Мец Сергей

Эпиграфы к эпилогу

Мец

ЭПИГРАФЫ К ЭПИЛОГУ

Я держал за руку Бога пару тысяч лет назад

ГЛАВА I

Круговорот

Скоро все исчезнет. Останутся только звуки – будут плескаться волны, шуметь листва, грохотать громы, сверкать молнии, и никто не станет делать из этого культа. Музыка природы будет служить наивысшему предназначению – гармонии. Но планета вдохнет глубоко пару раз, выдохнет и… все начнется сначала.

Первыми появятся самые примитивные и самые полезные формы жизни – всякие инфузории, бактерии и прочие невидимые. И – по нарастающей, пока не вымрут динозавры, и не появится прямоходящий с дубиной в руке. Сначала он подчинит себе все прочие виды жизни, а тех, кого не подчинит, заставит себя бояться – птиц, зверей, деревья, почву. Затем постарается проникнуть в непокоренные миры – глубоководный и космический. Лучшие умы, сменяя друг друга на протяжении веков и тысячелетий, посвятят идее «глубже/дальше» свои жизни. А худшие умы, с таким же постоянством сменяя друг друга, будут упорно подчинять себе лучшие, пока последние не начнут уменьшаться в размерах, пытаясь не очень-то выделяться среди низкорослых посредственностей.

И – наступит настоящее.

***

Корабли взмывали в воздух один за одним, унося ввысь тысячи и тысячи людей. За изгородью, охраняемой сотней стражей, стоял маленький мальчик и тихонько плакал, утирая кулачками слезы со щек. Слышал мальчик стенания тех, кто стоял вокруг, не попав в число избранных. Зависть, злоба и отчаяние были в их криках, обращенных к стражам – требовали они пропустить их к кораблям, зная, что следующую партию заберут совсем нескоро.

Но вот последний корабль унес очередную сотню людей, и взлетная площадка опустела. Несчастные зрители медленно разошлись, понурив плечи и иногда оборачиваясь, чтобы бросить потухший взгляд на очистившийся от дыма полигон и откинутые лапы ферм. За ними ушли и стражи.

Прошло две тысячи лет, но новые корабли так и не прилетели. Мальчик все стоял на том же месте и с надеждой смотрел в небо, запрокинув голову. Он ждал, не уставая надеяться. Иногда глаза его непроизвольно наполнялись слезами, как в тот день, двадцать веков назад, и он привычным жестом утирал мокрые щеки.

Время от времени сюда приходили потомки тех, кто не попал некогда в число избранных и остался доживать свой век среди песков и редких кустарников. Они подходили к мальчику, поглаживали его по голове шершавыми натруженными ладонями, пытались успокоить ласковыми словами. И невдомек им было, что плачет мальчик не от жалости к себе – знает он, что еще ох как далеко до того момента, когда поступит новый приказ, сюда прибудут корабли и заберут с собой тех, кого посчитают достойными командиры экипажей. Невыносимо жаль ему было людей, чьи далекие предки провинились и были наказаны. Знал мальчик, что еще не одно тысячелетие простоит он тут, тщетно вымаливая для них прощение и каждый раз отказываясь ступить на борт корабля.

***

– Вот тут пусть будет гора!

– Зачем?

– Чтобы люди могли подняться туда и посмотреть на себя сверху. А под горой пусть будет озеро.

– А оно зачем?

– Чтобы у людей всегда была вода, чтобы они могли купаться и готовить еду, а взобравшись на гору и глянув вниз, видели красоту вокруг. Теперь давай найдем место для леса.

– Тоже для красоты?

– Да, но и для тех, кто уже не может подняться на гору – пусть птиц разных послушают и чистым воздухом подышат. И пусть у них тоже будет место для отдыха от других людей.

– А почему от них надо отдыхать, это что, работа?

– Хуже. Работа всегда приносит пользу и часто удовольствие, а люди почти никогда пользу и крайне редко удовольствие.

– А зачем они тогда нужны?

– Вот и я теперь об этом думаю. Но, знаешь, есть немного таких, которых жалко, вот потому и терплю всех.

– А почему этих некоторых жалко, он какие-то особенные?

– Да, они умеют то, что не умеет почти никто.

– Что?

– Чувствовать и думать.

– А других они научить не могут?

– Когда-то могли, но теперь уже почти разучились. Не справляются без моей помощи. Время от времени приходится кого-нибудь отправлять, напоминать. Правда, в последнее время они даже моих посланцев перестали слушать.

– Тогда зачем ты меня собрался отправлять к ним?

– Они же еще дети, а как я могу оставить детей без присмотра. Пойди, помоги им. Только будь осторожен, прошу тебя, дети – они жестокие, не понимают, что творят порой.

***

Один лишь шаг в сторону, всего только один, и вот она, волшебная страна грез. Чего тут только нет, каких только удивительных существ и непередаваемой красоты ландшафтов, смешных и грустных персонажей, оживших картинок, которые, казалось, существовали до сего времени только в твоем воображении. Вот, к примеру, огромный замок, а из его ворот выезжает вереница богато одетых всадников, облаченных в сверкающие на солнце кирасы, с развевающимися на ветру плюмажами, которые венчают шлемы на их головах. Но стоит только слегка повернуть голову, как ты оказываешься на празднике в каком-то горном городке с замысловатым названием, жители которого, разодетые в потрясающей красоты костюмы, предаются веселью на центральной площади, сходятся в зажигательных танцах и громко выкрикивают похвалы искусным певцам и музыкантам. Еще поворот головы, и вот уже огромной высоты штормовые волны накрывают шхуну в открытом океане, пытаясь ее перевернуть, а на мостике стоит капитан и хриплым голосом отдает приказы команде, пытаясь перекричать шум безумствующей стихии.

Картинки появляются и исчезают в соответствии с каким-то определенным и кем-то заданным алгоритмом – так кажется поначалу. Но вот приходит усталость от нескончаемых перемен «экзотических блюд» и тут же воображение дарит возможность отдохновения – ты вдруг оказываешься раскачивающимся в гамаке, натянутом меж двух деревьев цветущего фруктового сада. Над тобой бесконечной глубины небо с несущимися по нему редкими облаками, проглядывающее сквозь ветви яблоневых и вишневых деревьев, покрытых бело-розовым весенним нарядом, и зеленеющую листвой виноградную лозу. Жужжат насекомые, порой слышится шум птичьих крыльев, а иногда со стороны дома доносится старинная мелодия, и ты живо представляешь, как твой дед весело подначивает бабушку, вспоминая о проделках молодости. Веки тяжелеют, дыхание становится ровным, и скоро ты вновь вернешься в этот мир…

Всего лишь один шаг в сторону, только один.

***

Шел человек, играл на свирели и ничего не замечал вокруг. На левом плече у него висела холщевая сумка с целым набором разных свирелей. Иногда он вдруг доставал из сумки другую взамен той, что была в руках. Не было в этом никакой закономерности, только какое-то внутреннее веление двигало им. Так он и шел, целыми днями, останавливаясь на ночлег где-нибудь в укромном месте, а когда наступали холода стучался в окно, сквозь стекло которого пробивался свет, и его пускали переночевать. Всегда пускали, а он как-то сразу понимал, какую дверь ему откроют, и не ошибался никогда. Свирель замолкала на некоторое время, ее звучание сменялось неспешным разговором с домочадцами в приютившей его на ночь семье. Говорили всегда они, гость только молча слушал.

Первые лучи рассвета человек обычно встречал в дороге. Звучала свирель, тон которой он выбирал на утро, дорога убегала за горизонт, а во многих поселках на пути его уже ждали местные жители. Знали человека со свирелью уже давно, он не раз бывал во всех местах, куда только можно было добраться, исходил все поля, леса, веси, и везде ему были несказанно рады. Люди готовились к каждой встрече, и стоило тому появиться у околицы, как навстречу поспешали местные, чтобы положить в котомку на его правом плече немного еды – хлеба и рыбы.

За долгие годы многое менялось в тех местах, где уже не раз бывал этот странник. Уходили люди, подрастали новые поколения, власть менялась по чьей-то прихоти, а чаще злой воле. И все это видели люди, населявшие деревни, поселки и города, и каждая такая перемена откликалась в их сердцах – чаще болью и страхом за будущее семьи, только иногда случались светлые моменты. Одно они знали точно – когда-нибудь к ним опять придет человек со свирелью, и ее звуки поведают об их боли или радости, о переменах, коль суждено им случиться. А может быть, и это тоже знали люди, свирель споет прощальную песнь, не обнаружив никого в некогда веселом и цветущем месте.

***

Набегавшийся за день по аллеям соседнего парка, пес устало лежал у ног хозяина на веранде пригородного дома. На кухне суетились женщины, готовя праздничный ужин, а сам хозяин сидел в плетенном кресле, курил трубку. На низком столике стоял бокал красного вина, к которому он периодически прикладывался. Ожидался наплыв гостей по случаю присуждения профессиональной премии, и хозяин находился в приподнятом настроении. Пес это понимал и улыбался про себя, время от времени поднимая глаза на хозяина. «Хороший он – думал пес. – И славно, что не хирург. Они думают, будто я ничего не понимаю, но меня та история пробрала. Ужас, скажу я вам, но фильм хороший». «Кому это «вам» – подумал в следующую секунду пес. – Совсем я заговорился уже, они ж не бельмеса меня не понимают».

Только пес подумал, насколько мирно и хорошо ему лежится теперь на веранде, как хозяин поднялся из кресла, и двинулся вглубь дома. Пес встал и поплелся следом. В кабинете хозяин уселся за рояль, открыл крышку и стал играть что-то из Прокофьева. «Ну, это надолго» – удовлетворенно подумал пес, сладко зевнул, улегся на половик в углу кабинета и закрыл глаза. Он был очень образован, как может быть образован только домашний питомец в интеллигентной семье, потому мог отличить Прокофьева от Бартока, имел свой собственный набор любимых фильмов из тех, что смотрел время от времени хозяин, знал даже некоторых литераторов, имена которых часто звучали в домашних разговорах. Да и вкусы у него менялись так же, как и у хозяина, время брало свое.

Так пролежав около часа, пес открыл глаза на шум подъехавшей машины, но не пошел следом за хозяином встречать первых приехавших гостей. «Позже выйду, еще намотаюсь. А вот к столу пригласят, тогда и выйду» – подумал он, отхлебнул из чашки с водой, снова улегся и задремал.

***

На сцену вышел, слегка шаркая ногами, мужчина лет сорока. На нем был светлый довольно потертый балахон, уже не раз подвергавшийся штопке, на ногах были надеты сандалии – можно было с легкостью заключить, что некогда они стоили весьма дорого, а голову покрывала войлочная бухарская шапочка с черной тряпичной каймой, из-под которой торчали фрагментами вихры густых волос. Скрестив ладони на животе, он издал первый звук и звук этот был прекрасен – тихий, нежный и вместе с тем великолепного окраса, в нем чувствовалась поистине глубинная невероятная мощь, нараставшая с каждым мгновением и заполнявшая все пространство вокруг. Когда звук достиг апогея, он прекратился как-то вдруг, словно по мановению волшебной палочки, и в зале воцарилась полная тишина, какая случается только лишь после грозы с раскатами грома или канонады.

Прикрыв рот ладонью, мужчина откашлялся, оглядел зал насколько это позволял сделать проем на авансцене, ограниченный изящной рамой, и удовлетворенно кивнул головой. Зал был пуст, и только прямо против него, в кресле у центрального столика первого ряда, сидел человек, которого иначе как джентльменом назвать не повернулся бы и язык. Роскошный костюм черной шерсти в мельчайшую еле заметную красную полоску, дорогие ботинки и белая шелковая рубашка выдавали в сидящем человека, не испытывавшего недостатка в средствах, и вместе с тем обладавшего изысканным вкусом. Картину довершала шляпа, лежащая на столике рядом, лайковые перчатки и трость красного дерева с набалдашником из слоновой кости, инкрустированным драгоценными каменьями разной величины и окраса. Сомнений никаких – пред нами серьезный человек, состоятельный и состоявшийся, а судя по его лицу, еще и кровей наиблагороднейших, ценитель прекрасного и тонкий знаток искусств.

После некоторой паузы, вызванной восторгом от только что услышанного, джентльмен поднялся из кресла и начал аплодировать артисту. Так они стояли друг напротив друга – один громко хлопал, другой раскланивался, и только стороннему наблюдателю, найдись таковой по невероятному стечению обстоятельств, было предельно ясно, что эти два человека похожи, словно близнецы – вот, переодень, и не отличишь. Но не было никаких сторонних наблюдателей, просто не могло быть, как не могло быть ни сцены, ни почти истлевшего балахона на одном и дорогого костюма на другом, а был только художник и его единственный, самый благодарный слушатель – по ту сторону изящной рамы, пройти сквозь которую не дано никому.

***

Маленькая черная точка в безбрежных песках. Это бредет по пустыне одинокий странник. Путь невыносим, но он продолжает идти. Он тут не по собственной прихоти и не знает конечной цели, но продолжает упорно идти, все углубляясь и углубляясь в жгучее марево песков. Верит путник, что ему удастся добраться до живительного источника, а не пасть тут в измождении. Верит, что предадут его тело земле не теперь, а через десятилетия и по заведенному порядку, и избежит он печальной участи стать кормом для мерзких тварей, которыми кишат пески. Верит и идет.

Время от времени путник останавливается, достает из глубин одежды маленькую свирельку и наигрывает на ней какую-то странную мелодию, пристально вглядываясь вдаль. Это происходит только когда он видит на горизонте оазис и пытается понять, не мираж ли перед ним. Если это так, то при первых же звуках видение рассеивается, странник тяжело вздыхает, прячет обратно свирельку и продолжает свой путь.

День за днем путник идет, останавливаясь, чтобы вновь распознать правдивая ли картина открылась его взору на сей раз. Тогда над песками снова звучит та странная мелодия, почти тут же прекращаясь, пока в один из дней за первыми ее звуками не последуют другие, все усиливаясь и усиливаясь – в такт биению сердца, обретшему долгожданную надежду.

Пройдут месяцы сплошной череды сменяющих друг друга миражей, попутных караванов и редких оазисов, изнуряющего дневного зноя и сковывающего холода ночи в пустыне, и вот однажды пески закончатся. Путник войдет в город, вдоволь напьется ключевой воды, утолит так мучивший его весь путь голод, растянется на топчане под навесом, оплетенным виноградной лозой, и погрузится в глубокий сон. Проснувшись, он устремится в лабиринт узких улочек города, будет говорить с прохожими, заходить в маленькие уютные харчевни, подолгу сидеть у хаузов с родниковой водой, в которых плавают золотые рыбки. Но время от времени из глубин одежды будет появляться заветная свирелька – как знать, не мираж ли все это…

Не так много времени проведет путник в городе. С каждым месяцем его все больше и больше станет тяготить нагромождение городского пейзажа, все чаще преследовать неодолимое желание сбежать оттуда. И вот уже совсем умолкла свирелька, больше не слышно ее переливов над крышами домов, и много дней уже никто не видел путника.

В одну из тихих звездных ночей, перекинув через плечо котомку и тихо прикрыв за собой калитку, вновь пустился он в нескончаемое путешествие. Радостно зазвучит знакомая мелодия, грудь наполнится свежестью, и ноги сами понесут странника прочь от города – туда, где никогда не кончается жизнь.

***

Ее звали Вера. Удивительная, будто сотканная из воздуха и света, она дарила какое-то необъяснимое чувство счастья и покоя. Лица встречных озарялись улыбкой, они подолгу провожали Веру взглядами, а она проплывала мимо, словно едва касаясь ногами земли.

Вера жила в каком-то особенном, неведомом ритме – появлялась будто ниоткуда, молча одаривала каждого своей волшебной улыбкой, и вдруг растворялась словно мираж. Но стоило только кому-нибудь протянуть руку, чтобы дотронуться до нее, как Вера тут же отстранялась, как-то сжималась и с ее лица исчезала лучезарная улыбка. Это разжигало любопытство людей, некоторые из них превратили свою жизнь в непрестанный поиск встречи, с утра и до глубокой ночи пытаясь выследить Веру.

Число искателей стремительно росло, они сбивались в сообщества, уходили за пределы людских поселений, обосновывались там, строили срубы со множеством комнат и пристроек, подчинив свою жизнь одному-единственному занятию – поискам Веры. Но чем больше их становилось и чем настойчивей они искали ее, тем все реже и реже люди встречали Веру.

Однажды Вера исчезла. Совсем. Поначалу никто не понял этого, но проходили месяцы, годы, а она так больше и не появлялась. Люди растерялись, почувствовали себя покинутыми, а когда оторопь прошла, ополчились на искателей, обвиняя в том, что те лишили их единственной отдушины в этом жестоком мире – встречи с чудесной Верой. И началось. Люди разоряли поселения искателей, избивали при встрече, а некоторых даже убивали, заставляя остальных уходить все дальше и дальше. А Вера так и не возвращалась.

Долго ли, коротко ли, но однажды прошел слух, что некий особо настойчивый искатель встретил Веру где-то на лесной поляне и больше не вернулся в обитель, обосновавшись там же, на поляне, – построил скромную халупу и остался в ней жить, питаясь дарами леса. Поговаривали, что он каким-то чудесным образом узнал некое заклинание, с помощью которого мог призывать Веру, и ему это, якобы, удавалось.

С тех пор от любопытствующих не было отбоя – со всех концов в обитель, где прежде жил счастливец, потянулся народ в надежде на чудо встречи с Верой. Искатели не преминули воспользоваться представившимся случаем – каждому входящему обещали проводника к волшебной поляне с отшельником, а может быть и встречу с самой Верой. За услугу просили недорого, а когда людской поток стал непрерывным, искатели заметно поправились, построили себе каменные дома с черепичными крышами, наняли художников, которые расписали стены снаружи и изнутри, и зажили припеваючи. Многие из приходящих, соблазнившись сытой и спокойной жизнью искателей, просились остаться, и те принимали часть из них – надо же было кому-то следить за хозяйством.

Постепенно вокруг обителей стали появляться поселения из тех, кому отказали в приеме. Но они не расставались с надеждой быть принятыми, жили под стенами обителей, всячески угождая искателям, и число их все увеличивалось и увеличивалось. Но чем больше их становилось, тем реже звучало в домах имя той, ради кого они пришли сюда.

