены, граната в том числе. Забрал у Юльки один из автоматов и три магазина и сказал, беспокойно прислушиваясь к шуму мотора:

— Под пол полезем, туда, где мешки прятали. Если повезет, вообще не найдут, а если начнут искать, попробуем смыться, оттуда еще пара лазов есть…

— А как же все это? — пожалела Юлька. — Машина, вещи?

— Хрен с ними, башка дороже…

Они сумели спуститься в колодец всего за пару минут до того, как «Паджеро» притормозил около самых ворот «коровника». Бетон отлично резонировал, и Механик отчетливо услышал знакомый голос Шкворня:

— Нет, не здесь, этот больно близко от дороги. Подальше проедем. Тебе, кстати, не кажется, будто дымком тянет?

— Вроде нет, — отозвался Брынь, которого Механик не знал. — С чего бы? В таком холодильнике ни один бомж не выдержит — околеет.

— Короче, поехали вон к тому «коровнику». Вперед!

Послышался шум удаляющейся машины.

— Уехали? — шепотом спросила Юлька.

— Нет, — Механик почесал щетину на морде — отросла уже, зараза, но думал он отнюдь не своей незавидной внешности.

Когда услышал голос Шкворня — по-первости поплохело. Подумал, будто он, гаденыш, вычислил их с Юлькой убежище. Но когда тот насчет другого «коровника» стал рассуждать — удивился. Это уже не вписывалось. Если он сюда приехал Механика искать, надо все прочесать и желательно оцепить. Но в одном джипе на хорошее оцепление народу не хватит. Конечно, может, у Шкворня и вовсе сил на это не хватит. Все-таки он еще не Ахмад-шах Масуд и даже не Шамиль Басаев. Поэтому надо было пройтись по всем «коровникам» и все обшмонать хотя бы теми силами, которые есть. И тот, что ближе к дороге, — в первую очередь, не оставляя на потом, потому что именно из этого «коровника» Механику с Юлькой и до леса недалече, если пешком удирать, и на дорогу проще выехать, если уматывать на «Чероки». А ведь Шкворень, если побывал у сгоревшей избы, наверняка мог догадаться, что у Механика тачка имеется. Стоило ему только посветить фонарем внутрь «коровника» — и увидел бы балок, а потом и джип. Нет, так не ищут, на фиг!

Отсюда Еремин сделал вывод, что, похоже, у Шкворня тут какие-то свои дела, с Механиком напрямую не связанные. Может, он сам прятаться прибежал. Ведь если их, допустим, подслушала та контора, хозяина которой Механик все-таки взорвал, то будут мстить за своего пахана. И не Ереме в первую голову, а Шкворню, как главному заказчику.

Не очень эта версия Механику понравилась. Если правда то, что про Шкворня рассказал Конь, то ему надо было давануть на газ и укрыться в Москве, под крылом у тех, кто ему велел в этой губернии колбаситься. Поскольку у него уже не выйдет быть «третьим радующимся». Его паскудская роль всем ясна, и пора кишки на перо мотать. Попишут его при любом раскладе, даже если все остальные между собой начнут резаться. Впрочем, может, он и своих московских шефов боится? Ведь Шкворень по отношению к ним — всего лишь младший командир. Напортачил с покушением, прокололся, засветился, может, даже их подставил своей засветкой — на хрен такой нужен? Обрубить — и без проблем. Небось, ведь сам собирался мочить Механика после исполнения теракта. Та же логика.

Но мирно сосуществовать на территории недостроенного комплекса с такой падлой, как Шкворень, Механик вовсе не собирался. Надо либо разбираться с ним тут же, либо линять… Линять, наверно, было бы проще. В баке «Чероки» бензина было еще километров на семьдесят, так что до ближайшей бензоколонки он наверняка дотянул бы. Большую часть скарба можно было бы бросить, а золотишко в мешках, утопленное на дне отстойника, — оставить. Все равно фиг найдут.

Тем не менее гораздо более сложный вариант — разбираться — Механику нравился больше. Потому что постулат «нет человека — нет проблемы» Олег знал давным-давно. Слиняешь, оставив такого гада за спиной, — ходи и оглядывайся все время. Неизвестно, где повстречаешься, при каком раскладе сил и средств. А сейчас козыри у Механика. Шкворень здесь, похоже, впервые, а Еремин тут уже все излазал. Опять же, он еще не знает, что Механик в этих «коровниках» обитает, а Механик точно знает, что Шкворень тут. Оружия и патронов у Механика до фига и больше. Если нормально пользоваться и не подставлять башку, то тут можно взвод положить, а при Шкворне — дай Бог с десяток. Ну а не получится — что делать, значит, судьба такая. Помирать Механик особо не боялся, только Юльку жалко было.

— Так, — сказал он Юльке. — Тебе, дочка, боевая задача. Сидеть здесь как мышке и себя не обнаруживать. Спустится сюда кто-нибудь через люк — мочи. Патроны быстро выстреливаются, так что бей короткими, я тебя учил как. Помнишь?

— Помню… А ты?

— Сейчас скажу, я еще инструктаж не закончил. Лучшая позиция для тебя — труба, ведущая в отстойник. Там тебе никто в тыл не заберется. Все ясно?

— С тобой можно?

— Пока нет. Схожу, пригляжусь, а потом разберемся…

Механик чуток еще подумал, а потом вынул из рюкзачка гранату и отдал Юльке.

— Это — на случай, если совсем хреново. Систему, как пользоваться, знаешь?

— Просунуть палец левой руки в кольцо, разогнуть усики чеки, прижать рычаг, выдернуть чеку за кольцо, отпустить рычаг и через четыре секунды — все. Насиловать будет некого.

— Так точно. Только, если хочешь, чтоб с гарантией убило, подними гранату ближе к голове. Убьет быстро и без мук. Сам пробовал! — нервно пошутил Механик. — Ну, я пошел.

Выбравшись наверх, он осмотрелся и, не торопясь, выбрался из-за балка. Потом Еремин, держа автомат наготове, подбежал к воротам. Нет, никого ночные гости тут на стреме не оставили. Теперь и высунуться можно.

Он осторожно выглянул из ворот. Красные отсветы задних огоньков джипа мигнули у въездных ворот дальнего «коровника» и тут же погасли, зато из маленьких окошек был хорошо заметен свет фар, должно быть, «Мицубиси» заехал внутрь строения. Потом свет стал послабее, должно быть, дальний свет убрали, оставив только подфарники.

Так оно и было.

Этот дальний «коровник», расположенный на сто метров дальше от дороги, чем тот, где прятались Механик с Юлькой, Шкворню понравился. Здесь можно было поговорить по душам с этим Аркашей и поразвлечься с его бабенкой, раз уж она сама на смерть напросилась. Шкворень криво усмехнулся.

Не то чтоб он был по жизни садистом и насильником — вовсе нет. Просто Механик его сегодня допек. Тем, что не захотел играть по правилам Шкворня, которые отводили ему роль одноразового киллера, а подумал своей головой и оставил Шкворня в дураках. К тому же плюнул в душу, превратив в головешки Коня. А ведь тот утверждал, будто они с Еремой дружки до гроба, мол, верит ему Механик безоглядно. Подлец Конь, конечно, — спору нет, раз старого друга пытался обмануть. Шкворень внутренне был вполне согласен с тем, как Механик поступил с предателем. Но этот обгорелый черепок, казалось, был оставлен в назидание: мол, видишь, Шкворень, как я карать умею? То есть он смотрелся как угроза. Это ему, Шкворню, за которым три десятка стволов и московские покровители, какой-то седенький недомерок-шибздик, полудохлый туберкулезник угрожать собрался?

В общем, за обиды, понесенные Шкворнем от Механика, должны были ответить Аркан и Райка.

— Выгружайте их, — приказал Шкворень подручным. — Козла этого к столбу пристегните. Бабу — к «бодалке».

Кровля «коровника» опиралась на два ряда деревянных прогонов, подпертых снизу двумя рядами колонн. Ближе к стене стояли толстые железобетонные колонны трехметровой высоты, основания которых были вцементированы в «стаканы», имевшие форму усеченной пирамиды. Колонны второго ряда, располагавшегося ближе к коньку крыши, представляли собой стальные трубы, высотой в пять метров и сантиметров двадцать в диаметре. Вот к такой колонне и пристегнули Аркана, задрав ему руки вверх, скрестив запястья и лишь после этого защелкнув браслетки. Каждое движение в такой позе сопровождалось острой болью в суставах. Об ударах и говорить не приходится. Немудрено, что Аркан отчаянно мычал из-под пластыря и мешка, дрыгался, и лишь еще раз получив под дых, смирился.

Райка, которая, похоже, вышла из шока только после того, как «Паджеро» свернул к «коровникам», начала было визжать в машине и потому приехала уже с заклеенным ртом. Пластырь и для нее нашелся, как и еще одна пара наручников. Вот этими-то наручниками Райку и пристегнули к сваренной из стальных трубок «бодалке» перед радиатором джипа, поставив коленями на бетонный пол. Она тоже дергалась и мычала, но ничего поделать не могла. Только сумела, подтянув колени, присесть на корточки.

— Снимите с него мешок и пластырь, — распорядился Шкворень. — Ему, прежде чем сдохнуть, немного поговорить придется.

Когда с Аркана сняли мешок, Шкворень с удовольствием увидел ужас в глазах обреченного. Откровенный, животный, ничем не подавляемый. От такого ужаса люди на все готовы. Скажи сейчас Аркану, чтоб мать родную зарезал, — сделает. А уж секреты всякие в таком состоянии выдают безбожно. И рассказывают как на духу даже то, чего не спрашивают.

— Значит, ты уже в курсе, что пощады не будет в любом случае, — напомнил Шкворень, немного рисуясь перед корешами. — Итак, хочешь умереть быстро — рассказывай, на кого работал, когда прослушку в ресторане соорудил. На ментов?!

— На Крюка… — поспешно произнес Аркан. — Я не мент, честно…

— И давно поставил?

— Полтора месяца уже.

— Это тебе Крюк приказал?

— Да…

— Царцидзе в курсе был?

— Нет. Он ничего не знал.

— А почему ты именно в этот кабинет микрофоны пристроил? Может, он тебе посоветовал, а?

— Нет, он ни при чем. Крюк сказал, что вы часто в «Кахетии» бываете. Приказал узнать, где собираетесь, кто приходит, с кем встречаетесь. Я узнал, что в этом кабинете. Тогда Крюк и говорит: «Ты не только в электротехнике петришь, но и в электронике. Сможешь прослушку установить с записью на диктофон?» Я сказал, что в принципе могу, только нужны кое-какие вещи, которых у меня нет. Тогда Крюк спросил что, записал и через три дня мне все передал. В общем, с тех пор, как только какая встреча пройдет, я ждал Крюка у «Ракового корпуса», пивняк такой есть… Сдавал кассету.

— И эту успел сдать?

— Успел… — пробормотал Аркан. — А вы все равно его взорвали…

— Крюк знал, что на ней записано?! — у Шкворня аж голос задрожал.

— Он ее при мне прослушал, на автомагнитоле…

Все последние надежды, которые теплились в душе Шкворня, пошли под откос разом. А утешал себя Шкворень лишь тем, что Ерема сумел-таки подорвать Крюка потому, что Аркан почему-либо не сумел записать разговор или Крюк по запарке не прослушал запись. Теперь эта самая кассета лежит если не в офисе у Крюка, то вообще уже в ментуре. И теперь, режь — не режь этого козла Аркашку, ничего уже не изменишь… Странно, но даже злоба на него остыла, и уже не хотелось «играть в гестапо» и отводить душу.

Брынь первый заметил в глазах шефа непривычную по прошлым временам тоску. И удивился. Потому что злость он в этих глазах видал, ненависть тоже, настороженность и подозрительность наблюдал, а вот тоски — еще не видел. Еще больше он удивился, когда Шкворень сказал:

— Мочите их по-быстрому. Ему в лобешник, Райке в затылок. Вон там вроде люк есть в полу. Спихнем туда.

— Не понял… — вскинул брови Брынь. — Ну, ему, стукачу хренову, еще понятно. Раз обещал быстро — фиг с тобой. Но бабенку-то зачем валить, не попользовавшись?! По-моему, ты ее всю дорогу морально готовил. Что с тобой, кореш? Мадемуазель Импотенция посетила? Извини, но помнится, ты народу кайф обещал?!

— Я тоже, братан, настроился… — пробухтел Пан Зюзя. — Побаловаться чуток.

— Ничего, с Дуней Кулаковой побалуешься…

— Обижаешь, командир… — почти с угрозой произнес Брынь. — Серьезно обижаешь! А я ведь не дурак, могу скумекать, что ты теперь на волоске висишь… Не простят тебе Крюка-то!

— Ты теперь никто почти что… — произнес Зюзя, немного поторопившись с выводами. Шкворень был еще очень даже «кто».

— Что ты сказал, падла?! — процедил он, придвинувшись к обидчику вплотную. Тот понял, что нарвался, но успел только глазами хлопнуть.

Бац! — кулак Шкворня, помноженный на девяносто шесть кило живого веса, вложенных в удар, на совесть долбанул Зюзю снизу вверх под подбородок. Клацнули зубы, и жирноватый детина, в котором тоже под сто кило было, ошарашенно растопырив лапы, мешком полетел на цементный пол и шмякнулся на спину.

Вообще-то, при нормальных условиях после такого, как говорят ученые люди, «педагогического взрыва», бунт на борту должен был прекратиться. Но Шкворень как-то не учел, что имеет дело с тесно сплоченной бригадой, которая состоит из ребят по тридцать с лишним лет, проживших, можно сказать, в одном дворе и уж точно на одной и той же улице, где они постоянно всех, кого хотели, метелили. За их плечами был не один гектолитр совместно выпитой водки, не одна дружно трахнутая девка, а число драк, в которых они всей кодлой участвовали, вообще счету не поддавалось. Да, они еще при Хрестном считали Шкворня большим человеком и уже тогда его побаивались, хотя он был простой шестеркой, если сказать честно. Даже какой-нибудь Шмыгло мог его за водкой сгонять или безнаказанно облаять. Само собой, что в последние месяцы, когда Шкворень столь быстро возбух в родном городе, Брынь и вовсе ходил на задних лапках. Но… Не зря же латиняне придумали эту печальную поговорку: «Sic transit gloria mundi».

Усек Брынь, что Шкворень влип как кур в ощип. А заодно и их может подставить под разборку не только с осиротевшими крюковцами, но и с совсем солидными конторами Басмача, Казана, Пензенского, не говоря уже о Булке. И потому не только не остыл после нокаута, полученного Зюзей, но озверел. А следом за ним, давним вожаком, и остальные трое ринулись на Шкворня.

Конечно, Шкворень был в таких делах не подарок, но против четверых отмахаться не сумел. По паре раз он, наверно, попал каждому из четырех, но не так ловко, как Зюзе. После этого его сшибли на пол и стали всей кодлой пинать и топтать. Тут уж осталось только подтянуть ноги к животу, закрыть морду руками и кататься по полу, чтоб поменьше ребер сломали. Хорошо еще, что все были обуты в резиновые сапоги, а не в ботинки, иначе могли бы и позвоночник перешибить, и руки-ноги переломать. Сопели, хекали, крякали, рычали… Во зверье, нелюди, блин! Шкворень надеялся, что они отведут душу и остановятся. В конце концов, повод-то был пустяшный… Да пусть они подавятся этой Райкой! Сейчас он уже мечтал, чтоб эти кобели поскорее вспомнили о ней и занялись групповой дрючкой ресторанной сучонки. Но фиг он угадал, дубасить поверженного пахана было тоже немалым удовольствием. Зюзя, довольно быстро очухавшийся от нокаута, поднялся на ноги и тоже присоединился к пинающим. Именно от его удара, нанесенного носком резинового сапога по голове — кирзовым бы вообще убил на фиг! — Шкворень вырубился.

— Хорош! — сказал Брынь, отдуваясь. — Шкворень живой нужен, как и этот козел, — он мотнул головой в сторону столба, к которому был привязан Аркан.

— На фига он нам? — спросил Зюзя.

— Булке отвезем. Или Басмачу. Я знаю, где его контора в райцентре.

— Вот там он нас и попишет… Думаешь, откупимся Шкворнем?! Валить надо отсюда и поскорее!

— Должно быть, Зюзя, тебе Шкворень последнюю соображалку отбил! — ухмыльнулся Брынь.

Зюзя набычился, и драка могла в один момент возобновиться. Был бы тут сведущий в истории Никита Ветров, так моментально припомнил бы схожую ситуацию из начала века, когда в 1912 году сербы, черногорцы, болгары, греки и примкнувшие к ним румыны дружным православным коллективом расколотили Турцию и как следует ей намякали. Но буквально сразу же после победы в 1913 году братья-славяне болгары подрались с братьями-славянами сербами, а потом все бывшие участники 1-й Балканской войны (и турки в том числе) дружно накинулись на болгар и во 2-й Балканской войне отобрали у них немало территории.

Но Никиты Ветрова здесь не было, и проводить исторические параллели никто не стал. Однако здесь был Механик, и потому события стали развиваться совсем не так, как должны были.

Для тех, кто вот-вот был готов вцепиться друг другу в глотки, все произошло катастрофически быстро.

РАЗБОРКА В «КОРОВНИКЕ»

Крышка того самого люка, куда Шкворень намеревался спихнуть после расстрела Аркана и Райку, откинулась в одно мгновение, и оттуда, будто чертик из коробочки, по плечи выставилось нечто черное и непонятное.

Та-та-та-та! — Брынь с компанией и моргнуть не успели, как оттуда, из люка, с расстояния не более пяти метров, по ним хлестнули пули. Много и сразу! Ни укрыться, ни отскочить, ни тем более выхватить оружие они просто не смогли. У них осталось время лишь на предсмертные крики и конвульсии на залитом кровью полу.

Механик всадил в них около двух третей магазина. Потом выскочил из люка и подошел поближе. Не спеша, держа автомат наизготовку. Ему было наплевать, кто подает признаки жизни, а кто нет — Еремин всем хладнокровно раздал контрольные в голову. В том числе и Шкворню, который вообще-то был не ранен, а только избит. Но Механику с этим человеком было не о чем разговаривать. Все, что надо, он уже знал…

Допрос Аркана Механик прослушал, сидя под крышкой люка, на скобах. Все у него получилось именно так, как замышлялось.

В то время как ребята Шкворня пристегивали пленников, Олег подобрался к «коровнику», проскользнул внутрь через дальние от джипа ворота и бесшумно спустился под пол. «Коровники» были построены по одному проекту, поэтому Механику не потребовалось много времени, чтоб понять, как подобраться поближе к месту событий по подземным коммуникациям. Малость посмотрел, послушал. Когда началось избиение Шкворня, вмешиваться не стал: Брынь с товарищами делал, на его взгляд, очень полезную и нужную работу. Но когда они между собой завелись, Механик решил это безобразие прекратить. И прекратил.

Убедившись, что на полу лежат шесть трупов, которые уже никому не мешают жить, Механик подошел к Аркану, который только в ужасе моргал, не зная, чего ждать дальше.

— Привет! — произнес Механик, обходя кровавые лужицы. — Значит, это ты нас Крюку застучал?

— Я… — пробормотал Аркан, и его пробрала мелкая дрожь. Он действительно в лицо Механика не знал, но голос запомнил. Кроме того, припомнил, как характеризовал «минера» ныне покойный Шварц: «…Ростом мне по грудь, седенький такой. Еремой его там никто не называл, а звали Механиком. Во-первых, потому, что он в танковом шлеме рассекал и черный комбез носил, а во-вторых, он в технике петрит капитально. И в машинах, и в электричестве, и в электронике. Небось, и в минах тоже». Но про то, что этот Механик еще и стреляет — Шварц не рассказал. И о том, что убивает так быстро и так много без дрожи в руках и без угрызений совести — тоже. Что ему стоит сейчас свести счеты с Арканом, если он только что расстрелял Шкворня, на которого работал?

— Молодец, — неожиданно похвалил его Механик. — Хорошо систему замаскировал. Я, когда к этим козлам на встречу ходил, думал, что подслушать могут, но никак не мог прикинуть, где микрофон был запрятан. Ну и где ж он был?

— В люстре… — с трудом выдавил Аркан.

— Толково, — еще раз одобрил Механик и, словно бы потеряв интерес к Аркану, принялся обыскивать трупы. Точнее, собирать трофеи. Четыре «макара» нашел, «ТТ» у Брыня и шикарный «стечкин» у Шкворня. Все с полными обоймами, да еще по запасной у каждого нашарил. У Зюзи еще выкидуха нашлась, а у Брыня — милицейский баллончик с «черемухой». Часишки у всех, кроме Шкворня, который с понтом дела носил «Ролекс» (не самый дорогой, правда), были довольно дешевые, электронные тайваньские, разных мастей. Механик прибрал их не столько с перспективой загнать, сколько для технических надобностей. Мало ли, может, еще придется что-нибудь с часовым механизмом изготовить… Правда, у Механика в хозяйстве имелась куча пластмассовых будильников, которые Юлька так и не распродала в свое время. Но будильники были крупные, а могла потребоваться какая-нибудь совсем изящная штучка. У Брыня обнаружились также очень полезные ключики от наручников, но их время еще не приспело. Еремин решил подождать с освобождением и прежде как следует подумать.

Бумажники Механик тоже просмотрел. Как ни странно, все они ни под пули не попали, ни в крови не измарались. И деньги — тыщи четыре новыми рублями да шестьсот долларов — были вполне чистенькие, в физическом смысле слова, конечно. Поэтому их Олег прибрал. Пока они с Юлькой в деньгах особо не нуждались, но Механику с детства помнилась фраза из фильма «Чапаев»: «На войне, бабка, и поросенок — дар Божий!» В справедливости ее он еще в Афгане убедился от и до. Сначала брезговал ворочать духов — они и при жизни ароматами не отличались! Да и вообще не любил мародерничать. Но потом увидел — другие-то запросто выворачивают и карманы, и пояса, в которых у бойцов Аллаха «капуста» попадалась. Даже афганями не гнушались. И чарс прихватывали, кто приловчился пыхать — для себя, кто нет — для продажи товарищам.

Механик все прибрал в рюкзачок. Хотя он совершенно не смотрел в сторону Аркана и тем более Райки, которая, услышав стрельбу и вопли, впала в полуобморочное состояние и сидела на полу, уткнув лицо в прикованные к «бодалке» руки, все его мысли были поглощены именно этой парой. Вопрос был серьезный: мочить их или не мочить.

В отношении судьбы Аркана особых проблем не было. У него была перед Механиком прямая вина, и вовсе не его заслуга, что Еремина не поймали. Просто все были убеждены, что раз Механик сказал, будто заминирует «Мерседес» в ночь с воскресенья на понедельник, значит, так и будет. И опять же, если он решил приспособить взрыватель к звонку автомобильного телефона, значит, другого места не найдет. А он нашел и другое место, и другое время. Потому что очень хотел подставить Шкворня в отместку за то, что тот его за человека не посчитал. Аркан передал Крюку все от и до и честно отработал бабки, которые тот ему платил за шпионство. Да и вообще, Аркан, судя по всему, был человек дерьмовитый. Ни разу не попросил, например, отпустить свою бабу, которая влипла ни за что ни про что. А ее, между прочим, не только убить собирались, но и опоганить всем колхозом. Шкворня и то вроде бы совесть замучила — решил просто так прикончить, без изнасилования. Но он, возможно, прежние понятия вспомнил, когда в воровской среде 117-я статья старого УК считалась позорной. Опускали за нее, петушили. Теперь — куда там! Воров в законе почем зря мочат, беспредельщики иной раз в авторитетах ходят. Конечно, есть и конторы, и зоны, где пытаются не нарушать обычаев, но, увы, некоторым кажется, что число стволов и нужные знакомства позволяют чихать не только на УК, но и на заветы предков.

Так вот, Шкворня, при всем его паскудстве, совесть замучила, а Аркан про Райку и не вспомнил. Очень боялся, что его мучить будут, только о себе думал. Все выложил, даже наверняка зная, что не помилуют. Хоть и не Бог весть какие секреты, но выложил. В обмен даже не на жизнь, а на легкую смерть. Механик, если б уж попал в такой переплет, постарался бы поторговаться. Именно для того, чтоб бабу спасти, если не от смерти, так хоть от поругания.

Конечно, Механик в своем благородно-самоотверженном поведении немного сомневался — не было у него, слава Богу, случая проверить себя на прочность в таких обстоятельствах! — но тем не менее судил Аркана по этим высоким нравственным меркам. И, в общем и целом, был морально готов отправить его следом за остальными. Быстро, без лишних мучений, одной пулей в голову.

Однако, застрелив его, надо было и Райку убивать. Потому что оба они — свидетели против Механика даже для прокуратуры, не говоря уже о тех братках из команды Шкворня или его московских дружках. К тому же ведь Аркан и Райка любовники. Если ее судьба была Аркаше по фигу, это вовсе не значит, что Райка к его смерти безразлично отнесется. Бабы, вообще-то, крепче чувствуют — Механик это точно знал. А раз так, то Райка побежит в милицию из одного чувства мести.

Впрочем, если помиловать обоих, то нет никакой гарантии, что они дружно не заложат Механика. Точнее, наоборот, можно не сомневаться, что если они и не побегут в милицию, то уж перед корешками Шкворня запираться не станут. А те их в два счета найдут. И наверняка вывернут наизнанку. Аркана-то уж точно.

Конечно, перестрелять их, пока они пристегнуты, проблемы не составило бы. Можно было бы, наверно, и вовсе патроны не тратить. Просто разогнать «Мицубиси-Паджеро» и крепко притиснуть прикованную Райку к возлюбленному, стоящему у столба. То есть залпом расплющить обоих. Но об этом Механик пока рассуждал чисто теоретически. Такой род казни был чистой воды садистским, а Олег им по жизни не был. Убивал он вовсе не для удовольствия, а в порядке необходимости. Потому и гулял до сих пор на воле. С этой точки зрения лично для себя, конечно, оправдание у него было, но какое-то не очень твердое. Во всяком случае, у него было чисто эмоциональное ощущение, что, застрелив эту пару, он будет не прав.

Механик решил оттянуть решение вопроса. Он для начала решил прибрать покойничков. Самым подходящим местом для захоронения показался тот самый люк, из которого он их расстреливал. По идее первые трое, а то и четверо, должны были плашмя улечься в трубу коллектора, а остальные — навалом в колодец. Там, в принципе, и те двое, что уже были мертвецами, могли разместиться, и Аркан с Райкой, если до них очередь дойдет.

Еремин принялся отволакивать трупы к колодцу и спихивать вниз. Глаз у него был алмаз. Действительно, первые четверо, упав в коллектор, приняли горизонтальное положение. Лишь пятый застрял — Зюзя. Сверху на него Механик сбросил Шкворня. На полу, между джипом, где помаленьку приходила в себя Райка, и столбом, где все еще дрожал, не зная чего ждать, Аркан, остались только бордовые полосы. Лужи крови частью вытерлись об одежду убитых, частью просто размазались. Если б еще пару ведер воды плескануть, да пройтись шваброй, то и вовсе бы никаких следов не осталось.

Иногда на Механика находило такое, что он сам себе объяснить не мог. Например, бывали случаи, когда ему хотелось поиграть в «русскую рулетку». Брал свой самодельный револьвер, закладывал в барабан один патрон, прокручивал его и, не глядя, приставлял к виску и нажимал на спуск. До сих пор ни разу выстрела не происходило. Правда, вероятность выстрела была поменьше, чем на обыкновенном нагане. Револьвер-то был двуствольный, а барабан — двухрядный, верхний под 7,62-миллиметровый патрон от «ТТ», а нижний — под 9-миллиметровый от «ПМ». Боек имел регулятор — опустишь вниз — будешь стрелять пээмовскими, поднимешь вверх — тэтэшными. Так вот, было два случая, когда Механик оставался жив только потому, что регулятор был поставлен не на тот ряд.

В Бога Механик скорее не верил, чем верил, а вот в судьбу — даже очень. И ежели сомневался в чем-то, то бросал жребий, загадывая один вариант поступка на орла, а другой — на решку.

Примерно то же он решил провернуть сейчас.

— Ладно, — сказал Олег, подойдя к Аркану. — Не нравится мне, когда люди на меня стучат. Но я не Шкворень, чтоб разговаривать с прикованным.

Механик вынул ключики от наручников и расстегнул браслеты на запястьях Аркана. При этом он сделал вид, что ему мешает автомат, и поставил его неподалеку от Аркана, у бетонного столба. А сам с деланой беспечностью двинулся в сторону Райки. Она как раз более-менее оклемалась и повернула лицо на Механика. Вот на лице-то у нее и прочел Олег сперва радость, а потом испуг, от того, что увидела за его спиной.

Не выдержал Аркан, купился, и еще раз подтвердил свою подлую сущность, в которой Механик уже был почти убежден до этого. Он воровато цапнул автомат и вскинул его, даже успел с предохранителя снять… Но Механик был готов загодя: резко развернулся, одновременно выхватывая револьвер-самоделку, и выстрелил навскид, но точно. Между глаз угодил, никакого контрольного выстрела не надо. Кровь и мозги из затылка ошметком брызнули на столб, к которому Аркан несколько минут назад еще был прикован. Девять миллиметров — калибр солидный. Аркан выронил автомат, звонко брякнувший о цементный пол, сделал какой-то странный, неживой шаг, а затем плашмя рухнул на пол.

НОВАЯ ПРОБЛЕМА

Убедившись, что Аркан уже ничего собой не представляет, Механик отволок и его к колодцу. Затем подошел к Райке и, не расстегивая наручников, довольно грубо отлепил пластырь с губ.

Олег ожидал от Райки чего угодно: истошного вопля, визга, истерики, рева навзрыд, попытки разбить себе голову о бампер «Паджеро» или перегрызть вены. Наконец, он ожидал каких-нибудь злых и действующих на нервы слов или ругани — после чего его душа легко примирилась бы с необходимостью пристрелить эту бабу. Даже если бы не было ругани и оскорблений, а только страдания по поводу гибели любимого человека, Механик с радостью бы эти страдания облегчил и ощутил бы себя морально правым.

На сей раз чутье Еремина подвело. Баба не только не закатила истерику, но ругаться не стала. Поглядела на Механика мутным, почти что пьяным взглядом и сказала:

— Спасибо…

Механик даже подумал, будто она свихнулась. Но уже через секунду понял, что это не так.

— Хоть рот освободил, — произнесла Райка. — И даже кожу не содрал, только пух немного ощипал. А этого дурака ты правильно убил. Одни беды от него. Ни любви, ни проку никакого. Так и думала, что влипну с ним. Связался с бандой — добра не жди. Да и сам хорош. Его спасли, а он застрелить хотел. Туда и дорога.

— А зачем же жила с ним? — поинтересовался Механик. — Ты вообще-то на морду ничего. Могла бы и получше найти, тем более что в городе работаешь.

— На ночь, на две много раз находила. Но насчет замуж брать — теперь дураков не много. Тридцать шесть уже. Два раза за пьяниц выходила — надоело. Этот вроде и не пил, но тоскливый до ужаса. За деньги — удавится. Мастерить умеет, конечно, но гвоздя задарма не вобьет. Как мужик — ноль без палочки. Лишь бы самому опростаться. А ревнивый — вообще до ужаса…

— Н-да… — произнес Механик озадаченно. Он явно был не готов эти откровения выслушивать.

— Зато сам, скот, как подвернется сучка попьянее — трезвую ему ни за что не уговорить, — тут же гульнет, — зло вымолвила Рая.

— Надо было гнать его, раз так…

— Тошно одной. Детей рожать не могу. Отец-мать уже померли. А тут хоть какая-то живая душа. Типа собаки.

— Задала ты мне задачку… — пробормотал Механик.

— Убить, что ли, не решаешься? — этот вопрос так спокойно прозвучал, что у Олега мороз по коже прошел. — Убивай, только побыстрее. Без мучительства. Жить мне не хочется… Начисто. Все равно никакой жизни теперь не будет. Из-за этого Аркашки и в ресторане оставаться нельзя, и в родной деревне тоже.

— Это ты точно подметила, — поддакнул Механик. — У Шкворня, как я понял, сильные друзья есть, которым он тут кое-какой бизнес обеспечивал. Так что наведаются к тебе, если знают, куда он сегодня поехал.

— Знают. Адрес мой только у Царцидзе был, больше нигде узнать не могли. А раз Царцидзе знает, то и Шкворневы друзья узнают. Так что мне все равно не жить. Изрежут еще всю, пока убьют, пытать будут… Уж лучше быстро и сразу. Тебе ведь ничего от меня узнавать не надо?

— Нет, — сказал Олег, — ни черта мне от тебя не надо…

— Ну, тогда не тяни, стреляй!

— Уехать ты никуда не можешь? — спросил Механик.

— Не-а… — помотала головой Райка. — Некуда ехать. Совершенно. Кончай, не томи душу! Я уже собралась вся…

— Зря торопишься, — заметил Еремин. — Островского не читала в школе? «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так…» А ты, можно сказать, не жила путем.

— Тебе что, трахнуть меня охота? — спросила Райка, неизвестно с каких рыжиков сделав этот вывод. — Ну, трахни. Один не шестеро, потерплю. Даже брыкаться не буду… Тем более руки ты мне не освободил.

— Да уж, — пробормотал Механик, ощущая нечто вроде прилива крови к щекам и не только к ним. — Простая ты, однако, по жизни. И все-то у тебя просто: и помереть, и отдаться…

— Не научили в детстве сложностям… — проворчала Райка. — Я только восемь классов окончила.

Механик отошел от нее, открыл дверцу джипа и сел на сиденье сбоку, свесив ноги над полом. У ветрового стекла, над бардачком, лежали забытые кем-то сигареты и зажигалка. В душе что-то непонятное творилось, какая-то каша заваривалась. Но не такая, какой людей кормят. Скорее, варево для свиней. Мутное, грязное, противное. Олег закурил, пытаясь успокоиться, унять разбуженного зверя. Начал думать о том, что надо пристрелить эту бабу поскорее, раз просит, спихнуть в колодец и забыть напрочь. Где семь трупов, там и восьмой сгодится. Потом попробовал с другого конца подъехать — начал насчет Юльки размышлять, которая, небось, сидит сейчас, мерзнет в подполье, прислушиваясь к тишине ночной и со страхом и надеждой ждет его. А может, после того, как стрельбу услышала, уже попрощалась с ним мысленно и дожидается, когда придут те, чужие… Может, и с гранатой в руке. Лишь бы, дура, чеку не выдернула!

Но не помогало это все. Бес какой-то в Еремина залетел. И тихо так, нежно, подзуживал, подначивал. Дескать, баба вся в твоей власти, делай что хошь. А потом пристрели — и все твое при тебе останется, и Юлька об этой подлости не узнает.

Нет, Механик так просто не сдавался. Он пытался и на мораль опираться, и на брезгливость — небось Райка всего ничего как под Арканом побывала. Опять же, оба они друг от друга погуливали, могли заразиться чем-нибудь. Но только из сопротивления этого получался один детский лепет, и ничего больше. Инстинкт заиграл. Слишком долго Механик в этой области ничего не мог. Юлька зимой в Знаменке чудо сотворила, вернула ему все, так сказать. Уже за одно это надо было бы ей до гроба верность хранить… Но это в теории, а на практике чем больше Механик сомневался, тем больше ему хотелось на все наплевать и поддаться искушению. Может, если б был у него любимый «Беломор»-горлодер, то сумел бы сбить это чертово влечение, подавить все нездоровые шевеления в мозгах и остудить все это клокочущее, дурно пахнущее варево в душе. Но сигареты были легкие, «Marlboro-lights», ни уму ни сердцу. Механик, хоть и искурил ее до фильтра за пару минут, ничуть не насытился. А страсть до того разыгралась, что Механик уже ничего с собой поделать не мог. Жарко ему стало — это среди бетона и цемента, холодной ночкой в самом начале весны. Механик разулся, потом снял с себя комбез, оставшись в куртке и брюках, опять валенки надел… Нет, не унималось. И тогда решил поступить так, как поступал всегда. То есть по принципу «будь что будет».

Механик выдернул из кабины джипа резиновый коврик и подошел к Рае, безучастно сидевшей на корточках у «бодалки». Молча постелил коврик, поверх него уложил вдвое свернутый комбез.

— На, — сказал он хмуро, — подложи под коленки. Сотрешь на цементе…

— Заботливый ты… — вздохнула Райка, скорее саркастически, чем с благодарностью, но покорно встала коленями на подстилку, свесив голову между скованных рук.

Механик скинул куртку, бросил на пол сбоку от себя, уложив все вооружение, которое мешало. Еще чуть-чуть помедлил, потому что крепко стыдился того, что собирался делать. Потом решительно послал на фиг все сомнения и моральные препоны.

Рывком поднял вверх полы Райкиного плаща, забросив их ей на голову, задрал юбку аж до пупа, а потом, словно бы устыдившись за эту грубую резвость, мягко приподнял подол розовой ночнушки, бережно просунул пальцы под резинки трусов и колготок. Ладони ощутили под собой гладкую, горячую кожу, нежную зыбкую теплоту… Механик плавно приспустил все это хозяйство до колен и при свете желтоватых подфарников увидел большущие, пышные половинки, длинные ровные бедра. А между ними — как по стрелочке, хотя баба не юная и пожила с мужиками вдоволь. Механик бережно прокатился ладонями по всей этой благодати.

— Ну что ты там возишься-то? Не видел никогда? — глухо и зло спросила Райка. — Давай уж поскорее… Холодно…

Она и правда отчего-то дрожала. То ли и впрямь от холода, то ли от стыда, то ли от страха, то ли еще от чего-то — это и Механик не мог понять, и сама Рая тоже.

— Сейчас… — нервно ответил Механик, пытаясь разодрать упаковку с презервативом. Фигулину кто-то так запрессовал, что надо было истинно российское терпение иметь. В конце концов зубами надорвал, расстегнул штаны и пристроил «изделие № 2», как положено. Придвинулся к Райке, подхватил под живот, ощутив под пальцами волнующую мохнатость, притянул к себе прохладную попу, немного разжал ляжки и, чуток подправив инструмент, плавно задвинул его в нежную, расслабленно расступившуюся плоть.

— Ой-й! — услышал Механик тихий, сдавленный вскрик.

— Больно? — спросил он.

— Какое твое дело? — огрызнулась Райка, ухватываясь скованными руками за «бодалку». — Что тебе до меня? Развлекайся…

Механик не развлекался. Это слово никак не отражало его самочувствие и состояние души. Не так уж много баб у него было по жизни. Самыми заметными, о которых он мог сказать, что любил, были две — жена, предавшая и продавшая его когда-то, да Юлька, которой он теперь изменял сам. Бывали у него, конечно, и всякие эмоциональные вспышки, и страсти кипели в жилах, и ночи бывали угарно-бешеные, но сейчас все было в прошлом. Жену он старался вообще не вспоминать — больно и тошно было. А Юлька за эти два месяца стала таким привычным существом, не то женой, не то дочкой, что для Механика общение с ней в постели было вовсе не главным. Он даже как-то стеснялся внутренне. Много раз ему казалось, что лучше б ему оставаться неспособным, чем спать с такой молоденькой. Ведь жили же они до Знаменки целомудренно, и ничего, не померли… К тому же Механик почасту признавался сам себе, что не дело это для молодой девчонки таскаться по Руси с таким отпетым, как он, который в крови уж не по локоть, а по плечи. При хорошем, нормальном парне, хотя бы тридцатилетнем, она была бы славной женой, и мамаша из нее наверняка получилась бы вполне приличная. Ведь может же она быть такой домовитой и заботливой при старом ворчуне Механике?! К тому же заявила однажды, шутя конечно: давай-де, ребятенка заведем? Это от бывшего алкоголика и недолеченного туберкулезника! В общем, с Юлькой все было и просто и сложно. Иногда Механик даже прикидывал, а не свести ли ее с каким-нибудь пареньком, чтоб увез ее куда-нибудь подальше. В ее родную Сибирь или вообще на Дальний Восток. А еще лучше — за кордон, чтоб если Механик вдруг спохватится, то не враз доберется.

Так или иначе, но Юлька никаких безумных страстей у Механика не вызывала, да и сама их не требовала.

Что же касается Райки, то тут было действительно нечто сумасшедшее и неподдающееся разумному объяснению. Он эту бабу еще и получаса не знал. И перекинулся с ней не больше чем десятком фраз. Больше того, размышлял над тем, убить или нет. Да и сейчас этот вопрос еще «находился в стадии решения». Правда, с каждым азартным движением вероятность того, что у него рука поднимется на эту бабу, становилась все меньше и меньше. Потому что Механику эта ворованная страсть дарила некие необычные ощущения, опять же с ненормальщиной, очень острые и воспламеняющие.

Страсть разжигало даже само место, где все это происходило, то есть огромное, просторное и длинное помещение недостроенного «коровника», освещенного только тусклыми подфарниками джипа, отчего в дальнем конце его, с той стороны, откуда проник Механик, стояла таинственная и непроглядная темень. Возбуждал пол, на цементе которого оставались свежие следы крови. А близость колодца, где лежало ни больше ни меньше, чем семь трупов? Причем один из тех, кто там лежал, спал с этой бабой, а шесть остальных хотели насиловать Райку так, как это сейчас делал Механик. Шесть хотели, но получили пули, а она досталась ему, маленькому, хилому, тощему и больному… Ну а уж сама поза мероприятия, в котором волей-неволей участвовали японский джип и наручники, наконец, ощущение соединения с женщиной, которая далеко не догола раздета — даже шапочка на голове оставалась — все это приводило Механика в какой-то безумный, эйфорический восторг. Он мог голову на отсечение дать, что так хорошо ему не было ни с одной женщиной и никогда в жизни. Ему хотелось, чтоб это тянулось как можно дольше и никогда не кончалось. Потому, что знал — если будет второй раз, третий или двадцать пятый, ничего подобного уже не повторится, даже если все воссоздать до мелочей.

Итак, Механик дурел от наслаждения, и ему поначалу было как-то по фигу то, что переживает партнерша. Первую минуту, может быть, полторы, Рая только сдавленно дышала да вздрагивала от толчков Олега. Но потом — и это Механик тут же заметил — вместе со вздохами у нее стали вылетать негромкие стоны, а еще через минуту она начала сперва робко, а потом все отчаяннее и азартнее толкаться навстречу. Потом стоны стали все громче и чаще, ритм ее движений убыстрился и в какой-то момент, жадно подавшись назад, Райка крепко сжала ноги и взвизгнула:

— Ма-ма-а-а-а!

И это еще больше распалило Механика, потому что баба уже не чуяла, будто ее силком берут, а получала удовольствие.

Задыхаясь и, должно быть, стыдясь самое себя, Рая забормотала как в бреду:

— Что ж ты сделал, а?!. Нельзя же так… Ой, миленький! С ума свернусь!

— Ничего, — процедил Механик, неустанно трудясь, — от этого насовсем не свихиваются.

Еще через пару минут все кончилось совместным сладострастным мычанием-рычанием и общим сладким пожаром в соединенных телах…

Потом Механик надел куртку, вооружился, отстегнул наручники от «бодалки», снял их с Райки и дал ей возможность привести в порядок одежду. Комбез запихал в рюкзачок, а коврик вернул в джип, на прежнее место.

— Садись в машину… — сказал Механик, влезая на водительское сиденье и указывая Райке на место рядом с собой. — Сквозит тут, в «коровнике» этом, а мы с тобой распарились. Мне только радикулита не хватало, да и тебя простудить неохота.

— Можно закурить? — спросила Райка, поглядывая на пачку, лежавшую у ветрового стекла. — Перед смертью…

— Не будет никакой смерти, — проворчал Механик. — Только вот что дальше делать — не знаю… На фига только ты про это дело сказала?

— Со злости, — закуривая, ответила она. — И не пожалела, знаешь ли…

— Скажем так: я тоже, — Механик запустил мотор на холостом ходу, чтоб подогреть кабину. — Только от этого все стало очень сложно. Убить не могу, потому что после такого уже рука не поднимается. Отпустить тебя — все равно что убить. Сама уже поняла, по твоим словам судя. Остается одно: оставить при себе. Но это тоже не просто. Есть у меня спутница, так сказать. И попала ко мне почти что как ты, оттого, что некуда деваться. Прогнать ее не могу, она мне как дочка, понимаешь? Вот и думай теперь, что делать…

— Отвези-ка ты меня домой и не майся дурью, — сказала Райка. — Хорошего много не бывает. Побесились — и ладно. Я ж тебе сказала, что мне жить не хочется. Все уже — отбоялась. Честно, без всякого понта говорю. Наедут так наедут… Может, опять сюда же и привезут, а ты опять из-под земли выскочишь?

— Нет, это не каждый раз удается, — мотнул головой Механик. — И зря ты говоришь, что отбоялась. Тебя пальцем тронуть не успели, только посулили, что оттрахают вшестером, да к машине приковали. А вот если б они тебя проволокли в таком виде по полу от входа до выхода, ты б им рассказала даже то, чего не знала никогда…

— Значит, ты за себя боишься? — спросила Райка.

— И за себя тоже, и за Юльку, и за тебя. Тоже уже не чужая, кажется.

— Ну и что же делать собираешься?

— Думаю, что ты останешься здесь.

— На пару с твоей девкой?

— Хотя бы и так.

— Здоровый ты парень, однако! Надорваться не боишься?

— За меня не бойся. Мне много не надо.

— А может, мне надо? Так, как сегодня, по три раза в день.

— Машинку тебе куплю. Теперь такие продаются. Вставишь — и никакого мужика не надо, говорят.

Райка хмыкнула, пустила дым в окно.

— Ерунду ты, оказывается, тоже говорить умеешь. Ладно, поехали к тебе, что ли? И правда, домой идти боюсь. Пять минут назад еще не страшно казалось, а теперь не по себе чего-то.

— Ехать-то недалеко, — сказал Механик. — В соседний «коровник», можно сказать…

— Правда, что ли? — удивилась Райка.

— Правдее некуда.

— И это ты меня из родного дома бомжевать зовешь? Ни фига себе! У меня изба в две комнаты, участок пятнадцать соток, телик есть, видак, видеокамера, холодильник, машинка швейная, куры, кролики есть… Все бросить?! Да пусть убьют лучше.

— На тот свет, дура, ты ничего не возьмешь! — безжалостно сказал Механик. — Они могут за тобой еще сегодня примчаться. Уж завтра точно Шкворня хватятся. Он ведь не пешка, при нем команда была. И, кстати, Аркана твоего могут еще и ребята Крюка искать. Они тоже не сахарные. Наконец, твои же землячки, если хочешь знать, могут и в ментуру накапать. Это ж деревня все-таки. Такие «Паджеро», как эта, у вас в каждом дворе не стоят. А тебе, при твоем хозяйстве, которое ты мне описала, наверняка завидуют. У тебя небось в «Кахетии» зарплата баксов пятьсот, верно?

— Четыреста, — вздохнула Райка. — Была…

— Тоже немало. И платят каждый месяц, должно быть. А не раз в полгода, как другим. Да еще подворовываешь малость…

— А что, выбрасывать, что ли? Царцидзе сам разрешил. У нас иногда банкеты по сто — полтораста человек бывают, свадьбы там, юбилеи всякие… Еды заказывают — прорву, а сожрут — хорошо, если две трети или даже половину. Конечно, берем. Все равно ж уже оплачено, убытка нет. Вино, водку, конечно, обратно в продажу пускаем, если остается. А салат мясной куда? Пропадет же…

— Накрылась твоя халява… — заметил Механик. — Наверно, сама уже поняла.

— Догадываюсь… — проворчала Райка. — И все из-за козла этого, Аркашки! Неужели правда все бросить придется?

— Дом и землю, конечно, не увезешь, — глубокомысленно заметил Механик. — Кур и кроликов, пожалуй, бабкам раздать придется. Но барахлишко увезти можно.

— Сюда, что ли? Обалдел?!

— Значит, бросай там. Не разворуют небось в деревне?

Райка вздохнула. Она все-таки была не дура. Свои, деревенские, конечно, не возьмут. Но на центральной усадьбе в Самсонове полно алкашей, которые свое уже все пропили и теперь шляются, ищут, где что плохо лежит.

— Как же тошно-то, а? — проворчала она с тоской. — Родители наживали, сама наживала… На машину ведь почти накопила. Думала, буду на работу на «Ниве» ездить…

— У тебя и права есть? — заинтересованно спросил Механик.

— Есть. Два с половиной миллиона заплатила, в автошколе обучилась.

— Нормально водишь?

— Здесь-то, наверно, смогу. А в городе боюсь, движение сумасшедшее.

— До деревни своей довезешь?

— Довезу.

— Садись за руль. Прокатишь меня.

— Он же чужой…

— Теперь наш будет, — невозмутимо произнес Механик.

— А если остановят?

— Кто? Ближайший гаишник в десяти верстах отсюда. Поехали! Заберем что самое ценное — и ходу оттуда. Юльку тоже прихватим, поможет грузить, она девка крепкая.

— Послушай… — наморщила лоб Райка. — Очень это у тебя здорово получается, а? Поедем, заберем, а потом пулю в лоб?!

Механик не любил выражаться при женщинах, но не удержался.

— На хрен мне твои пожитки дерьмовые?! Я тебя еще полчаса назад грохнуть мог, поняла?! Дура траханая! На, бери эту тачку и катись сама на все четыре стороны!

Он подхватил свой рюкзачок, выскочил из джипа и, крепко хлопнув дверцей, бегом побежал прочь, к дальнему выходу из «коровника».

ПРИЗРАК КОММУНИЗМА

— Постой! — сзади зацокали каблучки. — Как тебя?! Постой!

Механик вспомнил, что Райка даже клички его не знает, и это показалось ему смягчающим вину обстоятельством. В конце концов, надо иногда смотреть на свои предложения чужими глазами. Бабе, видно, и впрямь свое барахлишко жалко, а то, как он сказал про «самое ценное», ее напугало. В душу ведь не заглянешь, а то, как Механик кучу народа перестрелял, она видела. А у нее небось, кроме телевизора с видаком, какое-нибудь золотишко есть, колечки, сережки, цепочки…

Райка догнала его, остановила, положила руку на плечо.

— Не обижайся, а?

Пока она на карачках перед бампером стояла или сидела рядом в машине, Механик как-то не замечал, что Райка такая высокая. Даже если на каблуки пять сантиметров списать, все равно получается на десять сантиметров выше его. Ох уж этот комплекс малорослого!

— Ладно, — сказал Механик, потупившись, чтоб не глядеть на нее снизу вверх. — Извини, что обматерил.

Вместо ответа Рая нагнулась и мягко поцеловала его в губы.

— Люблю маленьких… — шепнула она. — Первый поцелуй, между прочим… Ну, поехали к твоей девочке?!

— Ей — ни слова, ни намека. Уловила?

— Постараюсь…

Они молча вернулись к машине, и Механик, не доверяя Райкиным водительским талантам, сам выкатил из «коровника» джип. Через пару минут они уже въезжали туда, где стояли балок и «Чероки».

— Шикарно живете! — заметила Райка. — Эти-то, между прочим, сначала сюда заехать хотели.

— Значит, здесь и остались бы, — заметил Механик, — фуфло они были, а не бандиты. Стремы и то не выставили. Совсем оборзели, похоже. Вот я их за борзоту и наказал.

Он подошел к люку и крикнул:

— Юлька! Вылазь, война кончилась…

Из подземелья донеслись шорохи, ойканье, и через несколько минут на свет фонарика выползла бравая автоматчица с гранатой руке. Слава Богу, с невыдернутой чекой. Механик тут же прибрал опасный предмет.

— Вы как партизаны, — произнесла Райка, с опаской поглядывая на автомат в Юлькиных руках.

— Это не мы такие, это жизнь такая… — ответила Юлька довольно суровым голосом. — Ты кого привел, Олег?

— Домработницу, — произнес Механик. — У этой девушки напряги с нехорошими людьми, понимаешь?

— А где они?

— Удалились в страну Тю-тю. А машину подарили, пожалуй, не хуже «Чероки». В общем, кисулька, давай-ка садись в нашу обновку. Надо Рае помочь к нам переехать. Срочно!

Юлька уселась на законное «штурманское» место, нагретое Райкой, а «домработнице», которой этот новый титул пришелся не очень по душе, пришлось пересесть к ним за спины.

Ехали, в основном, молча. Механик размышлял над тем, что не было у бабы заботы и купила порося. Под «бабой» в данном контексте подразумевался он сам, а под «поросем» — Райка. Опять поддался чувствам, а не разуму. С Юлькой уже сжились, а тут нечто новое. И не девчонка с ветерком в голове, а тертая жизнью, но притом все-таки довольно молодая баба. Даже если учесть, что она сейчас не подштукатурена, смотрится много моложе, чем на 36 лет. Конечно, в теле уже, но все-таки стройная. К ее годам средняя русская баба, особенно деревенская, уже с трудом в дверь проходит. Сейчас, конечно, под влиянием всех страхов и впечатлений, она будет более-менее покладистой, а что дальше? И Юлька, которая Механику перечить не привыкла, тоже может свой сибирский характер показать. Даже если все сексуальные проблемы преодолеть — а как это сделать, хрен поймешь! — останутся всякие бытовые. Те, которые запросто образуются между невесткой и свекровью, между мачехой и падчерицей, между старшей сестрой и младшей и даже между дочкой и ее родной мамой. Мужики гораздо реже противятся авторитету старшего. Если он сильнее, умнее, тверже характером и опытнее, а младший при этом не упертый дурак, то проблем обычно не бывает. У баб все сложнее, они те самые кошки, которые ходят, где вздумается, и гуляют сами по себе. Каждая попытка старшей утвердить свой авторитет вызывает отпор младшей, и большой базар может возникнуть по самому пустому поводу: из-за того, что одной не нравятся духи другой, из-за того, что в котлеты положили меньше (или больше) чеснока, чем нужно, из-за того, что кто-то вякнул, будто такое платье в этом возрасте уже (или еще) не носят и еще из-за тысячи разных поводов. В результате старшая на всю жизнь останется для младшей «старой каргой», а младшая для старшей — «молокосоской». Конечно, далеко не всегда и не везде, но, увы, это явление массовое. Механик это хорошо знал, хотя в ситуацию, подобную нынешней, еще ни разу не попадал.

Да, будь они одного возраста — проблем было бы поменьше. Может, нашлись бы общие интересы, подружились как-нибудь, и все удалось бы утрясти. Даже секс, может быть. А тут 23 и 36!

Но самое главное — Механик ощущал свое полное бессилие утихомирить их, если они вдруг сцепятся. Он их даже растащить не сумеет, они же здоровенные обе. То есть, может, для таких мужиков, как те, которых Механик сегодня пострелял, они и нешибко сильные, но для него, недомерка, — настоящие лосихи. Отшвырнут и не заметят. Дохлый ведь он, если по большому счету. Вся его сила — в умении стрелять, резать, бить кастетом, метать сюрикены, взрывать. А попадет ему кулаком какой-нибудь средневес — и хана наступит. Но не будет же он этих дур пистолетом стращать, если что? Тем более если ссора выйдет из-за того, кто чьим полотенцем утерся…

Между тем впереди уже маячили огоньки села Самсоново. Тот поворот в горку, которым воспользовался Шкворень, остался позади.

Райка сказала, когда «Мицубиси» миновал поворот:

— Эти-то гады здесь заезжали. А этой дорогой только на тракторах забираются. С другой стороны удобнее. Через село проедем.

— Рассветет скоро, — заметила Юлька.

— Ничего, ГАИ здесь нет пока.

Прокатились через село. На улице еще не было ни души, но во многих домах уже свет горел, народ по хозяйству хлопотать начинал, скотиной занимался. Над сельсоветом (черт его знает, как он теперь назывался, управа или администрация) ветер трепал трехцветный флажок, освещенный тусклым фонарем с покосившегося столба.

Когда миновали последние дома села, асфальтовая дорога пошла прямо, куда-то в недальний лес, а Райка указала поворот направо.

Если б покойные Брынь или Шкворень здесь присутствовали, то запросто согласились с Райкиным мнением. «Мицубиси» легко забрался вверх по заметно более пологой и сухой дорожке и вкатил на единственную улицу Стожков. Его и собаки не облаяли.

— Здесь, — сказала Райка и шмыгнула носом. Не от простуды, а от слез. Не хотелось ей отсюда съезжать, ни насовсем, ни даже на короткое время. Механик тоже почуял какую-то жалость. Дом, конечно, был не новый, но крепенький. Поленница, пожалуй, на три зимы вперед уложена, с запасом. Забор аккуратно смотрелся даже после зимы, все рамы, беленные в прошлом году, тоже хорошо смотрелись. И терраска, и крылечко — все аккуратно гляделось. Внутри, правда, порядка поменьше было. На столе стояла пустая бутылка, стаканчики, остатки закуски. Кровать тоже незаправленной осталась.

— Ладно тебе хлюпать! — упредил Механик Райкины стенания. — Говори по-быстрому, что надо отсюда забирать, у нас времени не вагон.

Для начала похватали то, что было вроде бы самым ценным. То есть телик, видак, видеокамеру, машинку швейную. Холодильник в джип не влез, и его оставили. Но все продукты из него спихнули в ту самую хозяйственную сумку, с которой Райка уезжала из дому, переживая за то, что у нее в ресторане было припрятано. Потом Райка еще пару сумок вытащила с какими-то тряпками. Чемодан с посудой приволокла. Матрасы свернула в трубку, два ковра. Одеяла, подушки, еще чего-то. Все это наскоро спровадили в джип, отчего он стал похож на передвижную барахолку. Места в салоне осталось только на то, чтоб самой Райке усесться. Затем Механик дал газ, и «Мицубиси» покатил обратно.

— А куда это шоссе идет? — спросил Механик, когда подъезжали к повороту на асфальт. Спросил, главным образом, для того, чтоб отвлечь Райку от грустных мыслей.

— Считай, что в никуда, — криво усмехнулась она, — к «призраку коммунизма».

— Не понял… — наморщил лоб Механик, и даже притормозил.

— Вообще-то, — пояснила Райка, — эту дорогу к спецпоселку строили. Для областного начальства. Километров пятнадцать отсюда. Хорошие дачи ставили, кирпичные, в два-три этажа. Многие почти совсем достроили, только отделать внутри осталось. Только в 1986 году, когда Чернобыль взорвался, туда облако село. Так все и бросили, в этом «пятне». В общем, там теперь город-призрак. Хорошие дома стоят, а людей нет.

— Не разворовали его? — поинтересовался Механик.

— А чего воровать-то? Кирпич с радиацией? А вещей там никаких не было, да и были бы — никто не взял бы. Городские про него сейчас и не знают, а из наших, местных, никто туда не ходит. Дураков нет. И отсюда-то уже почти все смотались. Бабки и дедки жизни доживают, пьянь беспробудная да я, дура безмужняя. Э, ты что офигел?! Куда поворачиваешь?!

— Не боись, — сказал Механик, — я только поглядеть хочу. По коммунизму чуток соскучился.

— Я там жить не буду! Лучше застрели!

— Не базарь, тетка! — прорычал Механик. — Сказал же: погляжу — и назад.

— Да там и не проехать вообще! — проворчала Райка. — Дорогу бетонными блоками заложили, мост разобрали.

— Ну, докуда можно, дотуда и доеду.

— Там знак будет. У нас его «вентилятором» зовут. На желтом фоне красный кружок, а вокруг него — не то лепестки, не то лопасти. Так вот за ним — уже зараза начинается.

— Ну да, — сказал Механик скептически, — прямо от столба. Перед ним чисто, а сразу за ним — радиация.

— Может, она и здесь есть? — опасливо спросила Юлька.

— Сколько угодно, — хмыкнул Механик. — Радиация везде есть. Вопрос только в том, сколько ее и какое время по ней ходишь. Не бойся, ежели будет действительно много, не полезем.

— А как ты узнаешь-то?

— Приборчик у меня есть. Возьми рюкзачок, погляди в кармашек. Он там лежал.

— Ты что, загодя знал, что ли? — удивилась Юлька.

— Нет, просто область здесь такая, что пятен этих полным-полно. Я ведь, между прочим, и «коровники» проверил.

— Ну и что?

— Да как тебе сказать… — Механику не хотелось нагонять на баб лишнего страху. — Года два прожить можно. А потом уже лишку будет.

Юлька тем временем выудила прибор, немного похожий по форме и размерам на электронную игрушку «Тетрис», очень популярную в начале 90-х годов среди городской молодежи, но потом как-то приевшуюся. Только окошко было косое, овальное, под которым, тоже наискось, размещались два рычажка и между ними большая кнопка. А ниже была опять-таки косая надпись «дозиметр-радиометр». В правом верхнем углу, над окошком-табло, стояло название прибора «ЭКО-1».

— Запасливый ты мужик, — заметила Райка. — А мы-то, дураки деревенские, и не знаем, где живем.

— Ну, это ты не прибедняйся. Сама говорила, будто все, кто хоть что-то соображал, уже смылись. Другое дело, что многие паникуют не по делу, а другие настоящей опасности не видят. У вас тут в округе общий фон повыше нормы. 30 микрорентген в час примерно. Почти всюду.

— И у нас в избушке такой был? — с легким испугом в голосе спросила Юлька.

— Даже немного выше, — сообщил Механик, — к 35 подходило. Там лес кругом, а в лесу деревья все нуклиды, или как их там, в себя тянут. Можно посчитать, сколько мы с тобой наловили за два месяца…

И он вытащил из-под куртки калькулятор, затрофеенный у Шкворня.

— С которого числа мы тут живем, не помнишь? И я тоже. Ну, условно, 60 суток по 24 часа. Множим — получается 1440 часов. Теперь умножаем 0,035 на 1440. Получается 50,4 рентгена. Вообще-то до хрена, но пока живы. Мне лично никак не поплохело. Тебе тоже, как мне кажется. А тете Рае, если ее 30 микрорентген в час перемножить на общее время пребывания в здешних местах с 1986 года, общее количество рентген астрономическим покажется. Однако на покойницу совсем не похожа.

Как ни странно, математические выкладки Механика произвели на дам успокаивающее действие. И когда он лихо промчался мимо знака «радиационная опасность», ни визга, ни воплей протеста не последовало.

— Все равно упрешься в блоки, — сказала Райка уверенно. Но никаких блоков на дороге не появлялось. То ли их вообще не было, то ли нашелся предприимчивый гражданин, который не поленился приехать сюда с пятитонным краном и грузовиком, а потом нашел применение блокам, употребив их, допустим, на фундамент для чужой дачи. На свою, наверно, ставить побоялся бы — радиация все-таки.

Притормозил Механик только у разобранного моста. Мост этот пересекал неширокую речку, протекавшую между несколькими пологими возвышенностями, обросшими лесом. По идее мост был временным, который, должно быть, наскоро соорудили для ускорения строительства номенклатурного поселка. Потому что на такой вполне приличной асфальтовой дорожке деревянный мост постоянным быть не мог.

Разобрали мост весьма условно. Сняли настил и перила, а брусовую решетку оставили. Механик своим глазом-алмазом прикинул, что брусья лежат как раз так, чтоб лично он мог по ним проехать.

— Так, — грозно объявил Механик. — Кто не хочет ехать, может идти пешком или торчать здесь, в темноте и холодрыге. Кто хочет ехать, должен сидеть и не рыпаться, не орать, не визжать и не хвататься за водителя руками.

К чести Райки и Юльки, они даже не пискнули, пока Механик, вспомнив давнее армейское упражнение «преодоление колейного моста», не очень быстро, но вполне уверенно переезжал на другую сторону.

— Ну вот, — сказал он. — «Броня крепка, и танки наши быстры, а наши люди мужества полны…»

— Клево! — порадовалась Юлька.

За мостом Механик прибавил и погнал так, что у женщин дух захватило, благо самурайское авто это позволяло. Правда, дорога шла немного в горку, и на всю катушку «Паджеро» не разогнался, но за сотню Олег выжал и в считанные минуты преодолел последние километры.

Поселок скрывался на вершине плоского лесистого холма, куда вывела эта заброшенная дорога. Его, видно, специально строили так, чтоб не вырубать слишком много деревьев. Если б тут присутствовал Никита Ветров или, допустим, Булочка, то наверняка углядели бы в планировке много общего с Ново-Сосновкой. И это было именно так, потому что после того, как выяснилось, что местность заражена, власти привязали прежний проект к новому участку местности.

В поселок въехали через проем в бетонном заборе, где, вероятно, предполагалось установить ворота.

— Н-да-а! — протянул Механик, сбавив скорость и поглядывая по сторонам, где стояли почти достроенные дома — в некоторых даже окна были застеклены — но не светилось ни одного огонька. — Точно — «призрак коммунизма»… Ну что? Заглянем вон в тот?

И, не дожидаясь согласия, свернул направо, во двор большой двухэтажной дачи. Она даже сейчас, после того, как 12 лет простояла брошенной, смотрелась вполне прилично. Ночью, по крайней мере.

Конечно, во дворе валялись кучи строительного мусора, стояла ржавая бетономешалка, какие-то доски, бревна лежали, трубы, унитазы с умывальниками, кирпичи, обрезки досок. Но проехать к дому было вполне возможно. В рамах стекла блестели под светом фар. Входная дверь была навешена, крылечко устроено с фигурными перилами.

Механик выставил в окошко свой дозиметр-радиометр, поставил его на режим F, служивший для оценки уровня радиационной опасности в диапазоне от 20 до 500 мкР/ч, и нажал кнопку.

— Хм… — произнес он удивленно. — 23 микрорентгена в час. Да тут меньше, чем у вас в деревне… На хрена ж закрывали?

— Начальству и этого много, а нас куда деть? — прокомментировала Райка. — По селу, если со всеми деревнями, тыщи три народу будет. Куда отселять-то? Дома ведь строить надо, а денег нет ни хрена.

— Да, похоже, так, — кивнул Механик. — Хотя, наверно, в такие хоромы, если их доделать, по четыре семьи заселить можно было… Все меньше нахватали бы. Короче, зря ты, Раиса, боялась! В «коровнике» 30, а здесь 23. Конечно, может, тут где-то и все полста есть, но все же уровень меньше. Померяем в доме?

— Нам до света бы успеть… — озабоченно пробормотала Рая. — И так небось могли заметить.

— А мы обратно не поедем, — сказал Механик. — Здесь переднюем, а на следующую ночь съездим.

— Спать-то где? — зевнула Юлька.

— Ковры постелим, поверх — матрасы, поместимся как-нибудь…

— Холодно будет, без печки-то.

— Посмотрим, — ухмыльнулся Механик. — На месте определимся. Может, вообще придется обратно ехать. В доме, может, выше уровень. Посидите здесь пока.

Он взял прибор, вытащил из своего любимого рюкзачка набор ключей и отмычек и направился к двери. Отмычки брал не зря — входная дверь оказалась запертой. Повозился малость — щелк! И скрылся за дверью. Рая и Юлька остались наедине.

— Покурим? — спросила Райка, прикарманившая «Marlborolights» и зажигалку.

— Давай, — согласилась Юлька. Она вообще-то почти не курила, только баловалась. И закурила, главным образом, потому, что хотела поддержать беседу с этой бабой, которая непонятно откуда взялась и, судя по твердому заявлению Механика, должна была надолго втиснуться в их с Олегом, условно говоря, семейную жизнь.

— Давно ты с ним? — спросила Райка.

— А тебе не все равно?

— Нет, конечно. Я его первый день знаю. Может, расскажешь, хотя бы, что вы за люди?

— Ты у него не справлялась?

— Нет, некогда было.

— Вот и справься, когда придет. Я тебя тоже первый день знаю, мне тебе лишнее говорить не резон. Лучше б сама рассказала, как он тебя в «домработницы» нанял. И какие у тебя напряги с крутыми.

— Он меня от бандитов отбил, — сказала Райка, особо не вдаваясь в подробности, — они изнасиловать хотели и убить. А он спас.

— Чем ты им насолила-то? Долги вышибали?

— Им мой любовник насолил.

— Понятно, — хмыкнула Юлька. — Значит, ты вдова безутешная, так?

— Я только рада, что его прикончили, понятно? — недобро посмотрев на девчонку, отозвалась Рая. — Но мне теперь деваться некуда, понимаешь? У тех, которых Олег пострелял, друзья есть. Они знают, куда этот самый Шкворень поехал. Ко мне опять придут, понимаешь?

— Понимаю, не глупая. Сама к нему попала почти так же. Но он — уже мой, уловила, тетя Рая? Он до меня лет десять импотентом был, соображаешь? Он туберкулезник, между прочим, вообще был доходяга, одни кости. А я его на ноги поставила. Так что если ты на него ротик разинешь, то проглотишь пулю, — Юлька выразительно тряхнула автоматом. — Уловила?!

— Уловила… — не без вызова произнесла Рая.

— Если ему домработница нужна — я не против, — заявила Юлька, — всегда мечтала, чтоб мне кофе в постель подавали. Но там только два места, для него и для меня.

— Насчет кофе в постель… — начала было Райка, явно собираясь поставить нахалку на место, и, возможно, еще больше обозлила бы Юльку, но тут вернулся Механик.

— Так, — сказал он, — начинаем разгрузку. Нашел я классное место на втором этаже. Гостиная с камином, даже паркет постелен. Все окна целы, если подтопить — Африка будет. Взялись!

Через полчаса все Райкино барахло было перенесено на второй этаж, где действительно был положен вполне приличный и даже покрытый лаком паркет, а также имелся камин. Конечно, этот предмет не то буржуазной, не то даже феодальной роскоши не смог бы заменить ни русской печки из сожженной Механиком избушки, ни даже буржуйки, остававшейся в балке. Но все же и светлее от него было, и какое-то тепло шло. Из окон не дуло, самое главное.

Механик все же не зря был когда-то прапорщиком. Он не только БМР командовал, но и старшиной роты бывал, а потому очень быстро расставил всех на места. Выбрав наиболее теплый угол, подальше от двери, поближе к камину, велел Юльке с Райкой расстилать ковры и раскатывать матрасы, а сам направился по комнатам собирать всякие доски и чурбачки, которые здесь, в сухости, за 12 лет не изгнили. Потом, повозившись немного, разжег камин и отправился во двор, где валялось немало всяких деревянных обломков, правда уже подгнивших, но на дрова вполне годных.

Вернувшись, Механик увидел, что его дамы смотрят друг на друга не самым нежным образом.

— Так, — спросил он. — Какие проблемы?

— Никаких, — ответила Юлька, — думаем, кто из нас жена, а кто домработница.

— Понятно, — внутренне сжавшись, поскольку не ожидал, что этот серьезный разговор начнется уже сегодня, произнес Механик, — давайте разберемся. Объясняю ситуацию для тех, кто еще не понял, что выживать нам придется только втроем, и это не моя личная прихоть, а, как выражались при марксизме-ленинизме, «объективная необходимость». Сначала прошу вспомнить, гражданка Громова Юлия, при каких обстоятельствах вы залетели, так сказать, в мои хилые объятия? А при таких, откровенно скажем, при каких любой другой вас припорол бы перышком и зарыл в сугроб на одной тихой подмосковной дорожке. То есть вы только сейчас начали бы оттаивать и привлекать внимание публики. Я же ничего такого делать не стал, и вы сейчас сидите, обиженно лупаете глазками. Но живые и здоровенькие. Потому что если б я вас просто отпустил, то Булочкины хлопцы сделали бы с вами очень много нехороших вещей и тоже замочили бы, но предварительно вымотав из вас все, что вы обо мне знаете. А потом сели бы мне на хвост и где-нибудь подловили. Я верно излагаю?

— Верно… — пробормотала Юлька.

— У гражданки Раисы — не знаю пока фамилии и отчества — ситуация в аккурат такая же. С одной лишь разницей, что если ее погнать отсюда, то у нее выпытают все уже не только про меня, но и про тебя, кулема сибирская. И прищучат нас элементарным образом. Резать ее мне не хочется, как и тебя, по соображениям абстрактной гуманности. Потому что она — в отличие от тебя, между прочим, которая на меня Булкиных парней наводила и за друга моего Есаула в ответе — мне лично ничего не сделала. Несчастная баба, вот и все. И так с насиженого места сорвалась, от дома, от хозяйства, от работы с зарплатой. Ты-то из дома от романтики удрала, а она — из-за того, что спуталась со стукачом поганым. Ты врубаешься, Юленька?

— Когда ты меня с собой увозил, — сказала Юлька, — ты еще импотентом был, помнишь? Это я тебя вылечила, между прочим!

— По гроб жизни благодарен. На полном серьезе. Хотя, если по правде, я б очень хотел, чтоб ты мне оставалась вроде дочки. Староват я для тебя все-таки.

— Ничего, уже два месяца трахаешь и не рассыпался.

— И за это спасибо. За то, что ты умненькая, благоразумненькая, как Буратино. Что головой думаешь, а не другим местом, что не сбежала от такого молчуна седатого. Я не стесняюсь при Раисе сказать: да, люблю тебя. И буду дальше любить. Сдохну за тебя, если что. Остров помнишь? Из чего мы тогда выпутались?! Считай, что из верной могилы. Да еще и Анютку Белкину от смерти открутили.

— Однако ж ее ты при себе не оставил, хотя она много чего узнала…

— У нее отец и мать есть, а отцу ее, Андрюхе, я должен был, по совести говоря, свечки о здравии ставить, если б в Бога веровал. Только вот тем и отдарил, что дуреху его спас. Опять же, девку эту никто из бандюг не видел и о ней ничего не знает. А в милицию нас закладывать она не побежит, ей это ни к чему. Можешь догадаться, что если б заложила, то мы бы уж давно по нарам сидели.

— Ты уж так разоряешься, — неожиданно вступилась за Юльку Раиса, — будто я с тобой жить собираюсь. На фиг ты мне нужен!

— Согласен, — спокойно кивнул Механик. — Вполне бывает, когда проживает один мужик с двумя бабами, а сожительствует с одной. Но это при нормальной жизни, а у нас она не больно нормальная. Мы сейчас как партизаны, только у тех враг был один — фрицы. А у нас — все враги. И бегать по мужикам даже в родную деревню — опасно. Не говоря уже о городе. А то, что тебе приспичит — это я, извини, голову на отсечение дам. Побежишь куда-нибудь и влипнешь. Не только сама пропадешь, но и нас с Юлькой подставишь. Опять же, когда одна баба в доме удовлетворенная, а другая нет, это считай, верный путь к скандалу. Цапаться будете все время и мне на мозги капать. Доведете, что я либо постреляю вас сгоряча, а потом сам застрелюсь, либо просто сбегу. Если положа руку на сердце — один я давно кручусь и привык, а если от вас помощи не будет, а одна обуза — на фиг это мне нужно?

— От меня, что ли, обуза была? — обиделась Юлька.

— Не было, особенно в последнее время. Но если даже, допустим, я буду клясться-божиться, что Рая у нас на правах незамужней тетки живет и на самом деле к ней близко не подходить, ты будешь думать, будто я тебя обманываю. Потом тебе, того гляди, примерещится, будто мы за твоей спиной заговоры плетем. Додумаешься до какой-нибудь ерунды, сбежишь с тоски или застрелишь нас… Вот она и обуза. Мне о делах надо будет думать, а придется о том, как тебя успокаивать. Поэтому, чтоб такой муры не было, уж лучше, чтоб все было в открытую…

— В смысле, чтоб ты нас обеих имел? Здорово придумал! — презрительно хмыкнула Юлька. — «Если б я был султан, я б имел трех жен…»

— Скажем так, — посуровел Механик. — Мне лично без вас проще. Ты не думай, что у меня весенний кобеляж открылся или захотелось ханом себя почувствовать. Просто я хочу, чтоб все устаканилось с наименьшими потерями для всех троих, раз уж так все вышло. Да любой нормальный бандит вас почикал бы, понимаешь? Но я, даже если ты этот выпендреж не бросишь, марать рук не буду. Я-то слиняю, не первый год мотаюсь. А ты куда денешься?! Ну посоображай малость головешкой!

Юлька попритихла, а Райка сказала полушутя:

— Давайте спать ложиться. Будем привыкать помаленьку. А то время просыпаться, а мы еще и не ложились…

И, сняв пальто и сапоги, первая забралась под одеяло, устроившись ближе к стенке. Юлька, глубоко вздохнув и, как видно, переваривая то, что сказал Механик, залезла под другое одеяло, с краю. Причем рядом с собой положила автомат. Механик, перед тем как лечь, пристроил на дверь гостиной «охранную сигнализацию» — приставил доску, которая при попытке войти должна была упасть и наделать грохоту. Под подушку Олег спрятал «стечкин», доставшийся от Шкворня, и гранату. Мало ли что… Была у него даже мысль покараулить. Но уж слишком устал. Нервное напряжение спало, он почуял, что еще минута — и просто с ног свалится. А потому улегся в серединку, между теплыми попами отвернувшихся друг от друга баб, и провалился в сон…

Часть вторая

СПЕЦСУБЪЕКТЫ

ЦТМО

Никита Ветров появился у памятника Тельману примерно в 15.25. Ждать пришлось недолго. Ровно в 15.30, как и было условлено на встрече в «Пелагее», к нему подошел тот самый «мальчик», лицо которого ему порекомендовал запомнить профессор Баринов и, поздоровавшись, пригласил пройти в машину. Машина оказалась все той же черной «Волгой», где сидел еще один «мальчик» и шофер, которые тоже побывали в «Пелагее». «Волга» покатила по Ленинградскому шоссе, шофер крутил баранку, «мальчики» помалкивали, а Никита не решался чего-либо спрашивать, справедливо считая, что все равно не ответят.

С Ленинградского шоссе «Волга» свернула на МКАД и, проехав по нему какое-то время, свернула и покатила куда-то за город. Затем было еще несколько поворотов и разворотов, причем все это делалось очень быстро, и Никита в конце концов полностью потерял ориентировку. Единственное, что он сумел прикинуть, так это то, что находится где-то в северо-западном секторе Подмосковья, между Минским и Ленинградским шоссе, но по какую сторону, допустим, от Волоколамского, сообразить уже не мог. Наконец свернули под какой-то «кирпич» и через пару минут очутились перед воротами, которые сделали бы честь любой запретной зоне. Однако эти ворота гостеприимно раздвинулись, и «Волга» проехала за солидный трехметровый бетонный забор. Тут она на пару минут притормозила, вышли два молодца с автоматами, в сером омоновском камуфляже и бронежилетах, осмотрели через стекла, кто сидит в автомобиле — судя по всему, чисто формально — и махнули рукой.

Дальше «Волга» покатила по аллее, обсаженной довольно рослыми тополями, за которой с обеих сторон просматривались опять-таки бетонные заборы, правда меньшей высоты, а за заборами — нечто вроде смешанного леса, сквозь который, впрочем, то и дело проглядывали какие-то строения. Некоторые смахивали на загородные особняки или солидные дачи, другие больше походили на производственные помещения, но, так или иначе, разглядеть их толком не удавалось. Наверно, если б дело было летом, когда вся лиственная растительность была, как говорится, «в зеленом уборе», то Никита и вовсе ничего не смог бы рассмотреть.

Потом впереди замаячил очередной забор с воротами. Здесь «Волгу» еще раз осмотрели, но уже придирчивей, даже заглянули в багажник. После этого она проехала еще метров 50, подкатила к приземистому трехэтажному зданию из стекла и бетона, явно учрежденческого назначения, миновала нечто вроде прямоугольной арки, разделенной парой колонн, и очутилась во внутреннем дворике, где располагался небольшой сквер с фонтанчиком, пока еще, естественно, заметенным снегом — повалил, сукин сын, в апреле ни с того ни с сего! — и неработающим. Объехав сквер справа, автомобиль остановился перед парадным входом, где на полукруглом козырьке золотисто поблескивали четыре буквы — ЦТМО. Посередине между двумя парами стеклянных дверей красовалась темно-красная вывеска, на которой золотыми буквами значилось: «ЗАО „БАРМА“. Центр трансцендентных методов обучения».

— Приехали, — доложил тот «мальчик», который подходил к Никите у памятника Тельману. — Будем выходить…

Шофер остался у машины, а оба «мальчика» пошли с Никитой к дверям. За дверями располагался пост охраны и такая хреновина, какие ставят в аэропортах для обнаружения оружия у террористов. Некий габаритный дяденька вежливо предложил Никите сдать все металлические предметы, а потом пройти через кабинку. Поскольку ничего не зазвенело, он вернул Никите ключи и монеты, а затем разрешительно кивнул головой.

«Мальчики» прошли мимо металлоискателя, чтобы не звенеть попусту пистолетами, и указали Никите дорогу к лифту, который почти мгновенно забросил их на третий этаж. При этом Ветров успел заметить, что кнопок с обозначениями этажей гораздо больше, чем три. Были еще «0», «-1», «-2», «-3» и «-4». То есть еще пять этажей этого здания были расположены под землей.

— Сюда, по коридору, — пригласил все тот же говорящий «мальчик».

Судя по всему, на третьем этаже располагались кабинеты здешней администрации. Краями глаз Никита успел заметить несколько табличек на дверях: «Бухгалтерия», «Отдел международных контактов», «Главный экономист». Но подробнее разглядывать не было времени. «Мальчики» шли быстро, и Никите казалось, что если он попытается остановиться, то они подхватят его под руки и потащат волоком.

Наконец Никиту привели в самый конец коридора, где находился небольшой холл, застланный ковром, с тремя солидными начальственными дверями. Самая шикарная, прямо-таки «царственная» дверь находилась прямо по ходу коридора. На ней значилось: «Директор ЦТМО профессор БАРИНОВ Сергей Сергеевич. Приемная», на двери справа, выглядевшей заметно скромнее — «Генеральный директор ЗАО „БАРМА“» БАРИНОВ Михаил Сергеевич, а на левой двери — «Зам. директора ЦТМО по основной деятельности БАРИНОВА Татьяна Артемьевна».

О двух последних лицах Никита уже краем уха слышал из уст самого Сергея Сергеевича. Это были его сын и невестка. И об их существовании Ветрову предстояло в следующий понедельник сообщить странному типу по имени Николай.

Впрочем, припомнить это Никита смог только мельком, потому что «мальчики» уже открыли перед ним дверь приемной директора.

Приемная оказалась совсем небольшой и явно не была рассчитана на многочисленных посетителей. Имелось всего три стула и диван, куда можно было посадить еще трех человек, не больше.

У двери, непосредственно ведущей в кабинет, стоял стол, за которым восседала строгая пожилая секретарша.

— Сейчас я сообщу, — сказала она, посмотрев на Никиту через очки. Должно быть, была в курсе дела, даже спрашивать ничего не стала. Встала, зашла на минуту за двойные двери кабинета и тут же вернулась.

— Заходите, господин Ветров.

Никита вошел, а сопровождающие остались за дверью.

Кабинет был по-настоящему солидный, скорее министерский, чем директорский. Тут за стол для совещаний можно было человек двадцать посадить или даже больше. Стенка была массивная, заставленная книгами и папками, имелись также телевизор, явно мощный компьютер, аквариум с рыбками, чуть ли не в кубометр объемом. Письменный стол и директорское кресло вполне можно было у Президента поставить — смотрелись на уровне. На стенах висели какие-то календари, портреты каких-то неизвестных Ветрову ученых мужей. Только Эйнштейна он, кажется, сумел узнать.

— Присаживайтесь, Никита! — Баринов указал Никите на стул. — Документы принесли?

— Да, — Ветров вытащил все, что требовал принести Сергей Сергеевич. — Я еще зачетку за три семестра принес…

— Запас беды не чинит, — одобрительно произнес профессор.

Он внимательно пробежал глазами все Никитины корочки. Ветрову показалось, что Баринов особо долго присматривался к тому разделу военного билета, где было записано насчет участия в боевых действиях.

— Хорошо, — объявил Сергей Сергеевич, сложив документы в стопочку. — Родителям что-нибудь говорили о моем предложении и своем согласии?

— Пока нет.

— Значит, сегодня, когда приедете домой, обязательно скажите. Конечно, ровно столько, сколько следует. А следует сказать, что вы, не бросая занятий в университете, поступаете на курсы углубленного изучения иностранных языков. Кстати, это почти соответствует действительности. Примерно через месяц вы будете отлично говорить по-английски. Сюда будете приезжать немного иначе, чем сегодня. Вот вам адресок. Это не очень далеко от вашего университета. Входите в подъезд с вывеской «Изготовление ключей», выходите через черный ход во двор. С 15.15 до 15.30 там будет стоять микроавтобус любой марки со значком на ветровом стекле, таким же, как на бумажке с адресом.

Никита посмотрел на значок. Это были три «птички»-галочки.

— Бумажку эту с адресом лучше долго не хранить, — скромно напомнил Сергей Сергеевич. — Лучше будет, если вы отдадите ее мне, когда будете сегодня уезжать… Так, что еще?.. Занятия будут проходить с 16.00 до 19.00, затем вас посадят на тот же микроавтобус и отвезут туда, откуда вы уезжали. Опять выйдете из того же подъезда и поедете домой. Сегодня у вас организационный день. Вы пройдете медосмотр, заполните карту тестирования…

— То есть вопрос еще не решен? — позволил себе перебить профессора Никита.

— Напротив, все решено.

— Ну а если я, допустим, окажусь непригодным по медицине? Или это самое тестирование не сдам?

— Эти мероприятия проводятся не с целью определить вашу пригодность, — улыбнулся Баринов, — а с целью определить оптимальную методику. Скажу по секрету, что нам вы подошли бы даже в том случае, если б были полным идиотом. Сейчас я приглашу одну милую даму, которая вас проводит на медосмотр.

Он вынул радиотелефон и пощелкал по кнопкам.

— Клара Леопольдовна? У вас все готово? Очень приятно это слышать. Поднимитесь, пожалуйста, ко мне. В приемной будет сидеть приятный молодой человек, Никита Ветров. Да, именно так, по полной программе.

Профессор закрыл телефон и вновь обратился к Никите:

— Документы ваши пока останутся у меня. Получите перед отъездом отсюда. Сейчас вы посидите немного в приемной, туда подойдет немолодая рыженькая дама средней полноты и проводит вас на медосмотр. Это займет около часа. После этого появится моя заместительница по основной деятельности и проведет тестирование. Где-то в половине седьмого, я думаю, вы сумеете закончить все дела, а там отправитесь домой.

После этого Баринов протянул Никите свою мощную лапу, но пожатие у него было осторожно-аккуратное.

В приемной Никита прождал минут пять. Затем появилась рыжая и веснушчатая, довольно толстая тетка в белом халате и шапочке. Она спросила:

— Кто тут Ветров?

Вопрос был очень странный, потому что, кроме Никиты и секретарши, в приемной никого не было — Никитины сопровождающие ушли, небось, сразу же после того, как выполнили свою миссию по доставке. Впрочем, даже если бы тетка этого дурацкого вопроса не задала, то по одному ее виду стало бы ясно, что она не от мира сего. По меньшей мере, со странностями.

Тем не менее, когда Никита поднялся с места, врачиха изобразила что-то вроде улыбки и сказала:

— Идемте, друг мой, Сергей Сергеевич велел мне провести медосмотр по полной программе…

Никита медосмотры не любил с детства. Пощупают, постучат, прослушают, а потом найдут какую-нибудь хворь, о которой он сам и не подозревал. Не дай Бог еще на обследование положат в больницу, после которой нужно будет месяц дома в себя приходить… В общем, пошел он за этой теткой безо всякого энтузиазма.

Клара Леопольдовна повела Никиту к лифту. Когда они выходили из приемной, открылась дверь кабинета с табличкой «Президент ЗАО „Барма“…», и оттуда вышел некий молодой человек в шикарном костюме.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич! — поприветствовала его врачиха.

Младший Баринов небрежно кивнул и проследовал в приемную своего папаши. Странно, но его лицо показалось Никите удивительно знакомым. И дело было вовсе не в том, что господин президент был похож на своего отца. Сходство между отцом и сыном, конечно, было, но не очень бросалось в глаза. Прежде всего из-за бородищи старшего Баринова. А Михаил был гладко выбрит и коротко подстрижен. Тем не менее Никита был готов поклясться, что совсем недавно видел кого-то, очень похожего на этого хлыща.

Впрочем, задуматься над этим делом ему не удалось, потому что Клара Леопольдовна, ухватив его за локоть, втянула в лифт. И нажала кнопку «-2», то есть повезла на подземный этаж ЦТМО.

Там оказался почти такой же коридор, но на дверях не было никаких табличек, а только номера.

— Вы только не волнуйтесь! — произнесла Клара Леопольдовна, но настолько взволнованным и даже напуганным тоном, что любой, даже самый хладнокровный человек, внутренне содрогнулся бы, решив, будто ему предстоят тяжкие испытания.

Никита, который вообще-то особым хладнокровием не отличался, после разговора в кабинете Сергея Сергеевича волнений не испытывал. Но после реплики врачихи почувствовал некоторый мандраж. Что там за медосмотр «по полной программе»? Резать, что ли, будут? Или колоть чего-нибудь?! Лишь бы клистир не вставили… Впрочем, наибольший ужас Никита испытывал перед зубодерами, особенно перед бормашиной. Не дай Бог! Посмотрят-посмотрят и скажут, что, мол, для наилучшего обучения необходимо все зубы запломбировать. А кариес Никитины зубы уже изрядно пощипал, дырок накопилось много.

Клара Леопольдовна остановилась перед дверью с номером 216.

— Прошу, — сказала она, и Никита вошел в комнату.

Ветров на мгновение подумал, будто тетка дверью ошиблась. Что-то уж очень не похоже было сие помещение на медицинский кабинет. Скорее, это был какой-то компьютерный центр. Потому что этих самых компьютеров тут было штук пять, и занимали они со своими столами и периферийными устройствами аж половину комнаты. А во второй половине комнаты располагалось некое странное сооружение, очень похожее на ложемент, в который укладывают космонавтов перед стартом, и одновременно — на саркофаг для мумии, только без крышки с изображением морды фараона. Сейчас этот ложемент-саркофаг находился в вертикальном положении, но даже небольших Никитиных познаний в технике хватило на то, чтобы догадаться — эту штуку можно и в горизонтальное положение перевести, и вниз головой перевернуть, если нужно.

Внутренняя поверхность «саркофага» была отделана каким-то мягким губчатым материалом, кажется, латексом. Однако в толще этого материала, судя по всему, таилось нечто связанное с электроникой. К верхней части ложемента, там, где предполагалось размещать башку — Никита справедливо предполагал, что и его личную тоже, — подходил толстый кабель, от которого куда-то внутрь «саркофага» расходилось множество — несколько десятков уж точно! — тонких разноцветных проводков. Совсем глупый человек, пожалуй, мог бы заподозрить в этой системе электрический стул последнего поколения, но Никита все-таки соображал, что проводки явно слаботочные и скорее всего подключены к датчикам, находящимся где-то под латексом. А показания с датчиков снимались где-то на другом конце кабеля, откуда проводочки расходились к измерительным приборам. Ну а с приборов информация, по идее, шла в компьютеры, и те ее как-нибудь считывали, анализировали и отображали на мониторах.

Не было тут ни весов, ни ростомера, ни смешного прибора с трубкой, в которую надо было дуть, чтоб врачи узнали объем легких — он назывался спирометр, кажется, но ребята, проходившие вместе с Никитой медицинскую комиссию перед призывом, упорно называли этот аппарат «спиртомером». И правда, у тех, кто тогда пришел на комиссию, спиртных паров выдыхалось немало…

В комнате при компьютерах сидели две молодые женщины в белых халатах. При появлении Никиты они повернули головы, как по команде, причем именно в тот момент, когда Клара Леопольдовна произнесла по его адресу традиционную медицинскую фразу:

— Раздевайтесь…

И опять у нее это получилось так, будто Никите не просто придется снять одежду, дабы его могли врачи осмотреть, а подвергнуться при этом каким-либо сексуальным приставаниям. То ли со стороны Леопольдовны, то ли ее молодых сослуживиц.

Впрочем, все это было, конечно, совсем не так. Никто на Никитину честь и достоинство покушаться не собирался. И разоблачать его совсем тоже не собирались, трусы велели оставить.

— Проходите вот сюда, — пригласила Клара Леопольдовна и указала на «саркофаг». Там даже было отмечено, куда пятки ставить. Едва Никита встал, как врачиха пристегнула его к ложементу тонкими эластичными ремешками. Это настраивало на то, что предстоит некая болезненная процедура и Клара беспокоится насчет того, чтоб Никита не дрыгался.

Само собой, Ветрову от этого комфортнее не стало. И хотя Клара Леопольдовна все тем же срывающимся от волнения голосом произнесла опять-таки традиционную лекарскую фразу: «Не беспокойтесь, больно не будет!», он в это не очень поверил. Потому что врачи ее всегда говорят перед тем, когда действительно будет больно.

После того как руки-ноги Никиты оказались в зафиксированном состоянии, настала очередь головы. Оказывается, в верхней части ложемента, там, куда подводил кабель, имелся некий пластмассовый обруч, к которому было подведено множество проводков. Этот обруч Леопольдовна нацепила Никите на голову, а потом закрепила с боков какими-то зажимами. В результате Никита смог держать голову только в одном положении и был не в силах ее повернуть в какую-либо сторону. Потом Леопольдовна нажала какую-то кнопочку, что-то тихонько заурчало, и ложемент принял горизонтальное положение.

Дальше стало еще занятнее. Клара Леопольдовна вооружилась каким-то прибором, напоминавшим дозиметры, которые Никите показывали в армейской учебке. Особенное сходство с этими дозиметрами придавал полуметровый щуп, подключенный проводом к приборчику, висевшему на шее у врачихи. На другом конце щупа была какая-то конструкция неопределенной формы с торчащей из нее никелированной трубочкой.

Леопольдовна стала водить этой самой трубочкой по Никитиному телу, а прибор при этом издавал писк. Причем не монотонный какой-нибудь, а меняющийся, то более тихий, то пронзительный.

— Это я определяю у вас биологически активные точки, — прокомментировала врачиха. — Вот, нащупала!

Пшик! — и из никелированной трубочки на Никитину кожу выплюнулась не то шайбочка, не то пластмассовая таблетка. Причем не простая, а с маленькими металлическими усиками, торчащими вверх.

— Это датчики, которые помогут нам узнать объективную картину вашего здоровья. Они приклеиваются, но потом я их отмочу.

Она минут пятнадцать ходила вокруг Никиты и напшикала на него не меньше двадцати этих датчиков.

Наконец, когда все было налеплено, Клара Леопольдовна отошла туда, где сидели за компьютерами молодухи, и объявила:

— Начинаем работать, девочки!

Послышалось дружное щелканье клавиш и кнопок на «мышах». Никита попервости ожидал, будто его сейчас электричество кусать начнет или искры из глаз посыплются, но ничего такого не произошло. Только в тех местах, куда датчики налепили, чуть-чуть зачесалось. Минут через десять Клара Леопольдовна сказала:

— Очень хорошо.

Что было «хорошо», Никита не понял. То ли у него объективные показатели здоровья были хорошие, то ли «девочки» хорошо работали. Ему действительно было не так уж и плохо. Но вот когда Клара опять-таки очень взволнованным тоном приказала одной из помощниц: «Готовьте инъекцию зет-шесть!» — аж сердце забилось. На медосмотрах никаких уколов не делают, вообще-то. Неужто у него в организме что-то не так?! Тем более что эта чертова Клара так отдала команду, будто Никите по меньшей мере клиническая смерть угрожает.

— Не волнуйтесь, — отнюдь не успокаивающим тоном произнесла Леопольдовна. — Мы введем вам препарат, который абсолютно безвреден. Он просто поможет нам лучше прояснить кое-какие моменты…

Появилась одна из молодых медичек со шприцем и стала протирать спиртом место для будущего укола. Почему-то на плече.

— Я не утка и не гусь и уколов не боюсь! — улыбнулась она Никите. — Не надо ежиться, ты же не маленький все-таки.

Ветров отчего-то подумал, что эта красавица до прихода в ЦТМО в детской поликлинике работала. Укол действительно получился очень быстрый и почти безболезненный, но зато сразу после того, как пара кубиков чего-то желтоватого была вкачана Никите под кожу, он начал ощущать слабость и сонливость. «Снотворное?» — вяло проползла через мозги мысль, скорее констатирующая факт, чем призывающая обеспокоиться.

Возможно, Никита и задремал, но ненадолго. Во всяком случае, так ему показалось. Так или иначе, он очнулся на том же месте, но уже без датчиков на теле и без обруча на голове.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Клара Леопольдовна.

Нет, эта рыжая тетка его совсем достала! Надо было его тут полтора часа мурыжить, проводя медосмотр, выясняя объективные показатели и прочее, чтоб потом задавать дурацкие вопросы про самочувствие?! Наверно, в другом месте и в другое время сержант Ветров ответил бы на этот вопрос соответственно. Но студенту было негоже материться в присутствии дам, и Никита ответил:

— Нормально.

Он не соврал, действительно, ничего особо неприятного не ощущалось.

Клара отстегнула ремешки, повернула ложемент в вертикальное положение, и Никита из него благополучно выбрался.

— Одевайтесь… — разрешила Леопольдовна.

