Карр Джон Диксон

Три гроба

Джон Диксон Карр

«Три гроба»

Первый гроб

ПРОБЛЕМА КАБИНЕТА УЧЕНОГО

Глава 1

УГРОЗА

К убийству профессора Гримо, а позднее к столь же невероятному преступлению на Калиостро-стрит можно было применить множество самых фантастических терминов — и с полным основанием. Те друзья доктора Фелла, которым по душе невозможные ситуации, не найдут в его архиве более озадачивающей и более жуткой загадки. Два убийства были совершены таким образом, что убийца должен был оказаться не только невидимым, но и практически невесомым, легче воздуха. Согласно показаниям свидетелей, он расправился с первой жертвой и исчез в самом буквальном смысле слова. Опять же по словам свидетелей, убийца прикончил вторую жертву посреди пустынной улицы, в обоих концах которой, однако, находились прохожие, но никто его не видел, а на снегу не осталось никаких следов.

Разумеется, суперинтендент Хэдли никогда не верил в колдовство и призраков. И он был абсолютно нрав, если только не верить в волшебство, которое в процессе повествования и в должное время получит вполне естественное объяснение. Но некоторые уже начинали подумывать о том, не была ли фигура, крадущаяся через это дело от начала до конца, полой внутри. Так ли уж невероятно, что если вы сорвете с нее шапку, черное пальто и детскую маску, то не обнаружите под ними ровным счетом ничего, как в знаменитом романе мистера Г.Дж. Уэллса?[1] В любом случае фигура эта была достаточно жуткой.

Выше мы использовали слова «согласно показаниям свидетелей». К показаниям следует относиться с большой осторожностью, если их не получаешь, выражаясь образно, из первых рук. А в этом деле читателя нужно предупредить с самого начала, дабы избежать лишней путаницы, на чьи показания он может полагаться целиком и полностью. Иными словами, должна существовать уверенность, что определенный персонаж говорит правду, в противном случае не получится ни логичного объяснения тайны, ни фактически самой истории.

Поэтому следует заявить, что мистер Стюарт Миллс, секретарь профессора Гримо, не лгал, не опускал ничего существенного и не добавлял ничего лишнего, а точно сообщал, что именно видел в каждом случае. И что три независимых друг от друга свидетеля с Калиостро-стрит — господа Шорт и Блэкуин, а также констебль Уизерс — говорили чистую правду.

При подобных обстоятельствах одно из событий, приведших к преступлению, должно быть обрисовано как можно более полно, насколько это возможно в ретроспективе. Оно явилось стимулом к дальнейшим происшествиям. И в записках доктора Фелла о нем повествуется со всеми подробностями, о которых Стюарт Миллс сообщил суперинтенденту Хэдли и самому доктору. Событие это произошло вечером в среду 6 февраля, за три дня до убийства, в задней гостиной «Уорикской таверны» на Мьюзеум-стрит.

Доктор Шарль Верне Гримо прожил в Англии почти тридцать лет и говорил по-английски без акцента. Если не считать его резковатых манер в возбужденном состоянии, а также привычки носить старомодную шляпу-котелок с квадратным верхом и черный галстук на резинке, он был даже большим британцем, чем его друзья. Никто не знал почти ничего о его прошлом. Он обладал независимым состоянием, но предпочитал быть «занятым» и неплохо на этом зарабатывал. Профессор Гримо был преподавателем, популярным ректором и автором научных трудов. Но последнее время он работал мало, занимая неоплачиваемую должность в Британском музее, которая давала ему доступ к рукописям по «низшей магии» (его собственный термин). Любая колоритная форма сверхъестественного — от вампиризма до черной мессы, над которыми он посмеивался с детским удовольствием, — была его хобби, в результате которого он получил пулю в легкое.

Гримо был вполне здравомыслящим человеком; запоминались его глаза с насмешливыми искорками. Говорил он резкими, отрывистыми фразами, произносимыми гортанным голосом, и часто усмехался сквозь зубы. При росте не выше среднего он обладал мощным торсом и невероятной физической крепостью. Живущие неподалеку от Британского музея хорошо знали его черную бороду, подстриженную так коротко, что она казалась всего лишь седеющей щетиной, очки в роговой оправе, прямую осанку при быстрой ходьбе, привычку приветствовать знакомых, быстро приподнимая шляпу или делая семафорные жесты зонтиком.

Профессор жил прямо за углом музея, в солидном старом доме на западной стороне Расселл-сквер. Другими обитателями дома были его дочь Розетт, его экономка мадам Дюмон, его секретарь Стюарт Миллс и обнищавший бывший учитель по фамилии Дреймен, которого он держал в качестве нахлебника, чтобы тот присматривал за его книгами.

Но немногих настоящих друзей Гримо можно было найти в некоем подобии клуба, который они учредили в «Уорикской таверне» на Мьюзеум-стрит. Джентльмены встречались четыре или пять вечеров в неделю в уютной задней комнатушке, зарезервированной с этой целью. Хотя комната официально не являлась частной, почти никто из посетителей бара не заходил туда даже по ошибке, а если заходил, то не был принят радушно. Завсегдатаями клуба были маленький, суетливый и лысый Петтис — авторитет в области историй о привидениях, журналист Мэнген и художник Бернеби, но профессор Гримо бесспорно выполнял там функции доктора Джонсона.[2]

Почти каждый вечер в году — за исключением субботних и воскресных, приберегаемых для работы, — Гримо отправлялся в «Уорикскую таверну» в сопровождении Стюарта Миллса. Со стаканом грога он восседал там в своем любимом плетеном кресле у камина и разглагольствовал в присущей ему властной манере. По словам Миллса, дискуссии временами бывали необычайно увлекательными, хотя никто, кроме Петтиса и Бернеби, не осмеливался всерьез возражать профессору. Несмотря на свою вежливость, Гримо отличался вспыльчивым нравом. Как правило, остальные внимали кладези его знаний о колдовстве, настоящем и притворном, когда трюки обманывали доверчивых, и историям о средневековых чародействах, в конце которых он, с присущей ему любовью к мистификациям и театральным эффектам, неожиданно объяснял все тайны в стиле детективных историй. Это напоминало вечера в сельской гостинице, хотя снаружи светили газовые фонари Блумсбери.[3] Все было хорошо до вечера 6 февраля, когда предчувствие ужаса ворвалось так же внезапно, как ветер в открывшуюся дверь.

Ветер тем вечером, по словам Миллса, был пронизывающий, грозя снегом. Кроме секретаря и Гримо, в комнате присутствовали только Петтис, Мэнген и Бернеби. Профессор, жестикулируя сигарой, рассуждал про легенды о вампиризме.

— Честно говоря, — сказал Петтис, — ваше отношение к этому меня несколько озадачивает. Я изучаю только беллетристику — вымышленные истории о призраках. Хотя в какой-то степени я верю в привидения. Но вы авторитет в области реальных случаев, которые мы вынуждены именовать фактами, если не можем их опровергнуть. И тем не менее вы не верите ни слову из того, что сделали смыслом вашей жизни. Как если бы Брэдшо[4] написал трактат, доказывающий невозможность существования паровозов, а Британская энциклопедия поместила предисловие, заявляющее, что во всем издании нет ни одной надежной статьи.

— Ну а почему бы и нет? — буркнул Гримо, казалось почти не открывая рта. — Вы ведь видите, в чем тут мораль, не так ли?

— Возможно, «с ума свела его наука»? — предположил Бернеби.

Гримо продолжал смотреть на огонь. Миллс говорит, что он выглядел более сердитым, чем того требовала безобидная насмешка. Он затягивался сигарой, торчащей точно в середине рта, как у ребенка, сосущего леденец.

— Я человек, который знает слишком много, — продолжал профессор после паузы. — И нигде не говорится, что жрец храма всегда был глубоко верующим в своих богов. Но дело не в этом. Меня интересуют случаи, скрывающиеся за суевериями. Каким образом эти суеверия возникают? Что дает им импульс, заставляя простаков верить в них? Возьмем, к примеру, те же легенды о вампирах. Это суеверие в основном бытует в славянских странах, не так ли? Оно внезапно распространилось из Венгрии по всей Европе между 1730 и 1735 годами. Как же венгры получили доказательства, что мертвецы могут покидать свои гробы и парить в воздухе в виде соломинок или пушинок, пока не обретут человеческий облик для атаки на людей?

— А такие доказательства были? — спросил Бернеби.

Гримо пожал плечами:

— Многие тела были эксгумированы. Некоторых умерших обнаружили в скорчившихся позах, с кровью на лицах, руках и саванах. Вот вам и доказательства… Хотя почему бы и нет? В эти годы свирепствовала чума. Многих бедняг хоронили заживо, считая их мертвыми. Естественно, они пытались выбраться из гробов, прежде чем умерли по-настоящему. Вот, джентльмены, что я подразумевал под случаями, скрывающимися за суевериями. Вот что меня интересует.

— И меня тоже, — послышался новый голос.

Миллс говорит, что не слышал, как вошел этот человек, хотя ему показалось, будто он чувствует сквозняк из открытой двери. Возможно, их удивило само появление незнакомца в комнате, где посторонние бывали редко и никогда не говорили. Или же причина была в его голосе, резком, хрипловатом и как бы «иностранном», в котором слышались нотки торжества. Как бы то ни было, неожиданное вмешательство заставило всех повернуться.

По словам Миллса, во вновь пришедшем не было ничего примечательного. Он стоял спиной к камину, в поношенном черном пальто с поднятым воротником и надвинутыми на глаза полями мягкой шляпы. Нижнюю часть лица прикрывала рука в перчатке, которой он поглаживал подбородок. Миллс не мог ничего сообщить о внешности незнакомца, кроме того, что он был высокий, худощавый и убого одетый. Но в его голосе, осанке, а может быть, и жестах ощущалось нечто смутно знакомое.

Незнакомец снова заговорил, и его речь была чопорной и педантичной, как будто он пародировал Гримо.

— Вы должны простить меня, джентльмены, за то, что я вмешался в вашу беседу. — Интонации триумфа послышались вновь. — Но я хотел бы задать вопрос знаменитому профессору Гримо.

Никто и не подумал осадить его, говорит Миллс. Все были напряжены — от этого человека исходила какая-то холодная сила, чуждая атмосфере уютной комнатки, освещенной отблесками пламени. Даже фигура Гримо, мрачная и безобразная, как скульптура Эпштейна,[5] с сигарой во рту и поблескивающими под тонкими стеклами очков глазами, казалась напрягшейся.

— Ну? — поворчал он.

— Значит, вы не верите, — продолжал незнакомец, убрав руку от подбородка только для того, чтобы указать пальцем, — что человек может выходить из гроба и передвигаться, оставаясь невидимым, что четыре стены для него ничто и что он опасен, как любое порождение ада?

— Не верю, — резко ответил Гримо. — А вы?

— Верю, так как сам это проделал. Более того, у меня есть брат, чьи возможности куда шире и который очень опасен для вас. Мне не нужна ваша жизнь, а ему нужна. И если он навестит вас…

Кульминация этого дикого монолога лопнула, как кусок угля в очаге камина. Молодой Мэнген, бывший футболист, вскочил на ноги. Маленький Петтис нервно озирался.

— Этот тип — псих, Гримо, — заявил Петтис. — Может быть, мне… — Он указал на звонок, но тут незнакомец вмешался снова.

— Прежде чем сделать это, посмотрите на профессора Гримо, — сказал он.

Гримо разглядывал незнакомца с презрением:

— Нет-нет! Оставьте его в покое, слышите? Пускай говорит о своем брате и своих гробах…

— О трех гробах, — уточнил незнакомец.

— О трех гробах, — ворчливо согласился Гримо. — О скольких хотите! А теперь вы, возможно, скажете нам, кто вы такой?

Незнакомец вытащил из кармана левую руку и положил на стол картонную визитную карточку. Ее прозаичный вид словно вернул к реальности, отправив весь фантастический бред в дымоход как дурацкую шутку и превратив загадочного посетителя в обычного актера, одетого как огородное пугало и с сумбуром в голове под нелепой шляпой. Ибо Миллс прочитал на карточке: «Пьер Флей. Иллюзионист». В одном углу было напечатано: «Калиостро-стрит, 2Б, Западный округ, 1», а выше написано от руки: «Или «Академический театр». Гримо засмеялся. Петтис выругался и позвонил, вызывая официанта.

— Вот оно что! — Гримо постучал по карточке большим пальцем. — Я так и думал, что мы придем к чему-то вроде этого. Значит, вы фокусник?

— Разве в карточке написано так?

— Ну-ну, если это более низкая ступень в профессии, прошу прощения. — В ноздрях у Гримо засвистело — его обуяло нечто вроде астматического веселья. — Полагаю, вы вряд ли захотите продемонстрировать нам один из ваших фо… одну из ваших иллюзий?

— Напротив, с удовольствием, — ответил Флей.

Его движение было настолько быстрым, что оказалось неожиданным для всех. Оно выглядело как нападение, хотя не являлось таковым — в физическом смысле. Он склонился через стол к Гримо, его руки в перчатках опустили и тут же подняли воротник пальто, прежде чем кто-то еще смог разглядеть его лицо. Но у Миллса создалось впечатление, что он усмехается. Гримо оставался неподвижным — только его подбородок, казалось, выпятился и приподнялся, превратив рот в презрительно изогнутую дугу в коротко стриженной бороде. Его лицо побагровело, но палец продолжал спокойно барабанить по карточке.

— Прежде чем уйти, — сказал Флей, — я задам последний вопрос знаменитому профессору. Вскоре кое-кто навестит вас вечером. Я тоже подвергаю себя опасности, имея дело с моим братом, но готов рискнуть. Повторяю: кое-кто навестит вас. Предпочитаете, чтобы это был я, или мне прислать моего брата?

— Присылайте брата, — огрызнулся Гримо, внезапно поднявшись, — и будьте прокляты!

Дверь закрылась за Флеем, прежде чем кто-либо успел пошевелиться или заговорить. Этим исчерпывается то, что нам абсолютно точно известно о событиях, приведших к субботнему вечеру 9 февраля. Все остальное представляло собой разрозненные фрагменты картинки-загадки, покуда доктору Феллу не удалось свести их воедино. Первый смертоносный ход полого человека был сделан именно тем вечером, когда лондонские улочки были занесены снегом, а три гроба из пророчества наконец наполнились.

Глава 2

ДВЕРЬ

Тем вечером в библиотеке доктора Фелла в доме номер 1 на Адельфи-Террас царило веселье. Румяный доктор восседал в своем самом большом, самом комфортабельном и самом шатком кресле, которое осело и скрипело ровно настолько, чтобы быть удобным для владельца и приводить в отчаяние его жену. Доктор Фелл благодушно улыбался, поблескивая глазами под стеклами очков на черной ленте и постукивая тростью по коврику у камина. Он праздновал. Доктор Фелл любил праздновать прибытие своих друзей, как, впрочем, и все остальное. А этим вечером был двойной повод для увеселений.

Во-первых, его молодые друзья, Тэд и Дороти Рэмпоул, прибыли из Америки в наилучшем расположении духа. Во-вторых, его друг Хэдли — ныне суперинтендент Хэдли из отдела уголовного розыска — только что блистательно завершил дело о подлоге в Бейсуотере и теперь мог расслабиться. Тэд Рэмпоул сидел с одной стороны камина, Хэдли — с другой, а доктор занимал председательское место между ними, у чаши с горячим пуншем. Мадам Фелл, Хэдли и Рэмпоул судачили о чем-то наверху, а в библиотеке месье Фелл и Хэдли уже затеяли горячий спор о чем-то еще, поэтому Тэд Рэмпоул чувствовал себя как дома.

Откинувшись на спинку мягкого кресла, он вспоминал былые дни. Напротив него суперинтендент Хэдли с его подстриженными усами и волосами цвета тусклой стали улыбался и обращался с ироническими замечаниями к своей трубке. Доктор Фелл жестикулировал черпаком для пунша.

Они спорили о научной криминалистике и, в частности, о фотографии. До Рэмпоула и раньше доходили отголоски этих событий, вызвавших бурное веселье в отделе уголовного розыска. Приятель доктора Фелла, епископ Мэпплхемский, увлек его трудами Гросса,[6] Джессрича и Митчелла, и доктор попался на удочку. Ранее хобби доктора Фелла была химия, но его изыскания не снесли с дома крышу, так как он, к счастью, всегда умудрялся разбить аппаратуру, прежде чем приступить к эксперименту, поэтому причиненный им вред ограничивался портьерами, подожженными бунзеновской горелкой. Работа же в области фотографии (по его словам) была весьма успешной. Доктор купил микрофотокамеру Давонтеля с ахроматическими линзами и замусорил весь дом предметами, напоминающими рентгеновские снимки диспептического желудка. Он также заявлял, что усовершенствовал метод расшифровки письма на горелой бумаге, разработанный доктором Гроссом.

Слушая иронические замечания Хэдли, Рэмпоул позволил своим мыслям плыть по течению. Он видел отсветы пламени на неровных рядах книг, заполнявших полки, и слышал шорох снега об оконные стекла за портьерами, дружелюбно усмехаясь про себя. В этом прекрасном мире его не тревожило ничто. Хотя так ли это? Подвинувшись в кресле, Рэмпоул посмотрел на огонь. Именно когда ты устраиваешься так удобно, разные мелочи выскакивают как чертик из табакерки и начинают тебя беспокоить.

Преступления! Конечно, они тут ни при чем. Всему виной старания Мэнгена приукрасить события, обогатив их мрачными красками. Тем не менее…

— Я гроша ломаного не дам за то, что говорит Гросс, — заявил Хэдли, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла. — Вы, кажется, полагаете, что, если автор педантичен и аккуратен, его слова всегда можно принимать на веру. Но в большинстве случаев буквы на обгоревшей бумаге не проявляются вовсе.

Рэмпоул прочистил горло.

— Между прочим, — сказал он, — слова «три гроба» что-нибудь означают для вас?

Внезапно наступило молчание, на что и надеялся Рэмпоул. Хэдли с подозрением уставился на него. Доктор Фелл озадаченно моргал над черпаком, как будто для него эти слова смутно ассоциировались с сигаретой или пивной. Потом в его глазах мелькнули искорки.

— Хе-хе-хе! — произнес он, потирая руки. — Хотите нас помирить? Или вы имеете в виду что-то конкретное? Что еще за гробы?

— Ну, я бы не назвал это преступлением… — Рэмпоул замялся, а Хэдли присвистнул. — Но это странное дело, если Мэнген не преувеличивает. Я хорошо знаю Бойда Мэнгена — он пару лет жил напротив меня. Он хороший парень, много странствовал по свету, но обладает чересчур кельтским воображением. — Рэмпоул снова сделал паузу, вспоминая смуглое, привлекательное лицо Мэнгена, его медлительность, сочетающуюся с легко возбудимым темпераментом, его щедрость и добродушную усмешку. — Сейчас он в Лондоне — работает в «Ивнинг бэннер». Я столкнулся с ним утром на Хеймаркет. Он затащил меня в бар и поведал всю историю. А узнав, что я знаком с великим доктором Феллом…

— Чепуха! — прервал его Хэдли, внимательно глядя на Рэмпоула. — Переходите к делу.

— Хе-хе-хе! — с удовлетворением усмехнулся доктор Фелл, неравнодушный к грубой лести. — Заткнитесь, Хэдли. Звучит интересно, мой мальчик. Ну?

— Вроде бы Мэнген большой поклонник лектора или писателя по фамилии Гримо. К тому же он по уши влюблен в его дочь, что делает Мэнгена еще большим почитателем старика. У Гримо и некоторых его друзей вошло в привычку посещать паб около Британского музея, и несколько вечеров назад там произошло нечто, потрясшее Мэнгена куда сильнее, чем могли бы потрясти обычные причуды какого-нибудь психа. Когда старик разглагольствовал о трупах, встающих из могил, или на столь же веселую тему, в комнату вошел странный тип, который начал молоть вздор о себе и своем брате, якобы умеющих покидать свои могилы и парить в воздухе, как соломинки.

Хэдли с отвращением фыркнул и ослабил внимание, но доктор Фелл продолжал с любопытством смотреть на Рэмпоула.

— Все это звучало как некая угроза профессору Гримо. Под конец незнакомец заявил, что его брат вскоре нанесет профессору визит. Самым странным было то, что, хотя Гримо и бровью не повел, Мэнген клянется, что он позеленел от страха.

— В Блумсбери и не такое услышишь, — проворчал Хэдли. — Ну и что из того? Старик, трусливый как баба…

— В том-то и дело, что нет. — Доктор Фелл задумчиво нахмурился. — Вам не кажется это странным, Хэдли, потому что вы незнакомы с Гримо, а я хорошо его знаю. Хмф! Продолжайте, сынок. Чем это закончилось?

— Гримо ничего не сказал. Он обратил это в шутку, дав понять, что у незнакомца не все дома. Когда тот удалился, в паб вошел уличный музыкант и заиграл «Смельчака на трапеции». Все засмеялись, и ощущение реальности сразу восстановилось. Гримо улыбнулся и сказал: «Ну, джентльмены, наш оживший труп должен быть проворнее этого смельчака, если надеется влететь в окно моего кабинета!»

После этого все разошлись. Но Мэнген решил выяснить, кто этот загадочный посетитель, который вручил Гримо карточку с именем «Пьер Флей» и названием театра. Поэтому на следующий день Мэнген отправился по указанному адресу, представившись репортером. Театр оказался захудалым мюзик-холлом в Ист-Энде,[7] где ставятся ночные варьете. Мэнген не хотел сталкиваться с Флеем. Он вступил в разговор со швейцаром у служебного входа, который познакомил его с одним из акробатов. Этот акробат бог знает почему называет себя Великий Пальяччи, хотя он ирландец, и притом довольно толковый. Пальяччи рассказал Мэнгену, что ему было известно о Флее.

В театре Флея называют Чокнутым. Никто о нем ничего не знает — он ни с кем не общается и уходит сразу после представления. Но иллюзионист он превосходный. Акробат не понимает, почему какой-нибудь менеджер в Вест-Энде[8] до сих пор не принял его на работу — разве только у Флея напрочь отсутствует честолюбие. Он специалист по суперфокусам — особенно по трюкам с исчезновением…

Хэдли снова фыркнул.

— Нет-нет, — настаивал Рэмпоул. — Насколько я понимаю, это не старые, затасканные фокусы. Мэнген говорит, что Флей работает без ассистента и что весь его реквизит может уместиться в ящик размером с гроб. Если вы знаете что-то о фокусниках, то можете себе представить, насколько это невероятно. Похоже, Флей вообще помешан на гробах. Великий Пальяччи как-то спросил его почему и получил неожиданный ответ. «Нас троих похоронили заживо, — с усмешкой сказал Флей, — но спасся только один». — «И как же вы спаслись?» — осведомился Пальяччи. «А я как раз один из тех, кто не спасся», — ответил Флей.

Хэдли потянул себя за мочку уха. Теперь он выглядел серьезным.

— Все это может оказаться важнее, чем я думал. Конечно, этот тип — сумасшедший. И если он вбил себе в голову воображаемую вражду к… Говорите, он иностранец? Я могу запросить министерство внутренних дел, и о нем наведут справки. А если он попытается досаждать вашему другу…

— Он уже пытался это сделать? — спросил доктор Фелл.

Рэмпоул пожал плечами:

— Начиная со среды профессор Гримо получает с каждой почтой по письму. Он рвет их, не говоря ни слова, но кто-то рассказал его дочери о происшествии в пабе, и она стала беспокоиться. И наконец, в довершение всего вчера сам Гримо начал вести себя странно.

— Как именно? — Маленькие глазки доктора Фелла не отрывались от лица Рэмпоула.

— Вчера он позвонил Мэнгену и сказал: «Я хочу, чтобы вы были у меня дома в субботу вечером. Кое-кто угрожает нанести мне визит». Естественно, Мэнген посоветовал обратиться в полицию, но Гримо не пожелал и слышать об этом. «Но, сэр, — возразил Мэнген, — этот тип безумен и может быть опасен. Неужели вы не собираетесь принять какие-то меры предосторожности?» — «Конечно, собираюсь, — ответил профессор. — Я собираюсь купить картину».

— Что-что? — Хэдли выпрямился в кресле.

— Картину, чтобы повесить ее на стену. Я не шучу. Вроде бы Гримо уже купил ее. Это какой-то мрачный пейзаж с деревьями и надгробиями, причем полотно такого размера, что наверх его поднимали два грузчика. Правда, я описываю картину с чужих слов — сам ее не видел. Она принадлежит кисти художника по фамилии Бернеби, который также является членом клуба и криминалистом-любителем… Как бы то ни было, такова идея Гримо о самозащите.

Рэмпоул подчеркнул последние слова специально для Хэдли, который вновь разглядывал его с подозрением. Потом оба посмотрели на доктора Фелла. Доктор дышал с присвистом, опустив на грудь двойной подбородок и стиснув рукоятку трости. Он молча кивал, глядя на огонь и тряся взъерошенной шевелюрой. Когда он заговорил, комната словно стала менее уютной.

— У вас есть адрес профессора Гримо, мой мальчик? — спросил он бесстрастным голосом. — Отлично. Прогрейте мотор вашего автомобиля, Хэдли.

— Но послушайте…

— Когда вроде бы сумасшедший угрожает нормальному человеку, — продолжал доктор Фелл, снова кивнув, — вы можете беспокоиться, а можете и нет. Но когда нормальный человек начинает вести себя как сумасшедший, я не могу не волноваться. Возможно, это ничего не значит. Но мне это не нравится. — Он с трудом поднялся. — Пошли, Хэдли. Мы взглянем на дом, хотя бы проезжая мимо.

Узкие улочки Адельфи продувал ледяной ветер, но снегопад прекратился. Снег лежал фантастическим белым покрывалом на склоне и в садах на набережной Виктории внизу. На ярко освещенном, но пустынном во время театральных спектаклей Странде он превратился в грязные колеи. Часы показывали пять минут одиннадцатого, когда они свернули на Олдвич. Хэдли сидел за рулем, подняв воротник. Когда доктор Фелл потребовал прибавить скорость, суперинтендент посмотрел сначала на сидящего рядом Рэмпоула, а потом на доктора, занявшего своей тушей все заднее сиденье.

— Все это чепуха и к тому же не наше дело, — проворчал он. — Кроме того, если посетитель и был, то, вероятно, уже ушел.

— Знаю, — отозвался доктор Фелл. — Этого я и боюсь.

Машина свернула на Саутгемптон-роу. Хэдли постоянно сигналил, словно облегчая душу, но скорость все же прибавил. Улица напоминала пустынный каньон, выходящий на еще более пустынную Расселл-сквер. На западной ее стороне тянулись следы ног и даже колес. Если вы знаете телефонную будку на северном краю площади, сразу за Кеппел-стрит, то можете представить себе дом напротив, даже если не обращали на него внимания. Рэмпоул видел перед собой обычный широкий трехэтажный фасад с нижним этажом из серо-коричневых каменных блоков и верхними этажами из красного кирпича. Шесть ступенек вели к массивной парадной двери с окованной медью щелью для писем и медной ручкой. За исключением двух окон гостиной на нижнем этаже, где за шторами горел свет, дом был темным. Он казался самым прозаичным зданием в и без того прозаичном окружении, но недолго оставался таким.

Штора внезапно отодвинулось, а застекленная рама одного из освещенных окон поднялась. Чья-то фигура взобралась на подоконник и после недолгого колебания прыгнула вниз, перескочив через ограду с острыми верхушками. Приземлившись на одну ногу, прыгун поскользнулся в снегу и свалился на мостовую, едва не угодив под колеса автомобиля.

Хэдли нажал на тормоза, выскочил из машины, как только она коснулась тротуара, и схватил прыгуна за руку, прежде чем тот успел подняться. При свете фар Рэмпоул увидел его лицо.

— Мэнген! — воскликнул он. — Какого черта…

На Мэнгене не было ни пальто, ни шляпы. Его глаза поблескивали при свете, как снежинки на руках и ногах.

— Кто это? — осведомился он хриплым голосом. — Нет-нет, со мной все в порядке! Отпустите меня, черт возьми! — Освободившись, он начал вытирать руки о пиджак. — Это ты, Тэд? Идите все со мной! Скорее! Он запер нас… Мы только что слышали выстрел наверху…

Обернувшись, Рэмпоул увидел в окне женский силуэт.

— Успокойтесь! — прервал Хэдли бессвязную речь Мэнгена. — Кто вас запер?

— Флей! Он все еще там! Мы слышали выстрел, но дверь слишком прочная, чтобы ее взломать. Вы идете или нет?

Он уже бежал к ступенькам крыльца. Хэдли и Рэмпоул следовали за ним. Никто из последних не ожидал, что парадная дверь окажется незапертой, но она распахнулась, как только Мэнген повернул ручку. Просторный холл был темным, если не считать света лампы на столе далеко позади. Казалось, там стоит какая-то фигура с лицом, чересчур гротескным даже для Пьера Флея. Вскоре Рэмпоул разглядел, что это всего лишь манекен в воинских доспехах, похоже, японских. Мэнген поспешил к двери справа и повернул ключ, торчавший в замке. Дверь открыла изнутри девушка, чей силуэт они видели в окне, но Мэнген отодвинул ее назад. Наверху слышались тяжелые удары.

— Все в порядке, Бойд! — крикнул Рэмпоул, чувствуя, что его сердце подпрыгивает к самому горлу. — Это суперинтендент Хэдли — я говорил тебе о нем. Что здесь происходит?

Мэнген указал на лестницу:

— Идите туда. Я позабочусь о Розетт. Флей еще наверху — он не мог уйти. Ради бога, будьте осторожны!

Он потянулся к какому-то холодному оружию, висящему на стене, когда остальные начали подниматься по устланной ковром лестнице. Второй этаж был темным и казался пустым. Однако слабый свет сочился из ниши на лестнице, ведущей на следующий этаж, где продолжался громкий стук.

— Доктор Гримо! — послышался чей-то крик. — Отзовитесь!

У Рэмпоула не было времени анализировать экзотическую атмосферу. Он поспешил следом за Хэдли по лестнице на третий этаж и пробежал под аркой наверху в широкий холл, тянущийся во всю ширину дома и обшитый дубовыми панелями до самого потолка. Три занавешенных окна располагались на длинной стороне этого прямоугольника, напротив лестницы. Толстый черный ковер приглушал шаги. На коротких сторонах находились две двери — одна напротив другой. Дверь в дальнем конце слева была открыта, а дверь справа, футах в десяти от лестницы, оставалась закрытой, несмотря на то что какой-то мужчина колотил по ней кулаками.

Когда Хэдли и Рэмпоул подошли ближе, он повернулся. Хотя в самом холле не было никакого освещения, желтый свет струился из брюха огромного медного Будды в нише на лестнице, поэтому они четко видели маленького и еще совсем молодого человечка с всклокоченными волосами на непропорционально большой голове, который уставился на них сквозь толстые стекла очков.

— Бойд? Дреймен? Это вы? — крикнул человечек. — Кто там?

— Полиция, — отозвался Хэдли и шагнул мимо него, когда он отскочил.

— Дверь заперта изнутри, — сообщил человечек, щелкая суставами пальцев, — но мы должны туда войти. Там кто-то с Гримо. Он не отзывается, а только что был слышен выстрел… Где мадам Дюмон? Приведите ее! Говорю вам, этот тип все еще там!

Хэдли резко повернулся:

— Перестаньте подпрыгивать и постарайтесь найти щипцы. Ключ в замке — мы повернем его снаружи. У вас есть плоскогубцы?

— Я… я не знаю, где…

Хэдли посмотрел на Рэмпоула:

— Бегите к моей машине. Под нижним сиденьем ящик с инструментами. Принесите самые маленькие щипчики, какие сможете найти, и пару тяжелых гаечных ключей. Если этот субъект вооружен…

Повернувшись, Рэмпоул увидел выходящего из арки запыхавшегося доктора Фелла. Доктор молчал, но его лицо было не таким румяным, как прежде. Рэмпоулу казалось, что прошло несколько часов, пока он искал щипцы. Возвращаясь в дом, он слышал за закрытой дверью на первом этаже голос Мэнгена и истерические возгласы девушки…

Все еще бесстрастный Хэдли аккуратно вставил щипчики в замочную скважину и начал поворачивать их налево.

— Там что-то движется… — нервно произнес маленький человечек.

— Готово, — сказал Хэдли. — Отойдите!

Надев пару перчаток, он толкнул дверь внутрь. Она ударилась о стену с громким стуком, причем сила удара была такова, что в комнате звякнула люстра. Окровавленная фигура пыталась ползти на четвереньках по черному ковру, но с хрипом перевернулась на бок и застыла. Больше в ярко освещенной комнате не было никого.

Глава 3

ФАЛЬШИВОЕ ЛИЦО

— Вы двое оставайтесь в дверях, — приказал Хэдли. — А если у кого-то слабые нервы, не смотрите.

Доктор Фелл протиснулся следом за ним, а Рэмпоул остался в дверном проеме, перегородив его рукой. Профессор Гримо весил много, но Хэдли все равно не решился бы повернуть его. Старания подползти к двери вызвали кровотечение, отнюдь не только внутреннее, хотя Гримо стиснул зубы, чтобы кровь не шла изо рта. Хэдли приподнял его, прислонив к колену. Лицо Гримо под маской черно-серой щетины приобрело синеватый оттенок, закрытые глаза ввалились, дыхание слабело; он все еще пытался прижимать платок к пулевой ране в груди. Несмотря на сквозняк, в комнате плавал едкий пороховой дым.

— Мертв? — пробормотал доктор Фелл.

— Умирает, — отозвался Хэдли. — Видите цвет лица? Пуля пробила легкое. — Он повернулся к маленькому человечку в дверях: — Вызовите скорую помощь. Быстрее! Шансов у него никаких, но, может быть, он сумеет что-то сказать перед…

— Ну-ну, — насупившись, произнес доктор Фелл. — Это интересует нас больше всего, не так ли?

— Так, поскольку больше мы ничего не в состоянии сделать, — холодно ответил Хэдли. — Дайте мне несколько подушек с дивана — устроим его поудобнее. — Когда голова Гримо опустилась на подушку, суперинтендент склонился к нему: — Доктор Гримо! Вы слышите меня?

Восковые веки дрогнули. Полуоткрытые глаза смотрели беспомощно и озадаченно, как глаза маленького ребенка. Казалось, он не понимает, что произошло. Очки свисали на шнурке из кармана халата, и Гримо слегка шевелил пальцами, словно пытаясь поднять их. Бочкообразная грудь едва поднималась и опускалась.

— Я из полиции, доктор Гримо. Кто это сделал? Не старайтесь отвечать, если не можете. Просто кивайте. Это был Пьер Флей?

В глазах мелькнуло понимание, но взгляд тут же стал еще более озадаченным. Потом Гримо покачал головой.

— Тогда кто это был?

Гримо заговорил в первый и последний раз. Его губы пробормотали слова, смысл которых так долго оставался непонятным. Потом он потерял сознание.

Окно в левой стене было поднято на несколько дюймов, и в щель проникал ледяной ветер. Рэмпоул поежился. То, что ранее было человеком с блистательным интеллектом, неподвижно лежало на паре подушек, точно рваный тюк, и только слабое постукивание внутри, подобное часовому механизму, свидетельствовало, что жизнь еще теплится. В тихой, ярко освещенной комнате было слишком много крови.

— Господи! — не выдержал Рэмпоул. — Неужели мы ничего не можем сделать?

— Ничего — только начать работать, — сердито отозвался Хэдли. — «Он все еще в доме!» Неплохая компания тупиц, включая меня. — Хэдли указал на приоткрытое окно. — Конечно, этот тип выбрался отсюда раньше, чем мы вошли в дом. Сейчас его, безусловно, здесь нет.

Рэмпоул огляделся вокруг. Едкий пороховой дым наконец рассеялся, и он впервые смог детально разглядеть помещение.

Это была комната размером около пятнадцати квадратных футов, с отделанными дубовыми панелями стенами и толстым черным ковром на полу. В левой стене (если смотреть от двери) находилось окно с коричневыми бархатными портьерами, колеблемыми ветром. С обеих сторон окна тянулись высокие книжные полки с мраморным бюстом наверху. Перед окном стоял массивный письменный стол с резными ножками и слегка отодвинутым от него мягким креслом. На левом краю стола стояли лампа с абажуром из мозаичного стекла и бронзовая пепельница с истлевшей сигарой. На промокательной бумаге лежала закрытая книга в переплете телячьей кожи, а также маленький поднос с ручками и пачка бумаг для заметок, придавленная фигуркой буйвола из желтого жадеита.

Рэмпоул посмотрел на стену справа. Там находился огромный камин, также с полками и бюстами по бокам. Над камином висели две скрещенные рапиры и герб, который Рэмпоул не мог толком разглядеть. Только с этой стороны комнаты мебель была в беспорядке. Коричневый кожаный диван был сдвинут с места, а опрокинутое кожаное кресло валялось на смятом каминном коврике. На диване виднелась кровь.

Посмотрев на заднюю стену комнаты, противоположную двери, Рэмпоул увидел картину. Между двумя книжными полками оставалось обширное свободное пространство, откуда остальные полки убрали не ранее нескольких дней назад — на ковре еще виднелись вмятины от их оснований. Место на стене освободили для картины, которую Гримо было не суждено повесить. Картина лежала на полу лицевой стороной вниз, неподалеку от самого Гримо, и была крест-накрест разрезана ножом. В раме ее размеры составляли семь футов в ширину и четыре в высоту — она была настолько большой, что Хэдли пришлось подтащить ее к середине комнаты и прислонить к дивану, чтобы обследовать.

— Эту картину Гримо купил, чтобы «защитить себя»? — промолвил он. — Вам не кажется, Фелл, что Гримо был так же безумен, как тот парень, Флей?

Доктор Фелл, разглядывавший окно, неуклюже повернулся.

— Как Пьер Флей, который не совершал это преступление, — пробормотал он, сдвинув на затылок широкополую шляпу. — Хм… Хэдли, вы видите здесь какое-нибудь оружие?

— Не вижу. Во-первых, здесь нет крупнокалиберного пистолета, который нам нужен, а во-вторых, нет ножа, которым исполосовали картину. Взгляните на нее! По-моему, обыкновенный пейзаж.

Однако Рэмпоулу пейзаж не казался таким уж обыкновенным. В нем ощущалась какая-то странная сила, словно художник писал его в ярости и запечатлел маслом ветер, хлещущий скрюченные деревья. От картины веяло холодом и ужасом. Колорит ее был мрачным: господствовали темно-зеленые, серые и черные тона, если не считать невысоких белых гор на горизонте. На переднем плане сквозь ветки дерева виднелись три надгробия среди буйной травы. Надгробия покосились, и возникала иллюзия, будто причиной было то, что могильные холмы начали вздыматься, покрываясь трещинами. Картина странным образом соответствовала атмосфере комнаты — слегка нездешней, но трудно поддающейся идентификации, подобно слабому запаху. Даже разрезы не портили впечатления.

Рэмпоул вздрогнул, услышав топот ног по лестнице. В комнату ворвался Бойд Мэнген, еще более тощий и растрепанный, чем Рэмпоул помнил его. Даже прилипавшие к голове завитки черных волос словно встали дыбом. Бросив взгляд на человека на полу, он сдвинул густые брови и стал тереть ладонями щеки цвета пергамента. Хотя он был примерно одного возраста с Рэмпоулом, морщины под глазами делали его лет на десять старше.

— Миллс рассказал мне, — заговорил Мэнген и кивнул в сторону Гримо. — Он…

Хэдли проигнорировал неоконченный вопрос.

— Вы вызвали скорую?

— Сейчас придут санитары с носилками. Кругом полно больниц, и никто не знал, куда звонить. Я вспомнил, что у друга профессора частная лечебница за углом. Они… — Он шагнул в сторону, пропуская двух санитаров в униформе и шедшего позади маленького лысого человечка. — Это доктор Питерсон. А это… э-э… полиция. Вот ваш… пациент.

Доктор Питерсон втянул щеки и поспешил к Гримо.

— Носилки, ребята, — скомандовал он после беглого осмотра. — Не хочу копаться в ране здесь. Несите осторожно.

— У него есть какой-то шанс? — спросил Хэдли.

— Может протянуть еще пару часов — не больше. Если бы он не обладал телосложением быка, то был бы уже мертв. Похоже, он окончательно порвал себе легкое, пытаясь встать или ползти. — Доктор Питерсон пошарил в кармане. — Вероятно, вы захотите прислать полицейского врача? Вот моя карточка. Я сохраню пулю, когда извлеку ее. Думаю, стреляли из оружия 38-го калибра с расстояния около десяти футов. Могу я спросить, что произошло?

— Убийство, — ответил Хэдли. — Приставьте к нему сиделку, и, если он что-то скажет, пусть она запишет слово в слово. — Когда врач удалился, Хэдли нацарапал что-то на листке из записной книжки и протянул его Мэнгену: — Пришли в себя? Отлично. Я хочу, чтобы вы позвонили в полицейский участок на Хантер-стрит и передали им эти инструкции — они свяжутся с Ярдом. Объясните им, что случилось, если они будут спрашивать. Пусть доктор Уотсон отправляется в лечебницу, а остальные едут сюда… А это еще кто?

У двери стоял молодой человек с непропорционально большой головой, который недавно колотил по ней кулаками. При ярком свете Рэмпоул увидел взъерошенную темно-рыжую шевелюру, тусклые карие глаза под толстыми стеклами очков в золотой оправе и скуластое лицо с большим и дряблым, словно от непрекращающейся болтовни, ртом. Говоря, молодой человек приподнимал верхнюю губу, как рыба, демонстрируя широко расставленные зубы. При этом он выглядел обращающимся к невидимой аудитории — поднимал и опускал голову, как будто заглядывая в записи, и обращался монотонным и в то же время пронзительным голосом к какой-то точке выше голов слушателей. Если бы вы признали в нем бакалавра физики с социалистическими наклонностями, то были бы правы. Недавний испуг сменился несокрушимым спокойствием. Слегка поклонившись, он ответил тоном, лишенным всякого выражения:

— Меня зовут Стюарт Миллс. Я секретарь доктора Гримо — вернее, был им. — Молодой человек окинул взглядом комнату. — Могу я спросить, что произошло с… с виновным?

— Предположительно он выбрался через окно, когда мы все были уверены, что он еще в доме, — ответил Хэдли. — А теперь, мистер Миллс…

— Прошу прощения, — прервал его монотонный голос, — но он, должно быть, незаурядный человек, если смог это проделать. Вы обследовали окно?

— Он прав, Хэдли, — вмешался доктор Фелл, дыша с присвистом. — Смотрите сами! Это дело начинает меня беспокоить. Если наш убийца не вышел отсюда через дверь…

— Не вышел. — Миллс улыбнулся. — Я видел все с начала до конца, и я не единственный свидетель.

— …то через окно он мог выбраться, только будучи легче воздуха. Откройте окно и посмотрите наружу… Хотя погодите! Лучше сначала обыщем комнату.

Но в комнате никто не прятался. Подойдя к окну, Хэдли поднял раму до отказа. Подоконник снаружи был покрыт абсолютно девственным снегом. Рэмпоул высунул голову в окно и огляделся.

На западе ярко светила луна, и все детали были видны четко, словно вырезанные из дерева. До земли было футов пятьдесят, а на гладкой стене отсутствовали выступы. Внизу находился задний двор, как и в других домах этого ряда, окруженный невысокой оградой. Снежный покров в этом и в соседних дворах также был нетронутым. Окна в стене были только на верхнем этаже, и ближайшее к этой комнате находилось в коридоре слева, в добрых тридцати футах. Ближайшее окно с правой стороны было на таком же расстоянии, но уже в смежном доме. Впереди расстилалась шахматная доска соседних задних дворов, которые принадлежали домам, окружающим площадь, — самый близкий из них находился в нескольких сотнях ярдов. Крыша была выше окна футов на пятнадцать, и стена наверху была такой же гладкой, не позволяя ни ухватиться пальцами, ни прикрепить веревку.

Однако Хэдли, вытянув шею, указал наверх:

— Посмотрите туда! Полагаю, преступник сначала прикрепил веревку к трубе или чему-нибудь еще, оставив ее болтаться снаружи окна, пока он наносил визит. Потом он убил Гримо, выбрался через окно, вскарабкался на крышу, отвязал веревку от трубы и был таков. Наверняка на крыше мы найдем полно следов. Поэтому…

— Поэтому, — прервал его Миллс, — я должен вас предупредить, что их там нет.

Хэдли обернулся. Только что Миллс обследовал камин, но сейчас смотрел на суперинтендента, демонстрируя широко расставленные зубы в бесстрастной улыбке, хотя взгляд его был беспокойным, а на лбу выступил пот.

— Понимаете, — продолжал он, подняв указательный палец, — как только я понял, что человек в фальшивом лице исчез…

— Человек в чем? — недоуменно переспросил Хэдли.

— В фальшивом лице. Разве я не ясно выражаюсь?

— Нет, мистер Миллс, совсем не ясно. В свое время мы постараемся в этом разобраться. А пока объясните, что это за история с крышей.

— Понимаете, там нет никаких следов. — Миллс широко открыл глаза и улыбнулся, как будто на него снизошло вдохновение, потом снова поднял палец. — Повторяю, джентльмены: когда я понял, что человек в фальшивом лице явно исчез, я тут же осознал грозящие мне затруднения…

— Почему?

— Потому что я держал эту дверь под наблюдением и вынужден подтвердить, что этот человек оттуда не выходил. Таким образом, напрашивается вывод, что он выбрался из комнаты (а) по веревке на крышу или (б) вылез туда же через дымоход. Это простой математический факт. Если PQ = pq, становится очевидным, что PQ = pq + ps + qa + as.

— В самом деле? — осведомился Хэдли, с трудом сдерживаясь. — Ну и что из этого?

— В конце этого холла, который вы видите, вернее, увидели бы, если бы дверь была открыта, — продолжал Миллс с той же несокрушимой педантичностью, — расположен мой рабочий кабинет. Дверь оттуда ведет на чердак, где находится люк, выходящий на крышу. Подняв крышку люка, я смог осмотреть обе стороны крыши над этой комнатой. На снегу не было никаких следов.

— Но на крышу вы не выходили? — спросил Хэдли.

— Нет. Я бы поскользнулся, если бы сделал это. Фактически я не понимаю, как это можно осуществить даже при сухой погоде.

Доктор Фелл повернул к нему сияющее лицо. Казалось, он борется с желанием подобрать этот феномен и подбросить его в воздух, как изобретательную игрушку.

— И что тогда, мой мальчик? — вежливо осведомился он. — Что вы подумали, когда ваше уравнение разлетелось в пух и прах?

Миллс оставался невозмутимым:

— Это нужно проверить. Я математик, сэр, и никогда не позволяю себе догадки. — Он сплел пальцы рук. — Но я хочу привлечь ваше внимание, джентльмены, к тому факту, что, несмотря на изложенные мной предположения, человек в фальшивом лице не выходил через эту дверь.

— Может быть, вы расскажете подробно, что именно происходило здесь этим вечером? — предложил Хэдли, проведя ладонью по лбу. Он сел за стол и достал записную книжку. — Не торопитесь! Мы подойдем к этому постепенно. Сколько времени вы работали у профессора Гримо?

— Три года и восемь месяцев, — ответил Миллс, скрипнув зубами. Рэмпоул понимал, что один вид записной книжки вынуждает его отвечать кратко.

— Что входит в ваши обязанности?

— Отчасти разбор корреспонденции и общая секретарская работа. Я также помогал профессору в работе над его новым трактатом «Происхождение и история центральноевропейских суеверий. Совместно с…».

— Да-да. Сколько людей проживает в этом доме?

— Кроме доктора Гримо и меня, еще четверо.

— Ну?

— О, понимаю! Вам нужны их имена. Розетт Гримо, дочь профессора. Мадам Дюмон, экономка. Пожилой друг доктора Гримо по фамилии Дреймен. Служанка, которую зовут Энни, и чьей фамилии я не знаю до сих пор.

— Кто из них был дома этим вечером, когда произошло преступление?

Миллс выдвинул вперед ногу и уставился на свой ботинок.

— На этот вопрос я не могу ответить точно. Скажу то, что знаю. — Он стал раскачиваться взад-вперед. — По окончании обеда, в семь тридцать, доктор Гримо пришел сюда работать. По субботним вечерам это входило в его привычки. Он сказал мне, чтобы его не беспокоили до одиннадцати — еще одна постоянная привычка, — и добавил… — на лбу молодого человека вновь выступили капли пота, хотя он оставался бесстрастным, — что, возможно, около половины десятого у него будет посетитель.

— Он не сказал, кто именно?

— Нет.

Хэдли склонился вперед:

— Разве вы не слышали об угрозах в адрес профессора, мистер Миллс? О том, что произошло в среду вечером?

— Я… э-э… располагал определенной информацией. Фактически я присутствовал тогда в «Уорикской таверне». Полагаю, Мэнген говорил вам об этом?

Нехотя, но весьма рельефно Миллс начал описывать происшедшее. Доктор Фелл бродил по комнате, снова и снова обследуя ее содержимое. Казалось, его особенно интересует камин. Поскольку Рэмпоул уже слышал описание инцидента в таверне, то не слушал Миллса, а наблюдал за доктором Феллом. Доктор изучал пятна крови, забрызгавшей спинку и правый подлокотник сдвинутого с места дивана. Пятна были и в районе каминной плиты, но их нелегко было разглядеть на черном ковре. Выходит, там происходила борьба? Однако каминные инструменты стояли на подставке, хотя во время борьбы они бы наверняка опрокинулись. Остатки угля едва тлели под обгоревшей бумагой.

Бормоча себе под нос, доктор Фелл начал обследовать герб. Для Рэмпоула, который не был силен в геральдике, он представлял собой щит, разделенный на красное, голубое и серебряное поля, с черным орлом и полумесяцем наверху и клином внизу, похожим на шахматную ладью. Хотя краски изрядно потускнели, герб выделялся варварской пышностью в комнате, где, впрочем, тоже ощущалось нечто варварское.

Доктор Фелл заговорил, только начав изучать книги на полках слева от камина. Как истый библиофил, он буквально набросился на них, вытаскивая одну книгу за другой, бросая взгляд на титульный лист и ставя ее на место. Причем больше всего его привлекали самые потрепанные тома. Доктор Фелл поднимал облака пыли и издавал столько шума, что заглушал монотонный голос Миллса. Потом он выпрямился и возбужденно взмахнул книгами:

— Не хочу прерывать вас, но это выглядит очень странно и очень многозначительно. Габриэль Добрентеи, «Yorick és Eliza levelei», два тома. «Shakspere Minden Munkái», девять томов в разных изданиях. А здесь чье-то имя… — Он сделал паузу. — Хмф. Ха! Вы знаете что-нибудь об этих книгах, мистер Миллс? Только на них нет пыли.

Миллс отвлекся от своего повествования:

— Кажется, эти книги из стопки, которую доктор Гримо хотел отправить на чердак. Мистер Дреймен нашел их позади других книг, когда мы вчера вечером убрали из комнаты несколько полок, чтобы освободить место для картины… На чем я остановился, мистер Хэдли? Ах да! Когда доктор Гримо сообщил мне, что этим вечером может прийти посетитель, у меня не было причины предполагать, что это человек из «Уорикской таверны». Он так не сказал.

— А что именно он сказал?

— После обеда я работал в большой библиотеке внизу. Доктор Гримо предложил, чтобы в половине десятого я поднялся в свой кабинет, сидел там с открытой дверью и… и присматривал за этой комнатой в случае…

— В каком случае?

Миллс прочистил горло.

— Он не стал уточнять.

Хэдли фыркнул.

— Выходит, он сказал вам это, а вы все еще не подозревали, кто может прийти?

— Думаю, — вмешался доктор Фелл, — я могу объяснить, что имеет в виду наш молодой друг. Должно быть, в душе у него происходит борьба. Наш юный бакалавр наук, несмотря на крепкий щит с девизом «х2 + 2ху + у2», обладает достаточно развитым воображением, чтобы испугаться сцены в «Уорикской таверне». И он не желает знать больше, чем предписано его обязанностями. Это верно, не так ли?

— Я этого не признаю, сэр, — отозвался Миллс тем не менее с явным облегчением. — Мои мотивы не имеют ничего общего с фактами. Обратите внимание, что я в точности выполнил полученные инструкции. Я поднялся сюда ровно в половине десятого…

— А где тогда были остальные? — спросил Хэдли. — Не говорите, что точно не знаете — просто скажите, где, по-вашему, они находились.

— Насколько мне известно, мисс Розетт Гримо и Мэнген играли в карты в гостиной. Дреймен сказал мне, что собирается уходить, — я его не видел.

— А мадам Дюмон?

— Я встретил ее, поднимаясь сюда. Она вышла с послеобеденным кофе доктора Гримо, точнее, с его остатками… Я отправился в свой кабинет, оставил дверь открытой и придвинул стол с пишущей машинкой таким образом, чтобы видеть коридор во время работы. Ровно… — он закрыл глаза и тут же открыл их, — ровно без пятнадцати десять я услышал, как позвонили в парадную дверь. Электрический звонок находится на втором этаже, и я четко его слышал.

Через две минуты мадам Дюмон появилась со стороны лестницы. Она несла поднос для визитных карточек и собиралась постучать в дверь, когда я внезапно увидел… э-э… высокого мужчину, поднявшегося следом за ней. Мадам Дюмон повернулась и тоже увидела его. Она произнесла несколько слов, которые я не берусь повторить точно, спрашивая, почему он не подождал внизу. При этом она казалась возбужденной. Э-э… высокий мужчина не ответил. Он подошел к двери, не спеша опустил воротник пальто и снял шапку, которую сунул в карман. По-моему, он смеялся. Мадам Дюмон что-то крикнула, отшатнулась к стене и открыла дверь. На пороге появился раздосадованный доктор Гримо. «Что здесь за шум?» — сердито спросил он, но при виде высокого мужчины застыл как вкопанный и воскликнул: «Господи, кто вы такой?»

Монотонный голос Миллса ускорил темп, а его улыбка стала жутковатой.

— Вы хорошо разглядели этого мужчину, мистер Миллс?

— Достаточно хорошо. Когда он проходил под аркой, поднявшись по лестнице, то посмотрел в мою сторону.

— Ну?

— Воротник его пальто тогда был поднят, а на голове была островерхая шапка. Но я обладаю тем, что именуют дальнозоркостью, джентльмены, и смог четко разглядеть контуры и цвет носа и рта. На нем было фальшивое лицо — вроде детской маски из папье-маше. У меня сложилось впечатление, что лицо было длинным, розоватым и с широко открытым ртом. И насколько я успел заметить, он не снял его. Думаю, я могу утверждать это.

— Вы абсолютно правы, — послышался спокойный голос в дверях. — Это было фальшивое лицо. И к сожалению, он его не снял.

Глава 4

НЕВОЗМОЖНОЕ

Она стояла в дверном проеме, переводя взгляд с одного на другого. У Рэмпоула создалось впечатление, что это незаурядная женщина, хотя он сам не знал почему. Внешне в ней не было ничего примечательного, кроме блестящих черных глаз, слегка покрасневших скорее от горя, чем от слез. Женщина была невысокой, с крепкой фигурой, широким скуластым лицом, лоснящейся кожей и свисавшими на глаза каштановыми локонами, но Рэмпоул испытывал странное ощущение, что она могла бы быть красивой, если бы постаралась. На ней было простое темное платье с белыми вставками на груди, однако она не выглядела одетой убого.