***

…И пришли последние времена. Неистовый огонь пожирал все на своем пути, не оставляя ни малейшей надежды всякой живности, а следом за ним гигантские волны накрывали пепелища, бывшие некогда обителью для неуемных гордецов, присвоивших себе звание властителей всего сущего. Очищалась поверхность от царившей на ней мерзости, готовя бескрайние пространства для нового дня.

– Чисто, как чисто! Сохранить бы эту чистоту навеки… А в чем тогда смысл, для кого это великолепие! Как жаль, как невыносимо жаль – эти тоже так ничего и не поняли, как и все те, до них. Сколько же их было, сколько потрачено сил. Все впустую. Они сами вдруг решают, кто имеет право говорить, а кто нет. И не докричишься. Бабочку, севшую на плечо, милость высшую, прихлопывают, дух принося в жертву естеству. Тут же неуемными делаются, словно голодные псы, с цепи сорвавшиеся. Страшно смотреть.

Напридумывают знаков и тычут ими в нос соседу – вот, мол, кто тут главный. А у соседа свой знак, и он точно знает, кто главней, но сказать боится в силу своей слабости. Но раз от разу, собрав миллионы слабых, они вдруг чувствуют себя сильными и режут друг друга почем зря. Спроси, что ты защищаешь – не ответят, ибо пустыми символами ведомы. Слово потеряно, тихое, то, что внутри каждого живет. Не кричите, не призывайте, не грозите, не нападайте, просто сидите рядком, если уж никак невмоготу одному, как вам и было сказано, и повторяйте Слово. Но нет – в толпу. А там нет ничего, да и быть не может. Там все пустое, и слова пустые, придуманные одними ряжеными, а говорят их другие, символами златыми увешанные…

Господи, ты видишь все это? Почему, почему столько раз надо начинать все сначала, чтобы придти к тому же финалу? В чем смысл деяния? Посмотри, как тихо, покойно и чисто. Солнце греет, играет лучами, ветерок веселится, носится по просторам, а тут опять появятся очередные, присвоят себе твое имя и станут делать все то же самое – уничтожать, сделав это смыслом своего существования. И снова придет огонь.

ГЛАВА II

Тетя Стася и Гога пьют чай на кухне коммунальной квартиры

– Нету никакого Бога, дорогой мой Гога!

– Как же так, тетя Стася, нету!?

– Вот так – нету, и все тут!

– Вы, тетя Стася, страшно категоричны. Рифмованно категоричны, я бы сказал. Тут вот какое дело – среди аргументов в пользу Его существования, естественно, нет ни одного фактического, но позвольте спросить, куда девать всю историю и все конфессии, а с ними и всю эту массу человеков, веривших тысячи лет и продолжающих верить?

– Вы и впрямь полагаете, что мыслящие – большая часть человечества!? Так вот, разочарую вас, дорогой мой, основная масса и живших, и ныне живущих – бессмысленные существа. Боюсь, что и следующие поколения вряд ли явят картину отличную от этой. И вот что, Гога, – подумайте-ка о версии, будто вся эта масса создана «по образу и подобию», и вообразите себе, насколько страшно дописывать картину! Максимум, что можно сказать в оправдание, человек – плохая копия оригинала. Но тогда это прямой упрек Создателю, то есть, мы признаём, что он не владеет своим ремеслом. Но есть вариант и похуже – Он такой же примитивный, как и мы. Возразите, если сможете!

– И возражу! Задам вам встречный вопрос – Вы во что-нибудь верите? Ну, не знаю, в Ленина, в жар-птицу, в пластическую хирургию, во что угодно!

– Я верю в то, что за рождением следует смерть.

– Тетя Стася, я серьезно!

– А я шучу разве ж? Нет, ну конечно, я верю в то, что человек должен быть честным, умным и добрым. Но вот что я скажу вам, Гога, и это совершенно серьезно. Мне все равно, что подумают об этом верующие, и вы в том числе…

– Да я не совсем уж такой и верующий…

– Не перебивайте! Главная ваша проблема вот в чем – все вы ждете, когда перед вами вдруг явится бородач с сияющим ликом и волосами до плеч, весь в белых одеждах, и с порога начнет воскрешать мертвых, кормить тысячи пятью хлебами, превращать воду в вино и защищать блудниц неубиенными аргументами. И тогда вы пове-е-ерите! Вместо этого, вот какая незадача, вам предлагают всякую мелочь – то Моцарта, то Леонардо, то Пушкина, то Эйнштейна. Вам бы понять, что это и есть вожделенные вами божественные проявления, но вам же не надо частями, вам подавай все сразу. А эти что! Их и пнуть можно, и не будет ничего за это. А ежели вякать начнут, то и в распыл пустить, благо тех самых упомянутых вами «лениных» разного калибра, в достатке всегда было и будет. Вот в этом-то и есть основной смысл существования бессмысленной, извините за тавтологию, массы. Не любить, не-ет, не сострадать, не прощать. А завидовать, гнать и убивать. И, стоя в толпе себе подобных, восхищаться теми, кто ловчее всех орудует топором и удавкой. Потом можно и свечку пойти поставить, и причастие принять, и исповедаться. Уживаются обе эти ипостаси в отдельно взятом индивидууме просто отменно! И не будет никакой кары небесной – проверено веками, никто не провалится в «геенну огненную», никого не шарахнет молнией тут же, не сходя с места, а уж осуждения человеческого точно не будет. Начнут понимать и жалеть заблудшего. Но при одном условии – тот должен надеть маску скорби и раскаяния, молчать, жалобно молвить только «да» или «нет». Потом пойдет, еще парочку-другую зарежет, вот тогда-то и станет упырем. А по первости – простят и пожалеют. Так-то!

– Все верно говорите, тетя Стася! Только в одном ошибаетесь, ваш приговор не вере, ваш приговор – религии. А это всего лишь бизнес. И вот что заметьте – самый успешный бизнес всех времен и народов! Вам предлагают надежду по сходной цене, и вы дрожащими руками несете последнее, отдаете без сожаления, участвуете в обрядовом мероприятии и уходите домой успокоенным. Но только на некоторое время, до тех пор пока вам не покажется, что как-то не так все вокруг. Это – голод, своего рода зависимость. Не примешь дозу, свихнешься, а то и помрешь. Но в отличие от торговли продуктами питания, вам дано право менять магазин, но сеть – ни-ни, ни в коем случае! Под страхом мук в загробном мире, который больше в воображении, но все равно страшно до жути. И вы покупаете эту надежду на искупление от мук. Но не потому, что вы так трусливы, отнюдь, а потому что обретение надежды – насущная необходимость для любого человека. Как вам такой аргумент в защиту веры?

– Ничего не поняла, честно говоря, Гога! В чем аргумент?

– Понимаете, тетя Стася, я глубоко убежден, что вера – это не просто понятие, а нечто такое, что глубоко вшито в нашу биологическую формулу. Мы не можем не верить. Во что-нибудь. Во что угодно, но только верить. И если у нас отобрать Христа, Мухаммада или Будду Шакьямуни, то их надо заменить чем-нибудь. Ленин, Гитлер, Мао, Че не прокатили… Человеку нужен непорочный символ, чтобы был полной ему противоположностью, чем-то неведомым, неизведанным, непонятно откуда взявшимся на Земле, а они все – на крови, земные. А что касается «геенны огненной» и прочих страстей, то для верующего человека ясно, что все эти наказания не физического свойства. Тетя Стася, понимаете, не тело страдает, а дух. Вот что страшно.

Да, правда, – все, и я тоже, ждем чуда. В особенности тогда, когда тяжело. Мало того, часто мы ждем чуда, как избавления от необходимости действий. То есть, вместо того, чтобы больше работать, мы ждем, что с неба упадет мешок с деньгами и ситуация разрулится как бы сама собой. Или явится некто и сделает так, чтобы не стало бед, проблем, голода, холода, жажды, нищеты и болезней. И для большинства это – программная установка, главная потребность, они готовы отдать все что угодно, только бы быть облагодетельствованными, и отдадут. Тому, кто предложит им путь к этому «некто»…

– Получается, Гога, что вы со мной согласились, так что ли? По-вашему выходит, что вера это нечто такое бессознательное, рефлекторное, как вы выразились – биологическая потребность? Тогда, объясните мне, а куда девать понятие «душа»? Это что – тоже биология? Странный у нас получается разговор, мы словно местами поменялись: я говорю вам, что жизнь абсолютно материальна, все в ней подчинено законам физики, химии и так далее, вы мне возражаете, заявляя понятие «веры», и тут же сами мне объясняете, что это вполне себе материальная субстанция, почерпнутая из науки, называемой биологией. И я просто вынуждена вас спрашивать о душе – предмете сугубо нематериальном, не подающемся ни взвешиванию, ни иного рода измерению, а живущему только лишь в сознании или где там еще! Ну, что ж, ответьте! Хоть и самой странен собственный вопрос, но мне кажется абсолютно путанной теория про поход в церковь, к батюшке, по зову биологической потребности в удовлетворении какого-то смутно описываемого желания. Давайте, объясняйте, чего задумались!

– Да, просто как-то бурно протекает у нас беседа, а тема-то суеты не терпит, что называется.

– Ладно-ладно, вы ж знаете меня – характер, ничего не попишешь!

– Не поняли вы меня, тетя Стася. А может быть и вправду я путанно все объяснил. Наверное, надо было бы проще сказать. Попробую. Во-первых, про поход к батюшке я ничего не говорил. Как раз наоборот, я говорил о том, что на вере человека батюшки всякого рода и всяких конфессий делают бизнес, а потому и ходить к ним незачем. Во-вторых, мой постулат о том, что без веры во что-нибудь или кого-нибудь не может жить человек, означает лишь то, что… Нет, лучше так – ведь мы отличаемся от любого животного именно этим, верой. Не состраданием, не памятью предков, а именно верой. Тут я смотрел по телеку передачу о животных, так там львица в африканской саванне три недели нянчила теленка, ничего не ела, всюду за ним ходила, охраняла, в конце концов упала от усталости, а тут лев… Ну, вообщем, печально все кончилось, но львица-то не на вырост же его пасла, это чистой воды сострадание. А то, что мы называем памятью предков, есть и у животных тоже – орлята не пытаются учиться плавать, крокодилята летать, а китята выйти на сушу травки пощипать. Ведь верно! Вот и получается, что нас отличает только некое, как вы выразились, «смутно описываемое желание». Пусть так, но мы живем этим и только этим. Копаемся в себе, переживем по пустякам, корим себя, оправдываем недоброжелателей, радуемся успехам других, да много чего еще. И все время повторяем одно и то же – «душа болит»…

– Ну, помолчали, и будет! Вот что я скажу вам, дорогой Гога, и давайте пока закончим разговор! Очень серьезную вещь скажу, а вы не возражайте. Сразу не возражайте, потом как-нибудь продолжим.

Веришь-не веришь – это совершенно неважно. Суть человеческая у всех одна, пусть это будет христианин, мусульманин, иудей, буддист или атеист. Да, взять нас с вами хотя бы – вы ходите в церковь, а я атеист, у вас какие-то грузинские корни, у меня помесь поляков, евреев и русских. В соседней квартире живет узбекско-таджикская семья, этажом выше греки, да кого только тут нет. При этом, едим и испражняемся одинаково, болеем одними и теми же болезнями, глотаем таблетки, купленные в соседней аптеке, смотрим телевизор, читаем газеты, ковыряемся в одной и той же Сети, и набор сайтов почти совпадает, плюем на никчемную власть жирных котов, ну и все такое прочее. Но не только эти обыденные вещи объединяют нас, а еще и то, что я вам уже говорила – нам нужно все и сразу, мелкими купюрами не принимаем. А потому я абсолютно уверена – войди сейчас сюда Христос, тот самый, обыкновенный, а не фокусник из сказок попов, мы точно не узнаем его. И знаете почему? Мы не захотим его узнать! Не нужен он нам никому в реальности, он – работа для каждого из нас, тяжелая ежедневная работа. И начав ее, уже не отделаться свечками и обрядами, поэтому мы все скромненько отведем глаза, и бочком, бочком… А он снова останется один, и снова взойдет на Голгофу, как уже было не раз…

– В дверь звонят, тетя Стася, я сейчас…

– Сидите, Гога, я открою, мне все равно уже пора!

***

Ряды виноградников тянулись до самого горизонта. Только подъезжая к предгорьям, ты уже видел с равнины эти ряды, диагональные, медленно спускающиеся по склонам. Каких только тут не было сортов, от розовых и иссиня-черных до нежнейшей кожицы светло-зеленых и желтых. И все они прекрасно уживались друг с другом, общий язык легко находили даже арабские сорта с европейскими, азиатские с заокеанскими. И не просто находили, они взахлеб рассказывали друг другу историю своего рода, делились особенностями тамошнего климата, откуда они прибыли в эти края, и говорили об отношении к ним человека. А уже к вечеру, устав от дневных забот, всегда сходились на том, что виноград – вот истинный сын земли-матери и солнца-отца.

Подобное случалось достаточно часто – вдруг по соседству с лозой крупного розового арабского сорта появлялись кисти ягод меньших размеров совершенно темного европейского или светлого американского. Тогда в разговоры примешивался некоторый акцент и над склонами все чаще раздавался заливистый молодой смех. Все остальные смотрели на эту удивительную картину рождения новых ягод на стареющей лозе с немалым восхищением, всячески стараясь окружить родителя и дитя заботой. И тогда вода ручьев, бегущих с горных вершин, как-то ненароком стекалась к корням именно этой лозы, а соседи старались дать больше простора ее листьям, вежливо убирая свои с пути солнечных лучей.

И вот приходила долгожданная пора сбора урожая. Вокруг царило небывалое оживление, радость переполняла соседей, и они, трепеща от корней до кончиков рукавов, ждали волшебной минуты прощания и старались успеть закончить все дела, как будто это их ждала участь покинуть насиженные места. Они любовались плодами целого года работы, прищуриваясь, когда солнечный луч, переломившись в спелой мякоти, вдруг вспыхивал фонтаном миллионов ярких брызг, и при этом не забывали всячески наставлять молодые побеги умело пережидать холода и готовиться к приходу весны, жить в мире и дружбе с соседями, рачительно использовать воду и не упускать случая понежить свои листья в первых утренних лучах солнца. А когда в определенный день в рядах появлялись люди и начинали осторожно срезать гроздья спелых ягод, со всех сторон каждую из них провожали радостные напутствия счастливого пути и удачи в новой жизни.

***

Однажды утром жители маленького уютного городка, проснувшись и раздвинув ставни на окнах, удивились открывшемуся виду. Надо сказать, что любимым местом прогулок и воскресного отдыха горожан был холм, возвышавшийся в нескольких сотнях метров от городка. Там было устроено все необходимое для времяпрепровождения жителей – удобные скамейки под густыми кронами деревьев, покрывавших весь холм от подножия до самой вершины, специально отведенные места для пикников, детские площадки с затейливыми аттракционами, ухоженные дорожки для прогулок и много чего еще. Так вот, тем удивительным утром горожане вдруг увидели, что над холмом возвышается огромная хрустальная пирамида, словно холм сделался дорогим подарком в великолепной упаковке. Когда первая оторопь прошла, потрясенные жители стали замечать, что внутри кипит жизнь.

Вскоре весь город собрался вокруг пирамиды и люди с удивлением наблюдали за тем, что происходит под хрустальным куполом. А там играли оркестры для многочисленных зрителей, собравшихся перед сценой, аттракционы стали будто еще краше и были полны праздной веселящейся молодежи, кругом сновали дети, запускавшие удивительно раскрашенных воздушных змеев, а на скамейках восседали бодрые старики и старушки, любуясь происходящим. И вот что удивительно – ни одного звука не доносилось до жителей городка, словно они стали зрителями необыкновенного немого и при этом цветного кино. Более того, и те, кто находился внутри пирамиды, совсем не замечали столпившихся снаружи людей, многие из которых, прильнув к прохладному хрусталю, пытались привлечь к себе внимание криками, стуком и светом фонариков, принесенных из дома.

Ночью веселье под куполом не останавливалось ни на минуту. Оркестры сменяли друг друга, яства готовились, дети носились между деревьев, а старики не уходили домой и выглядели так же бодро, как и утром. Стороннему наблюдателю, доведись ему вдруг увидеть эту ночную картину, могло показаться, что где-то вдалеке возвышается богато украшенная огромная рождественская елка, а весь городок собрался вокруг нее.

На следующее утро картина не поменялась – все так же веселился народ внутри пирамиды и по-прежнему не замечал суеты снаружи. Жители городка разбились на группы и принялись искать вход в это удивительное сооружение, но все попытки оказались тщетными. Тогда они вооружились техникой, отбойными молотками, кувалдами, пригнали даже экскаватор, но и эта попытка завершилась неудачей – на хрустальной поверхности не оставалось ни царапины даже от ударов мощной челюсти экскаватора.

Не зная, что еще предпринять, жители, потрясенные происходящим, сгрудились у подножия купола, как вдруг из-за поворота дороги, ведущей к городку, показался необычный человек. Одетый в бордовый с отливом фрак и черные панталоны, коричневые изящной выделки сапоги, белоснежную манишку с черным шелковым бантом на шее и увенчанный цилиндром, он неспешно приблизился, оглядывая горожан сквозь монокль на левом глазу. Умолкнувшая толпа покорно расступилась, человек прошел к хрустальной пирамиде, легко прикоснулся к ее поверхности и… купол исчез, словно растворился в воздухе.

И тут же на жителей городка обрушились звуки прекрасной музыки, детские крики и манящие запахи яств. Но вот, что удивительно – для тех, кто еще недавно предавался веселью под куполом вдруг волшебно исчезнувшей пирамиды, совершенно ничего не изменилось. Они приветливо здоровались с каждым, вновь пришедшим, обнимали за плечи, вели поближе к столу, уставленному едой и напитками, и затевали дружеский разговор. А на сцене все так же оркестры сменяли друг друга…

***

Рейсовый «пазик» петляет по предгорьям, поднимая клубы пыли и натужно пыхтя на подъемах. Автобус полон школьников, они галдят, подначивают друг друга, смеются друг над другом и заливисто хохочут над простыми и еще совсем детскими шутками. Остальные пассажиры, возвращающиеся домой из города, купаются в этом море юности, тихонько похихикивая над удачными остротами. Но ведь всегда найдется тот, кто будто родился сразу взрослым. И вот уже школьники притихли в ответ на резкое замечание, переглядываясь и давя смех – ну не раздражать же еще больше унылого пассажира.