Когда Никита застегнул последнюю пуговицу, в комнату вошла невысокая, коротко стриженная, темноволосая и немного рябоватая дама, постарше тех, что сидели за компьютерами, но много моложе на вид, чем Леопольдовна. Она была одета в светло-серый деловой костюм и голубоватую водолазку.

— Закончили? — спросила дама самым что ни на есть начальническим тоном.

— Да, Татьяна Артемьевна, — пугливо хлопая глазами, пробормотала рыжая докторша.

— Идемте со мной, Ветров, — повелела Татьяна Артемьевна. — Пройдете тестирование и получите свои документы.

Никита сразу припомнил, что это невестка профессора Баринова и его заместитель по основной деятельности.

Резво цокая каблучками, госпожа Баринова сопроводила Никиту в лифт, а затем вновь подняла на третий этаж.

Кабинет у нее, в отличие от свекра-директора, был маленький, обстановка поскромнее, и никаких лишних украшательств не имелось, только цветочки на окне.

Без долгих преамбул Татьяна Артемьевна усадила Никиту за небольшой столик с компьютером, стоявший справа от ее письменного стола, и объявила:

— Тестирование состоит в следующем. На экране вы читаете вопрос. В данном случае, как видите, тут написано: «Любите ли вы кошек?» Ниже два желтых прямоугольничка с надписями «да» и «нет». Если вы не любите кошек, переводите стрелочку «мыши» на «нет» и нажимаете левую кнопку. После этого появится второй вопрос, на который надо ответить «да» или «нет» тем же способом. Всего будет ровно 100 вопросов. Особо долго думать не следует. Я полагаю, что больше часа этот интеллектуальный труд у вас не займет.

Насчет «интеллектуального труда» Никита юмор понял. Но тем не менее не стал относиться к вопросам несерьезно. Потому что они были построены по какой-то непонятной системе. И что именно намереваются выяснить авторы этой программы, он себе не мог представить. Иногда ему казалось, будто тут проверяется его откровенность, а иногда — просто реакция и общий кругозор.

Следом за вопросом о кошках, после того как Ветров выбрал «да», на экране появилось: «Вы хотели бы стать космонавтом?» А после того, как он ответил «нет», возник вопрос: «Колибри — это птица?»

В общем и целом, Никита сумел разглядеть, что часть вопросов касается его личных качеств, пожеланий и устремлений, а остальные относятся, так сказать, к определению IQ. Например, появлялся вопрос: «Петр I родился в 1725 году?» Никита знал, что в этом году он как раз умер, но ведь кто-то мог этого и не знать. С другой стороны, например, мог быть и некто, имеющий полное право ответить «да» на вопрос: «Знаете ли вы принцип действия синхрофазотрона?» Ветров смело ответил «нет», хотя в школе им про эту штуку что-то объясняли.

Единственным вопросом, над которым Никита задумался, был 45-й (Ветров даже номер запомнил): «Есть ли у вас незаконные дети?» Детей пока нет, но ведь намечаются… Он даже хотел было спросить о том, как надо отвечать в этом случае, но, поглядев на суровую и строгую Татьяну Артемьевну, которая сосредоточенно копалась в каких-то бумагах за своим рабочим столом, решил, что покамест не родились, надо отвечать «нет».

Последний, 100-й, вопрос тоже немного озадачил: «Все, что вы отвечали, правда?» И дело было вовсе не в том, что Никита в чем-то сознательно солгал. Просто в некоторых вопросах, которые были перед этим, он с одинаковой искренностью мог ответить и «да», и «нет». Кроме вопроса о незаконных детях, например, был вопрос: «Вам нравится пить водку?» Никита ответил «нет», хотя, вообще-то, не чувствовал отвращения к выпивке в хорошей компании и за хорошим столом.

Но Никита решил, что надо все-таки ответить на 100-й вопрос утвердительно.

После этого компьютер сыграл «Турецкий марш» и показал на дисплее статистику. Оказывается, Ветров ответил «да» 56 раз, а «нет», соответственно, 44 раза, и набрал — как сие подсчитывалось, компьютер не объяснил — 6798 баллов. Дальше возникло какое-то непонятное выражение из цифр, букв и математических значков. Запомнить его и уж тем более разобраться в том, что оно означает, Никита не успел. Татьяна Артемьевна, услышав музыку, издаваемую компьютером, прервала свои дела и сказала:

— Сейчас я выдам вам ваши документы и пропуск на выход. А потом вас отвезут на то место, откуда будете приезжать к нам на занятия. Пересядьте, пожалуйста, вон на тот стул, и подождите немного.

В это самое время дверь кабинета приоткрылась, и заглянул Михаил Сергеевич Баринов.

— Танюсик, — сказал он. — Батя сказал, что совещание переносится на 20.00. Он едет на переговоры и велел тебе его проводить.

— Хорошо, — сказала Татьяна Артемьевна. — Еще какие указания?

— Никаких. Только сообщаю, что мне придется прийти домой после 23 часов. У нас деловой ужин.

— Ясно. Свободны, гражданин Баринов.

Последнюю фразу Татьяна Артемьевна произнесла так, будто была старым и опытным следователем прокуратуры, который отпускает подследственного домой, уже четко зная, что на следующем допросе предъявит ему постановление об аресте.

Но Никите семейные отношения Бариновых были как-то до лампочки. Он воспользовался возможностью получше рассмотреть физиономию супруга Татьяны Артемьевны. И еще раз убедился, что где-то он это лицо видел.

Дальше все было как запланировано: Никита получил от Бариновой документы и пропуск, благополучно, и на сей раз самостоятельно, спустился вниз, где его ждал микроавтобус с «галочками» на ветровом стекле.

Однако насчет того, что Михаил Баринов на кого-то похож, Ветров думать не переставал. И, лишь оказавшись у метро «Белорусская», вспомнил…

Физиономия младшего Баринова, если ее зарастить щетиной, добавить морщин и слегка поободрать, оказалась бы очень похожей на рожу того странного, полусумасшедшего типа, который назвался Николаем и назначил Никите встречу в следующий понедельник…

ДЕНЬ ПЕРЕД ПЕРЕБАЗИРОВАНИЕМ

Механик проснулся очень поздно — в два часа дня примерно. Уж очень уютно устроился. Слева Юлька, справа Райка, большие, теплые, как печки. Даже не кашлянул за все время сна ни разу.

Камин, конечно, давно прогорел, и тепло от него мигом вытянуло, но холода все равно не ощущалось. Бабы привалились к нему заметно теснее, грели об него спины. Да и одеяла были просторные, плотные, теплые. Вылезать не хотелось. Зато очень хотелось потрогать то, что с боков находилось. И одну, и другую.

Хотеться-то хотелось, но не трогал. Отчего-то на Механика не то какая-то стеснительность наехала, не то неловкость. То, что в ночной тишине казалось простым, теперь, белым днем, выглядело уж больно бессовестным и бесшабашным. Но ночью Механик заснул как убитый, и все теоретические обоснования так при нем и остались. А днем, пробудившись со свежими силами и в полной боевой, вдруг начал чувствовать какие-то моральные преграды. Опять стало неловко перед Юлькой, да и перед Раисой тоже. Даже подумалось: а не взять ли сейчас рюкзачишко, не залезть ли в «Паджеро» и не слинять ли куда подальше, пока эти здоровущие не проснулись?

Потому что Механику очень не хотелось скандала, драки, рева и прочих мелких радостей на букву «г», а они могли последовать немедленно после пробуждения этих милых существ.

Если он не пошел на этот отчаянный шаг — бегство, то только потому, что побоялся разбудить их раньше времени. Лежал тихонько, как крысенок между кошками, и пошевелиться боялся. Это он-то, который только вчера семь мужиков перестрелял безо всяких угрызений совести, который таких верзил резал, что сам потом удивлялся, как это у него получалось…

Но как не тяни, а они рано или поздно должны были проснуться. И проснулись, конечно, почти одновременно. Сперва Юлька заворочалась, повернулась на спину, сладко зевнула и потянулась, а потом Райка завозилась, поскребла себе спину под одеялом и тоже улеглась вверх лицом. Ни та, ни другая глаз не открыли, однако наверняка через щелочки подглядывали.

Механик воровато, будто в карман залезал, вытянул руки в обе стороны. Слева под рукой оказалась верхняя пуговка Юлькиных джинсов, справа — поясок Райкиной юбки. Еремин осторожно провел ладонями по одежде, проверяя, как отреагируют. Обе промолчали, хотя наверняка видели, что он гладит обеих. Осмелев, Механик расстегнул ту самую пуговку у Юльки и спихнул вниз «молнию». А правая рука в это время шебаршилась, подбирая вверх Райкин подол.

Если б хоть одна проворчала что-нибудь — Механик тут же прекратил бы этот беспредел и, пробкой выскочив из-под одеял, удрал куда-нибудь подальше от стыдобищи.

Но они промолчали. Только задышали почаще, не открывая глаз. И тогда Механик неторопливо просунул пальцы в трусики. И к Юльке, и к Райке. Почти одновременно его ладони дотронулись до возбуждающе-щекотучих метелочек и на какое-то время замерли, не двигаясь. Почувствовал разницу: Юлькины были помягче и попышнее, у Райки пожестче и поколючей.

Механик выждал еще минутку и стал осторожно пошевеливать волосики самыми кончиками пальцев. И припотевшую, влажную кожу заодно. Потом нежно пробрался пальцами в складочки, сперва в те, косые, что по бокам от главной. Поскольку и тут протестов не последовало, Олег вытянул средние пальцы вперед, плавно согнул и дотронулся до краешков щелочек. Нежных, горяченьких и влажных. А потом, еще больше осмелев, всунул эти самые пальцы в ласковую глубину, будто на крючок подцепил. И почти сразу нащупал там, внутри, очень нужных в хозяйстве скользких, но горячих «червячков». У Юльки поменьше размером, у Райки покрупнее. Но от первого прикосновения и та, и другая тут же крепко стиснули его руки ляжками. Будто не хотели пускать. Но пальцам, которые уже играли с «червячками», это ничуть не мешало…

— Ну, ты артист… — пробормотала Раиса, тяжко вздыхая. — Придумал же… Ведь расшевелишь, смотри — на куски разорвем…

— Смешно! — сказала Юлька, потираясь носом о щеку Механика, и просунула одну руку под его затылок, забравшись в ворот рубахи, а другой начала расстегивать на нем штаны. Рая, посопев немного и, может быть, преодолев смущение, решительно повернулась на левый бок, а затем тоже потянулась туда, где уже орудовала Юлька. Руки их соприкоснулись, но не стали драться, царапаться или отпихивать друг друга — не за тем лезли. Наоборот, более-менее дружно расшебаршили Механикову ширинку и достали оттуда то, к чему подбирались. А потом стали осторожно трогать, поглаживать и пощупывать. Пошли оценки…

— Ух ты! — подивилась Райка. — У тебя, небось, весь рост в это дело ушел…

И легонько почесала подушечкой пальца гладкий набалдашник.

Механик приподнялся, перевернулся, раскинул руки во весь хват и, обхватив обеих за бока, с неожиданной силой сдвинул их, притиснув друг к другу. Райка и Юлька аж пискнули.

— Откуда и силища… — хмыкнула Раиса. А Механик, пропихнув по коленке между обеих пар ног своих партнерш, улегся сразу на двух. Всунул обеим уже не по одному, а сразу по три пальца, и уже без особой нежности стал тереть и тереть этих самых «червячков»… Как-то само собой получилось, что они судорожно обняли его с двух сторон, крепко прижали к себе и застонали на разные голоса.

— A-а… A-а… А-а… — слышалось от Юльки.

— О-ох… О-ох… О-ох… — басила Раиса.

И пары минут не прошло, как они одновременно, будто сговорившись, жарко и жадно вцепились в Механика — он на секунду испугался, что расплющат! — и испустили двойной взрев, громкий и бесстыжий. Олег подумал, что того гляди в Самсонове услышат.

Потом они на какое-то время обмякли и ослабили объятия, а Механик торопливо стал расстегивать на них пуговицы и сдергивать одежду, без разбора бросая куда попало. Свое тоже сбрасывал, стремясь поскорее прижаться наготой к наготе. Кажется, они тоже шевелились, сами стянули и спихнули с себя то, что было внизу, на ногах и бедрах.

— Тепленькие мои… — восторженно прошептал Механик, ощущая сладкий жар их влажных тел, нежность кожи, наполняя ноздри возбуждающей смесью запахов.

Проехал ладонями по гладким бокам, докатился до грудок. У Райки они были большущие, тяжеленькие, лежачие, уже рыхловатые немного, но все-таки очень даже нежные на ощупь. А у Юльки были молоденькие, упругие мячики, с остренькими коническими сосочками. Но они были уже хорошо знакомы, а Райкины Механик еще не видел. И ему очень захотелось заняться именно ими. Однако ему и Юльку обидеть не хотелось. Поэтому он быстро перенес обе коленки между Юлькиных ног, подхватил ее под упругую крепенькую попку и быстрым тычком пронырнул сквозь волосики-щекотунчики… Юлька обвила его руками, а он, изменщик коварный, не убоясь за свой нешибко здоровый позвоночник, потянулся руками и губами к Райкиным титькам. Юлька, однако, особо не расстроилась — трахал-то он все-таки ее. И хотя она догадывалась, наверно, что он и на Райку силы рассчитывает, пока ей это было по фигу.

Но Райка оказалась еще более догадливой бабой, чем думал Механик. Она просунула левую руку между подушкой и Юлькиной шеей, осторожно ухватилась большим и указательным за нежный сосочек и стала плавно покручивать его из стороны в сторону. При этом она привалилась животом к Юльке с Механиком и забросила поперек них правую ногу. Механик вновь сунул руку ей под живот и, не переставая накачивать Юльку, в том же ритме стал теребить Райку пальцами. А другой рукой ухватил Раисину грудь и стал вращать по часовой стрелке. При этом локоть у него елозил по Юлькиным мячикам и щекотал их волосами.

Механик никак не ожидал, что Юльку все это распалит так быстро. Тем более, что она так положительно воспримет вмешательство Райки. Тем не менее девка начала жадно ахать уже с первых толчков, тело ее пружинисто забилось, задергалось, а потом рванулось, крепко сжало Механика руками и ногами, и бессильно раскинулось… Олег и опомниться не успел, как Райка призывно потянула его к себе. Механик сперва поцеловал на прощанье Юльку и, мягко освободив ее от себя, перевалился через мощное Райкино бедро. Щекотнули живот жесткие курчавинки, и Еремино богатство мягко нырнуло в топкую, нежную пучину.

Накануне Механик, конечно, не все распробовал и уж тем более не все разглядел. Он даже не все ощупать сумел. А тут уж дорвался. Он даже не смотрел в сторону Юльки, которая тоже не интересовалась тем, что творится на расстоянии вытянутой руки от нее.

Механику, например, очень понравился пухлый, нежный живот новой партнерши. Он возлежал на нем, как на пуховой подушке, чуть утопая в ласковой плоти своими мелкими косточками. Спину грело одеяло, которое Райка заботливо подтянула вверх, а перед глазами, услаждая взор, маячили бело-розовые, увесистые сиськи. Конечно, мордочку Райкину Механик тоже изредка видел, но она его особо не восторгала. Тут, вблизи, без «штукатурки», ее лицо выглядело намного менее привлекательным. Во всяком случае, рыться руками, носом и языком в зыбких, теплых и ласковых грудях казалось куда интереснее, чем целовать и гладить это подурневшее личико.

К тому же, тяжкие охи-вздохи, которые вылетали из полуоткрытого Райкиного рта, заставляли Механика не отвлекаться на всякие пустяки. Подсунув ладони под округлые плечи Райки, он ускорил ритм движений и через пару минут с удовлетворением почуял, что уже не потеряет верного курса… И Райка — опытная баба! — сразу настроилась на этот ритм, придержала себя чуток, чтоб с ним не разминуться, верно ухватила момент. В общем, они выплеснулись навстречу друг другу, жадно переплетясь в объятиях, и сладко взвыли в животном восторге…

— Хорошо-о… — восторженно заметил Механик, сваливаясь в промежуток между Райкой и Юлькой.

— А со мной плохо было? — ревниво произнесла Юлька.

— Нет, конечно. Мне хорошо от того, что у нас троих все получилось. Теперь все у нас ясно, никаких заморочек нет. Никто друг у друга не ворует, все вокруг колхозное, все вокруг мое…

— Юль, — заметила Райка, — мужики — они все бахвалы, особенно старые. Не бери в голову. На меня-то не сердишься?

— Нет, — ответила та. — Чего сердиться-то? В войну люди хлебом делились, а мы мужика не поделим?!

— Ладно, — сказал Механик, решительно выползая из-под одеяла и начиная собирать свою одежду. — Я чувствую, вы споетесь еще, начнете мне дружно мозги вкручивать. Короче, я пошел осмотреться. Хотите — балдейте, хотите — думайте над жизнью, но чтоб жрать было готово через час.

— Наха-ал! — потягиваясь, констатировала Райка. — Трахнул по одному разу — а уже командует!

Механик оделся и выскочил из комнаты. Дамы остались одни и молча принялись одеваться.

— Не переживай ты так, — подбодрила Райка явно не очень довольную жизнью Юльку. — Они все кобели, других не бывает. А тем более — бандюги.

— Не знаю… — мрачновато произнесла Юлька, которая вопреки своему недавнему заявлению все-таки немного дулась. Одно дело — когда только твой, а другое — когда еще и этой тетки.

— Все равно, так и так деваться некуда, — рассудительно заметила Райка. — Он прав, дай Бог, чтоб этого Шкворня не нашли подольше. Если до нас доберутся — на куски порежут.

— Будто я не знаю… — проворчала Юлька. — Мне уже два месяца вот так же с ним бегать приходится. Рассказать тебе, в какие передряги влипали — обомрешь. Но рассказывать не буду. А то хрен его знает, сболтнешь еще, а он нас обеих кончит.

— Он тебя бьет? — поинтересовалась Райка.

— Пальцем не трогал до сих пор.

— Даже пьяный?

— Он и не пьет почти. Иногда по рюмочке пропустим для веселья, но чтоб много — ни-ни! А до меня, говорит, пил как клизма.

— Значит, ты его исправила?

— Я ему это самое, мужицкое, вернула. Он десять лет ничего не мог. Мы с ним несколько недель, как папа с дочкой, по разным койкам спали. Не он ко мне, а я к нему первая полезла. Ну и отчего-то у него получаться стало.

— Чудеса, конечно, если не врет…

— Он вообще не врет. Наверно, поэтому и тебя прямо в постель к нам бултыхнул.

— Ты его любишь, — вздохнула Райка. — Раз он у тебя почти ангелом получается.

— Ангел не ангел, а он ведь меня не убил, когда по всем статьям надо было. Я ведь на него в Москве банду наводила. Булкину.

— Ты с Булкиными водилась? — почти в ужасе произнесла Райка.

— Ну, я тогда не знала, что они на Булку пашут. Короче, у него тогда друга убили, а он сам чудом ушел. Машину угнал и меня вместе с ней. Мог бы запросто застрелить или зарезать, а живой оставил. И пальцем не тронул. Я думала, он меня насиловать будет, а он вообще отпустить хотел. Только предупредил, чтоб уезжала подальше, а то Булкина банда найдет и убьет. Ну, я и осталась.

— Да-а… — покачала головой Райка. — У него семья-то есть где-нибудь?

— Жена от него сбежала, пока он в тюрьме сидел. Дочки есть, по-моему, две. Большие уже.

— Тебе самой-то сколько лет?

— Двадцать три.

— А ему?

— Сорок два, кажется.

— Не старый еще. А я думала, за полтинник. Седой весь, морщина на морщине.

— Ничего, зато на этом самом месте все нормально.

— Точно. Такая кочерыга — обалдеть… А сам метр с кепкой. Как задвинул — сразу почуяла, что к мужику попала.

Юлька хихикнула.

— Знаешь, — сказала она с некоторым смущением. — А мне интересно было глядеть, как он тебя… Никогда со стороны не видела.

— Он у тебя первый был?

— He-а… Я с пятнадцати лет все умею.

— Надо же… Ты что, москвичка, что ли?

— Нет, я новосибирская.

— Из самого города?

— Да.

— Родители-то небось с ума сходят…

— Так точно — от водяры. Им по фигу, есть я или нет. Бабку вот жалко…

— С твоими родителями живет?

— В доме престарелых. Ей уж восемьдесят стукнуло, наверно.

— Спихнули, значит?

— Хорошо еще, что не пришибли. Свою-то квартиру пропили, к ней переехали. Хорошо, какие-то деды из Комитета ветеранов помогли ее пристроить. А то б угробили ее раньше времени, алкашня. Квартиру-то она мне завещала. Так просто не пропьешь. Поэтому они на меня там шипели и вопили постоянно: «Наследница! Дай на пол-литру, сука!» Так доставали, гады! Вешаться хотела, только испугалась. А потом сбежала.

— А бабка-то у тебя что, воевала?

— Ага. Летчицей была, кажется. У нас и фамилия такая — Громовы.

— Так этот самый, который в Америку летал, твой дед, что ли? — простодушно изумилась Райка.

— Нет, — созналась Юлька, — однофамильцы просто. Деда у нас вовсе не было. Просто бабка нагуляла там, на фронте, неизвестно от кого. Вот и получился папаша. Бабка сама детдомовская, родни никакой, сама водилась, а работать ведь надо. Смотрела плохо, вот из отца шпана и выросла. Воровать, правда, он по-настоящему не стал, но алкаш из него классный получился. Мать, та еще поначалу как-то ворочалась, а потом и она спилась. Раньше хоть работали, покупали чего-то, а теперь все стоит, их с работы уволили… Только пьют да ищут, где бы на бутылку найти.

— С алкашами, — вздохнула Райка, — это точно, не жизнь. У меня таких два было. И вроде бы парни-то ничего, веселые, добрые, а потом одна гулянка, другая, похмелюга… Тьфу! Скажешь поперек — в глаз норовят! Ну, я им тоже так не спускала. Одному вообще чуть нос не откусила. А другому пообещала, что яйца отстригу. Сбежали, слава Богу… Нет же, Аркашка этот нашелся на мою голову… Теперь вот все бросить пришлось!

— Да, не позавидуешь тебе… — сказала Юлька сочувственно. — Наживала-наживала, а теперь с нами бомжевать придется. Мы ведь тоже с ним последние месяцы так здорово жили. В деревеньке пустой. Километров десять от «коровников» этих…

— Знаю это место. Выселки называются. Там все бабки повымерли, а молодые даже летом не ездят. Больно далеко разъехались.

— Ну вот, а мы там устроились. Так здорово было, а потом пришлось из-за Шкворня убегать. Да еще и дом сожгли.

— Снявши голову, по волосам не плачут. Теперь вот тут, среди радиации, жить придется.

— Ладно, давай, что ли, готовить, жрать-то охота. Сегодня ты своим нас угостишь…

— Теперь все наше, общее, — ухмыльнулась Райка.

— Слушай, — озорно предложила Юлька, — а давай по системе приколемся? Ты будешь ему жена, а я — дочка? «В обычном шведском городе Стокгольме жила обыкновенная шведская семья…»

— Ребятенок ты все-таки, — Райка и впрямь каким-то материнским жестом потрепала Юльку по волосам…

Когда Механик вернулся, то с радостью обнаружил, что обе бабы очень даже неплохо себя чувствуют, не погрызли друг другу глотки и к тому же сумели разжечь камин и зажарить на сковороде какое-то мясо с картошкой.

— Ну, молодцы! — восхитился Механик. — А я кое-что нашел. Во-первых, тут колодец есть. Вода — чистейшая. Во-вторых, тут во дворе баня рубленая имеется. Настоящий теремок, картинка! Там и печка вроде бы целехонькая, и даже веники сушеные висят, правда, лист пооблетел. Ну, и третье — самое важное. Тут, в пристройке, дизель-генератор стоит. То ли его как времянку поставили, то ли на случай аварии ЛЭП, которую сюда так и не дотянули. И пять бочек солярки имеется. Ежели удастся запустить, наверно, сможем телевизор смотреть, а уж видак — обязательно. Может, и горячую воду удастся в ванной сделать. Ну, и свет, конечно…

— Теперь бы только ночи дождаться, да перевезти все благополучно, — заметила Юлька.

ОСЛОЖНЕНИЯ

Витя Басмач был в плохом настроении уже с утра. Во-первых, его густая похмелюга затянула, а во-вторых, был доклад насчет того, что Леха Пензенский явно наложил свою татуированную лапу на несколько точек, которые Басмач считал своими. Хотя в понедельник Басмач, разговаривая по телефону с Булочкой, очень борзо обещал Лехе энд компани самые веселые последствия, если тот полезет на Богоявленский рынок, вплоть до отстрижки яиц и прочего, сейчас он был не очень настроен на быстрые и резкие действия. Тем более что вчера Булка ему четко дала понять насчет наказуемости нездоровых инициатив. Иными словами, надо было не забивать с Лехой стрелку, не устраивать пальбу, а культурно действовать в рамках «Чик-чириковских» соглашений и прибегать к Светкиному арбитражу.

Именно так Витя и хотел поступить, хотя больная голова призывала его сотворить что-нибудь ужасное. Например, обстрелять из гранатомета (которого у Басмача, вообще-то, не было) личный «БМВ» Лехи или почесать из автоматов по окнам казино «Yesterday», через которое Леха мыл деньгу.

Однако, когда Басмач честно и благородно позвонил Булке, к телефону подошел Кныш и сказал, что хозяйка еще вчера укатила в Москву и когда оттуда приедет, он не в курсе.

Из этого больная голова Вити сделала вывод, что Пензенский, не иначе, действует либо с Булкиного молчаливого одобрения, либо вообще с ее санкции.

А тут еще капнули на мозги — Витя уже поправлялся вторым стаканом, — что в районе села Самсоново дружественно настроенные граждане видели «Мицубиси-Паджеро», принадлежащий Шкворню. Сперва днем, потом ночью. Правда, был ли там сам Шкворень или только его кореша, эти граждане не застеклили, но само по себе такое наглое катание по родовым владениям и подмандатной территории наводило на мысль, что Витю уже никто ни в хрен не ставит.

Басмач решил для начала прояснить дело со Шкворнем по телефону. Но тут вышел облом. Штаб-квартира молчала, а из «Кахетии» почти заикающийся от страха Царцидзе поклялся мамой и всей многочисленной родней, что Шкворень у него не появлялся и его ищет не только Басмач, но и целая группа ближайших друзей.

Вите стало ясно, что в боевых порядках областного криминала шибко пошатнулось организационное единство. Но, оттолкнувшись от этого вполне объективного факта, он сделал своей похмеленной головой слишком поспешный вывод о том, что одновременное отсутствие в городе Шкворня и Булки есть, выражаясь словами Винни-Пуха, то самое «дз-з-з», которое «неспроста». Само собой, что он не подумал, будто Шкворень воспылал страстью к беременной фиг знает от кого Светуле, а ни с того ни с сего заподозрил их в закулисном сговоре и даже в том, что Крюк был замочен не без Булкиного ведома.

Все это Витю заморочило в крайней степени. Оказаться одному против Шкворня, Лехи и Булки — это уже финиш. И карьеры, и даже жизни, может быть. В явном волнении души он позвонил Казану и поинтересовался насчет течения областной истории. Шура начал очень скучно и нудно бухтеть насчет того, что Булка его не понимает, а надо как можно скорее разбираться со Шкворнем. Когда же Витя поведал о том, что ни Шкворня, ни Булки в городе нет, Казан только икнул от удивления, и стало ясно, что он ни хрена не в курсе. На свою беду Казан сгоряча обмолвился, что по его сведениям на губернатора пошла крутая обкладка и по городу шастают всяческие комиссии и инспекции, а также передал дошедшее до него через десятые руки известие о том, будто какая-то инспекция уже опечатала офис Крюка. Речь шла о той самой липовой печати, которую на офис пришлепнула Булка. Но Казан, который ни фига об этом не знал, дружески посоветовал Вите мотать удочки и делать ноги, заметив со своей стороны, что ложится на дно и просит о себе больше не беспокоиться.

Добавил шухеру Коля Бегемот, который позвонил сам и стал вопить, убеждая Басмача, что не он валил Крюка, а палатки, из-за которых были напряги, готов отдать хоть кому, потому что они ему лично на хрен не нужны. В другое время Витя мог бы и поржать от души, но Бегемот, со свойственной ему манией преследования, начал описывать всякие жуткости, типа «наружки» фиг знает от каких ведомств, будто бы стеклящей по всему городу и постоянно висящей у него, Бегемота, на хвосте. И над этим Басмач не стал бы всерьез ломать голову, если б не вся совокупность обстоятельств. Бегемотовы глюки упали на благодатную почву воспаленных мозгов Вити, в которые за последние дни попало очень много удобрений.

В общем, загруженный всякой информацией Басмач начал паниковать, и соображалка у него стала выдавать поспешные решения. Одним из таких решений было послать бригаду Васи Хряпа в Самсоново, дабы уточнить, за каким хреном туда наезжал Шкворень, и заодно стребовать должок с магазина «Липочка», раньше принадлежавшего райпотребсоюзу, а теперь приватизированного земляком Малхаза Царцидзе — Гоги Дзобладзе. Когда-то в этом заведении начинала свой трудовой путь Райка Мартынова, но покинула его еще до приватизации. Потом пыталась вернуться, но местов уже не было. Райка оказала Гоги небольшое внимание, и тот помог ей устроиться официанткой к Малхазу. Мир, как говорится, тесен.

Самое смешное — а для Басмача, наоборот, грустное — состояло в том, что сам Гоги ничего не докладывал о путешествиях Шкворня и К°, а информация о них пришла к Вите совсем из других источников. Возможно, будь обстановка поспокойнее, Басмач решил бы, что Шкворень просто так покататься решил. Однако обстановка была совсем не спокойная. Хорошо зная, что Шкворень закупил права на контроль над всей системой грузинской торговли и общепита в городе, Витюша явно склонялся к тому, что этот гадский папа решил залезть и в сельский район, который по всем соглашениям, включая и «Чик-чириковское», входил в сферу жизненных интересов конторы Басмача.

Сама по себе «Липочка» с ее смехотворными оборотами Вите была бы по фигу, если б в складских помещениях бывшего сельпо не функционировал маленький, но вполне доходный заводик по производству суррогатной водяры из технического спирта. Дзобладзе химичил так клево, что у него из ста литров спирта выходило триста литров водки, или 600 пол-литр. Даже загоняя эту дрянь по 10 рублей за бутылку, можно было грести и грести. Само собой, что реализация шла через столь любимый Витей Богоявленский рынок, а также прочие точки, состоявшие из пенсионерок с ящиками.

Короче, сотрудничество с Дзобладзе, не требуя никаких расходов, окромя как на горючее для автомобиля Васи Хряпа, регулярно катавшегося в Самсоново за «профсоюзными взносами», приносило Витиной конторе почти 20 % от общих доходов. Отдавать эти бабки Шкворню ни за хрен собачий Басмач вовсе не собирался. Поэтому в устной инструкции Васе было четко сказано, что Гоги, даже если он не будет выступать, должен подвергнуться профилактическому мордобитию, с прямым намеком, что если неясности с его подчинением будут продолжаться, ему отвернут голову и отправят в Грузию ценной бандеролью.

Само собой, что Витя предварительно позвонил Гоги и поинтересовался, как жизнь течет. Кацо ответил, что все прекрасно и ничего нехорошего не происходит. Басмач ему посоветовал припомнить, не было ли чего нештатного за прошедшие дни. Гоги поклялся, что все было штатно, никто лишний не наезжал и все течет и наливается исправно. Тогда Басмач, еще больше укрепившись в своих подозрениях, сообщил ему о том, что ближе к ночи подъедет Хряп и кое о чем проконсультируется. Само собой, условились, что Дзобладзе будет ждать в Самсонове, а не на городской квартире.

Итак, примерно в полночь Вася Хряп и три его другана на автомобиле «Тайга» покатили в село внушать уважение к своему пахану.

Чуть раньше из своего безымянного поселка выехали на «Паджеро» Механик, Юлька и Райка.

Когда подкатили к остаткам моста, Механик озабоченно крякнул, остановился и вылез из машины.

— Ты чего? — спросила Юлька.

— Лед ворочается, — сказал Механик мрачно. — За день здорово натаяло, река прет как танк. Вода уходит, а льдины в опоры моста упираются. Затор получается. Того и гляди снесет на фиг… Надо поспешать, пока не поздно.

И, сев снова за руль, он лихо переехал на ту сторону.

— Рай, ты не врала насчет того, что машину водишь? — поинтересовался Механик. — Сможешь на «Чероки» досюда доехать?

— Только не через мост! — торопливо оговорила Райка. — Досюда-то доеду, чего не доехать?! А по бревнышкам — ни за что.

— Через мост не надо, сам вернусь, перегоню…

— Лишь бы этот мост остался, — проворчала Юлька.

Пока ехали до «коровников», Механик размышлял, нужно ли забирать мешки, затопленные в отстойнике. С одной стороны, конечно, не хотелось оставлять эти 350 килограммов ценностей так далеко от себя, с другой — тащить их через шаткий мост, который и так на ладан дышал. Брусья, конечно, вряд ли подломятся, но опоры под давлением льда вполне могут покоситься. Тогда дополнительный вес машины превратится для верхней части опор в крутящий момент и облегчит их заваливание набок вместе с тем, что еще осталось от моста, и с машиной, естественно. Наконец, Механик еще не настолько хорошо знал Райку, чтоб доверять ей столь важные секреты. Он и Юльке-то, заметив, что они с Райкой наладили отношения, строго-настрого приказал на тему о кладе с новой подругой не беседовать.

До «коровников», проскочив через заснувшее село, добрались благополучно. Все оказалось на месте: и «Чероки», и все, что внутри балка. Пока бабы таскали, что полегче — матрасы, одеяла, табуретки, — Механик, надрывая пуп, дотащил до «Паджеро» чугунную буржуйку. Потом размонтировали кровати. Спинки смогли загрузить через дверь «Чероки», а вот сетки пришлось прикручивать на верхний багажник, сняв оттуда самодельные аэросани. Юлька с Райкой начали грузить телик, видак, приемник, всякую утварь и белье, а Механик наскоро разбирал аэросани.

— Брось ты их! — проворчала Юлька. — Снега-то уж через неделю не будет.

— Пригодятся… — отмахнулся Механик. — Может, самолет еще из них сооружу…

— Кулибин! — хмыкнула Райка, отдуваясь.

Наконец все было распихано. Механик торжественно усадил Райку за баранку «Чероки» и спросил:

— Разберешься, где тут газ и тормоз?

— Разберусь… — проворчала Райка и действительно завела эту грозную американскую технику. И осторожненько, ничего не зацепив, вписалась в ворота, вывернула на дорогу. Механик с Юлькой забрались в «Паджеро» и покатили следом.

— Здорово у нее получается! — ревниво заметила Юлька. — А ты меня так и не научил.

— Ничего, — сказал Механик, — научу со временем…

Джипы вывернули на шоссе, ведущее в сторону Самсонова.

Проехали пару километров, не особенно газуя. Райка приноравливалась к тяжелому «Чероки» и сыроватому асфальту, а Механик не хотел оставлять ее одну и тянулся следом, не обгоняя.

Внезапно сзади ярко вспыхнули фары, осветив не только «Мицубиси-Паджеро», но и «Чероки».

— «Нива» какая-то прет, — глянув в зеркальце оценил Механик. — Или «Тайга», вернее.

Вася Хряп увидел в свете фар «Паджеро» и аж засопел от восторга:

— Шкворень, падла! По нашим местам катается, сука! И не спешит, блин, паскуда черная!

— Вась, надо аккуратно, — посоветовал мужик, сидевший за рулем. — У них две тачки. Впереди «Чероки» идет, там еще народ может быть. Надо Вите шумнуть, чтоб братву собирал.

— Отстань от них, Вельвет, — прислушался Хряп к трезвому мнению водилы. — Все равно другого выезда отсюда нету. Пусть катятся к Гоги, с ним свой расчет будет. Встанем здесь, покараулим.

И вытащил радиотелефон.

— Але, Витек! Как слышишь, прием?

— Нормально. Чего базаришь?

— Слышь, тут в Самсоново Шкворень прикатил. На двух машинах.

— Сколько с ним?

— Хрен знает, окна тонированные. Мы близко не подъезжали. Метров со ста рассматривали.

— А это точно он?

— «Паджеро» точно его. А впереди «Чероки» шел. Черный, как у Булки.

— Час от часу не легче! — Басмач капитально выматерился. — Короче, Вася. Не маячь там, ладно? Спрячься где-нибудь на боковой дороге, дождись, пока обратно проедут, и жми к Дзобладзе. Пусть колется, что у него там за дела с ними.

— Я думал, ты всю братву сюда подвезешь.

— Некогда, кореш. Не стоит гусей дразнить. Тихо все должно быть. В эфир больше не лезь. Жду дома.

Вельвет, слышавший все распоряжения Вити, не дожидаясь команды Хряпа, повернул обратно.

— Ты куда? — недовольно спросил Вася.

— А тут боковая дорога слева была. Заедем туда и подождем, как Басмач велел…

И через несколько минут они уже вкатили на дорогу, ведущую к «коровникам».

Между тем Механик порадовался тому, что машина, шедшая сзади, отстала.

— Не иначе, за крутых нас принял мужичок! — усмехнулся он. — Решил от греха подальше держаться.

Без каких-либо приключений проехали через село и вскоре остановились перед мостом. Райка вылезла из «Чероки» и подошла к Механику.

— Нормально ехала, между прочим! — похвалил Олег. — Может, и по брусьям попробуешь?

— На фиг, на фиг! — замахала руками Райка. — И так все боялась, чтоб не слететь. Он же тяжелый, зараза. Одни койки на крыше сколько весят, да еще твоя тарахтелка эта разобранная. Нет уж, взялся за гуж — не говори, что не дюж.

Механик пересел в «Чероки» и осторожно переехал на другой берег. Отогнал машину метров на пятьдесят от моста, вылез и пешком вернулся на берег.

— Да, — сказал он, с осторожностью ступая на брус, — а пешком хреновенько! На машине лучше!

Тем не менее быстро и ловко, как таракан, перебежал по брусьям к «Паджеро».

— Шатаются, стервы… — заметил он. — Боюсь, недолго еще этому мосту стоять… Ну, перекрестясь!

И лихо перегнал джип на другую сторону, остановив его почти впритык к «Чероки».

— Чуяли, как наклонялись? — спросил он у баб.

— Нет, не заметили… — ответила Райка.

— И слава Аллаху! А то завизжали бы, а я б с испугу крутнул не туда и смайнал бы в речку… Ладно, садись на своего «американца».

Въехали во двор, и Механик озабоченно потер лоб.

— Фигово получается, подруги. Жратвы у нас, если не экономить, — всего ничего. Дня на три, а хлеба вообще полбуханки всего. Если этот мост к утру не завалится — Бога молить надо. После этого нам, как Робинзонам, тут жить придется, может, полторы недели, а может, и две. Не сдохнем?

— А может, еще разок ко мне съездим? — предложила Райка. — У меня ж два мешка муки есть, сахару полмешка, дрожжи, да в подполе банок пятьдесят с огурцами, помидорками, перцем. Бульбы мешков пять, если затарить.

— Ты еще курей с кроликами вспомни… — проворчал Механик.

— Ох, — вздохнула Райка. — А ведь и правда! Кролей-то десять штук и кур пять, считая петуха. Сутки ведь без меня живут.

— Поросенка нет? — с ехидством произнес Механик.

— Не заводила в этот год.

— Жаль, — вздохнул Механик с глубоким прискорбием. — А то бы враз Америку перегнали. У них поросята еще в джипах не катаются.

— Ладно вам ерунду молоть! — буркнула Юлька. — Давайте это сперва разгрузим.

Забегали споро. Полчаса не прошло, как все, что было привезено на двух машинах, перетащили в гостиную и свалили в кучу. Барахла внушительно получилось.

— Время-то детское еще, — заметил Механик. — Может, и правда рискнем, Раиса?

— А что? — обрадовалась Райка. — Запросто до света успеем. Поехали!

— Во психи! — покрутила пальцем Юлька. — Неужели действительно курей сюда потащите? И кроликов?

— А по-твоему, лапу лучше сосать? — ухмыльнулся Механик.

— Боюсь я только немного, — созналась Райка. — Вдруг нас там эти, шкворневские, ждут?

— На, — сказал Механик, подавая ей пистолет «ПМ». — Видела такую хреновину? Он заряжен, но стоит на предохранителе. Вот эта фигулинка. Если наискось — не выстрелит, если горизонтально — пальнет. Пока держи так, чтоб не стрелял.

— Страшно… Я и не попаду, наверно…

— Самое главное — это чтоб ты в меня или в Юльку не попала. Не наводи в нашу сторону — и не попадешь. А лучше всего — пали в небо. Грохоту наделаешь — и то спасибо. На поражение я как-нибудь сам постреляю. Или с Юлькой на пару. Мы автоматы возьмем.

Сам Механик прихватил в дополнение к своему прежнему вооружению («ТТ», револьвер-самоделка, кастет с лезвиями) еще и «стечкина», принадлежавшего Шкворню.

Поехали в том же боевом порядке, что ехали из «коровников». Райка опять доехала до брусьев и передала Механику бразды правления, он перегнал «Чероки», перебежал пешком обратно, уселся в «Паджеро», переехал реку и на нем.

Затем достаточно благополучно докатили до поворота на Стожки. Здесь Механик обогнал Райку и первым въехал в деревню. Притормозил. Райка тоже остановилась.

— Не торопись, — сказал Механик, — сперва я схожу… Первый выстрел будет — уезжайте!

Минут пять женщины волновались. Юлька держала автомат наготове. Но волновались зря. Засады не было. Механик вернулся, сел за руль, подогнал «Паджеро» к дому, Райка подкатила следом.

— Соседи-то на нас не обратят внимание? — поинтересовался Механик, опасливо посматривая на окна. — Ментуру не вызовут?

— Какую? — хмыкнула Райка. — Нашего алкаша, что ли? Или районных? Телефона тут нет, а бегать тут уже не умеют, только шкардыбают помаленьку. Заметят, конечно, что приезжали. Но говорить не станут. До своей смерти дожить захотят…

Механик опасался, что куры большой шум поднимут, когда их Райка начнет с насеста снимать. Но она так ловко пересадила их, нахохлившихся, в картонную коробку, что даже петух не запротестовал. Точно так же, даже еще спокойнее, погрузили в «Чероки» три клетки с кроликами. В одной сидел здоровенный самец, в другом — крольчиха с пятью совсем малыми крольчатами, а в третьем — три крольчонка-подростка. Из курятника Райка еще и решето забрала с пятью яйцами, которые куры нанесли, а также крупу какую-то в мешке. А для кроликов заботливая хозяюшка запихала в джип огромную охапку сена.

— Летом пахнет… — лирически заметила Юлька, втянув в легкие травяной запах.

— Давай, Олег, — поднимаясь в дом, сказала Райка, — мы с Юлей в подпол полезем, а ты пока муку и сахар перетащишь…

Механик, кряхтя, взвалил на себя мешок с мукой. Дотянул кое-как, не помер. Второй мешок тащил шатаясь, но тоже донес и в живых остался. Сахар ему уже легче достался, хотя было его вовсе не полмешка, а верных две трети. Когда вошел в дом — бабы свет там зажгли — увидел мешок картошки. Верных шестьдесят кило!

— Одного нам на месяц хватит! — сказал он. — Давайте еще пару банок трехлитровых — и будя!

Мешок он дотащил волоком, погрузил и чуть не упал — силы уже не было вроде бы. Еле уселся отдышаться на сиденье «Паджеро». Но только бросил взгляд на бензомер — и ахнул. До нуля совсем немного оставалось. На какое-то мгновение сонливость и усталость как рукой сняло.

САМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ

Механик тут же прикинул, что до места «Паджеро» не доедет. Поглядел в «Чероки» — думал перелить из одного бака в другой — опять осложнение. Один «Чероки», глядишь, и доберется, но если поделится — ни хрена.

Когда пришли Юлька с Райкой, притащив по две трехлитровых банки с солеными огурцами и помидорами, Механик успел вспомнить:

— Канистры-то, блин, забыли в «коровниках»! Верных сорок литров девяносто пятого оставили!

— Ой, точно! — вспомнила Юлька.

— Я сейчас сгоняю… — сказал Механик, вновь ощущая, что накатывает давящая усталость. И облокотился на баранку. Глаза как-то сами собой сомкнулись…

— Ты чего? — Юлька ухватила Еремина за плечи и встряхнула.

— Задремал… Кажется… — пробормотал Механик.

— Куда ему ехать такому? — произнесла Райка. — Сморился совсем. Вот что! Посиди-ка ты с ним, а я съезжу за этим бензином чертовым.

— Ты не найдешь без нас! — покачала головой Юлька. — Мы их подальше от балка спрятали. Чтоб не загореться случайно от «буржуйки».

— Давай тогда его в «Чероки» пересадим, а горючее в «Паджеро» перельем.

— На фига такое счастье? Сядем лучше прямо на «Чероки»…

— Перегрузили мы его. На нем можно только через село ехать. А если напрямую, с горки, то он не пройдет. Давай, девочка, надо по-быстрому управиться…

Механик вырубился капитально и не проснулся даже тогда, когда Райка сумела развернуть «Паджеро» и поставить его бак напротив бака «Чероки». Потом Юлька нашла шланг с насосом, и они смогли перекачать остатки горючего из «Чероки» в «Паджеро».

— Никто его тут сейчас не тронет… — сама себя успокоила Райка. — Лишь бы он хоть чуточку отдохнуть сумел… Зачем ты эту бандуру берешь?

Юлька прихватила с собой автомат.

— Не помешает… — ответила она мрачно.

«Паджеро» на удивление легко съехал с горки, словно бы вчера и не мучился на ней под управлением законных хозяев.

— Ну! То, что доктор прописал! — очень довольная тем, что не подкачала за рулем, похвалила себя Райка. И ловко вывернула на асфальт, а затем, прибавив скорость, помчалась в направлении поворота на «коровники»…

«Тайга» пряталась за деревьями, метрах в тридцати от поворота. Выкурили уже по полпачки, если не больше. Хряп нервно смотрел на часы.

— Ни фига себе, блин! Четвертый час уже возятся… — заметил он. — За это время можно у Дзобладзе весь спирт выхлебать…

— Ну да! — хмыкнул Вельвет. — И концы отдать…

— Это точно, — поддакнул сидевший рядом с Вельветом парень по кличке Башмак. — Такую спиртягу надо три года чистить, чтоб даже от разбавленного не загнуться.

— Ничего, алкашня пьет, не загибается, — благодушно констатировал еще один, Рыжий.

— Алкашня — это алкашня. Они и бензин этилированный пить могут. А нормальный — сдохнет, — пробурчал Вельвет.

— Тихо! — прекратил прения Хряп, прислушавшись. — Едут, кажется!

Действительно, «Мицубиси-Паджеро» приближался.

— А если заметят и подъедут, что делать будем? — нервно спросил Башмак.

— Не подъедут они, даже если заметят, — самого себя успокаивая, произнес Хряп. — Они у нас на территории. Сами забздят.

— Однако ж Витек, когда про «Чероки» услышал, что-то не поспешил. Кому охота с Булкой связываться… — заметил Вельвет.

— Перестраховался он. Булка в декрет уходит. Без нее тут точно хрен знает что начнется… — проворчал Вася.

— «Паджеро» один идет… — удивился Вельвет, навострив уши. — А этот куда делся?

— Хрен его знает… Ой, бля-а! Он и впрямь сюда ворочает! — взволновался Хряп. — Газуй вперед, может, разминемся?!

— Умный, е-мое! А если в лоб поцелуемся? — взвыл Вельвет.

Райка, конечно, не заметила поначалу стоящую без огней «Тайгу», иначе б и поворачивать не стала. Но вот когда она неожиданно нарисовалась в свете фар — испугалась и затормозила всего метрах в десяти.

— Назад сдавай! — испуганно вскрикнула Юлька, но Райка будто оцепенела. Она узнала эту машину. С ней у нее были связаны самые жуткие, стыдные и ужасные воспоминания в жизни…

Фары «Паджеро» слепили Вельвета, и он не видел, куда толком выворачивать, чтоб объехать эту японскую дылду. Дорожка узкая, а кюветы нормальные, можно и на крышу лечь запросто. Таранить было невпротык, с десяти метров на «Тайге» особо не разгонишься, да и вес у них разный, а железо жигулевское — жестянка… Сам себя угробишь.

— Коз-злы! — заорал Хряп. — Рыжий! В кювет с волыной, живо! Мочи первым, пока не чесанули!

Но Рыжий замешкался. То ли автомат слишком длинный попался, то ли брюхо нарастил не в меру. А вот Юлька, с которой Механик от скуки несколько раз проводил тренировочные занятия, как он выражался, «по бандитской подготовке», мигом высигнула из правой дверцы, и автомат у нее был уже готов к стрельбе.

Та-та-та-та! — на сей раз Юлька не жмурилась. Дзынь! Шмяк! Бряк! — пуля пронзила стекло дверцы, через которую вылезал Рыжий, и он повалился на асфальт вместе с автоматом. Вторая, длиннющая очередь, уже через секунду после этого, пошла крошить ветровое стекло, а Вельвет и Башмак успели только завизжать и судорожно дрыгнуться, когда полтора десятка пуль за несколько секунд издырявили их до полной профнепригодности. Одна из этой серии пуль достала и самого Хряпа в живот. Не насмерть, но крепко, до потери сознания.

Так что отвечать на Юлькину пальбу было некому. Но она, вспомнив, как ее учил Механик: «Не шмаляй весь магазин сразу! Десять-пятнадцать секунд строчишь — и за укрытие!» — спряталась за капот «Паджеро». Стало тихо, как в гробу. И стояла такая тишина минут пять. Юлька только свое дыхание слышала.

— Ой-и… — слева от нее в кабине приглушенно взвыла Рая.

Юлька испугалась, что ее ранили и заглянула в дверцу.

Райка сидела на полу, забившись под приборную доску, и дрожала.

— Жива? — шепотом спросила Юлька. — Не задело?

— К-кажется… — пробормотала та. — Что ж делать-то?!

— Фиг его знает… — вздохнула Юлька, одним глазом поглядывая на изрешеченную «Тайгу». — Высовываться страшно. Те, что спереди, вроде, не шевелятся. На асфальте один лежит. А вот те, что сзади, могут живые быть.

— Сумасшедшая-а… — ужаснулась Райка. — Убила-а?!

— Ждать, что ли, чтоб они нас так же?! — Юлька вообще-то боялась не намного меньше Райки, но, несмотря на всю сложность ситуации, была очень горда тем, что оказалась храбрее и ловчее, чем старшая по возрасту баба.

— Все равно страшно… Что ж будет-то теперь, а?!

— Пойду все-таки гляну! — расхрабрилась Юлька. И быстро, как рысь, прыгнула в сторону, к кювету, к деревьям, подальше от света фар. То, что в нее никто не выстрелил, уже почти совсем заставило ее поверить в успех. Но все-таки страшновато было. Ручеек крови, вылившейся из лежащего ничком Рыжего, змейкой струился под уклон по асфальту, преодолев уже полпути от «Тайги» до «Паджеро».

Прячась за деревом, Юлька минуты две рассматривала тех, кто сидел в машине. Через открытую заднюю дверцу виднелся силуэт Хряпа, свалившегося боком на сиденье. Каких-либо движений она не замечала. И те, что спереди, и тот, что на асфальте, признаков жизни не подавали.

Перекрестившись для храбрости, Юлька выскочила из-за дерева, в три прыжка перескочила расстояние до «Тайги» и первым делом отпихнула ногой автомат, валявшийся рядом с Рыжим. Кровь, которой был забрызган весь салон, как ни странно, ее не пугала. Наоборот, пьянила! Она, девчонка, одна, без Механика, четверых мужиков перебила! Вооруженных!

— Райка! — позвала Юлька, едва ли не захлебываясь от восторга. — Иди сюда! Они все дохлые! Все!

Райка еле вылезла из кабины, глотнула свежего воздуха, чуть-чуть еще отдающего угольным душком горелого пороха. Потом неверной, будто пьяной, походкой, подошла к машине… Глянула, нюхнула — и рот зажала, не то, чтоб не завизжать, не то, чтоб не блевануть. Но кое-как справилась с собой, выдавила с дрожью в голосе:

— Они это… Банда с района. Рэкетиры чертовы! Они, еще когда сельпо было, приезжали когда хотели и брали что хотели. И не пикни… Вот этот, сзади, старший у них. А в районе крутей его какой-то командует. Их «басмачами» у нас зовут. Хотя русские все. Зверье…

— Нельзя их тут оставлять! — сказала Юлька решительно. — Надо их в «коровники» утащить. В «Паджеро» сзади трос был. Там запрячем — фиг найдут.

— Там уж напрятано… — всхлипнула Райка. — Неужто тебе-то не страшно?

— Страшно будет, если они нас так уделают… — прошипела Юлька, не очень ловко вытаскивая тяжеленный трос. — Давай не раскисай дура, за руль садись!

Райка села, объехала слева изрешеченную пулями «Тайгу», остановилась, не глуша мотор, а Юлька, кое-как разобравшись в петлях троса и крюках на бамперах, исколов себе руки через перчатки о металлические заусенцы, все же сумела прицепить «Тайгу» к «Паджеро». Райка потянула, но «Тайга» пошла медленно, волоком.

— С тормоза снять надо, — Раиса помаленьку приходила в форму. Она выскочила из кабины и вернулась назад.

— Давай уж заодно и этого погрузим… — Юлька вспомнила о валявшемся на асфальте Рыжем. — Осторожней, не попачкайся… Раз-два, взяли!

— Ой! От него ж воняет…

— Да берись ты, зараза! — прорычала Юлька. — Закидывай! Оп! Тьфу! Он в штаны наклал, по-моему… Ладно, поехали отсюда!

Райка, все еще не избавившись от дрожи во всем теле, отпихнула мертвого Вельвета и сняла «Тайгу» с тормоза, а потом во всю прыть побежала к «Паджеро». Юлька, подхватив и наскоро обтерев автомат Рыжего, тоже бегом помчалась к машине и уселась рядом с ней.

— Ну, Господи благослови! — Райка двинула сцепку вперед и довольно ходко докатила до ближнего «коровника».

— Сюда, что ли?

— Нет, повезем туда, где вы вчера были… — Юлька понимала, что в ближнем «коровнике» трупы сваливать придется туда, где лежит клад, и Механик этого дела никак не одобрит. А там, где уже сутки как гниют семь трупов, еще четыре вполне пропишутся.

Райка вполне отчетливо матернулась, но порулила в «коровник». Как ни странно, она успешно втянула «Тайгу» туда, почти не замешкавшись.

— Отцепляй на хрен! — простонала она. — Видеть это больше не хочу! Сил нету, с ума сойду!

— Не вой! — рявкнула Юлька. — Я их обшмонаю еще.

— Психованная ты! Не противно?!

— Противно. Но у них и бабки, и пушканы есть. Ксивки тоже пригодиться могут… — Юлька с особым удовольствием выговаривала словеса из лексикона Механика. Она казалась себе такой крутой, что дальше некуда. И хотя в принципе Юлька с удовольствием свалила бы отсюда, пальцем не прикоснувшись к мертвецам, она решила чуточку поиздеваться над Райкой. Все-таки, хотя ничего особо серьезного против этой бабы она не имела, право на маленькую месть за то, что теперь Механика приходится делить, Юлька жаждала осуществить. А потому, превозмогая отвращение к этим неживым оскаленным ртам, остекленело-округлившимся глазам, липко-холодным рукам и пропитанной кровью одежде, стала вытаскивать мертвецов на цементный пол.

Первым выволокла Вельвета, вынула из-за пояса «ТТ», из кармана запасную обойму, сняла с руки золотые часы, с шеи цепочку, выдернула из кармана бумажник, где были и стобаксовые, и сторублевые купюры. Затем так же выпотрошила Рыжего. У того нашлось два магазина к автомату и финка, пистолета не было. Башмака осматривала уже на пределе сил. Наконец она выдернула из машины Хряпа. Тот, упав на пол, от острой боли пришел в себя и, глухо застонав, открыл глаза.

— Ой-ма! — вскрикнула Юлька от неожиданности и явного испуга. Зато нечто совершенно неожиданное произошло с Райкой. Она чуть ли не мгновенно из смертельно перепуганной, ошарашенной всеми этими жуткими событиями бабы превратилась в обезумевшую от ярости фурию.

— Ты-ы?! — взревела она. — Живо-ой?! Га-а-ад!

И, прежде чем оторопелая Юлька успела что-либо сообразить, подскочила к держащемуся за простреленный живот скорчившемуся и стонущему Хряпу и изо всех сил пнула его острым носком сапога в лицо, опрокинув на спину. Потом еще и острым каблуком топнула по лицу — за малым не в глаз, щеку разорвала. После схватила за уши — голова была стриженая, за волосья не ухватиться! — и несколько раз долбанула об пол.

— Сволочь ублюдская! — прорычала она, и глаза ее, в которых сверкала такая безумная ненависть, что Юльку в дрожь бросило, заметались в поисках какого-нибудь орудия, которым можно причинить побольше боли этому гаду.

Неизвестно, соображал ли что-нибудь Вася. Говорить он точно не мог, потому что ранение в живот — это сама по себе мука жуткая, а кровопотеря уже сделала Хряпа почти полумертвым. Возможно, что если б его успели в течение часа доставить в стационар, сделать переливание и прооперировать, то могли бы вытащить с того света. Только здесь, «в коровнике», реанимировать его никто не собирался. Но Юлька хотела бы, что он поскорее отправился на тот свет, а внезапно озверевшая Райка, наоборот, жаждала, чтоб муки Хряпа перешли все известные пределы.

Она увидела на сиденье «Тайги» резиновую дубинку американского образца, с боковой рукояткой. Должно быть, ее применяли, чтоб слегка воспитывать неплательщиков. Схватив дубинку, Райка наотмашь принялась хлестать Хряпа по чем ни попадя, хотя он уже вновь потерял сознание и ничего не чувствовал. А Райка все дубасила и дубасила, рыча как пантера, пока доведенная до ужаса Юлька не заорала:

— Да прекрати ты! Хватит!

Райка отшвырнула дубинку и, вспомнив, что у нее есть пистолет, вытащила оружие из кармана и сняла, как учил Механик, с предохранителя. Утробным, каким-то сверхчеловеческим голосом, она произнесла:

— За всех заплатишь! За всех!

Грохнул выстрел, пришедшийся, должно быть, в мужские части, потому что Хряп судорожно дернулся, аж подскочил, испустив нечленораздельный вой.

— Вы меня впятером драли?! — сопя, будто от вожделения, прорычала Райка. — Вот тебе за всех вас — на! на! на! на!

Каждое «на» сопровождалось выстрелом в упор. Лишь пятую по общему счету пулю Райка всадила в голову. После этого она бросила пистолет и упала на пол, стала кататься по нему, выкрикивая что-то бессвязное. Потом скорчилась клубочком и зарыдала.

Юлька в это время искала, нет ли валерьянки в автомобильных аптечках, но там все больше перевязочное лежало. Зато нашлась плоская фляжка с коньяком, из каких в западных фильмах культурно пьют тамошние алкаши.

— Выпей, полегчает… — сказала Юлька, обнимая Райку за плечи. Та приложилась к горлышку, побулькала и тяжело встала, опираясь на Юльку.

— Дурдом… — пробормотала она. — Как с ума сошла, все равно…

— Ты плачь, плачь, если надо! — участливо произнесла Юлька. — А то и правда крыша может поехать…

— Все, успокоилась… — сказала Райка, еще раз приложившись к фляжке. — Ты тоже хлебни, веселее станет!

— Ага, — Юлька тоже глотнула. — Давай скорее всю эту возню заканчивать да мотать отсюда. За Олега беспокойно…

— Правда, — кивнула Райка. — Надо живее!

Крепкое спиртное и впрямь ослабило всякие реакции. Будь они трезвые, так, наверно, в обмороки бы попадали, после того как открыли крышку страшного люка, откуда такие миазмы пошли, что любого патологоанатома своротило бы. А они спихали туда еще четверых, благо те, вчерашние, как-то усохли, что ли, и в колодце стало больше места, чем оставалось накануне. Но все равно крышка не закрывалась.

— А давай их спалим к едрене-фене?! — почти весело предложила Райка. И, не дожидаясь согласия, села за руль, подтянула «Тайгу» к люку, как раз тем бортом, где располагалась горловина бака. Потом сняла тросы, забросила их в «Паджеро» и достала шланг для перекачки топлива. Как раз хватило, чтоб сливать его из бака «Тайги» в люк, заодно пропитывая бензином одежду тех, кто лежал в колодце.

Юлька тем временем укладывала все трофеи в какой-то пластиковый пакет с надписью «Христос Воскресе!», вытряхнув из «Тайги» все, что представляло хоть какую-то ценность и даже то, что не успевала рассмотреть.

Потом «Паджеро» отогнали из «коровника», Юлька подпалила зажигалкой какую-то ветошь и метров с трех швырнула на верхний труп… Вспыхнуло пламя.

— Теперь — за канистрами! — вспомнила Райка о первоначальной цели своей поездки.

Канистры отыскались легко. Одну залили в бак «Паджеро», вторую повезли с собой. Ехали, периодически оглядываясь на дальний «коровник». Днем, наверно, было бы видно дым, валивший из-под крыши и через окна, но сейчас была ночь. К тому же сгустились тучи и пошел дождь. Лишь изредка удавалось заметить красноватый свет пламени в прямоугольниках окон.

Подкатили к месту расстрела «Тайги». Дождь уже почти смыл кровь, но на асфальте поблескивали стреляные гильзы и битое стекло. Райка остановилась, сказала:

— Прибраться надо.

Вытащила из-под сиденья какой-то огрызок веника, которым, должно быть, шкворневский водитель чехлы от пыли отряхивал, и стала сметать гильзы и стекло в кювет. Юлька помалкивала. Она теперь Райки побаивалась, и ей временами казалось, будто крыша у бабы все-таки поехала.

Закончив эту самую «уборку», Райка вновь села за руль, закурила и сказала вполне трезвым голосом:

— Рассказать, за что я этого Ваську?

— Может не стоит? Опять разволнуешься…

— Нет, все. Больше не психую, честно! Мне просто надо это все сказать, я это три года в себе носила, понимаешь? Олегу только не говори, ладно? Пусть между нами, девочками, останется…

— Конечно, зачем ему знать… Тебя ведь насиловали, да?

— Не так все просто, Юленька… Он, Васька этот, Хряпов по фамилии, за мной ухаживал. Я тогда еще в магазине работала. Здесь, в «Липочке». А в магазине все мужики, кому бутылку надо, комплименты говорят. Ну а они вообще часто появлялись. Машина эта, которую мы сожгли, совсем новая была. Хихикали, чего надо брали, денег не платили. Все ж знали, что они бандиты, кому охота связываться? Но вообще-то не хамили, не помню такого. В общем, я стала замечать, что Васька этот все больше на меня глаз кладет. Страшно, конечно, стало. Но он мне то букет привезет, то духи, то набор конфет, то шампанское за пятьсот тыщ…

— Чего не дарить, на ворованые-то! — вздохнула Юлька, которой никто, даже Механик, никогда ничего такого не дарил.

— Я тоже про это думала… Даже тогда. Не девчонка ведь была. А все равно подумала: чего терять-то? Пока еще не состарилась, надо крутануть на всю катушку. Ну, и крутанула. Не совру — недели две не жалела. Слов красивых на пять лет вперед наслушалась. Ну и всего остального — тоже, от души запаслась. Видела ведь, он же здоровенный был, да и на морду ничего. На руки меня поднимал запросто. И кружил, кружил…

— Ты его что, любила, что ли? — сильно посерьезнела Юлька.

— Почти что. А может — и уже. Самое главное — мне кажется, что и он меня любил. Вот…

— Ни фига себе! — изумилась Юлька. — Такая любовь — и…

— Не знаю… Понимаешь, он ревнив был до ужаса. Сказал — на танцы не ходи. А что у нас тут, в деревне, еще придумать можно? Не сидеть же дома с бабками? Взяла да и пошла. Даже, если и заложат, думаю, не убьет же он меня?! Ну, даже если и по морде надает — не до смерти же…

— И чего, застучали тебя?

— Стерва одна сообщила. Наша же, магазинная… Я оттуда и ушла поэтому. Иначе б зарезала ее, точно… Короче, приезжает как ни в чем ни бывало, нарядный, с букетом алых роз. И говорит: «Решайся, Раиса, поедем заявление в загс подавать!» Я аж оторопела. Думаю: а что я теряю? Бандит так бандит, лишь бы мужик хороший был. Ничего, блин, не заподозрила, ничегошеньки! Нарядилась в самое лучшее, накрасилась, брови выщипала… Сели в ту самую «Тайгу». С ним шофер был этот же, Вельвет. Поехали в райцентр. Всю дорогу — прямо щебетал, а не говорил. И про то, какой дом будет, и про машины, и про то, как в Анталью поедем… Всему верила! От и до!

— И чего вышло? — с содроганием в душе спросила Юлька, предчувствуя какую-то ужасную развязку.

— Ну, Вельвет этот вдруг говорит: «Слышь, Васек, забыл сказать, что тебя просил Мишка заехать…» Или Гришка, уж забыла. Хряп, гад этот, мне сказал: «Извини, Раечка, сейчас заскочим ненадолго, как раз по пути». Ну и свернули, заехали в какой-то двор. Васька говорит: «Не надо тебе тут одной в машине сидеть, еще шпана пристанет. Пошли с нами». Пошла. Спустились в какой-то подвальчик, там все чистенько так, не то сауна, не то качалка какая-то. Он меня на диванчик усадил, журнал мод какой-то дал, дескать, выбирай платье на второй день свадьбы. А сам с Вельветом ушел куда-то. Минут через пять подошел парень, говорит: «Извините, мне тут надо прибраться, пройдите вон в ту дверь, там тоже посидеть можно». Я и вошла. А там лестница еще ниже ведет. Щелк! — и дверь за мной захлопнулась, и свет погас. Ни черта не видно. Я к двери, а меня сзади схватили… Рот залепили, мешок на голову и вниз сволокли. Привязали к чему-то… И такое началось!

— Ты лучше затормози… — опасливо попросила Юлька. — А то еще вылетим! Не жми так со злости.

— Ладно… — Райка остановилась, немного не доехав до ближней дороги в Стожки. — Доскажу, тогда поедем, немного осталось. В общем, сперва кто-то незнакомый говорит: «Тебе, сучка, сказано было на танцы не ходить? Почему пошла? Трахнуться захотела?! Ну, сейчас натрахаешься до потери пульса…» И платье начинают на мне даже не рвать, а ножницами стричь на куски. Самое лучшее взяла, дура! Ну а потом… В общем, поимели меня во все места. Человек пять, а то и больше. Мне не до счета было. По двое хватали, спереди и сзади… И не просто так, а чтоб больнее сделать… Бутылку вставляли, свечку, колбасу, кажется. Потом пороть стали, не знаю чем, то ли проводами, то ли шлангами какими-то. Вся в полосах была, крест-накрест, от плеч до пяток. Мало показалось — они меня еще и обоссали, так зажгло от соли — жуть! И на лицо, и на волосы… Вонь страшная. Под конец бутылку водки в рот влили насильно. Дальше не помню, очнулась в милиции. Говорят, нашли в дымину пьяную… И хрен чего докажешь. А баба одна, лейтенант, мне посоветовала по-дружески забыть все это дело. Вот так… Ну а потом Дзобладзе говорит: «Я тебе хорошее место найду в городе. Потом, глядишь, квартиру получишь…» За натурный расчет. Место нашел, не обманул…

— Да-а… — У Юльки разум возмущенный кипел. — Я-то думала, чего ты так озверела!

— Злоба взяла, когда увидела, что Ваське опять повезло. Всех убили, а он живой. Живым его надо было сжечь! Погорячилась, пристрелила… Ладно, поехали, хватит трепаться!

Еще раз без проблем проскочили через Самсоново, добрались до Стожков. «Чероки» стоял на месте, Механик в нем похрапывал, куры спали в коробке, кролики ворочались.

— Олежка-а! — Юлька осторожно потрясла Механика за плечо. — Проснись!

— Е-мое! — встрепенулся Механик. — Я что, спал?

— Немножко, — улыбнулась Райка. — Сейчас заправим «Чероки» и поедем. Сможешь вести?

Еремин стряхнул остатки сна, высунув голову под дождь.

— Спешить надо! — сказал он. — Запросто может мост снести, если воды прибудет.

Заправили «Чероки», Механик развернулся и покатил вперед. К нему пересела Юлька, чтоб разбудить, если вдруг заснет. Райка поехала следом на «Паджеро», бросив прощальный взгляд на родной дом, с остатками картошки и банок в подвале.

Все прошло по отработанной схеме: Механик проехал на тяжело груженном «Чероки» по брусьям, вернулся обратно и перегнал «Паджеро» с Райкой. И в первый, и во второй раз он отчетливо ощущал, как эти самые брусья шатаются. Немудрено, льда накопилось больше чем достаточно, и прибывавшая от дождя вода все сильнее давила на шаткие опоры. Не успел Механик отъехать от моста на десяток метров, как послышался звучный треск, и опоры вместе с брусьями с грандиозным плюхом упали в воду.

— Батюшки! — вырвалось у Райки, когда она увидела, как вздувшаяся речка со страшной скоростью уносит на стремнине обломки моста. — На пару минут запоздали бы — и хана!

— Стало быть, Бог за нас, — с легкой иронией сказал Механик, внутренне поежившись. — Зато теперь, пока вода не спадет, можно жить спокойно. Разве что с вертолетов десант высадят…

Благополучно добравшись до своего недоделанного коттеджа, взялись за разгрузку. Вероятно, тому, кто некогда проектировал и строил начальственную дачу, и в страшном сне не снилось, что в одной из ванных на первом этаже будет оборудован курятник, а в другой — крольчатник. И что в туалете на втором этаже будут хранить муку и сахар, а настоящий туалет будет в подвале, где элементарно выкопают яму и перекроют ее дощатым щитом с прорубленной топором дырой. Все эти добрые дела Механик еще успел совершить перед тем, как вновь почуял усталость. За окном уже было светло, когда он улегся в кровать, составленную из двух солдатских коек, застланных матрасами поперек, где уже сопели на подушках без наволочек соорудившие это лежбище дамы. Само собой, Механик залег туда, пробравшись в серединку и совершенно не желая ничего, кроме сна.

Рассказать о том, как протекала поездка за бензином, Юлька и Райка не успели. То, что от них пахнет как-то не так, Механик заметил, но особого значения тому не придал, потому что за многие годы бомжовой жизни обоняние у него сильно притупилось.

В общем, Механик заснул и не мог слышать, как в недостроенном подземном гараже, куда он поставил «Чероки» и «Паджеро», в пластиковом пакете нервно хрюкает невыключенная рация:

— Хряп, отзовись, мать твою за ногу! Басмач на приеме…

ПЕРВОЕ ЗАНЯТИЕ В ЦТМО

Никита все выполнил, как учили. Прибыл на указанную улицу, прошел через подъезд, выбрался во двор и сел в микроавтобус с тремя галочками на ветровом стекле. В микроавтобусе, кроме него и водителя, находилось еще два паренька интеллигентного вида, одетых в стиле «яппи», «young professional». То есть так, будто им предстояло наниматься на работу по меньшей мере в «Инкомбанк». Соответственно, Никита показался им одетым непрезентабельно, и они вполголоса общались только между собой, а Никите никаких вопросов не задавали. Так и доехали до ЦТМО.

У входа в здание их встретила Татьяна Артемьевна.

— Здравствуйте! Сейчас поднимемся на второй этаж. Вы, Лучников и Апанасенко, пройдете в 212 комнату, а вы, Ветров, в 222-ю.

Мадам Баринова сопроводила всех к лифту. Поднялись быстро. Господа «яппи» на втором этаже почти сразу же увидели нужную дверь и чинно проследовали туда. Татьяна Артемьевна на минуту зашла вместе с ними, оставив Никиту в коридоре, а потом вернулась и повела дальше, туда, где находилась эта самая 222-я.

Дверь находилась в тупике. Перед ней стоял дополнительный охранник, который корректно напомнил Татьяне Артемьевне, что завтра надо будет для «юноши», то есть для Никиты, выписать временный пропуск со штампиком «222».

После этого охранник пропустил Никиту и Татьяну Артемьевну в комнату. Здесь сидел какой-то спортивного вида молодой человек, одетый в синий халат, и стояло несколько компьютеров.

— Глеб, — обратилась замдиректорша к парню в халате. — Вот это наш новый студент. Исходный уровень 6798 баллов. Программа «И-двадцать три». Время занятий — три часа.

— Понял, — кивнул Глеб. — Рабочее место номер два. Садитесь, пожалуйста, за второй монитор слева.

Никита уселся во вращающееся кресло. Татьяна Артемьевна бесшумно удалилась.

— Значит так, — сказал хозяин 222-й комнаты. — Меня зовут просто Глеб, без фамилии и отчества, поэтому я их вам не сообщаю. Называть меня «товарищ преподаватель», «господин профессор», «гражданин начальник» или «ваше благородие» не следует. Вы будете работать на этом рабочем месте в течение всего периода обучения. Это очень солидный персональный компьютер, включенный в нашу локальную сеть, через которую можно выйти в глобальную сеть INTERNET и все иные сети, которые имеются на этом свете. С помощью этого компьютера вы будете проходить курс ускоренного обучения иностранным языкам. За последующие 24 дня вы должны будете овладеть разговорным английским, научиться переводить тексты без словаря с английского на русский и наоборот, а также составлять письма и документы на American English…

— То есть я буду, собственно, не английский, а американский изучать? — спросил Никита.

— И тот, и другой, в принципе. Просто я о ближайшей программе докладываю. А вообще лишние вопросы задавать не стоит. Времени у нас не вагон. На ознакомительную часть выделяется всего полчаса. Переберем лимит времени — не уложимся… Итак, сейчас вы видите перед собой экран монитора, на котором светится так называемая «Анкета студента ЦТМО»…

Действительно, на экране было изображено нечто вроде анкетного бланка.

— Сейчас вы самостоятельно впечатаете ответы на вопросы анкеты, а затем я объясню, зачем это нужно.

Никита одним пальцем стал нажимать на клавиши, заполняя эту самую анкету, и то, что он выстукивал, печаталось курсивом:

АНКЕТА СТУДЕНТА ЦТМО

1. Фамилия: Ветров

2. Имя: Никита

3. Отчество: Сергеевич

4. Год рождения: 1974

5. Месяц (арабской цифрой): 08

6. Число: 23

7. Исходный уровень: 6798

— Прекрасно, — похвалил Глеб. — Теперь нажмите ENTER.

Никита нажал. Компьютер пожужжал, пискнул и мигнул экраном. Анкета исчезла, зато возникла надпись крупным шрифтом, белым по красному:

YOUR CODE: 679823081974

Save in your own memory!

— Надпись поняли? — спросил Глеб. — «Сохраните в вашей собственной памяти». То есть записывать этот код не следует. Это мера обеспечения конфиденциальности информации. Дело в том, что ваше обучение носит экспериментальный характер, методика является нашей производственной тайной и пока широкому распространению не подлежит. Соответственно мы не заинтересованы, чтоб всякий, кому не лень, мог смотреть то, что записано на жестком диске, а тем более, чтоб этот некто скачивал с него наши программы и записи тех заданий, которые вы будете выполнять по ходу обучения. Место № 2, как я уже сказал, за вами закрепляется на весь период обучения. Никто, кроме вас и меня, в машину входить не будет, поэтому тут же должен сообщить, что при включении компьютера появляется надпись «CODE». Тот, кто включил машину, должен в течение 15 секунд набрать правильный код. Если код не набран или набран неправильно, компьютер автоматически выключается. Можно, конечно, его вновь включить, но если вы не знаете все 12 цифр кода, то будете мучиться до скончания века.

— Самому бы запомнить… — хмыкнул Никита.

— Вот это, как раз, очень просто. Надеюсь, вы уже сообразили, что код составлен на основе вашей анкеты. Вновь запомнить надо лишь четыре первые цифры — 6798, баллы высчитаны по результатам вашего вчерашнего тестирования. А все остальное, то есть число, месяц и год рождения, каждый человек обычно хорошо помнит с детства. Главное, не забывайте, что август надо отображать, как «ноль восемь», а не просто восьмеркой. Это чаще всего путают поначалу. А 6798 запомнить легко: четыре цифры начиная с шестерки шли подряд, но девятка с восьмеркой места попутали. Ну, теперь опять жмите ENTER!

После нажатия клавиши монитор написал:

CODE ON DUTY!

Will you be training any time?

yes no

Press 1 or 0 please!

— Нажмите «yes», — посоветовал Глеб. — To есть единичку. Мне кажется, что клавиатурой вы не больно ловко владеете, а за 15 секунд надо сделать 12 нажатий на клавиши.

Никита так и сделал. Появилась пульсирующая надпись:

TRAINING

CODE: — — — — — —

0.00 sec

Press any key when ready

— Как только нажмете, надпись перестанет мигать, а вместо нулей пойдут цифирки, — пояснил Никите Глеб. — Успеете набрать код за 15 секунд — молодец, нет — начнете сначала. Ну, готовы?

— Вроде бы… — вздохнул Ветров.

— Нажимайте любую клавишу.

Никита нажал. Сразу после этого появились цыфирки «0.01 sec», и начали быстро меняться. За 15 секунд Ветров сумел настучать только 10 цифр. Появилась надпись:

TRY AGAIN!

Пришлось еще раз попробовать. Никита потрудился на совесть. Лишь с пятого раза удалось добиться нужного эффекта. Снова появилась надпись с «yes» и «no», после чего Глеб снова заставил нажать «yes» и еще раз проверить беглость пальцев. И в этот раз не с ходу получилось — только с третьей попытки.

— Ничего, — подбодрил Глеб. — Помучитесь — научитесь! К сожалению, времени на тренировку больше нет. Нажимайте «no».

Никита подчинился, и на экране возникло слово «CODE» и после него 12 прочерков. Как ни странно, на сей раз удалось с ходу нащелкать это самое 679823081974.

Компьютер похрюкал малость, а затем показал некое приветствие:

WELCOME MR. VETROV!

— Теперь надо надеть шлем виртуальной реальности, — сообщил Глеб.

Шлем, похоже, был сделан на базе мотоциклетного. Никита сразу почуял, что это не стандартная продукция уважаемых фирм дальнего зарубежья, а нечто специфически ЦТМО-шное. Очень может быть, его лично этот самый Глеб и конструировал.

— Затяните покрепче подбородочный ремень, — потребовал он, — ровно на столько, чтоб можно было говорить…

Конечно, он сам проверил все и завершил подготовку Никиты к работе, опустив ему на глаза нечто похожее на рыцарское забрало, только в том щели имелись, а это глаза закрывало наглухо. Перед ртом у Никиты, на дужке такой, как у телеоператоров и летчиков, был расположен микрофон.

— Внимание! — донесся голос Глеба из наушников, вмонтированных в шлем. — Откиньте голову на подголовник кресла. Руки — на подлокотники. Ноги — на подножку. Включаю…

Щелк! — и Никита оказался как бы перед дверью, на которой светилась та же надпись, что и на экране компьютера: «Welcome mr. Vetrov!» Эта самая дверь как бы находилась в начале коридора. Стены коридора были светло-зеленые, а дверь розоватая. От Никиты до двери в этой самой виртуальной реальности было немногим более двух метров. Комната, компьютер, Глеб, вообще вся окружающая обстановка попросту исчезли из виду. Звуки долетали только из наушников, и ничего, кроме того, что говорил Глеб, Никита не мог слышать. Из пяти чувств, позволявших ощущать мир как он есть, Ветрову оставили три. Точнее, два, потому что на вкус он ничего попробовать не мог. Работали осязание и обоняние. Лишь с их помощью Никита получал информацию, что на самом деле сидит все в том же кресле и никуда не выходил из этой самой 222-й комнаты.

— Никита, — спросил Глеб, — что вы видите перед собой?

— Кажется, дверь с надписью… Как на мониторе.

— Произнесите ее вслух.

— Уелкам мистер Ветров! — послушно прочитал Никита.

— Прекрасно. Теперь расслабьтесь и сконцентрируйте внимание… Вы не ощущаете ничего, кроме того, что видите и слышите. Постарайтесь не отвлекаться на то, что вы обоняете и осязаете, — Ветров заметил, что голос Глеба стал звучать как-то необычно, по-гипнотизерски, что ли. — Вы выполняете все мои распоряжения. Я руковожу, вы подчиняетесь… Повторите.

— Вы руководите, я подчиняюсь, — произнес Ветров.

— Сейчас перед вашими глазами появится крестик, вроде знака «+». Видите его, Никита?

Действительно, на фоне виртуальной двери замаячила какая-то неясная фигурка, очень размытая.

— Вижу что-то расплывчатое, — сообщил Никита. — И немного двоится.

— Вы видите плюс. Сфокусируйте взгляд, надо, чтобы вы четко видели плюс, — в голосе Глеба уже явно слышались «кашпировские» нотки.

Никита знал, как навести на резкость бинокль или подзорную трубу, но как проделать то же самое с собственными глазами? Там ведь нет всяких там окуляров-тубусов. Чего крутить и передвигать — неизвестно. Правда, он вспомнил занятную картинку, которую приобрел несколько лет назад в подземном переходе. При первом взгляде на нее она выглядела как хаотическое нагромождение черно-серо-белых пятен. Однако, если некоторое время подвигать эту картинку взад-вперед перед глазами, можно было поймать точку, с которой хаос пятен виделся как довольно четкое и объемное изображение Спасской башни Кремля.

Хотя двигать изображение в очках Никита не мог, он тем не менее, едва вспомнив о «волшебной» картинке, тут же увидел этот самый плюсик, о котором вещал Глеб. И очень четко, прямо как перекрестье оптического прицела. Но самое странное состояло в том, что Глеб об этом откуда-то узнал, хотя Ветров ему об этом не докладывал.

— Вы сфокусировали зрение и увидели крест, — произнес Глеб констатирующим тоном. — Теперь вы можете открыть виртуальную дверь. Под надписью на двери вы видите маленький кружок. Движением глаз совместите крест с кружком.

Никита совместил. Послышалось нечто вроде известного детского звукоподражания щелчку замка — «чик-трак!», произнесенного женским голосом. Дверь исчезла, а вместо нее возник вытянутый зал, со стенами какого-то полупрозрачно бежевого цвета. На стене, противоположной от «входа», переливалось оранжево-алыми оттенками нечто вроде вывески: «Е-23 programme». В стенах зала — хотя он не выглядел огромным — было 24 двери, не считая той, через которую сюда «вошел» Ветров. Над каждой из них теми же оттенками, что и вывеска, горели и переливались номера от 01 до 24, расположенные по часовой стрелке. Таким образом, слева от «входной» двери располагалась дверь № 01, а справа — № 24.

— Поверните голову в сторону двери 01! — распорядился Глеб. — Совместите крест с точкой!

Когда Никита проделывал эту операцию, он как-то непроизвольно почувствовал, будто Глеб отдает свои команды не сидя совсем рядом в этой самой 222-й комнате, а из какого-то дальнего-далека, чуть ли ни с другой планеты. Точнее, это Никита находился на другой планете, а Глеб руководил им с Земли из какого-то ЦУПа. Тем не менее это нарастающее ощущение перехода в некий иной мир не помешало Ветрову выполнить распоряжение руководителя и услышать уже знакомое «чик-трак!», произнесенное, как ему теперь показалось, голосом Татьяны Артемьевны.

Когда дверь 01 открылась, Никита увидел впереди длинный коридор, стены которого светились нежно-розовым светом.

Более того, Ветров обнаружил, что видит самого себя, сидящего в каком-то самодвижущемся кресле типа инвалидной коляски. И эту коляску кто-то невидимый подтолкнул вперед и вкатил в начало коридора.

— Внимание! — объявил Глеб. — На подлокотниках кресла имеются две кнопки. Нажимаете обе сразу, синхронно — коляска движется по прямой. Нажимаете только правую — поворачивает вправо, левую — влево. Итак, движение по прямой. Жмите одновременно обоими большими пальцами!

Где-то в глубине сознания Никита помнил, что на том кресле, в которое он садился перед компьютером, никаких кнопок на подлокотниках не было. А на «виртуальной коляске» — были. И когда большие пальцы его рук дотронулись до кнопок, которые четко видели его глаза, то не менее реально ощутил шероховатую выпуклую пластмассу. И почувствовал упругость этих кнопок, поскольку пришлось приложить определенное усилие, чтобы на них надавить.

Коляска поехала по коридору. Не очень быстро.

— Для ускорения нажмите правой ногой педаль. Выполняйте! — скомандовал Глеб.

На сей раз Никита даже не удивился. Если насчет кнопок на подлокотниках он еще мог посомневаться, были они или их не было, как говорится, «в натуре», то насчет педалей точно помнил — их не было, имелась совершенно неподвижная подножка-скоба, вроде тех, что располагают в парикмахерских перед креслами. Тем не менее он не только нажал правой ногой на педаль, но и увидел и педаль, и собственную ногу, одетую в ботинок.

— Внимание! — предупредил Глеб. — Впереди, на полу коридора, алая черта. Не доезжая ее, надо остановиться. Для остановки нажмите левой ногой педаль торможения.

И это действие Ветров проделал с блеском. Коляска остановилась у алой черты, после чего неожиданно обнаружилось, что она выехала на перекресток.

— Правую кнопку! — приказал Глеб, и Никита покатил вправо.

Дальше оказалось еще занятнее — когда вдруг прямо посреди пола — он ничем ни от потолка, ни от стен не отличался — возник большой прямоугольный люк.

— Загляните в люк! — потребовал Глеб.

Ветров нагнул голову (в натуральной реальности или в виртуальной, это ему уже было непонятно) и по-настоящему удивился: то, что поначалу виделось как глубоченная шахта, стало смотреться как горизонтальный коридор…

— Идите вперед! — распорядился Глеб.

Ветров хотел было спросить, как это сделать и надо ли вставать с кресла, но обнаружил, что кресла уже никакого нет, и он стоит на двух ногах. Ни того кресла, в которое он садился перед компьютером, ни инвалидной коляски не наблюдалось ни сзади, ни спереди. Поэтому Никита сделал первый шаг очень осторожно, опасаясь, что тюкнется животом о стол. Но ничего подобного не случилось. Он шел по этому явно виртуальному коридору, как бы переместившись внутрь компьютера, где шахта может превращаться в коридор и, видимо, наоборот. Голова, конечно, пыталась все это объяснить, но Никитины познания в этой сфере были уж очень ограничены. Да уж, точно, тут нечто трансцендентное, если понимать под этим то же, что профессор Баринов.

Объяснение Никита все же придумал. Видимо, его каким-то образом погрузили в сон или полусон, который заставляет его мозг и прочие прибамбасы воспринимать себя внутри этой самой липовой реальности. Правда, ему еще не было ясно, какое отношение эти фокусы имеют к обучению английскому. Никита для студента второго курса знал этот язык не так уж и плохо, а потому полагал, что для него особых преамбул не требуется. Произношение отработать, словарный запас пополнить. Ну, еще потренировать, чтоб отличал Present perfect от Past indefinite. Само собой, Никита никак не думал, что его научат говорить совсем без акцента, да и вообще считал, что разговаривать по-настоящему можно научить, только отправив студента куда-нибудь в Кембридж. Все это Никита успел передумать в течение той минуты, что шел по коридору.

— Внимание! — объявил Глеб. — В конце коридора будет еще одна дверь. Пройдя через нее, вы встретитесь с человеком, который будет обучать вас английскому языку в течение этих 24 дней.

Это было тоже неожиданно. Никита предполагал, будто сам Глеб и является преподавателем, а оказывается, тут еще какой-то виртуальный профессор имеется…

Никита, хотя и не имел дома компьютера, в компьютерные игры играл, а потому считал, что знает примерно, как выглядит компьютерный человек. То есть, что человек этот, несмотря на то, что ведет себя на экране почти как живой, все же не очень похож на настоящего.

Поэтому его очень озадачило то, что он увидел, открыв эту дверь так же, как и все остальные — совместив взглядом крестик с кружочком.

Из явно искусственного, ограниченного прямыми линиями и ничем не заполненного пространства «коридора», он прошел в настоящую, ничем не отличимую от материальной, комнату. Там была мебель, книги, картины, телевизор, еще что-то. Совершенно реальные, не только видимые, но и осязаемые, даже обоняемые. Наверно, можно было и на вкус что-то попробовать, если б предложили. И, хотя насчет вкуса Никите так и не удалось удостовериться, запах он чувствовал точно. Даже сразу мог бы сказать, что это не российский запах, а явно импортный какой-то. Наконец, комната была не сама по себе. Она явно принадлежала не то вполне настоящей, не смоделированной квартире, не то даже целому дому. Причем, двухуровневому, как минимум. Прямо напротив двери, через которую вошел Никита, была еще одна, уже совсем обычная, за которой виднелась другая комната и просматривалась лестница, ведущая куда-то наверх.

Из этой самой двери навстречу Никите вышел белозубый — вовсе не оттого, что «дирол» с ксилитом и карбамидом употреблял, а потому, что имел средства на фарфоровые протезы — господин лет сорока.

— Good afternoon, mister Vetrov! — сказал он, приветливо улыбаясь. — Меня зовут Генри Стюарт. Я не принадлежу к потомкам королевской династии Стюартов, мой дед был слесарем, отец преподавал в школе, а я — профессор частного университета. Нам предстоит с вами общаться в течение 24 дней, считая сегодняшний, и полагаю, что этого хватит для того, чтоб вы смогли наилучшим образом овладеть английской и англо-американской разговорной и письменной речью.

Никита почти сразу же уловил одну странность. Вроде бы этот самый Генри, который не только имел «королевскую» фамилию, но и «королевское» имя (правда, популярное в другой английской династии — Тюдоров), произнес на родном языке только первую фразу. Дальше он, судя по тому, что Никита все понимал, говорил по-русски. Однако Ветров, чуть присмотревшись, увидел, что артикуляция губ у англичанина, несомненно, нерусская. Конечно, Никита не был глухим, которые умеют «слушать глазами», но все-таки достаточно внимательным, чтобы отличить хотя бы самое бросающееся в глаза. То есть заметить, допустим, что Стюарт произносит не «двадцать четыре», a «twenty four». Но мозг Никиты воспринимал английскую речь как русскую…

— Сегодня наш первый, ознакомительный урок. Сначала я просто расскажу вам о том, как будут проходить наши занятия, а потом вы расскажете мне о себе.

Итак, на протяжении этих 24 дней вы будете изучать как классический английский, так и его американский вариант. Вам не придется штудировать грамматику по учебнику, корпеть над словарями, выполнять письменные домашние задания. В конце этого урока вы получите от меня две условные книги. Поскольку наша встреча происходит в виртуальной реальности, эти книги лишь символы архивированных файлов, содержащих достаточно большой объем информации. Получив их непосредственно в память, вы в течение нескольких секунд обретете самые полные знания английской грамматики, а также словарный запас примерно в 200 тысяч слов. В течение последующих 23 уроков эти сведения будут постепенно разархивироваться в вашем мозгу и воспроизводиться по ходу тематических бесед. Каждый из уроков будет посвящен определенной теме, охватывающей какую-либо из сфер человеческой деятельности. Именно поэтому наша программа называется «E-23» — «English-23», программа изучения английского языка 23-темная. У вас есть ко мне какие-то вопросы?

— Есть, — кивнул Никита. — Как получается, что вы говорите по-английски, а я вас понимаю по-русски?

— В данный момент осуществляется так называемый нейроперевод. То есть английская речь автоматически переводится компьютером на русский и транслируется вам непосредственно в мозг, минуя слуховые рецепторы. Детали этой технологии составляют коммерческую тайну профессора Баринова.

— Еще один вопрос, извините за нескромность. Вы реально существующий человек или виртуальная модель?

— Вполне реальный.

— И вы сейчас находитесь в ЦТМО?

— Нет. Я нахожусь у себя дома в Лондоне. Мы с вами встречаемся через INTERNET в виртуальном пространстве. Как и вы, я в настоящее время сижу перед компьютером со шлемом на голове. А визуально нас представляют друг другу достаточно точные модели.

— Их невозможно отличить от настоящих людей, — заметил Никита.

— Высокое качество техники! — улыбнулся Генри Стюарт. — Еще есть вопросы?

— Больше нет.

— Тогда постарайтесь как можно подробнее рассказать мне свою биографию.

— По-русски?

— Безусловно. Это поможет вашему оператору определить нужные режимы для дальнейшей работы.

Никита начал рассказывать…

ВЕСЬМА СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

Пока Никита опробовал на себе трансцендентные методы обучения, находясь в виртуальном пространстве, в реальном мире, и совсем неподалеку от него, Сергей Сергеевич Баринов вел дружеский, но весьма серьезный разговор с Булочкой, накануне появившейся в Москве. Естественно, что беседа началась с подробного изложения ситуации, которая сложилась в областном центре после того, как Крюк со товарищи взлетел на воздух.

— Значит, говоришь, что информация о готовящемся против него нехорошем мероприятии у Крюка была? — задумчиво спросил профессор.

— Да. И можно считать, своевременная, — подтвердила Светка. — Я сама слышала звукозапись, которую сделал в «Кахетии» стукачок Крюка. Они погорели на том, что поверили в нее от и до. Там было сказано, что минировать «мерс» будут непосредственно перед передачей Крюку, то есть в ночь с воскресенья на понедельник. А на самом деле, очевидно, заминировали в ночь с субботы на воскресенье.

— А этот самый стукачок не мог быть «двойничком», а? — предположил Сергей Сергеевич. — Его нельзя как следует поспрашивать?

— Насчет этого мы подумали. Но он исчез. Как и Шкворень. И куда испарились — непонятно.

— Ну, насчет Шкворня можно догадаться, что он исчез на время. Когда власть переменится и придет тот губернатор, на которого ставят московские хозяева Шкворня, он выползет. А паренька, который прослушивал, скорее всего раскололи и убрали. Опаснейший свидетель.

— Пленка-то осталась…

— Очень хилое доказательство. Упрутся и скажут: а мы шутили! Кроме того, Коня и Шкворня еще надо найти. Конь, как посредник и довольно дешевая фигура, может отправиться, как выражались первобытные люди, «в места, богатые дичью», то есть на тот свет. Между прочим, и Шкворень фигура не Бог весть какая незаменимая. Особенно перед лицом тех, кто его нанимал. Запросто могут выкинуть этого валета из своей колоды. Потому что он им сам по себе уже не нужен. А этот Ерема вообще, по твоим словам, «личность секретная, вида не имеет», как поручик Киже. Где его искать и откуда он Коню известен, будет очень не просто выяснить. К Царцидзе вообще без толку обращаться. Наверняка упрется и скажет, что всех троих вообще не видел и ни о чем таком не знает. Конечно, если его будут допрашивать с соблюдением норм международного и российского права. То есть для официального судебного преследования дело бесперспективное.

— Ну, моему Кнышу на эти нормы, в принципе, наплевать, — заметила Светка. — Он не прокурор.

— Справедливо, только вот какой из него сыщик, это тоже вопрос. К тому же сосредоточиваться на поиске Шкворня я не советую. Потратите массу времени, а найдете труп смердящий. Сейчас самое главное — навести порядок в своих стройных рядах. Причем заниматься тебе этим придется отсюда, из ЦТМО. Переселишься сегодня же в нашу гостиницу, будешь тут жить постоянно и безвылазно. Наверное, вместе с Люсей. Ты сейчас на своей подмосковной даче остановилась?

— Да.

— Так вот, там тебе торчать не следует. И даже возвращаться туда сегодня не стоит. Останешься здесь, на территории поселка ЦТМО.

— Это почему, интересно? — нахмурилась госпожа Булочка.

— Потому что здесь ты в полной безопасности. Чтобы организовать на нас наезд, надо иметь минимум мотострелковый батальон со штатной техникой и вооружением. Твои основные деньги крутятся в наших структурах. А хлебо-булочные дела, я думаю, вряд ли кого-то всерьез заинтересуют. Но вот исходя из истории с Крюком могу догадаться, что за свое здоровье в родном городе тебе стоит поволноваться. Московские хозяева Шкворня, если между твоими коллегами по «Чик-чириковскому соглашению» начнутся разборки, постараются свести тебя на нет в самом прямом смысле.

— А что это за ребята?

— Внешне очень милые и приятные, интеллигентные по внешности, но такие зубастые, что возиться с ними трудно. Сама ты с ними не разберешься.

— Ну кто конкретно? Коптевские, люберецкие, солнцевские?

— Нет, это не тот уровень…

— Еще крутее?

— Видишь ли, тут даже этот термин «крутость», пожалуй, не подходит. Здесь объединение многочисленных контор, банков, фирм, наших доморощенных и иностранных. Легальный и нелегальный, большой и малый бизнес переплелись, как гадюки по весне. Даже, пожалуй, не переплелись, а срослись, как сиамские близнецы. И у них разговор идет не об областях, а о странах, может, даже о континентах. В вашей конкретной области они, строго говоря, не с тобой борются, а со мной. Потому что в прошлом году, когда мне удалось взять под контроль вашего губернатора, я им крепко перешел дорогу. И ваши разборки с Хрестным носили, так сказать, плановый характер.

