Валентина Ива

За миг до откровения

* * *

© В. И. Остапенко, 2016

Душа сирени

Белой, слабой, с синими венами, старческой рукой она поправила редкие седые волосы и грузно опустилась на венский стул. Стул слабо всхлипнул.

– Ну, что ж, разместились? – спросила она удивительно молодым голосом.

Человек пятнадцать студентов двумя амфитеатрами окружили её, расположившись на разномастных стульях и табуретках.

– Пожалуй, продолжим, – мелодично запел её голос.

Экскурсоводом Зоя Петровна работала уже шестьдесят лет. Когда-то сразу после художественного училища она трудилась в школе учителем рисования. Её экскурсии по Третьяковской галерее были самыми артистичными, содержательными и впечатляющими. Всем хотелось послушать именно её версию творения любой картины, собранную по капелькам за многолетнюю трудовую деятельность. Сейчас они окружили шедевр Врубеля под названием «Сирень» 1900 года рождения.

– Эта картина связана с хутором Николая Николаевича Ге. В 1875 году Ге, русский живописец и рисовальщик, мастер портретов, исторических и религиозных полотен, навсегда покинул Петербург и переселился на Украину, где купил небольшой хутор в Черниговской губернии, неподалеку от станции железной дороги Плиски. Михаила Врубеля и Николая Ге связывали родственные отношения. В Черниговской губернии Врубель увидел заросли цветущей сирени и поразился им. Сирень стала темой самого сложного произведения художника, где проявилось стремление к преодолению пропасти между формой и содержанием, между формой-видимостью и сутью-смыслом. Стремление – вот оно, главное! Это движение, путь, поиск, жизнь, – вот это и есть творчество. Всякое обретение равно смерти. Оно делает невозможным дальнейшее развитие и совершенствование, – Зоя Петровна вздохнула и невидящим взором окинула аудиторию.

По какой-то неведомой волшебной дорожке путешествовала её повествовательная мысль. Она рассказывала о том, какие чувства наполняли сердце художника, когда он творил ту или иную картину, и в её словах никто не сомневался, а наоборот – проникался тем же настроением и запахом той эпохи, как будто путешествовал на машине времени.

Старческое, грузное тело рассказчицы не соответствовало тому яркому свету, что наполнял её душу, побужденному неисчерпаемым огнем искусства. Она уже давно путешествовала по галерее с венским стулом и все её слушатели – тоже, так как ей неловко было сидеть, когда вокруг стояли. Да и неспешность повествования с огромным информативным потоком удерживала Зою Петровну подолгу у каждого полотна.

– Кусты сирени плотно заполнили пространство картины, создавая впечатление простёртости далеко за пределы картины. Изображённая сирень очень живая, она как бы «дышит», то возникая из общей массы зелени, то сгущаясь в элементах соцветия. Цветы сирени полны объёмом, наполненным природным, свежим сиреневым запахом. По большому счету, «Сирень» явила собой оформление живописного языка символизма. Примирила она, кстати, Врубеля с А. Бенуа, который, по собственному признанию, почувствовал, стоя перед картиной, запах весенних цветов. Но!!! Но!!! Но!!! Попробуйте оставить огромный букет этих волнующих цветов на столике в спальне! Вы проснетесь среди ночи с тревожным, тяжелым сердцем, наполненным удушающим запахом смерти, – Зоя Петровна зацепилась взглядом за русоволосую косу, лежащую на плече студентки. С косами теперь уже никто не ходит. Огромные голубые глаза, наивные и жаждущие жизни, распахнуто смотрели на неё и ждали: «Дальше, дальше! Что там еще могло спрятаться в сиреневой тайне картины!?»

– Главной особенностью картины является женский силуэт: девушка с хрупкой фигурой, как ночная фея, которая скрывается от глаз человека в сиреневом цвету. В сумерках она выглядит нечетко. Густые темные волосы, распущенные по плечам, и она сама как будто появляются из природного сиреневого буйства, обрушившего на вас среди ночи свой удушающий аромат. Это душа сирени. Это та самая, пробудившая вас среди ночи, давящая тоска и печаль одиночества. Немедленно распахнуть окно, впустить свежий весенний, прохладный воздух и выбросить вон эту гнетущую, волшебную охапку сирени, только недавно так восхищавшую вас нежным запахом, превратившимся в смерть, чтобы жить и видеть солнце, – Зоя Петровна замолчала.

Тишина зала Михаила Врубеля, глубокая и бесконечная, повисла в пространстве. Зрители и слушатели, стоящие поодаль, примкнувшие к группе, оглушенные и сосредоточенные, взирали на Зою Петровну и ловили каждое её слово. Когда она поводила рукой, призывая обратить внимание на ту или иную деталь картины, рука её еле заметно подрагивала. Подрагивали иногда и голова, видимо, Паркинсон был уже не за горами. Зоя Петровна произносила простые элементарные слова, но расставляла их так мастерски, что они превращались в аккорд и сливались в симфонии смысла живописи.

Я среди них – изгой. Случайный свидетель, оглушенный органом творческой личности. Мой незапланированный визит в Третьяковку запечатлел эту уходящую эпоху в лице Зои Петровны. Когда-то давно она вела у нас в классе рисование. Очень недолго. Прошло тысяча лет.

Сейчас я стою с тобой под буйно цветущим кустом сирени, пережидая дождь. Сильные капли пробивают листву и секут асфальт и землю около наших ног. Я чувствую запах твоих волос и знакомые духи, но перебить запах сирени они не в силах. Ты встаешь на цыпочки, срываешь пятилистный цветок и быстро съедаешь его. Ты загадала желание и хочешь, чтобы оно исполнилось. Я знаю твоё желание и не могу ничем тебе помочь. Я, как Душа Сирени, ничего хорошего не смогу привнести в твою жаждущую динамики и успехов жизнь. Ты просто обязана открыть окно и выбросить меня вон, но ты прижимаешься ко мне, преданно заглядываешь в глаза и униженно спрашиваешь: останусь ли я сегодня у тебя? Как хорошо любить и как тяжело, когда любят тебя…

Один из современников художника позже, когда Врубель ослеп, написал: «Природа ослепила его за то, что он слишком пристально вглядывался в ее тайны». А мы просто разминулись во времени, а пространство нас подвело, притянуло, как разнозарядные частицы, и свершилось непредвиденное, ненужное, нежданное. Я умоляю тебя вглядеться в тайны природы и увидеть, что нам не по пути, а ты, видимо, боишься ослепнуть…

Закуска

В деревне Озерки Эмской области моя мать и отец прожили всю свою жизнь, а я там только родился и окончил среднюю школу. Поступив в Московское высшее техническое училище имени Н. Э. Баумана, я окунулся, как и любой другой студент любого другого высшего учебного заведения, в студенческую жизнь по самую макушку. Поскольку я хорош собой, строен и выше первого роста, я пользовался большим успехом у прекрасного пола, поэтому «хвостами» оброс прямо с первого курса. Могу сказать одно: девчонки, которые меня просто обожали, они же и спасали меня от отчисления каждый год. Благодаря моему чувству меры, интуиции на уровне «кожей чую, пора тикать», галантности, экстравагантности и щедрости, а еще везения, ни одна моя подружка не пересеклась с другой и не вцепилась ей или мне в волоса, хотя параллельно порой их существовало до восьми штук.

Образование я все же получил. На последнем курсе, ничто, кстати, не предвещало, да я и не собирался связывать себя никакими узами, тем более брака, Люська Шведова забеременела, и мне пришлось жениться. Люся проживала в Москве, хотя родилась на погранзаставе на Дальнем Востоке. Её отец, полковник запаса, коренной москвич, и прежде чем он получил квартиру в Москве после ухода в запас, они с матерью и сестрой жили в полуподвальном помещении недалеко от станции метро Проспект Мира. Крупные чёрные тараканы носились по стенам подвала, и если ты его прихлопнешь, то раздается хруст ломаемых хитиновых крыльев. Жуткий звук.

К тому времени, когда пришло время рожать, полковник в запасе переоформил документы, и они вместо одной трехкомнатной квартиры получили две двушки. Нам с Люськой досталась квартира с окнами на Садовое кольцо. Я, конечно, по своей сути деревенский парень, как выяснилось со временем. Годы студенчества так измотали моё тело и душу, что как вспомню речку Дегтярку и её берега, небольшое болотце и цапель, стоящих каждые пять метров друг от друга, так сердце и защемит. Глядя на Садовое кольцо с его беспрерывным шумом и ядовитым воздухом, так и хочется взмахнуть руками и стартануть прямо в Озерки без посадки на дозаправку.

Первые годы совместной жизни, наполненные фонтанирующей молодостью, ограничивались таким запитыванием природой, как выезды на шашлык в Подмосковье, но со временем мне стало невыносимо мало этого, а когда умер отец, и мама осталась одна, я стал с упрямой и нерушимой упорностью приезжать в Озерки и проводить там свой отпуск. Как ни пищала моя многострадальная Люська, как не предлагал её папаша Гагры и Ессентуки, мы с дочкой стояли на своем. К тому времени дочке Лизке было уже 10 лет. Сделали небольшой перерыв для рождения Васьки, малость подождали, пока он от памперсов отлипнет и – опять в Озерки.

Наполненная редкими природными звуками тишина с далеким монотонным звуком кукушки; пролетающие с характерным кряком толстые тушки уток; чистейший воздух с запахами разных месяцев: то цветущего июня, то плодоносного августа, – все это умиротворяло мою душу и сердце до степени гармонии в душе. Если я собирался на рыбалку, то дочка Лизка всегда тащилась со мной, а в дальнейшем рыбачила так, что давала мне фору. Мы сидели на пустом берегу и слушали, и впитывали природу, а она лечила наши души и тела совершенно бесплатно, то есть даром.

Мой друг детства Петя Карташов окончил в Казани военное училище, воевал в Афганистане, комиссован по ранению. В Озерках мы встречаемся редко, но метко. Петр стукнул калиткой в тот самый момент, когда Ваську Люська уже уложила спать, а моя мама и Лизка дулись в карты на терраске.

Мама, было, начала ворчать вместе с моей женой, но мы так крепко обнялись с Петром, что они все быстро поняли и накрыли нам на терраске. Люся сказала: «Спорить бесполезно, я его знаю». Мама добавила: «Это точно».

Сначала мы выпили за встречу. Немножко повспоминали. Потом Петр начал рассказывать про Афган. Мы смеялись и плакали, а когда кончилась закуска, вышли в сени пошукать чего-нибудь и нашли горшок с вареной, почему-то очень мелкой, картошкой. Мы покурили, нетвердо покачиваясь на крыльце. Вернулись к столу, и выпили за нашу многострадальную Родину. Никуда не лезем, на Японию атомных бомб не бросаем, на Европу не нападаем, а всё, блин, империя зла, блин.

Мы доели картошку, на дне обнаружили какую-то ботву, горох и кукурузу. Съели всё и расползлись по домам.

Душевный парень мой друг Петр, не сноб, хоть и имеет право, награжден неоднократно, а не заносится. Люблю я его. В окно на меня смотрела яркая ночная звезда, глаза мои закрылись, душа моя была наполнена счастьем…

Утром с тяжелой головой я никак не мог понять, о чем меня грузит мама, какой-то горшок, какое-то пойло, для поросёнка, и что: чем теперь его кормить? И что нужно опять готовить! Весь горшок вылизали и лебеду съели и горох с кукурузой, чистые свиньи. Без разбору, как из корыта…

Тут до меня дошло, что за суперская закуска нам досталась. Мама вынесла в сени, чтобы остудить пойло для поросенка, и тут мы с Петром. А, впрочем, какая разница, чем закусывать, главное, чтобы друг был душевный!!! А поросёнку еще наварим…

Давно-давно, до интернета

Судоремонтный завод занимал часть северного, восточного и южного побережья бухты. В этом месте в бухту впадала речка, которая в период дождей или тайфунов имела обыкновение разливаться. Бухта делила город, раскинувшийся на её берегах, пополам, и получалось, что судоремзавод расположен прямо в центре города. Это было самое красивое и лучшее место, так мне, двенадцатилетнему мальчишке, тогда казалось. Я любил смотреть на ощетинившиеся портовыми кранами берега, на перемещение огромных стальных стрел в пространстве. Любил слушать звуки, создаваемые железными листами бортовой стали, когда они срывались и падали, громом с раскатами ударяясь о землю; гудки пароходов и военных кораблей. Вообще шумы обычных сухопутных городов похожи, так же и похожи интонации портовых городов, но это совсем другое звучание, особенно когда туман и гудят, швартуются суда или перекликаются на рейде корабли и всегда над плещущей водою бухты покрикивают чайки. Мне нравилось пересекать бухту на рейсовом катере туда и обратно, обозревая морские дали с борта, чтобы увидеть днища судов в плавучих доках, ржавые, потрескавшиеся, обросшие раковинами и водорослями. Я тогда даже и подумать не мог, что весь смрадный смог от сварки железных гигантов напитывал город тяжелым отравленным воздухом, а рыбу, выловленную из мутной воды моей любимой бухты, лучше не есть.

На первом курсе университета, в аудитории, где окна выходили на причал, я забывал о теме занятий, мечтательно погружаясь в туманную дымку порта со стрелками кранов и мачт кораблей. Нельзя сказать, что я хотел быть моряком или судоремонтником, но город, наполненный людьми этой профессии, связанной с морем, отпечатался во мне неким тавром, как клеймо на лошади. Мы ходили вразвалочку, знали множество морских терминов и, когда знакомились с девчонками, они ни на секунду не сомневались, что я, если ещё не моряк, то курсант морского училища точно.

На пятом, последнем этаже нашего многоквартирного дома, проживала семья клепальщика. Вообще почти весь наш дом состоял из семей рабочих, за редким исключением. Учитель Владимир Дмитриевич Плетнёв и его жена после университета преподавали в нашей школе математику и географию. Это её голос равнодушно прозвучал в подъезде, когда она с гостьей поднималась по лестнице, а я торчал у двери, забыв дома ключ в ожидании бабушки: «Нужно меняться и съезжать отсюда. Тут одни работяги!».

Действительно, так и было. В нашем доме проживали люди рабочих специальностей: сварщики, клепальщики, монтажники, докеры, стропальщики, а мама моего друга работала на огромном кране крановщицей. Ныне клепка на судах, наверное, ушла в прошлое, но мы, дети нашего двора, хорошо знали, что клепальщики почти все глухие из-за безумных децибел, разрушающих слух трудящегося при клёпке.

Татарин Хафиров Петр Фаридович, клепальщик первого разряда, был женат на Зинаиде Николаевне Яночкиной, белорусской национальности, работающей на нашей улице дворничихой. Более нелепой пары и найти трудно. Она высокая, сухощавая, как раньше коротко говорили в народе – белобрысая, а он – маленький, коренастый, смуглый. Они вдвоём и рядышком так и не ходили никогда, по крайней мере, я такого не припомню. Семья как семья, хотя под руку не прогуливаются, но детей нажили троих. Старшая дочь, Люська, училась со мной в одном классе. Следом шёл брат Гриша, а самой младшей, пяти лет от роду, была Яна, которую все дразнили немой. Кроме слов: «Ди-да-дида и тая-тая», она ничего не произносила. Этими словами обозначала практически все действия и все просьбы, а тетя Зина говорила, что все её дети начинали разговаривать очень поздно, поэтому Янка обязательно заговорит, но – потом… Сплетницы на лавочке судачили, что Хафиров-старший «настрогал» младшую по пьяному делу и ожидать тут нечего, ещё поговаривали, что он Зинку поколачивал, но сор из избы никто не выносил. Эти подробности нам сообщала Танька – сплетница, которую вечно прогоняли взрослые бабы, промывающие кости всем на огромной скамейке во дворе:

– А ну, пошла отсюда! Иди вон с детьми в песочнице играй! Развесила уши! Шесть лет всего, а как баба старая!!! – ворчали она на Таньку, которая подтянув зелёную соплю, демонстративно уходила за угол забора, где, затаив дыхание подкрадывалась как можно ближе обратно к углу, чтобы оттопыренным ухом уловить все новости большого дома.

Никому из взрослых и в голову не приходило пасти свое дитя на прогулке на улице. Стихия дворовых детских отношений того времени на удивление была обострённо справедливой. Никто не обижал маленьких, все презирали «хлюздящих» и жмотов. Ценились честность, щедрость и справедливость. На каждом этаже двухподъездного пятиэтажного дома находилось по четыре квартиры, и почти в каждой были дети, а то и по двое, а то и по трое детей. Иногда вечером собирался табун разновозрастной детворы, которая прыгала на веревке, играла в «Казаков-Разбойников», в «Вышибалу», в «Страны», скакала в классики, припрятывала секретики, гоняла в пятнашки. Пар шёл от каждого, вышедшего погулять, и домой он возвращался, как выжатый лимон, голодный и способный только спать, чтобы завтра с новыми силами окунуться в такую невыносимо прекрасную жизнь…

Пятнадцатого сентября, на третьей неделе от начала учебного года, на перекрёстке перед школой Гришу насмерть сбил грузовой автомобиль. Тетя Зина сидела у небольшого гроба с сухими воспаленными глазами и беспрерывно гладила мёртвого мальчика по лысой побритой голове и поправляла на его лбу ленточку с образами, которая прикрывала чёрную рану на виске.

Одни говорили, что шофер не притормозил перед школой, хотя там был знак «Осторожно, дети!»; другие утверждали, что мальчик прицепился к кузову руками, чтобы прокатиться; третьи авторитетно и категорически заявляли, что он выбежал на проезжую часть неожиданно, так как мальчишки играли в футбол, и он побежал за мячом… Какое это всё теперь имело значение, когда её любимого сыночка сейчас закопают в землю навсегда! События на кладбище, где скорбь разлита так щедро, что и дьявола не удивишь, все же повергли в шок всех присутствующих. Окаменевшая мать с нервным поглаживанием головы мальчика вдруг как будто перешла черту. Обняла ребенка, прижала к себе и хоронить не давала. Её с трудом оторвали от тела, потерявшей сознание, мазнули нашатырём, давая вдохнуть рвотный запах лекарства, и домой повели втроём, почти понесли: ноги онемели и отказались переступать.

До Морского кладбища пешком всего час ходьбы. Тётя Зина стала ходить туда каждый день и разговаривать с Гришей, чтобы ему там не страшно было одному. Дом заброшен. Обеда нет. Люська бегает за хлебом и молоком, после школы присматривает за Янкой.

Я видел, как тётя Зина утром, зажав рукой платок под подбородком, как будто ей холодно, быстро шла по дороге к тропе, ведущей на Морское кладбище.

Никто не мог ничего сделать. Она не слушала ни мужа, ни соседей, ни подруг, ни дочь. Её не было с живыми. Высокая, сухощавая, с белыми скорбными губами и опрокинутыми внутрь глазами, она с решительным видом творила что-то очень важное для неё и для её мальчика. Пустым взором смотрела вокруг, не понимая, чего от неё хотят.

Сентябрь стоял жаркий. Температура днём достигала 24–25 градусов. В этой широте сентябрь практически летний месяц. Еще ни единого желтого листа, солнечно, небо ясное, синее, а облака, если и пробегут, то где-то там по краешку. И такая благодать Божья на дворе, что кажется, будто смерти нет.

Около свежей могилы, усыпанной засохшими цветами с венком из красной материи, сидела мать и раскачивалась, как будто под музыку. Она даже не успела вскрикнуть, когда грязные мужские руки схватили её за плечи и повалили на землю.

Когда она возвращалась с кладбища в грязной, разорванной одежде, без косынки, её белёсые волосы, растрепанные и вздыбленные, завешивали глаза, огромная кровавая царапина начиналась на лбу и, пересекая все лицо, скрывалась на шее за воротником, почти все жители дома в ужасе следили за её неторопливой походкой.

– Что случилось, Зина?! – крикнула соседка Маруся.

– Ничего. Я убила чёрта, – почти весело произнесла она.

Спустя несколько дней тётя Зина вышла на работу.

Никакого чёрта она не убила, но бомжеватый разбойник, развлекающийся на кладбище, наверняка получил сотрясение мозга. Каменистая местность приморского городка щедра на булыжники разного вида и размера. Спустя много дней тетя Зина с удивлением вспоминала:

– Откуда взялись силы, не знаю! Я ведь долго ничего не ела, только воду пила… Он повалил меня, а я думаю: вот и смерть моя пришла. Хорошо бы!!! Там аралия колючая росла, лицо мне разодрала. Кровь брызнула, и я как будто проснулась. Э, думаю, не дамся чёрту!!! Схватила камень и ка-а-ак садану его по голове! Он тут же и помер. Я вскочила и – бежать. Иду, и стало мне радостно. Вспомнила, у меня же еще дети есть. Нужно в милицию сообщить. Пусть чёрта похоронят.

Сколько я её помню, частенько её фигура маячила на крыльце у дверей нашего подъезда, высокая, сухопарая, чуть сутуловатая, с метлой в руке.

Спустя десять лет я уже жил с родителями в Новосибирске, а в родном морском городе был проездом, и ноги сами привели меня во двор, где я родился и вырос. Всё так же шумело сентябрьское лето, и у подъезда стояла тётя Зина, долговязая и худая. Когда я подошел поближе, я увидел, что копией тети Зины стала выросшая Яна. Только она стояла без метлы. Говорить она так и не научилась, и струйка слюны стекала по подбородку за шиворот.

Два mistera

Высокий, стройный, немного сухощавый, с волнистыми русыми волосами майор медицинской службы Грюков Владимир Исаевич еще при прохождении службы в Германской Демократической республике подружился с майором медицинской службы Гобием Борисом Петровичем, крепко скроенным, с косой саженью в плечах, могучими, сильными руками.

Приказом № 247 от 15 мая 1975 года оба были командированы из Германии в город Ленинград для поступления в Военно-медицинскую Академию имени С. М. Кирова.

Такой удачи никто и не ожидал. Известно, что Военно-медицинская Академия основана в 1798 году Указом Императора Павла I и с момента создания носила наименование «Медико-хирургическая Академия». Это образовательное учреждение является старейшим среди военных академий и медицинских ВУЗов страны. Академия в дальнейшем неоднократно переименовывалась: в 1808 году – в «Императорскую Медико-хирургическую Академию», в 1881 году – в «Императорскую Военно-медицинскую Академию». Вскоре после учреждения академия была возведена в ранг «Первых учебных заведений империи» и до 1917 г. совмещала функции учебного заведения и Академии медицинских наук.

В 1918 году академия стала носить название «Военно-медицинская Академия», а в 1935 году была переименована в «Военно-медицинскую Академию имени С. М. Кирова».

Так как Военно-медицинская Академия являлась основным центром профессиональной подготовки военных врачей, путевка на повышение своего уровня медицинского образования выпала двум майорам одновременно, что не всегда бывает хорошо.

Два друга легко и успешно сдали экзамены и, переполненные чувствами хорошо сделанного дела, удовлетворения и полноты собственного достоинства, почувствовали, что имеют полное право на праздник души и тела. В Ленинграде на Васильевском острове проживал любимый дядя майора Грюкова, к которому они на радостях и поехали.

В портмоне каждого из майоров лежали билеты на самолет в Германскую Демократическую республику. Билеты были приобретены на рейс немецкой компании, поэтому в каждом билете фигурировали фамилии офицеров, которые предварялись приставкой «мистер» (mister). В советское время, как известно, все были товарищи и друзья, никаких господ и мистеров в Советском Союзе не существовало, поэтому друзья пошутили по поводу «мистера Гобия» и «мистера Грюкова», исполняя реверансы и книксены по отношению друг к другу.

– Мистеру Гобию! – поклонился и шаркнул ногой Грюков.

– Мистеру Грюкову! – присел и согнулся в сатирическом поклоне Гобий.

На улице Тифлисской Васильевского острова, упирающейся в набережную Макарова, одной из самых коротких улиц острова, их с нетерпением ждали. Улица Тифлисская сложилась в первой трети XVIII века, когда с левой стороны был сооружен Старый гостиный двор, а с правой – дом московского губернатора К. А. Нарышкина, который с 1730-х годов занимала портовая таможня. Здесь веяло прошедшими веками и историей России. Рассматривать старинные особняки не входило в задачи страждущих офицеров. Они стремились к душевным родным и близким и к богато накрытому столу с закусками и, соответственно, напитками. «На Руси заведено: длинных тостов не бывает, водку пьём, а не вино, водки вечно не хватает…» – как поют барды. «Все торопимся сказать, сердце бьется, веселится, чтобы удаль показать, а не то, чтобы напиться…». За здоровье всех, кто здесь, за счастье, за моряков, за артиллеристов, за военных врачей, за успехи, за отъезд и за приезд… тосты, короткие, как выстрел, ложились автоматной очередью на распахнутую душу слушателей академии. Гобий точно помнил, что рейс ранний и надо успеть до того, как разведут мосты, но расчет на могучий организм товарищей майоров оказался неточным. Когда они гнали таксиста нетрезвыми голосами, было уже поздно… Мосты развели, и надеяться можно было только на чудо.

– Пэслушэй, – медленно растягивал слова отяжелевший от усталости Владимир Исаевич, – Прэдлагаю вернуться, капэльку поспать и утром-м-м….

– Э, нет! – категорически отрезал Гобий. – Ночуем на вокзале и первой лошадью успеем, а если вернемся, то – крантец!

На вокзале не то, что яблоку, – вишенке некуда было упасть. Прорва народа занимала все квадратные сантиметры площади вокзала, а на улице полоскал беспросветный ленинградский дождь. Протиснувшись к стойке с закрытым окном и зажав баулы между ног, они попытались облокотиться на пятидесятисантиметровую полочку, чтобы прислонить парящие в пространстве с кувырками в воздухе хмельные головы. Глаза закрывались сами собой. Локти съезжали с пьедестала, и подпертые ладонями головы шумно падали прямо в пропасть.

– Упали-с, мистер Грюков? – нагло иронизировал Борис Петрович.

– Вас не спросил, мистер Гобий! – парировал Владимир Исаевич.

Грюков, пытаясь удержать тело в равновесии, задевал окружающих людей и низким хриплым голосом говорил: «Пардон, твою мать». Гобий безуспешно пытался пристроить свое могучее плечо на крохотную полочку и хоть как-то зафиксироваться, но тщетно. Ближе к утру они выползли на воздух.

– Ну, как Мистер Гобий? Пить надо меньше?

– Да уж, Мистер Грюков. Надо меньше пить. Вас не остановишь, берешь дистанцию и прешь, как танк, до упора.

– Ты как хочешь, а я летать не люблю. Мне надо добавить.

Когда-то давно, несколько лет назад, его друг с женой и детьми погиб в авиационной катастрофе, с тех пор Владимир Исаевич, если можно не лететь – не летел, а если нельзя, то только без сознания, то есть напивался до бесчувствия.

– Если ты добавишь, я тебя не понесу. В самолете добавишь, – сурово пресёк дебаты Борис Петрович.

И они стали таращить глаза в предутренний серый туман и молча ждать, когда лягут мосты.

– Нельзя на тебя положиться, мистер Грюков. Горазд ты водку жрать. Безответственный ты чел.

– От такого же слышу, мистер Гобий!

И они, с усилием разлепив безнадежно закрывающиеся глаза, с надеждой всматривались в туман хмурой белой ночи.

23.08.52

Надоел этот суп с фрикадельками. Что сварить на обед? – Чёрт его знает. Хочется как можно быстрее сварганить какую-нибудь о-о-очень вкусную диетическую еду, при этом полезную, и чтобы – на всю неделю, и целых шесть дней не заморачиваться этим противным, но необходимым занятием. Моя покойная бабуля каждое утро начинала вопросом, обращенным к уходящей на работу маме:

– Ниночка, что приготовить на обед?

А мама всегда говорила одно и то же:

– Приготовь что хочешь… – и, убегая, добавляла: – Ну, суп какой-нибудь… или борщ… – доносилось уже издалека.

Я сидела и делала уроки, невнимательно уставясь в учебник третьего класса, и думала: «Что тут спрашивать? Сварила макароны, да и все дела!».

Эта «оригинальная» мысль взбодрила меня. Я поставила воду для макарон, потом мне стало стыдно: муж любит первое и второе, и третье, и я принялась чистить картошку, лук и морковь – для борща… Слава богу, мне сегодня в налоговую и у меня еще целых два часа до выхода из дома… Переключая программы телевизионных передач и избегая последних новостей, от которых у меня ноет желудок, я оставила бодренькую музыку, которая оказалась «Торжественным маршем» Мусоргского.

О траектории движения кухарки по кухне во время приготовления обеда, к сожалению, не написано ни одной диссертации. А ведь по этим незатейливым чертежам можно судить и об уровне интеллекта этой самой кухарки, то есть насколько рационален выбранный ею алгоритм движений, и об её физиологическом состоянии в этот «праздничный» день. И вообще, здесь такой простор для научных трудов по психологии личности, что просто диву даешься, почему об этом пишут только шутки юмора, в то время как пропадают пласты неисследованных конвульсий бьющейся в одиночестве на кухне женщины обыкновенной, которая пытается сэкономить и из одного кусочка мяса приготовить, как я уже говорила, первое, второе и третье (под третьим подразумеваются пирожки с остатками фарша).

Время пошло, и я, выбравшая, как мне казалось, самый оптимальный алгоритм, пустилась его осуществлять. Мысли неслись в голове, как цирковые кони по кругу. Я провернула не только фарш из мяса, но и все свои мысли, связанные с «налоговыми» делами, и даже после – налоговые маршруты. Музыка, подхлестнувшая моё тело и взнуздавшая мои мысли, сменилась научно-популярным журналом: «Мы и Вселенная». Сквозь две парящие паром кастрюли и пышущую жаром духовку я услышала: «…на поверхности температура около 6000° Кельвина, но по мере погружения к ядру температура и давление возрастают. К тому времени, как вы достигнете ядра, температура будет около 15 миллионов градусов Кельвина. При таких температурах и давлении начинается реакция термоядерного синтеза…».