Периодически то тут, то там происходит взрыв веселья, так же быстро гаснет, и только один из группы остряков, штатный заводила, намеренно громко спрашивает название остановки, делает вид, что не расслышал, спрашивает еще раз, обращаясь к спине, весь изгиб которой просто воплощает негодование, и тут же вся группа школьников прыскает от смеха. Остальные пассажиры, еще минуту назад удивленно отреагировавшие на реплику недовольного, отворачиваются от него, скрывая улыбки и еле сдерживаемый смех. А когда автобус останавливается, и школьники гурьбой вываливаются из дверей, каждый, проходя мимо унылого, обязательно выкинет какой-нибудь фортель – присвистнет, нарочито споткнется, попрощается с ним персонально, а кто-то в шутку и поздоровается под общий смех. Теперь уже можно, больше не увидятся…

Бесконечный алый маковый ковер, словно опоясывающий предгорья, опьяняющий полынный запах, рыжие, поросшие выгоревшей под ослепительным солнцем травой, сопки громоздятся друг на друга, а вдали высится серо-синяя горная гряда, увенчанная снежными шапками. Ветер раздувает ноздри, наполняет легкие и одурманивает словно наркотик. От этой невероятной красоты захватывает дух, и ты просто замираешь, не в силах осознать всю величественность открывшейся взору картины.

Потом будет та же пыльная дорога, тот же «пазик», направляющийся теперь уже в город, но впечатление от увиденного не оставит тебя еще много недель. И по прошествии десятилетий, давно уже покинув волшебные края своей юности, ты будешь все чаще вспоминать те мгновения, а приближаясь к окончанию земного пути, станешь просить о милости – в последнюю минуту еще раз пережить тот самый миг невероятного блаженства и свободы.

***

Чувак с гитарой приходил на этот угол двух оживленных улиц каждое утро все семь дней в неделю. В одной руке он нес жесткий кейс, а другой катил за собой тележку с комбиком. Расположившись на складном стульчике, чувак открывал кейс, доставал старенький потрепанный Martin, вставлял «джек» в гнездо, и начинал наигрывать плавную мелодию, тихонько подпевая. С первыми же звуками гитары улица оживала – по проезжей части начинали двигаться машины и автобусы, на тротуарах появлялись пешеходы, открывались лавки и магазины…

Все местные жители были безмерно благодарны чуваку за то, что он сделал для их родного города. Они старались помогать ему кто чем может: бросали мелочь в открытый гитарный кейс, хозяева лавок и ресторанчиков приносили еду и газировку, а вечерами и пивом баловали. Тот принимал все как должное, без тени скромности, только кивал головой и улыбался в знак благодарности, не поднимая взгляда.

Чувака все так и звали – «чувак» – уже почти семьдесят лет, но ни точного возраста, ни имени не знал никто. Однажды появившись в городке, этот седовласый ныне старец за прошедшие годы совершенно изменил его – из грязного, серого и унылого захолустья с напряженными, вечно пьяными и дерущимися жителями, город превратился просто в райское место, где царила доброта и сердечность. И все, что сделал для этого чувак – пел свою бесконечную волшебную песню, первые аккорды которой каждое утро пробуждали город к жизни.

Слов песни было не разобрать, гармония не имела ни начала, ни конца, но круглый год, с раннего утра и до глубокой ночи, семь дней в неделю чувак сидел на своем складном стульчике на перекрестке двух главных улиц городка и делал самую трудную и самую важную работу на свете – учил людей быть людьми.

***

Борт был полон. Самолет уже давно набрал высоту и двигался в своем эшелоне. Погода стояла ясная, облаков почти не было и топографические наблюдения приносили удовольствие тем, кто сидел у иллюминаторов, «у окошка», как принято у нас говорить.

Мальчишка на месте 13А, стоя на коленках в кресле и упершись лбом в стекло иллюминатора, разглядывал ровно нарезанные квадраты полей с перемежающимися пролесками, на домики, казавшиеся игрушечными, которые иногда скрывались из виду от налетевших под крылом самолета облаков. Однообразие пейзажей порой ему надоедало, и он начинал вертеть головой, не отрывая лба от стекла и закрывать поочередно то левый, то правый глаз. Его бабушка, сидевшая в соседнем кресле, время от времени поправляла ноги малыша, так, чтобы обувь не касалась сиденья. Делала она это совершенно автоматически, даже не отрываясь от книги, которую давно хотела прочесть, но домашние дела не давали этого сделать, и вот выпал шанс.

Вдруг мальчишка замер, глядя широко открытыми глазами на крыло самолета, которое закрывало часть обзора и мерно покачивалось. На самом его краю сидел человек, скрестив руки и ноги, улыбался и подмигивал мальчишке. Не отрываясь от стекла, мальчик протянул руку назад, нащупал бабушкин жакет, стал теребить его: «Баб, баб, смотри, смотри!». Бабушка с неудовольствием оторвавшись от чтения, спросила: «Ну, что там такое?» Малыш, продолжая теребить жакет, потянул бабушку к себе и сказал: «Там кто-то есть». Бабушка пододвинулась, нависла поверх малыша и посмотрела в иллюминатор. Там никого не было. «Бог с тобой, что за причуды!» – сказала она и вернулась к чтению.

«Твоя бабушка?» – спросил человек на крыле, и малыш быстро-быстро закивал головой в ответ, ничуть не удивляясь происходящему. Слов он не слышал, конечно же, но все понял, как это умеют делать только дети. «Они меня не видят – сказал человек. – Они слишком взрослые. Хочешь, полетаем вместе?». «Да» – тихо-тихо произнес мальчик. Тогда человек встал на крыле в полный рост, оттолкнулся и сделал несколько пируэтов вокруг крыла, а потом и вокруг фюзеляжа самолета, то появляясь перед взглядом мальчишки, то исчезая, пока вновь не взгромоздился на привычное место. «Нравится?» – спросил он. «Во!» – так же неслышно ответил мальчик, показывая большой палец. «Споем?» – спросил человек на крыле. «А я не знаю твоих песен» – сказал малыш. «Знаешь» – ответил человек, и запел. Мальчишка тихонько подхватил незнакомую песню, и они вместе допели ее до конца.

«Ну, мне пора» – сказал человек, как только закончилась песня. «А ты кто?» – спросил мальчишка. «Ты меня знаешь – ответил странный незнакомец. – Просто начал забывать. Ты сильно не взрослей, а то совсем меня забудешь. О, смотри, сейчас у бабушки очки упадут, поправь». Мальчишка повернулся, подхватил очки, положил их на столик, и повернулся к иллюминатору. Там никого не было.

***

Сбор был назначен в дивном городе, датой значилось первое воскресенье мая, в год, следующий еще за девятью, с того момента, как было объявлено. А объявлено было давно и широко, только дата все время переносилась. На публику говорилось, что каждый раз этому виной были вновь открывшиеся обстоятельства, но в народе поговаривали – видно, те, кто это возвещает, сами уже давно сомневаются, случится ли завещанное когда-нибудь. Но вот дата все-таки назначена, определенная, точная. И вновь поговаривают в народе, мол, отправляют сами не зная куда – от страха только, боятся гнева людского.

Как бы то ни было, начали собираться в дорогу паломники из разных дальних мест. Долгие годы им придется идти, преодолевая стужу и зной, голод и жажду, болезни и усталость, но все они придут к назначенному воскресному дню в то место, что им определено. Будут идти они, влекомые духовным устремлением, желанием обрести мир и покой, услышать Слово и принести его обратно, домой.

Но они уже никогда не вернутся назад, да и самой встречи в назначенный срок не случится, и никто не объяснит им почему. А они останутся ждать ее, годами, тихо и незаметно погружаясь в мирскую суету дивного некогда, а нынче растерявшего свою блистательную красоту города. Перестанут они стремиться и желать, сострадать и любить, помогать и одаривать, все больше и больше забывая о тех, кто остался ждать принесенного ими Слова. Забудут они и то главное тихое слово, что им завещали учителя – никогда не забывать, что встреча рано или поздно состоится, она написана всем, и готовиться к ней надо. Да и самих учителей они забудут.

***

Костер в ночном лесу потрескивает сухими дровами и только этот звук нарушает удивительную гармонию. Лес сонно затих, разве только издалека доносится еле слышный монотонный шум ручья, да неясыть поухает недолго, меняя регистры с высокого на низкий. Мысли, мельтешившие в голове весь день, устраивавшие постоянные склоки – то дравшиеся за внимание хозяина, а то сливавшиеся в экстатическом возбуждении, тоже, казалось, уснули, и внутри воцарилась необъяснимая удивительная упоительная пустота. Теперь главное устроиться поудобнее на ельнике под навесом и приготовиться к приходу Морфея, дабы не омрачать прекрасный миг суетой, неуместной в идеальном пространстве ночи. А вот и…

Утро наступило мгновенно. Треск ломающейся ветки разлетелся по округе, разрывая сизую дымку, повисшую над землей, и лес тут же пробудился. В то мгновение, когда веки только приподнялись, а в глаза ударил первый сноп солнечного света и пришло осознание действительности, уместилась целая история про новую жизнь и новых ее героев. За резким звуком треснувшей ветки тут же послышался короткий шумный всплеск десятков пар крыльев – то стая напуганных птиц снялась с соседних деревьев и улетела подальше от возможных неприятностей, и сразу, словно по взмаху дирижерской палочки, со всей мощью заиграла музыка проснувшегося леса. Запели, закричали птицы на тысячу разных голосов, вдруг налетел порыв ветра, меняя рисунок ковра из листьев и теребя пепел в погасшем костре, зашуршали, забегали какие-то невидимые глазу обитатели леса, а в ответ на все эти звуки где-то вдали забрехали деревенские собаки.

Осталось совсем немного времени, чтобы понежиться, наслаждаясь этой новой, такой отличной от ночной, гармонией природы. Но вот в голове появляются одна за одной мысли, медленно с неохотой приходя в себя, и сейчас же вступают в перепалки друг с другом в стремлении занять лучшее место сегодняшнего дня.

ГЛАВА III

Fuckyou

Пьяный юнец зашел в кабину лифта в подъезде типового дома на окраине города и нажал цифру «7». Доехав до своего этажа, он вдруг, повинуясь какому-то внутреннему позыву, ногой заблокировал открытые двери лифта, вытащил перочинный ножик и накарябал на пластиковой стенке, прямо рядом с разбитым зеркалом, два слова – «fuck you». Потом сложил ножик, вышел из лифта и удовлетворенный отправился домой, спать.

Наутро следующего дня, зайдя в лифт, он встретился взглядом с этой надписью и, подавив легким усилием воли какое-то непонятное волнение внутри, улыбнулся, пытаясь вспомнить вчерашний вечер. Вдруг в голове у него явственно прозвучало: «Fuck you». Еще ничего не понимая, юнец оглядел кабинку и услышал еще раз: «Fuck you». По надписи, накарябанной вчера, как будто пробежала темная волна и все стихло.

День прошел в заботах, утреннее происшествие начало уж было забываться, но подходя вечером к подъезду наш герой вдруг испуганно остановился, вспомнив все, что случилось утром. Ноги отказывались идти. С трудом переборов оцепенение, юнец подошел к лифту, нажал кнопку вызова и стал испуганно ждать. Сверху вниз проехала светлая полоса, кабина остановилась и открылась дверь. «Fuck you» – взорвалось в голове у парня, но ему показалось, что этот крик вырвался из кабины лифта. Он отпрянул, чуть не упал, споткнувшись о ступеньку лестничного пролета, развернулся и устремился вверх – подальше от злосчастной кабины. Перепрыгивая через три ступеньки, он несся на седьмой этаж – к спасительным дверям квартиры. «Fuck you, fuck you, fuck you» – все громче и громче звучал в голове чей-то незнакомый голос. Дрожащими руками еле попав ключом в замочную скважину, юнец прошмыгнул в квартиру, захлопнув дверь так, что задрожали окна в подъезде, и в изнеможении сполз на пол в прихожей, обхватив голову руками…

Наутро план действий был готов. Герой ожидал прихода лифта, держа в вытянутой руке тот самый перочинный ножик с открытым лезвием. Как только двери лифта открылись, он подскочил к стенке с надписью и стал ее остервенело полосовать. «Fuck…» – только и успело прозвучать в голове, потом раздался жалобный стон и все стихло. Парень облегченно вздохнул, дождался первого этажа и вышел из лифта. «…you» – ударило ему в спину, да так, что он отлетел, больно ударившись о входную дверь подъезда…

Борьба за нормальное существование продолжалась несколько дней. Страшно уже не было, к постоянным ударам в голове и всплывающей надписи выработалась привычка. Борьба заключалась в том, что герой пытался закрасить надпись, заклеить ее картинками позитивного содержания, вешал на это место всякие безделушки. Ничего не помогало – каждое утро и каждый вечер он опускался и поднимался в лифте под знакомый аккомпанемент.

На десятый день мучений пришло решение. Утром, выйдя из квартиры, парень приготовился реализовать план. Лифт остановился на этаже. Наш герой вдохнул поглубже и, как только двери начали открываться, со всей мочи крикнул в разверзшееся пространство: «Fuck you». Ответа не последовало. Зайдя в кабину, он посмотрел на надпись и радость охватила его – та потускнела, края перестали быть четкими и вообще у нее вид был какой-то жалкий. Всю поездку до первого этажа он повторял заклинание, глядя прямо на собственное творение, то приближаясь к надписи, то отодвигаясь, словно исполнял ритуальный танец. Когда лифт остановился, надпись исчезла окончательно. «Сработало!» – облегченно подумал он, выходя из лифта, и со спокойной душой вышел из подъезда…

***

Дорога лежала через такую прекрасную долину, что порой казалось будто ожили самые лучшие иллюстрации к какой-нибудь замечательной сказке. Деревья, луга, виноградники, падающие в ущелья потоки воды – и над всем этим царило щебетание и трели каких-то невиданных птиц. В начале пути оракул сказал, что идти все равно в каком направлении, поскольку в любом случае придешь к краю земли, и чем ближе ты будешь к нему, тем прекрасней будут становиться пейзажи. Получается, что я уже близко.

И действительно, через несколько сот метров я оказался на краю бездны, сделал несколько осторожных шагов ей навстречу, лег на живот и высунул голову за край диска. Увиденное потрясло – мириады звезд простирались вокруг, сверкая в густой темноте, луна предстала перед глазами огромным золотым диском, занимающим половину горизонта, а внизу, сколько хватало обзора, простирались серые пространства. Вероятно, это были спины тех самых слонов, о которых рассказывал оракул. Еще чуть выдвинувшись, я увидел кончик хвоста кита совершенно невероятных размеров, на котором стояли слоны, удерживая земной диск. Ну, подумалось, после всего увиденного и умирать не страшно.

***

Огромное темное грозовое облако затянуло все небо, до самого горизонта. Вот-вот сверкнет молния, ударит запоздало гром и на землю обрушатся потоки воды. Все живое попряталось в страхе перед надвигающейся стихией, кто куда мог, и только один безумец стоял на вершине холма, неистово грозя небесам кулаком. Его волосы и бороду трепал нешуточно поднявшийся ветер, полы кафтана трепетали, разлетаясь в стороны, но казалось, что это только раззадоривает человека – судя по широко разинутому рту было понятно, что он не только не собирается прятаться в страхе перед стихией, а напротив, готов вступить в схватку с нею.

За безумцем на вершине холма наблюдали, прильнув к окнам, жители домов на околице деревни. По такому случаю, выпадавшему не так часто, избы были полны народу – понаблюдать за редким зрелищем пожаловали все соседи. С первым ударом грома среди зрителей возникло короткое оживление, а затем гомон, из которого разобрать можно было только два слова «сейчас начнет», сменила глубочайшая тишина – все приникли к оконным стеклам, затаили дыхание, словно боясь спугнуть человека на холме. А тот уже пребывал в крайней степени возбуждения. «Гляди, гляди – вновь послышались голоса зрителей, – потянул свою бандуру!»

И вправду, в руках у безумного воителя откуда ни возьмись оказалась большая медная вся во вмятинах и как-то по-особенному закрученная огромная труба. Он взгромоздил ее себе на шею, прильнул губами к мундштуку, набрал полную грудь воздуха и что есть мочи задул. До собравшихся в избах иногда, между раскатами грома, с вершины холма доносился трубный глас, но вскоре потоки обрушившейся воды окончательно его заглушили. Это нисколько не смущало героя-одиночку, он упорно продолжал гудеть, и вся его фигура выражала неукротимую решимость победить в этой битве.

Но вот гроза прошла, грохот утих, шум воды, падавшей с небес тоже прекратился, и человек с трубой, только что победно глядевший вослед удаляющейся туче, вдруг как-то сразу сник, устало опустил плечи, и стал спускаться с вершины холма по направлению к домам.

В избах воцарилась необыкновенная тишина, зрители молча, почти не дыша, провожали взглядами своего странного земляка. Все знали, что теперь он проспит сутки напролет, а потом станет таким же обычным человеком, как все. И никто, ни один деревенский, будь он стар или млад, ни словом, ни намеком не обидит соседа, а наоборот, благодарные зрители всячески будут выказывать ему знаки уважения и с нетерпением ждать следующей грозы.

***

Я был фараоном, каменотесом, первосвященником, сапожником, казачьим атаманом, шерифом, королевой, проституткой, журналистом, частным детективом, художником, дервишем, плакальщицей, свахой, философом, первооткрывателем, музыкантом, вождем – всего не перечислить.

И всегда, даже когда властвовал над народами, предпочитал оставаться в тени, отдавая номинальное право управлять кому-то из ближних – тому, кто сгорал от желания быть во главе стада, для кого именно эта роль определяла смысл существования. Иногда встречались и такие, кто занимал место заслуженно, но это скорее исключение, чем правило.