— Это я еще тогда понимала. Только не знала, что это война таких больших людей…

— Точнее, грызня чудовищ-монстров, — усмехнулся Сергей Сергеевич. — Очень хорошо, что ты и тогда ничего об этом не знала, и сейчас не имеешь полного представления о масштабах этой заварушки.

— Так как же мне все-таки не дать поссориться браткам, если я буду здесь, у вас, а они там, где на них наверняка много всякого влиять будет? И как им втолковать, что надо остыть и не хвататься за то, что от Крюка в наследство осталось? Особенно, допустим, Шуре, Вите, Лехе? Они и так уже намекали, что, мол, иди в декрет и не путайся под ногами… Дескать, полгода ты нами вертела — и достаточно. А помимо дележки нового, у них еще и старых счетов сверх меры.

— Вот об этих старых счетах ты мне должна дать подробную информацию. Потому что те самые «московские друзья» Шкворня, наверняка постараются их как следует использовать. Стравить Басмача с Пензенским, Бегемота с Казаном, науськать Кузю на Веню…

— Веню с Кузей и науськивать не надо. Они и так готовы друг другу горло перегрызть. Но я предупредила: если заведетесь, накажу обоих. Вот от страха они и держатся. Правда, регулярно друг на друга стучат. Мне, естественно. Иногда напрямую, иногда через Кныша.

— Полезное обстоятельство. Хотя, вообще-то, я бы на твоем месте одного из них вывел за штат. Очень неустойчивое равновесие в этом самом «Прибое». Вальтя Балясин был надежнее, Царствие ему небесное.

— Вальтю не вернешь, Сергей Сергеевич. А «Прибой», по-моему, теперь не имеет решающего значения. К Бузиновскому лесу мы теперь потеряли интерес. Но все-таки, как же нашу братву остужать с такой дистанции? Они ведь, если и будут звонить для консультаций — хотя, извиняюсь за грубость, этого еще хрен дождешься! — то на дачу. И что будут отвечать мои здешние? «Нету Светланы Алексеевны, уехала неизвестно куда» — вот что они ответят. А что подумают наши областные? Слиняла Булочка. Села на самолет — и фьють! — за кордон СНГ, далеко и надолго. А это значит, что они почуют: руки развязаны, проблем нет, будем решать вопросы так, как Бог на душу положит… Кстати, и мою контору могут по нечаянности разнести. Особенно, если подумают, что с общаком областным возникли неясности.

— Справедливо, — кивнул Баринов. — Но ничего такого не будет. Потому что у тебя будет отличная связь прямо отсюда. А кроме того, я пришлю к твоему Кнышу небольшую группу своих ребят из службы безопасности ЦТМО. Очень разносторонние специалисты. От тебя потребуется одно: чтоб твой Кныш их хорошо принял, оказал поначалу самую необходимую помощь, а потом, главным образом, не мешал им работать. Поэтому, как только поселишься в гостинице и будешь проверять, как наш телефон работает, сразу же звони Кнышу. Группа прилетит уже сегодня к вечеру, так что пусть готовится. Точное время я тебе попозже скажу.

— Ну, телефон есть телефон — ясно, — сказала Светка настырно. — Это техника. Надо еще знать, что по этому телефону сказать хотя бы Вене с Кузей, не говоря уже о более солидных…

— Сказать надо вот что: комиссии, которые понаехали к вашему Главе, проработают еще два дня, не больше. Потом их отзовут, а дело, возбужденное насчет подрыва Крюка, дальше раскручиваться не будет. Однозначно сказать братве, что контора Крюка уходит к тебе под «крышу», а система Шкворня делится между всеми остальными участниками вашего «Чик-чириковского соглашения», условно говоря, по числу «едоков», то есть по числу активных стволов. На меня ссылаться не надо, постарайся нагнать побольше туману, но от тебя твои мальчики должны услышать твердый и уверенный голос. Как только комиссии отвалят, а дело перестанет раскручиваться, они тебя зауважают пуще прежнего.

— Ваши бы слова да Богу в уши.

— Не беспокойся, именно так все и будет. В принципе, если твоим ребятам покажется мало конторы Шкворня — можешь пообещать им и всю систему Крюка. Кроме одной точки — объекта на улице Партизанской.

— Догадываюсь… — кивнула Светка. — А с бумагами по поводу его приватизации мороки не будет?

— Не будет. Струмилин, царствие ему небесное, очень аккуратно все готовил. А подписывали другие, которые уже сейчас готовы любые деньги заплатить, чтоб все было признано законным и не подлежащим пересмотру.

— Был бы у меня сейчас Бузуновский клад, — вздохнула Светка, — отдала бы его вам в полном объеме только за то, что умеете успокаивать.

— Кстати, а что молодчик, который сумел вас облапошить с этим кладом, нигде не засвечивался? Конечно, кладоискательство — бизнес неверный, но ведь здесь, кажется, что-то солидное было. Я лично мог бы поддержать твои поиски.

— Извините, Сергей Сергеевич, — нахмурилась Светка, — из какого процента?

— Тебя это уже волнует? — усмехнулся Баринов. — Хотя эти 350 килограммов где-то гуляют?

— Ну, всегда лучше знать, что почем обойдется… Может, у вас уже есть какая-то информация?

— Нет, я этим специально не занимался. Просто оповестил кое-кого насчет возможности поймать этого типа на сбыте. Пока мне совершенно ясно, что в Москве этого самого Еремина Олега Федоровича нет. Личное дело я нашел, да и вообще узнал все, что можно узнать из документов. Вояка, прошел Афган, был старшиной роты, командиром взвода БМР, несколько раз награжден за боевые подвиги. Неоднократно подрывался, получал ранения и контузии. Вместе с тем взысканий за нарушения дисциплины, особенно по части спиртного, тоже — вагон и маленькая тележка. За драку с сослуживцем — подробностей не знаю — был снижен в должности до командира машины. Это будучи старшим прапорщиком по званию, между прочим. Ну, и судимость нашлась — упер списанный двигатель и продал колхозникам. Но явно не стал блатным, классический «мужик» по лагерной терминологии.

— Только режет и шмаляет напропалую… — хмыкнула Светка.

— Наломал руки, видно. Впрочем, не знаю.

— Так вы что, Сергей Сергеевич, всех барыг оповестили, что ли?

— Во-первых, я никого и ни о чем не оповещал. Просто сообщил, что один из моих друзей за рубежом коллекционирует восточный антиквариат, и если будут какие-то интересные поступления, то пусть проинформируют. А во-вторых, речь идет не о примитивных барыгах, типа того, которого угробили Есаул и Механик, а о настоящих экспертах, которые, хоть и не очень афишируют свою работу, пользуются большим спросом в кругах, так сказать, «любителей прекрасного».

— И все равно, Сергей Сергеевич, по-моему, это лишнее… Эти эксперты наверняка знают всех коллекционеров, в том числе и зарубежных.

— Не надо быть перестраховщицей. Они знают всех коллекционеров, но они не знают всех моих друзей. А среди них, между прочим, даже арабские шейхи имеются.

— Вы все-таки не сказали, какой процент с меня потребуете, если найдете…

— Никакой. Ты же мне отдала бесплатно красные папки этой немки.

— Смеетесь, Сергей Сергеевич! Бумажки какие-то — и драгоценности.

— Ничуточки. Эти папки стоят гораздо больше, чем тебе кажется. Они миллиарды долларов стоят, а ты бесплатно отдала.

— Что-то с трудом верится. Полста лет лежали, никто не искал — и вдруг такую цену обрели!

— А вот представь себе. Не искали их лишь по той простой причине, что не знали об их существовании. Никого из тех, кто был хоть как-то осведомлен об их наличии, к 1945 году в живых не осталось.

— Кроме будущего генерала Белкина? Ныне тоже покойного?

— Да, и двух из трех девушек, которые были на острове. Одна из них еще жива. Ей 80 лет, и она живет в Новосибирске в доме для престарелых, Евдокия Громова, бывшая Дуська-летчица.

— Погодите, погодите… — взволновалась Светка. — А у нее, случайно, нет внучки или правнучки по имени Юля?

— Не уточнял, по правде сказать. А ты что, знаешь такую даму?

— Лично не встречалась, но знаю, что с Механиком, то есть с Ереминым, когда мы его упустили в Москве, уехала Юля по фамилии Громова. Точнее, он ее увез. Она тогда работала с нами, наводила на квартиру, где Есаул с Механиком отсиживались. А потом, когда Механик выпрыгнул, застрелил двоих наших ребят и угнал машину, оказалась у него в плену. Мы, вообще-то, думали, что он ее отвезет куда-нибудь в укромное место и убьет. Но на всякий случай решили поискать ее родню, если вдруг этот самый Еремин проявит гуманизм и ее отпустит. Ясно, что к нам возвращаться после такого шухера она не захочет, постарается домой добраться. Нашли адрес, послали парня, он сообщил, что Юлька там не появлялась, мать с отцом у нее алкаши, а бабка или прабабка живет в доме престарелых.

— Занятно, конечно, но насколько это полезно — не знаю.

— Тут есть еще одно интересное место. Никита, после того как я его вам рекомендовала, вспомнил, что вычитал в повести генерала Белкина, будто там, где я нашла красные папки, находились книги, а также альбомы Ханнелоры. Конечно, они должны были за 50 лет истлеть, но все-таки, по его разумению, хотя бы объедки от них должны были остаться. Однако шкаф был пустой, это я точно помню. Стало быть, кто-то их забрал. А Никита заметил, что там, в рукописи, Белкин очень точно цитирует немецкие подписи к снимкам. А ему тогда, в 1943-м, еще и четырнадцати не было. Он до войны четыре класса успел окончить, немецкого языка явно не знал…

— Понятно. Значит, ты считаешь, что Белкин еще раз успел побывать на острове, и эти альбомы он оттуда забрал?

— Так считает Никита. Но он и другой вариант предполагал. Например, что там побывала Зоя Иванова, которая умерла в прошлом году. Она ведь тогда, когда Дуська увезла Юрку, Клаву и Ханнелору на самолете, осталась у партизан. Могла и Дуська туда заехать, допустим, уже после войны. А у Белкина с ней, как известно из повести, были самые близкие отношения. Есть еще такое обстоятельство. В самом начале, еще до того, как встретиться с Юркой и попасть на остров, Дуська сбила немецкий самолет, а потом посадила свой «У-2» рядом с обломками в Федюлькином логу. Мертвого летчика они с Клавой обыскали и нашли фотку с немецкой подписью. Нигде дальше в повести не написано, что Юрка эту фотографию видел. А он в повести приводит подпись на обороте карточки, естественно на немецком языке. Значит, он ее видел и мог прочитать. То есть это было уже не в 1943-м году, а позже, когда он немецкий язык выучил.

— Ну, — сказал Сергей Сергеевич, — не забывай, конечно, что это все-таки повесть. Он мог придумать то, чего не запомнил. Как говорится, имел право на художественный вымысел. Но в принципе эта версия интересна, и даже очень. Если альбомы сохранились, особенно тот, где отражена ее служба в РСХА, можно будет уточнить много интересных обстоятельств.

— А все-таки, Сергей Сергеевич, отчего эти немкины папки вы так дорого цените? Заинтриговали меня, девушку… — состроила глазки Света.

— Хм… — Баринов выразительно взглянул на Булочкин живот, как бы дав понять, что девушек с такими пузами не бывает, а затем уже вполне серьезно сказал:

— Объяснить это очень сложно. Да и нужно ли? Пока, по-моему, будет вполне достаточно, если я скажу, что ты мне сэкономила очень большие деньги, которые пришлось бы затратить на исследования. Зачем тебе перегружать свою память? Гораздо лучше, если каждый будет заниматься своим делом и не ковыряться в том, где является профаном.

— Ну, я не настаиваю. Не хотите, как хотите. Могли бы и вовсе не сообщать, что они такие ценные.

— А я вот взял и сообщил, чтоб тебя позлить, — шутливо произнес Сергей Сергеевич.

— Не надо меня злить, я хорошая… — состроила гримаску Булочка.

— Ну, раз хорошая, отправляйся устраиваться в гостиницу. Основные ЦУ выданы. Тебе там отведут апартаменты — мало не покажется. Сопровождающая дама уже ждет в приемной. Все, что необходимо, получишь по первому требованию. Врач будет поблизости, Никиту тоже, если потребуется, поселим к вам. Хотя, по правде сказать, до следующего понедельника минимум это будет излишним. Уловила?

— Уловила, Сергей Сергеевич, — вздохнула Светка.

— Тогда — свободна.

РАЗВЕДКА МЕСТНОСТИ

Механик проснулся намного раньше своих боевых подруг. Сказалось то, что он несколько часов проспал в машине, пока Юлька с Райкой ездили за бензином и воевали с командой Хряпа. Тормошить их он не стал, пожалел — пусть отсыпаются, трудяги.

Конечно, сказать, что он очень рано проснулся, было нельзя. Продрых до десяти утра. Наскоро подкрепился всухомятку, хлебнул чайку, а затем решил осмотреться на местности. С учетом того, что мост снесло паводком, надо было знать, какие тут возможности, на этой лесистой горке.

Карта, затрофеенная от команды Шкворня, у Механика была. Согласно ей, горка с недостроенным поселком для начальников находилась в излучине этой самой речки, на которой с нынешней ночи уже не было моста. Название, судя по карте, у речки было смешное — Побегайка.

Однако, когда Механик внимательно рассмотрел карту, то подумал, что местные мужики дали это название, скорее всего, от слова «Побегай-ка!» Потому что небось в те годы, когда моста на ней не было, им приходилось немало бегать вдоль речки, чтоб найти подходящее место для переправы. Побегайка с трех сторон обтекала горку с обосновавшимся на ней «Призраком коммунизма», а с четвертой, западной стороны, простиралась обширная болотистая низина, заросшая мелколесьем. Болотистым был и весь восточный берег речки. А западный, то есть подножие холма, на котором стоял заброшенный поселок, был обрывистый, высокий. Ясно, что товарищи, на которых лежала ответственность за спокойствие номенклатурного обиталища, особенности местоположения горки сочли очень подходящими. Никакой злоумышленник не смог бы весной, летом или осенью подъехать к поселку иначе, чем по одной-единственной дороге, которую, конечно же, предполагалось контролировать. Ни на автомобиле, ни на тракторе, ни даже на танке. На западе танк и любая иная гусеничная машина, кроме болотохода, наверное, прочно застряла бы в болоте. А с трех других сторон дорогу технике не хуже искусственных эскарпов преградили бы обрывы.

Зимой, конечно, положение немного менялось. Болото должно было замерзать, и западные подступы к поселку становились более уязвимыми. Поэтому, должно быть, забор вокруг поселка все-таки построили.

Именно поэтому, разобравшись с картой, Механик решил начать свою рекогносцировку с западного сектора. То есть потопал через поселок в сторону болота, заодно приглядываясь, нет ли среди недостроек какого-либо более приспособленного для жизни дома, чем тот, где они уже вторую ночь ночевали. Увы, такового не нашлось. Большая часть построек, находившихся в западной части поселка, даже под крышу не успели вывести.

Время от времени Механик включал свой приборчик, интересуясь насчет радиации. На расчищенной от леса территории считало всего по 12–15 микрорентген в час, а среди деревьев — доползало до 20. Механик вспоминал рассказы Лысого и других «чернобыльцев» насчет того, что с холмов и прочих высоток дожди помаленьку смывают радиацию в низины, за исключением той, что всасывают через корневую систему деревья и кусты. Так что по идее и нынешний снег, которого в лесу было еще немало, растаяв, должен был унести с холма еще маленько всяких там кюри и беккерелей.

Когда он, пройдя примерно полкилометра, вышел на западную окраину поселка, то обнаружил, что забор с этой стороны, как и следовало ожидать, достроен полностью и не содержит каких-либо дыр, удобных для пролезания. Конечно, перемахнуть через три метра высоты забора Механик, при своем малом росте, не смог бы. Но при нем был его любимый рюкзачок, где у него лежала хитрая складная «кошка» с капроновой веревкой. Есаула бы покойного такая веревка не выдержала, пожалуй, даже Райку, а вот Механика — в самый раз.

Ловко закинув «кошку» на забор, Олег вскарабкался наверх, сел верхом на ребро бетонной плиты, отцепил «кошку» и спрыгнул уже по другую сторону забора.

Здесь уже чувствовался пологий уклон. Поблизости от забора метров на двести под гору еще тянулся лес. Снега тут было уже немного, даже земля просохла кое-где на проплешинах. Механик пошел по прошлогодней траве и хвое, обходя полоски почернелого снега, туда, где проглядывала открытая местность.

Когда он добрался вниз, то смог малость порадоваться.

Всего в полсотне метров от крайних деревьев плескалась вода. Маленькая Побегайка вышла из берегов и затопила болотистую низину, превратившись на этом отрезке из греческой буквы «w» (омега), в самую обычную русскую букву «О». Должно быть, где-то ниже по течению лед забил русло речки и запер стекающую со всех сторон воду. Соответственно она стала расползаться вширь, и сейчас пространство от подножия горки было залито водой на протяжении пары километров минимум. Причем, похоже, водичка уже поднялась на приличный уровень. Над поверхностью торчали березки, минимум на пару метров ушедшие под воду. Между корявыми ветвями плавало немало льдин, причем по тому, что они никуда не уплывали, а болтались из стороны в сторону, можно было догадаться, что течения почти нет, и паводок сойдет еще не скоро.

Механик нашел довольно длинную и прямую палку, отмерил на ней полметра, сделал ножом заметную издали затеску и воткнул в землю точно на границе земли и воды. Засек время и двинулся вдоль берега, надеясь прийти сюда после того, как обойдет вокруг острова. Ему было интересно, насколько вода успеет подняться за это время.

Обходить остров он решил против часовой стрелки, прикидывая, что примерно через полчаса дойдет до снесенного моста. Однако, протопав не более двухсот метров, Еремин вынужден был остановиться.

Не очень далеко от берега, у затопленных кустов, маячило нечто голубое, не очень четко различимое сквозь ветки. По форме это больше всего походило на дюралевую лодку-«Казанку». Поднявшись повыше на склон, откуда было лучше видно, Механик убедился: точно, лодка. Это Олега здорово озадачило. Несмотря на нынешний разлив, Побегайка в летнюю пору была мелковата даже для такого суденышка, а тем более — с мотором «Вихрь» на корме, который хорошо просматривался с той точки, куда поднялся Механик. Озадачивало и отсутствие людей. Нынче не та пора, когда, пришвартовав лодку в кустиках, можно для души окунуться в водичку. Конечно, бывают «моржи»-любители, но, окунувшись в прорубь, они предпочитают в дальнейшем отпариваться в теплой баньке. А тут ближайшая банька была только во дворе дома, где нашли приют Механик с бабами, да и ту пока не пробовали топить.

Конечно, как это всегда бывало, когда Механик видел бесхозную технику, у него зазудело. На фига эта лодка нужна, и что с ней делать потом, когда вода спадет, Олег даже не подумал. Но уж очень захотелось схапать это плавсредство, неведомо откуда сюда заплывшее, да еще и с мотором! А моторы были для Еремина страстью. Без бабы он годами обходился, пока Юлька не подвернулась, и особо ущербным себя от своей импотенции не чуял. Но если проходил месяц-другой, а Механику не подворачивался случай покопошиться в кишках у какого-либо пожирателя бензина или солярки, на него нападал натуральный сплин. При этом ему было, в принципе, наплевать, какая именно тарахтелка попадала в руки. Совсем исправная или безнадежно поломанная, дизельная, карбюраторная или электрическая, мощная или нет, знакомая по устройству или ранее не виданная. Опять же ему все равно было, что за мотор: танковый, автомобильный, мотоциклетный, лодочный, велосипедный, даже авиационный — важно, что эта композиция из железяк и прочих металлов умела урчать, тарахтеть, крутить валы, шестеренки, колеса, гребные или воздушные винты, придавая подобие жизни всяким бездушным механизмам. И если Механик видел, что где-то рядышком находится бесхозный мотор, то остановить его какими-либо рациональными возражениями было попросту невозможно.

Тем не менее до кустов, в которых находилась лодка, было метров 50, а то и больше. Механик прикинул, что даже если б у него были болотные сапоги с голенищами по бедра, пешком до лодки не дойти. Там, у кустов, ему будет по грудь, а то и по шею. «Кошку» на полста метров, пожалуй, даже могучий Есаул закинул бы с трудом, а Механику об этом и мечтать не стоило.

Прошлой зимой у Олега имелась одна штуковина, с помощью которой он перебрасывал стальные тросики с берега озера Широкое на остров — арбалет со стрелой, имевшей разрывной наконечник и хвостовик с отверстием, в которое протягивалась длиннющая суровая нитка, обеими концами привязывавшаяся к цевью арбалета. При попадании в дерево наконечник разрывался, точнее, «раскрывался», как бутон, внутри древесины, и стрела застревала намертво, так как стальные «лепестки» держали ее, словно лапы якоря. После этого один конец нитки отвязывали от арбалета и привязывали к стальному тросику, отматывавшемуся с катушки, а за второй конец нитки начинали подтягивать тросик к отверстию в хвостовике стрелы. Таким образом, конец тросика с привязанной к нему ниткой, просунувшись через хвостовик как через игольное ушко, снова возвращался на берег к Механику. Оставалось лишь примотать двойной тросик к подходящему дереву, пристроить на него ролик с крючком, зацепить за крючок карабин подвесной системы из брезентовых ремней и переехать на остров, не оставив на заснеженном льду никаких следов. То-то тогда ломали головы Серый, Маузер и Саня — ныне уже покойные сыщики госпожи Булочки!

Но сейчас нельзя было применить это устройство. Во-первых, ни одного подходящего дерева поблизости от лодки не было, а стрелять в саму «Казанку» разрывной стрелой — рискованно, можно так продырявить, что лодка потонет. А во-вторых, арбалет у Механика лежал в нераспакованных вещах, в разобранном виде. Пока побежишь за ним, найдешь, соберешь и вернешься обратно, ветер или течение может оттащить «Казанку» от берега, и тогда до нее уж точно не доберешься.

Ситуации «видит око, да зуб неймет», Механик терпеть не мог, а потому решил рискнуть. Кое-где льдины прибило почти вплотную к временному острову, и можно было попробовать, встав на одну из них и отталкиваясь шестом, добраться до лодки.

Поэтому Механик вытащил из рюкзачка остро отточенный туристский топорик, несколькими ударами срубил небольшую осинку, наскоро отсек ветки и получил прочный трехметровый шест. После этого осталось подобрать подходящую льдину. Это было вовсе не просто. Механик лишь на глаз мог прикидывать, какая из них его выдержит, а какая нет. Под словом «не выдержит» тоже понималось разное. Одно дело, если льдина просто притопится, едва Механик ступит на нее ногой: соскочил рядом с берегом, может быть, чуть-чуть набрав воды в сапоги, — и порядок. Совсем другое, если льдина его поначалу потянет, а разломится лишь тогда, когда он будет на хорошем расстоянии от берега и над приличной глубиной. Механик никогда не завидовал морякам с подлодки «Комсомолец», которые сумели искупаться в Ледовитом океане. Он предпочел бы Черное море, да и то не в апреле месяце, а хотя бы в мае.

Тем не менее, пробежавшись вдоль берега, льдину он подобрал. Правда, от этого места до «Казанки» было уже не полста метров, а верная сотня. Льдина оказалась довольно солидной — метра четыре в длину и два с половиной в ширину, что-то вроде трапеции по форме. Осторожно поставив на льдину один сапог, а затем другой, Механик неторопливо оттолкнул ее шестом от берега. Сразу после этого, когда тонкий слой воды заплеснул на льдину и стал помаленьку перекатываться у Еремина под ногами, Олегу стало малость не по себе. Сразу ощущалось, что каблуки резиновых сапог упираются в нечто очень ненадежное. Даже в прошлом году, когда во время наводнения в Бузиновском лесу Серый взял их с Есаулом и Ежиком на хлипкий плот, сделанный из крыши штабной землянки, было намного спокойнее. Тот хоть и крепко просел в воду под тяжестью четырех мужиков, но все-таки был крепко сбит скобами и гвоздями. Во всяком случае, расколоться в любой момент он вряд ли мог. Кроме того, мокрые бревна — это все-таки не так скользко, как облизанный холодной водой лед. Наконец, на том плоту можно было перевернуться лишь в том случае, если все четверо окажутся на одном краю. А на льдине каждый лишний шаг от середины к краю мог привести к холодному купанию. Когда расстояние между льдиной и берегом составило десяток метров, Механик уже проклинал себя за дурацкое и бессмысленное решение. Тем не менее, упрямо толкаясь шестом, он отплывал все дальше и дальше от берега.

Льдина плыла совсем не так, как лодка или плот, имеющие более-менее правильную форму. Опять же, Механик, балансируя на ней, не всякий раз толкался так, как следовало. Иногда нога предательски скользила, шест упирался в дно не под тем углом, и льдина, вместо того, чтобы двигаться вперед, начинала крутиться на месте или плыла куда-то вбок. К тому же здесь, над затопленным болотом, вода была отнюдь не совсем стоячая. То и дело возникали какие-то течения, которые тащили льдину вовсе не туда, куда требовалось Механику. Так что эта стометровка на льдине стоила Механику немало нервов и едва ли не больше чем полчаса времени.

Тем не менее он сумел, не искупавшись в ледяной воде, добраться до кустов, в которых застряла лодка. И сразу же почувствовал очень неприятный запах… Хоть и сносил его ветер, а все-таки вблизи нос его чуял.

Когда Механик осторожно приблизился к лодке, зацепившейся рукояткой весла за корявую ветку, и перелез на дюралевый нос, то сразу убедился, что запашок ему вовсе не чудился.

На дне лодки, привалившись лицом к борту, лежал труп. Ни с самого берега, ни даже с горки, откуда Механик разглядывал «Казанку», мертвеца видно не было.

Первое и самое горячее желание было — вывалить дохлятину за борт, забыть о трупе и заниматься только лодкой. Механик так много навидался покойников разной степени свежести и в разных климатических условиях, что в лишней демонстрации того, как может выглядеть труп, по меньшей мере сутки провалявшийся в лодке, не нуждался.

Однако Еремина удержало одно обстоятельство. Во-первых, труп был явно не жертвой паводка, допустим, человеком, упавшим в ледяную воду с лодки, проплававшим в ней часок-другой, затем все-таки забравшимся обратно и мирно скончавшимся от переохлаждения. Нет-с, гражданин явно в воду не падал и скончался отнюдь не от холода, а от пулевого ранения в грудь. Правда, не моментально, а пожив какое-то время и даже сделав себе что-то вроде перевязки, употребив на это свою разорванную рубаху. Впрочем, вряд ли он долго промучился — несмотря на явную ублюдочность перевязки (Механик наверняка лучше бы сделал), крови на дно лодки и на слани вылилось совсем немного. Правда, она капитально впиталась в тельняшку, поверх которой гражданин пытался наматывать свои импровизированные бинты. А также в подкладку куртки.

Вообще-то, обнаружив такого красавца где-нибудь в темном подъезде или глухом переулке-закоулке, Механик бы особо не удивился. На природе подобные фигуры чаще всего попадаются в лесу. Но на реке, где все так и предрасполагает, чтобы спихнуть гражданина в воду, Механик не стал бы отправлять клиента в лодочную прогулку. Если б, конечно, самолично замочил этого гражданина. То есть, вероятнее всего, товарищи, засадившие в него пулю, догнать своего смертельно раненого подопечного не сумели. К тому же эти господа, вероятно, сильно сомневались в том, что это ранение по-настоящему смертельно, а отоваренный ими коллега не способен к сопротивлению. Тому, что до получения пули сквозь ребра эта свободная личность не была агнцем Божьим, предназначенным на заклание, Механик моментально нашел самые серьезные подтверждения. На дне лодки, рядом с трупом, лежала мощная охотничья винтовка «тигр» с оптическим прицелом. Механик как-то больше привык называть такой инструмент «СВД» — снайперская винтовка Драгунова. Разобрать, как именно называется данное оружие, Олег сумел попозже.

На охотника, однако, как и на жертву несчастного случая при неосторожном обращении с оружием, покойник не походил. С «тигром» на среднерусских реках охотиться не на кого, кроме людей, конечно. Крокодилов и бегемотов, на их счастье, к нам не завозили. Да и в лесах здешних, насколько знал Механик, ни лосей, ни медведей не встречалось. Если они и были, то только в заповедниках, а тут таковых поблизости не имелось. А на пролетную дичь — если она уже начала пролетать, конечно! — даже сугубые эстеты ходят с дробовиками и собачками. Во всяком случае, болотные сапоги уж точно одевают. А на покойнике были обычные городские ботинки 45 размера. Причем, как ни странно, почти чистые. Из чего опять нетрудно было сделать вывод, что убиенный садился в лодку не с грунта, а с чего-то менее липкого, например с бетонного, асфальтированного причала. Таковые бывают в городах, а в сельской местности встречаются редко.

Застрелиться случайно гражданин не мог. Винтовка стояла на предохранителе. Очень маловероятно, что он был настолько аккуратен, чтобы, помирая и лихорадочно пытаясь остановить кровотечение, нашел время на то, чтоб привести оружие в безопасное состояние. Самоубийство можно было бы отмести по этой же причине, если бы даже не было других аргументов против. А они были.

К примеру, значительно удобнее и надежнее стреляться в башку, а не в грудь, тем более — из такой дылды, как «тигр». Поставь на ствол подбородок — и пуля с гарантией вышибет мозги через макушку. А для того, чтоб пальнуть из нее в сердце или хотя бы просто в грудь, нужно проделать целый акробатический этюд.

В общем, гражданину, конечно, помогли.

Как ни скучно было, Механик все же обшмонал покойничка. Документов не было, но зато во внутреннем кармане лежала упитанная пачка зеленых бумажек, завернутая в полиэтилен и стянутая резиночкой. Ровно сто по сто — 10 тысяч баксов. Больше в одежде у мертвеца ничего не было. Механику его присутствие сразу надоело, и он аккуратно перевалил усопшего через борт.

Ополоснув руки в холодной водичке, Олег продолжил осмотр лодки. Конечно, поглядел на «Вихрь». Отвинтил крышку бензобака, поглядел на цепочку — горючее было выработано полностью. Мотор, должно быть, заглох после того, как выжег весь бензин. Правда, на корме лодки, под задней скамейкой, стоял почти полный переносной бачок овальной формы с моторной смесью (бензин+масло). А рядом с бачком на самом дне лодки золотисто блеснула большая гильза от патрона 7,62 образца 1908 года.

Это сразу навело Механика на мысль осмотреть осиротевшую винтовку. Вынул магазин, разрядил — насчитал восемь патронов. Выдернул патрон из патронника — девятый. Гильза явно была из той же серии. А когда Механик, подобрав со дна лодки обрывок рубахи ушедшего на срочное погружение гражданина, скрутил его в жгутик и покрутил в дуле, то увидел черно-сизые следы нагара. Перед тем, как получить свою пулю, нынешний обитатель подводного мира сам в кого-то стрелял. Совместив это дело с пачечкой купюр, Механик решил, что бывший обладатель «тигра», похоже, получил аванс за какую-то снайперскую работу. И, судя по сумме — один аванс 10 тысяч! — за очень сложную и опасную. Причем, должно быть, очень срочную и неожиданную. Возможно, подняли бедняжку с постели от жены и сказали: «Ваня! Выручай! Если не ты, то кто же?! План по отстрелу горит! Оплата аккордная!» И тут же выдали аванс. Сунул его Ваня в карман, поцеловал на прощание жену и спящих детишек, после чего взял своего «тигра» и шагнул навстречу Судьбе…

Сочинив в уме эту душещипательную историю, Механик решил, что пора к берегу. Как ни хотелось ему залить бак и запустить мотор, он все-таки решил отложить это мероприятие, тем более что 50 метров можно было и на веслах пройти. Конечно, можно было попробовать прокатиться на моторке вокруг новоявленного острова, но сейчас Механика больше интересовала суша. Чтобы изучить свою «подмандатную» территорию, следовало пройтись по ней пешком.

Поэтому Олег поднял мотор, чтоб не цеплялся за дно на мелководье, уселся на весла, сделал пару десятков сильных гребков и подогнал «Казанку» к берегу. При этом ему показалось, что вода заметно поднялась. Поглядел на палку, воткнутую в берег час назад. Теперь она торчала из воды, и от поверхности до затески оставалось всего сантиметров 20. Граница воды и суши за этот час передвинулась почти на полтора метра, а уровень, стало быть, поднялся на 30 сантиметров. Или даже больше. Можно было смело округлить и сказать, что за три часа вода на целый метр поднимется. Нет, Механик не волновался, что затопление и до поселка дойдет. Но вот куда пристроить лодку, чтоб ее не унесло?

Действительно, выходило, что лодку надо затаскивать повыше в горку, с запасом, причем учитывая, что такими темпами вода будет еще не один час прибывать. А если сутки, двое, трое?! Не зальет поселок, случаем? От забора до воды оставалось метров двести, если вода будет проходить по полтора метра за час, получается… Где-то 133 с лишним метра. Нет, навряд ли столько продлится. По идее за сутки должна пройти только 36 метров вверх по склону. За двое — 72, за трое — 96… За шесть суток допрет.

Так или иначе, но для того, чтоб сохранить эту не без труда доставшуюся лодочку, надо было ее утянуть наверх, и на приличное расстояние. Желательно, для страховки, метров за полста от берега. Ну и привязать там цепью на всякий случай.

Механик для начала отвинтил струбцины, крепившие на корме мотор, снял «Вихрь» с лодки и отнес наверх, в лес. Мотор составлял немалую часть веса лодки. Вернувшись, Олег вынул весла, надел на ремень «тигра» и отнес туда же, к мотору. После этого ухватился за цепь с амбарным замком (в последнем даже ключ торчал) и за увесистый бачок со смесью. Тоже утащил. Наконец уперся в корму и попытался толкать лодку вперед, как сани. Не тут-то было — подводная часть носа лодки отчего-то сильно врезалась в почву.

Еремин пригляделся, попытался приподнять нос. Он показался ему более тяжелым, чем следует. В носу лодки под дюралевым кожухом явно что-то лежало. Механик заглянул и увидел в переборке дверцу, чуть побольше печной, закрытую на шпингалет. Открыв ее, Олег посмотрел в этот шкафчик и увидел довольно большую металлическую коробку с ручкой на крышке и замочной скважиной на боковой стенке. Когда Механик был старшиной роты, у них в канцелярии стояла примерно такая же, только размером побольше. В ней хранили штатно-должностную книгу, характеристики на солдат и сержантов, инвентарные описи и иные сверхсекретные документы.

Однако ротный ящик, несмотря на более крупные габариты, был заметно полегче этого. Тут явно лежали не бумаги. Механик с трудом обеими руками выдернул ящик из шкафчика и поставил наземь рядом с лодкой. Кроме него в носу обнаружилась нераспечатанная цинковая упаковка с патронами 7,62 образца 1908 года. Ясно, что после этого лодка стала совсем легонькая. Взяв цинку под левую подмышку, а правой ухватившись за ручку стального ящика, Механик поковылял туда, где лежало все добро, вынутое из лодки. Допер кое-как и опять вернулся к «Казанке». Уперся в корму, толканул — теперь поехала нормально. Конечно, тоже не без усилий, но достаточно быстро Еремин затолкал лодку на намеченное расстояние от воды, к подножию довольно толстой сосны. Затем протянул цепь через скобу, приклепанную на носу, крест-накрест обмотал цепь вокруг дерева, а затем защелкнул дужку замка и повернул ключ на пару оборотов. Теперь фиг куда денется, если человек не подвернется.

Самым смешным вариантом Механику показался такой. Возвращается он, допустим, через сутки к своему трофею, а вода ушла. И останется эта лодка здесь на многие годы озадачивать здешних жителей.

Впрочем, и Механик, когда сложил все добро обратно в лодку и даже мотор на корму навесил, призадумался. Откуда ж этот самый покойник приехал? Ведь если тут разлив, то впереди, ниже по течению, должен быть затор. «Казанка» не ледокол и не аппарат на воздушной подушке — не проскочила бы.

Повесив винтовку на ремень, Механик наконец продолжил свою пешую прогулку по лесу. То, что, прохаживаясь среди деревьев, он постепенно набирает лишние микрорентгены, его не пугало. Механик знал, что от своего любимого «тубика» помрет гораздо скорее, не говоря уже о весьма большом шансе погибнуть от всяких там пулек-ножиков.

Ничего особо интересного на глаза не попадалось. Механик не был фенологом, и процесс постепенного пробуждения природы от зимней спячки его не волновал. И вредное воздействие радиации на всякую флору-фауну — тоже. Он точно знал, что здешняя природа, хоть считает излишние микрорентгены, но не выглядит так похабно, как в городе, где сотни тысяч людей кое-как живут и в ус не дуют.

Гораздо больше Олега занимала загадка появления лодки с трупом. Когда он вновь вышел к воде, но уже не к затопленному болоту, а к настоящей реке, обтекавшей остров, то не утерпел вновь поглядеть на Шкворневскую карту. Конечно, на ней речная сеть была нарисована такой, какой бывает летом, без всяких там разливов и зон затопления. Но Механику, который хоть и не имел инженерного образования, но все-таки в инженерных войсках служил, обычные топографические горизонтальки могли кое-что сказать.

На карте тоненький синий хвостик, обозначавший самое верховье речки Побегайки, находился не так уж далеко от хорошо памятного Механику озера Широкое. И от большой реки Снороти, в которую из озера вытекала извилистая и путаная речка Безымянка. Однако, по капризу природы, существовало место, где очередной извив Безымянки, где-то в пяти километрах от озера, совсем близко подходил к овражку, по которому текла совсем еще узенькая Побегайка. По карте выходило, что речушки сближались всего на сто метров, если не меньше. Разделял их какой-то совсем маленький бугорок, и вероятно, что в половодье эти речки попросту смыкались. Соответственно, неизвестный гражданин, допустим, спасаясь от преследователей и уже получив от них пулю, впоследствии оказавшуюся смертельной, сгоряча мог какое-то время управлять «Казанкой» и загнать ее, допустим, в устье Безымянки, а оттуда, стремясь забраться поглубже в затопленный лес, свернуть через временную протоку в Побегайку. Ну и гнал по ней, пока были силы. Может быть, даже сумел домчаться до затопленной низины, попробовал заняться раной, но помер, должно быть, от внутреннего кровоизлияния.

Конечно, как и что было на самом деле, Механик мог только догадываться. К тому же, едва он стал прикидывать, как сюда заехала лодка, ему захотелось прокатиться на ней до озера Широкое. Само собой, не просто из спортивного интереса, а для того, чтоб вывезти оттуда из развалин немецкого бункера припрятанный тол. Правда, это мероприятие он решил отложить до ночи, а пока продолжил свой путь пешочком.

БАЗАР У БАСМАЧА

Штаб-квартира Витиной конторы размещалась в офисе строительной фирмы «ПМК билдинг», созданной в ходе приватизации бывшей районной ПМК. Она обеспечивала Басмачу относительно легальный статус и должное невнимание со стороны правоохранительных органов. После того как силами фирмы были сооружены отличные особняки Главе районной администрации, районному прокурору, начальнику РОВД и еще целому ряду чиновников, к тому же на условиях льготного кредита, до сих пор, однако, не выплаченного, ее президент господин Басманов Виктор Иванович ощутил невиданную для себя свободу. Прошлые ходки вспоминались, как страшный сон и видения из темного прошлого.

Укрепившаяся в районе команда прочно прописалась и в облцентре, где сперва тесно дружила с Хрестным, а потом, вовремя подсуетившись, примкнула к «Чик-чириковскому соглашению». Впрочем, Витя помаленьку присматривался и к деятельности Шкворня. Конечно, если б тот вел себя менее культурно, Витя бы поспешил с ним разобраться. Но Шкворень, как уже отмечалось, до поры до времени не борзел. К тому же пошла всякая проверенная и непроверенная информация насчет того, что за Шкворнем есть московская сила. Поэтому кое-какие мыслишки насчет контактов со Шкворнем у Басмача регулярно возникали.

Вчерашняя похмелюга, по ходу которой был принят ряд опрометчивых решений, в том числе посылка Васи Хряпа в Самсоново, сегодня не присутствовала. Витя был как стеклышко и настойчиво пытался разобраться в том, что он вчера такого накомандовал. Именно поэтому, прикатив в офис, он собрал всех основных на совещание. Самое первое, что вспомнил Витя, было то, что вчера он так и заснул, не докричавшись по рации до Хряпа. Среди публики, собравшейся в «совещательной комнате», которая находилась в подвале офиса, Вася не просматривался.

— Где Хряп? — обведя взглядом присутствующих, мрачно спросил Басмач. — Буня, ты звонил ему?

Буня, являвшийся в конторе чем-то вроде вечного «оперативного дежурного» и главного «мальчика на побегушках», резко поежился. Да, именно он обзванивал народ, оповещая об экстренном «брифинге». Но до Хряпа не дозвонился. По всем телефонам, где он мог быть, либо отвечали, что таковой отсутствует, либо вообще не отвечали. Тем не менее Буня молча кивнул.

— Чего киваешь? — строго спросил Басмач. — Звонил ему или нет? Голосом скажи, придурок!

— Звонил… — пролепетал «дежурный». — Нету его нигде…

— Бабам его звонил?

— Звонил. Всем, которые в списке.

Басмач хмуро посмотрел на Буню, но, главным образом, для лишней острастки. Буня был шнырь пуганый и исполнительный, знал, что за халатность спросят строго. Вряд ли он сачканул или, того хуже, прикрывал незаконное отсутствие Хряпа.

— Так, — обводя народ тяжким взглядом, спросил Витя, — кто знает, где Хряп? Быстро!

— Кроме тебя, командор, никто не знает, — спокойно ответил величавый громила по кличке Медведь. — Ты его вчера в Самсоново погнал проверять «Липочку».

— Вчера было вчера, — проворчал Витя, — а сегодня — уже сегодня. Я вчера так и заснул с рацией, а он, падла, не ответил.

— Может, случилось что? — встревоженно произнес еще один бригадир, которому в давние времена крепко изрезали рожу. Он так и назывался — Резаный.

— Спасибо, я и так догадываюсь… — хмыкнул Басмач. — Только вот что именно?!

— Ты Дзобладзе звонил? — спросил Медведь.

— С Дзобладзе надо не спешить, — ответил Витя. — Если, блин, вчера к нему действительно «шкворни» приезжали, он будет темнить, сука черная! Или вообще спрячется.

— А по-моему, как раз самое оно. Спроси в лоб: был у тебя Хряп? Когда был, чего делал, когда и куда уехал? Заменжуется — значит, рыло в пуху…

— Сила у тебя, Медведя, есть. Но ума — мелковато. Спугнем мы его просто-напросто. Он сядет на свой «Опель», чемодан «зеленки» в зубы — и в аэропорт. Даже если ни в чем не виноват. Просто с перепугу. Рванет в Грузию, а там — хрен найдешь. Это один вариант… А есть другой. Если он со Шкворнем спелся и шкворневские Хряпа почикали, то четко ответит: «Да, заэзжал Хряп, нэмнога мнэ морда побил, болшэ эго нэ видэл», — утрируя грузинский акцент, произнес Басмач.

— Взять да тряхнуть его, шерсть осмолить слегонца… Расколется! — насупился Медведь.

— С паяльной лампой, милок, хорошо долги вышибать, а не правду, — хмыкнул Витя. — Сознается в том, в чем попросишь, а не в том, что в натуре было. Опять же, самого Шкворня двое суток его братаны ищут.

— И Булки в городе нет… — вставил Резаный.

— Это все еще проверить надо. Шура Казан тоже на дно залег.

— Зато Пензенский до фига выступает, — произнес Ухан, курировавший Воздвиженский рынок.

— После этого Крюка все на уши встало! — буркнул некто Швандя, получивший такую кликуху за внешнее сходство с каким-то актером, игравшим этого матроса в «Любови Яровой».

— Ладно, — веско сказал Басмач, — не валите все до кучи. Надо все четко и конкретно прикинуть. Булке я утром звонил, Кныш доложил, что ее в Москве на сохранение положили, но она командовать не перестает. Велела передать, чтоб никто дурью не маялся, и вечером позвонит с четкими ЦУ.

— Удивляюсь я на это, братва! — явно раздраженный этим заявлением, заметил Медведь. — Мне этот матриархат, гребеныть, надоел. Над нами, е-мое, небось по всем зонам смех идет! Вся область стоит под бабой беременной!

— Вот пусть они там, на зонах, и веселятся! — прищурился Басмач. — А в том, что мы на воле — ее заслуга. И то, что вплоть до Крюка, все было тихо и культурно — тоже.

— Ничего, — зловредно произнес Медведь, — сейчас с Центра столько «копателей» понаехало, что у Главы бабок не хватит. А слетит он — и тю-тю все Светулины привилегии. А мы, всем колхозом, вступим в движение «Наш дом — тюрьма!»

— Не спеши, ладно? И вообще, будь вежливей, Медведюга. Не осложняй жизнь не по делу. Тем более что Булка нам сейчас по фигу. Нам надо все по Хряпу разобрать.

— А что там разбирать? — сказал Швандя. — Скатать в Самсоново, вежливо, но с понтом дела спросить у Гоги. У других местных поинтересоваться. И про шкворневскую «Паджеро» заодно… Наверно, ментов стоит побеспокоить, особенно гаишников… Может, прибрали невзначай.

— Первые толковые мысли слышу, — похвалил Басмач. — Насчет ментуры я как-то и не подумал…

— Да наш Егорыч тебя бы еще ночью разбудил, если б там было что-то… — с сомнением в голосе произнес Буня. — Если б они в другом районе залетели или в городе, то ему бы оттуда мигом позвонили. А у нас — так их вообще никто б не тронул…

— Насчет того, что у нас, ты прав, юноша. А вот насчет города — это раньше было правильно. Теперь может и не так быть. Насчет нашей с Егорычем дружбы в Облуправлении не одни хорошие люди знают. Есть и такие, что смекнут под этот шухер его подставить… Так что, надо Егорыча самим потревожить, чтоб он, пока не поздно, поинтересовался. Ну, это я сам покумекаю. А ты, Швандя, раз уж такой умный, давай, прокатись в Самсоново. Прямо сейчас, по-быстрому. Инструкций не даю — сам все придумал.

— Понял! — Швандя вылез из-за стола, нахлобучил кожаную кепку и вышел из «совещательной».

— Так, — произнес Басмач. — Процесс пошел. Теперь, Медведюга, лично для тебя. Ты человек внушительный, солидный. Даю тебе телефончик шкворневской конторы. Созвонишься, поспрошаешь, нет ли каких новых данных насчет ихнего босса. Сейчас там за главного какой-то Тромбон. Если будут не против, съезди к ним и переговори, только без мордобития и не спеша. Если скумекаешь, что они и впрямь его потеряли, а не лапшу на уши вешают — намекни, что, мол, мы всегда рады хорошим людям, особенно если они с собой в приданое все эти «Кахетии»-«Имеретии» принесут…

— А если его там попишут невзначай? — осторожно засомневался Резаный.

— Тогда я тебя отправлю разбираться… — осклабился Витя. — Ну что, Медведь, не зассышь?

— Уважаю я тебя, Витя, — поглядел Медведь исподлобья, — на другого бы — обиделся.

— Буня, дай ему телефон, позвоните сверху, из офиса.

Медведь в сопровождении Буни покинул помещение.

— Так, — произнес Басмач, — экстренные вопросы решили. Переходим к текущим делам. Ухан, как у вас там, на Воздвиженке?

— Вчера Лехины наезжали, — мрачно ответил тот. — На полчаса базар устроили. Упирали на то, что за забором — уже не рынок. А там восемнадцать палаток стоит. Очень ходовые места. А хозяева ноют и, по-моему, втихаря Лехе уже отстегивают…

— Уточнил кто?

— Долго выяснять, не до того было. Начнешь жать — они вообще свернутся с улицы. Леха, кажется, им обещал места у автовокзала.

— У тебя, блин, все «кажется», да «по-моему», Ухан! — рассердился Витя. — Каких ты, е-мое, стукачей кормишь, если так хреново ситуацию знаешь?

— Какие есть… Думаешь, так легко все засечь? Дураки нынче в дефиците. Хозяева на рынке и носа не кажут, а продавцы вообще не знают, кому кто платит.

— Ты, блин, это должен знать, ты, братан! — сурово сказал Басмач. — А то, может, ты мне мозги пудришь, а? Тебе там Леха пенсию еще не назначил, случайно?!

Это повергло Ухана в панику.

— Да ты что, Витек?! — заторопился он. — Какая пенсия, блин?! Я каждый день от них пулю жду, а ты…

— Это я пошутил. Пока… Рассказывай подробнее, о чем базарили.

— Да все о том же. Мы говорим, что палатки наши, а они — про забор.

— Ну и чем кончилось?

— Разошлись нормально, но обещали, что по-хорошему говорили в последний раз.

— Приятно слышать… — проворчал Басмач.

Неизвестно, что он еще хотел сказать, но тут позвонил телефон, стоявший на столе перед Витей.

— Алло! — Басмач снял трубку.

— Здорово, корефан! — услышал он голос Шуры Казана. — Ты слегка подумал, когда делал, или от балды сыграл в натуре?

— Не понял… — с явным оторопением в голосе произнес Витя. — Ты о чем базланишь, братуха?

— Е-мое, ты думаешь, все непонятливые?

— Ну, допустим, я один такой. Объясни хотя бы.

— Да ладно уж, не скромничай. Мне-то что, мое дело сторона. Ты с Булкой объясняться будешь, раз такое дело.

— Знал бы из-за чего, может, и объяснился бы… — в полном недоумении пробормотал Витя.

— Может, ты даже не знаешь, что Леха, дорогой и незабвенный наш, долго жить всем приказал?!

— Инфаркт, что ли, хватил? — уже поняв, что Леху кто-то замочил, спросил Басмач.

— Скорее инсульт. Поехал Леха на Снороть, посмотреть, не залило ли там его дачку. Вышел на бережок — тут-то его инсульт и достал, метров с двухсот. Послезавтра похороны, говорят…

— Кто за него остался, в курсе?

— Пока этот, как его… Зубр, кажется.

— Слышь, Шурик, ты далеко сейчас?

— В родной конторе всего лишь.

— Я через часок подъеду, а? Потолкуем.

— Подъезжай, если не западло. Но насчет того, чтоб за тебя перед Булкой хлопотать, сразу скажу: не жди.

— Мне и не надо этого. Просто знать хочу, что и как…

— Ну-ну, приезжай…

Шура повесил трубку. Басмач рассеянно глянул на своих бригадиров и произнес с явным недоверием к собственным словам:

— Казан сказал, что Пензенского завалили.

— Есть Бог на свете! — перекрестился Ухан.

— Не спеши радоваться. Нам это тоже боком выйдет. С Лехиной конторой даже без него лично очень туго спорить. Тебя же первого и замочат.

— Война пойдет, — убежденно произнес Резаный. — И крутая — до ужаса.

— А на хрена она нам нужна? — буркнул Басмач. — Я Леху не заказывал. Я не отморозок, чтоб из-за каких-то сраных палаток на рожон лезть…

— Все равно Леху на нас запишут, — заметил Ухан. — Хрен кто поверит, что это не мы…

— Нам надо знать, кто. Потому что эта сука, которая Леху приложила, именно на то и рассчитывала.

— Может, это все Шкворень воду мутит?

— Может, и так. А может, и нет. Хрен его знает, кто сейчас всех нас стравить собирается… Ладно. Ты, Ухан, сегодня повнимательней. Лехины сгоряча могут поминки устроить.

— Пока не похоронят — вряд ли.

— Все равно в оба гляди. Ментов тоже постарайся не прозевать. Остальным — то же самое. Короче, я поехал до Казана. Если что — сотку мою знаете. Буду на приеме.

В это самое время сверху, топоча, сбежал Буня.

— Швандя и Медведь уехали, — доложил он, слегка запыхавшись. — Тромбон сказал, что Шкворень не объявлялся, но уезжал куда-то в нашем направлении с Брынем, Зюзей и еще целой кодлой. В общем, согласился с Медведем пообщаться…

— Молодец. Надо думать, Медведь оттуда живой приедет.

ХОРОШО ЖИВЕМ!

Механик возвращался той же дорогой, через забор на западной стороне поселка, обойдя вокруг острова. Конечно, не забыл навестить лодку. Вода поднималась, пожалуй, намного быстрее, чем он рассчитывал. Кусты, в которых он обнаружил «Казанку», уже начисто ушли под воду, ни веточки не торчало. Палка, которую он воткнул в берег, тоже скрылась под водой. А от кормы лодки до воды оставалось не более тридцати метров. Механик прикидывал, что за сутки вода должна 36 метров пройти, а она вон как, за три часа отмахала больше половины этого пути… Причину этого угадать было нетрудно. Если б Еремин сейчас собрался плыть на льдине к лодке, то не нашел бы ни одной подходящей. Одни растаяли начисто, от других остались лишь небольшие куски льда. Солнце грело очень заметно и добивало последние кучки снега даже в лесу. Многочисленные ручейки, перекликаясь, журчали вниз по склону.

Но на западе, за полосой леса, белые, легкие облачка постепенно густели и обретали сизоватый оттенок. Ближе к вечеру явно мог наклюнуться дождь и, может быть, даже ливень. А он мог нахлестать столько воды в «Казанку», что бедняжка на грунт ляжет. Конечно, у нее есть дюралевые воздушные ящики по бортам, но вряд ли они удержат залитую водой лодку, если на ней будут мотор и другие тяжелые вещи.

Именно поэтому Олег заторопился. Решил сначала забрать из лодки патроны и стальной ящичек, а за всем остальным подъехать на «Чероки». Лес был не столь уж густой, и примерный маршрут между деревьями Механик уже наметил.

Сначала, подойдя к забору, Еремин хотел просто перекинуть через него и ящик, и цинку, но потом понял, что не сумеет этого сделать — силенок не хватит. Опять же рискованно. В ящике могло что-то взрывчатое находиться, да и в патронной укупорке, если б она сильно ударилась о бетонный забор, мог случайно хлопнуть капсюль какого-нибудь патрона, а пуля — по закону подлости — достать Механика. Поэтому Олег решил эти грузы поднимать «кошкой». Сперва выудил из рюкзачка моток алюминиевой проволоки, обмотал ею цинку и сделал подобие ручки. Затем с помощью «кошки» влез на бетонный забор, уселся на него верхом, ловко зацепил одним из зубцов за проволоку, поднял коробку наверх, а затем опустил вниз по другую сторону забора. На стальном ящичке имелась штатная ручка, и тут возни было еще меньше. Следом и сам Механик перебрался за забор, с винтовкой и рюкзачком, подобрал коробку и ящик, а затем не спеша направился к дому.

Шаги его Райка и Юлька услышали издали, хотя он и не старался особенно громко топать. Но в пустом поселке эхо от шагов по асфальту расходилось далеко. Хотя бабы и понимали, что кроме него больше топать некому, все же Юлька встретила его с автоматом в руках. Райка тоже с пистолетом вышла.

— Службу несем? — спросил Механик генеральским тоном. — По охране и обороне? Молодцы! А как насчет пожрать?!

— Ты что ж удрал-то, не сказавшись? — проворчала Райка, и Механик сразу подумал, что ей неспроста не везло на мужиков.

— По бабам пошел… — ухмыльнулся Еремин. — Думал вдобавок к вам двоим еще одну найти. Чтоб было как в песне: «Если б я был султан, я б имел трех жен…» Но ни хрена не повезло. Только вот эту дуру нашел (тут он показал винтовку). Железная, конечно, но тоже, как баба. Любит ласку, чистку и смазку…

И показал, как он будет чистить «дуру» шомполом. Юлька захихикала, а Райка настороженно спросила:

— Опять, что ли, убил кого-то?

— Нет, — мотнул головой Механик. — Этого до меня убили. Ладно, пошли в дом, чего на улице стоять.

— А это что? — спросила Юлька, указывая на железную коробку.

— Сам не знаю. Вы есть-то приготовили?

— Приготовили, приготовили… — кивнула Райка.

— Это хорошо, — произнес Механик, с беспокойством поглядывая на небо. Солнце уже скрылось за облаками, похоже, что до дождя оставалось не так уж и много. Олег подумал, что для мотора пребывание под дождем не самое полезное, и решил отложить обед.

— Надо бы еще вещички прихватить, — заметил он, — пока не промочило. Садитесь, покатаемся!

Затащив винтовку, патроны и стальной ящик на первый этаж, Механик завел «Чероки», Юлька с Райкой уселись в машину, и джип тронулся в нелегкое путешествие.

— Ой, куда ты?! — пискнула Рая, когда Еремин, переехав размытый кювет, свернул с асфальта в промежуток между деревьями, а потом, ловко покручивая баранку, пустился в слаломное путешествие через лес. Он, конечно, ехал не на полном ходу, но и не больно медленно. Бабы не раз ойкали, опасаясь, что джип боднет лбом какую-нибудь сосну. Но за рулем все-таки сидел человек, носивший некогда значок с буквой «М» — «мастер вождения». Так что довез он их вполне благополучно.

— Лодка! — ахнула Райка, увидав «Казанку». — Откуда? У нас их тут отродясь не держали.

— Половодьем пригнало, — ответил Механик лаконично, не став пересказывать свои умозаключения.

— Ой, мамушки! — воскликнула Юлька с легким испугом. — Воды-то, как на море! Нас-то не зальет тут, часом? Река-то дохлая вроде бы, а разлилась на километр…

— Это небось Снороть где-то забило, — сказала Райка. — Бывало такое тут. На моей памяти раза два или три. Наши Стожки не заливало, а до Самсонова чуть-чуть не доходило. Весь лес в воде стоял.

— Ладно, — сказал Механик, свинчивая мотор, — открывайте заднюю дверь…

— Погоди ты, — кинулась на помощь Юлька, — надорвешься в одиночку переть…

Погрузили мотор и бачок. Потом Механик, слегка подумав, запихнул в машину и легкие дюралевые весла, сделанные из полых трубок. Он точно не помнил, но ему казалось, будто при затоплении лодки они могут всплыть и их куда-нибудь унесет.

— Давай уж и лодку забирай, — пошутила Райка, — корыто здоровое, все белье замочить можно, одним духом.

Может быть, именно поэтому Механик все-таки оставил лодку на месте и не стал втаскивать ее на крышу «Чероки» или прицеплять цепью к буксирному крюку джипа. Поехал так. Помедленнее, поспокойнее. Бабы уже не визжали.

— Мы, между прочим, пока ты гулял, баню затопили… — сообщила Юлька. — К вечеру нажарится — будь здоров.

— Только вот веники там дрянь, — добавила Райка. — Пересохли за двенадцать лет. Париться нечем.

— Эко дело! — возразил Механик. — Вон елок сколько! Зелененькие, душистые!

— Да они ж колючие…

— В кипятке помякнут, зато коже и массаж будет, и иглоукалывание! Как говорится по рекламе — «и все в одном флаконе».

— Мы этот «флакон» сперва на тебе испытаем, ладно? — прищурилась Райка. — Отродясь не помню, чтоб кто-то елкой парился!

Доехали до дома. Разгружать машину Механик не стал. У него на уме уже зудела идея плавания на озеро Широкое. На фига ему забирать тол, Еремин еще не успел придумать, во всяком случае, начинать «рельсовую войну» (не в шахтерском, а в обычном, партизанском, смысле слова) он вроде бы не собирался. Возможно, ему просто нужна была какая-то цель для того, чтобы оправдать эту авантюру.

Поднявшись наверх, сели обедать. По-восточному, на ковер, привезенный из Райкиной хаты.

Обед у Юльки с Райкой получился шикарный. Суп сварили из бульонных кубиков, заправив вермишелью, кашу из гречки с тушенкой. Компот и тот соорудили. Но перед началом «для аппетита» разлили и себе, и Механику все, что оставалось в плоской фляжке, которую нашли в расстрелянной «Тайге».

— Это еще откуда? — удивился Механик, вдохнув тонкий аромат. — Французский, никак?

— Ты кушай, кушай, закусывай… — ушла от вопроса Райка.

Механик был голоден и стал усердно жрать. Но все же, выхлебав компот, вернулся к прежней теме:

— Так откуда коньяк, красавицы?

— На панель сходили… — хитренько ухмыльнулась Юлька. — Клиент попался щедрый — угостил…

— А баксы где? — принял шутку Механик.

— Пропили… — вздохнула Райка, помрачнев. Ей было очень неприятно вспоминать прошедшую ночь, и жутко, и противно. Особенно, как она, озверев от ярости, расправлялась с Васей Хряпом, которого когда-то любила…

Механик сразу смекнул, что от него скрывают нечто существенное, и спросил серьезным, даже строгим тоном:

— Вы вчера, когда за бензином ездили, ни с кем не встречались, случайно?

— Встречались… — сказала Юлька, испугавшись, что Механик примет ее треп за чистую монету. И они с Райкой принялись облегчать душу — рассказывать про то, как почикали людей Басмача… Заодно и Райкину драму с изнасилованием и поркой в подвале пересказали, хотя еще вчера клялись друг другу, что это все «между ними, девочками, останется»…

— «Мальчишки и девчонки, а также их родители! Веселые истории услышать не хотите ли?!» — процитировал Механик саркастически. — Да уж… Неужели так все и было?

— Оружие и рация ихняя в «Паджеро» остались, — сказала Юлька. — Поди взгляни, если не веришь…

Механик встал и спустился вниз. Открыл «Паджеро», забрал автомат, полицейскую дубинку, пластиковый пакет, отнес наверх. Юлька и Райка молча курили, переживали, сидя на койке. Олег уселся по-турецки на Райкин ковер и высыпал все содержимое на пол. Рация уже не хрюкала, батарейки сели. Три пистолета, финка, обоймы, магазины, бумажники с деньгами и документами, часы, аптечка, набор автомобильных инструментов, две запасных свечи зажигания, фонарик… Наконец, какая-то продолговатая картонная коробка, оклеенная яркой бумагой с сердечками, розочками и непонятными китайскими иероглифами. Правда, внизу под иероглифами было написано более понятно, хотя и не по-русски: «Made in China», но это ничего не объясняло. Поэтому Механик распаковал коробку и увидел нечто продолговатое, запаянное в полиэтилен и завернутое в розовую бумагу, наподобие туалетной. Распоров полиэтилен финкой и развернув бумагу, он удивленно вскинул брови, а затем неудержимо заржал. У Юльки и Райки тоже глазищи округлились, они зажали рты, дружно прыснули, повалились на койку и захохотали. Слава Богу, хоть сигареты к этому времени уже потушили и бросили в пустую консервную банку, а то еще пожару бы наделали…

— Ну, теперь, — сказал Механик, отхохотавшись, — я могу на пенсию уходить. Вам и без меня скучно не будет. Здоровый калибр, мне такой и не снился… И сразу на две персоны!

— Надо ж, блин, чего китаезы придумали! — хихикнула Юлька. — Это что ж, чтоб бабе с бабой трахаться?!

— Совсем дошли… — замотала головой Райка. — Мне в ресторане бабы рассказывали, что такие бывают, а я думала врут…

— Мне другое занятно, — заметил Механик, — на фига она «басмачам» была нужна?! Свои, что ли, потеряли?!

— Хрен их знает, — проворчала, опять помрачнев, Райка. — Может, опять издеваться над кем-нибудь собирались? Эх, не знала я, что эта фигня у Васьки в машине лежит! Засадила бы ему ее, ей-Богу!

— Тьфу! — сказала Юлька, брезгливо поморщившись. — Сказанула…

— А что?! — сверкнула глазами Райка, должно быть, считавшая, будто Хряп вчера слишком легкой смертью умер. — Запросто!

— Да, — философски заметил Механик, укладывая резиновую хреновину обратно в коробку, — женская душа потемки…

За окном между тем уже вовсю лил дождь. Сильный, крупный, почти летний, звонко барабанивший по крыше и стеклам.

— А не вздремнуть ли нам, девчонки, под такую музыку? — зевнул Олег, чувствуя, как от еды и тепла на него накатывает дрема. Все-таки немало набегался.

— И то правда, — согласилась Райка, — пусть все умнется, перед банькой-то…

— Не остынет она, баня эта? — спросила Юлька.

— Нет, самое оно будет. В крайнем случае еще подтопим, — благодушно, будто и не рычала несколько минут назад, сказала Райка, забираясь на составленные койки и отодвигаясь к стене. Механик залез следом и блаженно вытянулся, прикрыв глаза.

— Можно я музычку включу? — спросила Юлька. — Тихую какую-нибудь…

— Тихую можно, — дозволил Механик, — к тому же новости какие-нибудь идут, наверно. Узнаем хоть, утвердили это самое правительство или нет.

— Такого молодого — и в самый верх запихали! — заметила Райка, которая была на год старше г-на Кириенко. — Съедят его там, прохиндеи эти.

— А мне так по фигу, — сказала Юлька, включая приемник и ставя его на подоконник у изголовья кровати. — Все они там жулики, и старые, и молодые…

И с этим нигилистическим резюме прилегла с краешку, вытянула руку и покрутила верньер настройки. Эфир запищал, зашуршал, захрюкал, потом полилась «музычка»:

Не спеши ты нас хоронить,

А у нас еще есть дела.

У нас дома детей мал-мала,

Да и просто хотелось пожить!

Когда отзвучал последний куплет этой не самой новой песни, из эфира сообщили скороговоркой:

— Это была группа «ЧайФ», от которой до сих пор ловит кайф наш радиослушатель Михаил Самарин. Вы слушаете радиостанцию «Городские звоны». Семнадцать часов ноль-ноль минут. Мила Казакова с новостями на этот час.

— Привет всем, кто нас слушает! Я — Мила Казакова с пятичасовыми новостями города и области. Наша главная местная новость — город на пороге криминальной войны. Прошлой ночью на собственной даче убит один из наиболее авторитетных лидеров преступного мира области Алексей Суровцев, известный в определенных кругах как Леха Пензенский. Это убийство может послужить поводом к большой войне между криминальными группировками. Подробности в репортаже нашего корреспондента Вадима Сойкина.

— По данным из заслуживающих доверия источников в областном УВД, — затарахтел Сойкин, — прошедшей ночью Суровцеву позвонил кто-то из обслуживающего персонала его дачи, расположенной в живописном месте на берегу реки Снороть, и сообщил, что в связи с паводком даче угрожает затопление. В сопровождении трех охранников Суровцев прибыл на дачу и вышел на берег реки, чтобы лично оценить степень угрозы своему имуществу. Буквально через несколько минут после этого с лодки, находившейся примерно в 200 метрах от берега, в него был произведен выстрел из снайперской винтовки, оснащенной ночным прицелом. Пуля попала Суровцеву в глаз, и он скончался на месте. Телохранители произвели несколько ответных выстрелов по лодке, но преступник, воспользовавшись темнотой, включил подвесной мотор и беспрепятственно скрылся с места происшествия. Как предполагают в ОблУВД, причину убийства следует искать в конфликте между группировкой Пензенского-Суровцева и другими преступными группами области, вернее всего, группой некоего Вити Басмача. Суть конфликта — в установлении контроля над весьма доходным объектом — Воздвиженским рынком. Весьма вероятно также, что нынешнее заказное убийство и взрыв «Мерседеса» на улице Партизанской, произошедший в понедельник — звенья одной цепи, и наш город находится на пороге жестокой криминальной войны за передел собственности и сфер влияния…

— Блин! — сказала Юлька, выключив приемник. — Это что ж получается?!

— Получается то, что я прибрал ту самую лодочку и ту самую винтовочку, — спокойно отозвался Механик, не удосужившись даже глаза открыть. — Короче, если сюда завтра менты придут, то запросто докажут, что Леху Пензенского завалил я. Только они не придут, потому что если и будут кого-то искать, то у Вити Басмача, а не тут. Опять же, паводок… А потом на нас уже столько трупов, что считать тошно. Мы с Юленькой уже 105-2а имеем, а ты, Раечка, 105-1, с кое-каким шансом перешить на 107-1, то есть на убийство в состоянии аффекта. Впрочем, какой прокурор подвернется… Может и, наоборот, на 105-2д переквалифицировать…

А что такое 105-2а? — спросила Юлька испуганно.

— Убийство двух и более лиц. От восьми до двадцати лет, пожизненное или «вышка».

— А 105-2д? — это у Райки интерес к УК-97 прорезался.

— Это убийство, совершенное с особой жестокостью. Ты Васе Хряпу вроде бы для начала яйца отстрелила, так? А потом еще и сожгла. Вполне хватит — и приговор, как говорится, в тех же рамках. Адвокат, конечно, может отбрехать на 107-1, если правильно показания будешь давать.

— Хорошо живем! — сарказма Раиса не скрывала.

— Да плевать я на все хотела! — сказала Юлька с жаром. — Все одно когда-то помирать. Раз «вышка», так «вышка».

— Женщинам ее даже не назначают, — успокоил Механик. — А тебе по молодости могут десятку или пятнашку выдать.

— Да лучше сразу сдохнуть, чем десять лет за проволокой, — проворчала Райка.

— Привыкают люди. Кое-кто и полный четвертак отсиживал.

— Слушай, Ерема, завязывай про это, — буркнула Юлька.

— Сама спросила, я уже засыпал… — произнес Механик. — Давайте дремать, девушки!

И действительно, через пару минут заснул.

«ХИЛТОН ЦТМО»

Светка и Люська сидели в очень прилично выглядящем номере того, что профессор Баринов называл «гостиницей» ЦТМО и пили чай. Тоже очень недурной, похоже, настоящий цейлонский. Тем не менее, настроение у обеих было не очень. Оно испортилось после того, как они посетили кабинет гинеколога и подверглись осмотру у некой кудрявой шатенки с ослепительной фарфорово-голливудской улыбкой, прямо-таки не сползавшей с ее очень миловидного личика.

Шатенка была чуть постарше, чем ее пациентки, но, несмотря на это, представилась как Лариса Григорьевна — с отчеством. Впрочем, Светку и Люську она тоже называла по отчествам. То есть дала понять, что она лицо официальное и не будет торопиться с установлением панибратских отношений. Все это, конечно, не испортило бы настроения провинциальных красавиц, потому что они тоже в подруги к врачихе не набивались. Однако после осмотра Лариса Григорьевна сообщила каждой в отдельности, что у них имеются небольшие отклонения от нормального течения беременности, в частности слишком большая подвижность плода и «еще кое-что». Что именно — ни та, ни другая не поняли, уловили только, что им угрожают преждевременные роды. Кроме того, им стало ясно, что в понедельник их еще раз осмотрят и, если диагноз Ларисы Григорьевны подтвердится, подвергнут стационарному лечению.

Само собой, оптимизма у Светки и Люськи поубыло. Особенно пугало то самое «кое-что», о чем врачиха им явно не собиралась доходчиво рассказывать. Когда врачи темнят, больной подозревает все что угодно. Кроме того, подруги по несчастью ощущали, что охрана ЦТМОшного отеля не только смотрит за тем, чтоб на будущих мам не напали супостаты, но и контролирует их собственное передвижение по гостинице. И пожалуй, вторая функция некоторым образом превалировала над первой. А это наводило на мысль, что господин Баринов просто-напросто посадил их под домашний арест. Хотя бы до уточнения исхода всех губернских перипетий.

Наконец позвонил Кныш и доложил насчет того, что Леха Пензенский скоропостижно скончался, причем, как на грех, у милиции есть мнение предполагать, будто в этом деле замешан Витя Басмач.

Это совсем добило госпожу Булочку, и она бросила трубку, а затем, пользуясь отсутствием мужиков, откровенно ударилась в рев. Навзрыд, хотя и в подушку. При мужиках она себе такой расслабухи почти никогда не допускала. Пожалуй, Никита Ветров был одним из немногих граждан мужского пола, который видел ее слезы.

— Светуля, — осторожно произнесла Люська вполголоса, когда почуяла, что и сама вот-вот заревет, исключительно из бабской солидарности. — Не расстраивайся ты так, не стоит этот Леха того…

— Понимала бы чего, корова! — с подушки донеслись очередные всхлипы, сопровождавшиеся шмыганьем. — Думаешь, мне этого козла жалко? Мне дело жалко! Эти долбогребы там все испохабят, перешмаляют друг друга, а под шумок какой-нибудь Шкворень всей области на шею сядет, хуже Хрестного!

— Да не волнуйся ты, Светик! Нельзя при ребеночке так волноваться… Накапать валерьяночки, а?

— Ага… — отозвалась подушка. Пока Люська капала, Светка встала, еще несколько раз пошмыгала носом и пошла в ванную, умывать свою зареванную мордашку. Потом, разбавив водичкой, выхлебала валерьянку и покрепче запахнула халат.

— Нажралась бы сейчас, как свинья, — проворчала она уже достаточно твердым голосом. — Ребенка только жалко.

— Наплюй ты на все, — посоветовала Люська. — Донашивай и рожай, оставь ты всю эту мужицкую возню… Что, у тебя денег нет? Есть, до фига и больше. До старости хватит, чтоб нормально жить. И на малыша хватит, и на няньку, и на школу заграничную. Даже на университет! У тебя дача под Москвой, машин несколько штук. Чего еще надо?

— Добрая ты баба, Люсик, но дура, — снисходительно и грустно улыбнулась Светка. — Ты думаешь, мне сами деньги важны? Фиг ты угадала! Мне власть нужна, мне нужно, чтоб мужики передо мной гнулись и тянулись, а не я перед ними на задних лапках бегала, понятно?!

— А зачем? — недоуменно поморгала ресничками Люська. — Да был бы у меня сейчас такой мужик, как Вальтя Балясин, я б не только на задних лапках танцевала, но сапоги ему облизывала — лишь бы он меня кормил и от всей мутоты житейской охранял. Я б ему тонну детей нарожала, хоть каждый год по тройне!

— Вот это нас, баб, и губит! — резко сказала Булочка. — Инстинкт подчинения самцу! То есть быку, барану, козлу, кабану и кобелю — лишь бы с яйцами! Если ты этому инстинкту подчиняешься, значит, ты сама — корова, овца, коза, свинья и сука! А если ты хочешь быть человеком — дави все это скотское, на хрен!

— Нет, мне тебя не понять, — вздохнула Люська. — Я точно самка. Ну не чувствую я себя хорошо, когда сама по себе. Вальтя, хоть и с Альбиной законной жил, и еще к трем бегал, все-таки мой был. Серый…

— Не поминай, а?! — рявкнула Светка. — Серый был гад и предатель. Как и Маузер с Саней. И им, собакам, собачья смерть настала!

— Ну не распаляйся ты… — попросила Люська. — У меня аж парень внутри заворочался. За братишку беспокоится.

— Ладно, — слегка подостыла Светка, положив руки на живот. — Мой Никитич тоже пинается… Во братва народится!

— Ты его, случайно, не Добрыней назвать собираешься? — улыбнулась Люська.

— Не знаю. Еще не придумала. Но Никитич — это точно.

Светка подошла к телефону и набрала номер. Люська сразу поняла: Булка проревелась, наоралась и успокоилась. Сейчас начнет раздавать ЦУ и наводить в губернии конституционный порядок.

— Кныш?! Молодец, что ждал звонка. Созвонись с Витей и поинтересуйся — только вежливо, смотри! — что он думает насчет вчерашнего инцидента. Пошли кого-нибудь потолковей в Лехину контору. Да, с соболезнованиями, но прежде всего, пусть постарается поиметь максимально точную картину всего дела. Что, где, когда и кто. Третье. Шуре, Вене, Кузе, Коле, даже Фыре — строгое внушение, чтоб сидели тихо и знали: кто сейчас слиняет, тому у нас работы не будет. Дальше. Черепана и все, что осталось от конторы Крюка, берешь на баланс. Шкворня за человека не считать однозначно. Система пойдет по людям. Каждый получит по куску, мы брать ничего не будем. Насчет шухера на площадке — положить с прибором. Мягко, мягко положить. Полезная вещь, между прочим. Через два дня все это свернется и прикроется. Так и втолковывай всем орлам. Даже Тромбону. У тебя есть еще что-то? Что?! Обратись в ТОО «Пегасик», там тебе не только текст для соболезнования насчет Лехи напишут, но и красиво оформят. На цветном принтере, в черно-алых тонах, с ламинированием… Увидишь, сам заплачешь. Нет, на похороны Лехи меня не отпустят. Я на сохранение легла. Поедешь сам, венок сделаешь, сумму на погребение из общака выделишь. Из рассчета сто тысяч «зеленых» — не больше. Нет, это не до фига. Леха — заслуженный человек был. Ну, все, действуй!

— Завидую я тебе… — вздохнула Люська с полной откровенностью. — Как ты жестко говорить умеешь! Как мужик…

— Я как начальник говорю, понимаешь? Ни одна зараза в штанах не должна чуять слабость. Иначе на шее усядется и ноги свесит. Почему я Никитку выбрала? Потому что он со стороны. Расслабься я с Серым, к примеру, — и все. Я больше не начальство, а так — девочка-подстилка. Дело — делом, а тело — телом. Все в конторе тянутся по стойке «смирно», трясутся, и не бабу видят, а страх смертный. Четкий порядок, неисполнение — хана. Если хочешь, чтоб мужики в тебе видели человека, а не дырку на ножках, ты должна им страх внушать. А чего они, кобелюки, больше всего боятся, ответь?

— Силы, наверно…

— Ни фига подобного. Больше всего мужики боятся, что их обсмеют прилюдно, выставят дураками. И особенно, если это сделает баба в присутствии других мужиков. Выбери с самого начала одного, самого смазливого и нахального, который себя за неотразимого донжуана почитает, — и убей морально. У них всегда пунктики есть, как пята у того самого Ахиллеса. Попала разок — и все, он сексуальный труп, ему шарахаться от тебя придется…

— Да ладно тебе лекции читать… — вздохнула Люська. — Как у тебя, у меня никогда не выйдет. Я девушка скромная и нежная.

— Только иногда материшься, — хмыкнула Светка.

В это время в дверь галантно постучали.

— Кто там? — спросила Светка.

— Это я, Сергей Сергеевич, — отозвался бас профессора. — Не помешаю?

— Заходите.

Баринов вошел, улыбнулся и спросил:

— Ну как вам наш «Хилтон-ЦТМО»?

— Ничего, вполне прилично, — ответила Булочка. — А он действительно Хилтону принадлежит?

— Нет, это шуточка. И довольно двойственного содержания, кстати. Во время вьетнамской войны в Ханое создали специальную тюрьму для сбитых американских пилотов. Как-никак четыре тыщи самолетов сбили. Ну а пленные штатники со свойственным им юмором назвали эти бараки «Хилтон-Ханой».

— Это что, намек на то, что мы тут в плену? — полушутя спросила Светка.

— Нет, конечно. Вы тут на сохранении. В данном случае, это словосочетание наиболее точно отражает смысл вашего пребывания здесь. Речь идет о сохранении и вас, и ваших будущих детей. Вообще-то мы собирались вселить вас именно сюда. Но, к сожалению, обстоятельства сильно изменились. Вам придется сегодня же перебраться в стационар.

— Это в связи с тем, что Лариса Григорьевна говорила? — поинтересовалась Люська.

— Да, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Она доложила мне результаты обследования, и мы согласовали вопрос о вашем переводе в восьмой сектор нашего Центра.

— Это что, обязательно?

— Абсолютно. Конечно, если вы не хотите расстаться со мной по-дружески, то можете вернуться на свою подмосковную дачу или в родную область. С моей стороны препятствий не будет, но и помощи, к сожалению, тоже.

Люська тревожно взглянула на Булочку. В глазах экс-секретарши отчетливо читалось: «Наплюй на все, не нравится мне все это! Давай отсюда смотаемся, пока не поздно!»

— Мне не хотелось бы с вами ссориться, Сергей Сергеевич, — подчеркнуто вежливо произнесла Булочка. — Но неужели все так серьезно?

— Все очень серьезно. Вы даже не представляете себе, насколько.

— И тут действительно дело только в гинекологии?

— Нет, лишь отчасти, — улыбнулся профессор. — Вы в курсе насчет того, что случилось с Алексеем Суровцевым?

— В смысле, с Лехой Пензенским? Да.

— Есть серьезные опасения, что с вами может произойти нечто подобное. Окна гостиницы слишком широкие, выходят на рощу, находящуюся уже за забором нашего поселка и сейчас, когда листвы еще нет, просматриваются с солидного расстояния. Поэтому я не могу гарантировать вам безопасность в этом помещении. Лучше всего будет, если вы сейчас ляжете на каталки и проедете на них на новое место. А вещи позже принесут мои люди.

Люська беспокойно поглядела на окно. Она мгновенно догадалась, что оттуда в комнату может вот-вот влететь пуля…

— Я согласна, — сказала Люська.

— Ну, допустим, я тоже, — произнесла Светка, скорее испытующе, чем утвердительно. — Но ведь вы ставили передо мной задачи, рассчитанные на работу с областью. Там, на новом месте, будет хотя бы телефон? О факсе или компьютере я вообще не спрашиваю.

— Все будет, — улыбнулся профессор еще раз.

— Никиту туда допустят?

— Обязательно. Даю вам честное профессорское слово. Но только не раньше, чем в понедельник вечером.

— А «не позже» чего? — настырно спросила Булочка.

— Не позже среды, я думаю.

— Бог с вами, поехали…

Сергей Сергеевич открыл дверь номера, и четыре мощные, очень крупные девицы в синих комбинезонах с нашивками «СБ ЦТМО» вкатили две горизонтальные каталки для тяжелобольных и помогли Светке и Люське улечься. Сверху, оставив открытым только лицо, набросили простынки.

— Необходимо пристегнуться, — заметил Баринов, — у нас есть места с очень крутыми пандусами…

Проворные, несмотря на крупные габариты, девицы двумя легкими движениями ловко пристегнули Светку и Люську к каталкам.

— Извините, — сказала Булочка, — вы же мне руки намертво к бокам пристегнули!

— Ничего ужасного, — успокоил профессор, — приедем на место — и вас отстегнут.

— А шприцы зачем? — уже совсем испугалась Булочка, увидев, как из-за широких спин «эсбэшниц», словно пехотинцы из-за танка, вынырнули две медсестры и, наскоро протерев спиртом кожу на предплечьях Люськи и Светки, вонзили в них иглы одноразовых шприцев.

— Все для вашей же пользы… — произнес профессор благодушно.

Светка сразу после укола в плечо почувствовала непреодолимую тяжесть во всем теле и все быстрее и быстрее стала проваливаться куда-то в бездонную яму…

ОПАСНОЕ ПЛАВАНИЕ

Механик не только вздремнул, но, прямо скажем, дрыханул пару часов. Поэтому ему удалось вполне прилично восстановить силы. За окном помаленьку сгущались сумерки, и Механик вспомнил о своем решении съездить на озеро Широкое. Дождь вроде кончился, даже закатное солнышко проглядывало.

Но вылезать из-под одеяла, когда с каждого бока привалилось по теплой, мирно дышащей бабе — очень не хотелось. А вот пообнимать их и малость потискать — наоборот, так и подмывало.

Механик стал осторожно копошиться в их одежде, расстегивать всякие пуговки и крючочки, помаленьку пробираться ко всяким тепленьким и гладеньким местам. Ясно, что послышались всякие милые позевунчики, и ленивые со сна лапки начали его с боков поглаживать и пощекатывать. Вместе с тем Райка выразила сомнение:

— Может, после бани, а? На чистом бельишке, сами чистенькие…

— Не слушай ее, — промурлыкала Юлька, потираясь щечкой о щетину Механика, — грязнулистый ты вкуснее…

— В баню вам одним придется идти, — заявил Механик. — Я на лодке собирался прокатиться.

— Я с тобой! — вызвалась Юлька.

— Нет, иди в баню. Пассажиров мне не надо, груз сюда повезу. Тяжелый…

— Что за груз-то? — настороженно спросила Райка. — Наркоту?

— Не, — успокоил Механик, — взрывчатку. Терроризмом заниматься будем.

Произнес он это таким хохмаческим тоном, что бабы захихикали и, разумеется, ни в грош не поверили, хотя он им сообщил чистую правду.

— А как же веники? — по-деловому спросила Райка. — Ты ж обещал, что научишь, как еловыми вениками париться.

— Точно, — проворчал Механик, у которого настроение поменялось, — придется вас, пока еще совсем не стемнело, на эту работу озадачить. Слезаем!

— Язык у тебя, — обиженно произнесла Юлька, обращаясь к Раисе. — Весь кайф поломала…

— Да брось ты…

— Не шипите, — сказал Механик, прикинув, что ему не худо бы отправиться в плавание еще засветло, потому как точной дороги по резко изменившейся речной сети он не знает.

Вышли во двор, подошли к бане. Механик зашел в предбанник, сунул нос в парилку и сказал:

— Слабо. Подтопить надо.

Затем прошли дальше, к углу между недостроенной оградой двора и забором, опоясывающим поселок. Здесь стояло несколько совсем молодых елочек, самосевом выросших из шишек, нападавших во двор из-за забора, где стояли большие елки.

— Значит, так, — сделав до ужаса серьезную морду, объявил Механик, — показываю: вот это — еловая ветка. Ветка состоит из жесткого ствола и боковых отростков с лапками. Так вот, для создания ВЕП — веника елового парильного — употребляются исключительно боковые отростки с лапками, длиной не менее сорока сантиметров. Где-то на длину локтя меряйте. Всего на один веник собирается от двадцати лапок и более. Затем, путем обмотки веревкой, создается рукоятка длиной пятнадцать-двадцать сантиметров и диаметром от трех до четырех сантиметров. Все необмотанное представляет собой ударно-хлопальную рабочую часть веника. Основное требование — должна быть максимально приближена к плоской форме. Нормативы на изготовление ВЕП — двадцать минут — «отлично», двадцать пять — «хорошо», тридцать — «удовлетворительно». Задача: изготовить до моего прибытия три ВЕП. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ страшный прапорщик! — хихикнула Юлька. — Разрешите исполнять?

— Выполняйте! — ухмыльнулся Механик.

— Артист, блин! — похвалила Райка. — И почему только во всех анекдотах вас, прапорщиков, дураками выставляют?

— Докладываю: анекдоты про дураков-прапорщиков сочиняют умные, но плохие солдаты, которым не разрешили остаться на сверхсрочную, и умные, но завистливые офицеры, которые знают, что их даже ночью никто не примет за генерал-полковника. Короче, я появлюсь часа через три, если подзадержусь — не паникуйте.

Механик бегом добежал до дома, прихватил рюкзачок и автомат, а затем уселся в «Чероки» с лодочными причиндалами и покатил вокруг забора на западный берег.

Как ни странно, вода поднялась, словно по заказу: только-только до дерева, к которому была прицеплена «Казанка». И дождь хоть и наплескал воды, но немного, даже слани на дне не залило. Правда, сиденья были мокрые, но Еремин был, как известно, человек запасливый и перед посадкой в лодку напялил на себя те самые «колготы» из полиэтиленовой пленки, которые применил несколько дней назад, проникая в автосервис через канализацию. В этих «колготах» он мог стоять по пояс в воде и оставаться сухим, не то что просто усесться на сырую скамейку. Механик затащил и установил мотор, пристроил весла в уключины, заправил «Вихрь» смесью из бачка, нашел для автомата и рюкзачка места посуше, а затем отпер замок и отмотал цепь.

Из леса выгребал на веслах, с поднятым мотором, рисковать не стал. Слишком много всяких кустов торчало из воды. Зацепившись за крепкую ветку, можно было срубить шпонку, скреплявшую винт с гребным валом. Конечно, в рюкзачке у Механика было до фига всяких железяк, в том числе и подходящих по калибру гвоздей, из которых можно было сделать новую шпонку, но не хотелось начинать путешествие с поломки.

Когда Механик плыл между торчащих из воды деревьев, отбрасывавших на воду огромные косые тени, в промежутках между которыми зыбко колыхались красновато-багровые блики заката, то подсознательно испытывал какую-то легкую жуть. Какие-то детские страшки пробуждались, не то насчет водяного, не то насчет лешего… Хотя их, конечно, бояться вовсе не следовало. Опасаться следовало людей, то есть ментов из речной милиции, если она вдруг сюда заплывет, каких-нибудь рыбинспекторов, если тут таковые имеются, браконьеров, если тут есть чего ловить, наконец, тех, кто наверняка ищет эту самую «Казанку» и ныне покойного снайпера. Последних, пожалуй, больше всего. Кто б они ни были — менты или бандиты. Правда, в том, что эти самые граждане будут упорно шарить по разливу, можно было и усомниться. По идее, если б снайпер не угодил под шальную пулю, то вряд ли долго прокатался бы по воде. Скорее всего, благополучно вернулся бы на тот явно городской причал, где его дожидалась машина с верными друзьями и ста граммами для сугрева. Впрочем, конечно, верные друзья могли бы его вместо ста грамм угостить перышком под ребро и спихнуть в речку — чтоб уж все концы в воду. Ежели так, то эти ребята тоже могут принять участие в поисках, полагая, что их корефан оказался слишком догадлив и решил сделать ноги.

Но, выплыв из-под сени деревьев на открытую воду, озаренную отблесками багрового заката, Механик все-таки убедил себя, что на воде покойного снайпера никто искать не будет. Если его и ищут, то на станциях, в аэропортах, автовокзалах, на хатах, где он, в принципе, мог бы появиться.

Солнца, конечно, уже не было видно. На западе, в том направлении, куда предстояло плыть Механику, над черной, неровной кромкой непроглядной полосы леса густо грудились мрачные сизые тучи, а над ними еще посвечивало зловеще багровое небо.

«Если солнце село в тучу, жди, моряк, назавтра бучу!» — припомнил Механик известную поговорку, хотя вообще-то был человек не флотский. Насчет «завтра» он особо не беспокоился, лишь бы ночью погодка не разыгралась. Пока было тихо, поверхность воды почти зеркально отражала небо, стояла тишина, ровным счетом ничем не нарушаемая.

Прежде чем запустить мотор, Механик вытащил шкворневскую карту и, осветив фонариком, еще раз уточнил маршрут своего мореплавания. Сзади, на востоке, за стволами затопленного леса, прятался поселок с Юлькой и Райкой, баней и еловыми вениками. Справа, на севере, обогнувшая остров Побегайка уходила в направлении Снороти. Слева, на юге, эта же самая Побегайка, вбирая в себя все, что таяло в верховьях, подтаскивала к острову все новые массы воды. Прямо расстилалось временное озеро, затопившее уже не только всю низину с болотом, но и приличную долю леса на более возвышенном месте.

Можно было, конечно, попробовать проскочить вниз по Побегайке до ее впадения в Снороть, а потом подняться вверх до устья Безымянки. Этот путь, хоть и получался длиннее, но имел ту выгоду, что был менее путаный. Через некоторое время темень станет такой, что будет ни зги не видно. Поди-ка, разберись в темноте, среди леса, где та протока, которая соединяет верховье Побегайки с Безымянкой! К тому же о том, что таковая протока есть, Механик пока лишь теоретически догадывался. Если мотор у снайпера, допустим, заглох уже здесь, поблизости от острова, то он вполне мог проскочить со Снороти вверх по Побегайке.

Тем не менее Механик, запустив «Вихрь» и нарушив тишину, все же повернул ручку мотора вправо, а нос лодки направил влево. Чуть осев на корму, «Казанка» лихо понеслась над затопленным болотом. Встречный воздух зашуршал в ушах, обдул щеки, взбодрил… Хотя, конечно, «Казанке» с 20-сильным «Вихрем» было далеко по скорости до мотоцикла, но все-таки по гладкой воде она двигалась быстро, а течение, против которого она вроде бы шла, почти не ощущалось. Это наводило Механика на мысль, что он все-таки правильно поступил, не отправившись вниз по речке. Скорее всего устье Побегайки еще было забито льдом и проскочить там Механик не сумел бы.

Хотя небо меркло прямо на глазах, Олег успел еще засветло пересечь разлив и достичь того места, где начиналась собственно Побегайка. То есть извилистая водная дорожка шириной в два десятка метров, ограниченная с обеих сторон торчащими из воды деревьями. Вообще-то летом она тут и до пяти метров в ширину не доходила, струясь по дну заросшей лесом ложбины. Слева под водой скрывался топкий берег с кустиками, местами торчавшими из-под воды, справа вода поднялась почти до края трехметрового обрыва. Поэтому Механик старался держаться ближе к правому берегу, чтоб не рубануть винтом по всем этим кустам. Впрочем, речка так часто меняла направление, что это правило оказалось с большим числом исключений. После того, как Механик проскочил первый по-настоящему крутой поворот и оказалось, что Побегайка течет уже не с запада на восток, а наоборот, обтекая очередной холм, ему пришлось прижиматься к левому берегу, ибо топкий низменный, с затопленными кустами, оказался справа.

Темень непроглядная настала тогда, когда Механик уже завершал третий километр своего пути вверх по речке. Небо было наглухо затянуто тучами и того, что луна появится, дожидаться не приходилось. Механик прихватил с собой довольно мощный аккумуляторный фонарь из «Чероки», светил вперед, но разглядеть толком, что там впереди, можно было лишь на очень небольшом расстоянии. А Механику надо было поглядывать не только вперед, но и на левый берег, ибо где-то там могла находиться эта самая предполагаемая протока, выводящая в Безымянку. Впрочем, как выяснилось, в Побегайку впадало немало совсем мелких речушек и ручейков, которые на карте вовсе не значились. Были просто затопленные ложбинки и овражки, вдававшиеся в сушу на несколько десятков метров и в темноте выглядевшие вполне как протоки. Если Механик не поддался соблазну свернуть ни в одну из этих обманок, то только потому, что по его прикидкам раньше чем через час он не смог бы добраться до настоящей протоки. Часы, пожалуй, значили для него побольше, чем карта. Если, конечно, принять, что он верно рассчитал скорость своего движения по речке.

Несмотря на все эти сложности, а также сомнения, которые начали обуревать Механика после часового путешествия по затопленному лесу — вплоть до того: а на хрен я вообще поехал?! — протоку он нашел. И именно там, где вычислил по карте.

К этому времени Побегайка, точнее, расстояние между деревьями, обступавшими речку, сузилось метров до трех. Летом тут была только извилистая и заросшая осокой канавка, по которой журчал едва заметный ручеек. Само собой, что по такому ручью проще было бы на джипе проехать, поставив колеса на берега. Но сейчас тут было метра полтора глубины. Это Механик выяснил, сняв одно весло с уключины и опустив за борт. Но хоть глубины было пока достаточно, извивы речки стали куда более частыми. Механик предпочел двигаться дальше на малых оборотах, чтоб не впаяться носом в дерево и не выхлестнуть глаза какой-нибудь веткой.

И вдруг справа появилось свободное от больших деревьев пространство, залитое водой. Механик решительно потянул ручку влево, то есть к себе, и «Казанка» свернула в протоку. Узкий хвостик Побегайки почти мгновенно потерялся за деревьями.

В плане эта самая протока напоминала огромную букву «X» или точнее, две скобки, повернутые выпуклостями друг к другу —)(.

Летом и зимой здесь была небольшая седловинка. Талая вода в течение многих лет, скатываясь с двух не шибко высоких бугров, стекала и в Побегайку, и в Безымянку, постепенно углубляя это самое «седло». Через энное число лет оно наверняка должно было исчезнуть, что могло бы привести к слиянию и… погибели одной из речек. Горизонтальки на карте показывали, что скорее всего погибла бы более мощная Безымянка, потому что ее русло располагалось метра на три выше, чем Побегайкино. Если б перемычка исчезла, то Безымянка с радостью поперла бы вниз, влилась и наполнила собой дохлую Побегайку, а прежнее русло, напрямую ведущее к Снороти, постепенно застоялось бы, заросло, заилилось и в конечном счете высохло.

Само собой, Механик сии геоморфологические наблюдения проводил отнюдь не от праздного любопытства. Проходя малым ходом через самое мелкое и узкое место затопленной седловинки протоки, он сразу ощутил сильное встречное течение. Шевельнулась шальная мыслишка: а не потратить ли немецкий тол, за которым ехал, на то, чтоб снести эту самую седловинку ко всем чертям, не дожидаясь нескольких столетий или тысячелетий, в течение которых ее смоет естественным путем? Усиленная Безымянкой Побегайка запросто может затопить болото уже не только на период паводка, но и на лето…

Впрочем, долго развивать эту идею Механик не стал. Надо было сперва доехать до тола, достать его с острова, не подорвавшись на тамошних минах, а уж потом думать, как употребить.

Поэтому, миновав протоку, он решительно свернул влево, после чего прибавил обороты мотора.

Безымянка после тесных верховьев Побегайки показалась просторной, хотя, наверно, была лишь немногим шире, чем та же Побегайка поблизости от затопленного болота. Она тоже кружила, обтекая всякие бугры и бугорки, и даже, пожалуй, больше, чем Побегайка. Тем не менее Механик четко знал, что теперь он, можно сказать, «вышел на финишную прямую» и, никуда не сворачивая, может добраться до озера.