– О чём это они? – подумала я, и вдруг до меня донеслось:

«…Насколько вы знаете, время от светила до Земли луч света достигает за 8 минут, а вот излучение в виде солнечных вспышек доходит до Земли за гораздо большее время…»

Я прекратила метаться, застыла и присела на табуретку.

«…Путь света из ядра измеряется веками… В результате реакции термоядерного синтеза высвобождается огромное количество энергии в виде фотонов. Эти фотоны испускаются и поглощаются молекулами газа. За время жизни фотона этот процесс происходит миллионы раз. Удивительно, но, чтобы выбраться из центра, фотону требуется 200 000 лет для достижения поверхности. Свету требуются сотни тысяч лет, чтобы добраться от ядра к поверхности. Луч же от Солнца до Земли долетает всего за 8 минут…»

«Восемь минут! Восемь минут!!!» – билось в моей голове.

Я устало протянула руку и выключила все кастрюли и духовки…

* * *

От Диомида до улицы Тальцевской я добиралась почти всегда на катере, потому, что поездка на трамвае вокруг бухты ровно в два раза увеличивала мой путь и съедала время. Время, время!!! Сколько его было мною истрачено попусту! И только спустя годы я смогла понять, да и то не до конца, какая это великая роскошь!

Двадцать пять лет назад мне, уже три года как окончившей университет, досталось место всего лишь навсего лаборанта, но я очень старалась и целенаправленно стремилась в МНСы. Расшифровываю: младшие научные сотрудники. ТИНРО, где я работала, звучал как Тихоокеанский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии, а научные работы нашей лаборатории были связаны с изучением обрастаний. Обрастания – это нарост, образуемый на погруженных в воду искусственных предметах поселениями организмов: бактерий, водорослей, беспозвоночных животных и минеральными частицами.

Нельзя сказать, что я положила бы жизнь на эти, как мне тогда казалось, неимоверно интереснейшие и уникальнейшие исследования, что и последовало в процессе перестройки и рухнувшего Советского Союза. Чтобы выжить во времена перемен и заработать на кусок хлеба, пришлось стать обыкновенным бухгалтером и забыть о мечтах и иллюзиях, связанных с какими-то водорослями и беспозвоночными.

Утром в одно и то же время со мной на рейсовом катере путешествовал мальчишка шестнадцати лет на первый курс в университет. Поглядывал на меня дерзко. Сначала кивал, потом вызывающе здоровался. Целый год прошёл незаметно, а когда второй год пошел по кругу, мы уже беседовали ни о чём весь путь, двадцать минут туда, на тот берег. Потом он стал меня подкарауливать, и мы уже плыли на катере туда и обратно. Сырым туманным утром, в ожидании катера, мы стояли пирсе и, опершись на поручни, наблюдали раннего рыбака девяти-десяти лет. Он профессионально забрасывал удочку прямо в центр лениво фонтанирующей городской канализации и каждые три минуты вытаскивал ерша или селедку. Катер швартовался. Вдруг из канализации медленно выплыли два белых презерватива и поплыли рядышком вглубь красавицы бухты, как будто не хотели расставаться. Я почему-то покраснела, а мой спутник развеселился и сказал:

– Их жизнь в морских глубинах, видимо, будет более интересна, чем раньше, но менее восторженна…

Я покраснела еще больше, как перед взрослеющим ребёнком, который узнал или увидел то, что ему еще рано знать.

Его детские ухаживания сначала раздражали меня, а потом я строго побеседовала с ним и приказала прекратить меня преследовать. Целую неделю я не встречала влюбленного мальчишку и даже заскучала без него, а потом началось лето и всё забылось, каникулы у студентов, отпуска у трудящихся… Когда в день моего рождения кто-то подхватил сзади мои сумки с бутербродами к праздничному столу на работе, я опешила. Высокий возмужавший, широкоплечий красавец с русыми кудрями до плеч по моде того времени, ошеломил меня: во-первых – поздравлением, во-вторых – подарком.

Спустившись по сходням с катера, погрузив мои сумки на лавочку у парка Горького, он протянул мне коробочку, плотно завернутую в красную бумагу, и сказал:

– Угол отклонения оси вращения небесного тела от перпендикуляра к плоскости его орбиты равен приблизительно 23°. Это наклон оси вращения Земли 23°, понятно? Фотоны, то есть лучи от Солнца до Земли долетают за 8 минут, а год содержит 52 недели. А твой день рождения навсегда зафиксировал двадцать третье число, при этом восьмой месяц август тоже станет навсегда твоим. И если в году всего пятьдесят две недели, то ясно, что Вселенная всегда с тобой, и Солнце, и обогретая им Земля. Будь счастливой! Этого я тебе желаю!

* * *

«…Внутри ядра четыре атома водорода объединяются в ядро гелия. Этот процесс происходит бесконечное количество раз каждую секунду. Более 600 миллионов тонн водорода превращаются в гелий каждую секунду. Солнце преобразует массу водорода, эквивалентную массе Земли, каждые 70000 лет… Плоскость экватора Земли образует угол около 23,44° с плоскостью эклиптики… Наклон оси вращения Земли является основной причиной сезонных климатических изменений… смены времен года…» – голос ведущего за кадром продолжал рассказывать о солнечной системе и процессах на поверхности и в недрах этого раскаленного шара. А я опаздывала к условленному времени в эту чёртову налоговую и не могла сдвинуться с места… В той, давно забытой, коробочке были французские духи, которые стали моими любимыми на всю жизнь. Где он взял их в нашем портовом городе в 1985 году?

За миг до откровения

Серия 1: «НЕСРАВНЕННЫЙ ПЬЯЦЦОЛЛО»

Я опоздал на концерт. В полутемном Камерном зале Дома Музыки я отыскал свободное место и сел с самого края десятого ряда. Целенаправленно приобрести эти долгожданные билеты помог Игорь Львович, мой давний знакомый, как и я, любитель танго. Ансамбль струнных инструментов «Эрмитаж» под управлением Н. Ж. Норштейна исполнял ассорти из произведений Годэ и Пьяццоллы. Все композиции посвящены музыке танго разного времени, начиная с 30-х годов. Исторические экскурсы в прошлое в музыкальном течении мелодий, виртуозно представленные скрипкой Норштейна, так захватили меня, что смутное, недовольное собой настроение как рукой сняло. Куда-то исчезла усталость этого жаркого летнего дня. Суета и нескончаемые проблемы на работе, требующие моего непосредственного участия, растворились и исчезли, и я увидел окружающий мир. Полумрак зала мне уже не казался темным, скорей – таинственным, вечерним или ночным аргентинским побережьем, где на сцене, под ритмичную, страстную музыку с минуты на минуту – сейчас – выйдут пары и начнут эротичное движение, обозначив ярко и с чувством мелодику интимной близости этого любовного танца.

В четвертом ряду я увидел тебя. Твой коротко стриженый затылок с волной зачесанных волос и полупрофиль как будто прострелили моё сердце. Я сразу вспомнил, как отчаянно ты боролась с завитками, так как в латиноамериканских танцах принято было гладко укладывать волосы, а непослушные колечки нарушали классику жанра. Сколько лет мы танцевали вместе? Восемь? Десять? – уже не помню. Значит, до сих пор наши с тобой пристрастия остались прежними. Ты тоже пришла на этот концерт. Ты была здесь, рядом, дышала и чувствовала, смотрела и наслаждалась. Может быть, чтобы окунуться в прошлое, а может быть, ты еще танцуешь, но только уже не со мной.

Каким ослепительным было начало нашего увлечения танцами! Я думаю, ты не стала бы отрицать, что именно любовь позволила нам так стремительно взлететь на пьедестал первой пары города по исполнению аргентинского танго. Каждый знает, что в любом деле или увлечении любовь и только любовь изыскивает те максимальные и неисчерпаемые резервы, те редкостные и присущие только вам причудливые фантазии, которые дают силы творческому полёту и делают вас уникальными, не похожими ни на кого, единственными в своем роде.

Стиль Tango Nuevo с элементами джаза и классической музыки, родоначальником которого и стал Астор Пьяццолла, невероятно плавно вплетает вас в орнамент завораживающего космоса звуков танго. Мелодия несёт вас в мир страстных любовных приключений, и порой нашим фантазиям невидно границ. Именно Либертанго сделало наше выступление победоносным. Ты была так пластична и неистово резка в исполнении болео и цепочки, кудрявая прядь выбилась из плена, и последнее движение ганчо при завершении танца после энтрадо распушило твою буйную голову… Румянец разлился и по щекам и даже пополз по шее. Как медуза Горгона ты смотрела на меня, завитки волос, как змеи, стояли нимбом вокруг головы, только в глазах твоих стояли слезы любви, а не смерть. Они сверкали, как алмазы, и брызнули, как только начались овации в зале.

Мы были молоды, и никто не смог бы убедить нас в том, что какой-нибудь пустяк, ничтожный случай, глупая черта характера – упрямство, гордыня, злость – могут круто изменить твою судьбу и перечеркнуть все грандиозные планы.

Перед поездкой в Финляндию на конкурс какой-то шут с развеселой компанией таких же сбил нас на скутере около твоего дома. Разорванные связки стопы тебе рекомендовали лечить всю оставшуюся жизнь. Ты не смогла мне простить замену партнерши, а я расценил твой поступок как махровый эгоизм. На самом деле поездка на конкурс попахивала простым предательством. Мы с новой партнершей не заняли там никакого призового места. Неприятное ощущение от поездки не проходило достаточно долго. Как будто ты замешан вместе с тестом в ступе и не можешь выбраться из огромной кадки и принять горячий душ. Эта липкость длится, длится, а на душе скверно и непонятно отчего.

Восторг и ликующее предчувствие только от звуков Либертанго наполняли мою душу почти всегда. Вдруг все исчезло. Мое сердце перестало отзываться на звуки музыки. Неприятное чувство паники души залихорадило меня. Я испугался. Не знаю, чего.

Я поспешил вернуться к тебе, а твоя мама сказала, что ты уехала к отцу в Германию на ПМЖ. Взбешенный, я думал, что ты мне мстишь. Наверное, я и сейчас так думаю.

Ты наклонилась к немолодой даме и что-то прошептала ей на ухо. Мне показалось, что на тебе та же блузка с кружевным воротничком, которую ты так любила, и которую тебе прислал отец из Германии, когда ты училась в школе.

– Какая глупость, – подумал я. – Школьное время миновало почти двадцать лет назад, а я все измеряю мир старыми ассоциациями. Та блузка давно истлела.

Объявили антракт. Реостат медленно возвращал свет в Камерный зал. Моё сердце билось, как молот о наковальню. Я очень хотел и очень боялся встречи с тобой. Твоя немолодая подруга поднялась, медленно и тяжело. Ты вскочила легко, как будто тебе семнадцать лет. Каждый следующий удар моего сердца мог стать последним. Я был на грани побега. Ты обернулась, скользнула взглядом по моему лицу, и я увидел чужую женщину, ничего общего не имеющую с тобой. Боже мой, какое сходство. Затылок. Профиль.

Я выбежал из зала и не остался на второе отделение.

Серия 2: «ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУЧАЙ»

Мы опоздали на концерт. Я встречала Майку в аэропорту, и мы, конечно, попали в пробку. Несмотря на лето и схлынувшую массу народа из Москвы на дачи и курорты, гости столицы заполняли город весело и активно.

Я, как мне казалось, очень хорошо рассчитала: между прилетом Майки и концертом «Несравненный Пьяццолло» целых четыре часа. Аэропорт Шереметьево практически рядом с Москвой, поэтому мы обязательно успеем, тем более что готовила я её к этому походу в Дом Музыки заранее, почти за полгода.

Майка с дороги, но свежа, как утренняя роза.

– Доча, ты устала? – иронично спросила я. Она рассмеялась и крепко обняла меня за шею, облизав поцелуями мою французскую косметику.

– Да уймись же ты!!! – заворчала я. – Ну вот, всю красоту мою слизала…

– Мамочка, ты всегда прекрасна и эти ничтожные добавки к твоей красе совершенно ни к чему! Опять ты подстриглась. Тебе идет подлиннее. Ну, скажи, почему у тебя кольцами и локонами, а у меня в разные стороны торчат? Почему у тебя ножки тоненькие, а у меня такие кадушечки?

– Перестань молоть ерунду, лучше расскажи, пока мы едем в такси, как там твоя учеба и вообще, как дела?..

Когда улица Валовая была позади, и мы выскочили на площадь перед Светлановским залом, концерт шел уже десять минут. Стремглав спускались к Камерному залу, и у Майки расстегнулась босоножка, и она принялась её поправлять, а я, устремив свой взор за стеклянные двери входа, немного растерялась и даже чуть-чуть остолбенела. За прозрачным входом скрывался Ты.

Я тебя сразу узнала по легкой пружинистой походке и небрежно грациозному движению левой руки. Наш преподаватель по танцам всегда ставил твою левую руку в пример всем: «Смотрите и учитесь, у него танцует все тело и руки в том числе. Если рука не держит партнершу, то это не значит, что она должна висеть как плеть, она обязана танцевать…».

Я застыла, чтобы унять бой сердца.

– Ма, что такое? Тебе плохо?!

– Все в порядке. Пошли, только не торопясь…

– То побежали, то – не торопясь… Тебя не поймешь. Мы опаздываем или нет?

– Давай водички купим в буфете.

– Ма, пол отделения уже прозвучало! Кто у нас обожает Пьяццоллу? Ты? Или я?! Ну пошли, купим водички…

Я видела, в какую дверь ты вошел, и попросила консьержку впустить нас в другую. В полумраке зала мы опустились на свободные места прямо у входа, где-то в двадцатом ряду. Oblivion звучал во всю мощь струнного оркестра, а я не могла ни о чем думать, кроме как о том, что ты где-то рядом в темноте, сидишь и непременно смотришь на меня. Когда глаза привыкли к полумраку, отгремели аплодисменты и начался Adios Monino, я осторожно повернула голову и стала искать тебя. Ты прошел вперед и сел в десятом ряду, поближе к музыкантам. Твой неподвижный профиль мне был хорошо виден. Как мало ты изменился! Видимо, пришло время сообщить тебе те самые новости, которые скрыты были столько лет от твоей ткани жизни. Не думаю, что ты будешь огорчен. Ведь судьба сама решила, что пора тебе познакомиться с моей любимой Майкой. Когда ты уехал на конкурс, я прорыдала три дня, пока мамочка не сказала, что сырость уже на первом этаже и тетечка Таня со второго этажа интересовалась, откуда плесень взялась на кухне? Я, конечно, не знала еще, что беременна, хотя уже на тренировках меня периодически мутило. Отец давно звал меня к себе, и я ухватилась за эту ниточку, решив для себя, что, если ты будешь меня искать, всё еще можно склеить, а если нет, так и суда нет.

Вот сегодня – кто бы мог подумать! – судьба решила за нас с тобой. Такой подарок, как Майка – это царский подарок. Когда-то в детстве на её вопрос: «Где мой папа?» я ответила, что он живет в другой стране, и когда ты вырастешь, ты поедешь и встретишься с ним. За последующие годы она больше никогда не спрашивала о тебе.

Музыка танго будоражила мою душу, но мысли, встревоженные событием возможной встречи с тобой, здесь, на концерте музыки Пьяццоллы, под которую сплетались наши тела и радость танца любви поднимала нас до облаков в прямом и переносном смысле (мы ведь заняли тогда первое место на конкурсе в Москве), не давали мне отдать душу звукам мелодии. Рядом сидела Майка и поминутно спрашивала меня, что такое со мной?

Никакие прогнозы и планы: что я скажу тебе? что ты скажешь мне? что я скажу Майке и как? не складывались в хоть какую-нибудь стройную форму, и я приказала себе не думать больше об этом, но мое сердце не слушалось никаких приказов и мысли уносили меня в прошлое.

Объявили антракт. Сквозь мелькавших перед глазами людей я увидела, как ты встал и стремительно направился к выходу. Я, было, открыла рот, чтобы подготовить Майку к непростому и очень важному событию, но потом закрыла его и решила чуточку подождать. Как это оказалось мудро: закрыть рот и чуточку подождать…

Видимо, судьба передумала делать подарок мужчине сегодня. Быть может, она решит сделать его завтра? Это никому не известно. Как противно покалывает в сердце. Жаль, нет с собой валосердина. Казалось до откровения остался один миг, подтасованный судьбой, ан нет. Судьба еще не наигралась с моей жизнью… «… Судьба, судьбы, судьбе, судьбою о судьбе…» – Булат Окуджава.

Видеть мир

Надежда Петровна никогда не увлекалась садово-огородными украшениями типа гномиков, грибочков-мухоморов, русалок с кувшинчиками или чем-то еще в этом роде. Да и когда ей было увлекаться, дачу купили только в прошлом году. Неведомо зачем её принесли ноги на рынок, мимо которого она проходила много лет и никогда не было необходимости внедряться в торговые ряды с кавказско-дагестанским окрасом. Там, у самого входа, среди разлегшихся аляпистых уродиков, искусственных цветов и плетистых пластмассовых виноградных лоз с восковидными гроздьями винограда она увидела лежащую на спине маленькую лягушечку. Лягушечка улыбалась, заложив «руки» за голову и, завернув «ноги» одна на другую и во всей её позе была такая нега жаркого лета и беззаботной жизни, что Надежда Петровна немедленно её купила.

За пределами рыночных дверей бушевала глубокая осень. Капли холодного дождя вперемежку с мокрым снегом беспросветно просеивали пространство и глупая лягушка, голова которой торчала из матерчатой сумки Надежды Петровны, с удивлением и даже капелькой идиотизма, таращилась большими глазами вокруг, с недоумением взирая на безнадежный мрак осеннего вечера.

В это время года такой товар не имеет спроса, и покупка обошлась в три раза дешевле, чем, если бы это было весной. Дачный сезон давно миновал, но дачу еще не закрыли и в ближайший выходной собирались поехать закрывать ставни на зиму, укладывать розы, сливать воду из душевого бака, если конечно не планировать приезжать на дачу зимой.

– Вот я и отвезу тебя, голубушка, дом сторожить, – подумала Надежда Петровна.

Лягушка, известное дело, промолчала.

Сыну Надежды Петровны летом исполнилось 27 лет. Как она не рассматривала под микроскопом наедине с самой собой его характер, как не выискивала хоть какие-нибудь отрицательные черточки характера, ничего такого подобного найти не могла. Её любимый мальчик был безупречен. Умненький, институт закончил на раз, работает не по специальности, но на отличном месте, хорошо зарабатывает, красивый, добрый, щедрый.

Надежда Петровна растила сына одна. Бурная любовь с целованием ног и дрожащим голосом: «Ты моя награда на склоне лет!!!», – мгновенно кончилась, когда Надя твердо сказала, что забеременела, и будет обязательно рожать, тем более что ей 35 лет. Нет нужды вспоминать, как это непросто растить ребенка без отца. Мама, конечно, помогала, пока были силы, но, когда малышу исполнилось пять лет, она слегла, и уже двоих малого и старого пришлось, надрывая жилы потихоньку тащить к светлому будущему. Уже не пожилая лежачая мать была в помощницах: подай – принеси, а мальчишка, на удивление с пониманием относящийся к жизни. У того, кто целовал ноги и дрожащим голосом объяснялся в любви, сына не было, а была только дочь, но страх и ужас разоблачения были так велики, что, мельком взглянув на ребенка он больше никогда не проявлял желания повторить встречу. Доктор медицинских наук, профессор, поджал хвост и лег на дно, оберегая своё спокойствие и благополучие своей семьи.

Все бы было хорошо, но жизнь, как известно, идет дальше. Соседская девчонка, дерзкая, ленивая уродка, перекуковала дневную кукушку и вот уже пять лет держит на крючке её любимого мальчика. Нигде не работает, не учится, всё лежит на диване да ногти полирует. И чем она его взяла? Ни лица, как говориться, ни фигуры. То ей, то купи, то это, то в один ресторан своди, то в другой. Сейчас все отдыхать заграницу едут, а мы что хуже, давай вези… Он её и за границу возил, в Испанию, а потом она захотела в Таиланд. В общем, ничего хорошего нет в этих отношениях, хоть плач. Надежда Петровна молчит и терпит, но уж очень мальчика жаль.

Вот сейчас, они поехали во Францию, а зачем? Денег у мальчика нет, ведь все на дачу истратили. Новый построили дом. Сад оживили. Дом тёплый, можно и осенью пожить и зимой, но нет ей во Францию охота. Мерзкая курица. Уж если живут, так уж женились бы, детей рожали, а то так, то вместе, то врозь… Такую сноху лежачую Надежда Петровна сильно не хотела, но её она знала с детства. Хорошенькой девочкой была, куда все очарование подевалось? Все теперь олигархов ищут. Вот и она, небось, выбирает, а где они олигархи? На всех не хватает. Вот и вцепилась в мальчика…

Зима длилась как будто полгода. Длинная, холодная, без оттепелей. У Надежды Петровны скакало давление, отекали ноги. Мальчик много работал и часто ночевал на строительстве объектов, которые строил в Подмосковье, бывал дома редко. Хотелось не только думать, но и говорить о нём, а с кем? Надежда Петровна заходила в гости к «мерзкой курице», чтобы о мальчике поболтать, но увидев валяющуюся на диване в обнимку с компьютером «курицу», желание пообщаться сразу исчезало, и она, раздраженная, возвращалась домой.

Как ни долго длится что-то неприятное в виде холодной зимы, но времечко течет, течет и течет без остановки. Пришла весна, и хлопоты весеннего сада поглотили Надежду Петровну. Лягушонка возлежала на бережке крошечного прудика, а для красоты хозяйка воткнула между ног земноводного пластмассовую веточку плюща. Еще зеленого покрова практически нет, а яркая ультрамариновая ветвь бросается в глаза, и счастливая беззаботная лягушка привносит в жизнь счастье и надежды на обязательно счастливое будущее.

Получая новое задание от директора частной фирмы, мальчик Надежды Петровны с увлечением принялся за дело. Такого сотрудника, как он, у новоявленного предпринимателя еще никогда не было: и умен, и хорош собой, толков, с полуслова понимает, молод, силен, творчески решает любые задачи, просто золото, а не сотрудник, а до чего обаятелен, просто почти родной человек. Дочка предпринимателя с интересом смотрела на красавчика-руководителя стройкой отца, и ей он очень нравился.

Когда на дачу впервые приехала «мерзкая курица», Надежда Петровна опасалась, как бы эта ленивая не отвадила любимого мальчика от замечательного кусочка природы, и он не перестал приезжать к маме на дачу с удовольствием. Но она рассеянно побродила по скошенному газону и, опустившись в шезлонг около прудика, с восторгом уставилась на лягушку со словами: «Какая прелесть!».

– Хоть красоту понимает… и то хлеб… – подумала Надежда Петровна.

Время шло, и перемены как судьбоносные сюжеты после антракта обрушивались на зрителя или на главного героя пьесы под названием жизнь. На дачу стала приезжать прелестная молодая девочка, дочка начальника. Надежда Петровна не могла нарадоваться этому неожиданному событию. И вот однажды…

Надежда Петровна лелеяла надежду, что мальчику уже 28, ему пора бросить якорь, и было бы неплохо, если бы именно эта молодая фея с такими основательными и состоятельными родителями стала его избранницей.

Тут стали происходить какие-то нелепости. Мальчик стал отдаляться от матери. Он не позвонил маме, когда она ждала звонка. Он не приехал, как обещал, сославшись на занятость и усталость. Он не привез нужные материалы для ремонта, и рабочие прождали его в маминой разрушенной от ремонта квартире целые сутки и ушли, а на звонки он не отвечал, так как был вне зоны действия сети…

Раньше такого никогда не было. Всегда звонил, в любое время дня и ночи. Находил доброе слово и с утра «Доброе утро!», и на ночь: «Все хорошо, спокойной ночи!», а тут как будто его подменили.

– Не волнуйся мамочка, приедем в выходной на дачу!

– Жду тебя, дорогой!

– Я вместе с Линой приеду!

– Хорошо, мой дорогой!

Суета выходного дня с готовкой шашлыка, с выездом на купалку на речку, с ночным бдением у костра так вымотали Надежду Петровну, что она даже не успела осознать, насколько её любимый мальчик далёк от неё.

Когда на следующее утро она проснулась, на столе лежала записка: «Мы уехали, у нас дела. Целуем и обнимаем. Лина скосила траву, а я починил газовый переходник. Обнимаю. Твой сын».

– Даже не разбудил, – подумала она.

Вышла в сад, добрела до прудика, и вдруг увидела забрызганную скошенной травой лягушечку, небрежно брошенную в сторону попой кверху, и мелко разорванную газонокосилкой веточку пластмассового плюща, перемешанную с землей и травой. Плоский зад лягушечки, как знак фортуны, повернувшийся не тем местом, которого каждый жаждет в течение жизненного пути. Вырванный и искромсанный пластмассовый плющ, так украшавший беззаботную улыбку земноводного, как растоптанная неоправдавшаяся надежда на счастье. Ничего не произошло страшного, а почему-то сердце Надежды Петровны было разбито, она села на лавочку и горько заплакала. Та, «мерзкая курица» не могла так быстро и так всерьёз забрать её мальчика, как сумела эта ослепительно молодая, эфемерная и черствая, не видящая красоты клизма. Она зарыдала еще сильнее, опущенная в своё материнское одиночество, и никак не могла унять своих слёз, всё всхлипывала и вздрагивала, и плакала, и вздыхала, и не могла остановиться.

– Одна у меня «мерзкая курица», вторая «клизма», что же я творю и с самой собой, и с моим мальчиком?! Нужно немедленно взять себя в руки, – и она заплакала еще сильнее.

Благотворительность

Что такое хорошо и что такое плохо, в Советском Союзе все выучили ещё с детства по стихам Владимира Маяковского. Правда, жизнь расширяла перечень поступков хороших и плохих в соответствии с возрастом и корректировала некоторые в соответствии с обстоятельствами.

Распоясавшееся время так называемой «перестройки» безжалостной рукой бросило в нищету трудящихся интеллигентных профессий: врачей, учителей, актеров, преподавателей ВУЗов и множество других. А такие профессии, как, например, библиотекарь – и по сей день в этой нищете пребывают. Я преподавал и в ВУЗе, и в школе, чтобы хоть как-то свести концы с концами и прокормить семью. Однажды мой бывший аспирант Алеша Клюев позвонил и сообщил, что в некой восточной стране ищут директора национального парка, но, чтобы был профессор или академик…

Мы с женой довольно долго обдумывали это, к тому времени уже сформировавшееся, конкретное предложение и решили согласиться. Срок – пять лет – не казался тогда таким уж большим. Мне было сорок четыре года, я был полон сил и здоровья. Единственное, что меня несколько смущало, так это слабый английский язык, который весьма неплохо когда-то был накоплен в университете, но по истечении времени сильно позабылся. Мы и представить себе не могли, какие приключения ожидают нас в такой специфической и далёкой от нас не только по расстоянию, но и по культуре и менталитету, стране.

Я уехал первый, а семья должна была присоединиться ко мне через некоторое время. Пока я устраивался в неизвестном месте и обживал облезлую квартиру в арабском районе, мне стала более или менее понятна специфика востока: семья – это святое, и все местные жители живут во имя Аллаха для блага семьи. Поскольку я биолог-зоолог и отличный профессионал, мне не составило труда сразу обрести авторитет среди многочисленных нанятых на работу индусов, египтян, шри-ланкийцев, филиппинцев и людей других национальностей, приехавших из небогатых стран, как и я, заработать на кусок хлеба. А поскольку я профессор и директор, отношение ко мне было в соответствии с восточным миропониманием…

Когда моя семья прибыла в город и поселилась в вышеуказанном арабском квартале, что было совершенно не продумано моим итальянским помощником, работающим там уже давно, а, может быть, и сделано намеренно, так сказать, «поживите, русские среди чуждого вам народа, хлебните рая земного». Было такое чувство, что здесь не ступала нога белой женщины, да еще блондинки с длинной белой косой. Я очень сочувствовал жене, так как за окнами и балконом нашей квартиры, несмотря на плотно задернутые шторы, круглосуточно наблюдали тысячи глаз из разных мест. Таким образом, она практически целый год просидела за темными шторами, после некоторых неприятных инцидентов, пока через год мы не переехали на небольшую виллу в другом конце города.

В этом незабываемом районе мы наблюдали трудовую деятельность и походы на молитву в мечеть жителей окрестных домов. С наступлением так называемых «холодов», когда температура воздуха не поднималась днём выше плюс восемнадцати градусов, а ночью опускалась до двенадцати плюс, частенько мужское население бежало на молитву в шапках-ушанках, при этом на босых ногах квакали резиновые шлёпанцы, а сопливые носы смачно высмаркивались в утренней мгле со звуком реактивного лайнера.

Выходы на прогулку моей жены в сопровождении меня и сына вызывали бурный интерес жителей. Мне показалось, что они никогда не встречали в своей жизни белых людей, особенно женщин.

От нашего дома до моей работы пешком было около пяти минут ходьбы, и я с удовольствием проделывал эти марши по утрам. Немало удивился тому, что белому человеку не пристало ходить пешком, как мне сообщил наш секьюрити, индус по происхождению. Нашей семье, конечно, менеджер зоопарка выделил машину Ниссан Пастфайндер, и позже мы с женой и сыном ездили гулять в дипломатический квартал, где женщины не так «популярны» и могут спокойно провести время на свежем воздухе.

Специфика работы в зоопарке мне была хорошо знакома, так как я проработал в Московском зоопарке почти десять лет заместителем директора по науке. Конечно, коллекция этого восточного зоопарка сильно отличалась от московского, но моё знакомство с новыми животными все-таки пополнялось добавкой, часто жизненно необходимой, тех зоологических знаний, которые были накоплены мной за время преподавания на кафедре зоологии в Москве.