Что же в ней было необычным — поза, осанка? Слово «наэлектризованная» кажется бессмысленным, тем не менее оно в точности характеризовало исходившее от нее ощущение внутренней силы. Женщина направилась к ним, скрипя туфлями, ища взглядом Хэдли и нервно потирая ладони. Рэмпоул был убежден, что убийство профессора Гримо нанесло ей удар, от которого она никогда не сможет оправиться и который оставил бы ее опустошенной и плачущей, если бы не жажда мести.

— Я Эрнестина Дюмон, — сказала женщина, словно прочитав его мысли. — Я пришла помочь вам найти человека, который стрелял в Шарля.

Она говорила почти без акцента, но с нечеткой дикцией и без всякого выражения, продолжая потирать ладони.

— Когда я услышала об этом, то сначала не могла подняться. Потом я хотела поехать с Шарлем в лечебницу в машине скорой помощи, но врач запретил мне. Он сказал, что полиция захочет поговорить со мной. Полагаю, он был прав.

Хэдли поднялся и придвинул женщине кресло:

— Пожалуйста, садитесь, мадам. Вскоре мы выслушаем ваше заявление. А сейчас я прошу вас внимательно послушать мистера Миллса на случай, если понадобится подтвердить его показания.

Эрнестина Дюмон поежилась от холода, и доктор Фелл, наблюдавший за ней, приковылял к окну, чтобы закрыть его. Потом она бросила взгляд на камин, где под слоем горелой бумаги огонь едва тлел. Осознав смысл слов Хэдли, женщина кивнула и посмотрела на Миллса с подобием улыбки.

— Да, конечно, он славный дурачок, и у него добрые намерения. Не так ли, Стюарт? Продолжайте, а я послушаю.

Если Миллс рассердился, то ничем этого не проявил. Его веки слегка дрогнули, и он скрестил на груди руки.

— Раз пифии[9] нравится так думать, я не возражаю, — отозвался он. — На чем я остановился?

— Вы сказали, что доктор Гримо при виде посетителя воскликнул: «Господи, кто вы такой?» Что было потом?

— Ах да! Профессор был без очков — они висели на шнурке, — а зрение у него так себе, поэтому у меня создалось впечатление, что он принял маску за настоящее лицо. Но прежде чем он смог надеть очки, незнакомец быстро метнулся в комнату. Доктор Гримо пытался преградить ему дорогу, но не успел, и я услышал смех незнакомца. Когда тот вошел в комнату… — Миллс оборвал фразу с озадаченным видом. — Это очень странно, но мне показалось, что мадам Дюмон, хотя и отшатнулась к стене, закрыла за ним дверь. Помню, что она держалась за ручку.

Эрнестина Дюмон вспыхнула.

— Что вы под этим подразумеваете, глупый мальчишка? — осведомилась она. — Думайте, что говорите! По-вашему, я намеренно оставила этого человека наедине с Шарлем? Он захлопнул за собой дверь и повернул в замке ключ…

[Иллюстрация «План верхнего этажа»[10] ]

— Минутку, мадам… Это правда, мистер Миллс?

— Я хочу, чтобы вы понимали, — отозвался Миллс, — что я всего лишь стараюсь сообщить о каждом факте и даже о каждом своем впечатлении. Я ничего под этим не подразумевал и согласен с поправкой. Как говорит пифия, он повернул в замке ключ.

— Ему кажется, что «пифия» — это остроумная шутка! — нервно произнесла женщина.

Миллс улыбнулся:

— Не сомневаюсь, что пифия была возбуждена. Она начала звать доктора Гримо по имени и дергать дверную ручку. Я слышал голоса внутри, но находился достаточно далеко, а дверь, как видите, прочная. — Он указал на дверь. — Я ничего не мог разобрать, пока секунд через тридцать, во время которых высокий мужчина, очевидно, снял маску, доктор Гримо не крикнул пифии сердитым голосом: «Убирайся, дура! Я сам могу во всем разобраться».

— Понятно. Он казался… испуганным?

Секретарь задумался.

— Напротив, я бы сказал, что в его голосе звучало облегчение.

— А вы, мадам, сразу повиновались и ушли?

— Да.

— Хотя, полагаю, — вежливо заметил Хэдли, — к вам в дом нечасто являются шутники в «фальшивых лицах», которые ведут себя столь дико. Вероятно, вы знали об угрозах вашему хозяину?

— Я повиновалась Шарлю Гримо более двадцати лет, — спокойно ответила женщина, хотя слово «хозяин» явно задело ее. — И я никогда не видела ситуации, с которой он не мог бы справиться. Конечно, я повиновалась, как всегда. — Презрение сменилось полуулыбкой. — Но интересно с психологической точки зрения, как сказал бы Шарль, что вы не спрашиваете Стюарта, почему он повиновался и не поднял тревогу. Очевидно, вы думаете, что он просто испугался. Благодарю за подразумеваемый комплимент. Пожалуйста, продолжайте.

Рэмпоулу казалось, что он наблюдает за ловкими выпадами фехтовальщика. По-видимому, Хэдли чувствовал то же самое, хотя обратился к секретарю:

— Вы не помните, мистер Миллс, точное время, когда высокий мужчина вошел в комнату?

— Было без десяти десять. На моем столе с пишущей машинкой стоят часы.

— А когда вы услышали выстрел?

— Ровно в десять минут одиннадцатого.

— Вы имеете в виду, что все это время наблюдали за дверью?

— Разумеется. — Миллс откашлялся. — Несмотря на трусость, которую приписывает мне пифия, я первым подбежал к двери, когда раздался выстрел. Она все еще была заперта изнутри, как вы сами видели, джентльмены, прибыв вскоре после этого.

— В течение двадцати минут, когда профессор и незнакомец оставались наедине, вы слышали голоса, движения или какие-нибудь звуки?

— Один раз мне показалось, что разговор идет на повышенных тонах и что-то стукнуло. Но я был слишком далеко… — Он опять начал раскачиваться под холодным взглядом Хэдли, и на его лбу снова выступил пот. — Конечно, я понимаю, что моя история звучит невероятно. Тем не менее, джентльмены, я готов поклясться… — Его голос стал пронзительным.

— Все в порядке, Стюарт, — мягко произнесла женщина. — Я могу подтвердить ваши слова.

— Думаю, это было бы очень кстати, — мрачно сказал Хэдли. — Последний вопрос, мистер Миллс. Можете вы хотя бы поверхностно описать визитера, которого видели?.. Минутку, мадам! — Он быстро повернулся к женщине. — Всему свое время. Ну, мистер Миллс?

— Я могу с уверенностью заявить, что на нем были длинное черное пальто и остроконечная шапка из какой-то коричневой ткани, а также темные брюки. На обувь я не обратил внимания. Его волосы, когда он снял шапку… — Миллс оборвал фразу. — Странно! Не хочу казаться фантазером, но теперь я помню, что его волосы выглядели неестественно, как будто вся голова была сделана из папье-маше и раскрашена.

Хэдли, ходивший взад-вперед мимо большой картины, повернулся к Миллсу с таким видом, что тот испуганно ойкнул.

— Вы же сами просили меня, джентльмены, рассказать вам, что я видел. А я видел именно это!

— Продолжайте, — мрачно буркнул Хэдли.

— По-моему, на нем были перчатки, хотя он держал руки в карманах, так что я не могу быть абсолютно уверен. Он был высоким — на добрых три-четыре дюйма выше доктора Гримо — и средней… э-э… анатомической структуры.

— Он походил на Пьера Флея?

— Ну… В каком-то смысле да, а в каком-то — нет. Я бы сказал, что этот человек был еще выше Флея и не таким худым, но не могу в этом поклясться.

Во время опроса Рэмпоул наблюдал уголком глаза за доктором Феллом. Доктор в мятой накидке и с широкополой шляпой под мышкой бродил по комнате, ковыряя тростью ковер. Он то и дело наклонялся к разным предметам, пока очки не съехали с носа. Его взгляд скользил по картине, рядам книг, жадеитовому буйволу на письменном столе. Потом доктор Фелл склонился к камину и снова выпрямился, изучая герб над ним. Но Рэмпоул заметил, что он все время посматривает на мадам Дюмон, словно она его приворожила. Женщина видела это. Она пыталась его игнорировать, но то и дело на него поглядывала. Казалось, между ними происходил невидимый поединок.

— Есть и другие вопросы, мистер Миллс, — сказал Хэдли. — В частности, о происшествии в «Уорикской таверне» и этой картине. Но они могут подождать своей очереди… Не возражаете спуститься и пригласить сюда мисс Гримо и мистера Мэнгена, а также мистера Дреймена, если он вернулся?.. Спасибо. Погодите! У вас есть вопросы, Фелл?

Доктор Фелл дружелюбно покачал головой. Рэмпоул видел, как побелели костяшки пальцев на стиснутых руках женщины.

— Вашему другу обязательно расхаживать по комнате?! — внезапно воскликнула она пронзительным голосом. — От этого с ума можно сойти!

Хэдли посмотрел на нее:

— Понимаю, мадам. К сожалению, это его давняя привычка.

— И вообще, кто вы такие? Вы явились в мой дом…

— Я суперинтендент отдела уголовного розыска. Это мистер Рэмпоул. А это доктор Гидеон Фелл, о котором вы, возможно, слышали.

— Кажется, да. — Она кивнула и хлопнула ладонью по столу. — Даже если так, почему при этом нужно забывать о хороших манерах? Зачем вымораживать комнату, открывая окна? Нельзя хотя бы развести огонь, чтобы согреться?

— Не советую, — сказал доктор Фелл. — Пока мы не разберемся, что за бумаги сожгли в камине. Похоже, там был настоящий костер.

— Почему вы ведете себя так глупо? — устало промолвила Эрнестина Дюмон. — Почему сидите здесь? Вы отлично знаете, что это сделал Флей, так почему не ищете его?

В ее взгляде мелькнула ненависть. Казалось, она пребывала в трансе и видела Флея, поднимающегося на эшафот.

— Вы знаете Флея? — резко осведомился Хэдли.

— Нет, я никогда его не видела. Я имею в виду, что не видела до сегодняшнего вечера. Но я знаю то, что рассказывал мне Шарль.

— И что же он вам рассказывал?

— Этот Флей — сумасшедший! Шарль не был с ним знаком, но этот человек вбил себе в голову безумную идею, что Шарль высмеивает оккультизм. У него есть брат — такой же… — Она покрутила пальцем у виска. — Шарль сказал мне, что Флей может прийти в половине десятого и чтобы я его впустила. Но когда я в половине десятого принесла Шарлю поднос с кофе, он засмеялся и сказал, что если этот человек не пришел до сих пор, то не придет вовсе. «Люди, одержимые злобой, не опаздывают», — добавил он. — Женщина расправила плечи. — Но Шарль ошибся. Без четверти десять раздался звонок, и я открыла дверь. На крыльце стоял мужчина. Он протянул визитную карточку и сказал: «Передайте ее профессору Гримо и спросите, примет ли он меня».

Хэдли прислонился к краю кожаного дивана, разглядывая Эрнестину Дюмон.

— А как же фальшивое лицо, мадам? Вам это не показалось немного странным?

— Я не видела никакого фальшивого лица! Вы заметили, что в нижнем холле горит только одна лампа? Позади него был уличный фонарь, и я могла видеть только его силуэт. Он говорил так вежливо и передал карточку, поэтому я не сразу поняла…

— Одну минуту. Вы бы узнали этот голос, если бы услышали его снова?

Женщина шевельнула плечами, словно передвигая ношу на спине.

— Думаю, да. Но голос звучал приглушенно — очевидно, из-за маски. Ах, почему мужчины такие… — Она откинулась на спинку стула, и ее глаза без видимой причины наполнились слезами. — Я не понимаю таких вещей! Я обыкновенная женщина. Если кто-то причинил вам вред, вы подстерегаете и убиваете его. Потом ваши друзья идут в суд и клянутся, что вы были в это время в другом месте. Но вы не станете надевать размалеванную маску, как старый Дреймен с детьми в ночь Гая Фокса,[11] протягивать визитную карточку, подниматься наверх и убивать человека, а потом исчезать через окно, как это пугало! Это похоже на легенды, которые нам рассказывали в детстве… — Ее сдержанность сменилась истерикой. — Господи, Шарль! Мой бедный Шарль!

Хэдли терпеливо ждал. Женщина быстро взяла себя в руки, став такой же отчужденной и непроницаемой, как картина, стоящая напротив. Эмоциональная вспышка принесла ей облегчение, хотя она тяжело дышала. Было слышно, как ее ногти царапают подлокотники кресла.

— Значит, — заговорил Хэдли, — посетитель попросил вас передать карточку профессору Гримо и спросить, примет ли он его. Отлично. Насколько мы поняли, мисс Гримо и мистер Мэнген находились в гостиной возле парадной двери?

Женщина с любопытством посмотрела на него:

— Странный вопрос. Почему вы его задаете? Думаю, что да, я не заметила.

— А вы помните, дверь гостиной была открыта или закрыта?

— Не знаю. Но думаю, что закрыта, иначе в холле было бы больше света.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Когда этот человек передал мне карточку, я собиралась сказать: «Пожалуйста, войдите, и я узнаю», но вспомнила о Флее и побоялась остаться наедине с сумасшедшим. Поэтому я сказала: «Подождите на крыльце, и я узнаю» — и захлопнула дверь у него перед носом, чтобы пружинный замок защелкнулся, и он не мог войти. Потом я отошла к лампе и посмотрела на карточку. Она была пустой.

— Пустой?

— На ней ничего не было написано или напечатано. Я поднялась наверх, чтобы показать ее Шарлю и попросить его спуститься. Но бедный маленький Миллс рассказал вам, что произошло. Я собиралась постучать в дверь, когда услышала, что кто-то поднимается по лестнице позади меня. Повернувшись, я увидела его. Но я готова поклясться на кресте, что заперла входную дверь. Я его не испугалась! Нет! Я спросила, зачем он поднялся. Но я снова не увидела маску, так как он стоял спиной к яркой лампе на лестнице, которая освещает этот конец холла и дверь комнаты Шарля. «Мадам, вы не можете держать меня на крыльце», — сказал он по-французски, потом опустил воротник пальто и сунул шапку в карман. Я открыла дверь, так как знала, что он не осмелится причинить вред Шарлю, который одновременно открыл дверь изнутри. Тогда я увидела маску розоватого цвета, похожего на телесный. Прежде чем я опомнилась, он прыгнул внутрь, захлопнул дверь и повернул в замке ключ.

Женщина сделала паузу, словно завершила худшую часть повествования и теперь могла дышать свободнее.

— А затем?

— Я отошла, как велел мне Шарль, не суетясь и не устраивая сцен. Но далеко я не отходила — только спустилась на несколько ступенек, откуда могла видеть дверь этой комнаты, и не покидала свой пост, как бедный Стюарт. Это было ужасно! Я ведь уже не молода. Я стояла там, когда раздался выстрел, когда Стюарт подбежал к двери и стал колотить в нее, даже когда вы начали подниматься по лестнице. Но я больше не могла этого выносить. Я знала, что произошло. Когда я почувствовала, что теряю сознание, то успела добраться до моей комнаты у подножия лестницы. С женщинами иногда такое бывает. — Дрожащие бледные губы на лоснящемся лице раздвинулись в улыбке. — Но Стюарт сказал правду — никто не выходил из комнаты. Не знаю, как этот ужасный человек оттуда выбрался, но только не через дверь… А теперь, пожалуйста, разрешите мне пойти в лечебницу и увидеть Шарля!

Глава 5

ТАИНСТВЕННЫЕ СЛОВА

Ей ответил доктор Фелл. Он стоял спиной к камину, словно феодальный барон, в черной накидке, под рапирами и гербом, с книжными полками и белыми бюстами по обеим сторонам. Но доктор не походил на ужасного Фрон де Бефа.[12] В съехавших на нос очках, он откусил кончик сигары, повернулся и бросил его в очаг.

— Мэм, — заговорил доктор Фелл, снова повернувшись, — мы не задержим вас надолго. Справедливость требует добавить, что я нисколько не сомневаюсь в ваших словах, как и в показаниях мистера Миллса. Прежде чем перейти к делу, я докажу, что верю вам… Вы помните, мэм, в котором часу прекратился снегопад?

Женщина с вызовом посмотрела на него. Очевидно, она слышала о докторе Фелле.

— Думаю, около половины десятого. Да, я помню это, так как когда я поднималась забрать кофейную посуду Шарля, то посмотрела в окно и увидела, что снег больше не идет. Разве это имеет значение?

— Очень большое, мэм. В противном случае ситуация была бы только наполовину невозможной… Но вы абсолютно правы — снегопад прекратился примерно в половине десятого. Верно, Хэдли?

— Да, — согласился суперинтендент, с подозрением глядя на доктора Фелла. Он привык не доверять его рассеянному взгляду. — Ну и что из того?

— Снегопад прекратился не только за сорок минут до того, как посетитель выбрался из этой комнаты, — задумчиво продолжал доктор, — но и за пятнадцать минут до его прихода в этот дом. Не так ли, мэм? Он позвонил в дверь без четверти десять? Отлично!.. Вы помните, Хэдли, когда мы прибыли сюда? Вы обратили внимание, что прежде, чем вы, Рэмпоул и молодой Мэнген вбежали в дом, на ступеньках крыльца и даже на тротуаре под ними не было ни единого следа? Я специально задержался, чтобы убедиться в этом.

Хэдли резко выпрямился.

— Верно! — воскликнул он. — Снег на тротуаре был нетронутым. Но… — Он бросил взгляд на мадам Дюмон. — И поэтому вы верите рассказу мадам? Должно быть, вы тоже спятили, Фелл! Мы слышали историю о том, как человек позвонил и вошел через запертую дверь через пятнадцать минут после прекращения снегопада, и все же…

Доктор Фелл открыл глаза и усмехнулся:

— Почему вы так удивлены, сынок? Если он вышел отсюда, не оставив следов, то почему не мог войти таким же образом?

— Потому что, по своему опыту с убийствами в запертых комнатах, я знаю, что войти туда и выйти оттуда — две большие разницы. Если бы я столкнулся с ситуацией, когда преступнику удалось и то и другое, это опрокинуло бы все мои представления о мироздании!

Мадам Дюмон побледнела и стиснула зубы.

— Клянусь Богом, я говорю чистую правду! — заявила она.

— И я вам верю, — отозвался доктор Фелл. — Не позволяйте суровому шотландскому здравомыслию Хэдли запугать вас. Он тоже вам поверит, когда я все ему объясню. Но я хочу предупредить вас, чтобы вы не пытались уничтожить эту веру. Я не сомневаюсь, что до сих пор вы говорили правду, но очень сомневаюсь, что вы скажете ее сейчас.

Хэдли прищурился:

— Этого я и боялся. Меня всегда пугает, когда вы начинаете выступать с вашими чертовыми парадоксами.

— Продолжайте, — сказала женщина.

— Хмф! Благодарю вас. Скажите, мэм, сколько времени вы были экономкой Гримо? Нет, я изменю вопрос. Сколько времени вы пробыли с ним?

— Более двадцати пяти лет. Когда-то я была больше чем экономкой.

Эрнестина Дюмон вскинула голову. Ее взгляд был настороженным, словно она смотрела из-за угла на врага, готовая к немедленному бегству.

— Надеюсь, вы дадите мне слово хранить это в тайне, — продолжала она. — Розетт Гримо — моя дочь. Она родилась здесь, так что вы можете найти запись в иностранном отделе на Боу-стрит. Но ни Розетт, ни кто другой об этом не знают. Могу я рассчитывать на ваше молчание? Это не имеет никакого отношения к делу.

Женщина не повышала голос, но в нем послышались умоляющие нотки.

Доктор Фелл наморщил лоб:

— Не думаю, чтобы это касалось нашего расследования, мэм. Нам незачем разглашать это.

— Вы говорите правду?

— Я незнаком с молодой леди, — мягко произнес доктор, — но готов держать пари, мэм, что все эти годы вы напрасно беспокоились. Она, вероятно, уже все знает и пытается скрыть это от вас. С детьми всегда так. Все неприятности в мире происходят оттого, что мы думаем, будто люди моложе двадцати и старше сорока лет не имеют никаких эмоций. Давайте забудем об этом, ладно? — Он улыбнулся. — Я хотел спросить вас, когда вы впервые встретили Гримо? До приезда в Англию?

— Да. В Париже, — рассеянно отозвалась женщина, словно думая о другом.

— Вы парижанка?

— Что? Нет, я родилась в провинции. Но я работала в Париже, когда встретила Шарля. Я была костюмером.

Хэдли оторвал взгляд от записной книжки.

— Костюмером? — переспросил он. — Вы имеете в виду, портнихой?

— Нет-нет. Я была одной из женщин, которые изготовляли костюмы для оперы и балета. Мы работали в театре «Гранд-опера» — можете проверить. И чтобы сэкономить вам время, скажу, что я никогда не была замужем и Эрнестина Дюмон — мое девичье имя.

— А Гримо? — спросил доктор Фелл. — Откуда он родом?

— Думаю, с юга Франции. Но он учился в Париже. Все его родственники умерли, так что это вам не поможет. Он унаследовал их деньги.

В ее голосе чувствовалось напряжение, которого вроде бы не подразумевали эти обычные вопросы. Однако следующие три вопроса доктора Фелла были настолько необычными, что Хэдли снова оторвался от своих записей, а взгляд Эрнестины Дюмон, успевшей взять себя в руки, опять стал настороженным.

— Какого вы вероисповедания, мэм?

— Я унитарианка.[13] А что?

— Хм, да. Гримо когда-нибудь посещал Соединенные Штаты или имел там друзей?

— Никогда не посещал. И друзей у него там не было, насколько я знаю.

— Слова «семь башен» означают что-нибудь для вас, мэм?

— Нет! — крикнула Эрнестина Дюмон, внезапно побелев.

Доктор Фелл, кончив зажигать сигару, посмотрел на нее сквозь облачко дыма. Потом отошел от камина и указал тростью на гряду белых гор на заднем плане картины.

— Я не стану спрашивать, знаете ли вы, что здесь изображено, — продолжал он, — но спрашиваю, рассказал ли вам Гримо, почему он купил эту картину. Какими она обладает чарами, способными уберечь от пули или дурного глаза? Какая сила… — Не договорив, доктор Фелл с трудом поднял картину и стал двигать ее из стороны в сторону. — О, моя шляпа! — воскликнул он. — О боже! О, Бахус! Bay!

— В чем дело? — встрепенулся Хэдли. — Вы что-то обнаружили?

— Нет, я ничего не обнаружил, — отозвался доктор Фелл. — В том-то все и дело. Ну, мадам?

— По-моему, вы самый странный человек, какого я когда-либо встречала, — дрожащим голосом сказала женщина. — Нет, Шарль ничего мне не рассказывал — только посмеивался. Почему бы вам не расспросить художника? Картину написал Бернеби — он должен знать. Похоже, здесь изображена какая-то несуществующая страна.

Доктор Фелл мрачно кивнул:

— Боюсь, вы правы, мэм. Не думаю, что эта страна существует. И если там были похоронены три человека, их могилы будет нелегко найти, не так ли?

— Перестаньте болтать вздор! — рявкнул Хэдли, но тут же умолк, ошеломленный тем, что этот «вздор» подействовал на Эрнестину Дюмон как удар. Она поднялась с кресла, чтобы скрыть эффект этих кажущихся бессмысленными слов.

— Я ухожу, — заявила женщина. — Вы не можете задерживать меня. По-моему, вы все безумны. Сидите здесь и порете чушь, позволяя Пьеру Флею убежать. Почему вы не преследуете его? Почему вы ничего не делаете?

— Потому что, мэм, сам Гримо сказал, что Пьер Флей не стрелял в него. — Доктор Фелл со стуком опустил картину на пол и прислонил к дивану. Изображение несуществующей страны с тремя надгробиями среди скрюченных деревьев внушало Рэмпоулу необъяснимый ужас. Он все еще смотрел на картину, когда на лестнице послышались шаги.

Было истинным утешением увидеть продолговатое прозаичное лицо сержанта Беттса, которого Рэмпоул помнил по делу о лондонском Тауэре.[14] За ним следовали двое в штатском, неся фотографическое и дактилоскопическое оборудование. Полисмен в униформе стоял позади Миллса, Бойда Мэнгена и девушки, которая была в гостиной. Она протиснулась сквозь группу и шагнула в комнату.

— Бойд сказал, что вы хотели меня видеть, — заговорила девушка тихим, дрожащим голосом. — Но я настояла на том, чтобы поехать в «скорой помощи». Лучше поторопитесь, тетя Эрнестина. Они говорят, что он… уходит.

Она стянула перчатки, стараясь выглядеть решительной, но это ей не удавалось. Подобные властные манеры свойственны перешагнувшим двадцатилетний рубеж, но они являются результатом отсутствия опыта и противодействия. Золотистые волосы девушки были завиты за ушами. Квадратное скуластое лицо не отличалось красотой, но приковывало к себе внимание. Широкий рот с темно-красными губами контрастировал с мягкими карими глазами. Быстро оглядевшись, девушка отошла назад к Мэнгену, кутаясь в меховую шубку. Она явно пребывала на грани истерики.

— Пожалуйста, скажите поскорее, что вам от меня нужно! — вскрикнула девушка. — Неужели вы не понимаете, что он умирает? Тетя Эрнестина…

— Если эти джентльмены закончили со мной, — спокойно сказала женщина, — я ухожу.

Она внезапно стала покорной, но в этой покорности ощущался вызов. Обе женщины искоса посмотрели друг на друга — в глазах Розетт Гримо мелькнуло беспокойство. Хэдли молчал, словно на очной ставке между двумя подозреваемыми в Скотленд-Ярде.

— Мистер Мэнген, — заговорил он наконец, — пожалуйста, отведите мисс Гримо в комнату мистера Миллса в конце холла. Благодарю вас. Мы вскоре к вам присоединимся. Одну секунду, мистер Миллс… Беттс!

— Сэр?

— Хочу поручить вам важную работу. Мэнген передал, чтобы вы захватили веревки и фонарь?.. Отлично. Поднимитесь на крышу и обыщите каждый дюйм на предмет любых следов — особенно над этой комнатой. Потом спуститесь на задний двор и поищите следы там и в соседних дворах. Мистер Миллс покажет вам, как пройти на крышу… Престон! Он здесь?

Востроносый молодой человек вбежал из холла. Сержант Престон был специалистом по обыскам, обнаружившим тайник за панелью в деле о часах смерти.[15]

— Проверьте, нет ли из этой комнаты какого-нибудь потайного выхода, — приказал суперинтендент. — Если понадобится, разберите все на кусочки. Посмотрите, не мог ли кто-нибудь выбраться через дымоход… А вы, ребята, займитесь отпечатками и фотографиями. Перед съемкой отметьте мелом каждое пятно крови. Но не трогайте обгоревшую бумагу в камине… Констебль! Где он, черт побери?

— Здесь, сэр.

— На Боу-стрит выяснили адрес человека по имени Пьер Флей?.. Отлично. Отправляйтесь по этому адресу и доставьте Флея сюда. Если его там нет, подождите. Уже послали в театр, где он работает?.. Хорошо. Это все. Приступайте.

Хэдли вышел в коридор, бормоча себе под нос. Доктор Фелл последовал за ним.

— Слушайте, Хэдли, — обратился он к суперинтенденту, — идите вниз и займитесь опросом. Думаю, я принесу больше пользы, если останусь здесь и помогу этим тупицам с фотосъемкой.

— Будь я проклят, если позволю вам испортить еще несколько фотопластинок! — огрызнулся Хэдли. — Они стоят немалых денег, а кроме того, нам нужны улики. А теперь я хочу поговорить с вами начистоту. Что означает весь этот бред о семи башнях и людях, похороненных в странах, которые никогда не существовали? Я и раньше видел ваши приступы мистификаций, но они никогда не выглядели так дико. Давайте обменяемся информацией. Что вы… Да, в чем дело?

Он сердито повернулся, когда Стюарт Миллс потянул его за рукав.

— Прежде чем проводить сержанта на крышу, — невозмутимо произнес секретарь, — я хочу сообщить вам на тот случай, если вы захотите повидать мистера Дреймена, что он дома.

— Дреймен? Когда он вернулся?

Миллс нахмурился:

— Насколько я могу судить, он вообще не уходил. Недавно я заглянул к нему в комнату…

— Зачем? — осведомился доктор Фелл с внезапным интересом.

— Из любопытства, сэр, — спокойно ответил секретарь. — Я обнаружил, что он спит, и разбудить его будет нелегко. Полагаю, мистер Дреймен принял снотворное — это его привычка. Я не имею в виду, что он наркоман, но снотворное он любит.

— Самый сумасшедший дом, о каком я когда-либо слышал! — заявил Хэдли. — Что-нибудь еще?

— Да, сэр. Внизу друг доктора Гримо. Он только что прибыл и хочет повидать вас. Не думаю, что это очень важно, но он член клуба в «Уорикской таверне». Его зовут Петтис — мистер Энтони Петтис.

— Петтис? — переспросил доктор Фелл, поглаживая подбородки. — Интересно, тот ли это Петтис, который составляет сборники историй о привидениях и пишет к ним отличные предисловия? Хм, да. Как он оказался в этом замешанным?

— А как все остальные? — отозвался Хэдли. — Сейчас я не могу повидаться с ним, если у него нет важной информации. Узнайте его адрес и скажите, что я загляну к нему утром. Спасибо. — Он повернулся к доктору Феллу: — А теперь расскажите о семи башнях и несуществующей стране.

Доктор дождался момента, когда Миллс повел сержанта Беттса по коридору к двери в противоположном конце. Тишину нарушали только приглушенные звуки в комнате Гримо. Яркий желтый свет все еще струился через арку лестницы, позволяя видеть весь коридор. Доктор Фелл окинул его взглядом и подошел к тремя задрапированным окнам. Отодвинув коричневые портьеры, он убедился, что все окна надежно заперты изнутри, потом подозвал к лестнице Хэдли и Рэмпоула.

— Признаю, что было бы неплохо сравнить наши данные перед опросом следующих свидетелей, — сказал он. — Но пока я не буду говорить о семи башнях. Я подойду к ним постепенно, как герой английской сказки Чайлд Роланд. Несколько бессвязных слов Хэдли — единственная реальная улика, которой мы располагаем, так как она исходит от жертвы, — могут оказаться самым важным ключом. Я имею в виду слова, которые пробормотал Гримо, прежде чем потерял сознание. Надеюсь, мы все их слышали. Помните, вы спросили, стрелял ли в него Флей? Гримо покачал головой. Тогда вы спросили его, кто это сделал. И что же он ответил? Я хочу спросить по очереди каждого из вас, что, по вашему мнению, вы слышали.

Доктор посмотрел на Рэмпоула. Мозги американца пребывали не в лучшем состоянии. Он помнил отдельные слова, но целое заслоняло слишком четкое видение окровавленной груди и изогнутой шеи Гримо.

— Первое слово, — неуверенно сказал Рэмпоул, — показалось мне похожим на «хор»…

— Чепуха! — прервал его Хэдли. — Я записал всю фразу. Первым словом было «вата», хотя пусть меня повесят, если я понимаю…

— Спокойно, — сказал доктор Фелл. — Ваш бред почище моего. Продолжайте, Тэд.

— Ну, я не могу в этом поклясться, но мне показалось, что следующими словами были «не самоубийство» и «он не мог использовать веревку». Далее упоминались «крыша», «снег» и «лисица». Последнее, что я слышал, звучало как «слишком много света». Опять же не могу ручаться за последовательность…

— Вы все перепутали, даже если уловили кое-что правильно, — снисходительно произнес Хэдли. — Впрочем, должен признаться, что в моих записях смысла не больше. После слова «вата» он сказал «соленый» и «окоп». Вы правы насчет веревки, хотя я ничего не слышал о самоубийстве. Крыша и снег тоже фигурировали, потом он сказал «слишком много света» и «заполучил оружие». Далее следовало что-то насчет лисицы, а под конец — я едва это расслышал из-за кровотечения — что-то вроде «не вините беднягу…». И это все.

— О боже! — простонал доктор Фелл, переводя взгляд с одного на другого. — Это ужасно! Я собирался одержать над вами верх — объяснить, что сказал Гримо. Но вы меня посрамили. Я не расслышал и половины того, что расслышали вы, хотя осмелюсь предположить, что вы оба достаточно далеки от истины. Bay!

— Ну и какова же ваша версия? — осведомился Хэдли. Доктор прошелся взад-вперед.

— Я разобрал только первые несколько слов. Они достаточно осмысленны, если я прав. Но остальное просто кошмар. Мне представляются лисицы, бегущие по крышам в снегу, или…

— Ликантропия?[16] — предположил Рэмпоул. — Кто-нибудь упоминал оборотней?

— Нет и не будет упоминать! — рявкнул Хэдли и взмахнул записной книжкой. — Чтобы привести все в порядок, Рэмпоул, я записал то, что вы расслышали, для сравнения. Вот ваш перечень: «Хор. Не самоубийство. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Лисица. Слишком много света». А вот мой: «Вата. Соленый. Окоп. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Слишком много света. Заполучил оружие. Не вините беднягу…» Как обычно, Фелл, с присущей вам извращенностью вы уверены в самой бессмысленной части этого монолога. Я мог бы придумать объяснение его последней части, но что хотел сообщить нам умирающий, говоря о вате, соли и окопе?

Доктор Фелл уставился на свою погасшую сигару.

— Хмф, да. Нам лучше в этом разобраться. Давайте попробуем… Прежде всего, что произошло в этой комнате после того, как выстрелили в Гримо?

— Откуда мне знать? Об этом я спрашиваю вас. Если здесь нет потайного выхода…

— Нет-нет, я не имею в виду трюк с исчезновением. Вы одержимы этим, Хэдли, и не задумываетесь о том, что еще произошло. Давайте сначала разберемся в наиболее очевидном — в том, чему мы можем найти объяснение, — и будем отталкиваться от этого. Итак, что произошло в этой комнате после выстрела в Гримо? Все следы сосредоточены у камина…

— Вы хотите сказать, что убийца вылез через дымоход?

— Я абсолютно уверен, что он этого не делал, — сердито отозвался доктор Фелл. — Дымоход настолько узкий, что в него едва можно просунуть кулак. Не торопитесь и подумайте! Во-первых, тяжелый диван отодвинули от камина, и на его спинке много крови, как будто Гримо соскользнул с него или прислонился к нему. Прикаминный коврик тоже отодвинут или отброшен ногой, и кресло оттолкнули в сторону. Наконец, я заметил пятна крови на каминной полке и даже в очаге. Это приводит нас к куче обгорелой бумаги.

Теперь подумайте о поведении преданной мадам Дюмон. Войдя в эту комнату, она сразу начала проявлять интерес к камину — постоянно смотрела на него и едва не впала в истерику, увидев, что и я это делаю. Как вы помните, она допустила глупую оплошность, попросив нас развести огонь, хотя должна была знать, что полиция не возится с углем и дровами, дабы свидетелям было удобно на месте преступления. Нет-нет. Кто-то пытался сжечь в камине письма или документы, и женщина хотела убедиться, что они уничтожены.

— Выходит, она знала об этом? — сказал Хэдли. — Однако вы говорили, что верите ее рассказу.

— Да, я верил и верю ее рассказу о визитере и преступлении, но не сведениям, которые она сообщила о себе и Гримо… А сейчас снова подумайте о происшедшем. Посетитель выстрелил в Гримо, но тот, хотя все еще был в сознании, не позвал на помощь, не попытался остановить убийцу, поднять шум и даже открыть дверь, в которую колотил Миллс. Однако он кое-что сделал, притом с таким усилием, что распорол раненое легкое, как говорит врач.

И я расскажу вам, что сделал Гримо. Он знал, что умирает и что сюда прибудет полиция, В его распоряжении находились вещи, которые требовалось уничтожить. Сделать это было куда важнее, чем поймать убийцу или даже спасти собственную жизнь. Он ползал у камина, сжигая эти бумаги. Вот причина перемещения дивана, коврика и пятен крови… Теперь вам ясно?

В ярко освещенном коридоре воцарилось молчание.

— А мадам Дюмон? — спросил наконец Хэдли.

— Конечно, она об этом знала. Это было их общим секретом. И она любила Гримо.

— Если так, то он уничтожил что-то чертовски важное, — промолвил Хэдли. — Но откуда вы все это знаете? Что у них мог быть за секрет? И почему вы думаете, что этот секрет вообще существовал?

Доктор Фелл прижал ладони к вискам и взъерошил седеющую шевелюру.

— Кое-что я, возможно, сумею вам объяснить, — сказал он, — хотя многое ставит меня в тупик. Понимаете, Гримо и мадам Дюмон не большие французы, чем я. Женщина с такими скулами и с таким произношением не может принадлежать к латинской расе. Но это не важно. Они оба венгры. Точнее, Гримо родом из Венгрии. Его настоящее имя Карой, или Шарль, Гримо Хорват. Вероятно, его мать была француженкой. Он прибыл из Трансильвании, ранее входившей в Венгерское королевство, но аннексированной после войны Румынией. В конце 1890-х или в начале 1900-х годов Карой Гримо Хорват и оба его брата были отправлены в тюрьму. Я говорил вам, что у него были два брата? Одного мы не видели, но другой называет себя Пьером Флеем.

Не знаю, за какое преступление были осуждены трое братьев Хорват, но их отправили в тюрьму Зибентюрмен для работы на соляных копях около Траджа в Карпатских горах. По-видимому, Шарль бежал. Однако его страшная тайна не может быть связана с его пребыванием в тюрьме и даже побегом до истечения срока — Венгерского королевства более не существует. Куда вероятнее то, что он причинил какое-то зло своим двум братьям — нечто ужасное, касающееся этих трех гробов и людей, похороненных заживо, за что его повесили бы даже теперь, если бы об этом стало известно… Вот все, что я могу предположить в данный момент. У кого-нибудь есть спички?

Глава 6

СЕМЬ БАШЕН

Во время долгой паузы, последовавшей за этим монологом, Хэдли бросил доктору коробок спичек вместе со злобным взглядом.

— Вы шутите? — осведомился он. — Или это черная магия?

— Ни то ни другое. Лучше бы я шутил. Эти три гроба… Черт возьми, Хэдли! — пробормотал доктор Фелл, стуча кулаками по вискам. — Как бы я хотел увидеть хоть малейший проблеск…

— По-моему, вы его уже увидели. Вы утаивали информацию? И вообще как вы об этом узнали? Погодите! — Он заглянул в записную книжку. — «Хор». «Вата». «Соленые». «Окопы». Вы имеете в виду, что Гримо в действительности сказал «Хорват» и «соляные копи»? Если так, то нам придется долю ломать голову, чтобы разгадать остальные слова.

— Ваш гнев свидетельствует о том, что вы согласны со мной. Благодарю. Как вы справедливо указали, умирающие редко упоминают хор и вату. Если бы эта версия оказалась правильной, нам всем светило бы угодить в палату для умалишенных. Гримо действительно сказал это, Хэдли. Я его слышал. Вы спросили, стрелял ли в него Флей. Он ответил, что нет. Тогда кто? И он сказал: «Хорват».

— Что, по вашим словам, является его собственной фамилией.

— Да, — кивнул доктор Фелл. — Если это исцелит ваши раны, я охотно признаю, что это не было честной детективной работой, и я не показал вам источники моей информации в этой комнате. Вскоре я продемонстрирую их, хотя, видит бог, уже пытался сделать.

Мы слышали от Тэда Рэмпоула о странном субъекте, который угрожал Гримо и многозначительно упоминал людей, похороненных заживо. Гримо принял это всерьез — он знал этого человека раньше и знал, о чем он говорит, так как по какой-то причине купил картину с изображением трех могил. Когда вы спросили Гримо, кто стрелял в него, он ответил «Хорват» и упомянул соляные копи. Вам не кажется это столь же странным для профессора-француза, как наличие над его камином гербового щита с черным орлом, полумесяцем и…

— Думаю, мы можем опустить геральдику, — прервал его Хэдли. — Что это за герб?

— Это герб Трансильвании. После войны он перестал существовать и даже ранее едва ли хорошо был известен в Англии или во Франции. Сначала славянское имя, потом славянский герб.[17] Далее книги, которые я вам показывал. Это английские книги, переведенные на венгерский. Не стану притворяться, что мог их прочитать…

— Слава богу!

— Но по крайней мере, я смог узнать полное собрание сочинений Шекспира, «Письма Йорика к Элизе» Стерна и «Опыт о человеке» Поупа. Это было настолько удивительно, что я обследовал книги целиком.

— Что же тут удивительного? — спросил Рэмпоул. — В любой библиотеке встречаются необычные книги, в том числе и в вашей.

— Безусловно. Но предположим, ученый француз хочет читать книги английских авторов. Он будет читать их по-английски или во французском переводе, но никак не в венгерском — это чересчур изощренное удовольствие. Иными словами, это книги не венгерских и даже не французских авторов, на которых француз мог бы практиковаться в венгерском языке, а произведения английских писателей. Следовательно, родным языком того, кому они принадлежали, был венгерский. Когда я обнаружил на форзаце одной из них надпись «Карой Гримо Хорват, 1898», все стало очевидно.

Но если его настоящая фамилия Хорват, почему он так долго это скрывал? Поразмыслите о словах «похороненные заживо» и «соляные копи», и это послужит вам указанием. Но когда вы спросили, кто в него стрелял, он ответил «Хорват», по-видимому имея в виду не себя, а кого-то другого с такой же фамилией. Пока я думал об этом, наш великолепный Миллс рассказывал вам о человеке в пабе по фамилии Флей. Миллс сказал, что ему почудилось в нем нечто знакомое, хотя он никогда не видел его прежде, и что его речь звучала пародией на речь Гримо. Все это наводило на мысль о брате. Гробов было три, но Флей упоминал только двух братьев. Очевидно, существовал и третий.

Тем временем в комнату вошла мадам Дюмон, обладающая явно славянской внешностью. Если бы я смог установить, что Гримо прибыл из Трансильвании, это помогло бы нам выяснить его прошлое. Но это следовало делать деликатно. Вы обратили внимание на резную фигурку буйвола на письменном столе Гримо? Что она вам напоминает?

— Во всяком случае, не Трансильванию, — проворчал Хэдли. — Скорее Дикий Запад — Баффало Билла,[18] индейцев… Погодите! Вы поэтому спросили ее, бывал ли Гримо в Соединенных Штатах?

Доктор Фелл виновато кивнул:

— Вопрос казался невинным, и она на него ответила. Понимаете, если бы он купил эту фигурку в американской лавке… Я побывал в Венгрии, Хэдли, когда был молод и только что прочитал «Дракулу».[19] Трансильвания была единственной европейской страной, где разводили буйволов[20] — их использовали как волов. В Венгрии соседствовали разные религии, но Трансильвания была унитарианской. Я спросил мадам Эрнестину о ее вероисповедании — оно оказалось соответствующим. Тогда я бросил гранату. Если связь Гримо с соляными копями была абсолютно невинной, это бы не имело значения. Но я назван единственную тюрьму в Трансильвании, где заключенных использовали для работ на этих копях. Я упомянул Зибентюрмен — по-немецки «Семь башен», — даже не сказав, что это тюрьма. Это почти доконало ее. Теперь вы, вероятно, понимаете мое замечание о семи башнях и стране, которая ныне не существует. Ради бога, пусть кто-нибудь даст мне спички!

— Они уже у вас.

Пройдя по коридору, Хэдли взял сигару у благодушно улыбающегося доктора Фелла и пробормотал:

— Да, это кажется достаточно логичным. Ваш выстрел наугад насчет тюрьмы сработал. Но ваше предположение, что эти трое — братья, всего лишь догадка. Думаю, это самая слабая часть вашей теории.

— Согласен. И что тогда?

— Только то, что это ключевой момент. Предположим, Гримо не имел в виду, что его застрелил человек по имени Хорват, а просто упоминал о себе в какой-то связи? В таком случае убийцей может быть кто угодно. Но если три брата в самом деле существуют, и он подразумевал именно это, то все упрощается. Мы возвращаемся к тому, что в Гримо стрелял Пьер Флей или его брат, и в любое время можем прищучить того и другого…

— А вы уверены, что узнаете брата, если встретите его? — задумчиво промолвил доктор.

— О чем вы?

— Я думал о Гримо. Он безупречно говорил по-английски и легко сходил за француза. Я не сомневаюсь, что он учился в Париже, и что мадам Дюмон изготовляла костюмы в оперном театре. Как бы то ни было, он околачивался в Блумсбери почти тридцать лет, ворчливый, добродушный, безобидный, со своей стриженой бородой и в квадратном котелке, сдерживая свирепый нрав и мирно читая публичные лекции. Никто никогда не видел в нем дьявола — хотя подозреваю, что он был коварным и ловким дьяволом. Он мог побриться, надеть твидовый костюм и выглядеть британским сквайром или кем угодно… Но меня интригует третий брат. Что, если он находится среди нас, скрываясь под какой-то личиной, и никто не догадывается, кто он в действительности?

— Вполне возможно. Но мы ничего о нем не знаем.

Доктор Фелл, пытающийся зажечь сигару, внимательно посмотрел на него.

— Это меня и беспокоит, Хэдли. — Он задул спичку и глубоко затянулся. — У нас имеются два теоретических брата, которые приняли французские имена: Шарль и Пьер. Есть и гипотетический третий брат. Для ясности будем называть его Анри…

— Надеюсь, вы не собираетесь утверждать, что знаете кое-что и о нем?

— Совсем наоборот, — отозвался доктор Фелл. — Я собираюсь подчеркнуть то, как мало мы о нем знаем. Нам известно о Шарле и Пьере, но у нас нет ни кусочка информации об Анри, хотя Пьер вроде бы постоянно упоминал его и использовал как угрозу. «У меня есть брат, чьи возможности куда шире и который очень опасен для вас. Мне не нужна ваша жизнь, а ему нужна… Я тоже подвергаю себя опасности, имея дело с моим братом». И так далее. Но в тумане не видно ни одной тени — человека или призрака. Это беспокоит меня, сынок. Я постоянно ощущаю его присутствие за кулисами — мне кажется, он держит все под контролем, используя в своих интересах бедного полубезумного Пьера и, вероятно, будучи таким же опасным для него, как для Шарля. Не могу избавиться от ощущения, что именно Анри поставил сцену в «Уорикской таверне», что он где-то рядом и наблюдает, что… — Доктор огляделся вокруг, словно ожидая увидеть кого-то в пустом холле. — Знаете, я надеюсь, что ваш констебль найдет Пьера и задержит его. Если он перестал быть полезным для Анри…

Хэдли закусил кончик уса.

— Да, — кивнул он, — но давайте придерживаться фактов. Предупреждаю, что раскопать их будет нелегко. Вечером я телеграфирую в румынскую полицию. Но если Трансильвания была аннексирована, в результате неразберихи могло погибнуть множество официальных документов. Ладно, займемся Мэнгеном и дочерью Гримо. Кстати, я не вполне удовлетворен их поведением…

— Почему?

— Я имею в виду, если считать, что мадам Дюмон говорит правду, — уточнил Хэдли. — Кажется, вы так считаете. Но ведь, как я слышал, Мэнген присутствовал здесь вечером по требованию Гримо, на случай прихода посетителя. Если так, то он оказался ручным сторожевым псом. Мэнген сидел в гостиной около парадной двери. В дверь звонят — если мадам Дюмон не лжет, — и входит таинственный визитер. Однако все это время Мэнген не проявляет никакого любопытства — он сидит в комнате за закрытой дверью, не обращая внимания на посетителя, поднимает тревогу, только услышав выстрел, и внезапно обнаруживает, что дверь заперта. По-вашему, это логично?

— По-моему, здесь все нелогично, — отозвался доктор Фелл. — Даже… Но это может подождать.

Они прошли по длинному холлу, и Хэдли, приняв вежливо-бесстрастный вид, открыл дверь. Комната с деревянными шкафчиками, жесткими стульями и аккуратно стоящими на полках книгами была меньше комнаты профессора. На полу лежал потертый ковер; в камине догорал огонь. Под лампой с зеленым абажуром, обращенный к двери, стоял письменный стол Миллса с пишущей машинкой. С одной стороны машинки лежала в проволочном контейнере аккуратная стоика писчей бумаги с отпечатанным текстом, а с другой находились стеклянный стакан, тарелка с черносливом и экземпляр «Дифференциальных и интегральных исчислений» Уильямсона.

— Клянусь всеми богами, — возбужденно произнес доктор Фелл, — что он пьет минеральную воду и читает такие книги для развлечения… — Он умолк, когда Хэдли сердито толкнул его локтем и представил всех троих Розетт Гримо.

— Естественно, мисс Гримо, я не хочу беспокоить вас в такое время…

— Пожалуйста, не извиняйтесь, — прервала его Розетт, сидящая у камина в напряженной позе. — Понимаете, я любила отца, но не настолько, чтобы разговоры о нем причиняли мне нестерпимую боль. Тем более что, когда о нем не говорят, я начинаю думать…

Девушка прижала ладони к вискам. Отблески пламени подчеркивали контраст между ее глазами и другими чертами лица. Но этот контраст не оставался неизменным. Квадратное лицо, унаследовавшее довольно варварскую славянскую красоту матери, могло быть суровым, а узкие карие глаза — мягкими, как у дочери священника. Но в следующий момент лицо смягчалось, а взгляд становился свирепым, как у дочери дьявола. Кончики бровей были слегка приподняты, а складка широкого рта выглядела насмешливой. Она казалась беспокойной и озадаченной. Позади нее стоял Мэнген с мрачным и беспомощным видом.

— Но я хочу кое-что узнать, — продолжала Розетт, медленно постукивая кулаком по спинке стула, — прежде чем вы приступите к вашему допросу третьей степени. — Она кивнула в сторону маленькой двери в противоположной стене. — Стюарт поднялся с вашим детективом на крышу. Это правда, что убийца вошел и вышел без…

— Лучше предоставьте это мне, Хэдли, — тихо сказал доктор Фелл.

Рэмпоул знал, что доктор убежден, будто является образцом такта. Очень часто этот такт походил на кучу кирпичей, брошенных через люк в потолке. Однако эта убежденность вкупе с добродушием и наивностью производила куда больший эффект, чем самая изощренная тактичность. Казалось, он сам падал с потолка вместе с кирпичами, чтобы предложить сочувствие или пожать руку. И люди тут же начинали рассказывать ему о себе.

— Харрумф! — фыркнул доктор Фелл. — Конечно, это неправда, мисс Гримо. Мы прекрасно знаем, как преступник проделал этот трюк — даже если его проделал тот, о ком вы никогда не слышали. — При этом девушка быстро взглянула на него. — Более того, не будет никаких допросов третьей степени, а у вашего отца есть шанс выкарабкаться. Послушайте, мисс Гримо, я никогда не встречал вас раньше?

— О, я знаю, что вы пытаетесь меня приободрить, — улыбнулась Розетт. — Бойд рассказывал мне о вас, но…

— Нет, я говорю серьезно. — Доктор Фелл прищурился, напрягая память. — Вспомнил! Вы учились в Лондонском университете, не так ли? И состояли в дискуссионном кружке? Мне кажется, я председательствовал, когда ваша группа обсуждала права женщин в мире.

— Розетт — ярая феминистка, — мрачно подтвердил Мэнген. — Она утверждает…

— Хе-хе-хе! — Сияющий доктор шутливо погрозил пальцем. — Может быть, она и феминистка, мой мальчик, но допускает жуткие ляпсусы. Помню, что этот диспут завершился самым чудовищным скандалом, какой я когда-либо видел, за исключением митинга пацифистов. Вы выступали за права женщин, мисс Гримо, и против тирании мужчин. Потом одна тощая особа из вашей команды минут двадцать рассуждала о том, что женщина нуждается в идеальных условиях существования. Вы выглядели все более сердитой, а когда настала ваша очередь, заявили звонким серебристым голоском, что для идеального существования женщине нужно меньше говорить и больше совокупляться.

— Господи! — в ужасе воскликнул Мэнген.

— Ну… тогда я так считала, — призналась Розетт. — Но вы не должны думать…

— Возможно, вы употребили другое слово, — продолжал доктор Фелл. — Как бы то ни было, эффект не поддавался описанию. Как будто вы шепнули «Асбест!» банде пироманов. К сожалению, я пытался сохранить серьезный вид, то и дело прикладываясь к стакану с водой. Но меня интересует, часто ли вы и мистер Мэнген обсуждаете подобные темы. Такие разговоры должны быть необычайно поучительными. Например, о чем вы беседовали сегодня вечером?

Розетт и Мэнген заговорили одновременно. Доктор Фелл улыбнулся, и оба испуганно умолкли.

— Теперь вы понимаете, — продолжал доктор, — что не нужно бояться разговоров с полицией и что вы можете изъясняться абсолютно свободно. Давайте посмотрим в лицо фактам и спокойно побеседуем.

— Хорошо, — кивнула Розетт. — У кого-нибудь есть сигарета?

— Старый плут своего добился, — шепнул Хэдли Рэмпоулу.

Тем временем «старый плут» снова зажигал сигару, покуда Мэнген рылся в карманах, нащупывая сигареты.

— Я хочу задать очень странный вопрос, — снова заговорил доктор. — Были ли вы, ребята, настолько заняты друг другом, что не замечали ничего, пока не поднялся шум? Насколько я понимаю, Мэнген, профессор Гримо просил вас присутствовать здесь этим вечером на случай возможных неприятностей. Почему же вы не были настороже? Разве вы не слышали звонок в дверь?

Смуглое лицо Мэнгена омрачилось. Он сделал яростный жест:

— Признаю свою вину. Но тогда я не придал этому значения. Откуда я мог знать?.. Конечно, я слышал звонок. Фактически мы оба говорили с этим типом…

— Вы… что? — вмешался Хэдли, шагнув мимо доктора Фелла.

— Говорили с ним. Неужели вы думаете, что иначе я бы позволил ему пройти мимо меня и подняться наверх? Но он назвался Петтисом — Энтони Петтисом.

Глава 7

ВИЗИТЕР В МАСКЕ

— Конечно, теперь мы понимаем, что это был не Петтис, — продолжал Мэнген, щелкнув зажигалкой перед сигаретой девушки. — Рост Петтиса — всего пять футов четыре дюйма. Кроме того, сейчас я вспоминаю, что и голос был не очень похож. Но он использовал слова из лексикона Петтиса и так же растягивал их.

Доктор Фелл нахмурился:

— А вам не показалось странным, что Петтис, хотя он и коллекционирует истории о привидениях, расхаживает по городу наряженный, как в ночь Гая Фокса? Он что, любит шутки?

Розетт Гримо застыла с сигаретой в руке, потом бросила взгляд на Мэнгена. Когда она снова повернулась, в ее узких глазах мелькнул гнев. Мэнген выглядел обеспокоенным. У него был вид человека, который хочет жить в мире с окружающей действительностью, если только она ему это позволит. Рэмпоул чувствовал, что эти тайные мысли не связаны с Петтисом, так как Мэнген запнулся, прежде чем понял смысл вопроса доктора Фелла.