Правда, впереди было одно возможное препятствие — дорога на Дорошино. Та самая, на которой они с Юлькой прошлой зимой оприходовали «МТЗ-80» с ковшом и бульдозером и добрались на нем по Немецкой просеке к замерзшему озеру, а потом и к острову. Километрах в четырех от этого места, ближе к Дорошину, дорога пересекала овраг, по которому текла Безымянка. Естественно, пересекала по мосту и насыпям, сделанным с обоих берегов. Мост был прочный, бетонный, зимой до воды было метров шесть. Снести его даже такое половодье, как нынешнее, вряд ли могло. Навряд ли мог состояться и такой подъем воды, чтоб «Казанка» не смогла проскочить. Но вот лед с озера, двинувшись следом за льдом с Безымянки — а он наверняка был толстый и прочный, если зимой трактора и автомобили выдерживал — и уперевшись в опору моста, мог устроить затор. После этого вся экспедиция Механика накрывалась медным тазом.

Подозрение Еремина усугубилось тем, что в свете фонаря блеснуло несколько крупных кусков льда, плывших вниз по Безымянке. Хорошо, если это, так сказать, «последние тучи рассеянной бури». А если, наоборот, лишь первые кусочки, отвалившиеся от затора? Конечно, насчет повторения подвига «Челюскина», раздавленного льдом, или «Титаника», этим льдом пропоротого, Механик размышлял чисто теоретически, но вот упереться в ледяной завал меньше чем в километре от цели было бы очень обидно.

Между тем по прикидкам Олега ехать оставалось всего ничего. Льдинки навстречу больше не попадались.

Мост показался несколько неожиданно. На сей раз расчеты по времени Механика немного подвели. Может быть, лодка двигалась быстрее, чем он ожидал, а может, просто он неправильно расстояние по карте прикинул. В этом, конечно, ничего плохого не было, напротив, надо было бы радоваться тому, что удалось так рано добраться до моста. К тому же никакого ледяного затора здесь не оказалось.

Однако Механик все-таки был недоволен. Он знал, что непосредственно перед мостом должен пройти поворот реки, и собирался дойти, так сказать, «до угла», погасить фонарь и, заглушив на время мотор, поглядеть на мост издали. Потому что время было еще детское, и по дороге через мост могли проезжать какие-то машины. Конечно, вероятность того, что некий водила прокатится по мосту одновременно с проездом Механика под мостом, была невелика. Меньше этого была только вероятность повстречать того алкаша-тракториста, у которого Механик два месяца назад увел «Беларусь». С озера Механик уезжал на трофейном «Чероки», а потому был уверен, что трактор так и простоял там до весны, после чего нырнул в воду. И тем не менее…

Еремин хорошо знал, что и по Безымянке никто на моторках не ездит, хоть она и полноводнее Побегайки. А потому каждый деревенский водила, который увидит с дороги проезжающую под мостом лодку, да еще и с фонарем, непременно расскажет об этом уникальном случае своей жене, та другой бабе; и к полудню следующего дня все Дорошино, в том числе и участковый, будет знать о том, что на озере катался какой-то любитель водно-моторного спорта. А если учесть, что убийство господина Суровцева, иными словами Лехи Пензенского, произошло в недальнем далеке и вся областная общественность уже оповещена об этом через радиостанцию «Городские звоны», то гражданин участковый может доложить по начальству о появлении неопознанной «Казанки» уже в связи с конкретным фактом преступления. Но это только полбеды. Не дай Бог, если из недр Лузинского РОВД сия информация уплывет к соратникам покойного Лехи или к Вите Басмачу, которого оклеветала гнусная радиостанция. И та, и другая команда резко сузят район поисков и могут запросто добраться до Механика. Само собой, что им будет начхать на все аргументы, кроме автоматического оружия. А ежели Механику не повезет и он достанется им в живом виде, то придется очень плохо. Будут вытягивать имя заказчика, а Механик его не знает. В это никто, конечно, не поверит, и быстрой смерти не дождешься.

Так что, неожиданно выскочив к мосту без приглядки и с зажженным фонарем, Механик был очень недоволен. Правда, машины на мосту или поблизости от него не оказалось, но, проскакивая под ним, Олег увидел, что с левой стороны издалека приближается свет фар. Точно так же и водитель машины мог увидеть на реке свет от фонаря. Впрочем, автомобиль доехал до моста позже, чем «Казанка» успела скрыться за поворотом речки. А еще через десять минут моторка выскочила на простор озера Широкое. Световое пятно от фонаря почти сразу же легло на темный контур острова.

Остров выглядел совсем не так, как осенью, когда Механик с Есаулом завезли сюда ворованый клад, и не так, как зимой, когда Механик с Юлькой этот клад отсюда вывезли. Да и все озеро было не такое. Во-первых, подтопленый разливом лес, окружавший Широкое, казался заметно ниже, а само озеро немного шире. Во-вторых, все подножие острова-холма ушло под воду, и он стал казаться просто большой купой затопленных деревьев.

Когда Механик приблизился к острову, то не сразу нашел то место, где зимой подъезжал к нему на тракторе. Ельник, через который начиналась его заветная тропка, ведущая к бывшей прожекторной площадке и люку бункера № 3, ушел под воду метра на три. От многих елок торчали только верхушки.

Конечно, надевая перед поездкой полиэтиленовые «колготы», Механик заботился не только о том, чтоб не промочить штаны в мокрой от дождя лодке. Он прекрасно понимал, что в подземных коллекторах наверняка полно воды, а нижняя часть главного коллектора вообще затоплена полностью. Однако, увидев, насколько поднялась вода, Механик забеспокоился. Даже если елки залило не на три, а на два с половиной метра, то главный коллектор затоплен полностью и по нему можно путешествовать только в акваланге, которого у Механика не имелось. Впрочем, беспокоился он уже не за главный коллектор, а за дренажные колодцы, куда вода, если она продолжала подниматься, могла добраться за то время, что Механик будет ползать по трубам. Ему ведь надо было в дренажный колодец взорванного дота № 2. Дно этого колодца было расположено выше всех остальных, и там даже осенью было относительно сухо. Но если водичка поднимется еще на метр — полтора, то зальет дно этого колодца, а самое главное — дренажную трубу, ведущую туда из колодца дота № 3. Так что надо было поторапливаться.

Тем не менее Механик минут пять приглядывался к торчащим из воды елочкам, чтобы приткнуть лодку именно там, где следовало. Ошибиться было очень опасно — справа и слева от расчищенной тропки в земле лежали противопехотные мины. Большая часть их находилась «в рабочем состоянии» и вполне могла взорваться.

Выбрав, наконец, нужный промежуток между елками, Механик протащил лодку через колючие ветки и сумел пристегнуть ее цепью к стволу дерева, росшего значительно выше по склону. Затем, прихватив фонарь, рюкзачок и автомат — последний никогда не казался Еремину лишней тяжестью, — высадился на берег.

ПО СТАРЫМ ПРИМЕТАМ

Зимние приметы глаз находил с трудом. Снег уже сошел, и то, что легко высматривалось на белом фоне даже без фонаря, сейчас приходилось долго высвечивать. Хоть и спешил Механик, но, не найдя нужной по порядку отметки, вперед шагу не делал. На дорожку, которую можно было всего за пять минут пройти пешком, даже с учетом крутости склона, потратил чуть ли не полчаса. Обратно, это он знал, дорога будет побыстрее, следы останутся на сырой почве. Правда, придется ящики таскать, а не идти налегке.

В люк дота № 3, так и остававшийся два месяца не закрытым, Механик спустился тоже не торопясь, с приглядочкой. Могла, например, Булочка, оставить на память растяжку с гранатой? Вполне могла, если рассчитывала, что Механик или еще кто-то вредный сюда полезет. Поэтому, лишь убедившись, что всякие подозрительные проволочки и ниточки отсутствуют, Еремин спустился в бетонное чрево дота. Первое, что высветил из темноты — раскладной подъемник с крючком, блоками и лебедкой, сделанной из катушки полевого телефона. Чуток поржавевший от сырости, но вполне работающий. Никому, видать, не понадобилась брошенная Механиком техника. Ну и отлично! Пригодится самому.

Однако Олег и здесь постарался убедиться, что к подъемнику не пристроили какую-нибудь заподлянку. Нет, оказалось, ничего такого.

С некоторым волнением в душе Механик посветил в дренажный колодец. На дне его было сыро, но не мокро. Это были лишь следы воды, скатившейся в колодец после дневного дождя. Хрустя своими полиэтиленовыми «колготами», Механик спустился в колодец по скобам. Внизу, в стенках колодца, имелись два круглых отверстия диаметром в полметра каждое, уводившие в дренажные трубы. Зимой они с Юлькой лазали в правую (если стоять спиной к скобам) трубу, где прятали мешки с сокровищами Федьки Бузуна. Та труба, имевшая, если считать от колодца, уклон вниз, выводила в главный коллектор. Сейчас Механику предстояло лезть в левую трубу и подниматься по небольшому уклону вверх, в дренажный колодец бункера № 2, туда, где лежали три самодельных ящика, в которые Механик уложил 60 толовых шашек.

Еремин даже сейчас, в отличие от Никиты Ветрова и Булочки, о событиях 55-летней давности, происходивших на острове, почти ничего не знал. И хотя спас из здешних подземелий заплутавшую внучку генерала Белкина, не успел ее ни о чем расспросить. А прошлой осенью, когда явился сюда в первый раз, был полным профаном насчет всей предыстории. Впрочем, его тогда особо не волновало, кто и как посещал эту рукотворную преисподнюю. Его удивило только одно: почему ящики с немецким толом так хорошо сохранились в сыром подземелье? Марат, последний из команды Тугрика, который стал для них с Есаулом невольным проводником, сообщил, что настоящие немецкие ящики давно изъели черви, а эти, новые, некрашеные, они сделали сами. В каждом из трех — по двадцать шашек. Конечно, держали на свои нужды, но и на продажу тоже.

Когда Марата пришлось отправить на дно озера Широкое, Механик с Есаулом не очень верили в то, что не осталось никого из тех, кто знает о подземельях. Потому и попрятали все в колодцы, а не оставили в самом доте. Так или иначе, но теперь надо было лезть в левую трубу.

Кряхтя и поругиваясь про себя, Механик вполз в трубу. Перед этим решил снять автомат и рюкзачок, оставив их в колодце и повесив на крючок подъемника. Наверно, проще их было вообще оставить в доте, но Механик почему-то был убежден, что лучше будет, если оружие останется поближе к нему, раз уж с ним неудобно ползать по трубе.

Уклон трубы был небольшой, но сама труба была очень длинной — метров тридцать, не меньше. И дышать стало трудно почти сразу же. Зимой, когда они с Юлькой и примкнувшей к ним Анютой ползали по этим трубам, ничего похожего не наблюдалось. Было сыро, затхло, но по трубам гуляли сквозняки, и угрозы задохнуться не ощущалось. Сейчас никакого движения воздуха не было, и Механик не долго додумывался почему.

Свежий воздух втягивался в подземную систему через люк дота № 3 и протягивался по трубам и главному коллектору к пролому в туннеле главного коллектора. Или наоборот — через пролом втягивался, а через люк вытягивался. Но сейчас, когда вода затопила коллектор и пролом, эта лафа кончилась.

К колодцу дота № 2 Механик дополз с колотящимся сердцем и кругами в глазах. Голову тоже будто тисками сдавило. Правда, в самом колодце воздух оказался посвежее, должно быть, через завал наверху кое-какой кислородец фильтровался. Поэтому Механик потратил время на то, чтоб подняться по скобам к крышке люка и чуточку отдышаться. Конечно, если и полегчало, то чуть-чуть.

Еремину стало ясно: если он заберет сейчас всего один ящик, а за оставшимися полезет вновь, то на втором или третьем рейсе точно потеряет сознание. А если он его потеряет, то скорее всего навсегда. То есть останется тут, в этой трубе, гнить. Поэтому он затолкал в трубу все три ящика и стал толкать их под уклон, упираясь в ближний. Попыхтеть пришлось немало. Тридцать метров даже под уклон дались ему, что называется, из последних сил.

Особенно туго пришлось в самом конце, когда Олег выпихнул из трубы первый ящик, а тот, зацепившись за какую-то неровность в стенке колодца, пошел не прямо, а наискось. И не задвинулся в жерло нижней трубы на противоположной стенке колодца, а уперся двумя углами в края, а одним — в ручку следующего за ним ящика и тем самым как бы запер Механика в трубе.

Секунд пять Еремину казалось, будто хана подкралась незаметно — и такая обидная, что ужас! А положение представлялось безвыходным.

Действительно, пролезть над ящиками и протиснуться в колодец Механик не мог при всей своей худобе и даже сняв одежду. Дотянуться руками до раскорячившегося ящика тоже не мог. И это все — при отчаянной головной боли от нехватки кислорода, пульсе 120 в минуту и сильнейшей общей усталости… В эти секунды Механик даже успел подумать: на фига он сам себя без принуждения и добровольно загнал в могилу?! Но даже трещащая от боли голова все же нашла выход.

Механик приподнял ближний от себя ящик и поставил его сверху на второй, а потом сумел надвинуть его на головной, непокорный, затем повернул набок остававшийся в трубе ящик, выпихнул его в колодец, привалив боком к остальным, и следом за ним сам протиснулся бочком. После этого, не задерживаясь в колодце, не только вылез в дот, но и поднялся через верхний люк в кусты, на бывшую прожекторную площадку. Минут десять жадно вентилировал легкие и успокаивал сердце.

Почувствовав, что полегчало, спустился вниз и стал поднимать ящики. Это была уж не работа, а сущие семечки. Протянул проволочный тросик с петельками на концах через ручки всех трех ящиков, поставленных на торцы, закинул петельки на крючок, поднялся к лебедке, покрутил малость — и поднял ящики в дот. Потом перенес подъемник наверх, в кусты, спустил крючок в дот, снова застроповал ящики тросиком, снова покрутил лебедку и, когда ящики повисли над люком, застопорил ее. Поднялся наверх, снял ящики, положил наземь. Еще раз спустился в дот, забрал автомат и рюкзачок, после чего один за одним перетаскал десятикилограммовые ящики в лодку. Напоследок не поленился забрать и свой подъемник — пригодится небось.

Отцепляя «Казанку», Механик подумал, что больше он к этому чертовому острову близко не подойдет. Как морозом по коже пошли запоздалые страхи насчет того, что он только чудом не задохнулся в этой проклятой трубе…

Лишь когда мотор весело затарахтел и зажужжал, возвещая о том, что Механик со своим толом едет обратно, в поселок «Призрак Коммунизма», где его ожидает приятная женская компания и баня с еловыми вениками, на душе у Еремина отлегло. Впрочем, он понимал, что обратная дорога тоже будет не шибко легкая.

Пожалуй, самым неприятным местом был все тот же мост. Механику показалось, что наилучшим вариантом будет, если он, пользуясь попутным течением Безымянки, пройдет под мостом без мотора и, разумеется, не включая фонаря.

Поэтому, зарулив на моторе к тому месту, где Безымянка вытекала из Широкого, Механик перекрыл бензопровод и, поворачивая руль так, чтобы по возможности держаться посередине реки, стал двигаться только при помощи течения. Впрочем, без фонаря удерживать лодку на середине было очень трудно. Прежде всего, надо было еще разглядеть, где эта самая середина. С обеих сторон были черные стены леса, над которыми расстилалась почти столь же черная и непроглядная темень неба. Она отражалась в воде, и различить какие-либо контуры реки было почти невозможно. Олег лишь минут через пять, когда глаза больше привыкли к мраку, смог рассмотреть зубчатую границу между небом и лесом и отражение этой границы в воде Безымянки. До этого он пару раз то въезжал носом лодки в затопленные кусты на одном берегу, то тюкался в ствол дерева на другом.

Течение, однако, было не очень быстрое. Лодка двигалась в час по чайной ложке, и Механик уже обзывал себя перестраховщиком, который из-за всяких гадательных опасений тратит драгоценное время, вместо того чтоб на полном ходу проскочить опасный участок, не дав возможности кому бы то ни было рассмотреть лодку. Он даже собирался вновь запустить мотор, когда неожиданно — опять неожиданно, черт побери! — впереди показался мост.

Тьму, всего-навсего в полусотне метров от лодки, прорезали автомобильные фары. Причем машина не проскочила через мост, а остановилась с работающим мотором прямо посередине моста. Механик аж крякнул с досады. Какого лешего?! Конечно, здесь ГАИ не бывает, поэтому насчет соблюдения правил дорожного движения, запрещающих остановки на мостах, можно не интересоваться. Но и просто так народ на мостах редко тормозит. Особенно на таких, как этот. Пописать, что ли, с высоты захотелось? Мысль, конечно, гениальная, но Механику некстати, поскольку он может очень даже не вовремя под мостом оказаться…

Впрочем, Механик успел приблизиться к мосту не более чем на десяток метров, когда ему стало ясно: дело вовсе не шуточное. Это можно было понять уже по тому, что автомобиль, остановившийся на мосту, был весьма не характерным для русской деревни «Вольво».

Два дюжих мужичка в темных кожанках вытащили через заднюю дверцу машины большой продолговатый сверток, замотанный чем-то вроде одеяла, перевязанный веревками и к тому же шевелящийся. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться — там, в этом свертке, человек, которого скорее всего сейчас шуранут с моста в речку.

— Глубины-то хватит? — донеслась до Механика фраза, сказанная вполголоса. Товарищ, который ее произнес, наскоро приматывал к свертку связку из двух пар кирпичей. Скорее всего, на шею.

— Метр будет — и ладно… — отозвался второй. — Раз, два…

Сверток раскачали, и на счет три швырнули в воду. Плюх!

Мужички не стали долго задерживаться — попрыгали каждый в свою дверцу, «Вольво» сдал назад, развернулся, световые круги от его фар скользнули по речке, всего в паре метров от кормы лодки, уже почти задрейфовавшей под мост. Так или иначе, но Механика они не заметили, рванули прочь с места преступления.

Механик тоже решил, что больше стесняться некого. Правда, прежде, чем завести мотор, Механик зажег фонарь, чтоб не влететь с разгона в берег или в затопленный лес. Посветил вперед и увидел, что впереди него, метрах в пятнадцати, плывет тот самый сверток, явно быстро намокая и постепенно погружаясь.

Вообще-то Еремин вполне мог бы не обратить на него внимания. Он не состоял в ОСВОДе и не нанимался штатным спасателем. Те товарищи, которые сбросили сверток в воду, должно быть, имели веские основания для того, чтоб так поступить. Механик знал, что есть полно случаев, когда сброс гражданина с моста в упакованном состоянии является более чем справедливой и гуманной карой за некоторые виды преступлений. В конце концов, сброшенного с моста субъекта он не знал, на брудершафт с ним не пил, точно так же, как и не имел представления о том, кто были те, что решили порешить этого гражданина столь изысканным способом.

Тем не менее Механик раздумал запускать мотор, а пересел на весла и несколькими сильными гребками обогнал плывущую по воде упаковку. Вцепившись руками в веревку, которой сверток с человеком был обвязан, будто батон колбасы шпагатом, Еремин вытянул его из воды и затащил в лодку. Поскольку существо, завернутое в синее шерстяное одеяло, при этом издало какие-то нечленораздельные звуки, Механик усек, что вытащил не готового утопленника, а лишь кандидата на эту почетную должность. Определил он и то, почему те, кто отправлял сверток в Безымянку, не добились намеченного результата. Связка кирпичей отсутствовала. Должно быть, слабовато эти любители эффектных концовок затянули на шее петлю с грузом, и она под тяжестью кирпичей попросту соскользнула с шеи, отчего кандидат в покойники, угодив в воду, всплыл головой вверх и даже не успел нахлебаться воды. Должно быть, в эти несколько минут его голову держали на плаву воздушные пузыри под одеждой. Конечно, не подвернись Механик, утопление было бы только отсрочено на пять минут максимум. Одежда успела бы окончательно намокнуть, а распутаться в таком положении мог, говорят, только Гарри Гудини, да и тот, поди-ка, маленько шарлатанил.

Вытащив свой любимый кастет и выщелкнув ножевое лезвие, Механик быстренько разрезал веревки и стал распутывать одеяло.

Когда размотал голову, пытавшуюся что-то мычать, то увидел в свете фонаря мокрую вязаную шапочку, из-под которой торчали пышные рыжие кудряшки, а потом — бабское личико с вытаращенными глазами и размазавшимся то ли от воды, то ли от слез макияжем и с пластырем на губах. Теперь стало ясно, почему гражданка не нахлебалась воды — тонущие захлебываются прежде всего от того, что орут, а через нос вода попадает в дыхалку не сразу. Снимать пластырь или нет? — над этим вопросом Механик несколько секунд думал и сомневался. Судя по глазам, добытая в качестве улова молодуха могла устроить такую истерику, что ее услышат умчавшиеся за несколько километров исполнители и вернутся устранять недоделки.

Одета спасенная красотка была тепло. На ней было длинное кожаное пальто с меховым воротником (чуть ли не из соболя) и на меховой подкладке, зимние сапоги на высоком каблуке, кожаные брючки, какой-то свитер, шарф — вряд ли даже все это успело насквозь промокнуть. К тому же, едва Механик, распутав веревку, освободил ей руки, как дама, не щадя губ, содрала пластырь. Но вовсе не затем, чтобы орать, как предполагал Еремин, а затем, чтоб вытащить из своего кожаного пальто плоскую фляжечку с чем-то спиртным — из такой же Юлька с Райкой Механика за обедом потчевали — и торопливо сделать несколько глотков.

— С комфортом купаетесь! — заметил Механик с явным удивлением.

— Они ее не нашли, — улыбнулась девица. Кажется, это было для несостоявшейся утопленницы даже большей радостью, чем собственное спасение.

Расспросить, конечно, было о чем, но надо было торопиться. Безымянка все ближе подносила «Казанку» с пассажирами к протоке, ведущей на Побегайку, — это раз, и надо было довезти эту мокрую курицу не простуженной — это два. Механик открыл краник, дернул за тросик раз, другой — движок завелся. Ухватившись за ручку мотора правой рукой, левой взялся за фонарь.

— Я сюда пересяду, можно? — спросила спасенная и, не дожидаясь согласия Механика, уселась на ящик с толом, стоявший у него в ногах, откинула голову ему на штаны, а руки уложила на колени, будто на подлокотники. Возражать Механик не стал, должно быть, бабе так было теплее. К тому же он как раз в это время сделал поворот в протоку.

— Романтика! — пробормотала рыжая и еще раз приложилась к фляжке. Механик забеспокоился. Он знал, что эта зараза, то есть спиртное, — штука коварная. Согреет в небольшой дозе, а потом спать утянет — и привет! Сердчишко остановится.

— Завязывай лакать! — Механик отобрал у нее фляжку и, завинтив, спрятал к себе под куртку. — Много вредно!

— Уловила… А куда едем?

— В баню! — проворчал Еремин.

— Кайф… — отозвалась баба. — Долго ехать?

— Порядочно. Смотри не спи! Сдохнешь!

— Не-ет… — произнесла она зловредно. — Теперь — назло не сдохну, назло!

— Как звать? — поинтересовался Механик.

— Женя… А тебя?

— Олег.

— «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хаза-а-арам!» — пропела Женя. — Мы им отомстим! Вот так отомстим! Страшно отомстим!

— Ладно, — досадливо проворчал Механик, — посмотрим…

— Думаешь, я не смогу?!

— Ты кто, — спросил Механик по-простому, по-рабочему, — проститутка?

— В некотором роде… — знойно хохотнула поддатая.

Лодка уже мчалась по Побегайке. Механик шел по старым приметам, на сей раз не сбавляя обороты.

— Ты чего примолкла? Спишь? — рявкнул Механик.

— Н-нет, — заплетающимся языком ответила Женя. — Д-дремлю… Мотор твой… б-баюкает…

— Песню пой! Про Олега или там, про «Варяга» — один хрен! Только не дрыхни…

— А м-можно, я т-тебе отсосу? — предложила пьянь. — Бесплатно!

— Нет, — вежливо отказался Механик. — На дармовой сифон я не подписывался.

— Да у меня даже СПИДа нет… Проверено!

— Спасибо, в другой раз…

Именно в этот момент Механик в первый раз подумал, как отнесутся Юлька и Райка к прибытию третьей дамы. Вот те, блин, и пошутил, что, мол, за третьей поехал! Эти-то, по совести сказать, еще не сильно притерлись друг к другу, а тут еще одна. Да еще и шлюха явная… Юлька и Райка, хоть и не святые, но тем не менее себя в откровенных потаскухах не числят. А эта — съемная. Насчет заявлений, мол, «проверенная» — это все колеса. Хрен ее знает, может, и топили-то как раз за то, что заразила кого-нибудь солидного. Небось, и раздевать не стали, чтоб ненароком не поймать чего-нибудь… А у него бабы, в общем и целом, чистенькие. Юлька — с гарантией, как-никак четыре месяца у доктора Еремина наблюдалась. Ну а Райка… Пока ничего не выскочило — и то ладно. Хай, пожалуй, будет великий! Но ведь и правда, не швырять же ее, дуру эту, раз уж вытащил, обратно в воду? Наверно, ей повешенной быть на роду написано, раз не утопла!

«Казанка» миновала еще пару извивов Побегайки и выскочила на разлив у острова.

— Ой, — пролепетала Женя, — я замерзаю… Ноги немеют!

— Ничего, — рявкнул Механик, — уже недолго!

Точно, придется ее волочь в баню, раздевать и парить, чтоб не простыла. Но баня — место общественное. Коллективного пользования. Если из-под нее через полок или веник хотя бы вошки к кому-то перепрыгнут — эти «циркульные пилы» Механика на три куска перепилят, так, как ни Кио, ни Копперфильду не снилось.

Вода за время путешествия поднялась заметно. Механик пришвартовался всего-навсего в полутора метрах от колес «Чероки». Получалось, что за три часа вода по склону поднялась метров на шесть-семь. Но зато тащить эту бабу оказалось недалеко. Механик запихнул ее на место рядом с водителем, запустил мотор джипа, чтоб прогреть кабину. Потом наскоро перетащил ящики, весла, мотор, бачок, рюкзак, автомат и покатил прежней дорожкой вокруг забора в поселок.

БАННЫЕ СЮРПРИЗЫ

Хоть Механик и опасался порядком, будто вода по краям холма настолько поднимется, что тем же манером не проедешь, все ему удалось нормально. Не тратя времени даром, он, въехав во двор дома, сразу же подъехал к бане, вытащил из кабины свою полуживую спутницу и волоком — эта баба тоже показалась ему, коротышке, здоровенной и тяжеленной — втащил в предбанник.

Из парилки тем временем два бодрых, но сипловатых контральто выводили все то же, нетленное:

«Вот кто-то с горочки спустился, наверно, милый мой идет…»

Конечно, Юлька с Райкой не дождались — Механик прокатался гораздо дольше, чем обещал — и решили, что чем сидеть просто так и переживать, пора идти греть кости. Тем более что накочегарили они крепко, и веники по наставлениям Механика изготовили, только вот опробовать не решились. Окатились горячей водой, вымыли головы, а теперь, наслаждаясь теплом, просто сидели на полке и распевали песни.

Механик, приоткрыв дверь, сунул нос в липкий влажный пар, заструившийся из парилки в предбанник, и крикнул:

— Гостей ждете?

— Жде-ем! — дружно заорали певицы.

— Тогда вылазьте ненадолго. Примите еще одну для вашего трио!

— Заходи, блин, не студи помещение! — проворчала Юлька.

— Какую «еще одну»? — настороженно спросила Райка.

— Какую-какую! — рассердился Механик. — Какая чуть не утопла!

И, подхватив под руки Женю, прямо в пальто и сапогах затолкал ее в парилку, проорав:

— Раздевайте ее и парьте, пока не покраснеет!

Сам Механик решил, что надо бы все-таки выгрузить из машины взрывчатку и присоединиться к банной компании попозже. Но едва он успел залезть в кабину, как из бани донесся такой дружный визг в три глотки, что ему стало наплевать на эти 60 килограммов тола. Кипятком, что ли, обварились?!

Встревоженный Механик бегом влетел в предбанник и распахнул дверь в парилку.

— Чего орете? — спросил он, ошалело поглядывая на баб.

В парилке царил романтический полумрак. Помещение освещалось лишь свечкой, потрескивавшей на окошке, да рдевшими в печи углями. Красноватые дрожащие блики света поигрывали на влажных телах Райки и Юльки, на их мокрых, растрепанных и прилипших к плечам волосах. А на лицах читалась злость, презрение и отвращение. Этакие прелестные голые ведьмочки, готовящиеся стартовать на шабаш…

— Ты нам кого привез? — грозно спросила Юлька.

С Жени, которая вроде бы чуть пришла в себя, проворные бабы уже сняли и пальто, и сапоги, и свитер, и блузку, и даже бюстгальтер. Должно быть они начали снимать и кожаные брюки, но тут произошло нечто непредвиденное… Теперь она сидела на мокром полу, подтянув ноги к животу, и всхлипывала.

— Ладно, — сказал Механик, все еще ни шиша не понимая, — разберемся!

Он вытащил в предбанник уже снятые с Жени вещи, захлопнул дверь, чтоб не студить парилку, и, быстро раздевшись, вернулся туда, где неразборчиво, но возмущенно лопотали Юлька с Райкой.

— Так в чем дело, я не понял? — сурово спросил Механик.

— Не понял?! — спросила оскорбленно Юлька. — Ты нам кого привез?

— Женю… — в полном недоумении пробормотал Механик, полагая, будто бабам не понравилось, что он привез вдобавок к двум еще одну, хотя и с этими двумя управиться не может. — Ее бандиты в реку скинули…

— Ее?! — в один голос завопили бабы. — Разуй глаза!

— А я их и не обувал… — проворчал Механик. — Что вам не нравится, объясните толком!

— Ладно, можно и толком! Держи за локти!

В тот момент, когда Механик подхватил хнычущую и слабо брыкающуюся Женю под локти (и полюбовался при этом на большие груди, которыми располагала рыжая!), проворная Юлька подскочила к ним и ловко спустила штаны с несостоявшейся утопленницы…

— Е-мое! — вырвалось у Механика, когда он, заглянув вперед, увидел то, чего никак не ожидал увидеть.

Спасенное им существо располагало полным набором того, что принято называть «первичными половыми признаками». Мужскими!

Механик поспешно отпустил Женю и отскочил в сторону, не то от брезгливости, не то просто от неожиданности.

А само существо еще пуще заплакало.

— Ну, убедился?! — злорадно завопила Юлька.

— Может, он синтетический? — засомневался Механик в явном обалдении.

— Умнее ничего не придумал? — Юлька покрутила пальцем у виска. — Подергай, может, отклеится?! Или на зуб попробуй… Где твои глаза были, е-мое?!

— Можно подумать, я в штаны заглядывал… — проворчал Механик. — Я вижу, кого-то живым с моста сбросили, выловил… Не топить же обратно! На внешность-то баба бабой, с сиськами…

— Может, оно — гермафродит? — предположила Райка.

— Да пидор это обыкновенный! — безжалостно прорычала Юлька. — Сиськи из силикона вшил…

— Ладно, — буркнул Механик. — Покамест сойдемся на том, что это человек, которого в ледяную воду окунули. Его отогреть надо, отпарить — пусть дальше живет.

— Вот и занимайся им сам, — прошипела Юлька. — А я к этому спидоносцу близко не подойду…

— Да нет у меня никакого СПИДа! — истерически взвизгнула (или взвизгнул) Женя.

— И правда, — заметила Райка с некоторым сочувствием, — баба бабой, только с прибором.

— Короче, — серьезно сказал Механик, — ты, малый, кончай реветь. Иди, ложись на полок и грейся. А то ежели тебя от этого купания воспаление прихватит, у меня лечить нечем.

Женя, утирая слезы и прикрывая ладошкой то, что вызвало нарекания публики, выполнил (или выполнила) распоряжение Механика. Юлька демонстративно отсела и принялась намыливать ноги, а Райка, напротив, осталась и с явным любопытством присматривалась к странному существу.

— Когда животом лежит, — прокомментировала она, — девка и девка. Ножки ровненькие, гладенькие, у меня и то волос больше. Попка кругленькая. На мордочке ни пушинки… На голове-то не парик? Верно?

— Нет, не парик… — шмыгнуло носом существо. — Я даже не крашеная.

— КрашенАЯ или крашенЫЙ? — уточнил Механик.

— КрашенАЯ! — простонала Женя. — Я женщина, понимаете или нет?!

— Понимаешь, братан, — заметил Еремин. — У тебя для женщины кое-какое лишнее оборудование имеется.

— Ну и что? Просто я это еще не удалила… И не называйте меня «братаном». Я отзываюсь только в женском роде.

— Тебе сколько лет? — спросил Механик.

— Двадцать пять…

— В армию не призывали?

— Призывали, только я не пошла… Справку достала, что с психикой не в порядке.

— Это точно! — заметила Юлька. — Можно подумать, в России без вас трахать некого!

Механик с этим замечанием был очень даже согласен. Хотя несколько раз, особенно в Афгане, когда солнце или духи шибко припекали, у него мелькала мысль насчет того, что неплохо бы было родиться бабой и не знать всех этих прелестей мужской жизни, которые приходят вместе с повесткой. Тем не менее, раз уж природа его назначила мужиком, все эти размышления были чисто теоретического свойства. И сказать так просто: «Я это еще не удалила», Механик ни в жисть не сумел бы.

— Н-да… — задумчиво произнес Еремин. — Значит, чем в армию идти, лучше проституцией заняться? Здорово придумал!

— Я не из-за армии… Просто изменение пола дорого стоит. А как еще заработаешь?

— Вообще-то, — рассудительно заметил Механик, — некоторые граждане вполне спокойно живут как мужики, и неудобства от этого не чуют. Я лично, даже если б мне миллиард заплатили, ничего менять не захотел бы. А уж за свой счет уродоваться — извините! Даже если б это самое у меня было в нерабочем состоянии — все одно оставил бы. Дорого как память.

— Вам дорого, а мне мешает. Я — транссексуалка, слышали?

— Слыхали, — презрительно отзвалась Юлька, — все равно гомик! Какие фишки не вкручивай!

— Неправда, — обиделось транссексуальное существо. — Я — женщина, понимаешь? Внутри, в уме. Ошибка природы. Женскую душу зарядили в мужское тело…

— Это мне не понять… — покачал головой Механик, который ко всяким разговорам насчет души относился очень скептически. О том, что бывают сдвиги по фазе, он знал и охотно верил, а по поводу души и так далее — сильно сомневался.

— Конечно, — шмыгнуло существо, упрямо считающее себя женщиной. — Для этого надо быть мной.

— Ну какая ты, блин, женщина? — прошипела Юлька. — Ну, отрежут тебе это самое, так что, ты рожать сможешь? Или кормить из своего силикона?

— А что, все нормальные это могут? — очень сварливо и очень по-бабьи отозвалась Женя.

Райка неожиданно для Механика вздохнула — не раздраженно, а, скорее, сочувственно. Хотя кирпич вроде бы невзначай залетел в ее огород.

— Ладно, — сказал Механик, — лично меня эти философские вопросы ни хрена не интересуют. Ты лучше скажи, за какие заслуги тебя утопить хотели? И кто, если это не секрет…

Женя ответила не сразу.

— Вы сами-то кто? Банда? Я ведь оружие видела…

— В некотором роде… — ответил Механик, слегка покривлявшись. Он припомнил, как Женя ответила ему на вопрос, проститутка ли она.

— А, все равно… — фаталистически произнесла Женя. — Меня хотели утопить подручные Пензенского. Слышали о таком?

— По радио, — кивнул Механик. — А за что?

— Они придумали, будто я навела киллера на Алексея Ивановича… То есть вас, наверное… — последнюю фразу Женя произнесла с легкой дрожью, опасаясь, должно быть, что сразу после этого ее зарежут.

— Ну, меня ты точно не наводила, — успокоил Механик.

— Меня Рома подставил, — сказала Женя. — Он попросил, чтоб я позвонила Алексею Ивановичу, что вода поднимается и дачу вот-вот зальет. Дескать, он тебя послушает. Мне было и правда страшно. Я позвонила, Леша приехал. Потом повела его на берег, чтоб показать, куда вода дошла, а тут выстрел… Ужас! Рома и еще один стали в сторону лодки стрелять, но она все равно уехала. Потом они там все с ума сходили, про меня даже забыли. Я там, на этой даче, оставалась с двумя охранниками. Но сегодня вечером вдруг приехал Рома и сказал: «Одевайся, отвезем тебя на вокзал!» Я оделась, а они меня закрутили в одеяла, связали и затащили в машину… А потом в воду бросили.

— И не били совсем? — подозрительно спросил Механик. — Ни о чем не допрашивали?

— Нет… Зачем? Рома же, наверно, с друзьями и наводил. А меня просто подставили. Я думаю, что они меня заставили одеться в пальто, чтоб все подумали, будто я сбежала.

— А как же ты к этому Пензенскому попала? Ты ведь не здешняя, верно?

— Да, я из Питера. А как попала… Наверно, ему экзотики захотелось. Он ведь не настоящий гей, а так, любитель. В тюрьме «машки» были, наверно. Обещал, что если проживу с ним месяц, за операцию заплатит.

— Тьфу! — демонстративно-громко плюнула Юлька.

— Чего ты расплевалась-то? — неожиданно сердито произнесла Райка. — Несчастная она…

— Она! — саркастически-ехидно произнесла Юлька. — Соблазненная и покинутая!

Механик плеснул ковш воды на вьюшку, напустил пару и окунул еловый веник в кипяток. Хвойный дух приятно защекотал ноздри.

— Прекращаем базар! Переходим к серьезной работе…

— Ой, не надо! Он же колючий! — запищала Женя.

— Ничего, зато лечебный… — тоном профессора курортологии провозгласил Механик и стал нежно пошлепывать охающее существо по совсем не мужскому телу. — От такого купания, как твое, — самое лекарство. Насчет пиелонефрита не слыхала? Вот, чтоб так и не узнала — терпи! Почки — дело серьезное, их беречь надо. Сейчас прожаришься — завтра ничего не прихватит. Будешь как огурчик!

— Заботливый — сил нет! — съехидничала Юлька. — Приласкай, приласкай получше, нежнее в постельке будет.

— Так, — мрачно заявил Механик, окуная в кипяток второй веник, а свой вручая Райке. — Продолжайте процесс, гражданка Мартынова. А мне, похоже, пора кое-кем заняться. В педагогических целях!

Грозно потрясая еловым букетом и всем видом демонстрируя экзекуторские намерения, Еремин направился к Юльке.

— Ай-и-и! — завизжала маленькая (в смысле возраста, а не размеров) вредина, хотя Механик еще и пальцем до нее не дотронулся. Но все-таки она была очень довольна, что удалось привлечь к себе внимание. А потому позволила Механику себя сцапать, уложить на лавку и пошлепать веником по спинке и попке.

— И совсем он не колючий! — сказала Юлька, переворачиваясь на спину и закидывая руки за голову. Механик охлопал ее от шеи до пяток, потом в обратном направлении, потом опять перевернул на живот и стал тереть спину мочалкой. При этом ему пришло в голову усесться верхом на Юлькины ляжки, а потом — и улечься на эту скользкую змеючку. Для начала просто так, чтоб прижаться животом и всем, что покамест бесполезно моталось к выпуклым, упругим половинкам… А ладони Механик просунул под взмыленные грудки и осторожненько их поглаживал, пощупывал, ворочаясь носом в слипшихся прядках ароматных, с запахом яблочного шампуня, Юлькиных волос.

— Лавка жесткая… — пожаловалась Юлька. — А я — нежненькая, мне больно. Давай лучше я на тебя сяду…

— Ага, — хмыкнул Механик, лизнув языком ушко капризули, — во мне шестидесяти кило нет, а в тебе — за семьдесят. Один раз позвонок на место поставила, а теперь можешь обратно выдавить…

Самый существенный элемент у Механика как раз в это время отогрелся и очень комфортно возлежал между скользкими половинками…

— Ты, случайно, не к попке подбираешься? — настороженно спросила змеючка.

— А почему бы и нет? — проворковал Механик, хотя вообще-то и не думал о таком развитии событии.

Шарах! — Юлька резко приподнялась и одним рывком, будто пушинку, сбросила с себя Механика. Тот слетел на пол, сел и оторопело заморгал, ничего не понимая.

— Пошел отсюда! — рявкнула она совершенно стальным голосом. — Дохлятина старая! Вон у пидора своего попроси!

— Ты что?! — вякнул Механик, и тут же получил мощную плюху наотмашь, да такую, что навзничь шлепнулся на мокрый пол.

— Ничего! — прорычала Юлька таким зловещим голосом, что у Механика, который редко чего-то боялся, мурашки поползли по коже. За такой удар по роже по его личному внутреннему кодексу полагалась смерть. Любой мужик, двинувший Механика так безжалостно, был бы обречен. Может, и не сразу, а через день-два, через месяц или даже через год, но пуля или нож оплатили бы должок с процентами. Такие оплеухи были прощены до сих пор только одному человеку — бывшей жене Олега Еремина. Исключительно потому, что Механик не хотел, чтоб его дети росли в детдоме без отца и матери. Он предпочитал появляться на службе с забеленным синяком от удара сковородкой, но не поднимать руку на ту мерзкую и гадкую бабу. Копил и копил ярость в себе. Это уж потом, после тюрьмы, она стала прорываться на волю… Впрочем, даже тогда, когда по всей логике борьбы за существование надо было убивать баб, Механик их щадил. И вот теперь одна из этих помилованных — то есть жизнью ему обязанных! — его же и по морде…

— Скот ты, кобель поганый! — рычала Юлька. — Гаремчик решил собрать?! Вот хрен тебе! Меня в этой похабели не будет!

Она схватила шайку с теплой водой, наскоро окатилась и выскочила из парилки, так сильно хлопнув дверью, что, кажется, вся баня затряслась.

С минуту Механик в полной растерянности и ошеломленности сидел на полу, не зная, что делать и даже что сказать после этого эмоционального взрыва психанувшей молодухи. Райка и тем более Женя вовсе помалкивали. Ждать можно было всего чего угодно.

Механик угрюмо сопел. В нем такие темные страсти бушевали, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Лишь жутким усилием воли он удерживал себя от того, чтоб не вскочить, не броситься в предбанник, где с шумом, расшвыривая все вокруг себя, одевалась Юлька. Если б не удержался, то черт его знает, что могло получиться…

— Взбесилась она, что ли? — робко нарушила гробовую тишину Райка. — Вроде ласкались-ласкались, и тут — на тебе!

— Мозга за мозгу зашла… — буркнул Механик, и с этого момента накал страстей у него в душе начал остывать. — Прикинулось что-то в башку…

— Любит она тебя, — вздохнула Райка. — Мне уж так не суметь.

— Ага, — проворчал Механик, — мне еще от тебя не хватало оплеуху огрести. Как в Божьем Писании: получил по правой — подставь левую… Только, боюсь, последние зубы выбьете.

— Зря я в вашу компанию замешалась, — сказала Райка.

— Ну да, — проворчал Механик, — лучше б мне тебя прирезать было…

— Прирезать не прирезать, а отпустить домой, да и все. Может, и обошлось бы.

— Не обошлось бы, — возразил Механик. — День-два ты бы прожила, а потом добрались бы. И убили бы не сразу — это точно. У меня только два пути было, чтоб тебя от этого избавить. Или самому убить, или к себе забрать.

— А трахать меня в «коровнике» у бампера тоже обязательно было? — Райка, похоже, начинала злиться.

— Бес попутал… — проворчал Механик. — Хотя, если б и не трахнул там, то все равно от этого никуда не деться. Притащил бы сюда, Юлька бы все равно ревновать взялась. Да и ты бы себя не больно здорово чувствовала, если б только облизывалась на нас.

— Ничего бы я не облизывалась… — обиделась Райка. — Подумаешь, донжуан неотразимый, метр с кепкой! Подвернулся в хороший момент — дала, тем более что деваться было некуда, а так, по-нормальному, — да на хрен ты такой нужен!

— Ну, спасибо вам, гражданка Мартынова! — Механик, которого еще разок макнули мордой в дерьмо, почуял уже не злость, не ярость, а боль. И тоску жестокую. Нет, наверно, можно было взвиться, налететь на эту рыхлую корову с кулаками, долбануть ее по мозгам ковшиком или шайкой, нахлестать по роже веником, отметелить от души и за ее собственные пакостные слова, и за Юлькину плюху. Но Механик понимал, что она кругом права и справедливости у этих жестоких слов кулаками не отобьешь.

Громко брякнула входная дверь бани. Должно быть, разъяренная Юлька оделась и выскочила.

— Переживала она за тебя… — заметила Райка, смягчив тон. — Все беспокоилась: «Не застудился бы!» А ты…

— Ладно! — рявкнул Механик, оборвав эту кулацкую подпевалу, окатился из шайки и вышел в предбанник.

Там, на полочке, нашел бельишко. Юлька подбирала, ясное дело. Чисто отстиранное, проглаженное, сухонькое. Даже портянки и носки не забыла. Все вокруг расшвыряла, пока одевалась, а это — не тронула. Наскоро обтеревшись, Еремин влез в чистое, надел свитер, куртку, влез в резиновые сапоги, напялил на влажную голову ушанку, а затем торопливо выскочил из предбанника на двор.

Посветил фонарем — около бани Юльки не было. Заглянул в «Чероки» — тоже пусто. Побежал к дому, поднялся в комнату — нету… Куда дуру унесло?! Пробежался по пустым комнатам второго этажа — ни шиша, на пыльных полах ни следочка. Механику жутко стало. Весь поселок за полдня не обежать, а тем более не проверить все закутки в этих недостроенных хоромах. Да и от леса вокруг еще несколько гектар осталось, так просто не прочешешь в одиночку, да еще и в темноте. А такая молодая дуреха может под горячую руку какой-нибудь фортель выкинуть… Опять же, выскочила распаренная, а тут сырь, тьма, холод. Отчего-то Механик вспомнил, как у него дочка, та самая Лидуська, которая была Юльке ровесницей, с воспалением легких маялась. Правда, еще совсем маленькая, годовалая. Педиатра нормального в гарнизоне, конечно, не было, но лекаря отводились — пенициллином откололи. Вся попка у бедняжки была в пятнышках, а уж реву при каждом появлении тети в халате столько пришлось наслушаться — мороз по коже! Конечно, тогда Механик сидеть дома не мог. Служить надо было. Все на жену валилось, а та, конечно, на него свою тоску распределяла, когда домой приходил. Может, с тех пор и цапаться привыкли… Но если Механик свою ведьму не прибил, когда такие мысли подступали, то только потому, что помнил, как ей тогда, с Лидуськой, туго приходилось.

И когда, как это уже не раз бывало, Механик припомнил, что Юлька с его Лидуськой ровесницы, то понял, что скорее сам сдохнет, утопится или простудится, но Юльку найдет и ничего ей, дуре, нехорошего сделать не позволит… В общем, он помчался шарить с фонарем по пустым и холодным недостроенным домам «Призрака коммунизма».

А тем временем в бане остались вдвоем Райка и Женя.

ЖЕНСКИЙ РАЗГОВОР

— Дура я, дура! — самокритично вздохнула Раиса, когда услышала, как Механик выбежал на двор. — Чего полезла?!

Женя сказала:

— Это все из-за меня. Я виновата.

— В чем? — хмыкнула Райка. — В том, что утонуть не дали?

— Хотя бы… Утонула бы — кто пожалел бы? Родители меня уже давно похоронили, друзей нет. На кой черт я живу, неизвестно.

— А кто это знает? Мы, что ли? Ну, неделю тут просидим, ну, две, а дальше что? Даже Олег не знает. Жрать-то что-то надо. Слопаем моих кур да кроликов, ихнюю крупу с макаронами — надо будет хоть в Самсоново, в магазин бегать. Сразу приметят. И найдут. А мы такого понаделали — живыми не оставят…

— Я уж поняла…

— Все-таки не пойму я, — произнесла Райка, — как это так можно? Родиться мужиком и записаться в бабы! Даже если от армии — так уж чего проще справку купить, что сердце или там почки барахлят… Сейчас, кто мало-мальски деньги имеет, в два счета это делает.

— Да я не из-за армии вовсе! — досадливо произнесла Женя. — Я просто женщина, понимаешь? И я ей родилась, только вот, в мужском теле… Если удалить все это — никто и не заметит.

— Хм! — покачала головой Райка. — Груди пришил, это отрезал — и все? Уже баба?! Больно просто…

— Да! Ты ж сама сказала, что пока я на животе лежу, не отличишь…

— Ну, сказала… Но ведь спереди-то висит. Твое, не приклееное. Неужто не страшно резать?

— Нисколечко. Оно мне мешает, понимаешь? У меня в Питере был знакомый парень. Не гей, а самый обычный. Мы с ним ходили, он ничего не замечал. Месяц почти. Стеснительный такой, вежливый… Обнять и то стеснялся. Несовременный. Была бы я без всего этого — сама бы предложила. А так… Да он со стыда бы сгорел! Ну, и я, конечно, тоже.

— Чудеса-а… — протянула Райка. — Так ты что, и замуж могла бы выйти?

— Только этого и хочу. Стирать, готовить, детей нянчить…

— Из роддома возьмешь, что ли? Все равно ведь — не свое.

— Если б взяла — этот ребенок не жалел бы. Уж все-таки не была б такой сучкой, как те, что рожают и бросают.

— Это, конечно, может быть, — вздохнула Райка, — только вот мужику нужно своего. Сына все, наследника им подавай… От меня первый и сбежал из-за того, что рожать не могу. Хотя, от него, алкаша, ни одна дура рожать не стала бы.

— А ты отчего не могла?

— Аборт в пятнадцать лет сделала. Незаконный, у бабки. Мать, дура, испугалась, что в деревне засмеют — и отправила. Хорошо, хоть живая осталась.

— Ужас какой! Неужели твоей матери внука не хотелось? Средневековье какое-то…

— Черт ее знает… Из моих одноклассниц чуть не десяток без мужей родили, и ничего. Потом нормально замуж вышли, у одной уже свой внук есть. Моему бы сейчас лет двадцать могло быть. Матери простила только после смерти… Снился ведь мне паренек этот, — неожиданно для самой себя разоткровенничалась Райка. — Сперва маленьким, в колясочке, в кроватке, потом побольше, ходячим уже. И как он в футбол с пацанятами гоняет, тоже видела. А месяца три назад — он меня на свадьбу приглашал… Ревела — до утра.

— Как страшно… — пробормотала Женя. — Может, он в каком-то другом мире сейчас живет?

— Может, и так… — шмыгнула носом Райка и потерла глаза. — Может, все мои беды — в наказание. Все равно чего, теперь — не воротишь. У тебя-то с тем парнем чем кончилось?

— Ничем, конечно. Не сознаешься же… Соврала, что замуж выхожу. Он и не звонил после этого.

— До этого-то зачем голову морочила?

— Нравился… Решиться не могла. Думала, может, удастся денег на операцию набрать. В этот раз, когда к Лехе пригласили, тоже надеялась — получу деньги, операцию сделаю, поменяю паспорт — и позвоню ему. А тут облом. Даже когда поняла, что убить хотят, не жизнь больше жалела, а того, что так и умру такой.

— Ты извини, конечно, что я в душу лезу… — осторожно спросила Райка, — но тебя ж, наверно, отец с матерью за сына считали, верно?

— Считали… — вздохнула Женя. — Это ж все не сразу проявилось. Я и не пойму точно, когда. Никто же не обратит внимания, если ребенок в сестрины куклы играет или в ее платья старые залезает. Тем более, пока маленький. Посмеются, да и все. У меня же сестра на два года старше была. Все время с ней играл, да с ее подружками. В детсадике тоже. Мать ничего против не имела, не дерусь, штанов не рву, тихо играю… Отец, тот вообще мало меня видел — работа заедала. Когда в школу пошел — даже удивлялся, зачем меня в мальчиковую форму одели. «Мама, — говорю, — зачем ты этот костюмчик покупаешь? Лучше я в Машином платье ходить буду, оно совсем не потертое!»

— Так и сказал? — подивилась Райка. — Неужели не понимал, что ты мальчик?

— Понимал… То есть, мне говорили, что я мальчик. Но я хотел девочкой быть.

— В школе-то как, доставалось, наверно? — участливо спросила Райка.

— Не очень. Я ведь не совсем мямля была, могла и подраться. Класса до седьмого ничего особенного не было. А вот потом стало очень трудно…

— Парни стали нравиться? — догадалась Райка.

— Ага… Я ж ведь все понимала. И такая путаница пошла — ужас! У меня ж все мужское росло тоже, даже усы раньше, чем у многих парней. Это я всего пару лет назад средство нашла, чтоб вывести. А до этого… Сама понять можешь, каково.

— Ну а девкам ты что, не нравился?

— Нравился… Это-то и бесило. Иногда получалось, что парень нравится мне, а ему девчонка, которая на меня засматривается. Представляешь?!

— Не-а… — честно созналась Раиса. — Мне парни, которые на девок похожи, никогда не нравились.

— Да не был я тогда похож… — вздохнула Женя. — Даже стригся не длиннее других. Это все внутри было. Пару раз убить себя хотела…

— Слышь, — спросила Райка, — а как у тебя… это самое? Поднималось?

— А куда оно денется? Тут самый ужас и был. Физически — нормальный юноша, а в душе — девушка.

— Ну и как же ты?

— Как… Нашел себе компанию «голубых». Перестройка прошла, судить за это дело перестали, в Питере полно гей-клубов открылось. Но это не совсем то… Там мужики, которые любят мужиков. Они и остаются мужиками, в общем-то. А мне женщиной быть хотелось, а не «голубым», понимаешь?

— Вроде да… — кивнула Райка. — Родители-то твои как?

— Лучше не спрашивай. Психовали… Отец аж с матерью развелся. Да и мать тоже все к психиатру таскала. Правда, вот помогло, справку от армии достали. Там я бы вообще умер.

— Да уж… — Райка вдруг подумала, а вдруг такое случилось бы с ее нерожденным сыном. Может, и хорошо, что аборт сделала?

— Ну, я узнала, что операции по изменению пола делают. И мужчин из женщин делают, и наоборот… Но дорого это. А у меня деньги откуда? Я ж только после школы. Пришлось зарабатывать…

— На панели?

— Нет, немного по-другому. Так, чтоб бегать, как девки по Невскому, не приходилось. Типа публичного дома. Клиенты чинные, не шпана, интеллигентные. Хозяева — тоже.

— Тьфу! — сплюнула Райка. — И такие бордели держат?

— Полно. В общем, на силикон я себе уже накопила, — Женя любовно провела ладонями с маникюром по выпуклому бюсту. — А на операцию еще нет… Я им, хозяевам, не говорила ничего. Выгнали бы сразу.

— Почему? — удивилась Райка.

— Потому что им не женщина нужна, а гей. С пенисом и прочим. Чтоб мог в обе стороны…

— Это в смысле, чтоб и сам мог трахнуть?

— Именно… Клиенты же разные.

— И что, за то, что их трахают, еще и деньги платят? — наивно изумилась Раиса.

— Они за свои деньги удовольствие получают, — грустно усмехнулась Женя. — А уж от чего — их дело. Сейчас ведь есть и богатые бабы, которые мужиков нанимают.

— Ну и что, ты, значит, по-нормальному тоже можешь?!

— Могу, в принципе, если заплатят… Только это для меня — не по-нормальному, понимаешь? Вот когда у меня спереди будет, как у тебя, тогда станет по-нормальному…

— С ума сойти… И чего, неужто мужикам нравится, когда ты, с сиськами, извиняюсь, им вставляешь?

— Те, которые это заказывают, — балдеют. Специально перед зеркалом встают, чтоб видеть за спиной женщину… Так психика устроена.

— А с женщинами у тебя никогда и ничего?

— Нет, никогда и ничего. Я ж не лесбиянка… Тебе бы доставило удовольствие с Юлькой трахаться?

Странно, но тут Райка не поторопилась с ответом.

— Откровенно сказать? — прошептала она, резко понизив голос, будто Юлька была где-то поблизости и могла подслушать. — Мы тут утром нашли штуковину одну… Ну, короче, чтоб бабе с бабой… Так вот, Олег наш пошутил, что мол, ему теперь можно не беспокоиться — на самообслуживание можем перейти. Он-то пошутил, и я поняла, что пошутил, и Юлька, только вот представилось в уме-то… Чуть не спустила. Тебе первой говорю…

— Воображение, значит, богатое, — усмехнулась Женя.

— Ты хоть отогрелась немного? — спросила Райка. — Конечно, придатки, небось, не простудишь, но и другое всякое, общечеловеческое есть.

— Конечно… Нет, вроде бы, сейчас все нормально. Ноги сперва ломило. Потом ничего.

— А это… Ну, мужиковское… не болит?

— Уже оттаяло… — смущенно сказала Женя. — А что ты так смотришь, а?

Райка действительно поглядывала как-то странновато.

— Да вот гляжу и сомневаюсь, не знаю, как и сказать-то поприличней… И чтоб не обидеть невзначай.

И она, так и не подобрав слов, наклонила голову и осторожно провела губами по Жениному плечу.

— А меня это, между прочим, возбуждает… — доверительно сообщила Женя и перевернулась на спину. Точнее, перевернулся. Потому что спереди у этого существа с женским голосом торчало нечто совсем мужское.

— Пожалуй, не меньше, чем у Олега нашего… — удивилась Райка. — Неужто не жалко такое под нож?

— Не надо, — пробормотал Женя, явно не ощущая прилива какого-либо мужества. — У меня потом такое завертится в голове — полная депрессия и упадок…

— Полежи молча, а? — тяжко дыша от страсти, прошипела Райка. — Я сама все сделаю…

— Ты меня до самоубийства доведешь! — Голос звучал совсем жалобно и по-женски. — Не надо, Раечка! Я с ума сойду, если что-то получится… Не хочу быть мужчиной! Отпусти меня! Пожалуйста!

— Эхма! — воскликнула Райка, ощущая, что ей наплевать на все, что видят глаза и слышат уши. И, оседлав Женю, принялась осязать в себе тугое и горячее, раскачиваясь и жадно посапывая…

НАШЛАСЬ ДУША ПРОПАЩАЯ…

Механик все это время бегал по недостроенным домам — Юльку искал. А она как сквозь землю провалилась, хотя площадь острова за прошедшие часы еще больше сократилась, и деваться ей было особо некуда. От забора до кромки воды местами оставалось метров 50, не больше. Только с восточной стороны, где гора была покруче и повыше, потоп отстоял от ворот метров на двести, а дорога, шедшая по склону холма в поселок, пока еще лишь на треть ушла под воду.

Но туда Механик поначалу не пошел. Ему подумалось, будто Юлька даже в ярости, и даже от вредности не попрет среди ночи в сырой и полузатопленный лес. Поэтому он упорно искал ее в поселке, но чем больше домов и строений обходил, тем меньше шансов оставалось, что она отыщется. Само собой, что от этих затянувшихся неудачных поисков Еремину стало казаться, что произошло что-то нехорошее. Он упорно отметал лезшую в голову «панихиду», но она не отступала.

Был бы Олег менее рассудительным — натворил бы делов сдуру. Многие нервные ребята, испытай они те же чувства, что он, пожалуй, застрелились бы. Конечно, если б они любили Юльку так же сильно, как он. За эти два месяца он не просто привык к ней, а буквально прирос сердцем. Вся их шальная и непутевая жизнь после побега из Москвы и гибели Есаула, где на каждом шагу можно было расстаться с белым светом, казалась каким-то прекрасным сном. Даже те несколько дней, когда Механик еще числил себя в импотентах. Подумать, что этой «сибирской кулемы» больше рядом не будет, Олег просто страшился. Райка — совсем не то. Она баба расчетливая и хозяйственная. И хитрая к тому же. Не зря Механик насчет «Федькиного клада» и сам язык за зубами держал, и Юльке наказывал. Она местная, здешних бандюг знает. И если увидит шанс откупиться, чтоб заслужить право вернуться в Стожки, в свою родную избушку, пожалуй, может продать…

Нет, Механик не подозревал Райку по-настоящему. Если б такое имело место, он бы ее уже убил для страховки. Просто он нарочно доводил себя до белого каления, гипертрофируя роль Юльки в собственной жизни. Это было нечто вроде покаяния какого-то. Надо было на время обозлиться на Райку, чтоб более неутомимо искать Юльку. Заодно Механик, конечно, обозлился и на Женю. Вылавливаешь из воды вроде бы бабу, ошалевшую от восторга по поводу нежданной возможности вернуться из путешествия на тот свет, а оказывается, что это не пойми кто. Разобраться в таких сложностях, кто есть обыкновенный пидор, а кто — благородный транссексуал, Механику не позволяло образование. В принципе особого вреда от его появления не было бы, если б Юлька не завелась. Разбалансировалась едва налаженная Механиком система. Что бывает с разбалансировавшимися двигателями, Еремин хорошо знал. Их разносит, если вовремя не остановить.

В общем, с полным смятением чувств в душе Олег шарил по недостроенным домам, подвалам (многие из которых были очень солидными по площади), лазил по брошенным строительным бытовкам и сарайчикам (один даже взломал сгоряча, хотя ежу было ясно, что в этот сарайчик, запертый на мощный амбарный замок снаружи, Юлька никак пролезть не смогла бы). Конечно, обежал с фонарем круг вдоль забора, добрался до лодки, на всякий случай перетянул ее повыше, дотащив до незатопленного места.

Завершив круг у въезда в поселок, Механик решил все-таки пошарить с восточной стороны. Для начала двинулся вниз по асфальту, прямо по дороге. Как ни светил фонарем по голым придорожным кустам — ничего путевого на глаза не попадалось. Так и дошел до поворота, откуда дорога направлялась к бывшему мосту. Впрочем, дальше была уже не дорога, а нечто похожее на очередную Побегайку или Безымянку. В десяти метрах от поворота асфальт уходил под воду, а дальше фонарь высветил длинную полоску свободной воды между двумя стенами торчащих из разлива деревьев. Речка, да и только.

Дорогу, при большой доле воображения, можно было признать за поваленную на бок букву «S». Только, конечно, с неравными и непропорционально-маленькими закорючками на концах. Маленькая, нижняя, «закорючка», упиравшаяся в воду, скоро вообще могла исчезнуть. Большая, верхняя, выводившая к поселку, такой угрозе пока не подвергалась, но зато уже недолго оставалось до того момента, когда вода подойдет к дороге, шедшей по склону холма, то есть к той кривулине, что соединяла закорючки. Именно поэтому Механик решил спуститься вниз с откоса дороги и прочесать все, что еще было не затоплено, а потом наискось подняться вверх по склону параллельно дороге.

Когда спустился, то сперва подумал — ни хрена не выйдет. Будь место ровное, без подъема, и вовсе заблудиться можно. Тут лес стоял густо, чуть ли не ствол к стволу, да плюс кустов и подростов всяких до фига торчало — ни черта не разобрать, где и что. К тому же фонарь, которому сегодня немало пришлось потрудиться, заметно «подсел», светил слабовато, а перезарядить аккумуляторы было просто негде, разве что от бортовой сети джипов, погоняв моторы и потратив бензин, которого и так не в избытке. Да и времени на всю эту возню не было. Механик уже всерьез думал, а не найдет ли он Юльку, не дай Бог, в петле. Он не знал толком, сколько требуется висеть удавленнику, чтоб окончательно задохнуться, но помнил, что у них на зоне одного такого успели откачать. Те же мысли беспокоили его и насчет возможного утопления. Правда, поменьше. Представить себе, что Юлька побредет через залитую талой водой чащу в коротких резиновых сапожках, чтоб искать глубокое место, он просто не мог.

Продравшись вниз по склону до воды, Олег был убежден, что мог двадцать раз пройти мимо Юльки в двух шагах и не рассмотреть ее. Сколько времени придется шарить по этой чащобе, до утра, что ли? Руки опускались… С другой стороны, появилась мыслишка: а может, пока он бегал с фонарем по поселку, эта вредная девка, переждав в каком-нибудь закуточке, просто-напросто вернулась в дом и сейчас возлежит себе под теплым одеялом, наслаждаясь тем, как Механик губит здоровье и нервы на то, чтоб разыскать ее в этих домах и сараюшках, хлябях и чащобах. На какие-то несколько секунд после того, как Механик об этом подумал, его разобрала злоба и ярость. Насчет того, чтоб ее до смерти прибить, у него, правда, даже в этот момент озверение не дошло, но вот отлупить вредину в эти секунды Еремин мог вполне. По-хорошему, кулаками, не побоявшись мордашку изуродовать.

Впрочем, уже эти секунды пролетели быстро, а ярость растаяла, как дым. Произошло это по одной простой причине. Небольшой ветерок вдруг пригнал в ноздри Механика слабый, но хорошо ощущавшийся на фоне окружающего весенне-лесного свежего воздуха никотиновый аромат. Кто-то явно курил, и не очень далеко отсюда. Еремин послюнил палец и поднял вверх, стремясь определить, откуда ветер дует. А дул он как раз с той стороны, в которую направлялся Механик. Поэтому Олег стал продираться дальше. Однако метров через пятнадцать под ногами захлюпало, а потом и заплескалось. Еремин спустился в неглубокую ложбину на склоне холма, где разлив значительно дальше вдавался в сушу. Правда, пока сапоги погружались только по щиколотку, но чувствовалось, что впереди будет поглубже. Сделав еще десяток шагов, Механику показалось, будто он увидел маленькую светящуюся точку — огонек сигареты. Потом ее вроде бы заслонили ветки. Пошлепал дальше, почуял, как вода надавила на резиновые голенища сапог, дойдя почти до середины икр. То есть осталось совсем немного до того момента, когда холодная водичка должна была хлынуть в сапоги сверху. Механик пошел в обход, то есть поднялся вверх по склону, туда, где воды было поменьше. Сделав небольшой крюк, он обошел залитую водой ложбинку, продрался через очередные кусты и очутился на небольшой, относительно сухой полянке. Посреди этой полянки стоял пень, а на пне сидела Юлька и курила сигаретку.

— Нашлась пропащая душа! — облегченно вздохнул Механик. Юлька даже не обернулась. Хотя не могла не видеть свет фонаря, да и сапоги Механика топали по воде далеко не бесшумно.

Она затянулась, осветив маленьким заревом насупленное личико, и произнесла каким-то не своим, холодным и бесстрастным голосом:

— Нашел все-таки? Зачем искал?

— Так, для порядку… — произнес Механик, не найдя лучших слов.

— Куда я сбегу отсюда? — вздохнула Юлька. — Кругом вода, а лодка на замок заперта, ключ у тебя.

— Нездорово это, — сказал он, — распаренной по сырому лесу бегать. Пошли домой, а?!

— Зачем? Чего я там не видела? Пидора этого?

— Да с чего ты взяла, что я его для всякой гадости привез? Тем более что и разглядеть не сумел…

— Это я уже слышала. Ну, хорошо, допустим, что ты третью бабу привез, нормальную, а не с яйцами. Это что, лучше? Или опять скажешь: «Девочки, нам надо держаться друг за дружку, деться друг от друга некуда. Чтоб все было без спору без ссоры, я вас всех троих буду помаленьку трахать…» Ведь сказал бы так, верно?!

— Не знаю, что я сказал бы, — произнес Механик. — Но что получилось, то получилось. Я видел, что с моста кого-то сбросили, и вытащил.

— Сердобольный какой! Небось ни одного мужика, которые тебя умоляли не убивать, в живых не оставил, а бабу — вытащил.

— Да я вначале и лица не видел, — буркнул Механик, — его ж замотали от и до. Как мумия была. Только замычала, кажется… Ну а потом одно за одно — раз вытащил, обратно не спихнешь. Надо тащить, чтоб не простыл, в баню, благо такое дело имеется… Ведь говорили уже обо всем, чего ты уперлась, е-мое?! Да еще по роже заехала…

— Хорошо. Ответь мне откровенно и честно: ты меня любишь или нет? Без всяких там вывертов!

— Люблю, — сказал Механик не раздумывая.

— По-настоящему?! — спросила она жестко.

— Да.

— И все готов сделать для меня? — голос Юльки звучал испытующе.

— Все, что смогу, — сделаю. До Луны, конечно, не допрыгну, океан вплавь не переплыву…

— А умереть ради меня можешь?

— Если потребуется — смогу.

— Считай, что уже потребовалось, — сказала Юлька и выхватила из-под пальто пистолет. — Иди вон к той сосне.

— Фонарь возьми, — ровным голосом произнес Механик, подавая Юльке источник света. — И подойди поближе, не попадешь ты за десять метров из «макара».

— Я загадала, — безжалостным голосом произнесла Юлька, — что если ты соврал, Бог мою руку направит. А если с трех раз не попаду, значит, ты правду говорил.

Странно, но Механик, шагая к сосне в световом конусе от фонаря, даже минимального страха не испытывал от того, что за спиной стоит взбалмошная дура с пистолетом. Хотя прекрасно знал, что если она сейчас, пока их разделяет всего несколько шагов, даже не целясь и просто случайно нажмет спуск, то провернет в нем дыру, которую хрен заштопаешь. Вообще-то, если б на месте Юльки был кто-то другой, наставивший на него пистолет со столь близкого расстояния, то вести себя подобным смиренным образом Механик бы не стал. Фонарь, само собой, не отдал бы в руки, а направил бы свет в глаза, ногой бы чухнул по пистолету, рукой — по роже… А там настала бы очередь револьвера-самоделки с полным барабаном.

Но ничего этого Механик делать не стал. И не потому, что был убежден в том, что Юлька просто издевается над ним, а всерьез стрелять не собирается. Напротив, он чуял, что эта изведавшая вкус крови пантера не будет брать его на испуг. И насчет того, что она плохо стреляет, иллюзий не питал. Это зимой, на озере она палила из автомата, зажмурившись и отвернув лицо в сторону. Тем не менее и там кого-то на шальную завалила. А прошлой ночью расстреляла «Тайгу» с четырьмя вооруженными мужиками, явно уже не жмурясь… Правда, там лично Механик не был и, как дела разворачивались, знал только по рассказам Райки и Юльки, но трофеи, принесенные оттуда, говорили сами за себя. Конечно, из пистолета стрелять труднее, но десять метров не так уж много. Тем более, нет никакой судейской коллегии, которая помешала бы ей подойти гораздо ближе. Нет, Механик четко понимал — угроза не шуточная.

Тем не менее он решил сыграть с судьбой в рулетку. Вовсе не от того, что ему жить надоело. То есть по большому счету Механик свою личную жизнь особо не ценил и привык ее ставить на кон. Но все-таки, просыпаясь сегодня днем, помирать в течение дня не собирался. И даже, отправляясь в ночное плавание за немецким толом, надеялся вернуться. Не говоря о том, что, добравшись до поселка и попав в баню, вовсе не думал, что этой ночью придется рисковать. Он был на сто процентов убежден, что никто, даже осиротевшие братаны Лехи Пензенского, не станут искать киллера на территории, залитой паводком. А после того, что сообщиЛА (или сообщиЛ) Женя, понял, что киллера постараются вовсе не найти. Потому что тем, кто сбрасывал Женю с моста, это вовсе не нужно. А всем остальным, то есть друганам Шкворня или Вите Басмачу, и в голову не придет искать Механика в «радиоактивном» поселке. Пожалуй, даже если б они и узнали точно, куда смотался Механик, то не полезли бы на горку, а стали бы подкарауливать его на дороге или прямо в Самсонове. Да и вообще, раньше, чем спадет вода, их ждать не приходилось.

Механик решил подставить голову под Юлькины пули именно потому, что она произнесла слова: «Я загадала…» Неожиданно он решил, будто его однозначный ответ «Люблю» на Юлькин вопрос нуждается в такой вот страшной проверке. Хотя, будучи закоренелым материалистом, понимал, что судьба его зависит вовсе не от того, насколько он ее любит, а от того, дрогнет у Юльки рука или нет, будет она тщательно целиться или специально пальнет мимо. Кстати сказать, при особо «удачном» сочетании обстоятельств, Механик мог получить пулю именно тогда, когда у Юльки, специально прицелившейся мимо, дрогнет рука.

Итак, он дошел до сосны и встал спиной к шероховатому смолистому стволу. Немного жмурясь от направленного в лицо фонаря — свет его теперь казался не таким уж и слабым, — посмотрел на Юльку, которая, подняв пистолет стволом вверх (сам учил когда-то!), собиралась с духом.

— Если ранишь, не забудь контрольный сделать, — хладнокровно, будто речь шла о ком-то постороннем, посоветовал Механик. — В голову, в упор…

Нет, он боялся не смерти и даже не тяжелой раны, от которой будет медленно и мучительно помирать. На полном серьезе! Механик боялся, что Юлька, увидев его корчащимся от боли и сообразив, что наделала, сдуру и со страху сама себя порешит.

Пистолет у Юльки в руке не дрожал. Она стала плавно опускать ствол вниз. Нет, она не мимо делит, точно в лобешник. И лицо строгое, серьезное, холодное. Пожалуй, попадет…

Бах! — вспышка выстрела на мгновение озарила поляну, сосна вздрогнула от удара пули, на голову Механику посыпались кусочки коры. «Жив, не задела, сантиметров на десять выше головы попала. — Механик прикинул это, не оборачиваясь. — Наверно, в последний момент спуск дернула…»

— Плавнее жми, — посоветовал Механик вслух каким-то тренерским тоном.

Сам изумился, как у него хватает духу раздавать эти самоубийственные инструкции. Неужели так поверил в то, что загадала эта дуреха? Или напал на него фатализм?

В школе Механик учился давно, но кое-что из Пушкина и Лермонтова помнил. Особенно насчет дуэлей. Про то, как Печорин с Грушницким стрелялись, и повесть Белкина (Ивана Петровича) «Выстрел». И много размышлял, каково было тамошним героям стоять под дулом пистолета, когда в тебя целятся и собираются стрелять, а ты не имеешь права отвечать сразу. Жуть брала. Правда, удивляло, конечно, что оба великих писателя, так здорово писавшие про дуэли, сами погибли в поединках. Причем на таких, когда, по условиям мероприятия, вполне можно было опередить противника. Никаких там жребиев, кому стрелять первым, а кому вторым, никаких поочередных выходов на скалу у обрыва… Сходитесь и стреляйте, кому повезет — успеет раньше. Пушкин, правда, успел ответить, говорят, и даже зацепил Дантеса, а вот на фиг Лермонтов в воздух палил? Неужели подумал, будто тот в бирюльки играть приехал?! Конечно, палить из тогдашних пистолетов — Механик их в музеях немало поразглядывал, даже хотел от скуки такой же сварганить — дело сложное, и на многих дуэлях оба бойца пуляли мимо. Но все-таки, представляя себя на месте Печорина, который становился на обрыв, вовсе не зная, оставит ли ему Грушницкий шанс отстреляться, совсем еще сопливый Олежка Еремин и восхищался, и содрогался одновременно. И радовался, кстати, что нынче не XIX век, а потому не надо стреляться с обидчиком, а можно просто собрать кодлу друзей и отметелить в лучшем виде. Во всяком случае, никогда не мечтал вот так стоять под пистолетом и ждать с видимым спокойствием, влепят ему в лоб или промажут.

Бах! — пока Механик предавался воспоминаниям, Юлька еще раз попытала счастья. Снова попала в сосну, но явно ближе к голове.

— Двумя руками возьмись, — отреагировал Механик, — поддержи рукоять левой ладонью.

— А фонарь?

— Зажми ногами…

Она готовила этот выстрел долго. То так прилаживалась, то эдак. Наконец нашла удобную позу и навела ствол на Механика. Нет, руки точно не дрожали. И фонарю удачно нашла место — на пне, где перед тем сидела. И спуск потянула плавно… Бах! Мимо!

— Выходит, не врал… — пробормотала Юлька, и вот тут Механик услышал у нее в голосе дрожь и ужас перед тем, что она могла бы сотворить, если б не вмешательство неких гипотетических потусторонних сил.

Олег медленно повернул голову, поглядел на ствол сосны и тоже подумал о вмешательстве чего-то сверхъестественного, хотя ни в Бога, ни в черта, конечно, не верил.

Струйки смолы стекали из трех ранок, нанесенных дереву пулями. Дырочки образовали равносторонний треугольник с вершиной, направленной вниз, и сторонами примерно по два сантиметра. Механик, хотя стрелял совсем неплохо, вряд ли положил бы пули так кучно, даже с десяти метров. Однако впились эти пули не в десяти сантиметрах над головой, а гораздо ниже, особенно, последняя, самая нижняя. То, что именно она была последней, Механик определил по тому, что из нее меньше смолы вытечь успело. Так вот, эта последняя должна была пролететь всего в паре сантиметров над его макушкой. Может, даже ушанку зацепить. Но нет, ушанку только корой обсыпало.

— С четвертого раза наверняка попала бы, — заметил Механик, — хорошо стреляла, кучно…

Впрочем, Механику тут же стало не до подведения итогов собственного расстрела. Потому что Юлька, как он увидел в отсветах фонаря, стала медленно поднимать пистолет, направляя его, как показалось Олегу, в сторону собственного виска.

— Ты что, идиотка! — заорал он и метнулся к ней.

В силу малого роста и коротконогости Механик даже в лучшие годы не мог сигануть в длину с разбегу больше, чем на четыре метра. Но сейчас ему показалось, будто он одним махом, причем с места, допрыгнул от сосны до Юльки, минимум на метр перекрыв мировой рекорд. Конечно, это ему померещилось, но тем не менее он оказался около нее очень быстро и вовремя сумел вышибить пистолет, ударив ее кулаком по запястью. Оружие улетело куда-то в темноту, мягко шлепнулось и, слава Богу, не стрельнуло.

— Олежек! — взвыла Юлька, обмякнув и едва не упав на сырую землю. — Прости, прости ради Бога!

— Чего прощать-то? — вздохнул Механик. — Разве только то, что не попала…

— Я дура, сука, дрянь… — заливаясь слезами, вопила Юлька. — Я плевка твоего не стою!

— Да успокойся ты… — расстроганно пробормотал Механик, прилагая немалые усилия, чтоб этот большущий ребенок не опрокинул его в какую-нибудь лужу — после баньки-то!

— Убей меня! Я ж по-настоящему стреляла! Целилась как могла! Убей!

— Ну да, — сказал Механик, — еще патроны жечь! И так грохоту наделали. Райка с Женькой небось со страху обоссались. Но это еще полбеды, хуже, если в Самсонове слышно было…

— Я тебя по лицу ударила-а… — всхлипывала Юлька. — Ни за что… Ну избей меня хотя бы!

— Здрассте! — хмыкнул Механик, поглаживая ее по мокрым от слез щечкам. — Возись потом с синяками… Такая мордашка симпатичная! Разве по ней стукнешь? Совесть замучает.

— Ну выпори тогда! — Это уже здорово отдавало мазохизмом, а потому Механик сказал:

— Ремень снимать лень, штаны боюсь сронить. И вообще, ничего у нас не происходило, понятно? Успокаивайся поскорее, и пошли бай-бай.

— Ты меня не хочешь простить? — обиженно произнесла Юлька.

— Я тебя прощаю. Даже за то, что ты еще не сделала. Идем, дикая кошка. Сыро здесь, холодно, и радиации до хрена в каждом кустике.

И он взял Юльку за руку, как маленького ребятенка, чтоб не убежал и не потерялся, а затем уверенно повел ее вверх по склону на дорогу.

Когда вышли на асфальт, то, не сговариваясь, обнялись и двинулись дальше в обнимочку, почему-то совершенно не спеша.

— Как будто мы богатые-пребогатые, да?! — произнесла Юлька. — И это наш замок с парком… А мы гуляем и воркуем. Здорово было бы, верно?

— Мы и есть богатые-пребогатые, — хмыкнул Механик. — Чемодан с долларами есть, мешки с золотом. Особняк, две машины, моторка. Оружия с патронами — на солидную опергруппу наберется. Куры там, кролики, крепостные люди, типа Райки и Женьки… Как говорил Черный Абдулла из «Белого солнца…»: «Хороший дом, хорошая жена — что еще надо человеку, чтобы встретить старость?!» Жаль только, что все от и до ворованное. Даже жена!

Юлька усмехнулась. Она как-то и не думала раньше, что ее можно рассматривать как украденное… Прикольщик Ерема, однако!

Неторопливо добрались до поселка, зашли в дом, поднялись наверх и увидели кое-какие изменения в обстановке.

Кровати, составленные ранее впритык, отодвинулись, примерно на полтора метра друг от друга, но при этом не перестали быть единым лежбищем. Теперь на них и вчетвером было не тесно. Приглядевшись, Механик понял, что Райка и Женя отыскали где-то небольшой штабель коротких досок-сороковок, предназначенных, должно быть, для какой-то перегородки, и уложили их поперек обеих кроватей. Затем положили поверх них ковры, потом матрасы, постелили простыни, пристроили в рядок все подушки из Райкиного приданого и те, что имелись у Механика с Юлькой, а теперь возлежали у стеночки, мирно посапывая. Впрочем, они еще только собирались засыпать.

— Явились, гуляки? — тоном строгой тещи проворчала Райка. При этом она спрятала под подушку пистолет, который, должно быть, прихватила в постель на всякий случай.

— Весна… — произнес Механик проникновенно. — Сердце романтики просит!

— А кто стрелял? — настороженно спросила Женя.

— Это я Юльку стрельбе обучал, — глазом не моргнув, соврал Механик.

— Народ только пугаете… — зевнула Райка. — Я вон пушку с собой положила.

— Думала, супостат наступает? — хмыкнул Еремин. — Оборону заняла, стало быть? Правильно. Кровать — самое главное место. Ее врагу сдавать не положено.

— А в чем Женька из бани вышел? — спросила Юлька. — На нем же все мокрое было.

— Свое ей подобрала, — произнесла Райка, — твоего не трогала, не беспокойся… Она теперь мне лисичка-сестричка. Рыженькая такая, хорошенькая… Немножко мальчик, немножко девочка.

И так нежно погладила Женю по рыжим кудряшкам, что Механик и Юлька сразу догадались о сути событий, произошедших за время их отсутствия. Впрочем, они уже торопились раздеться, чтоб занять оставленное им место под одеялами. Механик, правда, еще успел сбегать вниз, заложить входную дверь. Отчего-то ему показалось, будто они тут слишком беспечно живут…

Когда вернулся, Юлька позвала из-под одеяла:

— Ну, скорее, скорее заползай! Уй, какой лягушастик холодный!

— Это кожа холодная, а сердце горячее! — гордо объявил Механик, втискиваясь на самое приятное место — между теплыми попами Райки и Юльки. Впрочем, спокойно он пролежал недолго. Слишком уж приятной, ароматной и нежной была Юлька, свеженькая, отмытая, переставшая психовать… И так уж хорошо было ее целовать, ласкать, гладить и ластиться к ней, что Механик не мог оставаться равнодушным, несмотря на всю свою душевную и физическую усталость, которая куда-то подевалась в один момент.

Юлька, лежа на левом боку спиной к Механику, немного помурлыкала, наслаждаясь этими прикосновениями, а потом чуть-чуть приподняла мягкую ляжечку, просунула между своими ногами ловкую лапку, ухватилась цепкими пальчиками за крепенький конец и аккуратно вставила его в горячее, мохнатенькое гнездышко…

— Во бесстыжие! — прокомментировала Райка для Жени, услышав за спиной Юлькины охи-вздохи. — Хоть бы тебя постеснялись… Мне-то чего…

Это она зря так говорила. Как раз ей-то и было «чего». Один раз с этИМ самЫМ (или этОЙ самОЙ) Женей у нее получилось. Сгоряча, с большого запала. Но потом, сколько ни скакала на нем, ничего не выходило. Больше того, и его замучила. Засох струмент и залег без сил. У Жени к тому же истерика началась. Стонал, что этого нельзя было делать, что его нельзя заставлять быть мужчиной, поскольку он — женщина. Кое-как Райка успокоила «лисичку-сестричку», принесла ей (теперь уже говоря в женском роде) бельишко, халат и пальто из своих запасов. Потом, придя в дом, занялись «перестройкой» кровати. Женя оказалась такой неженкой, что бесспорно должна была быть названа в женском роде. Не имей Райка некоторой информации об обратном, могла бы с полным правом объявить ее «маменькиной дочкой». Хотя доски, которые Райка обнаружила на первом этаже неподалеку от своего крольчатника, были легонькие и хорошо оструганные, Женя охала и ныла, что у нее все руки в занозах. И таскала только по одной, хотя Райка запросто ухватывала по две и даже по три. Была бы Женя мужиком, они бы эти десять досок за две ходки перенесли. А если б не охала, то времени на это дело ушло бы намного меньше, даже при переноске досок поштучно.

Когда залегли в кровать, Райка еще раз попыталась растормошить своего эрзац-кавалера, но хрен чего вышло. Посыпались протесты. Райка сразу вспомнила свои молодые годы, когда первый муж ее донимал по ночам, а ей ничегошеньки не хотелось. Тогда она от него отбрыкивалась точно так же, как сейчас Женя отвергала ее приставания. В общем, решили подождать до утра. Только задремали — услышали три недальних выстрела. Перепуганная — ну нельзя ее в мужском роде называть! — Женя прижалась к Райке всем телом, дрожала и ныла, что сейчас придет Рома с бандой и ее убьет. Райка отыскала пистолет и приготовилась к обороне. Слава Богу, что разобрала вовремя голоса Механика и Юльки, а то начала бы палить сдуру.

Страх-то прошел, но зато Механик с Юлькой начали возиться. И так азартно, жадно, что Райке стало ясно — ей сегодня Механик заниматься не будет. Она прекрасно понимала, что после нешуточной ссоры Олегу надо усердно поработать со своей молоденькой. Но это легко понимать мозгами и на дальнем расстоянии, а не рядышком, когда Механик то и дело шлепал костистым задом по мягкому Райкиному. Да еще Юлька — нарочно, скорее всего! — выстанывала в голос. У Райки внутри все аж кипело. Она, конечно, снова погладила Женьку по последнему, но самому существенному мужскому месту… Без эмоций. Более того, услышала она от транссексуала такое, отчего чуть уши в трубочку не свернулись:

— Не надо, Раечка… Меня это (должно быть, имелась ввиду возня Механика с Юлькой) возбуждает как женщину…

Райка хотела было дать по роже, но тут ее осенило. Она вспомнила о той хреновине с двумя головками, которую по случайности затрофеили. Сейчас она лежала себе на подоконнике и дотянуться до нее было совсем просто. Днем она об этой стыдобе и не подумала бы, а ночью… Война, как говорится, все спишет.

Выскользнула из-под одеяла, дотянулась, схватилась за холодную, мертвую резину. Конечно, не натура…

— У-ух! — внутренне перекрестясь, Райка запихнула себе хреновину, подергала туда-сюда для пробы, опасливо глянула на Механика с Юлькой: не засмеют ли? Нет, ни фига, не смотрят они на нее, не до того им. А вот Женька увидела и ни слова не говоря поднялась на четвереньки, потом ухватилась руками за изголовье койки. Райка и не предполагала такой прыти, замешкалась…

— Ну, что же ты?! — самым нетерпеливым бабьим тоном прошипела Женя. — Не знаешь, что делать?

— Б-боюсь… — пробормотала Райка. — Никогда такой срамоты не делала…

— Жизнь сложна… — игриво произнесла Женя, хватаясь за свободный конец хреновины. — И в ней много непознанного!

И одним движением задвинула прибор в себя…

Механик, услышав сопение и стоны из-за спины, глянул, разобрался в темноте, кто кого трахает, и аж крякнул от неожиданности, в очередной раз процитировав Булдакова:

— Ну, вы, блин, даете!

Часть третья

ГРОМЫ НЕБЕСНЫЕ И ЗЕМНЫЕ

ВСТРЕЧА НА «БЕЛОРУССКОЙ»

Никита Ветров дожидался появления странного типа, который назначил ему встречу неделю назад на «Белорусской»-радиальной. Честно говоря, он не очень верил, будто такой тип может хотя бы помнить в течение недели о том, что назначал кому-то встречу. Не говоря уже о том, чтоб прийти на нее и выслушать ответы на вопросы, которые задавал в вагоне. Впрочем, Никита пришел вовсе не за тем, чтоб отвечать на вопросы, заданные странным Николаем, а для того, чтоб довести до него то, что велел Баринов, известный этому самому Николаю под кличкой «Чудо-юдо». Хотя сам Сергей Сергеевич утверждал, что его даже в детстве звали только Барином, и никак иначе.

Ветров помнил, что профессор собирался выделить ему неких «подстраховывающих», которые заодно постараются запечатлеть на фото физиономию этого Николая. Отчего-то ему казалось, что это будут такие же «шкафы», которых ему на этой неделе довелось повидать в ЦТМО. Однако, несмотря на очень и очень внимательную приглядку, ничего похожего Никита не видел. Во всяком случае, ни один из людей, находившихся поблизости от телефонов-автоматов, не походил на громил из СБ ЦТМО.

Вообще-то сам Баринов этой встрече придавал довольно большое значение. В пятницу, когда Никита уже закончил очередное занятие с Глебом и профессором Стюартом из Лондона, его попросили задержаться и пройти в кабинет Сергея Сергеевича.

Баринов задал пару вопросов насчет того, как Никите нравится обучение языкам нетрадиционными методами, получил ответы, которые ему, кажется, понравились, а затем напомнил, что в понедельник у Никиты встреча с этим самым таинственным и странным Николаем.

— Значит, все, что он спрашивал касательно моего семейства, вы можете сказать смело. Ни на какие другие вопросы не отвечайте, даже на самые невинные. Насчет особых примет, дороги в ЦТМО — само собой. Вообще, постарайтесь, главным образом, его выслушать, как следует запомнить все, что он спросит. Я бы дал вам специальный скрытый диктофон, но боюсь, что вы с ним проколетесь…

— Извините, Сергей Сергеевич, — спросил Никита, — вы какое-то отношение к спецслужбам имеете?

— Имею. Но сообщать об этом Николаю не следует. Если, конечно, он такой вопрос задаст, ответьте, что не в курсе дела. По-моему, мы все уже обговаривали. Главное — не волнуйтесь больше, чем нужно, не вертите головой по сторонам и не ищите моих страхующих. Все равно не определите. Они появятся только тогда, когда произойдет какая-нибудь острая ситуация. Например, если вас попытаются похитить.

Перспектива того, что такая ситуация может возникнуть, Ветрова, конечно, мало устраивала. Но не пойти на встречу он не мог, хотя ему никто ничем не угрожал в случае отказа. Правда, Никита и сам ни у кого не спрашивал, что будет, если он откажется. Зато прекрасно понимал, что если этот самый Николай заинтересовался Бариновым не из праздного любопытства и собирается выйти на него через Никиту, то наверняка не отвяжется. Вполне могло быть и так, что после неявки Ветрова на «Белорусскую»-радиальную могла последовать попытка его похитить в другом месте, где не будет подстраховщиков из СБ ЦТМО. Например, из универа или прямо из дома. И хрен его знает, во что это может вылиться.

Тем не менее на аудиенции у Сергея Сергеевича Никита постарался изобразить на морде строгое подчинение приказу. Правда, это выражение лица могло убедить, главным образом, армейских сержантов и лейтенантов, а не высоких чинов бывшего КГБ. В том, что Баринов не просто связан со спецслужбами, а является их кадровым специалистом, по возрасту уже дотянувшим до пенсии, Никита почти не сомневался.

В завершение инструктажа Баринов сказал:

— Если все будет благополучно, как я надеюсь, к 16.30 подъезжайте туда, откуда обычно ездите в ЦТМО. Подождут до 18.00. Как только приедете в Центр — тут же ко мне. Вам, кстати, выписали временный пропуск. Получите у секретаря.

— А если он вообще не придет?

— Тогда поедете домой. На «нет» и суда нет.

В общем, Никита стоял и дожидался Николая у телефонов-автоматов. А время уже на пять минут перевалило контрольный срок — 15.00. Сколько еще дожидаться, интересно? Никаких инструкций насчет этого Баринов не дал. Полчаса или еще час проторчать? Или сейчас свалить? Не ясно.

Кроме того, что небритый Николай мог просто позабыть про то, что назначал встречу, могла быть и более серьезная причина его неявки. Например, он мог, в отличие от Никиты, запеленговать этих самых страхующих. И соответственно привести в действие какой-то другой, резервный план действий, отказавшись от встречи. Если бы этот план включал только это мероприятие, Никита мог бы на него наплевать, но он мог включать в себя и похищение, и даже ликвидацию Ветрова, а на это уже не наплюешь.

Часы показали 15.15. Перебор был уже на четверть часа. Тем не менее уходить Никита не решался. Почему-то ему казалось, будто команду уходить он должен получить от этих самых невидимых подстраховщиков.

Время шло, но ни Николай, ни подстраховщики по-прежнему не появлялись. На часах значилось уже 15.30. Никита начал подумывать о том, что пора проявить самостоятельность и удалиться. В конце концов, те, кто его подстраховывал, могли доложить Сергею Сергеевичу, что он честно прождал лишних полчаса.

Никита уже собрался вытащить свой студенческий проездной и спуститься в метро, когда кто-то осторожно взял его за локоть.

— Извините, — послышался знакомый голос небритого гражданина. — Я опоздал не по своей вине. Давайте спустимся на станцию.

Внешне Николай за неделю мало чем изменился. Правда, щетина у него была на прежнем уровне, следовательно, он, скорее всего, в течение недели успел разок побриться. Одежда была все та же, а ботинки он, наверно, один раз помыл в луже.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал Николай на перроне. — Я думал, что испугаетесь. Все-таки с бывшим пациентом психбольницы общаться некомфортно.

— Вы же сказали, что не псих, хотя и лечились.

— Все же знают, что при демократах здоровых людей в психушках не держат, — усмехнулся Николай.

— Черт его знает, — заметил Никита, — кого там сейчас держат… Не бывал.

— И не советую, хотя если будете продолжать работу с Чудом-юдом, то шансы попасть туда у вас сильно увеличатся.

Николай опять упомянул эту кличку, и Никита тут же отреагировал.

— Насколько мне удалось выяснить, Сергея Сергеевича никто и никогда не называл таким прозвищем. Его с самого детства называли только Барином, и больше никак.

— Интересно… — сказал Николай очень тормозным тоном. — Ну а что еще вы узнали о его семье?

— Его жену зовут Мария Николаевна, они с ней ровесники и однокурсники, у них есть сын Михаил Сергеевич, которому 34 года, невестка Таня, а также двое внучат, Сережа и Ира, близняшки, которым по десять лет. Больше ничего, — доложил Ветров дозволенную информацию.

— Невестку Таню, случайно, зовут не Татьяна Артемьевна? — прищурившись, спросил Николай.

— Да… — Никита вынужден был кивнуть.

— А девичья фамилия ее не Кармелюк?

— Не в курсе, — ответил Никита, как учили.

— Кем она работает в ЦТМО, не осведомлялись?

— Нет, — сказал Ветров, — не осведомлялся. Вы об этом не спрашивали.

— А Михаил, ее муж, случайно, не директор фирмы «Барма»? — опять проявил осведомленность Николай.

— Кажется, да… — ответил Никита.

Они спустились по эскалатору и вышли на перрон, где останавливались поезда, идущие в сторону «Каширской». Уселись на лавочку, в мраморной нише под светильником.

— Вы работаете под контролем Чуда-юда? — неожиданно спросил Николай. — Можете не отвечать, я это знаю наверняка. И даже в прошлый раз был уверен, что вы ему все сообщите.

— Вам виднее, — ответил Никита.

— Да, мне виднее. Тогда передайте ему новую серию вопросов. На этот раз более сложных.

— Передам, хотя не могу гарантировать, что он на них ответит.

— Главное — передайте. Что ответит, то и ответит. Итак, первый вопрос: есть ли в ЦТМО подразделение под названием «8-й сектор»? Второй: не было ли среди учеников Сергея Сергевича некоего Сорокина Сергея Николаевича? Третий: не попадал ли ему в руки прибор под условным названием «Черный ящик», «Black Box» или просто «би-би»? Четвертое: знает ли он что-нибудь о препаратах «зет-семь», «зет-восемь» и «двести тридцать один»? Наконец, пятое: не было ли у него когда-нибудь старшего сына по имени Дима? Все, спасибо.

— Боюсь, что я не все запомню, — посомневался Никита.

— Даже если вы запомните только последний вопрос и дадите мне на него четкий ответ, то очень меня обяжете. Жду вас в эту субботу в 15.30 на том же месте. Пока! — И Николай, молниеносно сорвавшись с места, ловко запрыгнул в вагон буквально за секунду до того, как двери закрылись.

Ветров только глазами похлопал. В голове у него от этого разговора осталось, прямо скажем, очень мало.

Тем не менее он прекрасно успевал добраться до знакомого подъезда и двора, откуда ежедневно уезжал на микроавтобусе с тремя галочками, не только до 18.00, но и до 17.00.

В ЦТМО Никиту ждали. Дяденька из СБ — по роже видно! — встретил Ветрова прямо у дверцы микроавтобуса и вежливо пригласил подняться в кабинет Сергея Сергеевича.