Жизнь входила в свою колею: сын учился в международной школе, я работал на интересной работе, а жена «отдыхала» по хозяйству. Всё, как положено. Новые знакомства, которые мы там обрели, расширили круг нашего общения и, как известно, человек ко всему привыкает и находит себе творческое применение, если он не болван и не идиот.

Однажды наша машина, к тому времени уже очень старая и с безумным пробегом, сломалась. Окрестные жители к нашей семье попривыкли и уже издали раскланивались с нами, и тот ужас, который поначалу обуял мою жену, исчез. Мы вышли вечером на прогулку пешком. Недалеко от нашего дома около нас остановился старый Мерседес с двумя замотанными в абайи дамами и кучей детей, набитых на заднем сидении. Из кабины высунулся араб и на плохом английском языке попросил белого человека, то есть меня, помочь ему материально, так как он путешествует в Мекку на Хадж, а у него большая семья… и, так как я – белый, и, стало быть, богат, не мог бы я ему подкинуть деньжат на прокорм семьи…

Я отдал бедняку в Мерседесе сто реалов, и мы с женой, смеясь до колик в животе, пошагали дальше, без транспортного средства, пешком, до магазина за хлебом…

Капли датского короля

Жемчужиной оригинальной формы и злаченым сундуком уникального содержания среди московских театров является театр Елены Камбуровой. В этом совершенно точно были уверены Елена и Людмила, две подружки, отметившие в прошлом году тридцать семь лет совместной дружбы. Пересмотрев в этом уникальном музыкальном театре все постановки и премьеры, они без устали ходили еще и еще, и при этом приводили в театр с собой и москвичей, и гостей, как говорится, столицы.

Елена в шестьдесят два года ушла, по собственному желанию директора, на пенсию, но сохранила желание жить культурной жизнью мегаполиса, то есть посещать выставки, музеи, театры и концерты. Людмила продолжала свою трудовую деятельность, по разным многочисленным причинам, начиная от материальных и заканчивая тем, что все же была на семь лет моложе своей подруги и еще не истратила запас прочности по выдержке, самообладанию, умиротворению, как взбешенной себя, так и распоясавшихся окружающих. Она еще не успела отправить «на х…й» своего непосредственного начальника, в то время как Елена, по причине своей невоздержанности и скверного характера, да еще и перезрелого возраста, тут же в ответ на несправедливые замечания босса использовала эти релаксирующие слова в своем отражении нападок начальства. Поэтому и пребывала теперь на пенсии, когда могла бы еще повпахивать, как лошадь, на своем судьбой отведенном поприще. Как бы ни ругали нецензурную брань и не объясняли, что требуется ежечасно бороться за чистоту русского языка, что ни говорите, но применение нескольких простых известных слов при девяти– или двенадцатибалльном закипании обиженной души на 95 процентов лучше всякой валерьянки нивелирует ядерный взрыв.

Людмила позвонила Елене и усталым голосом произнесла: «Купила билеты на „Капли Датского короля“ в театр Елены Камбуровой. Устала, как собака. Пойдешь?»

– Само собой. Когда?

– Через месяц, 28 мая. Имей в виду, спектакль будет не в театре, метро Спортивная, а в Пушкинском музее, где проходят вечера Святослава Рихтера…

– Ну и везуха! Просто замечательно! Там как раз привезли «Олимпию» Дега, прямо из Парижа. Придем пораньше и посмотрим сразу ВСЁ – и «Олимпию», и спектакль!!!

– Больша-а-ая к тебе просьба… Поскольку мне изменяет память, через месяц не забудь напомнить, что нам пора в Пушкинский музей…

– Как говорится, конечно, напомню, если не забуду…

Подружки посмеялись и, учитывая ранее произнесенное друг другу обещание: не жаловаться на хреновое здоровье, пожаловались только на отсыревшую и продырявившуюся от времени память…

Месяц, естественно, пролетел, ни разу не приземлившись. Зацепившись взглядом за ярко красную бумажку, примагниченную на холодильник, Елена прочитала: «28 мая».

– И… что?.. – подумала она и начала рыться в останках памяти. – Сколько раз я себе говорила: пиши поподробнее! Если записываешь телефон чей-нибудь, то укажи, блин, чей, ФИО хотя бы!.. – ворчала она себе в назидание.

Тут она вспомнила, как сорок лет назад казавшаяся ей старушкой сотрудница их подразделения № 35 пятидесятишестилетняя Зоя Васильевна Розовская на дне своего рождения, треснув четыре рюмки водки и развеселившись, долго рылась в сумочке, чтобы обрадовать нас анекдотом. Когда бумажка была найдена, Зоя Васильевна увидела текст с множеством сокращений: приш. евр. ус. ров. сно. бро. кру. пош. мош. и т. д. Она уставилась на текст, и первые попытки расшифровки вложенного смысла повергли всё подразделение в гомерический хохот. Это был самый смешной анекдот в Елениной жизни. Телефонный звонок вырвал её из прошлого.

– Ты помнишь, что мы завтра идем на спектакль в Пушкинский?!

– А я думаю, что это за красная бумажка болтается на холодильнике с цифрой 28 мая??? Теперь понятно… Ну как, договоримся?

– Я постараюсь пораньше на работе освободиться. Завтра у входа в музей в 18.00. Начало спектакля в 19.00, нам хватит час на любование обнаженной Олимпией?

– За глаза-а!!!

– Ну, до встречи!

– Пока, пока!!!

Не торопясь, Елена оживила остатки былой красоты, надела роскошное платье из старых запасов прошлых лет. Она твердо помнила, что не модная вещь красит женщину, а та, что ей идет. Даже если этой вещице сто лет в обед. Радуясь, что она на пенсии и ей не нужно никуда бежать, она сильно заранее приехала на метро на станцию Арбатская и медленно поплыла по Гоголевскому бульвару к Волхонке, сдерживая прорывающиеся, еще не умершие за два года на пенсии, позывы нестись, как на пожар, по срочной надобности или без оной.

Молодые и не очень художники, расположившись на лавочках среди буйно цветущей сирени, провожали взглядами 62 летнюю, как она думала – фотомодель. Один из скучающих предложил недорого портрет, а то и бесплатно, только задержитесь на мгновение, но Елена проворковала грудным контральто: «В другой раз!» и, как ей казалось грациозной походкой манекенщицы «от бедра» прошествовала дальше.

Во дворе музея среди еще не облетевших тюльпанов и белой сирени на лавочках сидели многочисленные праздношатающиеся разных возрастов и полов, любители живописи. Елена нашла местечко на краешке и приготовилась ждать. Людмила опаздывала всегда. Этот день не был исключением. Но когда пропикало полседьмого и Елена с удивлением обнаружила, что публика на концерт не прибывает, она заволновалась. Тут из-за поворота показалась Людмила. Всего два месяца назад она сломала ногу на ровном месте, возвращаясь после работы домой. В прошлом году именно в это же время она тоже сломала ногу, катаясь на горных лыжах на европейском курорте. Её муж сердито сказал: «Ноги уже кончились, что будешь ломать теперь?». Поэтому она шла тяжело и неспешно, при этом разговаривала по телефону по очень важному делу. Прикрыв трубку рукой, она дала понять, что они всё успеют оптичить и концерт, и «Олимпию», и Елена пошла покупать билет на Дега, так как концерт концертом, а созерцание «Олимпии» – отдельно.

Удивленные консьержки оторвали контроль. Из музея уползал практический последний посетитель, а две бабушки почему-то пёрлись против течения. Людмила беседовала по телефону, объясняла кому-то подробности пересылки платежных поручений, а Елена на всякий случай спросила у служителей музея: «Почему нет народа на спектакль?». Служители категорически заявили, что сегодня никаких спектаклей нет…

– Как – нет? Там написано «Пушкинский музей»!!! – оторвала ухо от телефона Людмила.

– Покажите ваши билеты! – сказала женщина в форме.

– Пожалуйста, – роясь в глубокой сумке, ответила Людмила.

Женщина развернула распечатанный из интернета листок.

– Конечно, Пушкинский, но улице Пречистенка, это в трех км от нас на юг, – пренебрежительно сказала дама.

– Господи, ты, боже мой! – воскликнули они разом. – Если человек болван, то это – надолго…

Даже не взглянув на «Олимпию», скомкав два пенсионерских билета с сосредоточенными лицами, забыв, что пять минут назад они были прекрасными леди среднего возраста и никуда не торопились, а помня только о хромой ноге после перелома, стартанули со всей мощи 55-62-летних радикулитно-артритных марафонцев в сторону Пречистенского бульвара в надежде успеть на спектакль в другой Пушкинский музей. Капли пота бисеринками увлажнили их лбы и тела. Постреливая на часы каждую секунду, и спрашивая друг друга: «Ну, ты как? Еще жива, моя старушка?», они бежали, бежали и бежали. Ровно в 18.59 они сели на свои места, с трудом унимая громкое дыхание, и спектакль «Капли Датского короля», посвященный Булату Окуджаве, начался.

Мелодии и стихи поэта-барда разливались восторженными молодыми голосами исполнителей. Ностальгия по этой прошедшей эпохе выдавила непрошеную слезу, а когда Елена с Люсей расстались в метро, обнявшись на прощанье и благодаря друг друга за прекрасный вечер, Елена, отстукивая ритм «Капли Датского короля пейте, кавалеры…», быстренько достала блокнот и набросала следующее:

Мы не поем уже давно

Никто на друга не настроен

Святое юности кино

И зрелости листок, закроем.

Чем освятить тоску души?

И старости унять тревогу?

Иди, две строчки напиши…

И собери себя в дорогу…

Аккорд минорный зазвучал

Невесело и так печально…

Склероз с маразмом все крепчал…,

Что было ясно изначально.

Но каждый верует, что он

Избегнет участи обычной

И этот колокольный звон,

Он не по нам звонит привычно.

Он собирает ИХ, не нас…

В путь дальний и не возвратимый.

А нам еще хоть день, хоть час,

Но дольше всех звучат мотивы…

Мы ждем и верим, что опять

Мы сможем весело собраться…

Нам еще рано умирать…

Нам нужно весело смеяться…

И зачеркнуть всю суету

Что нас с утра обременила

И выбрать светлую мечту,

Что Окуджаву окрылила.

И спеть еще не раз, не два,

А сколько сердце запросило.

И не забыть стихов слова

И музыки живую силу…

Когда Елена добралась до дома, было уже полдвенадцатого. Дома все спали, она тихонько набрала номер Людмилы и шепотом прочитала ей стихи.

– Так, – сказала Людмила, – Завтра у меня налоговая, а послезавтра планы ГРАНДИОЗНЫЕ: бери посуду и ко мне. Напьемся шампанского и споём.

Они шепотом посмеялись и подумали: «Не забыть бы о грандиозных планах!», – и пошли спать.

Квартирант

Австралиец итальянского происхождения Питер Челисанро, окунувшись в гостеприимность местных жителей после посещения России, как-то в разговоре произнес: «Русские живут в сортирах». В его апартаментах в Австралии мы не были, и какого рода его «сортир», нам судить трудно, но зарабатывать деньги «на хлеб» он приехал в Королевство Саудовская Аравия, и почему ему не нашлось рабочего места в благословенной Австралии, – тоже вопрос…

Почему мне вдруг вспомнился Питер с его категоричностью и – прямо скажем – неблагодарностью? – потому что водку в гостях в России в этих самых сортирах он пил с удовольствием и закусывал тоже! Я сейчас расскажу о случае, произошедшем в нашем настоящем сортире…

В туалетной комнате размером 90х70 см, в уголке около пола сплел свой паутинный домик маленький серенький паучок с быстрыми лапками, трудолюбивый и забавный. Я, моя жена и дети – дочь двенадцати лет и сын трех – не обижали паучка, очень его любили и по многу раз в день навещали, с интересом рассматривая его жилище и наблюдая за ним самим. Он не испытывал дискомфорта, может быть, он был эксгибиционистом, и наше внимание ему было на руку и в кайф?..

Если в туалетной комнате не стоит столик с изогнутыми ножками, не украшенный бронзовой инкрустацией, а на нем не лежит томик с увлекательными рассказами или журнал с красочными иллюстрациями, то жизнь паука, когда вы находитесь в задумчивом трансе или динамичной экспрессии, вас однозначно развлечет и заинтересует.

Видимо, размеры традиционного жилья, распространенные среди народа с советских времен, и вызвали у австралийского итальянца такую ассоциацию с сортиром; ему, конечно же, видней, но мы любим наш дом, нашу Родину, как бы иностранцы её ни называли.

Дни текли, и дружба наша с паучком крепла… Но вот однажды к нам в гости пришла моя мама. Я уже сообщал вам прежде о её величественной красоте, царственной осанке, поэтическом складе натуры и увлечению историческими романами Ивана Ивановича Лажечникова.

Посетив необходимое каждому человеку место, она смахнула паутину, но невестке, то есть моей жене, не стала читать нравоучения о том, что в её доме по углам растет паутина, а это – вопиющее безобразие.

Маленький мальчик навещал паучка не только по нужде, но и просто так. Когда он обнаружил отсутствие нашего почти что члена семьи, он неимоверно огорчился. Он очень любил свою бабушку, бесконечно добрую и щедрую, и мысль о том, что именно она угробила нашего квартиранта, наверняка была бы ему непонятна. С громким плачем: «Наш паучок убежал!!! Там даже нет паутины!!! Он никогда теперь не вернется-а-а-а!!!» – повергли бабушку в шок. Вся семья сбежалась в тот самый сортир и, втиснув головы в узкую дверь, с удивлением принялась осматривать место происшествия и искать потерю вокруг. Покрасневшее лицо бабушки выдало её преступление, она заметалась и занервничала. Она так любила внука, что готова была тотчас же сплести новую паутину и засесть на её трепетных ниточках вместо паука.

Я сразу понял, что надо спасать ситуацию. Тем более что год назад случилось похожее происшествие: в жаркий летний день я распахнул окно, а на подоконнике стояла трехлитровая банка с вареньем, которая упала прямо в круглый стеклянный аквариум с ничего не подозревающим хомячком. Хомячок мгновенно приказал долго жить, и я тайно его схоронил, сообщив всем домашним, что отдал его в хорошие руки.

Я прижал палец к губам, давая понять маме, чтобы она молчала как партизан, и высказал версию, обнимая плачущего сына, что пауки мигрируют из квартиры в квартиру, и наш паучок, скорее всего, сейчас строит новый домик где-нибудь у соседей. Вытирая обильные слезы с розовых щек малыша, я пообещал ему узнать у наших соседей, не к ним ли он перебрался. А мама тем временем капала в рюмочку валерьянку и страдальчески морщилась.

Вечером, когда дети уже спали, а мы пили чай на кухне, я спросил: «Ну что, убивец, как ты себя чувствуешь?» – и мы тихонько посмеялись и пожалели расстроенную маму, а потом выпили по рюмочке коньячка, не чокаясь, за упокой души усопшего паука, а я еще одну рюмочку, за хомячка, под укоризненным взором ничего не подозревающей жены. А уж потом, когда все пошли спать, я выпил за здоровье и за любовь во всех её проявлениях.

Как настроение?

Возвращается студентка после летних каникул в университет. Никуда не ездила, кроме Подмосковной дачи, нигде не была, кроме как у подружки на дне рождения. Унылые дни. Ожидание праздника, который должен явиться с неба и развлечь милую девочку, но никто не пришел, и никто не повеселил. Еще нет прозрения, что все счастье и грусть-тоска – сидят в тебе самой, а пока ты полна молодой крови и чувств, то всё в твоих нежных и сильных руках.

Тут подбегает однокашник из параллельного потока и спрашивает: «Что нового, интересного?». Студентка замирает и тихо говорит: «Ничего». Потом немножко замешкавшись, добавляет: «Мама вышла замуж», – сели на лавочку около университета, помолчали и она добавила: «За папу…».

Неожиданное добавление переворачивает с ног на голову все скорбные мысли, рожденные первой фразой: дескать новый дядька – отчим, террор и непонимание, падчерица в слезах, ничто не сравнится с жизнью сироты… А тут, оказывается, новорожденная уже выросла и в университет поступила, а папаня опомнился и спрашивает рядом лежащую женщину-мать: «А чё мы, Зоя, не женаты? Дочке скоро замуж выходить. Давай, что ли, поженимся раньше неё, а то как-то неудобно перед людьми…».

Хотя террор и непонимание порой от родных и очень близких фонтанирует, как Самсон в Петергофе, а мачеха и отчим бывают добрейшими и понимающими людьми.

Никогда не знаешь, куда повернет брошенная фраза и чем может быть наполнен сегодняшний вечер.

Множество людей, прежде чем обратиться к культурной программе для своей семьи, или просто для себя, изучат весь репертуар, прочитают множество отзывов, взвесят все за и против. Затем купят загодя билеты, прицепят их магнитиком на холодильник, чтобы не запамятовать, и будут отсчитывать дни и недели, а то и месяцы, глядя на заветную бумажку и томясь в преддверии ожидаемого события.

Зазвонил телефон и родной мамин голос произнёс: «Киска, Рыбка! Мне какие-то странные билеты по сто рублей упали с неба. Программа неизвестна, но концерт солистов Национального филармонического оркестра России, художественный руководитель и главный дирижёр которого, Народный артист СССР, лауреат Государственных премий Владимир Спиваков. Ты как, сможешь в 19.00?»

– Цена странная, а всё остальное интригует! А пошли! Где, когда?

– Ты не поверишь: прямо в картинной галерее Народного художника СССР Ильи Глазунова.

– У входа, в половине седьмого. Целую.

Грустная студентка, меланхолично замершая у входа в картинную галерею, с удивлением наблюдала поток старушек с вкраплениями редких стариканов, медленно ползущих внутрь, потряхивая головами от Паркинсона. Почти все пенсионеры отличались немалой ветхостью и малой подвижностью, поэтому те немногие, как сейчас выражаются, господа, которым было чуть меньше чем пятьдесят пять, выглядели молодыми людьми и выделялись из общей массы.

Билеты были без мест, поэтому публика подпирала вход в зал в надежде занять самые лучшие места. Студентке с мамой достался последний ряд, но небольшой не концертный зал прекрасно просматривался и, как потом выяснилось, обладал отличной акустикой. На краешек переднего сидения мама повесила зонтик, и они сосредоточились на огромных картинах художника, смотрящих на них со всех сторон. Время от времени в торжественную атмосферу, окружающую двух родных женщин, вплетались их наблюдения за персонажами, заполняющими зал. Рядышком справа расположились, тоже, безусловно связанные родной кровью, весьма оригинальные по своей наружности девчонки. Та, что ближе к ним, шести-семи лет, с рыжей толстой косой, на секундочку присела на свой стул и тут же вскочила. Её профиль в точности совпадал с таким же профилем её роднули в возрасте шестидесяти с гаком. Обе без подбородков, у обеих выбиваются рыжие кудрявые пряди и, как только они на секунду обернулись в их сторону, и студентка и её мама увидели огромные серые глаза под крышей «бровки домиком» и одинаковое сосредоточенное выражение лиц в ожидании знаменитой музыки. Как говорил давний знакомый отца студентки: «Они были похожи, как две капли перцовки».

Впереди сидящая женщина согревала своей маленькой ладошкой с красивым цветным маникюром соседнее сидение. Именно к этому, заботливо занятому креслу подходил красивый молодой мужчина с синими колючими глазами и волнистыми русыми волосами с лёгкой сединой. Прежде чем сесть, мужчина наклонился к маме, синие глаза посерели, и взгляд кровопийцы прострелил висящий сбоку на его законном стуле зонтик: «Уберите ЭТО!», – злобно прошипел красавец. Зонтик молниеносно запрыгнул в мамину сумочку. Мать с дочерью окаменели. Ведущий сердечным, домашним голосом, сильно диссонирующим с настроением соседа спереди, произнес: «Сегодняшний вечер мы решили посвятить величайшему композитору и музыканту мира Сергею Рахманинову!».

Элегическое трио «Юношеское» для фортепиано, скрипки и виолончели соль-минор в исполнении солистов оркестра, опять сдернуло рыженькую косу со стула, и она как заворожённая простояла весь музыкальный мотив до последней ноточки. Прозвучали еще два романса: «Мелодия» и «Апрель», прежде чем они поняли, что в оркестре кто-то, а впоследствии, оказалось, что этот кто-то – виолончель, родственник этой маленькой любительницы Рахманинова. «Вокализ» пронизал пространство зала галереи как свежий воздух Родины, и застывшие бровки без подбородной с покатыми плечиками девчушки, такой трогательной и казавшейся печальной, привнесли в мир концерта такую любовь и нежность, что у студентки защипало в глазах от огромной радости, переполнявшей её сердце.

Мужчина с благородной внешностью злобно ссорился с соседкой, сидящей перед ним. Она – мерзавка, разок прошуршала программкой, чем и оскорбила его тонкий слух.

Романс «Сирень» превратил соседку справа в вытянутую струнку, стоящую на часах около концертного стула. До самого последнего аккорда девочка, затаив дыхание, парила, погруженная в море звуков.

Концерт окончен. Овации потрясли зал. Мужчина обернулся и сурово взглянул на студентку, с перепугу она перестала аплодировать и уронила программку.

– Не бойся, я с тобой! – улыбаясь, сказала мама и обняла её за плечи.

В сквере около Храма Христа Спасителя они присели на лавочку, и мама задумчиво говорила, что концерт был просто восхитителен, а особенно девочка с рыжей косой. Именно то, как она слушала музыку. Какое молодое, свежее и светлое тепло волнами пульсировало в разные стороны и достигало их, сидящих рядом. Студентка обняла маму и продолжила, каков же гнус этот красавец, которому пресмыкающаяся дамочка грела место, и от него несло тревогой, страхом, неприятностями и вообще всем тем, чего так страстно избегает человек.

– Кстати, мамуль, ты, где взяла эти странные билеты? Что за публикум тут трясся от Паркинсона?

– Не груби, душа моя, тебе это не идет! А билеты мне предложила тетя Оля из ветеранского пенсионного клуба. Или как его там? Короче, у кого нет денег, а послушать виртуозных исполнителей сильно хочется. Заметь, эти музыканты тратят свой талант и силы, и время, и исполняют на таком высоком уровне, что слёзы тут как тут. Ведь таланту всё равно кто его слушает, лишь бы слышали, а в зале тишина была высочайшая…

– Да, да, особенно когда одна старушенция решила, что ей пора, и, шаркая ногой, отправилась до дому, как раз посередине «Вокализа».

– Ну, дорогая моя, что поделаешь. В семье не без урода! А потом, может, у неё живот схватило? Может, пришла впервые, и поняла, что Рахманинов это не её композитор…

Они весело засмеялись и поднялись.

Мама включила телефон и обнаружила 15 звонков от папы. Студентка зафиксировала всего 7.

– Бежим домой! Папа ждет. Как настроение?

– Супер!!!

Не пойман – не вор

Хорошую технику в России в советское время приобрести было крайне сложно. Первые перестроечные контакты с Европой, после падения Железного занавеса в 1989–1991 гг., позволили простым людям обзавестись некоторыми украшениями человеческой жизни. Так, сотрудник лаборатории «Психофизиологические исследования поведения человека в экстремальных условиях» института Биофизики МЗ СССР Картенс Владимир Питериусович приобрел роскошную видеокамеру, которая делала съемки сразу на большую видеокассету. Её без предварительной перезаписи можно было сразу вставлять в видеомагнитофон и смотреть отснятое.

Немец по происхождению, волею судьбы, родившийся в России, по своей педантичности и рационализму он сильно отличался от остальных россиян различного происхождения, хотя некоторые романтическо-элегические черты характера ему были не чужды. Владимир Питериусович, натешившись вволю такой забавной штукенцией, как видеокамера, а это в то время было большой редкостью, настойчиво и даже можно сказать смело – назойливо – предложил Татьяне Васильевне Сидоровой, младшему научному сотруднику их лаборатории, поснимать родных и близких у себя дома. Татьяна Васильевна с благодарностью воспользовалась случаем, и с большим удовольствием нажимала кнопку «REC», приближала и удаляла снимаемый объект и наслаждалась удивительным качеством съемки.

Во вторник, 21 сентября, в 13 часов 00 минут в стенах Специализированного центра медицинской помощи института Биофизики МЗ СССР готовилось празднование юбилея профессора медицины Горобца Ефима Иосифовича. Ефим Иосифович прошел всю Великую Отечественную войну от 1941 до 1945 года в качестве военного врача-хирурга, дошел практически до Берлина. Был ранен и до конца своих дней ходил, опираясь на палочку. Эта хромота только красила его, так как, имея на плечах светлую голову, а в ней аналитический ум, и также национальную оборотистость вкупе с оптимистичным и доброжелательным характером, он защитил сначала кандидатскую, затем докторскую диссертации, возглавил множество Ученых советов и научно-исследовательских направлений, подготовил к защите множество аспирантов и аспиранток, при этом у последних пользовался бо-о-ольшим уважением и даже, так скажем, спросом… Последняя его аспирантка, роскошная и ослепительная Эмилия Эдуардовна Митскевич, успешно защитилась и на долгие годы задержалась при нём, оставаясь его неизменной, всё знающей ассистенткой, перекрывшей ему «кислород» на работе. Теперь строгий контроль дома и обложная мина на работе учитывали всё свободное и несвободное время Фимы. Такой расклад в преферансе требовал немедленной перетасовки карт, и Ефим Иосифович переустроил Эмилию, переведя её на повышение в институт Гамалеи на очень нужную и ответственную должность: и рядом с Биофизикой, и контроля меньше. Время бежало с каждым годом всё проворнее, и, несмотря на почтенный возраст, а Ефиму Иосифовичу исполнилось в этот вторник 80 лет, он по-прежнему был женат на своей жене (вместе прожили 55 лет), и Эмилия маячила где-то рядом… Кстати, молодые аспиранточки все же еще привлекали Фиму, но уже таким спросом, как раньше, он не пользовался.

Владимир Питериусович подошел степенной походкой к Татьяне Васильевне и попросил её поснимать юбилей Горобца на видеокамеру. Она радостно согласилась, так как сидела на диете, салатов оливье не ела, а также не пила алкоголь из принципа, а тупо сидеть за столом у юбиляра и томиться длинными хвалебными тостами, сами знаете, просто невыносимо, а тихо сбрызнуть – неудобно, все-таки он хороший мужик, «хоть и еврей».

Она водрузила видео-агрегат на плечо, размеры, кстати, были не хилые, хотя вес небольшой, и принялась запечатлевать всех по очереди, кто говорил здравицы или участвовал в них. Вино и водка текли рекой. По мере наполнения желудка у каждого из присутствующих теплела душа, размягчалось тело и сердечные слова, которые легко льются из души потому, что лукавить не надо, золотым фонтаном орошали юбиляра. Уж слишком человек хороший, этот талантливый во всех отношениях Ефим Иосифович.

Жены юбиляра на празднике не было. Ей домашних торжеств хватило по горло. Панегирики произносили все еще высокие чины: от министерства, от управлений, от медицинских и биологических НИИ, главврачи больниц, председатели ученых советов, и так далее, и тому подобное… Эмилия ждала своего выхода. А когда она увидела, что идет редкая в то советское время, съемка, она подкрасила увядшие губки, подшевелила опавшую прическу, втянула старческий отвисший живот и приготовилась к «прыжку»…

В редкий момент перерыва на мелкие нужды к Татьяне Васильевне продрался сквозь толпу гостей, таща за собой хвост страждущих прикоснуться к юбиляру лично, сам Ефим Иосифович и, оттеснив её к подоконнику, жарко зашептал в ухо, обдавая бедную Танюшу потоком винных запахов: «Дорогуша вы моя! Когда Эмилия вылезет с тостом, выключите камеру и НЕ снимайте её. Христом богом прошу! Я хочу эту запись домой моей Машеньке показать, а она Эмилию терпеть не может и если узнает, что Эммочка пришла на мой юбилей, то шибко огорчится. Она думает, что мы с Эммочкой да-аавно уж не общаемся…», – и он смачно поцеловал Татьяне Васильевне ручку, измазав её селёдочным амбре.

Татьяна растерялась. Перерыв закончился, и страстная Эмилия Эдуардовна взяла слово. Татьяна водрузила камеру на плечо и сделала вид, что съёмка началась. Владимир Питериусович заметил, что красный глазок не горит и стал яростно жестикулировать и подсказывать, что требуется включить камеру. Ефим Иосифович прижал палец к губам, показывая Картенсу, чтобы он молчал, как рыба, а то неслышно великой хвалебно-любовной речи Эмилии. Эмилия же Эдуардовна кокетливо, проникновенно и драматично смотрела прямо в объектив и, как Ермолова на сцене Малого театра, стряпала свой собственный бенефис.

Татьяна не знала, куда бежать, а когда речь завершилась, Ефим Иосифович ей незаметно помахал и поднял большой палец вверх.

После этого тоста силы покинули Татьяну, и она попробовала передать бразды съемки в руки Владимира Питериусовича, но он уже ушел.

Вдруг откуда ни возьмись, появилась опять Эмилия Эдуардовна, она крепко держала под руку Ефима Иосифовича и нашего директора Кощеева Серафима Яковлевича.

– Танечка, – зазвенела она пронзительным голосом, – мы хотим в кабинете у директора сейчас посмотреть запись. – Пойдемте, вы нам её заведете, а мы посмотрим.

Татьяна Васильевна сразу поняла, что Ермолова желает ознакомиться с сенсационным видеофильмом, где она блистает в одной из главных ролей, и на ней, как на воре, загорелась шапка. Она тут же передала им камеру и под предлогом: «Щас приду!», – юркнула в туалет. Выглянув из туалета, не обнаружив «противника», Татьяна, схватив сумочку, стремглав понеслась домой, да и праздник уже подходил к концу.