Навязывание своей воли другим всегда вызывало внутреннее отторжение – мощное, необоримое. Сторонним наблюдателям мое поведение казалось трусостью, но они просто не были подготовлены. Те же, кто понимал самую суть происходящего, были молчаливы и не видны. Лишь изредка в глазах случайного встречного мелькала тень Знания, и тут же исчезала за оболочкой земного, обыденного. И не было разговоров, обсуждений, только краткий миг подтверждения истины – ты не один. Истина ведь тоже требует периодического подтверждения своего наличия в этом мире, иначе откуда бы взялись религии с этим сонмом толкователей непостижимого.

Созерцание дает то, чего не может дать никакое другое занятие в этом мире. Да, собственно, ни для чего другого человек и не устроен. Много раз разными способами и в разные времена пытался я донести эту простую мысль до человека, но был осмеян и гоним. А ведь был я и министром, и старцем, и президентом, и золоторотцем, и главарем шайки, и преподавателем…

***

В этом лесу всегда было тихо и пустынно, тут не было ничего, кроме деревьев и прочей растительности. Согласно преданиям, существующим до сей поры и передаваемым местными жителями из поколения в поколение, в незапамятные времена в этот лес любили приходить боги. Они спускались сюда с заоблачных высот, наслаждались необычными запахами и любили поговорить, расположившись в густой траве под сенью деревьев.

Когда лес населила всякая живность, а следом появился человек, боги собирались было покинуть эти места, но не смогли отказаться от привычных удовольствий и нашли выход – сначала придумали день и ночь, а потом страх темноты и сон. Таким образом, день они оставили человеку, а ночь себе, ведь с животными они говорили на одном языке, в отличие от людей, которые его забыли и уже никак не реагировали на знаки, богами посылаемые.

Стараясь все-таки вразумить человека и напомнить ему об истинном предназначении, боги научили людей играть и петь. Им показалось, что так человек быстрее вспомнит свой родной язык. Но люди, получив умение извлекать звуки, еще дальше отдалились от истоков – быстро придумали свой язык, и очень скоро так изменили божественную музыку, что даже посланникам небес стало страшно от той какофонии, что наполнила все пространство вокруг.

Боги не оставили попыток, и придумали талант, которым наделяли некоторых из людей, чтобы остальные, глядя на избранных, и сами становились лучше. Но люди опять не вняли голосу свыше, только смеялись над порывами души не таких, как они, и продолжали свой путь в темноту.

Так и продолжается по сей день. Боги дают людям умения и мастерство, а те изобретают бомбы; боги являют миру гениев, а люди их сначала убивают своим отношением, а после смерти превозносят до небес, не забывая и о своей выгоде; боги устами праведников призывают человека жить в мире с соседом, а тот, искупавшись очередной раз в реках крови своих соплеменников, снова лезет в драку…

Вот уже и лес поредел, затих в безмолвном ужасе, наблюдая за всеми бесчинствами, которые творит человечество. Все реже и реже доносятся до самой глубокой лесной чащи звуки чарующей музыки, некогда звучавшей тут круглый год. И тишина означает только одно – ночь наступила, а боги так и не пришли. В который уже раз.

***

Я шел по проспекту Навои. Долго шел – от Алайского, мимо кафе «Лола» и моей первой школы, до Урды и Панорамного. Сразу за Центральным телеграфом повернул направо, вышел на Маросейку в районе Лучниковского, прошел пару сотен метров, свернул в Армянский переулок, перешел Понте Веккьо и оказался на площади Сахарова. Тут я остановился, огляделся и подумал – а пойду-ка я до Киевяна, к тете, в Черемушки. Дошел, выпил знаменитого тетушкиного кофе, послушал рассказы о моих любимых дедушке и бабушке – ее папе и маме (как же я люблю эти рассказы, в которых оживает мое детство, полное чудачеств родных, застолий с веселыми историями, объятий, ласк и даже неизбежных семейных ссор, передающихся из поколения в поколение со смехом и выдуманными подробностями), расцеловал ее и пошел дальше…

Моя праворукая японка-десятилетка послушно исполняла привычные маневры, объезжая до боли знакомые московские колдобины, колодцы, выпирающие чуть не на полметра над уровнем дороги, и придурков за рулем, иногда набирая «невероятную» скорость в 5 км/час, а я продолжал путешествовать, выстраивая замысловатые маршруты и иногда прислушиваясь к радиоведущим.

…Прибавил шагу – после фантастического буйства природы Дилижана, тоннель казался мрачным местом. Навалилась усталость, и когда деревенский парень Валера привез меня и еще четверых попутчиков к северному берегу Телецкого озера, кедровый сруб оказался лучшим лекарством. Проспав почти сутки, я вышел прогуляться по Халактырскому пляжу, вдыхая полной грудью воздух Тихого океана и с некоторой опаской поглядывая на следы вдоль всей линии прибоя – похоже, медведица с медвежатами ночами добирают остатки путины.

Вот, люблю Алма-Ата, и все тут. А ведь я там был-то всего раз, но как-то запал он в душу. Главное – в городе все логично и просто, квадратно-гнездовое устройство, как в Штатах. Знаешь перекресток – иди, не промахнешься. Поднялся на Медео, любуюсь на горные красоты…

Пора домой! Спустился от Чарвакского водохранилища вниз по горному серпантину, любуясь полноводным Чирчиком и маячащими вдалеке снежными шапками Сиса и Масиса. А вот и Кибрай. Вошел в родной город, и через часик добрался до Боткинского. Господи, как давно я не был у своих!..

***

Ураган прошел волной, посеяв хаос во дворе. От него остались сломанные ветки деревьев, сорванные рекламные щиты, полегшие цветочные клумбы. За ураганом, когда уже казалось все успокоилось, двор накрыл короткий и мощный ливень, довершив картину разрушения и добавив ко всему сотворенному ветром еще и огромные лужи, похожие скорее на небольшие озерца. В пару минут после всего этого буйства стихии соседи положили конец истерикам своих машин, и стал слышен шум воды, устремившейся в канавы, и уносившей с собой листья, обрывки бумаги, потерянные кем-то игрушки и пустые банки.

Наконец установилась тишина. Воздух звенел непривычной чистотой, деревья потихоньку расправляли кроны и из подъездов на улицу вновь потянулись жители. За всем этим наблюдала маленькая девочка, прислонившись лбом к окну полуподвального помещения, откуда ей были видны только ноги прохожих, да поникшие стебли цветов. Снаружи, под козырьком оконца, притулилась кошка, пождав под себя лапы и внимательно наблюдая за перепрыгивающими через лужи людьми.

Выглянуло солнце, а за ним из подъезда на улицу выкатилась гурьба соседских мальчишек. «Ну, мне пора» – с грустью сказала кошка. Девочка кивнула в ответ: «Завтра увидимся».

***

Так толком и не понял в начале пути, как тут оказался – то ли сам вызвался, то ли меня выбрали. Кто-то говорит, что и задаваться этим вопросом не стоит, все, мол, предрешено, твое дело исполнять. А там минуешь промежуточный финиш, тебе все и станет ясно. Хороший совет, сразу же путаница из головы пропадает, становится как-то легче шагать. Ну и пошагал.

Вначале дорога шла все больше по лужайкам, наполненным солнечным светом и пением птиц, по красивым местам с благоухающими клумбами цветов и прекрасными плодовыми садами. Иногда случались остановки в милых уютных домиках, где всегда пахло одинаково – парным молоком, свежей выпечкой и цветочным мылом. Так продолжалось долго, но как-то не вдруг, незаметно, к этим привычным запахам начали примешиваться незнакомые –духов, пота, табачного дыма и алкоголя. В самом начале пути об этом предупреждали, говорили, что придет такое время и длиться будет оно долго, сначала доставляя массу радостных мгновений, но постепенно все больше и больше надоедая, утомляя и наполняя жизнь острым ощущением пустоты. Так и случилось. А потом наступил следующий этап, о котором говорили особо, и особо же предостерегали от панических реакций, страхов и уныния. И вот он начался.

Прежде особенного внимания ты сам от себя не удостаивался, все больше по сторонам поглядывал, пытаясь произвести впечатление и оценивая, удалось ли. А тут вдруг начался участок пути, сплошь увешанный зеркалами. Идешь, смотришь вокруг, а там никого, кроме тебя. Вот ты в полный рост, вот лицо крупно, а потом – бац, какая-то мерзкая рожа, вся красная, с пеной у рта, глаза на выкате, рот нараспашку… Господи, страх-то какой, кто же это? Присмотрелся, а это ведь ты, собственной персоной. И тут же, как по волшебству, вспомнил – когда это и где было. А потом и другие изображения, и снова все вспомнилось как наяву. Самое примечательное и печальное, что ничего хорошего не отражалось в тех зеркалах, словно его и не было, а только мерзость всякая, боль и стыд перли из самых глубин отполированных поверхностей, чем дальше, тем больше. И все так узнаваемо, так четко и натурально, словно кто-то с камерой ходил за тобой и снимал всю твою жизнь, минуту за минутой. И вот теперь смотри, наслаждайся. И не отвертишься, глаз не закроешь, тут же лбом в стекло – хрясь…

Казалось, что это никогда не прекратится, настолько все было долго и мучительно, но каждый, кто пережил этот этап пути, знает, что всему приходит конец. Но вот что самое интересное – никто в начале ни словом не обмолвился, что же будет потом. И вот стоишь ты, оглядываешься – зеркал больше нет, вокруг вновь тишина и спокойствие, дорога уходит вдаль за горизонт, а ты знать не знаешь, идти по ней или уже нет, ведь совета-то никто не дал. И напал страх. Стоишь, трясешься, а тут как назло еще и тучи набежали, молнии сверкают, гром грохочет и – дождь как из ведра. Промок до нитки, замерз, и чтобы согреться решил пробежаться немного по дороге, вперед. Только сорвался с места, тут же выглянуло солнце, небо прояснилось и снова стало как-то все легко и просто.

ГЛАВА IV

Дар

Надо прожить целую жизнь, чтобы на закате дней Господь одарил тебя несколькими крупицами Великого Знания. Поглощая огромные пласты земных наук, окружая себя массой ненужных вещей и людей, ты словно слепой щенок тычешься мордой в каждое новое препятствие, запоминая запахи, очертания и звуки, пока, наконец, не осознаешь всю тщету земного существования.

Тебе говорят: «Не спеши, остановись, оглянись!». А ты продолжаешь свой бессмысленный поход за тем, что не даст тебе ни успокоения, ни благополучия, ни радости, а лишь боль, душевные терзания и постоянный голод. И только редкими ночами, вдруг открыв глаза, замираешь от ощущения беспричинной радости, и молишь Его: «Прошу, продли этот миг, мне в нем так хорошо!» Но нет ответа, да и не будет! Только там, за гранью времен, ты вновь станешь частью Потока, а тут сам решай, в чем смысл этого краткого отрезка Пути, за что наказан, и что возьмешь с собой из этой реальности – в те, следующие.

Благословенны художники – им дано останавливать время и созерцать! И мы останавливаемся, колыхнувшись толпой и вытягивая шеи, чтобы через десятилетия вдохнуть потрясение того момента, когда мастер положит первый мазок на холст, сделает первый удар молотком, щелкнет затвором фотокамеры. Вдруг сердце замрет, очарованное настроением мастера, и мы вспомним все, до мельчайших подробностей: пыльные дороги детства, живительную влагу арыков, вкус горячей лепешки и аромат дыни, понурых осликов, тянущих повозку с седобородым стариком, чей зычный голос – «старый вещь!» – разносится по окрестным домам, и на этот крик несутся девчонки и мальчишки, чтобы выменять что-нибудь ненужное на умопомрачительно вкусный шар самодельного попкорна. А еще мы обязательно вспомним первое робкое и опьяняющее прикосновение к плечу любимой однокурсницы, непередаваемой красоты поля красного мака в предгорьях, куда весь класс ездил на майские, древний карагач, в тени которого было так приятно спрятаться от испепеляющего солнца, вечернее марево, от которого избавлял только полуночный шабада, открытые настежь двери и окна, и мам, кричащих с балконов: «Мультики!» …

Пора! Зирвак на подходе, рис замочен, шакароб в холодильнике, на низком столике, поодаль от учага, лежат четвертованные холодные «юсуповские» помидоры, зеленый лук, блюдце с густо посоленными шкварками думбы, растерзанные лепешки, в пиалы уже разлита ледяная жидкость, а вокруг – как-то сразу помолодевшие лица друзей ушедшей юности.

За нас! За неповторимое время бесконечного счастья, которого теперь уже никто и никогда нас не лишит!

***

У телескопов скопилось огромное множество людей. Всех их распирало любопытство, и они с нетерпением ждали своей очереди, живо обсуждая с окружающими грядущие перемены поистине вселенского масштаба. На следующей неделе начиналась поэтапная эвакуация – люди должны были покинуть свою историческую родину, отправляясь в неизвестность, и провести в пути им предстояло не один месяц. Накануне все узнали о пункте назначения, и вот сегодня с самого раннего утра на смотровую площадку у обсерватории собрались все жители округи и соседних территорий. Они приехали посмотреть на будущую родину и в ожидании своей очереди вели разговоры о том, что им предстоит перенести и как будет складываться их жизнь на новом месте.

«Почему она такая голубая» – спрашивали те, кто прильнув к окулярам телескопов, не мог оторвать взгляда от открывшейся картины. На все вопросы собравшихся отвечали специально обученные люди, консультанты. «Это вода, – говорили они, – и она приобретает такой цвет благодаря преломлению солнечных лучей». «А там есть что-нибудь кроме воды?» – вновь спрашивали наблюдатели, не отрываясь от созерцания своего будущего нового дома. В ответ консультанты доводили до сведения столпившихся вокруг телескопов в ожидании своей очереди и внимательно их слушавших людей теорию, на которой сошлись все ученые после десятилетий наблюдений и измерений.

Некогда там, куда предстояло всем вскоре отправиться, случилось планетарного масштаба наводнение, оставив на поверхности лишь некоторые части суши – вершины гор, вот некоторые из них и возвышаются над водой. Одна из этих вершин, сообщали консультанты, признана учеными наиболее оптимальной с точки зрения площадки для приема новых жителей. «Оттуда мы и начнем осваивать новый для нас мир» – так обычно они заканчивали свой рассказ, после чего на площадке воцарялась тишина. Жители умолкали на несколько минут, погрузившись в мысли, терзавшие их с тех пор, как они услышали о плане массового переселения. Но выбор был прост – жизнь или смерть, потому все и готовились к отправке, пытаясь осознать какие тяготы им предстоит перенести в ближайшем будущем.

Но сделать это – заглянуть в будущее и ясно увидеть, что произойдет с ними – никто не был в состоянии, ни жители, ни консультанты, ни руководители всех мастей. И как знать, может кто-то предпочел бы остаться и принять смерть тут, на привычном, обжитом поколениями предков месте, освободив свой род от многотысячелетних тягот там, куда им предстояло отправиться.

***

Хмурый дед сидел на лавке у калитки своего дома, опустив руки на колени и понурив голову. На голове его был надет треух с проплешинами, на плечи, поверх шерстяного свитера, закрывающего горло до подбородка, накинут ватник с кое-где разошедшимися швами и медленно выползающей из образовавшихся щелей ватой, а ноги были обуты в кирзачи с ржавыми следами засохшей грязи. На дворе стоял март, временами еще холодный по-зимнему, но весна уже давала о себе знать – птицы заливались на голых ветках, кое-где из земли пробивались первые травинки, а на крыше дома уже почти не осталось следов снега.

Прикрыв руками горящую спичку, дед закурил очередную папиросу и тут услышал звук приближающегося автомобиля. До него было еще как минимум полкилометра, но из этой дали до слуха уже доносился грохот музыки. Вскоре «девятка» грязно-зеленого цвета с городскими номерами поравнялась с калиткой деда, музыка утихла, открылась задняя дверь и из салона выбрался парень. «Дед, тут есть какая-нибудь столовка?» – спросил он. «Нет» – ответил дед, не поднимая головы. «Чо ты такой хмурый?» – спросил парень несколько развязно. «Да так, созерцаю природу, пока бабы Евдокию Плющиху привечают» – ответил дед, стряхнув указательным пальцем пепел с кончика папиросы. «Гости, что ли, у тебя! – Рассмеялся парень, присаживаясь рядом на лавку. – Вот мы как раз ищем, где бы поесть, да выпить, а то уж намаялись – километров двести намотали. Пригласил бы, самогонки налил своей. Небось, хороша!» «Боюсь, ответ покажется вам не релевантным. – Ответил дед, чем поверг собеседника в ступор. – Да и не помешала бы вам, вьюноша, пара уроков для постижения хотя бы простых компонентов обращения, скажем, апеллятивной функции оного». «Дед, ты на каком языке говоришь? – слегка придя в себя, спросил парень. – Давай, попроще, а то как иностранцы встретились». «Так оно и есть – ответил дед и наклонился, чтобы затушить папиросу в жестяной банке под лавкой. – Да и выпивка не принесет вам искомого результата». Разогнувшись и внимательно посмотрев парню прямо в глаза, он произнес на чистейшем английском: «Only the educated are free», встал и скрылся в калитке.

«Не, вы видели? – спросил парень у друзей, которые, высунувшись из окон машины, с недоумением наблюдали за происходящим. – Вот я с утра чувствовал как-то херово себя. А что он сказал-то мне на иностранном, я не понял? Пойду, узнаю». «Эй, погоди, ты куда это?» – крикнули ему из машины. Но парень не слышал, он толкнул калитку, сделал шаг во двор, и тут же выскочил обратно, еле увернувшись от бросившегося на него с глухим лаем здоровенного кобеля. «Кто там, чего надо?» – послышался женский голос с крыльца. «А дед где?» – крикнул парень, приподнявшись над забором. «Ты пьяный, что ли? – крикнула женщина – Деда ему. Он уж помер, лет как пять назад!»

***

«О, если бы я знал, Господи, о двенадцатитактовой форме, а тем более о тонике, субдоминанте и доминанте, я бы никогда не взял в руки инструмент, никогда, клянусь тебе!» – так приблизительно можно было бы собрать в целостную мысль бессвязные выкрикивания человека, метавшегося в горячечном бреду на больничной кровати. Никто не мог понять, что с ним происходит, да и врачи терялись в догадках, поскольку никакие лекарства не действовали. Но вот в приемный покой пришла женщина, назвавшаяся его женой и попросила провести к мужу. Все присутствовавшие сразу же обратили внимание на то, как она была одета – как-то уж совсем старомодно, не так, как принято было в девяностых, однако дежурная сестра исполнила ее просьбу и провела странную гостью в палату. Как только ее рука коснулась лба больного, он тут же стих, а через мгновение заснул.