— Шутки? — переспросил он, нервно проведя рукой по черным курчавым волосам. — Кто — Петтис? Господи, конечно нет! Он всегда корректен, хотя бывает немного суетлив. Но дело в том, что мы не видели лица посетителя. Мы сидели в гостиной возле парадной двери после обеда…

— Минутку, — прервал его Хэдли. — Дверь в холл была открыта?

— Нет, — виновато отозвался Мэнген. — Но мы же не могли сидеть на сквозняке, да еще во время снегопада! Ведь дом не обогревается центральным отоплением! Я знал, что, если в дверь позвонят, мы услышим звонок, но, честно говоря, вообще не думал, что может что-то произойти. За обедом у нас сложилось впечатление, что речь идет о каком-то розыгрыше и что профессор устраивает много шума из ничего…

Хэдли перевел взгляд на девушку:

— У вас тоже создалось такое впечатление, мисс Гримо?

— Ну, в некотором роде… Не знаю. Всегда трудно определить, — сердито добавила она, — когда отец беспокоится всерьез, а когда шутит или притворяется. У него странное чувство юмора, и он обожает театральные эффекты. Со мной он обращается как с ребенком. Едва ли я хоть раз в жизни видела его испуганным. Но последние три дня он вел себя так странно, что когда Бойд рассказал мне об этом человеке в пабе… — Розетт пожала плечами.

— В каком смысле странно?

— Ну, к примеру, бормотал себе под нос. Внезапно выходил из себя из-за мелочей, что раньше бывало крайне редко, а потом начинал смеяться. Но главное было в этих письмах. Отец начал получать их с каждой почтой. Не спрашивайте меня об их содержании — он сжег все. Они приходили в простых дешевых конвертах… Я бы вообще не обращала на них внимания, если бы не его привычка… — Она заколебалась. — Мой отец принадлежит к тем людям, которые, получая письма в чьем-то присутствии, тут же сообщают, от кого они и о чем. Он тут же восклицал: «Чертов мошенник!», «Какая наглость!» или с удивлением «Ну и ну, мне пишет этот старый сукин сын!», как будто ожидал, что кто-то в Ливерпуле или Бирмингеме находится на оборотной стороне Луны. Не знаю, понимаете ли вы…

— Понимаем. Пожалуйста, продолжайте.

— Но, получая эти письма, отец ничего не говорил и никогда не уничтожал их открыто, кроме того, которое получил вчера утром во время завтрака. Взглянув на письмо, он скомкал его, встал из-за стола, подошел к камину и бросил его в огонь. Как раз в этот момент тетя… — Девушка бросила быстрый взгляд на Хэдли. — Миссис… мадам… ну, я имею в виду тетю Эрнестину! Как раз в этот момент она спросила, хочет ли он еще бекона. Внезапно отец повернулся от камина и рявкнул: «Убирайся к черту!» Это было настолько неожиданно, что, прежде чем мы успели опомниться, он вышел из комнаты, бормоча, что ему нигде нет покоя. В тот же день отец вернулся домой с картиной. Он снова был в хорошем настроении, усмехался и помогал таксисту и еще кому-то отнести ее наверх. Не хочу, чтобы вы думали… — Очевидно, на Розетт нахлынули воспоминания — она помолчала и добавила дрожащим голосом: — Не хочу, чтобы вы думали, будто я не любила его.

Хэдли проигнорировал это сообщение:

— Ваш отец когда-нибудь упоминал об этом человеке в таверне?

— Один раз — когда я спросила его. Он сказал, что это был один из шарлатанов, которые часто угрожали ему за насмешки над… над магией. Конечно, я знала, что дело не только в этом.

— Почему, мисс Гримо?

— Потому что я чувствовала, что эта угроза — настоящая. И я часто думала, было ли что-нибудь в прошлом отца, что могло бы навлечь на него подобные угрозы.

Это был прямой вызов. Во время длительной паузы в комнате слышались приглушенные скрипы и тяжелые шаги по крыше. Эмоции на лице Розетт постоянно сменяли друг друга — страх, ненависть, боль, сомнение… Иллюзия варварского происхождения возникла вновь — как будто норковое манто прежде было шкурой леопарда. Скрестив ноги, девушка откинулась на спинку стула — отсветы пламени поблескивали на ее шее и в полузакрытых глазах. Губы застыли в улыбке; на щеках четко выделялись скулы. Тем не менее Рэмпоул видел, что она дрожит.

— Навлечь угрозы? — с легким удивлением переспросил Хэдли. — Я не вполне понимаю. У вас были причины так думать?

— Нет. Да я так и не думаю — это просто фантазии… — Однако ее грудь стала быстрее подниматься и опускаться. — Вероятно, это связано с хобби моего отца. К тому же моя мать — она умерла, когда я была ребенком, — считалась ясновидящей. Но вы спрашивали меня…

— О сегодняшнем вечере. Если вы считаете, что было бы полезно покопаться в прошлом вашего отца, Ярд, безусловно, это сделает.

Она быстро оторвала сигарету от губ.

— Но, — продолжал Хэдли тем же бесстрастным голосом, — давайте вернемся к тому, о чем рассказывал мистер Мэнген. После обеда вы оба сидели в гостиной, и дверь в холл была закрыта. Профессор Гримо говорил вам, в котором часу он ожидает опасного визитера?

— Э-э… да, — ответил Мэнген. Он достал носовой платок и вытер лоб. При свете огня на его худом угловатом лице четко обозначились морщинки. — Это еще одна причина, по которой я не догадался, кто это. Посетитель пришел слишком рано. Профессор говорил о десяти часах, а он явился без четверти.

— Вы уверены, что речь шла о десяти вечера?

— Ну… да. По крайней мере, так я думаю. Около десяти, верно, Розетт?

— Не знаю. Мне отец ничего не говорил.

— Понятно. Продолжайте, мистер Мэнген.

— Мы включили радио — зря, так как музыка была громкой, — и играли в карты у камина. Тем не менее я услышал звонок и посмотрел на часы на каминной полке — они показывали без четверти десять. Я встал, когда услышал, что открылась входная дверь. Потом голос мадам Дюмон произнес что-то вроде «Подождите, я узнаю», и раздался звук, как будто дверь захлопнулась. Тогда я крикнул. «Кто там?» Но радио так вопило, что я, естественно, подошел выключить его. И мы сразу услышали голос: «Привет, ребята! Это Петтис. Что это за нелепые формальности насчет того, можно ли повидать босса? Я поднимусь к нему в комнату».

— Это его точные слова?

— Да. Петтис всегда называл доктора Гримо «босс» — больше никто не осмеливался на такое, кроме Бернеби, который называл его «папаша»… Поэтому мы ответили: «Ладно» — и больше об этом не думали. Но я заметил, что время приближается к десяти, и с тех пор был настороже…

Хэдли что-то рисовал на полях записной книжки.

— Значит, человек, назвавший себя Петтисом, — задумчиво промолвил он, — говорил с вами через дверь, не видя вас? Откуда же он знал, что вы там вдвоем?

Мэнген нахмурился:

— Полагаю, он видел нас через окно. Поднимаясь на крыльцо, можно заглянуть в ближайшее окно передней комнаты. Я сам всегда так делал, и если видел там кого-нибудь, то стучал в окно, чтобы не звонить.

Суперинтендент продолжал рассеянно рисовать в книжечке. Казалось, он собирался задать очередной вопрос, но передумал. Розетт устремила на него немигающий взгляд.

— Продолжайте, — сказал Хэдли. — Вы ждали до десяти…

— И ничего не происходило, — сказал Мэнген. — Но с каждой минутой после десяти я не успокаивался, а, напротив, нервничал все сильнее. Я говорил вам, что не ожидал прихода этого человека и вообще каких-либо неприятностей. Но я представлял себе темный холл и японские доспехи с маской и чем больше думал об этом, тем меньше мне это нравилось…

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. — Розетт бросила на него странный, удивленный взгляд. — Я думала о том же, но не хотела говорить тебе, чтобы ты не назвал меня дурой.

— Да, я тоже боюсь попасть впросак. Вот почему, — с горечью добавил Мэнген, — меня отовсюду увольняют и, вероятно, уволят теперь за то, что я не позвонил в редакцию и не сообщил о случившемся. Шеф будет в ярости. Но я не Иуда. — Он переминался с ноги на ногу. — Было почти десять минут одиннадцатого, когда я почувствовал, что больше не могу этого выносить. Я бросил карты и сказал Розетт: «Давай включим свет в холле, выпьем или сделаем хоть что-нибудь». Я собирался позвонить Энни, но вспомнил, что сегодня суббота и у нее свободный вечер…

— Энни — это служанка? Совсем забыл о ней. Ну?

— Поэтому я подошел открыть дверь, но она оказалась запертой снаружи. Я сразу почувствовал… Знаете, как бывает, когда в вашей спальне есть какой-то предмет вроде картины или орнамента, настолько обычный, что вы его едва замечаете. Потом однажды вы входите в комнату, и у вас возникает смутное ощущение, будто что-то не так. Это раздражает и беспокоит вас, так как вы не можете понять причину. А затем вы внезапно осознаете, что этот предмет исчез. То же происходило и со мной — я знал, что что-то не так. Я чувствовал это с тех пор, как услышал голос этого типа в холле, но полностью осознал, только обнаружив, что дверь заперта. А когда я, как последний идиот, начал дергать ручку, мы услышали выстрел. Огнестрельное оружие в доме поднимает адский грохот, и мы услышали его даже внизу. Розетт закричала…

— Ничего подобного!

— Потом она сказала то, о чем подумал и я. «Это был не Петтис. Он пробрался к отцу».

— Можете назвать точное время выстрела?

— Да, было ровно десять минут одиннадцатого. Ну, я попытался взломать дверь. — Несмотря на неприятное воспоминание, в глазах Мэнгена мелькнула усмешка. — Вы когда-нибудь обращали внимание, как легко взламывают двери в книгах? Это просто рай для плотника. Двери взламывают там одну за другой под малейшим предлогом — например, если кто-то внутри не ответит на обычный вопрос. Но попробуйте проделать такое с одной из этих дверей! Я колотил в нее, пока чуть не сломал плечо, а потом решил вылезти в окно и войти снова через парадную или заднюю дверь. Но я наткнулся на вас, и остальное вы знаете.

Хэдли постукивал карандашом по записной книжке.

— А парадная дверь всегда остается незапертой, мистер Мэнген?

— Понятия не имею! Но это было единственным, что пришло мне в голову. Как бы то ни было, она оказалась незапертой.

— Вы можете что-нибудь добавить, мисс Гримо?

Веки девушки опустились.

— Ничего… Хотя кое-что могу. Но вас интересует все странное, верно, даже если это на первый взгляд не имеет отношения к делу? По-видимому, так оно и есть, но я все-таки расскажу… Незадолго до того, как позвонили в дверь, я подошла к столу между окнами взять сигареты. Радио было включено, как сказал Бойд, но я услышала где-то на улице или на тротуаре перед дверью какой-то стук — словно тяжелый предмет упал с большой высоты. Это был не обычный уличный звук — как будто упал человек.

Рэмпоулу стало не по себе.

— Стук? — переспросил Хэдли. — Вы не выглянули посмотреть, в чем дело?

— Выглянула, но не смогла ничего разглядеть. Конечно, я только отодвинула штору, но могу поклясться, что улица была пус… — Она оборвала себя на полуслове и застыла с открытым ртом. — О боже!

— Да, мисс Гримо, — кивнул Хэдли. — Все шторы были задернуты. Я заметил это, так как мистер Мэнген запутался в одной из них, вылезая в окно. Вот почему меня заинтересовало, каким образом посетитель мог увидеть вас в комнате через окно. Но может быть, они были задернуты не все время?

Последовало молчание, нарушаемое лишь приглушенными звуками на крыше. Рэмпоул посмотрел на доктора Фелла, который прислонился спиной к одной из неподдающихся взлому дверей, подперев рукой подбородок и надвинув на глаза широкополую шляпу. Потом Рэмпоул перевел взгляд на бесстрастного Хэдли и снова на девушку.

— Он думает, что мы лжем, Бойд, — холодно сказала Розетт Гримо. — Пожалуй, нам больше не стоит что-либо говорить.

Внезапно Хэдли улыбнулся:

— Я не помышляю ни о чем подобном, мисс Гримо, и объясню почему, так как вы единственная, кто в состоянии нам помочь. Я даже собираюсь рассказать вам, что произошло… Фелл!

— Что? — Доктор вздрогнул и поднял голову.

— Я хочу, чтобы вы тоже это послушали, — мрачно продолжал суперинтендент. — Недавно вы с удовольствием заявляли, что верите явно невероятным историям Миллса и миссис Дюмон, не называя никаких причин своего доверия. Я отплачу вам той же монетой, сказав, что верю не только им, но и этим двоим. Объясняя почему, я заодно объясню невозможную ситуацию.

На сей раз доктор Фелл встрепенулся, надул щеки и уставился на Хэдли, словно готовясь ринуться в бой.

— Признаю, что могу объяснить не все, — добавил суперинтендент, — но достаточно, чтобы сузить круг подозреваемых и рассказать о причине отсутствия следов на снегу.

— Ах это! — с презрением сказал доктор Фелл, тут же расслабившись. — Какое-то время я надеялся, что вы действительно что-то обнаружили. А это очевидно и так.

Хэдли с усилием сдержал гнев:

— Человек, которого мы ищем, не оставил следов на тротуаре и ступеньках крыльца, потому что не ходил ни там, ни там — после того, как снегопад прекратился. Он все время находился в доме, либо будучи его обитателем, либо — что более вероятно — прячась там после того, как ранее воспользовался ключом от парадной двери. Это объясняет все несоответствия в показаниях свидетелей. В нужное время он облачился в маскарадный костюм, вышел через парадную дверь на подметенное крыльцо и позвонил в звонок. Это объясняет, откуда он знал, что мисс Гримо и мистер Мэнген находятся в гостиной, несмотря на шторы, — он просто видел, как они туда вошли. Наконец, это объясняет, каким образом он смог войти снова после того, как входную дверь захлопнули у него перед носом и велели ему ждать на крыльце, — у него был ключ.

Доктор Фелл медленно кивал, бормоча себе под нос.

— Хмф, да, — сказал он, скрестив руки на груди. — Но зачем даже слегка чокнутому субъекту проделывать столь изощренный фокус-покус? Если он проживает в этом доме, то еще куда ни шло, — он хотел, чтобы визитера сочли посторонним. Но если он действительно явился снаружи, зачем было рисковать, прячась в доме задолго до того, как он был готов действовать? Почему не прийти в нужное время?

— Во-первых, — ответил Хэдли, методично загибая пальцы, — он должен был выяснить, где находятся обитатели дома, чтобы ему не помешали. Во-вторых — что более важно, — он хотел добавить завершающие штрихи к трюку с исчезновением, не оставив следов на снегу. Трюк этот был самым главным для… скажем, для чокнутого братца Анри. Поэтому он вошел во время снегопада и ждал, когда снег прекратится.

— Кто такой братец Анри? — резко осведомилась Розетт.

— Это всего лишь прозвище, дорогая моя, — вежливо отозвался доктор Фелл. — Я говорил вам, что вы его не знаете… А теперь, Хэдли, я вынужден возразить вам. Мы так легко говорим о начале и прекращении снегопада, словно его можно регулировать как водопроводный кран. Но каким образом убийца мог определить, когда снегопад начнется или прекратится? Едва ли он думал: «Ага! В субботу вечером я совершу преступление. Думаю, снег пойдет ровно в пять часов и прекратится в половине десятого. Это даст мне время войти в дом и приготовить мой трюк к концу снегопада». У вашего объяснения больше препятствий, чем у вашей проблемы. Куда легче поверить, что человек прошел по снегу, не оставив следов, чем что он точно знал, когда будет снег, чтобы пройти по нему.

Суперинтендент был раздосадован:

— Я пытаюсь добраться до сути дела. Но если вы возражаете… Неужели вам не ясно, что это объясняет последнюю проблему?

— Какую?

— Наш друг Мэнген говорит, что посетитель угрожал нанести визит в десять, а миссис Дюмон и Миллс — что в половине десятого… Погодите! — остановил он Мэнгена. — Лжет ли кто-то из них? Во-первых, какая может существовать причина, чтобы впоследствии лгать о времени, когда угрожал прийти посетитель? Во-вторых, если один говорит о десяти часах, а другие — о половине одиннадцатого, значит, кто-то из них, виновен он или нет, должен был знать заранее о времени визита. И кто же оказался нрав?

— Никто, — сказал Мэнген. — Визитер явился без четверти десять.

— Да. Это признак того, что никто не лгал и что визитер назвал время прихода не точно, а приблизительно — от половины десятого до десяти. А Гримо, хотя и старался изо всех сил притворяться, будто угроза его не напугала, тем не менее упомянул обе цифры, дабы обеспечить присутствие всех. Моя жена делает то же самое, приглашая на игру в бридж… Но почему братец Анри не мог назвать точное время? Потому что, как сказал Фелл, он не мог регулировать выпадение снега, как мы регулируем поток воды в кране. Он мог рискнуть, рассчитывая, что этим вечером, как и несколькими предыдущими вечерами, будет снегопад, но должен был ждать хоть до полуночи, пока снег не прекратится. Но ему не пришлось ожидать долго — снегопад закончился в половине десятого. После этого он действовал, как действовал бы любой маньяк, — подождал пятнадцать минут, чтобы потом не было споров, и позвонил в дверь.

Доктор Фелл открыл рот, собираясь заговорить, но посмотрел на напряженные лица Розетт и Мэнгена и промолчал.

— Итак, — продолжал Хэдли, расправив плечи, — я доказал вам обоим, что верю всему, что вы рассказали, потому что мне нужна ваша помощь… Человек, которого мы ищем, не просто знакомый. Он знает этот дом сверху донизу — комнаты, распорядок, привычки обитателей. Он знает ваши фразы и прозвища. Он знает, как мистер Петтис обращается не только к Гримо, но и к вам, следовательно, не может быть случайным деловым знакомым профессора, которого вы никогда не видели. Поэтому я хочу знать все обо всех, кто часто посещает этот дом и кто достаточно близок к доктору Гримо, чтобы соответствовать описанию.

Розетт вздрогнула:

— Вы думаете, что кто-то из… О, это невозможно! Нет, нет, нет! — Это прозвучало своеобразным эхом голоса ее матери.

— Почему вы так говорите? — резко спросил Хэдли. — Вы знаете, кто стрелял в вашего отца?

— Конечно нет!

— Или подозреваете?

— Нет. Кроме того, я не понимаю, почему вы ищете кого-то за пределами дома. Вы дали нам прекрасный урок логики, и мы вам очень благодарны. Но если этот человек проживает здесь и действовал так, как вы описали, то это выглядит вполне логично, не так ли? Это куда лучше подошло бы…

— К кому?

— Дайте подумать… Вообще-то это ваше дело, а не мое. Конечно, вы еще не всех видели. Вы не встречались с Энни… и с мистером Дрейменом, если на то пошло. Но ваша другая идея просто нелепа. Прежде всего, у моего отца очень мало друзей. Помимо живущих в этом доме, только двое соответствуют вашим требованиям, и никто из них не может быть человеком, который вам нужен. Они не подходят по физическим характеристикам. Один из них — Энтони Петтис; он не выше меня, а я отнюдь не амазонка. Другой — Джером Бернеби, художник, который написал эту странную картину. У него имеется физический недостаток — небольшой, но скрыть его невозможно, и любой заметил бы это за милю. Тетя Эрнестина или Стюарт узнали бы его немедленно.

— Тем не менее, что вам о них известно?

Девушка пожала плечами:

— Оба средних лет, достаточно обеспечены и все время посвящают своим хобби. Петтис лысый и привередливый, но его не назовешь старой бабой. Он из тех, кого мужчины называют славным парнем, и к тому же очень умен. И почему только они не стараются чего-нибудь добиться? — Она стиснула кулаки, но бросила взгляд на Мэнгена, и ее лицо смягчилось. — Впрочем, Джером… Бернеби добился кое-чего. Он достаточно известный художник, хотя предпочел бы стать известным криминалистом. Бернеби высокий и шумливый, он обожает говорить о преступлениях и похваляться давними успехами на спортивном поприще. По-своему Джером привлекателен, и Бойд ужасно к нему ревнует. — Девушка улыбнулась.

— Мне этот тип не нравится, — проворчал Мэнген. — Фактически я терпеть его не могу, и мы оба это знаем. Но в одном Розетт права. Он бы никогда такого не сделал.

Хэдли снова раскрыл записную книжку.

— Какой у него физический недостаток?

— Косолапость. Скрыть ее он не в состоянии.

— Благодарю вас. Пока это все. — Хэдли захлопнул книжку. — Предлагаю вам отправиться в лечебницу, если только… У вас нет вопросов, Фелл?

Доктор шагнул вперед и посмотрел на девушку, склонив голову набок.

— Только один последний вопрос, — сказал он, легким движением отбросив в сторону черную ленту очков, словно смахнул муху. — Харрумф! Ха! Мисс Гримо, почему вы так уверены, что преступник — мистер Дреймен?

Глава 8

ПУЛЯ

Доктор Фелл так и не получил ответа на этот вопрос. Все было кончено, прежде чем Рэмпоул осознал, что произошло. Поскольку доктор говорил небрежным тоном, фамилия Дреймен не произвела никакого впечатления на Рэмпоула, и он даже не посмотрел на Розетт. Уже некоторое время его интересовало, что превратило шумного, разговорчивого и жизнерадостного Бойда Мэнгена в жалкую безвольную личность, которая держалась на заднем плане и мямлила какой-то вздор. С Мэнгеном такого никогда не случалось, хотя он и прежде болтал глупости…

— Вы дьявол! — крикнула Розетт Гримо.

Это походило на чирканье мела по школьной доске. Повернувшись, Рэмпоул едва успел разглядеть скуластое лицо, широкий рот и сверкающие глаза девушки, которая пронеслась мимо доктора Фелла в развевающемся норковом манто и вылетела в холл. Мэнген последовал за ней, но тут же появился снова. Он выглядел почти гротескно, стоя в дверном проеме с опущенной головой и протянутыми руками, словно в попытке успокоить публику.

— Э-э… извините, — пробормотал Мэнген и опять исчез, закрыв за собой дверь.

Доктор Фелл быстро моргал.

— Розетт Гримо — истинная дочь своего отца, Хэдли, — промолвил он, медленно качая головой. — Харрумф, да! Какое-то время она сдерживается и сохраняет спокойствие под сильным эмоциональным давлением, как порох в патроне, но потом какая-нибудь мелочь спускает курок, и… Боюсь, девушка болезненно впечатлительна, но, вероятно, она полагает, что у нее есть на то причина. Интересно, много ли она знает?

— Ну, она ведь иностранка. Но дело не в том, — недовольно сказал Хэдли. — Вы вечно стреляете по тарелкам, при этом вышибая сигарету у кого-нибудь изо рта. Но при чем тут Дреймен?

— Одну минуту… — Доктор Фелл казался обеспокоенным. — Что вы думаете о ней и о Мэнгене, Хэдли? — Он повернулся к Рэмпоулу: — По вашим словам, у меня создалось впечатление, что Мэнген принадлежит к буйным ирландцам того типа, который я знаю и люблю.

— Он был таким, — отозвался Рэмпоул.

— Что касается девушки, — сказал Хэдли, — то она могла сидеть здесь, хладнокровно анализируя жизнь своего отца, но, держу пари, сейчас она бьется в истерике из-за того, что не уделяла ему достаточного внимания. У нее есть голова на плечах, но внутри сидит черт. Ей нужен хозяин. Она и Мэнген не смогут ужиться, если ему не хватит ума вздуть ее хорошенько или последовать ее же совету на университетском диспуте.

Доктор Фелл покосился на него:

— С тех нор как вы стали суперинтендентом отдела угрозыска, я замечаю в вас некоторые вульгарные тенденции, которые меня удивляют и огорчают. Слушайте, старый сатир, неужели вы искренне верите в ту чепуху, которую болтали об убийце, пробравшемся в этот дом, чтобы ждать, пока не прекратится снегопад?

Хэдли усмехнулся.

— Это объяснение не хуже других, пока я не смогу придумать лучшее. В результате им есть о чем подумать, а головы свидетелей необходимо держать занятыми. По крайней мере, я верю их показаниям… Мы обязательно найдем какие-то следы на крыше — не беспокойтесь. Но об этом поговорим позже. Так что там у вас насчет Дреймена?

— Прежде всего, у меня застряло в голове странное замечание мадам Дюмон. Оно не было сделано расчетливо — она выкрикнула его в истерическом состоянии, не понимая, зачем даже убийце было разыгрывать такую нелепую шараду, «…вы не станете надевать размалеванную маску, как старый Дреймен с детьми в ночь Гая Фокса», — заявила она. Я запомнил эти слова о Гае Фоксе, заинтересовавшись, что они означают. А потом я, абсолютно ненамеренно, в разговоре с Розетт задал вопрос о Петтисе, использовав слова «наряженный, как в ночь Гая Фокса». Вы обратили внимание на выражение ее лица, Хэдли? Одно мое предположение, что посетитель был одет таким образом, подало ей какой-то намек, который одновременно напугал и обрадовал ее. Розетт ничего не сказала — она думала о ком-то и ненавидела этого человека. О ком же она думала?

— Да, помню, — кивнул Хэдли. — Я видел, что девушка намекает на кого-то, кого подозревает или хочет, чтобы подозревали мы, поэтому спросил ее напрямик. Она практически дала мне понять, что это кто-то из обитателей дома. Но, но правде говоря, — он потер лоб ладонью, — это настолько странная публика, что мне на мгновение показалось, будто девушка намекает на собственную мать.

— Но вскоре она упомянула о Дреймене. «Вы не встречались с Энни… и с мистером Дрейменом, если на то пошло». Самое важное оказалось как бы в постскриптуме… — Доктор Фелл проковылял вокруг письменного стола, сердито уставясь на стакан с молоком. — Нам нужно им заняться. Он меня интересует. Кто такой Дреймен — старый друг и нахлебник Гримо, который принимает снотворное и носит маскарадные костюмы, как на 5 ноября? Каково его место в доме, что он здесь делает?

— Вы имеете в виду шантаж?

— Чепуха, мой мальчик. Вы когда-нибудь слышали о школьном учителе, который бы был шантажистом? Нет-нет, они слишком беспокоятся, как бы люди не узнали чего-нибудь дурного о них самих. Эта профессия имеет свои недостатки, что я знаю по собственному опыту, но она не порождает шантажистов… Скорее всего, Гримо поселил его у себя по доброте душевной, но…

Он умолк, когда сквозняк пошевелил его накидку. Дверь в противоположной стене, очевидно ведущая к лестнице на чердак и на крышу, открылась и захлопнулась, впустив в комнату Миллса. Его губы посинели от холода, а шея была обмотана шерстяным шарфом, но он казался довольным. Глотнув из стакана — Миллс проделал это с бесстрастным видом, запрокинув голову, как шпагоглотатель, — он протянул руки к огню.

— Я следил за вашим детективом, джентльмены, с наблюдательного пункта на крышке люка, — заговорил секретарь. — Он сорвал несколько лавин, но… Прошу прощения. Кажется, вы собирались мне что-то поручить? Я жажду оказать помощь, но боюсь, что забыл…

— Разбудите мистера Дреймена, — сказал суперинтендент, — даже если вам придется облить его водой, и… Ах да, Петтис! Если он еще здесь, передайте ему, что я хочу его видеть. Что сержант Беттс обнаружил на крыше?

Беттс ответил сам. Он выглядел так, словно упал головой вниз, спускаясь на лыжах с горы, — тяжело дышал, топал ногами и стряхивал снеге одежды, направляясь к огню.

— Можете поверить мне на слово, сэр, что даже птица не садилась на эту крышу. Нигде нет никаких следов. Я обыскал каждый фут. — Он стянул мокрые перчатки. — Я привязывал себя на веревке к каждой трубе, чтобы спуститься и проползти вдоль водосточных желобов. Ничего ни на краях, ни возле труб, нигде. Если кто-то поднимался этим вечером на крышу, то он был легче воздуха. Сейчас я обследую сад.

— Но… — начал Хэдли.

— Да, идите, — прервал его доктор Фелл. — Нам лучше спуститься и посмотреть, чем занимаются ваши ищейки в других комнатах. Если наш славный сержант Престон…

В этот момент запыхавшийся сержант открыл дверь в холл, как будто его вызвали, и посмотрел на Хэдли и Беттса.

— Мне понадобилось время, сэр, — доложил он, — так как нам пришлось отодвигать книжные полки и придвигать их назад. Но я ничего не обнаружил. Никаких потайных выходов. Раструб дымохода крепкий и без всяких ответвлений; сам дымоход шириной всего два или три дюйма и поднимается под углом… Это все, сэр? Ребята уже закончили.

— Как насчет отпечатков пальцев?

— Отпечатков полно, но… Вы сами поднимали и опускали окно, не так ли, сэр? И пальцы держали почти на самом верху рамы? Я узнал ваши отпечатки.

— Обычно я бываю более осторожен с такими вещами, — проворчал Хэдли. — Ну?

— Больше на стекле ничего нет. А деревянные части этого окна — рама и подоконник — покрыты лаком, на котором даже перчатки оставили бы четкие следы. Но там нет ни пятнышка. Если кто-то выбрался из комнаты через окно, то, должно быть, нырнул в него головой вперед, ни к чему не прикасаясь.

— Спасибо, этого достаточно, — сказал Хэдли. — Подождите внизу. А вы, Беттс, займитесь садом… Нет, постойте, мистер Миллс! Престон приведет мистера Петтиса, если он еще здесь. Я хотел бы поговорить с вами.

— Похоже, — довольно сердито заметил Миллс, когда двое полицейских вышли, — мы возвращаемся к сомнениям в моих показаниях. Уверяю вас, я говорил правду. Я сидел здесь. Смотрите сами.

Хэдли открыл дверь. Высокий мрачный коридор тянулся футов на тридцать к двери напротив, куда падал яркий свет из арки.

— Едва ли возможна ошибка, — пробормотал суперинтендент. — Например, что он в действительности не входил внутрь? В сутолоке у двери можно было проделать любой трюк — я слышал о таком. Хотя вряд ли женщина сама надела маску или… Ведь вы видели их вместе…

— Не было абсолютно ничего, что вы называете трюками, — сказал Миллс. Даже вспотев от волнения, он произнес слово «трюки» с отвращением. — Я четко видел всех троих, стоящих на некотором расстоянии друг от друга. Мадам Дюмон находилась перед дверью, но справа, высокий мужчина — слева, а доктор Гримо — между ними. Высокий мужчина вошел в комнату, закрыл за собой дверь и больше не выходил. Света было достаточно, а учитывая рост незнакомца, его нельзя было с кем-то перепутать.

— Не понимаю, как вы можете сомневаться в этом, Хэдли, — заметил после паузы доктор Фелл. — Дверь нам тоже придется исключить. — Он повернулся к Миллсу: — Что вам известно о Дреймене?

Миллс прищурился.

— Конечно, сэр, мистер Дреймен является подходящим объектом для любопытства, — осторожно отозвался он. — Но я знаю о нем очень мало. Он живет здесь уже несколько лет — во всяком случае, появился до моего прибытия. Ему пришлось оставить преподавательскую работу, так как он почти ослеп. Несмотря на лечение, его зрение до сих пор не улучшилось, хотя по… э-э… его глазам этого не скажешь. Он обратился к доктору Гримо за помощью.

— Дреймен имел какое-то влияние на доктора Гримо?

Секретарь нахмурился:

— Не знаю. Я слышал, что доктор Гримо познакомился с ним в Париже, где он учился. Это единственная информация, которой я располагаю, если не считать замечания, которое сделал доктор Гримо, когда, скажем, выпил пиршественную чашу. — Губы Миллса скривились в снисходительной улыбке. — Он сказал, что мистер Дреймен однажды спас ему жизнь, и описал его как лучшего парня в мире. Конечно, учитывая обстоятельства…

Одной из привычек Миллса было, выставив одну ногу впереди другой, постукивать носком одного ботинка по пятке другого да еще покачиваться при этом. С его маленькой фигуркой, непропорционально большой головой и растрепанной шевелюрой он напоминал карикатуру на Суинберна.[21] Доктор Фелл с любопытством смотрел на него.

— Интересно, почему он вам так не нравится?

— Не знаю, нравится он мне или нет, но он абсолютно ничего не делает.

— И поэтому его не любит мисс Гримо?

— В самом деле? — Миллс широко открыл глаза и снова прищурился. — Да, пожалуй. Мне тоже так казалось, но я не был уверен.

— Хм! А почему его так интересует ночь Гая Фокса?

— Гая Фо… — Миллс запнулся на полуслове и разразился смехом, похожим на блеяние. — Понятно! Дело в том, что Дреймен очень любит детей. Двое его ребятишек погибли — кажется, упали с крыши несколько лет назад. Это была одна из тех мелких и нелепых трагедий, от которых мы избавимся, построив более светлый и просторный мир будущего. — В этом месте монолога лицо доктора Фелла помрачнело, но Миллс продолжал как ни в чем не бывало: — Вскоре после этого умерла его жена, а потом он начал терять зрение… Ему нравится помогать детям в их играх, да и в нем самом немало детского, несмотря на незаурядный ум… — Рыбья губа слегка приподнялась. — Любимый день Дреймена — 5 ноября, день рождения одного из его злополучных отпрысков. Он целый год копит деньги, чтобы купить фейерверки, маскарадные костюмы и сделать чучело Гая Фокса для процессии…

В дверь постучали, и в комнату вошел сержант Престон.

— Внизу никого нет, сэр, — доложил он. — Джентльмен, которого вы хотели видеть, должно быть, ушел… А это просил передать вам парень из лечебницы.

Он протянул конверт и квадратную картонную коробочку, какими пользуются ювелиры. Хэдли вскрыл конверт, пробежал глазами письмо и выругался.

— Умер и ничего не успел сообщить… Прочтите это!

Рэмпоул заглядывал через плечо доктора Фелла, когда тот читал письмо.

«Суперинтенденту Хэдли.

Бедный Гримо скончался в половине двенадцатого. Посылаю Вам пулю, как я и предполагал, 38-го калибра. Я пытался связаться с полицейским врачом, но он уехал по другому делу, поэтому отправляю пулю Вам.

Перед смертью Гримо был в сознании и произнес несколько фраз, которые слышали две медсестры и я, но он мог бредить, так что я бы относился к ним с осторожностью. Я хорошо знал Гримо, но даже не подозревал, что у него был брат.

Прежде всего он сообщил мне это, а потом сказал следующее: «Это сделал мой брат. Я не думал, что он выстрелит. Одному Богу известно, как он выбрался из комнаты. Только что он находился там, а в следующий момент его уже не было. Скорее возьмите бумагу и карандаш! Я хочу сообщить вам, кто мой брат, чтобы вы не думали, будто у меня бред!»

Его крики спровоцировали новое кровотечение, и он умер, больше ничего не сказав. Тело я оставлю в лечебнице вплоть до Ваших указаний. Если понадобится моя помощь, дайте мне знать.

Э.Х. Питерсон, доктор медицины».

Все посмотрели друг на друга. Картинка-загадка была собрана целиком, факты подтвердились, и показания свидетелей больше не вызывали сомнений, но «полый человек» по-прежнему внушал ужас.

— «Одному Богу известно, — повторил Хэдли, — как он выбрался из комнаты».

Второй гроб

ПРОБЛЕМА КАЛИОСТРО-СТРИТ

Глава 9

РАЗРЫТАЯ МОГИЛА

Доктор Фелл тяжело вздохнул и опустился в самое большое кресло.

— Хмф, да, — пробормотал он. — Боюсь, нам придется вернуться к братцу Анри.

— К черту братца Анри! — возразил Хэдли. — Сначала мы займемся братцем Пьером. Он наверняка все знает! Почему нет сообщений от констебля? Где человек, которого послали в театр? Неужели вся чертова компания отправилась спать?

— Мы не должны впадать в панику, — сказал доктор, когда Хэдли начал яростно топать ногами. — Именно этого и добивается от нас братец Анри. Теперь, благодаря предсмертному заявлению Гримо, у нас есть хоть один ключ…

— К чему?

— К словам, с которыми Гримо обращался к нам и которые мы не могли понять. Беда в том, что они, вероятно, не помогут нам и теперь, когда у нас появилась возможность разгадать их смысл. Боюсь, сам Гримо оказался в тупике. Он пытался не сообщить что-то, а всего лишь задать нам вопрос.

— О чем вы?

— Неужели вы не понимаете? Вспомните его последние слова: «Одному Богу известно, как он выбрался из комнаты. Только что он находился там, а в следующий момент его уже не было». А теперь давайте попробуем отсортировать слова из вашей бесценной записной книжки. Ваша версия и версия нашего друга Тэда слегка разнятся, но мы начнем с тех слов, которые совпадают и которые, следовательно, нужно признать правильными. Отложим первые слова — думаю, мы смело можем утверждать, что это были «Хорват» и «соляные копи». Отложим также несовпадающие термины. Какие слова мы находим в обеих версиях?

— Начинаю понимать! — Хэдли щелкнул пальцами. — «Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Слишком много света». Если мы попытаемся соединить оба заявления Гримо и извлечь из них какой-то смысл, то получим следующее: «Одному Богу известно, как он выбрался из комнаты. Он не мог использовать веревку, чтобы подняться на крышу или спуститься в снег. Только что он находился там, а в следующий момент его уже не было. В комнате было слишком много света, чтобы я мог не заметить какое-то его движение…» Хотя погодите! Как насчет…

— А сейчас, — прервал его доктор Фелл, — вы можете понемногу вводить слова, которые услышали по-разному. Тэд слышал «не самоубийство». Очевидно, это составляло заверение вместе с пропущенной фразой: «Это не самоубийство. Я не убивал себя». Вы слышали «заполучил оружие», что нетрудно связать с фразой из предсмертного заявления: «Я не думал, что он выстрелит». Ба! Все эти «ключи» вращаются по кругу и становятся вопросами! Впервые я сталкиваюсь с делом, где убитый пребывает в таком же недоумении, как все остальные.

— А как насчет слова «лисица»? Оно не соответствует.

Доктор Фелл подмигнул ему:

— Еще как соответствует! Это самое легкое слово, хотя оно может оказаться самым замысловатым, если приходить к поспешным выводам. Все дело в том, какой смысл приобретают для разных людей слова, звучащие одинаково. Если я буду играть в ассоциации с различными людьми и внезапно шепну «Лисица!» охотнику, он, вероятно, ответит: «Гончие!» Но если я обращусь с тем же словом к историку, он, по-видимому, скажет… Что?

— «Гай», — ответил Хэдли и выругался. — Вы имеете в виду, что мы возвращаемся к болтовне о маске Гая Фокса или сходстве с ней?[22]

— Ну, об этом болтали все, не так ли? — напомнил доктор, потирая лоб. — И я не удивлюсь, если что-то заподозрил тот, кто видел такую маску вблизи. Вам это что-нибудь говорит?

— Мне это говорит, что нужно как можно скорее побеседовать с мистером Дрейменом, — мрачно отозвался суперинтендент. Шагнув к двери, он вздрогнул при виде костлявой очкастой физиономии Миллса, с интересом прислушивающегося к разговору.

— Спокойно, Хэдли! — Доктор Фелл поспешил предотвратить взрыв. — Странный вы человек — можете быть невозмутимым, как гвардеец на часах, когда загадки сыплются на голову, но выходите из себя, как только забрезжит свет. Не выгоняйте нашего молодого друга. Раз уж он слышал начало, пусть слушает и конец. — Доктор усмехнулся. — Неужели это заставляет вас подозревать Дреймена? Не забывайте, что мы еще не до конца составили нашу картинку-загадку. Остается последний фрагмент, который слышали вы. Розовая маска напомнила Гримо о Дреймене — как, очевидно, и некоторым другим. Но Гримо знал, чье лицо скрывает маска. Поэтому напрашивается разумное объяснение словам, которые вы записали: «Не вините беднягу…» Очевидно, он был очень привязан к Дреймену. — После паузы доктор Фелл повернулся к Миллсу: — А теперь приведите его сюда.

Когда дверь закрылась, Хэдли устало сел и достал из нагрудного кармана сигару, которую так и не успел зажечь. Потом он провел пальцем под воротничком, как будто тот казался ему слишком тугим.

— Опять стрельба по тарелкам? — буркнул суперинтендент и сердито уставился в пол. — Должно быть, я теряю хватку! В голову лезут фантастические идеи. У вас есть конкретные предложения?

— Да. Позже, если вы позволите, я собираюсь применить тест Гросса.

— Применить что?

— Тест Гросса. Разве вы не помните? Мы говорили о нем этим вечером. Я намерен тщательно собрать всю массу сожженной и обгоревшей бумаги в том камине и проверить, сможет ли тест Гросса проявить текст… Спокойно! — рявкнул он, когда Хэдли презрительно фыркнул. — Я не утверждаю, что нам удастся проявить все или даже половину. Но я рассчитываю получить хотя бы несколько строк, способных подать мне намек на то, что было важнее для Гримо, чем спасение собственной жизни. Ха!

— И как же вы проделаете этот трюк?

— Увидите. Я не говорю, что текст может четко проявиться на полностью сожженной бумаге. Но на всего лишь обугленных и свернувшихся кусках могут проступить слова. Других предложений у меня нет, пока мы не спросим… Да, что такое?

Сержант Беттс, на этот раз не настолько вывалявшийся в снегу, оглянулся, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Я осмотрел весь сад, сэр, и два соседних, а также верхушки оград. Нигде нет никаких следов… Но думаю, мы с Престоном поймали рыбку. Когда я шел назад через дом, с лестницы быстро спустился высокий старик, держась за перила. Подбежав к стенному шкафу в нижнем холле, он стал рыться в нем, как будто не знал, где висит его одежда, потом схватил пальто и шляпу и направился к двери. Старик сказал, что его фамилия Дреймен и что он живет здесь, но мы подумали…

— Все дело в том, что у него неважное зрение, — прервал его доктор Фелл. — Пришлите его сюда.

Вошедший отличался по-своему впечатляющей фигурой. У него было продолговатое лицо с впадинами на висках; седые волосы росли, только начиная с макушки, отчего морщинистый лоб казался куда выше, чем был в действительности. Яркие голубые глаза, также окруженные морщинками, смотрели озадаченно. Глубокие складки тянулись от крючковатого носа к мягкому безвольному рту, а привычка слегка приподнимать одну бровь придавала лицу еще более неуверенный вид. Несмотря на сутулость, он был очень высоким, а костлявое тело сохраняло силу. Он походил на некогда опрятного военного, ставшею одряхлевшим и неряшливым. Выражение его лица было виноватым и смущенным. Стоя в дверях в застегнутом до подбородка темном пальто и прижимая к груди шляпу-котелок, он разглядывал присутствующих из-под косматых бровей.

— Я искренне сожалею, джентльмены, — заговорил Дреймен странным приглушенным голосом, как будто не привык пользоваться даром речи. — Я знаю, что должен был повидать вас, прежде чем выходить из дому… Молодой мистер Мэнген разбудил меня и сообщил о происшедшем. Я чувствовал, что должен пойти в лечебницу, навестить Гримо и узнать, не могу ли я чем-то помочь…

Рэмпоул чувствовал, что Дреймен еще толком не проснулся или находится под действием снотворного. Он шагнул вперед, нащупав рукой спинку стула, но не садился, пока Хэдли не попросил его об этом.

— Мистер Мэнген сказал мне, — снова начал Дреймен, — что доктор Гримо…

— Доктор Гримо умер, — прервал старика Хэдли.

Дреймен застыл на стуле, сидя прямо, насколько позволяла сутулость, и положив руки на шляпу. В комнате воцарилось тяжелое молчание. Дреймен закрыл глаза, потом открыл их снова, устремив взгляд вдаль и дыша с присвистом.

— Да упокоит Господь его душу, — тихо сказал он. — Шарль Гримо был хорошим другом.

— Вы знаете, как он умер?

— Да. Мистер Мэнген рассказал мне.

Хэдли внимательно смотрел на него.

— В таком случае вы понимаете, что единственный способ помочь нам поймать убийцу вашего друга — это рассказать все, что вам известно?

— Да, конечно…

— Хорошо, мистер Дреймен. Мы хотим побольше узнать о прошлом мистера Гримо. Вы были его близким другом. Когда вы встретились впервые?

Продолговатое лицо слегка дрогнуло.

— В Париже. Он получил докторскую степень в университете в 1905 году — в том же году, что и я. Тогда мы и познакомились… — Казалось, факты ускользают от Дреймена — он прикрыл глаза ладонью, а его голос стал ворчливым, как у человека, спрашивающего, куда подевали его запонки. — Гримо был блестящим ученым. В следующем году он получил адъюнкт-профессуру в Дижоне. Но тут умерли его родственники, оставив его хорошо обеспеченным. Вскоре он бросил работу и приехал в Англию. Во всяком случае, насколько я понял. Мы не виделись много лет. Вы это хотели знать?

— А вы когда-нибудь встречались с ним до 1905 года?

— Нет.

Хэдли склонился вперед.

— Где вы спасли ему жизнь? — резко спросил он.

— Спас жизнь? Не понимаю.

— Вы когда-нибудь бывали в Венгрии, мистер Дреймен?

— Я… я путешествовал по Европе и, возможно, бывал и там. Но это было очень давно, когда я был молод. Я не помню.

Теперь пришла очередь Хэдли стрелять по тарелкам.

— Вы спасли ему жизнь около тюрьмы Зибентюрмен в Карпатских горах, когда он бежал, не так ли?

Костлявые руки Дреймена стиснули шляпу. Рэмпоул чувствовал, что сейчас в нем больше упрямой силы, чем было в течение дюжины лет.

— Разве? — отозвался он.

— Нет смысла упорствовать. Мы знаем все — даже даты, благодаря вам. Карой Хорват, будучи свободным, оставил на одной из своих книг пометку — «1898 год». Для полной университетской подготовки к докторской степени ему требовалось минимум четыре года. Время пребывания в тюрьме и бегства мы можем сузить до трех лет. Располагая этой информацией, — холодно продолжал Хэдли, — я могу телеграфировать в Бухарест и получить все подробности в течение двенадцати часов. Так что лучше говорите правду. Я хочу знать все, что вы знаете о Карое Хорвате и его двух братьях. Один из них убил его. Напоминаю, что утаивание сведений подобного рода — серьезное преступление. Итак?

Какое-то время Дреймен молчал, прикрывая глаза и постукивая ногой по ковру. Потом он поднял взгляд, и все с удивлением увидели на его губах улыбку.

— Серьезное преступление? — переспросил он. — В самом деле? Откровенно говоря, сэр, мне плевать на ваши угрозы. Очень немногое может напугать или рассердить человека, который видит только ваши контуры, как видит яйцо-пашот на тарелке. Почти все страхи в мире — как, впрочем, и желания — порождены более конкретными зрительными образами: глазами, жестами, фигурами. Молодые люди не могут этого понять, но вы, надеюсь, можете. Понимаете, я не абсолютно слеп. Я вижу лица, утреннее небо и все те предметы, которыми, как утверждают поэты, бредят слепцы. Но я не могу читать, а лица, которые я сильнее всего хотел бы видеть, уже восемь лет более слепы, чем мое. Когда такое случается, вас уже ничего не волнует. — Он снова наморщил лоб. — Сэр, я охотно сообщу любую нужную вам информацию, если это поможет Шарлю Гримо. Но я не вижу никакого смысла раскапывать старые скандалы.

— Даже с целью найти брата профессора, который убил его?

Дреймен нахмурился:

— Если вы думаете, что мой ответ вам поможет, советую выбросить из головы ложную идею. Не знаю, как вы об этом узнали. У Гримо были два брата, и они попали в тюрьму. — Он опять улыбнулся. — Ничего ужасного в этом не было. Их осудили по политическим мотивам. Полагаю, добрая половина тогдашних молодых энтузиастов была в чем-то подобном замешана… Забудьте о двух братьях. Оба мертвы уже много лет.

В комнате было так тихо, что Рэмпоул слышал последний треск огня в камине и свистящее дыхание доктора Фелла. Хэдли посмотрел на доктора, чьи глаза были закрыты, потом устремил бесстрастный взгляд на Дреймена:

— Откуда вы это знаете?

— Мне рассказывал Гримо. Кроме того, все газеты от Будапешта до Брашова тогда трубили об этом. Вы можете легко все проверить. Они умерли от бубонной чумы.

— Конечно, если бы вы могли это доказать… — вежливо начал Хэдли.

— А вы обещаете не копаться в давних скандалах? — Дреймен сплетал и расплетал костлявые руки. Взгляд его ярких голубых глаз было нелегко поймать. — Если я расскажу вам все, и вы получите доказательство, то оставите мертвых в покое?

— В зависимости от вашей информации.

— Очень хорошо. Я расскажу вам то, что видел сам. — Он задумался. — В своем роде это была ужасная история. Впоследствии мы с Гримо никогда о ней не говорили — так было решено. Но я не намерен лгать вам, будто забыл какие-то ее подробности.

Дреймен так долго молчал, барабаня пальцами по виску, что даже терпеливый Хэдли уже собирался его поторопить.

— Прошу прощения, джентльмены, — заговорил он наконец. — Я пытался вспомнить точную дату, чтобы вы могли в этом удостовериться. Но могу лишь сказать, что это произошло в августе или сентябре 1900 года… или 1901-го? Как бы то ни было, могу начать рассказ в стиле современных французских романов. «Холодным сентябрьским днем 19… года, ближе к сумеркам, одинокий всадник спешил по дороге в долине у подножия юго-восточных Карпат». Потом я бы пустился в описание дикого пейзажа и тому подобного. Всадником был я, и, так как собирался дождь, я спешил попасть в Традж до темноты.

Он улыбнулся. Доктор Фелл открыл глаза, и Дреймен быстро продолжил:

— Я вынужден настаивать на романтической атмосфере, так как она соответствовала моему настроению и многое объясняет. Я пребывал в байроническом возрасте, обуреваемый идеями политических свобод, ехал верхом, так как полагал, что хорошо выгляжу на лошади, и даже доставил себе удовольствие, вооружившись пистолетом против мифических разбойников и четками в качестве амулета от призраков. Но даже если там не было призраков или разбойников, им следовало там быть. Несколько раз мне мерещились и те и другие. В холодных лесах и ущельях ощущалась сказочная дикость. Понимаете, Трансильвания с трех сторон окружена горами. Для английского глаза непривычно видеть поле ржи или виноградник на крутом склоне, красно-желтые костюмы, пахнущие чесноком трактиры и холмы, состоящие из чистой соли.

Как бы то ни было, я ехал по извилистой дороге. Надвигалась гроза, но не предвиделось ни одного трактира на расстоянии многих миль. Здешние жители видели дьявола, прячущегося за каждой изгородью, и это меня пугало, однако у меня имелся куда худший повод для страхов. После жаркого лета разразилась эпидемия чумы, накрыв целый район, как туча саранчи; ее не остановил даже подоспевший холод поздней осени. В последней деревне, через которую я проезжал, — я забыл ее название — мне сказали, что чума бушует на соляных копях в горах впереди. Но я надеялся встретить в Традже своего английского друга — тоже туриста. К тому же я хотел взглянуть на тюрьму, обязанную своим наименованием семи белым холмам, тянущимся позади, как невысокая гряда гор.

Я знал, что приближаюсь к тюрьме, так как видел впереди белые холмы. Когда стало слишком темно, чтобы видеть что-либо вообще, и ветер начал ломать ветви деревьев, я спускался в лощину мимо трех могил. Очевидно, их выкопали недавно, так как вокруг еще оставались следы ног, но нигде не было видно ни одной живой души.

Хэдли разрушил жуткую атмосферу, которую начал создавать этот мечтательный голос.

— Место похоже на то, которое изображено на картине, купленной доктором Гримо у мистера Бернеби, — заметил он.

— В самом деле? — с удивлением отозвался Дреймен. — Я не обратил внимания.

— Разве вы не видели картину?

— Видел, но только общие очертания — деревья, обычный пейзаж…

— А три надгробия?

— Я не знаю, откуда Бернеби черпал вдохновение. — Дреймен потер лоб. — Видит бог, я никогда ему об этом не рассказывал. Вероятно, это совпадение — на тех могилах не было надгробий — просто три деревянных креста.

Я сидел на лошади, глядя на могилы. Зрелище было не из приятных. Они выглядели жутковато на фоне зеленовато-черного ландшафта с белыми холмами на горизонте. Но если это были могилы заключенных, почему их вырыли так далеко от тюрьмы? Внезапно моя лошадь встала на дыбы и едва не сбросила меня. Я подъехал к дереву и, обернувшись, увидел, что напугало лошадь. Один из могильных холмов двигался. Послышался треск, и нечто темное начало вылезать из могилы. Это была всего лишь рука с шевелящимися пальцами, но не думаю, чтобы я когда-нибудь видел нечто более ужасное.

Глава 10

КРОВЬ НА ПИДЖАКЕ

— Я не знал, что мне делать, — продолжал Дреймен. — Спешиться я не осмеливался, опасаясь не удержать рвущуюся лошадь, а ускакать прочь стыдился. Мне в голову лезли легенды о вампирах и прочей адской чепухе. Откровенно говоря, я был напуган до смерти. Помню, я кружил, как юла, пытаясь одной рукой придерживать лошадь, а другой достать револьвер. Когда я снова обернулся, «нечто» уже выбралось из могилы и направлялось ко мне.

Вот так, джентльмены, я повстречал одного из моих лучших друзей. Человек подобрал лопату, очевидно забытую одним из могильщиков. Когда он подошел ближе, я крикнул по-английски: «Что вам нужно?» — так как от страха не мог вспомнить ни слова на любом другом языке. Человек остановился и ответил тоже по-английски, но с иностранным акцентом: «Не бойтесь, милорд, помогите мне», после чего бросил лопату. Лошадь успокоилась, чего нельзя было сказать обо мне. Мужчина был невысоким, но очень крепким; грязное, опухшее лицо покрывали струпья, казавшиеся в сумерках розоватыми.

Он стоял под дождем и продолжал кричать, указывая на могилы: «Милорд, я не умер от чумы, как эти двое бедняг. Я даже не заразился. Это просто кровь из царапин на коже. Смотрите, как дождь смывает ее». Мужчина даже высунул язык, чтобы показать, как он почернел от сажи и становится чистым под дождем. По его словам, он был не уголовником, а политическим заключенным и бежал из тюрьмы.

Дреймен снова наморщил лоб и улыбнулся.

— Естественно, я помог ему — ведь меня самого обуревали идеи свободы. Пока мы строили планы, мужчина все рассказал мне. Он был одним из трех братьев, студентов Клаузенбургского[23] университета, которых арестовали за участие в борьбе за независимую Трансильванию под протекторатом Австрии, какой она была до 1860 года. Все трое сидели в одной камере, и два брата умерли от чумы. С помощью тюремного врача, также заключенного, третий брат сфальсифицировал симптомы и притворился мертвым. Едва ли кто-нибудь стал бы приближаться к телу, чтобы проверить заключение врача, — вся тюрьма обезумела от страха. Даже те, кто хоронили трех братьев подальше от тюрьмы, отворачивались, бросая тела в сосновые гробы и наспех заколачивая гвоздями крышки. Врач тайком положил в гроб кусачки, которые мой воскресший друг показал мне. Сильный мужчина, сохранивший самообладание и не расходовавший слишком много кислорода после погребения, мог приподнять крышку гроба головой, вставить в щель инструмент, чтобы перекусить гвозди, и выбраться из свежей могилы.