Естественно, на следующий день выяснилось, что виновата Татьяна Васильевна, которая, как оказалось, не нажала кнопку «REC», потому что запамятовала. Ефим Иосифович же ни в чем не виноват. Эмилия несколько лет не разговаривала с Татьяной, затаив злобу на всю жизнь, до того самого момента, когда за рюмочкой шампанского на новый 1997 год их судьба не посадила вместе за праздничным столом. К этому времени Ефим Иосифович Горобец уже умер. Хороший был человек, но – не орел…

Три всадницы

Редкие посетители Третьяковской галереи медленно движутся по залу с картинами художника Карла Брюлова, переходя от одной картины к другой. Я сижу на длинной банкетке. Передо мной – картина «Всадница». На картине изображены две воспитанницы графини Самойловой – Джованина и Амацилия Пачини. Картина написана в 1832 году по просьбе графини Юлии Павловны Самойловой.

В 1896 году «Всадница» была приобретена для галереи П. М. Третьякова. После первой демонстрации этого произведения в 1832 году в Милане, Михаил Железнов, верный ученик художника, собрал на него множество откликов. Писали о том, что, в отличие от скакуна, разгорячённого быстрой ездой, фыркающего и поднимающегося на дыбы, мохнатой собаки, лающей и кружащейся под ногами коня, маленькой девочки, восхищённо смотрящей на свою старшую подругу, сама героиня-всадница бесстрастна и спокойна. Её статичная фигура и позирующее лицо не соответствуют тому стремительному полету коня, которого только что остановила всадница. Слишком неподвижны локоны, которые должны были растрепаться от быстрой скачки, слишком картинны жесты и покой рук. Только отлетевшая, парящая вуаль еще в полете. От ветра ли? Или от резкой остановки?

Именно в этом зале я жду встречи. Моя подруга, как всегда, запаздывает. Причем, если она мне сообщает о ком-то, кого ей пришлось ожидать, то это будет неприятным событием, укравшим её драгоценное время, тогда как сама она ничье время не крадет… Новым вариантом встреч могут служить встречи на месте запланированного похода. Это очень правильно. Никто никого не ждет. Все уже погружены в искусство. Действительно: «Пилигримы в дверях лютеранской базилики», «Последний день Помпеи» и так дальше – и вы уже окунулись в прошедшие эпохи и сострадаете увиденному или наслаждаетесь созерцанием света и красок великих мастеров.

Почему меня перст судьбы усадил перед «Всадницей»? Не успела я проанализировать этот пустяк, как мгновенно вспомнила двух других всадниц, и капельки прошлых мгновений, как яркие кадры хроники, прокрутились передо мной.

В Москве полдень. Я сижу на лавочке станции метро Арбатская. Моя самая любимая станция. И, как всегда, жду. Поток людской не иссякает, и вдруг я вижу крепкого юношу среднего роста, стремительно и легко несущего на плече не маленькую девушку. Её пляшущие волосы, смеющееся лицо, распростертые руки в ритме живого пружинистого движения юноши заворожили меня, как на скачках обгоняющий, несущийся к финишу мой номер, на который я поставила, и сейчас, сию секунду, он придет первым. РАДОСТЬ – вот что рассыпают глаза влюбленных. Молодость, сила, желание жить, любить и творить, как поток энергии, мощно и ярко заполняет пространство вокруг них. Я задета этим потоком. Как щепка, подхваченная течением реки, окунаюсь в их щедрые чувства, расплесканные вокруг, и душа моя ликует, как будто это я, всадница на плече моего коня, как будто мне семнадцать лет.

В этот же день, рассыпанный на кусочки ничего не значащих событий, я увидела другую всадницу. Дождь распугал детвору и старушек во дворе нашего дома. Детская площадка пуста. Мой балкон выходит на запад, и мелькнувший луч солнца перед дождем выманил меня на встречу.

С королевской выправкой, уже не на плече, а верхом на шее у парнишки, восседала красавица, размахивая руками в такт едва слышной музыки. Легкий дождь им не помеха. Когда «конь» с такой не легкой поклажей медленно взошел по ступенькам на детскую высокую горку, моя душа похолодела. Мне стало страшно и захотелось крикнуть. Предостеречь! Остановить! Юное создание с развевающимися волосами, крепко охватив торс юноши ногами, бесстрашно колебалось на верхотуре детского сооружения для лазания и съезжания на попе вниз. Музыка звучала все громче, моё сердце колотилось как бешеное, а им все было нипочем.

Видимо, энергия солнца, луны и других планет солнечной системы слились в такой фантастический протуберанец, что по всей нашей земле скакали всадницы, полные любви, остановить поток которой не было никакой возможности, да и не нужно останавливать… Страсти полны лица, фигуры, движения и всадниц, и несущих их с неистовой силой «коней».

Как сквозь асфальт пробивается росток из семечка, так и молодая сила любви вырывается наружу, и она неисчерпаема, как сама жизнь.

Комар

Вот уж поистине: родится ангелочек, глазки черные, блестящие; губки розочкой, румяные; кожа беленькая; сам пахученький; волосики колечками. Обцелуешь, не нанюхаешься, не наобнимаешься, такие детки миленькие и славненькие в детстве. И никто не знает, что вырастет из этого херувимчика и как сложится его судьба.

Моей тетушке было двадцать лет, когда она родила сына Тристана. Сначала она хотела назвать сына Ромео, подразумевая, что у него обязательно когда-нибудь будет своя Джульетта, потом Русланом, где-то там маячила в его судьбе Людмила, а напоследок все же выбрала имя Тристан, мечтая о том, что Изольда должна быть необыкновенно хороша. Я был старше его почти на 8 лет, и всю жизнь чувствовал, что я старший брат, в полном понимании этого слова, а он будет делать так, как я скажу.

Его отцом был мужчина при высокой должности, а именно: главный прокурор города, привыкший жить в достатке и даже роскоши советского периода. Это был не первый его брак. От предыдущих браков по дому бегали две девчонки, так как татары не доверяли своё потомство никаким там прежним жёнам, а Нариман Измаилович был татарином и соответственно мусульманином на 100 процентов. Его татарская мать любила повторять: «Жён у тебя, любимый сынок, Джаным Балам, может быть очень много, а мать только одна!!!».

Прелестный малыш, Тристан, избалованный многочисленными родственниками, так и вырос «Светочем очей» родной мамы, обожавшей его на биологическом уровне. Что бы он ни вытворял, мама всегда им восхищалась и, докатившись до старости, пребывая практически в нищете, но рядом с сыном, она всплескивала руками, и с обожанием глядя на несостоявшегося, не умеющего заработать на кусок хлеба «Рыцаря», говорила с восхищением: «Какого я сына вырастила!!!».

Несмотря на неудачное стечение не только жизненных обстоятельств, но и других многочисленных причин, приведших к весьма плачевному итогу: тебе 55, а ты живешь в коммуналке с престарелой мамой, Тристан сохранил удивительную доброту к людям, граничащую с той самой простотой, что хуже воровства.

Прелестное юношеское лицо быстро утратилось, по причине полового созревания и грубоватые шрамы от юношеских угрей навсегда обезобразили нежную белую кожу. Тристан отрастил длинные волосы в стиле Битлз. Занавесил ими свое лицо и сохранил эту нелепую прическу до самого своего шестидесятилетия. Фигура деформировалась по причине любви к еде и спиртным напиткам, страсть к которым так и не исчезла, а наоборот – возрастала с каждым годом жизни на земле, превращая любителя в профессионала. Жареное мясо, жирные беляши с бараниной, плов, лагман, манты – всё это вместе с водочкой и пивом стало единственной радостью добряка Тристана. Окончить институт автодорожного транспорта ему удалось еще до развала Советского Союза в городе Ташкенте, где он и проживал с матушкой, женой по имени Дуся и сыном, в то время как его отец обожал уже новую молодую красавицу, по причине увядания старой. Как только распался Союз, притесняемые русские, кто как мог, потекли в бросившую их Россию. Жена Дуська нашла себе другого, адаптированного к жизни, состоятельного человека, а Тристан с мамой продали за бесценок свое жильё и уехали в Москву к маминой родной сестре. Молниеносно истратив на пропой души пятьсот долларов, вырученных за квартиру, Тристан попытался устроиться на работу, но все его попытки не увенчались успехом. Временные заработки на стройках не обеспечивали семью необходимыми ресурсами. Время от времени приезжал из Ташкента его сын, которому тоже всегда требовались деньги, а денег катастрофически не хватало. Проживая на квартире у родной сестры матери и её мужа, Тристан тихо шёл ко дну. Тут вернулся из-за рубежа я, старший брат, и с моего очень скромного заработка, но все же в долларах, удалось купить комнату в коммуналке в Подмосковье для Тристана и его мамы. С большим трудом отыскали переводчика с узбекского языка, и с грехом пополам мама Тристана, врач-психиатр высочайшей категории, начала, наконец, получать пенсию, которую – всю до копейки – отдавала внуку.

Я преподавал на кафедре зоологии основную дисциплину и одновременно работал в зоопарке, куда и устроил Тристана обслуживать бассейны с морскими млекопитающими. У Тристана золотые руки. Помимо мастеровитости, в нём погиб талант художника: он с детства мастерски вырезал из дерева фигурки людей и животных, работал в стиле чеканки по меди. При этом вырезанный узбек, пьющий из пиалы чай, выглядел настолько типично и так трогательно, что хотелось, чтобы Тристан делал что-нибудь еще и еще, чтобы насладиться его фантазией, воплощенной в жизнь.

Его, мягко выражаясь, страшный вид с длинными космами, выглядывающее из-под волос негладкое, угреватое лицо с раскосыми глазами, казалось свирепым и не сулили, на первый взгляд, ничего хорошего. Но как только люди поближе начинали узнавать его, отношение к нему тотчас же менялось. Обнаруживалась вселенская доброта, простота и сердечность. Причем люди умные не пользовались этими его нежными качествами, однако люди недалекие тут же помыкали им, и от них сквозило ничем необоснованное пренебрежение, с покровительственным похлопыванием по плечу. Я давно замечал: если человек застенчив, необыкновенной доброты, не обладает крепкими локтями для прорыва к пропитательному корыту, и, несмотря на эти сейчас ооочень не популярные черты характера, все же приобрел в силу недюжинного ума ученую степень и даже вес в обществе, ВСЕГДА найдутся персонажи, пренебрежительно похлопывающие его по плечу…

Моя жена с теплотой и сердечностью относилась к Тристану, особенно после смерти его матери, когда он остался совсем один, наедине с кредитами для своего оборотистого сына. Когда я сообщил, что Тристану исполняется шестьдесят лет, и он нас приглашает отметить его юбилей в каптерку под огромным бассейном в зоопарк, она обрадовалась и тут же согласилась. Как и все женщины, она услышала только слово «юбилей», а слово «каптерка» пропустила мимо ушей. Поскольку мы несколько лет проживали за границей в весьма специфическом государстве, она привыкла, что юбилеи всегда празднуются с размахом и очень красиво. Ближе к делу, вместо подарка решили ограничиться деньгами, зная, что этот весьма щекотливый вопрос всегда стоит. Моя жена нацепила белый костюм от Катерины Леман, и мы отправились на праздник.

Около серой дверцы с надписью: «Служебный вход», я надавил на звонок и через несколько минут хромающий Тристан впустил нас в недра подбрюшья огромного бассейна для дельфинов и моржей, находящегося в состоянии ремонта. Пролезая под свешивающимися трубами, фильтрами и многочисленными проводами, не изгваздать белый костюм от Катерины Леман просто невозможно, а я незаметно наблюдал за её стоической реакцией на такие «мелкие» для женщины неудобства. Она сразу разобралась в ситуации и сердечно и эмоционально поздравила нашего горемыку. Если вспомнить, что три месяца назад он сломал ногу и только две недели как начал ходить с палочкой, а еще разболелись зубы и ему удалили сразу три передних, а потом еще три боковых, то вся картина «С ЧЕМ, ДРУЖИЩЕ, ТЫ ПОДОШЕЛ К СВОЕМУ ЮБИЛЕЮ» – налицо.

Его начальник и так называемые коллеги тоже от души поздравили именинника. Молодые ребята, которые годились ему в сыновья, относились к нему очень хорошо, но все же говорили ему «ТЫ», а один из, так сказать, старших по званию, откровенно чувствовал свое превосходство. Тут мою жену и понесло. Она взяла слово. Подробно в деталях описала таланты непризнанного художника и поэта, проникновенно, глядя каждому в глаза, сообщила всем, что он себя не нашел в жизни, сделала акцент на его доброте, а когда один из присутствующих прихлопнул комара, бог весть откуда прилетевшего к праздничному столу, она вдруг залепила:

– Вы господа-товарищи, будьте осторожны, так небрежно лупите комаров! Дело в том, что мать моего мужа и её родная сестра, мама Тристана, дворянско-княжеского происхождения литовско-польского разлива. Фамилия родных сестер Глинские!!! Непосредственным прапрапрадедом является сам Иоанн Грозный, поскольку его матерью была Елена Глинская. А начался род с монгольского темника Мамая, который на Куликовом поле сражался с русским войском Дмитрия Донского. Его внук – Мансур-Кият помог королю Витовту спастись от наступающей на него армии, и в знак благодарности Витовт пожаловал ему село Глины и наградил дворянским званием. Отсюда и фамилия. Имейте это в виду. И если комар попил Тристановой кровушки, то извольте встать и перекреститься, прежде чем пойти на смертоубийство.

Все присутствующие обалдели и онемели, и тут один из молодых ребят, улыбчивый и солнечный громко сказал: «А я так и думал, уж очень Тристан Нариманович галантен и благороден, и добр! Это ничего, что мы сидим в его присутствии?».

Тут все засмеялись так, что выступили слезы и праздник продолжился на другом, более сердечном витке отношений.

Батон

Прожить пять лет в королевстве под названием Саудовская Аравия, напитаться до одури испепеляющим солнцем, восхищаться первые три месяца пустынным песчаным или каменистым пейзажем, а потом наесться им до отвращения и при этом забыть зелёные берёзовые рощи, понятное дело, невозможно. Тем не менее, когда самолет приземлялся в Шереметьево, зелёные клочки полей и пятна рощиц взволновали моё сердце гораздо сильнее, чем воспоминания, а шестнадцатилетний сын дёргал меня за рукав и твердил:

– Смотри, смотри, мам, какая зелёная красота…

Машина мчалась по Дмитровскому шоссе на дачу. После песчаных барханов жёлтого, красноватого и бежевого цветов с редкими, как правило, зимними зеленоватыми пятнами уцелевших акаций и одиноко стоящих гафов или мескитов, после уступов Центрального плато и причудливых выщербленных ветрами скалистых колоннад возвышающиеся до небес по обе стороны шоссе дубы, берёзы и ели, как бальзам родимых мест, врачевали ностальгию по Родине. Каждый кустик, ковёр зелёной травы, трепещущий на ветру молодой кленовый лист, удивительно синее небо с яркими белыми облаками, родные номера автомобилей, – всё шептало нам: мы дома. Дома! Домааа!!!

На пустынной трассе нас обогнал «батон» или буханка, или пилюля, или таблетка, а именно УАЗ-452. Грузовой полноприводный УАЗ, предназначенный для перевозки грузов по любым видам дорожных покрытий и бездорожью, как неожиданный снаряд законспирированного противника, вынырнул неизвестно откуда и просвистел на обгоне как пуля из винтовки.

– Маневренный, неприхотливый, простой в обслуживании, просто прелесть, а не машина, – съязвил муж.

– Кабина – цельнометаллическая, двухместная, с двумя боковыми одностворчатыми дверями и двустворчатой дверью сзади, – добавил сын.

– Вы что, роетесь в интернете? – удивилась я.

Всё это счастье пронеслось мимо нас достаточно быстро, но, обойдя на повороте, не спеша поплелось впереди. Буханка была окрашена в темно-синий, почти черный, цвет, на бортике и на задней двери красной эмалью на фоне распростёртых крыльев было написано: «Ритуальные услуги Ангел – В», телефон…

Поскольку всем известны технические и ходовые характеристики этого шедевра отечественного производства, то и понятно, что применяется он во многих сферах благодаря своей универсальности и неприхотливости, двигатель, правда, находится в кабине, поэтому шум внутри автомобиля, ясное дело, имеется.

– А что шумно в кабине, то покойникам всё равно, – отреагировал мой муж.

– Они что, сами себя хоронят? – резонно заметил мой сын.

– Хорош на эту тему, – взбеленилась я. Не люблю в пути беседовать о вечности.

Буханка неожиданно свернула в сторону Талдома, и ангельские крылышки уже не маячили перед нашим взором.

Каким благотворным может быть физический труд на свежем воздухе, особенно когда вы работаете в своём саду, где каждая травинка и каждый кустик тебе знакомый и родной! Наш сад не показался нам заброшенным, так как за эти годы родители посещали дачу и даже проживали здесь иногда. Но все же какая-то бедная скромность в цветущих ландшафтах средней полосы присутствует. За рубежом мы видели помпезные сады принцев и богатые виллы миллионеров, где к каждому растению подведен живительный фонтанчик воды, чтобы жар и испепеляющее солнце пустынь не сожгло всё дотла.

– Надо бы подкормить наши растения. Навозу бы подсыпать малине и смородине! И яблоньки бы подкормить, – вслух рассуждал муж.

– Эх, розам бы помочь навозной жижей! – думала я в унисон.

Бесконечные дела да хлопоты по нашей любимой даче поглотили нас полностью.

К вечеру следующего дня у ворот остановилась ритуальная буханка. Из кабины вышли трое восточной национальности, похожие на узбеков, таджиков, а один – на киргиза.

– Купите навоз! – звонко воскликнул один из них и принялся расхваливать качество навоза.

По его словам, такого великолепного конского навоза мы не встречали никогда и нигде. Всего сто пятьдесят рублей мешок.

– Давай купим! – прошептала я, – всё равно хотели…

– Купы хазяйка дэсят мэшков, одынацаты в падарак! – разорялся «менеджер».

Мужики торопливо потащили мешки в наш сад по вымощенной дорожке.

– Покажите хоть, что там у вас в мешках? – попросила я, – а то вдруг там расчленёнка?

– Обыжаышь, – сверкнул глазом самый чернявый. Развязал мешок и предъявил навоз.

– Откуда взяли? – глупо спросила я.

– Украли, – спокойно ответил чернявый, – не бойся, всё честно, – и он перекрестился на православный манер.

Я потеряла дар речи:

– Что же вы, мусульманин, а креститесь? – спросила удивлённо я.

– Какой же я мусульманин? Я чисто православный.

– А вы разве не узбеки?

– С какого перевала? Мы – цыгане!!!

– Ё-моё!? – сказал муж и добавил: – Хороший у вас автомобиль…

Цыгане раскатисто рассмеялись, и повезли дальше свой ритуальный навоз…

Магия миграции

Прогулки по Крылатским холмам никогда не надоедают ещё и потому, что смена времен года раскрашивает природу таким разнообразием настроения, что не успеваешь насладиться весной, как уже пришло лето. Летняя «маленькая жизнь», как заметил знаменитый бард Олег Митяев, исчезла, как шоколадка во рту ребёнка. Сентябрь ещё зелёный, но уже с «седыми» прядками осени. Трава потемнела и наполнилась засохшими семенами, срываемыми, как ветром, так и дождем, для следующего весеннего взрыва жизни.

Мы прогуливаемся по кромке пустынного велотрека. В выходные дни здесь бывает многолюдно и суетно, а сейчас – просто благодать. Храм Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском – русский православный храм Георгиевского благочиния Западного викариатства Московской епархии – дренькнул колоколом. В 1980 году, во время Московских Олимпийских игр, храм ещё пребывал в руинах, хотя главное здание сохранилось и стены из красного кирпича оттеняли одинокую берёзку, выросшую в расщелине. Сейчас храм вернулся к верующим, он отреставрирован, и есть даже дорога к церкви, по которой страждущие желают не пройти к святыне, а подъехать на крутых автомобилях.

Впереди по асфальтовым поворотам велотрека движется парочка стариков, оба с палочками, держатся за руки. Шаркающей походкой молча бредут, без цели и важного дела. Остановились. Старик с трудом наклонился, что-то поднял и пошаркал к обочине. Затем старушка проделала тот же манёвр. Старики нагибались и тащились к обочине, как будто выполняли странный ритуал. Когда мы приблизились, то обнаружили, что всю предлежащую трассу усеивали ползущие слева направо улитки. Мы подключились к пенсионерам, так как обнаружили несколько раздавленных велосипедами особей. Физзарядка началась: наклон, взяли улитку за «домик», отнесли в травку справа, отпустили на волю, и так – множество раз.

И кандидатская, и докторская диссертации моего мужа посвящены миграциям птиц Дальнего Востока. Информация по передвижению пернатых по нашей территории даже заинтересовала японских орнитологов, и когда-то давно, может быть, лет двадцать назад, материалы его диссертаций были изданы на японском языке. Мы долго смеялись, когда разглядывали иероглифы в оттиске напечатанной в Японии статьи.

Масштабные миграции животных – это одни из наиболее поразительных явлений в природе. Некоторые животные преодолевают миграционные маршруты при помощи крыльев: птицы, стрекозы, бабочки, летучие мыши; плавников: акулы, киты, лососи; или копыт: северные олени, антилопы; в поисках новых мест обитания. Миграции, наверное, играют жизненно важную роль для природных экосистем, быть может, это вены и артерии матери-Земли, и ещё наверняка напоминание нам, погрязшим в мирской суете, о взаимосвязи мировых сред обитания.

Сотни мигрирующих улиток стали причиной аварии, в которой пострадали шесть автомобилей на оживленной трассе под Штутгартом в Германии. Полиция и спасатели были вынуждены закрыть дорогу на несколько часов, чтобы убрать разбившиеся авто и выживших улиток с дороги. «Дорога стала очень скользкой из-за слизи, появившейся в результате наезда автомобилей на улиток, – рассказал один из водителей. – Мы вынуждены были объезжать их. Все это было похоже на фильм ужасов». По мнению экологов, причиной массовой миграции улиток могло стать изменение климата, из-за которого они вынуждены были искать более комфортные условия жизни.

Я вспомнила, как на Дмитровском шоссе почти каждый год весной происходит кровавое смертоубийство огромного количества лягушек. Полчища земноводных почему-то стремятся от огромной водной артерии в виде канала имени Москвы в лесную чащу на противоположной стороне шоссе. Притормозить невозможно, так как за тобой несутся машины, а перед ветровым стеклом жирные чайки подхватывают кровавые куски погибших под колёсами лягушек и жадно проглатывают, давясь и роняя мясо. Страшное зрелище. Кто знает, что делать? Я уж не спрашиваю: кто виноват?

По этому случаю вспоминается другая информация, опубликованная в Казахстане. В ней сообщалось, что длинная вереница грузовых и легковых автомашин, какую обычно можно увидеть лишь возле железнодорожного шлагбаума, выстроилась на дороге, ведущей в Алма-Ату. Причиной непредвиденной остановки стали… змеи. «Извиваясь, живая лента шириной около 20 метров уходила в горы. Плотность змей – до 5–6 особей на квадратный метр. А за трассой по траве змеи (это были гадюки) ползли еще теснее. Машины стояли минут 40», – вспоминают очевидцы.

Куда несёт их жалкий жребий? Навстречу к смерти или к более сытой жизни?

Существует ещё миграция населения – перемещение людей из одного региона страны или мира в другой. Часто люди движутся большими группами, особенно когда бегут от военных действий. Имеет место миграция капитала – движение капитала из одной отрасли в другую внутри страны (внутренняя миграция) или движения капитала из одной страны в другую, а ещё миграция на свободное программное обеспечение – замена собственнического программного обеспечения (с закрытым исходным кодом) на свободные аналоги с целью повышения безопасности.

Миграции могут быть периодическими и спорадическими. Периодическим миграциям подвержены разные группы животных: млекопитающие, птицы, рыбы, насекомые и др. Миграции могут быть также вертикальными (например, перемещение по склонам гор, в толще воды) или горизонтальными (перемещение в окружающем пространстве). Миграции осуществляются в более или менее определенном направлении (миграционный путь). Спорадические миграции наблюдаются у оседлых животных из-за невозможности существования в старом местообитании. Их причиной служит резкое ухудшение условий жизни в связи с природными катаклизмами (засухой, наводнением, землетрясением и т. д.). Учёные утверждают, что миграции являются эффективным фактором генетической динамики популяций, действие которого может значительно изменить их генетическую структуру.

Насытившись информацией из интернета о различных видах миграций, можно сделать коротенький вывод: все эти виды перемещений нацелены на надежду улучшить то, что у тебя уже имеется. Всегда ли это хорошо? Вопрос. Но ведь надежда умирает последней!!!

Моя мечта

Курортное побережье небольшого греческого острова, куда я впервые попала в силу цепочки случайностей, поражало многообразием каменистых орнаментов. Камни, белесые из песчаника и более темные – из базальта и гранита, складывались в разнообразных животных и сказочных персонажей, напоминающих детские фантазии. Один скалистый «палец», торчащий недалеко от берега, был точной копией моего бреда, когда в шестилетнем возрасте я лежала с высоченной температурой, а мама в ожидании скорой помощи меняла на моей голове охлаждающие компрессы. Когда я обогнула это страшилище, то с другой стороны «бред» превратился в щенка, стоящего на задних лапах.

Удивительная избирательная память, как почерк линий на подушечках пальцев, – у каждого человека свой, так и воспоминания. Одни и те же события каждый участник рисует по-своему, чему не раз я была свидетелем. Когда в пятнадцать лет в походе по Приморскому краю в направлении Львиной Гривы (такая горная гряда) наша туристка Малька растянула лодыжку, я точно помнила, что на руках её нёс в лагерь Пашка. Моя же подружка Наташа утверждает, что нёс её не Пашка, а Сергей, а Пашка нес три рюкзака: свой и их. Я ей говорю, что Малька, а полностью – Мальвина, как это ни смешно, влюблена была в Сергея, а про Пашку говорила, что от него неприятно пахнет, и она отстранялась и затыкала нос. Наталья же утверждает, что нёс её Сергей, и они потом в палатке целовались. Понятное дело, что потом целоваться можно с кем угодно, но нёс Пашка. У него и сил больше, а Малька не из крошечек, она еще носом крутила, когда Пашка крепко прижимал её к себе. Спорили до хрипоты, а истина в вине. Потом выпили красного сухого и смеялись до утра. А спорили на эту тему спустя сорок лет после известных событий, сидя на моей даче в Подмосковье. Ну не дуры мы после этого?!

Возвращаясь к красотам греческого побережья и глядя, как чуточку наклонились на восток от ветра с запада огромные араукарии, я наблюдаю за парочкой сильно стареньких немцев, на вид под девяносто. Расположившись на качающемся диванчике, они легкомысленно болтали сухонькими ножками. Я понимаю, что человек – это тоже часть природного пейзажа, и они вписались в него, как необычная линия горизонта на пересеченной местности.

– В этом году здесь просто дом престарелых, – язвительно прошипела крепенькая мамаша с двадцатипятилетней, похожей на неё, дочкой.

– А вы здесь не впервые?

– Нет. Мы уже здесь третий раз.

– А предыдущие ваши разы украшались присутствием молодых Гераклов и красавцев Атлетов?

– Ну не совсем так, но в этом году старья особенно много, и все немцы.

Можно только порадоваться, что человек, доживший до почтенного возраста и даже прикрепившись к инвалидной коляске, может себе позволить совершать путешествия, наблюдать красоты других стран и не утратить интерес к осмысливанию исторического прошлого такой легендарной страны, как Греция.

Ближе к обеду, напитавшись плаванием, природой и нагулявши аппетит, я направилась неспешной походкой в ресторан. В гостиничном коридоре меня обогнала парочка престарелых немцев, лихо спрыгнувших с качелей и тоже, видимо, голодных. Красные, сгоревшие на южном солнце физиономии с ярко багровыми крючковатыми носами (всегда видно, что супруги и живут очень давно, так как похожи друг на друга), дают резкий диссонанс с седым реденьким пушком на голове, нежно приминаемым ветром с моря. Такой расторопности от девяностолетних особей я и не ожидала. А когда волею опять же случая я оказалась в ресторане за столиком рядом с ними, такого юношеского аппетита и треска за ушами мне давно не приходилось наблюдать и слышать. Как выяснилось позже, супружеская пара Кауфманов, Мэри и Карл, живут вместе уже 52 года; ему 88 лет, а ей 85. Вечером на танцевальной площадке, вцепившись друг в друга крючковатыми артритными руками, они выделывали, как умели, некоторые танцевальные па, очень далекие от той темы, которую предлагала мелодия, но это ведь не важно…

Апофеозом южного вечера явилась сушеная 92-летняя старушка с призрачными остатками курчавых волос на голове, согбенная и улыбающаяся во весь свой фарфоровый рот, несущая в каждой руке по коктейлю к столику, где в инвалидной коляске сидел её друг, уже осушивший два бокала «Мохито» и один «Кампари». Его глаза, сверкающие и игривые, смотрели навстречу своей несравненной красотке; громко на весь бар он произнес: «Meine Liebe!!! Meiry!». Тут я подумала, что это – моя мечта. Прожить так немало лет, не разочароваться, не зудеть и не злобствовать, не утратить нежность, ласку, трепетное отношение к человеку, который рядом с тобой. Несмотря на обездвиженность и годы, и болезни…, и еще выпить парочку коктейлей… И, неоднократно, попросить ДОБАВКИ…

Несправедливость обстоятельств

Хлопотное это дело – растить детей, но… какое же это счастье, когда они живы, здоровы и уже спят в полдесятого вечера в соседней комнате!

Когда путёвка в детский оздоровительный летний лагерь уже была куплена, медицинская сестра, сопровождающая группу детей, сурово заметила, что в Петиных документах нет медицинской справки на яйца-глист. Потом она добавила, что впереди еще неделя и за это время анализ должен быть сдан, а результат получен и представлен.

