Станислав Семенович Гагарин

Разум океана

РАЗУМ ОКЕАНА

Еще ничего не было создано на свете прекраснее, чем Дельфы.

Аппиан

«Дельфос» в переводе с древнегреческого означает «брат».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Взрыв в Сангарском проливе

Диссертацию Бакшеев защищал в субботу вечером. Потом был традиционный банкет. Подвыпивший председатель ученого совета обнимал Степана за плечи и клялся обязательно приехать к нему на Дальний Восток.

Веселились допоздна, потом Володя Данилов увез их с Таней на пустую дачу своих родителей, обещая приехать лишь в понедельник, мол, отдыхайте и наслаждайтесь природой.

Дача стояла на отшибе, кругом был лес, рядом большое озеро. Они хорошо выспались, потом долго купались, загорали, собирали цветы, дурачились, гонялись друг за другом и надеялись, что понедельник никогда не наступит. А вечером примчался осунувшийся Володя и сказал, что началась война.

…Его каюта была у самой воды, и светло-зеленые волны бились в стекло иллюминатора.

Умываясь в тесном закутке, он наплескал на пол, смущенно посмотрел на мокрые следы, оставленные подошвами домашних войлочных туфель, поискал какую-нибудь тряпку или ветошь, не найдя ничего, огорченно вздохнул и стал одеваться.

В кают-компании уже позавтракали, буфетчица Надя гремела посудой за перегородкой, справа от капитанского кресла в одиночестве сидел за столом долговязый старпом.

— Привет науке, — весело махнул он Бакшееву. — Долго спишь, Степан Иванович. Надюша, чайку покрепче Профессору.

Степан хотел снова сказать этому дылде, что никакой он не профессор, но знал, что тот ответит, значит, будешь профессором, это неизменно повторялось вот уже две недели их знакомства, молча пожал Игорю руку и сел напротив.

Сухогрузный пароход «Имандра», приписанный к Владивостокскому торговому порту, шел из Владивостока своим курсом. Его трюмы были забиты мукой, сахаром, различными консервами и промышленными товарами.

Кроме команды на борту находились пять военных моряков с молоденьким лейтенантом-артиллеристом во главе. Они обслуживали зенитные установки, расположенные на кормовых и носовых банкетах парохода. Были и пассажиры: угрюмый капитан-пограничник и военно-морской врач Степан Иванович Бакшеев, он спешил к месту службы, на свой корабль.

Двое суток назад «Имандра» приняла в трюмы последние стропы с грузом, отошла от причала и, оставив по правому борту Русский остров, легла курсом на Сангарский пролив, что между японскими островами Хонсю и Хоккайдо.

Когда Бакшеев вошел в кают-компанпю, судовые часы отметили восемь часов тридцать минут. Полчаса назад вахту принял третий штурман. «Имандра» входила в Сангарский пролив.

Степан допил чай, встал из-за стола, поблагодарил буфетчицу и посмотрел на старпома, продолжавшего сидеть в кресле.

— Что делать думаешь, Игорь?

— На боковую, профессор, до обеда на боковую. С половины четвертого на ногах…

— В такой день… Чудак, — сказал Бакшеев.

— Их будет еще немало, этих солнечных дней, у берегов Страны Восходящего Солнца.

— Что, уже подошли?!

— Спохватился, — лениво зевнул Игорь. — Два часа пдем Сангарским…

Степан повернулся и одним махом вылетел на мостик.

Вдоль бортов «Имандры» тянулся японский берег. Пароход шел левой стороной пролива, и остров Хоккайдо был виден как на ладони, тогда как Хонсю едва синел на горизонте.

Степан поздоровался с Василием Пименовичем Приходько, старым дальневосточным капитаном, кивнул рулевому, посмотрел на подволок рубки. Там шаркали ногами: видимо, третий штурман, юный парнишка, брал пеленги по главному компасу.

— Япония, Василий Пименович? — спросил Бакшеев, хотя ничего другого, кроме Японии, здесь быть не могло.

— Она самая, доктор, — ответил капитан.