Когда беглец узнал, что я учился в Париже, разговаривать стало легче. Его мать была француженкой, и он владел этим языком в совершенстве. Мы решили, что ему лучше всего отправиться во Францию, где он сможет обосноваться под другим именем, не вызывая подозрений. У него было припрятано немного денег, а в его родном городе жила девушка, которая…

Дреймен внезапно осекся, словно сообразив, что зашел слишком далеко. Хэдли кивнул.

— Думаю, мы знаем, кто была эта девушка, — сказал он. — Пока что мы можем оставить мадам Дюмон в стороне. Продолжайте.

— Можно было не сомневаться, что она доставит деньги и последует за ним в Париж. Суматохи из-за побега не произошло — ведь Гримо считали мертвым. Тем не менее он был так напуган, что предпочел покинуть эти края, даже не удосужившись побриться и переодеться в мой костюм. Паспортов тогда не существовало, и Гримо, выезжая из Венгрии, назвался моим другом-англичанином, с которым я должен был встретиться в Традже. Прибыв во Францию… но остальное вы знаете. — Дреймен вздохнул и устремил на слушателей отсутствующий взгляд. — Можете проверить все, сказанное мной…

— А как насчет треска? — вмешался доктор Фелл.

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Хэдли резко повернулся. Взгляд Дреймена стал искать говорившего. Красное лицо доктора Фелла задумчиво наморщилось, он постукивал по ковру тростью.

— Думаю, это важно, — продолжал доктор, обращаясь к камину, как будто кто-то возразил ему. — Хмф. Ха. У меня к вам только два вопроса, мистер Дреймен. Вы слышали треск поднимающейся крышки гроба, не так ли? Это означает, что могила, откуда выбрался Гримо, была неглубокой?

— Весьма неглубокой, иначе он мог никогда из нее не выбраться.

— Второй вопрос. Эта тюрьма была хорошо или плохо управляемой?

Дреймен выглядел озадаченным:

— Не знаю, сэр. Но я слышал, что многие государственные чиновники критиковали тюремное начальство за то, что оно допустило распространение болезни, помешавшей использовать заключенных на соляных копях. Между прочим, имена умерших были опубликованы — я сам их видел. И снова спрашиваю вас: какой смысл раскапывать древние скандалы? Это ничем вам не поможет. Вы ведь понимаете, что это нисколько не дискредитирует Гримо, но…

— В том-то и дело, — прервал его доктор Фелл, с любопытством глядя на него. — Я как раз хотел это подчеркнуть. Разве это может заставить человека скрывать все следы своего прошлого?

— …но это может дискредитировать Эрнестину Дюмон, — продолжал Дреймен, повысив голос. — Неужели вам не ясно, что я имею в виду? Как насчет дочери Гримо? К тому же все это копание основано на нелепой идее, будто один или оба его брата могут быть живы. Они умерли, а мертвецы не встают из могил. Могу я спросить, откуда у вас родилось предположение, что Гримо убил один из его братьев?

— От самого Гримо, — сказал Хэдли.

Какое-то время Рэмпоулу казалось, что Дреймен не понял ответа. Потом он поднялся со стула, дрожащей рукой расстегнул пальто, ощупал горло, словно ему было трудно дышать, и опять сел. Только его остекленевший взгляд оставался прежним.

— Почему вы лжете мне? — осведомился он с детской обидой в голосе.

— Это правда. Прочтите сами.

Хэдли придвинул ему записку доктора Питерсона. Дреймен протянул к ней руку, но тут же опустил ее и покачал головой:

— Мне это ничего не сообщит, сэр. Я не могу… Вы имеете в виду, что он сказал что-то перед…

— Он сказал, что убийца — его брат.

— А он говорил что-нибудь еще? — неуверенно спросил Дреймен. Хэдли не ответил, позволив работать его воображению. — Но это невообразимо! Вы намекаете, что шарлатан, который угрожал ему и которого он никогда раньше не видел, был одним из его братьев? Не понимаю. Как только я услышал, что его зарезали…

— Зарезали?

— Да. Как только…

— Гримо застрелили, — прервал его Хэдли. — Кто сказал вам, что его зарезали?

Дреймен пожал плечами. На его сморщенном лице мелькнула печальная усмешка.

— Очевидно, я никудышный свидетель, джентльмены, — спокойно сказал он. — Я из лучших побуждений сообщаю вам то, во что вы не верите. Возможно, я делал поспешные выводы. Мистер Мэнген сказал мне, что Гримо подвергся нападению и умирает и что убийца исчез, разрезав картину на куски. Поэтому я решил… — Он потер переносицу. — У вас еще вопросы?

— Как вы провели вечер?

— Я спал. Понимаете, у меня за обедом так болели глаза, что я не пошел на концерт в Альберт-Холл, принял снотворное и лег. К сожалению, я не помню ничего примерно с половины восьмого и до того, как мистер Мэнген разбудил меня.

Хэдли разглядывал его расстегнутое пальто с опасным спокойствием человека, готового к атаке.

— Понятно. Вы разделись, прежде чем лечь, мистер Дреймен?

— Разделся? Нет, только снял ботинки. А что?

— Вы покидали вашу комнату в течение этого времени?

— Нет.

— Тогда откуда у вас кровь на пиджаке? Встаньте и стойте на месте! А теперь снимите пальто.

Рэмпоул увидел кровь, когда Дреймен, неуверенно стоя рядом со стулом и стаскивая пальто, проводил рукой по груди жестом человека, ощупывающего пол. Темное пятно сбоку, тянущееся вниз к правому карману, четко выделялось на светло-сером пиджаке. Пальцы Дреймена нащупали его и потерли.

— Это не может быть кровь, — пробормотал он с той же обидой в голосе. — Не знаю, что это, но только не кровь!

— Нам придется это проверить. Пожалуйста, снимите пиджак. Боюсь, я должен просить вас оставить его здесь. В карманах есть что-нибудь, что вы хотели бы забрать?

— Но…

— Откуда взялось это пятно?

— Клянусь Богом, понятия не имею! Почему вы думаете, что это кровь?

— Пожалуйста, дайте мне пиджак. — Хэдли внимательно наблюдал, как Дреймен дрожащими пальцами вынимал из карманов несколько монет, билет на концерт, носовой платок, пачку сигарет «Вудбайн» и коробок спичек. Потом он взял пиджак и положил его на колени. — Вы не возражаете против обыска вашей комнаты? У меня нет полномочий производить его в случае вашего отказа.

— Не возражаю. — Дреймен потер лоб. — Если бы вы только объяснили мне, как это произошло, инспектор! Я старался все делать правильно. Я не имею к этому никакого отношения… — Он снова улыбнулся с озадачившей Рэмпоула горечью. — Я арестован? Против этого у меня тоже нет возражений.

Что-то здесь явно было не так. Рэмпоул видел, что Хэдли разделяет его иррациональные сомнения. Перед ними был человек, сделавший несколько противоречивых заявлений. Он поведал кошмарную историю, которая могла быть и не быть правдой, от которой за милю разило театральщиной. Наконец, на его пиджаке была кровь. И тем не менее Рэмпоул по какой-то непонятной ему самому причине верил его рассказу — по крайней мере, думал, что Дреймен сам в него верит. Возможно, он был слишком простодушен, и ему не доставало проницательности. Дреймен стоял перед ними без пиджака, выглядевший еще более высоким и костлявым в полинявшей почти до белизны голубой рубашке с рукавами, закатанными на жилистых руках, съехавшем набок галстуке и с висящим на руке пальто, продолжая улыбаться.

Хэдли выругался сквозь зубы.

— Беттс! Престон! — крикнул он, нетерпеливо стуча каблуком по иолу, пока оба не появились. — Беттс, отправьте пиджак в лабораторию для анализа этого пятна. Утром доложите о результатах. На сегодня это все. Престон, идите с мистером Дрейменом к нему в комнату и обыщите ее. Вы знаете, что искать, — не забывайте также о маскарадных принадлежностях. Я вскоре к вам присоединюсь… Подумайте как следует, мистер Дреймен. Утром жду вас в Ярде. Это все.

Дреймен поплелся к двери, тряся головой и натыкаясь на мебель, как летучая мышь.

— Откуда могла взяться кровь? — спросил он у Престона, потянув его за рукав.

— Не знаю, сэр, — ответил Престон. — Не ударьтесь о дверной косяк!

Когда Дреймен и полицейские удалились, Хэдли медленно покачал головой.

— Я в тупике, Фелл, — признался он. — Не знаю, в каком направлении двигаться. Что вы думаете об этом типе? Выглядит он мягким и податливым, но такого можно колотить, как боксерскую грушу, а он будет продолжать покачиваться, как ни в чем не бывало. Кажется, ему вообще наплевать, что о нем думают или что с ним сделают. Может быть, поэтому он не нравится молодым людям.

— Хм, да. Когда я соберу бумаги в камине, то отправлюсь домой, чтобы подумать, — сказал доктор Фелл. — Так как то, что я думаю сейчас…

— Да?

— …просто ужасно.

Доктор Фелл поднялся с кресла, надвинул на глаза широкополую шляпу и взмахнул тростью.

— Не хочу изобретать теории. Вам придется отправить телеграмму, чтобы выяснить правду. Ха! Но в историю о трех гробах я не верю — хотя в нее, возможно, верит Дреймен. Чтобы наша первоначальная теория не рассыпалась в пух и прах, мы должны допустить, что двое других братьев Хорват не умерли.

— Вопрос в том…

— …что с ними стало. Харрумф, да. То, что, по моему мнению, могло произойти, основано на предположении, что Дреймен верит, будто говорит правду. Пункт первый. Я не верю, что братьев отправили в тюрьму по политическому обвинению. Гримо, у которого было «припрятано немного денег», бежит из тюрьмы. Пять лет или более того он старается не высовываться, а потом внезапно «наследует» солидное состояние под чужим именем и от родственников, о которых мы ничего не знаем. Но он ускользает из Франции, чтобы наслаждаться наследством, не вызывая комментариев. Пункт второй, подтверждающий. В чем заключается страшная тайна жизни Гримо, если все это правда? Большинство людей сочло бы побег в стиле Монте-Кристо всего лишь возбуждающим и романтичным, а что касается политического обвинения, то для английского уха это не большее преступление, чем поставить полисмену фонарь под глазом вечером после гребных гонок. Черт возьми, Хэдли, это не пойдет!

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, — спокойно сказал доктор Фелл, — что Гримо был жив, когда крышку его гроба заколотили гвоздями. Предположим, двое других тоже были живы? Предположим, все три смерти были сфальсифицированы? Предположим, что, когда Гримо выбрался из своего гроба, в двух других гробах оставались два живых человека? Но они не смогли выбраться, так как кусачки были у Гримо и он предпочел больше ими не пользоваться. Едва ли врач мог обеспечить беглецов несколькими экземплярами кусачек. Они достались Гримо, так как он был самым сильным, и ему не составило бы труда выпустить остальных, как и было условлено. Но он благоразумно решил оставить их похороненными заживо, чтобы не делить с ними деньги, украденные втроем. Блестящее преступление!

Никто не отозвался. Хэдли поднялся — его лицо выражало недоверие.

— О, я знаю, что это черное дело! — проворчал доктор Фелл. — Того, кто его совершил, оно преследовало бы в кошмарных снах до конца дней. Но только это может объяснить, почему Гримо подвергся бы преследованиям, если бы его братья выбрались из могил… Почему Гримо так отчаянно стремился как можно скорее увести Дреймена подальше от этого места, даже не избавившись от тюремной одежды? Почему он рисковал быть замеченным с дороги, когда убежище возле зачумленной могилы было бы последним местом, куда отважились бы заглянуть местные жители? Могилы были неглубокими. Если бы братья начали задыхаться, и никто их не освободил, они стали бы кричать и колотить в крышки своих гробов. Дреймен мог бы услышать эти звуки или увидеть, как подрагивает земля на могильных холмиках.

Хэдли достал платок и вытер лицо.

— Нет! — заявил он. — Такого не может быть, Фелл. У вас разыгралось воображение. Кроме того, в таком случае братья не выбрались бы из могил и были бы мертвы.

— Разве? — рассеянно произнес доктор Фелл. — Вы забываете о лопате.

— О какой лопате?

— О лопате, которую в страхе или спешке забыл какой-то бедняга, когда рыл могилу. Тюрьмы — даже самые скверные — не допускают такой небрежности. За лопатой наверняка прислали бы кого-нибудь. Я представляю происшедшее во всех деталях, хотя у меня нет ни крупицы доказательств! Подумайте о том, что безумный Пьер Флей говорил Гримо в «Уорикской таверне», и вы увидите, что все сходится… Два крепких вооруженных надзирателя возвращаются за забытой лопатой. Они видят или слышат то, что, как опасался Гримо, мог увидеть или услышать Дреймен. Надзиратели либо разгадывают трюк, либо руководствуются простой человечностью. Они вскрывают гробы, и два брата выбираются наружу, окровавленные, в полуобморочном состоянии, но живые.

— И никакой суматохи по случаю побега Гримо? Они должны были перевернуть вверх дном всю Венгрию в поисках человека, который…

— Хмф, да. Я тоже об этом думал. Тюремные власти так бы и поступили… если бы тогда не подвергались столь ожесточенным нападкам. Подумайте, что сказали бы критикующие их чиновники, если бы стало известно, что подобное произошло в результате их небрежности. Куда лучше было бы замять эту историю, верно? Отправить двух братьев в одиночные камеры и помалкивать о третьем.

— Это всего лишь теория, — после паузы сказал Хэдли. — Но если это правда, я готов поверить в злых духов. В таком случае Гримо получил по заслугам. Но мы тем не менее должны попытаться найти его убийцу. Если это все…

— Конечно, это не все! — прервал его доктор Фелл. — Не все, даже если моя теория верна, и это хуже всего. Вы говорили о злых духах. Боюсь, что существует злой дух куда хуже Гримо, — и это наш полый человек, братец Анри! Почему Пьер Флей признался, что боится его? Было бы естественно для Гримо бояться своего врага, но почему Флей опасается своего брата и союзника? Почему опытный иллюзионист боится иллюзии, если только братец Анри не маньяк-преступник, умный, как сатана?

Хэдли положил в карман записную книжку и застегнул пальто.

— Если хотите, отправляйтесь домой, — сказал он. — Мы здесь закончили. Но мне нужен Флей. Кем бы ни был другой брат, Флей это знает и расскажет об этом, обещаю вам. Я осмотрю комнату Дреймена, но на многое не рассчитываю. Флей — ключ к этому шифру, и он приведет нас к убийце.

Но Флей был уже мертв, хотя они узнали об этом только утром. Его застрелили из того же пистолета, что и Гримо. И хотя рядом были свидетели, убийцу никто не видел, и он не оставил следов на снегу.

Глава 11

УБИЙСТВО ПРИ ПОМОЩИ МАГИИ

Когда доктор Фелл постучал в дверь в девять утра, оба его гостя пребывали в сонном состоянии. Рэмпоул ночью спал очень мало. Когда он и доктор вернулись в половине второго, Дороти не терпелось услышать все подробности, которые ее супруг охотно согласился поведать. Они запаслись сигаретами и пивом и удалились в свою комнату, где Дороти, подобно Шерлоку Холмсу, бросила на пол груду диванных подушек и расположилась на них со стаканом пива и с «всезнающим» выражением лица, покуда Рэмпоул ораторствовал, меряя шагами пол. Ее суждения были весьма энергичными, хотя и несколько путаными. По описаниям ей понравились мадам Дюмон и Дреймен, но она сразу ощутила острую неприязнь к Розетт Гримо. Даже когда Рэмпоул процитировал высказывание Розетт на университетском диспуте, которое они оба одобрили, Дороти осталась неумолимой.

— Запомни мои слова, — сказала она, направляя на мужа сигарету. — Эта смазливая блондинка каким-то образом замешана в преступлении. Она жаждет крови. Держу пари, из нее не вышло бы даже хорошей… э-э… куртизанки, используя ее же термины. А если бы я когда-нибудь обошлась с тобой, как она обходится с Бондом Мэнгеном, и ты не заехал бы мне по физиономии, я бы никогда не стала с тобой разговаривать!

— Давай оставим личные чувства, — сказал Рэмпоул. — Кроме того, что плохого Розетт сделала Мэнгену? Насколько я понимаю, ничего. И ты ведь не можешь всерьез полагать, что она могла убить своего отца, даже если бы не была заперта в гостиной?

— Нет, потому что не понимаю, как она могла бы напялить этот маскарадный костюм и одурачить мадам Дюмон, — отозвалась Дороти. — Но уверяю тебя, что мадам Дюмон и Дреймен невиновны. Что касается Миллса, то он выглядит слишком чопорным, но твое мнение пристрастно, так как тебе не по душе ученые и разговоры о светлом будущем. И ты ведь сам признаешь, что его рассказ звучит правдиво?

— Да.

Дороти задумчиво курила.

— Мне лезут в голову потрясающие идеи. Наиболее подозрительными кажутся те двое, которых ты еще не видел. — Петтис и Бернеби.

— Почему?

— Вот почему. Петтиса ты отвергаешь, потому что он чересчур мал ростом, верно? Думаю, доктор Фелл с его эрудицией легко устранил бы это препятствие… Вспоминаю одну историю — не помню, где я ее читала, но она, кажется, фигурирует в нескольких средневековых легендах. На турнир приезжает огромный рыцарь в латах с опущенным забралом и побеждает всех противников. Потом против него выступает другой могучий рыцарь, ударяет его копьем в шлем и, к ужасу зрителей, сносит ему голову. Но тут из брони слышится тоненький голосок, и выясняется, что доспехи принадлежали красивому юноше, который был слишком мал и худ, чтобы заполнить их целиком.

Рэмпоул уставился на нее.

— Это вздор, милая моя, — с достоинством произнес он. — Ты хочешь сказать, что Петтис мог расхаживать с фальшивыми головой и плечами?

— Ты слишком консервативен. — Дороти сморщила нос. — По-моему, это неплохая идея. Тебе нужно подтверждение? Отлично! Разве Миллс не говорил о блестящих волосах и о том, что голова выглядела так, будто была сделана из папье-маше? Что ты на это скажешь?

— Скажу, что это чушь. У тебя нет более практичной идеи?

— Есть! — Дороти была охвачена вдохновением. — Это касается невозможной ситуации. Почему убийца не хотел оставлять следов на снегу? Вы все изобретаете замысловатые причины, которые сводятся к тому, что он просто решил поиздеваться над полицией. Чепуха, дорогой! Какой может быть единственная подлинная причина, по которой человек не хочет оставлять следы ног? Потому что эти следы могут указывать непосредственно на него. Очевидно, у убийцы имеется какая-то деформация ноги, след которой способен привести его на виселицу…

— Ну?

— А ты говорил мне, что Бернеби страдает косолапостью.

Когда незадолго до рассвета Рэмпоул наконец заснул, его преследовали сны, в которых деформированная нога Бернеби выглядела более зловеще, чем человек с фальшивой головой. Конечно, это была чепуха, но в кошмарном сне Рэмпоула она смешалась с загадкой трех могил.

Когда доктор Фелл постучал в дверь незадолго до девяти утра, Рэмпоул быстро побрился, оделся и побрел через безмолвный дом. Для доктора Фелла (как, впрочем, и для всякого другого) было необычно подниматься в столь ранний час по воскресеньям, и Рэмпоул понимал, что ночью произошла какая-то новая чертовщина. В коридорах было холодно, и даже огромная библиотека, где полыхал камин, приобрела нереальный облик, который присущ всему окружающему, если встаешь на рассвете, чтобы успеть на поезд. Завтрак на троих подали в эркере, выходящем на террасу. Небо было пасмурным и грозило снегопадом. Полностью одетый доктор Фелл сидел за столом, стиснув голову руками и уставясь в газету.

— Братец Анри снова взялся за дело, — проворчал он, ударив газетой по столу. — Хэдли только что звонил, сообщив кое-какие детали, и будет здесь с минуты на минуту. Для начала взгляните на это. А мы-то думали вчера вечером, что столкнулись с неразрешимой проблемой… Просто поверить не могу! Это напрочь вытеснило убийство Гримо с первой полосы. К счастью, газетчики не увидели связи между двумя преступлениями, а может быть, Хэдли велел им об этом помалкивать. Вот!

Рэмпоул, наливая кофе, читал заголовки. «МАГ УБИТ ПРИ ПОМОЩИ МАГИИ!» — гласил один из них, являя удовлетворение беллетристических амбиций автора. Другие были: «ЗАГАДКА КАЛИОСТРО-СТРИТ», «ВТОРАЯ ПУЛЯ ДЛЯ ТЕБЯ!».

— Калиостро-стрит? — переспросил американец. — Где это? Я думал, что слышал все причудливые названия улиц, но такое…

— При обычных обстоятельствах вы бы его никогда не услышали, — сказал доктор Фелл. — Это один из переулков, на которые натыкаешься случайно, пытаясь сократить путь и неожиданно обнаруживая целый район, затерянный в центре Лондона… Калиостро-стрит не более чем в трех минутах ходьбы от дома Гримо. Это маленький тупик за Гилфорд-стрит, по другую сторону Расселл-сквер. Насколько я помню, там полно лавчонок, которые не поместились на Лэмс-Кондьюит-стрит, и несколько жилых домов… Братец Анри отправился туда после стрельбы в доме Гримо, побродил там немного и завершил свою работу.

Рэмпоул пробежал глазами статью.

«Тело убитого человека, найденного прошлой ночью на Калиостро-стрит, Западный округ, 1, было опознано. Это Пьер Флей, французский фокусник и иллюзионист. Хотя он уже несколько месяцев выступал в мюзик-холле на Коммершл-роуд, Восточный округ, две недели назад он снял комнату на Калиостро-стрит. Вчера вечером, около половины одиннадцатого, его обнаружили застреленным при обстоятельствах, похоже указывающих на то, что мага убили при помощи магии. Три свидетеля утверждают, что никого не видели и не заметили никаких следов, но четко слышали, как чей-то голос произнес: «Вторая пуля для тебя».

Длина Калиостро-стрит всего двести ярдов, и она упирается в глухую кирпичную стену. Несколько магазинов в начале улицы были уже закрыты, но кое-где светились витрины, а тротуары перед ними были подметены. Однако ярдов через двадцать и на тротуаре, и на мостовой начинался нетронутый снег.

Мистер Джесс Шорт и мистер Р.Г. Блэкуин, приехавшие в Лондон из Бирмингема, направлялись в гости к другу, живущему в конце улицы. Они шли по правому тротуару, спиной к началу улицы. Мистер Блэкуин, повернувшись, чтобы посмотреть на номера домов, заметил человека, идущего позади на некотором расстоянии. Этот человек двигался медленно, нервно озираясь по сторонам, словно ожидал увидеть кого-то рядом. Он шел посередине улицы, но свет был тусклым, и кроме того, что это высокий мужчина в шляпе с опущенными полями, мистер Шорт и мистер Блэкуин больше ничего не могли разглядеть. В то же время констебль Генри Уизерс, патрулировавший Лэмс-Кондьюит-стрит, подошел к углу с Калиостро-стрит. Он увидел идущего по снегу мужчину, который оглянулся, но не заметил его. И через три или четыре секунды это произошло.

Мистер Шорт и мистер Блэкуин услышали позади крик — почти что визг. Потом послышался голос, четко произнесший слова: «Вторая пуля для тебя», за которыми последовали смех и приглушенный пистолетный выстрел. Когда они повернулись, человек, шедший сзади, пошатнулся, снова закричал и упал лицом вниз.

Они видели, что улица абсолютно пуста от начала до конца. Более того, мужчина шел посредине мостовой, и оба заявляют, что на снегу были только его следы. Это подтверждает констебль Уизерс, который прибежал от самого начала улицы. При свете витрины ювелирного магазина они видели жертву, лежащую лицом вниз, раскинув руки, и кровь, вытекающую из раны под левой лопаткой. Оружие — длинноствольный револьвер «кольт» 38-го калибра устаревшего образца, тридцатилетней давности, — валялось на снегу несколькими футами позади тела.

Несмотря на слова, которые они все слышали, и оружие, лежащее на некотором расстоянии, свидетели при виде пустой улицы решили, что мужчина застрелился. Они увидели, что он еще дышит, и отнесли его в приемную доктора М.Р. Дженкинса в конце улицы, покуда констебль убеждался в отсутствии следов убийцы. Жертва вскоре умерла, так и не заговорив.

Далее последовали удивительные открытия. Пальто незнакомца возле раны было обожжено и почернело. Это доказывало, что оружие, очевидно, было прижато к спине или находилось всего в нескольких дюймах от нее. Но доктор Дженкинс высказал мнение, впоследствии подтвержденное полицией, что самоубийство исключается. По его словам, ни один человек не мог выстрелить себе в спину под таким углом, особенно из длинноствольного оружия. Это было убийство, но абсолютно невероятное. Если человека застрелили с некоторого расстояния из окна или двери, отсутствие убийцы или даже следов ног не означало бы ничего. Но его убил тот, кто стоял рядом, говорил с ним и исчез.

Никаких документов и предметов, позволяющих идентифицировать убитого, при нем не обнаружили. Никто его не опознал. После некоторой задержки тело отправили в морг…»

— А как же полисмен, которого Хэдли отправил за Флеем? — спросил Рэмпоул. — Разве он не мог опознать его?

— Он потом его и опознал, — ответил доктор Фелл. — Но когда полисмен добрался туда, вся суматоха уже подошла к концу. Хэдли говорит, что он наткнулся на констебля Уизерса, когда тот опрашивал живущих на Калиостро-стрит, и сообразил, что к чему. А человек, которого Хэдли послал в мюзик-холл на поиски Флея, сообщил по телефону, что его там нет. Флей предупредил администратора театра, что этим вечером не намерен выступать, и удалился с каким-то загадочным замечанием… Хозяина дома, где Флей снимал комнату, доставили в морг для опознания, а чтобы исключить ошибку, попросили приехать кого-нибудь из мюзик-холла. Ирландец с итальянской фамилией, который тоже значился в вечерней программе, но не смог выступать из-за какой-то травмы, вызвался приехать и подтвердил, что это Флей. Итак, Флей мертв, а мы угодили в еще большую неразбериху.

— А эта статья правдива? — допытывался Рэмпоул.

Ему ответил Хэдли, чей звонок прозвучал весьма воинственно. Он размахивал портфелем, как томагавком, и облегчил душу, прежде чем притронулся к бекону и минам.

— Достаточно правдива, — мрачно сказал Хэдли, топая ногами у камина, чтобы согреться. — Я позволил газетам напечатать это, чтобы мы могли обратиться по радио с просьбой об информации ко всем, кто знал Пьера Флея или его распросукиного братца Анри. Это ваше прозвище, Фелл, застряло у меня в голове, и я никак не могу от него избавиться. Я уже отзываюсь о братце Анри, словно уверен, что это его настоящее имя. Даже представляю, как он выглядит. По крайней мере, скоро мы узнаем, как его зовут на самом деле. Я телеграфировал в Бухарест. Мы только напали на след братца Анри, как тут же его потеряли!

— Ради бога, успокойтесь! — сказал доктор Фелл. — Незачем бушевать — ситуация и без этого достаточно скверная. Полагаю, вы работали всю ночь? Получили какую-нибудь информацию? Хмф, да. Тогда садитесь и утешьте хотя бы свой желудок. Это поможет обрести… э-э… философский подход к делу.

Хэдли заявил, что не хочет есть. Однако, прикончив две порции, выпив несколько чашек кофе и закурив сигару, он пришел в более-менее нормальное состояние.

— Для начала, — сказал он, решительно расправив плечи и достав из портфеля бумаги, — проверим эту статью пункт за пунктом — что она сообщает и о чем умалчивает. Прежде всего, что касается Блэкуина и Шорта. Они вполне надежны, а кроме того, никто из них никак не может быть братцем Анри. Мы телеграфировали в Бирмингем — они прожили там всю жизнь и хорошо известны в своем районе. Оба преуспевающие бизнесмены, и на их свидетельские показания вполне можно полагаться. Констебль Уизерс тоже надежный и добросовестный человек. Если они утверждают, что никого не видели, то не лгут — разве только сами обмануты.

— Каким образом?

— Понятия не имею. — Хэдли тяжко вздохнул. — Я осмотрел улицу, хотя не заходил в комнату Флея. В смысле освещения это не Пикадилли-Серкус, но там не настолько темно, чтобы зрячий человек мог ошибиться насчет того, что он видит. Что касается следов, если Уизерс клянется, что их не было, я верю ему на слово.

Доктор Фелл что-то буркнул.

— Теперь относительно оружия, — продолжал Хэдли. — Флея застрелили из того же кольта 38-го калибра, что и Гримо. В барабане были две стреляные гильзы, и братец… и убийца оба раза попал в цель. Современный револьвер, как вам известно, отбрасывает гильзы, подобно пистолету, но это оружие настолько старое, что у нас нет никаких шансов отследить его происхождение. Оно в рабочем состоянии, стреляет современными стальными патронами, но кто-то прятал его много лет.

— Да, братец Анри ничего не упустил. А вы отследили передвижения Флея?

— Да. Он собирался навестить Анри.

Глаза доктора Фелла широко открылись.

— Что? Вы имеете в виду, что у вас появилась зацепка…

— Это единственная зацепка, — с горечью прервал его Хэдли, — и если она не даст результатов в течение пары часов, я съем свой портфель. Помните, я говорил вам по телефону, что Флей вчера вечером отказался выступать и ушел из театра? Мой человек опросил театрального администратора по фамилии Айзекстайн и акробата О'Рорка, который был более дружен с Флеем, чем остальные, и потом опознал труп.

Субботний вечер в театре, естественно, насыщенный. Со второй половины дня и до одиннадцати ночи представления идут непрерывно. Первое выступление Флея было назначено на четверть девятого. Минут за пять до того О'Рорк, который сломал запястье и не мог выступать тем вечером, спустился в подвал покурить. Там есть угольная печь для водопроводных труб.

Хэдли развернул тесно исписанный лист бумаги.

— Вот что сказал О'Рорк. Сомерс записал его показания, а он поставил подпись:

«Пройдя через обитую асбестом дверь и начав спускаться, я услышал звуки, как будто кто-то колол дрова. Тогда я побежал вниз. Заслонка печи была открыта, а рядом стоял старина Чокнутый с топориком руке, рубил свой реквизит и швырял обломки в огонь. «Ради бога, Чокнутый, что ты делаешь?» — «Уничтожаю мое оборудование, синьор Пальяччи, — ответил он. (Синьор Пальяччи — мой артистический псевдоним, но он всегда меня так называл.) — Моя работа закончена, и я больше в нем не нуждаюсь». С этими словами он бросил в печь фальшивые веревки и полые бамбуковые шесты для своего шкафа. «Господи, Чокнутый, возьми себя в руки!» — сказал я. «Разве я тебе не говорил? — отозвался он. — Я собираюсь навестить своего брата. Он должен уладить одно наше старое дельце».

Чокнутый подошел к лестнице и неожиданно повернулся. Физиономия у него была как морда у белой лошади (боже, прости мне такие слова), а отсветы пламени из печи делали ее еще более жуткой. «Если со мной что-то случится после того, как мой брат уладит дело, — сказал он, — ты найдешь его на той же улице, где живу я. У него там не постоянное жилье, но он снял на этой улице комнату». В этот момент в подвал спустился старый Айзекстайн. Он искал Чокнутого и не мог поверить своим ушам, когда услышал, что Чокнутый отказывается выступать. «Ты знаешь, что случится, если ты не будешь выступать?» — завопил Айзекстайн. «Да, знаю, — ответил Чокнутый спокойно, как человек, у которого на руках все козыри, а потом вежливо приподнял шляпу и добавил: — Доброй ночи, джентльмены. Я возвращаюсь в свою могилу». И этот псих поднялся по лестнице, больше не сказав ни слова».

Хэдли сложил лист бумаги и спрятал его в портфель.

— Да, он был хорошим шоуменом, — промолвил доктор Фелл, пытаясь разжечь трубку. — Жаль, что братцу Анри пришлось… Что дальше?

— Не знаю, удастся ли нам найти жилище Анри на Калиостро-стрит, но мы отыщем его временное убежище, — продолжал Хэдли. — Вопрос в том, куда направлялся Флей, когда его застрелили. Не в свою комнату. Он жил в доме 2Б в начале улицы, но шел в противоположную сторону. В момент выстрела Флей находился в середине улицы, между домом номер 18 справа и домом номер 21 слева. Это хороший след, и я направил по нему Сомерса. Он должен зайти в каждый дом в середине улицы, ища любых новых или подозрительных жильцов. Насколько я знаю квартирных хозяек, они сообщат о дюжинах, но это не важно.

Доктор Фелл откинулся в кресле, насколько позволял его вес, и взъерошил волосы.

— Да, но я бы не сосредотачивался чересчур на каком-то одном участке улицы. Советую проверить все дома. Предположим, Флей убегал от кого-то, когда его застрелили.

— И бежал в тупик?

— Говорю вам, тут что-то не так! — рявкнул доктор, приподнявшись в кресле. — Не только потому, что я не вижу ни единого проблеска здравого смысла (что охотно признаю), но и из-за простоты, которая способна свести с ума. Это уже не фокус-покус в четырех стенах. Это улица. Человек идет по снегу, потом крик, чей-то шепот и выстрел! Свидетели поворачиваются, и убийца исчезает. Куда? Или пистолет летел в воздухе, как брошенный нож, выстрелил около спины Флея и отскочил в сторону?

— Чепуха!

— Знаю. — Доктор Фелл кивнул, его очки упали, и он прижал руки к глазам. — Но я спрашиваю: каким образом новый поворот событий отражается на группе с Расселл-сквер? Учитывая то, что каждый из них официально числится подозреваемым, не можем ли мы исключить некоторых из них? Даже если они лгали нам в доме Гримо, то, вероятно, не бросались револьверами на Калиостро-стрит.

Суперинтендент саркастически усмехнулся:

— Совсем забыл — тут нам снова «повезло»! Мы могли бы исключить одного или двух, если бы убийство на Калиостро-стрит произошло чуть позже или даже чуть раньше. Но Флея застрелили ровно в двадцать пять минут одиннадцатого — иными словами, минут через пятнадцать после Гримо. Братец Анри — или кто-то другой — не стал рисковать. Он предвидел, что мы отправим человека за Флеем, как только поднимется тревога, и опередил нас, появившись там и снова проделав трюк с исчезновением.

— Или кто-то другой? — переспросил доктор Фелл. — Ваши мыслительные процессы весьма интересны. Почему «кто-то другой»?

— Я имею в виду злополучные пятнадцать минут после убийства Гримо. Если вы хотите совершить пару убийств и выйти сухим из воды, Фелл, не ждите подходящего момента для второго преступления. Наносите удар сразу после первого, пока все, включая полицию, еще не опомнились и не могут точно определить, кто где находился в определенное время. Например, мы можем это определить?

— Ну-ну, — пробормотал доктор Фелл, скрывая то, что он не в состоянии осуществить предложенное. — Думаю, будет нетрудно составить расписание. Мы прибыли в дом Гримо… когда?

Хэдли начал писать на листочке бумаги.

— Когда Мэнген выпрыгнул из окна — не больше чем через пару минут после выстрела. Скажем, в двенадцать минут одиннадцатого. Мы побежали наверх, обнаружили, что дверь заперта, принесли щипчики и открыли ее. Еще минуты три.

— Не больше ли? — вмешался Рэмпоул. — По-моему, мы возились очень долго.

— Людям часто так кажется, — отозвался Хэдли. — И мне тоже нередко казалось, пока я не столкнулся с делом об убийстве Кинастона (помните, Фелл?), где чертовски умный преступник обеспечил себе алиби, полагаясь на тенденцию свидетелей преувеличивать время. Дело в том, что мы мыслим скорее минутами, чем секундами. Попробуйте сами. Положите часы на стол, закройте глаза и откройте их, когда подумаете, что прошла минута. Вероятно, вы откроете глаза секунд на тридцать раньше. Так что, скажем, прошло три минуты. — Он нахмурился. — Мэнген позвонил, и скорая помощь прибыла очень быстро. Вы запомнили адрес лечебницы, Фелл?

— Нет. Подобные мелочи предоставляю вам, — с достоинством произнес доктор Фелл. — Помню, кто-то говорил, что она за углом. Хмф, ха.

— На Гилфорд-стрит, рядом с детской больницей. Фактически так близко от Калиостро-стрит, что сад, должно быть, находится рядом с задними дворами на той улице… Ну, скажем, еще пять минут до приезда «скорой» на Расселл-сквер. Получается десять двадцать. Ну и как насчет следующих пяти минут — времени, остававшегося до второго убийства, — и столь же важных пяти, десяти или пятнадцати минут после него? Розетт Гримо одна поехала в «скорой» с отцом и не возвращалась некоторое время. Мэнген один звонил внизу по телефону, выполняя мою просьбу, и не поднимался наверх до возвращения Розетт. Конечно, я не рассматриваю всерьез никого из них в качестве убийцы, но теоретически не могу их исключить. Дреймен? Все это время, да и после него, никто его не видел. Что до Миллса и мадам Дюмон… Боюсь, это освобождает их от подозрений. Миллс разговаривал с нами минимум до половины одиннадцатого, мадам Дюмон вскоре присоединилась к нему, и оба некоторое время оставались с нами.

— Фактически, — усмехнулся доктор Фелл, — мы знаем ровно столько, сколько знали раньше — не больше и не меньше. Мы можем исключить только тех, в чьей невиновности не сомневались и ранее и кто, безусловно, говорил правду, если в этой истории есть хоть какой-то смысл. Здесь все настолько извращено, что я готов снять шляпу. Между прочим, что дал обыск комнаты Дреймена? И как насчет крови на его пиджаке?

— Кровь, несомненно, человеческая, но в комнате Дреймена нет ничего, что давало бы ключ к этому — или к чему-либо еще. Мы нашли несколько масок из папье-маше. Но они все с бакенбардами и выпученными глазами, то есть из тех, которые по вкусу детям. Обычных розовых там нет. Было много приспособлений для детских любительских спектаклей, несколько фейерверков, игрушечный театр…

— «Пенни простой и два пенни раскрашенных»,[24] — промолвил доктор Фелл, предаваясь воспоминаниям. — Так проходит слава детства. Bay! Игрушечный театр! В мои невинные детские годы (впрочем, родители едва ли назвали бы их таковыми) у меня был игрушечный театр с шестнадцатью декорациями, добрая половина которых представляла собой сцены в тюрьме. Что может сильнее действовать на юное воображение?

— Да что с вами происходит? — сердито осведомился Хэдли. — К чему эта сентиментальность?

— Потому что мне в голову внезапно пришла одна идея. И какая идея, клянусь моей священной шляпой! — Доктор Фелл подмигнул Хэдли. — Так как насчет Дреймена? Вы намерены его арестовать?

— Нет. Во-первых, я не вижу, каким образом он мог совершить убийство, и у меня даже нет ордера. А во-вторых…

— Вы не верите в его виновность?

— Хм… — С присущей ему осторожностью Хэдли всегда сомневался в чьей-либо невиновности. — Я бы так не сказал, но мне он кажется меньше других похожим на виновного. Как бы то ни было, нам нора идти! Сначала на Калиостро-стрит, потом опрашивать нескольких человек и наконец…

В дверь позвонили, и сонная служанка пошла открывать.

— Внизу джентльмен, сэр, — сообщила Вида, просунув голову в комнату, — который хочет повидать вас или суперинтендента. Некий мистер Энтони Петтис, сэр.

Глава 12

КАРТИНА

Доктор Фелл, усмехаясь и рассыпая пепел из трубки, словно дух Вулкана,[25] поднялся приветствовать посетителя с сердечностью, которая, казалось, позволила мистеру Энтони Петтису чувствовать себя менее напряженно. Мистер Петтис отвесил легкий поклон каждому из присутствующих.

— Я должен извиниться, джентльмены, за столь раннее вторжение, — сказал он. — Но мне нужно облегчить душу, и я не смогу чувствовать себя спокойно, пока этого не сделаю. Насколько я понимаю, вы… хм… искали меня прошлой ночью. Могу вас заверить, что для меня эта ночь тоже была не слишком приятной. — Петтис улыбнулся. — Мое единственное преступление заключалось в том, что я забыл продлить лицензию на содержание собаки, и каждый раз, гуляя с чертовой псиной, мне казалось, что все полисмены в Лондоне сверлят меня зловещим взглядом. Поэтому я решил сам разыскать вас. В Скотленд-Ярде мне сообщили адрес.

Доктор Фелл уже снимал с гостя пальто так резво, что тому едва удалось удержаться на ногах; затем его усадили в кресло. Мистер Петтис усмехнулся. Это был маленький, опрятный человечек с лоснящейся лысой головой и удивительным, гулким голосом. Выпуклые проницательные глаза окружала паутина морщинок, а рот кривился в усмешке над квадратным клинообразным подбородком. Костлявое лицо выглядело нервным и аскетичным. Говоря, он склонялся вперед, стискивал руки и смотрел в пол.

— Да, скверная история случилась с Гримо, — промолвил Петтис. — Если я скажу, что готов сделать все возможное, чтобы помочь вам, это прозвучит шаблонно, но в данном случае это правда. — Он снова улыбнулся. — Хотите, чтобы я сел лицом к свету? Если не считать детективных романов, это мой первый опыт общения с полицией.

— Чепуха, — отозвался доктор Фелл, представив гостю остальных. — Я уже некоторое время хотел встретиться с вами — мы написали несколько статей на сходные темы. Что будете пить? Виски? Бренди с содовой?

— Сейчас еще рановато, — с сомнением сказал Петтис. — Но если вы настаиваете — благодарю! Я хорошо знаком с вашей книгой о сверхъестественном в английской литературе, доктор, мне никогда не обрести вашей популярности. — Он нахмурился. — Книга очень солидная. Но я не совсем согласен с вами (или с доктором Джеймсом[26]), что призрак в сюжете всегда должен быть зловещим…

— Конечно, должен — и чем больше, тем лучше! — прогремел доктор Фелл, скорчив жуткую гримасу. — Мне не нужны вздохи и райские шепоты — мне нужна кровь! — Он бросил на Петтиса взгляд, вызвавший у последнего малоприятное ощущение, что речь идет о его крови. — Харрумф. Ха. Я назову вам правила, сэр. Призрак должен быть зловещим. Он никогда не должен говорить. Он должен быть не прозрачным, а непроницаемым. Он никогда не должен оставаться на сцене длительное время — ему следует появляться лишь на краткие моменты, как лицо, выглядывающее из-за угла. Он никогда не должен возникать при ярком свете. Его должна окружать атмосфера древности, учености или церковности, аромат монастырей и латинских манускриптов. В наши дни существует зловредная тенденция посмеиваться над старыми библиотеками или древними развалинами — утверждать, что по-настоящему ужасный призрак должен появляться в кондитерской лавке или у киоска с лимонадом. Это называют «тестом на современность». Отлично! Тогда попробуйте тест на реальность. В реальной жизни люди по-настоящему боятся старых развалин и кладбищ. Никто не может это отрицать. Но пока кто-нибудь в той же реальной жизни не завопит и не упадет в обморок при виде чего-нибудь у лимонадного киоска (разумеется, кроме самого напитка), эту теорию можно назвать только чушью.

— Некоторые назвали бы чушью теорию относительно развалин и кладбищ, — заметил Петтис, приподняв одну бровь. — По-вашему, в наши дни невозможно написать хорошую историю о призраках?

— Конечно, возможно, и многие незаурядные литераторы взялись бы за это, если бы осмелились. Но дело в том, что они смертельно боятся жанра, именуемого мелодрамой. Если писатели не могут избежать мелодрамы, они пытаются скрыть ее таким туманным и изощренным способом, что никто вообще не в состоянии понять, что они имеют в виду. Вместо того чтобы сказать прямо, что видел или слышал тот или иной персонаж, они пытаются создать впечатление. Это все равно как если бы дворецкий, объявляющий о прибытии гостей на бал, распахнул двери зала и крикнул: «Смутно различаю сверкающий цилиндр, хотя, может быть, меня подводит зрение, и это поблескивает подставка для зонтиков!» Едва ли это удовлетворило бы его хозяина, который хотел знать, кто именно нанес ему визит. Ужас перестает быть ужасом, если его нужно разгадывать, как алгебраическую задачу. Печально, когда человек слышит шутку в субботу вечером и внезапно разражается хохотом в церкви на следующее утро. Но куда прискорбнее, если человек субботним вечером читает историю о призраках, а через две недели внезапно щелкает пальцами и сознает, что ему следовало испугаться. Скажу вам, сэр…

Какое-то время раздраженный суперинтендент пыхтел и покашливал на заднем плане. Но сейчас он не выдержал и стукнул кулаком по столу.

— Довольно! — рявкнул Хэдли. — Нам сейчас не до лекций. К тому же говорить собирался мистер Петтис, так что… — При виде усмешки на лице доктора Фелла он добавил более спокойно: — Фактически я хотел расспросить вас как раз о вчерашнем субботнем вечере.

— И о призраке, который навестил беднягу Гримо? — насмешливо осведомился Петтис.

— Да… Сначала, всего лишь для проформы, я должен попросить вас рассказать о ваших передвижениях вчера вечером. Особенно, скажем, от половины десятого до половины одиннадцатого.

Петтис поставил стакан. Его лицо вновь стало обеспокоенным.

— Вы имеете в виду, мистер Хэдли, что я… все-таки под подозрением?

— Призрак назвался вашим именем. Разве вы этого не знали?

— Моим именем? Господи, конечно нет! — Петтис вскочил с кресла, как лысый чертик из табакерки. — Сказал, что он — это я? О чем вы? — Он сел и стал слушать объяснения Хэдли, теребя манжеты и галстук.

— Поэтому если вы не опровергнете это, отчитавшись в ваших вечерних передвижениях… — Хэдли достал записную книжку.

— Вчера вечером мне никто об этом не рассказывал, хотя я приходил в дом Гримо после того, как его застрелили… А до того я был в Королевском театре.

— Конечно, вы можете это доказать?

Петтис нахмурился:

— Не знаю, но искренне на это надеюсь. Я могу рассказать вам содержание пьесы, хотя вряд ли это что-то доказывает. Думаю, у меня где-то остались обрывок билета и программка. Но вы, наверное, хотите знать, встретил ли я кого-либо из знакомых? Боюсь, что нет, разве только кто-то видел меня и запомнил. В театре я был один. Понимаете, каждый из моих немногих друзей, так сказать, движется по своей колее. Как правило, мы точно знаем, кто где находится — особенно в субботу вечером, — и не пытаемся менять орбиту. — Он хитро подмигнул. — Мы — разновидность респектабельной, чтобы не сказать консервативной, богемы.

— Это могло заинтересовать убийцу, — заметил Хэдли. — Что же это за орбиты?

— Гримо всегда работает… прошу прощения, никак не могу примириться с мыслью, что он мертв… всегда работал до одиннадцати. После этого его можно было беспокоить сколько угодно — он ночной человек, сова, — но не раньше. Бернеби всегда играет в покер в своем клубе. Мэнген проводит время с дочерью Гримо — как, впрочем, большинство вечеров. Я хожу в театр или в кино, но не всегда. Так что я — исключение.

— Понятно. А что вы делали после театра? Когда вы вышли оттуда?

— Около одиннадцати или чуть позже. Мне было тревожно. Я решил заглянуть к Гримо и выпить с ним. Ну… вы знаете, что произошло. Миллс рассказал мне. Я попросил предоставить мне возможность повидать вас или любого, кто ведет расследование. Прождав внизу долгое время и никого не дождавшись, — в голосе Петтиса послышались сердитые нотки, — я отправился в лечебницу навестить Гримо, но, когда пришел туда, он уже умер.

— А почему вы хотели повидать меня?

— Я был в пивной, когда этот тип, Флей, произнес свою угрозу, и думал, что могу чем-нибудь помочь. Конечно, тогда я был уверен, что в Гримо стрелял Флей, но сегодня утром прочитал в газете…

— Одну минуту! Насколько я понимаю, тот, кто выдал себя за вас, имитировал вашу манеру речи, обращения и так далее, верно? Очень хорошо! Тогда кто в вашем кругу (или за его пределами), по-вашему, мог бы это осуществить?

— Или хотел, — резко добавил Петтис.

Он откинулся на спинку кресла, стараясь не помять складки брюк. Нервозность явно уступала место любопытству — абстрактная проблема заинтриговала его. Соединив кончики пальцев, Петтис устремил взгляд в одно из окон.

— Не думайте, что я пытаюсь уклониться от ваших вопросов, мистер Хэдли, — кашлянув, сказал он. — Откровенно говоря, мне никто не приходит в голову. Но эта загадка беспокоит меня, помимо опасности, которая мне в каком-то смысле угрожает. Если вам покажется, что мои идеи страдают чрезмерной изощренностью или являются обычной чепухой, я предложу их доктору Феллу. Предположим, чисто теоретически, что я убийца.

Петтис с усмешкой посмотрел на Хэдли, который сразу выпрямился.

— Не волнуйтесь, я же сказал «предположим». Я отправляюсь убивать Гримо в каком-то нелепом маскарадном костюме (кстати, я предпочел бы совершить убийство, чем расхаживать в нем на людях). Ладно, допустим. Но считаете ли вы вероятным, чтобы я назвал этим молодым людям собственное имя?

Он сделал паузу, постукивая пальцами.

— Это на первый, поверхностный взгляд. Но проницательный следователь ответил бы: «Да, умный убийца мог бы так поступить. Это был бы самый эффективный способ одурачить всех, кто пришел к поспешному выводу. Он слегка изменил голос — ровно настолько, чтобы слышавшие его вспомнили об этом впоследствии, — и говорил как Петтис, так как хотел, чтобы люди подумали, будто это был не Петтис». А вам такое приходило в голову?

— О да, — с улыбкой отозвался доктор Фелл. — Я подумал об этом в первую очередь.

Петтис кивнул:

— В таком случае вы должны были найти ответ, который оправдывает меня в любом случае. Будь я убийцей, я не стал бы изменять свой голос. Если бы слушатели с самого начала приняли его за мой, потом у них могло не возникнуть сомнений, на которые я рассчитывал. Но я допустил бы маленькую оговорку в своей речи — сказал бы что-нибудь необычное, абсолютно не свойственное мне, что бы запомнили наверняка. Однако этого посетитель не сделал. Его имитация была настолько безупречной, что освобождает меня от подозрений. Принимаете ли вы простую или изощренную версию, я все равно могу заявить о своей невиновности либо потому, что я не дурак, либо потому, что являюсь таковым.

Хэдли засмеялся, переводя взгляд с Петтиса на доктора Фелла, а потом сказал:

— Вы друг друга стоите. Мне нравятся такие выкрутасы. Но скажу вам по опыту, мистер Петтис, что преступник, который вытворит такое, быстро угодит за решетку. Полиция не станет размышлять, дурак он или нет, а отправит его на виселицу.

— Как вы отправили бы меня, — осведомился Петтис, — если бы смогли найти убедительное доказательство?

— Вот именно.

— Ну… по крайней мере, это откровенно, — сказал Петтис, хотя ответ ему явно не понравился. — Могу я продолжать? Вы сбили меня с толку.

— Конечно, продолжайте, — вежливо отозвался суперинтендент. — Мы можем воспользоваться идеями даже умного человека. Что еще вы намерены предложить?

Был ли этот укол сознательным или нет, результат получился неожиданным. Петтис улыбнулся, но его взгляд стал неподвижным, а лицо казалось еще более костлявым.

— Полагаю, что идеи вам не помешают, — согласился он. — Даже те, до которых вам следовало бы додуматься самому. Позвольте привести один пример. Вас — или другого полицейского — цитировали во всех утренних газетах по поводу смерти Гримо. Вы объясняли, как убийце был необходим свежий нетронутый снег для его трюка с исчезновением, что бы этот трюк собой ни представлял. Он не сомневался, что в субботу вечером будет снегопад, спланировал все в соответствии с этим и ждал, пока снег не прекратится, чтобы привести план в действие. В любом случае убийца мог рассчитывать на снегопад. Это верно?

— Я действительно говорил нечто в этом роде. Ну и что?

— Думаю, вы должны были помнить, — спокойно ответил Петтис, — что прогноз погоды на вчерашний день не обещал никакого снега.

— О, Бахус! — воскликнул доктор Фелл после паузы и со стуком опустил кулак на стол. — Отличная работа! Я об этом не подумал. Хэдли, это все меняет!

Петтис расслабился, достал портсигар и открыл его.

— Конечно, вы могли бы заявить, что убийца рассчитывал на снегопад именно потому, что прогноз погоды его не обещал. Но в таком случае именно вы проявили бы изощренность на грани комического. Я бы не заходил так далеко. По-моему, прогноз погоды стал объектом такого же количества несправедливых насмешек, как телефонная служба. Правда, на сей раз они дали маху… но это не имеет значения. Вы мне не верите? Загляните во вчерашние вечерние газеты, и увидите сами.

Хэдли выругался, но тут же усмехнулся.

— Простите, — сказал он. — Я не собирался задевать вас за живое, но рад, что сделал это. Да, похоже, это все меняет. Черт возьми, если убийца намеревался совершить преступление, полагаясь на снег, он, безусловно, отнесся бы к прогнозу с большим вниманием. — Суперинтендент постучал пальцами по столу. — Ладно, мы еще к этому вернемся. Теперь я серьезно спрашиваю: есть ли у вас еще какие-нибудь идеи?

— Боюсь, что нет. Криминалистика больше по части Бернеби, чем по моей. Я лишь случайно запоминаю прогноз, — признался Петтис, бросив взгляд на свою одежду, — чтобы решить, надевать галоши или нет. Привычка!.. Что касается человека, который имитировал мой голос, то зачем впутывать меня? Уверяю вас, я достаточно безобидный старый чудак. Я не подхожу на роль гигантской Немезиды.[27] Единственная причина, которая приходит мне в голову, — то, что только у одного меня из всей нашей группы нет определенной орбиты на субботний вечер, и поэтому мне может быть нелегко доказать свое алиби. А что касается того, кто мог это проделать, то на это способен любой хороший имитатор. Однако кто знал, как именно я обращаюсь к этим людям?

— А что вы скажете о группе в «Уорикской таверне»? Там ведь были и другие, кроме тех, о которых мы слышали, не так ли?

— Да, двое нерегулярных посетителей. Но я не могу представить их в качестве кандидатов. Во-первых, старый Морнингтон, который более пятидесяти лет работает в Британском музее, — у него надтреснутый тенор, который никак не мог сойти за мой голос. Во-вторых, Суэйл, но вчера вечером он рассказывал по радио о жизни муравьев или о чем-то еще, так что должен иметь алиби…

— В котором часу он выступал по радио?

— По-моему, около без четверти десять, хотя я не могу в этом поклясться. Кроме того, никто из них никогда не посещал дом Гримо.