Лиза, мама Пети, с ног сбилась, собирая десятилетнего ребенка в лагерь. Подготовить мальчишку для отдыха – это ерунда. Но параллельно этому требуется успеть поруководить на ответственной работе, где кандидат биологических наук Елизавета Сергеевна Ласкина возглавляла огромный отдел в немецкой фармацевтической компании «Джоргион Фишнер». Еще никак нельзя забыть отгладить мужу рубашки и брюки, приготовить обед, завтрак и ужин, вымыть посуду, прокурировать учебу старшего сына в Москве – в институте Кредита и Финансов, навестить в десяти минутах ходьбы свою престарелую маму, закупить продукты на неделю и в семью, и для бабушки, выгулять таксу по имени Эльза и еще один миллион мелких делишек… При этом Петенька никак не совпадал с мамой для такого важного и ответственного дела, как сбор какашек для анализа: то он срочно уже покакал у бабушки, то заигрался на улице и посетил кустики во дворе небольшого городка Воскресенск, где они проживали всю свою счастливую жизнь, то мама только что пришла с работы, а уже поздно – всё смылось в унитаз ровно пять минут назад, так как терпеть не было никакой возможности.

В субботу утром Лиза сурово посмотрела на Петра и категорично и четко произнесла: «Я сегодня дома, поэтому пока не сходишь на горшок, из дома – ни ногой!!!». Петя приуныл, но тут позвонила бабушка и попросила купить свежего хлеба. Лиза отправила Петю за хлебом для бабушки и строго-настрого ему наказала: как только приспичит в туалет, всё бросать и немедленно бежать домой. Петя дал честное-пречестное слово и отправился сначала в булочную, потом к бабушке, а потом в свободный полёт. По дороге в булочную Петя встретил одноклассника Борю, который тоже шел за хлебом, а вместе куда-то идти, это не то, что в одиночку, это гораздо веселее и увлекательнее. Обменялись последними известиями по самой модной игре-ходилке «Буксорикс» и обсудили, до какого уровня добрался каждый, только честно, без вранья. Выяснилось, что Артем, их одноклассник, все же обогнал всех и до сих пор никто побить его рекорд не смог. Около бабушкиного подъезда они расстались, договорившись, что встретятся во дворе через «скоко-то минут». Поход за хлебом занял гораздо больше времени, чем запланировала мама, поэтому, как только Петя вошел в дверь, бабушка тотчас же позвонила маме и сказала: «Не волнуйся, он только что пришел, сейчас я его обедом накормлю…». Петя вымыл руки, надувая пузыри из тягучего жидкого мыла.

Мыло, как известно, – это одно из самых лучших ингредиентов для надувания пузырей. Остальные мыла почти совсем для этого не подходят. Как только Пётр съел первую ложку борща, ему тут же захотелось какать. Помня своё обещание, он вскочил со стула и сказал бабушке, что ему СРОЧНО нужно домой. Больше ничего не объясняя, он сунул ноги в кроссовки и бросился бежать. До родного дома всего 10 минут ходьбы, поэтому Петя преодолел это мизерное расстояние за три минуты и только около подъезда обнаружил, что ключи он забыл дома. Вспоминая цифры домофона, он, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, давил на кнопочки, но они не откликались музыкальными звуками, Петя понял, что домофон опять сломался. Зажимая рвущуюся наружу какашку, Петя громко позвал маму, но в открытое окно на третьем этаже никто не выглянул, так как мама с наушниками в ушах слушала музыку Моцарта и убирала квартиру. Поскакав еще некоторое время и пометавшись по детской площадке то на север, то на юг, Петя подавил усилием воли позыв к дефекации. Тут во дворе появились Боря и Данилка, и они отправились на соседний пустырь рыскать по строительной свалке в поисках «сокровищ».

Теплый, даже можно сказать жаркий, июнь только начинал свое путешествие по Среднерусской возвышенности. Солнечные лучи согревали землю вперемежку с обильными дождями, и буйная трава местами достигала полутора метров. Среди таких пампасов могли не только бегать бизоны, «где над баобабами закаты, словно кровь», но и могли полностью закамуфлироваться трое десятилетних ковбоев, навесив на головы кустики из мастерски сплетенных веточек. Каждый знает, что когда ты счастлив или занят любимым делом, например, играешь с друзьями в преферанс, или простите, гоняешь врагов по прериям, то времени совсем не замечаешь, а оно, как известно, течет без остановки…

Спустя пару часов маме позвонила бабушка и спросила: «Как дела?».

– Какие дела? – удивилась мама. – Петя поел? Пусть идет домой!

– Как, домой? – схватилась за сердце бабушка. – Он уже два часа как ушел домой…

– Как – два часа? Он хлеб принес тебе? Ты его собиралась покормить. Так?

– Собиралась, но он вскочил и срочно побежал домой два часа назад!

Когда были обследованы все соседние дворы, подворотни, детские площадки, школьные коридоры, и мама принялась обзванивать друзей, знакомых, а в перспективе и больницы, на пороге появился Петя…

Петя прятался за бабушкин подол и её узкую старческую спину, когда мама скакала вокруг бабушки, пытаясь поймать Петра и отхлестать его тапком со словами: «Ах ты, мерзавец, ах ты, негодяй, у бабушки больное сердце, а ты где-то шляешься, неизвестно где! Мы лежим тут без сознания и горько рыдаем… Мы уже начали больницы обзванивать! Ты же должен понимать, как мы волнуемся и переживаем!!!»

Растерянный Петя громко плакал, не понимая, в чем он виноват. Маленький ответственный человек честно нёс какашку домой, но «… никогда нельзя точно знать, как обернутся обстоятельства…»[1]

Когда расстроенная мама крепко обнимала плачущего Петю, вытирала ему слезы, до её возбужденного мозга медленно дошла вся сущность происходящего. Какой честный и ответственный её мальчик, как старательно и последовательно он хотел выполнить мамин наказ, и как вероломны обстоятельства… Слава богу! Он жив и здоров! Он нашелся! Они оба умылись холодной водой, это очень важно, именно холодной, потому что она отрезвляет и гармонизирует смешанные чувства мятущегося человека. Вспомните, как нужно разнять дерущихся? Просто-напросто облить ведром холодной воды! Мама накапала «сердешных» капелек бабушке, и они сели пить чай с прошлогодним вареньем из черники.

– Ой, – с ужасом воскликнул Петя.

– Что такое? – с ужасом вторила мама.

– Какать пора, – покраснел от перистальтики в животе Петя.

– Ну, слава богу, теперь поймаем, – с облегчением вздохнула бабушка.

Дачные радости

Катюша сидела в дачном шезлонге под огромной тенистой дикой яблоней (которую множество раз, грозился выкорчевать отец, но Катя её спасла от смерти), и пыталась читать Олдоса Хаксли «Слепец в Гаазе». Глаза слипались и, наслаждаясь послеобеденным крохотным свободным временем, она отложила в сторону шедевр многогранного автора и перед тем, как прикрыть глаза, увидела, что нужно прополоть лилейник и освободить от зарослей сорняков забитую ими гортензию, а потом огляделась вокруг и тяжело вздохнула, увидев, ЧТО еще ждет её заботливую и трудолюбивую руку.

Катюша с улыбкой вспомнила, как, воспитанная в семье тружеников и обучаемая с детства – не тратить ни секунды времени даром, она впервые с мужем на четвертый год замужества приехала с трехлетней малышкой Дашей к Черному морю.

Синие волны бережно омывали каменистое побережье Гагр. Дымчатая даль турецкого берега размывалась в мареве солнечных лучей. Пальмы и магнолии высились на узком берегу, уползая на склоны возвышающихся сопок, цветущие акации распространяли аромат волшебных запахов природы, и такая божья благодать разливалась в душе, что это всё казалось раем на земле. Созерцать окружающий мир более минуты она не могла. Под девизом: «Труд сделал из обезьяны человека!» Катя достала пакетик с дырявыми детскими трусиками, нитки, иголку и маленькие ножницы, и начала зашивать дырочки, ловя иглой крошечные петельки трикотажа, изредка бросая взгляд на морской прибой.

«Какой ужас! – подумала она, вот сейчас рассказать кому-нибудь, отдыхающему на побережье Средиземного или Южно-Китайского морей, – покрутят у виска и скажут – сбрендила! Тащить на курорт рвань, чтобы в свободные минуты её зашить».

Этот жаркий июльский день на подмосковной даче полон событиями: во-первых, приехала подружка из города Хабаровска в гости, Ритуля, а для Москвы это путь не ближний; навестила вместе с ней их дачный уголок её дочь Люся с тремя детьми, которая проживала в Куркино-Фасо (как юмористично мы окрестили её район), она собиралась уже года два к ним на дачу и все то дела, то случаи; примчались рано утром дочка Даша с подружкой Светой на её новой машине «NISSAN» и привезла необходимые мужу материалы для работы над очередным сборником научных статей; и в заключение забрали отца из больницы после операции по замене хрусталика.

Перенасыщенная событиями и перегруженная информацией о житье-бытье всех персонажей, Катюша больше всего беспокоилась об 89-летнем отце, которому резко и по нарастающей стала изменять память. На фоне диабета не все препараты для поддержания работы головного мозга можно было бы легко применять. Катерина рылась в интернете, благо, что мультимедийные технологии ушли так мощно вперед, что можно ознакомиться со всеми назначениями врача, проанализировать их и взвесить, в меру своих знаний, прямо на даче, так сказать, в 120 км от Москвы. «Вот закончим послеоперационную реабилитацию глаза и начнем бороться со склерозом, – думала Катя, – а то сейчас слишком много препаратов он принимает».

Несмотря на преклонный возраст, отец активно старался быть полезным, конечно, порой вместо пользы приносилось чуток вреда, ну подумаешь, выполол всю мяту и снес её в навозную кучу, ну, затоптал новые посадки только что взошедшего салата, но ведь ходит на своих ногах и учувствует в жизни коллектива!

– Это же не по злому умыслу! Это издержки возраста. Неизвестно какими еще будем мы, – думала Катюша.

Прикрыв глаза, она решила, что лучшее – враг хорошего и ничего страшного, если лилейник и гортензия, а заодно и еще миллион страждущих, подождут до лучших времен. Главное в жизни человека – это духовное общение с себе подобными. И вообще надрываться не следует.

Позавчера они с мужем, правда, приобрели парочку прелестных хвойников. Посадить еще не успели, но это не страшно, они же в горшках. Еще розы ждут «обеда». А навоз для подкормки роз муж уже развел в ведре, добавил туда минеральных удобрений, и стоит настой, настаивается у колодца, и ждет своего часа. Эх, хорошо будет розочкам и садовым, и полиантовым, и плетистым тоже.

Вечером разожгли костер. Приготовили шашлык из курицы. Запекли на углях красную рыбу Кижуч. Отварили молодой картофель, нарвали в теплице огурцов, помидоров и зелени. Откупорили бутылочку сначала красного сухого, а на десерт коньячка и отпраздновали встречу как положено душевно. До ярких звезд ночного неба вспоминали молодость, друзей, знакомых и родных, а далеко за полночь, наконец, улеглись спать.

Среди ночи отец просыпается довольно часто, да и Катерине уже шестьдесят пять, трижды бабушка, и не спится порой среди ночи, а под утро часов в пять он пошел в сад. Вернулся быстро и принес странный запашок с оттенками куриного помета.

– Завтра отцу баньку устрою, – подумала Катя, повернулась на другой бок и уснула.

Не ранним уже утром Катя услышала в саду около туалета громкое ворчание мужа. Она с полузакрытыми глазами и растрепанными волосами, зевая и потягиваясь, направилась прямо на звук. Весь дом еще спал.

– Полон дом народа, – гремел муж. – Кто зачерпнул со дна колодца черную грязь и налил в умывальник? Ядрёна корень, Ёкарный бабай и тудема-растудема!!! Засорил умывальник, а я в этой воде никак решетку для шашлыка отмыть не могу, она течет чёрная и вонючая. Ёшь твою клёшь и мать перемать!!!

– Колодец только почистили, дорогой! Там не может быть черной грязи! – сказала, зевая, Катерина. – Может быть только коричневатая глинистость?! – сказала она нерешительно, и неожиданно её взгляд упал на ПУСТОЕ ведро, где был разведен навоз и минеральные удобрения для роз.

Супруги переглянулись, и всё стало ясно!

Так вот почему легкое амбре говняшек пронеслось по комнате! Дедулька пришел к садовому умывальнику, смотрит, а воды в нем нет. Глянул, а рядом ведро с какой-то водой. Налил в умывальник, умылся этим месивом из коровьего навоза и минеральной крупки и пошел досыпать в дом…

Нарочно не придумаешь!!!

Решетку для шашлыка и лицо отца перемыли много раз с мылом. Умывальник прочистили, и жизнь НАЛАДИЛАСЬ…, а удобрение для роз развели еще раз, Ёкарный Бабай.

Вечером на огонек, зашел старинный друг отца, дядя Митя, дачный участок которого был неподалеку. Когда – то давно они работали вместе на секретном заводе, от которого и получили по 6 соток земли в дачном товариществе «Чайка». Он время от времени посещал наш веселый коллектив и всегда приходил с подарками: то огурчики принесет, то кабачок. Опять жгли костер, запекали рыбу на углях, с хрустящими малосольными огурчиками и молоденькой отварной картошечкой, да еще на свежем воздухе аппетит брался понятно откуда. Наслаждение: никуда не торопиться, сидеть в саду за столом, выпивать и закусывать в хорошей компании.

Дядя Митя время от времени куда-то удалялся, но не в сторону всегдашней необходимости человека и очень быстро возвращался. Если хочется пожилому мужчине пробежаться по саду, то, что же тут такого? Может у него газы? Или еще что? Но в этот момент, как непредсказуемо стекаются и пересекаются ниточки событий, Катерина побежала в дом за хлебом и внезапно обнаружила дядю Митю около умывальника, сосредоточенно чистящего свой зубной протез Катерининой зубной щеткой. Катерина остолбенела и связала события еще раз. Она, как правило, после чистки зубов намыливает мылом зубную щетку и оставляет её на завтра, а на следующий день, грубоватую засохшую щетку споласкивает и чистит зубы. Так вот пару раз, когда к ним в гости заходил дядя Митя, на следующий день щетка была мягкая, как будто её никто не намыливал накануне…, Катя отнесла эти неясности на свой склероз и успокоилась. Теперешняя картина жизни прояснила ситуацию. Что делать плакать или смеяться??? Понятное дело, поменять щетку… Глупости… Щетка теперь будет дяди Митина, ему же всегда понадобится в следующий раз. Катя вспомнила, как он жаловался на свой новый плохой зубной протез, кривоватый, натирающий и беспрерывно забивающийся пищей, а новая Катина щетка сменит дислокацию. Главное не забыть где чьё!

– Ё-П-Р-С-Т, – подумала Катерина, – помни за каждым и не забудь про себя.

Она хотела сказать: «А, попался, старый хрыч!», – но давясь смехом, проскользнула на кухню, взяла хлеб и услышала голос мужа у костра: «Где же ты где, звездочка алаяяя! Хлеба! Хлеба! Хлеба!» – скандировали гости.

– А зрелищ не хотите? – подумала Катя и побежала в сад.

Привет от шимпанзе

Татьяна Петровна, двадцативосьмилетняя врач-физиотерапевт, вышла из конференц-зала после ученого совета и спустилась с пятого этажа, едва сдерживая слезы. Учёный совет продлился почти на полтора часа больше запланированного времени и рабочий день давно закончился. Татьяна Петровна первая выбежала из зала заседаний, так как сидела около двери и сумела обогнать всех стремящихся к выходу. Недолго думая, она схватила сумочку, накинула плащ, заперла двери физиотерапевтического кабинета и пулей понеслась к выходу, чтобы никого не встречать и никому не объяснять своего опрокинутого состояния и мокрых щек, и глаз.

Раньше, когда она спешила на работу и опаздывала, она проклинала этот парк, который пересечь быстрым шагом от метро до работы можно только не менее чем за десять минут, конечно, если не бежать как оглашенной. Сейчас же она благодарила судьбу за то, что можно свернуть на правую аллею и затеряться в тишине и одиночестве среди деревьев и кустарников и вдоволь нареветься.

Она не представляла, как завтра придет на работу и будет смотреть в глаза сотрудникам, а главное – руководителю её научной работы. Она сгорала от бешенства за вероломность судьбы, подложившей ей такую «свинью» и от стыда за своего руководителя, Леображенского Виталия Мстиславовича, так подло укравшего материалы её диссертации. Ей хотелось немедленно исчезнуть и не появляться больше нигде и никогда, или вернуть время на полгодика вспять, чтобы так не лохануться и не поменять своего прежнего руководителя Сергея Михайловича Раскова, старенького зануду, на перспективного нового профессора, пообещавшего ей золотые горы, с дальнейшим повышением и широкими горизонтами. Где-то там, на небесах или, наоборот, в густых чащобах земной энергетики, откладываются все деяния и помыслы, лукавые и честные, и ждут, чтобы за них воздать по заслугам. Слёзы ручьями текли по щекам и даже по шее за шиворот. Носовой платок уже совсем мокрый, хоть выжимай. Домой ехать не хотелось. Всё-таки хорошо, что защита этой протеже из министерства Леображенского стояла последней, а то как бы Татьяна Петровна дотерпела до конца учёного совета. Её сердце разорвалось бы от негодования и невозможности покинуть помещение. Когда она увидела свои графики и диаграммы и, главное, выводы и рекомендации, она чуть не вскрикнула от неожиданности. Татьяна Петровна знала, что у Виталия Мстиславовича ещё двое подопечных. Один, Дмитрий Егорович Сурин, тоже из министерства, защитился полгода назад, очень успешно. Она присутствовала на его защите. Очень высокий уровень. Тема его диссертации была ей заранее известна. О второй своей защищающейся Леображенский никогда не говорил. Да, собственно, какое ей до них всех дело? Но она хорошо помнит, что Виталий Мстиславович настойчиво просил её отвезти никому не нужные документы именно сегодня в институт биофизики. Она поехала. Он подумал, что она не вернётся к учёному совету, а она вернулась… и вот результат. Хотя результат в любом случае был бы одинаков, но не такой, может быть, болезненный…

Интересно, что завтра будет говорить Леображенский? Как оправдываться перед ней? Зачем она дедушку Раскова променяла на этого подлого вора? На что клюнула, дура? Сергей Михайлович, правда, второй месяц как на больничном. Что делать?

Татьяна Петровна вытерла слезы мокрым, сопливым платком. Вечерело. Свежий ветерок подсушил щеки и глаза. Захотелось шампанского или лучше водки.

На следующий день Леображенского не было на работе, его мобильник не отвечал, заведующий отделением Алексей Сергеевич Лепешин сообщил, что Виталий Мстиславович уехал в Санкт-Петербург со своей подзащитной на какую-то конференцию…

Татьяна Петровна побежала к ученому секретарю с деликатным вопросом о теме своей диссертации.

– Танечка Петровночка! – воскликнул учёный секретарь, семидесятивосьмилетний Владимир Кириллович Садов, – вашу темочку официально-то не утвердили… а сейчас она как бы и не актуальна. Не расстраивайтесь, голубушка, всё наладится… Вот приедет Леображенский, вы с ним побеседуйте…

Леображенский появился через две недели. Влетел, как вихрь, и как ни в чём не бывало плюхнул на стол торт и потребовал чаю. На все вопросы Татьяны Петровны, ее вытаращенные глаза и трясущиеся губы воскликнул:

– Ну, что вы, ей-Богу! Какие пустяки. Возьмём новую тему! Не хотите – не надо! У меня желающих на весь коридор до выхода стоит очередь.

На замечание, что Татьяна Петровна трудилась два года, он отрезал:

– Глупости! Какие ваши годы?!

* * *

Тропа в парке до метро совсем пожелтела от осени. Уже хотелось натянуть вязаную шапочку и перчатки. Хотелось не торопясь идти долго-долго, утомить физическое тело и тем самым избавиться от мыслей о вопиющей несправедливости жизни.

Татьяна Петровна вспомнила, что когда-то давно она была в зоопарке, где-то в Сирии или в Турции. Точно уже не помнила, где. В клетке с шимпанзе рядом со стеклом сидела огромная самка и держала в руках пойманную горлицу. Ленивым движением руки она выщипывала перышки, а птичка, умирая от страха, билась в её руке. Когда одно пёрышко спланировало и зацепилось за шерсть шимпанзе на выпуклом бедре, обезьяна небрежным, очень человеческим движением руки смахнула пёрышко, как надоедливую соринку. Татьяна Петровна сразу поняла, что воспоминание не случайно. Ведь она и есть эта горлица, которую сначала поймали, наобещав три короба счастья, ощипали, а затем смахнули, как сор, со стола, и выбросили за ненадобностью… Она хотела опять заплакать, но обида превратилась в злость, и она произнесла такие проклятья, которые сама не ожидала, что может произнести.

* * *

Спустя полгода Татьяна Петровна прочитала в газете МЕТРО такую заметку:

«… злоумышленник, будучи в нетрезвом состоянии, позвонил в МЧС и сообщил о заложенной в супермаркете бомбе, что оказалось ложным звонком. Хулиганский поступок совершил профессор медицинского центра „Мебиус“ доктор медицинских наук Леображенский Виталий Мстиславович…».

– Ну, вот и славненько! – подумала Татьяна Петровна, – Конец карьеры сногсшибательный!!!

Сергей Михайлович уже почти здоров. Тему утвердили новую и, причём официально. Через полгода апробация.

Знание – сила

Ослепительно белый с полосатой голубой трубой теплоход «Глеб Кржижановский» медленно отчаливал от причала Речного вокзала, чтобы порадовать красотами берегов Среднерусской возвышенности и начинить информацией об исторических достопримечательностях мозги суетливо снующих по палубам особей отряда приматов, называющих себя москвичами. Маршрут «Москва – Мышкин» и обратно был Леночке о-о-очень хорошо знаком. Любительница речных круизов, Елена Александровна Осина в течение года изыскивала капельку времени и такую же капельку средств, чтобы хотя бы раз в год, а лучше – два – проплыть по знакомому маршруту и ещё и ещё раз спросить себя: «Какого чёрта мне нравится именно такой вид отдыха? И почему мне не хочется подниматься на воздушном шаре, прыгнуть с парашютом или переться в горы, чтобы потом спускаться обратно?».

Прислонившись к бортику верхней палубы, она смотрела, как садится солнце. Это она видела уже больше чем тысячу раз, но – что удивительно – всякий новый закат совершенно не был похож на старый, а в этой периодичности и есть великое таинство непреходящих ценностей жизни.

К этой поездке подготовились давно: чем раньше приобретёшь путевку, тем дешевле она тебе обойдется. Коллективчик, с которым она сейчас плавно колышется легкой волной реки, ей хорошо известен, так как путешествуют они вместе уже не в первый раз: это подружка Соня и её родители: Татьяна Петровна и Родион Сергеевич Базилёвы.

Пароход медленно двигался вон из Москвы, вперед к живой природе, свежему воздуху и блаженному умиротворению.

К великому удивлению путешествующих, в ресторане кораблика все столы были круглыми и рассчитаны на восемь человек. Еще не подозревая, какой подарок им подкинет судьба, сплоченная компания радостно и оптимистично направилась на ужин. Любезная администраторша подсадила их к уже поглощающим пищу мрачным субъектам, широко расположившимся на всех восьми местах вокруг стола. Никто из ужинающих не убрал свои сумки, ветровки и «визитки» со свободных мест, около которых топтались семья Базилёвых и Осина. Сонечка рассвирепела, но не подала виду, нежно улыбнулась и зачирикала:

– Добрый вечер! Меня зовут Софья. Вы не уберёте свои вещи? – недоумённый взгляд четверых пережёвывающих пищу прошёл насквозь и продолжился где-то там за спиной. Соня сгребла барахло и, роняя вещи, оттащила охапку к стойке.

– Не надо так поступать, – металлическим голосом произнёс внушительный господин с брезгливым лицом и, оторвав, наконец, тело от кресла, собрал свои манатки и раздал их владельцам. Дама из враждебного лагеря надменно не удостоила взглядом случайных попутчиков. За столом воцарилась гробовая тишина.

После ужина коллективчик приуныл.

– Ну и рожи у нас за столом! – вздохнула Татьяна Петровна.

– Не обращай внимания, дорогая, – проворковал Родион Сергеевич.

– У нас-то рожи вполне сносные, а вот у них… – сказала Соня.

На следующий день распространились слухи, что на кораблике отдыхают и повышают свой культурный уровень господа из Газпрома. Все сразу стало на свои места. Елена Александровна принялась рассказывать, как в командировке в Америке их команда из восьми врачей была объединена с газпромовцами, и в ресторане на Брайтон Бич не хватило мест за накрытым столом. Оголодавшие газпромовцы с энергичными локтями и ногами молниеносно позанимали места за накрытыми столами и сию секунду принялись за еду, как будто не ели три дня и три ночи. Шестеро наших топтались посередине зала и ждали неизвестно чего. Ресторанный ужин был заранее запланирован и давно оплачен. У Газпрома шел треск за ушами, а московские врачи им желали «Приятного аппетита!». Тут прибежала еврейская «булочка-администратор» российского происхождения и залепетала:

– Простите! Простите! Проходите, пожалуйста! – и, отодвинув полупрозрачную портьеру, она повела растерянных соотечественников к такому роскошно накрытому столу, что у Газпрома «случился родимчик». Трёхэтажную вазу посередине стола украшали два огромных омара, веером поставленная розовая ветчина соседствовала с домиками из ножек крабов, ну перечислить всё просто невозможно. Как потом выяснилось – это должен был быть центр стола, а по бокам два филиала, которые не успели придвинуть из-за неразберихи со свадебным пиршеством в соседнем зале и которые так активно разбирали на запчасти газпромовцы.

Философское отношение к жизни не дает захлестнуть кровь адреналином и превратить человека в животное. Улыбайтесь, друзья мои!!! И мир будет вынужден ответить вам тем же.

День за днём круиза разум путешествующих наполнялся историей уникальных мест, а тело изнурялось пешеходными прогулками по любимым городкам средней полосы. Такие мелочи, как головная боль, радикулит и понос, как всегда, некстати, разнообразили речное путешествие спутников. Иногда, на самом интересном месте исторического наследия города Мышкина, Сонечка краснела и бежала, не разбирая дороги, в поисках хотя бы жиденьких кустиков, а Елена шипела ей вслед:

– Говорила тебе, потерпи, не жри жареную рыбу! Желудок только что наладился, нужно выждать время!!!

Но, как говорится, нет большего наслаждения, чем голодному – поесть…

«Военные действия» за столом в ресторации перешли в затяжную холодную войну. Никакие анекдоты или пожелания приятного аппетита не сближали Юпитера и Быка.

И вот однажды…

Базилёвы-старшие всегда приходили к завтраку первыми, а тут Татьяна Петровна пришла, а Родион Сергеевич – нет.

– Мам, где папа? – тихонько спросила Соня.

– Потом, – побегав глазами, произнесла Татьяна Петровна.

Газпром шумно начал свой breakfast, а папы все не было.

– Мам, у него что, тоже живот расстроился?

– Да нет же, – Татьяна Петровна понизила голос и добавила шёпотом: – У него резинка от трусов лопнула… Вот он там и ковыряется…

Тут вошел Родион Сергеевич, весёлый и даже румяный и с какой-то наивностью пожелал всем доброго утра и приятного аппетита, а потом в случайно образовавшейся тишине, громко продекларировал:

– Утром встал я в шесть часов, нет резинки от трусов…

Воцарилась мёртвая тишина.

– Ну, вы даёте!!! – воскликнула Лена и добавила:

Встал я утром в шесть часов

Вне себя от счастья:

Ни резинки от трусов,

Ни Советской власти…

Газпромовцы обернулись все, как один, и уставились на Лену. Отрицательная энергетика газового потенциала родины, накопившаяся за столом на прелестном корабле, прорвала Ленино самообладание, и она опять воскликнула:

– Ну, вы даёте!!!?

– Неизвестно кто даёт? А что такого он сказал? – удивлённо спросила Татьяна Петровна.

– Как, вы что, не знаете, что дальше???

– Нет… – прошептала Соня.

– Нет… – прошептала Татьяна Петровна.

– И мы не знаем, – тут у Газпрома появились человеческие лица.

– Правда не знаете??? – расширила и без того огромные глаза Елена Александровна Осина.

– Ну, говорите же!.. – раздражился Газпром.

Лена набрала воздуха в грудь и сказала:

– Сами напросились… Происходит от частушки «Утром встал я в шесть часов. Нет резинки от трусов. Вот она, вот она – на х…ю намотана»; звучит, конечно, грубо, зато вещь, которую долго искали, все же нашли.

Ведь могут же люди смеяться, когда им смешно, даже если они из Газпрома…

С этого момента их стол объединился и оживился. Пищу стали принимать в доброй и дружеской атмосфере. Понос у всех прекратился, а мужик, с брезгливым лицом, которого звали Василий Иванович, рассказал:

– Однажды после тяжелого совещания в верхах вышли с заместителем директора холдинга, и в фойе уважаемая дама, доктор наук, вдруг говорит: «Мы тут впахиваем, как лошади, а вы груши околачиваете!!!». «Какие груши?» – вытаращил заместитель глаза, а она говорит: «Не какие, а – чем? Вот вопрос». И пошла… Я её догоняю и говорю: «Вы что, с ума сошли?», а она мне: «А что такое?». А я ей: «Вы мужские половые признаки не примешивайте к работе!», а она мне: «Какие мужские признаки?». Оказалось, что тоже не в курсе, чем груши околачивают. Да-а-а!!!. Надо знать народное творчество, а то вот так процитируешь и… пипец!..

– Боже мой! ПИПЕЦ! Это же любимое слово моего сына! – воскликнула Елена Александровна, а поскольку по образованию была лингвистом, иронично продолжила – это то же, что конец или, извините, полная жопа. Кстати, фильм Мэтью Вона «KickAss», говорят, в российском прокате называется тоже «Пипец». Какое многообразие трактовок…

Они с Василием Ивановичем вышли на палубу и до глубокой ночи любовались красотами проплывающих берегов.