Степан вышел на крыло, почувствовал, как начинает припекать солнце, увидел впереди странной формы пароход с четырьмя трубами, взял бинокль и поднес к глазам.

— Железнодорожный паром, — услышал он рядом голос капитана. — Идет из Хакодате в Аомори.

— Вы бывали здесь? — спросил Степан капитана.

— Неоднократно, — ответил Приходько. — Еще до революции стоял на линии Владивосток — Иокогама. Да и в Хакодате приходилось бывать.

Сверху спустился третий штурман, он шмыгнул в рубку, шепча что-то про себя, наверно, пеленги, чтоб не забыть их цифровые значения. Потом он появился на крыле ходового мостика в только теперь заметил Бакшеева, поздоровался и сказал, обращаясь к Приходько:

— Точка есть, Василий Пименович.

— Через пятнадцать-двадцать минут определяйся, — сказал капитан. — Оно тебе не во вред, побегать-то.

— Сводку слыхал, доктор? — спросил он Бакшеева. — Лезет к Волге, сволочь.

— Сегодня еще не слышал, — ответил Степан.

— И эти, — капитан кивнул в сторону берега, — зашевелились…

«Имандра» шла вперед, к Тихому океану, солнце поднималось все выше и выше, слева зеленели, а справа синели японские берега, море было удивительно красивым и безмятежным, и ничто не напоминало о том, что где-то за тысячи километров идут жестокие бои, льется кровь, и воздух пахнет сгоревшим порохом.

— Куда он идет, стервец?! — крикнул Приходько.

Степан вздрогнул от неожиданности и глянул прямо по курсу.

Навстречу «Имандре» полным ходом мчался сторожевой катер с японским флагом на корме.

Расстояние между кораблями сокращалось с каждой секундой. Третий штурман беспокойно глянул на капитана, тот сердито пыхтел, но не произнес ни слова. «Имандра» шла вперед, не меняя курс и не сбавляя ход. Когда до столкновения оставались считанные метры, катер резко принял влево и проскочил по правому борту советского парохода.

На мостике скалил зубы молодой офицер в фуражке с высокой тульей. У носового пулемета стоял матрос и, когда катер поравнялся с «Имандрой», взялся за рукоятку и направил ствол в ее борт, будто намереваясь открыть огонь.

— Вот так каждый раз, — тяжело вздохнув, сказал Василий Пименович, когда японцы, покрутившись вокруг судна минут пятнадцать, ушли в сторону коробок-домиков Хакодате. — И войны с ними нет, а чувствуешь себя, как на бочке с порохом.

Степан вошел в штурманскую рубку, посмотрел на карту, на кружочки по линии курса, означавшие обсервованное место судна в определенный момент. Бакшеев взял циркуль-измеритель и прикинул ширину Сангарского пролива, или Цугару-кайкио, как называют его японцы. Вышло что-то около десяти миль. В рубку ворвался штурман, бормоча цифры, схватил транспортир, параллельную линейку и стал прокладывать пеленги. Все они пересекались почти в одной точке, третий облегченно вздохнул, торжествующе посмотрел на Степана, потом покосился на дверь, за которой на мостике стоял капитан.

— Загонял старик, — пожаловался штурман.

Он поколдовал над картой и объявил, что через три часа выйдут в Тихий океан.

На палубе становилось жарко. Бакшеев спустился в каюту, полчаса сидел над дневником, вернулся к начатому письму Тане, она осталась в Москве, когда его призвали во флот. Потом Степан завалился в койку с томиком «Цусимы» Новикова-Прибоя и незаметно для себя уснул, в море всегда здорово спится. Проснулся он от стука в дверь и голоса Нади, призывавшей к обеденному столу.

В тринадцать часов десять минут пароход «Имандра» миновал Сангарский пролив и вышел в Тихий океан.

Степан Бакшеев вновь поднялся на мостик. Шла вахта второго штурмана. Капитан после обеда ушел в каюту. Пролив миновали благополучно, на вахте стоял достаточно опытный судоводитель, и старик мог позволить себе отдохнуть.