— А случайные посетители паба?

— Ну, кто-то мог слушать нас, сидя у задней стены, хотя никто не участвовал в разговоре. Да, полагаю, это ваша наилучшая нить, правда, уж очень тонкая. — Петтис взял сигарету и защелкнул портсигар. — Нам лучше решить, что это дело рук кого-то неизвестного, иначе мы угодим в зыбучие пески. Бернеби и я были единственными близкими друзьями Гримо, но я его не убивал, а Бернеби в это время играл в карты.

Хэдли внимательно посмотрел на него:

— А он действительно играл в карты?

— Не знаю, — откровенно признался Петтис. — Но держу пари, что это так. Бернеби не дурак. А только редкостный тупица мог совершить убийство в тот единственный вечер, когда его отсутствие в регулярно собирающейся группе наверняка было бы замечено.

Очевидно, это впечатлило суперинтендента сильнее всего того, что Петтис говорил до сих пор. Он продолжал барабанить по столу, хмуря брови. Доктор Фелл был занят своими мыслями. Петтис с любопытством переводил взгляд с одного на другого.

— Если я дал вам пищу для размышлений, джентльмены… — начал он.

— Да-да! — встрепенулся Хэдли. — Вы знаете, что Бернеби написал картину, которую купил доктор Гримо, чтобы защитить себя?

— Защитить себя? Как? От чего?

— Это нам неизвестно. Я надеялся, что вы сможете это объяснить. Кажется, всей его семье присуща склонность к загадочным замечаниям. Кстати, вы что-нибудь знаете о его семье?

Петтис выглядел озадаченным.

— Ну, Розетт очаровательная девушка, хотя я бы не сказал, что у нее склонность к загадочным замечаниям. Совсем наоборот, она чересчур современная, на мой вкус. — Он наморщил лоб. — Жену Гримо я не знал — она давно умерла. Но я не понимаю…

— Не важно. Что вы думаете о Дреймене?

Петтис усмехнулся:

— Старый Хьюберт Дреймен — наименее подозрительная личность из всех, каких я встречал. Он настолько наивен, что некоторые думают, будто за этим кроется дьявольское коварство. Простите, но вы уже вызывали его на ковер? Если да, то мне больше нечего сказать.

— Тогда вернемся к Бернеби. Вы знаете, как он решил написать эту картину, когда это сделал и вообще что-нибудь о ней?

— Думаю, он написал картину год или два назад. Я помню, так как это было самое большое полотно в его студии — он использовал его как ширму или перегородку в случае надобности, переворачивая его изнаночной стороной. Однажды я спросил Бернеби, что там изображено. «Воображаемая концепция того, чего я никогда не видел», — ответил он. Картина имела французское наименование «Dans l'ombre des montagnes du sel»[28] или что-то в этом роде. — Петтис перестал постукивать все еще незажженной сигаретой по портсигару. Его беспокойный пытливый ум заработал вновь. — Теперь я вспомнил. Бернеби добавил: «Вам она не нравится? Картина потрясла Гримо, когда он ее увидел».

— Почему?

— Я не спрашивал. Естественно, я предположил, что это шутка или похвальба — Бернеби смеялся, говоря об этом, и такое как раз в его духе. Но картина так долго валялась в студии, собирая пыль, что меня удивило, когда Гримо в пятницу утром пришел туда и спросил о ней.

Хэдли склонился вперед:

— Значит, вы там были?

— В студии? Да. Я заглянул туда рано — не помню, по какой причине. Гримо явился…

— Расстроенный?

— Н-нет. Скорее возбужденный. — Петтис задумался, искоса поглядывая на Хэдли. — «Где ваша картина с соляными горами, Бернеби? — выпалил Гримо, как пулемет. — Я хочу ее купить. Назовите вашу цену». Бернеби бросил на него странный взгляд, потом приковылял к картине и сказал: «Она ваша, дружище. Если картина вам нужна, забирайте ее». — «Нет, — возразил Гримо. — Я намерен ее использовать и настаиваю на покупке». Когда Бернеби назвал смехотворную цену вроде десяти шиллингов, Гримо с серьезным видом достал чековую книжку и выписал чек на эту сумму, добавив только то, что повесит картину на стене в кабинете. Он отнес покупку вниз, а я вызвал ему такси…

— Картина была завернута? — спросил доктор Фелл так внезапно, что Петтис слегка вздрогнул.

Доктор проявлял к рассказу о картине куда больше интереса и внимания, чем к тому, о чем Петтис говорил ранее. Он склонился вперед, стиснув рукоятку трости. Петтис с любопытством смотрел на него.

— Интересно, почему вы об этом спрашиваете? Я как раз собирался упомянуть о суете, которую устроил Гримо с упаковкой картины. Он попросил бумагу, а Бернеби сказал: «Где, по-вашему, я возьму такой большой лист, чтобы завернуть в него картину? К чему стыдиться ее? Несите ее так, как есть». Но Гримо настоял на том, чтобы спуститься и приобрести несколько ярдов оберточной бумаги из рулона в чьей-то лавке. Похоже, это разозлило Бернеби.

— Не знаете, Гримо отправился с покупкой прямо домой?

— Думаю, он сначала собирался вставить картину в раму, но я не уверен.

Доктор Фелл, что-то проворчав, откинулся на спинку стула и больше не задавал вопросов, несмотря на намеки Петтиса. Хотя Хэдли еще некоторое время продолжал опрос, Рэмпоулу казалось, что ему больше не удалось узнать ничего существенного. На личные темы Петтис говорил весьма сдержанно, но скрывать ему вроде было нечего. В семье и среди друзей Гримо не было никаких трений, кроме антагонизма между Мэнгеном и Бернеби. Последний питал сильную склонность к Розетт Гримо, хотя и был лет на тридцать ее старше. Доктор Гримо ничего не говорил по этому поводу — казалось, он поощряет Бернеби, хотя, насколько мог судить Петтис, не возражал и против Мэнгена.

— Но я думаю, джентльмены, — закончил Петтис, поднявшись, когда Биг-Бен начал бить десять, — вы обнаружите, что это второстепенные детали. Было бы трудно ассоциировать crime passionel[29] с кем-либо из нашей компании. По поводу финансовой стороны дела я тоже мало что могу сообщить. Полагаю, Гримо был очень состоятельным человеком. Его поверенные — Теннант и Уильямс из адвокатской корпорации «Грейс-Инн»… Кстати, не хотите отправиться со мной на ленч в это кошмарное воскресенье? Я уже пятнадцать лет снимаю апартаменты в «Империале» по другую сторону Расселл-сквер. Вы ведете расследование в этом районе, а если доктор Фелл захочет обсудить истории о призраках…

Он улыбнулся. Доктор согласился, прежде чем Хэдли успел отказаться, и Петтис удалился с куда более бодрым видом, чем пришел. После его ухода все трое посмотрели друг на друга.

— Ну? — проворчал Хэдли. — По-моему, он был достаточно правдив. Конечно, мы все проверим. Особенно впечатляет следующий пункт: почему любой из них должен был совершить преступление именно в тот вечер, когда его отсутствие было бы обязательно замечено? Мы займемся Бернеби, но он, похоже, также отпадает, хотя бы по этой же причине…

— А прогноз погоды утверждал, что снега не будет, — напомнил доктор Фелл. — Это переворачивает все дело вверх ногами, Хэдли, но я не понимаю… Ладно, давайте отправимся на Калиостро-стрит. Всюду лучше, чем в этих потемках.

Пыхтя, он проковылял за накидкой и широкополой шляпой.

Глава 13

ТАЙНАЯ КВАРТИРА

Пасмурным зимним воскресным утром опустевший Лондон казался почти призрачным. А Калиостро-стрит, куда вскоре свернул автомобиль Хэдли, выглядела так, словно вовсе не собиралась просыпаться.

Как говорил доктор Фелл, Калиостро-стрит состояла из нескольких магазинов и жилых домов. Она отходила от Лэмс-Кондьюит-стрит — длинной и узкой торговой улицы, тянущейся на север к неуютным, похожим на казармы зданиям Гилфорд-стрит и на юг к оживленной транспортной артерии Теобалдс-роуд. На ее западной стороне в направлении Гилфорд-стрит, между канцелярской и мясной лавками, начинается Калиостро-стрит. Ее легко не заметить, если не следить за указателями. Но за этими двумя зданиями она внезапно расширяется и тянется еще на двести ярдов, упираясь в глухую кирпичную стену.

Призрачное ощущение при виде улиц или кварталов, скрытых в запутанных лабиринтах города, никогда не покидало Рэмпоула во время его странствий по Лондону. Это напоминало чувство, когда, выходя из парадной двери собственного дома, вы обнаруживаете, что улица таинственным образом изменилась за ночь, а из окон на вас смотрят усмехающиеся лица, которых вы раньше никогда не видели. Рэмпоул стоял рядом с Хэдли и доктором Феллом в начале Калиостро-стрит, окидывая ее взглядом. С обеих сторон тянулся ряд магазинов. Витрины были зашторены или закрыты складными решетками, бросая вызов покупателям, словно крепость — противнику. Даже вывески с надписями позолотой выглядели вызывающе. Стекла обладали различной степенью чистоты — от сверкающего блеска витрины ювелирного магазина, последнего справа, до грязно-серой витрины табачной лавки, первой на той же стороне. Витрина эта казалась высохшей сильнее, чем самый древний табак, и скрывалась за афишами и плакатами, сообщающими новости, которые едва ли могли кого-то заинтересовать. Далее находились два ряда трехэтажных домов из красного кирпича с белыми или желтыми оконными рамами и задернутыми занавесками, на нижних этажах украшенными игривыми оборками. Почерневшие от сажи дома выглядели как одно длинное здание, если не считать тянущихся к входным дверям железных перил, которые пестрили объявлениями о сдаче меблированных комнат. На крышах на фоне свинцового неба темнели трубы. Снег растаял, превратившись в серую слякоть, несмотря на ледяной пронизывающий ветер, который гонял по мостовой брошенные газеты.

— Веселенькое местечко, — пробормотал доктор Фелл. Он заковылял по мостовой — его шаги отзывались гулким эхом. — Давайте все уточним, прежде чем привлечем к себе внимание. Покажите мне, где находился Флей, когда его застрелили… Нет, постойте! Где он жил?

Хэдли указал на табачную лавку, у которой они стояли.

— Над этой лавкой в начале улицы, как я вам говорил. Мы вскоре поднимемся туда, хотя Сомерс там уже побывал и ничего не обнаружил. Ну, пошли — только держитесь в середине улицы…

Он двинулся вперед, отмеряя целый ярд одним шагом.

— Подметенные тротуары оканчивались где-то здесь — скажем, в ста пятидесяти ярдах. Далее начинался нетронутый снег. Еще ярдов через полтораста — вот здесь…

Он остановился и медленно повернулся.

— Его застрелили в самой середине улицы и в центре мостовой — в добрых тридцати футах от домов с обеих сторон. Если бы он шел по тротуару, мы могли бы состряпать фантастическую теорию об убийце, высунувшемся из окна или из двери с оружием, прикрепленным к концу шеста или еще чего-нибудь…

— Чепуха!

— Согласен, но что еще мы в состоянии придумать? — сердито осведомился Хэдли, взмахнув портфелем. — Как вы сами говорили, это просто, ясно и невозможно! Я знаю, что не было никаких подобных фокусов-покусов, но что именно произошло? Свидетели ничего не видели, хотя, если что-то происходило, они должны были это видеть. Ладно, стойте на месте и смотрите в том же направлении.

Он сделал еще несколько шагов и повернулся, изучая номера домов, потом отошел к тротуару справа.

— Здесь находились Блэкуин и Шорт, когда услышали крик. Вы идете сюда посередине мостовой. Я иду впереди вас и поворачиваюсь — вот так. На каком расстоянии я от вас теперь?

Рэмпоул, державшийся позади, видел перед собой массивную и одинокую фигуру доктора Фелла в центре пустого прямоугольника.

— На сей раз расстояние короче. Эти двое, — продолжал доктор, сдвинув на затылок широкополую шляпу, — находились впереди не более чем на тридцать футов! Хэдли, это выглядит еще загадочнее, чем я предполагал. Он стоял посреди снежной пустоши. Они обернулись, услышав выстрел… хм…

— Вот именно. Теперь что касается света. Вы играете роль Флея. Справа от вас — немного впереди и рядом с дверью дома номер 18 — вы видите уличный фонарь. Чуть позади и тоже справа витрина ювелирного магазина. Она была освещена, хотя и не ярко. Можете объяснить мне, каким образом два человека, стоявшие там, где я стою теперь, могли ошибиться, утверждая, что не видели никого рядом с Флеем?

Суперинтендент повысил голос, и улица отозвалась ироническим эхом. Брошенная газета, снова подхваченная вихрем, понеслась по тротуару. Ветер свистел среди труб, как в туннеле. Черная накидка доктора Фелла развевалась позади него, а лента очков пустилась в дикую пляску.

— Освещенная витрина… — повторил он. — А в магазине кто-нибудь был?

— Нет. Уизерс подумал об этом и зашел проверить. Светилась только витрина — окно и дверь были закрыты решеткой, как теперь. Никто не мог ни войти, ни выйти. Кроме того, магазин был слишком далеко от Флея.

Доктор Фелл вытянул шею, огляделся вокруг, потом подошел к витрине. Внутри находились дешевые кольца и часы на бархатных подносах, несколько подсвечников, а посредине большие немецкие часы с циферблатом в виде солнца и двумя мигающими глазами, начинающие бить одиннадцать. Фелл уставился на циферблат, который производил неприятное впечатление, напоминая лицо, с идиотской усмешкой разглядывающее место, где убили человека. Потом доктор вернулся к середине улицы.

— Витрина находится с правой стороны, — заметил он, — а Флея застрелили в спину слева. Если мы согласимся, что убийца приблизился с левой стороны — или, по крайней мере, что револьвер прилетел оттуда… Не знаю! Даже если допустить, что убийца мог ходить по снегу, не оставляя следов, можем мы хотя бы установить, откуда он пришел?

— Он пришел отсюда, — раздался голос.

Казалось, эти слова принес порыв ветра. На мгновение Рэмпоул испытал еще больший шок, чем во время расследования дела Четтерхэмской тюрьмы.[30] Ему представились летающие предметы и слова, произносимые человеком-невидимкой, подобно шепоту, который вечером слышали два свидетеля. Но, обернувшись, он увидел объяснение. Крепко сложенный молодой человек с румяным лицом и в сдвинутой на лоб шляпе-котелке, придававшей ему зловещий облик, спускался по ступенькам от открытой двери дома номер 18. Отсалютовав Хэдли, он широко усмехнулся.

— Он пришел отсюда. Я Сомерс, сэр. Помните, вы просили меня выяснить, куда шел этот француз, когда его убили? И у какой квартирной хозяйки был подозрительный жилец, который мог оказаться тем, кого мы ищем? Ну, я разузнал насчет странного жильца, и найти его будет нетрудно. Он пришел отсюда. Простите, что прервал вас.

Хэдли, пытаясь скрыть, что случившийся «перерыв» не доставил ему удовольствия, пробормотал какую-то любезность. Его взгляд устремился к дверному проему, где переминалась с ноги на ногу еще одна мужская фигура.

— Нет, сэр, это не жилец, — объяснил Сомерс, снова усмехнувшись. — Это мистер О'Рорк из мюзик-холла, который опознал француза прошлой ночью. Он помог мне сегодня утром.

Фигура шагнула из тени и спустилась по ступенькам. Несмотря на тяжелое пальто, мужчина казался худым, но крепким, а быстрая упругая походка выдавала акробата или канатоходца. Держался он вежливо и непринужденно, а говоря, слегка отклонялся назад, как человек, которому нужно пространство для жестов. Лицо его было смуглым, как у итальянца, и эффект усиливали роскошные черные усы с вощеными кончиками, лихо закрученные под крючковатым носом. В уголке рта торчала кривая трубка, которой он попыхивал с явным удовольствием. Окруженные морщинками голубые глаза весело поблескивали, а представляясь, он сдвинул назад щегольскую светло-коричневую шляпу. О'Рорк обладал ирландской фамилией, итальянским псевдонимом и американским акцентом, но в действительности, как он объяснил, был канадцем.

— Мое полное имя Джон Л. Салливан О'Рорк. Кто-нибудь знает мое второе имя? Я — нет. И мой папаша тоже не знал. Л. — все, что мне известно. Надеюсь, вы не возражаете, что я встреваю в разговор? Понимаете, я знал старину Чокнутого… — Он сделал паузу, усмехнулся и подкрутил ус. — Вижу, джентльмены, вы глазеете на мои метелки. Все так делают. Начальству пришло в голову, что было бы неплохо, если бы я походил на парня из этой чертовой песенки. Они настоящие, не сомневайтесь! — Он потянул себя за усы, и его лицо омрачилось. — Чертовски жаль старину Чокнутого… Еще раз простите.

— Все в порядке, — успокоил его Хэдли. — Спасибо за помощь. Это избавило меня от визита к вам в театр.

— Я все равно сейчас не работаю. — О'Рорк извлек из-под пальто левую руку. Запястье было в гипсе и на перевязи. — Будь я поумнее, то последовал бы за Чокнутым вчера вечером. Но не буду вам мешать…

— Если вы пройдете в дом, сэр, — снова заговорил Сомерс, — я покажу вам кое-что важное. Хозяйка одевается внизу — она расскажет вам о жильце. Несомненно, это тот, кто вам нужен. Но сначала я бы хотел, чтобы вы взглянули на его комнаты.

— А что там такое?

— Ну, сэр, прежде всего кровь, — ответил Сомерс. — И очень странная веревка. Вас она наверняка заинтересует, как и многое другое. Этот парень — взломщик; во всяком случае, жулик, судя по его снаряжению. Он вставил в дверь специальный замок, чтобы мисс Хейк — домохозяйка — не могла войти. Но я воспользовался одной из своих отмычек — тут нет ничего незаконного, сэр, — парень, очевидно, смылся. Мисс Хейк говорит, что он снял комнаты довольно давно, но с тех пор пользовался ими только один или два раза.

— Ладно, пошли, — сказал Хэдли.

Закрыв за ними дверь, Сомерс повел их по мрачному коридору и вверх по лестнице на третий этаж. На каждом этаже узкого дома помещалась одна квартира, тянущаяся от передней до задней стены здания. Дверь на верхнем этаже — возле лестницы, ведущей на крышу, — была распахнута; новый замок поблескивал над обычной замочной скважиной. В темном коридоре виднелись три двери.

— Сначала сюда, сэр. — Сомерс указал на первую дверь слева. — Это ванная. Мне пришлось положить шиллинг в электросчетчик, чтобы зажечь свет.

Он нажал кнопку выключателя. Ванная представляла собой переделанную кладовую с глянцевой бумагой под кафель на стенах, потертым линолеумом на полу, ржавой ванной с газовой колонкой и покосившимся зеркалом над умывальником с тазом и кувшином.

— Конечно, помещение пытались убрать, сэр, — продолжал Сомерс. — Но в ванной еще видны красноватые следы, где выливали воду. Там он мыл руки. А за этой бельевой корзиной…

Театральным жестом он отодвинул корзину в сторону, покопался в пыли и достал еще влажное полотенце с темно-розовыми пятнами.

— Этим он вытирал одежду, — объяснил Сомерс.

— Отличная работа, — одобрил Хэдли. Он взял тряпку, бросив взгляд на Фелла, и отложил ее. — Пойдем в другие комнаты. Меня заинтересовала веревка.

Атмосфера чьей-то личности присутствовала в комнатах так же ощутимо, как желтый свет электрических ламп и едкий запах химикалий, который не смог перебить даже крепкий табак О'Рорка. Здесь было логово во всех смыслах этого слова.[31] Окна просторной передней комнаты прикрывали тяжелые задернутые портьеры. Под яркой лампой на широком столе лежал целый ассортимент маленьких орудий из стали или проволоки с закругленными и кривыми кончиками («Отмычки!» — пробормотал Хэдли и присвистнул), набор замков и стопка бумаги. Здесь также находились микроскоп, коробочка с предметными стеклами, подставка для химикалий с пробирками, снабженными ярлычками, этажерка с книгами и маленький железный сейф в углу.

— Если это взломщик, — заметил суперинтендент, — то самый современный и образованный из всех, каких я встречал за долгое время. Не знал, что этот трюк известен в Англии. Взгляните на сейф, Фелл. Узнаете этот метод?

— Сверху вырезана большая дыра, сэр, — сказал Сомерс. — Если он использовал ацетиленовую горелку, то это самая аккуратная работа с ацетиленом, которую я видел.

— Нет, не думаю, — возразил Хэдли. — Работа была куда аккуратнее и гораздо проще. Это препарат Круппа. Я не силен в химии, но думаю, что это смесь порошкового алюминия и окиси железа. Вы насыпаете смесь на крышку сейфа, добавляете… как его… порошковый магний и подносите спичку. Препарат не взрывается, а создает жар в несколько тысяч градусов, расплавляя в металле дыру… Видите металлическую трубку на столе? Такая имеется в нашем Черном музее. Это детектоскоп, который называют «рыбьим глазом», с рефракцией более полусферы, как глаз рыбы. Можно поднести его к дырке в стене и увидеть все, что происходит в соседней комнате. Что вы думаете об этом. Фелл?

— Да-да, — рассеянно отозвался доктор, как будто речь шла о каком-то пустяке. — Надеюсь, вы понимаете, что это означает… Но где же веревка? Меня она очень интересует.

— В задней комнате, сэр, — ответил Сомерс. — Роскошное помещение — вроде восточного… ну, вы понимаете.

Вероятно, он имел в виду гарем. Комната с ее яркими кушетками, украшенными кисточками, занавесями, разнообразными безделушками и висящим на стенах оружием поражала псевдотурецкой пышностью, удивительной в подобном месте. Хэдли раздвинул оконные портьеры. Зимний пейзаж Блумсбери рассеивал иллюзию. За окнами находились задние стены домов на Гилфорд-стрит, мощеные дворы и переулок, ведущий к детской больнице. Но Хэдли не стал долго это разглядывать. Он устремился к мотку веревки, лежащему на диване.

Веревка была тонкой, но очень крепкой, с узлами, завязанными через каждые два фута. Она выглядела бы обычно, если бы не приспособление на одном ее конце. Оно напоминало черную резиновую чашечку размером с кофейную, было очень крепким и имело зажим вдоль края, как автомобильная покрышка.

— Bay! — воскликнул доктор Фелл. — Неужели это…

Хэдли кивнул:

— Я слышал о таких штуках, но до сих пор не видел ни одной и не верил, что они существуют. Это вакуумная присоска. Вероятно, вы видели такие на детских игрушках. Пружинный игрушечный пистолет стреляет в глянцевую карточку маленьким стержнем с миниатюрной резиновой присоской на кончике. При попадании в карточку присоска втягивает воздух и удерживает ее.

— Вы имеете в виду, — спросил Рэмпоул, — что грабитель мог таким образом прикреплять эту штуку к стене, и она бы удерживала ею на веревке?

Хэдли поколебался.

— Говорят, что она действует таким образом. Конечно, я не…

— Но как бы он освободил веревку? Или он просто уходил и оставлял ее болтаться на стене?

— Естественно, он бы нуждался в сообщнике. Если надавить на края присоски снизу, воздух проникает внутрь, освобождая зажим. Но даже если так, я не понимаю, каким образом это могло быть использовано для…

О'Рорк, с беспокойством разглядывавший веревку, вынул трубку изо рта и кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Не хочу вмешиваться, джентльмены, — заговорил он доверительным тоном, — но, по-моему, все это чепуха.

Хэдли резко повернулся:

— Чепуха? Вы что-то об этом знаете?

О'Рорк взмахнул трубкой:

— Готов биться об заклад, что эта штуковина принадлежала Чокнутому Флею. Дайте ее мне на секунду… Конечно, я не могу поклясться, что прав — в этом логове полно странных вещей, — но…

Взяв веревку, он пробежал по ней пальцами до середины, потом удовлетворенно кивнул, быстро завертел пальцами и внезапно развел руки в разные стороны, как фокусник. Веревка разделилась надвое.

— Ага! Я так и думал, что это одна из трюковых веревок Чокнутого. Видите — на одном из разъединяющихся концов резьба, а на другом винтик. Места соединения не видно — можете сколько угодно обследовать и дергать веревку, и она не распадется. Вам понятен принцип? Зрители связывают иллюзиониста в его шкафу. Место соединения веревки проходит через его руки. Наблюдающие снаружи могут крепко держать концы веревки, чтобы иллюзионист не мог освободиться. Но он развинчивает веревку зубами, придерживая ее коленями, и в шкафу происходит чудо. Одни кричат, что это мистификация, другие называют это величайшим шоу в мире! — О'Рорк вставил трубку в рот и глубоко затянулся. — Да, держу пари, это одна из веревок Чокнутого.

— Я в этом не сомневаюсь, — отозвался Хэдли. — Но как насчет присоски?

О'Рорк снова слегка откинулся назад, освобождая место для жестикуляции.

— Ну, Чокнутый был скрытным парнем, как и все фокусники, но и я тоже не слепой… Не поймите меня неправильно — его трюки были хорошими, но достаточно известными. Однако он работал над новым фокусом… Вы ведь слышали об индийском трюке с веревкой, не так ли? Факир подбрасывает веревку в воздух, она вытягивается вертикально, мальчик взбирается по ней — и исчезает! Вот так! — Он выпустил облачко дыма и тут же разогнал его нетерпеливым жестом.

— Я также слышал, — сказал доктор Фелл, — что никто не видел исполнения этого трюка.

— То-то и оно! Вот почему Чокнутый пытался придумать способ, чтобы его проделать. Один Бог знает, нашел ли он его. Думаю, эта присоска должна была удерживать подброшенную веревку. Но не спрашивайте меня каким образом.

— А кто-то должен был взбираться по ней и исчезать? — осведомился Хэдли.

— Может быть, мальчик… — О'Рорк отмахнулся от этой идеи. — Взрослого бы эта штука не выдержала в любом случае. Я бы мог продемонстрировать вам это, выпрыгнув из окна, но не хочу сломать шею, тем более что мое запястье и так сломано.

— Думаю, у нас достаточно улик, — сказал Хэдли. — Говорите, этот тип сбежал, Сомерс? У вас имеется его описание?

Сомерс удовлетворенно кивнул:

— С этим у нас не было проблем, сэр. Он фигурировал под именем Джером Бернеби — вероятно, фальшивым, но описали его достаточно четко. К тому же он хромает.

Глава 14

КЛЮЧ В ВИДЕ ЦЕРКОВНЫХ КОЛОКОЛОВ

Следующим звуком был не просто смех, а громкий хохот доктора Фелла. Сидя на тревожно поскрипывающем красно-желтом диване, он хохотал, стуча тростью по полу.

— Вот это да! — задыхался доктор. — Хе-хе-хе! Призрак и доказательства идут ко всем чертям!

— Что вы имеете в виду? — осведомился Хэдли. — Не вижу ничего смешного в том, что мы нашли убийцу. Разве это не убеждает вас в виновности Бернеби?

— Это полностью убеждает меня в его невиновности. — Доктор Фелл достал красный платок и вытер им глаза. — Я боялся, что мы обнаружим именно это при виде второй комнаты. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Бернеби — сфинкс без загадки, преступник без преступления; по крайней мере, без преступления такого рода.

— Если вы не возражаете объяснить…

— Отнюдь не возражаю, — отозвался доктор. — Оглядитесь вокруг, Хэдли, и скажите, что вам напоминает это место. Вы когда-нибудь знали взломщика или вообще преступника, который придавал бы своему тайному убежищу столь эффектный романтический облик? С отмычками, разложенными на столе, микроскопом, зловещими химикалиями и всем прочим? Настоящий преступник позаботился бы о том, чтобы его жилище выглядело респектабельнее дома церковного старосты. Эта обстановка не наводит на мысль даже о человеке, играющем во взломщика. Но если вы подумаете, то вспомните, что она вам напоминает по сотням книг и фильмов. Я знаю это, так как сам люблю театральную атмосферу… Она напоминает кого-то, играющего в детектива.

Хэдли задумчиво потирал подбородок.

— Когда вы были ребенком, — продолжал доктор Фелл, — то разве не мечтали о потайном ходе в вашем доме, не притворялись, будто какая-нибудь дыра на чердаке и есть такой ход, и не залезали в нее со свечой, едва не устроив пожар? Не воображали себя великим сыщиком и не хотели найти тайное убежище на какой-нибудь тихой улочке, где могли бы производить опасные эксперименты под вымышленным именем? Разве кто-то не говорил, что Бернеби — страстный криминалист-любитель? Может быть, он пишет книгу. Как бы то ни было, ему хватает времени и денег для того, чтобы проделывать более изощренным способом то, о чем мечтают многие взрослые дети. Он тайком создал свое alter ego,[32] так как друзья подняли бы его на смех, узнав об этом. Неутомимые ищейки Скотленд-Ярда раскрыли его секрет, который оказался шуткой.

— Но, сэр… — запротестовал Сомерс.

— Погодите! — Знаком велев ему умолкнуть, суперинтендент с сомнением окинул взглядом комнату. — Признаю, что обстановка действительно напоминает декорации. Но как насчет крови и веревки? Не забывайте, что веревка принадлежала Флею. А кровь…

— Хмф, да, — кивнул доктор Фелл. — Не поймите меня превратно. Я не говорю, что эти комнаты не играют никакой роли в деле, а просто предупреждаю, чтобы вы не слишком полагались на зловещую двойную жизнь Бернеби.

— Скоро мы это выясним, — проворчал Хэдли. — И если этот тип — убийца, мне плевать, насколько невинной может быть его вторая жизнь в роли взломщика. Сомерс!

— Сэр?

— Отправляйтесь в квартиру мистера Джерома Бернеби — я имею в виду его другую квартиру по адресу… хм… Блумсбери-сквер, 13А, второй этаж. Приведите его сюда под любым предлогом. Не отвечайте ни на какие вопросы. Понятно? А когда спуститесь, постарайтесь поторопить домохозяйку.

Озадаченный Сомерс удалился, а Хэдли стал расхаживать по комнате, натыкаясь на мебель. О'Рорк, разглядывавший их с дружелюбным интересом, взмахнул трубкой.

— Мне нравится смотреть на гончих, бегущих по следу, — сказал он. — Не знаю, кто такой этот Бернеби, но вам он, похоже, уже известен. У вас еще вопросы ко мне? Я рассказал все, что знаю о Чокнутом, сержанту… или какой там у него чин?.. Сомерсу.

Глубоко вздохнув, Хэдли порылся в портфеле, достал лист бумаги и пробежал его глазами.

— Это ваши показания. У вас есть, что добавить к ним? Вы уверены, что он сказал, будто его брат проживает на этой улице?

— Да, сэр. Он сказал, что видел его околачивающимся здесь.

Хэдли резко вскинул голову:

— Это не одно и то же. Что именно он говорил?

Очевидно, О'Рорку это казалось придиркой.

— Ну, Чокнутый сказал что-то вроде «У него там комната. Я видел, как он околачивается поблизости». Это истинная правда!

— Но точно вы не уверены? — настаивал Хэдли. — Подумайте как следует!

— Я думаю, черт побери! — сердито отозвался О'Рорк. — Сами попробовали бы! Кто-то что-то сболтнул, а потом вам задают об этом вопросы и считают, что вы лжете, если не можете повторить все слово в слово. Простите, сэр, но на большее я не способен.

— А что вы знаете о его брате? Он до вчерашнего вечера говорил вам что-нибудь о нем?

— Ни словечка! Поймите меня правильно. Когда я сказал, что знал Чокнутого лучше других, это не означало, будто я знал что-то о нем. Никто не знал. Если бы видели его, то поняли бы, что он не из тех, которые после нескольких порций выпивки начинают рассказывать о себе. Это все равно что попытаться разговорить Дракулу с помощью пары кружек пива. Я имею в виду человека, который выглядит как Дракула. По-своему Чокнутый был неплохим парнем.

Подумав, Хэдли принял решение относительно дальнейшего курса.

— Как вы можете догадаться, наша самая большая проблема в данный момент — это невозможная ситуация. Полагаю, вы видели сегодняшние газеты?

— Да. — О'Рорк прищурился. — А почему вы меня об этом спрашиваете?

— Должно быть, для убийства этих двух людей использовали какой-то трюк или иллюзию. Вы говорите, что знаете фокусников, использующих трюки с исчезновением. Можете припомнить трюк, объясняющий, как все это проделали?

О'Рорк засмеялся, сверкнув зубами под лихо закрученными усами. Морщинки вокруг его глаз стали глубже.

— Это совсем другое дело! Скажу вам прямо. Когда я предложил прыгнуть из окна на этой веревке, то боялся, что эта идея придется вам по вкусу. Но можете об этом забыть. Нужно быть волшебником, чтобы проделать такое, даже имея веревку и умея ходить так, чтобы не оставлять следов. Но что касается последнего… — Нахмурившись, он провел по усам черенком трубки. — В этой области я не авторитет. Я мало об этом знаю, а о том, что знаю, предпочитаю помалкивать. Нечто вроде профессионального этикета, если вы меня понимаете. А что касается исчезновения из запертых ящиков и тому подобных фокусов, то я зарекся даже говорить об этом.

— Почему?

— Потому что большинство людей разочаровываются, когда узнают секрет. Либо трюк настолько прост, что они не могут поверить, что их сумели одурачить, и говорят: «Не болтайте вздор! Я бы разгадал это за секунду!» Либо фокус проделывается с помощником, и это разочаровывает их еще сильнее. «Ну, если у вас был помощник…» — заявляют они, словно в таком случае можно проделать все, что угодно.

Он задумчиво затянулся трубкой.

— Публика — странный народ! Они приходят смотреть иллюзию, им говорят, что демонстрируется иллюзия, и они платят за это деньги. Но по какой-то непонятной причине их сердит, что это не настоящая магия. Когда они слышат объяснения, как кто-то выбрался из запертого сундука или завязанного мешка, который сами обследовали, то злятся, потому что увидели фокус. Они говорят, что это слишком притянуто за уши. Но чтобы разработать любой из самых простых трюков, нужны мозги. И нужно быть хорошим артистом — хладнокровным, сильным, опытным и быстрым, как молния. Но зрители не думают о том, сколько требуется ума, чтобы их одурачить. По-моему, они бы предпочли, чтобы секрет заключался в подлинном волшебстве. Но ни один человек не в состоянии стать тонким, как почтовая открытка, и пролезть в щель или выбраться через замочную скважину или сквозь деревянную стенку. Хотите, приведу вам пример?

— Продолжайте, — сказал Хэдли, с любопытством глядя на него.

— Хорошо. Для начала возьмем трюк с завязанным и запечатанным мешком.[33] Артист выходит на сцену — если хотите, среди группы людей — с легким мешком из черного муслина или сатина, достаточно большим, чтобы поместиться в нем стоя, и влезает внутрь. Его ассистент поднимает края мешка и туго завязывает длинным платком. Потом зрители, если хотят, могут добавить еще несколько узлов и запечатать их сургучом или воском. После этого фокусника закрывают ширмой, а через полминуты он выходит, неся на руке мешок с нетронутыми узлами и печатями. Опля!

— Ну?

О'Рорк усмехнулся, снова подкрутил усы и откинулся на спинку дивана.

— А теперь, джентльмены, слушайте внимательно. Для трюка нужны два одинаковых мешка. Один из них артист складывает и прячет под жилет. Забираясь в первый мешок, он потихоньку вытаскивает дубликат, и ассистент вытягивает его дюймов на шесть выше первого мешка. Потом ассистент честно завязывает горловину дубликата, а зрители добавляют другие-узлы и печати. Края первого мешка прижаты ко второму так тесно, что заметить их невозможно. Когда фокусника закрывают ширмой, ему остается только вытолкнуть дубликат из первого мешка, вылезти из него самому и выйти, неся завязанный и запечатанный дубликат. Понимаете? Все легко и просто, но зрители ломают голову, пытаясь разобраться в том, как это проделано. А когда им объясняют, они говорят: «Ну, с помощником!..» — Он сделал выразительный жест.

Хэдли был заинтересован, несмотря на профессиональную бесстрастность, а доктор Фелл слушал, разинув рот, как мальчишка.

— Да, понятно, — заговорил суперинтендент, словно продолжая спор. — Но человек, совершивший эти два убийства, не мог иметь сообщника! Кроме того, это не трюк с исчезновением…

— Ладно. — О'Рорк сдвинул шляпу набекрень. — Приведу вам пример трюка с исчезновением. Не забывайте, что это сценическая иллюзия, но ее можно исполнить и на открытой эстраде, где нет ни люков, ни проводов от колосников, ни реквизита, — даже просто на участке земли. Иллюзионист выезжает в великолепной голубой униформе на великолепной белой лошади. Рядом с ним группа ассистентов в белой униформе. Они становятся в круг, и двое из них раскрывают огромное белое опахало, которое — только на миг — скрывает всадника. Потом опахало закрывают и бросают зрителям, дабы те убедились, что все о'кей, но человек на лошади исчезает посреди ноля размером в десять акров. Опля!

— И как же ему это удается? — осведомился доктор Фелл.

— Очень легко! Артист не покидал поля. Но вы не видите его, потому что великолепная голубая униформа сделана из бумаги, скрывающей настоящую, белую униформу. Как только раскрывается опахало, он срывает голубую униформу и прячет ее под белую, потом спрыгивает с лошади и присоединяется к группе ассистентов в белой униформе. Никто из зрителей не удосуживается заранее пересчитать ассистентов, которые спокойно удаляются. В этом основа большинства трюков. Вы смотрите на то, чего не видите, или клянетесь, что видели то, чего не было в действительности. Результат — величайшее шоу на земле!

В душной нарядной комнате стало тихо. Только окна тарахтели от ветра, а вдалеке слышались звон церковных колоколов и гудок проезжающего такси. Хэдли взмахнул записной книжкой.

— Мы сбились со следа, — сказал он. — Все это очень умно, но как это применить к нашей проблеме?

— Никак, — признал О'Рорк, который как будто содрогался от беззвучного смеха. — Я рассказал вам это в ответ на вашу просьбу. И чтобы продемонстрировать, с чем вы имеете дело. Не хочу обескураживать вас, мистер суперинтендент, но предупреждаю: если ваш противник — опытный иллюзионист, у вас меньше шансов, чем у снежинки в пекле. — Он щелкнул пальцами. — Они съели на этом собаку. Это их бизнес. На свете нет тюрьмы, способной их удержать.

Подбородок Хэдли напрягся.

— Об этом мы позаботимся, когда придет время. Меня беспокоит, почему Флей послал своего брата совершить убийство, когда иллюзионистом был он сам. Или его брат занимался тем же?

— Понятия не имею. По крайней мере, я никогда не видел его имени на афишах. Но…

Его прервал доктор Фелл. Дыша с присвистом, он поднялся с дивана и резко сказал:

— Освободите палубу для боевых действий, Хэдли. Минуты через две у нас будут посетители. Посмотрите туда — только не подходите к окну.

Он указал тростью. Внизу, там, где переулок извивался между пустыми окнами домов, двигались две фигуры. Вот они свернули с Гилфорд-стрит и нагнули голову, сопротивляясь ветру. В одной из них Рэмпоул узнал Розетт Гримо. Рядом шел высокий мужчина, он опирался на трость; его левая нога была кривой, а правый ботинок — неестественно толстым.

— Выключите свет в других комнатах, — быстро приказал Хэдли и повернулся к О'Рорку: — Прошу вас об услуге. Спуститесь вниз и не давайте хозяйке ни подниматься, ни говорить что-либо посетителям, пока я вас не позову. И закройте за собой дверь!

Он уже вышел в узкий коридор, погасив свет. Доктор Фелл выглядел слегка растерянным.

— Вы ведь не собираетесь прятаться и подслушивать страшные тайны? — осведомился он. — Я не обладаю тем, что Миллс назвал бы подходящей анатомической структурой для подобных нелепых занятий. Кроме того, они сразу нас заметят. Это место полно дыма от табака О'Рорка.

Бормоча ругательства, Хэдли задернул портьеры так плотно, что в комнату проникал лишь тонкий лучик света.

— Ничего не поделаешь — придется рискнуть. Мы будем сидеть здесь тише воды ниже травы. Если им есть что скрывать, они могут выболтать это, как только войдут в квартиру и закроют дверь. Люди часто так делают. Кстати, что вы думаете об О'Рорке?

— Я думаю, — энергично отозвался доктор Фелл, — что он самый толковый, стимулирующий и многообещающий свидетель из всех, с кем мы сталкивались за все время этого кошмара. О'Рорк спас мое интеллектуальное самоуважение. Фактически он так же просветил меня, как церковные колокола.

Хэдли, вглядывающийся в щелочку между портьерами, обернулся. Выражение его лица было свирепым.

— Какие еще церковные колокола?

— Любые, — отозвался из мрака голос доктора Фелла. — Одна мысль об этих колоколах пролила на мою ослепленную языческую душу свет и бальзам. Возможно, это спасет меня от ужасной ошибки… Нет, я в абсолютно здравом уме. — Наконечник трости забарабанил по полу, а голос стал напряженным. — Свет, Хэдли! Наконец-то свет и благая весть на колокольне!

— Вы уверены, что на колокольне нет чего-то другого? Тогда, ради бога, бросьте ваши мистификации и объясните, что вы имеете в виду. Полагаю, церковные колокола сообщили вам, как был проделан трюк с исчезновением?

— К сожалению, нет, — ответил доктор Фелл. — Они сообщили мне только имя убийцы.

В комнате воцарилась напряженная тишина, осязаемая физически, как сдерживаемое дыхание, вот-вот готовое вырваться. Голос доктора Фелла прозвучал рассеянно, почти неуверенно, но это придавало его словам особую убедительность. Внизу захлопнулась задняя дверь. На лестнице послышались шаги двух человек. Одни шаги звучали резко, отрывисто и нетерпеливо; другие были тяжелыми и волочащимися, сопровождаясь стуком трости о перила. Звуки становились громче, но никто не говорил. Ключ царапнул замок наружной двери, которая открылась и закрылась, щелкнув пружинным замком. Раздался еще один щелчок, и в коридоре зажегся свет. Затем — очевидно, когда они смогли видеть друг друга — оба внезапно заговорили, как будто долго сдерживались.

— Значит, ты потеряла ключ, который я тебе дал, — произнес негромкий, но резкий мужской голос, в котором слышалась насмешка. — И ты говоришь, что не приходила сюда вчера вечером?

— Ни вчера, ни в другой вечер. — В голосе Розетт Гримо слышалась тихая ярость. Потом она засмеялась. — Я вообще не собиралась приходить. Ты меня слегка напугал. Признаюсь, мне не слишком нравится твое убежище. Ты приятно провел время, ожидая меня вечером?

Послышалось движение, как будто она шагнула вперед, но остановилась.

— Ты, маленькая чертовка, — снова заговорил мужчина. — Я скажу тебе кое-что для твоего же блага. Меня здесь не было. Я тоже не собирался приходить. Если ты думаешь, что тебе достаточно щелкнуть бичом, чтобы люди начали прыгать через обруч, то ко мне это не относится, понятно? Можешь прыгать самостоятельно. Меня здесь не было.

— Это ложь, Джером, — спокойно сказала Розетт.

— Почему ты так думаешь?

Две фигуры появились в слабом свете, падающем от приоткрытой двери. Хэдли протянул руку и отодвинул портьеру, затарахтев кольцами.

— Мы тоже хотели бы услышать ответ, мистер Бернеби, — сказал он.

Поток тусклого дневного света застиг их врасплох. Оба лица застыли, как на фотоснимке. Розетт вскрикнула и подняла руку, словно закрываясь от камеры, но на ее лице мелькнуло выражение злобного торжества. Джером Бернеби стоял неподвижно; его грудь быстро поднималась и опускалась. Его силуэт в старомодной широкополой шляпе при желтом электрическом свете странным образом напоминал фигуру на рекламном плакате Сэндмена.[34] Но был виден не только силуэт. Морщинистое лицо, которое в обычных обстоятельствах могло быть дружелюбным, сейчас выглядело сердитым и решительным, а глаза от гнева словно утратили цвет. Сняв шляпу, он швырнул ее на диван жестом, который показался Рэмпоулу несколько театральным. Курчавые каштановые волосы тут же встали торчком, как будто освободившись от давления.

— Ну? — осведомился Бернеби обманчиво веселым голосом и, прихрамывая, шагнул вперед. — Это ограбление или что? Трое на одного? Предупреждаю: у меня в трости клинок…

— Он тебе не понадобится, Джером, — прервала его девушка. — Это полиция.

Бернеби остановился и вытер рот ладонью. Он явно нервничал, но продолжал с той же усмешкой в голосе:

— Полиция, вот как? Я польщен. Вломились в чужую квартиру?

— Вы съемщик этой квартиры, — вежливо отозвался Хэдли, — а не ее владелец и не хозяин дома. В случае подозрительного поведения… Не знаю, насколько оно подозрительное, мистер Бернеби, но думаю, ваших друзей позабавила бы эта… ориентальная обстановка, не так ли?

Улыбка и тон задели Бернеби за живое. Его лицо побагровело.

— Черт бы вас побрал! — выругался он, приподняв трость. — Что вам здесь понадобилось?

— Прежде всего, пока мы не забыли об этом, о чем вы говорили, войдя сюда?

— Так вы подслушивали?

— Да. К сожалению, нам не удалось подслушать больше. Мисс Гримо сказала, что вы были в этой квартире вчера вечером. Это так?

— Нет.

— Что вы на это скажете, мисс Гримо?

Лицо девушки порозовело, а губы скривились в высокомерной улыбке. Взгляд узких карих глаз был напряженным и неподвижным, как у человека, решившего не проявлять эмоций. Пальцы сжимали перчатки, а в прерывистом дыхании ощущалось больше страха, чем гнева.

— Так как вы подслушали нас, — ответила девушка после паузы, переводя глаза с одного на другого, — нет смысла отрицать это, верно? Не понимаю, почему вас это интересует. Ведь это не может иметь отношение к… к смерти моего отца. Кем бы еще ни был Джером, — ее зубы блеснули в усмешке, — он не убийца. Но так как вас по какой-то причине это интересует, я намерена все выяснить. Полагаю, какая-то версия происшедшего дойдет до Бойда, так пусть она лучше будет правдивой… Начну с утвердительного ответа: да, Джером был в этой квартире вчера вечером.

— Откуда вы знаете, мисс Гримо? Вы тоже были здесь?

— Нет. Но я видела свет в этой комнате в половине одиннадцатого.

Глава 15

ОСВЕЩЕННОЕ ОКНО

Бернеби, все еще потирая подбородок, тупо уставился на нее. Рэмпоул мог бы поклясться, что он так искренне и так сильно удивлен, что не вполне понял ее слова, и потому смотрит на девушку так, словно видит ее впервые. Потом Бернеби произнес спокойным и рассудительным тоном, совсем не похожим на тот, которым говорил минуту назад:

— Осторожнее, Розетт. Ты уверена, что знаешь, о чем говоришь?

— Вполне уверена.

Хэдли быстро вмешался:

— В половине одиннадцатого? Каким образом вы могли видеть этот свет, мисс Гримо, если находились тогда у себя дома с нами?

— Нет, не в это время. Если помните, тогда я была в лечебнице с врачом, в палате, где умирал мой отец. Не знаю, известно ли это вам, но задняя стена лечебницы обращена к задней стене этого дома. Случайно я стояла у окна и видела свет в этой комнате, а может быть, и в ванной, хотя я не уверена…

— Откуда вы знаете расположение комнат, — резко спросил Хэдли, — если до сих пор никогда здесь не бывали?

— Я обратила внимание на расположение, когда мы вошли в дом сейчас, — ответила она с невозмутимой улыбкой, чем-то напомнившей Рэмпоулу Миллса. — Вчера вечером я его не знала — мне было известно лишь то, что Джером снимает эту квартиру и где находятся окна. Портьеры были задернуты неплотно, поэтому я заметила свет.

Бернеби все еще недоуменно смотрел на нее.

— Минутку, мистер… инспектор! Ты уверена, что не перепутала комнаты, Розетт?

— Абсолютно, дорогой. Этот дом с левой стороны в углу переулка, и ты занимаешь верхний этаж.

— И ты говоришь, что видела меня?

— Нет, я говорю, что видела свет. Но ты и я — единственные, кто знает об этой квартире. А так как ты пригласил меня сюда и сказал, что будешь здесь…

Бернеби тяжело опустился на стул, опираясь на трость и продолжая разглядывать девушку. Торчащие кверху волосы придавали ему настороженный вид.

— Пожалуйста, продолжай! Мне любопытно, как далеко ты способна зайти.

— В самом деле? — Розетт повернулась к нему, но ее решительность иссякла. Казалось, она вот-вот заплачет. — Мне бы самой хотелось это знать! Я сказала, что собираюсь все выяснить, но сейчас не уверена, что хочу этого. Если бы я только могла понять, действительно ли он симпатичный старый…

— Ради бога, не говори «старый друг семьи»! — фыркнул Бернеби. — Я бы тоже не возражал разобраться, действительно ли ты думаешь, будто говоришь правду, или ты просто (прошу прощения, что забуду на секунду о галантности) маленькая лживая ведьма.

— …или он всего лишь вежливый шантажист, — спокойно закончила девушка. — О, не ради денег! — Она повернулась к Бернеби. — Ведьма? Да. Может быть, даже стерва. Охотно это признаю. Но почему? Потому что ты все отравил своими намеками… Если бы я могла быть уверена, что это действительно намеки, а не мое воображение и что ты хотя бы честный шантажист…

— Намеки на что? — прервал ее Хэдли.

— На прошлое моего отца, если вам так интересно! — Она стиснула кулаки. — На мое рождение и на то, нельзя ли добавить к ведьме и стерве еще один столь же приятный термин. Но это не важно. Это меня не заботит. Речь идет о какой-то ужасной истории, связанной с моим отцом… Я вбила себе в голову, что старый Дреймен — шантажист… Но вчера вечером Джером попросил меня прийти сюда — зачем? Я подумала, что он просто хотел пощекотать свое тщеславие, так как в субботу вечером я обычно встречаюсь с Бойдом. Пожалуйста, поймите — я не хотела и не хочу думать, будто Джером тоже пытался заняться шантажом. Он мне нравится — с этим я ничего не могу поделать, — потому это и выглядит так ужасно…

— Тогда мы можем постараться это выяснить, — сказал Хэдли. — Вы действительно намекали, мистер Бернеби?

Последовала долгая пауза, во время которой Бернеби изучал свои руки. Что-то в его склоненной голове и медленном тяжелом дыхании указывало на попытку принять решение, поэтому Хэдли не торопил его.

— Я никогда не думал… — Бернеби оборвал фразу. — Намекал? Да, пожалуй. Но клянусь, что я никогда не собирался… — Он посмотрел на Розетт. — Такие вещи просто соскальзывают с языка. Иногда думаешь, что задаешь хитрый вопрос, а получается… — Бернеби пожал плечами. — Для меня это было всего лишь увлекательной дедуктивной игрой. Я даже не считал, что сую нос в чужие дела. Клянусь, я не предполагал, что кто-то это замечает, а тем более принимает близко к сердцу. Розетт, если единственная причина твоего интереса ко мне, — страх, что я шантажист, то я обо всем сожалею. А впрочем… — Он снова посмотрел на свои руки и медленно обвел глазами комнату. — Взгляните на эту квартиру, джентльмены. Особенно на переднюю комнату… хотя вы уже все видели. Тогда вы знаете ответ. Жалкий дурень с искалеченной ногой мечтал стать великим сыщиком.

— И великий сыщик разузнал что-то о прошлом доктора Гримо? — осведомился Хэдли.

— Нет… А если да, думаете, я стал бы рассказывать вам об этом?

— Возможно, нам удастся вас убедить. Вы знаете, что в вашей ванной, где мисс Гримо вчера вечером видела свет, есть пятна крови? Знаете, что Пьер Флей был убит у двери этого дома незадолго до половины одиннадцатого?

Розетт Гримо вскрикнула, а Бернеби резко вскинул голову:

— Флей убит? Пятна крови? Где? Что вы имеете в виду?

— Флей снимал комнату на этой улице. Мы думаем, что он шел сюда, когда его убили. Как бы то ни было, его застрелил тот, кто убил доктора Гримо. Можете вы доказать, мистер Бернеби, что вы тот, за кого себя выдаете? Что вы, к примеру, не являетесь братом доктора Гримо и Флея?

Бернеби уставился на него и поднялся со стула, дрожа всем телом.

— Господи, да вы с ума сошли! — воскликнул он. — Брат? Теперь я понимаю… Нет, я не брат Гримо. Неужели вы думаете, что будь я его братом, то питал бы интерес к… — Он бросил взгляд на Розетт. — Разумеется, я могу это доказать! У меня где-то есть свидетельство о рождении. Я могу представить людей, которые знали меня всю жизнь. Брат!..

Хэдли потянулся к дивану и подобрал моток веревки.

— Как насчет этой веревки? Она тоже входит в реквизит великого детектива?

— Веревка? Нет. Я никогда не видел ее раньше.

Рэмпоул посмотрел на Розетт Гримо. Девушка стояла неподвижно, но по ее щекам текли слезы.

— А вы можете доказать, — продолжал Хэдли, — что не были в этой квартире вчера вечером?

Бернеби облегченно вздохнул:

— К счастью, могу. Вчера вечером я был в своем клубе с восьми — может быть, чуть раньше — и до начала двенадцатого. Многие вам это подтвердят. Если хотите конкретных свидетелей, спросите троих человек, с которыми я все это время играл в покер. Если вам нужно железное алиби, то вот оно! Я не был здесь, не оставлял кровавых пятен, где бы вы их ни нашли, не убивал ни Флея, ни Гримо, ни кого-либо еще. — Он выпятил массивный подбородок. — Ну, что вы на это скажете?

Суперинтендент так быстро развернул свои орудия, что Бернеби едва успел окончить фразу, как он уже обратился к Розетт:

— Вы все еще настаиваете, что видели здесь свет в половине одиннадцатого?

— Да!.. Но, Джером, я не имела в виду…

— Несмотря на то что, когда мой человек прибыл сюда сегодня утром, электросчетчик был отключен и освещение не работало?

— Да, несмотря ни на что! Но я хотела сказать…

— Предположим, мистер Бернеби говорит правду насчет вчерашнего вечера. Вы сказали, что он приглашал вас сюда. Стал бы он это делать, намереваясь провести вечер в клубе?

Бернеби шагнул вперед и положил руку на плечо Хэдли:

— Спокойно! Давайте все выясним сразу, инспектор. Да, я это сделал, хотя это был свинский трюк. Должен ли я объяснять?..