«Вы не представляете, как его все любят у нас в округе, он же лучший из лучших, его песнями заслушиваются, поют на каждом углу и в каждом джуке. А как он играет, как он играет, гитара в его руках просто разговаривает – ты все понимаешь, проникаешься каждым аккордом, словно это человеческая речь» – рассказала пришедшая женщина обступившим ее людям (а слух о странной гостье моментально разлетелся по этажу). Речь ее, кстати, тоже многим показалась столь же старомодной, как и платье. «И тут вдруг вчера приехал незнакомый человек с Севера на своем грузовичке, полном какой-то аппаратуры, невиданной в наших краях, и попросил его сыграть что-нибудь, а он запишет. – продолжила женщина – Ну, Джо вытер руки, взял гитару и начал играть. Приезжий попросил его остановиться пока он не настроит аппаратуру, а тут и Сонни, сосед, пришел. Они с Джо на гитаре с харпом начали такое выделывать, что вся округа собралась в нашем дворе, танцевали, подпевали, хлопали в такт. Ребята вошли в раж, целый концерт устроили, а этот белый все записывал и записывал. Но вот пришла пора спать – завтра же на работу – ребята отложили инструменты, все собравшиеся разошлись по своим домам, и тут этот, с аппаратурой, возьми и скажи парням все эти мудреные слова. Джо аж побледнел, спрашивает его, мол, а вот эту вещь, про то великое наводнение на Миссисипи в прошлом году, тоже в этих всех чудных словах описать можно? Тот сказал, что можно, вот тут-то с Джо и случился первый припадок…»

Один из врачей прервал женщину вопросом, о каком это наводнении она говорит. Она и отвечает, что об этом все должны знать, если она говорит, что Джо написал ее на следующий год, то так и есть, и она не позволит сомневаться…

– А, как вас зовут, мэм, простите? – прервал ее врач. Услышав ответ, все присутствовавшие замерли, не веря своим ушам.

– Минни я.

***

Удивительная картина из той, другой, жизни стоит перед глазами. Седобородый старик в старом почти совсем выцветшем чапане восседает на арбе, время от времени постегивая понурого ослика, тянущего двухколесную повозку с седоком, везущим куда-то большую тую. На носу новогодние праздники, на улице почти двадцать градусов тепла и все это вместе с туей, осликом и еще одним седоком, в рубашке с короткими рукавами, могло бы показаться странным и несколько даже по-идиотски выдуманным, но только не жителям тех мест – там это обычная картина. Такая же обычная, как свадебный плов, куда гости стекаются рано, в шесть утра, когда еще ночную прохладу не сменил дневной зной, садятся партия за партией за длинные столы, ломают лепешки, выпивают по пиале водки, и едят, слушая музыкантов и разговаривая между собой. Вскоре их сменит другая партия, но прежде молодые члены семьи быстро уберут стол, подготовят его к трапезе для следующей группы, и все повторится – пришедшие займут места, прочтут короткую молитву, проведут ладонями рук по лицу, выпьют, поедят и разойдутся каждый по своим делам…

Туя так и останется во дворе, а в доме ее сменит елка, и уже никогда огни гирлянд и необыкновенная красота старинных игрушек не сотрутся из памяти. А старика на арбе увезет в бесконечность ослик. Как знать, может быть так и колесят они по пыльным дорогам, подвозя за небольшую плату случайных попутчиков и иногда встречая тех, кто сидел за тем длинным столом и вкушал яства и запахи, которых уже никогда больше не услышать. Никогда.

***

Когда старый век закончился и начался новый, чистый и честный, многие вдруг поняли, что за наказание было ими пережито. Войны, ненависть, голод, разруха и нищета царили по всей Земле, а те, кто пытался донести слово истины, были изгнаны и оболганы. Звуки становились все тише, птицы почти перестали петь, листья и трава постепенно лишились изумрудного глянца, а океан – синевы, и даже солнце казалось почти погасло. Повсюду слонялись толпами серые людишки, выискивая необычные для себя цвета. Завидев любые оттенки красного, желтого или зеленого, они тут же выхватывали из глубин своих балахонов банки и кисти, и гасили эти недопустимые проявления свободы густыми мазками серой краски. Полки книжных магазинов заполнили серые обложки столь же серых авторов, пластинки серых исполнителей были оформлены теми же оттенками серого и только одному человеку было позволено одеваться в другие цвета. Впрочем, другими были сине-серый и серо-коричневый, но даже они выделяли его из толпы приспешников, одетых все как один в костюмы мышиного цвета.

Однажды он, одетый по особому случаю в сине-серый костюм с тонкими прожилками коричневого, совершенно одурманенный лестью серых ничтожеств из своего окружения, вознамерился продемонстрировать всему миру собственное величие. По его приказу, было возведено громадное строение в двести этажей без единого окна, на все уровни которого согнали миллионы подданных. Серые люди слились в одну массу с цветом бетона, да так, что было не различить границы между ними. На самом верху этой громадины была возведена большая теплая комната, обитая серым бархатом и уставленная серой мебелью. В одном из кресел восседал тот самый и держал патетическую речь, транслируемую сверху вниз, а серые люди на всех этажах этой громадины, задрав головы, вытянувшись в струнку и затаив дыхание, слушали невнятное бормотание своего властелина в серо-синем в тонкую коричневую полоску костюме, принимая каждый звук его голоса за великое откровение.

Когда речь была закончена, на экранах мониторов, развешанных по всем стенам каждого этажа, одновременно появилась серая надпись, вслед за чем раздались оглушительные аплодисменты, извлекаемые миллионами пар ладоней. Вот тут-то сооружение не выдержало, и провалилось сквозь землю так быстро, что никто из собравшихся внутри не успел даже вскрикнуть от ужаса. Последним промелькнул сине-серый в тонкую коричневую полоску, которого держали за руки и за ноги серые здоровяки.

Как только воронка затянулась и пыль улеглась, раздалась соловьиная трель, заиграла солнечными бликами враз позеленевшая листва деревьев и откуда ни возьмись появились разодетые во все возможные цвета люди. И никто больше никогда не вспоминал о том веке серости, который как-то вдруг, словно по чьей-то доброй воле, закончился.

***

Потрепанная штормами, груженная оборудованием, так необходимым этому оторванному от цивилизации городку, но по-прежнему послушная приказам капитана, баржа тяжело входила в бухту. Команда валилась с ног от усталости, и только ожидание скорого отдыха, да предельная важность выполняемой миссии придавали морякам сил.

Город тоже не спал, все ждали прибытия баржи, под завязку загруженной свирелями. Да-да, свирелями – именно их с таким нетерпением ждали почти все горожане. И только несколько десятков из них, забаррикадировавшихся в городской ратуше, с ужасом ждали приближающейся развязки противостояния с жителями.

Печально это говорить, но сказка, известная каждому ребенку, вдруг стала для жителей города обыденностью. Все начиналось как в известной истории про крысолова, а вот обернулось, к ужасу горожан, страшными событиями. Точно не скажет никто, что послужило тому причиной, но по городу ходили упорные слухи, что перед самой смертью крысиный вожак укусил мэра.

Глава города вскоре приобрел нехорошую привычку – слегка и вроде бы невзначай царапать своих приближенных. Где-то через месяц у всей городской администрации появились первые крысиные признаки – начали вытягиваться челюсти, расти и покрываться шерстью уши, уменьшаться руки и ноги.

Жители не сразу увидели эти изменения, потому что вдруг был строго ограничен вход в ратушу, но действия власти все больше и больше раздражали горожан. Первым делом мэр распорядился вырубить все деревья в округе, потом издал указ о закрытии школ, музеев и больниц, и, наконец, что переполнило чашу терпения горожан, приказал закрыть порт.

Поначалу жители недоумевали, читая указы городского головы, несколько раз старейшины ходили на прием к мэру, но их не пустили даже на порог. И вот жители решили устроить митинг на центральной площади. Когда тут собралось практически все население города и первый из старейшин взобрался на трибуну, из окон ратуши понеслись звуки пошлейшей музыки, да такой громкости, что даже рядом стоявшие люди не слышали друг друга. Народ долго возмущался, выкрикивал проклятия, но горожане уважали закон и в конце концов разошлись по домам.

Однажды кто-то из ночных сторожей, дежуривших, по заведенному издавна порядку, на площади перед ратушей, заметил в одном из окон знакомый силуэт. Это был мэр, но его профиль неузнаваемо изменился. Страшно перепугавшись, сторож побежал домой, рассказал об увиденном жене и уже на следующий день слух мгновенно распространился по городу. Тут-то все и поняли почему были вырублены деревья и закрыты школы с больницами.

Выход был один – обзавестись свирелями, чтобы увести поганых крыс к бухте и утопить. Как это сделать не знал никто, но выход был найден. Письмо, привязанное к лапке почтового голубя отправилось в путь, к ближайшему кораблю в море. Как только сизарь взмыл в воздух, все жители отчетливо увидели, что сталось с чиновниками. С ужасом наблюдали горожане за тем, как к окнам ратуши прильнули хищные серые морды и как когти на лапах огромных крыс, бывших некогда уважаемыми людьми, в бессильной злобе скребут оконное стекло…

И вот долгожданная баржа вошла в городскую бухту.

ГЛАВА V

Мечта

Утром ее не стало. После ночи мучений, всхлипываний и криков во сне, после двух перемен намокших простыней и наволочек, она ушла навсегда.

А ведь еще накануне, как и весь последний год, я любовался ею и не мог насладиться ощущением какой-то необыкновенной наполненности. Она казалась совершенной, в ней воплотилось все, что я только мог себе представить прекрасного. Она радовала и изумляла, восхищала и веселила, и я пугался при мысли о том, что могу ее потерять.

И вот наступило то утро, когда ее не стало.

Теперь я живу один. Снова все так, как было прежде, до ее появления – общаюсь с людьми, работаю ради денег, люблю жену, детей, друзей, машину, боюсь почти всех собак, многих кошек и прочую живность. Совсем не боюсь людей, считаю это своей ошибкой, но не перестаю их не бояться; смотрю по вечерам фильмы, спорю с тещей, пытаясь отговорить ее от плохих сериалов (не помогает пока) … В общем, все так, как и было когда-то, до ее появления, но это я, кажется, уже говорил.

***

Резкий звонок порвал тишину в комнате и заставил испуганно вздрогнуть. «Кто бы это мог быть!» – подумал я и пошел открывать дверь. На пороге стоял мальчик лет двенадцати. На нем была вылинявшая, но выстиранная и тщательно выглаженная рубаха, и отутюженные брюки. Ноги были обуты в слегка потрепанные, но такие же аккуратные и чистые, как и вся прочая одежда, туфли. Он молча посмотрел на меня и, не сказав ни слова, прошел в комнату. Оторопевший, я последовал за ним, забыв закрыть входную дверь.

Мальчик сел в кресло у компьютера, и вновь взглянул на меня. И снова я как-то растерялся, не зная, что же делать дальше. Вдруг мои губы сами произнесли: «Чаю не хочешь?» Мальчик кивнул утвердительно, не отрывая от меня глаз. Я как-то неловко повернулся, чуть не сбив на пол чашку со стола, и отправился на кухню.

Все время пока закипал чайник, я, доставая чашки и насыпая печенье с конфетами в неглубокую вазу, прислушивался, не происходит ли что-нибудь в комнате. Но оттуда не доносилось ни звука. «А не примерещилось мне все это?» – подумалось грешным делом, и я тихонько заглянул в комнату. Мальчик сидел на месте, неподвижный и сосредоточенный. Я вернулся к приготовлению чая. «Вот странно-то! Как это я так растерялся. – Крутились мысли в голове. – Да и кто это мог бы быть? Соседских мальчишек я наперечет всех знаю. Посторонний… Но в подъезде домофон, да и почему ко мне! Может быть, ему помощь нужна, а он немой, сказать не может. Вон как он мрачен. Нет, глупости, он бы написал или знак подал. Надо спросить. Ладно, сначала чаем напою, потом узнаю».

Чайник давно вскипел, а я все стоял, погруженный в свои мысли о нежданном и странном визитере, пока звук закрывающейся входной двери не вывел меня из оцепенения. Я подбежал к двери, открыл ее и выглянул на лестничную площадку. Там никого не было. И комната опустела, мальчик исчез. Еще больше растерявшись, я огляделся, и тут мой взгляд упал на светящийся монитор, где крупно мерцало: «Спасибо».

***

Творчество умерло в тот момент, когда появились деньги. Правда, произошло это, конечно же, не враз – это сказано так, для красного словца, а на самом деле, все происходило долго. Первая монетка, вторая, тридцатая – шаг за шагом, век за веком творчество медленно и мучительно умирало, пытаясь хоть как-то остаться полезным для человека. Подаренное тому в качестве компенсации за тяжелый труд по добыванию хлеба насущного, творчество старалось приспособиться даже к тем, кто делал монеты, а потом и бумажные деньги, но там было плохо – пахло как-то неприятно.

Когда появилось искусство, перед творчеством, казалось, открылись новые перспективы. Но искусство так быстро поделилось, да еще и на столь великое множество видов и подвидов, что творчество просто не поспевало за этими изменениями, а когда ему удавалось все же догнать какой-то из них, оказывалось, что и там пахнет так же, как у деньгоделателей. Да еще и украшательства эти донимали, которыми искусство безудержно пользовалось. Громадные залы с миллионами свечей, золото, тяжелые портьеры и особенно бесконечные мраморные лестницы, которые доставляли наибольшие неудобства, ибо поспевать за быстроногим и легким на подъем искусством было просто не по силам.

Ведь как было изначально задумано, ну, в смысле, после того, как был вынесен вечный приговор – работа целый день, с утра до ночи, а уж потом вышивание, рукоделие всяческое, инструмент смастерить, сесть, порадовать хорошей песней домашних. Раз в неделю собирались, танцы, музыка и прочие забавы. Про того, кто лучше всех владел инструментом, да про сладкоголосых певцов молва растекалась по всей округе. Приезжали с соседних мест, зазывали поиграть на свадьбах или не танцах, но ответ был один – нет, завтра ж с утра работать. А теперь что – все, кому не лень, бренчат, а чистота ушла. Нет больше той, исконной чистоты.

Все! Решено – пора помирать для всех этих непутевых. Выбрало творчество место поприличней, да потише, откинулось навзничь, крылья сложило и приготовилось покинуть сей мир в поисках других, более привлекательных. Но вдруг прежде тихое место, выбранное для мига прощания, стало наполняться прекрасными лицами. Они почти не разговаривали, просто тихо садились в кружок, внимательно смотрели и слушали, ожидая творческих напутствий.

Вот же удивительно как обернулось – стоило только остановиться, осмотреться, чтобы выбрать подходящее место – и нисколько не важно для какой цели – как тут же все стало ясным и понятным. А то все беготня, суета, мишура. Все поспеть, поспеть… Спроси куда, никто не знает.

***

Ветер рвал стройные ряды низкорослых кустарников, растянувшихся до горизонта. По всему огромному полю носились обрывки ваты, сухие стебли, то ударяясь о землю, то взмывая высоко в воздух. Такого ужаса местные старожилы еще не переживали, да и предки им о таком не рассказывали. А ветер все усиливался, срывая крыши с их ветхих домиков, покрытых соломой и поднимая столбы пыли, пока все видимое пространство не заволокла сплошная грязно-желтая пелена. Вот уже и реки не стало видно.

Это буйство стихии началось как-то внезапно. Солнце стояло уже высоко, воцарилось привычное марево, от которого люди, работавшие в поле спасались повязками вокруг головы и соломенными шляпами. Широкая глубоководная река так же мерно несла свои воды в океан, и по ее берегам то тут, то там виднелись стайки детей, плескавшихся в освежающих водах. Все как обычно, и тут налетел ураган. Работники, испугавшись, бросили свои мешки для сбора урожая и побежали с поля, на ходу выкрикивая имена своих детей. А те застыли в ужасе и наблюдали как вскипают волны на поверхности такой спокойной всегда реки, пока родительские голоса не вывели их из оцепенения.

В домах находиться было опасно, и все жители деревни собрались в перелеске, где ветер не так бушевал, сдерживаемый стволами и кронами деревьев. Собравшись в круг, они пытались понять, что же такое происходит, почему вдруг природа так разбушевалась. Так они просидели достаточно долго, как вдруг ветер внезапно стих. Пыль медленно оседала, вот уже появились и очертания домов, многие их которых лишились своих соломенных шапок, а по дворам валялся разметанный стихией нехитрый крестьянский скарб. И только одна хижина оставалась нетронутой, словно стихия обходила его стороной. Жители деревни сразу вспомнили вчерашний вечер и поняли все.

Минувшей ночью, как обычно, в деревенском трактире выступал местный музыкант. В конце вечера, когда все уже подустали от танцев и выпивки, он сказал, мол, сегодня в полночь у него назначена встреча, которая изменит всю его жизнь. Собравшиеся посмеялись, приняв слова музыканта за шутку, и начали потихоньку расходиться по домам. И вот оказалось, что это была совсем не шутка.

Люди все поняли – встреча произошла, но она изменила не только жизнь их соседа, но и всей деревни. Теперь, пришли они к выводу после недолгого обсуждения, оставаться тут совсем небезопасно, надо срочно собирать скарб и подаваться восвояси. Не успели они придти к этому заключению, как на пороге своего уцелевшего дома появился тот самый музыкант, огляделся, потом достал из-за спины гитару и взял тихий аккорд. Природа тут же отозвалась – ветер короткой волной пробежался по верхам кустарников. Музыкант усмехнулся и собирался было взять еще один аккорд, как услышал из пролеска: «Оооох!» Это испуганные жители одновременно выдохнули, ужаснувшись произошедшему, и медленно попятились под взглядом музыканта, наседая друг на друга. Но тот жестом призвал их остановиться, и произнес негромко: «Не бойтесь, я ухожу от вас, у меня теперь другая дорога. Прощайте!».