Профессор Баринов на сей раз был отчего-то не в духе, и Никита даже подумал, будто ему не понравилось, как Ветров вел себя на встрече с Николаем. Однако чуть позже Сергей Сергеевич стряхнул с физиономии хмурость, всем видом выказывая Никите свое полное и глубокое удовлетворение. Должно быть, настроение у него было испорчено по какой-то другой причине, и ему не хотелось, чтоб у Ветрова были какие-то вопросы на этот счет.

— Ну-с, — Баринов указал Никите на стул, — чем интересовался этот гражданин на сей раз?

Ветров стал припоминать ход разговора и, как это ни удивительно, достаточно точно воспроизвел его, ничего существенного не позабыв. И все, чем интересовался небритый Николай, смог перечислить вполне уверенно. Профессор в это время сосредоточенно помечал что-то на листочке. Когда Ветров закончил, Баринов заявил:

— Странный подбор вопросов, вам не кажется?

— Для меня вообще все кажется странным, — вздохнул Никита. — Мне кажется, если откровенно, что он действительно работал в ЦТМО, и уж наверняка знает о нем больше, чем я. Больше того, он мне сразу сказал, что я работаю под вашим контролем. И не имел ничего против этого.

— Верное наблюдение, — кивнул Сергей Сергеевич. — Для вас все эти вопросы — особенно те, которые касаются деятельности центра, — темный лес. Но я не открою вам большой тайны, если скажу, что на некоторые из них не ответит ни один из сотрудников Центра. Даже я. И не потому, что это столь жуткая тайна, а потому, что не будет знать, о чем идет речь. С другой стороны, есть вопросы, которые, действительно, свидетельствуют об очень хорошей информированности вашего визави. Причем информацию эту он не мог получить из одного источника, скажем, имея агента среди рядовых сотрудников Центра или даже руководителей подразделений. По ряду причин лица, работающие у нас на одном направлении, не знают о том, что делают на другом. Значит, либо таких источников несколько, либо он имеет контакт с кем-то из руководящего ядра. Но круг этих лиц очень ограничен и внимательнейшим образом контролируется.

— Извините, Сергей Сергеевич, — сказал Никита, осторожно подбирая слова, — когда я сдавал тест в кабинете у Татьяны Артемьевны, туда заходил Михаил Сергеевич, ваш сын. Так вот, внешне этот самый Николай очень похож на него. По-моему, то, что он разрешил мне забыть все вопросы, кроме последнего, насчет того, не было ли у вас сына Дмитрия, наводит на мысль…

— Да, наводит, — усмехнулся Сергей Сергеевич. — Тень на плетень. То есть этот товарищ, почти не вуалируя свои намерения, намекает, что он мой сын. Дмитрий, живущий под именем Николая.

— А у вас действительно был старший сын? — полюбопытствовал Никита.

— Был… — помрачнел Сергей Сергеевич. — Но в его смерти у меня нет оснований сомневаться.

— То есть он погиб?

— Да. Совсем маленьким, еще года не было.

— А не могла произойти какая-то подмена или там путаница?

Баринов грустно усмехнулся:

— Жалко, Никита, что вы только по корочкам числитесь корреспондентом! Возможно, из вас неплохой писака получился бы. Из тех, что сенсации придумывают и из мух слонов выдувают. Или сюжеты для «мыльных опер» сочиняли бы… Нет, к сожалению, ничего, что заставляло бы думать, будто Митенька мог остаться живым. Кстати, он ведь назвал его Димой?

— Да, именно Димой.

— А мы с Машей никогда его так не звали. Только Митя, Митюшка, Митенька… Ладно. К сожалению, Никита, сегодня нам уже некогда беседовать, вам пора идти к Глебу, а у меня дел невпроворот. В пятницу, перед следующей встречей, я вам дам четкие инструкции, как вести диалог с этим типом. Всего доброго!

РАЗРАБОТКА

Никита отправился к Глебу, а профессор, едва за ним закрылась дверь, нажал кнопку на пульте, с помощью которого обычно управляют кондиционерами. С легким гудением ушла вбок одна из дубовых панелей, которыми был отделан кабинет, и из образовавшейся двери вышел мужчина средних лет, седоватый, с военной выправкой, в отлично сшитом сером костюме.

— Слышал доклад? Все соответствует?

— Да. Парнишка, по-моему, ничего не убавил и не прибавил.

— Ну, это мне судить, — строго сказал Баринов. — Ты мне свои данные изложи. Наблюдение было?

— Нет. Он пришел один.

— Съемку провели?

— Да. Взяли на видеозапись с остронаправленным микрофоном. С трех направлений. Качество нормальное. Никаких передач из рук в руки визуально не наблюдали.

— Скамейку проконтролировали?

— Так точно, прошлись три раза. Это не «ящик». Большие подозрения вызывала урна у входа на перрон.

— Почему?

— Когда они подходили к лавочке, этот самый Николай бросил в нее бумажку. Ветров к ней не подходил, но на всякий случай оставили приглядку до закрытия метро. Никто пока не лазил.

— Уборщицы тоже?

— Доложат, если полезут. Все содержимое будет у нас однозначно.

— Приятного аппетита! — хмыкнул Баринов. — Не обижайся, пока все правильно. Излагай дальше. Где он от вас оторвался?

— На «Маяковской». Хотел, должно быть, уйти еще с «Белорусской», резко оборвал разговор с Ветровым и запрыгнул в вагон последним. Макс успел сесть в другую дверь, но на «Маяковской», когда объект выскочил, опоздал чуточку.

— На сколько, конкретно? — помрачнел Сергей Сергеевич.

— Ну, секунд на десять-пятнадцать. Непредвиденное обстоятельство, бабка с тележкой застряла на выходе. А объект перескочил перрон и втиснулся во встречный поезд.

— Запиши — с Макса 200 долларов штрафа. Он должен был эту бабку на руках вынести вместе с тележкой, но успеть!

— Понял.

— На «Белорусскую» он, конечно, не вернулся?

— Ребята там оставались, наверняка бы засекли.

— Ветров по дороге к месту посадки никаких контактов не имел?

— Нет, нигде не останавливался, ни с кем не заговаривал, к киоскам и лоткам не подходил. Толпы особой не было, наблюдался хорошо. Кроме нас, его никто не вел, гарантирую.

— В общем, все прекрасно, кроме того, что упустили Николая… — проворчал Сергей Сергеевич. — Вас он уже засек, как я дошел своим скромным умишком. А что ты мне скажешь, Владимир Николаевич, если он завтра или послезавтра засветит нас на весь хрещеный и даже нехрещеный мир?

— Застрелюсь, наверно… — вполне серьезно ответил тот. — А вы уверены, что ему есть, что засвечивать?

— Судя по тем вопросам, которые он задал Никите, он знает так много, что дальше некуда. Подбор вопросов просто убийственный для всей СБ. Вы даром хлеб едите, господа бывшие товарищи! Нас как через стекло рассматривают, а вы, извиняюсь, только щеки надуваете!

— Утечка по обычным каналам, Сергей Сергеевич, от нас просто исключена. Сами же знаете. Народ просвечен насквозь.

— Тем не менее вытекли такие сведения, которые даже за пределы этого здания не имеют права выходить. Что предложишь?

— Будем фильтровать людей. Ничего другого не придумаю.

— Ты можешь хотя бы чуть-чуть аналитиком побыть?

— Я оперативник, Сергей Сергеевич. Непрофильная работа.

— Мозгами надо и здесь шевелить. Будем все по полочкам раскладывать. А ты — мотать на ус и прикидывать свои ближайшие задачи.

— Всегда готов.

— Сначала исходные данные на текущий час. Что у нас есть? Ваша видеозапись и рассказы мальчика Никиты. Основная база данных, причем по сегодняшней встрече информация дублированная, по прошлому понедельнику все известно только со слов Ветрова.

— У вас же есть особые средства проверки…

— Есть, но мы можем иметь дело с теми, кто знает об их наличии. То есть я почти убежден, что мы именно с ними и имеем дело, только не знаю наверняка, способны ли они этим средствам противодействовать. Дальше переходим, условно говоря, к противнику. Что о нем известно? Давай, перечисляй.

— Называется Николаем, рост примерно 185, вес в районе 90 килограмм, волосы темно-русые, лицо загорелое, небритое, одевается неопрятно.

— Это внешность. Зайдет к какому-нибудь специалисту вроде нашего Соломоныча, и через часок выйдет румяным блондином с гладковыбритыми щеками или, наоборот, с русой бородой. Насчет одежды можно вообще речи не вести. Завтра увидишь его в костюмчике от Кардена и не узнаешь. Нет, давай припомним, что он уже продемонстрировал.

— Вышел на Ветрова.

— Правильно, это исходное обстоятельство. В описании Никиты все выглядит как стопроцентная случайность. Случайно толкнул под руку, случайно выбил и подобрал визитную карточку, увидел и запомнил номер моего сотового, но последним пока не воспользовался. Затем — опять же, по докладу Никиты, других сведений нет — задал ряд глупых вопросов, сообщил кое-что о себе и назначил новую встречу. То, чем он интересовался, показывало только то, что он обо мне где-то вполуха слышал. Согласен?

— Конечно, только вот насчет клички «Чудо-юдо» придумал.

— И соврал, что когда-то работал в ЦТМО.

— Ни одного такого не помню, — уверенно заявил Владимир Николаевич. — За все время существования Центра, с 1982 года, все, кто увольнялся, были старички преклонных годов. А этому на вид больше сорока не дашь, пожалуй, даже моложе.

— Потом сказал, будто это был «другой ЦТМО». Но другого-то не было, это мы точно знаем. С другой стороны — не ошибся в словесном портрете, назвал точную дату рождения. Кое-какие черты характера верно подметил. А вел себя, по описанию Никиты, как круглый дурак. Плюс доложил, что недавно выписан из дурдома.

— Но это в описании Никиты… — мягко заметил Владимир Николаевич. — Как он подал, так мы и скушали…

— Я лично это не проглотил. Тем более что все это могло идти от Светочки-Булочки.

— Вы ее не поэтому изолировали?

— В частности и поэтому тоже… Вернемся к нашим баранам. Происходит вторая встреча. Часть вопросов задается с явным знанием ответов — насчет девичьей фамилии Танечки и Мишкиной фирмы. В основном блоке из пяти пунктов один вопрос касается структуры ЦТМО, второй — одного из моих бывших подчиненных, третий — штуковины, которую я разыскиваю с 1986 года, но не имею понятия, что она собой представляет, четвертый — трех самых секретных разработок, ведущихся в центре. Наконец, пятый — насчет моего сына Мити, погибшего в 1963 году. Причем Никита утверждает, что этот самый Николай очень похож на Мишку. Вот тебе вся фактура, которая есть. Анализируй, с задачей определить цель разработки противника, если таковая имеется.

— Самая первая версия, которая так и просится, — простой шантаж. Николай — подставная фигурка, которой пользуются, чтобы нас попугать своей осведомленностью и угрозой разоблачения.

— Шантаж — это средство, а не цель, — напомнил Баринов. — С его помощью противная сторона должна чего-то добиваться. Чего, на твой взгляд?

— Это смотря кто за ним стоит… Если господин Соловьев и иже с ним, то, наверно, требованием отступного не ограничатся. Будут навязываться в долю, условно говоря, с перспективой вообще взять дело под контроль.

— Оценка «хорошо», — сдержанно похвалил Баринов. — А если не Соловьев?

— Тогда, скорее всего, цель шантажа — просто содрать деньги.

— Еще версии?

— Возможно, попытка внедрения… — произнес Владимир Николаевич. — Подобрали хлопца, внешне похожего на вас и вашего сына, постараются убедить, будто он чудом выжил.

— «Двойка», — покачал головой Сергей Сергеевич. — Крайне неубедительно. Внедрять таким образом агента могли бы только те, кто ровным счетом ничего обо мне не знает. А они знают, и много. И, пожалуй, если имеют сведения о том, что Митя существовал, могли бы знать и об обстоятельствах его смерти. А они, увы, исключают все версии «чудесного спасения»…

Баринов мрачно помолчал, должно быть, еще раз пережив трагедию 35-летней давности, а потом добавил:

— К тому же они должны были бы догадаться, что даже если б я не разоблачил с ходу этого гаврика, то отодвинул бы его от себя достаточно далеко и уж наверняка не стал бы вводить в руководящее ядро ЦТМО. А внедрять им кого-то нужно именно в верхний эшелон, потому что иметь более-менее полное представление о ЦТМО можно только оттуда. Гораздо проще готовить внедрение не со стороны, а попытаться поднять наверх кого-то из числа тех, кто уже находится в секторах Центра. То, что такие осведомители есть, несомненно, раз они, как показывают вопросы, так много о нас знают.

— Короче, господин профессор, экзамен на аналитика я завалил.

— Если б ты учился тут тогда, когда наше заведение называлось по-другому и состояло на госбюджете, пришлось бы пересдавать. Еще один завал — и отчислили бы по профнепригодности. Не только отсюда, но и из главка. Очень неприятный момент в тогдашней карьере. Из Москвы, если блата нет, как правило, перевод — в погранцы, самых хороших — в штаб округа, похуже — в отряд. Туда, где много солнца и песка. Так что экзамена этого боялись, хотя народ был трижды фильтрованный, отборный. Сейчас такого контингента не соберешь при всем желании. Растеряли, угробили, распродали…

И с укоризной посмотрел на Владимира Николаевича, будто именно он терял, гробил и распродавал кадры. «Наружник» обиженно вздохнул:

— Каждому свое. У вас свои профи, у нас, в «семерке», — свои…

— Правильно, — кивнул Баринов. — Но я тебе мозги полощу не просто так. Потому что, прошляпив отход этого Николая, ты затянул выяснение его личности и уточнение всех других параметров минимум на сутки. А что могут значить сутки — фиг его знает…

— Сергей Сергеевич, это уж партполитработа какая-то… Я ж все-таки полковник…

— На то и надеюсь, и долгих лекций читать не буду. Соответственно и спрошу, если опять выйдет прокол. Подключай столько людей, сколько необходимо, не спи ночей, ищи все зацепки, но ты еще до субботы должен выяснить об этом парне как можно больше. В субботу, возможно, придется его взять. Но это будет зависеть от того, насколько полными будут твои данные.

— У меня вот какая мысль возникла, Сергей Сергеевич, — осторожно произнес Владимир Николаевич. — А не может ли этот Николай просто-напросто работать на репутацию Никиты?

— Ну-ка, развей мысль поглубже!

— Я, конечно, не в курсе, по каким мотивам вы зачисляли этого паренька, но могу предположить, что его вам кто-то рекомендовал.

— Так, примем в качестве допущения. Дальше!

— Соответственно, могли рекомендовать и такие люди, которые неявно работают против вас. Предположительно, скажем, Булочка. Допускаете?

— Вполне. Мы уже говорили об этом.

— Отлично. Положим, что у нее или у кого-то еще есть заинтересованность, чтоб Никита оказался в центре внимания, и желание сразу же его раскрутить. Чтоб он уже в самом начале проявил себя как лицо, заслуживающее доверия. Вот и организовали эту инсценировку с появлением Николая. Сам по себе этот парень — пустое место, кукла говорящая, которую заставляют озвучивать разные отрывочные сведения о ЦТМО, известные его хозяевам, а мы будем всерьез размышлять над тем, как против него играть, потратим время на его поиски, на выяснение того, откуда и что он может знать. Предполагаю, что на третьей встрече они нам покажут какой-нибудь весьма заманчивый крючок с наживкой, например дающей выход к тем людям, чье существование вам мешает. Или к их ближнему окружению. А может, предложат Никите посредничество в заключении какого-то привлекательного для нас союза. Это только варианты, но, так или иначе, он окажется в сердцевине этой игры и станет одним из ключевых элементов, который будет невозможно заменить без большого ущерба для себя.

— Незаменимых у нас нет… — процитировал кого-то из классиков Сергей Сергеевич. — Мысль, конечно, занятная, но, по-моему, слишком надуманная и непродуманная. Не выкристаллизованная, так сказать. Можешь ее на досуге слегка обмозговать, но сейчас сосредоточься на том, что я сказал. Свободен!

Экс-«семерочник» поспешно вошел в ту самую дверцу, из которой появился после ухода Никиты и скрылся с глаз долой. Будто испарился.

Сергей Сергеевич набрал трехзначный номер на диске внутреннего телефона (он был существенно старше возрастом, чем все остальные, кнопочные, стоявшие на рабочем столе профессора, и изготовляли его еще в социалистической Польше).

— Лариса Григорьевна? Ну как там наши пленницы?

ПЛЕННИЦЫ ВОСЬМОГО СЕКТОРА

Баринов вышел из своего кабинета минут через десять после того, как его покинул Владимир Николаевич.

— Ася, — сказал он секретарше, выкладывая ей на стол пухлую папку с наклейкой «Завизировано». — Я иду в восьмой сектор. На полчаса, максимум на час. Соответственно, прикинь время и заворачивай всех посетителей. Постарайся за это время рассортировать бумажки. Там на двух или на трех, уже не помню, есть пометка «++». Постарайся их сразу выцедить и обработай в первую очередь.

— Обязательно, Сергей Сергеевич!

Профессор одобрительно кивнул исполнительной даме, после чего, как это ни удивительно было бы для посторонних, если б кто-то из них присутствовал в приемной, вернулся обратно в кабинет и запер за собой дверь.

Затем Баринов вновь открыл нажатием кнопки панель, маскировавшую секретный выход из кабинета, и направился в потайное помещение.

То, что находилось сразу за выходом из кабинета, было чем-то вроде тамбура, в который выходило еще две двери. Нажав одну из кнопок на своем карманном пульте, Сергей Сергеевич закрыл за собой проход в кабинет, а другим нажатием заставил отодвинуться дверцу, располагавшуюся слева, если стоять спиной к кабинету. За этой дверцей обнаружилась небольшая лифтовая кабинка, рассчитанная максимум на трех пассажиров.

Войдя в кабинку, Баринов все так же, с помощью пульта, закрыл за собой дверь, после чего нажал еще одну кнопку, и кабинка стремительно заскользила вниз. Через минуту раздался громкий щелчок, пол кабинки слегка тряхнуло, и она остановилась. Дверь отодвинулась, и Сергей Сергеевич вышел в длинный узкий коридор, где в непосредственной близости от лифта, под потолком, горело несколько ламп дневного света, а дальний конец коридора был погружен в темноту. Однако, когда Баринов уверенно двинулся вперед и миновал освещенный участок, впереди зажглась новая группа ламп, а те, что сзади, погасли. Коридор тянулся метров 50 или больше, его стены были без дверей и без каких-либо обозначений, лишь через каждые десять метров на уровне головы профессора просматривались вентиляционные решетки.

Миновав коридор, Сергей Сергеевич очутился у точно такой же лифтовой кабинки. Теперь ему предстояло подняться вверх.

Когда лифт поднял профессора на нужный этаж, он вышел из кабинки в тамбур несколько меньшего размера, чем располагавшийся около его собственного кабинета. Из этого тамбура Баринов через очередную замаскированную дверцу выбрался в небольшой кабинет, очень похожий по обстановке на кабинет его невестки и заместителя по основной деятельности Татьяны Артемьевны. Тут его ожидала та самая шатенка, которая нашла некие отклонения от нормы в беременностях Светки и Люськи. Она сидела во вращающемся кресле перед компьютером, а более солидное, начальственное, должно быть, оставила для высокого гостя.

— Ну-с, — сказал Сергей Сергеевич, без приглашения занимая кресло, — давай-ка поподробнее о своих проблемах.

— Если можно, я все по порядку. Свете, она же 8-05, введена стандартная доза «Z-8» в 13.47, Люсе, она же 8-06, введен «331» в 13.54, естественно, три дня назад. Сегодня сняли первый цикловой график. Вот что получилось… — с некоторой виной в голосе произнесла Лариса, выводя данные на экран своего компьютера.

— Так… — заинтересованно произнес Баринов. — Очень интересненько! Отчетливые заметные расхождения по всем параметрам с обезьяньим эталоном. То есть процесс развивается совершенно по-иному. Ты это имела в виду, Лариса?

— Обратите внимание, Сергей Сергеевич, у обеих…

— То есть это не случайный выброс. Я уже понял. Очень занятно! Давай-ка поглядим кривые по прошлогодней тройке.

— Пожалуйста… Хотя это, по-моему, не корректно, слишком разные условия экспериментов.

— Разные-то они разные, но мне кажется, что нечто похожее я уже видел.

— Сергей Сергеевич, обратите внимание, что у обезьян начертания кривых очень схожи во всех случаях, а у спецсубъектов при внутригрупповой схожести — и у прошлогодней тройки, и у нынешней пары — четкие межгрупповые различия.

— Эти параметры, Лариса, мы уже как-то определяли, как психозависимые. Они настраиваются по лидеру группы. И чем устойчивее группа, чем ярче выражен ее лидер, тем быстрее происходит эта настройка. То есть поскольку в прошлогодней тройке основной была Эля, Лида и твоя тезка настраивались по ней. Здесь лидер Светка, а Люся — ведомая. Отсюда и внутригрупповое сходство. Обе группы давно устоялись, лидерство практически не оспаривается. С другой стороны, тройка существенно моложе, чем тандем. Те три девчонки рожали в возрасте, близком к оптимальному, нынешние две — собираются сделать это несколько позже, чем положено. Разница в пять-шесть лет между ними — это довольно существенно. А обезьянки, по-моему, были все одного возраста. Вот здесь и ищи различия по кривым… В общем, главное — следи за их физическим здоровьем, чтоб не было каких-либо настоящих патологий. Все остальное, касающееся психики, — внимательно фиксируй и постарайся, чтоб я об этом узнавал вовремя. Таню лучше сейчас не беспокоить, она занята на другом участке.

— Вы будете их осматривать?

— Конечно. Начнем с тройки.

Сергей Сергеевич надел белый халат и шапочку, после чего его внешний вид стал полностью соответствовать профессорскому званию. Затем, сопровождаемый Ларисой, он вышел в коридор, где стоял специфически медицинский запах — чуялись, главным образом, эфир и хлорка. Да и вообще, если те коридоры и кабинеты, где побывал Никита Ветров, больше походили на помещения сугубо канцелярского учреждения, то здесь обстановка была явно клиническая. Отчетливое различие от обычной клиники состояло в том, что тут на глаза не попадалось ни одной бабульки-нянечки с ведром и шваброй. Вместо них в помещениях 8 сектора прибирались атлетически сложенные девушки, несомненно знакомые и со штангой, и с приемами всяких там дзюдо-карате. Те самые, что ловко сцапали Светку и Люську, в синей униформе с нашивками «СБ ЦТМО». Коридор в нескольких местах был перегорожен двойными раздвижными дверями, около которых дежурили эти же грозные бойцыни. Баринов знал, что сотрудники Центра называют их в просторечии «ЦТМОтями», «тетями-Мотями», а чаще всего просто «Мотями».

Конечно, Сергея Сергевича и Ларису Григорьевну пропустили без формальностей, и они, миновав первую пару дверей, очутились в отсеке, где располагалась палата 81, или просто «первая», поскольку «восьмерка» обозначала лишь принадлежность палаты к 8 сектору.

У двери, ведущей из коридора в палату, стояла еще одна «Мотя» с каменным выражением на лице. И она, конечно, директора ЦТМО знала в лицо. Механическим движением нажала кнопку и пропустила начальников на охраняемый объект.

Палата была не очень большая. Справа от входа головами к стене стояли три удобных койки, скорее гостиничного, чем больничного образца, аккуратно заправленные, с чистыми наволочками на подушках. На тумбочках, стоявших между кроватями, не валялись, как это обычно бывает в российских больницах, всякие недоеденные гостинцы или свертки с мусором, который недосуг вынести. Над изголовьями кроватей висело по светильнику, должно быть, для того, чтоб можно было читать по вечерам, а также розетка с наушниками. В ногах у каждой койки на специальной подставке, привинченной к деревянной спинке, стояли видеодвойки «SONY», а рядом с розеткой для наушников в специальном зажимчике был укреплен пульт дистанционного управления. Рассмотрев розетку получше, можно было заметить, что там есть переключатель с буквами «Р» и «ТВ», то есть через одни и те же наушники можно было слушать и радиотрансляцию, и звук от телевизора, если кто-то спит. Должно быть, в палату можно было поставить еще одну кровать, потому что поблизости от входной двери, на стене была еще одна панель со светильником и розеткой.

У противоположной стены находился мощный музыкальный центр с двумя колонками и целой кучей всяких проигрывающих устройств, на которых можно было прослушивать все что угодно: и кассетные записи, и катушечные, и старинные пластинки, и современные компакт-диски. По бокам от музцентра стояли два шкафа: один с книгами, а другой со всякими аудио- и видеозаписями.

Окно тут было только одно, но просторное, хорошо пропускающее свет, несмотря на то что стекла в обеих рамах были матовые, а между рамами была установлена прочная решетка. Кроме той двери, через которую вошли Баринов и Лариса, в палате была еще одна рядом с книжным шкафом, напротив ближней от окна кровати.

Посредине комнаты стоял небольшой квадратный обеденный стол и четыре мягких стула с кожаными сиденьями и спинками. За столом сидели три молодые дамы — старшей наверняка еще не было тридцати — в чистеньких розовых пижамках. Дамы были помечены: на спинах курток располагались крупные надписи голубой краской — «8 сектор», а на нагрудном кармане той же краской по трафарету кто-то вывел цифры — «8-01», «8-02» и «8-03». На спинке каждой из коек, позади подставок для телевизоров, тоже были укреплены пластмассовые таблички с номерами: 01, 02, 03.

Пронумерованные девушки сосредоточенно работали спицами. Судя по всему, вывязывали из мохера свитерочки на детишек. Конечно, Баринов и Лариса ничему тут удивляться не собирались, но любой посторонний гражданин, если б его сюда пропустили живым и здоровым, увидел бы некую странность в поведении юных леди.

Конечно, в том, что молоденькие, румяные, несмотря на пребывание в палате, и явно не страдающие от недостатка витаминов женщины сидят и вяжут, ничего странного не было. Гораздо страннее было то, что они делают это молча, не обмениваясь репликами, не подшучивая, не рассказывая всяких дамских историй о любви и дружбе, не хохоча, не хихикая и даже не улыбаясь. К тому же вязание, как видно, составляло для них не какое-то развлечение от клинической скуки, а что-то вроде боевого задания, которое они должны были выполнить любой ценой.

Действительно, в обыденной жизни молодая мамочка, связав детенышу свитерочек или ползуночки, тут же побежит их примеривать на свое чадо. У каждой из этих дам на кровати уже лежала целая стопка готовых изделий — одинаковых свитерочков из голубого мохера. Впрочем, даже если все это готовилось на продажу и некий строгий хозяин предупредил их, что не сумевшая выполнить норму будет уволена, вряд ли красавицы были бы столь увлечены работой, что не перекинулись бы хоть парой слов.

— Здравствуйте, девушки! — поприветствовал их Баринов.

Вязальщицы дружно встали и дружно коротко, как довоенные физкультурницы, ответили:

— Здраст!

— Садитесь, — разрешил Баринов. — Продолжайте работу.

Нумерованные девушки тут же подхватили спицы и вновь принялись за дело.

— Сегодня они должны сделать не менее чем по двадцать свитерочков, — сказала Лариса Григорьевна. — До ужина, к 19.00.

— А когда начали? — спросил Баринов.

— В 10.30. Восьмичасовой рабочий день плюс полчаса на обед и сцеживание. Продолжают доиться, как ни странно, хотя у детей уже по 28 зубиков, и они уже мясо едят… Так, посмотрим, сколько мамочки наработали, — Лариса пересчитала количество свитерочков в стопках. — Уже перекрыли норму. 8-01 связала 24, 8-02 и 8-03 — по 22.

— Хоть магазин открывай, — хмыкнул Баринов. — Что завтра будут делать?

— Скорее всего, попробую проверить, смогут ли сделать больше. Похоже, это еще не предел.

— Ладно, проверьте. Но не увлекайтесь. Пройдите с ними как можно больше видов деятельности. Причем побольше таких, которые с трудом поддаются механизации. Черт его знает, может, это тоже окажется полезным…

Обязательно, Сергей Сергеевич, соответствующая программа у нас уже составлена. Между прочим, такую скорость вязки они освоили всего за три дня. А до этого спицы держала в руках только «ноль первая». Теперь посмотрим их малышей.

Лариса открыла дверь, находившуюся рядом с книжным шкафом, и пропустила Баринова вперед.

Никто и не подумал бы, что в этой комнате находятся три бодрствующих годовалых ребенка. Впрочем, о том, что им всего по годику, посторонний посетитель ни за что не догадался бы. Потому что малыши выглядели минимум двухлетними. Крупные, мордастенькие, молчаливые мальчишки в голубых пижамках, на спине у которых, как и у мам, имелась надпись «8 сектор» (только алого цвета), тоже были пронумерованы. На кармашках курточек были проставлены красные цифирки: «8-011», «8-021» и «8-031».

Слева от двери в этой странной детской рядком стояли три вполне обычных деревянных кроватки. В ногах у каждой кроватки стояло по стульчику с горшком под сиденьем. А большую часть комнаты занимала сложная конструкция, похожая на модный когда-то детский спортивный комплекс.

Он состоял как бы из трех одинаковых наборов снарядов или препятствий — считай как угодно. Любая нормальная мама, увидев, что вытворяют малыши на этих снарядах, упала бы в обморок. А какой-либо неуравновешенный папа скорее всего поинтересовался бы, какой козел конструировал комплекс, исключительно для того, чтоб, отловив конструктора, начистить ему морду.

«Полоса препятствий» — пожалуй, это будет самое точное — начиналась с гимнастического каната, по которому ребятенок взбирался под самый потолок, на трехметровую высоту, причем без помощи ног. Ножками он охватывал канат только на самом верху, для того чтобы ухватиться ручками за горизонтальную лестницу с десятью ступеньками и, перехватываясь, передвинуться по ней на полтора метра — то есть время от времени повисая на одной руке. Пройдя таким образом горизонтальную лестницу, младенец добирался до конструкции, состоявшей из четырех вертикальных металлических труб дюймового диаметра. Эти трубы служили основой сооружению, напоминавшему не то этажерку, не то опору ЛЭП. Через каждые полметра внутри этой конструкции были устроены площадочки или полочки. Что-то вроде этажей, общим числом шесть. Четыре верхних «этажа» были с двух сторон ограждены решеткой из сваренных крест-накрест стальных прутков, а в двух других имелись лазы — стальные кольца диаметром 30 сантиметров. Перебраться с горизонтальной лестницы на верхний ярус «этажерки» малыш мог, лишь просунув ноги в лаз. Потом он должен был отцепить одну руку от последней ступеньки и ухватиться ею за решетку. Затем перенести вторую руку, всунуться в кольцо, перевернуться на живот и вылезти через другое кольцо. Второй снизу этаж имел только один лаз в боковой стенке, но зато имел лаз в полу, через который ребенок попадал на самый нижний ярус. Оттуда он должен был вылезать по сваренному из оргстекла большущему змеевику, цепляясь за привинченные внутри трубы пластмассовые скобы. Через змеевик малыш опять взбирался на трехметровую высоту, перелезал на качающуюся веревочную лестницу — до нее еще дотянуться надо было! — и спускался вниз. Затем ребенок подходил к маленькой грифельной доске и мелком рисовал черточку. После этого проходил все препятствия в обратном порядке и ставил черточку на другой доске. И все это молча, без визга, писка, топота и беготни…

— Сколько они еще должны работать? — спросил Сергей Сергеевич.

— До 19.00, как мамы. Потом кормятся, какают по команде и в 20.30 уже спят. Ровно до восьми. Господи, был бы у меня такой ребенок!

— На этот счет могут быть разные мнения, — вздохнул Баринов. — Ладно, как я понял, здесь тоже все по программе. Идем к новеньким.

— Может, взглянете на «ноль-сороковых»? — спросила Лариса. — Не хуже этих молодцов получились. Идеальные девочки!

— Овечки Долли… — хмыкнул Сергей Сергеевич. — Знать бы, куда их маму унесло? И на кой черт я вообще решил этот эксперимент ставить?

— Неужели никаких следов?

— Пока никаких.

Тут пискнул телефон, висевший у профессора на руке.

— Баринов слушает!

— Сергей Сергеевич? Санкт-Петербург, Баскаков, — доложила секретарша. — Экстренно! Переключить на кабинет Ларисы Григорьевны? Или попросить, чтоб перезвонил?

— Хорошо, минуты через полторы — переключайте! — взволнованно произнес Сергей Сергеевич. И тут же зашагал по коридору.

— Что случилось? — слегка испуганно спросила Лариса.

— Думаю, что твоя «8-04» легка на помине. Либо Баскаков ее взял в Питере, либо ухватил хороший хвост. Этот не будет попусту беспокоить…

Когда они входили в кабинет Ларисы, телефон уже звонил. Баринов снял трубку, отозвался и услышал:

— Сергеич, я насчет того, чего ты домогаешься.

— Догадываюсь. Есть что-то интересное?

— Так точно. Была она здесь, поступала в продажу. Купил ее один бывший гражданин города Пензы, у которого теперь большие сложности по жизни. Должна быть там, если прислуга по ошибке не выбросила. Вопросов нет?

— Все понял! — весело ответил Баринов.

Однако, когда он повесил трубку, на лице его появилось озабоченное выражение…

САММИТ В «ЧИК-ЧИРИКЕ»

Веселых прожигателей жизни в областном центре почти что не водилось. Тем не менее, в казино «Чик-чирик», принадлежавшем Светке, посетителей вполне хватало. И доход от него выглядел весьма и весьма солидно. Правда, что именно попадало в этот доход непосредственно из игорных залов, а что приплывало из других мест на предмет отмывки, разобраться было трудно. Наверно, ежели б кто всерьез взялся, то мог бы прикинуть эту финансовую «неувязку», внимательно приглядевшись к тому, сколько в среднем за день снимается с картежных столов, рулеток, бинго и «одноруких бандитов», сколько фишек продано и сколько рубликов по ним получено. Но таковых желающих что-то не находилось. То ли здешние правоохранители сильно за свое слабое здоровье беспокоились, то ли понимали, что за счет заведения это здоровье приятнее поправлять, чем портить. Конечно, где-то и что-то на «Чик-чирик» и его хозяйку подсобрали, сложили в аккуратную папочку и запрятали в уютный сейфик, чтоб иногда напоминать об этом Светуле, если она уж очень оборзеет. Но Булочка была дама скромная и сверхборзоты по жизни не допускала. Все было в рамках приличий, и центр развлечений ни на одной ментовской карте не отмечался как криминогенная зона. Ни драк, ни трупов, ни наркоты — тишь, да гладь, да Божья благодать. Все культурно: поиграл, сходил в бар, перешел оттуда в варьете, где девочки ножками дрыгают и попки показывают. Уютно и пристойно.

Само собой, что и менты всех мастей, и чекисты, и налоговые полицаи прекрасно знали о том, что «Чик-чирик» — место историческое, прежде всего прославленное знаменитым «Чик-чириковским соглашением» октября 1997 года, которое явилось новым этапом в развитии областной оргпреступности и подняло ее на качественно более высокий уровень, заметно приблизившийся к мировым стандартам. Конечно, мемориальной доски, сообщающей всем посетителям об этом факте, перед входом в казино еще не висело, но вся областная общественность, имевшая более-менее тесные связи или служебные контакты с теневой экономикой, была в курсе дела. И хотя средства массовой информации из ложной скромности недостаточно полно освещали то, как соблюдаются положения «Чик-чириковского соглашения», у многих относительно мирных граждан пробегали мурашки по спине при мысли, что договоренности будут нарушены. Ничего хорошего это не сулило.

Сегодня в «Чик-чирике» должен был состояться солидный сходнячок. Или, культурно выражаясь, «саммит». То есть должны были съехаться и поговорить о своих проблемах наиболее крутые авторитеты от контор-участниц соглашения.

Булочку, находившуюся, условно выражаясь, в «декретном отпуске», на совещании должен был представлять Кныш. Конечно, он немного волновался, признает ли его народ за равноправного и не усомнится ли в его полномочиях. Однако ему придавало уверенности то, что, как и обещала Булка, комиссии, наехавшие на город и область после взрыва «Мерседеса» с Крюком и Струмилиным, стали постепенно разъезжаться. И, судя по всему, безо всяких там нежелательных оргвыводов по линии губернатора, а также тех чиновников аппарата администрации, которые рассматривались Булкой как «полезные люди». Иными словами, для тех граждан, которые страдали феодально-байскими пережитками и утверждали, будто подчинение беременной бабе есть позор на всю Евразию, у него была сильная «домашняя заготовка». Публика должна была убедиться, что Булочка в Москве не только дите сохраняет, но и спокойствие родной области.

Осиротевшую контору Лехи, как предполагалось, будут представлять Зубр и Рома. Вот уже второй день, как господин Суровцев покоился на самом престижном в городе Пролетарском кладбище, неподалеку от могилы героя гражданской войны Михаила Ермолаева. Буквально на следующий день после тризны бригадиры стали выяснять, кто же по жизни верхний, но так ни хрена и не выяснили. Обозначился раскол. Половина бригад требовала Зубра, половина — Рому. Базар мог дойти до стрельбы, но нашелся кто-то мудрый, который сказал, что надо послать на «саммит» обоих, чтоб областная криминальная общественность сама определилась, кого она предпочитает видеть лидером в одной из наиболее прославленных и заслуженных преступных группировок. Как ни странно, но довольно здравое замечание некоего Аршина, что «братаны хотели бы видеть фуфло заместо Лехи, а потому нечего у них совета спрашивать», проехало мимо ушей.

Примерно такие же смотрины ожидали и Веню с Кузей. Буквально за день до «саммита» Булочка позвонила из столицы и потребовала включить в повестку дня вопрос о том, что пора определиться, кто будет все-таки главой «Прибоя». Поскольку оба корешка прекрасно знали, что для одного из них хорошо, непременно плохо для другого, то на «саммите» надо было сделать им суровое внушение насчет безоговорочного подчинения коллективно вынесенному вердикту и недопустимости шмалять друг друга у подъездов.

Совсем в иной роли на заседаловку пригласили Черепана и Тромбона. Им отводилась, в общем, скромная роль. То есть ребята должны были либо признать, что их конторы кончились как самостоятельные, с позволения сказать, «юридические лица», что сулило им быстрое трудоустройство и определенное место в жизни, либо не признать и попытаться упираться, отстаивая независимость. В последнем случае это для них ни фига хорошего не обещало. Обоих предупредили, что неявка на «саммит» будет автоматически признана отказом от сотрудничества, после чего разговор с ними будет вестись тоже… хм!.. автоматически.

Все остальные системы были представлены штатными руководителями, и их полномочия никто не мог подвергнуть сомнению. Однако, как предполагал Кныш, настроения у них могут быть, мягко говоря, очень и очень разными.

Конечно, настроения Коли Бегемота или там Фыры, которым всегда объедки доставались, никого не беспокоили. Их, если на то пошло, можно было вообще не звать. Особенно Фыру, который все еще не мог расплеваться со своим гоп-стопным прошлым и вел какое-то сверхдурацкое многоотраслевое хозяйство — то машины угонял, то держал общак ширмачей, то пытался курировать наперсточников, то сгарбузовал из бомжей артель по грабежу вагонов и вообще явно отстал от жизни. К тому же Фыра редко бывал трезв и в приличное общество не входил. Но на всякий случай Кныш его оповестил, потому что знал, что Фырин голос может пригодиться.

Что же касается Вити Басмача и Шуры Казана, то всякие слухи и слушки, доходившие до Кныша наряду с вполне достоверными агентурными данными, заставляли волноваться.

Например, имелась информация, что один из бригадиров Вити, Медведь, о чем-то толковал с Тромбоном. Сам Шкворень будто испарился, но последний раз его «Паджеро» промелькнул где-то поблизости от Самсонова, то есть на территории у Басмача. С другой стороны, сам Витя пару дней подряд наезжал в гости к Казану и, естественно, никакого коммюнике по этому поводу не опубликовал. Визит Басмача на похороны Лехи, учитывая их серьезные напряги по жизни и очень серьезные подозрения, под которые угодил Витя, тоже смотрелся как-то странно. Тем более что по ходу поминок Басмач почти полчаса о чем-то калякал с Ромой. А не светится ли тут, блин, какой-то заговор? Или хотя бы сговор?! Во всяком случае, народ явно чего-то химичил, причем на хорошем уровне конспирации, и до самого «саммита» оставлял Кныша в неведении, какой именно кирпич может достать из-за пазухи.

Конечно, были варианты с кирпичом-половинкой и кирпичом полуторным. Каждый может сам оценивать, каким удастся крепче вдарить. Правда, ухайдакать можно и тем, и другим.

«Кирпич-половинка» просматривался как сепаратный договор Басмача и Казана с Тромбоном о переходе Шкворневской системы под их совместную юрисдикцию или разделении ее между Басмачом и Казаном, так сказать, на паритетных началах. Это было еще приемлемо и в рамках того, что разрешала допустить Булка. Но Кныш понимал — ухватившись за этот пальчик, могут и всю руку оттяпать. Может быть, конечно, не сразу, а где-то в перспективе, разумеется не очень далекой.

Но был и вариант с «полуторным кирпичом». Ежели допустить, что составился не просто временный альянс для передела Шкворневского наследства, а, скажем, капитальный союз для того, чтоб спихнуть Булку с руководства. Это было уже не перспективой, а, так сказать, суровой реалией сегодняшнего дня. И тогда все разговоры о том, что, мол, Светуля как львица защищает в Москве интересы здешней братвы, могут оказаться в пользу бедных. Тем более что вовсе не доказано, что Шкворень со своими московскими связями совсем ушел за горизонт. Домашняя заготовочка могла не сработать. И тогда Витя, Шура и вся прочая публика дружно насядут на Кныша. Если ему даже удастся отложить серьезный разговор, допустим, до возвращения Светки из Москвы, братки начнут явочным порядком оттирать Булочку от доходных мест. И могут покуситься на то, что ему приказано защищать до последнего — объект на Партизанской улице, оставшийся в наследство от Крюка. То есть поставят Кныша перед очень непростой дилеммой: или драться, имея против себя явно превосходящие силы, или тихо подчиниться давлению, может быть, выторговав для себя какие-нибудь благоприятные условия. При этом, естественно, пришлось бы пойти на разрыв с Булочкой, а это могло быть во всех отношениях стремно. Новые друзья, после того как приобретут все, что нужно, о нем и не вспомнят, а Светуля, даже если ей оставят на прокорм один хлебозавод с пиццериями, предательства не простит никогда. То, что она лично пристрелила Серого и зарезала Саню, в народе было известно. К тому же, сманить от Булочки ее «старых гвардейцев» Кнышу не удалось бы.

Нет, и думать не следовало о какой-либо попытке изменить хозяйке. Такова уж судьба. В конце концов, сами кликухи роднят: и булки, и кныши — суть выпечка.

«Саммит» должен был начаться в семь часов вечера. Начальник охраны «Чик-чирика» только что доложил Кнышу, что все приглашенные уже прибыли и сейчас не спеша поднимутся наверх, а пока еще есть время, разминаются в баре.

Тем не менее Кныш понял, что пора завязывать со всеми сомнениями, собираться в кулак. Морально готовиться, одним словом.

Он дожидался братков в кабинете директора «Чик-чирика», где стоял солидный стол для деловых совещаний. В смежном с кабинетом зальчике был накрыт банкетный стол, на случай, если все завершится дружбой и согласием.

Действительно, народ стал подтягиваться еще без четверти семь. Первым прибежал Фыра, ужас какой гордый тем, что его вообще позвали в такое избранное общество. Он по такому случаю нарядился поприличнее, побрился в меру возможности, а также выпил всего грамм двести. Фыра достаточно адекватно оценивал свою значимость и скромно уселся поближе к выходу.

Потом явились Кузя и Веня. Первый опередил второго секунд на пять. Хотя оба представляли тут вроде бы одну контору, уселись они по разные стороны стола. Сразу после них пришел унылый Черепан, который уселся рядом с Фырой. Любой другой, возможно, посчитал бы сие ниже своего достоинства. Кузя, например, уселся от Фыры аж на два стула ближе к председательскому столу, где восседал Кныш.

Через минуту после Черепана прибыл мрачный Тромбон, который, должно быть, чуял, что у него сегодня есть шанс отсюда не вернуться. Но тем не менее явился, понимая, что, если не явится, то подпишет себе приговор. Он примостился рядом с Веней, но ближе к двери.

Рома и Зубр пришли вдвоем и не демонстрировали враждебности друг к другу. Уселись рядом с Веней, но ближе, так сказать, к «президиуму».

Запыхавшись, без двух минут семь притопал Коля. Действительно, на Бегемота он был жутко похож. У него не только талии не было, но и шеи. Подбородок как-то незаметно перетекал в плечи. Живая иллюстрация назидания врачей: «Вот к чему приводит постоянное переедание!» Он уселся рядом с Зубром, который тоже весил за 150 кило, но все-таки был постройнее.

Казан и Басмач позволили себе опоздать на пяток минут. Знали себе цену. Может, при Булочке, зная ее беспощадный язычок, они не стали бы нарываться, но, поскольку Кныша за равного явно не признавали и считали всего лишь Светкиной «шестеркой», — а Кныш себя меньше чем за козырного валета не понимал! — нарочно изобразили смущение.

— Братва, жутко извиняемся! — Шура приложил перстнятую лапу к галстуку. — Коктейль досасывали — кайф терять не хотели.

Был бы за этим столом Леха Пензенский, он, наверно, прошелся бы так слегка, насчет того, что братанов родных и их драгоценное время надо уважать. Но Леха лежал в могиле и если наблюдал за совещанием, то только по телику с адской сковородки.

— Ну, все вроде? — спросил Кныш.

— Надо было по списку проверить, корефан! — вальяжно заметил Басмач. — А потом доложить народу: «Товарищи, на учете в нашей криминальной организации состоит столько-то рыл! Товарищ Булочка отсутствует по причине декретного отпуска, товарищ Пензенский пал смертью храбрых в боях за денежные знаки. На собрании присутствуют такие-то и такие-то…»

— Вить, — неожиданно строго произнес Зубр, — ты, по-моему, слишком веселый! Леха все же был человек. О мертвых надо бы без зубоскальства…

— Извини его, корешок! — примирительно произнес Шура. — Это все от стола этого. Минералочку выставили, бумажки с карандашиками положили… Ты, Кныш, случайно, комсоргом никогда не был?

— Нет, — отозвался Кныш, напрягаясь, чтоб не нагрубить раньше времени, — не сподобился. Вообще-то серьезный разговор у нас, с шутками надо повременить, наверно…

— Правильно, — деланно поддакнул Басмач, — Булка, понимаешь, на сохранение легла, а мы как-то несерьезно к этому относимся. Нет бы там, скинуться молодой маме на пеленки-распашонки…

— На памперсы еще! — добавил Казан. — Ну, и на коляску, конечно…

— Слышь, Казан, — сказал Зубр, явно недовольный этой клоунадой. — А ты хреново шутишь, по-моему! Витюша, тот понятно отчего радуется, хотя на Лехиных похоронах прилично держался…

— Это кто, братаны? — прищурился Басмач. — Я чего-то не припомню… Может, это вообще мальчик не из нашего детсада? Вы откуда, молодой человек? Рома, это что, у вас такие невежливые подрастают?

— Хорош базар! Завязывай! — сорвался Кныш. — Не хотите здесь культурно говорить — хрен с вами. Будем индивидуальные стрелки забивать.

И посмотрел на Басмача исподлобья. Галдеж стих. Все поняли, что шутки и впрямь могут закончиться. Морды повернулись к Басмачу. Теперь от того, что он скажет, всецело зависело, будет ли существовать «Чик-чириковское соглашение», или с завтрашнего дня по городу и области покатится волна разборок…

— Нет, почему же? — вполне спокойно произнес Басмач. — Культурно говорить можно и даже нужно. Только вот не пойму, почему это ты, Кныш, решил, что Светуля тебя здесь за старшего оставила? Твое дело — сторожить, чтоб пиццу не тырили и сахар с дрожжами на домашний самогон не переводили. Морда у тебя здоровая, кулаки — тоже, но это ни хрена не значит, что мозгов много и что мы здесь тебя за пахана признаем. Свету мы знаем и уважаем, даже готовы извиниться за смешки. Но ты, друг мой, просто хрен с горы. И твое место, извиняюсь, рядом с Фырой!

— А что Фыра?! — испуганно заерзал экс-гоп-стоппер. Он даже принюхался к самому себе, не воняет ли от него чем-нибудь.

Но на него не обратили внимания. Кныш сказал:

— Витек, я конечно, не гордый, могу с тобой местами поменяться. Может, отсюда ты сам чего-нибудь умное скажешь, и людям будет приятно послушать. Но только, как я слышал, ты сейчас не можешь даже своего Васю Хряпа найти, который куда-то слинял с бригадой, не то что решения наших сложных проблем в масштабе области. А то, может, они со Шкворнем вместе испарились? Загодя, так сказать…

— Ты намеки удерживай, кореш, — заметил Шура, — это ж не моча все-таки… Короче, ты хочешь сказать, что тетя Булка тебе прикинула программу действий и ты ее должен до нас довести? То есть ты — как бы магнитофон, который ее словами говорит. Ладно. Заслушаем!

— Без проблем! — развел руками Витя. Теперь все повернулись в сторону Кныша.

— Значит, так, — сказал Кныш, — сегодня днем я с ней разговаривал по телефону. Чувствует себя нормально, всем приветы передает, пензенским — соболезнования и извинения за то, что не смогла на поминки прийти. На девять дней тоже не сможет, а на сороковины обещала быть обязательно.

— Можно и без преамбул… — вякнул Бегемот.

— Дальше, — не обратив внимания на реплику, продолжил Кныш. — Шухер, который поднялся после истории на Партизанской, она из Москвы загасила. Как — не сказала, но комиссии уже сваливают, с понтом дела «ничего не нашли». Вопрос к Вите: ты так можешь?

— Нет, не могу, кореш… — проворчал Басмач.

— Приятно, когда откровенно… Продолжаю. Партизанская — дело Шкворня. Но он не сам по себе. За ним — московские дяди, с большими связями и хорошей силой. Если мы сейчас будем дружно держаться за Светулю — ни хрена они не смогут. Начнем вразброд — положат всех, как Крюка и Леху. Теперь вопрос к Тромбону: ты согласен, братуха, что за Крюка надо отвечать?

— Командир, — мрачно отозвался Тромбон. — Я в этом деле — полный профан. Только сейчас расчухал через Царцидзе, что Шкворень с Конем наняли какого-то афганца, который соорудил мину и поставил в «мерс». Потом то ли сумма не устроила, то ли еще чего-то. Короче, этот взрывник Коня сжег в избе, а сам смылся. Шкворень это место нашел и приехал обратно. Тут Царцидзе узнал, что в ресторане, где Шкворень с Конем этого самого Ерему подряжали, прослушка стояла от Крюка. Вычислили, что это Аркаша поставил, электрик. Но то ли не довел до Крюка, то ли еще как получилось, но мину не нашли, и она грохнула. Тогда Шкворень взял Брыня с бригадой и опять поехал вроде бы в Самсоново, разбираться с этим козлом-электриком. С тех пор Шкворня никто не видел. Ни «Паджеро», ни ребят. Как корова языком слизнула. Конечно, на Витю грешили, но он, если Медведь правду сказал, сам ни фига не знает, к тому же у него на родной земле Вася Хряп пропал. В том же районе. С «Тайгой» и тремя пацанами.

— Самсоновский треугольник, блин, — пробормотал Фыра почти суеверным тоном, — навроде Бермудского…

— Насчет Шкворня я точно ничего не знаю, — сказал Басмач, — а Вася ездил как раз после того, как мне сообщили, будто Шкворень в Самсонове крутится…

— Погоди, братан, — перебил Тромбон, — Шкворень уже сутки как пропал, когда твои искать его поехали. Сам же Медведя посылал со мной толковать. Разве не сказал он тебе?

— Машину его там видели, — нахмурился Басмач. — Через сутки после того, как он у вас пропал.

— Машина — это машина, — сказал Тромбон. — А самого-то видели?

— Самого не видели, — согласился Витя. — Но только ты прикинь, кто мог его из нее высадить, если этого я не сделал? Их там сколько было? Шестеро? И все при пушках, между прочим.

— У тебя там тоже, между прочим, не один Вася пропал, — заметил Тромбон. — И тоже вооружены были, по-моему, даже с автоматом. Конечно, можешь подумать, будто Шкворень ваших там почикал. Но не полез бы он на автомат — я его знаю.

— А это… — воспользовавшись паузой спросил Фыра. — Их там травануть не могли? Чучмек этот, который «Липочку» держит? Налил по 150 метанола — и привет родителям. Машинки и оружие толкнул землякам, обашлился тыщ на пятьдесят баксов. А сам молчит: «Слушай, дарагой, нычэго нэ видэл!»

— На кой хрен ему это делать? — презрительно поглядев на Фыру, хмыкнул Басмач. — Дзобладзе не самоубийца. На хрена ему рисковать, когда мы его на такое доходное дело поставили. Тем более — на хрена травить и Шкворня, и наших? К тому же, это деревня, друг дорогой. Там все насквозь видно…

— Много там твой Швандя увидел? — буркнул Тромбон. — Дзобладзе ни хрена не сказал, мужики только слышали, как Саид: «Стреляли…»

— Уже немало, — веско произнес Казан.

— Мало! — проворчал Басмач. — Выстрелы там слышат, а где стреляли, в какой стороне — фиг поймешь.

— У тебя же начальник райотдела свояк. Пусть бы пошустрил немного, — полушутя предложил Кныш. — Зря, что ли, бабки отстегиваешь?

— Не найдет он ни хрена. Там сейчас паводок, полрайона затопило. И потом, кого искать-то? Трупы разве что…

— У нас, Витя, — вступил в разговор Зубр, — к тебе свой вопрос. Никто в тех местах насчет моторки не слышал?

— Мы с Ромой уже все утрясли. Спроси у него еще раз, если не лень. Не валили мы Леху и даже не собирались. Крест могу поцеловать.

— Да все ясно, братан! — поспешил поддакнуть Рома. — На фига их приплетать? Пидор этот, Женя, навел. И слинял куда-то, сука.

— Что за Женя? — спросил Кныш с интересом.

— Да Леху, понимаешь ли, на экзотику потянуло… — произнес Рома с легкой брезгливостью. — Снял в Питере «голубого», привез на дачу и стал помаленьку дрючить. В одежде — хрен от бабы отличишь. Сиськи — во! Ноги — по ниточке, волосинки не найдешь. Но с прибором.

— Ни фига себе! — восхитился Фыра.

— Леха, блин, прилип к нему, аж противно. Понимаю, конечно, на зонах к «машкам» привык, но на воле, когда баб пруд пруди — на фиг нужно? Сам же говорил, что это западло по понятиям…

— Ладно, короче! — попросил Кныш. — С чего ты думаешь, что он, этот Женя, навел?

— Потому что, блин, он тогда позвонил Лехе и на дачу его вызвал! — произнес Рома раздраженно. — Мол, спасай, миленький, вода подступает, утонуть боюсь! И на берег тоже он Леху вывел. Дескать, погляди, насколько тут залило. А лодка уже ждала. Чпок! — и нету Лехи… И сразу же — фырр! — понеслась. Ну, мы пару очередей дали — для очистки совести, скорее. Но разве в темноте попадешь?! Конечно, Женя этот самый истерику устроил — точно, как баба! Вдова, блин, неутешная! А на следующую ночь его как корова языком слизнула. И сорок тысяч баксов, которые у Лехи в заначке лежали, тоже.

— Вот сука! — простодушно произнес Фыра.

— А ты что скажешь, Зубр? — поинтересовался Кныш. — Что-то у тебя на физии какое-то недоверие читается? Или я ошибаюсь?

— Фиг его знает… — вяло пробормотал тот. — Темное дело. Я этого гомика не видел и не знаю, там Рома ошивался, ему и карты в руки. Только одного не пойму: как этот самый Женя мог наводить, когда он безвылазно сидел на этой даче? И Рома с братками его сторожил как зеницу ока. Ведь он хоть разок должен был за забор выползти, чтобы столковаться со своими и все согласовать! А там, между прочим, даже если люди проспят, фиг от собак уйдешь…

— Интересно, — прищурился Кныш, — а как же это Женя сумел вообще слинять?

— Е-мое! — обиженно произнес Рома. — Я уж объяснял десять раз! Через подвал дачи можно в канализацию вылезти. Пройти по коллектору и через люк — наверх… Так он и на встречи ходил, и навовсе слинял.

— Ром, — серьезно посмотрел на него Зубр, — ты сам-то лазил в канализацию когда-нибудь? Нюхал, какой там запашок?! Неужели б никто, особенно Леха, который с ним спал, ничего не учуял бы?!

— Господи! — изображая полное утомление от надоедливых вопросов, вздохнул Рома. — Да у него, этого козла, целый чемодан всяких шампуней, лосьонов и дезодорантов был. Они какой хошь запах отобьют… А ванну ему Леха предоставил отдельную.

— Ну, хорошо, — продолжал настырничать Зубр, — а как он в подвал-то попадал? Сам же говорил, что подвал на замке держали.

— Откуда я знаю? Может, отмычку имел или ключ у Лехи спер.

— Да, — глубокомысленно заметил Кныш, — дело ясное, что дело темное…

ЭМИССАР ОТ БУЛОЧКИ

В это самое время в дверь кабинета три раза постучали. Народ стих. В дверь всунулся один из Булочкиных гвардейцев, охранявших «саммит». Он показал жестом, что ему срочно нужен Кныш.

— В чем дело? Говори, не стесняйся…

— Какой-то тип пришел, говорит, что от хозяйки. Из Москвы. Просил бумажку передать. Морда незнакомая.

Охранник подал Кнышу сложенную вчетверо записку. Кныш развернул, сразу узнал почерк госпожи Булочки и прочитал:

«Парень должен выступить у вас на встрече. Обеспечь. Света».

— Ладно, проведи его сюда.

— В чем дело, я не понял? — поинтересовался Казан. — Ты кого сюда зовешь?

— Светка человека прислала. Должен что-то рассказать.

— А почему мы раньше ничего не знали? — строго спросил Басмач. — Она тебе говорила, что пришлет кого-то?

— Нет, — сказал Кныш, пожав плечами. — Но почерк-то ее, могу поручиться…

— Почерк! Может, она давно в Лефортове сидит и под диктовку письма пишет…

— Это уж нам судить, — ответил Кныш. — Если этот мужик сюда зайдет, это еще не значит, что выйдет. А во-вторых, у нас давно условный знак есть. Если под нажимом написано, я сразу пойму.

Через пару минут охранник пропустил в дверь кабинета плечистого мужика в черном пальто, а сам торопливо удалился.

— Здравствуйте, граждане! — явно не смущаясь незнакомого и отнюдь не дружелюбно настроенного общества, поздоровался пришелец. — Я скину пальтишко, у вас тут не холодно…

— Скидавай, скидавай… — мрачно разрешил Шура. — У нас не воруют.

Незнакомец бросил пальто на свободные стулья у стены и подошел к столу, за которым сидел Кныш. Колючие и любопытные взгляды с разных сторон его, как видно, не волновали.

— Светлана Алексеевна прислала меня с очень важной информацией. Если можно, я бы хотел, чтоб мне дали слово побыстрее.

— Чекист! — прошептал Фыра в ухо Черепану с полным убеждением в собственной правоте. — Бля буду — опер!

— Может, вы как-то представитесь? — иронически спросил Басмач, придав голосу интеллигентное звучание. — Мы вас что-то не припоминаем…

— Да, — кивнул Казан. — Может, вы новый Светин хахаль, а мы не в курсе?!

— Нет, — сказал московский гость, — я не хахаль. Насчет представиться — не возражаю, хотя вам это ничего не скажет. Допустим, меня зовут Борис.

— На Ельцина — не похож, на Березовского и Немцова тоже. Может, Беккер? — покривлялся Шура.

— Можете считать, что так, если удобнее, — невозмутимо ответил Борис. — К сожалению, времени у меня мало. Мне надо утром быть в Москве.

— Извини, Боря, — заметил Казан с неприятной улыбкой, — но когда ты будешь в Москве и будешь ли там вообще — это нам решать…

— Я бы на вашем месте, Шурик, — ледяным тоном ответил «Беккер», удивив Казана тем, что знает его имя, — не брал бы на себя такую ответственность. Конечно, я человек смертный, могу и не вернуться, если у вас тут мозги набекрень съехали. Но больше, чем на пару недель, меня никто из вас не переживет — с гарантией. Причем вас будут мочить как те, кто уже начал эту паскудную работу, так и те, которые сейчас не хотят этого делать. Вот этих последних я здесь и представляю. Надеюсь, товарищ Кныш вам уже сообщил, что Света нашла себе надежную московскую «крышу». Ваше дело — встать под нее или отказаться. То есть жить дальше, как привыкли, или переселиться, куда Господь определит.

— Знаешь, друган, — насупился Басмач, — здесь не любят, когда пугают…

— А я не пугаю, я говорю как оно есть. За прошлую неделю вы схоронили Крюка и Пензенского. На этой неделе должны завалить Басмача и Казана. После них на очереди — Коля Бегемот. Остальные в панике пойдут крошить друг друга, ни фига не понимая, откуда исходит угроза миру. После этого здесь появятся новые люди, которые подчистят вашу «пехоту», перетряхнут ваших «спонсоров», а потом подставят вашего губернатора, и он сядет, но уже не в кресло. Вместо него ваша славная область выберет другого, «честного», то есть крепко стоящего под той «крышей», которую мы тут видеть не хотим. Само собой, что те из вас, кто до этого доживет, будут завидовать мертвым…

— Простите, ваша фамилия не Нострадамус? — интеллигентно поинтересовался Веня, до того не решавшийся вякать.

— Маразм Триппердамский! — хохотнул Фыра, но перехватил строгий взгляд Басмача и мгновенно заткнулся.

— Братан, — сказал Витя, — конечно, эта перспектива неважнец. И, вообще-то, я даже в нее поверить могу. После того как Хрестный звездой накрылся, мы здесь, в родной области, жили культурно и без жертв. Вплоть до того, как некто зачистил Крюка, а потом Леху. Но кто это сделал — мы как-то без понятия. Про Крюка говорят, что его Шкворень заделал, про Леху — на меня косятся. Сейчас ты нам глаза открываешь — мол, тут Москва замешана. А вы, извиняюсь, кто? Тоже — Москва. Что у вас там, денег не хватает? Или мало со всей России туда натырили?! На фига вы сюда лезете? Они, вы… Нам это без разницы, командир. Усек?

— Сами разберемся! — поддакнул Кузя. — Без москалей!

— Ну, это, братки, у вас хрен выйдет, — все с тем же полупрезрительным спокойствием произнес Борис. — Наверно, если б мы на это надеялись, то я бы сюда не приезжал. Еще раз повторяю для тугодумов: если мы сегодня с вами не сработаемся, никого из вас через месяц в живых не будет. А если поведете себя совсем некультурно, то и до утра не доживете.

— Какой ты суровый, а?! — сказал Казан, привстав со стула.

— А ты, Шура, оказывается, жутко недоверчивый тип, — заметил Борис, — подойди к окошку, погляди, если не западло…

— Чего я там не видел? — хмуро буркнул Шура. Но к окошку подошел. И после этого помрачнел еще больше.

Окно выходило на задний двор казино. То есть туда, где стояли автомобили всех участников встречи. Они и сейчас стояли рядком, а около них прохаживались шофера и охранники. Нервно, надо сказать, прохаживались, потому что в арке — единственном выезде со двора — прочно утвердился автобус, вокруг которого мирно покуривало человек сорок омоновцев. В бронежилетах, «сферах», с автоматами, дубинками, наручниками и «черемухой».

— У главного входа то же самое, — скромно сообщил Борис. — Видите, как ведут себя ребята? Тихо, мирно, никого не трогая. Потому что выполняют наш приказ. То есть приказ они от облуправления получили, но это наш приказ. Наверно, кое-кто из вас с этими ребятами дело имел, знает, как они месить умеют…

— Короче, мы в дерьме, а ты весь в белом, — сказал Басмач.

— Витек, если мы сейчас сговоримся, эти ребята тебе на улице козырять будут, как полковнику.

— Ни в жисть не хотел быть полканом у ментов. Но, похоже, ты нас достал. Придется тебя дослушать.

— Уже приятно слышать. Я еще, правда, забыл напомнить, что ваш общак на два с полтиной «лимона» баксов Светуля держит в нашем банке. И хорошие накрутки делает. Так что материальная заинтересованность у вас тоже имеется. Зачем же ссориться, глупости и грубости говорить?

— Ребята, давайте жить дружно! — провозгласил Фыра, но это получилось не смешно.

— Что от нас надо? — спросил Казан, понимая, что этот самый Борис не блефует и не шутит. — Конкретно!

— Основное: никаких самодеятельных разборок. Обо всех переделах территорий забыть навсегда. Спорные вопросы решать исключительно через Кныша и Булочку. Команда Шкворня расформировывается, вся грузинская система и остальные точки уходят к Шуре и Вите. Фифти-фифти. Тромбон и пять парней по его выбору составляют бригаду по контролю за «Кахетией». Соответственно, как Витя и Шура договорятся, кто возьмет ресторан, тот получит Тромбона с бригадой. Территория Крюка передается Коле Бегемоту под обязательство сесть на диету и купить себе тренажер «АБ-шейпер» для убавления пуза. Черепан идет бригадиром к Булочке. Веня и Кузя остаются на «Прибое», пока решено сохранять статус-кво. Фыра завязывает с бардаком и либо идет бригадиром к тому, кто не возьмет Тромбона, либо в 24 часа сваливает из области в направлении на хрен. Нам уркагангстеров не треба.

— Превратим облцентр в образцовый капиталистический город! — заорал Фыра от обиды, но Шура сузил глаза и сказал:

— Помолчи, придурок!

— Продолжаю, — пропустив мимо ушей клоунскую выходку Фыры, деловито сказал Борис. — Самый сложный вопрос — руководство системой Лехи. Как мне известно, есть два кандидата на этот вакантный пост. Но прежде, чем решить этот вопрос, должен передать на рассмотрение присутствующих вот эту фоточку. Сделана, конечно, нелегально, но очень четко.

Первым карточку взял в руки Витя.

— Ну и что? Шкворень и Рома с каким-то фраером. Похоже, что снято в «Кахетии»…

— Так точно. Этот фраер — снайпер морской пехоты. С качающейся лодки попадает за двести метров в чайное блюдце.

— Да вранье все это! — вскричал Рома, вскочив на ноги. — Это ж не карточка, а монтаж! Впечатали они меня… Не ходил я в эту «Кахетию», и со Шкворнем никогда не корешился!

— Тихо! — Басмач выдернул из-за пазухи пистолет и навел Роме в лоб. — Руки на стол, падла! Только рыпнись!

— Да врут они, все врут, от и до! — взвыл Рома, чуя, что хана неизбежна. Но руки выложил на стол, и подошедший Кныш защелкнул на них наручники.

— Хорошо, допустим, что фотография — липовая, — невозмутимо произнес Борис. — А как насчет того, чтоб запись послушать, которую сделал в тот же день электрик Аркаша?! Жалко, что Крюк, зараза, эту запись в сейфе продержал, поскольку считал, будто Леху грохнут, а его не тронут… Только Булочка уже после взрыва на Партизанской добралась. Редкого ума женщина!

С этими словами он положил на стол заседаний репортерский диктофон и нажал на кнопку. Зашуршала кассета, послышались слова.

«— Не очень мне это нравится, братишки! — произнес незнакомый хрипловатый басок. — Река еще толком не вскрылась, а вы уже это дело с лодкой придумали. Чего мудрить, япона мать? Давайте я его в городе укараулю?

— Сынок, — все тут же узнали голос Шкворня, — ты думаешь, если б можно было в городе прищучить, мы бы к тебе обратились? Таких, которые из окон пуляют, полно. И Леха это знает. А ты у нас, ежели не врешь, конечно, умеешь шмалять с воды. То есть с той единственной стороны, откуда Пенза не ждет беды. По крайней мере, весной.

— Ну а если он не выйдет на берег?

— Не беспокойся за это, мореман! Это вот, Ромина забота. Твое дело — достать и смыться. Лодку получишь отличную, мотор — как часы. Вернешься — огребешь вот к этим пяти еще десять кусков. Обманешь, сбежишь — сам себя накажешь…

— Отца и мать, наверно, жалко будет? — эти слова несомненно принадлежали Роме».

Борис выключил диктофон.

— Дальше будем слушать или все ясно? — спросил он.

Витя Басмач чувствовал себя очень неловко. Идя сюда, он был на сто процентов за то, чтоб на месте Лехи оказался Рома. Ведь он, гад, когда они дружески разговаривали на поминках Пензенского, почти что пообещал, что отвяжется и от Введенского, и от Богоявленского рынков. А с Зубром, пожалуй, так легко не столкуешься. Тем более что эта московская контора, от покровительства которой, судя по всему, уже никуда не деться, будет проводить свой «арбитраж». И попробуй не согласись. Даже стрелять не станут. Наведут ОМОН, уголовку, сунут в пресс-хату к «шерстяным» — и оформят смерть от «прободной язвы». Лекаря там такие, что дай им подписать акт о смерти мужика от внематочной беременности — подпишут. А уж не заметить, что эту самую язву снаружи «прободали» сумеют завсегда. Лишь бы бабки вовремя отстегнули.

Поэтому Витя вздохнул:

— Сука ты оказался, Рома. Леху продал, а заодно и меня подставить хотел, верно? Но Бог — не фраер, он правду знает.

— Боюсь, братуха, что навредил ты своему здоровью… — глубокомысленно сказал Казан. — По-моему, до завтра ты не доживешь, такой вот диагноз.

— Нет, Шурик, — возразил Борис. — С летальным исходом торопиться не надо. Он со мной в Москву поедет. Его надо специалистам показать, потому что, судя по этой пленочке, знает он много. И не только о Шкворне, но и о том, кому сюда Шкворень дорожку топтал.

— А если он там на нас собак навешает? — опасливо спросил Фыра. — На разборку потащите?

— Если на ком что висит — еще не поздно покаяться, — заметил Борис. — В том смысле, если кто-то вроде Крюка — знал и помалкивал. У тебя, Черепан, нет такого желания?

— Не знал я ни хрена, — обиделся тот. — Я даже не знал, что Крюк со Шварцем такого стукача, который на кассету пишет, имели. Это ж такие дела, про которые не каждому рассказывают.

— Допустим. Тут логика есть, — кивнул Борис. — Тот же вопрос к Тромбону. Ты со Шкворнем был в команде. Неужели ни шиша не знал?

— Командир, — нервничая, произнес Тромбон, — конечно, я не слепой. Кое-что видел. И даже ушами немного слышал. Но, говорю как на духу, только случайно. Здесь мужики сидят — даже Рома, блин, может подтвердить, что я у Шкворня в первых замах не ходил. Брынь, Коняга — другое дело. Те намного больше знали. Однако то, что я знаю, мне говорить очень не хочется.

— Это почему же? — спросил Борис.

— Во-первых, вас боюсь. Вот бля буду, сказать такое не стыдно — боюсь. Потому что ваша контора уж очень крутая. Скажу, допустим, все, что знаю, а вам покажется, будто не все. Начнете метелить, кишки мотать. Ну, а во-вторых, Шкворня нет и что с ним — неизвестно. Наверно, те, с которыми он корешился у вас в столицах, тоже ребята не простые, раз решили область под себя взять. Ну а вдруг не по-вашему выйдет? Если Шкворень вернется и узнает, что я к Шуре или Вите бригадиром ушел, — он меня, конечно, замочит. Но если узнает, что я вам про его дела хоть малость рассказал, — опять же за кишки возьмется. А я это дело не люблю. Помирать не страшно, а вот когда изгаляются — противно. Идти к вам я готов, заподлянок не допущу — слово даю. Но если хотите за Шкворня пытать — я лучше сам застрелюсь, пока не зарезали.

— Ладно, — сказал Борис. — Я тебе готов слово дать, что если ты расскажешь все, что помнишь, и, перекрестясь, скажешь: «Абзац, братан, больше ни шиша не знаю!» — поверю. Могу даже эту беседу провести не здесь, а один на один, чтоб случайно ничего не утекло.

— Здесь все свои, между прочим, — скромно заметил Шура Казан.

— Да не совсем, — многозначительно произнес Борис, поглядев на морально убитого Рому. — Опять же, у всех души — потемки! Никто больше ничего не хочет сказать?!

— Нет, — торопливо сказал Фыра.

— Тогда у меня один очень конкретный вопрос к Роме. Ответ на него, конечно, особо участь не облегчает, но лучше, если ты его дашь сейчас. Добровольно, без принуждения и откровенно.

— Попробую… — выдавил Рома, потупясь.

— Нам известно, что там, на даче у Лехи, жил на правах бабы один «голубой». Проясни его судьбу, пожалуйста!

— Да уж, — напомнил Зубр, который примерно полчаса назад уже пытался подловить Рому на этом вопросе.

— Сбежал он, — процедил упрямый Рома. Он и не подозревал, что говорит чистую правду…

РАЗМЫШЛЕНИЯ В КАРАУЛЕ

В мертвом поселке, негласно именуемом «Призрак коммунизма», стояла тишина. То ли тревожная, то ли блаженная — каждый сам это определяет. Возможно, для тех, кто сейчас дрых в гостиной на втором этаже оккупированного коттеджа, она была блаженной, но для Олега Еремина, который добровольно назначил себя караульным, тишина слушалась тревожно. Половодье заканчивалось, изоляции приходил конец, и теперь нельзя было позволять такой расслабухи, чтоб все дрыхли без задних ног. Поэтому Механик, вооружившись до зубов, нес службу «по охране и обороне», чутко вслушиваясь во всякие мелкие шорохи, которые, в принципе, мог производить и коварный супостат…

За прошедший уик-энд Механик никуда не вылезал с острова и занимался исключительно хозяйственной деятельностью. Пользы от этого, конечно, оказалось намного больше, чем от ночных автомобильных рейдов, плаваний или пеших прогулок со стрельбой и спасением разного рода «утопающих».

Во-первых, Еремин сумел наладить аварийный дизель-генератор, который обнаружил еще на второй день проживания в «Призраке коммунизма», и под потолком комнаты, где они проживали, засветилась «лампочка Ильича». Кроме того, появилось напряжение в розетках, и все, то питалось от сети, начиная с электроутюгов и кончая теликом и видаком, стало возможно в нее врубать. Конечно, солярки было мало, и Механик решил гонять движок только по вечерам, да и то не больше, чем по три-четыре часа.

Впрочем, Олег призадумывался и о так называемых альтернативных источниках энергии. Во дворе одной из недостроек он обнаружил бетономешалку, приводившуюся в движение довольно мощным электродвигателем. Сразу появились идеи насчет сооружения ГЭС на Побегайке, а чуть позже ветряного генератора на крыше. Правда, с реализацией их Механик не спешил. Потому что еще не все как следует продумал и взвесил. Кроме того, у него было достаточно бедное техническое оснащение, даже с учетом тех инструментов, которые удалось найти в автомобилях и собрать по поселку.

То, что строители побросали в недостроенных домах, в основном проржавело и никуда не годилось, а то, что годилось, можно было использовать только на земляных, каменных и плотничных работах. Как ни мечтал Механик найти где-нибудь токарный станочек, хотя бы по дереву, циркулярку или хоть электродрель — тщетно. Такую дорогостоящую технику даже в 1986 году не бросали.

Тем не менее кое-что полезное Олег нашел. Точильный брусок, рубанок, стамеску, несколько молотков, целый набор гвоздей и шурупов разного калибра, солидный моток провода в резиновой изоляции.

Когда он все это собирал, то мало задумывался над тем, сколько еще придется пробыть тут, в поселке, считающемся радиоактивным. Но в воскресенье, когда решил проверить лодку и впервые за несколько дней выбрался за забор поселка, эти мысли у него как-то сами собой пробудились.

Вода заметно спала. Лодка, которую он оставил совсем недалеко от забора, опасаясь, что подступившее половодье отрежет ее от него, теперь мирно лежала на траве. А озеро, залившее было всю болотистую низину с западной стороны забора, перестало существовать. Теперь на его месте было несколько более-менее крупных по площади, но неглубоких и изолированных друг от друга луж, и проехать на моторке по ним никто не сумел бы. Побегайка постепенно входила в свои законные берега, и до того, как она примет свой обычный переплюйский вид, оставалось ждать совсем недолго, максимум три-четыре дня.

Из этого следовало, что остров, на котором Механик с честной компанией прожил последние несколько дней, прекращает свое самостийное существование и становится тем, чем являлся на самом деле, то есть невысоким холмом в излучине Побегайки. И хотя мост, по которому Механик завез джипы в заброшенный поселок, больше не существовал, изолированность этого урочища от остальной местности резко ослабевала. А значит, ослабевала и безопасность здешнего обиталища. Неделя, максимум полторы — и тут, у бывшего моста, Побегайку можно будет перейти вброд. Наверно, еще в болотных сапогах, но вброд. А если май выйдет жаркий, то и заболоченные берега на той стороне станут вполне проходимыми.

Конечно, надеяться на то, что радиофобия у жителей Самсонова оградит поселок от каких-либо нежелательных вторжений, было наивно. Это не Новая Зеландия какая-нибудь, где ежели туземцы сказали «табу» — значит, «табу», и никто ходить не будет. (Механик, конечно, в Новой Зеландии лично не бывал, но где-то об этом читал). В России народ не ходит только туда, куда чисто физически пролезть не может. Впрочем, отдельные представители этого народа неоднократно доказывали, что могут пролезть куда угодно, даже на особо охраняемые дачи Политбюро и ЦК, доставляя массу хлопот бывшей «девятке». Террористы, диссиденты и другие психопаты среди них встречались не часто, а вот бомжи и поддатые туристы — весьма и весьма.

Если поначалу, не осмотрев как следует «Призрак коммунизма», Механик думал, будто с 1986 года поселок никто не посещал, то теперь уже точно знал, что ошибался. Возможно, в первые послечернобыльские годы местные и впрямь боялись растаскивать по домам «радиоактивное», но этот страх уже прошел. Лишь то, что среди обитателей Самсонова и соседних деревушек было мало владельцев автотранспорта и совсем мало водителей способных, как Механик, преодолевать мост по брусьям, и спасло поселок от разборки на кирпичи.

Тем не менее появление местных Механик все-таки считал маловероятным. Потому что моста не стало, и вывезти что-либо из поселка по-крупному представлялось невозможным. Вряд ли нашелся бы чудак, который поперся бы пешком за несколько километров для того, чтоб унести из поселка пару досок или пять кило гвоздей.

Гораздо более реальным представлялось вторжение бомжей. Механик эту публику хорошо знал. Зимой они толкутся в городах, а по весне начинают тянуться к природе. Не говоря уже о лете, когда на полях, в садах и огородах поспевают урожаи всякого витаминного корма, когда по лесам растут бесплатные грибы и ягоды. Причем бомж, как правило, не ищет чего-то конкретного, не определяет цель своего перемещения как-то рационально, а движется по тем не поддающимся предсказаниям синусоидам, которые ему подсказывает случайное стечение обстоятельств, эмоциональное состояние в конкретный момент времени и, разумеется, количество принятого алкоголя. Кроме того, бомжам в определенном состоянии души по фигу и радиация, и сырость, и собственное недержание мочи. Бомж, дошедший до определенной степени совершенства (или падения, как принято считать по традиции), перестает чего-либо бояться, кроме алкогольных чертиков, начинающих плясать вокруг него уже после первого стакана, и, уж точно, окончательно перестает чего-либо стесняться. К тому же такие бомжи дьявольски живучи. Прямо как индийские йоги — спокойно спят на мусорных кучах, где битого стекла до фига, крыс едят сырыми и не травятся, пьют такие «Молотов-коктейли», что ни один Ерофеев не придумает.

Конечно, Механик бомжей боялся намного меньше, чем местных жителей. С одной стороны, он сам в их среде немало покрутился, и психологической загадки они для него не составляли. С другой стороны, как народ пришлый, они редко навязывались на прямое общение с оседлым и не до конца спившимся населением. То есть, ежели, появившись в заброшенном, «радиоактивном» поселке, некий бомж обнаружит там жителей, к тому же вооруженных, то вряд ли тут же побежит докладывать об этом участковому. А вот местный — почти наверняка. Даже если увидит знакомую морду — то есть Райку. Потому что, если в лесу поблизости от твоего дома шляются люди с оружием, это никому удовольствия не доставляет. Сегодня просто шляются, а завтра застрелить могут… Ну а сельские бабки нового поколения, то есть комсомолки 50-х или 60-х годов, которые Библию прочли гораздо позже, чем фантастические романы, могут такого напридумывать (например, о радиоактивных мутантах с двумя головами и шестью ногами), что сюда не только весь райотдел милиции припрется, но и вся мировая пресса. Само собой, Механик к большому паблисити не стремился. Во-первых, лишних ног, а тем более голов, у него не было, а во-вторых, ему очень хотелось сохранить то, что досталось от природы, в исправном состоянии. При встрече с районными ментами все это могло сильно и даже необратимо пострадать. Сдаваться добром Механик не собирался, жажда чистосердечного признания его никогда не посещала, как и муки совести за погубленные души. По его мнению, основная масса граждан, досрочно расставшихся с жизнями по его «путевкам», отправилась в аут совершенно заслуженно. В связи с тем, что менты этой, лично его, Олега Еремина, позиции понять не могли, Механик намеревался драться до последнего патрона, а под финиш долбануться гранатой, чтоб никому обидно не было.

Но то, что местные могут заложить его ментам, было отнюдь не главной опасностью. Сведения о местопребывании Механика и компании могли дойти до бандитов. Иметь дело с этой публикой — с учетом того, какой урон был нанесен криминальному поголовью, — это уже совсем не смешно. Тем более что кроме ребят Шкворня, которые здесь были наезжими и за которых, возможно, Витя Басмач наградил бы Механика почетным именным оружием, Юлька с Райкой пошмаляли Васю Хряпа и еще трех «басмачей». Тут уж куды ни кинь — всюду клин. Менты, если бабы сдуру не расколются, фиг докажут, что обгорелые трупы в колодце имеют к ним какое-то отношение. Если Механик будет мертв, свалить все на него очень даже просто. Да и в живом виде Олег все принял бы на себя, да еще постарался бы убедить следователей, что взял баб в заложницы и таскал их с собой насильно. Правда, мог попортить малину этот самый транссексуал Женя, но он мог опровергнуть только это последнее положение — насчет заложниц и принуждения. Свидетель по убийствам он никакой. Так что Юльке с Райкой светит только пособничество, да и то с большой натяжкой. Если, конечно, они сами не запутаются в показаниях.

С бандитами этот номер не пройдет. Тем более что им все равно, кто именно валил — лишь бы душу отвести. Даже если и не догадаются, что бабы разделались с Хряпом и К°, все равно убьют. Да еще и поиздеваются на славу. Если правда то, что Юльке поведала Райка, то садизм у здешних ребятишек уже пророс до городского уровня. Оставить Юльку на съедение таким крокодилам?! Ну его на фиг! Лучше самому застрелить…

Механик все больше приходил к выводу, что как бы хорошо тут ни было, пора искать способ, как отсюда смыться. Конечно, самое простое было — уйти налегке. Либо, выбрав подходящий денек, перебраться через Побегайку у бывшего моста, либо попробовать перебраться через болото, а потом дунуть куда-нибудь в верховья Побегайки, где через нее можно будет просто перепрыгнуть. Но все это предполагало, что надо бросить к чертовой матери и джипы, и лодку, и самодельные аэросани, не говоря уже о всем ином барахле, Райкином домашнем хозяйстве и об оружии, которое Механику было до противоестественности жалко бросать. О кладе Федьки Бузуна, спрятанном в «коровниках», он уже и не вспоминал. Тем более что найти его можно было только случайно, и там, в навозоотстойнике, ему самое место.

Удивительно, но из того, что они с Юлькой «нажили» за эти месяцы, Механик по-настоящему жалел только автомобили. И вовсе не потому, что это были самые дорогие игрушки — он их угнал, не заплатив ни копейки, — а потому, что без машины Олег себя чувствовал маленьким, ни на что не пригодным, ничтожным человечком. Автомобиль же во много раз умножал силы, позволял везти с собой сотни килограммов груза, перемещаться на многие сотни километров и ощущать себя не полудохлым коротышкой, а крепким таким мужиком, почти суперменом. То же можно было и про оружие заметить. Как бы ни ловок махаться был Механик, но не будь при нем хотя бы кастета — и любой мужик среднего веса может настучать ему по роже. Ну, два-то уж точно. Не без проблем, но уделают. Есаул, царствие ему небесное, любил рассказывать на эту тему анекдот с бородой:

«Приезжает ковбой в салун, заказывает двойное виски, а тут, откуда ни возьмись, карлик подскакивает — хвать! — и выпил на халяву. Ковбой только замахнулся на нахала, а бармен и говорит: „Осторожнее, парень! Этот карлик очень сильный“. Ну, ковбой был в этих краях человек новый, решил не рисковать. Заказывает еще виски, а карлик тут как тут — хлоп! — и еще один стопарь на халяву. Ковбой не вытерпел — бац! — карлик так в окно и вылетел. Ковбой заказывает третий стакан и спрашивает: „Что ж ты, бармен, врал, будто он сильный?!“ А тот отвечает: „Ничего я не врал! Он действительно сильный. Но очень легкий!“»

Вспомнив Есаула, Механик в очередной раз вздохнул. Вот уж кто пригодился бы сейчас! Но чего мечтать о невозвратном…

ШЕРЛОК ШВАНДЯ

Басмач прибыл в родной офис похмеленным, без головной боли, но и без приподнятого настроения. Мозги все переваривали вчерашний «саммит». С одной стороны, лезли приятные мыслишки о том, что при такой «крыше», как эта московская, можно офигенные дела делать и никого не бояться, с другой — совсем наоборот, нехорошие предчувствия, что этот самый Боря и те, кто за ним стоят, собираются крепко кинуть весь областной криминал. Рому увез с собой, с Тромбоном почти полчаса хрен знает о чем трепался, раздал всем ЦУ, как секретарь ЦК членам обкома… После того, как этот эмиссар-комиссар укатил, Витя с Шурой Казаном усидели полторы бутылки, пытаясь разложить все по полочкам, но так ни до чего и не додумались. После этого допили еще полпузыря уже просто так, без размышлений.

Усевшись за начальственный стол, Витя вспомнил, что вчера, когда они с Шурой уже были в приличной кондиции, вроде бы кто-то ему звонил по сотке. Поскольку на борту было уже за 800 грамм, не считая того, что было принято до «саммита», Басмач ни фига не понял и послал абонента на хрен. Поскольку звонили далеко за полночь, это мог быть либо очень важный звонок, либо звонок очень поддатого товарища. В обоих случаях с этим надо было разобраться.

— Буня! — Басмач кликнул своего «оперативного дежурного». — Ты мне вчера после полуночи звонил?

— Не-ет, — ответил тот, явившись, как черт из коробочки. — Может, это Швандя?

— Он что, вчера в Самсонове был? — припомнил Витя.

Буня малость замялся, но потом сообразил, что даже неприятные новости надо вовремя докладывать.

— Вообще-то, он еще не приезжал оттуда.

— Не понял… — Басмач угрожающе приподнял левую бровь. — Как не приезжал?

— Да так. Они вчера на обед приехали, а потом опять укатили. Часиков в десять вечера он сюда звонил, сказал, что будет здесь утром, около восьми. Я в восемь ему домой звонил, баба говорит, что не приезжал, сама волнуется…

— Других, кто с ним уехал, обзванивал?

— Конечно. Ни одного дома нет…

Витя смачно проматерился без конкретного адреса. Точно, блин, не село, а какой-то Бермудский треугольник! Даже голова заболела и захотелось собрать всю команду со стволами, посадить на машины и заделать из этого Самсонова какие-нибудь маленькие Самашки… Правда, Басмач был в натуре русским и православным, даже слыхивал, что его фамилия — Басманов — не то боярская, не то дворянская, и гремела не то в XVI, не то в XVII веке. Короче, оголтелости на такой наезд у него не хватило. Витя решил проблему головной боли гораздо проще: достал из сейфа заветный коньячок и дерябнул рюмочку. А тут и радостная весть подоспела — вернулся пропащий…

Сначала, правда, Швандя вышел на связь по рации, должно быть, предчувствуя, что Витя нагнет ему матюков за долгое безвестное отсутствие. Решил упредить.

— Витя, мы всех нашли. На нулевом цикле. Как понял?

Басмач, однако, не стал мат попусту расходовать. И болтать лишку в прямом эфире.

— Ты откуда? — спросил он.

— Возвращаюсь из Самсонова. Тут такие дела…

— Ладно, гони быстрее к дому.

В кабинет Басмача Швандя вошел, пошатываясь от недосыпу, с воспаленными глазами, и тяжело плюхнулся на стул.

— Нашел… — еле ворочая языком, произнес он и умоляющим взором поглядел на пузырь с коньяком, который Витя не успел запрятать в сейф. Басмач был человек щедрый, и для хорошего человека ему дерьма было не жалко. Когда Швандя засосал рюмочку, сил у него сразу же прибыло.

— Ну, рассказывай, чего нашел! — нетерпеливо потребовал Витя.

— Всех сразу нашел… — пробормотал Швандя. — И Шкворня с бригадой, и наших. В одной яме, короче… Даже сейчас черепушки горелые мерещатся! Нажраться хочу!

— Погоди, успеешь! Ты рассказывай толком.

— В общем, так. Я через Медведя и Тромбона вчера договорился с одним парнем из той команды, с которой Шкворень ездил Коня искать. Он тогда их в сауне оставил, которая под «Кахетией», а сам взял бригаду Брыня и поехал в Стожки, где жила баба, с которой крутил стукач Крюка, Аркаша… Поехал и пропал вместе с джипом и еще пятью пацанами. Что там было — хрен поймешь, но ни эта баба из Стожков, официантка, ни Аркан на работу в «Кахетию» не выходили. Царцидзе соображал, что и не должны выйти. На другой день, как известно, Вася поехал разбираться, какого хрена там Шкворню надо. И тоже пропал с концами.

— Ты, блин, так размазываешь — к обеду не кончишь! Конкретней!

— Короче, этот шкворневский парень нам рассказал, что там все начиналось из-за заказа на Крюка. Они этот заказ дали мужику по кличке Ерема. Его еще Механиком зовут, не то сапер бывший, не то танкист, в Афгане был. В Бузиновском лесу у Геры мародерничал. Говорят, они с друганом из-под носа у Булки чуть ли не тонну золота сперли… Клад какой-то, который Хрестный искал.

— Так это он?! — вырвалось у Вити. — А я слыхал, что он из нашей области не то в Беларусь маханул, не то в Хохляндию…

— Может, и маханул, только Тромбон где-то слышал, что он у Шкворня подряжался за загранпаспорта для себя и бабы какой-то. Ну, и за документы на вывоз груза. Чуешь? Он клад вывозить собирался! Значит, он тут где-то!

— Ладно, про клад позже. Ты пока про его дела со Шкворнем толкуй.

— Хорошо. Значит, вчера утром шкворневский парень показал нам место, где этот Механик порешил Коня. Деревня там заброшенная, никто не живет. Один дом дотла сожжен, в золе череп валяется и костяшки. «Копейка» горелая стоит. Должно быть, этот Ерема-Механик просек, что его кинуть собираются, расколол Коня и сжег в избе, а сам уехал и все увез. Ну, я и подумал: а не мог ли где-то Шкворень с этим Механиком повстречаться? А я ведь еще в первые разы, когда Хряпа искать ездил, и шашлыка этого, Дзобладзе, и еще пару мужиков поспрошал. Бабок даже нескольких послушал. И все сошлось, что стрельбу слышали три ночи подряд. Причем первые две ночи палили из автоматов на восток от деревни, а в третью — из пистолета, где-то в противоположной стороне, совсем немного: кто три выстрела слыхал, кто четыре. И вот те две ночи, когда из автоматов шмаляли, как раз те, когда Шкворень и Хряп пропали. Я прикинул: если из автоматов долбили, да еще ночью, то где-то пару гильз могли и не собрать, верно? А то и вовсе все оставить. Опять же, в лес тогда, да и сейчас еще, кроме как на тракторе не заедешь — все раскисло. Так что стыкнуться ребята могли только на асфальте. Дорогу на Самсоново мы по обеим обочинам от и до обсмотрели. Ну а вчера решили тупик поглядеть — асфальт, который на горку, к недостроенному комплексу идет. Вот там совсем немного прошли — и нашарили! Гильзы 5,45 и стекло битое. Смели просто с дороги в кювет, наскоро.

— Ну и кого там пошмаляли?

— Скорее всего, нашего Васю с братанами. Нашли мы его «Тайгу» — вся как решето, все лобовое — в крошку. Из-за стекла и допетрили, где искать. На дороге-то рядом с гильзами машины не было. Ясно, что с собой не увезли — с такими повреждениями самый ленивый гаишник тормознет. Если б ее в лес, за деревья, отпихнули — следы бы остались. Значит, думаю, затянули наверх, и где-то там, в «коровниках», и запрятали. Так и вышло. В самом дальнем от дороги нашли. А под ней — люк, типа канализации. Вот там такая картинка — врагу не пожелаю смотреть! Трупы — навалом, да еще и горелые. Видно, бензином полили и подпалили. Там, короче, десять жмуров лежало. Вася — самый верхний, рожа до черепа сгорела, по куртке и брелку разглядели. Мы его вынуть хотели, а он — фигак! — и рассыпался… И все остальные на самое дно провалились. Предлагаю шкворневскому мужику туда слезть — он чуть не плачет. Мои — вот-вот в обморок завалятся или блеванут. Короче, перекрестился — и сам. Морду, правда, замотал шарфом, но духан-то не отобьешь. Некоторые, которые внизу лежали, не совсем сгорели, а то, что не сгорело, почти что за неделю в такую слякоть превратилось… Лучше не вспоминать! Там и плесень, и черви вроде бы… Брр! Дай еще стакан, Витюша! Не пожалей, а?

Басмач налил Шванде половину чайного стакана, тот хлобыстнул одним духом, нюхнул рукав и закашлялся:

— Бляха-муха, до сих пор от одежды воняет! Чуть с души не своротило!

— Сказал бы — я б тебе лимона на закусь дал, — посетовал Витя. — Шкворня вы точно опознали?

— Парень ихний сказал, что у него, у Шкворня, на большом пальце правой руки рожа наколота. Косоглазый какой-то типа китайца. От него, кстати, порядочно осталось. Похоже, дубасили его перед смертью, и капитально, синяков до фига видели, ребра поломанные, зубы подшибленные… Аркашу этого тоже углядели. А вот бабы не было.

— Так все там и оставили? — спросил Басмач.

— А куда денешься? Гробов не припасли с собой. Хряп, Вельвет, Башмак, Рыжий — все там с ихними перемешаны. На дне там воды немало, замоет как-нибудь. Крысы, опять же, бегают…

— Наших надо прибрать, — строго заметил Витя. — Похороны, может, и поскромнее придется сделать, и свидетельства о смерти в ЦРБ закупить, но бросать не будем. И Тромбон пусть своих прибирает по-тихому, само собой, без лишних бесед с ментами.

— Как скажешь, командир. Но ты дальше дослушай, самое интересное впереди. «Тайга» дырявая стоит, а «Паджеро» исчез. Стало быть, угнали? Куда? Так и не прикинули полностью. Опять же нам выпить захотелось, после таких адовых картинок. Поехали в «Липочку», Дзобладзе нам фирменной поднес, согрелись, побазарили… И тут один мужичонка, который у Дзобладзе на товарной водяре работает, клянется и Богом, и всеми чертями, что видел два джипа, идущих по дороге на запад от села. Туда, где радиация, понял?!

— Так там, вроде, проезда нет… — наморщил лоб Витя. — Дорога в никуда. На шоссе блоки бетонные лежат, а мост перед поселком разобран.

— Блоки, Витек, давно скоммуниздили. А мост, как мужики говорили, до этой весны стоял. Настил сняли, а брусья оставались. Короче, если кто хорошо водит и не трясется, проехать может. У них есть в селе пара шоферюг, которые туда в поселок барахолить ездили. Там же раньше дополна всего было: и кирпич на поддонах, и пакеты досок, и цемент, и краска, и плитка, и сантехника импортная. Машинами тырили и продавали, особенно, пока все в дефиците было.

— Оно же с радиацией?

— Кого это волновало? Никто ж не проверял… А сейчас этот бизнес кончился. Во-первых, все, что было ценного, уже растащили, а во-вторых, сейчас стройматериалов хоть завались, если деньги есть. Кто побогаче — у фирмы купит, а кто победнее — тот много не заплатит.

— Ладно, кореш, мы в сторону уехали. Значит, два джипа, как я понял, ушли в ту сторону, проехали этот мост и обратно не возвращались. Так, что ли?