— Ну-ну! — послышалось снисходительное бормотание доктора Фелла. Достав красный платок, он шумно высморкался, чтобы привлечь к себе внимание. — Хэдли, у нас в голове и так хватает путаницы. Позвольте мне внести некоторую ясность. Мистер Бернеби сделал это, дабы, как выразился он сам, заставить молодую леди прыгнуть через обруч. Харрумф! Простите мою откровенность, мэм, но в данном случае все в порядке, так как эта пантера прыгать не стала, верно? Что касается неработающего освещения, это не так зловеще, как кажется. Этот счетчик со щелью для шиллингов. Кто-то был здесь и ушел, оставив свет включенным, возможно, на всю ночь. Ну, счетчик использовал электроэнергию на один шиллинг, а потом свет отключился. Мы не знаем, в каком положении были выключатели, так как Сомерс пришел сюда первым. Черт возьми, Хэдли, у нас есть веское доказательство, что кто-то был здесь вчера вечером. Вопрос в том: кто? — Он посмотрел на остальных. — Хм. Вы двое утверждаете, что больше никто не знал об этом месте. Но если верить вашему рассказу, мистер Бернеби, — а вы были бы полным идиотом, если бы стали лгать о том, что легко проверить, — то кто-то еще знал о нем.

— Могу только сказать, что я никому не рассказывал об этой квартире, — заявил Бернеби, потирая подбородок. — Разве только кто-то заметил, как я вхожу сюда, или…

— Иными словами, или кому-то рассказала я? — сердито осведомилась Розетт, закусив нижнюю губу. — Но я этого не делала — сама не знаю почему. Вот!

— Однако у вас есть ключ от этой квартиры? — спросил доктор Фелл.

— Был. Я его потеряла.

— Когда?

— Откуда я знаю? Я не заметила, когда он пропал. — Розетт ходила по комнате, скрестив руки на груди и нервно подергивая головой. — Я держала ключ в сумочке и только сегодня, когда мы шли сюда, обратила внимание, что его нет. Но я хочу знать одно. — Она остановилась, глядя на Бернеби. — Я… я не знаю, люблю я тебя или ненавижу. Но если ты делал все это, чтобы поиграть в сыщика и ничего больше, то говори, что тебе известно о моем отце? Можешь говорить при них — я не возражаю. Они из полиции и все равно до этого докопаются. Не притворяйся — я этого не выношу! Говори! Что это за история с братьями?

— Это хороший совет, мистер Бернеби, — сказал Хэдли. — Вы написали картину, о которой я тоже собираюсь вас расспросить. А пока расскажите, что вы знаете о докторе Гримо?

Бернеби, прислонившись к окну, пожал плечами. Его светло-серые глаза с черными зрачками размером с булавочную головку саркастически блеснули.

— Розетт, если бы я догадывался, что мои детективные потуги трактуются как… Отлично! Я расскажу в нескольких словах то, что рассказал бы давно, если бы знал, что тебя это беспокоит. Твой отец был некогда заключенным на соляных копях в Венгрии и бежал оттуда. Не слишком ужасно, правда?

— Отец был в тюрьме? За что?

— Мне говорили, что за попытку устроить революцию. Но я думаю, что за кражу. Как видишь, я абсолютно откровенен.

Хэдли быстро вмешался:

— Как вы об этом узнали? От Дреймена?

— Выходит, Дреймен тоже знает? — Бернеби напрягся и прищурил глаза. — Я так и думал. Это я тоже пытался выяснить, и мои усилия, похоже, были истолкованы как… Если подумать, что вы об этом знаете? — Внезапно он взорвался. — Я не хочу совать нос в чужие дела и расскажу вам все, чтобы доказать это! Меня втянули в эту историю — Гримо не давал мне покоя. Вы упомянули о картине. Она являлась скорее причиной, чем следствием. Все произошло случайно, хотя мне с трудом удалось убедить в этом Гримо. Все началось на той чертовой лекции с волшебным фонарем.

— Какой лекции?

— С показом диапозитивов. Это было месяцев восемнадцать назад, где-то в Северном Лондоне, в приходском зале — я заглянул туда, чтобы переждать дождь. — Лицо Бернеби впервые казалось открытым и честным. — Я хотел сделать из этого романтическую историю, но вам нужна правда. Превосходно! Какой-то тип читал лекцию о Венгрии — слайды и призрачная атмосфера возбуждали церковных прихожан. Но это стимулировало и мое воображение. — Его глаза блеснули. — Один слайд походил на то, что я впоследствии изобразил. История о трех могилах в неосвященной земле подала мне идею. Лектор намекал, что это были могилы вампиров. Вернувшись домой, я стал воплощать идею на холсте. Я откровенно говорил всем, что это воображаемая концепция того, чего я никогда не видел. Но мне почему-то никто не верил. Потом картину увидел Гримо…

— Мистер Петтис сказал нам, — бесстрастно заметил Хэдли, — что она его потрясла.

— Потрясла? Еще как! Гримо втянул голову в плечи и застыл, как мумия, уставясь на нее. Я воспринял это как комплимент. А потом, пребывая в блаженном неведении, — усмехнулся Бернеби, — я сказал ему: «Обратите внимание, как потрескалась земля на одной могиле. Мертвец только что выбрался из нее». Разумеется, я имел в виду вампира, но Гримо этого не знал. В тот момент мне показалось, что он сейчас бросится на меня с мастихином.

По словам Бернеби. Гримо так долго расспрашивал его о картине, что даже человек с менее развитым воображением что-нибудь бы заподозрил. Неприятное чувство, вызванное ощущением, что Гримо постоянно за ним наблюдает, побудило его искать разгадку из чувства простой самозащиты. Несколько надписей в книгах Гримо, герб над камином, случайно оброненное слово… Бернеби посмотрел на Розетт с мрачной улыбкой. Месяца за три до убийства, продолжал он, Гримо, взяв с него клятву молчать, рассказал ему правду. Эта «правда» совпадала с историей, которую Дреймен прошлой ночью поведал Хэдли и доктору Феллу: чума, два мертвых брата, побег…

Во время этого повествования Розетт смотрела в окно отсутствующим взглядом, который сменился чем-то вроде слез облегчения.

— И это все?! — воскликнула она, тяжело дыша. — Из-за этого я так беспокоилась?

— Это все, дорогая, — ответил Бернеби. — Я говорил тебе, что это не слишком страшно. Мне не хотелось рассказывать об этом полиции. Но раз ты настаивала…

— Будьте осторожны, Хэдли, — негромко предупредил доктор Фелл, постучав по руке суперинтендента. Потом он прочистил горло: — Харрумф! Да. У нас тоже есть причины верить этой истории, мисс Гримо.

Хэдли сменил направление атаки:

— Предположим, все это правда, мистер Бернеби. Скажите, вы были в «Уорикской таверне» тем вечером, когда впервые появился Флей?

— Да.

— И, зная то, что вы знали, вы не связали его особу с теми давними событиями? Особенно после замечания о трех гробах?

Поколебавшись, Бернеби кивнул:

— Честно говоря, да. Тем вечером в среду я проводил Гримо домой. Я чувствовал, что он собирается что-то мне сказать. Мы сели у камина в его кабинете, и Гримо выпил добавочную порцию виски, что делал редко. Я заметил, что он в упор смотрит в очаг…

— Между прочим, — вмешался доктор Фелл так неожиданно, что Рэмпоул вздрогнул, — вы не знаете, где он хранил свои личные бумаги?

Бернеби метнул на него быстрый взгляд:

— Об этом вам мог бы рассказать Миллс. — Но его лицу пробежала едва заметная тень. — Возможно, у Гримо был сейф. Насколько мне известно, Гримо держал бумаги в запертом боковом ящике письменного стола.

— Продолжайте.

— Долгое время мы оба молчали. Так бывает, когда оба хотят затронуть какую-то тему, но каждый подозревает, что собеседник думает о том же. Ну, я рискнул и спросил: «Кто это был?» Гримо фыркнул, как пес, перед тем как залаять, и заерзал в кресле. «Не знаю, — сказал он наконец. — Это было давно. Может быть, это доктор — он походил на него».

— Доктор? Вы имеете в виду тюремного врача, который выписал свидетельство о смерти Гримо от чумы? — спросил Хэдли.

Розетт поежилась и внезапно села, закрыв лицо руками. Бернеби было явно не по себе.

— Да. Слушайте, мне обязательно продолжать?.. Ладно, ладно! «Вернулся, чтобы немного пошантажировать», — сказал Гримо. Знаете, как выглядят толстеющие оперные певцы, исполняющие Мефистофеля в «Фаусте»? Гримо выглядел так же, когда повернулся ко мне, положив руки на подлокотники кресла и согнув локти, как будто собирался встать. Лицо, покрасневшее от отблесков пламени, стриженая борода, поднятые брови и так далее… «Да, — отозвался я, — но что он может сделать?» Понимаете, я старался его разговорить. Мне казалось, что тут кроется нечто более серьезное, чем политическое обвинение, иначе спустя столько времени это бы не имело значения. «Ничего он не сделает, — сказал Гримо. — У него всегда была кишка тонка».

Бернеби огляделся вокруг:

— Вы хотели знать все, и я не возражаю. Все и так это знают. «Вы хотите жениться на Розетт, не так ли?» — спросил напрямик Гримо. Я ответил, что хочу. «Очень хорошо, — сказал он. — Вы на ней женитесь». И начал барабанить по подлокотнику. Я засмеялся и заметил, что у Розетт… другое предпочтение. «Ба! Этот молокосос! — воскликнул Гримо. — Я все устрою».

Розетт не сводила с него непроницаемого взгляда.

— Значит, вы обо всем договорились? — осведомилась она.

— Господи, только не срывайся с цепи! Меня спросили, что произошло, и я рассказываю. Под конец Гримо сказал, чтобы я держал язык за зубами, что бы с ним ни случилось…

— И ты этого не сделал…

— Не сделал по твоему же приказу. — Он повернулся к остальным: — Ну, джентльмены, это все, что я могу вам сообщить. Когда в пятницу утром Гримо пришел забрать картину, я был здорово озадачен. Но мне было велено не встревать, и я подчинился.

Хэдли молча делал записи в книжке, пока не дошел до конца страницы. Тогда он посмотрел на Розетт, которая откинулась на спинку дивана, опершись локтем на подушку. Под меховым манто на ней было черное платье, но голова оставалась непокрытой, и пышные светлые волосы и квадратное лицо идеально гармонировали с красно-желтым диваном.

— Знаю, — заговорила она. — Вы собираетесь спросить меня, что я думаю об отце… и об остальном. У меня с души упал тяжкий груз. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я восхищаюсь моим отцом — тем, что в нем было столько удали. Конечно, если он был вором… — она улыбнулась, словно ее радовала эта мысль, — его трудно порицать за то, что он молчал об этом, не так ли?

— Я собирался спросить вас не о том, — сказал Хэдли, который казался ошарашенным такой широтой взглядов. — Я хочу знать, почему, если вы всегда отказывались приходить сюда с мистером Бернеби, вы внезапно решили сделать это сегодня утром?

— Чтобы разобраться в наших отношениях раз и навсегда. И я хотела выпить чего-нибудь. Но у меня пропало это желание, когда мы нашли окровавленное пальто в стенном шкафу… — Девушка умолкла и слегка отпрянула при виде изменившихся лиц.

— Когда вы нашли что? — нарушил паузу Хэдли.

— Пальто с кровью на подкладке спереди. — Розетт судорожно глотнула. — Кажется, я об этом не упоминала? Вы просто не дали мне возможности! Как только мы вошли сюда, вы бросились на нас, как… Пальто висело в стенном шкафу в холле. Джером нашел его, когда вешал свое пальто.

— И чье же это пальто?

— Ничье! Это самое странное! Я никогда не видела его раньше. Оно не подошло бы никому в нашем доме. Отцу оно было слишком велико — к тому же это щегольское твидовое пальто, которое привело бы его в ужас. Стюарт Миллс утонул бы в нем, а старому Дреймену оно было бы маловато. Это новое пальто. Оно выглядит так, будто его ни разу не надевали…

— Понятно. — Доктор Фелл надул щеки.

— Что вам понятно? — огрызнулся Хэдли. — Отличная ситуация, нечего сказать! Вы говорили Петтису, что вам нужна кровь. Ну, вы ее получили — только в слишком большой дозе и не в тех местах. Что теперь у вас на уме?

— Мне понятно, — объяснил доктор Фелл, — откуда взялась кровь на пиджаке Дреймена.

— Вы имеете в виду, что он носил это пальто?

— Нет-нет! Подумайте. Вспомните, что говорил ваш сержант. Он сказал, что полуслепой Дреймен, спотыкаясь, спустился по лестнице и начал рыться в стенном шкафу, ища свои пальто и шляпу. Очевидно, он задел это пальто, когда кровь на нем была свежей. Неудивительно, что он не мог понять, как кровь попала к нему на пиджак. Разве это не объясняет многое?

— Будь я проклят, если да! Это объясняет один пункт, заменяя его другим, еще более непонятным. Лишнее пальто! Пошли! Мы немедленно отправляемся туда. Если вы пойдете с нами, мисс Гримо, и вы, мистер…

Доктор Фелл покачал головой:

— Вы идите, Хэдли, а я должен кое-что осмотреть. То, что придает новый оборот всему делу, став наиболее важным его пунктом.

— О чем вы?

— О жилище Пьера Флея, — ответил доктор Фелл и вышел в развевающейся за спиной накидке.

Третий гроб

ПРОБЛЕМА СЕМИ БАШЕН

Глава 16

ПАЛЬТО-ХАМЕЛЕОН

Между этим открытием и временем, когда они должны были встретиться с Петтисом за ленчем, настроение доктора Фелла достигло таких глубин мрака, о возможности которых Рэмпоул не подозревал и которые был не в силах понять.

Прежде всего, доктор отказался идти с суперинтендентом на Расселл-сквер, хотя настаивал, чтобы Хэдли отправился туда. Он заявил, что в комнате Флея должна находиться важная улика и что должен оставить при себе Рэмпоула для какой-то «грязной и напряженной работы». При этом он ругал себя так искренне и энергично, что даже Хэдли, иногда разделяющий выражаемое доктором мнение, был вынужден запротестовать.

— Но что вы ожидаете там найти? — допытывался суперинтендент. — Сомерс уже обыскал комнату!

— Я ничего не ожидаю, а всего лишь надеюсь, — проворчал доктор, — найти определенные следы братца Анри. Его, так сказать, торговую марку. Его… О, братец Анри, будь ты трижды проклят!

Хэдли заявил, что они могли бы обойтись без монолога в испанском монастыре и что он не понимает, почему гнев его друга на неуловимого Анри, казалось, достиг маниакальных масштабов. Вроде бы не произошло ничего нового, что могло бы это объяснить. Кроме того, доктор перед уходом из квартиры Бернеби задержал всех, чтобы расспросить домовладелицу, мисс Хейк. О'Рорк героически удерживал ее внизу воспоминаниями о цирковой карьере, но оба были не прочь прихвастнуть, так что неизвестно, кто из них вспоминал больше.

Доктор Фелл признал, что беседа с мисс Хейк не отличалась продуктивностью. Домовладелица была увядшей старой девой с добрыми намерениями, но с несколько блуждающим умом и тенденцией путать странных жильцов с грабителями и убийцами. Убедившись, наконец, что Бернеби не был взломщиком, она не могла сообщить почти никакой информации. Мисс Хейк была в кино с восьми до одиннадцати и в доме у подруги на Грейз-Инн-роуд почти до полуночи. Она понятия не имела, кто мог воспользоваться комнатой Бернеби, и даже до самого утра не знала об убийстве. В доме было трое других жильцов: американский студент и его жена на первом этаже и ветеринар на втором. Вчера вечером все трое отсутствовали.

Сомерсу, вернувшемуся с Блумсбери-сквер, поручили проверить эти сведения, Хэдли отправился в дом Гримо с Розетт и Бернеби, а доктор Фелл, рассчитывающий на разговор с еще одной общительной домовладелицей, обнаружил вместо нее необщительного домовладельца.

Дом номер 2, где находилась табачная лавка, казался таким же непрочным, как декорации в оперетте. Но, в отличие от них, он выглядел мрачным и неприветливым. Звонок в дверь наконец побудил Джеймса Долбермена, продавца табака и газет, медленно материализоваться из недр лавки. Это был маленький старичок с поджатыми губами, в черном муслиновом пиджаке, блестящем, как латы среди полок с засиженными мухами дешевыми романами и высохшей жвачкой. Мнение мистера Долбермена о происшедшем сводилось к тому, что это его не касается.

Глядя мимо посетителей на витрину, словно ожидая, что кто-то войдет и даст ему предлог прекратить разговор, он кратко и ворчливо отвечал. Да, у него был жилец — иностранец по имени Флей, — занимавший спальню-гостиную на верхнем этаже. Он пробыл там две недели, заплатив вперед. Нет, хозяин ничего о нем не знал и не хотел знать, кроме того, что он не причинял никаких неприятностей, и что у него была привычка говорить с самим собой на иностранном языке. Домовладелец крайне редко его видел. Других жильцов у него нет — он (Джеймс Долбермен) не стал бы ни для кого таскать наверх горячую воду. Откуда ему знать, почему Флей выбрал верхний этаж? Им следовало спросить его самого.

Разве он не знает, что Флей мертв? Да, знает — здесь уже побывал полисмен, задававший дурацкие вопросы и водивший Долбермена опознавать труп, хотя это не его дело. Слышал ли он стрельбу вчера вечером в двадцать пять минут одиннадцатого? Джеймс Долбермен выглядел так, будто мог что-то сообщить, но щелкнул челюстями и снова уставился в окно. Он слушал радио внизу в кухне, ничего не знал ни о какой стрельбе и не вышел бы из дому, даже если бы знал.

Бывали ли у Флея посетители? Нет. Не околачивались ли поблизости подозрительные незнакомцы, каким-то образом связанные с Флеем?

Этот вопрос дал неожиданный результат. Челюсти домовладельца все еще двигались сомнамбулическим образом, но он стал почти словоохотливым. Да, здесь было кое-что, чем полиции следовало бы заняться вместо того, чтобы зря расходовать деньги налогоплательщиков! Он видел какого-то человека, наблюдавшего за домом, однажды даже заговорившего с Флеем, но тут же скрывшегося за углом. На вид скверный тип — наверняка преступник! Нет, он не может его описать — это дело полиции. Кроме того, человек всегда появлялся вечерами.

— Но хоть что-то в нем вы запомнили? — спросил доктор Фелл, вытирая лицо платком. Его запасы дружелюбия подходили к концу. — Одежду или что-то еще.

— Возможно, на нем было странное пальто из светло-желтого твида с красными пятнами, — отозвался Долбермен, не сводя глаз с витрины. — Но это ваше дело, а не мое. Хотите подняться наверх? Вот ключ. Вход с улицы.

Когда они поднимались по темной и узкой лестнице дома, который, несмотря на хлипкий вид, оказался достаточно крепким, Рэмпоул обратился к доктору Феллу:

— Вы правы, сэр, говоря, что все дело перевернулось вверх ногами. Если иметь в виду эти пальто, то так оно и есть — и здесь еще меньше смысла, чем во всем остальном. Мы искали зловещую фигуру в длинном черном пальто, а теперь появляется другая фигура в испачканном кровью твидовом пальто желтого цвета. Кто же носил какое пальто и неужели от пальто зависит все дело?

Доктор Фелл пыхтел от натуги.

— Я не думал об этом, — с сомнением отозвался он, — когда сказал, что дело перевернулось вверх ногами — возможно, мне следовало сказать задом наперед. Но в определенном смысле оно действительно зависит от пальто. Хм… Человек с двумя пальто… Да, полагаю, это тот же самый убийца, даже если он не отличается постоянством в одежде.

— Вы говорили, что у вас есть идея насчет того, кто убийца.

— Я знаю, кто он! — рявкнул доктор Фелл. — А вот вы знаете, почему я так зол на себя? Не только потому, что убийца все это время находился у меня под носом, но и потому, что он также все время практически говорил чистую правду, а мне не хватило ума это понять. Он был настолько правдив, что мне причиняет боль мысль о том, как я ему не доверял и считал его невиновным!

— А трюк с исчезновением?

— Нет, я не знаю, как это было проделано. Ну, вот мы и пришли.

На верхнем этаже находилась только одна комната; грязное окно в потолке пропускало слабый свет на площадку. Простая дощатая дверь, выкрашенная в зеленый цвет, была приоткрыта — за ней находилась каморка с низким потолком, чье окно, по-видимому, давно не открывали. Пошарив в темноте, доктор Фелл нашел газовый рожок в покосившемся стеклянном колпаке. Дрожащее пламя осветило очень грязное помещение с голубыми розами, похожими на кочаны капусты, на обоях и белой железной кроватью. На бюро, под пузырьком с чернилами, лежала сложенная вдвое записка. Причудливый, извращенный ум Пьера Флея оставил в комнате лишь один штрих — казалось, будто сам Флей в поношенных фраке и цилиндре стоит у бюро, готовый к выступлению. Над зеркалом висел в рамке старомодный девиз, выведенный причудливой вязью красной, черной и золотой краской: «У Меня отмщение, Я воздам, говорит Господь».[35] Но он висел вверх ногами.

Тяжело дыша, доктор Фелл приковылял к бюро и поднял сложенную записку. Рэмпоул увидел краткое сообщение, написанное кудрявым почерком, напоминающее воззвание:

«Джеймсу Долбермену, эсквайру.

Оставляю Вам мое скудное имущество вместо предупреждения о прекращении аренды за неделю. Мне оно больше не понадобится. Я возвращаюсь в свою могилу.

Пьер Флей».

— К чему это настойчивое повторение о возврате в могилу? — спросил Рэмпоул. — Это звучит так, словно тут есть какой-то скрытый смысл, даже если его нет… Полагаю, Пьер Флей существовал в действительности или кто-то выдавал себя за него?

Доктор Фелл не ответил. Он обследовал потертый серый ковер на полу и выглядел все угрюмее.

— Ни следа автобусного билета или чего-нибудь еще! — простонал он. — Комната не подметена, но следов никаких. Его имущество? Я не желаю на него смотреть. Думаю, Сомерс уже это сделал. Пошли — вернемся к Хэдли.

Под мрачным небом и с такими же мрачными мыслями в голове они зашагали к Расселл-сквер. Когда они поднимались на крыльцо, Хэдли увидел их из окна гостиной и подошел открыть парадную дверь. Убедившись, что дверь гостиной закрыта — оттуда доносилось бормотание голосов, — суперинтендент повернулся к ним в сумраке коридора. Дьявольская маска в японских доспехах казалась карикатурой на него.

— Новые неприятности, насколько я понимаю? — почти добродушно осведомился доктор Фелл. — Ну, говорите. Мне докладывать нечего. Боюсь, моя экспедиция обернется неудачей, но сбывшееся пророчество меня не утешит. Что произошло?

— Это пальто… — Хэдли мрачно усмехнулся — он был в таком состоянии, что на злость уже не хватало сил. — Войдите и послушайте, Фелл. Может, вы найдете в этом какой-то смысл. Если Мэнген лжет, то я не понимаю, по какой причине. Мы нашли пальто — оно абсолютно новое. В карманах ничего — даже пыли, пуха и табачных крошек, которые остаются, даже если носишь пальто совсем немного. Но сначала мы столкнулись с проблемой двух пальто, а сейчас с тем, что вы, вероятно, назовете «Тайной пальто-хамелеона».

— Что случилось с этим пальто?

— Оно поменяло цвет.

Доктор Фелл с интересом посмотрел на суперинтендента.

— Едва ли это дело повредило вам мозги, — заметил он. — Поменяло цвет? Вы хотите сказать, что пальто стало изумрудно-зеленым?

— Я имею в виду, что оно поменяло цвет с тех пор… Входите!

В атмосфере ощущалось напряжение, когда Хэдли открыл дверь гостиной, обставленной с тяжеловесной старомодной роскошью — здесь во множестве были бронзовые светильники, позолоченные карнизы и занавеси с таким количеством кружева, что они напоминали замерзшие водопады. Все лампы были включены. Бернеби развалился на диване. Розетт мерила пол быстрыми сердитыми шагами. В углу около радио стояла Эрнестина Дюмон, упершись руками в бока и выпятив нижнюю губу, что придавало ее лицу не то веселое, не то насмешливое выражение. Бойд Мэнген стоял спиной к камину, слегка подпрыгивая и покачиваясь из стороны в сторону, как будто пламя обжигало его. Но причина была не в огне, а в возбуждении.

— Я знаю, что чертово пальто мне впору! — говорил он резким тоном. — Я это признаю. Но пальто не мое. Во-первых, я всегда ношу плащ — он сейчас висит в холле. Во-вторых, я бы не мог себе позволить такое пальто — должно быть, оно стоит двадцать гиней. В-третьих…

Хэдли постучал по стене, привлекая внимание. Появление доктора Фелла и Рэмпоула, казалось, успокоило Мэнгена.

— Не возражаете повторить то, что вы только что нам рассказали? — обратился к нему Хэдли.

Мэнген зажег сигарету. Пламя спички отразилось в его темных, налитых кровью глазах. Он выбросил спичку, затянулся и выпустил облачко дыма с видом человека, решившего пойти на виселицу ради доброго дела.

— Не понимаю, почему все ко мне прицепились, — сказал он. — Это может быть другое пальто, хотя не знаю, зачем кому-то могло понадобиться разбрасывать свою одежду по всему дому… Послушай, Тэд, я все тебе расскажу. — Схватив за руку Рэмпоула, он потянул его к камину, словно демонстрируя экспонат. — Придя сюда обедать вчера вечером, я пошел повесить свой плащ в стенной шкаф в холле. Обычно я не включаю свет — просто ощупью нахожу свободный крючок и вешаю на него плащ. Но я нес пачку книг, которые хотел положить на полку. Поэтому я зажег свет и увидел лишнее пальто, висевшее в дальнем углу. Оно было примерно такого же размера, как желтое твидовое, но черного цвета.

— Лишнее пальто, — повторил доктор Фелл, с любопытством глядя на Мэнгена. — Почему вы сказали «лишнее», мальчик мой? Когда вы видите несколько пальто в чьем-то доме, разве вам приходит в голову мысль, что одно из них лишнее? Знаю по опыту, что самые незаметные вещи в доме — пальто на вешалке; вы смутно предполагаете, что одно из них ваше, но даже точно не уверены какое.

— Тем не менее я знаю пальто всех в этом доме, — отозвался Мэнген. — На это я обратил внимание, так как подумал, что оно принадлежит Бернеби. Мне не сказали, что он здесь, и я заинтересовался…

Бернеби снисходительно усмехнулся. Сейчас он не походил на нервного и обидчивого субъекта, которого они видели сидящим на диване в квартире на Калиостро-стрит, — это был взрослый мужчина, театральным взмахом руки ставящий на место юнца.

— Мэнген — очень наблюдательный молодой человек, доктор Фелл, — заметил он. — Ха-ха-ха! Особенно в том, что касается меня.

— У вас есть возражения? — осведомился Мэнген.

— Но давайте позволим ему докончить рассказ. Розетт, дорогая моя, можно предложить тебе сигарету? Кстати, могу сообщить, что это было не мое пальто.

Мэнген разозлился еще сильнее, хотя, казалось, сам не знал почему. Он повернулся к доктору Феллу:

— Как бы то ни было, я обратил внимание на это пальто. Потом Бернеби пришел сюда сегодня утром и обнаружил пальто с кровью внутри — ну, светлое, висевшее на том же месте. Конечно, единственное объяснение — в шкафу были два разных пальто. Но тогда это какое-то безумие! Я клянусь, что вчерашнее пальто не принадлежало никому из живущих здесь. Убийца носил одно пальто, или оба, или вообще никакое? Кроме того, черное пальто выглядело странно…

— Странно? — прервал его доктор Фелл так резко, что Мэнген обернулся. — Что вы имеете в виду?

Эрнестина Дюмон шагнула вперед, слегка скрипнув туфлями на низком каблуке. Этим утром она казалась более увядшей — скулы обозначились сильнее, нос и веки опухли, по черные глаза блестели по-прежнему.

— Ба! — воскликнула она, сделав резкий, несколько деревянный жест. — Какой смысл болтать эти глупости? Почему не спросить меня? В таких вещах я разбираюсь лучше, чем он, верно? — Женщина посмотрела на Мэнгена, наморщив лоб. — Думаю, вы пытаетесь говорить правду, но немного запутались. Это легко, как говорит доктор Фелл… Желтое пальто было там вчера вечером — перед обедом. Оно висело на крючке там, где, по его словам, он видел черное. Я сама его видела.

— Но… — начал Мэнген.

— Ну-ну, — успокаивающе прогудел доктор Фелл. — Попробуем в этом разобраться. Когда вы, мадам, увидели там пальто, это не показалось вам необычным? Если вы знали, что оно не принадлежит никому в этом доме?

— Вовсе нет. — Она кивнула в сторону Мэнгена. — Я не видела, как он пришел, и подумала, что это его пальто.

— Кстати, кто вас впустил? — сонно осведомился у Мэнгена доктор Фелл.

— Энни. Но я сам повесил свой плащ. Клянусь, что…

— Лучше позвоните и вызовите Энни, Хэдли, если она здесь, — сказал доктор. — О, Бахус, меня интригует проблема пальто-хамелеона! Я не утверждаю, мэм, что вы не говорите правду — как вы только что сказали о нашем друге Мэнгене. Недавно я говорил Тэду Рэмпоулу о том, как прискорбно правдива была некая особа. Ха! Хэдли, вы уже беседовали с Энни?

— Да, — ответил суперинтендент, когда Розетт Гримо быстро прошла мимо него и позвонила. — Ее показания не вызывают сомнений. Вчера вечером она уходила и вернулась только после полуночи. Но я не спрашивал ее об этом.

— Не понимаю, из-за чего вся эта суета! — воскликнула Розетт. — Неужели вам больше нечего делать, как только пытаться выяснить, черным или желтым было пальто? Какая разница?

Мэнген повернулся к ней:

— Очень большая, и ты это знаешь. Мне ничего не привиделось. Думаю, ей тоже. Но кто-то должен быть прав. Хотя вряд ли Энни это знает. Господи, я ничего не понимаю!

— Совершенно верно, — подтвердил Бернеби.

— Убирайтесь к черту! — огрызнулся Мэнген.

Хэдли встал между ними и тихо, но властно призвал их к порядку. Побледневший Бернеби снова сел на диван. Нервное напряжение физически ощущалось в комнате, но, когда вошла Энни, все постарались успокоиться. Энни выглядела серьезной и работящей девушкой. Стоя в дверях в аккуратном чепчике, она разглядывала Хэдли яркими карими глазами. Горничная казалась немного расстроенной, но не испуганной.

— Я забыл спросить у вас кое-что о вчерашнем вечере, — начал суперинтендент, тоже явно пребывая не в своей тарелке. — Хм! Вы впустили мистера Мэнгена, не так ли?

— Да, сэр.

— В котором часу это было?

— Точно не помню, сэр. — Она выглядела озадаченной. — Может быть, за полчаса до обеда.

— Вы видели, как он вешал плащ и шляпу?

— Да, сэр. Он никогда не отдает их мне, иначе я бы…

— Но вы не заглядывали в стенной шкаф?

— Заглядывала, сэр. Понимаете, когда я впустила его, то направилась в столовую, но вспомнила, что должна спуститься в кухню. Поэтому я пошла назад через передний холл и увидела, что мистер Мэнген ушел, но оставил свет в холле. Я выключила его…

Хэдли склонился вперед:

— Теперь будьте внимательны! Вы знаете о светлом твидовом пальто, которое нашли в стенном шкафу сегодня утром? Отлично! Помните, на каком крючке оно висело?

— Да, сэр, помню. — Ее губы плотно сжались. — Я была в переднем холле утром, когда мистер Бернеби нашел пальто и прибежали остальные. Мистер Миллс сказал, что мы должны оставить окровавленное пальто на месте, потому что полиция…

— Да-да. Вопрос касается цвета пальто, Энни. Когда вы заглянули в стенной шкаф вчера вечером, пальто было желтым или черным? Можете вспомнить?

Девушка уставилась на него:

— Желтым или черным, сэр? Ни тем ни другим. Потому что на этом крючке вообще не было пальто.

Голоса зазвучали одновременно: яростный — Мэнгена, почти истеричный — Розетт, насмешливый — Бернеби. Только Эрнестина Дюмон хранила усталое презрительное молчание. Целую минуту Хэдли изучал серьезное лицо Энни, потом молча отошел к окну.

— Не отчаивайтесь, — усмехнулся доктор Фелл. — По крайней мере, пальто не поменяло цвет снова. И я должен настаивать, что это очень многозначительный факт, хотя рискую получить по голове стулом. Хмф. Ха! Пошли, Хэдли. Ленч — именно то, что нам нужно!

Глава 17

ЛЕКЦИЯ О ЗАПЕРТОЙ КОМНАТЕ

Кофе стоял на столе, винные бутылки опустели, сигары были зажжены. Хэдли, Петтис, Рэмпоул и доктор Фелл сидели при свете лампы под красным абажуром в обширном обеденном зале отеля Петтиса. Они задержались позже большинства остальных посетителей — лишь немногие оставались за другими столиками в этот сонный час зимнего дня, когда огонь в камине кажется наиболее уютным, а за окнами начинают падать снежинки. Под тускло поблескивающими доспехами и гербами доктор Фелл более чем когда-либо походил на феодального барона. С презрением посмотрев на маленькую кофейную чашечку, словно опасаясь проглотить ее вместе с содержимым, он сделал широкий жест сигарой и прочистил горло.

— Я прочту вам лекцию, — с дружелюбной решимостью заявил доктор, — об общей механике и развитии данной ситуации, которая известна в детективной литературе как «герметически запечатанная комната».

Хэдли издал стон.

— Может быть, как-нибудь в другой раз? — предложил он. — Не хочется слушать лекции после отличного ленча, тем более когда предстоит работа. Как я только что говорил…

— Я прочту лекцию, — неумолимо повторил доктор Фелл, — об общей механике и развитии данной ситуации, которая известна в детективной литературе как «герметически запечатанная комната». Харрумф. Все, кто возражает, могут пропустить эту главу. Прежде всего, джентльмены, постоянно в течение сорока лет совершенствуя свой ум чтением сенсационной беллетристики, могу сказать…

— Если вы собираетесь анализировать невозможные ситуации, — прервал его Петтис, — к чему обсуждать детективную литературу?

— К тому, — напрямик ответил доктор, — что мы пребываем в детективном романе и не должны морочить читателю голову, притворяясь, будто это не так. Не станем изобретать замысловатые предлоги для обсуждения детективных историй. Давайте откровенно наслаждаться самым благородным занятием, какое только возможно для персонажей книги.

Но предупреждаю, джентльмены: я не намерен начинать обсуждение с попытки изложить правила. Я собираюсь говорить только о личных вкусах и предпочтениях. Мы можем следующим образом переиначить слова Киплинга: «Есть девяносто шесть способов сконструировать лабиринт убийства, и каждый из них по-своему правилен». Но если бы я сказал, что каждый из них в равной степени интересен для меня, то был бы, мягко выражаясь, бессовестным лгуном. Однако суть не в том. Когда я говорю, что история о герметически запечатанном помещении интереснее всего в детективном жанре, это всего лишь предубеждение. Мне нравится, чтобы убийства были частыми, кровавыми и гротескными. Мне нравятся яркие, колоритные и даже фантастичные сюжеты, поскольку я никогда не сталкивался с историей, способной увлечь только потому, что она звучит так, словно это могло произойти в действительности. Признаюсь, что это тоже мои предубеждения, которые не подразумевают никакой критики по адресу более рациональных (или даже более ладно скроенных) произведений.

Но об этом необходимо заявить, так как читатели, которым не по душе сюжеты, слегка приукрашивающие действительность, настаивают на том, чтобы к их предубеждениям относились как к правилам. Они используют слово «невероятно» как печать осуждения и неблагоразумно убеждают себя, что «невероятно» означает попросту «плохо».

Мне представляется вполне логичным указать, что «невероятно» — последнее слово, которое может быть использовано для осуждения любого образца детективной литературы. Значительная доля нашей любви к жанру детектива основана на любви к невероятному. Когда А убивают, а Б и В находятся под сильным подозрением, невероятно, что кажущийся абсолютно невинным Г может быть убийцей. Но в итоге он оказывается им. Если Д обладает железным алиби, подтверждаемым всеми другими буквами алфавита, невероятно, что преступление мог совершить он. Но развязка именно такова. Когда сыщик подбирает на морском берегу крупицу угольной пыли, невероятно, чтобы такая мелочь могла быть важной. Но она оказывается таковой. Короче говоря, само слово «невероятно» утрачивает всякий смысл. Не может существовать такая вещь, как вероятность, до самого конца истории. А если вы желаете (как часто хочется многим из нас, старых чудаков), чтобы убийцей оказался самый невероятный персонаж, то едва ли можете жаловаться, что его мотивы не столь очевидны, как у персонажей, подозреваемых вначале.

Когда вы кричите: «Этого не может быть!» — и протестуете против злодеев в масках, призраков в капюшонах и светловолосых обольстительных сирен, вы всего лишь говорите: «Мне не нравятся истории подобного рода». Это достаточно справедливо. Если вам они не нравятся, вы имеете полное право об этом заявлять. Но когда вы превращаете ваш вкус в правило, позволяющее судить о достоинствах и даже вероятности истории, вы имеете в виду: «Такие события не могут происходить, потому что мне бы они не доставили удовольствия».

Где же кроется истина? Мы можем проверить это, взяв в качестве примера герметически запечатанное помещение, так как эта ситуация чаще других оказывается под огнем критики на основании ее неубедительности.

Счастлив констатировать, что большинству людей нравится запертая комната. Но даже друзей — вот где собака зарыта! — часто одолевают сомнения. Охотно признаю, что такое нередко бывает и со мной. Давайте все вместе попробуем в этом разобраться. Почему мы сомневаемся, когда слышим объяснение преступления в запертой комнате? Не потому, что мы недоверчивы, а из-за смутного чувства разочарования. Это чувство делает естественным следующий шаг, позволяющий назвать все дело невероятным, невозможным или просто нелепым.

Доктор Фелл взмахнул сигарой.

— То же самое говорил нам сегодня О'Рорк о фокусах, которые демонстрирует иллюзионист в реальной жизни. Господи, джентльмены, какой шанс имеет придуманная история, если мы смеемся над очевидными событиями? Тот факт, что они действительно происходят и удаются иллюзионисту, похоже, только усиливает разочарование. Когда такое описано в детективной истории, мы называем это невероятным. Когда же подобное случается в реальной действительности, и мы вынуждены этому верить, мы всего лишь называем объяснение разочаровывающим. Но секрет обоих разочарований один и тот же — мы ожидаем слишком многого.

Понимаете, эффект настолько магический, что мы рассчитываем на такую же магическую причину. А когда мы видим, что это не волшебство, то называем увиденное шарлатанством, что едва ли справедливо. Последнее, на что мы должны жаловаться в отношении убийцы, — это его странное поведение. Проблема заключается в том, можно ли такое проделать. Если да, то вопрос, надо ли было это делать, не подлежит рассмотрению. Человек выбирается из запертой комнаты. Поскольку он, очевидно, нарушил законы природы, чтобы развлечь нас, то, видит бог, он может нарушить и законы вероятного поведения! Если человек предлагает встать на голову, мы едва ли можем требовать, чтобы он при этом не отрывал ног от земли. Учитывайте это, джентльмены, вынося суждение. Если хотите, можете назвать результат неинтересным или каким-нибудь еще в соответствии с вашими личными вкусами. Но остерегайтесь делать нелепые заявления, называя его невероятным или притянутым за уши.

— Ладно, — сказал Хэдли, ерзая на стуле. — Я не слишком силен в таких вещах. Но если вы настаивали на лекции, то, по-видимому, в какой-то связи с нашим делом?

— Да.

— Тогда к чему брать для примера герметически запечатанную комнату? Вы сами сказали, что убийство Гримо не является нашей главной проблемой. Основная загадка — человек, застреленный посреди пустой улицы…

— Ах это! — Доктор Фелл махнул рукой с таким презрением, что Хэдли уставился на него. — Я нашел объяснение, как только услышал церковные колокола… Ну-ну, что за выражения! Я вполне серьезен. Меня беспокоит побег из комнаты. И чтобы попытаться найти какую-то нить, я собираюсь вкратце изложить различные способы убийств в запертых комнатах, классифицировав их определенным образом. То преступление должно попасть под одну из категорий. Не важно, насколько существенными могут быть различия — это всего лишь варианты нескольких основных методов.

Хмф! Ха! Итак, у нас имеется помещение с одной дверью, одним окном и крепкими стенами. Обсуждая способы бегства, когда дверь и окно запечатаны, я не стану говорить о недостойном (и в наши дни крайне редком) трюке с потайным ходом в запертую комнату. Это настолько выводит историю за рамки приличий, что уважающий себя автор вряд ли должен даже упоминать об отсутствии возможностей для подобного трюка. Нам также незачем обсуждать незначительные варианты того же безобразия: панель, сквозь которую можно просунуть руку; дыру в потолке, откуда бросают нож, замаскировав ее снова, а пол чердака над комнатой покрывают пылью, дабы он выглядел так, будто по нему никто не ходил. Это та же чушь в миниатюре. Суть не меняется от того, было ли потайное отверстие маленьким, как наперсток, или большим, как дверь амбара… Что касается классификации, можете записать несколько категорий, мистер Петтис.

— Хорошо, — усмехнулся Петтис. — Продолжайте.

— Первая категория! Преступление совершено в по-настоящему герметически запечатанной комнате, откуда не выбирался никакой убийца, потому что в действительности его в комнате не было. Объяснения:

1. Это не убийство, а серия совпадений, окончившаяся несчастным случаем, который выглядит как убийство. Ранее, чем комнату заперли, произошло ограбление, нападение, ранение или опрокидывание мебели, наводящее на мысль о борьбе с убийцей. Позднее жертва случайно погибла или была оглушена в запертой комнате, и все эти инциденты сочли происшедшими в одно и то же время. В таком случае смерть обычно наступает в результате пролома черепа якобы дубинкой, но в действительности от удара о какой-то предмет мебели. Это может быть угол стола или острый край кровати, но наиболее популярное орудие — каминная решетка. Кстати, она убивала людей таким образом, что это походило на преступление, начиная с приключения Шерлока Холмса с горбуном.[36] Самая удовлетворительная трактовка подобного сюжета, включающая убийство, присутствует в «Тайне желтой комнаты» Гастона Леру — лучшем детективном романе из всех когда-либо написанных.

2. Это убийство, но жертву принудили убить себя или погибнуть от несчастного случая. Жертве начинает казаться, что она находится в комнате с привидениями, — это достигается с помощью внушения или чаще газа, введенного снаружи. Газ или яд сводят жертву с ума, заставляя опрокидывать мебель и ударить себя ножом. В других вариантах она проламывает себе череп канделябром, вешается на отрезке проволоки или даже душит себя собственными руками.

3. Это убийство с помощью механического приспособления, заранее помещенного в комнате и спрятанного в каком-нибудь предмете мебели. Ловушка может быть установлена кем-то давно умершим и сработать автоматически или быть пушенной в ход современным убийцей. Она также может являться очередным дьявольским изобретением теперешней науки. Например, нам известен стреляющий механизм, скрытый в телефонной трубке, который всаживает нулю в голову жертве, как только та снимает трубку с рычага. Нам известен пистолет со шнуром, привязанным к спусковому крючку, который натягивается с помощью расширяющейся при замерзании воды. Нам известны часы, которые стреляют, когда их заводят, а также напольные часы, которые начинают оглушительно звонить, а когда жертва пытается уменьшить звон, ее прикосновение высвобождает лезвие, вспарывающее ей живот. Нам известна гиря, падающая с потолка или с балдахина кровати на голову жертвы. Известны кровать, выпускающая смертоносный газ, когда тело согревает ее; отравленная игла, не оставляющая следов…

Понимаете, — продолжал доктор Фелл, тыча сигарой во все стороны, — говоря о механических приспособлениях, мы оказываемся в сфере невозможной ситуации вообще, а не в более конкретной ситуации запертой комнаты. Можно предположить наличие устройства для удара током — электрифицированный шнур перед рядом картин на стене, шахматную доску, даже перчатку. Смерть может таиться в любом предмете, включая кипятильник. Но к нашему случаю это вроде бы не применимо, так что пойдем дальше.

4. Это самоубийство, которое намеревались представить как убийство. Человек закалывает себя сосулькой, она тает, в запертой комнате не найдено никакою оружия, поэтому предполагается убийство. Или человек стреляет в себя из пистолета, привязанного к концу резинки, которая, когда он выпускает оружие из руки, втягивает его в дымоход. Вариантами этого трюка (а не ситуации с запертой комнатой) может служить пистолет на шнуре, прикрепленном к гире, которая переброшена через парапет моста и после выстрела сбрасывает оружие в воду, или же пистолет, но такому же принципу вылетающий через окно в сугроб.

5. Это убийство, проблема которого вытекает из иллюзии и подмены. Жертва, которую еще считают живой, в действительности лежит мертвая в комнате, чья дверь находится под наблюдением. Убийца, либо переодетый жертвой, либо ошибочно принятый за нее со спины, быстро входит в комнату, избавляется от маскировки и сразу выходит уже в собственном обличье. Возникает иллюзия, что он всего лишь прошел мимо жертвы, выходя из комнаты. В любом случае у него имеется алиби, так как, когда позднее обнаружат тело, будут считать, что убийство произошло спустя некоторое время после того, как предполагаемая жертва вошла в комнату.

6. Это убийство, которое хотя и было совершено кем-то, находившимся снаружи, тем не менее выглядит совершенным кем-то, пребывавшим в комнате.

Эту категорию убийства, — продолжал доктор Фелл, — я называю преступлением на расстоянии или с помощью сосульки, поскольку, как правило, это варианты одного принципа. Я говорил о сосульках, так что вы понимаете, что я имею в виду. Дверь заперта, окно слишком мало, чтобы впустить убийцу, однако жертва, по-видимому, заколота в комнате, а оружие исчезло. В действительности сосулькой выстрелили снаружи как пулей — мы не станем обсуждать осуществимость этого, как не обсуждали упомянутые ранее таинственные газы, — и она растаяла без следа. Кажется, первой использовала этот трюк американка Анна Кэтрин Грин в детективном романе под названием «Только инициалы».

Между прочим, она ответственна за введение ряда традиций. Для своего первого детективного романа, более пятидесяти лет назад, она придумала образ секретаря, убивающего своего работодателя. Думаю, нынешняя статистика подтвердит, что секретарь по-прежнему является наиболее распространенным убийцей в литературе. Дворецкие давно вышли из моды, инвалид в коляске выглядит слишком подозрительно, а пожилая добродушная старая дева также давно отказалась от мании убийств, переквалифицировавшись в сыщика. Врачи в наши дни тоже стали вести себя гораздо лучше, если, конечно, они не становятся знаменитыми и не превращаются в сумасшедших ученых. Адвокаты, хотя упорно продолжают мошенничать, только иногда опасны по-настоящему. Но все возвращается на круги своя. Эдгар Аллан По восемьдесят лет назад выдал тайну, назвав своего убийцу Гудфеллоу,[37] а наиболее популярный современный автор детективов делает то же самое, назвав своего архизлодея Гудменом.[38] В то же время секретари до сих пор являются наиболее опасными обитателями дома.

Но вернемся к сосульке. Ее реальное использование приписывали Медичи,[39] а в одном из восхитительных рассказов о Флеминге Стоуне[40] цитируется эпиграмма Марциала,[41] свидетельствующая, что ее смертоносное применение восходит к Риму в первом веке от Рождества Христова. Также сосулькой выстреливали из пистолета или лука в одном из приключений Хэмилтона Клика — этого великолепного персонажа «Человека с сорока лицами».[42] Варианты той же темы — растворимого оружия — пули из каменной соли и даже замерзшей крови.

Но это иллюстрирует то, что я имею в виду, говоря о преступлениях, совершенных внутри комнаты кем-то, находящимся снаружи. Есть и другие методы. Жертва может быть заколота клинком, спрятанным в трости, который просовывают и вытаскивают назад сквозь плющ беседки. Если клинок очень тонкий, жертва способна не почувствовать боли и пройти в другое помещение, прежде чем упасть без чувств. Или ее могут с помощью какой-то приманки побудить выглянуть из окна, не доступного для атаки снизу, — при этом сосулька падает сверху на голову жертве, оставляя ее с раздробленным черепом. Внешне дело сделано без орудия убийства, поскольку оно растаяло.

Под этим же заголовком (хотя их в равной степени можно поместить и под номером 3) мы готовы перечислить убийства, совершаемые при помощи ядовитых змей или насекомых. Змеи могут быть спрятаны не только в сундуках и сейфах, но также в цветочных горшках, книгах, люстрах и тростях. Я даже помню курьезный эпизод, когда янтарный черенок трубки, искусно вырезанный в форме скорпиона, оборачивается настоящим скорпионом, когда жертва подносит трубку ко рту. Но в качестве наилучшего образца убийства на большом расстоянии, когда-либо совершенного в запертой комнате, рекомендую вам один из самых блистательных рассказов в истории детективного жанра. Фактически его можно поставить в один ряд с такими недосягаемыми шедеврами, как «Руки мистера Оттермоула» Томаса Берка, «Человек в проходе» Честертона и «Проблема камеры 13» Жака Фатрелла. Речь идет о «Тайне Думдорфа» Мелвилла Дейвиссона Поста, где убийцей на большом расстоянии является солнце. Проникая в окно запертой комнаты, оно превращает в зажигательное стекло стоящую на столе бутылку с прозрачным метиловым спиртом, принадлежащую самому Думдорфу, и поджигает через нее пистон патрона ружья, висящего на стене. В результате пуля попадает в грудь жертве, лежащей на кровати. Далее можно упомянуть…

Хрмф! Пожалуй, лучше не отвлекаться. Я закончу классификацию последним пунктом.

7. Это убийство, основанное на эффекте, прямо противоположном пункту 5. Жертва считается мертвой задолго до того, как умирает в действительности. Она спит (под действием снотворного, но невредимая) в запертой комнате. Стук в дверь не может ее разбудить. Убийца поднимает тревогу, взламывает дверь, первым врывается в комнату и быстро закалывает жертву или перерезает ей горло, внушая остальным наблюдателям, будто они видят то, чего нет на самом деле. Честь изобретения этого способа принадлежит Изрейелу Зэнгуиллу (впоследствии его неоднократно использовали в различных вариантах). Убийство (обычно закалывание) происходит на корабле, в разрушенном доме, в оранжерее, на чердаке и даже на открытом воздухе, где жертва сначала спотыкается и падает оглушенная, прежде чем убийца склоняется над ней. Поэтому…

— Погодите минутку! — вмешался Хэдли, постучав по столу, чтобы привлечь внимание. Доктор Фелл, удовлетворенный собственным красноречием, повернулся к нему с добродушной улыбкой. — Допустим, вы перечислили все ситуации с запертой комнатой…

— Все? — фыркнул доктор Фелл, широко открыв глаза. — Конечно нет! Я даже толком не перечислил методы, подпадающие под эту категорию. Это всего лишь грубый набросок, но я оставлю его в таком виде. Сейчас я перейду к иной классификации — различных способов оставить двери и окна запертыми изнутри. Хмф! Ха! Итак, джентльмены, я продолжу…

— Еще нет! — упрямо возразил суперинтендент. — Я применю против вас ваши же аргументы. Вы сказали, что мы сможем найти зацепку, перечислив различные способы, которыми могло быть совершено преступление, и назвали семь, но применительно к этому делу каждый должен быть отвергнут согласно вашему же общему заголовку. Вы озаглавили весь перечень следующим образом: «Преступление совершено в по-настоящему герметически запечатанной комнате, откуда не выбирался никакой убийца, потому что в действительности его в комнате не было». Но единственное, что мы точно знаем, если не считать, что Миллс и мадам Дюмон лгут, — это что убийца действительно находился в комнате! Как насчет этого?

Петтис, блеснув лысиной при свете лампы под красным абажуром, оторвался от конверта, на котором делал аккуратные заметки позолоченным карандашом, устремив выпуклые лягушачьи глаза на доктора Фелла.

— Э-э… да, — произнес он, кашлянув. — Но пункт пять наводит на размышления. Иллюзия! Что, если Миллс и миссис Дюмон в действительности не видели никого, входящего в эту дверь, что их каким-то образом обманули, или все это было иллюзией наподобие картинок волшебного фонаря?

— Черта с два! — заявил Хэдли. — Я уже все продумал. Вчера вечером я расспрашивал об этом Миллса, сегодня утром тоже перекинулся с ним несколькими словами. Кто бы ни был убийца, он не являлся иллюзией и на самом деле входил в эту дверь. Он был достаточно реальным, чтобы отбрасывать тень, заставлять холл вибрировать от его шагов, говорить и хлопать дверью. Вы согласны с этим, Фелл?

Доктор рассеянно кивнул, пытаясь затянуться потухшей сигарой.

— Да, согласен. Он был достаточно реальным и входил в ту дверь.

— Даже если допустить, что все это неправда, — продолжал Хэдли, покуда Петтис подозвал официанта, попросив еще кофе, — и что это была тень, возникшая при помощи волшебного фонаря, тень не могла убить Гримо. Это сделал настоящий пистолет в настоящей руке. А что касается остальных пунктов, то Гримо не был застрелен механическим устройством. Более того, он не застрелился сам и не отправил пистолет в дымоход, как в одном из ваших примеров. Во-первых, человек не может выстрелить в себя с расстояния в несколько футов. А во-вторых, оружие не может выпрыгнуть через дымоход, пролететь над крышами к Калиостро-стрит, застрелить Флея и упасть в снег, сделав свою работу. Черт возьми, Фелл, моя речь становится похожей на вашу! Я с минуты на минуту жду звонка из офиса и хочу сохранить способность мыслить здраво… Что с вами происходит?

Доктор Фелл уставился на лампу, широко открыв маленькие глазки, и медленно опустил кулак на стол.

— Дымоход! — воскликнул он. — Bay! Что, если… Господи, Хэдли, каким же ослом я был!

— При чем тут дымоход? — осведомился суперинтендент. — Мы уже доказали, что убийца не мог выбраться через него.

— Разумеется, но я не это имел в виду. Я начинаю видеть свет, пусть даже лунный. Мне нужно еще раз взглянуть на этот дымоход.

Петтис усмехнулся, постучав карандашом по конверту.

— Может быть, вы сначала завершите лекцию? — предложил он. — Опишите различные способы махинаций с дверями, окнами или дымоходами.

— Должен с прискорбием отметить, — заговорил доктор Фелл, к которому вернулся былой энтузиазм, — что в детективной литературе дымоходы редко используются как средство бегства, если только они не связаны с потайным ходом. Там они незаменимы. В литературе фигурируют дымоходы с потайной комнатой за ними, задние стенки камина, раздвигающиеся как занавес, камины, которые вращаются, и даже помещения под каминной плитой. Более того, разные вещи — в основном ядовитые — могут быть брошены вниз через трубы. Но убийцы, выбирающиеся с места преступления вверх по дымоходу, встречаются крайне редко. Кроме того, что это почти невозможно, это куда более грязная работа, чем возня с дверями или окнами. Если выбирать из них — из дверей и окон, — двери куда более популярны, и мы можем перечислить несколько способов манипуляций с дверями, после которых они выглядят запертыми изнутри.