***

Ах, какой стол накрыт! Видели вы когда-нибудь подобную картину – собрались два товарища выпить, поговорить, да не просто купили выпивку подешевле и пару банок «братской могилы», а подошли к делу как подобает. Тема-то важная, можно сказать важнейшая – искусство. А как вы думаете, ради чего такое великолепие на столе!

Крупно нарезанные и щедро посоленные помидоры с огурцами, тщательно вымытая зелень нескольких видов, буженина соседствует на тарелке с тонкими «листьями» сырокопченой колбаски и что там еще… Да, конечно маслины, непременно с косточкой, сыр (лучше всего подойдет чанах), немного сёмужки и конечно же лаваш, предварительно отправленный в духовку минут на пять. Вот из морозилки появляется запотевшая бутылка водки, тягуче разливается по граненым, играющим на свету стопкам, выпивается под короткий первый тост, с чувством заедается сыром с зеленью, завернутым в часть листа лаваша, растерзанного по всем тысячелетним правилам, и начинается неторопливый разговор под шкворчание и умопомрачительный запах, доносящийся от духовки, где запекается изрядный кусок ягненка, нашпигованный чесночными зубчиками.

– Вот, посмотри, разлюбезный брат мой, это – помидор. Ты берешь его, отправляешь в рот, он взрывается там, обдавая нёбо присущим только ему вкусом, и лишь после этого ты признаешь, что это вкусно. Не так ли?

– К чему это ты, друг мой, какое имеет отношение, прости, помидор к искусству?

– Как это, какое! Он, этот помидор, не притворяется ни огурцом, ни баклажаном. Ты же даже не думаешь так, ты просто чувствуешь – хочу помидор, берешь его, подсаливаешь и отправляешь в рот. И только потом понимаешь, нравится тебе его вкус или нет.

– Мудрёно, но вопрос так и не отвечен.

– Ничего мудрёного, да и вопрос отвечен, как ты изволил выразиться. Принято считать, что всякое произведение искусства оценивается по принципу нравится/не нравится. Но это не так. Представь, на сцене музыкант. Ты смотришь на него, оцениваешь, инстинктивно расставляя ударение в формуле «я играю музыку». Инстинктивно, подчеркиваю, и никак не иначе. Если ударение приходится на одно из первых двух слов в формуле, ты просто перестаешь слушать, подзываешь официанта, заказываешь еще бокал пива и тарелку чипсов, и вечер перестает быть концертом, как заявлено в афише, а превращается в банальные посиделки в ресторане. А вот если ударяется слово «музыка», это и означает настоящее искусство. Только после того, как внутренне найдено решение формулы, ты и оцениваешь – нравится тебе эта музыка или нет. Разъяснил?

– Ты прав. Однако вернемся к столу. Давай-ка, по второй, и скоро у нас на подходе ягненок, который, смею заметить, ни при жизни не притворялся теленком, ни тем более сейчас этого не станет делать…

***

Сон какой-то странный, словно наяву все происходит. Вокруг никого, как ни крути головой. Перспектива просматривается на километры – ни единого деревца, ни травинки, только ветер шумит, и ни звука больше. «Так вот как оно будет за гранью времен» – только успел подумать я, как вдруг с предельной ясностью осознал, что уже пересек черту. Эта мысль почему-то не вызвала никаких эмоций: ни страха, ни удивления, ни радости, только постепенно росла и укреплялась внутри уверенность – вот-вот я стану свидетелем необычного, фантастического действа. Так и произошло.

Сначала с какой-то невероятной скоростью начали появляться из земли ростки, обретать форму, множиться – деревья, кустарники, трава. Потом так же невероятно быстро перед глазами промелькнула вся история фауны – миллиарды лет уложились в какие-то минуты. Фоном всем этим фантасмагорическим картинам эволюции Земли служили извергающиеся вулканы, появляющиеся из глубин океанов острова и континенты, невероятной силы цунами, разносящие в клочья все, что попадалось им на пути. Саблезубые тигры, динозавры, неандертальцы, кроманьонцы, первые города, мегаполисы древности, ораторы на мраморных ступенях римских дворцов, исторические сражения, корабли рабовладельцев с набитыми «черным товаром» трюмами, великие путешественники, живописцы, архитекторы и поэты разных времен и народов, курганы отрубленных голов, грандиозные концерты – все это промелькнуло передо мной в считанные мгновения. Оторваться от этого зрелища было невозможно, оно завораживало, потрясало невероятной мощью происходящего. Хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь, затаив дыхание, и только гулкое биение молота в висках…

Вдруг видения исчезли, словно выключили какой-то неведомый проектор. Когда оторопь прошла, я оглянулся, ища взглядом тех, с кем можно было бы поделиться впечатлениями, но зал был пуст. И стало страшно.

***

В здании аэропорта царила обычная суета – звук тысяч голосов, сливающийся в один монотонный гул, периодически звучащие объявления на двух языках, жужжание машин, моющих пол и двигающихся по неровной траектории, объезжая зазевавшихся, а извне к этой какофонии иногда добавлялись и сигналы автомобилей.

Из тысяч отбывающих, провожающих и встречающих вряд ли можно было бы найти даже сотню тех, кто сохранял спокойствие в этом море волнения, но даже среди них этот человек выделялся особо. Он сидел у огромного витражного стекла, за которым открывался панорамный вид на взлетную полосу и десятки причудливо раскрашенных самолетов, повернувшись спиной к залу. Лицо его было спокойно, в глазах читалась даже некоторая грусть, руки со сцепленными пальцами лежали на коленях, а между ног, рядом с продолговатым кейсом и небольшим кожаным саквояжем, стоял бумажный стаканчик с почти уже совсем остывшим кофе.

Прошел час, потом другой, а человек все сидел с тем же безучастным видом – казалось, он тут случайно, просто ехал куда глаза глядят, вот и попал в аэропорт. Судя по вещам, он был одним из пассажиров, ожидающих своего рейса, и летел он ненадолго, но это было не так.

Уходящий год выдался не самым простым. Работы почти не было, деньги кончались и ничего не предвещало изменений к лучшему – все вокруг испытывали те же трудности, что и этот человек. Помыкавшись в поисках заработка и разуверившись в возможности найти что-нибудь стоящее, он откликнулся на предложение своего старинного товарища, купил билет на ближайший рейс и вот теперь сидел тут, ожидая объявления посадки на самолет.

Ехать предстояло далеко, и было совершенно неизвестно, удастся ли вернуться когда-нибудь сюда – в места, где он родился и вырос. Там, где его ждала работа, не было ни одного знакомого, кроме того товарища, что позвал его к себе. Это не пугало, и перспективы были вполне себе – прекрасный город со спокойными и обеспеченными людьми, да и работа сулила достаток и размеренную жизнь. Но что-то вдруг перед самым уже отлетом накатило. Чувствовал он, вероятно, что вряд ли суждено ему когда-нибудь вернуться.

***

Некогда мир населял один народ, говорящий на одном языке – так повествует Писание. Этот народ, прародители которого были изгнаны из Рая, расплодившись не переставал усердствовать в грехе, и был вновь наказан. Но после Потопа люди, не усвоив урока, задумали еще большее бесчинство, вознесшись в самомнении до самых небес. Господь, погоревав семь дней над неразумностью своих созданий, вновь покарал их – неспособностью понимать друг друга.

Лишившись общего языка, люди в беспамятстве бросились выяснять, кто же больше прогневил Создателя, отгоняя от себя всякую мысль о прежней общности. И оказалось, что соплеменник, вдруг заговоривший на «другом» языке, и сам какой-то другой. Непонимание страшило, соседи занялись возведением вначале высоких заборов, а потом и границ, охранять которые стало их главным делом на все последующие тысячелетия.

Но в каждой новой общности были те немногие, кто не забыл исконного языка, на котором некогда говорили между собой и с Богом их предки. Не забыли они того времени, когда по всей земле звучала музыка, которая и была общим языком человечества, и знали они, что Его волею им даровано право говорить и быть понятыми.

Во все времена, пока псевдо-пастыри трудились над созданием новых орудий убийства «иноверцев», эти особые люди совершенствовали исконный язык и инструменты, облегчающие общение между народами, указывая им дорогу к свету познания друг друга.

Многие тысячелетия труд этих носителей истины казался тщетным – люди убивали друг друга со все большей яростью, доводя счет жертвам своей «особой избранности» до миллионов. Но пришло последнее время, когда не осталось никакого иного шанса у человечества, кроме как услышать тех, кто избран петь те, исконные, песни, стереть границы и прекратить множить «вавилонские башни» на пепелище.

***

«Ты не знаешь, о чем говоришь!» – сорвалось. В ответ молчание, ни слова, только мирное посапывание, да мерное тиканье ходиков на стене. Поздно уже, ночь глубокая, голову тяжелую клонит от усталости. Провалился на мгновение, снова открыл глаза взбрыкнув головой. И опять за свое. «Надо же разбираться в предмете разговора, нельзя же утверждать того, в чем не смыслишь совершенно! – несколько нервно. – И молчать в ответ тоже пустое. Если нечего сказать, так и скажи, признайся, распишись в своем невежестве». Без толку, никакой реакции. Что-то промелькнуло, правда, в глубине сознания, показалось, что ответ все-таки есть. Конечно есть, а как же, ответ всегда есть.

«Я-то знаю, о чем говорю, знаешь ли ты, вот в чем вопрос! – с большим запозданием, но все же прозвучало. – Хорошо, я бы понял, если бы ты умел формулировать, но это же не так, какая-то сумятица в словах, только вопросы и звучат отчетливо. Но одних вопросов мало, нужна же какая-то точка зрения, а какая она, понять мне сложно». Ходики продолжали мерно тикать, отсчитывая минуту за минутой, минуту за минутой. Ответа не последовало. «Вот видишь, сказать-то и нечего в ответ» – рубанул в сердцах. И вдруг закричал: «Эй, ты куда, стой, так нельзя, мы еще не договорили! Вернись! Гад!»

Звук разбившейся чашки, сметенной со стола на пол неловким движением руки, заставил открыть глаза. Запотевшее от дыхания небольшое зеркало на подставке чудом избежало участи чашки только потому, что примостилось у самого лица.

«Да тут я, тут. Ну, как же нечего, много чего есть сказать…»

ГЛАВА VI

Я умер

Вот теперь все сделалось ясным. Четкое изображение, предельно чистый смысл и бесконечная перспектива на все триста шестьдесят.

А я не верил. Нет, не совсем так. Я верил, но как-то не до конца, сомневаясь. Даже когда мне дан был первый сигнал, не вполне понятный, расплывчатый, я продолжал сомневаться. Но потом, когда через два десятка лет я получил послание, не предполагавшее разночтений, то как-то сразу его принял, ни единой минуты не сомневаясь, что именно так все и должно быть. Никакой растерянности, нервической дрожи и испуганных взглядов через плечо. Ясно и четко до моего сознания было доведено то, что я назвал для себя Абсолютным Знанием. И все встало на свои места – исчезли местоимения.

***

Представьте: вот вы идете по бесконечному коридору, темнота расступается при каждом шаге вперед ровно на этот шаг и вновь смыкается перед вами – смутно видна лишь недалекая, на расстоянии вытянутой руки, перспектива. В этом маленьком пространстве все и происходит. Все, что мы называем жизнью. Свидания, застолья, достижения, подлости, любовь, идиоты всех мастей, редкие встречи с близкими и все-все-все. Встаем на носочки, пытаемся заглянуть как можно дальше вперед, вытягиваем шею… Ничего. Вот тебе момент – наслаждайся. Оборачиваемся назад, а там все видно на километрогоды. Все как на ладони. И – марево, золотисто-серое, колышущееся как будто от слабого ветерка. Шаг назад, другой… Что-то не так – сознание слегка помутилось, но контроль пока сохраняется. И вдруг понимаешь: еще шаг – и все, нет тебя. Испугался, повернул, и пошел туда, куда и направлялся – в темноту…

Слева и справа стены, сделанные как будто из того же марева, но темно-серого оттенка, меняющего насыщенность – от тропинки и вверх. Светлее, светлее, еще светлее, и вдруг над головой засиял шатер, усыпанный светящимися точками. Именно засиял, как может сиять бесконечно глубокий с миллионами оттенков синий – от почти черного до границы с белым. Чтобы наслаждаться зрелищем надо остановиться и задрать голову. Но тогда не получается идти. А идти надо: там, впереди, цель. Никто не знает, какая, но все знают, что есть…

***

«Мама, а кто изобрел дождь?» – спросил мальчишка лет шести, глядя на небо, откуда на землю начали падать первые капли. Он сидел на поручне детской коляски, в глубине которой виднелся силуэт его младшего братика двух или чуть больше лет от роду. Их мама, молодая женщина со строгим выражением лица, торопилась быстрее добраться до здания метрополитена, пока не хлынул настоящий дождь. «Никто дождь не изобретал – ответила она, явно не желая продолжать разговор. – Накинь…»

Но мальчик ее уже не слышал, он был далеко. Не став дожидаться ответа, он оседлал бело-коричневого голубя, судорожно клевавшего крошки на асфальте, что-то шепнул ему и голубь взмыл в воздух, громко хлопая крыльями. «Молодец! – похвалил его мальчишка, когда они поднялись совсем высоко над землей, и скомандовал – Правее возьми и чуть выше!» Они облетели небольшое облако поднялись над ним, и мальчишка увидел «станцию пересадки» – над облаком плавно парил большой воздушный змей. Голубь улетел, сказав «пожалуйста» на прощание, а его седок растянулся на прозрачной поверхности из какой-то особой плотной бумаги, закинул руки за голову и погрузился в разглядывание небесных далей. Было покойно и тихо, над головой открывалась великолепная бело-голубая бездна, в самой выси беззвучно летали самолеты, оставляя за собой медленно растворяющиеся шлейфы, а иногда совсем рядом проплывала большая птица, раскинув крылья и с интересом разглядывая неведомое ей транспортное средство с пассажиром на борту.

«Совсем они про тебя забыли, даже узнавать перестали» – услышал где-то у себя за головой смешок мальчишка и повернулся на живот. «Я уж думал, не придешь, что-то задержался ты» – ответил он, улыбаясь старому знакомому, который сидел на самом краю змея, скрестив ноги и положив руки на колени. «Дела – сказал гость. – А дождь изобрел я». «Да ну!» – удивился мальчишка. «Точно! Мне просто поручили сделать облака полезными, я возьми и придумай тучи» – ответил тот со смехом и подробно описал устройство этих самых туч. Потом он долго рассказывал о своих друзьях, которые придумали снег, ветер и град, о том, как у них хорошо, что они дружат и все делают вместе. Вскоре их разговор прервал тот самый, бело-коричневый: «Сейчас мама позовет, давай, садись!» Они камнем полетели к земле и уже через мгновение мальчишка вновь сидел на поручне детской коляски и глядел в небо.

«…капюшон». Старший сын послушно накинул поверх бейсболки капюшон куртки и усмехнулся про себя: «Никто. Смешная мама. Надо будет в следующий раз спросить, откуда берутся родители».

***

Я сидел на самой вершине холма и передо мной открывался поистине восхитительный вид. У самого подножия, вдоль извилистой тропы, раскинулась целая поляна цветущих на все лады кустарников, над которыми носились стаи разноцветных бабочек, пчел и прочей летающей живности. Тропа убегала вниз, скрываясь за огромным валуном, с торчащими позади вершинами деревьев перелеска, а в самой далекой перспективе сквозь знойное марево летнего дня смутно угадывались очертания города. Но мне не было никакого дела до всех этих величественных и завораживающих пейзажей.

Паника обуяла меня с самого утра, выросла внутри за какие-то мгновенья в настоящий ядерный гриб. Даже не успев подумать, а с чего это вдруг, я словно ошпаренный вскочил с кровати, надел первое что попалось под руку, и рванул из города с такой скоростью, на которую только был способен. Следовал я четкому маршруту, вот что удивительно, но тогда я этого не осознавал – всепоглощающий страх наполнил меня, тело подчинялось одному единственному чувству надвигающегося ужаса, и я, повинуясь животному инстинкту, спасался бегством. Миновав площадь перед каким-то дворцом, заполненную возмущенным и выкрикивающим что-то непонятное на непонятном мне языке народом, я припустился вверх по узким улочкам мимо неизвестных мне прежде лавок, из которых почему-то запомнилась только хлебная, выбежал из города по пыльной грунтовой дороге, потом повернул по наитию на какую-то тропу, проскочил тот самый перелесок, взобрался на вершину холма, наконец остановился и изможденно опустился на плоский камень в тень нависшей позади скалы.

Молоточки в голове постепенно замедляли темп, дрожь в коленках унималась, но паника не проходила, она просто перешла в другое качество. Мне срочно нужно было решить какую-то серьезнейшую внутреннюю проблему, да так срочно, словно надо мной стоял палач с занесенным топором и только найденное решение могло изменить ход событий. Вот только я не знал какую и это только усиливало внутреннее волнение. Да еще шум толпы, а он доносился даже сюда, ужасно отвлекал. Но вдруг толпа умолкла на мгновение и в тот же момент паника исчезла. На смену ей внутри образовалась какая-то непонятная пустота, глубочайшая, абсолютная.

А через некоторое время на той самой дороге, с которой я повернул на тропинку, показалась огромная процессия, впереди которой шел человек, согнувшись под тяжестью непомерной ноши.

***

Количество экипажей, въезжавших во двор поместья в самом центре этой прекрасной европейской столицы, уже трудно поддавалось счету. Наконец за последней из прибывших карет закрылись ажурные ворота с гербом королевской династии, лошади замерли, понурив головы, и в центре небольшой внутренней площади с фонтаном образовалась короткая толкучка – кучера, форейторы, гайдуки в голубых мундирах и грумы в шитых золотом ливреях протискивались между каретами, поспешая в подсобные помещения к накрытым для них столам. В большой зале наверху, куда вела широкая мраморная лестница, собрались все те, кто приехал решать чрезвычайно серьезный вопрос – о дележе очередной территории в самом центре континента, на горе тем, кто проживал там испокон веку. Правда, тамошние жители ни сном, ни духом не ведали о скорых изменениях и новых хозяевах, да и знать не могли до тех пор, пока не договорятся эти серьезные господа. Дорогие фраки и цилиндры, стоимость каждого из которых была достаточной для покупки хорошего дома в тех местах, судьбу которых они и собрались тут решать, рассаживались вокруг огромного стола.