— Точно! И хотя мужик, который засек этот транспорт, в иномарках не больно соображает, он их мне более-менее толково обрисовать сумел. Один джип — «Паджеро», второй — «Чероки». Ну, «Паджеро» — это шкворневский. А «Чероки», как я уже сегодня утром у Кныша выяснил, — Светкин! На нем раньше Саня раскатывал, друган Серого. Зимой, когда они на озере Широкое Механика поддежуривали, этот джип Механик и угнал! У Булки их раньше три таких было.

— Значит, это все Механик? Один? Что-то не верится…

— А кто сказал, что один? С ним баба и до этого была, может, она и вела вторую машину.

— Все равно, сначала шестерых, потом еще четверых… Даже в паре с бабой — много.

— Ну, может, с ним и еще кто-то есть. Главное — мне почти ясно, что они там, в поселке недостроенном. И те выстрелы из пистолета, которые на третью ночь слышались, оттуда долетели. Но главное, Витек, там золотишко лежит, помяни мое слово! Они его точно туда завезли. А мост льдом снесло… Улавливаешь? Никуда им оттуда не деться. Я карту смотрел. Река с трех сторон огибает, а с четвертой — болото. Летом, когда посуше, наверно, можно проскочить, а сейчас — ни фига! Пешком, конечно, оттуда уйти можно, а на машинах — ни за что. Соображаешь?

— Соображаю, соображаю… — кивнул Басмач. — Перебраться через речку, прищучить Механика, найти все это рыжевье, а потом оставить там. Ты это имел в виду, братан? Чтоб понемногу вылежалось, чтоб забыла про него Светуля и другие посвященные люди. Верно?

— Конечно, Витек! Только так! И не звонить во все колокола, даже внутри нашей конторы. Нет Механика! Не видели, не знаем, испарился, как с яблонь белый дым… — забормотал Швандя.

— Наивняк! — резко оборвал его Басмач. — Думаешь, это все так просто?! Ты хотя бы сейчас, пока еще не поздно, прикинь, кто из ребят, с которыми ты по окрестностям Самсонова шнырял, совсем надежный, а кто нет. Прикинь, нет ли тех, кто знает слишком много для своего возраста. Особенно оцени, насколько в это дело допущен парень от Тромбона. Поговори с ним для начала, если поверишь — возьмем. Если малейшее недоверие ощутишь — постарайся, чтоб он исчез, но очень тихо и без следов. Чтоб как корова языком слизнула — начисто! Только тогда еще можно будет надеяться, в очень малой степени, что ничто лишнее не утечет. И то в первые два-три дня, не больше… Нет, братан! Если там действительно этот самый клад, то надо все проворачивать быстро, пока никто не расчухал. Очень быстро! Максимум — этой ночью.

— Блин, мы же сдохнем, Витя! — взмолился Швандя. — Сейчас мужики в машине спать полегли, вылезти сил нет…

— Ну, часа три пусть вздремнут, часок перекусят — и вперед. Подбадривай их, как красный комиссар, и, главное, сам четко помни, что отвечаешь передо мной от и до…

— Я это все время помню.

— А вообще, поработал ты толково, Шерлок Швандя! — одобрительно улыбнулся Басмач. — Жалко только, что я всего этого вчера, на «саммите», еще не знал. Такую игрушку можно было провернуть! Ну, задним умом все крепки, не хрен вспоминать. Сколько вас туда ездило?

— Четверо, считая меня и того парня, который от Тромбона. Комар его зовут.

— Тромбон много знает, как ты думаешь?

— Пока считай, что ни фига. Комар с ним еще не виделся. Мы ему, конечно, кое-что объяснили насчет жизни. Если понял правильно, то не вякнет лишнего. Вроде на идиота не похож. Соображает, что Тромбону и самому особо много не светит. Кроме того, насчет всяких подробностей с мостом и джипами в курсе только наши. Комар не знает, что джипы из-за речки не уходили.

— Короче, будем проворачивать все это дело как можно быстрее. Дам тебе еще трех бойцов, Комара оставишь здесь. У нас тут баба есть, клофелинщица, она его в два счета обратает. Получите автоматы, боекомплект по три рожка, болотные сапоги, веревку, фонари, сядете в фургон и, как стемнеет, — туда. Как там и что будет — все на твоей совести. Палить не спеши. Хрен его знает, может, сам Механик там, а клад где-то еще. Завалишь раньше времени — потом не спросишь. Учти это дело. Ну, топай отдыхать…

ЛЫКО В СТРОКУ

Никита Ветров возвращался из ЦТМО уже вполне привычной дорогой. То есть на микроавтобусе с «птичками» до проходного двора и сквозного подъезда. Потом ему предстояло дойти до метро и ехать до родной остановки.

Выгрузившись из микроавтобуса и проскочив через подъезд, Никита пошел не торопясь. Сегодня было явно теплее, весна чувствовалась вовсю, и было ясно, что никаких зимних рецидивов, которые сыпались на Москву несколько дней назад, уже не должно повториться. Конечно, хотелось лета, солнца, жары, чтоб ходить в одной майке и шортах, загорать, купаться и не ходить ни на какие занятия вообще. Ни на нормальные в универ, ни на виртуальные в ЦТМО.

Впрочем, не признать того, что в ЦТМО учиться куда как плодотворнее, Никита не мог. Его путешествия по виртуальной реальности были просто-напросто занимательнее, нежели слушание лекций в аудиториях или дискуссии на семинарах. Но самое главное, прослушав два академических часа на обычной лекции, он запоминал — во всяком случае, так ему казалось — не более десяти процентов от того, что слушал. Самые общие моменты, да и то не всегда. А прослушав следующую лекцию, забывал примерно половину из предыдущей — опять же, по собственной оценке. Иными словами, у него создавалось впечатление, что полезность регулярного посещения лекций очень и очень эфемерная. А вот занятия в ЦТМО, хотя Никита посетил всего пять занятий, включая вводное, сказались почти сразу. Теперь он понял, что на обычных занятиях с преподавателем в университете он тратил время зря вот уже второй год. Больше того, и семь лет изучения языка в средней школе были полезны практически только тем, что там Никита освоил латинский алфавит.

Все занятия как бы намертво впечатывались в память. Соответственно, все слова, выражения, речевые обороты и прочее становились как бы родными, знакомыми чуть ли не с пеленок, и губы Никиты произносили их именно с теми интонациями и фонетикой, какую употребил бы человек, знающий этот язык от рождения. Точнее, с теми, которые употреблял высококультурный англичанин профессор Стюарт. Но он, однако, не без юмора мог продемонстрировать и то, как произнесет то же слово или фразу нешибко культурный East End cockney, насосавшийся пива в пабе или на футболе. Мог он изобразить и то, как индиец или пакистанец превратит твердое английское «уэлл» в мягкое «велль», а американец, наоборот, произнесет глубокое, горловое английское «r» в конце слова почти как русское «р». Стюарт заодно рассказывал о том, что в Англии адвоката назовут «advocate», а в Ирландии — «counsellor», что «lag» он и по-английски «каторга», что «dessert» — это «десерт», а «desert» — уже «пустыня», и еще кучу всяких занятных вещей, которые прочно впивались в мозг, зацеплялись некими «боковыми отростками» за уже знакомые слова, выражения, понятия и факты, и в результате получалась некая система, где все было прочно привязано друг к другу и мгновенно активизировалось, если требовалось что-то понять по-английски.

Пройдя со Стюартом всего через четыре темы — «Город», «Коммуникации», «Ландшафты» и «Население», Никита всего за 12 часов приобрел такой словарный запас, который раз в десять превосходил все, что устоялось у него в памяти за предыдущие 23 года жизни. В принципе, если бы он в данный момент по-настоящему попал за кордон, то сумел бы довольно уверенно объясниться и в магазине, и в офисе, и в полиции, и в музее, и в ресторане. У него вполне хватило бы познаний на то, чтобы общаться в поезде, автобусе, такси, самолете и на корабле, отправлять заказные письма и телеграммы, понимать прогноз погоды по радио и совершать массу всяких действий, необходимых в быту.

В общем, полезность обучения в ЦТМО Никите была видна воочию. Хотя он уже прекрасно понимал, что это далеко не безобидная научно-учебная организация, а нечто более серьезное, связанное как с криминалом, так и со спецслужбами. А потому надо держать ухо востро и свято исполнять все указания профессора Баринова. Ибо отклонение от них может привести к каким-либо нежелательным последствиям. Как предполагал Никита — вплоть до летального исхода. Причем «последствия» могли последовать не только со стороны Сергея Сергеевича, но и каких-то враждебных ему, но, вероятно, очень могущественных сил. И кто его знает, не вступил ли Никита в контакт с этими силами во время встреч с небритым оборванцем Николаем, который, должно быть, знает о Баринове и возглавляемом им заведении намного больше, чем Никита. Само собой, можно было догадаться, что если эти силы всерьез возьмутся за Ветрова, то могут доставить массу неприятностей и ему, и его родителям. Наверно, не следовало забывать и о том, что есть еще Света-Булочка со своим дружным коллективом (Никита был в полном неведении насчет того, что его госпожа насильно заточена в 8 секторе ЦТМО). Короче, любой на месте Ветрова имел основания, чтобы передвигаться, оглядываясь.

Именно так Никита в последние дни и ходил. Периодически ему начинало казаться, будто за ним кто-то приглядывает, что какие-то подозрительные типы слишком часто оказываются поблизости от него, что он на протяжении нескольких дней ездит в одном автобусе с одними и теми же рожами… Иногда Ветров воспринимал все очень серьезно, волновался. В других случаях — старался отогнать прочь все страхи, высмеивал самого себя: дескать, манию преследования нажил! Но в большинстве подобных ситуаций ему все-таки удавалось удерживать себя и от неоправданной паники, и от балдежного, наплевательско-шапкозакидательского настроения. То есть сохранять хладнокровие и бдить.

Однако в этот вторник Никита под воздействием весеннего воздуха и тепла малость расслабился. Помимо мечтаний о солнце и лете вдруг возникли размышления о всякого рода мирной романтике. То есть о девушках, которые не ругают матом мужиков, не стреляют из автоматов и не содержат пыточных подвалов… Поймав себя на этой мысли, Никита даже испугался, будто его мог кто-то подслушать. Например, Светка. Не то чтоб он очень боялся насчет того, что госпожа Булочка может его сурово наказать за эти изменнические размышления, а просто стало как-то неудобно. Все-таки Светка и Люська, то есть две бабы, которые дружными усилиями научили его любви в физическом и даже частично в нравственном смысле слова, собирались рожать. Конечно, как всякий мужик, Никита имел право сомневаться в своем отцовстве и уж, конечно, при всем благородстве помыслов, сразу на двоих жениться не мог — по крайней мере, официально. Такие браки небось только в Чечне регистрируют, а туда Ветров больше не собирался. Даже если б ему лично товарищ Масхадов гарантировал неприкосновенность личности. Ему и здесь-то, в Москве, каждое кавказское лицо внушало чувство беспокойства.

Впрочем, от него никто и не требовал бежать под венец. Хотя, можно было не сомневаться, что, если б Булочка позвонила сегодня вечером и объявила: «Пять минут на сборы, едем в загс!» или, допустим, приказала: «Завтра распишешься с Люськой!», Никита беспрекословно подчинился бы. Потому что знал — это ее право. И что взбредет в эту непредсказуемую золотистую головенку — тому и быть. Люська точно такое же всецело зависимое существо, как и он. Только ей гораздо хуже, потому что рожать надо, а Никиту, слава Богу, это делать не заставишь.

Но, хотя к алтарю и не гнали, Ветров все же полагал, что ему надо более конкретно поговорить с Булочкой на эту тему. Может, Светке хочется, чтоб он ей сам предложение сделал? У них много было случаев, когда Булочка обижалась из-за того, что Никита вел себя не как влюбленный сумасброд, а как исполнительный наемник.

Тем не менее это все были мысли трезвые, рациональные и правильные, а весенний воздух нашептывал нечто совершенно иное. Хмельное, иррациональное и неправильное. Но очень естественное для 24-летнего парня, который уже много знал о женщинах старше себя, строго говоря, предназначавшихся не ему, и очень смущался юных сверстниц, именно для него и заготовленных природой. А их, как назло, и навстречу, и параллельными курсами цокали многие десятки. В одиночку, парами, стайками все эти беззаботные и озабоченные, самоуверенные и закомплексованные, хитрые и простодушные, развязные и скромненькие создания перемещались в окружающем Никиту пространстве. И каждая вторая чем-то привлекала внимание. Одна тем, что звонко хохотала, заглушая смешки десятка подружек, другая — одухотворенным мечтательным личиком, третья — спортивной фигурой, четвертая — необычно высоким бюстом, пятая — тем, что, сидючи в метро, читала увесистую книжулю «Курс математического анализа. Том III». Нет бы Барбару Картленд или там Иоанну Хмелевскую! Как истый гуманитарий, Никита втайне завидовал тем мудрым людям, у которых помещаются в башке хотя бы алгебра и геометрия. А тут — аж до третьего тома такой непостижимой науки добралась! И при всем том, как это ни удивительно, смотрелась вовсе не «ботанически». Для забывчивых надо напомнить, что «ботаниками» или «ботанами» в конце 80-х — начале 90-х годов, то есть в те времена, когда Ветров учился в средней школе, именовали старательных, сосредоточенных на учебе и забывших о личной жизни учеников. Даже если они не ботаникой увлекались, а философией или химией.

Между прочим, почти каждая пятая девушка, замечая, что Никита на нее смотрит, тоже поглядывала на него. Правда, по-разному. Одни с явной насмешечкой: «Ну куда тебе, недоделку, до меня, красавицы писаной?!» Другие более игриво: «Ну-ну, и что ты можешь предложить?» Третьи обнадеживающе: «Ну-ка, покажись-ка получше, я еще не разглядела!» Были, наверно, и такие, которые смотрели на Никиту гораздо дольше, чем он на них. Во всяком случае, ему хотелось, чтоб такие были.

Конечно, пересматриваться и переглядываться Никите никто не мог запретить, но о том, чтоб каким-то образом подойти и познакомиться, он и думать не смел. Так и доехал до своей станции метро.

Выбравшись из вестибюля, Никита двинулся к автобусам, но тут откуда-то сбоку услышал:

— Ветров! Але!

Голос был знакомый, и машина, из которой окликнули, тоже была знакомая — «Соната». Одноклассник бывший, Вова, когда-то числившийся полным и безнадежным балбесом, а ныне успешно вписавшийся в рыночную стихию, с улыбкой махал рукой из открытой дверцы.

— Здорово! — сказал Никита, подойдя к тачке.

— Давно не виделись, — отозвался Вова, пожимая ему руку. — Классно тогда в баре посидели!

Пару месяцев назад, когда Никита случайно встретил у метро Механика с Есаулом, этот самый Вова помог Никите успешно избежать неприятной встречи. Именно из Вовиной «Сонаты» Ветров засек, в какой дом направились дружки-корешки, и застучал это место Булке. Ну а в баре они после этого посидели, опять же за Вовин счет.

— Да, — согласился Никита, — посидели нормально…

— Ты не торопишься? Присядь, поговорим, — Вова похлопал ладонью по сиденью рядом с водительским. Никита и впрямь особо не торопился, а потому принял приглашение.

— Ты чего не звонишь, не заходишь? — попенял Вова. — Через улицу живем всего-навсего…

— Да так, не выходит что-то, — сказал Никита, изобразив досаду, хотя отнюдь не сожалел, что не удается пообщаться с одноклассником. — Закрутился. Учусь в двух местах, в газете работаю…

— Короче, весь в занятиях… — позавидовал Вован. — А я, блин, пролетел как фанера над Парижем. Жадность фраера сгубила. Водяру левую подсунули, с липовым акцизом. Соблазнился, е-мое, по опту двести за ящик, офигенный навар наклевывался. А тут ОМОН с УЭПом наехали… Еле отмазался. Штраф, взятки, «лимонов» семьдесят старыми ушло. Хорошо, что хоть на счетчик нигде не встал. «Сонату» вот тоже не продал. Сейчас извозничаю. Решил перекурить — а тут ты… В газете-то нормально платят?

— На жизнь хватает, — ответил Никита. — Главное, всегда вовремя.

— Ты говорил, в двух местах учишься, — припомнил Вова, — про универ я уже слыхал. А еще где? Не по бизнесу?

— Нет, на курсах иностранного.

— Это клево, — позавидовал экс-бизнесмен. — Я вот, дурак, так и не собрался. Предлагали одно дело, аж в Штатах, а куда я, без языка-то? Небось рассчитываешь корреспондентом куда-нибудь скатать?

— Ну! — улыбнулся Никита. — Если не мечтать, то жить не стоит.

— Слышь, — неожиданно изменившимся тоном спросил Вова, поглядев куда-то Никите через плечо, — а с крутыми у тебя больше напрягов не было? Помнишь, тогда у нас в подъезде прятался?

— Нет, — произнес Никита обеспокоенно, — Бог миловал…

— Я тебе сейчас зеркало поверну, — Вова перешел на полушепот. — У выхода из метро какой-то хмырь стоит и стеклит за нами. Курит с понтом дела — и смотрит. На, глянь!

И он развернул зеркало заднего вида так, чтоб Никита мог, не оборачиваясь, поглядеть себе за спину.

— Тот, что в кепке, — дал целеуказание Вова. — Незнаком?

«Фиг его знает», — отметил про себя Ветров, рассматривая габаритного дядю в дорогой кожанке и надвинутой на морду кепке а-ля Лужков. За то, что это был явно не Механик, можно было поручиться — шибко здоровый. Есаул на том свете — Булочка гарантировала. А вот в СБ ЦТМО таких полно, все рожи не запомнишь. Дай-то Бог, конечно, чтоб оттуда…

— Вроде раньше не видел, — озабоченно произнес Никита. — Может, на твою тачку глаз положили?

— Слышь, — явно заволновавшись, предложил Вова, — давай отъедем отсюда на фиг! Не нравятся мне такие рожи.

— Подбрось тогда уж прямо до дому.

— Нет проблем!

Пока Вова выезжал из ряда машин, стоявших около метро, Никита успел глянуть на типа в кепке. Тот явно не остался равнодушным, хотя и не сошел с места. Сделал какое-то быстрое вращательное движение кистью руки, в пальцах которой держал зажженную сигарету. Огонек описал кружок, и Никита как-то сразу вспомнил, что в армии такой сигнал фонарем означает команду: «Заводи!»

Вова уже покатил по улице, а Никита, вывернув шею, не сводил глаз с места парковки. Опа! Так и есть! Мужик в кепке, сорвавшись с места, подскочил к черному «БМВ», уже запустившему мотор, и в мгновение ока впрыгнул в дверцу.

— За нами пошли, — сообщил Никита, — на «БМВ». Ты точно никаких счетчиков за собой не имеешь?

— Нет, — пробормотал Вова. — А ты?

— А я тем более… — Никита произнес эту фразу вполне уверенно, потому что и впрямь никаких долгов не имел. Если и брал что у Светки, то как подарки…

Он еще не знал, беспокоиться или нет. В конце концов, это ведь действительно могли быть «ЦТМОшники», которым профессор Баринов повелел отслеживать, как Никита домой ходит и с кем общается. И им вполне могло не понравится, что Ветров куда-то поехал на «Сонате», которую они раньше не примечали. А потому, убедившись, что Никита вылез у своего дома, отвяжутся. Но завтра Сергей Сергеевич или кто-нибудь из его подчиненных непременно задаст вопрос о том, кто из Никитиных друзей ездит на синей «Сонате».

Поэтому Никита сказал:

— Притормози напротив моего дома, я выскочу. А сам поскорее к себе во двор заезжай. Если поймут, что мы по домам едем — отвяжутся.

— Ни фига! — возразил Вова. — Чтоб дом приметили? Я в отрыв пойду!

И газанул на всю катушку. По довольно узкой и отнюдь не свободной от машин улице. Мирные водилы небось не одну тонну матюков наметали вслед этой психованной «Сонате». Пару раз Вова обгонял почти впритирку, и от него еле-еле успевали шарахаться к бордюру. Мигом промахнул мимо своего и Никитиного домов, круто вывернул на перекресток, опять же чудом не «поцеловав» какую-то огромную фуру, после чего понесся по более широкой магистрали в направлении МКАД. Однако от «БМВ» отнюдь не оторвался. Тот держался в ста метрах сзади.

— Завязывай с ума сходить! — заорал Никита. — Куда ты за город попер?! Разворачивай и жми к центру! За городом нас запросто зажмут…

Но упрямый Вова, не сбавляя, пронесся под путепроводом и проскочил поворот на «лепесток».

— Я их на гаишников выведу! — бормотал он себе под нос. — Там пост есть, нас остановят — и их тоже!

— А что ты им скажешь? — Никите хотелось плюнуть. — Что померещилось, будто наехать хотят? Чем докажешь?!

— Я лучше последние двести рублей отдам на штраф, но… — Вова осекся и неожиданно сбавил газ. — Отстали, видишь?! Зассали, е-мое!

Действительно, супостатский «БМВ» мирно вывернул на «лепесток» и покатил куда-то прочь. Зато сзади, откуда ни возьмись, появился белый «Форд» ДПС с включенной мигалкой, и оттуда заорали в мегафон явно по адресу Вовы:

— Водитель «Сонаты» 67–17 — к обочине!

— Приплыли… — упавшим голосом произнес Вова, потому что эта обочина находилась в аккурат у поста ГАИ. Остановившись, он лихорадочно вытащил права и техпаспорт, а заодно выдернул пару сотенных из бумажника. Гаишники с поста уже двинулись к «Сонате». Подкатил и «Форд», оттуда тоже вылезли менты. Вова вышел к правоохранителям объясняться. Никита вылезать не стал, поскольку этого никто не требовал, да и особо не прислушивался к разговору Вовы с инспекторами. Ясно было, что нарушитель ПДД валит все на привязавшийся к нему «БМВ», а гаишники, само собой, всю эту историю игнорируют. Никакого «БМВ» они не видели, а вот то, что Вова шел на скорости 120 с лишним, замерили радаром. Потом вроде бы предложили Вове написать не то заявление, не то объяснительную и повели его куда-то внутрь будки. На шоссе остался только водитель патрульного «Форда» и какой-то лейтенант в кожанке с погонами и светящимся жезлом.

В этот самый момент откуда-то сзади с легким шелестом подъехал темно-синий «Ниссан-Патрол», объехал «Сонату» и остановился впереди нее. К джипу неспешно подошел лейтенант с жезлом. Из «Ниссана» вылезло четверо плечистых молодцов, стали разговаривать. Кажется, лейтенанту не понравилось, что у «Ниссана» трещина на лобовом стекле, а парни утверждали, что они как раз в автосервис едут это стекло менять. Чего-то предъявляли, рассказывали, спорили… Где-то на второй минуте разговора из будки вышел гаишник постарше возрастом, но в сержантских погонах. Однако он направился не к тем, кто беседовал, а к Никите.

— Пройдемте в помещение, гражданин! — довольно вежливо предложил сержант. — Там ваш товарищ просит, чтоб вы кое-что подтвердили.

— А что именно? — спросил Никита, но все-таки вылез.

— Там объяснят…

Это Ветрову как-то инстинктивно не понравилось. Тем не менее он пошел следом за сержантом. Без особых задних мыслей.

Когда поравнялись с той компашкой, что спорила с лейтенантом, Никита даже не посмотрел в их сторону, потому что думал о том, что именно нужно подтвердить Вове и что говорить ментам по поводу «БМВ». А зря!

Никита и глазом не успел моргнуть, как один из этих четверых верзил развернулся, и в физиономию Ветрова плеснула струя какой-то химии из баллончика. Резануло глаза, перехватило дыхание, и Никита почуял, будто почва уходит из-под ног. Последнее, что увидел и чему даже успел удивиться, было то, как лейтенант-гаишник с жезлом, который должен был, по идее, как-то отреагировать, невозмутимо отвернулся. А сержант даже не обернулся на происходившую за его спиной возню… В глазах у Ветрова потемнело, и он потерял сознание.

КОМАР НОСА НЕ ПОДТОЧИТ?

Тромбон находился в размышлении: то ли нажраться непосредственно здесь, в офисе бывшей конторы Шкворня, то ли пройтись ради этого до «Кахетии». Душа просила, и братаны тоже. Надо было как-то отметить потерю независимости. После вчерашнего разговора тет-а-тет с этим самым Борисом из Москвы Тромбон никаких иллюзий не питал. Надо беспрекословно подчиняться либо Шуре, либо Вите, а кто именно будет над ним хозяином, они решат сами. Лучше синица в руках, чем небо в крупную клетку. Кроме того, сегодня утром Тромбон собрал остатки команды и убедился, что полку без вести пропавших прибыло. Несколько наиболее самостоятельных и ничем не привязанных к здешним местам бойцов покинули пределы области, даже не дождавшись итогов «саммита» в «Чик-чирике». Должно быть, они были убеждены, что Тромбона там почикают, а потом примутся за них. Все, что остались — восемь, считая самого Тромбона и не считая Комара, который был командирован к Вите Басмачу для участия в поисках Шкворня, — грустно признали, что лучше лежать на гнилых нарах, чем в полированном гробу, и надо мириться с тем, что им оставили на прокорм хотя бы «Кахетию». Возражений против изменения статуса не было. Но отметить поминки требовали все.

Конечно, Тромбон малость волновался за Комара, а потому в полдень все же позвонил Вите. Басмач сказал, что с Комаром все нормально, просто мужик слегка пережрал и спит сейчас у одной бабы, как и все участники экспедиции. Понять их можно: братки свою задачу выполнили, но продрогли, вымотались и испытали кое-какой стресс. По телефону Витя не стал употреблять открытым текстом слова «Шкворень и остальные убиты», а грустно произнес: «Нашлись…», а потом добавил: «Наш Хряп в том же состоянии». После этого сошлись на том, что завтра, когда скорбь маленько притупится, соберутся и покалякают и обсудят вопрос с подробностями. Тромбон был с этим вполне согласен и решил, что уж теперь-то необходимость нажраться стала просто настоятельной.

Тем не менее оказалось, что еще дел дополна, и только к шести вечера Тромбону удалось все более-менее утрясти. Тратить драгоценное время на переход в «Кахетию» было жалко, и он приказал готовить мальчишник в офисе. Гонцы разбежались по супермаркетам, прочие взялись сдвигать столы. Тромбон уже позвонил Царцидзе, чтоб тот сготовил десятка два порций шашлыка и доставил их, с пылу с жару, часикам к семи. Настроение уже предвкушало отменную гульбу, когда вдруг в офисе появился Комар. В его облике было что-то странное, но поначалу Тромбон подумал, будто это последствия выпивки в компании Витиных бойцов.

— Братан, тебя, видать, «басмачи» плохо угостили! — весело осклабился Тромбон. — Небось носом почуял, что в родном колхозе пьянка…

— Поговорить надо, — мрачно и трезво произнес Комар, — без лишних…

Тромбон понял: сейчас ему настроение испортят. Ему очень не хотелось ломать грядущий кайф, но озабоченность Комара заставляла думать, что дело серьезное и отлагательства не терпит.

— Ладно, — сказал он, — заходи!

И пропустил Комара в клетушку без окон, располагавшуюся позади кабинета.

— Рассказывай!

— Ты Басмачу звонил насчет меня? — спросил Комар.

— Звонил. Он сказал, что ты там бабу нашел и отдыхаешь малость.

— Не соврал… — иронически произнес Комар. — Еще чуток — и классно бы отдохнул! До самого Страшного Суда.

— Не понял… — нахмурился Тромбон.

— Травануть меня хотели. Клофелином. Не знаю, только чтоб выключить или навовсе, но только сука эта, которую мне подсунули, лошадиную дозу зарядила. Случайно засек, блин! Пошел умываться и часы с руки не снял. Вернулся в комнату, а там лярва вовсю химичит…

— Ну и что сделал?

— Зажал как следует, чтоб не рыпалась и влил все это в пасть. Вырубилась, но совсем или нет — не проверял. Ноги сделал. По-тихому из дома выскочил, на автовокзал в райцентре не пошел, на трассе машину тормознул.

— И как ты думаешь, из-за чего тебя так?

— Узнал слишком до фига. Тебе Басмач насчет Шкворня что-нибудь сказал?

— Ну, в общем сказал, что преставился… В подробностях обещал завтра, при встрече рассказать.

— И здесь не обманул! — совсем уж саркастически хмыкнул Комар. — Хитрый, падла! Короче, Шкворень и все наши, которые с ним ездили, под полом «коровника», в канализационном люке лежат. И «басмачей» четверо с Васей Хряпом — там же. Но мочиловка была не между ними. Это Ерема постарался, которого Шкворень нанимал, чтоб Крюка на воздух поднять…

— Откуда известно?

— Следочки маленькие остались. Не то 38-й размер, не то 39-й, короче, детский. Точно такие же, как у сгоревшей избы приметили. А там, около «коровников», их порядком. В общем, он пошмалял всех, облил бензином и сжег. Посмотришь на них — сам умрешь.

— А откуда ты знаешь, что его Шкворень нанимал? — спросил Тромбон подозрительно. — Про это дело они с Конем знали и помалкивали.

— Да мы же тогда со Шкворнем днем ездили, — напомнил Комар, — когда этот Ерема Коня зажал. Шкворень все и растолковал, да и не одному мне. Но это не самое главное. Этот самый Ерема, как его Конь звал, на самом деле — Механик.

— Тот самый, что клад у Булки украл, а потом и Шмыгла объегорил? — заволновался Тромбон. — Не ошибся? Все ж говорили, будто он за кордоном уже…

— Он это! Механик с озера тогда на черном «Чероки» укатил. У Булкиных козлов увел. А там такой джип не так давно видели, причем в компании со шкворневской «Паджеро».

— Что, и номера сличали? — недоверчиво произнес Тромбон.

— Там, в этой деревне, других нет. Вите Басмачу сразу застучали, когда Шкворень в деревню заехал. Там не перепутают. Короче, сейчас Механик со своим кладом застрял на горке. За речкой. Там недостроенный поселок стоит, из-за радиации бросили. А мост в это половодье начисто снесло. Доходит?

— Доходит, — кивнул Тромбон, — значит, ты, чувак, просказался им? Насчет того, что Ерема и Механик — одно и то же?

— Ну, дурак я, дурак! Понимаешь, когда вместе постоишь над колодцем с черепами, помотаешься туда-сюда по лесам и грязюке, вроде своими начинаешь считать…

— Короче, братуха, — вздохнул Тромбон, — обашлил ты их на этот клад, а они, чтоб лишнего звона не было, решили тебя выключить. Ну, хрен с ним. Нам это все равно не светит. Пусть подавятся!

— Нет, Тромбоша, думаешь, если ты от всего этого отстранишься, нас не тронут? Фиг ты угадал! Если они узнают, что я слинял и все тебе рассказал, — почикают нас!

— На фига? — удивился Тромбон.

— Чтоб Булка или Кныш не узнали, е-мое! Булка этот клад считает своим, помни! Поэтому, если не хочешь, чтоб нас всех через пару часов покрошили, звони Кнышу по-быстрому!

— Ну и что, думаешь, нас после этого не покрошат?

— Думаю, что нет, — Комар облизнул пересохшие губы, — думаю, что Кныш за нас вступится. Но если протелимся — завалят и не вспомнят… Потому что «басмачи» уже сегодня вечером пойдут туда, в брошенный поселок, Механика искать. Само собой, если они найдут это самое золотишко, то не захотят, чтоб об этом кто-то еще знал.

— Согласен, но Басмач с Кнышом могут запросто договориться. И совместно нас попишут, даже быстрее, чем нужно.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала, сговорятся или нет. Позвони, так и так пропадать, если что.

— Нет, братуха, надо не Кнышу звонить, а в Москву. Боре!

— Ельцину, что ли? — ухмыльнулся Комар, хотя ему было не до шуток.

— Нет, там и без него Борисов до фига. В общем, вчера приезжал один тип, который заявил, что теперь Булка московскую «крышу» на всех навесила…

— Можно подумать, он нас оттуда, из Москвы, прикроет!

— Вчера, между прочим, лично мне обещал прикрыть, если что. Вот мы и проверим, — невозмутимо произнес Тромбон, доставая сотовый.

— Пока ты проверять будешь, нас уже достанут.

— Ты по-тихому ушел? По-тихому. Баба крепко вырубилась — крепко. Может, даже насовсем. Так или иначе, если никто тебя случайно не приметил, раньше утра они тебя не хватятся. Потому что сегодня в ночь им не до тебя будет. И вот только утром, когда хватятся, могут и на нас наехать. А за это время мы можем запросто слинять из города, если уж на то пошло.

— В смысле, если станет ясно, что Борис ничем не поможет?

— Именно! — И с этими словами Тромбон стал резво нажимать кнопочки.

Вообще-то, набирая номер, полученный от Бориса после «саммита», он не очень надеялся, что дождется ответа. В конце концов, ему никто не обещал, что звонить можно в любое время. А этот самый Борис, чей статус в таинственной московской конторе был навряд ли очень высоким, был просто человеком, которому иногда и проветриться надо, и погулять, и просто поспать. В том числе, возможно, в обществе какой-либо дамы. А потому сомнительно, чтоб он все время держал сотовый телефон невыключенным. Правда, время было еще детское, но нормальный рабочий день уже закончился — восьмой час вечера. Главная надежда была на то, что этот телефон какой-нибудь дежурный, по которому можно передавать сообщения, как на пейджер.

Тем не менее после нескольких длинных гудков Тромбон услышал голос Бориса, и вживую, а не с автоответчика.

— Слушаю.

— Борис? — обрадованно спросил Тромбон. — Это тебя из области беспокоят, где ты вчера побывал. Нормально доехал?

— Без проблем. И тебя узнал, можешь не представляться. И вообще, давай побыстрее, излагай, что хотел.

— Если можно, братан, позвони Вите Басмачу и попроси его не суетиться в районе Самсонова, за речкой Побегайкой. Это первое. А второе — передай Свете, что там, за этой Побегайкой, находится господин Механик с принадлежностями. Все остальное она тебе сама объяснит. Дело срочное, а жизнь у меня одна.

Как ни странно, Борис никаких вопросов не задал. Он сказал:

— Не волнуйся, все будет тип-топ! Минут через пятнадцать я тебе перезвоню.

Комар, прислушивавшийся к разговору, недоверчиво хмыкнул:

— Ну и что? Думаешь, поможет?

— Посмотрим…

ЭКСТРЕННОЕ ТОРМОЖЕНИЕ

Басмач нервничал. Швандя с хорошей компанией из шести человек, в которую для веса добавили Медведя, только что покатил в Самсоново. Азарт, пробудившийся в крови при сообщении о том, что за Побегайкой, в заброшенном поселке, который местные называют «Призраком коммунизма», спрятаны чуть ли не полтонны драгоценностей — блатная молва реальные 350 кило иной раз и до полной тонны округляла! — постепенно уступал место сомнениям всякого рода.

Во-первых, до определенной степени Витю мучила совесть. Конечно, при такой профессии ее наличие — большое неудобство, но куда денешься? Все же в «Чик-чирике» областная братва в присутствии московского представителя клялась и божилась честно соблюдать согласованные условия жизни. А согласно этим условиям надо было честно отстегивать в общак, а от него отделять Москве за услуги. Конечно, ничего на бумаге не писали, печатей не ставили, но слово давали — на чужое не зариться. По старым понятиям слово, данное братве, — дело святое. Булкина контора имела на клад Бузуна полное право. И рассчитываться с Механиком за его безобразное поведение, в отсутствие областной махани, должен был Кныш. Конечно, Басмачу, за содействие, кое-какой процент полагался, но вряд ли удалось бы договориться насчет 25 % или хотя бы одной пятой. Наиболее реально можно было рассчитывать на десятую долю. Но это зависело от настроения Булочки, а с ней, даже если она далеко, не так-то просто спорить. Особенно теперь, когда Москва ее признала за основную. Поэтому она могла оценить Витины услуги в один процент, и хрен с ней после этого поторгуешься. Наверно, можно было бы заручиться поддержкой Шуры, но ведь не бесплатно… А Казан — человек, который мелочиться не любит. Он от тех 10 %, выторгованных у Светки при его участии, потребует половину.

Так что честность, строго говоря, была для Вити исключительно в убыток. Огромная, с небес свалившаяся халява, превращалась в нечто вроде подачки с барского стола.

Примириться с совестью Басмачу, конечно, было нетрудно. Он даже прикинул такой вариант объяснения с Булкой, что, мол, его ребята случайно нарвались на Механика, случайно почикали и опять же нежданно-негаданно прибрали себе золотишко с брюликами. И он, Витя, как честный человек, прямо-таки жаждет вернуть добришко Светуле, но не хочет обижать браточков, которые бегали по лесам и болотам, ревматизм наживали, сражались с ужасным Механиком… Глядишь, и удалось бы выцыганить четверть клада.

Но было и более серьезное сомнение, чем осознание Витей того, что он поступает не по совести. Басмач элементарно боялся. В конце концов, даже картошку сажают, и ничего не бывает тайного, чтоб не стало явным. Конечно, он не боялся, что его загребут с этим кладом районные менты. Но стукачи работают в разных направлениях. И не только на ментуру, но и на соседскую братву тоже. Ментовского стукача, даже если он напрямую на область пашет, родное купленое РОВД может заложить за соответствующую оплату, а вот того, кто стучит Кнышу или, допустим, конторе Лехи, ныне возглавляемой Зубром, — свои фиг заложат. Да и вычислить такого трудно. Утечка могла пойти из самого что ни на есть неожиданного места. И даже не от Комара, которого, как он был уверен, опытная стерва-клофелинщица вырубила минимум до завтрашнего полудня. Кныш, как и прежние вышедшие в тираж Светкины барбосы, в меньшей степени Серый, в большей — Петрович, наверняка имел «засланных казачков» и у него в конторе. А потому Кныша, а потом и Светку, вполне могут проинформировать насчет того, как все было на самом деле. Конечно, совсем ближние люди, типа Медведя, Шванди, Резаного, Буни, были проверенные и преданные. Но всех ли распознаешь среди команды? Не углядишь, у кого в городе какие друзья и тем более — подруги. К тому же вовсе не обязательно, чтоб стукач был заранее заготовлен. Протрепаться в поддатом виде всякий может.

Не раз и не два Витя ловил себя на мысли, что ему хочется отменить свои же собственные приказы, отданные Шванде, честно и благородно созвониться с Кнышом и голосом, полным благородства, довести до него информацию насчет Механика. Но тут начинала работать алчность, которая прожигала аж до костей. Неужто он тварь дрожащая и права не имеет? На то, чтоб хапнуть эту халяву, которая сама в руки идет?! Кто вообще сказал, будто он хоть что-нибудь должен Булке и всем прочим? Это ее проблемы, что Механик сумел пару раз кинуть всю эту непобедимую и легендарную контору. А вот Витю Басмача он не кинет. Не выйдет финт. Он, Витя, и его молодцы во главе со Швандей все сделают четко, чисто и хрен поймаешь!

На какое-то время эти бодрые мысли укрепляли Витино самочувствие, но потом опять ползли сомнения. Надо было хоть остограммиться для поднятия тонуса, но Басмач сам для себя вынес постановление: пока не привезут — ни грамма! И держался, как это ни удивительно. Кофе только наварил покрепче и хлебал, чтоб в сон не клонило. Неизвестно, когда все закончится, Швандя мог и до утра провозиться. На всякий случай была в готовности и резервная группа под командой Резаного. Потому что Басмачу не верилось, что Механик в одиночку или на пару со своей бабой покосили столько народу. Если на двух джипах катались, значит, могло побольше народу быть. И Шванде было строго-настрого приказано сперва как следует все разведать, а уж потом соваться. То есть, если даже у Механика будет пятеро против шестерых, то лучше вызвать подмогу. Резаному Басмач даже выдал гордость своей конторы — старенький, 50-х годов выпуска, пулемет «РПД». Этот пулемет с просверленным патронником числился учебным оружием и хранился в оружейке райцентровской средней школы, где его использовали на занятиях по военному делу. Когда НВП в школах отменили, его, вместе с мелкашками и учебными автоматами «АК-47», сдали по акту в райотдел милиции. Чтоб оружие не похитили зловредные бандитские группировки. А на фига его похищать, когда можно купить? Купили у тех же ментов, составивших акт о том, что оружие уничтожено. И прокурор, и военком района с начальником РОВД были в дружбе. Мелкашки они себе оставили, оформив фиктивную покупку через знакомый охотмагазин, ну а сляпать разрешения на хранение нарезного оружия им было и вовсе раз плюнуть. Что же касается учебных автоматов и пулемета, то доверенные умельцы из райсельхозтехники надежно заварили все лишние дырки в оружии, а патроны образца 1943 года раздобыли в кадрированной воинской части, стоявшей неподалеку от райцентра. Позже Витя сумел перевооружить ребят более современными стволами, но и эти, так сказать, «первенцы» до сих пор не подводили. А если «РПД» брали с собой на «стрелку», то оппоненты завсегда разговаривали мирно и быстро соглашались на все условия, хотя ни одной очереди из него в боевых условиях пока еще не выпустили.

Так или иначе, но жребий был брошен, и Басмач сидел с рацией на приеме, дожидаясь сведений от братвы. Первый доклад должен был последовать с рубежа речки Побегайки. По прикидке Шванде требовалось полчаса, чтоб туда добраться.

Ждать — дело утомительное и волнительное. На Витю начала в очередной раз наезжать волна сомнений. И вот только теперь ему вдруг пришло в голову, не слишком ли он доверился заразе-клофелинщице в отношении нейтрализации Комара. Правда, баба была с большим опытом, но все же не мешало приставить кого-то и для страховки. Витя словно бы позабыл, что не стал никого отправлять с Комаром вовсе не от разгильдяйства, а после тонкого просчета ситуации, убедив себя, будто лишний мужик может вызвать у бывшего «шкворневца» лишние подозрения. Кроме того, он знал, что уехать из райцентра можно только на автобусе, который ходит четыре раза в день, а у остановки всегда стоит машина с парой ребят из его конторы. Тогда, утром, все это показалось ему вполне надежным средством, чтоб помешать Комару слинять, если он вдруг проснется раньше времени или раскусит приготовленную для него заподлянку.

Теперь, вечером, Витя наконец-то прикинул, что мужик, если он сообразил, что эта хотела его усыпить или вообще травануть, мог догадаться и о том, что это не было ее частной инициативой, а исходило от Басмача и его товарищей. И, соответственно, постарался выбраться из райцентра не на автобусе, а, так сказать, огородами. В конце концов, пройти пять километров пешком до трассы, ведущей в город, этому крепкому юноше вполне по силам.

Телефона у клофелиновой стервы не было, жила она на другом конце поселка, и проверить, как там дела обстоят, можно было только, послав своего человека.

В общем, Басмач позвал Буню, который вынужденно ошивался в конторе, поскольку ему пока никакого дела не находилось, и повелел ему срочно сгонять до клофелинщицы. Буня сел в свой личный «жигуль» и обещал минут через десять все выяснить.

Когда Буня укатил, Витя маленько успокоился и опять стал думать, будто все должно кончиться хорошо. Конечно, несколько мешали этому грустные рассуждения о том, как ему придется успокаивать родню Хряпа, Рыжего, Вельвета и Башмака, а также о том, сколько запросит родная районная ментура, чтобы признать четыре обгорелых и простреленных трупа жертвами автомобильной катастрофы. Все это могло потянуть на очень даже порядочную сумму, жалеть которую можно было только теоретически, ибо она представляла собой совершенно необходимые расходы.

Размышления, однако, немного отвлекли Басмача от нервного ожидания, и он, глянув на часы, заметил, что уже истекли десять минут, обещанные Буней, а кроме того, вот-вот следовало ждать доклада от Шванди.

Однако вместо этого вдруг зазвонил телефон. Никаких звонков Витя не ждал и сразу почуял неладное.

— Слушаю, — отозвался он.

— Привет, — прозвучал в трубке бодрый голос, — это я, Боря из Москвы. Вчера виделись, помнишь?

— Помню, — кошки отчаянно заскреблись на сердце Басмача. — Что не спится?

— Да так, сомнения одолевают, братан. У тебя ребята в Самсоново поехали?

Басмач аж крякнул: ну Москва, ну зараза! Откуда узнали?! Но сейчас надо было отбрехиваться на ходу, а разбираться с «утечками» времени не имелось. Поэтому Витя постарался прикинуться шлангом:

— Поехали, а что? Надо Дзобладзе напомнить насчет профсоюзных взносов, чтоб не задерживал…

— Витя, — сказал Борис почти проникновенным тоном, — ты можешь себя очень обидеть. «Не обостряй тенденцию парадоксальных иллюзий», — как выражается наш общий знакомый Рома, с которым мы сейчас активно беседуем. Короче, через два часа максимум я буду иметь четкие подтверждения, вернулись ли твои мальчики домой или все еще гуляют вблизи «незнакомого поселка, на безымянной высоте». Причем буду их иметь независимо от тебя. Если они оттуда вовремя не уедут, проблема может стать трудно разрешимой. Ты все хорошо понял?

— Да, понял, — пробормотал Басмач, и голос у него был вовсе не твердый.

После этого в трубке нудно запищали короткие гудки, и осталось только повесить трубку.

Почти в тот же самый момент внизу притормозил «жигуль» Буни, и «шестерь» торопливо вбежал в офис. Он еще топал в коридоре, а Басмач уже знал, что предстоит услышать…

— Комар сбежал… — испуганно пролепетал Буня, по-видимому, всерьез опасаясь, будто тут же получит в морду только за то, что принес это неприятное известие.

— Догадываюсь, — мрачно произнес Басмач. — Баба жива?

— Дышит вроде бы, но спит. Похоже, этот козел ее своей порцией напоил. Привезти ее?

— Толку-то?! — буркнул Витя. — Все равно, даже если разбудишь, она сейчас ни фига интересного не скажет. Он уже давно до Тромбона добежал. Мне только что из Москвы звонили. Эти, которые новая «крыша». Им уже про Самсоново настучали. Ладно, свободен. Вали домой, отсыпайся. Сегодня работы уже не будет.

Буня, возрадовавшись, торопливо покинул помещение, а раздосадованный Басмач взялся за рацию и нажал кнопку передачи:

— Швандя, Медведь, ответьте!

Отозвались быстро:

— Витя, я Медведь, слышу тебя.

— Объявляю экстренное торможение. Через полчаса жду в офисе. Все.

Басмач понимал, что даже в родном районе не стоит надолго занимать эфир, а потому никаких комментариев к своему приказу давать не собирался. Однако, Медведь и Швандя, услышав эту команду в кузове своей «уазки», сразу поняли, что стряслось нечто очень серьезное и неприятное.

— Блин! — в сердцах сказал Швандя. — Километра до речки не доехали. Неужели Витя Комара упустил, а?

— Запросто, — хмыкнул Медведь. — Надо было его не клофелином, а просто по мозгам отоварить, чем потяжелее… Чтоб у него навовсе язык отнялся.

— Простой ты, Медведь, шибко простой, — покачал головой Швандя. — Думаешь, Витя не соображал, что делал? А что, если б Тромбон, озаботившись за своего пацана, взял бы да и приехал к нам в райцентр? Да не со своей кодлой, а скажем, с Кнышом?

— Соврали бы чего-нибудь. Скажем, уехал на автобусе, помахали ему ручкой и больше не видели. А в нашей области получить монтировкой по чердаку — не проблема. От этого даже бандиты не застрахованы.

— Эта сказка только для наших здешних ментов… Короче, стучи водиле, пусть разворачивается…

Но в этот самый момент послышался легкий хлопок, шипение, писк тормозов. «Уазка» остановилась, осев на правое переднее колесо. Однако и левое переднее тоже сипело, так что автомобиль постепенно выравнивался.

— Ну не везет так не везет! — сердито плюнул Медведь, подбираясь к заднему борту. — Шину прокололи!

Следом за ним и все остальные, включая Швандю, попрыгали с машины. И, посвечивая фонариками, подошли к передним колесам. От бампера до бывшего моста оставалось всего метров пятьдесят.

— Ой, бля! Осторожнее, братва! — ойкнул водила, хватаясь за сапог. — Тут гвозди понабиты!

Точно, когда посмотрели повнимательнее, обнаружилось, что в мелкие трещинки, густо покрывавшие старый, 12 лет не обновлявшийся асфальт, чья-то вредоносная рука навбивала множество разнокалиберных гвоздей, причем так густо, что даже на велосипеде без прокола не проедешь. Сплошная полоса торчащих остриями вверх стальных колючек простиралась на всю ширину шоссе да еще метра на полтора вперед.

— Как ты, блин, не заметил? — проворчал Швандя.

— Разглядишь их, жди-ка, среди ночи! — выматерился водила, который в данный момент переживал уже не за проколотые шины, а за собственную ногу. Ржавый гвоздь, проколов рубчатую подошву резинового сапога, сантиметра на полтора вонзился в мясо.

— Запаска есть у тебя? — спросил Медведь.

— Одна есть, в кузове. А вторую придется разбортовывать и вулканизировать. Давайте хоть откатим ее назад, чтоб по гвоздям не топать.

Конечно, «уазка» была довольно легкая, но на спущеных шинах потребовались немалые усилия, чтоб откатить ее всего на пару метров от «гвоздевой полосы».

Шофер и еще трое принялись за работу, а Швандя и Медведь, чтоб не мешаться, отошли в сторонку курнуть.

— Надо, блин, Вите доложить, — сказал Медведь. — Чует мое сердце, меньше, чем за полтора часа, ни фига машину не наладят. А он нас через полчаса ждет.

— Слышь, — вполголоса произнес Швандя, — а хрена ли мы просто так стоим? Давай слазим за речку? Вода совсем спала, запросто перейдем в броднях. Хоть разведаем помаленьку, что и как…

— Если Витя завернул, значит, нечего нам там делать, — буркнул Медведь. — Вон, видишь, Механик нам уже здесь подсуропил… Он, говорят, хоть и маленький, но жутко хитрый. Ну и к тому же, тут радиация кругом. Может, мы, пока проторчали здесь, уже белокровие нажили.

— Типун тебе на язык! — сплюнул Швандя. — Я сюда каждую неделю приезжаю уж не один год. И ни хрена. В Самсонове тоже за эти годы от водяры человек десять сдохло, а от белокровия — ни одного.

— Ну, это ты не медик, не знаешь, отчего кто окочурился, — заметил Медведь. — Может, у них у всех рак был, а сказали — «пить надо меньше».

— Ладно, вызывай Басмача, докладывай.

Медведь забубнил:

— Басмач, Басмач, ответь Медведю!

Когда он отпустил кнопку и рация вновь встала на прием, из эфира долетели только обычные трески и хрюки.

— Спать он, что ли, ушел? — проворчал Швандя.

На самом деле Витя просто-напросто в туалет забегал.

— Басмач, Басмач, отвечай! — еще раз попробовал Медведь.

На сей раз рация отозвалась:

— Я Басмач, в чем дело, биомать? Что еще не ясно?

— Шины прокололи, два передних колеса, — доложил Медведь. — Не успеем за полчаса обернуться. Как понял?

— Одно могу сказать, — мягко произнес Витя, — плохому танцору яйца мешают. Короче, у вас ровно два часа, чтоб оттуда слинять. Не успеете — вас там оприходуют…

— Кто?

— Дед Пихто! — рявкнул Басмач раздраженно. — Конец связи.

Медведь матюкнулся. Швандя спросил:

— Чего он базарит?

— А я знаю? — окрысился Медведь. — Видать, припекло что-то.

— Интересно, что ж тут может быть через два часа?

— Хрен его знает! Может, ОМОН наедет, а может — Кныш с Тромбоном. Запутали все, е-мое!

Тут рация неожиданно снова заговорила голосом Басмача:

— Медведь, Швандя, ответьте!

— Слышу тебя, — проворчал Медведь.

— Раз уж застряли, проверьте речку вброд. Четверо пусть колесами занимаются, а вы сходите.

— На горку подниматься?

— Пока только через Побегайку переберитесь. И оттуда докладывайте на другой волне. Номер вашей «уазки» разглядишь? От двух последних цифр отними двенадцать. Жду доклада.

Медведь еще раз высказался матерно, а потом заметил:

— На хрен было волну менять?

— Ну, это как раз понятно. Кто-то мог нашу болтовню слушать. Решил подстраховаться.

— Совсем крыша поехала… То езжай, то иди брод проверяй.

— Фиг с ним! — Швандя, напротив, возрадовался. — Правильно он рассудил: чем тут, у машины, задница об задницу толкаться, так лучше и впрямь проверить, что тут и как. Я ж говорил…

— Вот ты и полезешь первый, — хмыкнул Медведь. — Если тебя унесет — я не отвечаю.

— Обвяжусь веревкой, — строго сказал Швандя, — а ты держать будешь, блин! «Не отвечаю!»

— Матрос Швандя в тылу врага! — провозгласил Медведь, иронически поглядывая на приготовления приятеля. — Ты бы, блин, перед тем, как в речку лезть, чистый тельник надел! Ну а кальсоны — обязательно!

— Держи лучше, трепло!

Швандя страховался зря. Побегайка была уже вполне безопасной рекой, и течение ее никого бы с ног не сбило. Ну и глубина у нее не достигала колен, во всяком случае там, где переходил Швандя. Так что ему не потребовалось и трех минут, чтоб перебраться на тот берег и привязать веревку к ближайшему дереву.

— Привязывай у себя! — крикнул он Медведю, сквозь журчание воды. — За дерево!

Медведь разобрался с веревкой и перешел следом за своим товарищем.

МАЛЕНЬКИЕ ФОКУСЫ

— Басмач, Басмач, как слышишь? — позвал Медведь в рацию, когда они со Швандей вышли на асфальтовую дорогу, ведущую к «Призраку коммунизма».

— Слышу тебя, — отозвались из эфира. — Перешли Побегайку?

— Именно так. Находимся на продолжении шоссе. Такой же асфальт, идет в горку.

— По открытой дороге не ходите, поняли? Идите по лесу, вдоль обочин. Медведь по левой, Швандя по правой. Голосами друг другу не орите, только в крайнем случае. Фонарями тоже пореже перемигивайтесь, ясно? Ну, если надо — три коротких вспышки, ясно? Но только, если надо. Рацию отдай Шванде, а то у тебя бас такой, что за сто верст слышно. Когда к поселку подойдете, жду доклада. Все.

Медведь проворчал:

— Сидит за столом и ЦУ раздает. На фига нужно расходиться по сторонам?

— Он правильно посоветовал, — возразил Швандя. — Если мы по одной стороне идти будем, этот козел нас по другой стороне обойти может.

— Все по науке, блин! — хмыкнул Медведь. — Ну, хрен с ним, разойдемся по сторонам, раз начальство требует. На тебе рацию, раз ему мой голос не нравится. Вообще молчать буду!

— Может, и правда, так лучше. А то рычишь, уркаешь — в натуре медведь. А этот хмырь, может, и не спит вовсе.

Швандя забрал рацию и удалился вправо от дороги, а Медведь скрылся за деревьями у левой обочины.

Некоторое время оба шли, внимательно прислушиваясь. Ветра почти не было, стояла тишина, на фоне которой можно было расслышать и журчание речки в створе бывшего моста, и возню мужиков у машины, и, уж конечно, собственные шорохи. Несмотря на предупреждение, пришедшее по рации, перемигивались фонарями довольно часто, но постоянно включенными их не держали. Все время чудилась засада, и каждый лишний треск веток под чьей-то ногой заставлял настороженно притихать.

В общем и целом, однако, Швандя дошел до поворота без проблем и помигал Медведю. В ответ из-за деревьев с противоположной стороны дороги тоже мигнул фонарь, и оказалось, что спутник малость отстал. Швандя прошел еще немного и увидел, что находится совсем неподалеку от въезда в поселок. Пройдя еще с десяток метров, он решил доложить Басмачу, — Витя, подошел метров на двадцать к ограде. Ворот нет, входить?

— Проверь, далеко ли Медведь. Помигай ему!

Швандя еще раз помигал и неожиданно увидел, что ответный сигнал пришел уже из-за выступа бетонного забора.

— Медведь уже туда залез, за забор, — сообщил Швандя в рацию.

— Ну, тогда иди за ним.

Мысленно выматерив и Медведя, и Басмача, Швандя с автоматом наизготовку стал осторожно приближаться ко въезду в поселок. Он думал, что Медведь будет дожидаться его у забора, но не угадал. Медведя тут не оказалось. Правда, где-то впереди, в темноте, слышались осторожные, удаляющиеся шаги.

— Нашел Медведя? — словно бы издеваясь, спросила рация.

— Этот чудила еще дальше попер.

— Помигай, может, на этот раз дождется.

— Да мы уж в самом поселке… Опасно!

— Ничего, мигни разок, все лучше, чем потеряться…

Швандя помигал и увидел три коротких вспышки света из темного, лишенного рамы оконного проема недостроенного коттеджа.

— Он в дом забрался, — доложил Швандя.

— Ну вот и топай к нему, осмотритесь оттуда.

Стараясь поменьше топать подметками и трюхать голенищами, Швандя перебежал улицу и вошел в заваленный строительным мусором дворик. Луч фонаря из окошка еще пару раз мигнул, указав дорогу на крыльцо. Швандя взошел по ступенькам, похрустывая кирпичной крошкой, увидел еще одну вспышку света впереди, озарившую проем с ненавешенной дверью, и сделал шаг в темноту… Бац! Тяжелый удар обрушился на затылок Шванди, и он провалился во тьму куда гуще, чем та, что окружала его в лесу и в поселке…

Когда Швандя открыл глаза, то сразу попытался встать, однако ни фига у него не получилось. И не потому, что ноги не держали, а потому что руки были пристегнуты наручниками к тонкой горизонтальной трубе отопления, располагавшейся всего в нескольких сантиметрах над полом. Даже на корточки не усядешься — наручники сразу впивались в тело, а плечевые и локтевые суставы начинали ныть. Поэтому Швандя мог сидеть только на заднице, вытянув ноги. Голова все еще гудела, а на затылке явно набухала шишка.

В лицо Шванде светил фонарик, положенный поверх двух автоматов, так, что его передняя часть со стеклом, лампочкой и рефлектором была приподнята. Позади автоматов на каком-то чурбачке сидел человек, лицо которого находилось в тени, и рассмотреть его не представлялось возможным. Но Швандя, несмотря на общую оглоушенность, все же сумел сообразить, что это и есть тот самый Механик, которого они собирались почикать. А потому Швандю сразу пробрала дрожь.

— Значит, это ты Швандя? — спросил Механик. — За золотишком, должно быть, приехал?

— Меня Витя Басмач прислал… — пробормотал тот, внутренне уже понимая, что ссылка на дисциплину не поможет.

— Не надо ля-ля! — сказал Олег. — Витя вам приказал мотать отсюда побыстрее. Как можно скорее починить колеса и линять, чтоб успеть за два часа. «Не успеете — вас там оприходуют…»

Последнюю фразу он произнес один к одному, как Басмач, и тут до Шванди мгновенно дошло, что Механик подслушивал их переговоры по рации, а потом, ловко подражая голосу Вити, завел сюда.

— Ты прямо как Винокур… — обалдело произнес Швандя.

— Невостребованный талант, — хмыкнул Механик. — Могу даже за Ельцина прогундосить… Но тебе, корешок, от этого не легче. Сорок минут я с вами забавляюсь, хотя мог бы гораздо раньше порезать. Медведь сейчас уже отдыхает — слишком большой, мне его живым было брать не с руки. Ну а ты, если мне поможешь, то еще пожить сумеешь.

И Механик выставил на свет свой универсальный кастет с ножевым лезвием и штыком.

— Значит так: чем быстрее согласишься, тем меньше будешь мучиться. Иначе буду то резать, то колоть, то бить. Запомнил?

Швандя глядел на жуткое оружие как завороженный. Он пролепетал совершенно не мужским, дрожащим голоском:

— Я помогу, честное слово…

— Тогда будешь сидеть здесь с рацией и вызывать своего родного Басмача. Пока не охрипнешь. Он, правда, как я понял, сгоряча рацию выключил, но если ты не появишься через часок, он наверняка еще раз попробует тебя доискаться. У ребят, которые с машиной мучаются, другой рации нет. Стало быть, тебя, кроме Басмача, на этой волне буду слышать только я. Если он отзовется, то будешь ему врать насчет того, что колесо не клеится или мотор не заводится. В течение часа минимум. Если скажешь лишнее, я вернусь сюда, и яйца тебе отрежу. Будет больно и некрасиво. Ну, и последнее…

…Бензиновое пламя уже металось на манер вечного огня в чашке вулканизатора, припекая к дыре в пропоротой гвоздем камере пластинку «сырой» резины. Для экономии времени, чтоб можно было побыстрее закончить, Швандины ребята, поддомкратив «уазку» и свинтив с нее правое переднее колесо, тут же на его место стали устанавливать готовую запаску. Пока двое занимались этим делом, двое других снятое колесо разбортовали и, разыскав прокол, принялись зачищать это место, навинчивать струбцину и вулканизировать. Поскольку первые двое управились раньше, они уже успели перенести домкрат на левый борт и начали поднимать левое переднее колесо.

Скорее всего, они бы успели снять это проколотое колесо, а потом сразу же поставить на его место завулканизированное. Но вышло все иначе.

— Братва! — послышалось из-за кустов с того берега реки. — Все сюда, быстро! Золото нашли! По веревке идите!

— Швандя зовет! — вскрикнул водила и первым, бросив работу, побежал туда, где возникший из темноты луч фонаря высвечивал веревку, натянутую Медведем и Швандей. Остальные поспешили следом за ним. Держась за веревку, все они торопливо вошли в воду и, разгребая ее тяжеленными броднями, двинулись на другой берег, исполненные самых радужных помыслов. Всего-то метров семь надо было пройти…

Но в тот самый момент, когда шедший впереди водила уже задирал ногу, чтобы поставить ее на берег, а замыкающий еще только подходил к середине реки, в ночной тиши раскатисто протарахтела длинная автоматная очередь. Механик, прицепивший фонарь на куст, а сам укрывшийся совсем с другой стороны, в упор валил одуревших от ужаса и неожиданности «басмачей». Никто даже не успел схватиться за оружие, так и попадали в воду с автоматами за спиной. Ни один из них, повалившись в реку, не шевельнулся. Головы погрузились под воду, но река была уже слишком мелкой, чтобы полностью скрыть трупы. У одного колени торчали, у другого — зад, у третьего — рука, у четвертого — плечо. Тем не менее Механик чуточку выждал — минуты три, — прежде чем рискнул подойти к трупам. Течение не могло сдвинуть их с мели, то ли автоматами за дно цеплялись, то ли просто слишком тяжелые были.

Еремин сдернул автоматы с убитых, подцепил левым локтем за ремни и выволок на берег. Потом нашел под кустами, невдалеке от которых был подвешен фонарь, Юлькин радиоприемник с кассетником, имевший две встроенные стереоколонки. Вытащил кассету, на одной стороне которой были записаны с голоса Шванди те самые слова, которые заставили «басмачей» сорваться с места и побежать за своей смертью, перевернул и нажал на воспроизведение, врубив на максимальную громкость любимый хит «сибирской кулемы».

«Медсестра по глазки в марлевой повязке!» — заорал на весь лес великий Филя.

Это был условный сигнал. Меньше чем через пару минут со стороны поселка показался свет фар, и к насыпи, выводившей к бывшему мосту, подкатила странная кавалькада, которая заставила бы выпасть в осадок любого гаишника, если б ему случилось здесь оказаться.

Впереди ехал «Чероки», салон которого был забит всяким скарбом под завязку, к заднему бамперу которого был привязан один конец целого пакета широких и толстых досок. Другой конец этого пакета возлежал на неком подобии старинного пушечного лафета с высоченными деревянными колесами, немилосердно тарахтевшими по асфальту. За рулем «Чероки» сидел(а) Женя. В кильватер «Чероки» двигался «Мицубиси-Паджеро», тоже забитый до отказа барахлом, за которым катился еще один самодельный прицеп, платформа которого была сколочена из досок, а ходовая часть склепана из водопроводных труб. Колеса были взяты с проржавевших строительных тачек. На прицепе гордо возлежала лодка «Казанка», внутри которой, как в кузове, стояли клетки с курями и кроликами. Вся эта конструкция так тарахтела и грохотала, что можно было подумать, будто танковый корпус перешел в наступление. «Паджеро» управляла Райка, а за штурмана-стрелка у нее сидела Юлька с автоматом, настроенная ужас как воинственно и готовая всем пасть порвать за своего Еремочку.

Но пасть рвать было уже некому. Механик решительно скомандовал:

— Раиса, сдай назад метров на двадцать! Женька, тоже сдай малость, а потом расстроповывай доски, освобождай веревку! Юлька, прибирай свой граммофон, автоматы и пошуруй у этих, — он мотнул головой на валявшихся в реке покойников, — по карманам. Может, что интересное найдется… Стой! Я тебе сейчас сапоги выдам!

И бросил Юльке огромные сапожищи, предусмотрительно снятые с Медведя. Пока Юлька, брезгливо пыхтя, обувалась, Механик уже отвязал один конец веревки, которую натянули Медведь со Швандей, и, наматывая ее на руку, перешел реку вброд, бормоча себе под нос:

— Должно хватить вроде… И выдержать должна, в принципе!

Второй конец веревки Механик отвязывать не стал. Собрав веревку в бухту, он повесил ее на сучок и заторопился к сиротливо стоявшей «уазке». Спихнул в кювет разбортованное колесо, камеру с погасшим вулканизатором, быстро скачал и вынул из-под машины домкрат, а затем сел за руль и двинул несчастную машинку вперед, прямо на гвозди… Пш-ш! Блям-блям-блям! Бедная «уазка» полностью лишилась баллонов и закончила движение уже на ободах. Она подъехала почти вплотную к краю насыпи, за которой раньше был мост, а теперь оставался только проран, где из речки торчали обломки свай.

Механик с минуту постоял, поприкинул, чуток уточнил и спустился с насыпи вниз, к дереву, на сучке которого висела бухта веревки. Снял бухту с сучка и потянул, разматывая, вверх, к грузовичку. Затем протащил свободный конец веревки между рамой и кузовом, после чего сбежал с насыпи вниз и накрепко привязал веревку к ближней березе.

— Мастерство не пропьешь! — похвалил себя Механик, порадовавшись за то, что веревки хватило и слабины осталось столько, сколько нужно.

Затем Олег бегом перебежал на другой берег, где Женя уже сматывал(а) веревку, которой прежде был обвязан пакет досок, ехавший на «лафете». Еремин забрал эту веревку, привязал обоими концами к бамперу «Чероки», а полупетлю поволок за речку и пропустил за бампер «уазки».

— Ну, — сказал Механик, усаживаясь за баранку джипа. — Всем отойти на двадцать метров! Слабонервных попрошу не писаться! С Богом перекрестясь! Аллах акбар!

И медленно сдал «Чероки» назад, постепенно натягивая слабину веревок. «Уазка», скрежеща, потащилась вперед, сперва над речкой зависли передние колеса, потом задние, а потом произошло то, чего и ожидал Механик: от перегруза капроновая веревка стала быстро растягиваться, а зависшая на речкой машина сперва медленно, а потом быстрее и быстрее опускаться… Плюх! Веревки оборвались, но грузовичок встал ровно на четыре спущенных колеса, а плоская крыша его кузова оказалась почти вровень с насыпью. От того берега, где находился «караван», крышу отделяло всего полтора метра.

— Опора готова! — гордо объявил Механик. — Давай доски!

Юлька с Механиком ухватились за одну доску, Женя за другую, и почти одновременно надвинули их с насыпи на крышу кузова «уазки», превращенной в опору «моста». Потом пробежались вперед и вторую пару досок уложили с «опоры» на другой берег.

— Еще по паре уложим! — потребовал Механик, и поверх первых четырех шестидесяток уложили еще столько же. Затем пару досок уложили через «гвоздевую полосу».

— Быстрее, быстрее надо! — вскричал(а) Женя. — А то еще наедут…

— Не успеют! — сказал Механик и решительно тронул «Чероки» вперед, удачно проскочив импровизированный мост. Потом, оставив первый джип, вернулся пешком и, уже с меньшей уверенностью, под отчетливый хруст досточек, но опять-таки успешно перегнал на ту сторону «Паджеро».

— Райка! С Женькой поедешь! — рявкнул Механик, впихивая госпожу Мартынову за руль «Паджеро». — Жми за мной! Юлька! Бегом!

«Чероки», у которого теперь не было прицепа, понесся на всю катушку, «Паджеро» с лодкой и курино-кроличьими клетками на самоварном прицепе отстал.

— А не заехать ли нам в Стожки? — вслух подумал Механик. — По-моему, Райка так и так туда повернет!

Олег свернул влево, и «Чероки» стал взбираться на пологий подъем. «Паджеро» последовал за ним, и вскоре обе машины остановились у Райкиной избы. Отсюда, с горки, хорошо просматривалось Самсоново и идущая через него дорога. А на западе, в той стороне, откуда пришли джипы, над лесом слышался отдаленный стрекот невидимого вертолета. Правда, пару раз слабенько мигнул проблесковый огонь.

— Откуда, блин, эта вертушка? — озадачился Механик. — Я не заказывал вроде… А он, похоже, как раз над поселком кружит. Не иначе — по наши души!

— Небось из села позвонили, — предположила Юлька. — Стрельбу услышали…

— Вовремя приехали, — вздохнула Райка, — ну что, разгружаться будем?

Конечно, ей очень этого хотелось. Вот он, дом родной, который не погрузишь на прицеп «Паджеро» и не увезешь куда глаза глядят. Уже скоро настанет пора возиться с огородом, косить сено для кроликов и так далее, по вечному деревенскому циклу. А про все эти приключения с ужасами и чудесами Райке хотелось забыть и считать, будто все это приснилось. Но Механик знал: если сунуть голову в песок, убеждая себя, что раз ничего не видно, то и нет ничего, реальная угроза никуда не денется. Тем более что она сейчас была совсем неподалеку, вертела ротором в нескольких верстах отсюда. А что такое для вертолета несколько километров?

Впрочем, уже через минуту Механик понял: нет, главная угроза исходила не с неба. С востока, на дороге, ведущей в Самсоново, появилась цепочка огоньков. Грузовики! С мигалками на крышах! Не иначе — областной ОМОН подняли. Одна, две, три, четыре, пять! Пять автомашин! Хорошо, что они решили свернуть в Стожки! Бог, что ли, подсказал?!

— Видишь? — Механик показал Раисе колонну. — Тоже по нашу душу, между прочим! Конечно, сейчас они к поселку поедут, но потом могут и сюда завернуть. Эти, конечно, тебя только забрать могут, но те, шкворневские или басмачовские, в тюрьме достанут.

Райка только вздохнула.

Механик проследил за тем, как колонна втягивается в Самсоново, а затем решительно сказал:

— Поехали! Попробуем разминуться! Фары не включай!

— Скажи ей, пусть она лодку с курями отцепит! — потребовала Юлька. — Застрянем с ними!

— Не брошу! — завопила Райка, и Механик понял, что придется потратить массу времени на то, чтоб ее уговорить. Нет, уж пусть тащит! Влипнуть можно и так, и этак, но если поспешить, то и успеть можно…

БОЛЬШИЕ ФОКУСЫ

Джипы двинулись по ухабистой, но уже подсохшей деревенской улице, где ни единого огонька не горело. А потом, не включая фар, стали спускаться по крутой горке, тоже, слава Богу, уже сухой. Механик все побаивался, что Райку с ее самодельным прицепом занесет, и она кувырнется со своей «сцепкой» ему на голову. Но Аллах не выдал, свинья не съела. Кое-как сумели вырулить на асфальт, включили фары. Райкин прицеп, который по мягкой земле шел более-менее тихо, снова стал издавать бронетанковый грохот и лязг.

— Да сюда вся область сбежится! — ворчала Юлька. — Дура упрямая! Хорошо еще, коровы у нее не было или свиньи какой-нибудь пудов на восемь! Курей и кроликов пожалела!

— Хрен с ними, лишь бы эти у поворота на шоссе никого не поставили… — озабоченно пробормотал Механик.

Да, менты вполне могли подстраховаться. И то, что они не перекрыли объезд через Стожки, говорило в пользу этого. Другой дороги, выводящей из Самсонова на городское шоссе, нет. Наверняка поставили заслон. Если Басмач уже знает о сокровищах, то почему бы не узнать и ментам? И похоже на то, раз целую роту пригнали… Правда, какой им от этого толк, казенным людям? Если начальство честное, то сдаст все Москве, если не очень — растащит, но сержантам и лейтенантам за это дело мало что перепадет…

Тем временем осталось всего ничего до поворота к «коровникам». Механик еще раздумывал, сворачивать туда или нет, когда ему показалось, будто где-то впереди посверкивают голубоватые вспышки. Мигалка? Олег не был уверен, что ему это не почудилось, но тем не менее свернул направо. Следом и Райка покатила туда же, грохоча прицепом.

Вот они, родимые «коровники». Совсем неподалеку. Тут и затопленный водой отстойник, где лежат на дне мешки с кладом, тут и колодец с трупами, над которым стоит изрешеченная «Тайга»…

Механик проехал мимо первого, «золотого», и покатил дальше, к самому дальнему, «покойницкому».

— Зачем ты туда? — Юльку пробрали неприятные воспоминания.

— Так, от дороги подальше, — произнес Механик, толком и сам не зная, зачем укатил так далеко. Если менты не сообразят насчет «коровников», то не найдут и около первого, а если наедут и начнут шуровать, то доберутся и до крайнего.

Через пару минут к «покойницкому» коровнику подкатила и Райка.

— Здесь что, ночевать будем? — недовольно поежилась она, поводя носом. — И сейчас мертвечиной несет…

Механик этого запаха не чуял, но прекрасно знал, что о ночевке думать рановато, и уж, конечно, вряд ли стоит устраиваться на ночлег здесь.

Сугробы, которые заполняли почти все пространство между крайним «коровником» и опушкой леса еще несколько дней назад, уже исчезли. Вместо них фонарик, включенный Ереминым, тускло осветил прошлогоднюю полегшую траву. Однако на фоне травы просматривались две тонкие, извилистые полоски, начинавшиеся от небольшой площадки перед торцом «коровника» и тянувшиеся до опушки. Колея! Под снегом ее не было видно, должно быть, проезжали по ней всего разок-другой, и не позднее чем год-два назад.

— Подождите здесь, девушки! — сказал Олег и направился вдоль колеи к лесу. Конечно, могло быть и так, что то транспортное средство, которое «протоптало» эту совсем неглубокую колею, управлялось очень нетрезвым водителем, который не соображал, куда едет, ибо стена леса казалась сплошной и непроницаемой. И все-таки Механик решил прогуляться до упора. Он прекрасно помнил, как в Бузиновском лесу ныне покойные Гера, Серый, Саня и Маузер хитро замаскировали въезд на потайную просеку, ведущую к капонирам, где прятали угнанные машины. В двух шагах от этого въезда проезжали и проходили люди, но даже большинство самих мародеров ничего не подозревали. А хитрости были простые — въезд загораживали фальшивые кусты, которые при необходимости снимали. Правда, там и колея была незаметная — автомобили въезжали и выезжали по матам, сооруженным из увязанных в пучки прутьев.

Здесь все оказалось проще. Со стороны «коровников» лес смотрелся как сплошная стена, перед которым самосевом выросло множество мелких сосенок, большая часть которых во времена строительства комплекса была еще, так сказать, «в шишках». Между сосенками оставались довольно значительные промежутки. Вот туда-то и уводила колея. Правда, вот эту, данную, колею, проложили уже после того, как сосенки выросли. Потому что тот безвестный водитель сделал три-четыре поворота вокруг каждой группы деревьев, прежде чем въехал на настоящую просеку, которая не была обозначена на шкворневской карте, ныне используемой Механиком.

Просека выглядела очень ненадежно. Она вполне могла привести в тупик, на какую-нибудь старую вырубку, откуда дальше никуда не проедешь. Кроме того, даже если раньше эта дорожка и вела куда-нибудь, то ее могло где-нибудь в середине леса завалить буреломом, могла она и зарасти до непроезжего состояния. Ну и наконец, она могла вывести в какое-нибудь болото, через которое можно проехать, допустим, в летнюю сушь или в зимний мороз, но весной — никоим образом.

И все же Механик решил попробовать. В «коровниках» не отсидишься. Если сегодня ОМОН и не удостоит их внимания, то завтра нагрянет Витя Басмач. О том, что Швандя уже побывал тут и обнаружил братскую могилу в канализационном люке, Олег уже знал. Могли и за Шкворнем «родичи» приехать. Неуютно как-то!

Конечно, можно было ограничиться тем, чтобы забраться поглубже в лес и попробовать переждать там весь этот шухер. В конце концов, соорудить земляночку и жить там себе, как партизанам. А может, и впрямь партизанскую войну начать? Не все же каким-то неорганизованным, идеологически-невыдержанным бандитизмом заниматься? Тол у него есть, можно отчудить чего-нибудь… Мост какой-нибудь взорвать или поезд под откос пустить — все развлечение. Механик обо всех этих делах, разумеется, думал в хохмическо-ироническом ключе. Чтоб немного разгрузить башку, которую сегодня здорово отяжелили.

А началось все с того, что Олег решил скуки ради освидетельствовать рацию, которую бабы затрофеили у Хряпа. Поставил батарейки, включил на прием, и почти сразу же наткнулся на волну, где слышались переговоры Басмача со Швандей, возвращавшимся из ночной экспедиции. Это окончательно укрепило его во мнении, что отсюда пора сматываться. Сначала хотел просто так бросить все и бежать, но потом понял, что утром или днем «басмачи», при всей своей борзоте, не наедут, и времени на смыв еще полно. Решил объявить дамам, что надо готовиться к эвакуации.

Сперва все, что можно, запихали в джипы, но многое не влезло, и пришлось ладить прицепы. Первым Механик сделал тот, на котором вывезли лодку и клетки с живностью. Дамы в это время дружно готовили «гвоздевое поле» против наезда «басмачей». На тот случай, ежели те успеют подъехать раньше, чем Механик сумеет наладить переправу.

Вопрос с мостом Механик поначалу думал решить с помощью тола. Заложить несколько шашек в насыпь и обрушить ее на воду, потом набросать досок и переехать. Доски он отодрал от пола в одном из домов, но потом сообразил, что такой пакет на руках придется полгода перетаскивать. Вот тогда и решил, что надо сделать для досок специальный прицеп. Загвоздка была только в колесах — все, что удалось найти, были уже израсходованы на прицеп для лодки. Механик уже подумывал, не употребить ли ему на это дело запаски с джипов, но тут увидел в том же доме, где разбирал полы, два большущих тележных колеса, из которых, как предположил Олег, несостоявшийся хозяин особняка намеревался соорудить оригинальную люстру «под старину». Механик мгновенно ухватился за них и меньше чем за час сколотил тот самый «лафет», который впоследствии вместе с досками подвез(ла) к реке Женя. Насчет взрыва он прикидывал до того момента, пока не увидел из засады со своего берега, на какой машине приехал Швандя со товарищи. Идея использовать ее как опору проклюнулась уже тогда, когда он подслушал радиопереговоры Шванди с Басмачом и решил использовать свой дар звукоподражателя…

В общем, пока все вышло как надо. И от вертолета ушли, и с ОМОНом — кто его вызвал, блин, интересно? — тьфу-тьфу, покамест разминулись. Оставалось рискнуть и проверить вот эту не обозначенную на карте дорожку.

…Механик вернулся к джипам и коротко распорядился:

— Поехали!

ПОХИЩЕННЫЙ

Никита Ветров очнулся в абсолютной темноте. На какой-то момент ему даже показалось, будто он зрение потерял. Глаза и впрямь слегка резало, но, поднеся руки к лицу и пощупав веки пальцами, Ветров убедился, что глаза не только на месте, но и видят кое-что. Впрочем, информации от них поступало немного. Гораздо больше приходило по линии осязания. Например, Никита почти сразу же убедился, что запястья скованы наручниками, что он сидит на штабеле плохо оструганных досок, в сыром и холодном подвале. Пахло древесиной и плесенью. Тишина стояла жуткая, прямо-таки гробовая. Ни единого шороха, кроме тех, которые сам Никита производил своими движениями, до его ушей не долетало.

Постепенно голова начала вспоминать, как он дошел до жизни такой. Встреча с Вовой у метро, гонка до поста ГАИ, «Ниссан» с четырьмя жлобами, приглашение сержанта пройти на пост для объяснений, внезапный наскок жлобов, отвернувшиеся менты, газ в лицо…

Кому он мог понадобиться и зачем? Выкуп, что ли, с него, нищего, решили взять? Впрочем, если не с него, а со Светки или с профессора Баринова, то не такая уж ахинея… Но все-таки слишком просто. Уж не последствие ли это встречи с тем небритым Николаем на «Белорусской»? Или, может, эти налетчики представляют какие-то могущественные силы, враждебные директору ЦТМО? Ведь гаишники явно были в компании с похитителями. А, может быть, и Вова? Ведь это его идея была — подкатить к гаишникам… И у метро он первый окликнул, и на соглядатая первым указал. Конечно, вряд ли он сам стал крутым бандитом, скорее всего кто-то его использовал. Может быть, в счет того долга, на который он влетел, по его словам…

Думать можно было что угодно, но истина могла открыться только тогда, когда сюда придут те, что похищали, и объяснят наконец-то, что им от него надо. Правда, кто их знает, как они будут это делать? Судя по тому, куда посадили, такого комфортабельного плена, в каком Никита пребывал прошлой осенью у Булочки, здесь не предвидится. И обращаться на «вы» тут не будут, как в ЦТМО. А вот морду начистить для острастки могут сразу и быстро. Поэтому Никита предпочитал сидеть в полной неизвестности и ждать у моря погоды. Даже в холоде и голоде.

Но тут пошли всякие болезненные и неприятные размышления насчет отца с матерью, которые с ума сходят. Ведь Никита как-то не привык пропадать из дому, никого не известив. И предки к тому привыкли. Соответственно, небось глаз не сомкнули, особенно мать, конечно. Наверняка без валокордина не обошлось — старые все-таки, по 45 уже исполнилось… Конечно, из Чечни дождались, а тут, в родном городе, потерять — врагу не пожелаешь!

При воспоминании о Чечне стало еще холоднее. Хотя вроде бы те четверо и не были похожи на вайнахов, но хрен его знает… Те шестеро из обледенелого подъезда вспомнились. Может, и глупо так думать, конечно, но ведь кто-то из них мог случайно выжить. И три прошедших с тех пор года только и мечтать о мести. Искать, тратить силы и деньги, подчинив всю жизненную энергию тому, чтобы отомстить за брата. Или брата жены. Или племянника двоюродного брата четвертой, любимой жены троюродного дяди, которого Никита, если судить по законам гор, подло убил из-за угла. (Точнее, из-под лестницы.) Странно, но именно в этот момент Никита подумал, как паршиво все-таки живет русская нация — «Иваны, не помнящие родства». Сколько, интересно, на Руси (или по СНГ тем более) Ветровых? Поди, не один десяток тысяч. И возможно, многие из них Никите родня, пусть в четвертом, в пятом, даже в десятом поколении, но имевшие общего предка. Наверняка несколько сот человек наберется. Только они его не помнят, друг друга не знают и знать не хотят. И уж тем более знать не знают родни по всяким там женским линиям. А эти, бородатые, знали, и родня их, уже мертвых, тоже помнит. Соответственно, если точно знают, кто убил, — мстят. А ведь у нас это тоже было когда-то. «Аще убиет муж мужа, то мстити брату брата, или сыну за отца, или отцу за сына…» — Никита этот отрывок из «Русской Правды» вспоминал частенько. Правда, тогда, когда эту самую «Правду» писали, уже считалось, что этот закон плохой и лучше платить штраф за убийство. Замочил огнищанина, старшего княжего дружинника, заплатил 80 гривен — и нет проблем. Угробил чужого раба — гони 5 гривен. Небось, и наоборот дозволялось (в «Русской Правде» об этом, однако, не писали). Например, заплатил 80 гривен — и мочи кого хошь. Хоть одного огнищанина, хоть 16 рабов. То-то после эдакой демократии Киевская Русь развалилась на удельные княжества, которые Батый-хан в XIII веке расщелкал, как орешки.

В общем, Никита помечтал о том, как неплохо было бы, если б он мог сказать похитителям: «А знаете, братаны, если я через два часа минимум не буду дома, то вам придется иметь дела с тремя сотнями Ветровых. Вас хватит?»

«Мечты-мечты, где ваша сладость? Прошли мечты, осталась гадость!» — Вслух Никита это не произнес, но мысли его вполне соответствовали этому старому приколу. Нет, он никогда не сможет так сказать. Никому из десятков тысяч Ветровых он не нужен, кроме отца и матери. А еще кому он нужен? Булочке? Сейчас, в ее-то положении? Баринову? Он себе десять других студентов найдет для своих экспериментов. Тем более что Никита еще только-только начал учиться. Нет, никто за него не заступится и уж тем более не выкупит.

Вот это, как ни странно, придало силы. Наверняка похитители, если они не идиоты, думали не о выкупе. Никита совершенно бесперспективная фигура в этом плане.

Конечно, бывает, что похищают на обмен. Но какую пешку можно обменять на Никиту, случайного человека, ничего собой не представляющего?!

Может, хотят что-то узнать? А что он, Никита, знает?! Ничего фактически. Знал про клад Федьки Бузуна, так его давно уперли, и даже два раза. Где он теперь, один Механик знает, если жив еще.

Так прошло не меньше часа с того момента, как Никита очухался. Ветров все ломал голову над тем, за каким чертом и кому он мог понадобиться, главным образом пытаясь отвлечь себя от самой неприятной мысли. А она, конечно, состояла из очень простой сентенции, выражавшейся словами: убить могут. Да, вот так прямо, попросту убить, ничего не спрашивая и не предлагая никому выплатить выкуп. А просто для того, чтоб, допустим, привести в ярость Баринова или Булочку. Возможно, в отместку за какой-нибудь аналогичный жест, о котором Никита понятия не имеет. Но должен будет по каким-то господским соображениям расстаться с жизнью.

Прошло еще минут десять, и где-то наверху, почти прямо над головой Никиты, послышались глухие шаги. Они удалились куда-то вперед, что-то лязгнуло — должно быть, кто-то открыл металлическую дверь, — а затем зазвучали громче. Похоже, что два человека спускались по каменным ступенькам лестницы. Еще через несколько секунд метрах в трех перед Никитой возник прямоугольник, обрисованный тонкими желтоватыми светящимися линиями — это свет фонаря тех, кто спустился в подвал, пробивался через щели по краям двери. Щелк!

Фонарь вообще-то был не очень мощный, но у долго сидевшего в темноте Никиты глаза сами собой зажмурились, будто на него прожектор навели.

— Пошел! — крепкие лапы ухватили Ветрова под локти и поволокли наверх. Он не упирался, наоборот, даже старался идти в ногу со своими, условно говоря, «тюремщиками». Может, именно это и избавило его от пинков и тычков, а может, у конвоиров просто не было настроения их раздавать. Сами они были одеты в кожаные куртки и шапочки-маски с дырками для глаз и ртов, в кожаные перчатки, очень удобные для мордобоя. Оружие, должно быть, было где-то под куртками.

В компании конвоя Никита миновал два лестничных марша и оказался у открытой стальной двери, за которой располагался небольшой коридор. Когда-то и лестница, и коридор были оштукатурены, но сейчас штукатурка здорово пооблетела, и из-под нее просматривался красный кирпич. Было впечатление, что это подвал какого-то старого, «сталинского» дома, сработанного на века, но здорово запущенного. В таких подвалах обычно устраивали свои «хаты» компании шпаны, которые ныне потеснили более солидные граждане, оборудовавшие в них офисы или склады.

Никиту провели мимо двух-трех обшарпанных дверей, с начертанными на них матерными словами и символами рок-групп — довольно древних, надо сказать, типа «Pink Floyd» или «Led Zeppelin», лучшие времена которых приходились на конец 70-х, когда Никита еще пешком под стол ходил. На уцелевшей штукатурке была более близкая его сердцу надпись: «Витя Цой, ты всегда с нами!» Когда-то, лет семь назад, Никита, будучи арбатским «пионером», стоял со свечкой в почетном карауле у знаменитой «стены Цоя», где была такая же надпись. Тогда он всерьез думал, будто имя «последнего героя» сохранится в веках. А сейчас что-то ни песен по радио не звучит, ни клипов по телику не показывают…

Об этом ли сейчас думать, черт побери? Здешние коридорчики и стеночки прямо-таки судьбой предназначены для расстрельных мероприятий. Одно утешало: если б вели расстреливать, то не стали бы свои морды прятать. То есть вполне возможно, что его и отпустят. Только вот в каком виде?

Неожиданно конвоиры резко повернули Никиту вправо и втолкнули в ничем не примечательную дверь. Ветров только успел увидеть на ней старинный значок «пацифик», который многие из современных пацанов запросто спутали бы с эмблемой «Мерседеса». Однако у него почему-то не появилось предположений, что его привели в штаб-квартиру подпольных пацифистов.

Комнатка явно предназначалась для допросов. Узкая, без окон, освещенная тусклой лампочкой — камера, да и только. Мощный детина, пожалуй, покрупнее тех, что конвоировали Никиту, сидел справа, у стены, за рассохшимся столом, явно принесенным со свалки. Перед столом, впритык к противоположной стене, стоял табурет. Вот на него-то и усадили Никиту конвойные, а сами встали по бокам.

— Не замерз? — спросил тот, что сидел за столом. Судя по всему, он тут был главный и основной.

— Нет, не успел, — сказал Никита.

— Это хорошо, — порадовался основной, — а то я думал, что паяльной лампой отогревать придется. Наверно, раз у тебя мозги не замерзли, будешь хорошо соображать. То, что ты хорошо влетел, наверно, тоже успел понять, верно?

— Конечно, — согласился Никита, — только если вы насчет баксов, то у меня их нету.

— Это нас не интересует. Для нас гораздо важнее, что ты работаешь в ЦТМО.

— Я там учусь, — поправил Никита.

— Не суть важно. Важно, что ты туда вхож, что у тебя есть вот этот пропуск, который мы у тебя вынули. И на нем есть штампик с парашютиком. Это значит, что у тебя есть допуск в кабинет Баринова. Видишь, как много мы о тебе знаем?

— Ну и что от меня требуется?

— Сотрудничество, — улыбнулся основной, — как говорят в некоторых государственных структурах. Причем очень простое по исполнению. Ты оставляешь в гардеробе куртку, идешь заниматься, потом возвращаешься и находишь среди мелочи одну старую пятикопеечную монету образца 1961 года. После этого ты, как обычно, садишься в ваш ЦТМОвский транспорт и возвращаешься на волю. Доезжаешь до своей остановки метро, выходишь и видишь справа от киоска с молочными продуктами бомжевидного старика в матросском бушлате с черной повязкой на глазу. Он продает «Вечерку». Ты ему говоришь: «Привет Билли Бонсу!» и вместе с деньгами за газету подаешь пятак. Он тебе подает свернутую «Вечерку», в нижнем углу которой между листами заложен точно такой же пятак. Этот пятак ты на следующий день берешь с собой в ЦТМО и оставляешь в куртке. А вечером опять везешь Билли Бонсу. Ну и так каждый рабочий день. Вознаграждение — 500 баксов в месяц. Наказание за предательство — смерть твоя лично и родителей. Если сейчас откажешься — то же самое. Выбор простой. Выберешь первое — через полчаса будешь дома с двумя «Франклинами» на кармане. Выберешь второе — увидишь, как твоих родителей убивают, а сам умрешь — не приведи Господь никому.

— А что будет, если меня Баринов или его охрана разоблачит?

— Вот это будут чисто твои проблемы. Но догадываюсь, что если завалишься, он тебя тоже не пощадит. Кстати, ежели рассчитываешь прямо завтра нас заложить, подумай и о том, что ему такой засветившийся уже не нужен. Поэтому он либо уберет тебя сразу и бесследно, либо сделает из тебя спецсубъекта подопытного. А это, может быть, даже хуже смерти. На раздумье пять минут, решай свою судьбу.

Никита подумал: нет, не блефуют эти молодцы. И сделают именно так, как обещают. Сперва расправятся с родителями, повинными лишь в том, что произвели на свет такого непутевого сына, а потом и его, Никиту, уничтожат не самым гуманным способом. Но если согласиться и стать связником между этой конторой и ее агентом, засланным в ЦТМО, придется все время ходить по лезвию ножа. Ведь ясно: этот самый агент, от которого будет приходить монета, должно быть, не имеет права покидать пределы ЦТМО, а кроме того, лишен других средств связи. Точнее, может, и не лишен, но пользоваться ими не может по причине контроля, который осуществляет за ним СБ ЦТМО. И если он, допустим, уже на подозрении, то СБ следит за каждым его шагом. В том числе, запросто может засечь, что он в неурочное время заходит в гардероб, чтоб подбросить в Никитин карман монету. А монета, конечно, представляет собой контейнер для информации. Микропленки там какой-нибудь, проволоки с магнитной записью, а может быть, там и вовсе маленький лазерный диск лежит… Так вот, если этого типа запеленгуют, а потом поглядят, куда он свою монетку подбрасывает, то Никитина песня спета. Отследят всю цепочку, вычислят, к кому приходит монетка, а потом ликвидируют. Или начнут подбрасывать тому шпиону неверные сведения. А здешние ребята, конечно, подумают, будто их Никита заложил… Вот влип!

— Кончилась пятиминутка, — объявил основной. — Да или нет?!

— Да, — ответил Никита, — какой же дурак скажет «нет» при таких условиях?

— Справедливо, — кивнул тот, — на то и рассчитывали. Конечно, бывают и такие ребята, которые мать-отца не любят и не жалеют. Мы-то знаем, что ты не такой, но все-таки, чтоб у тебя никаких мыслей насчет того, чтоб сбежать куда глаза глядят, не было, ты нам сейчас подпишешь чистосердечное признание. Ты ведь совсем не чистенький студент, верно? За тобой трупы есть, и даже много… На, прочитай, а потом на каждой страничке подпишешь: «С моих слов записано верно».

И подал Никите несколько листов бумаги под скрепкой. Никита неловко взялся скованными руками за край листа, и основной повелел своим барбосам:

— Снимите браслетки, мешают…

Один из охранников распахнул куртку, выдернул из-под ремня пистолет, снял с предохранителя и приставил ствол к затылку Никиты, предупредив:

— Только рыпнись!

Второй достал ключик, нагнулся и открыл наручники. Никита потер запястья, на которых отпечатались лиловые полосы, повертел кистями и взял бумаги по-нормальному, все еще чуя затылком сверляще-холодное прикосновение пистолетного ствола.

— Убери пушку! Еще нажмешь невзначай… — приказал основной, беспокоясь не столько за Никитино, сколько за свое личное здоровье, потому что сидел он прямо напротив Никиты и при выстреле пуля, пролетев сквозь череп Ветрова, могла бы угодить основному в брюхо.

Охранник торопливо сунул оружие за ремень. Никита успел краешком глаза увидеть, что флажок предохранителя на «Макарове» стоит горизонтально…

Ветров по жизни очень мало имел дела с милицией и иными органами, а потому не мог судить о том, насколько правильно с точки зрения юридической формы сочинен данный документ. Во всяком случае, выглядел он солидно, был напечатан на каком-то вызывающем уважение бланке с двуглавым орлом. Впрочем, форма Никиту интересовала мало. Гораздо интереснее было ознакомиться с содержанием.

Согласно всей этой писанине, гражданин Ветров Никита Сергеевич, 1974 г.р., русский, ранее не судимый, признавался в том, что в октябре 1997 года стал членом ОПГ, возглавляемой гр. Фоминой Светланой Алексеевной, известной в криминальных кругах как Света-Булочка и имеющей легальный статус генерального директора и президента ЗАО «Света и К°». С означенной гражданкой Ветров Н. С. вступил в любовную связь и принимал активное участие в организации, планировании и осуществлении преступных деяний.

Припомнили и Сережку Корнеева, которого Никита вовсе не убивал, и Юрика, которого застрелил нечаянно, и перестрелку на «Черном полигоне», соответственно, с попыткой незаконного присвоения клада, участие в разборке на озере Широкое и соучастие в убийстве Маузера и Сани. Кое-что было отмечено верно, где-то было приврано, но в общем и целом авторы Никитиного «признания» имели неплохое представление о его отношениях со Светкиной конторой. Другое дело, что Никита на основании сего документа выглядел прямо-таки отъявленным бандюгой и одновременно бесстыжим стукачом, который заложил Светку по всем позициям, о которых знал, но еще солиднее рассказал о том, к чему вовсе не имел никакого допуска. То есть о Светкиных делах с наркотой, о распоряжении общаком, об уклонении от налогов, отмывке денег и прочем тому подобном, куда ему и носа сунуть не давали. Вместе с тем абсолютно не поминались два эпизода, где Ветров скорее стихийно, чем сознательно спасал Булочку от киллеров, подосланных Хрестным. Из этого Никита ненароком сделал вывод, что имеет дело с конторой, которая желала бы восстановить «дооктябрьский» статус-кво в области.