1. Манипуляция с ключом, который все еще в замочной скважине. Это был излюбленный старомодный метод, но его варианты слишком хорошо известны в наши дни, чтобы кто-нибудь использовал их всерьез. Кончик ключа можно ухватить и повернуть щипчиками снаружи — мы сами проделали это, чтобы открыть дверь кабинета Гримо. Другое практичное маленькое устройство состоит из тонкого металлического стержня длиной около двух дюймов, к которому прикреплен отрезок крепкого шнура. Прежде чем выйти из комнаты, стержень просовывают в дырочку на головке ключа, чтобы он действовал как рычаг, а шнур опускают вниз и просовывают под дверью наружу. Закрыв дверь снаружи, вы всего-навсего должны потянуть за шнур, и рычаг поворачивает ключ в замке. Потом вы втаскиваете ключ из скважины с помощью шнура и, когда он падает, вытягиваете его из-под двери. Существуют различные способы применения этого принципа, но все используют шнур.

2. Простое удаление дверных петель, не тревожа замок или засов. Этот трюк известен большинству школьников, залезающих в запертый буфет, но петли, конечно, должны находиться снаружи двери.

3. Манипуляция с засовом. Снова используется шнур, но на сей раз с устройством из булавок и штопальных игл, которое закрывает дверь на засов снаружи рычагом из булавки, воткнутой с внутренней стороны двери, а шнур протягивается через замочную скважину. Фило Вэнс,[43] перед которым я снимаю шляпу, показал нам лучшее применение этого трюка. Более простые, хотя не столь эффективные варианты используют только отрезок шнура. На одном конце завязывается фальшивый узел, который можно развязать резким рывком. Эту петлю надевают на ручку засова, а шнур опускают и просовывают под дверь. Затем дверь закрывают и, потянув шнур влево или вправо, задвигают засов. Дернув шнур, вы снимаете узел с ручки засова и протаскиваете его под дверью. Эллери Квин[44] продемонстрировал нам еще один метод, включающий использование самого мертвеца, но, вырванный из контекста, рассказ о нем звучал бы настолько нелепо, что приводить его было бы несправедливо по отношению к этому блистательному джентльмену.

4. Манипуляция со шпингалетом или щеколдой. Обычно она заключается в помещении под стержень какого-нибудь предмета, который можно вытащить после того, как дверь закроется снаружи, позволив стержню опуститься. Наилучший из известных до сих пор методов — подставить под шпингалет кубик льда, который тает, после чего шпингалет падает. Известен случай, когда простое хлопанье дверью оказалось достаточным, чтобы шпингалет опустился с внутренней стороны.

5. Простая, но эффективная иллюзия. Убийца, совершив преступление, запирает дверь снаружи и оставляет у себя ключ. Однако предполагается, что ключ все еще в замке с внутренней стороны. Убийца, который первым поднимает тревогу и обнаруживает тело, разбивает верхнюю стеклянную панель двери, просовывает внутрь руку со спрятанным в ней ключом и «находит» ключ в замке, после чего открывает им дверь. Этот способ также применялся с выбиванием панели обычной деревянной двери.

Есть и смешанные методы — например, запирание двери снаружи и возвращение ключа в комнату с помощью шнура, — но, как вы понимаете, ни один из них не применим к нашему делу. Мы обнаружили дверь запертой изнутри. Существует много способов, которыми можно это проделать, но этого не произошло, так как Миллс постоянно наблюдал за дверью. Комната была заперта в техническом смысле слова. За ней наблюдали, и это кладет всех нас на лопатки.

— Мне бы не хотелось прибегать к знаменитым банальностям, — заговорил Петтис, наморщив лоб, — но кажется уместным сказать, что если исключить невозможное, то все оставшееся, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть правдой. Вы исключили дверь. Полагаю, вы также исключили дымоход?

— Тогда мы возвращаемся к окну, не так ли? — осведомился Хэдли. — Вы долго разглагольствовали о способах, которые, очевидно, не могли быть использованы. Но в этом каталоге сенсаций вы опустили единственный метод, который могли использовать…

— Потому что речь не идет о запертом окне! — огрызнулся доктор Фелл. — Я могу привести вам несколько вариантов манипуляций с окнами, если они всего лишь заперты, — начиная от древних трюков с фальшивыми шляпками гвоздей и заканчивая новейшими фокусами со стальными шторами. Можно разбить окно, запереть раму шпингалетом, а уходя, вставить новое стекло и прикрепить его замазкой — новая панель будет выглядеть как старая, а окно окажется запертым изнутри. Но это окно не было ни заперто, ни даже закрыто — оно было всего лишь недоступно.

— Кажется, я читал что-то о людях-мухах… — предположил Петтис.

Доктор Фелл покачал головой:

— Мы не станем обсуждать, может ли человек-муха ходить по абсолютно гладкой стене. Поскольку я уже бодро примирился со многим, то мог бы поверить и в это, если бы муха могла где-то приземлиться. Но она не могла сделать это ни на крыше, ни на земле внизу… — Он постучал кулаками по вискам. — Тем не менее, если вы хотите услышать одно-два предположения на этот счет, могу поделиться с вами…

Доктор умолк и вскинул голову. В конце опустевшего зала, на фоне окон, за которыми шел снег, метнулась чья-то фигура, огляделась по сторонам и быстро направилась к ним. Хэдли издал приглушенный возглас, увидев, что это Мэнген. Молодой человек был бледен.

— Случилось что-нибудь еще? — спросил Хэдли, стараясь говорить спокойно. — Надеюсь, не еще одно пальто, поменявшее цвет, или…

— Нет. — Мэнген остановился у стола, тяжело дыша. — Но вам лучше поспешить в дом Гримо. У Дреймена что-то вроде апоплексического удара. Нет, он не мертв, но в скверном состоянии. Дреймен пытался связаться с вами, когда это произошло… Он постоянно твердит о ком-то в его комнате, фейерверках и дымоходах.

Глава 18

ДЫМОХОД

И вновь три человека с напряженными до отказа нервами ожидали в гостиной. Даже Стюарт Миллс, стоя спиной к камину, время от времени прочищал горло, что приводило Розетт в ярость. Эрнестина Дюмон молча сидела у огня, когда Мэнген привел доктора Фелла, Хэдли, Петтиса и Рэмпоула. Лампы были потушены, тусклый дневной свет проникал сквозь кружевные занавеси, а тень Миллса заслоняла угасающее пламя в очаге. Бернеби уже ушел.

— Вы не можете повидать мистера Дреймена, — заговорила мадам Дюмон. — С ним сейчас доктор. Все произошло так внезапно. Вероятно, он помешался.

Розетт с присущей ей кошачьей грацией мерила шагами пол.

— Я не могу этого выносить, — сказала она, повернувшись к вновь прибывшим. — У вас есть хоть какие-то предположения? Вы знаете, как был убит мой отец, и кто его убил? Ради бога, скажите что-нибудь — хотя бы обвините меня!

— Лучше вы расскажите нам, что случилось с мистером Дрейменом и когда это произошло, — спокойно отозвался Хэдли. — Его жизнь в опасности?

Мадам Дюмон пожала плечами:

— Вполне возможно. Его сердце… Он потерял сознание и все еще не пришел в себя. Не знаю, выживет ли он. И мы понятия не имеем, что послужило причиной…

Миллс снова откашлялся. Его застывшая улыбка выглядела жутковато.

— Если вы, джентльмены, подозреваете… э-э… грязную игру, можете выбросить это из головы. Как ни странно, мы все в состоянии снова подтвердить это, так сказать, попарно. Я имею в виду, что сейчас те же самые люди находились вдвоем, что и вчера вечером. Я и пифия, — он отвесил поклон в сторону Эрнестины Дюмон, — были наверху в моем маленьком кабинете. Насколько я понимаю, мисс Гримо и наш друг Мэнген были здесь…

Розетт вскинула голову:

— Вам лучше выслушать все с самого начала. Бонд говорил вам, что Дреймен сначала спустился сюда?

— Нет, я ничего им не рассказывал, — проворчал Мэнген. — После этой истории с пальто я хотел, чтобы кто-нибудь подтвердил мои слова. — Он круто повернулся; на его висках напряглись мышцы. — Это произошло около получаса назад. Розетт и я были здесь вдвоем. Я поцапался с Бернеби — ну, как всегда… Все кричали и спорили из-за пальто, а затем разбежались по углам. Бернеби ушел. Дреймена я не видел вовсе — утром он не покидал своей комнаты. Но недавно он вошел сюда и спросил меня, как ему связаться с вами.

— Вы хотите сказать, что он что-то обнаружил?

— Или хотел, чтобы мы так думали, — фыркнула Розетт. — Дреймен вошел сюда, как обычно, натыкаясь на стены, и спросил, как найти вас. Бойд осведомился, что случилось…

— Он вел себя так, словно… ну, открыл нечто важное?

— Да, пожалуй. Мы оба чуть не подпрыгнули…

— Почему?

— Вы бы тоже так сделали, если бы были невиновны, — холодно произнесла Розетт, потирая ладони, словно они замерзли. — Мы спросили, в чем дело. Он помялся и ответил: «Я обнаружил, что у меня в комнате кое-что пропало, и это напомнило мне что-то, о чем я позабыл вчера вечером». Потом он начал нести какой-то вздор о подсознательной памяти. Все сводилось к какой-то галлюцинации — якобы, когда он лежал в кровати вчера вечером, приняв снотворное, кто-то вошел в его комнату.

— Перед… преступлением?

— Да.

— И кто же это был?

— В том-то и дело, что он либо не знал, либо не хотел говорить, а может, все это ему просто приснилось. Вероятно, так оно и было. Когда мы стали его расспрашивать, он похлопал себя по лбу и заявил: «Право, не могу сказать». Боже, как я ненавижу людей, которые не желают объяснить, что они имеют в виду! Мы оба вышли из себя…

— Да нет, Дреймен — неплохой старикан, — вмешался Мэнген, которому явно было не по себе. — Черт возьми, если бы я не сказал ему…

— Не сказали что? — быстро спросил Хэдли.

Мэнген сгорбился, мрачно уставясь на огонь:

— Я сказал: «Ну, если вы так много обнаружили, почему бы вам не подняться на место преступления и не попытаться обнаружить что-нибудь еще?» Конечно, я был сердит. Дреймен с минуту молча смотрел на меня, потом ответил: «Пожалуй, я так и сделаю. Лучше убедиться» — и сразу же вышел. А минут через двадцать мы услышали грохот, как будто кто-то падал с лестницы… Понимаете, мы не покидали комнату, хотя… — Он внезапно осекся.

— Можешь продолжать, — равнодушно сказала Розетт. — Мне все равно. Я хотела проскользнуть следом за Дрейменом и понаблюдать за ним, но мы этого не сделали. А через двадцать минут услышали, как он ковыляет вниз по лестнице. Потом, когда он, очевидно, шагнул на последнюю ступеньку, раздался звук падения. Бойд открыл дверь, и мы увидели, что Дреймен лежит, согнувшись пополам. Его лицо было искажено, вены на лбу вздулись и посинели. Конечно, мы тут же вызвали врача. Дреймен не мог ничего объяснить — только твердил о «дымоходах» и «фейерверках».

Эрнестина Дюмон оставалась неподвижной, не отрывая взгляда от огня. Миллс нервно шагнул вперед.

— Если вы позволите мне продолжить повествование, — сказал он, — я, возможно, сумею заполнить пробел. Конечно, с разрешения пифии…

— Ба! — воскликнула женщина. Ее лицо было в тени, но Рэмпоул видел, как сверкнули ее глаза. — Неужели вам всегда нужно говорить глупости? Пифия то, пифия это… Отлично! Я в достаточной степени пифия, чтобы знать: ни вы, ни моя малютка Розетт не любили бедного Дреймена. Господи, да что вы понимаете в людях? Возможно, Дреймен немного сумасшедший, возможно, он ошибается или одурел от снотворного, но он хороший человек, и, если он умрет, я буду молиться за его душу.

— Я могу… э-э… продолжать? — осведомился Миллс.

— Вы… э-э… можете, — передразнила мадам Дюмон и умолкла.

— Пифия и я были в моем кабинете на верхнем этаже — напротив кабинета доктора Гримо. И дверь снова была открыта. Я перебирал какие-то бумаги и видел, как мистер Дреймен поднялся и вошел в кабинет…

— Вы знаете, что он там делал? — перебил его Хэдли.

— К сожалению, нет. Он закрыл за собой дверь. Я не могу даже предположить, чем он мог там заниматься, так как ничего не слышал. Через некоторое время он вышел в состоянии, которое я могу описать только как нестабильное…

— Что вы под этим подразумеваете?

Миллс нахмурился:

— Увы, сэр, я не могу выразиться более точно. У меня создалось впечатление, что он перенес сильное физическое напряжение. Не сомневаюсь, что это явилось причиной обморока, поскольку налицо были явные признаки апоплексического удара. Осмелюсь поправить пифию — его сердце тут ни при чем. Могу добавить кое-что, о чем еще не упоминалось. Когда мистера Дреймена подняли после удара, я заметил, что его руки и рукава покрыты сажей.

— Снова дымоход, — пробормотал Петтис, а Хэдли повернулся к доктору Феллу.

Рэмпоул испытал легкое потрясение, обнаружив, что доктора нет в комнате. Как правило, люди его габаритов не могут исчезать незаметно, но Феллу это удалось, и Рэмпоул догадывался, куда он исчез.

— Идите за ним, — быстро сказал Хэдли американцу. — И посмотрите, не готовит ли он одну из своих чертовых мистификаций. А теперь, мистер Миллс…

Рэмпоул слышал вопросы Хэдли, выходя в темный холл. В доме было так тихо, что, когда он поднимался по лестнице, телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Проходя мимо двери комнаты Дреймена наверху, Рэмпоул слышал внутри тяжелое дыхание больного и тихие шаги на цыпочках, а сквозь приоткрытую дверь видел лежащие на стуле саквояж и шляпу врача. На всем этаже не было света, и царила такая тишина, что снизу четко доносился голос Энни, отвечающей на телефонный звонок.

В кабинете было сумрачно. Несмотря на снегопад, слабый красноватый свет заходящего солнца проникал сквозь окно, поблескивая на гербе и скрещенных рапирах над камином и увеличивая в размерах тени белых бюстов на книжных полках. Казалось, по комнате бродит призрак Шарля Гримо — полуученого-полуварвара, как и его кабинет. Обширное пустое пространство на стенной панели, где должна была висеть картина, усмехалось в лицо Рэмпоулу. Стоя неподвижно у окна и опираясь на трость, доктор Фелл в своей черной накидке смотрел на закат.

Скрип двери не пробудил его от размышлений.

— Вы… — заговорил Рэмпоул голосом, словно отзывающимся эхом.

Доктор Фелл повернулся, быстро моргая. Он шумно выдохнул, и в холодном воздухе появилось облачко пара.

— Э? Я что?

— Нашли что-нибудь?

— Ну, думаю, я знаю правду, — задумчиво ответил доктор, — и сегодня вечером, вероятно, смогу это доказать. Хмф. Ха. Да. Понимаете, я стоял здесь, думая, что мне делать. Это старая проблема, сынок, и она делается все более трудной с каждым прожитым годом, когда небо становится все красивее, старое кресло — все удобнее, а человеческое сердце… — Он провел рукой по лбу. — Что такое справедливость? Я задаю себе этот вопрос после каждого дела, которое я расследовал. Я вижу лица, больные души и дурные сны… Не важно. Пойдем вниз?

— Но как насчет камина? — допытывался Рэмпоул. Подойдя к камину, он постучал по нему, но ничего не увидел. В очаге было рассыпано немного сажи, а на задней стенке виднелась кривая черная полоса. — Там все-таки есть потайной ход?

— О нет. В этом смысле с камином все в порядке. Никто не вылезал через него. Нет, — добавил он, когда Рэмпоул просунул руку в отверстие дымохода и пошарил внутри. — Боюсь, вы зря тратите время — там нечего искать.

— Но, — начал Рэмпоул, — если братец Анри…

— Да, — подхватил голос в дверях, — братец Анри.

Он так не походил на голос Хэдли, что они не сразу узнали его. Суперинтендент стоял в дверном проеме, комкая в руке лист бумаги. Его лицо оставалось в тени, но в угрюмом голосе Рэмпоулу послышались нотки отчаяния.

— Я знаю, — продолжал Хэдли, закрыв за собой дверь, — мы сами виноваты, что были загипнотизированы теорией. Она рассыпалась в прах, и теперь нам приходится начать все заново. Когда вы сказали сегодня утром, Фелл, что дело перевернулось вверх ногами, вы вряд ли знали, насколько это правда. Оно не только перевернулось, а просто лопнуло. Наша главная подпорка обрушилась. — Он уставился на лист бумаги, словно намереваясь скатать его в комок. — Только что звонили из Ярда. Они получили известия из Бухареста.

— Боюсь, я знаю, что вы сообщите, — кивнул доктор Фелл. — Вы хотите сказать, что братец Анри…

— Нет никакого братца Анри, — прервал его Хэдли. — Третий из трех братьев Хорват умер более тридцати лет назад.

Слабый красноватый свет становился мутным; в холодном тихом кабинете слышалось бормотание Лондона, просыпающегося перед наступлением вечера. Подойдя к широкому столу, Хэдли разгладил на нем мятый лист бумаги, чтобы остальные могли прочитать текст. Желтый жадеитовый буйвол отбрасывал на бумагу гротескную тень. На картине с тремя могилами зияли разрезы.

— Ошибки быть не может, — продолжал Хэдли. — Похоже, дело достаточно известное. Они прислали очень длинную телеграмму, но я записал наиболее важные фрагменты того, что мне прочли по телефону. Смотрите сами.

«Получить информацию не составляло труда. Двое моих подчиненных служили надзирателями в Зибентюрмене в 1900 году и подтверждают архивные данные. Факты таковы. Карой Гримо Хорват, Пьер Флей Хорват и Никола Ревей Хорват были сыновьями профессора Клаузенбургского университета Кароя Хорвата и его жены-француженки, Сесиль Флей Хорват. За ограбление банка Кунара в Брашове в ноябре 1898 года три брата в январе следующего года были приговорены к двадцати годам тюремного заключения. Банковский охранник умер от полученных ран, а добычу так и не нашли — считают, что ее где-то спрятали. Во время эпидемии чумы в августе 1900 года все трое с помощью тюремного врача, констатировавшего их мнимую смерть от чумы, совершили дерзкую попытку побега, будучи похороненными на участке для жертв эпидемии. Надзиратели Й. Ланер и Р. Гёргей, вернувшиеся к могилам через час с деревянными крестами, заметили разбросанную землю на могиле Кароя Хорвата. Расследование показало, что гроб вскрыт и пуст. В двух других могилах надзиратели обнаружили окровавленного и бесчувственного, но еще живого Пьера Хорвата и уже задохнувшегося Никола Хорвата. Никола похоронили заново, окончательно убедившись, что он мертв, а Пьера вернули в тюрьму. Скандал замяли, беглеца не преследовали, и история получила огласку только после войны. Пьер Флей Хорват остался душевнобольным. Освобожден в 1919 году после отбытия полного срока. Нет никаких сомнений, что третий брат мертв.

Александр Куза, комиссар полиции. Бухарест».

— Да, — сказал Хэдли, когда они закончили чтение. — Это подтверждает нашу реконструкцию, если не считать маленького пункта, что мы гонялись за призраком, разыскивая убийцу. Братец Анри (точнее, братец Никола) никогда не покидал свою могилу. Он до сих пор там. А все дело…

Доктор Фелл медленно постучал по бумаге костяшками пальцев.

— Это моя вина, Хэдли, — признал он. — Утром я говорил вам, что едва не сделал величайшую ошибку в своей жизни. Я был загипнотизирован братцем Анри и больше ни о чем не мог думать. Теперь вы понимаете, почему мы так мало знали о третьем брате — настолько мало, что я благодаря своей самоуверенности изобретал самые фантастические объяснения.

— Ну, признание ошибок нам ничем не поможет. Как мы теперь собираемся объяснить эти безумные слова Флея? Личная вендетта! Месть! Теперь, когда все это отпало, у нас нет ни единой зацепки! Если исключить мотив мести Гримо и Флею, что нам остается?

Доктор Фелл весьма злобно взмахнул тростью.

— Неужели вы не видите, что нам остается? — рявкнул он. — Не видите объяснения этих двух убийств, которое мы должны принять или отправиться в сумасшедший дом?

— Вы имеете в виду, что кто-то обстряпал все так, чтобы это походило на работу мстителя? — осведомился суперинтендент. — Сейчас я в таком состоянии, что мог бы поверить почти всему. Но это кажется мне слишком изощренным. Откуда настоящий убийца мог знать, что мы станем копаться в таком далеком прошлом? Мы бы никогда этого не сделали, если бы не несколько случайностей и не ваше присутствие. Как мог убийца знать, что мы свяжем профессора Гримо с венгерским преступником, с Флеем и всеми прочими? Мне это представляется ложным следом, который уж очень хорошо спрятан.

Хэдли ходил взад-вперед, постукивая кулаком по ладони.

— Кроме того, чем больше я об этом думаю, тем более запутанным это становится! У нас были чертовски веские причины полагать, что этих двоих убил третий брат, и, честно говоря, я все сильнее сомневаюсь, что Никола мертв. Гримо ведь сказал, что его застрелил третий брат, а когда человек умирает и кто-то знает это, что может заставить его лгать? Или… Погодите! Вы полагаете, что он мог иметь в виду Флея? Что Флей пришел сюда, застрелил Гримо, а потом кто-то застрелил его самого? Это многое объяснило бы…

— Прошу прощения, — вмешался Рэмпоул, — но разве это объяснило бы, почему Флей продолжал говорить о третьем брате? Либо братец Анри мертв, либо нет. Если он мертв, какая у обеих жертв могла быть причина лгать о нем? В таком случае он должен быть живым призраком.

Хэдли взмахнул портфелем.

— Знаю. Это и выводит меня из себя! Мы должны кому-то поверить, и кажется более разумным верить словам двоих человек, которые были застрелены им, чем телеграмме, которая может быть ошибочной или написанной под чьим-то влиянием. Или же… хм! Предположим, он действительно мертв, но убийца притворяется мертвым братом, который ожил. — Суперинтендент кивнул и посмотрел в окно. — Думаю, становится теплее. Это объясняет все несоответствия, верно? Настоящий убийца выдает себя за человека, которого никто из других братьев не видел почти тридцать лет. Когда произойдут убийства, и мы нападем на его след — вернее, если нападем, — то мы припишем все элементарной мести. Как вам такая версия, Фелл?

Доктор Фелл, нахмурившись, ковылял вокруг стола.

— Неплохо… в качестве маскировки. Но как насчет подлинного мотива убийства Гримо и Флея?

— О чем вы?

— Должна быть связующая нить, не так ли? Для убийства Гримо могло существовать множество мотивов — явных и скрытых. Миллс, мадам Дюмон, Бернеби — кто угодно мог его убить. Точно так же кто угодно мог убить Флея, но не из того же круга людей. Зачем кому-то из окружения Гримо убивать Флея, которого никто из них, вероятно, раньше не видел? Если эти убийства — дело рук одного человека, то где связующее звено? Уважаемый профессор из Блумсбери и странствующий актер с тюремным прошлым. Что в сознании убийцы может связывать этих двоих, если эта связь не уходит корнями в давние времена?

— Я могу назвать одну особу, которая в прошлом была связана с обоими.

— Вы имеете в виду мадам Дюмон?

— Да.

— Тогда как быть с человеком, изображающим братца Анри? Что бы вы ни предполагали, вы должны признать, что этого она не делала. Нет, приятель, Эрнестина Дюмон не просто неудачная, а невозможная подозреваемая.

— Не понимаю. Вы основываете вашу уверенность, что Дюмон не убивала Гримо, на том, что, по-вашему, она его любила. Но это никуда не годная защита, Фелл. Вспомните, что она рассказала абсолютно фантастическую историю, начиная с…

— В сообществе с Миллсом? — Доктор Фелл сардонически усмехнулся. — Можете вообразить менее правдоподобных заговорщиков, которые морочат полиции голову изобретательными сказочками? Она и Миллс способны носить маску — выражаясь фигурально. Но совместная деятельность этих двух масок — уже чересчур. Предпочитаю одно фальшивое лицо в буквальном смысле. Кроме того, не забывайте, что в качестве двойного убийцы Эрнестина Дюмон отпадает целиком и полностью. Почему? Потому что три надежных свидетеля могут поклясться, что во время смерти Флея она была в этой комнате и разговаривала с нами. — Он задумался, и в его глазах мелькнули искорки. — Или вы втягиваете в дело молодое поколение? Если Розетт — дочь Гримо, то почему таинственный Стюарт Миллс не может быть сыном покойного братца Анри?

Хэдли собирался ответить, но внимательно посмотрел на доктора и присел на край стола.

— Я хорошо знаю подобные настроения, — заявил он, словно подтверждая какое-то зловещее подозрение. — Это начало очередной чертовой мистификации, так что сейчас спорить с вами бессмысленно. Почему вам так хочется, чтобы я им верил?

— Во-первых, — отозвался доктор Фелл, — потому, что я стараюсь вбить вам в голову, что Миллс говорит правду…

— Как элемент мистификации — с целью доказать впоследствии, что он лгал? Наподобие недостойного трюка, который вы сыграли со мной в деле о часах смерти?

Доктор игнорировал это замечание:

— И во-вторых, потому, что я знаю настоящего убийцу.

— Это кто-то, кого мы видели и с кем говорили?

— Да, безусловно.

— И у нас есть шанс…

Доктор Фелл с рассеянным, почти жалобным выражением лица уставился на стол.

— Да, помоги нам Бог, — странным тоном отозвался он. — Полагаю, шанс у вас есть. А пока что я собираюсь домой…

— Домой?

— Чтобы применить тест Гросса, — сказал доктор Фелл.

Он повернулся, но вышел не сразу. Пока мутный красноватый свет становился пурпурным, а тени обволакивали комнату, он долго смотрел на изрезанную картину, освещенную последними лучами заката, и на три гроба, которые наконец наполнились.

Глава 19

ПОЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

Этим вечером доктор Фелл закрылся в маленькой каморке рядом с библиотекой, предназначенной для того, что он именовал «научными экспериментами», впрочем, миссис Фелл именовала помещение «средоточием беспорядка». Поскольку любовь к беспорядку является одной из лучших черт человеческой натуры, Рэмпоул и Дороти предложили свою помощь. Но доктор был так серьезен и обеспокоен, что они удалились с неприятным ощущением отпустивших шутку дурного вкуса. Неутомимый Хэдли уже ушел проверять алиби. Рэмпоул напоследок задал лишь один вопрос:

— Я знаю, что вы намерены попытаться прочитать сожженные письма и считаете их очень важными. Но что вы ожидаете найти?

— Самое худшее, что может быть, — ответил доктор Фелл. — То, что вчера вечером чуть не сделало из меня дурака.

И, сонно покачав головой, он закрыл дверь.

Рэмпоул и Дороти сидели у камина, глядя друг на друга. За окнами продолжалась метель, не располагая к прогулкам. Сначала у Рэмпоула возникла идея пригласить Мэнгена к обеду и вспомнить старые времена, но тот ответил по телефону, что Розетт наверняка не пойдет и ему лучше остаться с ней. Поскольку миссис Фелл отправилась в церковь, библиотека оказалась в распоряжении молодых супругов.

— Со вчерашнего вечера, — заметил Рэмпоул, — я слышу о методе Гросса, помогающем прочесть сожженные письма. Но похоже, никто не знает, в чем этот метод состоит. Очевидно, в смешивании химикалий?

— Я знаю, — с торжествующим видом отозвалась Дороти. — Пока вы днем где-то шатались, я навела справки. И более того, держу пари, что этот метод не сработает, хотя он и очень прост.

— Ты читала Гросса?

— Да, в английском переводе. Все достаточно просто. Там говорится, что любой, кто бросал письма в огонь, замечал, что текст на обугленных фрагментах выступает вполне четко — обычно белыми или серыми буквами на черном фоне, но иногда наоборот. Ты когда-нибудь обращал на это внимание?

— Не сказал бы, но до приезда в Англию я очень редко видел открытый огонь. А это правда?

Она нахмурилась:

— Это срабатывает с картонными коробками, на которых что-то напечатано, — например, от стирального порошка. Но обычные письма… Как бы то ни было, нужно сделать вот что. Ты берешь кальку и прикрепляешь ее к доске булавками. Потом, собрав обугленные фрагменты бумаги, ты смазываешь кальку клеем и прижимаешь к ней обугленные кусочки…

— Скрученные в трубочку? Они просто рассыплются — и все.

— В том-то и весь трюк! Ты должен размягчить эти фрагменты. Для этого ты окружаешь кальку рамкой высотой в два-три дюйма, помещая все фрагменты под нее. Затем протягиваешь поперек влажную ткань, сложенную в несколько раз. Это создает вокруг обугленных кусочков влажную атмосферу, и они распрямляются. После этого ты вырезаешь кальку вокруг каждого фрагмента и складываешь их на стекле, как картинку-загадку. Далее ты накрываешь фрагменты вторым стеклом, скрепляешь оба и подносишь к свету. Но я готова спорить на что угодно…

— Давай попробуем, — предложил заинтересованный Рэмпоул.

Эксперименты с обгоревшей бумагой были не вполне успешными. Сначала Рэмпоул достал из кармана старое письмо и поднес к нему спичку. Несмотря на все его маневры, бумага тут же начала чернеть, выскользнула у него из руки и упала в камин в виде трубочки размером не более двух дюймов и свернутой как зонтик. Хотя оба опустились на колени и изучили остаток под всеми углами, никакой текст обнаружить не удалось. Рэмпоул поджег еще несколько листков, которые падали как крошечные фейерверки и превращались в золу. Разозлившись, он начал поджигать всю бумагу, которая попадалась под руку, но чем больше приходил в ярость, тем сильнее убеждался, что трюк может сработать, если проделать его как следует. Отпечатав несколько раз на пишущей машинке доктора Фелла фразу: «Теперь самое время всем добрым людям прийти на помощь партии»,[45] Рэмпоул вскоре усеял ковер сгоревшими клочками бумаги.

— Кроме того, — заметил он, прижавшись щекой к полу и закрыв один глаз, чтобы изучить результат, — они не обуглились, а сгорели дотла. Ага! Слово «партии» я вижу достаточно четко, хотя буквы на черном фоне куда меньше машинописного шрифта. А у тебя получилось что-нибудь с этим письмом?

Дороти изучала результаты собственного эксперимента. Слова «Восточная Одиннадцатая улица» четко выделялись грязно-серыми буквами. Превратив в порошок еще несколько фрагментов, они смогли прочитать слова «в субботу вечером», «похмелье» и «джин». Рэмпоул с удовлетворением поднялся.

— Если кусочки можно распрямить с помощью увлажнения, тест срабатывает! — заявил он. — Единственная трудность состоит в том, удастся ли проявить достаточно слов в каком-нибудь из писем, чтобы понять, о чем речь. Кроме того, мы всего лишь любители — Гросс смог бы прочитать весь текст. Но что ожидает найти доктор Фелл?

Эта тема обсуждалась допоздна.

— А поскольку дело перевернулось вверх ногами, — указал Рэмпоул, — где нам теперь искать мотив? Вот в чем суть. Не существует мотива, который связывал бы с убийцей и Гримо, и Флея! Между прочим, как быть с твоими нелепыми вчерашними теориями насчет того, что убийцей должен быть либо Петтис, либо Бернеби?

— Либо блондинка со странным выражением лица, — поправила его Дороти. — Меня больше всего беспокоит пальто, которое меняет цвет и исчезает. Похоже, все это приводит назад в тот дом. — Она задумалась. — Пожалуй, я была не права. Вряд ли убийца Петтис, Бернеби и даже блондинка. Теперь я уверена, что преступником может быть только один из двоих.

— Кто именно?

— Дреймен или О'Рорк, — твердо заявила Дороти и кивнула. — Запомни мои слова.

Рэмпоул хотел возразить, но сдержался.

— Да, я думал об О'Рорке, — признался он. — Но ты выбрала его только по двум причинам. Во-первых, потому, что он акробат, а у тебя бегство убийцы каким-то образом ассоциируется с полетом на трапеции. Во-вторых, что более важно, потому, что он вроде бы никак не связан с делом и околачивается вокруг без видимой причины, а это всегда подозрительно. Я прав?

— Может быть.

— Что касается Дреймена… да, вероятно, он единственный, кто мог быть связан и с Гримо, и с Флеем в прошлом. К тому же никто не видел его весь вечер — начиная с обеда и, во всяком случае, до одиннадцати. Но я не верю, что он виновен. Слушай, давай для большей наглядности составим примерное расписание событий вчерашнего вечера. Начнем с предобеденного времени. Конечно, график получится весьма приблизительный, с множеством догадок по поводу разных мелочей. За исключением времени убийств и нескольких показаний, связанных с ними, у нас мало точно установленных фактов. Время перед обедом тоже выглядит весьма неопределенно. Но попробуем…

Рэмпоул достал конверт и быстро написал:

(Около) 18.45. Приходит Мэнген, вешает свой плащ в стенной шкаф в холле и видит висящее там черное пальто.

(Около) 18.48 (дадим ей три минуты). Энни выходит из столовой, выключает свет в холле, оставленный Мэнгеном, и не видит никакого пальто.

(Около) 18.55 (точно не установлено, но мы знаем, что это произошло перед обедом). Мадам Дюмон заглядывает в стенной шкаф и видит желтое пальто.

— Я расположил это таким образом, — объяснил Мэнген, — поскольку мадам Дюмон могла заглянуть в стенной шкаф в тот краткий интервал с того момента, как Мэнген повесил свой плащ и ушел, оставив свет включенным, и до того, как Энни пришла погасить свет.

Девушка прищурилась:

— Погоди! Откуда ты это знаешь? Я имею в виду, если свет был погашен, как мадам Дюмон могла разглядеть желтое пальто?

Они посмотрели друг на друга.

— Это становится интересным, — сказал Рэмпоул. — И если на то пошло, зачем она вообще туда заглядывала? Дело вот в чем. Если записанная мной последовательность событий верна, тогда все логично. Сначала в стенном шкафу висит черное пальто, которое видит Мэнген. Потом, сразу после его ухода, кто-то забирает черное пальто — мы не знаем, по какой причине, — и Энни не видит никакого пальто. После этого в стенной шкаф вешают светлое твидовое. Но если это происходило в другом порядке, то либо кто-то лжет, либо все становится невозможным. В таком случае не имеет значения, когда пришел Мэнген, так как все должно было произойти за несколько минут или даже секунд. Понимаешь? Бойд входит в холл, вешает свой плащ и уходит. Потом туда приходит мадам Дюмон, заглядывает в стенной шкаф и тоже удаляется. Сразу же после этого появляется Энни, выключает свет и также уходит. За этот кратчайший промежуток черное пальто сначала превратилось в желтое, а потом исчезло. Это просто невозможно.

— Тогда кто же из них лжет? — осведомилась Дороти. — Полагаю, ты будешь настаивать, что это не твой друг.

— Разумеется, буду. Держу пари, что это мадам Дюмон.

— Но она невиновна — это доказано. Кроме того, мне она нравится.

— Не сбивай меня с толку. Давай продолжим с расписанием и посмотрим, не удастся ли нам обнаружить что-нибудь еще. На чем мы остановились? Да. Время обеда обозначим семью часами, так как мы знаем, что он закончился в половине восьмого. После этого…

19.30. Розетт Г. и Мэнген идут в столовую.

19.30. Дреймен поднимается в свою комнату.

19.30. Мы не знаем, куда идет Э. Дюмон, кроме того, что она остается в доме.

19.30. Миллс идет в нижнюю библиотеку.

19.30. Гримо приходит к Миллсу в библиотеку и велит ему подняться наверх около 21.30, так как в это время он ожидает посетителя.

— И вот тут-то возникает препятствие! Я собирался написать, что потом Гримо идет в гостиную и говорит Мэн гену, что ожидает визитера в десять. Но это не пойдет, так как Розетт ничего об этом не знала, хотя была с Мэн геном! Беда в том, что Бойд не сообщил точно, когда ему это сказали. Но это не важно — Гримо мог отвести его в сторонку. Также мы не знаем, когда предупредили мадам Дюмон ожидать посетителя в половине десятого — вероятно, раньше.

— Ты так полагаешь? — осведомилась Дороти, ища сигареты. — Ладно, продолжай.

(Около) 19.35. Гримо поднимается в свой кабинет.

19.35–21.30. Никаких событий и передвижений. Сильный снегопад.

(Около) 21.30. Снегопад прекращается.

(Около) 21.30. Э. Дюмон забирает кофейный поднос из кабинета Гримо. Гримо говорит, что посетитель, вероятно, не придет этим вечером. Э. Дюмон покидает кабинет, как раз когда…

21.30. Миллс поднимается наверх.

— Не думаю, что в следующем интервале происходило что-либо существенное. Миллс был наверху, Дюмон — в своей комнате, а Розетт и Бойд — в передней комнате с включенным радио… Подожди! Я забыл кое-что. Незадолго до того, как позвонили в дверь. Розетт услышала где-то на улице стук, как будто кто-то упал с высоты…

— Как она могла это слышать при включенном радио?

— Очевидно, радио играло не слишком громко… Хотя они едва могли расслышать голос фальшивого Петтиса. Но давай расположим все по порядку.

21.45. В дверь звонят.

21.45–21.50. Э. Дюмон открывает дверь и говорит с посетителем (не узнав его голос). Она берет у него карточку, закрывает перед ним дверь, обследует карточку, видит, что на ней ничего нет, колеблется и начинает подниматься наверх…

21.45–21.50. После ухода Э.Д. посетитель каким-то образом пробирается в дом, запирает Розетт Г. и Бойда М. в гостиной, отвечает на их оклик, подражая голосу Петтиса…

— Не хочу прерывать тебя, — вмешалась Дороти, — но тебе не кажется, что им понадобилось слишком много времени, чтобы спросить, кто пришел? Зачем было ждать так долго? Если бы я ожидала посетителя, то спросила бы, кто там, как только услышала, что дверь открылась.

— Что ты пытаешься доказать? Ничего? Ты в этом уверена? Не будь так сурова к блондинке. Помни, что это произошло раньше, чем они ожидали визитера… Твое фырканье свидетельствует о предубеждении. Продолжим с промежутка, с четверти до без десяти десять, то есть с того момента, как Икс проник в дом, и до того, как он вошел в кабинет Гримо.

21.45–21.50. Посетитель следует за Э. Дюмон наверх и догоняет ее в верхнем холле. Он снимает шапку и опускает воротник пальто, но остается в маске. Гримо подходит к двери, но не узнает визитера. Посетитель врывается в комнату, и дверь захлопывается. (Это подтверждают Э. Дюмон и С. Миллс.)

21.50–22.10. Миллс наблюдает за дверью с конца холла, а Дюмон — с лестничной площадки.

22.10. Раздается выстрел.

22.10–22.12. Э. Дюмон становится дурно, и она идет в свою комнату. (NB! Дреймен, спящий в своей комнате, не слышит выстрела.)

22.10–22.12. Мэнген в передней комнате обнаруживает, что дверь в холл заперта, и тщетно пытается ее взломать. Тогда он прыгает из окна в тот момент, когда…

22.12. Мы прибываем. Парадная дверь не заперта. Мы поднимаемся к кабинету.

22.12–22.15. Дверь открыта с помощью щипчиков. Гримо найден раненым.

22.15–22.20. Расследование. Вызов скорой помощи.

22.20. Скорая помощь прибывает. Гримо уносят. Розетт едет с ним в лечебницу. Бойд М. по приказу Хэдли спускается позвонить в полицию.

— Это, — с удовлетворением указал Рэмпоул, — абсолютно оправдывает Розетт и Бойда. Мне даже незачем указывать точное время. Люди из скорой поднимаются наверх, доктор обследует раненого, которого уносят в машину, — все это должно было занять минимум пять минут, если они двигались достаточно быстро, чтобы спуститься по лестнице с носилками. Когда составишь расписание, все становится ясно как день! Чтобы добраться до лечебницы, потребовалось куда больше времени, однако Флея застрелили на Калиостро-стрит ровно в двадцать пять минут одиннадцатого! Розетт уехала в «скорой». Бойд был в доме, когда прибыли медики, так как поднялся вместе с ними и спустился следом. Это абсолютно железное алиби.

— Не думай, что я так жажду обвинить их — особенно Бойда, который показался мне славным парнем. — Дороти нахмурилась. — Все это верно, если только скорая не прибыла раньше десяти двадцати.

Рэмпоул пожал плечами:

— В таком случае она прилетела по воздуху с Гилфорд-стрит, — указал он. — Ее вызвали не ранее четверти одиннадцатого — и так выглядит чудом, что она прибыла через пять минут. Нет, Бойд и Розетт отпадают. Кроме того, я вспомнил, что Розетт находилась в лечебнице в присутствии свидетелей, когда видела свет в квартире Бернеби в половине одиннадцатого. Давай закончим расписание и постараемся исключить кого-нибудь еще.

22.20–22.25. Приезд и отъезд скорой помощи с Гримо.

22.25. Флей застрелен на Калиостро-стрит.

22.20 — минимум 22.30. Стюарт Миллс остается с нами в кабинете, отвечая на вопросы.

22.25. Мадам Дюмон приходит в кабинет.

22.30. Розетт, находясь в лечебнице, видит свет в окне квартиры Бернеби.

22.25–22.40. Мадам Дюмон остается с нами в кабинете.

22.40. Розетт возвращается из лечебницы.

22.40. Прибытие полиции по вызову Хэдли.

Откинувшись на спинку стула, Рэмпоул быстро пробежал взглядом текст и провел под последним пунктом длинную черту.

— Это не только доводит наше расписание до нужного нам места, — сказал он, — но, бесспорно, добавляет еще двоих к списку невиновных. Миллс и Дюмон отпадают, как и Розетт и Бойд. Таким образом, из обитателей дома остается только Дреймен.

— Но, — запротестовала Дороти после паузы, — теперь все выглядит еще более запутанным. Как насчет твоего блестящего вдохновения относительно пальто? Ты предполагал, что либо Бойд Мэнген, либо Эрнестина Дюмон лгут, но они оба исключены из числа подозреваемых. Разве только эта девушка, Энни… Но это бессмысленно.

Они снова посмотрели друг на друга. Рэмпоул спрятал в карман конверт с расписанием. За окнами свистел ветер, а за закрытой дверью слышались шаги доктора Фелла в его каморке.

Следующим утром Рэмпоул проснулся поздно — отчасти из-за усталости, а отчасти потому, что день был таким пасмурным, что он не открывал глаза до начала одиннадцатого. Было не только так темно, что всюду горел свет, но и ужасно холодно. Рэмпоул не видел доктора Фелла со вчерашнего вечера, а когда он спустился завтракать в маленькую заднюю столовую, служанка кипела от негодования, ставя на стол бекон и яйца.

— Доктор только что ушел принимать ванну, — сообщила ему Вида. — Он всю ночь занимался своими научными опытами, и в восемь утра я нашла его спящим в кресле. Не знаю, что скажет на это миссис Фелл. Только что пришел суперинтендент Хэдли. Он в библиотеке.

Хэдли, нетерпеливо постукивая каблуком по каминной решетке, сразу осведомился о новостях.

— Вы уже видели Фелла? Он разобрался с этими письмами? Если да…

Рэмпоул объяснил ситуацию.

— А у вас есть новости?

— Да, и очень важные. Петтис и Бернеби отпадают. У них железное алиби.

Ветер свистел на Адельфи-Террас, сотрясая оконные рамы.

— Вчера вечером я повидал трех друзей Бернеби, игравших с ним в карты, — продолжал Хэдли. — Один из них, между прочим, судья в Олд-Бейли,[46] так что было бы нелегко отправить человека на скамью подсудимых, если судья может удостоверить его невиновность. Бернеби играл в покер в субботу вечером с восьми почти до половины двенадцатого. А сегодня утром Беттс побывал в театре, где Петтис, как он утверждал, смотрел пьесу. Один из барменов в театре хорошо знает его в лицо. Второй акт заканчивается в пять минут одиннадцатого. Бармен клянется, что через несколько минут, во время антракта, он подавал Петтису виски с содовой. Иными словами. Петтис пил виски примерно в тот момент, когда Гримо застрелили почти на расстоянии мили от театра.

— Я ожидал чего-то в этом роде, — сказал Рэмпоул после паузы. — И все же, услышав подтверждение… Я бы хотел, чтобы вы взглянули на это.

Он протянул расписание, составленное им вчера вечером. Хэдли просмотрел его.

— Да, я тоже набросал нечто подобное. Выглядит логично — особенно пункт насчет девушки и Мэнгена, хотя мы не можем точно указать время. Но думаю, тут все верно. — Он постучал конвертом по ладони. — Признаю, что это сужает область поисков. Нам нужно еще раз побеседовать с Дрейменом. Этим утром я звонил в дом Гримо. Все довольно в истеричном состоянии, потому что туда привезли тело старика, и я не мог ничего толком вытянуть из Розетт, кроме того, что Дреймен все еще в полусознании и под действием морфия. Мы…

Хэдли умолк при звуке знакомых ковыляющих шагов, сопровождавшихся постукиванием трости, которые словно заколебались у двери после слов суперинтендента. Потом доктор Фелл распахнул дверь и вошел в библиотеку, дыша с присвистом. В его глазах не было искорок. Он выглядел таким же пасмурным, как свинцовое небо за окнами, от которого веяло чувством обреченности.

— Ну? — поторопил его Хэдли. — Вы узнали то, что хотели узнать из этих писем?

Доктор Фелл зажег черную трубку, бросил спичку в камин и криво усмехнулся:

— Да, я узнал то, что хотел узнать… Излагая свои теории в субботу вечером, Хэдли, я дважды невольно повел вас по неправильному следу. Я проявил такую чудовищную тупость, что если бы вчера не докопался до истины, то заслужил бы самое худшее наказание, уготованное для дураков. Тем не менее ошибался не только я. Случай и обстоятельства привели к еще худшей ошибке, превратив в необъяснимую загадку то, что в действительности является обычным отвратительным убийством. Конечно, я не отказываю убийце в проницательности, но… Короче говоря, я узнал, что хотел.

— Так что было в этих бумагах?

— Ничего.

В голосе, которым он произнес это слово, слышалось нечто жуткое.

— Вы имеете в виду, — воскликнул Хэдли, — что эксперимент не удался?!

— Напротив, он удался. Я имею в виду, что на этих бумагах ничего не было написано. Ни строчки, ни слова, ни буквы — никакого намека на страшные тайны, которые, как я говорил вам в субботу, мы могли надеяться обнаружить. Правда, там оказалось несколько кусков более плотной бумаги — вроде картона, — где были напечатаны одна или две буквы.

— Но зачем сжигать письма, если они не…

— Потому что они не были письмами. Вот в чем заключалась наша ошибка. Неужели вы не понимаете, что это были за бумаги?.. Ну, Хэдли, нам лучше поскорее покончить с этой неразберихой и выбросить ее из головы. Вы хотите познакомиться с убийцей-невидимкой? С проклятым упырем и полым человеком, который является нам в кошмарных снах? Отлично, я представлю его вам. Автомобиль с вами? Тогда поехали. Я собираюсь посмотреть, удастся ли мне добиться признания.

— От кого?

— От кое-кого в доме Гримо. Пошли.

Рэмпоул видел, что конец близок, и боялся его, хотя понятия не имел, каким он может быть. Хэдли пришлось вручную заводить полузамерзший мотор. По пути они несколько раз застревали в пробках, но суперинтендент даже не ругался. А самым спокойным был доктор Фелл.

Все шторы в доме на Расселл-сквер были задернуты. Он казался еще мрачнее, чем вчера, так как в него вошла смерть. Внутри было так тихо, что посетители даже услышали звонок, когда доктор Фелл нажал на кнопку. После долгого ожидания дверь открыла Энни без чепчика и фартука. Она выглядела бледной и напряженной, но спокойной.

— Мы бы хотели повидать мадам Дюмон, — сказал доктор Фелл.

Хэдли вглядывался внутрь, оставаясь бесстрастным. Энни, шагнув назад, заговорила из темноты холла.

— Мадам Дюмон сейчас с… она там. — Девушка указала в сторону двери гостиной. — Я позову… — Она судорожно глотнула.

Доктор Фелл покачал головой. Он двинулся вперед с удивительным проворством и бесшумно открыл дверь.

Коричневые шторы были задернуты, а кружевные занавеси ослабляли и без того тусклый свет, проникающий сквозь щели. Мебель скрывалась в тени, кроме единственного черного металлического предмета, обшитого белым атласом. Это был открытый гроб. Вокруг него горели свечи. С того места, где стоял Рэмпоул, он мог видеть только кончик носа на мертвом лице. Но свечи, а также запах цветов и ладана словно переносили сцену из Лондона в дикую гористую местность Трансильвании, где золотой крест оберегал от дьявола, а венки из чеснока отгоняли вампиров.

Но прежде всего они заметили не это. Эрнестина Дюмон стояла у гроба, вцепившись рукой в его край. Отблески пламени свечей превращали ее седеющие волосы в золотые, смягчали угловатость плеч. Когда женщина медленно повернула голову, они увидели ее глубоко запавшие и полные слез глаза, как будто она все еще не могла выплакаться. Ее грудь тяжело вздымалась. На плечи была наброшена плотная шаль с длинной бахромой, расшитая полосками красной парчи и бисером, который поблескивал при свете, как последний штрих варварства.

Наконец женщина увидела пришедших. Обе руки стиснули край гроба, словно защищая мертвого. Локти раздвинулись в стороны под колеблющимся пламенем свечей.

— Вам лучше признаться, мадам, — мягко произнес доктор Фелл. — Поверьте, это пойдет вам на пользу.

На секунду Рэмпоулу показалось, что Эрнестина Дюмон перестала дышать, так легко было проследить за каждым движением в призрачном свете. Потом она издала легкий кашляющий звук, обычно предшествующий истерическому смеху.

— Признаться? — переспросила женщина. — Значит, это все, что приходит в голову вам, глупцам? Признаться в убийстве?

— Нет, — сказал доктор Фелл.

Казалось, односложное слово отозвалось эхом в комнате. Женщина уставилась на него, и, когда он шагнул к ней, в ее глазах впервые мелькнул страх.

— Нет, — повторил доктор Фелл. — Вы не убийца. Позвольте сказать вам, кто вы.

Его черный силуэт возвышался над ней на фоне свечного пламени.

— Вчера молодой человек по имени О'Рорк сообщил нам несколько фактов. Среди них был тот, что большинство фокусов иллюзионист проделывает на сцене при участии помощника. Этот фокус не был исключением. Вы были помощницей иллюзиониста и убийцы.

— Полого человека. — Внезапно Эрнестина Дюмон начала смеяться.

— Полого человека в буквальном смысле слова, — подтвердил доктор Фелл и повернулся к Хэдли. — Человека, чье прозвище было страшной и ироничной шуткой, хотя мы этого не знали, так как оно соответствовало действительности. Это был ужас и в каком-то смысле стыд. Хотите видеть убийцу, за которым вы охотились все это время? Он лежит там, но Бог не позволил нам судить его.

И доктор Фелл медленно указал на белое мертвое лицо доктора Шарля Гримо.

Глава 20

ДВЕ ПУЛИ

Доктор Фелл спокойно смотрел на женщину, которая съежилась у гроба, словно прикрываясь им.

— Человек, которого вы любили, мертв, мэм, — продолжал он. — Теперь он недосягаем для закона и заплатил за содеянное. Наша с вами проблема — замять дело таким образом, чтобы не пострадали живые. Но вы замешаны в этом, хотя и не принимали непосредственного участия в убийстве. Поверьте, мэм, если бы я мог все объяснить, не вовлекая вас в это, я бы так и сделал. Я знаю, что вам пришлось перенести. Но вы сами понимаете, что это невозможно. Поэтому мы должны убедить суперинтендента Хэдли, что дело следует замять.

Искреннее сочувствие в голосе Гидеона Фелла, казалось, успокаивало женщину, как сон после слез. Истерика прекратилась.

— Вы действительно знаете? — почти с надеждой спросила она после паузы. — Вы не обманываете меня?

— Да, я действительно знаю.

— Идите наверх — в его комнату, — сказала женщина, — и я вскоре к вам присоединюсь. Сейчас я не могу смотреть вам в лицо. Я должна подумать… Но пожалуйста, не говорите ни с кем до моего прихода. Я никуда не убегу.

Яростный жест доктора Фелла заставил Хэдли промолчать, когда они выходили. Так же молча они поднялись по мрачной лестнице на верхний этаж, никого не встретив, и снова вошли в кабинет, где было так темно, что Хэдли включил мозаичную лампу на столе. Убедившись, что дверь закрыта, он с грозным видом повернулся.

— Вы пытаетесь внушить мне, что Гримо убил Флея? — осведомился суперинтендент.

— Да.

— Что, лежа без сознания и умирая на глазах свидетелей в лечебнице, он отправился на Калиостро-стрит и…

— Не тогда, — спокойно сказал доктор Фелл. — Именно этого вы не понимаете. Это направило вас по ложному следу. Это я имел в виду, говоря, что дело перевернулось не вверх ногами, а задом наперед. Флей был убит раньше Гримо. И что хуже всего, Гримо пытался сказать нам чистую правду. Он говорил нам правду, зная, что умирает, — хотя бы в этот раз проявив себя с хорошей стороны, — но мы неправильно это интерпретировали. Садитесь, и я постараюсь все объяснить. Если вы поймете три существенных пункта, вам не понадобится моя дальнейшая помощь. Все объяснится само собой.

Доктор Фелл, пыхтя, опустился на стул за письменным столом и какое-то время рассеянно смотрел на лампу.

— Эти три важных пункта таковы, — заговорил он снова. — Во-первых, нет никакого братца Анри — есть только два брата. Во-вторых, оба брата говорили правду. В-третьих, вопрос времени вывернул дело задом наперед.

Многое здесь зависело от кратких промежутков времени и от того, насколько они краткие. То, что сердцевина дела — неправильное определение времени, та же ирония судьбы, из-за которой мы описывали нашего убийцу как полого человека. Вы легко поймете это, если подумаете.

Вспомните вчерашнее утро! Мне уже начало казаться, что в убийстве на Калиостро-стрит было нечто странное. Три правдивых свидетеля утверждали с точностью до секунды, что выстрел раздался ровно в десять двадцать пять. Меня это несколько удивило. При уличном инциденте даже самые хладнокровные свидетели редко смотрят на свои часы, а если смотрят, то редко бывают так единодушны относительно времени. Но поскольку их правдивость не вызывала сомнений, значит, для подобной точности должна была существовать какая-то причина. Что-то подсказало им время.

Конечно, причина была. Напротив места, где упал убитый, находилась витрина ювелирного магазина — единственная освещенная витрина поблизости. Свет из нее падал на убитого, именно туда первым делом побежал констебль в поисках убийцы, так что, вполне естественно, на витрине сосредоточилось внимание свидетелей. И с этой витрины на них смотрели огромные часы такой необычной формы, что сразу приковывали к себе взгляд. Разумеется, констебль и остальные обратили внимание на время, которое показывали стрелки. Отсюда единство их показаний.

Но меня беспокоил другой момент, тогда казавшийся не столь важным. После выстрела в Гримо Хэдли вызвал в дом своих людей и сразу же отправил одного из них задержать Флея в качестве подозреваемого. Эти люди прибыли сюда… приблизительно в котором часу?