Зала была прекрасна, ярко освещена, высокие, в потолок, двери были настежь распахнуты и перед глазами собравшихся открывался великолепный вид на озеро, по которому пробегала лунная дорожка. Но господам было не до этих банальностей, они не для того сюда прибыли. И вот они расселись и принялись торговаться…

Шел уже третий час споров, взаимных претензий, отсылов к долговым обязательствам друг перед другом – моральным, которые даже предъявлявшие их не рассматривали как серьезный аргумент, и материальным, гораздо более весомым – как вдруг наступила гробовая тишина и все присутствующие словно по мановению дирижерской палочки повернули головы в сторону озера, застыв в оцепенении. То же произошло и в нижнем помещении, где ожидавшие своих хозяев слуги враз замолчали, уставившись на лунную дорожку посреди озера. По ней, хорошо освещенная ночным светом, шла группа людей в грубых хитонах до пят. Тринадцать человеческих фигур, появившихся будто ниоткуда, шествовали друг за другом, молча склонив головы, пока первый из них не повернул голову и не увидел замерших от увиденного людей в ярко освещенном помещении дворца. Он тихо улыбнулся и сделал непонятный знак рукой в сторону людей. Видение тут же исчезло.

«Не обращайте внимания, братья, дорога у нас длинная. С ними мы еще наговоримся, а пока пусть делят» – обратился первый из тринадцати к своим спутникам, слегка замешкавшимся, и процессия продолжила путь.

***

– Можно еще раз?

– Конечно!

– Сколько раз можно?

– Да сколько хочешь! Повторяй пока не надоест.

– А что, может надоесть?

– Конечно! Ты разве не заметил, народу все меньше с каждым разом.

– Заметил, просто думал, что им запретили, поэтому и попросил разрешения повторить.

– Никто никогда тут ничего никому не запрещает. Все сам решаешь – хочешь повторяй, не хочешь, не повторяй. Словом, делай, что хочешь и как хочешь.

– Вот здорово! Тогда я еще раз.

– До скорого!

– Ага.

…

– Ну, как в этот раз?

– Опять не очень понял, быстро как-то все кончается, ничего не успеваешь там. А нельзя сроки раздвинуть?

– Незачем, этого времени достаточно, просто пользоваться им мало кто умеет. Да и людей разных полно, недовольных, больных, потерянных совсем, им-то что делать! Вижу, пока не очень понимаешь, о чем я. Ну, да ладно, это потом. В общем, со сроками никак не получится.

– Жаль, было бы отлично чуть подольше там побыть.

– Ну, это как сказать! Условия хорошие попадаются не всем, вот так и кажется. А бывает по-разному. Но у тебя ведь все неплохо, вот так и продолжай.

– Еще хотел спросить: а почему я только тут знаю, что был там уже несколько раз, а там ничего не помню об этом месте? Может быть рассказать нужно тем о нас?

– Так те, там – это вы все и есть. Странно, что не понял до сих пор. А рассказывать надо, согласен, и мы это делаем. Вот только с рассказчиками проблема. Кто знает, может быть тебе когда-нибудь надоест эта карусель и ты им станешь.

– А для этого надо сделать что-то особенное?

– Нет, как раз наоборот, надо научиться делать все самое простое. В очередной раз будешь там, потрудись найти список. В половине домов он лежит на видном месте. Языки, правда, разные, но пункты все одинаковые. Только вот не читает никто, потому и скачут как ты: туда – сюда, туда – сюда. К слову сказать, и те, кто читает, в большинстве своем мало чем отличаются от остальных. Так что, потрудись немного в следующий раз, авось перестанешь метаться и возьмешь на себя труд рассказать обо всех вас вам же самим.

***

Плеть свисала до самой земли, и когда рука, ее державшая, подергивалась, на песке появлялись замысловатые фигуры. «Ты, – сказал тип, что держал плеть, ткнув указательным пальцем в сторону одной из фигур, стоявших навытяжку перед ним, и злобно сверкнув глазами из-под тяжело нависших надбровных дуг – сюда!» Тот, кому был отдан приказ, приблизился еле волоча ноги от страха, остановился, опустив плечи и потупив глаза. Мощная, покрытая густым волосяным покровом рука схватила его за грудки, подтянула к себе и маленькое испуганное существо оказалось лицом к лицу с безобразной обросшей спутавшейся шерстью физиономией. «Ну, – произнес хозяин плети, отвратительно пахнув в лицо какой-то невероятной смесью дуста и фаршированного чесноком и салом ягненка – как вы там себя называете, а? Говори!» Но еще больше испугавшись, тот, к кому был обращен вопрос, начисто лишился дара речи и только беззвучно открывал рот, стараясь что-то сказать. Только и было слышно: «Лю… лю…». Вконец рассвирепев, владелец плети что есть силы отшвырнул его в сторону группы, стоявших поодаль и от ужаса просто впавших в ступор товарищей по несчастью этого бедолаги…

«Да-а-а – протянула строгая дама, обращаясь к группе молодых людей, сидевших в просмотровом зале перед мониторами, и с нескрываемым сарказмом спросила – И кто же автор этого гениального типажа из дешевого фильма ужасов?» Из-за стола поднялся субтильный юноша в больших роговых очках и тихо сказал: «Я». Строгая дама вдруг расплылась в улыбке: «Насколько же точно ваши фантазии соответствуют вашему же облику!» Все присутствующие в зале рассмеялись, глядя на юношу. «Ну, да ладно – снова приняв серьезный вид, сказала дама, – так мы никуда не продвинемся. С сегодняшнего дня будем работать вместе, чтобы наконец создать идеальный продукт, а не каких-то монстров или их противоположности. Способного творить, а не подчинять себе все вокруг. А вы, молодой человек, будете целую неделю в нашей группе отвечать за украшение лаборатории, я заметила те фигуры на песке, что вычерчивала плеть. Очень красиво!»

***

Когда построили дом, вдруг выяснилось, что куда-то подевалась одна комната. Все это выглядело довольно удивительно – окна у комнаты были, со двора их было прекрасно видно, а входа в нее никто не мог найти. Люди стояли во дворе, смотрели как в окнах несуществующей комнаты периодически зажигается свет, мелькают какие-то силуэты, иногда даже бывают слышны невнятные звуки. Но как только очередной любопытствующий пытался приставить лестницу и взобраться по ней, чтобы заглянуть внутрь, в комнате тут же гас свет и все затихало. Тогда поднявшийся перешагивал через подоконник и осторожно, нащупав в темноте поверхность, опускался на пол, включал припасенный фонарик, и осматривал комнату. Странно – окна были, целых четыре, выходившие на разные стороны двора, а дверей не было ни одной. Комната была абсолютно пуста, стены и потолок были выбелены, пол покрашен, и создавалось полное впечатление, что тут регулярно кто-то наводит порядок.

С каждым днем все больше народу собиралось во дворе, чтобы обсудить странное явление, а в окна забиралось все больше людей, увлеченных поиском решения загадки. Не меньше народу было и внутри дома – они бродили по этажу, выстукивали стены, приглядывались к малейшим неточностям, допущенным строителями, но и их надежды не оправдывались. Комнаты не было, но ее все видели, и это пугало тех, кто строил планы на заселение дома, вкладывал в него свои деньги и силы. Люди боялись, подозревали нехорошее, и в конце концов решили убрать две стены в загадочной комнате, превратив ее в обычную веранду.

Сказано – сделано. Прошел день, другой, а люди все стояли и ждали, боясь по-прежнему заселяться, и были правы. На второй день после устройства веранды, в другом конце дома исчезла еще одна комната. То есть, никто не знал, была ли она прежде, поскольку ту часть дома просто забросили, полностью отдавшись поискам прежде пропавшего помещения, но теперь другую странную комнату обнаружили. Это окончательно напугало людей, и они решили снести дом. На следующее утро к дому подъехала строительная техника, несколькими ударами стальной бабы стены были обрушены, а затем экскаваторы ковшами довершили начатое. За пару дней площадку, на которой прежде стоял дом расчистили, разбили на ней цветник, а на соседней площадке начали строительство другого дома.

Будущие соседи уже давно перезнакомились, создав некое подобие клуба по интересам. Многие целыми днями просиживали в беседке у цветника, обсуждая перипетии строительства, но после того как первый дом был снесен, люди стали замечать каких-то странных персонажей, периодически появляющихся среди них. Эти пришлые, как их прозвали старожилы, создавали впечатление потерявшихся – они явно не понимали, что происходит и где они. Двигались они необычно, ни с кем не общались, но стоило только с одним из них заговорить, как тот старался быстро убраться восвояси. А когда построили второй дом, странные персонажи исчезли окончательно. А вместе с ними исчезла и комната в новом доме.

***

Он тщательно следил за своим внешним видом. Всегда чистая и выглаженная рубашка, галстук в тон платочку, костюм чистой шерсти в тончайшую красную полоску и дорогие ботинки. Таким он появлялся на работе ежеутренне, ровно в 8-59 открывал кабинет и приступал к работе. Выполнял свои обязанности этот человек методично, не сбиваясь с темпа и улаживая все дела в строго означенный срок. В 13-00, минута в минуту, закрывал кабинет, спускался этажом ниже, в столовую, чинно поглощал пищу, укладываясь в пятнадцать минут, отведенных самому себе на трапезу, а затем удалялся на прогулку в соседний сквер. Двадцатиминутный променад по раз и навсегда заведенному маршруту помогал перевариванию пищи, в чем он был абсолютно уверен, вычитав когда-то об этом у очень уважаемого им автора на оборотной стороне листка отрывного календаря от 18 июля. Он вообще очень уважал авторов, которым доверял.

С 14-00 до 18-00 он выполнял послеобеденную часть работы с тем же тщанием и усердием, и к концу рабочего времени дневной план выполнялся неукоснительно. Только одно могло помещать – вызов к начальству, но он был всегда готов, и не просто готов. С потаенной радостью всегда заходил в высокий кабинет, четко отвечал на вопросы, максимально подробно освещал заданный вопрос, опираясь на цифры и формулировки внутренних приказов, и каждый раз выходил из кабинета с чувством удовлетворения от произведенного в очередной раз впечатления на руководство. А через некоторое время получал повышение по службе. В такие дни, придя домой, он выпивал рюмку коньяка, которую закусывал яблоком, не позволяя себе ничего большего. После просмотра вечерней новостной телевизионной программы (а никаких развлекательных и познавательных передач он не смотрел принципиально, одинаково презирая как артистов и музыкантов, так и ученых) ровно в десять вечера ложился спать, а проснувшись в четверть седьмого утра, делал зарядку, принимал душ, съедал двести граммов нежирного творога, выпивал стакан кефира и отправлялся на работу, пешком. За своим здоровьем, впрочем, как и за мыслями, которые всегда были четко структурированы, на полезные и мешающие делу, он тщательно следил.

И вот однажды, после очередного успешного доклада, он был вызван в высокий кабинет, где навстречу ему, поднявшись из-за стола, направился самый главный из начальников и объявил о новом назначении – на пост руководителя Главного департамента науки, искусства и цирка. Большой начальник поздравил его с назначением, даже уделив лишние две минуты на общение, во время которого, слегка приобнявши за плечо и внимательно глядя в глаза, попросил навести на «этом сложном и ответственном участке» порядок.

На следующий же рабочий день новый руководитель начал наводить порядок с таким рвением, что к первому же визиту самого высокого начальника, который тот нанес в Департамент через полгода с целью инспекционной проверки, ему было что показать. Все ученые были поделены на две уже знакомые нам категории – полезных и мешающих делу, после чего вторые были изгнаны. Все деятели искусств и цирковые подверглись той же чистке, и глазам начальства предстала благостная картина – все театры играли один и тот же полезный репертуар, а в цирке клоуны веселили народ шутками, спущенными им по разнарядке сверху.

В тот вечер он позволил себе рюмку коньяку.

***

Лавка, в которую я случайно забрел, поражала обилием удивительных экспонатов. Непонятно было только, что она из себя представляла – то ли собрание антиквариата, то ли артефакты вперемешку с сувенирами со всего мира. Засомневавшись, я вышел из дверей взглянуть на вывеску, но так и не понял ничего, поскольку на ней было выведено единственное слово – «Лавка». Снова потревожив колокольчик на входной двери, я вернулся в это загадочное помещение и принялся разглядывать экспонаты.

Чего тут только не было и какие только альянсы не составляли выставленные экспонаты. Одна из книг первого тиража, изданного Джозефом Смитом, и кепи французского образца офицера армии южан соседствовали с роучем шайенов и трубкой с кисетом то ли хадатсов, то ли манданов. Тут же, на соседней полке рядом с пуговицей кителя морского офицера царской армии трехвековой давности висела кухлянка ительмена, а чуть поодаль спокойно уживались старинные издания библии и торы, с которыми соседствовал без всяких претензий на особость «Цитатник Мао».

Всякую вещь в лавке дозволялось трогать без опасения быть или распятым, или покоренным и проданным в вечное рабство, или, на худой конец, загнанным в резервацию с поражением в правах. И ни одной из них не было дела ни до хозяина этой замечательной лавки, ни до меня, обыкновенного любопытствующего, ни до многочисленных проверяющих, заглядывавших в лавку ежемесячно «попроведать» ее владельца. Безразличные к любым коллизиям, с ними происходящим, равнодушные к течению времени и конъюнктуре спроса, страницы разных книг, святых для многих из ныне живущих, не переплетались в яростной попытке задушить друг друга. Они давно успокоились познав ту самую вечность, что так красочно описана в сплетении букв разной толщины и начертания, нанесенных на гладкую и любовно обработанную заботливыми руками некогда живших людей поверхность каждой из них.

А на улицах вокруг лавки бушевали страсти и в открывавшиеся иногда двери доносились отголоски этой извечной битвы за место под солнцем, всегда оканчивающейся «победой» всех сторон.

ГЛАВА VII

Один

Я вас повел, и вы пошли за мной, увлеченные красотой образов, которые я вам нарисовал, и идей, поразивших вас своим волшебным сиянием. Чем дальше мы шли, тем больше становилось у нас последователей – из горстки начинавших мы превратились в многомиллионную армию.

Прошло время, я обернулся посмотреть на ваши лица и в первых рядах увидел пустые глаза и фигуры в позах принужденной готовности. «Может быть, кто-то в задних рядах?» – подумал я и тут же отбросил эту мысль, до краев не дотянуться.

Остановился, отошел на обочину. Поток людей двинулся мимо меня, не обращая на «прародителя» никакого внимания. Я стоял и смотрел, пытаясь заговорить с кем-то из идущих, мне казалось, что должна же быть хоть пара глаз…

Но это была толпа, и не было в ней просвета.

***

Горизонт чист и ясен, перспектива открыта на все триста шестьдесят – выбирай направление по душе. А хочешь, пойди сначала туда, где сияют снежные шапки гор и с шумом низвергаются водопады, а потом спустись на равнину, к дивным садам и виноградникам, тянущимся вдоль берегов полноводной реки, сядь на проходящую баржу, наполненную дарами этих садов, и выйди на самом берегу великого океана, куда уже многие тысячелетия река несет свои воды. Не бойся, выбирай любое направление и без опаски делай первый шаг пока горизонт чист, ведь это бывает редко, так редко, что не каждому поколению выпадает удача.

Обычно картина иная. Все вокруг затянуто густым дымом, запах гари и тлена от миллионов потерянных судеб, и ни одного огонька. Всматриваешься до боли и слез в глазах – ничего, ни малейшего проблеска. А ведь давно пора уже делать шаг, часы тикают, отмеряя отпущенное время, подгоняют, словно говоря: «Поторапливайся, опоздаешь». Но как сделать этот первый шаг, не зная куда идти, боязно. Оглядываешься вокруг – справа и слева десятки, сотни и тысячи таких же, тщетно высматривающих в густой пелене хоть какой-то знак. Но – ничего, только марево, застывшее, плотное, не шелохнется.

И все-таки шаг сделан – какой-то смельчак, плюнув на опасения, раздвинул плечами густую пелену, за ним второй, третий, десятый, сотый. Уже через несколько минут раздались их голоса, на звук двинулись все остальные, и оказалось, что пеленой затянуто не все вокруг, а это всего лишь неширокая преграда – и каждому за ней открылся прекрасный мир, полный звуков и красок.

***

Море уходило, оголяя громадные территории, служившие прежде домом для его многочисленных обитателей. Всему виной была отчаянная гордыня местных правителей, желавших ежедневно демонстрировать свою власть надо всем вокруг и даже над самой природой, возомнив себя равными Богу. Они приказывали строить сеть каналов – ответвлений от двух великих рек, питавших воды моря, а их приспешники, спрятав за пояс в ожидании подходящего момента наточенные на всякий случай кинжалы, старательно выполняли волю бесноватых князьков. И вот теперь берега, где прежде кипели будни, теснились мелкие поселки и небольшие городки, жившие рыбной ловлей, опустели и превратились в выжженную землю. Прошло всего лишь несколько лет и эти места покинули люди, оставив после себя ржавые скелеты шхун да заброшенные глинобитные мазанки без крыш, солому с которых давно унесли в соляную пустыню бушующие тут время от времени ветры.

Долгие поиски привели нас наконец к одинокой юрте на южном берегу почти обмелевшего моря, на то самое место, где некогда было устье мутной и полноводной великой реки. Теперь здесь была та же соляная пустыня и только маленький клочок земли возле юрты встречал забредшего сюда путника зеленью нескольких десятков деревьев. Было раннее утро, солнце только появилось из-за горизонта, но тут уже кипела жизнь. В глиняной печи горел огонь, в казане шкворчало мясо, а рядом закипал старый металлический чайник. Навстречу нам из-за юрты вдруг вышел огромный алабай, продемонстрировал всю свою мощь и стать, и не издав ни звука улегся неподалеку от входа в юрту. Вскоре откуда вышел хозяин, поздоровался и пригласил нас к столу в тени деревьев, не задав ни одного вопроса. Пока его жена готовила завтрак, мы пили чай и выпытывали у хозяина подробности его удивительной истории.