Поздно ночью, когда Елена тихонечко вошла в каюту, и, стараясь не шуметь, стала готовиться ко сну, из темноты раздался бодрый голос Сонечки:

– Ну что, обсудила газовые недра необъятной нашей Родины?

– Ты можешь посмеяться, но мы весь вечер беседовали о происхождении слов и чуть-чуть – о театральном искусстве. Он пригласил меня на премьеру. Спи, пока понос не вернулся…

Навоз «шикарный»

Маленький слёток под названием «Кулик-перевозчик» непрерывно скакал по каменистому берегу канала, издавая характерные звуки. Буйно цветущий желтый и белый донник заполнял почти весь берег, и его аромат, смешанный с другими цветущими растениями, преобладал в этом буйстве расцветок и запахов самого начала июля. Зенит лета еще не наступил, но был уже наготове.

– Ты посмотри, малыш перевозчика не летающий, значит, гнездится где-то здесь, на берегу… – Игорь, вынырнувший из теплой прозрачной воды, медленно плыл к берегу, внимательно следя за суетными прыжками птенца.

– Ты пойми: ни разу в этих местах за сорок лет не встречал кулика-перевозчика!!! Эх, жаль, нет с собой фотоаппарата!

Восторг от открытия жене Игоря Тане был понятен как никому. Орнитолог по специальности и биолог по своей сути, Игорь без перерыва на обед, на отпуск и на сон круглосуточно и круглогодично исследовал окружающую среду, как фауну, так и флору, фиксировал её и обсуждал с родными и близкими. Хотят они этого или нет, ему было абсолютно всё равно. Зато близкие регулярно обогащали свой скудный запас знаний по биологии: орнитологии, энтомологии, герпетологии, паразитологии, ботанике и так далее.

Нынешний выезд в отпуск на дачу совпал с обильными дождями и душераздирающей жарой, поэтому земляника поспела, черника на подходе, грибы – и подосиновики, и подберезовики, и белые – ждут своего грибника, а вода в реке и в канале теплая, как в Греции море. Наслаждайся – не хочу!!! Они медленно брели после купания в канале, отмахиваясь веточкой от редких комаров. Воздух после дождя, как вкусный торт со взбитыми сливками, да еще и насыщен разнообразными запахами леса, то хвои, то липы, то грибов.

Пыльную грунтовую дорогу легкий дождик преобразил и превратил в лесной путь. На некрутом повороте стандартная бетономешалка съехала правым боком в дренажную канаву и замерла; мельтешащий водитель, похожий на кулика-перевозчика, вызывал службу спасения. Таня с Игорем переглянулись и вспомнили одно и то же событие двадцатипятилетней давности. От того, что они так давно вместе, и от того, что думают одинаково и чувствуют одно и то же, им стало смешно.

– Ты смеешься, как будто тебе двадцать лет, – сквозь смех сказал Игорь. Не далее, как на прошлой неделе, очередной сто пятьдесят пятый раз, когда зазвонил телефон, и Таня взяла трубку со словами: «Алё, вас слушают!», на том конце связи женский голос, собирающий статистическую информацию по телефону, строго спросил: «Взрослые есть дома?». Раньше Татьяна обижалась, возмущалась, а сейчас, когда ей уже под шестьдесят, только смеётся и считает это за комплимент.

А вспомнили они это же самое место: некрутой поворот, эту же самую дачу, только 25 лет назад…

Тяжелое перестроечное время изобиловало массой забавных, смешных и грустных моментов. Например, в окрестных деревнях зарплату выдали навозом за неимением денег. Дачный посёлок наводнили мужики и бабы, предлагающие телегу навоза за небольшие деньги. Эти самые «небольшие» деньги в это самое время были «небольшими» не только у сельских жителей, но и у научных сотрудников различных НИИ в городах и даже таких, как Москва, поэтому навоз покупали не активно. В это время на всех шестисоточных участках разрешались заборы в виде сетки «рабица», по причине маленьких участков, чтобы не затенять эти крошечные участки земли и не мешать соседям своей «тенью». В садовом товариществе «Чайка», где стараниями родителей у Игоря и Татьяны появился участок, никаких, даже «рабичных», заборов в то время не было, чего нельзя сказать о нынешнем времени, и когда они, сидя у костра, увидели пересекающую по диагонали все земельные «угодья» соседку Светлану Петровну, их потрясли её вытаращенные глаза и свистящий шёпот. Она неслась прямо к их маленькому костру, не разбирая дороги.

Следует заметить, что Светлана Петровна была настоящей Огородницей и Садовницей с большой буквы. Если в её владениях появлялась груша, имеется в виду дерево, то через пару лет ветви будут гнуться от спелых роскошных груш. Если у всех чеснок вымок или вымерз, то у Светланы Петровны чесночины с женский кулак величиной. Если она развела лилейник, то пять сортов и все стоят цветоносами в её рост, а уж как цветут, ну просто МЯУ!!!

Игорь тихонько подбрасывал в костер веточки, сынок Вася подрумянивал на костре белый хлеб, а Татьяна сидела на лавочке в только что сшитом по лекалам модного журнала «Бурда-Моден», ослепительно белом, и, по случаю купленной, белой диагонали, сарафане в морском стиле, с настроченными синими полосками и вышитыми на карманах якорями.

Идиллию нарушила соседка Светлана Петровна. Она неоднократно обучала несведущих и бездарных садоводов и твердила им, как «Отче наш», что землю надо удобрять, тогда будут и груши, и яблоки, и лук и помидоры… Когда её пылающее лицо приблизилось к костру, а свистящий шепот донес до нашего слуха её слова, а слова были такие: «Там на некрутом повороте, где без конца почему-то все идиоты заваливаются в кювет, перевернулась телега с навозом!!!! Навоз ШИКАРНЫЙ, на хлеб бы намазывала…. Хозяин с пьяных глаз телегу вытащил, с помощью лошади, конечно. Сел и уехал, а НАВОЗ – лежит… Я уже три раза съездила и привезла. Там народишко уже копошится. Берите немедленно мою тележку и корыто, возьмите лопату и мигом туда, а то поздно будет…» – Игорь и Татьяна, как в замедленном кино, сорвались с места. Схватили лопату, тележку со старой, алюминиевой детской ванной, всю изгвазданную навозом, и понеслись на реактивной скорости за навозом, рассыпанным пьяным возницей.

Ярость, с которой они возили «Шикарный» навоз, не поддается описанию. Около кювета с навозом роились такие же, как они, «Мухи». Все старались ухватить побольше и увезти за один раз по полной программе, тем более что тогда купить навоза было нелегко. Кстати, НЕЛЕГКО купить в то время было все что угодно: от еды до одежды, от стройматериалов до саженцев и рассады.

Мысленно они уже унавозили все кустарники и плодовые деревья, а заодно и декоративные растения: розы, лилии, пионы. Мысленно они уже лицезрели и вкушали обильный урожай и буйно цветущий райский сад.

Вечер превратился в ночь, когда последняя ходка завершилась. Белый стильный сарафан из «Бурда-Моден», смачно унавоженный, как и все деревья и кусты, не поддался даже кипячению. Так мощно красит белый цвет в коричневый секрет конского навоза. Пришлось расстаться с засранным, как сказал Игорь, сарафаном. Зато розы цвели, как перед смертью!!! А груши так и не уродились… Кстати, пьяненький возница, который до «аварии» уже продал телегу навоза и на радостях напился, даже и не подозревал, что через каких-нибудь пять лет станет знаменитым анекдот: «…Собрал начальник своих сельскохозяйственных подчиненных и говорит:

– Есть две новости: хорошая и плохая. С какой начинать?

– С плохой давай!

– Денех в правлении нет, зарплату будем выдавать навозом…

– А хорошая какая новость?

– Говна много…»

Эта модель взаимоотношений «государство – человек», да и робкий частный «бизнес» в том числе, в то грустное время распространилась почти на все аспекты жизни россиян. И что странно: много всегда именно говна, а не чего-нибудь путного…

Ром

Дачные радости прошедшего лета частенько отражаются на фотоконкурсах в местных газетах. Маленький мальчишка приблизительно трех лет стоит в теплице с висящими над головой огурцами и крепко держит в руках крошечную лейку. Если сказать, что он весь грязный – это значит ничего не сказать. Босые ноги по самые шорты в черной земле, под носом длинные земельные усы, на лбу – земельные блямбы с укусами комаров посередине. Руки по локти в грязи, но готовность с усердием поливать бабушкины огурцы налицо. Его прелестное, наивное и беззаветно преданное важному делу полива урожая лицо смотрит прямо в объектив такими искренними глазами, что хочется сразу все премии фотоконкурса вручить талантливой бабушке, сделавшей такой снимок и не поленившейся прислать его в газету.

Семью моей дочери объединяет не только любовь, но и исповедывание такого ныне модного течения, как вегетарианство. Исключив из рациона всё, что когда-то бегало, прыгало, плавало или летало, они остановились только на том, что произрастает или выделяется из организма животного для дальнейшей переработки, например: молоко, яйца. Не буду уже даже распространяться о том, что никакого вина, а тем более водки её семья не употребляет, а также кваса и других газированных напитков.

Родители дочери, а именно я и мой муж, обожают шашлычок под коньячок, пиво с корюшкой, сухое белое калифорнийское под морепродукты, ну не буду дальше перечислять. Все эти изыски, ясное дело, по праздникам. Нам длительное время не поручали пасти внучка, выращенного в вегетарианском образе жизни. Когда в семействе ожидалось прибавление, внучок потихоньку, потихоньку, но гораздо чаще стал появляться в семье бабушки с дедушкой, со своими, так сказать, «харчами». Мы никогда не нарушали установленные родителями правила, тем более что малыш рос активным, веселым и умненьким мальчиком и уже в три с половиной года пытался читать, хотя никто его не принуждал к этому.

– Тань, что там написано, подожди-ка, – и он медленно диктовал, – Хле-бны-й к-в-ас. Подожди-ка, а что там написано красненьким? Ак-ци-я!

На двухлитровой коричневой бутылке от кваса красовалась яркая красная реклама, а маленький мальчик впитывал всё новое с величайшим удовольствием.

Поскольку бабушек у моего внучка было предостаточно, он каким-то интуитивным способом стал называть всех старифанов по имени, а никто и не возражал. Таким образом, я стала не бабушкой Таней, а просто Таней, а муж не дедушкой Колей, а просто Колей, и все остальные бабушки и дедушки стали просто Светами, Женями, Зоями, Генами и так далее.

Недаром хохлы говорят: «Старэ, что малэ!». Я заметила, что стала с удовольствием смотреть мультипликационные фильмы и при этом, если мой талантливый внук хочет повторить увиденное двести тридцать пятый раз, я всегда с удовольствием составлю ему компанию.

Нашим любимым мультиком стал «Остров Сокровищ», который мы растащили на цитаты и произносили их, когда надо и не надо. Например: «Здесь что ни страница, мрачные всё лица!!!», – говорили мы друг другу страшными пиратскими голосами. Если герой «Острова сокровищ», симпатяга Билли Бонс и скончался от излишнего употребления спиртного напитка под названием «ром», всё же бедняга вызывал у нас с внучком положительную комплиментарность. Взять, например, слепого Пью! Хоть и был с мерзким характером, а как было его жаль, брошенного одного, без поводыря!..

Когда маленький вегетарианец приехал к себе домой, то за ужином, глядя маме и папе в самые зрачки, со страстью произнёс:

– Ром, свиная грудинка и яичница – вот всё, что мне сейчас нужно для счастья!!!

Обалдевшие родители потребовали объяснений, а заодно попросили не поить ребенка квасом.

Вскоре недоразумения разрешились, восклицания по поводу рома, свиной грудинки и яичницы уже не так сильно пугали изнеженных родителей, и вот однажды…

Забежав в магазин «Пятерочка» за продуктами, я, моя беременная дочь, зять и внук затоварились всем необходимым по пристрастиям и интересам и стали в небольшую очередь в кассу. Около кассы, видимо, для более пристального контроля за жителями небольшого подмосковного городка, стоял стенд с дорогими спиртными напитками стоимостью более тысячи рублей. Продвигаясь к кассирше всё ближе и ближе, взрослые отслеживали подвижного, как ртуть, мальчика, не успевая за его стремительными эскападами то туда, то сюда. Вдруг внучок застыл около алкогольного стенда и громко прочитал:

– Ром! – Потом обернулся и добавил: – Таня, это же ром! Его надо немедленно купить!!!

Очередь обалделыми глазами уставилась на нашу семейку. Крошечный мальчуган четырёх лет от роду, оказывается, так хорошо, во-первых, читает, во-вторых, знаком с алкогольной продукцией и настаивает на её приобретении. Внук, недолго думая, вцепился в горлышко бутылки со словами:

– Берём, что тут думать!

Я, отцепляя его маленькие пальчики от горлышка бутылки, тихонько шиплю ему в ухо, что, дескать, в пиратов будем играть не сегодня, а завтра, на что он мне резонно заметил:

– Пусть до завтра постоит у нас на даче…

Оттесняя малыша от стенда с алкоголем под осуждающие взгляды очереди и зверское выражение лица дочери с зятем, я чирикала в ушко сосредоточенному малышу о пиратах, их картах, компасе, острове сокровищ и обрисовывала план наших завтрашних игрищ. Недоверчивые взгляды публики осматривали нас, выискивая бомжевато-алкогольные черты всей семейки.

Получается не так и хорошо раннее умение читать. Писать, кстати, тоже. Наш внучок и пишет, так сказать, замечательно. Каждый день пребывания у нас на даче он писал мне одно и то же в каждом новом письме:

«Кому: Тане. От кого: от Вани. Таня, я тебя очень люблю».

А однажды он опрометчиво добавил к этим строкам еще одну, видимо, совсем еще не зная, какая ответственность лежит на таком заявлении, а строчка была такой: «Проси, что ты хочешь!».

Я просто прослезилась от счастья, потому, что за всю мою шестидесятилетнюю жизнь мне никто таких слов не писал. Как невыносимо сладко чувствовать такую любовь, да еще такого любимого «пирата»!

Шизофрения

Тревожное чувство полета над землей в одиночестве, ранним утром или в вечерних сумерках, которое приходило давным-давно в детстве и юности, вдруг шевельнулось в груди, как первое движение ребенка в утробе матери. Людмила Павловна взяла сумку и, перечислив в уме минимум необходимых продуктов, которые надо купить, не прибегая к сооружению на колёсиках, которое она терпеть не могла, отправилась в соседний супермаркет. Около остановки автобуса расцвела старая яблоня – так пышно, как никогда. Лет десять назад среди её цветущих ветвей сын сфотографировал Людмилу Павловну, и она очень любила это случайное фото. Замерев на минуту около цветущей красавицы перед переходом через дорогу, Людмила Павловна четко услышала: «Какая чудесная весна!». Вокруг никого не было. Ни души. Вся толпа давно схлынула на работу. Да и район здесь не шумный. От центра довольно далеко.

– Пожалуйста, принесите мне веточку цветущего каштана, что растет напротив, через дорогу! – произнес женский сопрано минорно и чуточку с грустинкой.

Людмила Павловна опешила. Лекарство от давления она выпила, а также и от аритмии. Спала хорошо. Зарядку утром сделала. Душ приняла.

– Мне он давно нравится, хоть он и молод, цветет недавно, а в этом году мы зацвели с ним вместе. Заметьте: вместе! Это очень важно. Если вы принесете мне веточку с цветком, Вам будет СЧАСТЬЕ. Пожалуйста!

Людмила Павловна вытерла испарину со лба и, тяжело вздохнув, подумала: «Вот ОНО и ПРИШЛО!». Она медленно поплелась к магазину. Перейдя дорогу, остановилась около цветущего каштана, полюбовалась его стройностью и буйным цветением. На обратном пути сломала веточку с пирамидкой белого цветка с россыпью желтых пятен и вкраплениями вишнёвого цвета.

– Зачем вам моя ветка? – мужской баритон произнес эти слова заносчиво и грустно. Людмила Павловна обернулась. Вдалеке маячил пенсионер Сергей Петрович, тащивший коляску с продуктами из магазина. «Это, конечно, не он», – подумала женщина.

– Да. Это, конечно, не он, – произнес баритон. – Я знаю, для кого вы сорвали цветок. Во-первых, яблоня старая. Она давно мне строит глазки. Но так уж и быть, подарите ей от меня этот скромный привет.

– Вы уверены, что это вы говорите именно мне? – спросила Людмила Павловна.

– А кому же еще? Вы получили задание от этой кокетливой старушки. Правда, в этом году она особенно хороша. Цветет так, как в последний раз! За её цветами не видно скрюченного корявого ствола. Её возраст исчез за великолепным бело-розовым покрывалом. Пусть уж порадуется моему посланию…

– Вы не очень-то вежливы, да и не совсем великодушны! Уж если делать подарки или что-то приятное, то – от души! – произнесла назидательно Людмила Павловна.

– С кем это вы разговариваете? Доброе утро, – ворчливо проскрипел сосед, поравнявшийся с Людмилой Павловной и, не останавливаясь, пошел к переходу.

Она хотела сказать: «Не Ваше дело, старый пень!», но представила обстоятельства диалога с каштаном и ужаснулась.

– Доброе утро, – пробормотала она вслед соседу. Немного постояла и, заметив, что машины нет ни одной, пересекла дорогу прямо по проезжей части, направляясь к яблоне в цвету. Поднялась на цыпочки и надела веточку цветущего каштана на изогнутый ствол яблони.

– Благодарю вас, – произнёс сопрано, – Вы не представляете, как я рада!

– Желаю удачи! – пролепетала Людмила Павловна.

– И вам также! – пропело сопрано.

«Никто не слышал, кроме этого соседа, никто не видел, и я никому не скажу», – подумала она.

У пенсионеров просто огромная куча дел, которые никогда не кончаются. Людмила Павловна сварила суп с домашней лапшой, запекла куриные крылышки с баклажанами, сделала влажную уборку. К приходу внука из школы практически все готово. Не успела присесть и пощадить ноющую артритную коленку, как зазвонил телефон.

– Здравствуй, Люся. Это Костя.

Людмила Павловна на секунду застыла и молниеносно превратилась в Люсю.

…Это была их с мужем первая поездка к морю после окончания института. Отец купил путевки в Абхазию, и они втроем, с маленькой Ирочкой, улетели в Гагры. «…О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх, кто побывал там – не забудет никогда…»

Роскошный по тем временам дом отдыха встретил их не ласково.

– Оставьте вещи в гладильной, поешьте в столовой и идите на пляж, – неприязненно и повелительно сказала администратор, увешанная бриллиантами с головы до ног, – после обеда освободятся номера, тогда и приходите.

Извлекать купальники и пляжные принадлежности в тесной гладильной было неудобно, а переодеваться – тем более, но… что поделаешь! После обеда номера еще не освободились, хотя путевки были со вчерашнего числа. Иришка, притомившаяся с дороги и накупавшаяся в море, спала на Люсином халате на пляжном лежаке. Смеркалось. На юге темнеет рано. После ужина ничего не изменилось, и Люся, измотанная этим длинным днем, пошла выяснять отношения с администрацией. Тут же пришел товарищ директор и суетливо произнес:

– Подождите до завтра, а завтра мы вас поселим…

– Вы что, предлагаете нам ночевать на пляже?! – возмутилась вся семья…

– Мы вас сегодня поместим на даче, а завтра все решим… – раздраженно сказал директор.

Вслед за директором они прошли через сад, уже в темноте поднялись по вырубленным в скале ступенькам и очутились в роскошном трехэтажном доме. Спальня для взрослых, детская, гостиная, фотолаборатория и даже свой солярий с видом на море – все это на целую ночь принадлежало теперь им. Директор сказал, что недавно здесь отдыхал Генеральный секретарь народной партии Вьетнама. Семья попадала спать, почти не раздеваясь и не распаковывая чемоданов, так как будущий отдых был еще не определен и не ясен.

На следующий день никто не вспомнил о их перемещении в другие номера, и на следующий тоже, и на следующий… В конце концов они распаковали чемоданы и комфортно расположились на месте Генерального секретаря.

Ранним утром, пересекая райский сад, так они между собой его назвали, с пальмами и южными растениями, со сладко пахнущими японскими камелиями, муж Люси Игорь говорил: «Нет худа без добра! Свезло нам с этой дачей!».

Сад был действительно хорош! Семь видов пальм, кипарисы, эвкалипты, вечнозеленая акация под названием «Мимоза», олеандр, магнолия, благородный и камфарный лавры, эвкоммия (дерево, дающее каучук), лаковое дерево, мыльное дерево, бананы, чайное растение, табак, пробковый дуб, бамбук… Несколько кустов чая росли прямо под окнами спальни. Экскурсовод рассказал, что первый в Абхазии чайный куст был высажен в 1842 году в Сухумском Ботаническом саду.

Муж с Иришей купались в море, когда Люся решила вернуться в дом отдыха за шляпой от солнца. Из сада подземный переход вел прямо к морю. Спускаясь к переходу, Люся увидела мужчину, весело взиравшего на красоту растений райского сада.

– Не подскажете, как пройти к киоску, где торгуют вином? – спросил он. С крепкими мышцами, распирающими линялую футболку, в шортах-самострок из джинсовой ткани, зеленоглазый, светловолосый с широкой добродушной улыбкой, он, как уютный родной дом, распространял вокруг себя свет и добро. Какой-то комок счастья с плеском булькнул в груди Люси и, перевернувшись, задрожал тревожным волнением.

– Вы немного не дошли до него. Нечаянно, наверное, свернули в наш переход, который ведет в дом отдыха «Гагры». Тут тупик. Дороги нет. Пойдемте, я Вас провожу.

– Меня зовут Константин. Конечно, для Вас – Костя.

– А меня – Люся, а для Вас – Людмила Павловна.

Костя рассмеялся так весело, что Люся засмеялась вместе с ним. Они вышли на набережную, и пошли по аллее среди цветущих олеандров, за которыми стоял деревянный киоск, где продавали разливное белое сухое вино из бочки и красное под названием «Букет Абхазии». В проеме между камфорными деревьями, где испепеляющее солнце плавило асфальт, Люся надела широкополую шляпу из голубой соломки, и Костя, стрельнув глазами, тихо произнес: «А в шляпе Вы просто королева, Людмила Павловна!» – и поцеловал ей руку. Они опять рассмеялись.

– Прощайте, Костя! – уходя, сказала она. Подпрыгивая, как в детстве, Люся помахала ему еще раз рукой – уже издалека – и поскакала на пляж, а он все смотрел ей вслед.

Спустя несколько дней они встретились на берегу. Костина жена Татьяна, веселая хохлушка, не уставая, веселила всех анекдотами. Дочка Лена быстро подружилась с Иришей. Какое огромное количество «Букетов Абхазии», а заодно и «Лыхны», «Апсны» и «Ркацители», они выпили в гостях у Люсиной семьи на чудесной даче в доме отдыха «Гагры»! Покупая разливное вино, приобрели большой керамический кувшин с ручкой. Ночью он служил горшком для Иришки, а днем из него пили разливное вино. Когда Люся отказывалась от вина, потому, что «БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!!!», Татьяна делала удивленную гримасу и говорила: «Що ты не пьёшь? Хворая, чи шо?», и праздник молодости продолжался…

Они разъехались по своим городам. Люсина семья вернулась в Москву, а семья Кости – то в один город, то в другую деревню. Костя был офицером-ракетчиком и отправлялся, куда Родина пошлет. Пару раз они приезжали к ним в Москву. Один раз он посетил их один, будучи проездом через Москву. В этот день в гостях у Игоря были его экспедиционные товарищи из Ленинграда и Новосибирска. Выпито и съедено было столько, что трудно даже и вообразить… Команда из восьми здоровенных мужиков спала прямо на полу. Люсины силы, совершенно истраченные, державшиеся на энтузиазме остатков молодости, привнесли последнюю лепту в устройство хоть какого-нибудь комфорта для уснувших, где попало друзей мужа. Когда она вошла на кухню, её взору предстала потрясающая картина. Костя, босой, но в военной форме, с засученными рукавами, расстёгнутым воротом офицерской рубахи, а тогда он был уже подполковником, со снятым с шеи галстуком, который болтался на зажиме на груди, яростно мыл посуду. Огромная гора грязной посуды, с одной стороны, и огромная помытой – с другой – оформляли это трогательное зрелище. Посуда скрипела в его могучих руках, и он тихонько напевал: «…И друзей позову, на любовь своё сердце настрою…». Люсе захотелось прижаться к его широкой спине и зажмуриться от счастья.

– Костя! Ты в Москве! – и Люся горько заплакала.

– Не плачь, родная. Я сейчас приеду, и телефон ваш тот же и адрес тоже… – сказал он и повесил трубку.

А ведь прошло тридцать пять лет. Они еще пару раз писали друг другу, а потом угасли и звонки, и переписка. Люся разошлась с мужем, когда дочке было уже тридцать лет. Она вспомнила, что Костина Татьяна родила еще сына, и они очередной раз переехали, а куда она уже не помнила. Людмила Петровна, потрясенная яблоневым счастьем, впала в ступор. Потом вскочила. Бросилась к зеркалу… и тихий ужас приобнял её за плечи….

Спустя несколько лет, когда Люся с Костей стояли на остановке автобуса, она заметила, что рядом со старой яблоней вырос маленький каштан.

Праведник

Скороцветущие розы, из лепестков которых мы варим варенье, а также и плетистые, уже отцвели. Вербейник осыпался, и некоторые виды лилейника сбросили свои лепестки. Что поделаешь, почти середина июля. Зато, понятное дело, поспевают наши скудные плоды: чуток клубники, чуток малины, вот и красная с белой смородина уже налилась. Пора собирать. Мы огородники еще те! Наши соседи рвут со своих уличных (то есть не тепличных) грядок огромные пучки зелени: лука, укропа, кинзы. А у нас, если и взошли в теплице двадцатисантиметровые былинки салата или укропа, то это уже «Урожай» с большой буквы. За территорией теплицы же, если что из посаженного что и взошло, то два см от земли, может, к осени и поднимется, но это – не факт…

В этом году постаревший отец, Григорий Казимирович Слухатун, в возрасте 89 лет, перенес операцию по пересадке хрусталика и несколько поубавил свой пыл по обработке огорода. Если еще до операции, то есть две недели назад, он стоял на четвереньках под кустами смородины и как мини-трактор вспахивал, то есть пропалывал все, что виднелось впереди от забора до забора, то теперь ему нужно было 4 раза в день капать 8 видов глазных капель и гелей с разницей в 5 минут между каждым препаратом, и еще принимать 3 вида лекарств: от диабета, боли в суставах, гомеопатических средств для заживления глаз. Он человек решительный и возиться с режимом капель категорически не согласен. Смолоду отличался крайне вспыльчивым характером и мог всем за пять минут «кровь пустить и моргала выколоть», выражаясь аллегорично. В таком почтенном возрасте, естественно, и тактильность пальцев рук не та, и грациозность фигуры, увы, уже утрачена. Его предложение: слить во флакон все восемь препаратов и капать из общей банки один раз, а не «…чёрт знает скока!!!» привели семью к мысли строгого курирования этого кропотливого месячного лечения.

Прикатив к дочке на дачу со всем запасом лекарственных средств, Григорий Казимирович не ушел от сбора урожая, а методично принялся собирать ягоду и стимулировать «ленивую» дочь делать заготовки на зиму. В это время у дочкиного сына, а его внука Саши, родилась девочка Лизочка. Поэтому на дачу привезли старшего сыночка Саши, Артемку, чтобы мать с новорожденной не закопалась под нагрузкой воспитания детей. Артемка в своём четырехлетнем возрасте читал, писал и воспитывал и папу, и маму, и дедушку, и прадедушку таким, одному ему известным способом, что от всех присутствующих только пух и перья летели, медленно кружась или поднимаясь все выше и выше. Душевное взаимодействие Артемка находил только с бабушкой Алиной, которая и была этой самой «ленивой» дочкой Григория Казимировича.

«Ленивая» дочь с зятем только успевали поворачиваться, режиссируя весь дачный оркестр. Поверьте, это очень не простое дело, учитывая, что каждая особь обладает строптивым характером и себе на уме, и не все понимают, что, чтобы быть счастливым, нужно быть добрым и не напрягать ни кого и ничем.

Погода в этом году радовала, как никогда. Дожди шли обильные и щедро поливали огороды и сады. Солнце выглядывало регулярно и питало урожай в соответствии с необходимостью, в достаточной дозе.

Дочка с зятем готовили обеды, завтраки и ужины, пекли оладьи, сырники, готовили кур-гриль, шашлыки, стригли салаты витаминные и всячески ублажали «москвичей и гостей столицы», как говорится.

Когда у зятя банкомат «зажевал» зарплатную карточку, а у завертевшейся, как белка в колесе, «ленивой» дочки опухла и заболела коленка, стало понятно, что нервы на пределе и требуется «релакс».

Артемку отвезли родителям на помыв в цивилизованных условиях, Григория Казимировича накапали, накормили и уложили спать, а сами открыли бутылку водки «Воздух». Написано «пьётся легко, как дышится», нарезали копченого сала, намыли свежих, только с грядки, огурчиков и только сели, чтобы выпить и закусить… Как из спальни вынырнул взлохмаченный Григорий Казимирович, с вытаращенными глазами, без наушника на правом ухе, а слух у него никуда не годился и наушники ему уже лет 10 как страшно необходимы, и грозным начальственным голосом произнес: «Вот вы уже позавчера выпивали. Целых две рюмки грохнули в обед. Поза-поза-позавчера тоже по три рюмки треснули… Это плохой симптом!!! Смотрите, это может плохо кончиться…! Я, как отец, призываю тебя, дочь, прекратить выпивать…», – он развернулся и в трусах, из которых торчали тоненькие кривые ножки, чеканя офицерский шаг, удалился.