— Приблизительно без двадцати одиннадцать, — ответил Рэмпоул, — согласно грубому расчету. Я отметил это в своем расписании.

— В таком случае, — продолжал доктор Фелл, — когда должен был прибыть на Калиостро-стрит человек, посланный за Флеем? От пятнадцати до двадцати минут после того, как Флей, как предполагаюсь, был убит. Но что произошло в течение этого краткого промежутка? Очень многое! Флея перенесли в дом врача, он умер, произвели обследование, были сделаны бесплодные попытки опознать тело, а затем, «после некоторой задержки», выражаясь словами газетного отчета, прислали фургон и Флея увезли в морг. Когда детектив, отправленный Хэдли, прибыл на Калиостро-стрит, констебль опрашивал жителей соседних домов и вся суматоха уже улеглась. Это казалось невероятным!

К сожалению, я оказался настолько туп, что не понимал значения этого даже вчера утром, когда увидел часы в витрине ювелирного магазина.

Еще раз напрягите память. Вчера утром мы завтракали у меня дома, пришел Петтис, и мы говорили с ним — до которого часа?

Последовала пауза.

— Ровно до десяти, — внезапно ответил Хэдли, щелкнув пальцами. — Да! Я помню, так как Биг-Бен бил как раз в тот момент, когда Петтис поднялся, чтобы уйти.

— Совершенно верно. Он покинул нас, а мы потом надели пальто и шляпы и поехали прямиком на Калиостро-стрит. Отведем разумное количество времени на то, чтобы одеться, спуститься вниз и проехать короткое расстояние по пустым воскресным улицам — такая поездка заняла бы десять минут даже в субботу вечером. Думаю, вы скажете, что весь процесс занял менее двадцати минут… Но на Калиостро-стрит вы показали мне ювелирный магазин, и часы на витрине как раз били одиннадцать.

И даже тогда моя непроходимая тупость помешала мне посмотреть на эти часы и удивиться, как это не пришло в голову и трем свидетелям накануне вечером. После этого, как вы помните. Сомерс и О'Рорк позвали нас в квартиру Бернеби. Мы долго ее обследовали, а потом беседовали с О'Рорком. И покуда О'Рорк говорил, я обратил внимание на то, что в утренней тишине, когда на улицах слышался только свист ветра, раздался новый звук. Я услышал церковные колокола.

Ну, в котором часу колокола начинают звонить? Не после одиннадцати, когда служба уже началась, а обычно до одиннадцати, в качестве подготовительного сигнала. Но если верить немецким часам на витрине, было уже значительно позже одиннадцати. И тогда мой ленивый ум пробудился. Я вспомнил Биг-Бен и нашу поездку на Калиостро-стрит. Комбинация колоколов и Биг-Бена против мишурных иностранных часов. Церковь и государство, выражаясь фигурально, не могут ошибаться одновременно… Иными словами, часы в витрине ювелирного магазина спешили более чем на сорок минут. Следовательно, выстрел на Калиостро-стрит накануне вечером не мог произойти в двадцать пять минут одиннадцатого. В действительности он имел место незадолго до без четверти десять. Скажем, приблизительно в девять сорок.

Рано или поздно кто-нибудь должен был это заметить — возможно, уже заметил. Подобный факт наверняка всплыл бы в коронерском суде. Тогда вы бы сразу увидели правду (на что я надеюсь) или запутались бы еще сильнее — не знаю… Важно то, что убийство на Калиостро-стрит произошло за несколько минут до того, как человек с фальшивым лицом позвонил в дверь этого дома без четверти десять.

— Но я не понимаю… — начал Хэдли.

— Невозможную ситуацию? Теперь я могу рассказать вам всю историю с самого начала.

— Да, но позвольте кое-что выяснить. Если Гримо, как вы говорите, застрелил Флея на Калиостро-стрит незадолго до без четверти десять…

— Я этого не говорил, — возразил доктор Фелл.

— Что?!

— Вы поймете, если будете терпеливо слушать мои объяснения с начала до конца. В среду вечером на прошлой неделе, когда Флей впервые возник из прошлого, якобы выбравшись из могилы, чтобы предстать перед братом с ужасной угрозой в «Уорикской таверне», Гримо решил убить его. Понимаете, Гримо был единственным из фигурирующих в деле, у кого имелся мотив для убийства Флея. Он был богатым респектабельным человеком, а прошлое давно похоронил. И тут как гром среди ясного неба появляется ухмыляющийся незнакомец, который оказывается его братом Пьером. Во время побега из тюрьмы Гримо убил одного из своих братьев, оставив его похороненным заживо, и убил бы второго, если бы не помешал случай. Его все еще могли экстрадировать и повесить, а Пьер Флей выследил его.

Теперь вспомните, что именно сказал Флей, внезапно представ перед Гримо тем вечером в таверне. Вспомните, что он говорил и делал, и вы поймете, что Флей, несмотря на шаткую психику, был далеко не так безумен, каким хотел казаться. Если Флей намеревался всего лишь свершить личную месть, стал бы он появляться перед Гримо в присутствии нескольких свидетелей и говорить подобными намеками? Флей использовал мертвого брата как угрозу, и это был единственный раз, когда он упомянул о нем. Почему Флей сказал: «У меня есть брат, чьи возможности куда шире и который очень опасен для вас. Мне не нужна ваша жизнь, а ему нужна. И если он навестит вас… Он может быть куда опаснее для вас, чем я»? И почему он после этого протянул Гримо свою карточку с тщательно написанным адресом? Эта карточка вкупе с его словами и последовавшими действиями выглядит весьма многозначительно. Пугая Гримо при свидетелях, Флей имел в виду следующее: «Ты, братец, стал богатым и толстым в результате кражи, которую мы оба совершили в молодости. Я беден и ненавижу свою работу. Ты навестишь меня по адресу, который я тебе дал, чтобы мы могли все уладить, или мне натравить на тебя полицию?»

— Шантаж, — тихо произнес Хэдли.

— Да. Флей был «чокнутым», но далеко не дураком. Заметьте, как ловко он завуалировал смысл своих последних угрожающих слов, обращенных к Гримо. «Я тоже подвергаю себя опасности, имея дело с моим братом, но готов рискнуть». Разумеется, он имел в виду самого Гримо. «Ты, мой брат, можешь убить меня, как убил другого брата, но я готов рискнуть. Предпочитаешь, чтобы я нанес тебе дружеский визит или чтобы наш мертвый брат пришел отправить тебя на виселицу?»

Подумайте о поведении Флея впоследствии — в тот вечер, когда он был убит. Помните, с какой радостью он избавлялся от своего реквизита иллюзиониста и уничтожал его? И слова, с которыми он обратился к О'Рорку? В свете того, что нам известно теперь, эти слова могут иметь лишь одно объяснение. «Я уничтожаю мое оборудование. Моя работа закончена, и я больше в нем не нуждаюсь. Разве я тебе не говорил? Я собираюсь навестить своего брата. Он должен уладить одно наше старое дельце».

Разумеется, это означало, что Гримо придется согласиться с его условиями. Флей имел в виду, что навсегда прощается с прежней жизнью и возвращается в свою могилу как мертвец с кучей денег, но точнее выразиться он не мог, не выдав себя. Но Флей знал, что его брат хитер — в прошлом у него была возможность в этом убедиться. Говоря с О'Рорком, он не мог предупредить его прямо, надеясь, что Гримо заплатит ему требуемую сумму, но подал явный намек. «Если со мной что-то случится после того, как мой брат уладит дело, — сказал он, — ты найдешь его на той же улице, где живу я. У него там не постоянное жилье, но он снял на этой улице комнату».

Последнее заявление я вскоре вам объясню, а сейчас вернемся к Гримо. Он никогда не намеревался договариваться с Флеем. Коварный, проницательный, склонный к театральным эффектам и, как вам известно, интересовавшийся практикой фокусников и иллюзионистов, Гримо решил раз и навсегда избавиться от неудобного братца. Флей должен был умереть, но осуществить это было куда труднее, чем казалось.

Если бы Флей явился к нему тайно, не оповещая никого о своих связях с Гримо, все было бы просто. Но Флей оказался слишком умен. Он оповестил о своем имени и адресе группу друзей Гримо и намекнул на тайну, касающуюся профессора. Если Флея найдут убитым, кто-то может сказать: «Не тот ли это тип, который…» За этим последуют опасные вопросы, так как один Бог знает, что Флей мог рассказать о Гримо другим людям. Единственное, что он вряд ли кому-либо доверил, — это тайна, дающая ему власть над братом, поэтому его необходимо заставить умолкнуть. Что бы ни случилось с Флеем, как бы он ни умер, можно ожидать вопросов, касающихся Гримо. Остается притвориться, будто Флей охотится за ним, — прислать себе письма с угрозами (не слишком очевидными), изобретательно встревожить домочадцев и наконец информировать всех, что Флей грозил прийти к нему в тот вечер, когда он сам намеревался прийти к Флею. Вскоре вы поймете, как Гримо разработал изобретательный план убийства.

Вот какого эффекта добивался Гримо. Должны быть очевидцы прихода к нему Флея в субботу вечером. Флей входит к нему в кабинет, и они остаются вдвоем. Потом слышатся звуки ссоры, потасовки, выстрела и падения тела. Дверь открывают, обнаруживая одного Гримо со скверной на вид, но поверхностной раной от пули, царапнувшей бок. Никакого оружия не найдено. Из окна свешивается веревка, принадлежащая Флею, по которой тот якобы спустился вниз. Вспомните, что прогноз на тот вечер обещал отсутствие снега, так что разглядеть следы было бы невозможно. «Флей думал, что убил меня, — сказал бы Гримо. — Я притворился мертвым, и он сбежал. Нет, не натравливайте на беднягу полицию — я серьезно не пострадал». А на следующее утро Флея обнаружили бы мертвым в его собственной комнате. Рядом валялся бы револьвер, а на столе лежала бы записка о самоубийстве, извещающая, что он застрелился в отчаянии при мысли, что убил Гримо… Вот, джентльмены, иллюзия, которую Гримо намеревался создать.

— Но как он это проделал? — осведомился Хэдли. — И в любом случае это ему не удалось!

— Да. Понимаете, план не сработал. О его более поздней части — иллюзии Флея, якобы входящего в кабинет Гримо, когда сам Флей должен был лежать мертвым в доме на Калиостро-стрит, — я расскажу в свое время. Гримо с помощью мадам Дюмон уже сделал определенные приготовления.

Он договорился с Флеем о встрече в его комнате над табачной лавкой в субботу в девять вечера для денежного расчета. Как вы помните, Флей, радостно бросив свою работу и уничтожив реквизит, покинул театр около четверти девятого.

Гримо выбрал этот вечер, так как, следуя постоянному обычаю, проводил все субботние вечера один в своем кабинете, не позволяя никому его беспокоить ни по какой причине, а также потому, что должен был уйти и вернуться через дверь в полуподвал, где находилась комната Энни, у которой субботний вечер был выходным. Вспомните, что после того, как Гримо поднялся к себе в кабинет в половине восьмого, никто не видел его, пока он сам не открыл дверь без десяти десять, чтобы впустить посетителя. Правда, мадам Дюмон утверждала, что говорила с ним в кабинете в половине десятого, когда забирала кофейный поднос. Позже я объясню, почему не поверил этому заявлению. Факт в том, что тогда Гримо находился не в кабинете, а на Калиостро-стрит. Мадам Дюмон было велено прятаться у двери кабинета в девять тридцать и выйти под каким-нибудь предлогом. Почему? Потому что Гримо приказал Миллсу подняться наверх в половине десятого и наблюдать за дверью кабинета из комнаты, выходящей в коридор. Миллс должен был стать жертвой иллюзии, созданной Гримо. Но если бы по какой-то причине Миллсу пришла в голову мысль поговорить с Гримо или повидать его, Дюмон, поджидающая в арке, должна была отогнать его от двери.

Почему Миллса выбрали в качестве жертвы иллюзии? Потому что, несмотря на предельную добросовестность, заставляющую его педантично выполнять все инструкции, он так боялся «Флея», что не стал бы вмешиваться, когда полый человек поднимался бы по лестнице. Миллс не только не должен был атаковать человека с фальшивым лицом в опасные моменты перед тем, как тот войдет в кабинет, но даже выходить из своей комнаты. Ему велели оставаться там, и он так бы и сделал. Наконец, его выбрали из-за очень маленького роста — этот факт вскоре станет понятным.

Миллсу приказали подняться наверх и наблюдать, начиная с половины десятого, поскольку полый человек должен был появиться только чуть позже (хотя фактически тот опоздал). Обратите внимание на несоответствие: Миллсу назвали половину десятого, а Мэнгену — десять! Причина очевидна. Кто-то должен был находиться внизу, дабы удостоверить, что посетитель действительно вошел через парадную дверь, как сказала мадам Дюмон. Но Мэнген мог проявить любопытство относительно визитера и даже напасть на него, если бы Гримо, шутя, не предупредил его, что посетитель, вероятно, не придет вовсе, а если придет, то вряд ли раньше десяти. Нужно было внушить ему неуверенность, заставив колебаться достаточно долго, чтобы полый человек мог подняться наверх мимо опасной двери. А в случае худшего оборота событий Мэнгена и Розетт всегда можно было запереть.

Что касается остальных, у Энни был свободный вечер, Дреймена снабдили билетом на концерт, Бернеби играл в карты, а Петтис отправился в театр. Путь был свободен.

Минут за десять до девяти Гримо выскользнул из дома, воспользовавшись дверью из полуподвала. Неприятности уже начались — вопреки прогнозу был сильный снегопад. Но Гримо не считал это серьезным осложнением. Он надеялся, что успеет сделать свое дело и вернуться к половине десятого и что снег будет идти достаточно обильно, скрыв оставленные им следы и не вызвав никаких комментариев по поводу отсутствия следов посетителя, якобы спустившегося из окна. В любом случае он зашел уже слишком далеко, чтобы отступать.

Покидая дом, Гримо захватил с собой очень старый и не поддающийся отслеживанию кольт, заряженный всего двумя пулями. Не знаю, какую он надел шляпу, но на нем было ярко-желтое твидовое пальто в крапинку. Гримо специально купил пальто на несколько размеров больше и такой расцветки, какую никогда не носил, чтобы никто его не узнал. Он…

— Минутку! — прервал его Хэдли. — Как насчет пальто, меняющего цвет? Это должно было произойти раньше.

— Я снова вынужден просить вас подождать, пока мы не доберемся до последней задуманной им иллюзии. Фокус с пальто являлся ее частью.

Гримо собирался навестить Флея и завязать с ним дружеский разговор, звучащий примерно так: «Ты должен бросить эту берлогу, брат! Теперь я позабочусь о твоих удобствах. Почему бы тебе не оставить эти бесполезные пожитки и не перебраться в мой дом? Отдай хозяину этот хлам вместо предупреждения об отказе от аренды!» Целью было заставить Флея написать для домовладельца двусмысленную записку типа «Я ухожу навсегда» или «Я возвращаюсь в свою могилу», которую можно будет интерпретировать как сообщение о самоубийстве, когда Флея найдут мертвым с револьвером в руке.

Доктор Фелл склонился вперед:

— После этого Гримо достал бы свой кольт, прижал его к груди Флея и, улыбаясь, спустил курок.

Это был верхний этаж пустого дома. Вы видели, какие там толстые и крепкие стены. Хозяин жил в полуподвале и был самым нелюбопытным человеком на Калиостро-стрит. Никакой выстрел, тем более из револьвера, прижатого к телу жертвы, не мог быть слышен. Тело бы обнаружили не ранее следующего утра. А что бы тем временем делал Гримо? Убив Флея, он нанес бы себе из того же оружия легкую рану, даже если бы пришлось всадить пулю в мягкие ткани — по маленькому эпизоду с тремя гробами мы знаем, что у него были стальные нервы и железный организм. Потом Гримо оставил бы оружие рядом с Флеем, хладнокровно прижал бы к ране носовой платок или вату — под пиджаком, но поверх рубашки, — прикрепил бы их пластырем и вернулся бы домой проделывать трюк, доказывающий, что Флей приходил к нему. Ни у какого жюри на дознании не возникло бы сомнения, что Флей выстрелил в Гримо, вернулся на Калиостро-стрит и застрелился из того же револьвера. Это было преступление, повернутое задом наперед.

Как я говорил, Гримо намеревался все это сделать. Если бы он исполнил свои намерения, я сомневаюсь, чтобы у нас могли возникнуть сомнения в самоубийстве Флея.

В осуществлении этого плана была только одна трудность. Если бы увидели, как кто-то входит в дом Флея — даже не узнав в нем Гримо, — самоубийство выглядело бы куда менее убедительно. С улицы в дом только один вход — дверь рядом с табачной лавкой. К тому же на Гримо было бросающееся в глаза пальто, в котором он ранее приходил на разведку. (Между прочим, Долбермен — табачник — видел его околачивающимся вокруг.) Но Гримо нашел решение проблемы в тайной квартире Бернеби.

Конечно, вы понимаете, что Гримо вероятнее кого-либо мог знать о квартире Бернеби на Калиостро-стрит. Сам Бернеби говорил нам, что несколько месяцев назад, когда Гримо заподозрил у него тайный мотив для написания этой картины, он не только расспрашивал его, но и наблюдал за ним. Таким образом Гримо узнал о квартире и о том, что у Розетт есть ключ от нее. Поэтому, когда ему в голову пришла идея, он украл ключ у Розетт.

Дом, в котором у Бернеби была квартира, находился на той же стороне улицы, что и дом, где жил Флей. Все здания стоят бок о бок и имеют плоские крыши, так что достаточно перешагнуть через низкую разделительную стену, чтобы пройти по крышам от одного конца улицы до другого. Не забывайте, что обе квартиры находились на верхних этажах. Помните, что мы увидели, поднявшись к квартире Бернеби, рядом с входной дверью?

Хэдли кивнул:

— Конечно помню. Короткую лестницу к люку, ведущему на крышу.

— Совершенно верно. А на площадке снаружи комнаты Флея есть окно в потолке, также выходящее на крышу. Гримо оставалось только подойти к Калиостро-стрит сзади, не появляясь на самой улице, а идя по переулку, который мы видели из окна квартиры Бернеби. Он вошел через заднюю дверь (как позже сделали Бернеби и Розетт), поднялся на верхний этаж, а оттуда на крышу. Потом Гримо проследовал по крышам к квартире Флея, спустился через окно в потолке на площадку и смог войти в квартиру и выйти оттуда никем не замеченным. Более того, он точно знал, что в тот вечер Бернеби где-то играет в карты.

Но далее все пошло вкривь и вкось. Гримо должен был попасть в квартиру Флея до прихода последнего, дабы Флей ничего не заподозрил при виде посетителя, спускающегося с крыши. Но мы знаем, что у Флея уже возникли подозрения. Они могли быть вызваны требованием Гримо принести одну из длинных трюковых веревок — она была нужна Гримо, чтобы впоследствии использовать ее как улику против Флея. Или же Флей мог заметить Гримо на Калиостро-стрит в предыдущие два дня — возможно, он видел его идущим по крышам к квартире Бернеби после очередной разведки и сделал вывод, что Гримо снял комнату на той же улице.

Два брата встретились в освещенной газом комнате в девять вечера. О чем они говорили, мы, вероятно, никогда не узнаем. Но очевидно, Гримо усыпил подозрения Флея — тот стал держаться по-дружески, забыв старые счеты, и Гримо, шутя, убедил его написать записку для домовладельца. Потом…

— Я не собираюсь с вами спорить, — прервал его Хэдли, — но откуда вы все это знаете?

— Нам рассказал Гримо, — ответил доктор Фелл и добавил, когда суперинтендент уставился на него: — Да-да, как только я разобрался с этой ужасной ошибкой во времени, то сразу все понял. Увидите сами. Но давайте продолжим.

Флей написал записку и надел пальто и шляпу, собираясь уходить, — Гримо хотел, чтобы все выглядело так, будто он покончил с собой, вернувшись с улицы; иными словами, после фантомного визита к брату. И тогда Гримо атаковал его.

Был ли Флей подсознательно настороже, повернулся ли он, чтобы бежать к двери, так как не мог справиться с таким могучим противником, произошло ли это во время борьбы, мы незнаем. Но Гримо, прижав револьвер к пиджаку Флея, когда тот вырывался из его хватки, допустил страшную ошибку. Он выстрелил и всадил пулю не туда, куда рассчитывал. Вместо того чтобы поразить жертву в сердце, он попал под левую лопатку, нанеся почти такую же рану, пусть и в спину, как та, от которой позднее скончался сам. Рана была смертельной, но отнюдь не обеспечивала мгновенную смерть. По иронии судьбы оба брата были убиты одинаковым способом.

Конечно, Флей упал. Больше он ничего не мог сделать, и это был самый разумный поступок, иначе Гримо мог его прикончить. Но Гримо от страха, должно быть, на мгновение потерял голову. Это могло погубить весь план. Может самоубийца выстрелить себе под лопатку? Если нет, помоги Бог убийце. И более того, Флей успел крикнуть, прежде чем в него попала пуля, и Гримо казалось, будто он слышит шаги преследователей.

Впрочем, ему удалось сохранить способность мыслить здраво. Вложив револьвер в руку неподвижного Флея, лежащего лицом вниз, Гримо подобрал моток веревки. Несмотря ни на что, план нужно было осуществить до конца. Но ему хватило ума не делать еще один выстрел, который могли услышать люди, уже напрягавшие слух, и не тратить времени. Он выбежал из комнаты.

Крыша была единственным шансом. Гримо везде чудились воображаемые преследователи — возможно, ему припомнились три могилы в бурю у подножия венгерских гор. Поэтому он метнулся к люку над квартирой Бернеби и спустился туда. Только тогда ему удалось взять себя в руки…

Что же произошло тем временем? Пьер Флей был смертельно ранен. Однако он все еще обладал железными ребрами, которые однажды помогли ему пережить погребение заживо. Убийца ушел, но Флей решил добраться до врача.

До врача, Хэдли! Вчера вы спросили, почему Флей шел в сторону тупика. Потому что — как вы сами читали в газете — там жил врач, в чью приемную его позднее отнесли. Флей знает, что ранен смертельно, но не сдается! Он встает, по-прежнему в пальто и шляпе. Револьвер, который вложили ему в руку, Флей прячет в карман — оружие может пригодиться. Он спускается по лестнице на тихую улицу, где еще не поднялась тревога…

Вы задавали вопрос: почему Флей шел по самой середине улицы и постоянно озирался? Самое разумное объяснение не то, что он собирался кого-то посетить, а то, что он знал о присутствии убийцы поблизости и ожидал нового нападения. Впереди быстро идут двое мужчин. Флей проходит мимо освещенной витрины ювелирного магазина и видит уличный фонарь справа…

Но что происходит с Гримо? Он не ощущает признаков преследования, но наполовину обезумел от страха. Вернуться на крышу он не осмеливается. Но если тело обнаружили, он сможет узнать это, выглянув на улицу. Нужно спуститься к парадной двери и высунуться всего лишь на мгновение. В этом нет никакой опасности, так как дом, где живет Бернеби, пуст.

Гримо бесшумно спускается по лестнице, расстегивает пальто, чтобы обмотать вокруг себя веревку, открывает дверь — и видит при свете уличного фонаря медленно идущего лицом к нему посреди улицы человека, которого оставил мертвым в соседнем доме менее десяти минут назад. Последний раз братья сталкиваются лицом к лицу.

Рубашка Гримо — превосходная мишень под фонарем. Флей, обезумев от боли и истерии, не колеблется. Он кричит: «Вторая пуля для тебя!» — выхватывает тот же револьвер и стреляет.

Но последнее усилие обходится ему слишком дорого. Флей чувствует внутреннее кровотечение, снова кричит, роняет полностью разряженный револьвер, пытаясь бросить его в Гримо, и падает лицом вниз. Вот, ребята, тот выстрел, который слышали трое свидетелей на Калиостро-стрит. Это был выстрел, поразивший Гримо в грудь, прежде чем он успел закрыть дверь.

Глава 21

РАЗВЯЗКА

— А потом? — поторопил Хэдли, когда доктор Фелл умолк и опустил голову.

— Разумеется, трое свидетелей не могли видеть Гримо, — снова заговорил доктор, дыша с присвистом, — так как он не выходил на крыльцо и не приближался более чем на двадцать футов к человеку, который, казалось, был убит посреди снежной пустоши. Разумеется, Флей уже был ранен и спровоцировал кровотечение последней судорогой. Конечно, характер раны не позволял определить направление выстрела. Конечно, на оружии не было отпечатков пальцев, так как оно упало в снег и было в буквальном смысле вымыто дочиста.

— Господи! — воскликнул Хэдли. — Это соответствует всем фактам и все же никогда не приходило мне в голову… Но продолжайте. Что произошло с Гримо?

— Гримо стоит за дверью. Он знает, что ранен в грудь, но не думает, что это очень серьезно. Ведь ему довелось пережить нечто куда более худшее, чем пули.

В конце концов, он получил то, что хотел, вспомним, он сам собирался нанести себе рану. Но его план полетел к чертям! Удача в виде часов в витрине повернулась к нему лицом, когда он думал, что она покинула его, но откуда ему было знать, что часы спешат? Он даже не знает, что Флей мертв, ибо тот только что энергично шагал по улице. Гримо уверен лишь в том, что теперь в маленькой комнатке никогда не найдут самоубийцу. Флей — вероятно, опасно раненный, но все еще могущий говорить — находится на улице, и к нему бежит полисмен. Если Гримо не использует мозги, его ожидает виселица, так как теперь Флей не станет молчать.

Все это мелькает у Гримо в голове за секунду после выстрела. Он не может оставаться в темном подъезде. Нужно взглянуть на рану и убедиться, что он не оставляет за собой кровавого следа. Где это сделать? Конечно, в квартире Бернеби наверху. Гримо поднимается туда, открывает дверь и включает свет. Вокруг него обмотана веревка, ставшая бесполезной, — он уже не сможет заявить, будто Флей приходил к нему, если тот, вероятно, сейчас сам говорит с полицией. Гримо разматывает веревку и бросает ее.

Потом он смотрит на рану. Подкладка светлого твидового пальто и вся одежда под ним залиты кровью, но само ранение выглядит незначительным. Можно залепить пластырем, как делают с лошадью, раненной на корриде. Карой Хорват, которого ничто не в состоянии убить, смеется над такой мелочью. Он чувствует себя здоровым и сильным, как всегда. Гримо заклеивает рану — отсюда кровь в ванной квартиры Бернеби — и пытается собраться с мыслями. Сколько сейчас времени? Господи, уже без четверти десять — он опаздывает! Нужно выбираться отсюда и спешить домой, пока его не поймали…

Гримо оставляет свет включенным. Мы не знаем, когда электроэнергия израсходовалась на шиллинг, и свет погас, но он горел и через сорок пять минут, когда Розетт увидела его.

По дороге домой к Гримо возвращается способность мыслить здраво. Поймают ли его? Это кажется неизбежным. Неужели нет ни единой лазейки? Каким бы коварным и хладнокровным негодяем ни был Гримо, не забывайте, что он боец. Его характер нельзя обрисовать исключительно черными красками. Гримо убил своих братьев, но я сомневаюсь, чтобы он убил друга или любящую его женщину. В любом случае есть ли какой-нибудь шанс? Да, есть один, но настолько маленький, что кажется почти бесполезным: осуществить первоначальный замысел, притворившись, будто Флей пришел к нему и ранил брата в его же доме. Револьвер все еще у Флея. Гримо и его свидетели заявят, что он весь вечер оставался дома. Они могут поклясться, что действительно Флей приходил к нему, и пусть тогда чертова полиция попробует что-нибудь доказать! Почему бы и нет? Снегопад прекратился, и Флей не оставил бы следов. Правда, Гримо выбросил веревку, которой якобы воспользовался Флей, но все равно придется рискнуть…

Флей выстрелил в него приблизительно без двадцати десять. Гримо возвращается сюда без четверти десять или чуть позже. Войти в дом, не оставляя следов? Это легко для человека с организмом быка и только слегка раненного. (Между прочим, я верю, что Гримо действительно был легко ранен и выжил бы, если бы не сделал то, о чем я расскажу.) Он вернется через полуподвал, как и намеревался. Конечно, ступеньки к полуподвалу покрыты снегом, но проход к ним защищен соседним домом, а подножие у двери в полуподвал прикрыто нависающим выступом лестницы к парадному входу. Значит, у двери снега нет. Если добраться туда, не оставив следов…

Для этого нужно подойти с другой стороны, будто бы направляясь к соседнему дому, и прыгнуть со ступенек на чистое пространство внизу… Припоминаю, что кто-то услышал стук, похожий на звук падения, перед тем, как позвонили в парадную дверь.

— Но Гримо не звонил в парадную дверь.

— Звонил, но изнутри. Войдя в дом через дверь полуподвала, он поднялся туда, где его ждала Эрнестина Дюмон. Тогда оба были готовы исполнить свою иллюзию.

— Да, — сказал Хэдли. — Наконец-то мы добрались до этой иллюзии. Как она была проделана и как вы до этого додумались?

Доктор Фелл откинулся на спинку стула, постукивая кончиками пальцев друг о друга, как будто приводил в порядок факты.

— Как я додумался? Ну, пожалуй, первую идею мне подал вес этой картины. — Он указал на большое изрезанное полотно, прислоненное к стене. — Впрочем, от этого было мало пользы, пока я не вспомнил кое-что еще…

— Вес картины? Совсем забыл о ней, — проворчал Хэдли. — Как она вообще фигурирует в этом чертовом деле? Зачем она понадобилась Гримо?

— Хмф, да. Меня тоже это интересовало.

— Но картина не так уж много весит! Ее можно поднять одной рукой и повернуть в воздухе.

Доктор Фелл возбужденно выпрямился:

— Вот именно! Вы попали в точку! Я поднял ее одной рукой и повернул. Тогда почему понадобились двое крепких мужчин — таксист и еще один, — чтобы отнести ее наверх?

— Что?!

— Да-да. На это нам было указано дважды. Гримо, забрав картину из студии Бернеби, легко отнес ее вниз. Однако когда он вернулся сюда с той же картиной под вечер, ее тащили наверх двое мужчин. Где же она внезапно приобрела такой вес? Гримо не вставил в раму стекло — можете в этом убедиться. Где же он побывал после того, как забрал картину утром, и до того, когда вернулся с ней домой? Это слишком громоздкая вещь, чтобы таскать ее с собой для развлечения. Почему Гримо так настаивал, чтобы картину завернули в бумагу?

Не кажется притянутым за уши вывод, что Гримо воспользовался картиной как прикрытием с целью спрятать то, что два человека принесли наверх вместе с ней. Что-то очень большое — размером семь футов на четыре… хм…

— Но там не могло быть ничего, — возразил Хэдли, — иначе мы обнаружили бы этот предмет здесь, в кабинете, не так ли? Кроме того, он должен быть абсолютно плоским, в противном случае его бы не скрыла обертка. Что же это за предмет размером семь футов на четыре, но настолько тонкий, чтобы не выпирать из-под обертки и исчезнуть из поля зрения по вашему желанию?

— Зеркало, — ответил доктор Фелл.

Последовала пауза. Ошеломленный Хэдли поднялся со стула.

— И оно может исчезнуть из поля зрения, — сонным голосом продолжал доктор, — будучи просунутым в широкий раструб дымохода, куда мы все, кстати, пытались просунуть кулаки, и прислоненным к выступу внутри, где дымоход поворачивается. Магия тут не нужна. Достаточно силы в руках и плечах.

— Вы имеете в виду этот чертов фокус… — начал Хэдли.

— Его новую версию, — сказал доктор Фелл, — и вполне осуществимую, если вы захотите ее попробовать. Оглядитесь вокруг. Видите эту дверь? А что вы видите на стене напротив этой двери?

— Ничего, — ответил Хэдли. — Гримо убрал книжные полки, оставив пустой участок стены.

— Вот именно. А вы видите какую-нибудь мебель на линии между дверью и стеной?

— Нет.

— Значит, если бы вы заглядывали в кабинет из коридора снаружи, то увидели бы только черный ковер и пустой участок стены, отделанный дубовыми панелями?

— Да.

— Откройте дверь, Тэд, и выгляните в коридор, — сказал доктор Фелл. — Что вы скажете насчет стен и ковра снаружи?

Рэмпоул повиновался, хотя знал, что увидит.

— Они точно такие же. Пол покрыт таким же черным ковром, а на стенах те же панели.

— Правильно! Между прочим, Хэдли, — продолжал доктор Фелл так же сонно, — можете вытащить это зеркало из-за вон той книжной полки. Оно находится там со вчерашнего дня, когда Дреймен нашел его в дымоходе. Он извлек его оттуда, и это послужило причиной постигшего старика удара. Мы произведем маленький эксперимент. Не думаю, что нам помешает кто-то из обитателей дома, но в случае чего мы выставим отсюда любого, кто попытается это сделать. Я хочу, чтобы вы взяли зеркало, Хэдли, и поставили его у двери, которая, если вы входите в кабинет из холла, открывается внутрь направо. Поставьте зеркало так, чтобы край открытой двери оставался в нескольких дюймах от него.

Суперинтендент не без труда вытащил предмет, который обнаружил за книжной полкой. Он был больше портновского вращающегося зеркала и на несколько дюймов выше и шире двери. Зеркало стояло на ковре прямо благодаря тяжелой вращающейся подставке с правой стороны, если стоять лицом к нему. Хэдли с любопытством его разглядывал.

— Поставить зеркало за дверью?

— Да. Тогда дверь откроется слегка — щель образуется максимум в два фута… Попробуйте сами!

— Знаю, но в таком случае сидящий в комнате в конце холла, где находился Миллс, увидел бы собственное отражение прямо в середине зеркала.

— Вовсе нет. Не при таком угле, под которым я собираюсь его наклонить. Увидите! Вы двое идите туда, где был Миллс, пока я установлю зеркало. Не смотрите на дверь, пока я не позову.

Хэдли, бормоча, что это очередная чушь, но заинтересованный экспериментом, вышел следом за Рэмпоулом. Оба смотрели в сторону, пока не услышали голос доктора.

Холл был темным и высоким. Покрытый черным ковром пол тянулся к закрытой двери, перед которой стоял доктор Фелл, словно толстый церемониймейстер, собирающийся сорвать покрывало со статуи. Он находился чуть правее двери, протянув правую руку к ручке; нащупав ее, быстро открыл и закрыл дверь.

— Ну? Что вы видели?

— Я видел комнату внутри, — ответил Хэдли. — По крайней мере, мне так показалось. Я видел ковер и заднюю стену. Комната казалась очень большой.

Доктор Фелл покачал головой:

— В действительности вы видели отражение стенных панелей справа от двери, где вы стояли, и ковра, ведущего к ней. Вот почему комната показалась вам такой большой — вы смотрели на двойную длину отражения. Как вам известно, зеркало больше двери. И вы не видели отражения самой двери, так как она открывается внутрь направо. Если вы смотрели внимательно, то могли разглядеть линию, похожую на тень, вдоль верхнего края двери. Она находится там, где зеркало, будучи выше, отражает около дюйма внутренней стороны верхнего края. Но ваше внимание было сосредоточено на человеческих фигурах… Кстати, вы видели меня?

— Нет, вы стояли слишком далеко, протянув руку к дверной ручке.

— Да, так стояла мадам Дюмон. Теперь проделаем последний эксперимент, прежде чем я объясню действие всего механизма. Тэд, сядьте на стул позади стола, где сидел Миллс. Вы гораздо выше его, но это проиллюстрирует саму идею. Я буду стоять снаружи при открытой двери и смотреть на себя в зеркале. Конечно, меня вы ни с кем не перепутаете ни спереди, ни сзади, но я куда приметнее некоторых. Просто скажите мне, что вы увидите.

[Иллюстрация «Эксперимент с зеркалом»[47] ]

В призрачном свете, при частично открытой двери, эффект получился жутковатый. Фигура доктора Фелла стояла внутри комнаты, с удивлением уставясь на точно такую же фигуру, неподвижно стоящую на пороге.

— Как видите, я не прикасаюсь к двери, — прогудел голос. При виде шевелящихся губ Рэмпоул мог бы поклясться, что это произнес доктор Фелл, стоящий внутри. Зеркало отражало его голос, словно резонатор. — Кто-то, стоящий справа от меня, услужливо открывает и закрывает дверь. Я не прикасаюсь к ней, иначе мое отражение сделает то же самое. Ну, быстро, что вы видите?

— Один из вас гораздо выше другого, — сказал Рэмпоул, изучая обе фигуры.

— Который?

— Вы сами — фигура в холле.

— Правильно. Прежде всего, из-за того, что вы видите ее на солидном расстоянии, но главным образом потому, что вы сидите. Для человека с габаритами Миллса я выглядел бы гигантом. Хмф. Ха. Да. А теперь, если я сделаю быстрое движение, чтобы проскользнуть в эту дверь (допустим, я способен на такой маневр), а мой помощник справа одновременно сделает обманное движение и захлопнет дверь, какая иллюзия возникнет у вас при взгляде на фигуру внутри?

— Мне покажется, что она прыгает вам навстречу, чтобы не пустить вас.

— Да. А сейчас вернемся и прочитаем показания, если Хэдли захватил их.

Пройдя в кабинет мимо наклоненного зеркала, которое отодвинул Хэдли, доктор Фелл, тяжело дыша, опустился на стул.

— Я очень сожалею, джентльмены. Мне следовало понять правду гораздо раньше, благодаря точным и методичным показаниям мистера Миллса. Посмотрим, смену ли я повторить наизусть его слова. Проверьте меня, Хэдли. — Он постучал по голове костяшками пальцев и нахмурился. — Что-то вроде этого:

«Она (Дюмон) собиралась постучать в дверь, когда я внезапно увидел высокого мужчину, поднявшегося следом за ней. Мадам Дюмон повернулась и тоже увидела его. Она произнесла несколько слов… высокий мужчина не ответил. Он подошел к двери, не спеша опустил воротник пальто и снял шапку, которую сунул в карман…»

Понимаете, джентльмены? Он должен был сделать это, чтобы зеркало не отразило шапку и поднятый воротник, когда внутри появится фигура в халате. Но меня интересовало, почему он, будучи столь методичен в этом отношении, не снял маску…

— Да, как насчет этой маски? Миллс говорит, что он не…

— Миллс не видел, как он ее снял. Я объясню вам почему, когда мы разберемся с Миллсом.

«Мадам Дюмон что-то крикнула, отшатнулась к стене и открыла дверь. На пороге появился доктор Гримо».

Появился! Именно это он и сделал. Наш педантичный свидетель невероятно точен. Но мадам Дюмон? Это была первая оплошность. Испуганная женщина, смотрящая на грозную фигуру, стоя перед дверью комнаты, где находится мужчина, способный ее защитить, не отшатывается назад. Она бежит к двери в поисках защиты. Но вернемся к показаниям Миллса. Он говорит, что Гримо был без очков (они не поместились бы под маской). Но мне кажется, для мужчины в комнате было бы естественно надеть очки. Согласно Миллсу, Гримо все это время стоит неподвижно, как и незнакомец, держа руки в карманах. А теперь самое главное. Миллс говорит: «Мне показалось, что мадам Дюмон, хотя и отшатнулась к стене, закрыла за ним дверь. Помню, что она держалась за ручку». Такое поведение выглядит неестественно, и мадам Дюмон это отрицала. Но Миллс был прав.

Нет смысла задерживаться на этом. Но здесь у меня возникло затруднение: если Гримо был в комнате один и просто подошел к своему отражению, что стало с его одеждой — с длинным черным пальто, коричневой островерхой шапкой, даже маской? Их не оказалось в кабинете. Потом я вспомнил, что профессией Эрнестины было изготовление костюмов для оперы и балета, вспомнил историю, которую рассказал нам О'Рорк, и понял…

— Ну?

— Что Гримо сжег их, — объяснил доктор Фелл. — Он сжег их, потому что они были сделаны из бумаги, как униформа исчезающего всадника, описанного О'Рорком. Гримо не мог рисковать, сжигая в камине настоящую одежду, — это требовало времени, а ему надо было спешить. Пришлось сорвать бумажный маскарадный костюм и сжечь его. А сверху сжечь целую кипу абсолютно чистой писчей бумаги, чтобы скрыть сгоревшую под ней цветную бумагу! А я думал о каких-то компрометирующих письмах! О, Бахус, я готов убить себя за это! — Он взмахнул кулаком. — Когда не было ни кровавого следа, ни пятен крови у ящика письменного стола, где Гримо хранил важные документы! Но была еще одна причина для сожжения бумаг — они должны были скрыть остатки «выстрела».

— Выстрела?

— Не забывайте, что в комнате якобы раздался револьверный выстрел. Конечно, свидетели слышали звук петарды, украденной у Дреймена, который, как вы помните, хранил их для праздника 5 ноября. Дреймен обнаружил пропажу — очевидно, это помогло ему разгадать план, и потому он бормотал о «фейерверках». Фрагменты взорванной петарды разлетаются в разные стороны. Они состоят из плотного картона, который полностью не сгорает при взрыве, поэтому их пришлось сжечь в камине или спрятать под кучей сгоревшей бумаги. Я нашел несколько фрагментов. Конечно, нам следовало понять, что никакой пули выпущено не было. Современные патроны — какими, по вашим словам, был заряжен этот кольт — начинены бездымным порохом. Его можно почуять, но нельзя увидеть. А в этой комнате была дымная пелена, оставленная петардой, даже когда подняли оконную раму.

Ладно, давайте подведем итог. Изготовленная из плотной бумаги «униформа» Гримо состояла из черного пальто — черного и длинного, как халат, с глянцевыми отворотами спереди, которые тоже напоминают халат, когда опускаешь воротник и подходишь к зеркалу, — и бумажной шапки с прикрепленной к ней маской — снимая шапку вместе с маской, ее легко сложить и сунуть в карман. Кстати, настоящий халат уже был в кабинете в отсутствие Гримо. А черная «униформа» в начале субботнего вечера весьма неосторожно была повешена в нижний стенной шкаф.

К несчастью, Мэнген заметил ее. Наблюдательная мадам Дюмон поняла это и перенесла «униформу» из стенного шкафа в более безопасное место, как только Мэнген ушел. Естественно, она никогда не видела там желтого твидового пальто. Гримо держал его наверху, готовясь к экспедиции. Но его нашли в шкафу вчера днем, и мадам притворилась, будто оно было там все время. Отсюда пальто-хамелеон.

Теперь вы можете реконструировать то, что произошло, когда Гримо, убив Флея и получив пулю, вернулся в субботу вечером домой. В самом начале осуществления иллюзии у него и его помощницы были серьезные неприятности. Гримо опоздал. Он рассчитывал вернуться к половине десятого, но вернулся только без четверти десять. Чем дольше он задерживался, тем ближе становилось время, когда он велел Мэнгену ожидать посетителя и быть настороже. Положение делалось рискованным — думаю, Гримо, несмотря на свое хладнокровие, был близок к безумию. Он поднялся через вход в полуподвал туда, где его ожидала сообщница. Твидовое пальто с кровью на подкладке отправили в стенной шкаф вниз, чтобы потом от него избавиться, но этого не произошло из-за смерти Гримо. Дюмон приоткрыла парадную дверь, нажала кнопку звонка, высунув руку, и «ответила» на звонок, покуда Гримо облачался в свою «униформу».

Но они слишком задержались. Мэнген окликнул посетителя. Гримо, чьи мозги еще не вполне нормально функционировали, слегка запаниковал и допустил оплошность, стараясь избежать лишних расспросов. Он зашел слишком далеко и не хотел потерпеть неудачу из-за любопытства неимущего юнца. Поэтому Гримо назвался Петтисом и запер молодую пару в гостиной. (Вы обратили внимание, что только Петтис обладает таким гулким низким голосом, как Гримо?) Да, это была ошибка, но его единственным желанием в тот момент было добраться наверх, как у нападающего на футбольном поле — пробиться к воротам.

Иллюзия была выполнена; Гримо находился один в своем кабинете. Дюмон забрала его пиджак, вероятно также испачканный кровью, и он надел «униформу» поверх расстегнутой рубашки и заклеенной раны. Оставалось только запереть за собой дверь, надеть настоящий халат, уничтожить бумажный костюм и спрятать зеркало в дымоход…

И это, повторяю, был конец. Кровотечение началось снова. Ни один раненый не мог бы выдержать подобного напряжения. Пуля Флея не убила Гримо. Но он разорвал себе легкое, как кусок гнилой резины, когда сверхчеловеческим усилием поднял зеркало и засунул его в раструб дымохода. Тогда Гримо понял, как опасна его рана. Кровь хлынула изо рта, как из перерезанной артерии, когда он, наткнувшись на диван и опрокинув стул, последним усилием поджег петарду. Мир чернел у него перед глазами. Он пытался крикнуть, но не мог, так как захлебывался кровью. И в этот момент Шарль Гримо внезапно осознал то, что считал невозможным, и что разрушило последнюю иллюзию в его полной зла и горечи жизни…

— Какую?

— Он понял, что умирает, — объяснил доктор Фелл. — И как ни странно, был этому рад.

Пасмурный дневной свет вновь стал ослабевать от повалившего снега. Голос доктора Фелла призрачно звучал в холодной комнате. Дверь открылась, и на пороге появилась женская фигура с лицом, отмеченным печатью обреченности. На даме было черное платье, но плечи все еще покрывала красно-желтая шаль — знак любви к усопшему.

— Понимаете, он признался, — продолжал доктор Фелл тем же монотонным голосом. — Он пытался сказать нам правду о том, что убил Флея и что Флей убил его. Но мы его не поняли, и я не понимал до тех пор, пока часы в витрине не сообщили мне, что произошло на Калиостро-стрит. Вспомните его предсмертное заявление: «Это сделал мой брат. Я не думал, что он выстрелит. Одному Богу известно, как он выбрался из комнаты».

— Вы имеете в виду комнату Флея на Калиостро-стрит, где Гримо оставил Флея умирать? — спросил Хэдли.

— Да. И то ужасное потрясение, которое испытал Гримо, открыв дверь под уличным фонарем. «Только что он был там, а в следующий момент его уже не было… Я хочу сообщить вам, кто мой брат, чтобы вы не думали, будто у меня бред…»

Конечно, Гримо считал, что никто не знает о Флее. А теперь вспомните бессвязные, путаные слова, которыми Гримо, узнав, что умирает, пытался объяснить нам загадку.

Сначала он пробовал рассказать нам о Хорватах и соляных копях, но потом перешел к убийству Флея и к тому, что Флей сделал с ним. «Не самоубийство». Увидев Флея на улице, он понял, что не сможет выдать его смерть за самоубийство. «Он не мог использовать веревку». Разумеется, Флей не мог воспользоваться веревкой, которую Гримо выбросил как бесполезную. «Крыша». Гримо имел в виду не эту крышу, а ту, по которой он шел, покинув комнату Флея. «Снег». Снегопад прекратился, погубив его планы. «Слишком много света». Это ключевая фраза, Хэдли! Когда Гримо выглянул на улицу, там было слишком много света от фонаря. Флей узнал его и выстрелил. «Заполучил оружие». Естественно, ведь револьвер тогда был у Флея. «Фокс». Маска и праздник 5 ноября. И наконец, «не обвиняйте беднягу…». Не Дреймена — Гримо не его имел в виду. Но это было последним извинением за единственный поступок, которого, я думаю, он стыдился — попытку самозванства. «Не обвиняйте беднягу Петтиса — я не хотел впутывать его в это».

Какое-то время все молчали.

— Да, — согласился Хэдли. — Осталось одно. Зачем разрезали картину, и куда исчез нож?

— Мне кажется, разрезание картины было дополнительным колоритным штрихом, усиливающим иллюзию. Очевидно, это сделал сам Гримо. Что касается ножа, признаюсь, что не знаю. Вероятно, Гримо держал его в кабинете и спрятал в дымоходе рядом с зеркалом, дабы человек-невидимка выглядел вдвойне вооруженным. Но сейчас его нет на выступе дымохода. По-видимому, Дреймен вчера нашел его и забрал…

— Это единственное, в чем вы ошибаетесь, — послышался голос.

Эрнестина Дюмон оставалась в дверях, скрестив руки на груди поверх шали. Но теперь она улыбалась.

— Я слышала все, что вы сказали, — продолжала женщина. — Возможно, меня повесят, а возможно, нет. Это не важно. После стольких лет не стоит продолжать жизнь без Шарля… Я взяла нож и нашла ему другое применение.

Мадам Дюмон все еще улыбалась, и в ее глазах блеснула гордость. Рэмпоул увидел, как она внезапно пошатнулась, но не успел подхватить ее, и она упала лицом вниз. Доктор Фелл с трудом поднялся со стула и посмотрел на Эрнестину Дюмон. Лицо его было таким же белым, как у нее.

— Я совершил очередное преступление, Хэдли, — промолвил он. — Я снова угадал истину.

Примечания

1

Имеется в виду роман «Человек-невидимка». (Здесь и далее примеч. пер., кроме примеч. авт.)

2

Джонсон, Сэмюэл (1709–1784) — английский лексикограф, поэт и критик.

3

Блумсбери — район в центре Лондона, считающийся средоточием интеллектуальной столицы.

4

Брэдшо, Джордж (1801–1853) — английский картограф, а также составитель первого железнодорожного расписания. Справочники, носящие его имя, издаются и поныне.

5

Эпштейн, сэр Джейкоб (1880–1959) — американский скульптор-авангардист, работавший в Англии.

6

Гросс, Ханс (1847–1915) — австрийский юрист, один из основоположников криминалистики.

7

Ист-Энд — восточная, «пролетарская» часть Лондона.

8

Вест-Энд — западная, фешенебельная часть Лондона.

9

Пифия — в Древней Греции жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах.

10

http://oldmaglib.com/book/c/Carr_John_Dickson__The_Three_Coffins(Dr_Gideon_Fell-6)_plan1.jpg

11

Фокс, Гай (1570–1606) — глава так называемого Порохового заговора английских католиков, собиравшихся взорвать здание Парламента 5 ноября 1605 г., когда там должен был присутствовать король Иаков I. Взрыв удалось предотвратить. С тех пор вечером 5 ноября в Англии устраивают праздник с маскарадными костюмами, фейерверками и сожжением чучела Гая Фокса.

12

Фрон де Беф — персонаж романа Вальтера Скотта «Айвенго».

13

Унитарии — христиане, отвергающие догмат о Троице.

14

См. роман «Загадка безумного шляпника».

15

См. роман «Часы смерти».

16

Ликантропия — безумие, жертва которого воображает себя волком или другим животным.

17

Ошибка автора. Венгры не являются славянами.

18

Баффало Билл (Бизоний Билл) — прозвище знаменитого американского охотника и шоумена Уильяма Фредерика Коуди (1846–1917).

19

«Дракула» — роман ирландского писателя Брэма Стокера (1847–1912) о вампире из Трансильвании.

20

Неточность автора. Словом buffalo (буйвол) в Америке называют бизона. В Трансильвании же, как и в некоторых областях Венгрии, разводили не бизонов, а буйволов.

21

Суинберн, Элджернон Чарлз (1837–1909) — английский поэт и критик.

22

Fox (фокс) — лисица (англ.).

23

Клаузенбург (ныне Клуж-Напока на территории Румынии) — столица Трансильвании.

24

Название главы в автобиографической книге Роберта Луиса Стивенсона «Мемуары и портреты», где автор вспоминает, как в детстве с тоской разглядывал в витрине гравюры с изображением сцен из спектаклей при участии знаменитых актеров.

25

Вулкан — в римской мифологии бог огня и кузнечного дела.

26

Очевидно, Уильям Джеймс (1842–1910) — американский психолог и философ, брат писателя Генри Джеймса.

27

Немезида — в греческой мифологии богиня отмщения.

28

В тени соляных гор (фр.).

29

Преступление из-за страсти (фр.).

30

См. роман «Ведьмино логово».

31

Английское слово den означает логово, притон и рабочий кабинет.

32

Другое «я» (лат.).

33

См. восхитительную книгу мистера Дж. С. Кэннелла. (Примеч. авт.)

34

На рекламных плакатах компании по продаже вин, основанной шотландцем Джорджем Сэндменом в 1790 г., изображен мужчина в плаще и широкополой шляпе.

35

Послание к евреям, 10:30.

36

См. рассказ А. Конан Дойля «Горбун» из сборника «Записки о Шерлоке Холмсе».

37

Гудфеллоу (англ. Goodfellow) — хороший парень. См. рассказ «Ты еси муж, сотворивший сие».

38

Гудмен (англ. Goodman) — хороший человек.

39

Медичи — знатный род в Италии; в 1434–1737 гг. (с перерывами) правили Флоренцией.

40

Флеминг Стоун — герой произведений американской писательницы Кэролин Уэллс (1870–1942).

41

Марциал, Марк Валерий (43?—104?) — римский эпиграмматист.

42

Имеется в виду роман американского писателя Томаса Хэншу (1857–1914).

43

Фило Вэнс — герой произведений американского писателя С.С. Ван Дайна (Уилларда Хантингтона Райта) (1883–1939).

44

Эллери Квин — герой произведений и псевдоним их авторов, американских писателей Фредерика Даннея (1905–1982) и Манфреда Б. Ли (1905–1971). Имеется в виду роман «Тайна китайского апельсина».

45

Эту фразу отпечатал американский репортер Чарлз Уэллер в 1867 г., когда его друг Кристофер Шоулс попросил его испытать один из ранних образцов пишущей машинки.

46

Олд-Бейли — обиходное название Центрального уголовного суда, данное по лондонской улице, где он находится.

47

http://oldmaglib.com/book/c/Carr_John_Dickson__The_Three_Coffins(Dr_Gideon_Fell-6)_plan2.jpg

Content

Карр Джон Диксон Три гроба

Джон Диксон Карр «Три гроба»

Первый гроб ПРОБЛЕМА КАБИНЕТА УЧЕНОГО

Глава 1 УГРОЗА

Глава 2 ДВЕРЬ

Глава 3 ФАЛЬШИВОЕ ЛИЦО

Глава 4 НЕВОЗМОЖНОЕ

Глава 5 ТАИНСТВЕННЫЕ СЛОВА

Глава 6 СЕМЬ БАШЕН

Глава 7 ВИЗИТЕР В МАСКЕ

Глава 8 ПУЛЯ

Второй гроб ПРОБЛЕМА КАЛИОСТРО-СТРИТ

Глава 9 РАЗРЫТАЯ МОГИЛА

Глава 10 КРОВЬ НА ПИДЖАКЕ

Глава 11 УБИЙСТВО ПРИ ПОМОЩИ МАГИИ

Глава 12 КАРТИНА

Глава 13 ТАЙНАЯ КВАРТИРА

Глава 14 КЛЮЧ В ВИДЕ ЦЕРКОВНЫХ КОЛОКОЛОВ

Глава 15 ОСВЕЩЕННОЕ ОКНО

Третий гроб ПРОБЛЕМА СЕМИ БАШЕН

Глава 16 ПАЛЬТО-ХАМЕЛЕОН

Глава 17 ЛЕКЦИЯ О ЗАПЕРТОЙ КОМНАТЕ

Глава 18 ДЫМОХОД

Глава 19 ПОЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 20 ДВЕ ПУЛИ

Глава 21 РАЗВЯЗКА

Примечания