Когда начался исход людей из здешних краев, этот человек твердо знал, что останется в родных для себя местах. Он уговаривал каждого, просил не уезжать, убеждал, что вместе они сумеют сделать все как надо, что возродят прежнюю жизнь тут, нужно только вернуть реку. Но уезжавшие слушали его понурив головы и опустив взгляд, а потом молча прощались и покидали навсегда места своих предков. Так он остался один, но его мечта осталась с ним. Остались и жена с детьми, и все они тоже жили исполнением этой мечты, теперь уже общей для них.

Плотно позавтракав, мы выгрузили из машины привезенные мешки с разной крупой, другие припасы, которыми раз в полгода снабжали нашего нового знакомого его уехавшие родственники. Мы намеренно вызвались сами отвезти ему продукты в этот раз, чтобы услышать из первых уст эту удивительную историю, и вот теперь, коротко попрощавшись, хозяин закинул через плечо кетмень, на котором висела котомка с едой, собранная его женой, и отправился совершать свой подвиг длиною в жизнь. Воды великой реки снова должны придти сюда и здесь должна возродиться жизнь – так он говорил, и каждый день вот уже много лет ведомый мечтой уходил поутру рыть канал.

***

Жить среди людей – изощренное наказание. В особенности, если ты сам человек. А уж на верхних уровнях квеста – это когда ты имеешь привычку думать, да еще и умеешь что-то хорошо делать – совсем все невыносимо. Уйти что ли в отшельники! Поселиться где-нибудь в богом забытом уголке – на тутошних бескрайних просторах таких пруд пруди – взять с собой укулеле, да и прожить отпущенное время на берегу реки в шалаше у костра, наигрывая простые мелодии и предаваясь созерцанию дни напролет. Рассветы сменяют закаты и наоборот, все происходит по четкому сценарию и не меняется миллионы лет, а ты сидишь и любуешься. Вот же здорово! Одна незадача – в здешних местах по полгода стоят холода, не до созерцания. Надо бы место где-нибудь потеплее найти, поближе к солнцу. Ладно, придется пройти еще несколько уровней, а уж потом и вожделенный райский уголок облюбовать.

Вот и финальный уровень, самый интересный, пройти который ты просто обязан и пройдешь всенепременно. Ты уже признанный гуру в целой вселенной игроков и не сделать этого не можешь по определению, иначе потеряешь нимб и рухнешь в преисподнюю – придется все начинать сначала. Ну уж нет, дудки, зря что ли потрачены годы! Тем более, что тебя ждут с нетерпением там, где собрались тысячи других, готовые продолжить игру на абсолютно новых уровнях только что созданных гениальными отвлекателями. Ладно, что такое еще несколько лет! В конце концов, есть же вариант внутреннего созерцания, ему и буду предаваться пока, а там закончу, куплю укулеле, да уеду к морю и солнцу.

***

В моем мире есть все. Если бы не надо было подпитывать биологическую оболочку, то я был бы предельно автономен, как тот прародитель, что, не послушавшись мудрого совета, соблазнился и надкусил плод от «от дерева познания добра и зла». И вот теперь мы, дети греха, слоняемся бесцельно по планете в поисках того сада, где всего-то и надо было – наслаждаться вечностью в обществе прекрасной девы. И тем не менее…

…в моем мире есть все. Пусть я смертен, пусть меня одолевают страхи и плотские желания. Пусть внутри меня то вспыхивает, то гаснет какой-то неведомый источник света, погружая меня в непроглядный мрак, и я в панике спешу обратиться к тому великому чудотворцу, что дал мне жизнь, и вскоре отберет ее, избавив от мучений этого мира. Пусть! Когда пройдет первая оторопь и глаза привыкнут к внутренней темноте, я, перебирая руками по стене, разделяющей миры, и осторожно ступая, побреду непонятно куда, но понятно за чем.

Блуждая в потемках, я однажды нащупаю руку нового попутчика – того, кто не остановился, в отличие от многих, валяющихся по обочинам в ожидании неизбежного. Дальше мы пойдем вместе, поддерживая друг друга и убеждая в правильности выбранного пути. Пройдут годы, темнота постепенно начнет рассеиваться, и мы поймем, как же нас много. Мы не видели друг друга в темноте, мы шли, не зная маршрута, но в этот миг с предельной ясностью мы осознаем свое предназначение.

***

Маленький мальчик шел спотыкаясь, словно пьяный, но он не был пьян, нет, просто был он совсем маленький и только-только учился ходить. А вокруг никого, только редкие деревца да птицы в бледно-голубом летнем небе, откуда за малышом следило улыбаясь каждому его неловкому движению солнце. Вот мальчишка качнулся влево, быстро-быстро засеменил ножками, раскинул ручки для равновесия, но не упал – земля ему помогла, словно кто-то стоял внутри шара, вытянув руки вверх и помогая малышу справиться с первыми шагами.

Деревья росли, малыш тоже, они крепко подружились и все время проводили вместе – подросший юноша днями сидел под сенью то одного, то другого деревца, читал книгу, а те шалили, щекоча листьями своего друга и заставляя отвлекаться от чтения. Так они и мужали, становясь совсем взрослыми. Книгу мальчишка знал уже назубок, каждую ее страницу, каждый стих и главу, и однажды вдруг понял, что надо отправиться в большой соседний город и поделиться своими знаниями с другими людьми. И ушел, даже не попрощавшись с друзьями, в полной уверенности, что расстаются они ненадолго.

Прошли годы, деревья выросли совсем большими, а друг все не возвращался. Однажды вместо него сюда пришли какие-то незнакомые люди с топорами, выбрали два самых стройных деревца и безжалостно их срубили. Остальные шумели листвой, кричали криком – так, как могут кричать только потерявшие близких, но тем, с топорами, было ничего не слышно, они давно потеряли способность слышать. Передохнув, они содрали с поваленных деревьев кору, вырубили из стволов две прямоугольные балки, одну вполовину короче другой, прибили крест-накрест, взвалили на плечи и унесли в город.

Долго еще шумели оставшиеся деревья, плакали по потерянным сородичам, не понимали, каким же особым чутьем лесорубы угадали двух лучших друзей малыша, и что они теперь скажут ему, когда тот вернется. А потом как-то враз смолкли, словно увидели то, что творилось на главной площади города, где друзья все-таки встретились, обнялись и побрели вверх, на соседнюю гору. И еще увидели они огромную черную тучу, появившуюся из-за горизонта – та на мгновение застыла, а потом, увидев процессию, медленно двинулась туда же, к горе.

***

Первое, что бросилось в глаза при входе в комнату – огромный лист ватмана, весь исчерченный разноцветными линиями. Вокруг были разбросаны карандаши, кисточки для акварели и несколько наборов фломастеров, а с веранды доносились детские голоса. Собравшиеся там мальчишки и девчонки спорили о чем-то, пытаясь перекричать друг друга, но было совсем непонятно, что же послужило причиной столь бурных страстей.

Я вернулся в комнату и стал разглядывать лист ватмана, пытаясь понять, что же было на нем изображено. Все, что я смог сообразить – линии одного цвета, описав замысловатые маршруты по листу, обязательно замыкались, но не пересекались с замкнутыми линиями других цветов. Порой линия одного цвета четко повторяла контуры другой, соседней. Тут в комнату вбежала гурьба детей с веранды и, совершенно игнорируя мое присутствие, они продолжили свое непонятное занятие, плюхнувшись на пол. Мальчишки стали рисовать по границам своих участков солдатиков и танки с пушками, стволы которых были направлены на соседние территории, девочки старались не отставать от них. У них все это получалось не так хорошо, но они старательно срисовывали у ребят контуры военной техники, а потом закрашивали в свои цвета.

Тут в комнату вошел какой-то мужчина в форме с черными майорскими погонами на плечах, оглядел с удовлетворением лист ватмана, весь испещренный кривыми линиями и наполненный до предела милитаристским содержанием, и сказал, обращаясь к девочкам: «Обязательно должны быть передвижные госпитали!» Потом он приказал это все исправить и покинул комнату.

«Что за чушь такая!» – воскликнул я. От созерцания совершенно дикой картины противостоящих друг другу разноцветных армий, нарисованных детьми, поделившими лист ватмана границами неведомых территорий, бешено заколотилось сердце… и в этот момент зазвенел будильник. Я открыл глаза, в ужасе пытаясь понять, где нахожусь, а потом увидел знакомые очертания люстры на потолке. Нащупав рукой гриф гитары, которая лежала на полу, слева от моей постели, я окончательно успокоился, и тут увидел стоящий на полу чуть поодаль небольшой телевизор.

Улицы какого-то неизвестного мне города были заполнены марширующими военными, двигались строем танки, тяжелые машины везли на прицепах пушки, стволы которых были задраны к небу, а по сторонам стояли зеваки, подняв вверх руки с телефонами, планшетами и фотокамерами, и снимали происходящее. И вдруг в самом нижнем углу экрана я увидел нечто удивительное – семью маленьких светло-зеленых травинок, пробившихся сквозь асфальт и теперь дрожащих от страха перед настигнувшим их внезапным мраком. Лес поднятых рук закрыл им солнце, а потом кто-то из снимавших сделал неосторожное движение и жизнь семьи окончилась.

***

Земля выжжена. Огонь сожрал все живое и долгие годы ветер гоняет пепел по здешним просторам. Скоро, совсем скоро придет время, земля насытится естественным удобрением и даст новую жизнь – тонкие зеленые стебельки пробьются из ее недр, станут крепнуть и тянуться ввысь, а потом превратятся в потрясающей красоты ковер, где снова обретет свой дом всякая живность.

Теперь же нет взору и слуху отдохновения – кругом однообразная печальная картина в черно-серых тонах. Стоишь посреди этой картины, ноги по щиколотку в пыли, голову напекает солнце, почувствовав свою безнаказанность, и ты не в состоянии представить, что же может быть печальнее этой картины. Сложил ладони рупором, вдохнул глубоко, и что есть мочи заорал: «Э-э-э-й-й-й!», но даже эхо, и оно не ответило тебе. Плечи опустились, оцепенел, замер. В голове творится что-то невообразимое, словно тот же ветер гоняет слова и предложения по всей внутренней вселенной, спутывая их в тугие узлы, разрывая на мелкие кусочки, крутит воронки и утихает ненадолго, заставляя насторожиться в ожидании нового порыва.

Долго, иногда месяцами, даже годами все это длится. Ни одной толковой мысли не выжать из себя, ни одной правильной строчки и настоящего звука – одна сплошная моторика мышц, бессознательное звуко– и слово-извлечение, и от всего этого не радостно сердцу и тоскливо уму. Состояние брезгливости к самому себе преследует постоянно, все нарастая и нарастая, пока не оказываешься перед пропастью, на дне которой срыв. Невероятным усилием воли удерживаешься от последнего шага, балансируя на краю, всем существом ощущая притягательную силу бездны, будто некая великая сила напирает на тебя сзади, подталкивая к трагическому решению.

Выдержал. Дождался. Что-то блеснуло в сознании, какая-то искорка вспыхнула и цветок раскрылся. Лепестки обнажили самое прекрасное, что только может быть в этой жизни – порыв к свету. И вот ты уже летишь куда-то с невероятной скоростью, то взмывая ввысь, то камнем падая к самой земле, а потом, совершив невероятный пируэт и уклонившись от неминуемого удара, вновь взмываешь к самым облакам. Когда восторг проходит, успокаиваешься, цепляешься за первое попавшееся под руку облако и долго паришь, мерно покачиваясь, словно на волнах. Наполняешься какой-то невероятной прозрачной радостью, и все у тебя получается – ноты, словно покоряясь невидимой силе, собираются в прекрасные мелодии, слова складываются, будто сами собой, в лучшие на свете строки, тело лишается веса, из голоса исчезает дрожь, а сам ты словно светишься…

Сила нарастает и нарастает, напряжение усиливается, и вот уже все, к чему бы не прикоснулся, буквально искрит. От одной из искорок вдруг вспыхивает жухлая трава – а ты и не заметил, как все вокруг начало терять цвет жизни. Через мгновение огонь уже бушует, уничтожая остатки прежней радости, и вот ты опять стоишь посреди выжженной земли – ноги по щиколотку в пепле, а голову печет разбушевавшееся солнце…

***

Никогда ничего не копите – ни денег, ни вещей. Из самого необходимого имейте только пару смен одежды и обуви (ну или две пары, но не больше), компьютер и инструмент для творчества, какой кому больше по душе. Художник – мольберт, кисти, краски, мастихин; музыкант – любимый инструмент (гитару, пианино, флейту, скрипку, или эластичные связки); актер – большое, в рост, зеркало. Но у всех творческих людей должен быть один общий, объединяющий предмет, вне зависимости от степени таланта и вида искусства – любимая рюмка. В идеальном случае к ней прилагается также чашка для чая или кофе, и «губастый»* – для прочих напитков. Но это уже изыски, а вот любимая рюмка всенепременно есть у каждого художника.

Стоит она себе тихонько на уголке стола, неприметная, не блещущая изысканностью линий и преломляется в ее гранях вся жизнь творца, день за днем. В трудные дни она всегда под рукой, работы у нее так много, что к вечеру усталость и ее накрывает, а в дни откровений ее будто и не замечают. Ну и ладно – отдыхает она, предаваясь созерцанию. И тоже мечтает, представляя себя то колодцем в заброшенной деревне, полным ключевой воды на радость случайно забредшему сюда охотнику, то хаузом в оазисе посреди пустыни, дарящим прохладой своих вод новую жизнь усталому путнику, то фьордом, протянувшемся на десятки километров с берегами, покрытыми буйной растительностью и падающими с обрывов водопадами.

А художник продолжает творить, все больше и больше погружаясь в экстаз созидания, приближая тот славный миг, когда вновь за столом, со сдвинутыми на край бумагами, соберутся друзья и он поднимет рюмку, наполненную живительной влагой. И во всех уголках земли еще тысячи его коллег поднимут свои любимые рюмки, и на сотни разных голосов и языков прозвучит один и тот же тост с одним и тем же пожеланием: «За здравие!»

Уйдет художник, его место займет другой, со своей любимой рюмкой, а прежнюю отправит куда-нибудь в дальний угол буфета, где она будет коротать оставшиеся дни нравоучая своих молодых соседей и передавая им мастерство подчинения хозяйской руке во время тостов. Новый художник, заглядывая время от времени в буфет, иногда задержит взгляд на рюмке прежнего хозяина, задумается, и однажды поднимет, поднесет поближе к глазам, а она возьми, да выскользни. И – вдребезги.

* Губастый – граненый стакан с гладкой каймой поверху. По одной из версий, назван так в народе по технике пития, когда наполненный до краев стакан необходимо было аккуратно положить на нижнюю губу и медленно осушить, не пролив ни капли содержимого.

***

Тьма сгущалась, унося последние крупицы надежды. Один за одним умолкали голоса природы – птицы перестали петь и громко выяснять между собой отношения, враз исчезли мириады мошек, глухо жужжавших весь день напролет, замолк далекий собачий лай и даже ветер утих, перестав задирать ветки деревьев и потешаться над танцами листьев в траве. Все вокруг замерло. Каким-то особенным образом все исконные обитатели природы чувствовали приближение чего-то необычного или со страхом ожидаемого, и только одному из них были непонятны тайные сигналы, ибо он сам и был причиной надвигающейся катастрофы.

Уже много тысячелетий при его приближении все живое старалось понадежнее спрятаться, чтобы ненароком не попасться ему на глаза, но это не спасало. Взрывались горы, вырубались леса, перекрывались реки, обезумевшие от жажды обладания всем на свете орды сталкивались друг с другом, оставляя после себя поля трупов, и в движении своем затаптывая миллионы ни в чем не повинных букашек, сметая и сжигая целые миры, им неведомые. Опьяненные, одурманенные вседозволенностью и мощью страшного оружия, они ненадолго останавливались в своем разрушительном вечном походе и тогда рождались песни, писались книги, а правители делили добычу, казнили и миловали, пировали и услаждали свою плоть и чувства обнаженными телами дев и юнцов, их пением и звуками изысканных музыкальных инструментов. И была у них у всех странная привычка, не свойственная больше никому – они всегда оборачивались, словно боясь кого-то, кто их преследует. И это было истинно так.

Следом всегда шел одинокий путник, которого им не дано было видеть. Они и чувствовать его не могли, но точно знали о его существовании из преданий, сотнями и тысячами лет передававшихся из уст в уста. Знали о той участи, что постигла многих из их предшественников, испепеленных или сгинувших в громадных волнах, но не знали, что именно тот путник подавал знаки всему живому, отправляя вперед то голубей с известием о приближении орд, то быстроногих оленей. Не знали они и того, что сегодня он не в силах был сделать ничего большего, и разом, как уже бывало прежде, покончить со всеми ужасами, что несли миру обезумевшие от собственной безнаказанности существа. Все, что он мог сделать сегодня – заставить их все время оборачиваться.

ГЛАВА VIII

Эпилог

Солнце заливало светом все вокруг. Легкий бриз слегка шевелил ярко-зеленые молодые травинки, только-только показавшиеся весеннему солнцу из-под земли. Все живое радовалось долгожданному солнцу, наступающему обновлению – птицы, животные, деревья. Даже люди, тяжело пережившие холодную и ветреную зиму, и те радовались, подставляли солнцу улыбающиеся лица, ненадолго забывая о тяготивших их проблемах. А уже через минуту-другую, подумав «вот и пережили еще одну зиму», они возвращались к рутинным делам. Их лица принимали обычное выражение отрешенности, становились привычно неулыбчивыми, с губ слетали отрывистые фразы, больше похожие на команды, чем на человеческую речь, а в глазах нельзя было прочитать ничего иного, кроме предупреждения не приближаться слишком близко.

Эта столь для всех обычная картина, производящая тягостное впечатление на любого случайно забредшего в одну из человеческих общностей, с наступлением весны несколько скрадывалась общим оживлением природы. Птицы радовались приходу весны на тысячи голосов, домашние питомцы носились по дворам наперегонки с детьми разных возрастов, деревья набухали почками и радовали глаз нежнейшим цветами, и не было картины краше этой. И только напряженные и озабоченные люди…

Нет, не их это вина, просто им в самом начале не рассказали, что количество вёсен, как, впрочем, и солнечных дней, в жизни каждого из нас не слишком велико. Узнай они это вовремя, разве были бы они так мрачны, разве мерили бы свой век чем-то иным, кроме улыбок.

Content

Мец Сергей Эпиграфы к эпилогу