– Ё… вашу мать! – воскликнул зять и опустил руку с рюмкой на стол. – Весь кайф испортил, праведник!!!

Алина посмотрела на мужа, и они прыснули со смеху. Григорий Казимирович в свое время так трескал водку, что хоть святых выноси. Его покойная жена частенько восклицала: «Гриша! Много не пей!!!», – но это был глас вопиющего в пустыне.

– Ну, за любовь!!! – сказал муж и нежно посмотрел Алине прямо в синие глаза.

Доктору наук, профессору кафедры зоологии ветеринарной Академии имени Скрябина, академику РАЕН, мужу Алины, было в это время 67 лет, а Алине 63 и она уже 2 года как была на пенсии…

С этого дня супруги-пенсионеры проводили свой летний отпуск абсолютно всухую, а если вдруг хотелось размочить дождливый вечер, например, то муж кричал со второго этажа: «Алина, иди, придержи жалюзи!».

– Бегу, – отвечала жена и стремглав поднималась в кабинет мужа. Там они без всякого удовольствия, опрокидонцем, выпивали по бокалу вина и спускались в партер уже остограмленные.

Когда жалюзи зафиксировались в мозгу Григория Казимировича, он вскарабкался на второй этаж и обследовал их присутствие за дверями спальни, хотя лестница на второй этаж крутая и неудобная, но он все же преодолел это препятствие. Охота пуще неволи.

– Что там за жалюзи стоят? – строго спросил отец.

– Ну, ты же видел, стоят за дверью. Моя дочка, а твоя внучка привезла за ненадобностью. Все думаем повесить, да не придумали куда…

С этого момента пароль поменяли на «Алина, тебе звонят по моему телефону!», затем «Поддержи полку, книги упали!» и так далее. Короче отпуск наладился. Главное, чтобы все были живы и здоровы и в гармонии с самим собой!

Любовь к Родине

Не люблю, когда загорает лицо. Конечно, использую в летнее время тональный крем с защитой от солнца, а на отдыхе и на даче, безусловно, широкополые шляпы. Их накопилось несколько штук и, будучи уверенной, что в этом году я никуда не поеду, а перспектива отпуска всего одна: «моя любимая дача», то они все и переехали на 119 километр, где стоит наша «избушка» и разместились на своем обычном месте, на шкафу.

Лето пролетело как майское пенье соловья, тью-тью-тью-бюль-тёх, и вот уже осень.

Когда совершенно неожиданно выяснилось, что с 25 сентября по 3 октября восемь человек нашего центра, в том числе и я, будут участвовать в Международной конференции «Врачи за мир», которая будет проводиться в турецком местечке Кхемер в пансионате Абрикотин, ехать за шляпой на дачу не было никакой возможности. Наша сотрудница Лидочка мне в утешение прошептала: «Я завтра принесу вам шляпу для поездки!».

Каждый может подумать: что за ерунда! Какая-то шляпа! Что за женские глупости! Дела нужно делать, а не о шляпах морочить людям головы… но, дорогие мои, как вы не правы! Шляпа может в одно мгновение превратить лягушку в принцессу, а мещаночку – в леди, а это преображение для женщины и есть главная жизнь. Вспомните: когда любимая женщина Проспера Мериме, который написал выдающееся произведение в прозе «Кармен», толкнувшее композиторов и сценаристов на оперы и балеты, выбегала встречать любовника в сад, даже в холод и дождь надевала атласные туфельки, так как Проспер обожал её маленькие ножки в этих туфельках. Кстати, она простудилась и умерла…, но как выбегала!!!

А мой опыт шоковой терапии! Сидим с подругой на берегу Черного моря, пасем маленьких дочек. На головах полотенца, чтоб не напекло, на ногах шлепки, растоптанные до сорокового размера. И тут на берег выходит длинноногая газель и идет в замшевых туфлях на каблуках 11 см и в широкополой шляпе, скрывая пол лица. Весь пляж ахнул и привстал, а мы с Люськой быстро побежали в магазин за шляпами… Поймите, для женщины очень важно, чтобы кто-то ахнул и соответственно, встал и стоял пораженный в самое сердце, а ты проплыла дальше и сделала вид, что тебе совершенно пофиг.

– Что вы, Лидия Геннадиевна, – возразила я. – Я не могу паковать в багаж чужую шляпу, вдруг она помнется или мало ли чего… Нет. Нет. Нет.

– С этим головным убором ничего не может произойти. Как её ни укладывай, она расправится сама собой. Её можно мочить в море и реке без разницы, и она выглядит всегда на пятерку!!!

– Но вдруг она мне не подойдет…

– Вот завтра и решим…

Завтра решать было совершенно некогда. Срочные введения и дополнения, обсуждения и наставления, а также необходимые документы, слайды и прочее, что кажется перед каким-либо мероприятием очень важным и жизненно необходимым, а на самом деле, как выясняется позже, самым главным является человек с его внутренним содержанием. Естественно, содержание бывает и таковым, что человек никак не может быть самым главным, но это уже другая история. Кстати, слово «мероприятие» широко использовалось в лексиконе нашего начальства. Оно почему-то мне казалось весьма забавным. Забавным, именно потому, что использовалось военными врачами с учеными степенями. От этого слова сквозило чем-то казенным, бюрократическим и тупым, но это моё личное мнение. Очень понятно, что товарищи военные, даже если они и врачи, не могут избежать такого кондового слова с его неповоротливым смыслом, но что поделаешь, начальник сказал: «Мероприятие», подчиненный ответил: «Есть».

Турецкий берег встретил наш, уже к приезду в отель достаточно большой, коллектив. Присоединились господа из министерства и других бывших союзных республик, и международная конференция запустилась.

Все понимали, что обсуждения обсуждениями, выступления выступлениями, а все приехали отдохнуть и поплавать в море.

Распаковав свой багаж, я извлекла скомканную шляпу из синтетической соломки кружевного плетения. У меня на глазах она расправилась, как совершенно отдельно существующее нечто. Я примерила её и поняла, что это именно то, что мне необходимо. С этого момента никакое солнце мне было не страшно. Я, элегантная блондинка, рост 172 сантиметра, не отяжелевшая от лишних килограммов, выглядела в этой шляпе как миллионерша на собственном пляже в Монако. Странное дело, несмотря на хорошее отношение ко мне, шляпа так и норовила сбежать. Я беспрерывно её искала и находила в самых неожиданных местах: то под кроватью, то под лежаком, а то вообще мне её приносили сотрудники со словами: «Вы, Ольга Казимировна, потеряли вашу шляпу!».

По возвращении в Москву мне жаль было расставаться с таким шедевром. Приятным удивлением стал категорический отказ Лидочки, принять сей предмет обратно.

– Вам она очень идет! Дарю! Тем более что куплена в магазине Fixpraise за 37 рублей.

Эта информация несколько отрезвила мои фантазии, и я из побережья Монако тихо мысленно переехала в Крым.

Фикспрайсная шляпа стала моей любимой. Она побывала со мной на Канарских островах, в Бангкоке, Японии, Египте, Америке (Калифорния, пляжи Малибу), в Китае, и нигде не пряталась больше от меня и никогда не терялась, но вот однажды…

Однажды судьба меня занесла в Грецию на остров Родос. Здесь, среди цветущей весны, просто необходимо было исколесить весь остров, чтобы увидеть древнюю землю и ощутить поступь веков.

Экскурсионный автобус бежал по побережью Эгейского моря, огибая остров с западной стороны. Красоты пейзажей морского прибоя и каменистых берегов сменялись один за другим, и смотреть на них, как на огонь и воду, можно было бесконечно. После непродолжительных остановок с прикосновением к древнегреческим историческим ценностям мы опять садились в автобус и стремились на юг. Как говорил экскурсовод: «В мир винтсерфенгистов». Мыс Прасониси – самая южная часть острова Родос, в переводе с греческого означает «Зеленый остров». На самом деле Прасониси – это островок, соединяющийся с островом песчаным перешейком около 500 метров длиной и 100 м шириной. Эти размеры соединения Прасониси с Родосом обнажаются летом. В этом месте Эгейское море встречается со Средиземным, и дуют такие ветра, что только те, кто любит морской экстрим, приезжают сюда наслаждаться стремительным полетом своих тел, крепко держащихся за штангу трещащего от порывов ветра паруса с доской.

Получив целых два часа, чтобы прикоснуться к водам разных морей, я прикрепила свою спутницу – шляпу резинкой к подбородку и вошла в поток свистящего ветра. Направилась сначала против потока ветра к Эгейскому морю, чтобы зафиксировать ослепительный, бурлящий и шумный прибой, а потом по ветру войти в, можно сказать, тихое Средиземное море и там уже и поплавать…

Сопротивляясь ветру, срывающему куртку, и записывая на камеру шумный прибой волн и свист ветра, я не оттопырила на всю амплитуду свой подбородок, чтобы усилить крепеж моей любимой шляпы, и ветер сорвал её и понес. Первые мгновения её ухода мне показались забавными. Я побежала за ней. Она встала на ребро своего широкого поля и покатилась, набирая скорость. Я бежала, как гепард преклонного возраста, ощущая в лодыжках хруст. Наперерез моей шляпе бросились встречные туристы, но она лихо обходила их и колесом летела к Средиземному морю, где вдали виднелся турецкий берег. Мне даже казалось, что она хохотала от восторга скоростного движения. 100 метров от Эгейского до Средиземного мы спринтернули, победив все олимпийские рекорды. Шляпа катилась, как сумасшедшая, и мне даже казалось, что она оглядывалась, наслаждаясь моими потугами в беге и прощаясь со мной. Все-таки столько лет вместе! Кружевное плетение из синтетической черной соломки подпрыгнуло на увесистом валуне, и я увидела, что шляпа спланировала, как «фанера над Парижем», приземлилась на тихие, по сравнению с Эгейским, волны Средиземного, встрепенулась, отряхнулась, встала на ребро и покатилась по морю на ребре, улепётывая в Турцию, как узник из неволи…

Моему изумлению не было предела. Я не рассчитывала на этом узком перешейке суши получить, кроме удовольствия и восторга, ещё и такие неожиданные утраты. Ничего не поделаешь, подумала я, видимо, ей хотелось остаться здесь, и мне вспомнились далекие дни на турецком берегу, когда шляпа регулярно пропадала, но судьба не дала ей так просто расстаться со мной.

Когда я рассказывала эту историю Лидочке Геннадиевне, она рассудительно заметила: «Что же тут удивительного. Шляпа сделана в Турции. Может, у неё любовь к Родине проснулась!».

– Как – в Турции? В фикспрайсе почти все из Китая…

– Нет, не всё. Есть и из России, и из Бангладеш. Вот и из Турции есть. Я там купила шляпу и парео; и то, и другое – турецкие.

Ах, вот в чем дело?! Она давно мечтала вернуться к родным берегам, а я все ездила не в ту сторону. Последний шанс был перед замаячившим в знойной дымке турецким берегом, да еще и с подветренной стороны, она его и использовала. Предательница, а притворялась такой родной, такой интеллигентной, и под палящий зной, и в воду… Да, только вдали от Родины чувствуешь, как она тебе дорога, как сейчас помню: уехали мы с мужем в Саудовскую Аравию на целых пять лет, как я там ностальгировала… но это уже другая история…

Ликующий ветер

– Еду на Родос.

– С какого перепугу?

– Ты странная, Лариса! Когда ты собралась на Гоа, я тебя поздравила и пожелала хорошо отдохнуть!

– Ну, ради бога, не злись.

– А я и не злюсь.

– Ну, почему на Родос?

– А почему на Гоа?

Этот диалог двух давнишних подруг весьма типичен для эмоционально похожих людей, тем более что длится он уже десять лет. Существует множество «за» и «против», объясняющих, почему такие далекие по мировосприятию особи женского пола так много лет поддерживают отношения. Один из банальных вариантов ответа звучит так: одноименные заряды отталкиваются, а разноименные – притягиваются. Им, видимо, интересно противоположное мнение или другая, не близкая им, точка зрения в этом море житейских проблем, а также в мире, украшающем нашу весьма невеселую жизнь, а именно – в искусстве. Эдак зацепишься кривой шестеренкой за противоположный контакт, не совпадающий с твоим впечатлением от весеннего воздуха, пронизывающего картину Исаака Левитана «Март» и услышишь, каково же другое восприятие этого синего пространства. Разнообразие! Иногда все-таки хочется послушать единомышленника, а не вечного оппонента, но что поделаешь, что даровано судьбой, то и ешь. Изредка их мнения совпадали, и это было почти счастье.

– Ну, все-таки, почему Родос? – не успокаивалась Лариса, глядя на Полину лукавыми и любопытными глазами.

– По кочану папайи, Рикардо! – задумчиво пошутила Поля.

– Еще только май, еще не сезон. Купаются, поди, только русские, после рюмочки…

– Во-первых, все зависит от погоды, во-вторых, в прошлом году в Турции в это же время мы уже купались в море с восторгом страждущих морской стихии.

На самом деле моя племяшка Рита очень любит Грецию, объездила её почти всю, но вот на Родосе еще не была. Вот мы и решили поехать, тем более, что он с южной Турцией почти на одной широте, а стало быть, большая вероятность все-таки насладиться, если не теплой, то бодрой водой Средиземного моря.

Полина уныло смотрела в окно. Холодно, все в ветровках, а кое-кто и в пальто. Этот Родос через какие-то три дня совсем не вдохновлял. На поездку согласилась только потому, что Ритуля хлопотала и приставала, и нахваливала, и практически всё организовывала и оформляла сама, а Поля только кивала и старалась слепить сердечное, в крайнем случае, вежливое лицо. Может быть, может быть, перемена мест подлечит измученный мозг, и ожидание облегчения тоски увенчается успехом. В детстве, волнующее ощущение счастья от всяких пустяков: мама отпустила гулять на улицу, отец привез обновки из командировки или ты просто бежишь навстречу ветру, приходило мгновенно и молодая, растущая энергия выплескивалась через край как закипевшее молоко из кастрюльки. Эти беззаботные дни давно миновали, но на всю жизнь запомнился тот ликующий ветер, который начинался в горле, опоясывал грудь и затем метался в крови в поисках выхода. Этот восторг и назывался счастьем. Обязательно хотелось поделиться своим счастьем. Обязательно! Чтобы всем, кто тебе дорог стало так же хорошо, как тебе. Ликующий ветер с годами сильно уменьшился в размере, а потом и вовсе исчез. Последний раз он приходил, когда родился Сашенька. Ох уж эти неразрешимые задачи и недоказуемые теоремы, так щедро рассыпанные жизнью на пути каждого!

Тысячу раз говорено, осмысленно, оптичено выводами и примерами из множества других жизней, что роман с женатым мужчиной – это тупиковая ситуация, которая, если ты влюбилась, бесспорно, разобьет твое сердце.

Несколько лет назад, когда все только еще начиналось, неизвестно откуда взявшаяся уверенность в том, что ты, умная, ироничная и самостоятельная, никогда не клюнешь на эту тривиальную удочку, сыграла злую шутку. Конечно же, ты не такая, как все, – ты уникальная, единственная. Всё, что с тобой происходит, всё – исключения из правил и никакие аналогии с твоими поступками не имеют права ни на какую жизнь. Так думает почти каждый здравомыслящий человек и даже очень часто молодые красивые и не очень особи женского пола.

На самом деле всё давно изучено и проанализировано, но, если ты захочешь уверовать в бога или сию минуту влюбиться, ты можешь пыжиться, делать вид, вставать на уши, но НЕТ ни того ни другого. Приход этих святых, самых важных в жизни событий совершается, безусловно, на небесах. Как ни крутись, ни настраивайся, ни придумывай сам себе ритуалов, посещений церкви, исполнения заповедей, сердечности в отношениях с давним другом Игорем, а нет искры божией ни в этой глупой связи, ни в исповеди, ни в причастии… Все пустое, не настоящее и на душе скверно и тоскливо. Единственное, что спасает от мыслей и жалости к себе, так это бесконечные дела, заботы и сын, которого так не хотел его отец. Счастье-то в труде! Слов из песни не выбросишь.

– Послушай меня, если нет своей головы на плечах, пользуйся моей. Нельзя нам сейчас никого рожать. Нет возможности воспитывать в настоящее время. Мы не стоим твердо на ногах. Нужно подождать, – говорил её муж Денис.

Сейчас нельзя, а когда наступит то самое время, когда можно – не сказал. Слова произнесены и как будто пропасть разделила мужа и жену. Исчезло всё, что согревало их дом, правда слабо, но всё же… К сожалению, увидела и почувствовала это только Полина.

С тех пор прошло шесть лет. Поля точно знает, что новая жена её бывшего мужа выслушивает те же причины нежелания иметь детей. Ему дети не нужны. Он сам у себя вечный ребенок, которого следует обожать, любить и баловать… Как говорится: нежно любящая мать, вырастившая сына, избаловавшая его своей любовью, завязывающая ему шнурки на ботинках, пристально вглядывается в мир невест, чтобы найти ту, которой можно смело передать дело завязывания шнурков в надежные и очень хорошие руки. Мама Дениса всегда была на стороне своего любимого дитяти. Прекрасная женщина, наделенная космической глухотой ко всему, что не касается её и её мальчика. Денис конечно не беспомощен, но это банальное слово ЭГОИСТ олицетворяет всю его сущность. Частенько вспоминал он позицию французских мыслителей XVIII века, которые сформулировали теорию «разумного эгоизма», полагая, что основой морали являются правильно понятые собственные интересы.

– В сущности, каждый стремится к своей пользе, даже если частенько прикрывается альтруистическим или даже романтическим камуфляжем, – любил повторять он.

Как давно это было… Поля родила сына через пять месяцев после развода. Наверное, это очень плохо, ведь Денис не знает, что это его ребенок, но Полине всегда казалось, что ему стоило захотеть и всё бы еще могло стать на свои места… Всё дело в желании. Желание – где рождается этот посыл, заставляющий человека сначала осмыслить, но бывает и без этого, потом включить внутренний компьютер, чтобы решить множество задач, используя миллионы вариантов для оптимального устранения разнообразных препятствий, приготовленных для тебя жизнью, и всё для того, чтобы достичь цели. Стало быть: желание и есть цель? Или наоборот: цель рождает желание её достигнуть?

– Живи проще, – говорила Полина сама себе. – Не мудрствуй. Мысли и желания – это чувства, а поступки – это сознательное действие, акт, так сказать, свободной воли. Это то, что можно увидеть и даже потрогать и почувствовать, конечно. А Сашке через полгода будет шесть лет. Вот оно, счастье! Это исключительно МОЙ поступок. Стало быть, Денис тут не причём.

Полине даже показалось, что эти последние мысли произнесены в её мозгу голосом Дениса.

Иван Григорьевич Ремизов, Первый заместитель директора фирмы «Берлингтон», красивый, высокий, пятидесятипятилетний мужчина с темно-русыми волосами, с седой, коротко стриженой бородкой, неприветливый и резкий, как всегда лаконично и жестко отдал распоряжения по подготовке к командировке в город Санкт-Петербург. На форум отправлялись восемь человек, в том числе и Полина Алексеевна.

Полина Алексеевна Покровская, худенькая, большеглазая блондинка, возглавляла отдел по оформлению и сопровождению выставок и конференций. Однажды в один и тот же день двое совершенно разных людей мужского рода произнесли в адрес Полины один и тот же комплимент: «Странное дело, Вы, Полина Алексеевна, блондинка, а любой нашей брюнетке по скорости восприятия и переваривания информации фору дадите, да еще и брюнетам нашей фирмы тоже!!!».

– Надо же, – подумала Полина. – Сегодня полнолуние, обычно это влияет на женщин, но сегодня мужские головы набиты одинаковыми мыслями.

Несмотря ни на что, все же было очень приятно.

Мама и Сашка – вот вся семья Полины Алексеевны. В общем, всё очень хорошо, но в прошлом декабре, перед самым Новым годом, в ГУМе, Полина встретила своего бывшего одноклассника Игоря. Увешанный цветными пакетами, весёлый, как всегда, рот до ушей, он так крепко обнял её, бросив небрежно свои покупки, что ёкнуло сердце и засосало под ложечкой. Так захотелось тепла и ласки, что всё печальное, связанное с прошлой семейной, тяжелой жизнью, куда-то улетело и растворилось. Они уселись в кафе и воспоминания фонтаном понесли обоих в школу номер тридцать на Садовое кольцо.

– Ты отовариваешься в ГУМе? Тут всё страшно дорого! Я захожу сюда только мороженое съесть! – смеясь, говорила Полина.

– Оно и видно! – Игорь достал платок, терпко пахнущий Michael Kors, и дрожащей рукой вытер её щеку и краешек губы.

Полина скрывала связь с Игорем. Эта поначалу яркая вспышка очень скоро стала серой. Поля чувствовала, что в его привязанностях она не одна. Он не демонстрировал это, но и не скрывал. Как сказала Полина мать: «Ты, доча моя, и собой сильно хороша, и умница, ну почему тебе так не везёт?». От множества мужских предложений попить кофе или шампанского сводило скулы от тоски и предсказуемости, а с Игорем было спокойно и легко, хотя некоторые недосказанности быстро перечеркнули искренность первых встреч. От дальних поездок – то в Турцию, то на Рижское взморье – она отказывалась. Пару раз они съездили в Питер под прикрытием командировок.

– Почему ты меня не приглашаешь домой? – с удивлением спрашивал Игорь. – Твоя мама наверняка помнит меня!

– Вот поэтому и не приглашаю, – отшучивалась Полина.

Его параллельные жизни существовали как запланированные орбиты шестидесяти спутников Юпитера и, хотя все было ясно изначально, истосковавшаяся душа сделала опрометчивый шаг, зная на что идет. Разрядка накопившейся искры успокоила тело, и душе захотелось того, чего хочется каждой женщине: быть единственной и неповторимой.

* * *

Иван Григорьевич Ремизов отправился в командировку не один, а с двадцатидвухлетним сыном, тоже Иваном. Смазливый юноша с фигурой Дискобола был, как будто скопирован со статуи Мирона, окончил только что университет и, судя по всему, отец собирался устроить его в фирму «Берлингтон». Сынка все звали Ив-Ив, а иногда Ван-Ваныч. Несколько лет назад Полина играла с ним в большой теннис на кортах фирмы, когда искала партнера, чтобы восстановиться после родов. Кстати, играл он неплохо.

После хлопот и тяжелого организационного труда первого дня в Питере Поля ушла в свой гостиничный номер и перед тем, как рухнуть в постель и закрыть глаза, застыла у окна, где разведенный двукрылый центральный пролёт Дворцового моста, освещенный и искрящийся от мелкого дождя, казалось, летел ей навстречу. Сон исчез. Сверкающая вода Невы с неистовой и бесконечной жизнью под порывами ветра переливалась отблесками фонарей. Поле показалось, что так можно смотреть и ночь, и день, и все перемены света и тьмы, солнца и дождя, ветра и штиля, будут прекрасны, и уйти от окна нет никакой возможности…

В дверь постучали. Полина открыла дверь, в которую с размаха вломился Павел Иванович, правая рука заместителя директора и заплетающимся языком промычал: «Мне велели Вас привести или принести, если Вы будете упираться! Там праздник! Первый день конференции обмываем!». Полина широко и радостно улыбнулась, Павел Иванович сделал реверанс, нетвердо шаркнул ногой, покачнулся сложной траекторией движения ног, тела и рук, открыл настежь дверь, рванув при этом ручку так, что она дренькнула и крякнула, и произнес, причмокивая нижней губой: «Несравненная Вы наша!!!», – сделал шаг за порог. Полина помогла ему худеньким плечом сделать еще один шаг и заперла дверь. Все остальные стуки, бряки с множеством междометий утонули в звуках телевизора. Телефон Полина выключила, а местный сняла с рычагов и под звуки, летящие со всех сторон, крепко уснула до утра…

Утром Ремизов, бодрый, аккуратный и подтянутый, отдавал распоряжения в фойе гостиницы. Его хмурый вид быстро объяснился, когда со второго этажа по широкой мраморной лестнице с голубой ковровой дорожкой, пришпиленной ограничителями, спустился Ив-Ив с красным лицом от выпитого вчера. Иван Григорьевич велел всем садиться в автобус. Подождал, когда они с сыном останутся без свидетелей и что-то тихо и грозно ему сказал, на что сын рассмеялся и ушел в номер отсыпаться.

– Полина Алексеевна, я надеюсь, сегодня Вы не будете игнорировать коллектив? – резко сказал Ремизов, заметив, что она все же стала свидетелем его внушения сыну. – У нас, после трудового дня, вечерняя прогулка по Финскому заливу на корабле «Академик Сахаров». Прошу присутствовать.

Полине хотелось сказать: «Есть, товарищ командир. Я в уборную ходил, а в уборной крокодил чуть меня не проглотил…», но она кивнула, улыбнулась и тихо произнесла: «Конечно, раз Вы просите».

– Полина Алексеевна, когда Вы так улыбаетесь, я чувствую Вашу иронию, и вижу, что Вы думаете что-то совсем другое, а радушная Ваша улыбка – это издевка надо мной! – вся эта тирада была произнесена тихо, быстро и четко, прямо ей в лицо. Полина растерялась:

– Простите, я обязательно буду! – пролепетала она.

Когда «Академик Сахаров» возвращался к причалу, на часах пропикало 22.00. Все присутствующие, пропитанные алкоголем, толпились на верхней палубе. Полина в одиночестве стояла на нижней, неотрывно смотрела на волны, рассекающиеся бортом корабля. Сверкающий город негромко шумел вдалеке. Огни отражались в воде длинными мерцающими лентами. Какой-то нарастающий прибой бродил в груди такой тревожный, ожидающий и жизнь казалась длинной-длинной и вот-вот, совсем скоро всем будет счастье.

– Противопоставляете себя коллективу, – тихо сказал голос Ремизова.

– Вот такое я говно! – хотела ответить Полина, но мило улыбнулась и подумала, что вся её жизнь – это сплошное лицемерие. Какое счастье быть самим собой, какая роскошь быть самим собой! Дома, когда мама ждет её с работы и ловит каждое слово дочери в надежде помочь, решить проблемы, убаюкать, покачать, помыть, постирать, окутать заботой до тошноты, без права на загребание листьев осени новыми модными сапогами за 25 тысяч рублей. На работе, где личные только хорошие отношения с сотрудниками коллектива помогают решать производственные вопросы, а если ты на секундочку станешь принципиальным, это тут же отрикошетит тебе прямо в упертый лоб с осложнениями, связанными с премиальным фондом. С Игорем, когда нет настроения и преодоление усталости – это почти подвиг, но ты не вправе портить его вечери менять его предложенные планы, тем более что не всякий мужчина способен предложить. Как правило, все ждут, когда дама организует всю программу, посвистит, попляшет, напоит, накормит и спать уложит. С сыном, когда нужно обязательно морализовать на тему «жизнь прожить – не поле перейти…», нужно, ничего не поделаешь, делать задания от начала до конца, помимо макарон есть и другие необходимые организму продукты, не обижать девочек, не драться со Славиком… и так далее… Наверное, она устала, причем сильно. В этом году она ведь не была еще в отпуске. Нарастающий прибой захлебнулся рефлексией и исчез как сигаретный дым.

От Ремизова пахло коньяком. Он неуклюже обнял Полину и сильно поцеловал, да так, что остановилось дыхание. Они принялись беспрерывно целоваться, нащупывая языками дрожащие губы. На палубе не было по-прежнему ни души. Громкий голос Павла Ивановича пьяно проорал: «А где Ремизов с Покровской?». Полина вздрогнула, резко отстранилась и по качающейся палубе с эйфорией в крови ушла в каюту собираться.

Так начался их роман. При всей нелепости и банальности происходящего, Полина неожиданно почувствовала такую огромную нежность, которая вырвалась на поверхность, как пласт живительной и долгожданной чистой воды. Этот неожиданный поцелуй и растерянный взгляд сквозь очки Ивана Григорьевича, и такое отчаяние, сквозящее от его неловких движений, как-то мгновенно согрели мятущееся сердце одинокой по сути женщины…

– Давно тебя люблю! Ты моя единственная, путеводная, судьбоносная звезда, – в их вторую встречу безнадежно прошептал Ремизов, а между ними кроме того поцелуя на палубе «Академика Сахарова», больше ничего и не было. И не было еще бессонных ночей и океана любви. Его любовное признание прозвучало так по-детски трогательно, что у Полины слёзы выступили на глазах, и острое чувство радости заполнило каждую её клеточку, как в школе на новогодних каникулах в начальных классах.

Еще в Питере, в ночь перед отъездом в Москву к Полине в номер пришел Ив-Ив и уселся в кресло с улыбкой во весь рот. Позвонил телефон, а в трубке голос Ремизова старшего строго спросил: «Я зайду?». Полина резко ответила: «Нет!». Так вторая встреча отложилась почти на три месяца и произошла только девятнадцатого января. Резкое: «Я зайду!» и суровое: «Нет!», целых 90 дней украли у будущих любовников, о чём они потом со смехом говорили.

– Ты что хотел? – спросила Полина Ремизова младшего и с бьющимся сердцем, потной рукой положила трубку телефона.

– Хочу, чтобы Вы угостили меня коньяком! – задорно и дерзко сказал Ив-Ив.

– Может быть, лучше текилой?

– Не откажусь!

– Тра-та-та! Могу чаю налить, хочешь? – она сменила ироничный тон, ей хотелось, чтобы Ив-Ив немедленно ушел, она почему-то боялась, что Ремизов старший придет без звонка, что он сейчас, сию минуту войдет…

– Хорошо, давайте чай. Я хочу с булочкой.

– Есть сухарики или с «таком».

– С каким «таком»?

– С «таком» это значит – без ничего, – четко выговорила Полина и вдруг заметила, что Ив-Ив сильно пьян. Стало сразу грустно и тоскливо. Она автоматически наливала чай, ставила на стол пакетики с сахаром, сухари и думала, как бы выставить его за дверь, еще этого щенка бесхвостого ей не хватало.