— Ну что, ознакомился? — с ухмылкой спросил основной. — Может, не согласен с чем-то? Или сразу подпишешь?

Никита был не дурак и понимал, что на любое его несогласие им глубоко плевать. И догадывался, что ежели не согласится подписать листы как есть, то получит по почкам и по печени, под дых и по другим местам, за исключением морды, поскольку ее, наверно, пожалели бы, учитывая то, что Никите надо было завтра ехать в ЦТМО выполнять их поручения. Наверняка синяки Баринов не оставил бы без внимания и учинил бы допрос. Впрочем, кто их знает, этих «замаскированных». Может и не пожалели бы, заставив придумать легенду о случайной драке в подъезде…

— Давайте ручку, — сказал Никита, — подпишу.

— На, передай ему, — велел основной тому конвоиру, который стоял справа в расстегнутой кожанке, с пистолетом за ремнем. Тот подошел, взял у основного авторучку, подал Никите. Второй в это время стоял слева, нависая над Никитой, как глыба, но, впрочем, не проявляя особой бдительности и даже, скорее, расслабившись. Потому что покладистый и трусоватый студентик опасений у него не вызывал. А зря!

Именно в тот момент, когда правый конвоир почти вплотную приблизился к Никите, чтобы передать ему авторучку, Ветров взял ее правой рукой, а левую, поверх которой лежало «признание» и за которой охранник не наблюдал, молниеносно бросил вперед, к рукояти «Макарова» со снятым предохранителем, торчавшей из-под ремня. Ни один из трех «масочников» не успел отреагировать. Цап! — Никита практически одним движением ухватился за рукоять, чуть накренил пистолет и нажал на легкий разболтанный спуск. Бух! — выстрел ударил глухо, но прямо в пузо охранника.

— Ы-а-ы! — не то взрычал, не то взвыл тот, кому в живот влетела не только пуля, но и рвущая все на своем пути струя пороховых газов. Он согнулся пополам, но это было уже в тот момент, когда Ветров, вырвав у него из-за ремня пистолет, резко отпрыгнул с табурета вверх и вбок на второго опешившего от неожиданности охранника, мощно впечатав свою макушку в жирный подбородок. Клац! — лязгнув зубами, верзила полетел на пол, к двери, будто получив апперкот от тяжеловеса, а Никита, вгорячах не почуяв боли, развернулся вполоборота на основного, едва успевшего выдернуть пистолет и нервно пытавшегося поднять флажок предохранителя. Не успел! Никита выпалил левой рукой с полутора метров. Бах! — пуля ударила основному куда-то в солнечное сплетение, и пистолет брякнулся на стол, а его владелец, открыв рот и сипя, будто пропоротая шина, отшатнулся к стене. Потом он боком сполз в угол и под конец шмякнулся на пол, как мешок. Но Никита, ухвативши свой пистолет двумя руками, уже повернулся на того, что валялся у двери, пытаясь приподняться на локтях. Глаза у него были бессмысленно-удивленные — понять не мог, как на полу очутился. Но Никита не стал дожидаться, пока нокаутированный придет в себя и полезет за пистолетом. Бах! В глаз! Кровавые брызги плеснули на пол и стену у двери, на них налипли клочья черной шерсти, вырванной из шапки-маски… Грюк! — голова с деревянным стуком ударилась об пол, и охранник превратился в труп.

Ветров обернулся. Тот, чей пистолет был сейчас у Никиты в руках, хрипел и корчился, зажимая рваную рану на животе, струйки алой крови текли между пальцами. Основной в углу судорожно дергался. Добить! На Ветрова накатил очередной припадок безудержной ярости, ненависти, злорадства к чужим мукам.

Зачем-то он сорвал вязаную маску с головы раненого, глянул в перекошенное от боли лицо, а затем каким-то не своим, полубезумным голосом, выкрикнул истерически-торжествующе:

— Что, с-суки?! Взяли?! Запугали?! Купили?! На! На!

И с каким-то сатанинским восторгом, распирающим душу, дважды выпалил в голову тому, кто зажимал живот, перескочил через труп и еще трижды выстрелил в основного. Нажал по инерции еще раз, но затвор уже остановился в крайнем заднем положении. Отшвырнул оружие в угол, схватил со стола пистолет основного, потом подскочил к тому, что лежал у двери, подобрал «Макаров», выпавший из-за ремня, и, держа в каждой руке по пистолету, был готов шмалять по-македонски всех, кто сюда вломится. Сколько б ни было — мочить до последнего патрона! А потом — табуретом, рукоятями пистолетов, кулаками, ногами, головой, зубами! Пока самого не завалят!

Но никакого топота ног, шума, ругани из коридора не слышалось. И даже шорохов, свидетельствовавших о том, что товарищи этих пострелянных пытаются бесшумно подобраться к двери, не долетало. Ветров подождал минуту, две, три… Кураж и ярость постепенно улетучивались, будто хмель на свежем воздухе. Горячка схватки прошла, пошли мысли трезвые, рассудочные.

Неужели было только трое? Нет, Никита четко помнил, что тех, кто его захватывал, было четверо. Даже если представить себе, что эти козлы привезли его не на свою постоянную базу, а просто в какое-то укромное местечко, хотя бы еще один должен быть. Потом клюнуло: шофер! Они же были на «Ниссане». И собирались Никиту домой доставить, если он скурвится. Эти трое пошли разбираться с Ветровым, а шофер остался в машине, на стреме. Выстрелы его не всполошили, даже если он их отсюда услышал. Потому что он знал: клиент один, безоружный, и по внешности не амбал. Если и стреляли, то в него. Может, для того, чтоб припугнуть, а может, и на поражение… Хуже, если все слышал, все понял, испугался и укатил за подмогой. Совсем хреново, если за этой подмогой недалеко ехать. Бежать! Быстрее отсюда!

Тем не менее Никита выглянул в коридор осторожно, держа наготове пистолеты. Нет, никого. Пусто с обоих концов.

По идее надо было идти в сторону, противоположную той, откуда его сюда притащили — вряд ли узника держали бы ближе к выходу, чем комнату для допросов. Да и лестница, по которой его сюда выводили, вверх не вела.

Никита побежал по коридору, перескакивая от стены к стене, периодически оглядываясь и толкаясь в двери. Но никто не подстерегал его — двери были заколочены снаружи досками, крест-накрест. Метров через пятнадцать Ветров вышел к лестнице, остановился, прислушался — тихо. Хотя сверху тянуло свежим воздухом и ясно было, что выход совсем близко, не слышалось неумолчного городского шума. За Кольцевую увезли, что ли?

Стараясь ступать потише, Никита поднялся на площадку, потом прошел еще один лестничный марш и оказался перед обитой войлоком дверью, но лестница поднималась выше, на второй этаж. Свежий воздух сифонил оттуда, через выбитое стекло на площадке между этажами. Света наверху не было, и людей вроде бы тоже. Ветров туда не пошел, а осторожно потянул за ручку обитую войлоком дверь. Не скрипнула, но за ней оказалась еще одна, железная. Проскользнув в промежуток между дверями, Никита обнаружил в железной двери узкую прорезь. То ли, чтоб письма и газеты в нее совать, то ли специально, чтоб подсматривать. Никита, естественно, использовал эту прорезь по второму назначению.

Рассмотреть удалось немного, хотя небо было уже довольно светлое, время к утру подвигалось.

Совсем близко, метрах в пяти от двери, стоял тот самый «Ниссан-Патрол», на котором Никиту похитили прямо с поста ГАИ. За лобовым стеклом изредка помигивал алый огонек сигареты, а в окошко поднимался дымок — водила покуривал, дожидаясь своих, и, похоже, в ус не дул. Наверно, контрольное время, отведенное на обработку Никиты, еще не вышло.

Первой мыслью было выскочить, заорать для устрашения — и из двух стволов беглым. Но Никита уже совсем остыл от припадка и рисковать не хотел. Пять метров — это не в упор, если поспешить, можно и промазать. А тот, что в машине, может не испугаться, тем более, что он под защитой своей тачки, а Ветров будет как на ладони. Положит — и будет прав. Нет, надо только наверняка бить. Вот если б удалось поближе подобраться…

И тут Никита вспомнил, что его похитители были в масках. В ней, даже если водила фары включит, сразу не распознает. Не успеет распознать, точнее. Да и не ждет он из этой двери никого, кроме своих корешков. Правда, они помассивнее, да и ростом повыше, но если напялить ихнюю куртку, то в темноте не сразу разберешь. Тем более если выйти не торопясь, вразвалочку и не отвечать, если водила окликнет.

Ветров осторожно вернулся на лестницу, спустился в подвал и, уже не шарахаясь из стороны в сторону, напрямую побежал по коридору.

Говорят: возвращаться — пути не будет. Но Никита об этой примете и думать позабыл, когда вспомнил на бегу, какие важные для себя вещи он оставил в комнате около трупов. Нет, он был бы жутким разгильдяем, если б не вернулся! Вот она, та дверь!

Мозги заработали быстро. Глаза быстро обежали комнату. На столе лежал Никитин пропуск в ЦТМО — взять! На полу, рядом с трупом того, что первым подставился, так и не подписанное Никитой «признание» — забрать обязательно! Уголок чуть-чуть замарался в кровянке — наплевать. Сложить — и в карман. Пистолет, из которого расстреливал эту шваль, — прибрать: хоть и пустой, но с его, Никиты, отпечатками пальцев. Ведь могут сюда когда-нибудь и настоящие менты добраться. Поэтому нужно прихватить все, что хоть как-нибудь может вывести их на него.

Ветров пошуровал у себя в карманах — эти гады вытащили все, вплоть до ключей от квартиры. Значит, надо их обыскивать. Противно, но надо.

Впрочем, все Никитины вещи нашлись в кармане у основного. Ветров вспомнил, что он доставал пропуск в ЦТМО из внутреннего кармана куртки. Там и все остальное лежало, в маленьком полиэтиленовом пакете.

Вроде бы все. Никита взял со стола вязаную маску, которую содрал с конвоира в приступе ярости, перед тем как пристрелить. Брезгливо поежась от чужого запаха, натянул на лицо. Этот господин, поди-ка, редко голову мыл. Но дареному коню в зубы не смотрят… Хорошо еще, что не в крови, как все остальные.

Теперь предстояло взять куртку. Меньше всего обляпалась та, что принадлежала убитому у двери, только с внешней стороны немного крови налипло. Никита сдернул ее с трупа за рукава, перевернув покойного на живот, а затем напялил прямо поверх своей косухи. Застегнулась нормально, даже еще место осталось. Теперь Ветров мало чем отличался от «братка» и по фигуре. В куртке, кстати, оказалась снаряженная обойма к «макарову», и Никита, прежде чем выйти в коридор, загнал ее в рукоять того пистолета, который сослужил ему добрую службу.

Вернувшись к дверям, Ветров собрался с духом и решительно вышел из подъезда. Только теперь он сумел разглядеть, что находился в старом, давно выселенном трехэтажном доме, стоявшем в компании с еще двумя такими же поблизости от какого-то небольшого, явно уже не работающего предприятия, над приземистыми корпусами которого возвышалась труба котельной. А на заднем плане маячил лес. «Ниссан-Патрол» стоял на прежнем месте, но водитель уже не курил в кабине, а, отойдя на пару шагов от машины, справлял малую надобность. Он даже не обернулся, когда услышал, как лязгнула железная дверь за Никитой. Ветров уже подошел к капоту джипа, а он все журчал. Лишь окончательно закончив дело и застегивая ширинку, позволил себе спросить:

— Ну что, Валдоха, закончили?

— Закончили, — ответил Никита, выхватывая пистолеты из боковых карманов куртки.

Если б водила сразу не поднял руки, а попытался бы сунуть их за оружием, то мгновенно получил бы пару пуль. Но он оказался сообразительным и выполнил команду «хенде хох», хотя Ветров еще не успел ее отдать.

— Пушка есть? — спросил Никита.

— Не-а… — пробормотал водила. — Век воли не видать…

— Ключи от машины!

— Они там, в щитке, — у мужика, видать, от страха язык плохо ворочался.

— Бак полный?

— Ага… Заправился, пока работали…

— Где мы сейчас?

— Я место не знаю, где поворачивать, бригадир командовал. Километров полтораста по Калужскому, потом еще проселками верст двадцать… Не убивай, братан!

— Кому я нужен был, не знаешь?

— Не знаю… Тебя тот, который с тобой на «Сонате» ехал, подставил. Он на бабки влетел, встал на счетчик, короче, зажали его, чтоб он тебя вывез на ГАИ. А там свои люди.

В это время послышался писк сотового телефона, судя по всему, висевшего под курткой у водилы.

— Это Ворон, — испуганно пробормотал водила. — Надо ответить, а то он сам сюда наедет.

— Вынимаешь телефон медленно, понял? — сказал Никита.

— Не дурак же…

— Ответишь, что пока не уговорили, должно быть. Усек?

Водитель вынул телефон, отозвался:

— Але! Как не отвечал? Говорю же вот… Да брызгать ходил. Нет, ничего, пока не выходили. Наверно, еще не уговорили. Так… Понял…

Закрыв телефон, он пробормотал растерянно:

— Сюда едут… Уже с шоссе сворачивают. Минут через двадцать здесь будут, не больше.

— Шоссе в какую сторону? — спросил Никита.

— Как выедешь, влево от ворот.

— А вправо?

— Там проселок дальше идет, куда не знаю… Убьешь?

По логике вещей это было необходимо. Но припадок ярости с Никиты сошел, и убивать насмерть не хотелось.

— Ранить придется, — почти с сожалением произнес Ветров, — иначе тебя твой Ворон попишет за измену. Постараюсь, чтоб не тяжело… Телефон положи на землю, он мне пригодится.

— А может, лучше пистолетом по мозгам? — по-деловому предложил водила. Никита тоже подумал, что пуля — дура, сам он — вовсе не ас-пистолетчик, а мужик не заслужил, чтоб калекой оставаться.

— Ладно. Повернись спиной, но не вздумай дергаться. Одним бью по голове, другой — на взводе.

ГОНКА

Никита, правда, не понял, действительно оглоушил водилу, или тот просто шлангом прикинулся после удара по затылку, но, так или иначе, с ним больше проблем не было. Улегся ничком и не двигался. Ветров, подхватив с земли сотовый, уселся в кабину «Ниссана». Могучая машинка! Движок пошел, Никита обогнул угол дома, выкатил на проселок. Свернул направо, покатил по ухабам, вдоль забора, огораживавшего то самое предприятие с котельной, к которому примыкали три брошенных трехэтажки. Черт его знает, что это могло быть — авторемонтный завод или швейная фабрика. Теперь Никиту это не волновало. Главное было укатить отсюда подальше, пока не приехал этот самый Ворон.

Само собой, что на таком проселке особо разогнаться не удавалось, но гораздо неприятнее было то, что проселок запросто мог упереться в тупик, откуда вообще никакого хода дальше не будет. А за спиной оставался помилованный водила, который имеет полное моральное право доложить своему боссу, в каком направлении слинял Никита. Впрочем, если и не доложит, то Ворон сам догадается. Дорога-то одна. Нет, надо было все-таки пристрелить этого оглоеда! И не давать ему по телефону говорить… С другой стороны, если б он не сказал, то Никита бы сейчас ехал прямо навстречу Ворону… А может, он и так едет?! Что стоило этому козлу соврать?!

Никита даже притормозил в каком-то перелеске. Может, развернуться — и обратно? Но ведь водила мог и правду сказать… Куды христьянину податься?!

Нет, хрен с ним, надо ехать прямо. Дальше вроде бы открытое место начинается. Ветров покатил вперед.

Проселок действительно выскочил на поле, то ли распаханное осенью, то ли уже сейчас. Справа, на пологом холме, маячили какие-то тускленькие огоньки, слева, за полем, на фоне порозовевшего неба чернела зубчатая стена леса. А впереди, там, куда направлялся Никита, намечался спуск к какой-то речушке.

Речку, обросшую по краям все еще голыми кустами, Ветров переехал по деревянному мостику. На той стороне речки тоже было распаханное поле, а проселок в сотне метров от моста разделился надвое. Та дорожка, что пошла вправо, должно быть, уводила к холму, на котором светились огоньки, а другая шла дальше через поле. Никита не рискнул сворачивать в деревню. Там проселок, по его разумению, заканчивался, рассчитывать на добросердечие местных жителей не приходилось, а этот неведомый Ворон запросто может туда заглянуть…

Словно бы в подтверждение этих мыслей Никита увидел в зеркало, как сзади, из перелеска, там, где он останавливался, засомневавшись, замерцали желтоватые отсветы автомобильных фар. Ну-ка, ходу!

Конечно, это мог быть вовсе не бандит Ворон с командой, а какой-нибудь местный с молоковозом, но Никите никакие встречи были вовсе не нужны. Он прибавил газу и мчался так быстро, как только позволяла дорога, только грязь во все стороны летела и брызги по стеклам размазывались. Несколько раз чуял, что колеса проскальзывают и машину заносит по грязи то вправо, то влево, но не сбавлял.

Поле кончилось, Никита съехал с пологой горки в какой-то лесок и чуть-чуть не засел капитально. Здесь трактора пробултыхали колеи чуть не в полметра глубиной. Если б Ветров не затормозил вовремя, то посадил бы джип на брюхо, и пришлось бы его бросать. Не завяз, но стало ясно, что по этой дороге он никуда и никогда не доедет. Никита развернулся и решил все же попробовать ту дорожку, что вела в деревню. Помчался обратно.

Свет фар впереди просматривался гораздо ближе. Преследователи — если это, конечно, были они — находились всего в километре, не больше. И хотя Никита дальнего света не включал, могли его подфарники углядеть.

До развилки он добрался быстро, свернул, и уже через пять минут крепко ругал себя за то, что не сделал этого раньше.

Проселок вовсе не заканчивался тупиком, а, напротив, выводил на асфальтированную дорогу, около которой стояла деревня. Если б Никита сразу повернул туда, то, глядишь, успел бы далеко умотать. Ан нет, время было упущено. В зеркало Ветров увидел, как три джипа, хорошо заметные в свете собственных фар, сворачивают следом за ним. Фора, которую он имел, сократилась максимум до полукилометра. Правда, вывернув на асфальт, Никита заметил, что колонна остановилась, какая-то заминка вышла, должно быть.

Что это за дорога и в какую сторону следует по ней ехать, Ветров не знал, а подумать и сообразить времени не было. Удобнее было влево повернуть — повернул влево. И вдавил педаль до отказа, благо шоссе было пустынно. Впрочем, асфальт глянцевито блестел, должно быть, ночью дождь прошел, и от опасности заюзить на нем свободная дорога не гарантировала. Да и любая хорошая выбоина, от которых на российском асфальте ни один «Ллойд» не застрахует, могла привести, выражаясь по-итальянски, к «сальто-мортале». Поэтому, разогнавшись сдуру до 120, Никита решил опомниться и маленько сбавил. Тем более что преследователей позади не просматривалось.

Только теперь он решил наскоро определить, куда едет. Покамест никаких указателей не попадалось, а на километровых столбах были двузначные числа. Из этого следовало, что едет он не по магистрали, которая может вывести напрямую к Москве (помнил ведь, что по словам водилы, его увезли за полтораста с лишним верст от столицы), а по какой-то дорожке рангом поменьше, проложенной между какими-то областными или районными центрами. Например, между Калугой и Тулой или той же Калугой и, допустим, Юхновым — хрен их тут знает! Карты у Никиты не было, а поискать ее в джипе времени не было.

То, что где-то слева небо все больше светлело, означало: там восток. Стало быть, дорога вела куда-то на юг, и, тем самым, Никита все дальше уносился от родной столицы. Конечно, оно могло быть и кстати. Если в тех джипах действительно были люди этого самого Ворона, то они, скорей всего, подумали, будто Ветров покатил на север, в Москву, и, не успев подняться на горку до того, как Никитин джип скрылся за поворотом, повернули направо.

Этой иллюзией Никита тешил себя еще четверть часа, продолжая двигаться на юг. Проскочил мимо нескольких спящих деревенек, все тех же распаханных полей, несколько километров промчался по лесу. Пару раз въезжал на подъемы и пару раз спускался с горок. По километровым столбам считая, промахнул тридцать верст от той деревеньки, где выехал на асфальт. Но тут сзади вновь появились фары. Где-то в километре от него.

Ветров, конечно, был не настолько зорок, чтоб определить с такого расстояния, кто там едет, зловещие джипы или мирный дальнобойщик, но снова прибавил скорость. Постов ГАИ здесь не было, знаки скорости движения не ограничивали, и единственное, что могло остановить Никиту, так это собственная оплошность. На спидометре опять было около сотни, но на сей раз Никита не стал сбавлять, потому что те, сзади, явно шли быстрее. И порядком сократили дистанцию, отчего он смог разглядеть, что за ним идут те же джипы, а мирными дальнобойщиками тут и не пахнет. Внутренне сжавшись, он еще прибавил, но расстояние от тех троих не увеличилось, а в лучшем случае не сократилось. А тут еще в свете фар промелькнул знак — крутой поворот. И хотя Никита сумел в него вписаться и не улететь в кювет, за это надо было сказать спасибо протекторам «Ниссан-Патрола», а не мастерству Ветрова-водителя.

Сразу за поворотом начался спуск. Уже достаточно рассвело, чтоб и без всяких фар разглядеть, что асфальт тут тресканый и местами зияют выбоины, а впереди — высокая насыпь, ведущая к железобетонному мостику через речку шириной метров сорок. Хотя Никита успел более-менее сбросить газ, его раза два крепко подбросило на сиденье.

Насыпь и мост он благополучно проскочил, но зато увидел, что теперь его и двухсот метров не отделяет от преследователей.

За насыпью по обеим сторонам дороги начался лес, а шоссе, замысловато изгибаясь, стало подниматься на холм, Преследователи скрылись из виду, только свет их фар изредка выбивался из-за поворотов. Скорость они тоже сбросили, но, судя по всему, отставать не собирались.

И тут Никита заметил справа темный промежуток в стене деревьев. А что, если надуть этих хоть ненадолго? И ловко свернул под прикрытие деревьев.

Конечно, тут вполне могла оказаться точно такая же «танковая» колея, как та, что уже появлялась у Никиты на пути. Опрометчиво он все-таки съезжал с асфальта. Но Бог не выдал, свинья не съела — оказалось, что в лес уводит не разъезженная тракторами просека, а вполне приличная песчано-гравийная дорожка. Тоже извилистая, но идущая куда-то под уклон.

Отъехав от шоссе метров на двадцать, Никита остановился и выключил все, что светилось. С замиранием сердца дожидался — проскочат или свернут? Нет, не свернули, один за одним пронеслись мимо. Интересно, сколько им понадобиться времени, чтоб понять, что их провели, как детей? Скрепя сердце Никита подумал, что не очень долго. Ну, максимум до первого более-менее прямого участка дороги. Правда, он может быть еще неблизко, но, так или иначе, больше чем на пятнадцать-двадцать минут рассчитывать не стоит.

Наверно, Ветрову стоило попробовать вернуться на шоссе и поехать в противоположную сторону, на север. Но развернуться на дорожке было трудно, а ползти задом к шоссе заняло бы много времени. И он покатил вперед, петляя между деревьями, внутренне понимая, что те, кто за ним гонится, так или иначе найдут эту дорожку и снова сядут ему на хвост.

Конечно, меньше чем через пару минут он уже начал жалеть о том, что поленился выбраться обратно на шоссе, и даже собрался было включить заднюю передачу, когда вдруг послышался сильный треск, скрип, шелест и глухой удар. Метрах в пяти позади «Ниссана» точно поперек дороги рухнуло здоровенное дерево. Никита только поежился и остановил машину. Руки тряслись.

Чуточку собравшись и на всякий случай достав пистолет, вылез из машины, поглядел…

Нет, никто против него диверсий не устраивал. Просто дерево метрах в полутора от земли имело огромное дупло, которое загнило изнутри, а потом какой-то пустяшный порыв ветра заставил его упасть и загородить дорогу. О том, чтоб своротить его, Никита и думать не мог. Скорее джип запорол бы, чем сумел оттащить куда-нибудь. Так что возвращение на шоссе отменялось начисто.

«Судьба!» — подумал Никита и даже повеселел. Ведь не только он не мог проехать на шоссе, но и те, кто обнаружат дорожку, тоже не смогут его догнать. Он вернулся в кабину и покатил дальше.

Проехав еще несколько поворотов, Никита выехал из леса. Дорожка привела его в относительно небольшой песчано-гравийный карьер. Небось, его устроили, когда сооружали шоссе, а может, он и раньше был, только от него, чтоб не делать крюка, проложили временную дорожку к будущей трассе. Второе вероятнее, потому что дорога, по которой сюда приехал Никита, была не единственной. Имелась еще одна, которая выводила из карьера в другую сторону.

Сам карьер напоминал по форме большущую восьмерку, то есть, это были две огромные ямы, вырытые экскаватором в склоне лесистого холма: верхняя, в которую вела дорога от шоссе, и нижняя, раза в полтора шире по площади, соединявшаяся с верхней довольно узким проходом, через который шло продолжение лесной дороги.

В карьере, как водится на Руси, много чего побросали.

Например, в верхней яме забыли довольно большой экскаватор. Он тут стоял и ржавел не первый год, а песок, который время от времени на него съежал со склона, уже начисто скрыл ковш и засыпал правую гусеницу почти полностью. Кроме того, сверху на него упало два или три дерева, которым он когда-то подрыл корни. Вполне возможно, через пару столетий оползни вообще заровняют карьер, а в 3000 году археологи — если жизнь на Земле еще сохранится! — будут ломать копья и выяснять, каким образом экскаватор угодил внутрь холма. Впрочем, если на этой территории к тому времени все еще будет Россия, то потомки легко поймут предков.

Слева от экскаватора стоял брошенный вагончик-балок, тоже полузасыпанный песком, а чуть подальше громоздился целый штабель бочек из-под солярки. Между балком, бочками и левой гусеницей экскаватора рядом с дорогой сохранялась утоптанная площадочка, куда вполне мог заехать даже большой грузовик, ну а «Ниссан-Патрол» — тем более.

Здесь Никита решил остановиться и перевести дух. Но тут же его стали одолевать дурные мысли. Ну, допустим, что Ворон и К°, потеряв его из виду, прекратят поиски. Но ведь они могут действительно захватить, а потом уничтожить его родителей! Может, уже сейчас разворачивают машины? Или сговариваются по сотовому с теми, кто у них сейчас в Москве остался?

Стоп! У Никиты же тоже есть сотовый. Он, правда, отобрал его у водилы не для того, чтоб самому звонить на халяву, а для того, чтоб тот не предупредил Ворона раньше времени. Конечно, неизвестно, будет ли он отсюда, из леса, да еще и из карьера, работать. Да и кому звонить? В милицию? После того, что на гаишном посту произошло? Никита уже давно не был той птичкой, что живет на ивах… В ФСБ? Телефона ихнего у Никиты нет. Просто родителям, чтоб предупредить? Мол, бегите, спасайтесь?! Либо не поймут, либо не поверят. Они думают, бедные, что если у них грабить нечего, то их и убить не могут…

А если позвонить Баринову? Правда, неизвестно, как он отреагирует на звонок в пять утра… И подойдет ли вообще к телефону? И не отключен ли он у него в это время? Но, кроме него, больше не на кого надеяться.

Никита набрал номер. Пошли длинные гудки. Первый, второй, третий, четвертый, пятый… Неужели не ответит?! Шестой, седьмой, восьмой… Щелк!

— Баринов слушает! — голос профессора был лишь чуть-чуть сонный.

— Сергей Сергеевич, — волнуясь произнес Никита, — извините, что так рано. Это Никита Ветров.

— Понял. Что случилось?

— Меня вчера вечером похитили. Люди какого-то Ворона.

— Ворона?! — заинтересованно спросил Баринов. — Они дали тебе возможность позвонить? Что требуют?

— Нет, это я сам такую возможность нашел. Я сейчас свободен, только нахожусь далеко от Москвы. Но они угрожают моим родителям. Меня предупредили, что если я не буду с ними работать против вас, то они их убьют.

— Ясно, — четко ответил Сергей Сергеевич. — Это мы сейчас обеспечим. Теперь о тебе. Домой не звони ни в коем случае. Понял?

— Понял… А почему?

— Потому, что это может повредить родителям. Сам ничего не предпринимай. Оставайся там, где находишься. Минут через тридцать тебе перезвонят.

— Я не знаю номера, это чужой сотовый…

— Не беспокойся, это наши проблемы. Держись, все будет нормально.

Пошли короткие гудки. Никита, однако, почувствовал облегчение. В голосе профессора чувствовалась твердая решимость. Сила, которая от всего защитит и от всего спасет.

Правда, многое вселяло сомнение. Конечно, может быть, у Баринова есть определитель номеров. Но как он вычислит, откуда Никита звонил? Наверно, у него есть знакомство в СОТЕЛе или еще где-то. Определят район и область, потом позвонят и уточнят, где Никита находится. А что он может сказать? Что находится в заброшенном карьере, в лесу, в километре от какой-то дороги? Адресок типа «на деревню дедушке»… Кстати, ни одного названия деревень, мимо которых проскочил, Никита не запомнил. А это, наверно, очень сильно облегчило бы поиски.

Впрочем, было не очень понятно, нужно ли Никиту искать? Он слава Богу, хоть и на чужих, трофейных, но на колесах. Сейчас уже рассвело, днем-то, можно надеяться, банда не будет его подкарауливать на дорогах. Правда, если гаишники Никиту остановят… Ой-ей-ей! Ни прав, ни документов, да еще и оружие, куртка со следами чужой крови, сотовый телефон, неизвестно на кого зарегистрированный! Вполне хватит, чтоб упечь в тюрьму. И рассказывай там о праве на необходимую оборону. Тем более что строго юридически те пули в головы, которые Никита запаял троим не самым хорошим мальчикам, уже явно превышали пределы этой самой «необходимой обороны»… К тому же очень сложно будет доказать, что три пистолета, захваченные Никитой, вообще когда-то принадлежали убиенным. Никита их снизу доверху своими пальцами захватал. Да еще и свидетеля оставил, который даст показания, будто жуткий, до зубов вооруженный злодей Никита Ветров совершил налет с целью завладения автомобилем «Ниссан-Патрол» стоимостью в энное число тысяч долларов, пострелял трех мирных граждан, а его, несчастного водилу, зверски избил. А в том, что Ворон в дополнение к шишке от удара пистолетом, который нанес Никита, прибавит водиле нужное количество телесных повреждений, можно не сомневаться… Да уж, если попасть со всем этим набором улик, то не отвертеться. Наверно, этого же и Баринов опасается. Ведь у Никиты пропуск в ЦТМО. Наверняка те, кто организовывал вербовку Ветрова, обрадуются тому, что профессор попадет под подозрение.

На минуту, а то и на две Никиту в холод бросило. А что, если те, кто перезвонят и которым он объяснит насчет карьера, приедут вовсе не выручать, а наоборот? Дружески поздороваются, а потом тихо пристрелят. И родителей тоже попросту уберут. «Это мы сейчас обеспечим…» Ведь ясно же, что этот Сергей Сергеевич крупный, интеллигентный бандит, и научная деятельность у него — бандитская.

Но страх тут же прошел. Нет, сразу его точно не убьют. Во-первых, захотят узнать, для чего его вербовали, а во-вторых — для кого он должен был стать связником. Да и вообще…

Солнце уже посвечивало на карьер, полчаса истекали, надо было вот-вот ждать звонка. Однако вместо писка сотового Никита услышал совсем иной, отнюдь не радующий его звук. Откуда-то с другой стороны карьера, от нижней ямы, послышался надсадный, неуклонно приближающийся звук автомобильного мотора…

КАРЬЕРНАЯ ДИПЛОМАТИЯ

Если сказать, что Ветрову не понравился звук мотора, это будет не то слово. Впрочем, если сказать, что он обезумел от страха и запаниковал — тоже. Истинное состояние его души располагалось где-то посередине. С одной стороны, он хорошо знал, что если сейчас сюда вкатятся джипы с командой Ворона, то шансов у него почти не останется. На автомобиле не уедешь, придется отходить пешочком вверх по склону холма, к дороге. А вверх по склону быстро не получится. К тому же можно было догадаться, что если Ворон вычислил, куда мог укрыться Никита, то и возможность его отхода на шоссе предусмотрел. То есть оставил там один из джипов или даже два. Соответственно, даже если Ветров добежит до шоссе живым, там его все равно поймают. Или, что вернее, просто застрелят по-быстрому, поскольку им он уже живым не нужен.

С другой стороны, «бедной овечкой» Никита себя не ощущал. У него было три пистолета и двадцать четыре патрона. Конечно, если приедут с автоматами, то это не больно мощно, но все-таки можно поогрызаться. Отсюда, из-за экскаватора. Ведь с той стороны, откуда слышен звук мотора, «Ниссан» не виден. Сзади и справа прикрывают бочки и балок. Даже если те, кто замыкает окружение на шоссе, выберутся на края карьера, то достать Никиту им будет не так-то просто. Может и удастся продержаться до тех пор, пока прибудут те, кого обещал прислать Баринов? Пора бы им позвонить, полчаса уже прошло… Ну а если они вообще не прибудут?! Тогда, как говорится, остается только «Варяга» петь…

Так или иначе, но Ветров вылез из автомобиля и залег около гусеницы экскаватора, откуда хорошо просматривался и проход между ямами, и значительная часть нижней части карьера. Эх, был бы автомат! Он бы тут хорошо покрошил, прежде чем до него добрались бы! А из этих хлопушек даже с двадцати пяти метров не больно попадешь.

Пока Никита размышлял над всякими диспозициями, еще не видя, что, собственно, к нему приближается, жизнь внесла свои коррективы. Прежде всего, потому, что в нижнюю яму карьера въехали не джипы Ворона, которых он опасался, а совсем незнакомая машина. Не в смысле того, что марка была незнакомая — хотя древнюю «Волгу М-21» прекратили выпускать еще до рождения Никиты, он все-таки знал, как называется эта гордость советского автомобилестроения времен кукурузы и волюнтаризма. Отдельные особи этой благородной породы, пройдя по нескольку капремонтов, до сих пор катаются по Москве и прочим градам бывшего Союза, вызывая ностальгическую слезу в глазах состарившихся партгосчиновников, генералов, передовиков производства и лиц кавказских национальностей.

Впрочем, от сердца у Никиты при виде «Волги» не отлегло. Он что-то не находил подходящего повода для появления в карьере этой автостарины. Кроме одного — каких-то темных делишек, для которых не требуются лишние свидетели. Конечно, могло быть и так, что эти делишки имели мирно-сексуальный характер — какой-нибудь парочке пришла фантазия потрахаться утречком в карьере. Но гораздо вероятнее, что сюда заехали господа из криминальных структур. Например, для того, чтоб избавиться от какого-нибудь ненужного элемента. Ясно, что это лучше, чем появление Ворона с командой, но тоже не сулит ничего хорошего, если эти криминалы наткнутся на Никиту. В «Волгу» больше пяти крупных мужиков не влезет, но Ветров-то всего один…

Действительно, из машины, остановившейся посреди нижней ямы, вышли пятеро. Четверо мужчин и женщина, даже, скорее, девушка по возрасту. Причем трое мужиков очень приличных габаритов вышли сами, а остальных попросту вытащили. Видимо, парочка явно приехала в это глухое место не по доброй воле. Женщина даже упала, когда ее выдернули из дверцы, а мужчину, чтоб быстрее шевелился, «подбодрили» пинком в зад.

Находилась эта компания примерно в полусотне метров от Никиты. Лица приехавших оставались в тени, и разглядеть их как следует Ветров не мог, но голоса слышались хорошо, тем более что те, кто привез сюда пленников, особо не старались говорить потише. Должно быть, не первый раз решали тут свои вопросы и считали место абсолютно надежным и безопасным. Пленников тоже привезли несвязанными, будучи убеждены в том, что они и так никуда не денутся. Действительно, опасаться этим головорезам было нечего. Дама, хоть и выглядела спортивно, но была всего лишь дамой, а мужчина явно уступал и в росте, и в весе каждому из мордоворотов. Кроме того, все трое вылезли с пистолетами и явно держали их не только для устрашения.

— Ну что, молодежь? — спросил самый здоровый из детин, помахивая пистолетом перед лицами своих «клиентов». — Разговоры по-хорошему до вас вроде не дошли. Неужели надо по-плохому, а? Вот видите, солнышко встало, небо, глядишь, чистенькое организуется. Весна на дворе, травка вон уже пробивается, свежая-юная. Самое время любовь крутить, жизнью наслаждаться. А вы, блин, упрямством своим всего этого себя лишить пытаетесь.

— На хрен, Маркел, поэзию разводить, — буркнул один из его подручных. — Дай я его отоварю раз по почкам?! Он быстрей поймет, а то это сю-сю, а не разговор…

— Не спеши, Бура, успеешь, — недовольно оборвал его Маркел. — Все бы тебе по почкам, в рыло, по ребрам. Культуры мало! Гуманизьма!

— Времени-то не вагон, — поддержал Буру третий товарищ. — Не до полудня же чикаться…

— Вот видите? — с деланным сожалением вздохнул Маркел. — Они ребята конкретные, здоровые и по жизни нетерпеливые. Буре вас попинать не терпится, а Сюсюле — если откровенно! — очень хочется Анютке впиндюрить. Видишь, левую руку в карман засунул? Готовится! Жалко, конечно, но ведь придется разрешить…

— Ну и чего вы добьетесь?! — выкрикнула девушка с отчаянием в голосе. Никите он показался знакомым. И имя тоже было знакомое — Анюта. Меньше чем через минуту Ветров понял: здесь собираются учинить расправу над дочкой и внучкой генерал-майоров Белкиных. Особых чувств к Анюте он не питал — уж очень воображулистая. Но все же ощутил необходимость вмешаться. Так, из общегуманитарных соображений. Однако торопиться он не стал. Стрелять с полста метров из «ПМ» было рискованно. Мало того, что не попадешь и раньше времени себя обозначишь, так еще можешь и подстрелить не тех, кого надо. Ведь все пятеро стояли плотной группой. Будешь целить в Маркела, а влепишь Анюте или ее товарищу по несчастью…

Пока Никита прикидывал, какую тактику избрать, события шли своим чередом. Отчаянный выкрик Анюты даже заставил Маркела замолчать на какое-то время.

— Чего вы добьетесь-то?! Ну изнасилуете меня, потом убьете нас? Дальше-то чего?! Все равно того, что просите, Андрюша сделать не сможет! Он же вам ничего не подпишет, если будет мертвый, верно?! А вот если подпишет, то вы нас здесь и уничтожите!

— Заткнись, лярва! — Маркел сильно хлестнул Анюту по лицу, так, что она упала наземь. — Понятливая, значит?! Ну и хрен с тобой! Сюсюля, биомать, приготовил шишку?! Разрешаю!

Никита понял: пора привлечь внимание к своей особе. Но стрелять не стал, а выдернув из песка небольшой булыжник запустил им по деревянной дверце балка. Брякнуло громко, около «Волги» это хорошо услышали. И тут же обернулись на шум.

— Что за япона мать? — встрепенулся Бура.

— Это там, у балка… — определил Маркел. — Не иначе, бомжара какой-то вписался. А может, вообще кошки бегают или крысы. Короче, стерегите этих, я проверю!

— Осторожней… — посоветовал Сюсюля.

Маркел, держа пистолет наготове, двинулся в сторону экскаватора. Опасливо шел, пригибаясь и перебегая «змейкой», то вправо, то влево. Бура, тем временем, тычком сбил на песок Андрюшу, уселся ему на спину, прижал голову к земле и приставил ствол к затылку. Сюсюля то же самое проделал с Анютой, с той лишь разницей, что не уселся, а улегся на нее, обхватив ногами… Должно быть, хотел приятное с полезным совместить.

Никите эти маневры не понравились. Да и вообще, он уже сердился на себя за то, что вмешался. Анюта эта ему никто, у нее вон Андрюша какой-то обнаружился… Как и на чем они влетели со своим дружком — неясно, очень может быть, что и сами виноваты. Может, их и вовсе убивать не собирались, только так, припугнуть решили. И правда ведь, как им мертвые что-то подпишут?! А то, что Анюта орала насчет убийства после того, как подпишут, — это только ее мнение.

Но обратного хода уже не дашь. Маркел неуклонно, хотя и осторожно, приближался к экскаватору, и вот-вот должен был подойти так близко, что придется стрелять. Обязательно первым, и обязательно с попаданием. Промедлишь или не попадешь — Маркел не простит.

Никита ждал, сжавшись в комок под брюхом экскаватора и держа Маркела на мушке. Ну, хорошо, попадет он в него, даже наповал положит, а дальше что? С криком «ура» в атаку на Буру и Сюсюлю?! Вряд ли они такие пугливые, что примут Никиту, даже в вязаном наморднике, который он до сих пор не снял, за командира взвода СОБРа или ОМОНа… Впрочем, даже если и примут, ни хрена хорошего не будет. Либо с перепугу пристрелят Андрея с Анютой и попытаются удрать, либо прикроются ими, как щитом, посадят в машину и усвищут из карьера. Наверно, даже у настоящего взвода спецназа по освобождению заложников, при таком повороте событий, была бы масса трудных проблем. Уж ясно, что не Ветрову гоняться за ними в одиночку, тем более что его самого ищут… Но это все были еще цветочки по сравнению с тем, ежели они не испугаются, а просто прицелятся получше и влепят Никите пулю. Тогда уж лучше, чтоб сразу в лобешник запаяли, а то, если ранят, поизгаляются напоследок — молить их, сук, придется, чтоб добили поскорее.

Но это все пока было теорией, а на практике Маркел был уже в пяти метрах, еще пару шагов сделает — и наверняка заметит Никиту под экскаватором. Просто не сможет не заметить.

Держа пистолет двумя руками, Никита задержал дыхание и плавно потянул спуск… Бам-м! Стальное, ржавое брюхо экскаватора отозвалось на выстрел тяжким гулом, а пуля, посланная Никитой, впилась Маркелу в брюхо, и он, выронив оружие, согнулся пополам, а затем завалился набок, издавая какие-то утробные, нечленораздельные хрипы.

— Стрема! — взревел Бура. — Мочи-и!

И тут же выпалил в затылок Андрею, а затем три раза пошарашил наугад в сторону экскаватора. Бум-м! — одна из пуль ударила в ржавый борт землеройного монстра, другая шуршанула по крыше, третья — дзын-нь! — отрикошетила от стрелы. Бура тем временем отскочил за багажник «Волги».

Сюсюля, должно быть, всей этой пальбы не ожидал, поскольку наслаждался тем, что можно поприжиматься к фигуристой Анюте, а также, небось, мечтал о том, как ее трахнет наконец-то. Поэтому в тот миг, когда зазвучали выстрелы, он растерялся, ослабил хватку, а гибкая и сильная Анюта сумела вывернуться и ткнуть его в морду острыми ногтями, причем очень сильно. Она крепко расцарапала Сюсюле нос, щеку, зацепила веко. Тот от резкой боли в области глаза взвыл и даже уронил пистолет. Анюта, не будь дурой, отпихнула его и стрелой понеслась к экскаватору.

— Выцарапала! Глаз выцарапала, стерва! — И обезумевший от ярости Сюсюля, позабыв про пистолет, рванул следом за ней.

— Куда, коз-зел?! — заорал Бура. — Шмаляй вдогон!

Но пистолет Сюсюли остался на песке, а потому Бура стал прилаживаться сам. Однако чертов Сюсюля, как назло, бежал прямо в створе за Анютой, а Бура, как ни злился, братана валить не хотел.

То же самое происходило и с Ветровым, но он, естественно, наоборот, не решался стрелять в Сюсюлю, чтоб не зацепить Анюту.

В тот самый момент, когда Никита нервно водил мушкой, тщетно пытаясь выцелить Сюсюлю, гулко бухнул выстрел. Не пистолетный, а винтовочный. Ветрова аж передернуло от неприятных воспоминаний — голосок «СВД» ему был слишком хорошо знаком. С той самой чертовой зимы, когда над уже притихшим малость Грозным по ночам начинались разборки снайперов, щупавших и друг друга, и все, что движется, инфракрасными и лазерными прицелами. Тонкие красные лучики последних так и скрещивались над крышами… Конечно, знал, что если уж услышал ее выстрел, это значит, что в тебя не попали, но все же инстинктивная жуть передернула. Следующий выстрел можешь и не услышать…

Впрочем, уже через несколько секунд Никита смог порадоваться. Из-за багажника «Волги» вышел Бура. Странными такими, нетвердыми шагами, будто в него два литра спирта залили. Вышел, прошел пару шагов — и плашмя упал лицом вниз.

Однако любоваться этим было некогда. Сюсюля — на винтовочный выстрел он и внимания не обратил! — все-таки сумел нагнать Анюту, свалить ее на песок и вцепиться в горло. Он уж теперь не о сексе думал, а о том, как ей шею свернуть. Анюта хрипела, дергалась, но на этот раз не могла выкрутиться из-под этой туши.

Никита выскользнул из-под экскаватора, прицелился было в Сюсюлю, но стрелять не решился. Наскочил сбоку и изо всех сил пнул ботинком в бок. Сюсюля отпустил руки, привскочил, и вот тут уж Ветров выпалил. Прямо в башку — в скулу влетело, через макушку вылетело, разбросав по песку бурые комковатые ошметки…

— Жива? — спросил Никита, видя, как побагровевшая Анюта, сидя на песке, жадно хватает воздух ртом и держится за шею.

— Ага, — покивала она не очень уверенно и закашлялась.

Никита услышал шорох. Оттуда, с нижней ямы. Кто-то быстро съехал в карьер по песчаному склону, а затем прытко перескочил к «Волге». Сразу вспомнился снайпер. Чей он? Может, это уже помощь от Баринова? Но как они нашли, не уточнив местонахождение? Ведь звонка-то так и не было…

— Вы кто? — спросила Анюта, откашлявшись. — Голос знакомый…

Только тут Никита сообразил, что все еще не снял маску.

— Я Ветров, Никита, помните? Корреспондент «Красного рабочего», — сказал он, содрав наконец-то вонючую шерсть с лица. — Я повесть вашего дедушки к печати готовил. А потом зимой в поезде вместе ехали…

— Ну да, — вставая и отряхиваясь, пробормотала Анюта. — Кажется…

Никита почему-то ожидал, что она спросит, с чего это господин корреспондент с пистолетом и в маске ходит, даже съехидничает насчет того, что, мол, «журналист меняет профессию», но ей было не до того…

— Ой! Андрей! — вспомнила Анюта и, сорвавшись с места, побежала вниз. Никита последовал за ней, даже позабыв про то, что кто-то неизвестный спрятался за «Волгой». Правда, уже пройдя несколько шагов, он остановился, услыхав стон.

Это Маркел пришел в себя и потянулся за своим «ТТ». Неуемный какой! Пришлось вернуться и подобрать оружие. Маркел, которому совсем немного не хватило, чтоб добраться до пистолета, глухо выматерился и пробормотал:

— Дострели… Жжет!

Никита хотел спросить, чего им надо было от Анюты и Андрея, но на Маркела накатил приступ боли, и он стал корчиться на песке, хрипя и невнятно ругаясь. Судорожно дергаясь, Маркел пытался распахнуть на груди «молнию» куртки и в конце концов разорвал ее, потом рванул ворот рубахи — должно быть, ощущал удушье. Уже из последних сил, должно быть, он попытался привстать на колени, нелепо дрыгнул задом, крутнулся на одном месте, так что из внутреннего кармана куртки выпали на песок бумажник и авторучка, но вместо того, чтобы встать, рухнул ничком, поскреб ногтями песок, после чего наконец затих с остекленелыми глазами, свернув голову набок и вывалив напоследок изо рта липкий кровавый сгусток.

Неизвестно отчего, Никита решил поглядеть, как же Маркела звали по паспорту. Может быть, для того, чтоб знать, кого же на самом деле убил. Ветров нагнулся за вывалившимся бумажником, и уже хотел открыть его, но тут-то наконец запиликал телефон, звонка которого Никита уж не чаял дождаться.

— Да, — отозвался Никита, сунув бумажник Маркела в карман, — слушаю!

— Ветров? — спросил незнакомый голос. — Меня зовут Борис, я служащий СБ ЦТМО. Привет от Сергея Сергеевича. Он просил передать, что с вашими родителями все в порядке и им ничто не угрожает. Теперь уточните, где находитесь. Дорога какая-нибудь близко?

— Около километра на восток. Я в песчаном карьере нахожусь.

— Спасибо, больше ничего не надо. Через полчаса ждите.

«Ну и ну! — подумалось Никите. — Вот это оперативность!»

С другой стороны, появилось сомнение и даже опасение: а те ли это люди? Вдруг кто-то подслушал разговор, и вместо ЦТМОшников приедут бойцы Ворона?

Но Никита еще не успел накрутить себе нервы этим предположением, когда услышал истерический визг Анюты:

— Андрюша-а-а! — Она уже добежала до лежавшего ничком парня и тормошила его, пытаясь привести в чувство. А рядом с «Волгой» стоял низкорослый человек в нейлоновой куртке и мятой ушанке, со снайперской винтовкой в руках. Он настороженно поглядывал на приближающегося Никиту, как бы раздумывая, стрелять в него или нет.

Когда Никита подошел метров на пятнадцать, человек негромко сказал:

— Убери пистолеты! Лучше вообще брось. Все равно раньше успею…

Ветров поверил и бросил «ТТ» и «ПМ», которые держал в руках. Правда, были еще два «ПМ», но один лежал в левом кармане куртки, а другой в правом кармане брюк. Можно не сомневаться — не успеть. Тем более, что Никита уже узнал по голосу этого человека, хотя видел его до сих пор всего два раза в жизни.

Механик! Тот, кто угнал тягач с кладом Федьки Бузуна! Тот, кто в компании с огромным Есаулом случайно встретил Никиту в Москве и заставил искать убежища в подъезде у Вовы. Наконец, на Широком озере (там они с Никитой воочию не свиделись) еще раз обвел всех вокруг пальца и опять утащил клад в неизвестном направлении.

— Вот что, — произнес Механик, — у тебя передо мной должок был, верно? Ты ведь нас с Есаулом заложил Булочке, а?

Никита подумал: что бы он ни ответил, Механик выстрелит.

— Да, я, — произнес Ветров довольно спокойным тоном.

— Значит, понимаешь, что за Есаула надо отвечать?

— Есаул от твоей пули умер, — припомнил Никита. — Ты в него сам попал случайно. Мне Светка рассказала…

— Я? — Механик даже опустил ствол от неожиданности, но потом спохватился. — Врешь! А если и нет — все равно, ты в ответе.

И вскинул винтовку. Но тут Анюта, всхлипывавшая около бездыханного Андрюши, внезапно сорвалась с места и, в два прыжка подскочив к Механику, схватилась за ствол «СВД»:

— Не-ет! Не надо-о! Не надо, дядя Ерема! Он же меня спас!

— Видел я это… — проворчал Механик. — А он все равно за Есаула ответит!

— Да что ты, с ума сошел?! — завопила Анюта. — Сколько уже убили! Мало, что ли?

— Оставь его, оставь… — прошипел Механик. — И опять сюда приедешь, только уже с Булкиными живорезами. Или вовсе сгниешь где-нибудь. Они же тебе за эти чертовы мешки кишки вымотают! Хотя ты уже и не знаешь, где они. Отпусти ствол, говорю!

— Не пущу! Хватит! Хватит убивать! — визжала Анюта.

Наверно, Никита мог бы воспользоваться этой суматохой, выхватить один из пистолетов и подскочить к Механику… Стал бы он в него стрелять — неизвестно, но ситуацию бы явно поменял в свою пользу. Однако Никита не тронулся с места.

— Тьфу! — плюнул Механик, оттолкнув наконец Анюту. — Уговорила…

И, поставив винтовку на предохранитель, повесил ее за спину.

— Посмотришь теперь, как он меня убивает! — предрек Олег.

— У меня к тебе претензий нет, — сказал Никита. — Я в тебя стрелять не собирался. И вообще, шел бы ты отсюда, а то за мной сюда приехать обещались…

— Покорнейше благодарим! — оскалился Механик. — Дозвольте откланяться!

Он видел, что Никита говорил по сотовому и понял, что задерживаться не следует. Поверил он и в то, что Ветров не выстрелит ему в спину. Парень, конечно, для Механика вредный, но на подлеца не похож. Поэтому Еремин, комично поклонившись и изобразив ушанкой нечто вроде «комплимента» XVIII столетия, когда кавалеры делали вид, будто подметают паркет треуголкой, повернулся и пошел прочь.

— Господи, что ж делать-то? — всхлипнула Анюта. — Ужас какой! Он не дышит…

Это все относилось к Андрюше. Никита не знал, что надо говорить в таких случаях безутешным девицам, а убитых навидался уже вот так, по горло. Ему, по правде сказать, было все равно, что Андрюша, что Бура, который этого Андрюшу застрелил. Не подбежала бы Анюта, Механик положил бы и его отдохнуть.

И тут с неба донесся отчетливый, быстро приближающийся стрекот. Анюта, отчего-то испугавшись, бегом кинулась в лес, туда, где скрылся Механик.

А Никита, хотя вовсе не был уверен, что вертолет прилетел за ним и его с этого вертолета попросту не расстреляют, никуда не побежал. Тем более что вертолет мог вообще быть какой-нибудь посторонний, не имеющий отношения к здешним делам. На него напал полный пофигизм и невероятная усталость. Будь что будет — таково было его общее состояние.

Вертолет, однако, прилетел именно за ним. Небольшой «Ми-2», с желтыми буквами «ЦТМО» на серо-зеленом борту, не рискуя садиться, завис метрах в двадцати над карьером, подняв ротором в воздух целые тучи песчаной пыли. Р-раз! — и вниз сбросили трос. Вж-жик! — и по тросу вниз съехал ловкий детина в комбинезоне и парашютном шлеме.

— Ветров Никита? — подскочил детина. — Быстро за мной!

Никита подбежал к тросу, спасатель ловко пристегнул его к себе какими-то ремнями, защелкнул карабин и сделал какой-то жест вертолетчику, наблюдавшему из люка. Вверху зажужжала лебедка, и трос потянул вверх спасателя с пристегнутым к нему Никитой, а вертолет, прибавив обороты ротора, стал постепенно подниматься над лесом. Но тут, с той же стороны, куда удалились Механик и Анюта, появилась какая-то рыжая женщина — так показалось Ветрову. Голоса ее из-за шума вертолетного двигателя, конечно, никто не услышал, но отчаянная жестикуляция показывала, что она явно требует обратить на себя внимание.

Детина с Никитой влезли в кабину. Там было еще двое — пилот и борттехник, управлявший лебедкой.

— Садись! — спасатель отстегнул ремни и указал Ветрову на кресло у окна по левому борту. Пилот тем временем пригляделся к женщине, машущей руками и что-то кричащей снизу.

— Богдан! — крикнул он, пытаясь переорать движок вертолета. — Сгоняй вниз еще раз! По-моему, там наша баба…

— По-твоему или точно?

— Помню эту рыжую. Возили ее как-то раз…

— На фига тогда поднимался? — проворчал спасатель. Но, когда вертолет вновь убавил обороты и стал снижаться, а потом завис на нужной высоте, снова отправился за борт и съехал вниз. Еще через несколько минут борттехник помог Богдану втащить в кабину ойкающую от страха рыжую женщину в длинном кожаном пальто с меховым воротником и на меховой подкладке, зимних сапогах на высоком каблуке и кожаных брючках. Дверь закрыли, и вертолет, слегка накренясь, развернулся над карьером и потянул вверх, а затем описал короткую дугу над лесом и полетел куда-то в северном направлении.

У НАС СВОЯ ДОРОЖКА…

Анюта догнала Механика в стороне от дороги, где он, укрывшись под елкой, следил за тем, что творится в воздухе. Точнее, за тем, как Женю поднимают на вертолет. «Ми-2» забрался уже метров на сто, когда спасатель с пристегнутым к нему трансвеститом исчезли в люке.

— Чего прибежала? — сердито проворчал Механик, увидев Анюту. — Глядишь, и тебя бы утащили на вертушке. Похвасталась бы бате…

Анюта, вместо ответа, прижалась к Олегу и зарыдала.

— Да что ты все носом хлюпаешь?! Жалко, конечно, парнишку твоего. Но могли бы и оба тут остаться… Что, крепко любила, что ли?

— Не знаю… — шмыгнула носом Анюта.

— Ладно, — беспокойно произнес Механик. — Нельзя нам тут с тобой торчать. Раз уж не полезла в вертолет, пошли пешком, и быстро. Сматываться я, чую, мне надо. Заставила пожалеть этого хлюста — сама теперь не пожалей! Тебе-то я верю, а вот ему — ни на грош. Помнишь, как зимой с Булкиной бандой воевали? Вот и он оттуда…

— А он говорил — корреспондент… К отцу моему приходил, о дедушке расспрашивал. Обещал дедушкину книжку издать… Он удостоверение показывал!

— Слушай больше и корочкам не верь. Их сейчас можно хоть килограмм наштамповать — иди да проверяй, коли надо… Бандит он. Мы его с Есаулом в Бузиновском лесу видали, с автоматом. Клад искали… Потом встретили его в Москве случайно. А он квартиру нашу отследил. Есаул из-за него погиб, а он, гадский гад, еще мне глаза колет, мол, ты же и убил его нечаянно… Ладно, давай бегом за мной! У нас своя дорожка!

Механик устремился куда-то в чащу, и так прытко, что длинноногая Анюта с трудом за ним поспевала.

Минут через пятнадцать они выскочили на просеку. Тут стояли «Чероки» и «Паджеро», задом втиснувшиеся в кусты. Юлька первая увидела Олега и вылезла ему навстречу.

— Анюта?! — удивленно воскликнула она, увидев, как та выбирается из кустов навстречу.

— После обниметесь! — резко заявил Механик. — Сматываться отсюда надо. И побыстрее! Анютка, садись во вторую машину, к тетеньке! Райка, не отставай!

— А где Женька? — спросила Раиса испуганно. — Убили?!

— Не видела, что ли? — окрысился Олег. — В вертолет уселся, пидор! Пробежал, биомать, мимо меня, как каблуки не обломал, и орет как резаный: «Я из ЦТМО! Возьмите меня!» Что за фирма, хрен поймешь. Ну, это фигня, без него спокойнее… Заводи!

Райка, искоса поглядывая на Анюту — может, опять не настоящая девка? — выехала из кустов следом за «Чероки» и пробурчала себе под нос:

— Дурдом, одно слово… Выспались, называется!

Действительно, ни ей, ни Механику в эту ночь выспаться не удалось. Юлька, та хоть сидя подремала, а они глаз не смыкали — баранки крутили. Сперва ехали от «коровников» по той дороге, которая не числилась на карте и была обнаружена Механиком. Потом добрались до шоссе — того самого, по которому под утро гонял Никита. Только выехали они на него с противоположной стороны, с юга. И проехали по нему километров тридцать до тех пор, пока не начало светать. К тому же, согласно указателю, впереди был пост ГАИ, а Механик не хотел мимо него ехать. Выбрали какую-то просеку посуше и нырнули в лес. Райка несколько раз предлагала остановиться и подремать, но Механик не слушал и старался забраться куда-нибудь поглубже. Наконец они выкатили почти к самой песчано-гравийной дорожке, которая вела в карьер, но опять же, с другой стороны. Механик загнал джипы в кусты, Юльке с Райкой велел караулить, а сам отправился пешком на разведку. Как раз успел к началу всей этой «карьерной дипломатии».

Теперь решили ехать по просеке дальше в лес. Но тут у Механика кончилась карта. В том смысле, что они доехали до такого места, которое не вместилось в лист, отобранный у Шкворня. Тем не менее Механик попер дальше по просеке с упрямством обреченного. Как будто нельзя было остановиться и хотя бы подремать малость! Именно об этом думалось Райке, когда она вела «Паджеро» с прицепом следом за Механиком. Если б не интерес, который она проявляла к Анюте, не решаясь, однако, заводить разговор, то наверняка заснула бы за рулем.

Тем временем выяснилось, что бензин на исходе. Джипы могли бы проехать еще пару километров, но никаких бензоколонок поблизости не предвиделось. Но Механик продолжал все дальше забираться в лес, хотя уже и ежу было ясно, что по этой просеке давным-давно никто не ездил, и ведет она в тупик.

Так оно и было. Просека вывела на поляну, когда-то довольно большую, но теперь сильно сжавшуюся от разросшихся кустов. Но посередине поляны находился обнесенный жердями участок, примерно в полгектара, посреди которого стояла слегка покосившаяся изба с какими-то сарайчиками и колодцем, даже с остатками сада. Окна и дверь были накрест забиты досками. Тишина стояла такая, что можно было не справляться, дома ли хозяева.

Механик прошел за изгородь, поднялся на крыльцо, потопал немного, убедился, что дерево крепкое. Потом поглядел в колодец, понюхал внутри, показал большой палец — во!

— Ну что, бабоньки, — произнес он, — место уютное, глядишь, и обживемся?

— Опять без света, — проворчала Юлька. — И своровать неоткуда, все ЛЭП хрен знает где…

— Нашел трущобу — и рад, — поддакнула Райка. — Господи! Это что ж за жизнь такая, а? Что жрать-то будем? Кроликов чем кормить, кур? Тут сколько километров до магазина, а?

— Во накинулись, во накинулись! — ухмыльнулся Механик. — Вы лучше скажите спасибо, что сюда доехали. Бензинчик-то тю-тю! А мог бы и не в таком уютном месте закончиться, между прочим. Колодец есть, и вода не тухлая. Травка вон уже прорастает, кролики твои не сдохнут. Пшена полно — и себе, и курам хватит. Крыша есть, самое главное. Сейчас тепло пойдет, грядки соорудим, посеем чего-нибудь. И будем тут жить-поживать…

— …И детей наживать! — иронически сказала Райка.

— Ну, уж это как у кого получится, — развел руками Механик. — Но до зимы я бы, будь на все моя воля, отсюда не уходил. А будь я один, так уж точно на веки-вечные остался бы.

— Ты это серьезно, что ли? — нахмурилась Юлька.

— Да как тебе сказать… — вздохнул Еремин. — Тихо тут. Листочки вот-вот развернутся, птички запоют. Воздух свежий, душе отдохновение. Глядишь, и помру здесь, на природе, в единении с окружающей средой…

— Клоун ты, Олег Федорович, — сердито сказала Юлька, — мелешь ерунду. И не знаешь зачем.

— Ладно, — проворчал Механик. — Если серьезно, то будем тут стоять до тех пор, пока не удастся бензин раздобыть. А там посмотрим, куда кривая вывезет.

— Может, ты хоть расскажешь, откуда Анютка взялась? — спросила Юлька. — И что там за пальба была, чего опять вертолет летал?

— С Анюткой, бабы, наверно, позже поговорим… — сказал Механик. — Несчастье у нее… Пусть отойдет малость. Давайте для начала в избу зайдем, осмотрим, что и как.

Механик отковырнул топориком доски, которыми была заколочена дверь, толканул плечом посильнее. Ржавые петли провернулись, дверь открылась. Олег вошел в сени, за ним последовала Юлька.

В сенях было темно, окон вообще не имелось, но при свете из открытой двери Механик сразу же разглядел развернутый тетрадный лист, приколотый булавкой к войлочной обивке двери, ведущей в комнату. На листе просматривались корявые строчки, написанные шариковой ручкой.

— Послание потомкам… — хмыкнула Юлька.

Механик снял листок, вышел на свет, прочитал:

«Дорогой сынок Володенька!

С приветом к тебе мама. Хоть и не привел Господь нам свидеться на этом свете, так хоть на том душа моя успокоится, что ты все ж таки домой воротился и сюда, к этой двери, подошел. Все тебе оставила, что нажила, хотя и считай, что ничего.

Сейчас в райцентр еду, в больницу, помирать. Ноги уж не носят. Дай Бог здоровья Палычу, что заезжал каждый день, да и седни заехал, собраться помог. Ты уж не поскупись, поставь ему бутылку, да сам не пей помногу, а то опять заберут.

В тюрьму-то не попадай больше. Так ведь и не женишься никогда и детей не увидишь. Уж на что ты мне достался горюшко, а все не так страшно помирать, когда знаешь, что сын остается.

Ну, благослови тебя Бог на доброе житье! Прощай навеки.

Мама».

Механик поморгал слегка, стряхнул слезинку, вздохнул.

— А он так и не приехал, сволочь! — проворчала Юлька, тоже прочитавшая письмо через плечо Олега. Райка и Анюта тоже подошли, посмотрели.

— Мало ли что, — сказал Механик. — Может, когда мать письмо писала, этого самого Володи уже на свете не было… Из тюрьмы не все живыми приходят.

— Страшно тут жить будет… — суеверно пробормотала Райка. — Вдруг эта бабка ночью придет? И спросит: «Не для вас оставлено, для Володеньки!»

— Ничего, простит, — заявил Механик, включая фонарик. — Пошли в комнаты, поглядим обстановку…

Комнат оказалось две. Половину той, в которую вошли прямо из сеней, занимала большая русская печь с лежанкой, по стенам тянулись лавки, стоял обеденный стол, накрытый потертой клеенкой, самодельный шкаф с аккуратно разложенной посудой на застекленных полочках, самовар. На крашеном полу лежали домотканые половики, на окнах с двойными рамами висели тюлевые и ситцевые занавески.

В другой комнате оказалось еще краше. Стены были оклеены голубоватыми обоями с серебристым рисунком, потолок — белой бумагой. Никелированная кровать с покрывалом, горка подушек под кисеей, вышитый крестом льняной настенный коврик с лебедями, плавающими в голубом озерке, большая икона седобородого Николы-угодника с рушниками в красном углу, дерматиновый диван с круглыми валиками и высокой спинкой, в которую было вставлено узкое горизонтальное зеркальце, застланный ковриком и украшенный вышитыми подушками — все это сохранилось в полной неприкосновенности. Со стены над диваном на пришельцев смотрели пожелтевшие фотографии.

— Надо же! — подивился Механик. — Все цело. И крыша, похоже, до сих пор не течет, и стекла целы, и ни одна бомжа так сюда и не забралась…

— Кроме нас, — проворчала Райка.

— Пауки, конечно, кое-где налипли, — заметила Юлька. — Но так посмотришь — даже пыли не видно…

— Тут лес, дорога неезженая, земля не пахана — откуда пыли взяться? — прокомментировал Механик. — Ладно, всю лирику придется побоку. Сейчас я окна начну раскупоривать, а вы пока машины разгружайте. Ты, Раиса, заодно пройдись по всем сараюшкам, погляди, куда свою живность пристроить.

Механик, вооружившись топориком, ловко отковыривал с окон горбыли, растворял ставни. Гвозди из досок выдергивал, собирал в кучку, сами доски складывал в штабелек — пригодятся.

Райка, Анюта и Юлька тем временем занимались разгрузкой. Потом и Механик присоединился, тоже немало потаскать успел. Пока все в дом не затаскивали, складывали у крыльца. Куча барахла наросла такая, что Юлька удивленно пропыхтела:

— И как оно все в две машинки упихалось?!

Когда все выгрузили, Механик дал новое ЦУ:

— Юля с Анютой, начинайте пол мыть, пыль протирать, пауков смахивать. Колодец рядом, ведра есть, тряпья дополна. Раиса, придумала, куда кур пристроить?

— Тут готовый курятник есть. С насестом, с поилкой, — доложила Райка. — А кроликам в соседней сарайке места хватит. Только вот чем кормить… Травка-то на два пальца всего отросла.

— Веточек можно нарубить, — предложил Механик. — Они сейчас сочные, сгрызут их кроли за милую душу. Вон кусты поблизости, займись. А я покуда посмотрю, куда машины спрятать.

Под машинами Механик подразумевал не только джипы, но и прицеп с лодкой, а также самодельные аэросани с двигателем от бензопилы (последние приехали в разобранном виде). Оставлять всю эту технику на свежем воздухе Механику не хотелось. Во-первых, дорогие джипы поржаветь могли, а во-вторых, какой-нибудь нежелательный вертолет мог заметить их с воздуха. Дом сам по себе подозрений может и не вызвать, а вот джипы — это примета.

Самым подходящим строением оказалась бывшая конюшня, в которой лошадей не держали очень давно. Там валялись только растрескавшиеся и подгнившие сани-дровни да обломки телеги. Механик прикинул, что, если разбить перегородки между бывшими стойлами, то места для двух джипов вполне хватит, да еще и для прицепа с лодкой останется. Ворота, правда, не позволяли «Паджеро» заехать в конюшню вместе с прицепом. А на руках его, этот прицеп, с железными-то колесами по сырому грунту, одному не закатить.

Поэтому Механик решил привлечь к делу Райку. Она уже успела разместить кур и раздавала кроликам мягкие березовые веточки с проклюнувшимися почками.

На последнем горючем сумели доехать до конюшни и поставить в нее джипы. Потом, попыхтев немного, закатили прицеп с лодкой, а мотор, бачок и разобранные аэросани занесли на руках.

— Перекурим? — предложил Механик.

— Давай, — согласилась Райка, отдуваясь.

Когда затянулись, присев на какое-то бревнышко у ворот конюшни, Райка спросила:

— Это что за Анютка-то, а? Юлька ее вроде знает?

— Батька ее, Андрюха Белкин, меня в Афгане из-под носа у духов на вертолете вывез. Тогда майором был, а сейчас — генерал-майор.

— Это выходит, она генеральская дочка? — Должно быть, в понимании Райки это означало принадлежность к некой «суперэлите».

— Ну и что? — хмыкнул Механик. — Этот генерал меньше, чем ты в ресторане, зарабатывает. Да и платят не каждый месяц. А на пенсию уйдет, так ему еще вахтером подрабатывать придется.

— А они с Юлькой, часом, не родня? Похожи малость…

— Не знаю, всяко может быть.

— Неужто отец-генерал ей позволяет с такой шпаной, как вы, водиться?

— Я бы, на месте ее папаши, не позволил, — проворчал Олег, — но у нее, небось, шило какое-то вставлено — приключения искать. Зимой вон поперлась одна в здешние леса — искать место, где ее дедушка партизанил. Залезла в бывший немецкий бункер. Чудом не замерзла!

— Вот дура-то! — искренне возмутилась Райка. — И как же вышло?

— Зимой мы ее, дуру, выручили, — нехотя ответил Механик, — а потом к папке-мамке отпустили. А она опять во что-то влипла, коза сопливая. С пацаном своим вместе к крутым попали. Того убили, а ее, со мной на пару, один сукин сын из Булкиной конторы отбил. Он, гаденыш, мне за Есаула ответить должен был. А Анька истерику закатила, не позволила мне стрелять. Ну а потом за этим хлюстом вертолет прислали, представляешь?!

— Что-то у нас друзей с вертолетами развелось… — вздохнула Райка. — Женю вон на вертолете увезли, этого, что ты убить хотел, — тоже… Не ровен час, и за Анюткой папаша на вертолете прилетит!

— Его еще зимой списали с летной работы, — невесело хмыкнул Механик. — А теперь, может, и вовсе уволят. Сокращение идет… Да и горючего у них, у военных, в обрез.

— А я уж размечталась! — саркастически произнесла Райка. — Прилетит за нами ейный батя и, в благодарность за спасение, на своей генеральской даче поселит.

— Мечтать не вредно…

— Эх, биомать! — резко посерьезнев, зло сказала Раиса. — Что за жизнь такая? Мотаемся, мотаемся туда-сюда. Как будто, блин, война! Прячемся, стреляем… Лучше б ты меня, на фиг, пристрелил тогда. Вот уж забот бы не знала! А то — дом бросила, то в одной халупе, то в другой, то в третьей. Руки вон все о баранку измозолила. Бензином пропахла…

— …Мужика как бабу поимела, — хихикнул Механик, вспомнив Женю.

— Какой он мужик? Если спереди вылущить, так и не вспомнишь, что Евгений, а не Евгения… — смущенно пробормотала Райка.

— Однако он тебе тоже разок вставил…

— Ладно тебе, — буркнула Райка, — ну, было и было! Ревнуешь, что ли?!

— Не-а, — обнимая Райку за сдобную талию, проворковал Механик. Та его отпихивать не стала, но сказала недовольно:

— Устала я, не липни зря… Не могу.

— Да брось ты… — шепнул Олег, другой рукой поглаживая ей гладкую мягкую коленку.

— Тут и негде вовсе, — потупилась Райка.

— Наверху в конюшне сенник был, там и сейчас трухи сенной полно, — сообщил Механик. — Романтика!

— Она колкая… — состроила детскую гримаску Райка.

— Я тебе куртку под попку подложу, — пообещал Еремин. — Ну, полезли?

Райка притушила сигаретку, посмотрела на Механика с какой-то нежной злостью.

— Ух ты, кобеленыш чертов! В чем душа-то держится? А туда же… Ну, полезли, посмотрим, чем порадуешь! — прошипела она, встав с бревнышка.

По шаткой приставной лесенке — Механик побаивался, что под Райкой ступеньки обломятся! — поднялись под крышу, где и впрямь было полно трухи.

— Не растрясем конюшню-то? — хихикнула Райка, когда Механик, как было обещано, подстелил ей куртку, а затем мягко повалил на спину и начал расстегивать на ней пальто.

— Не боись! — прошипел Механик, укладываясь сверху на эту теплую и мягкую живую лежанку и начиная нежно поглаживать ласковые Райкины телеса, приятно прощупывавшиеся даже через много слоев одежды. И груди, туго распиравшие вязаный свитерок, и пухлый живот, чуть колыхавшийся под юбкой, и горячие бедра, и мощную попу… Хороша баба, чего там говорить!

— Поцелуй меня… — попросила Райка, закрыв глаза. — Все-таки на любовь похоже…

Механик ласково приложился к теплым сладковатым губам, чуть отдающим табачком, и ощутил, как Райка жадно притиснула его к себе, а потом нежно провела ладонями по всей его чахоточной худобе, по ребрам, прощупывавшимся сквозь свитер и рубашку. А потом осторожно пробралась к ширинке, потрогала, пощупала через ткань и оценила:

— Крепенький…

После этого она плавно потянула вниз «молнию» на джинсах Механика, заползла ладошкой к нему в трусы и малость поиграла шариками в мешочке. Олег в это время ворочался у нее под свитером и блузкой, стянув вверх бюстгальтер — тоже шары катал, только большущие-пребольшущие.

— Сисяточки мои… — бормотал Механик, легонько сжимая в ладонях эти самые гладкие, прохладные, упругие игрушки и нежно почесывая их подушечками пальцев. То и дело он дотягивался до сосочков, поглаживал их, пощипывал чуть-чуть, немножко покручивал…

— Заиграешься, смотри… — побеспокоилась Райка, хотя ей все это дело было очень даже приятно.

Механик приподнял низ Райкиного свитера и засунул под него голову. Губами, языком, носом, щетинистыми щеками он стал елозить по грудям, а руки опустил вниз, под юбку, к резинкам рейтуз, колгот и трусиков. Райка заботливо приподняла попу, а Механик, не вытаскивая головы из-под свитера и усердно втираясь носом в промежуток между грудями, плавно спустил вниз сразу все одежки, прикрывавшие мохнатое-лохматое…

— Засаживай! Засаживай! — жарко и нетерпеливо бормотала бесстыжая Райка, распахиваясь перед Механиком.

Того долго упрашивать не пришлось: ш-шух! — и тама! В рыхлой, скользкой теплушке-мохнушке.

Конечно, из-под свитера он вылез, задрав его на Райке аж до шеи, свою одежду тоже подтянул, чтоб прижаться грудью к нагому бюсту партнерши, и — «пошла писать губерния»…

Конюшня, правда, устояла.

ДЕДУШКИНЫ ВНУЧКИ

Тем временем Анюта и Юлька тоже решали половые проблемы. В том смысле, что мыли полы в избе и вытряхивали половики. За все то время, с того момента, как Механик привел Анюту к джипам, Юлька не слышала от нее ни единого слова. Если б они два с лишним месяца назад не общались на озере Широком, Юлька могла бы подумать, будто Анюта глухонемая от рождения. Впрочем, насчет «глухо» будет слишком сильно сказано. Нет, Анюта все слышала, все понимала и старательно делала все, что ее просили. Но ничего не говорила. И так продолжалось до тех пор, пока полы в сенях и в обеих комнатах не были дочиста вымыты, пыль из половиков и покрывал вытряхнута, а подоконники протерты до белизны.

Конечно, Юлька слышала заявление Механика насчет того, что у Анюты несчастье. Но какое именно несчастье может заставить человека онеметь, «сибирская кулема» не понимала. Тем более, что Юлька глядела на все со своей колокольни. Понятие «несчастье» для Юльки существовало в очень ограниченном диапазоне. Например, скажи ей, что ее личные мать с отцом по какой-то причине преставились — так она бы в ладоши захлопала. И слезинки бы не пролила по алкашам этим. Она и так от них наревелась вдоволь, когда ни за что ни про что лупили в детстве, а позже всех приличных парней от нее отвадили. По бабе Дусе Юлька, возможно, и всплакнула бы, но в глубине души не сочла бы смерть 80-летней старухи шибко большой трагедией. Так, дело житейское, никуда не денешься. Из всех ныне здравствующих на Земле людей Юлька всерьез пожалела бы только Механика. Но вряд ли бы впала в молчание, а, скорее, закатила бы истерику. Тем не менее, это было единственное, что в Юлькином понимании подпадало под термин «несчастье». Все прочее в жизни — измену любовника, изнасилование, кожвензаболевание (даже СПИДом), нежелательную беременность, какую-нибудь травму, уродующую лицо — Юлька считала скорее неприятностями. Тем более что у нее в жизни уже было до фига измен (Механик не исключение) и пара случаев группового изнасилования, одно из которых завершилось гонореей, а второе — абортом. Была на Юлькиной памяти и серьезная драка, в которой ей приблатненные девки порядком изукрасили мордашку. Несколько шрамов долго не заравнивались, и Юлька уже как-то свыклась с тем, что останется уродиной, перестала комплексовать. Впрочем, когда стало ясно, что шрамы сотрутся, был лишний повод порадоваться.

В общем, понимая умом, что девчонка ее возраста может в принципе считать несчастьем, Юлька не понимала душой, с чего можно впасть в такую прострацию. Тем более что Анюта не выглядела как жертва изнасилования, удар по лицу, который она получила от Маркела, заметного следа не оставил. А спросить напрямую, что стряслось, Юлька отчего-то стеснялась. Наверно, потому, что ей вдруг пришло в голову, что если Анюта останется с ними надолго, то любвеобильный Ерема и на нее губищи раскатает. Если ему в дополнение к молоденькой (Юльке) для контраста понадобилась пожилая (таковой Юлька считала 36-летнюю Райку) — это хрен с ним. Но если еще одна молодая, это будет уже не контраст, а конкуренция. На фиг, на фиг!

Когда работы по наведению чистоты были завершены, Юлька все же собралась спросить у Анюты по-простому, по-рабочему, что с ней стряслось. Но совершенно неожиданно Анюта сама нарушила молчание:

— Юля, ты можешь подойти к зеркалу?

— Могу… — несказанно удивилась сибирячка. — А зачем?

— Нам надо вместе с тобой в зеркало поглядеть.

— Чего глядеть-то? — пожала плечами Юлька.

— Тебе никогда не казалось, будто мы с тобой похожи?

Юлька мигом припомнила давешний сон и удивилась: надо же, в руку выходит!

— Казалось, — кивнула Юлька заинтересованно, — может, один папа делал, а?

— Нет, — серьезно сказала Анюта. — У нас общий дедушка. Это я теперь точно знаю. Мне и бабуля твоя это подтвердила.

— Да-а? — с интересом воскликнула Юлька. — Значит, я в натуре генеральская внучка? Они чего, на фронте трахнулись?

— Там все сложно, — поморщилась Анюта. — Моему деду было тринадцать, а твоей бабушке — двадцать шесть. Ровно вдвое старше…

— Ах ты ж, бабка Дуська! — озорно ухмыльнулась Юлька. — Пацаненка совратила!

— Чего ты так смеешься? — строго сказала Анюта. — Между прочим, тебе из-за этого с отцом сильно не повезло. Не сумела его твоя бабушка как следует воспитать. А мой дед об этом своем сыне узнал только незадолго до смерти.

— Так он помер у нас, да? — вздохнула Юлька не очень искренне. — Отчего?

— От инфаркта, — ответила Анюта.

— Ты из-за этого вся расстроенная такая?

— Нет, не из-за этого. Он еще зимой умер, под Новый год, 27 декабря.

— А как же ты про все это узнала? Зимой-то вроде, на острове, ты еще ничего не знала?

— Ну, понимаешь, я ж тогда только-только прочитала дедушкину повесть, а кто ты и откуда — не знала. А в повести написано было, что твоя баба Дуся в Новосибирске живет. Ну и адрес нашелся у деда в бумагах. Я взяла да и съездила к вам в Новосибирск. Слетала на военном борту, отец пристроил… Оказалось, что твоя бабуля в доме престарелых, мать с отцом не просыхают… Дед, конечно, писал, что старший сын у него непутевый, но такого я не ожидала. Они уж не люди, по-моему.

— Мне-то чего рассказываешь? — поморщилась Юлька. — Уж я-то знаю, какие они. Значит, ты в доме престарелых побывала?

— Ага. Бабулька у тебя такая хорошая! И память у нее — прекрасная! Конечно, рассказала все-все, прямо как на исповеди. Поплакала, когда узнала, что дедушка умер. Фотографии ваши семейные показала. Ну, вот тут я тебя и увидела.

— Бабке-то ничего не рассказала?

— Наврала ей, что ты в Москве живешь и в институте учишься.

— Фиг она тебе поверила, конечно, — вздохнула Юлька. — С моей тупой башкой только в Заборостроительный могут взять.

— Если и не поверила, то мне ничего не сказала. Я ей, конечно, не стала говорить, что на острове с тобой виделась и вообще, про все, что там, на озере, творилось. Но о том, что побывала, рассказала… Типа того, что просто пришла, посмотрела и ушла. Тогда она мне тоже рассказала, что году так в сорок восьмом или пятидесятом еще раз на этом острове побывала. Они ведь там, на острове, захватили какую-то важную эсэсовку… Помнишь?

— Ты мне так говоришь, будто я все знаю. Мне-то ведь баба Дуся ничегошеньки не рассказывала!

— Она боялась, наверно. Потому что их, после того как они с острова улетели, НКВД подозревало в предательстве. Могли бы и расстрелять даже, но потом почему-то отстали…

И Анюта принялась наскоро пересказывать дедушкину повесть об объекте «Лора». Конечно, во всех подробностях изложить ее содержание она не сумела. Тем более что Юлька часто переспрашивала и сбивала кузину с толку. Но все-таки Юлька сумела за четверть часа получить представление о том, как три девушки и мальчишка сумели захватить недостроенный немецкий объект, взять в плен много знающую секретную эсэсовку и улететь на Большую землю из немецкого тыла. Ну и о том, как их общий дедушка Юрка Белкин, зашантажированный хитрой русско-немецкой стервой, застрелил ее в самолете, в результате чего все секреты этого объекта так и остались нераскрытыми.

— Так вот, — вернулась Анюта к тому, с чего начинала, — про те красные папки, о которых Ханнелора рассказала дедушке, твоя бабушка ничего не знала. Но она помнила, что там, в бункере, остались альбомы Ханнелоры.

— Эти самые, с порнушкой? — хихикнула Юлька.

— Ну да. Только ее не порнушка волновала, а то, что эти альбомы найдет МГБ и опять начнет все ворошить. Оставила твоего отца под присмотром какой-то подружки и поехала во время отпуска в здешние места. Дело было летом, она еще была молодая, крепкая, переплыла на остров вплавь. Как на минах не подорвалась — сама не знает. Но нашла люк и в бункер пролезла. Там еще все было на месте, туда до нее с 1943 года никто не добирался. Потому что на мины никто соваться не хотел, а разминировать некому было, саперы тогда в основном поля и дороги расчищали. И она эти самые альбомы нашла. Хотела сразу там же и сжечь, но не получилось. Спички-то, когда она озеро переплывала и кошелку с одеждой над головой держала, из жакета выпали. Жакет сверху лежал, а кармашек был без клапана. Накренила сумку, вот они и выпали. Потом думала утопить, но испугалась — вдруг не сразу утонут и уплывут в Снороть, а там их кто-то выловит и в МГБ отнесет. В общем, она запихала эти альбомы в кошелку и переплыла обратно. Так и не придумала, куда их девать. И зарыть побоялась тоже. Спички нашла только в Лузино, на станции, а там народу много — начнешь жечь, так еще и в поджоге и вредительстве обвинят, безо всяких альбомов. В общем, привезла она их к вам в Новосибирск.

— А там-то почему не сожгла?

— Ну, это, знаешь ли, женская психология. Она ведь была очень несчастна в личной жизни. Мужчин после войны не хватало, а матерей-одиночек было сверх головы. Так она замуж и не вышла. Да и времени на романы не было. Надо было работать, твоего отца растить, а он, сама знаешь, какой получился. Так вот, когда ее совсем тоска заедала, она эти альбомы вынимала и вспоминала дедушку Юру… Потому что из-за этих альбомов у них все и случилось.

— Да-а… — пробормотала Юлька. — А я их и не видела никогда.

— И отец твой тоже не видел. Она их в стенном шкафу прятала. Ну а потом ей, как ветерану, дали однокомнатную квартиру, она от вас уехала. И уже туда, кстати сказать, наш дедушка приехал. Он тогда свою повесть писал. Она ему отдала и альбомы, и фотографию, которую у немецкого летчика в кармане нашла. Он все подписи к снимкам прямо по-немецки с них переписал себе в повесть.

— Так выходит, эти альбомы теперь у вас?

— Были у нас… — поморщилась Анюта. — Дело в том, что дедушка писал повесть в основном на даче и увез альбомы туда же. И тоже, как твоя бабушка, никому их не показывал. Да и повесть мы смогли прочесть только после его смерти. А когда у деда был третий инфаркт и он лежал в реанимации, нам сказали, что вылечить его могут только в Германии, но на это нужно… Я даже не помню сколько тысяч долларов. А у папы два месяца на работе зарплату не платили. Вот он и решил продать дачу. Она не очень дорогая, но там участок большой — сорок соток. Вещи мы, конечно, вывезли, а вот альбомы, которые дедушка прятал на чердаке среди всякого хлама, оставили…

— А новые хозяева их выкинули? — предположила Юлька.

— Не торопись. Дедушка про дачу ничего не знал. Но когда ему отец сказал, что есть возможность полечиться в Германии, он прямо разъярился: «Не поеду к фрицам! Лучше здесь сдохну!» Ну и, конечно, на отца попер: «Откуда деньги взял, когда всем зарплату не платят? Воровать взялся?!» И так далее. В общем, отец сказал ему правду про дачу. Короче говоря, в Германию лечиться он не поехал. Ему в это время стало немного полегче, он взялся повесть дописывать. Но, незадолго до смерти, просил отца съездить на дачу и забрать у новых хозяев эти альбомы. Конечно, после того как он умер, отец про них и думать забыл.

— А ты?

— Да я-то про них узнала только после того, как к вам в Новосибирск съездила, — с легкой досадой на непонятливость Юльки проворчала Анюта. — Вот и решила с новыми хозяевами дачи пообщаться. Ну, телефон у отца остался, позвонила…

— И на фига они тебе занадобились? — недоуменно произнесла Юлька. — Порнухи, что ли, не видела?

— Да при чем здесь порнуха?! — разобиделась Анюта. — Просто интересно было посмотреть, что это за Ханнелора, я вообще все старинное люблю. Ну, и потом, дедушка перед смертью просил забрать… Надо было уважить. Но оказалось, что они, эти альбомы, намного ценнее, чем я думала…

— Ни фига себе! — заинтересованно воскликнула Юлька. — Это почему же?

— Позже объясню. Значит, позвонила я по телефону. Ответил мужской голос. Оказалось, что это сын тех, кто дачу покупал, Андрюша. Я объяснила, что, мол, мы на чердаке кое-какие семейные альбомы забыли, без подробностей. Договорились встретиться, поехали. Он, этот Андрюша, такой общительный оказался, обаятельный… — вздохнула Анюта, и голос у нее дрогнул.

— Ты чего? — участливо спросила Юлька. — С ним что-то случилось, да?!

— Убили его… Сегодня утром… — Анюта, вроде бы говорившая вполне спокойно, всхлипнула и, уткнувшись в Юльку, заплакала навзрыд. Юлька, которая была по возрасту чуточку постарше, а по жизненному опыту — намного больше, принялась утешать свою новоявленную сестричку. Анюта поревела еще минут пять, а потом, более-менее успокоившись, утерла мордашку платочком и продолжила:

— Поехали мы к ним на дачу. Это в воскресенье было, утром. Конечно, мне немного неприятно было — столько лет там жили, а теперь все уже не наше. Они там уже и забор новый поставили, и что-то вроде бассейна начали делать, и фундамент для нового дома заложили. Наш старенький перед ним будет как избушка на курьих ножках. Они его, конечно, снести собирались… А уж теперь — не знаю. У них же в семье все деньги от Андрюши шли. Он же бизнесмен, член правления банка. Десять тысяч баксов в месяц получал.

— Ого… — завистливо произнесла Юлька, будто Анюте светило выйти за этого парня замуж.

— В общем, полезли на чердак, а там полнейший завал. Они все наше еще не выкинули, но уже много своего навезли. Плитку там складировали, унитазы, раковины — для нового дома. Собирались по весне строительство продолжать, а на участке держать нельзя — растащить могут. Поэтому почти весь день пришлось ворошить все это. Но все-таки добрались. Посмотрели альбомы…

— И дальше чего? — Юлька ожидала, что дальше пойдет рассказ о какой-то романтической истории.

— В самом последнем, где фотографий не было, бумага от обложки отклеилась. Андрюша нечаянно дернул за уголок, и вся бумага отошла. Так вот там, под обложкой, обнаружился маленький кусок фотопленки. Размером всего в один кадр, заклеенный в бумажный пакетик из черной бумаги, а потом еще в два слоя целлофана. Поглядели на свет, через лупу. Андрюша филателист, она у него с собой была. Оказалось, что там, на этом кусочке пленки, несколько машинописных листов текста. Инструкция какая-то, на немецком языке. Это мы уже потом узнали, когда к Андрюше домой приехали, и он через фотоувеличитель этот текст отпечатал. Потом он меня домой отвез, а сам сел переводить. Он немецкий не очень хорошо знает, но со словарем смог разобрать.

В понедельник вечером он мне позвонил и говорит: «Приезжай, это что-то потрясающее!» Я приехала, он встретил меня с каким-то озабоченным лицом и сказал: «Извини, мне надо отлучиться на несколько минут, внизу друзья ждут в машине. Подожди, я скоро». Я осталась ждать, минут через десять звонок в дверь. Думала, Андрей, а там какой-то незнакомый парень. Вежливый, хорошо одетый, на бандита не похож. «Здравствуйте, — говорит. — Меня Андрюша прислал, чтоб я пригласил вас украсить нашу мужскую компанию вашим прекрасным обществом». Я даже и не подумала спросить, дура, почему Андрюша не сам пришел, а кого-то послал! Вот идиотка, да?!

— Всякий раз не угадаешь… — вздохнула Юлька. — А это бандиты оказались?

— Ага… Они, видишь ли, как я поняла, хотели, чтоб Андрюша через банк провел какие-то махинации. Нужно было поставить его подпись на нескольких документах. Вообще-то тот парень, который за мной приходил, действительно считался Андрюше другом. Но он уже давно на эту банду работал, и все шахер-махеры проделывал. Ну а потом Андрей каким-то образом это обнаружил и решил с ним по-дружески побеседовать. Ему надо было сразу его разоблачить, а он пожалел. Тот позвонил буквально накануне моего прихода, предложил ему встретиться. Поскольку Андрей сказал, что к нему девушка должна прийти, они условились, что этот тип, Вадим, подъедет к дому и позвонит по мобильному. Тогда Андрей спустится, и они с Вадимом потолкуют, как из этого положения выйти. А на самом деле этот Вадим приехал с бандитами. Сначала Андрея заманил, а потом еще и меня. Во-первых, чтоб я не заволновалась и в милицию не позвонила, если Андрея долго не будет, во-вторых, я, по их разумению, могла в окно машины увидеть, а в-третьих, они думали, что Андрей за меня испугается и будет уступчивей…

— А у вас было чего-нибудь? — спросила Юлька с любопытством.

— Ничего… В том-то и дело, — Анюта опять тяжко вздохнула, но на сей раз справилась с собой.

— Ну и чего? Они вас били?

— Нет, я даже и не поняла сначала, куда попала, — покачала головой Анюта. — Веселые такие ребята, говорливые, анекдоты рассказывали классно, музыку в машине крутили. Никто лапать не пытался, никакого мата, фени и прочего. Конечно, я удивилась, что Андрюша в другой машине, впереди нас поехал, но Вадим этот, пройдоха, мне стал объяснять, что он там с какими-то банкирами ведет очень специфический разговор, который мне будет скучно слушать, а здесь всем велено меня развлекать. И вообще, дескать, мы едем в одно приличное место, где бывают всякие знаменитости…

— Я б ни в жисть не поверила! — убежденно заявила Юлька.

— А я вот как дура… — сокрушенно пробормотала Анюта. — Хотя, между прочим, на юридическом учусь и кое-что знаю про эту сферу. Я волноваться стала только тогда, когда мы километров на сорок от Москвы отъехали, представляешь? Вот тут они мне и сказали: «Сиди, девка, и не рыпайся!» Тогда уж и мат пошел, и феня, и угрозы. Финку показали, пистолет… Ну и, конечно, стали объяснять, что если я не помогу уговорить Андрюшу все подписать, то они меня изнасилуют у него на глазах, потом будут его бить, а в конце концов обоих убьют, но не просто застрелят, а как-то ужасно. Чуть ли не живыми в землю закопают.

— Ужас! — поежилась Юлька. — А ты что?

— Ну, я, конечно, согласилась. Думаю, не стоит жизнь какой-то паршивой подписи. Тем более, думала, если они нас отпустят, то сразу же в милицию пойду или в прокуратуру прямо.

— Наивная… — пожалела Юлька.

— Как говорит папа — так точно! Наивная дура, и больше ничего. В общем, они нас сперва посадили вместе в каком-то подвале и сказали, что через три часа придут с бумагами. Если Андрюша их не подпишет — нам хана. Стала я Андрюшу уговаривать, а он мне объяснил, что если он подпишет бумаги, то получится, будто он виноват во всем, а не Вадим.

— Это как же?

— Ну, там очень сложный механизм, не знаю, поймешь ли… Попробую попроще объяснить. Во-первых, им нужно было, чтобы Андрей подписал бумаги, из которых следует, что расходные ордера банка на перевод денег какой-то кипрской фирме Вадим подписывал по его поручению. Во-вторых, он должен бы расписаться в том, что счет этой фирмы на самом деле принадлежит ему. Ну, и в-третьих, он должен был подписать документы о продаже этой фирмы какому-то неизвестному, возможно, вообще несуществующему или невменяемому лицу, закрытии «своего» счета в кипрском банке и обналичке чуть ли не трех миллионов долларов. Получилось бы, что он не только отмывкой денег занимался — за это 174-я статья УК есть, но и совершил присвоение денег из банка — 160-я. Но самое главное даже не это, а то, что если б он сразу все подписал, то нас тут же и убили бы.

— Почему?

— Да потому, что им нужно было прикрыть Вадима Андрюшей. Тот, настоящий жулик, — чистенький, просто исполнял распоряжения начальника, а Андрей — вор, украл деньги, перевел на Кипр своей же подставной фирме, а потом закрыл счет, ликвидировал фирму и удрал неизвестно куда с тремя миллионами долларов в чемоданах. Понятно? Его будут искать через Интерпол, ФБР и так далее, но никогда не найдут. Как и доллары, конечно.

— Уловила… Значит, вам и так, и так была могила? — ужаснулась Юлька.

— Андрюша утверждал, что, если не подписывать, то шансов выжить было больше. Дело в том, что этим бандитам надо было очень торопиться. Сегодня должно было состояться заседание правления банка, и на нем мог этот самый «кипрский вопрос» всплыть. Если бы документы были готовы, то Вадим мог спокойно идти в банк и валить все на Андрюшу. А если нет, то бандитам надо было бы убирать самого Вадима, потому что, если б его арестовали, он мог бы дать зацепку, по которой и до них бы добрались. Но если б они Вадима убрали, то у них этот банк выключался из игры, надо было бы вербовать нового «казачка». В общем, Андрюша хотел потянуть время, а потом, когда его будет в обрез, предложить банде свои услуги вместо Вадима. Он почему-то был убежден, что они на это клюнут. Иметь своего члена правления в банке! Это для любой банды очень заманчиво. И к тому же Андрюша им мог предложить куда более выгодные условия, возможностей-то у него было куда больше, чем у Вадима.

— Так он что же, по правде воровать решил? А друга чтоб убили? — поморщилась Юлька.

— Ну, Вадим, гаденыш, это вполне заслужил. А воровать Андрей не собирался. Он на самом деле хотел их подставить РУОПу или УЭПу.