– Я давно хотел Вам сказать, как потрясающе Вы хороши. Я вот нажрался, чтобы Вам это сказать. Только грустно очень… – и он уронил локоть со стола. Локоть съехал и наткнулся болевой точкой на ребро подлокотника. Ив-Ив ойкнул, потер сустав и превратился на секундочку в маленького мальчика, разбившего коленку на футболе.

– Этого мне еще не хватало, – подумала Полина. – Шел бы ты, Ваня, к себе. Тебя папахен, небось, ищет уже, – добавила она с материнской укоризной уже вслух.

– Это он Вам звонил. Я так и понял.

Тут дверь распахнулась, и вошел Геннадий Сергеевич, тоже не трезвый, и сказал:

– Ой, простите, мой номер рядом, – профессор генетики МГУ тоже был членом конференции, и Полина ухватилась за него, как за ниточку, со словами:

– Заходите, заходите, хотите чаю?

– Спасибо, Полина Алексеевна, я не буду вам мешать. Дело молодое, – он подмигнул Ив-Иву. Они пожали друг другу руки. Вдруг Ив-Ив привстал, покачиваясь и не отпуская руку Геннадия Сергеевича, за которую держался как за спасательный канат, вздохнул и произнес:

– Я люблю Вас, Полина, еще, когда мы в теннис на кортах играли. Я ещё тогда в школе учился, а Вы уже молодым специалистом были. Я хотел на Вас жениться. Я сейчас хочу, да вот боюсь, опоздал. Он на Вас никогда не женится, а я женюсь, – он покачнулся и, не отпуская руки Геннадия Сергеевича, произнёс:

– Честь имею-с, – и вышел, зацепившись за коврик, сделал размашистое полу фуэте, но не упал.

Полина и Геннадий Сергеевич молча уставились друг на друга. Геннадий Сергеевич пожал плечами:

– Это слишком искренне, чтобы быть неправдой! – пошамкал губами, пряча растерянную улыбку, как случайный свидетель забавного происшествия и добавил, – Хороший парень. Я чаю не буду, – и тоже вышел, не закрывая за собой двери.

Полина смотрела на распахнутую дверь и вспомнила, как после игры в теннис вернулась, чтобы забрать мокрое гидрофобное полотенце, которое она забыла на лавочке в зале. Ив-Ив вдыхал запах её пота, погрузив лицо в мокрое полотенце. Он сделал вид, что промокнул свой лоб, и с наигранным удивлением почти прокричал:

– А я думал, моё!

Она встречала его иногда, то на концерте, то в театре, думала, что всегда случайно. Однажды на выставке художника Серова, тогда Ив-Ив учился на последнем курсе, они даже вместе ходили с аудиогидом, причем Ив-Ив настоял на этом совместном наслаждении искусством великого мастера портрета. Он наклонялся к трубке, полуприжатой к уху Полины и касался её лба своими торчащими волосами. Это тоже было, как ей казалось, случайно. Она видела и чувствовала, что он смотрит на неё не как на старшую тетеньку, но ей даже в голову не приходило анализировать эти глупости. Его последняя фраза, пьяный бред, даже вогнал её в краску. Что-то неприятное и нехорошее, как грязные руки, которые нужно немедленно помыть, шевельнулось в душе.

Когда Сапсан выгрузил их на Ленинградском вокзале, она спрятала глаза и не смотрела в сторону Ремизовых, быстро вышла. К немалому удивлению, её встречал Игорь.

Закон парадоксов трактуется во множестве вариантов в зависимости от темы. Самый веселый и точный на тему любви и дружбы: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше меньше она нам». Это работает и в женском варианте тоже. Какое-то шестое чувство вдруг сделало Игоря неожиданно нежным и необыкновенно внимательным.

– А я был у тебя дома.

– Зачем?

Все только что родившиеся угрызения совести смахнуло, как волной цунами.

* * *

Ремизов видел, как из номера Полины Алексеевны вышел его сын, ему стало страшно, затем профессор из МГУ, и он облегченно вздохнул.

За эти почти три месяца они несколько раз пересекались в коридорах фирмы, но ни разу не разговаривали. Иван Григорьевич ни разу не звонил. Чего он ждал, он и сам не знал. День, до отказа наполненный делами, спасал от тоски и острых воспоминаний того странного восторга и счастья, которое нахлынуло от прикосновения к этой женщине. Зачем, на самом деле, такие проблемы на работе! У него благополучный брак, как сказала главный экономист Серякова Наталья Николаевна. Новогодняя кутерьма грела надеждой увидеть Полину на празднике, но её не было ни на концерте, ни на награждениях, ни на танцах… Он звонил ей два раза домой, но трубку брала её мать и вежливо отвечала, что Полины Алексеевны нет дома. Иван Григорьевич всегда представлялся, куда бы он ни звонил, а тут быстро вешал трубку, будто что-то воровал. Маленькое окно, в плотно заполненном делами времени, вернуло его к крамольным мыслям и желаниям, он позвонил 13 января на Старый Новый год опять ей домой.

– Услышу не её голос, тут же повешу трубку, – подумал он.

– Але!? – звонко, будто утреннее солнце осенью вышло из-за тучи и ослепило Ивана Григорьевича.

– Это я, – хрипло сказал Ремизов.

Молчание было ответом. Он испугался, что она сию минуту повесит трубку и картонным, не своим голосом спросил:

– Не пойдет ли она с ним на концерт 19 января в Крокус сити, там будет петь Шацкая. У Нины Шацкой необыкновенный голос, начало в 18.00, но можно встретиться пораньше, например, в 17.00, и посидеть в баре, там есть очень хороший коньяк, там очень красиво, дайте мне номер своего телефона, я не мог разыскать его… алё, я так больше не могу!!! Поля, вы слышите меня? – скороговорка хрипловатого голоса нарастала, и последний вопрос он почти прокричал.

– Да, – сказала она и повесила трубку.

Ни в какой Крокус они не попали. Мама Полины с внуком уехала к подруге праздновать Крещение Господне. Пустая квартира наполнилась энергией солнца, моря, любви и счастья. Нужно было прожить тридцать три года и дождаться этого дня, когда ты увидишь и почувствуешь, что такое счастье, оранжевым потоком вливающееся в сердце и чресла, переполняющее ауру розовым цветом страсти и бесконечно рождающие все новые и новые волны любви, захлестывающие пылающие огнем берега божьей души человека. Чем больше отдаешь, тем больше остается. В эти блаженные дни Ремизов еще не отвечал на звонки мобильника и не смотрел, кто звонит…

Полина вспомнила: подруга Лена попросила её сходить с ней на «встречу – прощание» Лены с любовником Борисом. Эту встречу она вымолила у него как подаяние. К этому времени всё уже было ясно и понятно, и Полина не рассчитывала стать свидетелем жуткой сцены: когда Ленка падает на колени в прямом смысле перед ним, а Борис перешагивает через неё, как через труп, и уходит. Ленка обливается слезами и соплями, а Поля кричит ей: «Ты что, с ума сошла, так унижаться!!! Зачем тебе этот ужас и кошмар?!?». Ленка же сквозь слезы смотрит на неё красными мутными глазами, вздрагивает и шепчет прерывистым истеричным голосом: «Может быть, этого у меня больше не будет никогда! Ты слышишь? Никогда!!!». Она вытирает нос, размазывая сопли по всему лицу и, освещенная внутренним светом, идет дальше, стараясь выпрямить спину и гордо поднять голову. Все происходило в пустынном коридоре исследовательского института. Давно уже закончился рабочий день. Сквозь мутное окно на лежащую на старом, грязном, сером паркете Ленку, падал последний луч заходящего солнца. Пучок света именно в это мгновение исчезал за домами, и в следующий момент наступила тьма, такая густая, серая, пыльная и беспросветная, как жизнь без любви.

Полина вспомнила это только потому, что прошло не так много времени, а отвечать на звонки и смотреть, кто звонит, стало, для Ремизова важнее, чем время, которое предназначено, как ей казалось, только для них двоих… Это время, как раз НЕ предназначалось для них и имело совершенно конкретное название, оно называлось: краденным. Песок просочился в нижнюю колбу, и они не заметили, как пролетело три года.

* * *

– Возьму, пожалуй, отпуск в конце мая.

– Подожди, вместе поедем, – отрезал Ремизов, но вместе они не поехали.

Его жене позвонили и рассказали о служебном романе мужа…

* * *

Ив-Ив был совсем крошкой, когда умерла его мать. Полуторагодовалого Ванечку растила новая жена Ремизова. Совместных детей они так и не нажили. Ив-Ив любил её как маму. Полине об этом услужливо рассказали сочувствующие, совсем не так давно.

Полина подождала еще год, в надежде поехать вместе. Этот длинный год, пожухлый, стыдноватый, суетный, не веселый и предсказуемый уже совершенно конкретно выудил на свет всю банальщину происходящего. Ждать стало глупо, надеяться тоже, а гадостное состояние души стало вытеснять радость бытия. И тут Ритуля купила путевки на остров Родос для мамы, Полинки, Сашеньки, для себя на конец мая – начало июня. Танечка из турбюро утверждала, что там тепло и купаться в это время уже можно. Занятия в школе Саши в это время уже закончились, и они уехали в Грецию на остров Родос в местечко Калифея в отель Альдемар.

* * *

– Почему Родос? – раздраженно спросил Ремизов, – Нечего там делать. Подожди, придумаем что-нибудь поинтереснее.

– Ты как Лариса. Задаёшь такие же вопросы.

– Причем здесь Лариса? Не надо на Родос, давай посмотрим хотя бы Крит…

– Ты странный Иван Григорьевич, путевки уже куплены. Мне не понятно твоё волнение и твоё раздражение…

Когда Полина выходила из кабинета Ремизова и обернулась чтобы автоматически махнуть рукой на прощанье, он сосредоточенно набирал номер телефона. Его хмурое и даже злобное лицо, которое совсем недавно было таким родным, показалось далёким как Полярная звезда в ночи на бездонном небе. Полина стучала каблуками по коридору до самого своего кабинета: «Ду-ра, ду-ра, ду-ра…»

– Ты что Поль? – спросила сотрудница Лидия Кузьминична, – ритм, что ли отбиваешь? Готовишься ко дню медицинского работника?

– Да, вот чечётку отплясываю! Жизнь название танцу подсказывает…

* * *

Обычный отельный отдых. Все включено, чудесный пляж и с погодой повезло, но маленький мучительный комок тоски и быстротечно улетающее время не давали покоя и умиротворения. Обычная женская логика: «Всё понимаю, всё знаю. Знаю, где сама виновата. Знаю, на что иду. Но!!! Но!!! Но!!! Хочу быть счастливой!!! Не хочу ворованного!!!».

Отель Альдемар немного вытянут вдоль моря. Центральная часть, где большой главный корпус, если стоять к морю лицом, а к морю нужно всегда стоять лицом, находится слева, а небольшие двухэтажные коттеджи вытянулись направо. Посередине правой части отеля Альдемар примерно 30 соток скалистого берега, буйно заросшего разнообразной растительностью, занимала вилла Метаксия, что в переводе с греческого означает «шёлк». На её воротах висело объявление о срочной ее продаже. Местные отдыхающие сообщили, что хозяин заломил такую огромную цену за эту землю, что владелец отеля аккуратно со всех сторон обошел её стороной. Теперь она, как болячка на лбу. Покоится посередине огромного отеля.

Спускаясь к морю, они каждый день проходили мимо Метаксии и любовались огромными акациями, усыпанными голубыми цветами, которые свешивались из-за невысокой ограды. Довольно большой дом с красной черепичной крышей и обширной верандой утопал в зелени. В углу сада беседка в виде перголлы, увитая ярко цветущей бугенвиллией. Три мощных араукарии стояли посередине дворика. От каждой протянута веревочка, и треугольный тент защищает кресло-качалку с маленьким столиком от дождя. Резные герани, олеандры, лимон, инжир, два банана, самшиты, разного вида агавы, огромные, нежно салатового цвета, – все это украшало территорию виллы, и хорошо было видно с балкона номера Полины. Четыре окна дома смотрели на море. Слева семь ступенек упирались в калитку, от которой до моря было метров тридцать. На верхней ступеньке примостился фонтан в виде девушки с кувшином, рядом возвышалась необъятная сосна с длинными иглами.

– Кто-то жил в этом раю, – подумала Полина, – Быть может, семья любящих людей. Даже не возникает и мысли, что здесь мог быть кто-нибудь несчастлив. Среди цветов, да еще на берегу моря все просто обязаны быть счастливыми и добрыми. Напрашивается идеализированный финал: «… и умерли в один день…», поэтому и продается… Господи, что за дурь лезет в голову. Сегодня сын сказал: «Ма, давай останемся здесь навсегда! Я буду рыбачить или морячить, а?»

Когда-то давно, на светской вечеринке, где просто необходимо было быть Денису по каким-то очень важным его делам, Полина мило беседовала с седовласым симпатичным мужчиной с живыми любопытными глазами. Как потом выяснилось, это был посол России в государстве Катар. Речь зашла почему-то об экзотических растениях тропиков. Видимо, потому, что у парапета маленького садика на тридцать восьмом этаже московской элитной новостройки одиноко торчала, расцвечивая современный пейзаж, розовая бугенвиллия в кадке.

Три дня назад, совершенно случайно, просматривая старые журналы, Полина наткнулась на статью о Луи Антуане, графе де Бугенвилль, французском исследователе, ученом и мореплавателе, неутомимом борце и блестящем придворном. В 1768 году на кораблях «Ворчунья» и «Звезда» он отправился в кругосветное путешествие в поисках новых земель для Франции. Судьбой был занесен в Южную Бразилию. Описывал все достопримечательности, встречавшиеся на его пути, а также новые для Европы растения. Вот его именем и было названо кустарниковое плетистое растение, ярко цветущее продолжительное время года. Двенадцать видов бугенвиллий было привезено Луи Антуаном во Францию.

Полина задала, как ей казалось, незатейливый вопрос дипломату, просто так для лёгкой беседы. Сотрудник МИДа, видно было по всему, знал немало и гордился своими знаниями.

– Скажите, пожалуйста, уважаемый Борис Михайлович, почему это растение называется бугенвиллия? – Полина жестом указала на одинокий кустик и сразу увидела, как сосредоточился посол.

– «Will», может быть, некое будущее или, например, «well» – сравнительная, превосходная степень, – он пустился в рассуждения и предлагал Полине в виде многочисленных версий то ту, то иную смысловую нагрузку к его знаниям иностранных языков и буйной фантазии.

Полина смотрела на его потуги и понимала, что этому человеку не известно слово «нет» или «не знаю». Он всегда найдет тысячу аналогий, ассоциаций или предложит что-нибудь оригинальное своё. Ей стало скучно.

– Все Ваши многочисленные предложения для обсуждения абсолютно далеки от реалий жизни, – улыбалась Полина.

– Ну, скажете же! Скажите! Мне страшно интересно! Тем более, что наше посольство в Катаре утопает в ней, этой чудесной бугенвиллии…

Борис Михайлович Селихов, очарованный Полиной, долго жал руку её мужу и восторгался его женой. Денис равнодушно выслушал комплименты и с кривой улыбкой произнёс:

– Да, да, воспитываю, образовываю. Она у меня умница.

* * *

Какое счастье – приобрести этот кусочек земли и приезжать сюда, и бесконечно смотреть на морской прибой! Ведь найдется кто-нибудь, кто купит этот кусочек рая…

Кто-то на пляже сказал, что вилла продается давно и её никто не покупает. На вопрос «Почему же она не выглядит заброшенной?», кто-то ответил, что за ней присматривает какой-то парень.

Вечером после пляжа медленно, не спеша Полина возвращалась в номер. Какое наслаждение – никуда не торопиться, особенно после прохладной морской воды, а перед глазами – клумбы, усыпанные красными, белыми, розовыми, синими, желтыми цветами. Мама с Ритой и Сашей на троих играют в бильярд и ей отсюда видно, как они увлечены. Около калитки прекрасной виллы Поля увидела машину серебристого цвета с греческими номерами. А с какими же еще? Полуоткрытая калитка приглашала войти, и она вошла…

– Есть кто-нибудь? – спросила она громко, но никто не ответил, глупый интерес: сколько стоит этот дом и земля на берегу Средиземного моря? Какое ей дело? Никто не собирается ничего покупать. Смешная глупая девочка, все сидит в ней.

Из дома вышла женщина со шваброй и ведром и по-русски сказала: «Я тут делаю приборку, приходите в 20.20 и всё узнаете». Она достала из машины огромный букет крупных белых роз и унесла его в дом.

– Я только хотела спросить…

– Вечером спросите! – донеслось из дома.

Вечером Полина с Ритой и сыном уехали в Фолеракию на экскурсию.

Ранним утром на просторном балконе, закручивая ноги и руки в каждодневной гимнастике, Поля вспомнила вчерашнего клинера со шваброй в руках. Доброжелательная, спокойная, как сегодняшнее море, безветренная женщина примерно пятидесяти лет разговаривала с ней как с давней знакомой. Рассматривать виллу Метаксию с балкона уже стало каким-то обязательным ритуалом. Забор немножко покосился, все двери и окна распахнуты и затянуты противомоскитной сеткой. Морская линия горизонта четкая, море тихое и тёмно-синее, ветер легкий, хотя ближе к берегу от него покачиваются три одинаковых араукарии.

Булькнула СМС-ка. Поля тихонечко открыла телефон. Кто мог писать в такую рань? Шесть утра, все ещё спят.

«Не пришла вчера, мы ждали. Ты смотришь сейчас в телефон, а только что смотрела прямо на меня…». Номер не определился…

Непонятная волна радости запрыгала и застучала по ребрам изнутри. Детский, восторженный, ликующий ветер, которого так давно не было даже в гостях на минуточку, покатился от горла до пульсирующей в висках крови. Поля на цыпочках, сунув ноги в шлепанцы, вышла из номера. Её дрожащая походка, как у вора, укравшего какую-то мелочь, но с пылающей шапкой на голове, раздражала её. У ворот виллы она остановилась, решительность куда-то подевалась, как будто её и не было. За низким забором – тишина, никакого движения. «Я сошла с ума. Чудится какой-то глупый или сказочный розыгрыш».

Сетка отворилась, смуглая рука из темноты комнаты зазывно, как клешня рака-отшельника, махнула:

– Заходи!..

Полина вошла и остановилась посереди сада. Из дома вышел молодой длинноволосый мужчина, закручивая кудрявые черные волосы в узел на резинку. Он улыбался весело и радушно. Протянул руку Поле и сказал:

– Михолас, Иван уэхол, будэт сикоро. Приходит с Саша и мама в 20.20, – он пожал ей руку своей большой и смуглой ладонью.

Поля не решилась на расспросы, пребывая в ступоре, раздираемая тысячью «кто, где, когда и почему?» с миллионом версий и вариантов происходящего, она медленно шла к морю. Калифея, местечко ничего не говорящее неделю назад, сейчас как необыкновенное приключение в кино, и хочется досмотреть до конца и увидеть, что будет дальше…

Иван купил Метаксию для нас – фантазировал мозг. Она знала, что он купил недвижимость в Сербии в горах и на побережье. Его дом на острове Куба Полина видела только на фотографии. О том, что он покупает что-то в Греции, она даже не подозревала. Ничего не сказал ей, это его право, а на что, собственно, она претендует? – а, собственно, на доверие, искренность и любовь. Какими бы проникновенными и трогательными не были их отношения, Иван с какой-то странной настойчивостью переходил на Вы и по имени отчеству сразу после интимных отношений. Это сначала позабавило Полину, она даже иронизировала на этот счет, а потом поступала точно так же, успокаивала сердце дыханием, поднимала голову, смотрела в его серые глаза со словами:

– Вам уже хорошо Иван Григорьевич Ремизов? – глупо улыбалась и шла в душ.

– Он знал, что я еду в Грецию. Ничего мне не сказал. Мне только казалось, что я знаю о нём ВСЁ, ВСЁ. Впрочем, я тоже не вывернулась наизнанку, хотя в первый год нашего знакомства такой позыв был. Ремизов остановил его невольно и думается, даже не заметил. Это очень хорошо, что так всё сложилось, боль утраты искренности, как не разделённая тоска, уже пережита и неизбежный разрыв был запланирован судьбой и всегда маячил впереди. Никаких иллюзий на этот счет Полина не питала и всегда, даже в самые трепетные и острые периоды близости, заранее знала: это будет потом…

Жизнь научила жить сегодня и сейчас, и это прекрасно, а маленькая червоточинка в сердечной мышце, как иголочка, нет-нет, да и кольнёт в самое сердце своим ядовитым острием.

Всё хорошо, даже замечательно, но первые отклики на близость, их искренность и восторг узнавания себя самой и его нежных движений души подразумевали дальнейшее слияние не только тел, но и сердец и жизней, нередко стопорились Ремизовым. Заметно было, что он одновременно и в отчаянии, и в восторге от происходящего, а отказаться не может. Полина увидела и почувствовала это сразу и в течение нескольких лет убеждала себя не думать об этом. Затем вернулась к грубому, но точному девизу: «Все мужики козлы, а бабы – дуры!..».

Эти три года их связи перевернули её жизнь совсем не в лучшую сторону: обострились отношения с мамой, заброшен мальчик. Все хлопоты о ребенке легли на плечи матери. Ремизов пропустил из-за этой кутерьмы важные встречи и еле-еле спасся от жесткого министерского взыскания, когда улетел с Полиной в Германию на конференцию и ни разу не появился на необходимых обсуждениях и встречах. Его увлечение расплескивалось в рамках дозволенного и если где-то и чуточку через край, то – без криминала. Эта разумность волей-неволей вошла в их жизнь до того самого анонимного звонка жене, после которого пришлось образумиться и, если врать, то виртуозно. Всё посерело и обуглилось, как после холодного душа или как после пожара, успешно потушенного МЧС.

Ив-Ив продолжал учебу за рубежом, с отцом общался плохо и мало. По обрывочным сведениям, от секретарши Люси, которая, естественно, знала всё и даже больше, возвращаться домой Ив-Ив не собирался.

В день прозрения жены, то есть в вечер, Полина с Иваном, выключив телефоны, заехали после театра к другу детства на квартиру. Ключи Иван взял у него на неделю в первые дни их связи, но потом оставил себе, так как друг сдавал свою однушку, а жил у своей третьей жены.

– Женись, Ванюха, на Полинке, – хлопал его по плечу друг. – Хорошая женщина, душевная… И хороша, чёрт возьми…

Они еще не знали, что МЧС уже выехало на ЧС.

* * *

– Ни за что не пойду в 20.20. Он меня за человека не считает, даже ничего не сказал, – подумала Полина. Слёзы задушили её. Она вспомнила следующий день после похода в театр. Его бегающий взгляд. Мерзкое чувство предательства и невыносимая тоска… Полина поднялась в номер. Мама рассматривала огромный букет белых роз, вчерашний пилигрим.

– Вот принёс букет, забрал Сашу, и они уехали в Фалеракию погулять.

– Кто «они»? – Остолбенела Поля.

– Иван и наш Сашенька. Сашенька его знает. Сказали, будут к вечеру.

– Где Рита? С ними?

– Нет, Рита ушла на массаж.

– Мама, ты что, с ума сошла? – Полина твёрдо помнила и очень хорошо знала, что никогда не пересекались пути любовника и её сына. Саша не мог знать Ремизова. И как мать, зрелый человек, могла отпустить внука неизвестно с кем?

Полина выбежала в коридор, пулей пролетела его и подбежала к вилле. Машины у ворот не было. Все двери были заперты, и дом казался безжизненным и пустым. Ужас страшной стеной бетонного цвета и такой же тяжести и консистенции медленно надвигался на неё. Сжав виски до боли и вонзив в кожу ногти до крови, она искала возможности овладеть собой, не рехнуться, и начать действовать. Мама растерялась, опустилась в кресло и заплакала, пытаясь сквозь слёзы найти оправдания случившемуся.

– Такой милый молодой человек, с бородой, немного седоватой… – всхлипывала она.

В дверь постучали. Михолас в рваных шортах, без рубахи, занес в номер корзину с оливками и сказал:

– Эду ф Фолираку, хотыт с нам, Ывн там уж.

Две женщины разом встали и пошли за ним, в чем были, – в халате и парео, за незнакомым мужиком.

До Фолеракии полчаса езды. Старая машина ISUZU с открытым верхом неслась под сто миль в час, а пожилая и молодая женщины, стиснув зубы и вцепившись в сидения, молча, стремились навстречу неизвестно чему. Развевающиеся волосы всех троих путешественников метались в кабине автомобиля, как огонь пожарища от буйного ветра. Светлые Полины, мелированные мамины и чёрные Михоэлса прыгали вместе с неровностями дороги и успокоились только на месте, метнувшись вперед по инерции движения от резкого тормоза.

В центре местечка, у аттракциона с взлетающими к небу туристами стояли Саша и незнакомец. Саша, обняв за шею согнувшегося пополам незнакомца, что-то обстоятельно говорил ему прямо в ухо. Ликующий ветер гонял кровь как безумный.

– Наверное, я заболела! – подумала Поля, касаясь рукой холодной головы.

Когда незнакомец обернулся, Полина не сразу узнала в нём Ив-Ива. Повзрослевший, окрепший, с такой же испанской бородой, как у отца, – а она действительно была с легкой сединой, – Ив-Ив улыбался Полине во весь рот, и даже когда она размахнулась и звонко ударила его по лицу. Ив-Ив поймал её руку, обнял сильно и так крепко, что вдохнуть воздуха не стало никакой возможности.

– Я думал, ты знаешь, что я купил здесь дом…

Вот почему Ремизов не хотел, чтобы она ехала на Родос….

– Нет, я не знала, что это ты. Я вообще не верю, что ты и есть Ликующий ветер, – тихо сказала Поля. – Я думала, это твой отец купил… дом…

Интонация, полная надежды и разочарования повисла, как туманный островок над утренним озером. Как пронзительно грустно ноет душа, когда вдруг понимает, что надежда была на то, чего нет на самом деле.

– Какой, какой ветер? Ты, Вы, о чём говорите? – он по-прежнему обнимал Полю. Он путался в Ты и Вы и не знал как нужно.

– Никогда так не поступай. Мы чуть не скончались от ужаса!

– Простите. Мы с Сашей друганы. Вы же помните по поездкам на дружеские соревнования. У нас суперский контакт. Правда Саш?! – он обратился к мальчишке, который крепко держал его за руку и смотрел на него восторженно и радостно.

– Я был уверен, что ты в курсе, то есть Вы… – Ив-Ив растерянно смотрел на них, переводя глаза с Полины на её мать.

Действительно Ив-Ив и Саша знали друг друга. Встречались на экскурсиях и на теннисном корте, еще где-то, Полина уже не помнила всех многочисленных встреч, и везде Сашка бежал к Ивану, раскинув руки как крылья.

– Ну, вот и всё, – подумала Полина, сдерживая подступающие, предательские слёзы, – пока над головою парил туман неизвестности, и тревога за Сашу заполняла всё, в душе присутствовал страх и больше ничего. Стоило вернуться к себе, как со второй полки спрыгнул Ремизов старший и началась опять мучительная, ревностная мешанина из неразрешимых вопросов и банальных ответов.

– Только время, только оно сможет мне помочь, – думала Полина. – Я сильная, мне всего тридцать шесть, я всё смогу. Главное – все живы и здоровы, а ликующий ветер вернулся потому, что я в отпуске на МОРЕ и мои родные со мной.

Мама в пестреньком халате, в тапочках «левый на правую ногу», Полина в прозрачном парео со сбитой неизвестно где лодыжкой и в шлёпанцах, и со встрепанными волосами, элегантный и ослепительно красивый Ив-Ив в синей футболке с надписью на груди «Goodmorning, SUN», Сашенька с хитрой улыбкой и Миколас в рваных джинсовых шортах стояли вкруг и смотрели друг на друга.

– Ритуськи не хватает, – сказала мама, и все засмеялись.

«Наверное, началась моя новая жизнь, – подумала Поля. – И всякий раз кроссворды всё сложнее. А я решу! Решу и всё!!! Пусть попробуют мне помешать! Хотя я знаю точно: самый главный мой мешальщик – это я сама!».

Ив-Ив крепко держал за руку Сашу, а другой загорелой рукой так же крепко обнимал Полю.

– Да выпустите Вы, наконец, меня! – теперь Полина перешла на Вы.

Она вырвалась из объятий и покраснела.

– Таак! Если уж Полина Алексеевна перешла на Вы, то я предлагаю выпить брудершафт и всем перейти на ТЫ!!! – заорал Ив-Ив, нечеловеческим голосом, Сашка подхватил и под эти вопли молодых павианов вся компания направилась в кафе.

* * *

Рита прилетела в Грецию на пятом месяце беременности. Решила пожить на море до родов, тем более что Полина все уши прожужжала, когда да, когда же ты приедешь??? Жаль, что промахнулась с родами. Надо было раньше постараться, чтобы вместе с Полей родить. Васька ведь сто раз говорил: «Давай, родим ребеночка!», а она всё сомневалась. Полинкиной Эллине уже три годика. Хорошенькая!!! На Ив-Ива похожа, но глазки и носик Полькины.

Примечания

1

Артур Конан Дойль, «Шесть Наполеонов».

Content

Валентина Ива
За миг до откровения

Душа сирени

Закуска

Давно-давно, до интернета

Два mistera

23.08.52

За миг до откровения

Видеть мир

Благотворительность

Капли датского короля

Квартирант

Как настроение?

Не пойман – не вор

Три всадницы

Комар

Батон

Магия миграции

Моя мечта

Несправедливость обстоятельств

Дачные радости

Привет от шимпанзе

Знание – сила

Навоз «шикарный»

Ром

Шизофрения

Праведник

Любовь к Родине

Ликующий ветер

Примечания