— Не так-то это просто — бандитов кинуть! — хмыкнула Юлька. — Они б его все равно раскололи…

— Да что об этом думать! — в очередной раз вздохнула Анюта. — Все равно все по-другому вышло. В общем, через три часа — это уже после полуночи было — они действительно пришли с бумагами. Андрюша сказал, что не подпишет. Тогда они нас вытащили из подвала и посадили в старую «Волгу», а потом повезли куда-то в лес. Очень долго везли и все говорили, какие они добрые люди и даже пальцем нас не трогают, все уговаривают и уговаривают, но терпение у них кончается, и если мы приедем на место, то тут уж пощады не будет… В общем, они уже на рассвете привезли нас в брошенный карьер. Еще раз попробовали уговорить, начали грозить, что меня изнасилуют, я психанула, крикнула, что, когда Андрей подпишет, нас убьют… Меня ударили, а потом появился один парень, Никита, Ерема говорил, что он из Булкиной банды, начал стрелять, убил их главного, а они убили Андрюшу… Меня тоже убить хотели, но Никита меня спас. А потом Ерема этого Никиту хотел убить, потому что он когда-то их предал, уж не знаю как… Короче, я опять истерику закатила, Ерема с Никитой мирно разошлись, после откуда-то вертолет взялся, Никиту увез… Дурдом, верно? Думала, что сойду с ума, только сейчас отошла немного.

— Точно, — согласилась Юлька. Потом еще раз полюбопытствовала:

— Так у тебя с Андрюшей, выходит, совсем ничего не было? И ты так убиваешься?

— Человек же… — произнесла Анюта и снова горько заплакала.

СТРАННОЕ НОВОСЕЛЬЕ

В вертолете Никита попросту заснул. Все нервное напряжение тех многих часов, прошедших с момента похищения, навалилось на него многопудовой тяжестью, и едва спасатели отцепили его от подвески и, поддерживая под руки, усадили в кресло, как он мгновенно вырубился и проспал до того момента, когда вертолет совершил посадку. Впрочем, если считать, что Никита проснулся после того, как спасатель крепко потряс его за плечо, это будет неверно. Просто он открыл глаза, а потом перемещался при поддержке других людей, от вертолета к автомобилю, кое-что видел, даже запоминал, но при этом продолжал спать.

Окончательно проснулся Никита только через несколько часов, когда уже далеко за полдень перевалило. Причем проснулся среди знакомых вещей, но в совершенно незнакомой комнате.

Вся обстановка — письменный стол, стулья, книжные шкафы, диван, купленные на Булочкины деньги телевизор с видиком, учебники, тетради с конспектами — все было из той самой квартиры, в которой он уже немало лет прожил с родителями. Однако ни обои на стенах, ни люстра на потолке, ни паркет, ни окно — все это никоим образом не относилось к родной квартире и было явно из другого дома.

Поначалу Никита подумал, будто это у него продолжается сон, протер глаза, ущипнул себя за ухо… Черта с два! Все оставалось прежним — старые вещи в новом интерьере.

Встав с постели и одевшись — как раздевался, не запомнил совершенно! — Никита подошел к окну и обнаружил за ним просторный участок с зеленой травкой и пока еще безлистыми деревьями. Совсем не похожий на родной двор, вытоптанный и захламленный до невозможности. Ветрову не потребовалось много времени на то, чтоб сообразить — он находится в одном из коттеджей загородного поселка ЦТМО.

Само по себе то, что он угодил в ЦТМО, Никиту не удивило — как-никак он помнил, что летел на вертолете, принадлежавшем этой организации. Однако как сюда попали вещи из его комнаты? И не только книжки-тетрадки, но и мебель, которую в портфеле не унесешь…

В это время послышались шаги, и на пороге комнаты появилась мама. Сказать, что это сильно удивило Ветрова, пожалуй, нельзя. Он уже начал соображать, что Сергей Сергеевич Баринов слов на ветер не бросает. Раз сказал, что примет меры, значит, так оно и будет. И для защиты Никитиных родителей от банды Ворона попросту перевез их в свой охраняемый поселок, выделив соответствующую жилплощадь. Однако, по идее, это должно было произвести на родителей Никиты весьма неоднозначное впечатление. Потому что далеко не каждый гражданин России сохранит здравый ум или хотя бы спокойствие, если к нему заявятся поутру и предложат переселиться из стандартной квартирки в благоустроенный коттедж, да еще и забесплатно. Наиболее нервные, наверно, милицию вызовут или отстреливаться начнут.

Родители Ветрова огнестрельного оружия не имели, но в милицию наверняка позвонили бы. И уж если бы выехали, подчиняясь силе, то не выглядели бы так спокойно, как выглядела сейчас мама. Во всяком случае, та мама, которую знал Никита, наверняка задала бы массу вопросов. Начиная с сакраментального: «Что все это значит?» и кончая тривиальным: «С кем ты пил?» Последний вопрос Никите казался совершенно неизбежным, ибо, как ему представилось, его должны были занести в этот дом на руках, раздеть и уложить, ибо сам он все это время спал. А что может подумать стандартная мама в такой ситуации?

Однако мама смотрела на Никиту без какого-либо негодования, презрения или хотя бы удивления во взгляде. Скорее, с нежностью и даже гордостью. Мол, надо же, какого же славного сына я родила и воспитала!

— Проснулся? — порадовалась мама. — Кушать будешь?

Было такое ощущение, что Ветров накануне самым обычным образом, часиков в семь вечера, пришел домой в родную квартиру, поужинал, посмотрел телевизор и в десять часов лег спать сном праведника. Иными словами, в течение ночи и утра с ним ничего существенного не происходило. Во всяком случае, такого, что могло бы взволновать родителей.

Но на часах было 13.34. Мама могла хотя бы спросить, отчего Никита до сих пор не в университете. А у него не было в обычае прогуливать лекции. Кстати, наличие мамы в этот час дома тоже показалось удивительным. Несмотря на то что зарплату по-прежнему регулярно не платили, она усердно ходила на работу. Как и папа. Чем они там занимались, Никита почти не интересовался, но догадывался, что, главным образом, общались с сослуживцами.

— А ты что, сегодня не работаешь? — осторожно поинтересовался Никита.

— Сергей Сергеевич дал нам два дня на обустройство, — улыбнулась мама. — Послезавтра мы с папой выходим на работу в ЦТМО.

Она сказала об этом так, будто знала профессора Баринова со школьной скамьи, а в ЦТМО мечтала работать с детства. Никита, конечно, этому жутко удивился. Он ведь ни о Баринове, ни о ЦТМО ничего родителям не говорил. Только обмолвился, что ходит по вечерам на курсы иностранных языков.

— Так ты будешь обедать? — спросила мама.

— Конечно, — кивнул Никита.

— Тогда пошли на кухню.

Кухня оказалась на первом этаже коттеджа, и пока они с мамой туда дошли, Никита смог полюбоваться на планировку этого скромного домика площадью аж в 250 квадратных метров. Мебели, привезенной сюда из московской квартиры, хватило лишь на то, чтоб заполнить максимум десятую часть помещений. А для того, чтоб остальные комнаты выглядели жилыми, по самым скромным прикидкам Никиты нужно было закупить барахла тыщ на двадцать долларов.

Спрашивать о чем-либо Никита опасался. Он подозревал, что Сергей Сергеевич или его люди изложили старшим Ветровым какую-то свою версию событий, а потому мог задать какой-либо неудачный вопрос, который заставит папу с мамой усомниться в откровенности профессора. Вряд ли это могло вызвать какие-то фатальные последствия, но неприятности — наверняка.

Поэтому Никита постарался ничему не удивляться. Даже тому обеду, которым его накормила мама. Неделю назад она просто удавилась бы, если б ей пришлось потратить столько денег на продукты. Салат из крабовых палочек и консервированной кукурузы со свежими огурцами под майонезом — это еще ерунда! Второй был куда круче: в его состав входил кочанный салат, цветная капуста, опять-таки свежие огурцы и помидоры, яблоки и даже виноград! В апреле месяце, между прочим. А ресторанная солянка с маслинами и лимонами на первое? А отбивные с горошком, зеленью и картофелем? А персиковый компот?! Может, конечно, и не Бог весть что, но после того, как они несколько лет подряд питались в основном лапшой, вермишелями, китайской тушенкой, «ножками Буша» и бульонными кубиками… Ничего подобного тому, что было выставлено на стол сейчас, несчастные научные работники не могли себе позволить, как говорится, с «начала эпохи реформ». Да и при проклятом застое, пожалуй, ничего такого организовать бы не смогли.

Никита принялся за поглощение пищи, а мама тем временем стала обстоятельно рассказывать, как она собирается обставить новое жилище. Впечатление было такое, что у нее на текущем счету несколько сот тысяч баксов или она только что получила сведения о том, что у нее скончалась тетя-миллионерша в США. Вместе с тем, она совершенно ничего не рассказала ни о том, как именно происходило их переселение со старой квартиры, ни о том, какое впечатление на них с отцом это произвело. Хотя Никита знал, что мама с удовольствием и обстоятельно рассказывала о том, как ей удалось купить что-нибудь по дешевке, даже если экономия исчислялась несколькими рублями или копейками. Неужели она не сочла уместным порадоваться тому, что приплыла такая огромная халява? В конце концов, вполне логично было бы поинтересоваться тем, откуда она, эта халява, взялась. Но и вопросов Никите мама не задавала. Это было совершенно не в ее характере.

Создавалось впечатление, будто она уверена в том, что ее сыну вся история с переездом известна во всех подробностях. С чего бы? Ведь она прекрасно знает, что Никита отсутствовал дома ровно сутки, прибыл в поселок ЦТМО не раньше чем в семь утра, потом шесть часов проспал без задних ног и ни о каких подробностях знать не знает. Вряд ли ей запретили говорить об этом. Наверняка Баринов и его люди постарались создать впечатление, что вся передислокация связана всего лишь с благотворительной инициативой Сергея Сергеевича. И ни о том, что старшим Ветровым угрожала опасность, ни о том, что Никита чудом выкрутился из больших неприятностей, сообщать не стали. Тем более, наверное, не стоило нагнетать секретность вокруг самого факта переезда. Запретить расспросы Никиты о том, где он пропадал — это куда ни шло, но почему бы не рассказать о таком чудесном событии, как внезапное вознесение в ЦТМОшный рай?

Когда Никита закончил допивать компот, в прихожей раздался звонок. Никита торопливо подбежал к двери, открыл ее и увидел невысокого, плотного мужичка лет тридцати в шоферской куртке и вязаной шапочке.

— Здравствуйте, — сказал он вежливо. — Меня Юра зовут. Сергей Сергеевич просит Никиту Сергеевича срочно прибыть в Центр. Машина у калитки.

— Передавай ему привет! — помахала ручкой мама, когда Никита накинул куртку и вышел вслед за водителем.

У калитки стоял «Чероки». Никита уселся рядом с Юрой, и тот быстро домчал его до главного подъезда ЦТМО. В принципе, пешком туда Никита сумел бы дойти минут за 15, но, должно быть, профессор Баринов и впрямь очень торопился встретиться с господином Ветровым, раз не только машину прислал, но и сам вышел в вестибюль, когда туда направился Никита.

— Здравствуйте, — протянул руку профессор. — Прошу за мной!

Прозвучало резковато. Никита даже подумал, а не попадет ли ему за что-то, хотя вроде бы все, что он сделал в течение суток, особого вреда ЦТМО нанести не могло.

Когда Никита очутился в кабинете директора ЦТМО, то ощущение вины у него усилилось. На столе для заседаний лежала кожаная куртка, которую Ветров затрофеил у одного из «вороновцев», а также два пистолета и бумажник Маркела, вынутые из ее карманов. Как будто вещественные доказательства преступлений, совершенных Никитой в эту ночь. Кажется, в вертолет Никита залезал еще в этой куртке, а вот где ее с него сняли — не помнил.

— Присаживайтесь, — сказал Баринов. — Рассказывайте по порядку обо всем, что с вами произошло. Постарайтесь не упускать деталей, это может быть очень важно. Прошу!

Никита начал рассказывать. Как ни странно, это повествование у него получилось более-менее связным и, на его взгляд, достаточно подробным. Сергей Сергеевич слушал внимательно, не перебивая, но делал какие-то пометки на листочке, должно быть, готовил будущие вопросы.

— Так, — кивнул профессор, когда Никита закончил рассказ. — Значит, вот эту куртку вы взяли у одного из похитителей?

— Да, — кивнул Никита. — И еще шапочку с прорезями…

— Вот этот бумажник лежал в куртке?

— Нет, — уверенно произнес Ветров. — Это Маркел обронил, когда корчился.

— Точно? А почему вы его подобрали?

— Просто хотел узнать, кто это был… — смутился Никита, отчего-то подумав, что его подозревают в мародерстве.

— Вы его просматривали?

— Нет, не успел. Позвонил Борис, и я сунул бумажник в карман. А потом появился Механик…

— Насчет того, что там была Анюта Белкина, вы совершенно уверены?

— Да. Она побежала следом за Механиком.

— Вы вот этот конвертик видели? — Баринов показал Никите черный бумажный квадратик.

— Нет… — удивленно произнес Никита.

— Может быть, забыли? — Тон профессора Никите очень не понравился.

— Нет, я его точно не видел! — сказал Никита, постаравшись придать голосу максимум уверенности.

— Понимаете, Никита, — голос Баринова несколько смягчился. — Нам сейчас очень важно знать, откуда взялась эта штучка. Если она попала к вам от ребят Ворона — это одно, а если от Маркела — совсем другое.

— Сергей Сергеевич, — сказал Никита взволнованно. — Я только знаю, что в боковых карманах куртки ее не было. Я туда руки с пистолетами совал, наверняка бы нащупал. И в левом внутреннем ее не было, когда я клал туда бумажник. В правый внутренний я положил это самое «признание», которое они мне на подпись давали.

— Значит, ты убежден, что этот конвертик мог быть только в бумажнике Маркела? — Баринов назвал Никиту на «ты», и это могло быть предвестником чего-то нехорошего.

— Больше неоткуда взяться… Честное слово!

— Очень мне не хотелось бы, чтоб ты ошибся… — строго сказал Баринов. — И уж тем более, чтоб послужил игрушкой в чужих руках…

Сергей Сергеевич посмотрел на Никиту каким-то пронизывающим, холодным взглядом. Тут и при том, что говорил абсолютно искренне, начнешь волноваться и сомневаться. Тем более, что господин Баринов, должно быть, в этой искренности очень даже не уверен.

— Ладно, — медленно сказал профессор, — теперь еще раз расскажи о том, как тебе предложили быть связником.

Никита повторил, постаравшись вспомнить как можно больше деталей. О некоторых, рассказывая в первый раз, он не упомянул, потому что ему показались несущественными, о других просто не вспомнил вовремя. Однако Баринов не стал к этому цепляться.

— Спасибо, — сказал он. И очень погрустнел почему-то. Никите даже показалось, будто он очень расстроился. Было ощущение, что ему теперь совсем не до Ветрова. Потом Сергей Сергеевич словно бы стряхнул с себя это пасмурное состояние и произнес бодрым тоном:

— Ну, как родители на новом месте, обживаются?

— Да, — кивнул Никита. — Только я много в их поведении не понимаю… И вообще, они вроде бы будут работать в ЦТМО? Это правда?

— А зачем мне нахлебников держать? — усмехнулся профессор. — Будут работать. Они неплохие специалисты в своей области, еще не старые, не закосневшие. Вполне смогут принести ощутимую пользу. Дом понравился?

— Еще бы! — сказал Никита вполне искренне.

— Будете пользоваться им столько времени, сколько проработаете у меня. Но отныне, к сожалению, выход за пределы поселка у вас будет строго ограничен. Потому что повторения вчерашней истории мне совершенно не хочется. Будете жить здесь, со всеми удобствами, на свежем воздухе. Родители твои, по-моему, все прекрасно понимают, и в Комиссию ООН по правам человека жаловаться не собираются. Свобода есть осознанная необходимость.

— Мне вот только их поведение немного странным показалось. Точнее, мамы, отца я еще не видел… — осторожно произнес Никита. — Я ведь все-таки целые сутки пропадал. И потом, как-то уж очень спокойно они все восприняли. Не могу поверить, что вчера у них не было хотя бы вопросов по поводу этого переселения…

— Да ты дипломат, Никита Сергеевич! — Сергей Сергеевич громко захохотал в своем обычном стиле. — Нет бы спросить: «А не испугались ли мои родители, когда им такое счастье привалило?»

— Я бы мог спросить и так… Но дело не в этом. Мне просто кажется, будто они даже не заметили, что меня при этом дома не было…

— Ты им об этом говорил?

— Нет, не стал.

— Это неплохо, что ты такой наблюдательный, — посерьезнел профессор. — Действительно, если бы мы просто приехали с трейлером и десятком молодцов, которые перекидали бы все их имущество в кузов, а их самих насильно запихнули в джип и привезли сюда, то могли бы массу неприятностей себе обеспечить. И они, и соседи заволновались бы, может быть, милиция бы вмешалась, еще кто-то мог нездоровый интерес проявить… Поэтому мы вынуждены были предварительно применить технические средства, которые помогли твоим родителям воспринять эту операцию как давно ожидавшуюся и даже забыть о тех волнениях по поводу твоего отсутствия, которые они всю эту ночь испытывали. Есть у нас такие возможности. Об этом им пока ничего говорить не надо. Надеюсь, ты меня верно поймешь. Воспринимай все так, как будто ничего не было. Переехали и переехали, получили новую работу, высокооплачиваемую и интересную.

— Сергей Сергеевич, — набрался духу Никита, — а мы теперь как, навсегда ваши пленники? Вы нас не выпустите отсюда вообще?

— Видишь ли, — сказал Баринов строго, — слово «пленники» я бы не употреблял. В принципе, если вдруг получится так, что нам с вами придется расстаться, то расстанемся без промедления. Но это, пожалуй, самый плохой исход дела. Ты неглупый парень и, наверно, догадался, что здесь, в ЦТМО, занимаются очень серьезными делами. И у нас много врагов. К сожалению, не только по ту сторону забора. Сегодня ты, может быть, сам того не желая, принес мне лишние доказательства против человека, которому я очень многое доверил. Хотя я еще не уверен в том, что тебе их не подбросили специально, однако мне они будут буквально стучать в сердце, как «пепел Клааса», выражаясь языком Шарля де Костера. Вот так! Но это не все. Почти наверняка с ним вместе работает еще кто-то. Поэтому нужно быть очень осмотрительным и осторожным. Запутать и повязать могут в два счета. И тогда придется расставаться. Иногда под этим подразумевается, чего греха таить, летальный исход. Постарайся не делать неверных шагов, ладно?

— Постараюсь… — сказал Никита, поежившись.

— Ну, тебе пора на занятия к Глебу. И не забудь, что у тебя впереди важная встреча с тем самым Николаем. Инструкции получишь позже, непосредственно перед контактом. Ну, все! Ступай заниматься, передай наш горячий пролетарский привет лейбористской Великобритании!

Никита покинул кабинет со смешанным чувством страха и удивления…

ТАИНСТВЕННАЯ ПЛЕНКА И ХИТРАЯ ИГОЛКА

Выпроводив Ветрова, профессор набрал номер на внутреннем телефоне.

— Танечка, будь добра, подойди ко мне.

Уже через минуту в кабинет Баринова вошла явно взволнованная Татьяна Артемьевна.

— Как настроение? — спросил свекор.

— Довольно бодрое, — ответила невестка.

— Сейчас я тебе его немного испорчу, — полушутя произнес Сергей Сергеевич. — А может, и сильно испорчу, как знать… Присядь, чтоб не упасть.

Он достал из папки листок бумаги и положил его перед Татьяной на стол.

— Прочитай и ознакомься. Это показания, которые нынешней ночью собирались выбить из Ветрова. Требовали его подпись.

— Кто?

— Это я тебе пока не скажу. Ты в суть самих сведений вчитайся. Особенно в тех местах, которые касаются «Светы и Кº». А заодно, насколько возможно, попытайся объяснить, откуда получена эта информация.

Татьяна стала читать листки, все больше хмурясь после каждой просмотренной страницы. Наконец она положила «показания» на стол и вздохнула:

— Мишенька постарался… Мерзко.

— С последним согласен — мерзко. А вот насчет Мишеньки — извини, пока не хотел бы ставить точку. Отрабатываю и другую версию.

— В том смысле, что не он, а я?

— Это ты сама сказала. Пока подожду объявлять. Налицо факт: утечка идет из самого верха ЦТМО. Информация, которая здесь обозначена, имела самое ограниченное распространение. Ты, он и я. Ее нельзя получить ни из документов, ни из компьютеров, ни из прослушивания. Плюс система нейроблокировки, исключающая несанкционированный вывод информации на устную и письменную речь.

— Значит, вы и себя подозреваете? — сыронизировала Татьяна. — Кроме вас, никто нейроблокировку снять не может.

— Почему же? — прищурился Баринов. — Есть специалисты… Думаю, что при достаточном энтузиазме нейролингвист такого уровня, как ты, вполне смог бы расколоть этот орешек. За месяц примерно. Или даже быстрее. А вот Миша — не сможет. Он полный нуль в этих вопросах.

— Сложный случай… Могу застрелиться, если вам так спокойнее. Или немного подождать?

— Безусловно. Я тоже человек и могу допустить ошибку. Но об этом после. Только что я беседовал с Ветровым. Послушай запись для общего развития…

Профессор включил диктофон, на который были записаны откровения Никиты насчет его злоключений прошлой ночью. Татьяна Артемьевна слушала с каменным лицом. Сосредоточенно, будто намеревалась наизусть выучить всю запись.

— Ну-с, каково впечатление?

— Нервы щекочет, — сказала Татьяна с недоброй усмешкой. — Если все это было на самом деле, конечно…

— Точное определение, нечего сказать. Конечно, весь этот детектив с похищением и побегом мы уже проверяем. История в карьере подтверждается полностью. Сейчас отрабатывают вопрос на бывшем авторемонтном заводе и прилежащем поселке. Тоже, судя по всему, найдем полное подтверждение Никитиной версии. Ворона, конечно, в ближайшие дни не взять, он, скорее всего, уже за кордоном — понимает, что после такого прокола ему тут жизни не будет. Но кое-кого из его компании, возможно, и удастся отфильтровать. Так или иначе, сможем окончательно все прояснить.

— Никакой связи между Вороном и Маркелом не просматривается? — поинтересовалась невестка.

— Пока не установили. Сам по себе Маркел — исполнитель, боевик. У него есть пахан по кличке Ребро. Но с Соловьевым Ребро никак не связан, это уже точно известно. Обычные бандиты — жаждут срочного выхода на международный уровень. Но нет опыта и знаний, примитивы. Взялись работать с банком через какого-то лоха, имевшего самые начальные представления о том, как надо мыть деньги. Потом, когда он оказался на краю пролета, решили наскоро обработать его начальника. В лоб, на чисто физических основаниях. Бумажки, которые для него готовили, нашли при Маркеле, как оказалось — топорнейшая работа, элементарной проверки не выдержат. Сам удивился, как они с этими «липами» надеялись отмазаться.

— Анюта Белкина у них случайно оказалась?

— Этот вопрос пока не уточнен. Ветров не утверждает прямо, но косвенно подводит к мысли, что нет, не случайно. А вот если поверить вот этой штучке — то как раз наоборот.

И профессор достал тот самый маленький конвертик, который показывал Ветрову.

— Что это? — заинтересованно спросила Татьяна.

— Фотопленка, — Баринов вынул из конвертика надрезанную целлофановую упаковочку. Сквозь двойной целлофан просвечивал кусок 35-миллиметровой пленки, размером в стандартный кадр. — Мы уже отпечатали то, что сюда втиснуто. Фактически, это микрофиша с десятью страницами машинописного текста. Можешь прочитать с фотоотпечатков. Немецкий для тебя не проблема.

Татьяна углубилась в чтение, а свекор сказал:

— Неправда ли, неплохое дополнение к папкам Ханнелоры?

Зам. директора ЦТМО по основной деятельности ответила не сразу. Лишь после того, как был прочитан последний из десяти отпечатков, она сказала:

— Да, эта пленка нас намного продвинет вперед. Но откуда она взялась? То есть, как я поняла из вашего диалога с Ветровым, он этого конвертика в глаза не видел и считает, что он мог вывалиться только из бумажника Маркела. Но как конвертик попал к Маркелу?

— В том, что он был у Маркела, я пока сомневаюсь, — прищурился Сергей Сергеевич. — А вот в том, что единственное место, где этот конвертик мог обнаружиться — папки Ханнелоры, почти уверен. Непосредственно с папками работаешь только ты.

— Это приговор? — с ледяным спокойствием спросила Татьяна.

— Нет, пока только обвинительное заключение. Оправдывайся!

— Во-первых, с чего вы взяли, что этот конвертик мог лежать только в папках Ханнелоры? Ветров и Светлана были в спецпомещении объекта «Лора» и могли прибрать этот конвертик отдельно от них.

— Света забрала папки, не имея представления о том, что в них содержится. Ветров тоже об их содержании ничего не знал, кроме того, что вычитал в «повести Белкина». Прочесть их содержимое они не могли. Тем более оценить значение этого конвертика. Кстати, вот здесь, в его верхней части, имеются два прокола от иглы. Он был к чему-то подшит, неправда ли?

— Вам виднее.

— Ну, это мы позже уточним, — пообещал Сергей Сергеевич. — Папки посмотреть недолго. И если обнаружится, что на какой-нибудь обложке или страничке присутствуют дырочки, похожие на эти, то это будет подтверждением в пользу того, что конвертик оттуда, мягко говоря, свистнули. А затем передали, допустим, тому же Ветрову. Чтобы тот завернул его в рублевую бумажку и подал бомжу по кличке «Билли Бонс». Или отдал его липовым похитителям, которые потом организовали ему героическое спасение, не пожалев для этого трех ненужных в хозяйстве жлобов и «Ниссан-Патрола», который, как выяснилось, числится в угоне.

— Не слишком ли это сложно? — засомневалась Татьяна.

— Ворон — птица мудрая. А Соловьев, который за ним стоит, — в некотором роде гений. На самом деле, конвертик аккуратно расклеили, если он еще не был расклеен, сделали отпечатки с пленки, а потом снова заклеили и отдали Ветрову, который благополучно «бежал», совершив пару героических подвигов. Заодно, кстати, притащив компромат на моего родного сына…

— …Или на меня, — все так же спокойно, без дрожи в голосе добавила Баринова.

— Тебе виднее, — без улыбки констатировал Сергей Сергеевич. — Вообще-то, муж и жена — одна сатана.

— Только не мы с Мишей, — сказала Татьяна. — И вы это хорошо знаете.

— Знаю, — кивнул Сергей Сергеевич. — В общем, так. От работы я тебя временно отстраняю. Пропуска на вход в Центр и выход из поселка — на стол. Ключи от сейфа и кабинета — тоже. Будешь находиться под домашним арестом до окончания расследования.

Татьяна невозмутимо выложила на стол пропуска и ключи.

Сергей Сергеевич нажал какую-то кнопочку, и уже через минуту в кабинет вошел плечистый парень из СБ ЦТМО.

— Валентин, организуй сопровождение Татьяны Артемьевны до нашего дворца и передай Пашинцеву, что в отношении нее вводится третий режим.

— Есть! Пройдемте, Татьяна Артемьевна… — корректно, но внушительно произнес эсбэшник.

— Я сумочку оставила в кабинете, — припомнила Баринова.

— Ничего, не пропадет, — успокоил ее свекор. — Идите!

Когда арестованная невестка удалилась, конвоируемая Валентином, Сергей Сергеевич вновь взялся за внутренний телефон.

— Михаил? Не сильно занят? Зайди-ка, сынок! Да, прямо сейчас. Очень срочно!

Президент фирмы «Барма» сумел преодолеть пятнадцать метров, разделяющие двери кабинетов, аж за пять минут.

— Садись, — отец указал Михаилу на тот же стул, где до него сидела Татьяна. — Сколько ты уже живешь на втором режиме?

— Пятый день, — мрачно ответил сын.

— Скучно, наверно? Ни в кабак съездить, ни в казино… Небось, даже деньжата залежались? — спросил Баринов-старший с легкой издевкой.

— Думаешь, я не понимаю, что дело не в этом? — обиженно произнес Михаил. — Ты мне не доверяешь?

— Я всем не доверяю, дорогой сынок. Мы не в игрушки играем, а потому я не могу тебе позволить вести жизнь плейбоя. Я тебя предупреждал три раза. Первый раз, когда ты просадил в казино полста тысяч баксов за одну ночь, причем на глазах стукача налоговой полиции. Это обошлось парой взяток. Второй раз, когда ты решил покататься по ночной столице на скорости 120 км в час и сбил гаишника. Его семья сейчас от меня тысячу баксов в месяц получает, за потерю кормильца, плюс тем, кто тебя должен искать, пришлось отстегнуть пять тысяч. Ну и третий случай, когда тебя зацепила шлюха с контактом на Соловьева. Любой другой работник был бы за это уволен без выходного отверстия. Или, минимум, посажен на третий режим. Ты отделался вторым. Только потому, что я твой отец. А теперь, между прочим, у меня в отношении тебя и твоей супруги появились веские подозрения…

— Какие? — испуганно спросил Михаил.

— Вот листочек, добрые люди из команды Ворона попросили одного мальчика это подписать в качестве «признания». Читай и думай, что ответишь.

«А руки-то у него дрожат…» — с грустью отметил Сергей Сергеевич, когда сын взял «признание» и начал читать. Михаил читал, соображая про себя что-то…

«И глаза бегают… Как в детстве, когда шкодил. Эх, беда!» — без злобы, скорее сокрушенно подумал Баринов-старший.

— Ладно, — произнес он вслух. — С ответом можно подождать. Прослушай, о чем мы тут с твоей супругой беседовали.

Сергей Сергеевич включил второй, встроенный в стол диктофон, на который записалась не только беседа с Татьяной, но и воспроизведение с первого, когда старший Баринов прокручивал для невестки запись разговора с Никитой.

Наверное, то, как реагировал Михаил на слова, звучавшие из динамика, можно сравнить с летней питерской погодой. Двадцать минут солнца с духотой от раскаленного асфальта и следом двадцать минут дождя с пронизывающим ветром. А потом — по новой жара с духотой и по новой дождь с ветром. Михаил менялся в лице даже с меньшей периодичностью. Временами он краснел, ему хотелось что-то сказать, но он явно боялся усугубить свое положение. Затем он успокаивался, даже приободрялся и опять сдерживал себя, как видно, опасаясь, что скажет себе во вред. Наверно, будь это чужой человек, Сергея Сергеевича эта реакция немало позабавила бы, но это был сын, единственный, на данный момент, наследник…

— Значит, ты ее арестовал? — спросил Михаил, когда отец выключил диктофон.

— Перевел на третий режим. Придется провести серьезное расследование, — с каменным лицом произнес Сергей Сергеевич. — Пока еще нет веских доказательств ее прямой работы против нас. Поэтому она так уверенно и держится. А специалист она хороший, и мне не хотелось бы совершить ошибку. К тому же заменить ее будет трудно. Ты со мной согласен?

— Конечно, — заторопился Михаил.

— Ну ладно, иди работай… Я тут заговорился с вами, а мне уже пора в восьмой сектор заглянуть. Лариса просила осмотреть ноль-четверку после ее возвращения. Так что, если ко мне какие-то вопросы появятся, — в течение часа меня на месте не будет… Да, тут твоя супружница жаловалась, что забыла сумочку в кабинете. А ключи я у нее отобрал. Возьми их, будь добр, забери сумочку и положи к себе в сейф. Когда я вернусь, придется ее осмотреть.

Михаил вышел из директорского кабинета, а Сергей Сергеевич, заперев двери, сел к монитору своего мощного компьютера, на экране которого светилась заставка — какие-то слоны и носороги бесконечной вереницей шли справа налево.

Баринов-старший убрал с экрана заставку и вывел на монитор картинку с телекамер, установленных в коридоре. Михаил как раз вышел из приемной в холл между тремя кабинетами, но двинулся не к себе, а в кабинет Татьяны.

— Ну-ну, — вздохнул Сергей Сергеевич, включая видеозапись в тот момент, когда Михаил вставил ключ в замочную скважину. Когда сын, воровато оглянувшись и убедившись, что в коридоре никого нет, вошел в кабинет своей супруги и закрыл дверь, старший Баринов включил камеры, установленные в кабинете. Их было четыре, и на экране, разделившемся на четвертушки, можно было наблюдать Михаила в любом углу комнаты.

Младший Баринов запер за собой дверь, что заставило отца только покачать головой.

Татьянина сумочка лежала на письменном столе, и Михаилу не надо было ее долго искать. Казалось бы, зачем запирать дверь, если только и надо, что взять эту скромную, но изящную вещицу и перенести ее в кабинет напротив? Но Михаил открыл сумочку. А его отец сразу же развернул на весь экран ту четвертушку изображения, с которой были наиболее четко видны манипуляции отпрыска.

— Подонок… — с горечью вздохнул Сергей Сергеевич, когда увидел, как Михаил, вынув из кармана какую-то монету, подкладывает ее в сумочку. Разрешающая способность камеры не позволяла Баринову-старшему разглядеть достоинство монеты, но он и так знал, что это тот самый пятак 1961 года, который фигурировал в рассказе Никиты.

Михаил, подбросив жене в сумочку «улику» и вроде бы уже намеревавшийся уйти, вдруг остановился. То ли вспомнил о чем-то, то ли увидел нечто, натолкнувшее его на мысль. Сунув руку в сумочку, он вынул оттуда какой-то маленький ярко-красный предмет. Сперва показалось, будто это помада, но уже через минуту, когда Михаил развинтил цилиндрик, Сергей Сергеевич разглядел — игольница!

— Да ты, братец, еще и дурак! — в сердцах произнес он и снял трубку внутреннего телефона, не отрывая глаз от экрана.

— Охрана? Быстро двух человек к кабинету Татьяны Артемьевны! Но тихо, без беготни и топота. Задержать Михаила Баринова на выходе из кабинета! Нет, не ослышался. Задержать и в наручниках — ко мне! Именно так, в наручниках! Связь по УКВ, волна обычная. Доложить о готовности через три минуты. Ваш позывной «Антон».

С этими словами он вынул из письменного стола рацию.

Тем временем Михаил направился к сейфу, ключ от которого висел на одной связке с ключом от кабинета. Камера — Сергей Сергеевич вновь развернул изображение, но уже с другой четвертушки — четко зафиксировала, как младший Баринов отпирает сейф, достает одну из красных папок с гитлеровским орлом и свастикой, кладет на стол и, выдернув из Татьяниной игольницы иголку, прокалывает рядышком две дырочки в обложке папки…

— Идиот! И это мой сын?! — негодованию Сергея Сергеевича не было предела. Но ярость уступила место трезвому расчету и, когда рация доложила: «Я Антон, готовы работать», он сказал:

— Наручники отставить. Вежливо сообщить о том, что я жду его в 305 комнате с сумочкой. Сопроводить, естественно.

— Понял вас. Работаю, как приказали…

ТАЙНА «НОЛЬ-ЧЕТВЕРКИ»

Часа через два директор ЦТМО появился в 8 секторе. Лариса Григорьевна встретила его с озабоченным лицом.

— В чем дело? — спросил Сергей Сергеевич, у которого тоже читалось на лице раздражение. — Что-то нештатное? С «четвертой»?

— Нет, — мотнула головой Лариса. — «Ноль-пятая» беспокоит. Последействие протекает очень необычно.

— А у «шестой» как?

— Все нормально. Без отклонений.

— Идемте.

«ЦТМОтя» отперла дверь в палату с номером 83. Здесь располагались две койки, оборудованные точно так же, как те, что стояли в соседней, 81-й палате, где обитали три молодых мамаши под номерами 8-01, 8-02 и 8-03 со своими странными годовалыми сыночками, проводившими весь день в лазании по «полосе препятствий». На койке под номером 8-05 сидела растрепанная и разъяренная Светка-Булочка, а на койке 8-06 пластом лежала и тихо стонала Люська.

— Явились?! — прорычала Светка. — Сволочи! Гестаповцы! Мы вам что, крысы лабораторные? Что вы с нами сделали, а?!

— Во-первых, здравствуй, Света! — сказал Сергей Сергеевич спокойным тоном. — Плохо себя чувствуешь, да?

— Он еще спрашивает! — взвыла Булочка. — На иглу посадил, зараза очкастая! Ломает — хоть вешайся! Ну, смотри, гребаный профессор! Наши твою подставу расколют, будь спокоен!

— Не нервничай, — Баринов приблизился к Светке. — Успокойся! Ляг на кровать и не двигайся. Бери пример с Люсеньки. Видишь, она лежит спокойно и не дергается. Я гарантирую, что у нее через три часа пройдут все болезненные ощущения. А ты, если будешь продолжать прыгать и ругаться, еще сутки промучаешься.

— Какой подлец, а! — не унималась Светка. — Заманил, гад! Убежище посулил! И я, как дура, попалась…

— Что ты волнуешься? — произнес Сергей Сергеевич. — Уколы, которые мы вам сделали, абсолютно безвредны для здоровья. Все эти боли в суставах, общая слабость и тяжесть в голове, которые ты сейчас испытываешь, — ничто по сравнению с настоящей наркотической ломкой. Уколы эти нисколько не отразятся на физическом развитии твоего ребенка. Во всяком случае, они намного безвреднее того героина, который распространяла твоя контора. И от которого, между прочим, не один десяток матерей произвели на свет врожденных наркоманов. У тебя по этому поводу никогда совесть не шевелилась, а? Или просто денежки считала, радовалась?

Светка притихла, схватилась за лицо и повалилась на койку, а затем, всхлипнув, уткнулась в подушку.

— Поплачь, поплачь… — успокаивающим тоном произнес Баринов. — Это сейчас тебе полезно. А пока ревешь, я тебе кое-что объясню. На вас, как и на нескольких других женщин, я возлагаю большие надежды. Вам — я не боюсь высоких слов! — уготована великая миссия. Вы станете матерями новых, более совершенных людей. Людей XXI века! И сами кардинально изменитесь. Может быть, лет через пятьдесят ваши с Люськой имена попадут в учебники истории!

— Почему? — это спросила Люська, едва сумев повернуть голову на подушке.

— Потому что ваши дети смогут то, что сейчас не под силу никому из живущих. Смогут, например, поднимать штанги весом в 300 или 400 килограмм, попадать из пистолета в копейку с расстояния в 100 метров, проплывать без отдыха по 50 километров в самой холодной воде, перемножать в уме пятизначные цифры за какую-нибудь минуту, запоминать и сохранять в памяти по нескольку томов информации. Это будут сверхлюди, понятно?

— Господи! — ахнула Люська. — Неужели правда?

— Слушай его больше! — шмыгая носом и стирая слезы с глаз, буркнула Светка. — Наркоту на нас испытывают новую! Небось, ту самую, которую хотели на Партизанской улице делать.

— Насчет объекта на Партизанской — ты права. Но только там мы будем производить не наркотик, а препараты, которые укрепляют физическое и нравственное здоровье людей. Лариса, покажите-ка им кассету с малышами из первой тройки…

— Сейчас, — Лариса Григорьевна включила видеодвойку, установленную на Светкиной койке, и вставила кассету.

На экране появились те самые, серьезные, упитанные и рослые для годовалого возраста карапузы, которые преодолевали явно непосильную даже для пятилетних ребятишек полосу препятствий.

— Видите, какие ловкие? — заметил Баринов. — А вот сейчас смотрите, как они буквы пишут.

Малыши с номерами 8-011, 8-021 и 8-031 на спинах курточек, стоя каждый около своей грифельной доски, аккуратно выводили прописные буквы. Громадное большинство первоклассников-семилеток написали бы их намного корявей.

— Я бы показал и то, как они читают, — сказал Сергей Сергеевич, — только вы ведь не поверите, подумаете, будто за него какой-нибудь десятилетний озвучивает. Лучше поглядите, как они рисуют.

Он промотал запись вперед, и в кадре возникли три молодые женщины, сидевшие рядком на стульях. Это были мамы супермладенцев — на нагрудных карманах розовых пижам у них значились номера 8-01, 8-02, 8-03. Перед ними, примерно на уровне колен, были установлены не то мольберты, не то пюпитры какие-то, к которым были прилажены чистые листы ватмана. Малыши, будто солдатики, стояли в строю, каждый напротив своей мамаши. И не вертелись, не шевелились! Потом голос невидимой Ларисы Григорьевны произнес:

— Нарисуйте портрет мамы!

Малыши взяли с пола карандашики и пошли каждый к своему листу ватмана. А затем, держа карандаши так правильно и ловко, как не всякий первоклассник умеет, стали наносить на бумагу очень точные контуры сидевших перед ними женщин. Светка и Люська с изумлением глядели на то, как прямо на их глазах рождались вполне узнаваемые карандашные портреты мам. Камера стояла наискось, и видно было, что никто малышей за руку не водит, а цифирки, менявшиеся в левом нижнем углу, доказывали, что тут нет никакого монтажа. Мальчики, несомненно, рисовали самостоятельно.

— Ну как? — спросил Баринов. — Хотелось бы вам иметь таких хлопцев?

— Какие-то они ненастоящие… — пробормотала Светка. — Не смеются, не плачут…

— Зато очень послушные. И абсолютно ничем не болеют. Правда, у этих ребят и мамы, и папы получали уколы наших препаратов. А на вас мы хотим проверить, что получится, если сделать уколы только мамам. Вы идеальные объекты для этого эксперимента. У вас практически одинаковый срок беременности, к тому же — общий отец.

— Короче, Люська, мы с тобой мыши подопытные… — еще раз, хотя и менее зло произнесла Светка.

Баринов нахмурился.

— Светлана Алексеевна! — произнес он очень строгим тоном. — Я не стану опровергать то, что вы сказали. Да, вы подопытные спецсубъекты. Но это наилучший статус, который вам можно предложить на сегодняшний день. Я бы мог показать вам материалы уголовных дел, согласно которым вас лично вполне можно осудить к очень большому сроку заключения. Мужчину бы вообще приговорили к расстрелу. Но можно не сомневаться, что вам не пришлось бы дожить до суда. Вас не пощадили бы, даже не дав разродиться. Потому что есть много людей, которым не захочется, чтоб вы где-то и когда-то назвали их фамилии на суде. На могилах таких женщин, как вы, надо писать сакраментальную фразу: «Она слишком много знала». Я же даю вам шанс благополучно и счастливо дожить до старости, родить здорового, талантливого и послушного ребенка. И пока я жив, ни одно из этих уголовных дел не попадет в суд.

— Короче, вы меня на пожизненное приговорили, так? — ощущая новый приступ злобы, произнесла Светка.

— Не совсем. После того, как вам сделают восемь уколов нашего препарата и вы благополучно родите ребенка, я найду возможность устроить вас в нашем поселке. И уверяю вас, к этому времени вы не будете мечтать о лучшей жизни.

— Ладно, — проворчала Светка. — Допустим, я бандитка, мне — поделом. Ну а Люська-то за что?

— Она тоже много знает. К сожалению, она тоже лишний свидетель по очень многим эпизодам. И ей тоже не дадут прожить долго. Я вас спасаю, девочки, неужели вам это непонятно?

Ответом было молчание обеих. И Светка, и Люська прекрасно понимали, что там, «на воле», у них действительно много шансов не дожить до старости…

Когда Баринов и Лариса вышли из палаты, Светка прошипела:

— Ладно… Покамест банк ихний! А там… Мы еще поглядим!

В коридоре Сергей Сергеевич сказал:

— Я думаю, Лариса, что вы поспешили определить ее поведение как отклонение от нормы. Просто очень волевая, упрямая девчонка. Элементы фрустрации, конечно, просматриваются, но я думаю, что после второй инъекции такого не будет…

— Будем надеяться.

— Ну а теперь навестим «ноль-четверку». Как она себя чувствует?

— Вполне нормально. Надя, откройте 84-ю!

«ЦТМОтя» пропустила Сергея Сергеевича и Ларису в небольшую палату, где за столом сидел(а) Женя, с номером 8-04 на точно такой же пижаме, как у остальных обитательниц 8 сектора. Напротив него на маленьких стульчиках чинно сидели две темнокожие совершенно одинаковые годовалые девочки под номерами 8-041 и 8-042. Если бы эти мулаточки время от времени не моргали глазенками, можно было бы подумать, будто это большие куклы — ни один ребенок в таком возрасте не сумел бы просидеть так неподвижно хотя бы минуту. Правда, Женя читал(а) им книгу, но вряд ли какой-либо нормальный человек смог поверить, будто эти кучерявые малышки могут сосредоточить внимание на тексте, который был им явно не по возрасту:

Родила царица в ночь

Не то сына, не то дочь;

Не мышонка, не лягушку,

А неведому зверюшку…

При виде вошедших Женя прекратил(а) читать и встал(а).

— Здравствуйте, блудное чадо! — весело поприветствовал транссексуала Баринов. — Сколько вы у нас отсутствовали?

Девчушки абсолютно не отреагировали на приход Сергея Сергеевича и Ларисы, как и на прекращение чтения. Ни позы не поменяли, ни головки не повернули.

— Около месяца, Сергей Сергеевич, — ответил(а) Женя.

— «Когда ж постранствуешь, воротишься домой — и дым Отечества нам сладок и приятен!» — Баринов процитировал Грибоедова. — Что ж, везучее вы существо, ничего не скажешь… Честно сказать, я сильно беспокоился, что мы вас больше не увидим. После того, как Рома раскололся и рассказал о том, как они вас с моста сбросили, — совсем было списал со счетов. И честное слово, я сильно переживал за то, что решился на этот эксперимент. Но, как видно, есть Бог на свете…

— Или дьявол… — тихо произнес(ла) Женя.

— Это не суть важно, — ухмыльнулся Сергей Сергеевич. — Важно, что мы вас нашли. Хотя и не там, где искали. Ну а теперь мне хотелось бы знать, кем вы сейчас, месяц спустя, себя ощущаете. Женщиной или мужчиной, Женей или Ксюшей, белым или негритянкой?

— Сложно ответить, Сергей Сергеевич. У меня двойное сознание…

— Ну-ну! — оживился Баринов. — Очень любопытно! Расскажите, пожалуйста, подробнее все, что вы помните о своих… хм!.. составляющих. Сначала о Жене, потом — о Ксюше.

Женя послушно начал(а) рассказывать. Начало его рассказа почти полностью совпадало с тем, что он(а) изложил(а) Раисе в бане. Но затем речь пошла о том, что так и не стало известным Механику.

Однажды — это было пару лет назад — Жене его хозяева сказали: «Поедешь к большому боссу. Мы тебя продали. Обещал, что и тебя не обидит». После этого явились два здоровенных детины, усадили Женю в автофургон без окон и отвезли на аэродром, где прямо из кузова пересадили в самолет. Самолет этот пролетел недолго и сел где-то под Москвой. Но об этом Женя узнал намного позже, так как в полете его усыпили каким-то уколом, и он пришел в себя только в неком закрытом научном центре. То есть в ЦТМО.

Что касается Жени, то его, как ему объяснили, изучали с целью определить, почему он ощущает себя женщиной, когда на самом деле является мужчиной. Однако на второй или на третий месяц пребывания в таинственном учреждении произошло какое-то ЧП. Что именно, ему тогда не объясняли, только сказали, что ему предстоит небольшая операция. Перед операцией его усыпили, и как именно она проходила, он не запомнил, однако именно с тех пор ему стали сниться странные сны, в которых он видел себя чернокожей девушкой. При этом несколько раз с точностью до мельчайших деталей повторялся сон, в котором эта самая негритянка попадала в автокатастрофу, сваливалась с высокой насыпи и оказывалась зажатой в горящей машине. Причем боль от огня и ран некоторое время ощущалась физически, и, даже просыпаясь, Женя обнаруживал на «обожженных» во сне местах красноватые пятна, некоторое время зудевшие, как ожоги I степени. Позже Лариса Григорьевна, которой он сообщил об этих видениях, отвела его в кабинет Клары Леопольдовны, ему сделали очередной укол, и сны про негритянку прекратились. Однако он хорошо запомнил, что эту темнокожую девушку звали Ксюша.

Потом наступил какой-то странный период, в течение которого Жене делали серию уколов некой желтоватой жидкости. Сколько всего инъекций успели сделать, ему не запомнилось. Не запомнил он и того, что именно с ним происходило непосредственно после введения препарата. При этом он, однако, осознавал, что не спит, а совершает какие-то действия по командам, которые кто-то отдает. И даже помнил, что физически не мог не исполнять эти приказы. Но что именно делал, где и как, кто им командовал — память не сохранила. Зато он хорошо запомнил, что когда действие препарата кончалось, наступала страшная слабость, головокружения, боли в суставах, сердечная аритмия — одним словом, что-то вроде наркотической «ломки». Правда, все это проходило само собой еще до следующего укола, но сопровождалось какими-то странными психологическими перепадами. Сразу после того, как проходило физическое недомогание, наступала эйфория, потом — апатия, следом — раздражительность, переходящая в агрессию.

А после этого наступал период, когда Женя несколько дней подряд ощущал(а) себя негритянкой Ксюшей, бывшей питерской путаной. Хотя прекрасно видел и свою светлую кожу, и рыжие волосы и, пардон, первичные половые признаки.

Месяц назад сотрудники ЦТМО неожиданно увезли Женю-Ксюшу в Питер и вернули прежнему «владельцу». Ну а уже оттуда он(а) попал(а) к Лехе Пензенскому…

Баринов слушал внимательно, хотя большую часть того, что рассказывал(а) о себе Женя, знал давным-давно. Более того, он отлично знал то, о чем Женя даже не понятия не имел(а).

Это был один из самых сложных экспериментов, которые были когда-либо поставлены в ЦТМО. Сергей Сергеевич задался целью более чем дерзновенной: переместить человеческую душу — он ее называл «сущностью» — из умирающего организма-«носителя» в жизнеспособный.

Множество подобных попыток завершилось неудачами. И вот — успех! Душа сгоревшей темнокожей девушки поселена в тело юноши. Но это еще не все! Из клеток погибшей негритянки методом клонирования взращены две безымянные девчушки, под номерами 8-041 и 8-042. Они будут идеальными генетическими копиями Ксюши. И тогда душа ее обретет привычное тело и начнет новую, вторую жизнь…

Завершением эксперимента стал месячный «отпуск» Жени из ЦТМО. Баринов опасался, что, попав в привычную среду и ведя прежний образ жизни, Женин организм постепенно «сотрет» вселенную в него сущность Ксюши. Однако Баринов уже знал: этого не произошло. На носителе-транссексуале одновременно существовали две сущности, две души, и теперь от воли Сергея Сергеевича зависело, кем будет ощущать себя Женя…

«НЕПРИЯТНОСТЬ ЭТУ МЫ ПЕРЕЖИВЕМ…»

Механик, Юлька, Райка и Анюта в это самое предвечернее время только-только пообедали пшенкой с тушенкой и чаем с вареньем из Райкиного запаса вместо сахара. Сэкономить решили, хотя сахара было до фига, целый мешок песка. Хлеба не было, вместо него пришлось есть жесткие, как камень, сушки, опять-таки из НЗ госпожи Мартыновой. Именно за чаем и началось нечто вроде общего собрания, на котором взялся председательствовать Механик. Он же и повестку дня определил, и выступил докладчиком, как говорили в старину, «о текущем моменте».

— Надо нам, девушки, обсудить ситуацию, — объявил Еремин. — И прежде всего, мне лично нужно выяснить, что думает насчет себя Анна Андреевна. То есть либо она остается с нами, либо возвращается к родителям, как в прошлый раз. Это первое. Второе — будем мы тут оставаться надолго или, побросав все, что унести не сможем, уйдем налегке. Третье зависит от второго решения, если оставаться надолго, допустим, до осени, то как тут жить, чего жрать и так далее. Вот такой круг вопросов. Могу сначала сам высказать соображения, но только без базара, ладно? Чтоб не перебивали и не путали мысли. Потом дам слово Анютке — ей за себя решать. Ну а дальше, так сказать, «старослужащие» выскажутся. Согласны?

— Валяй! — благодушно произнесла Райка, выразив общее мнение.

— Значит, как я, после всех рассказов ваших, понимаю ситуацию с Анюткой? Понимаю, как хреновую, и даже очень. Почему? Потому что она нынче свидетель по убийству Андрюши, не знаю фамилии и отчества, а также довольно много знает насчет аферы, которая в тамошнем банке крутилась. Отправлять ее домой — очень опасно и для нее, и для нас. Потому что бандюги ее наверняка будут искать не в лесу, а в городе Москве, и если хотя бы телефон найдут — а он, как я понял, в изъятой ими у Андрея записной книжке был, — то вычислят и адрес. Соответственно, могут и ее убить, и семью, если подвернется. А мне лично будет очень противно, если генерал-майор авиации Белкин Андрей Юрьевич, которому я жизнью обязан, будет убит какими-то козлами из-за моей дурацкой ошибки. К тому же есть опасность, что если я попробую отвезти Анюту на станцию — надо еще знать какую, — то нас там могут запеленговать. И меня отследить кстати, то есть добраться сюда со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями.

С другой стороны, если Анютка останется здесь, то товарищу генералу тоже будет несладко. Кому приятно, если дочь единственная, к тому же обучающаяся в институте, находится неизвестно где среди учебного года? Конечно, можно уведомить письмом, что, мол, я жива-здорова и решила жить на воле, пока не поймают, но это папе-маме радости не прибавит. Они-то ведь свою дочь хотят юристкой видеть, а не бомжихой. Верно?

— Верно, — печально сказала Анюта.

— Вот, — вздохнул Механик. — Поэтому я хочу предложить такой вариант. Пожить с нами месяц-другой, выждать. Может быть, найдем за это время способ, как связаться с генералом и упредить насчет того, что дочь жива, но пока ей скрываться приходится. А он, заодно, может, и сам какие-то меры примет. К тому же бандиты и сами могут отстать, и вообще преставиться как-нибудь. У них век недолгий. Но все-таки выбирать, Анютка, тебе. Я бы на месте отца твоего всыпал бы тебе по первое число, чтоб поменьше приключений искала, но то его право, а не мое. Если скажешь — вези завтра в Москву, так и сделаю. Решай сейчас.

Анютка задумалась. Конечно, здесь не больно уютно и даже страшно. В Москве — мама, папа, теплая квартира, телевизор, друзья, учеба, которую жалко бросать даже на один месяц. Разве наверстаешь все к сессии?! Но и попасть снова в лапы к типам вроде Маркела, Буры и Сюсюли она панически боялась. Андрюша, лежащий бездыханным в карьере, привиделся… А если однажды к ним в квартиру вломятся эти полулюди-полузвери?! И перестреляют их всех безнаказанно, потому что не успеет отец достать из сейфа и чехла разобранную двустволку, которую хранит по всем правилам, предписанным законом. А здесь другое дело. Дядя Ерема вооружен до зубов, Юлька с Райкой и те с пистолетами. Они и ее, Анюту, вооружат и научат стрелять. И она не будет ягненочком, предназначенным на шампур…

— Я останусь с вами, — сказала Анюта. — Так, как дядя Олег предложил.

— Хорошо подумала? — произнес Механик испытующе. — Ты ведь, считай, на это время становишься нашей подельницей. Попадешься с нами ментам — срок получить можешь. И с бытом у нас не все ясно. Сортир на воздухе. Насчет жратвы скудновато. Вытерпишь месяц хотя бы?

— Вытерплю, — постаравшись придать голосу твердую уверенность, произнесла Анюта.

— …«А ежели что, то секи меня как сидорову козу», — Юлька по памяти процитировала Чехова. Но, несмотря на иронию, ей очень понравилось, что двоюродная сестрица не захотела уезжать. Все-таки с Райкой она чувствовала разницу в возрасте, а Анюта — сверстница.

— У меня вопрос, — несколько серьезнее, чем следовало, спросила Райка. — К тебе, Олег Федорович. Ты как троих-то обслуживать будешь? Пуп не хряпнет?

— Разговор был уже, Раиса! — ответил Механик с раздражением. — С вами — все по-прежнему, а Анютка — вне игры, понятно?! Устраивает ответ?

— Очень даже устраивает! — осклабилась Райка.

Анюта была девушка понятливая и промолчала, но удивления скрыть не смогла. Поглядела на Райку и Юльку — неужели живут с одним мужиком и не цапаются?!

— Значит, считаю вопрос решенным, — подытожил Механик. — Идем дальше. В смысле, будем мы тут оставаться надолго или нет.

— Это дело, — сказала Райка, — от нас не зависит. Опять наедут какие-нибудь — вот и пожили тут. Но пока не наехали, жить надо. Место хорошее. Семена у меня есть, грядки вскопаем. Лук будет, укроп, чеснок, морковка, петрушка. А если Ерема теплицу сладит — огурцы с помидорами. Сад тут, конечно, запущенный, но яблоки должны быть, вишня, слива, крыжовник, сморода и малина. Поработать надо, почистить, повыдергать лишнее, чтоб одно другое не глушило.

— Ясно, — одобрил Механик. — Назначаешься главным агрономом и зоотехником. Насчет того, что сразу сматываться не стоит, поддерживаю. Пока никто не нашел, будем считать, что и не найдут…

И тут же осекся, потому что отчетливо услышал гул приближающегося автомобиля.

— Тихо! — прошипел Механик, надеясь, что ему почудилось или шум принесло ветром откуда-то издали.

— Сглазили… — упавшим голосом пробормотала Райка. — Блин, не жизнь, а каторга! Развели мечты, япона мать!

— Ладно тебе ныть! — рявкнул Олег. — Я пойду встречу, а вы хватайте чемодан с деньгами, пистолеты — и быстро за конюшню, а оттуда — в лес. Партизанить так партизанить… Начнется стрельба — уносите ноги побыстрее. Жив буду — догоню. Ну а если отбой, опасность миновала — свистну три раза, ясно?! Чешитесь быстрее, клуши!

Механик ухватил автомат, три магазина, рюкзачок и, выбежав из избы, заторопился к тому месту, где на поляну выходила просека. Именно с просеки, тут никакого сомнения не было, к хутору приближалась машина.

Олег нашел себе удобную позицию в яме, у корней вывороченного дерева. Оглянулся и увидел, как все три дамы, похватав что-то в руки, убегают за конюшню. Когда бежавшая последней Райка скрылась за углом, у Механика отлегло от сердца: теперь они смогут спокойно уйти в лес незамеченными со стороны просеки.

Шум машины — Механик уже разобрался, что это всего один автомобиль, и скорее всего легковой, — неуклонно приближался. Если наедет человек шесть-семь — больше в легковую, способную пройти через эту просеку, не поместится, — были кое-какие шансы отбиться. Разумеется, речь шла о том случае, если приедут вооруженные. То есть менты или бандиты. Всяких прочих — лесников, лесорубов, собирателей березового сока или туристов Механик вообще в расчет не принимал. Конечно, пришлось бы их временно заарестовать, например посадить в подпол, до того момента, как Еремин со своими дамами сольют у них бензин, погрузятся и смоются. Но это был самый удачный, по разумению Механика, вариант, а он всегда привык рассчитывать на самое худшее. И потому, поудобнее устроившись в своем «окопе», напряженно всматривался не только на выезд с просеки, но и в окружающий лес — «неприятель» мог спешиться и развернуться в цепь загодя…

Но пока ничего такого не замечалось. Машина шумела совсем близко, и Механик уже по звуку мотора мог определить, что это старый добрый «УАЗ-469», в народе унаследовавший кличку «козел» от своего еще более древнего предка «ГАЗ-69».

Именно это чудо советской техники и появилось на выезде с просеки. Покрашено оно было не в желтый или серый ментовский, а в стандартный серо-зеленый армейский цвет, но не имело на дверцах никаких опознавательных — ни бело-сине-красных ВС, ни желто-красных ВВ, ни голубой полосы с надписью «Милиция», ни дубовых веточек Федеральной службы лесного хозяйства и так далее. Конечно, это немного успокаивало, но расхолаживаться Механик не собирался. Тем более что машина, едва выехав с просеки, сразу же остановилась. Заметили что-то?

Олег глянул на избу. Нет, труба не дымит. И даже струйки горячего воздуха над трубой не видно. Вьюшку-то перекрыли, чтоб тепло в дом шло. Ночевать собирались, как-никак. Окна, конечно, открыты… Но ведь это еще не значит, что в доме кто-то есть. Правда, если тот, кто приехал на «уазике», знал, что они были заколочены, то мог и насторожиться…

Открылись сразу все четыре дверцы. Спереди вылезли два крупных стриженых молодца в кожаных пальто и черных очках. А сзади — еще один такой же молодец и представительная пара: полный, седой, но моложавый мужик лет пятидесяти и баба примерно того же возраста или чуть помоложе, но ухоженная. Мужик пребывал в белом дорогом плаще нараспашку, под которым просматривался зеленоватый двубортный костюм со свежайшей рубашкой и галстуком чуть ли не от покойного Версаче. Механик, правда, насчет Версаче мало что знал, кроме того, что его застрелил из ревности какой-то пидор, но краем уха слышал, что галстуки его фирма делала шикарные. В натуре галстуков таких он не видел, но подумал, что на мужике, должно быть, как раз тот самый. Баба тоже выглядела крутовато: в пальто из белой лайковой кожи, из-под которого проглядывало бордово-искристое вечернее платье, а на шее аж колье сверкало. Может, даже из натуральных бриллиантов. Длинные черные волосы бабы были откинуты за плечи, а лицо было смугловатое, нерусское. Не то цыганское, не то кавказское — не разберешь.

Странно было, конечно, что такие люди приехали в эти места на такой затрапезной машинке. Механик даже подумал на минуту, что хлопцы в черных очках привезли их сюда на разборку, как Анюту с Андреем. Но быстро понял ошибку. «Черные очки» явно проявляли почтение к «белому плащу» и его спутнице — скорее всего, состояли при них телохранителями.

Правда, на ногах у этих шикарных людей были резиновые сапоги советского колхозного образца. Механик даже предположил, что бабе пришлось заправить в голенища сапог подол этого самого шикарного платья, рассчитанный на то, что его обладательница будет подметать им только вылизанные до блеска паркеты на великосветских приемах. Стало быть, заехали сюда не случайно.

— Ну вот, Соня, это и есть моя малая родина! — гордо обводя руками территорию поляны, объявил белый плащ. — Здесь я родился!

— Очень интересно! — сказала дама с легким акцентом. Механик, который за долгие годы службы в Советской Армии всякого народа повидал, признал его за молдаванский.

— Я здесь двадцать три года не был! — с силой втягивая в ноздри лесной воздух, произнес мужик, будто во хмелю. — Двадцать три года! Эх, маманя, маманя! Не дождалась…

Механику стало ясно: это тот самый Володенька, которому его мама оставила послание, отправляясь помирать в ЦРБ.

Володя этот вполне натурально всхлипнул. Обнял свою чернявую Соню и погладил, пробормотав:

— Ничего! Мы здесь с тобой все возрождать будем. Новый дом поставим, расчистим поляну. Цивилизация наступит!

Это Механику не очень понравилось. Ему лично очень не нравилось, если на него цивилизация наступала. Даже если босой пяткой.

Конечно, можно было этот вопрос решить просто и очень быстро. Покосить эту публику из автомата, когда она подойдет поближе, а потом быстренько сгонять на трофейном «козле» куда-нибудь, где продают 95-й бензин, ибо кормить благородные джипы 73-м было так же западло, как поить девушку денатуратом. Но Механик чувствовал какую-то странную неловкость, вроде той, которая когда-то не позволила ему прирезать Юльку, пристрелить Райку, отделаться от Жени и Анюты, наконец, замочить нынешним утром Никиту. Уж очень искренне страдал и восхищался седой Володя этим зачуханным и Богом забытым, но родным местом. И мама у него была хорошая, хотя сам он, наверное, не очень. Наверно, мог бы и пораньше родное пепелище навестить. Вряд ли он все эти двадцать три года в тюряге отмотал и только-только освободился. Наверно, надо было немного и на воле побывать, чтоб хотя бы на плащ заработать. К тому же, возрождать чего-то собрался, значит, есть какой-то капитал. Конечно, бывают люди, которые в тюрьме сидят, а деньги им капают, но не так уж их и много.

— Надо было поближе подъехать! — сказала Соня с некоторой брезгливостью. — Зачем далеко идти по лужам?

— Нет, милая, — все в том же упоении произнес Володя, — я же домой приехал, понимаешь?! Мне же это дело во сне снилось столько лет…

— Ты очень сентиментальный, — заметила Соня.

— Владимир Васильевич, — осторожно заметил один из охранников, приглядевшись к дороге. — Вообще-то, здесь свежие следы шин. Максимум утром кто-то проехал. К тому же в одном направлении.

— В смысле? — босс повернулся к бодигарду. — Хочешь сказать, что здесь кто-то есть? Тут ведь дорога не сквозная…

— Так точно. Прошли две машины, судя по разнице в рисунках протекторов. Вот, видите?! Рисунки четкие — и обратных нет.

— Ну и куда же они подевались? — недоверчиво спросил Владимир Васильевич.

— Могут быть где-то за строениями или внутри вон того сарая…

— Это не сарай, а конюшня, — поправил босс, — здесь мой дед восемь лошадей держал. До коллективизации, конечно. Ну а потом добровольно сдал в колхоз, поэтому и не раскулачили.

Охранник тактично промолчал, пока Владимир Васильевич сообщал эти исторические сведения, а потом заметил:

— Вы все-таки пока не торопитесь. Тут где-то поблизости, на карьере, рано утром произошла перестрелка. Мы с Гришей сходим, а Алексей с вами постоит. И вообще, вернитесь пока в машину.

— Вот еще! — буркнул Владимир Васильевич. — Идите, проверяйте, воля ваша. Но родным воздухом мне дышать никто не запретит.

Механик прикинул, что из этого может выйти. Ушлые охраннички, конечно, найдут машины, а заодно и следы ног. Лезть в лес вдвоем, вооруженные только пистолетами, наверное, побоятся. Но, вернувшись, потребуют, чтоб босс отсюда сматывался. А потом, скорее всего, как стемнеет, вернутся сюда с командой и даже с автоматами. Придется драпать налегке. Правда, есть и другой вариант. Если бабы не убежали слишком далеко в лес, а охранники рискнут подойти поближе к деревьям, отчаянная Юлька может их обстрелять. Фиг его знает, что из этого получится.

— Мне страшно, Владимир! — произнесла Соня, взяв за руку кавалера. — Надо ехать домой.

Охранники тем временем довольно быстро приблизились к избе и, прикрывая один другого, вломились в дом. Наступил тот самый момент, который очень облегчал Механику то самое, «простое решение». Но вместо этого Механик вдруг вспомнил, что этот дядя так и не прочитал еще послания от покойной мамы, которое лежит сейчас у него, Механика, за пазухой. И ежели Олег сейчас застрелит этого мужика, который лично ему никакого вреда не сделал, то совершит какой-то страшный грех. Может, даже не предусмотренный соответствующей статьей Священного Писания, но очень страшный.

И вместо того, чтоб нажать на спуск автомата, Механик очень аккуратно поставил его на предохранитель, повесил за спину стволом вниз, а затем вылез из ямы.

В этот момент и Володя, и Соня, и охранник Алексей смотрели в сторону дома. Поэтому появление Механика было замечено не сразу. Пришлось обратить на себя внимание.

— Здравствуйте, граждане, — произнес Механик тем самым стариковским тоном, который однажды здорово обманул ныне покойных ребят Шмыгла. Кашлянул он уже не специально, а потому что в горле запершило. Все-таки от тубика Олег еще не отделался.

— Здравствуйте, папаша! — произнес Владимир Васильевич, глядя на неспешно подходящего «старичка». Седина из-под мятой ушанки и того же цвета щетина на морщинистых и впалых щеках Механика старили его лет на тридцать сразу.

— У него автомат, — вполголоса предупредил Алексей босса и сунул руку за борт куртки.

— Письмо у меня для вас, Владимир Васильевич, — Механик, прекрасно видевший движение руки охранника, и бровью не повел. — От матушки вашей покойной. Ждала все вас, да не дождалась…

Когда Механик полез за письмом, охранник напрягся, но вряд ли бы успел выхватить пушку из подмышечной кобуры. У Олега в боковом кармане лежал взведенный револьвер-самоделка, и он пальнул бы, не вынимая левой руки из кармана.

— Вот, читайте!

Охранник беспокойно глянул по сторонам. Ему такие дедушки с автоматами не нравились. А то, пока босс будет письмишко читать, подвалят из лесу пятеро «внучков» и, минимум, разденут всех до белья…

Владимир Васильевич с некоторым недоверием взял листок из рук Механика, но едва увидел знакомый почерк, как впился в письмо глазами. И Олег увидел, как в углах у этого матерого, краснолицего, немало, должно быть, попившего и погулявшего в жизни мужичищи, блеснули капельки… Проняло, видать!

Мужик сильно шмыгнул носом, потер глаз увесистым кулачищем с вытатуированной синей надписью «ВОВА» по фалангам четырех пальцев, и сказал:

— Спасибо… — и поглядел куда-то в сторону, отрешенно и скорбно.

— Извините, дедушка, — воспользовался моментом охранник, — у вас разрешение на нарезное оружие имеется?

Тут Механику стало как-то неловко. Он-то думал, что это бандиты, а это, похоже, представители какой-то казенной конторы. То есть служивые люди, которые сторожат какое-то официальное лицо.

— Да погоди ты! — встрепенулся Владимир Васильевич. — Мне сейчас наплевать на это! Если б он нас застрелить хотел, то раньше бы это сделал. Верно, отец?

— А за что мне вас стрелять? — сказал Механик. — Вы мне плохого не сделали покуда. Опять же, не вы ко мне, а я к вам в дом залез… По необходимости.

— Не спалил, и ладно, — отмахнулся босс. — Давай знакомиться, дед! Ларев Владимир Васильевич, зам. главы администрации здешнего района.

И протянул руку.

Механик аж присвистнул и, наспех обтерев свою нешибко чистую ладонь о штаны, протянул начальнику:

— Еремин Олег Федорович, бомж-миллионер.

Соня, до того момента напряженно наблюдавшая за странным человечком, не смогла сдержать улыбки.

В это самое время из избы выскочили два охранника и опрометью помчались к своему начальнику. Вряд ли потому, что заметили около него коротышку с автоматом за спиной, а скорее всего потому, что нашли в избе оружие и ящики с немецким толом, которые Механик так и не придумал, куда припрятать.

— А что ж ты с автоматом — и бомжуешь? — спросил зам. главы полушутя. — Грабил бы, по крайней мере…

— Почему? — спокойно ответил Механик. — Иногда и граблю.

Подлетели запыхавшиеся охранники, уставились на Механика, мирно беседующего с Ларевым, и тот, что организовывал разведку в доме, доложил:

— Там целая бандитская база! Взрывчатка, куча патронов, пистолеты, СВД с прицелом. Надо немедленно уезжать и отправлять сюда РУОП!

— Зачем людей беспокоить? — заметил Механик. — Вся банда — один я.

— Там в лес кое-кто ушел. Я следы видел! — поспешил доложить другой охранник, которого назвали Гришей.

— Там девушки прячутся, — сказал Механик, — вас испугались, за бандитов приняли.

Теперь уже и у охранников появилось какое-то подобие улыбки на лицах. Пожалуй, только тот охранник, имени которого Механик еще не знал, сохранял подозрительность в полном объеме.

— Ты нам зубы не заговаривай! — резко сказал он. — Отдай автомат!

— Не нервничай, — сказал Ларев, отодвигая ретивого бойца.

— Я за вас отвечаю, Владимир Васильевич!

— Когда убьют, Жора, тогда и ответишь, — строго произнес начальник. — Пошли, посмотрим, что они там в избе наделали.

— Ничего мы не наделали, — сказал Механик обиженно. — Девки там пыль протерли, пауков разогнали. А они (он указал на охранников) наверняка и ног не вытерли, когда вломились…

— Поговори, поговори еще! — буркнул Жора.

— Уймись, — посоветовал Владимир Васильевич. — Не дергайся, успеешь еще… Леша, подгони машину к дому, а мы все-таки пешком дойдем.

Когда проходили мимо курятника, Ларев прислушался к клохтанью:

— Это что такое?! Послышалось, что ли?

— Куры это, — доложил Механик. — Мы с собой привезли. У нас и кролики есть…

— Таких воров я еще не видел! — подивился законный хозяин.

Подошли к крыльцу. Ларев тяжко вздохнул, толкнул двери, глянул в сени и сказал:

— Так. Жора с Гришей — по венику в руки, по ведру с тряпкой — и убирать то, что напакостили.

— Я вас без охраны не оставлю! — выступил Жора.

— Уволю! — рявкнул Ларев. — Понял?!

Жора совсем сник. Они с Гришей взяли ведра, оставленные Юлькой и Анютой, и пошли к колодцу.

— Службу знает, — сказал Механик, вытирая ноги о мешок, разостланный на крыльце, и снимая сапоги. — Вот здесь письмо висело… А окна заколочены были. И двери тоже. Открыли — извини, что без спросу.

— Зачем полезли-то? — спросил Ларев. — Чужое все-таки…

— Да переночевать по-людски хотелось… — сказал Механик. — Мы бы отсюда ничего брать не стали. У нас своего до фига.

— Грабленого? — прищурился Владимир Васильевич.

— Частично, — вздохнул Механик, входя в комнату с печью.

— Это настоящий русский дом? — спросила Соня. Похоже, что она впервые посещала такое строение. И очень неловко чувствовала себя в носках на крашеном полу.

— Настоящих русских домов много, — ответил Ларев. — В каждой области по-своему ладят. На севере не так, как здесь, на юге — тоже. Леша! Принеси туфли из машины, а то еще простынет наша южная гостья…

— Тут тепло, — сказала Соня, — печь очень горячая.

— Прапрадед еще ставил, — похвастался зам. главы. — Столько лет не топилась — и ничего, не треснула.

— Я ее не спеша разогревал, — доложил Механик.

— Жить-то правда негде? — спросил Ларев, над чем-то размышляя.

— Нет, — сказал Механик. — У меня лично даже паспорта нет.

— В розыске состоишь?

— Не знаю. Может, за что-то и состою.

— Веселый человек… — вздохнул Ларев. — А что это у тебя за девки? Как у товарища Сухова, что ли? «Зарина, Хафиза, Зухра, Лейла…»

— Нет, русские, — сказал Механик. — Могу познакомить, если не испугаетесь… Свистну — прибегут. С автоматами.

В этот самый момент явился Леша с туфлями для Сони.

— Так, — сказал Ларев. — Давай сюда весь подогрев и закусон. Должен же я отметить возвращение домой?!

— Извини, Владимир Васильевич, — спросил Механик, когда Леша убежал. — Как же так вышло, что ты в родном районе командуешь и дома до сих пор не бывал?

— А думаешь, я давно командую? — усмехнулся Ларев. — Два дня назад назначили, а до этого я далеко отсюда пребывал… Ладно! Высвистывай своих подруг, хоть с автоматами. Может, еще и подружимся? Как считаешь, а?!

— Может быть, — ответил Механик задумчиво, что-то прикидывая в уме. После чего спел отрывок песенки из мультика про Кота Леопольда:

— «Неприятность эту мы переживем…»

И, выйдя на крыльцо, заложил три пальца в рот и трижды свистнул на зависть всем Соловьям-Разбойникам.

ОТ ДОБРА ДОБРА НЕ ИЩУТ…

Давно уже стемнело на лесном хуторке. Народ, приняв помаленьку и закусив слегка, отошел ко сну. А Механик и Володя Ларев все курили, сидя на крылечке, будто два задушевных друга, знакомые с детских лет и впервые встретившиеся, как мушкетеры, «двадцать лет спустя». То ли водка была высококачественная и пошла хорошо, то ли настроение напало лирическое на обоих круглых сирот, то ли просто природа здешняя к тому располагала.

— Я здесь, братан, хочу дачу себе поставить, — поделился планами Владимир Васильевич. — И вообще, благоустроить это дело. Сад поправить, огород распахать, пасеку заделать. Электричество провести, водопровод. Чтоб жить нормально, как в городе, но и на природе тоже. Поможешь? Ты ведь рукастый и головастый, верно?

— Иногда соображаю, — скромно согласился Механик.

— Иногда! — тряхнул головой Ларев. — Я вон твои аэросанки увидел — и забалдел. Это ж надо же, чего сварганил! Дай тебе инструмент и мастерскую, так ты и самолет построишь, верно?

— Не пробовал, — заметил Механик. — Но вообще-то, прикинуть можно… А насчет помочь по хозяйству — не откажусь. Ежели, конечно, меня завтра не посадят. Охранники твои стукнут по начальству — и привет. Да и тебе за укрывательство не поздоровится.

— Никуда они не стукнут, — уверенно произнес Владимир Васильевич. — Потому что в этом районе, где я зам. главы, без моего решения никого не садят, понял?

— И прокурор?

— И прокурор, и начальник РОВД, даже эфэсбэшник. Мы все — одна контора. Даже сам глава районный.

Механик не очень поверил, но решил вслух не сомневаться. Уж больно хороший человек Володя. Зачем обижать? Олег только позволил себе удивиться.

— Быстро столковались! Всего за два дня…

— Понимаешь, братан, — пояснил Ларев довольно благодушно. — Я этот район, можно сказать, купил. Мог бы, конечно, и главой стать, но это нужно избираться, то, се… А так я просто приехал и сказал здешнему главе, Валерке Орехову: «Тебе своим учителям платить надо? Надо. Лекарям надо? Надо. Всяким муниципальным служащим — тоже. Так вот, ставишь меня своим замом — проблем не будет».

— Выходит, у тебя денег до фига? — подивился Механик такой щедроте.

— До фига, и даже больше, — кивнул Владимир Васильевич. — Зря, что ли, восемь лет за кордоном жил?

— И где, ежели не секрет?

— Далеко, — хмыкнул Ларев. — В теплых краях, отсюда не видно. Соню вот оттуда привез.

— Смелая она у тебя, — заметил Механик. — Не сбежит от российской жизни-то?

— Не сбежит, — убежденно произнес Володя. — Некуда ей бежать. Уж лучше наша разруха, чем тамошняя пуля…

— Во как… — подивился Олег. — А я думал, у нас пулю проще получить.

— Это, брат, кому как, — хмыкнул Ларев. — Иной здесь живет припеваючи, а чуть за бугор — и копыта отбросил… Ну ладно, это все лирика. Ты мужик конкретный, и я мужик конкретный. Давай определяться. Мне такой товарищ, как ты, скажу без обиняков, нужен, даже очень. По всякой технической части…

— Я ведь не инженер и даже не техник, — скромно напомнил Механик.

— Ты мастер. И я чую — на все руки… — Ларев нажал на слово «все».

— У меня, Володя, их только две, — вздохнул Еремин.

— Хватит для начала. Короче, предлагаю на полном серьезе: делаю тебе здесь паспорт на любое имя, прописку по здешнему адресу, водительские права. Бабам, если надо, — тоже. Машины зарегистрируем, выпишем техпаспорта и прочее. Все будет чисто, как в медпункте. Стволы и все прочие прибамбасы оставим здесь. На один пистолет могу сделать разрешение. Остальное пусть по-тихому лежит, оно есть не просит. Времена нынче трудные, может, и пригодится еще.

— Заманчиво… — вздохнул Механик. — Ты ведь рискуешь, Володя!

— Всю жизнь рискую, сейчас — меньше всего. Ментов здешних, если с тобой сговоримся, можешь не бояться.

— У меня и без ментов «друзей» до хрена, — сказал Олег. — Я в соседней области братве насолил. Узнают, что ты меня прикрываешь, — в напряги войдешь.

— Ну и кому ты там дорожку перешел?

— Всем помаленьку. И Булке, и Басмачу, и Крюка на воздух поднял, и Шкворня с братанами пошмалял… Опять же, у меня «СВД» лежит, из которой Пензенского завалили. Хотя я лично его не мочил.

— Ценю откровенность! — одобрительно произнес Ларев. — Другой бы, блин, не стал говорить — сразу за паспорт ухватился.

Еремин не стал отрицать, что он совсем откровенный, хотя про клад Федьки Бузуна решил не упоминать. Помнилось, как когда-то со Шмыглом получилось. От блеска золота у многих глаза слепнут. Правда, ежели просказался про то, что с Булкой неприятности имел, Володя в два счета докопается, из-за чего… Опять расчувствовался, товарищ старший прапорщик!

— Хорошего человека в тебе чую, — сказал Механик вслух. — Другому бы не открылся. Больно часто меня по жизни кидали. А тебя подставлять не хочу. Как вспомню письмишко твоей мамани — слеза на глаза ползет…

— Эх! — расстроганно вздохнул Володя, положив руку на плечо Механика. Помолчали, покурили…

— Конечно, — задумчиво произнес Ларев после этой паузы, — нездорово, что ты с тамошней братвой поцапался. У них там крепкая система, с ними мне ссориться не резон. Кстати, на карьере — не ты поигрался?

— Я, — сказал Механик, решив, что это уже ничего не решает.

— Ну, это мы затрем как-нибудь… — выпуская дым через ноздри, помыслил вслух Володя. — А с остальным — попозже разберемся. Если поживешь здесь тихо, мирно и не высовываясь — шансы будут. Охрана у меня надежная, не протреплются, надо думать… Ну как, остаешься? По рукам?!

Механик задумался, но ненадолго. Он, конечно, понимал, что Ларев, как говорится, человек сложный и неоднозначный. И ясно, за свое гостеприимство потребует не только работы по благоустройству территории хутора. Очень может быть, что опять придется кому-нибудь «Мерседес» минировать… С другой стороны, куда денешься? Откажешься — вместо друга еще одного врага наживешь.

Нет уж, от добра добра не ищут.

— Остаюсь, — сказал Механик и хлопнул жесткой ладошкой по могучей лапе Владимира Васильевича.

ПОСЛЕ ТРЕТЬЕЙ ВСТРЕЧИ

Настенные часы в кабинете профессора Баринова показывали 22.35, а он все еще не покинул рабочее место. И это — несмотря на то, что в ЦТМО официально был нерабочий день — суббота.

Почти все, что намечалось на сегодня, было сделано. Осталось, правда, дождаться еще двух очень важных телефонных звонков.

Задумчиво теребя бороду, Сергей Сергеевич уже в который раз прослушивал диктофонные кассеты с записями, сделанными во время и после сегодняшней встречи Никиты Ветрова с «небритым Николаем» в 15.30 на метро «Белорусская»-радиальная.

— …Бариновы никогда не звали своего покойного сына Димой, — звучал в кабинете голос Ветрова, — они называли его Митенькой, Митей, Митюшкой. И они точно знают, что он погиб. У них нет никаких оснований в этом сомневаться.

— Они видели труп? — спросил голос Николая.

— Да, видели. Правда, как сказал Сергей Сергеевич, лучше бы им было этого не видеть…

— Он вам рассказал обо всех обстоятельствах гибели сына?

— Да. Но запретил мне рассказывать вам об этом до того, как вы изложите свою версию.

— Хорошо, я расскажу. Дело было в Ленинграде, зимой 1963 года, 2 февраля. Мама, тогда еще студентка, пошла в магазин за продуктами и повезла меня с собой. В голубой колясочке с натянутыми поперек нее шариками-погремушками и откидным клеенчатым пологом. И завернут я был в голубое ватное одеяльце из атласа. Мать оставила коляску возле магазина, а сама вошла внутрь и стала в очередь. Через полчаса она вышла, но коляска была пуста. Меня украла цыганка по имени Груша, у которой умер ее родной ребенок. Она кочевала под руководством бывшего артиста театра «Ромэн» Анатолия Степановича Бахмаченко. 3 февраля они привезли меня в Москву и бросили в зале ожидания на Ярославском вокзале. Меня подобрала милиция и сдала в Дом ребенка… Теперь рассказывайте вы!

— Николай Иванович, — тактично произнес Ветров. — Вы, по вашим словам, родились 5 мая 1962 года. Стало быть, вам в феврале 1963-го было восемь месяцев. Вы не можете этого помнить. Кто-то вам это рассказал, верно?

— Это мое дело, помню я это сам или мне кто-то рассказал. Мне нужно знать, что вам рассказал о смерти своего Ди… Мити профессор Баринов!

— Пожалуйста. Там действительно была колясочка, одеяльце и погремушки. Но только мать вернулась не к пустой коляске, а к раздавленной в лепешку. Пьяный водитель какого-то «Москвича-пикапа», разворачиваясь у магазина, резко сдал машину назад и с силой притиснул коляску к стене дома… Вместе с ребенком, который там находился. Мария Николаевна провела больше месяца в больнице с нервным расстройством.

— Не было этого!

Баринов остановил кассету и заменил ее другой. Эта была записана во время разговора с эсбэшником Владимиром Николаевичем, когда тот докладывал о том, как ему удалось захватить Николая:

— …Ветрову явно угрожала опасность, Сергей Сергеевич. Объект находился в предаффектном состоянии. Тем более, что, по нашим данным, Коротков Николай Иванович, страдал хроническим алкоголизмом, на почве которого развились параноидальные явления, представлявшие общественную опасность. Несколько месяцев находился на излечении в стационаре. Навязчивые идеи, воспоминания о вымышленных убийствах — специалисты убеждены, что у него обострение.

— Брали чисто? — Сергей Сергеевич услышал собственный голос.

— Да. Никаких проблем не было. Подняли наверх, подогнали «Скорую», загрузили, ввели снотворное.

— Где сейчас находится?

— На пятом режиме. В камере. Через полчаса должен проснуться.

— Когда очнется, если он хотя бы внешне будет вменяем — ко мне…

Баринов вновь заменил кассету. На этой он с самого начала услышал самого себя:

— Согласитесь, Николай Иванович, то, что вы рассказываете, заставляет сомневаться в вашем здоровье.

— А я этого и не отрицаю. Для меня сейчас гораздо важнее знать, располагаете ли вы «черным ящиком» или нет, экспериментируете ли с препаратами семейства «зомби» или нет, обладаете-ли аппаратами типа ГВЭП или нет. Потому что если вы ведете работы в тех направлениях, о которых мне известно по прежним потокам времени, то неизбежно еще раз приведете Землю к катастрофе.

— Николай, давайте начистоту. Конечно, я мог бы сейчас еще раз посмеяться и отправить вас в Кащенко. Но боюсь, что те цели, которые вы сейчас обозначили, заданы вам отнюдь не из каких-то там мифических «параллельных потоков времени», а от весьма реальных и конкретных людей, которые хотели бы располагать максимальным объемом информации о работе ЦТМО. Личина придурка — удобное прикрытие. А если Баринов еще и поверит, будто вы его пропавший сын… Тем более, что мой единственный сын Михаил уже предал меня. Я вынужден был перевести его на четвертый режим — постоянное нахождение в Центре без права выхода из здания. Вместе с тем, с любыми другими господами, работающими на Соловьева, Сорокина, Куракина, Воронцова и Табберта, я сантиментов не проявляю. Они исчезают бесследно. Кроме тех, с которыми мне удается достичь соглашения о сотрудничестве. Надеюсь, вы понимаете, что к вам это тоже относится?

— Понимаю.

— Тогда рекомендую вам изложить поподробнее, от кого вы получили задание, как и где готовились, от кого получали информацию, каким образом вышли на Ветрова и почему именно на нем сосредоточилась ваша организация. В общем, чем больше скажете, тем больше шансов, что мы с вами начнем работать. Малоинформированные или неоткровенные люди нас не интересуют.

— Сергей Сергеевич, у вас в Центре должны быть генетики, — словно бы пропустив мимо ушей все, что сказал Баринов, произнес Николай. — Вы должны сделать сравнительный анализ на предмет проверки своего возможного отцовства. И Марию Николаевну проверьте. Если окажется, что я к вам не имею никакого отношения, — можете хоть живого в кочегарку спихнуть…

— Хорошо, — согласился профессор. — Мы отберем кровь у всех троих. Причем отбор произведет лаборантка из нашей поселковой поликлиники, не имеющая доступа в Центр. А анализ будут проводить специалисты, которые не будут знать, у кого отбирались пробы. Допустим, мою кровь обозначат как проба «А», кровь Маши как пробу «В», вашу — как «С»…

Баринов выключил диктофон. Буквально через секунду после этого раздался звонок по внутреннему. Это был первый из тех двух важных звонков, которых дожидался Сергей Сергеевич.

— Алло! — отозвался директор ЦТМО.

— Сергей Сергеевич, это Лариса Григорьевна. Мы сделали анализ, о котором вы говорили.

— Краткое резюме, пожалуйста. Письменное заключение сегодня не потребуется.

— Очень рада, а то у меня уже глаза слипаются. Краткое резюме такое. Кровь из пробы «С» почти со стопроцентной гарантией принадлежит потомку тех, у кого были отобраны пробы «А» и «В»…

— Вы не ошиблись? — подавив волнение, произнес Баринов.

— Я же вам сказала, Сергей Сергеевич — гарантия почти стопроцентная.

— Ладно… Как там девочки? Я имею в виду последнюю пару.

— Пока все нормально. Период последействия завершился. Можно хоть завтра делать вторую инъекцию. Есть только одно осложнение: Света настойчиво требует, чтоб к ней допустили Ветрова. Люся, хоть и не говорит вслух, но явно жаждет того же.

— Ну и допустите. Детям отец нужен… Сами же придерживаетесь точки зрения, что присутствие отца благотворно воздействует на развитие плода.

— Сергей Сергеевич, вы мне еще позавчера обещали объяснить, почему выбрали для эксперимента именно эту троицу. По-моему, вы заинтересованы в том, чтобы я, как ответственный исполнитель, была максимально информирована.

— Хорошо, постараюсь объяснить. Тут много причин. Первую вы уже знаете: две женщины забеременели от одного мужчины почти одновременно, с разницей в несколько минут, то есть, есть возможность сравнивать воздействие препаратов «Z-8» и «331» на организмы одного возраста. Вторая причина, скорее, чисто прагматического характера. Света, в ее нынешнем положении, не смогла бы с полной отдачей сил работать в губернии и выполнять те задачи, которые я ставил перед ней. Какие именно, я думаю, вам знать необязательно. Наконец, третья причина, самая главная: Ветров — носитель уникального гена. О том, что он у него имеется, я начал догадываться после того, как узнал от Светланы о том, что Ветров, будучи в обычной обстановке весьма флегматичным и осторожным по характеру, в экстремальных ситуациях проявляет острую агрессивность. Позже результаты анализов, которые вы проделали, это подтвердили. Мальчики, которые сейчас дозревают в утробах Светы и Люси, ген, который я условно называю «экстрим», как теперь стало ясно, унаследуют. Сами понимаете, это придает эксперименту особый дополнительный интерес. Именно поэтому я решил взять в Центр не только Ветрова, но и его родителей. Поверьте, эти затраты имеют смысл.

— Тихие мальчики, которые будут по команде в нужное время «взрываться»? — спросила Лариса Григорьевна. — Работа на дальнюю перспективу?

— Увидим… — уклончиво ответил Сергей Сергеевич.

Баринов повесил трубку и промокнул глаза платочком — слезились от усталости. Пора, все-таки, и честь знать. Здоровье поберечь. Но надо дождаться второго, не менее важного звонка…

Телефон зазвонил через пять минут. Спутниковый, кодированный.

— Слушаю, Баринов.

— Сергей Сергеевич, это Володя Ларев. Не поздно побеспокоил?

— Нормально. Как дела?

— Встречался, поговорил. Неплохой мужик оказался. Ударили по рукам, в общем и целом.

— Добро. Основное направление пока не форсируй, пусть адаптируется к новым условиям. Контролируй его деятельность, но осторожно, неназойливо. Понял?

— Само собой.

— Тогда — спокойной ночи! Отдыхай.

Баринов повесил трубку. Ну вот, теперь и Механик взят под контроль, а заодно с ним — и клад Федьки Бузуна. Молодец Тромбон или как его там — вовремя сообщил Борису о Механике. Молодцы вертолетчики, которые вывозили Ветрова и Женю! Очень вовремя заметили, куда движутся джипы. На ловца и зверь бежит — осталось только связаться с Ларевым и дать соответствующие инструкции. Конечно, был риск, но Ларев — человек опытный, умелый. Все разыграл, как по нотам, если Механик его не застрелил. Нашел ведь подход… И сокровища, ориентировочная стоимость которых десятки миллионов долларов — а может, и сотен миллионов, кто их считал?! — очень скоро станут служить его, Баринова, целям и задачам. Сам Механик тоже может пригодиться, если обращаться с ним умело и осторожно, таких профессионалов-универсалов не так много. Как лихо он разделал Шкворня и компанию, намял бока «басмачам»! Сам того не желая, он отменно помог Сергею Сергеевичу. Ведь именно благодаря ему удалось покончить с попыткой хозяев Шкворня завладеть губернией и навести, условно говоря, «конституционный порядок в рядах участников „Чик-чириковского соглашения“». Боец, настоящий боец! Хотя, судя по внешности — доходяга. Надо будет только его подлечить и подкормить… Да и в помощниках у него одни бабы. Надо будет подумать над тем, как усилить эту группу и превратить ее в некий «тайный кинжал», которого будут страшиться местные авторитеты, все время чувствуя его у своего горла. А что, если ввести в эту группу Ветрова? Не сразу, конечно, через некоторое время. Сначала подучить его как следует, добавить боевых навыков. Хороший может получиться тандем, если, конечно, удастся их примирить между собой. И сделать это поможет тот, кого сейчас называют Николаем Коротковым. То есть, Дмитрий Баринов. Его родной, вновь обретенный сын. Тот, кто когда-нибудь, со временем, станет его наследником… Нет, в голове не укладывается — Митька жив!

Теперь можно и домой. День прожит не зря. Он, Сергей Сергеевич, в очередной раз добился всего, чего хотел!

Content

Часть первая ЧЕРНАЯ ЛОТЕРЕЯ

РАЗДАЧА

WEEKEND НИКИТЫ ВЕТРОВА

«У БЕГЕМОТА НЕТУ ТАЛИИ…»

УТРЕННЯЯ ВСТРЕЧА

«УПОЛНОМОЧЕННЫЙ»

ДЕЛОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

МЕХАНИК В ДЕЛЕ

ПАПКИ С ОБЪЕКТА «ЛОРА»

РАНДЕВУ С ЛЕТАЛЬНЫМ ИСХОДОМ

НЕПРИЯТНОСТИ ДЛЯ КОНЯ

НОВАЯ БАЗА

НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ ВЕТРОВА

ГУБЕРНСКИЕ СТРАСТИ

ШКВОРЕНЬ ТОЖЕ ОБИЖАЕТСЯ

ПОПАЛСЯ, СУКА?!

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

РАЗБОРКА В «КОРОВНИКЕ»

НОВАЯ ПРОБЛЕМА

ПРИЗРАК КОММУНИЗМА

Часть вторая СПЕЦСУБЪЕКТЫ

ЦТМО

ДЕНЬ ПЕРЕД ПЕРЕБАЗИРОВАНИЕМ

ОСЛОЖНЕНИЯ

САМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ

ПЕРВОЕ ЗАНЯТИЕ В ЦТМО

ВЕСЬМА СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

РАЗВЕДКА МЕСТНОСТИ

БАЗАР У БАСМАЧА

ХОРОШО ЖИВЕМ!

«ХИЛТОН ЦТМО»

ОПАСНОЕ ПЛАВАНИЕ

ПО СТАРЫМ ПРИМЕТАМ

БАННЫЕ СЮРПРИЗЫ

ЖЕНСКИЙ РАЗГОВОР

НАШЛАСЬ ДУША ПРОПАЩАЯ…

Часть третья ГРОМЫ НЕБЕСНЫЕ И ЗЕМНЫЕ

ВСТРЕЧА НА «БЕЛОРУССКОЙ»

РАЗРАБОТКА

ПЛЕННИЦЫ ВОСЬМОГО СЕКТОРА

САММИТ В «ЧИК-ЧИРИКЕ»

ЭМИССАР ОТ БУЛОЧКИ

РАЗМЫШЛЕНИЯ В КАРАУЛЕ

ШЕРЛОК ШВАНДЯ

ЛЫКО В СТРОКУ

КОМАР НОСА НЕ ПОДТОЧИТ?

ЭКСТРЕННОЕ ТОРМОЖЕНИЕ

МАЛЕНЬКИЕ ФОКУСЫ

БОЛЬШИЕ ФОКУСЫ

ПОХИЩЕННЫЙ

ГОНКА

КАРЬЕРНАЯ ДИПЛОМАТИЯ

У НАС СВОЯ ДОРОЖКА…

ДЕДУШКИНЫ ВНУЧКИ

СТРАННОЕ НОВОСЕЛЬЕ

ТАИНСТВЕННАЯ ПЛЕНКА И ХИТРАЯ ИГОЛКА

ТАЙНА «НОЛЬ-ЧЕТВЕРКИ»

«НЕПРИЯТНОСТЬ ЭТУ МЫ ПЕРЕЖИВЕМ…»

ОТ ДОБРА ДОБРА НЕ ИЩУТ…

ПОСЛЕ ТРЕТЬЕЙ ВСТРЕЧИ