Сразу после выхода из пролива судно окружили дельфины. Их было много, несколько десятков, они обгоняли пароход, пересекали его курс у самого форштевня, ныряли под киль, выпрыгивали из воды, словом, резвились кто во что горазд. В четырнадцать часов дельфины исчезли, словно по команде. Еще через пять минут второй матрос, он стоял на правом крыле, крикнул:

— Смотрите, какой-то предмет!

Штурман и Бакшеев вышли из рубки на крыло.

— Где? — спросил второй штурман.

— Вон смотрите! Движется…

Бакшеев увидел над водой темный веретенообразный предмет, который приближался к правому борту их парохода.

— Вот еще один! — крикнул матрос. — Справа…

«Торпеды!» — подумал Бакшеев. Но сразу же отогнал эту мысль, ибо теперь явственно видел, что это были дельфины.

— Дельфины, — сказал он побледневшему штурману, ухватившему рукоятку машинного телеграфа. — Только странные какие-то…

Животные нырнули под днище «Имандры», второй штурман хотел ответить Бакшееву, повернулся к нему, открыл рот.

Степан таким его и запомнил: бледное лицо в полоборота, рыжеватые волосы, фуражка с позеленевшим крабом и смятым верхом, застиранный белый китель, застегнутый на одну пуговицу…

Штурман подпрыгнул и исчез. Бакшеев судорожно вцепился в поручни, палуба ушла из-под ног, но Степан цеплялся за поручни изо всех сил.

Чудовищный взрыв расколол «Имандру». Над разорванным пароходом поднялся водяной столб. Потом он стал оседать. Бакшеев увидел., как сверху несется белесое, страшное и неудержимое. Он закрыл глаза, мыслей не было, сознание не воспринимало происходившего. Бакшеев успел почувствовать, как неведомая сила подняла его тело, потом он долго куда-то — летел, и все исчезло…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Самурай Дзиро Накамура

1

Только что прошел дождь, и умытый асфальт берлинских улиц ярко блестел на солнце.

Такси он отпустил за квартал до особняка на Тирпицуфере.

Здесь находилось Управление военной разведки и контрразведки — абвер.

Человек, приехавший на такси, прошел несколько метров по тротуару, отвернул обшлаг пиджака, посмотрел на часы и замедлил шаги. Берлинское время — тринадцать часов пятьдесят одна минута. Его ждали ровно в четырнадцать, и следовало войти в точно назначенный час.

— Господин полковник, обер-лейтенант Генрих Шрайбер прибыл по вашему приказанию!

— Отлично, Шрайбер. Поздравляю. За парижскую операцию наш фюрер наградил вас Железным крестом. Хайль Гитлер!

— Хайль!

— Перейдем, однако, к делу. Полагаю, что вы хорошо отдохнули и готовы снова выполнять свой долг перед рейхом…

— Так точно, господин полковник.

Заместитель начальника Первого отдела абвера, занимающегося разведывательной работой в иностранных государствах, придвинул кожаную папку, раскрыл ее, достал лист бумаги и положил сверху.

— На этот раз, Шрайбер, вы получите задание весьма щекотливого характера, — сказал он. — Завтра вечером отправитесь самолетом в Японию, к нашим союзникам, в качестве заграничного сотрудника газеты «Фелькишер Беобахтер». Журналистское ремесло вам знакомо, и затруднений в этой части я не вижу. Дело в другом. Япония — активный член «Антикоминтерновского пакта», наша единственная союзница на Тихом океане, и если мы своими акциями ухудшим отношения между обоими государствами… Вы, конечно, понимаете, чем это обернется для нас с вами?

— Разумеется, господин полковник.

— И тем не менее мы не можем оставить союзников нашего ведомства без опеки. Теперь по существу. Токийский филиал Первого отдела информирует о новых работах японских друзей по созданию оружия для ведения морской войны. Известны случаи загадочного исчезновения американских подводных лодок и советских торговых кораблей. Ваша задача — выяснить суть этого оружия, добыть его секрет. Подробностей мы не знаем. Из Токио нам сообщили лишь фамилию автора изобретения: профессор Дзиро Накамура…

2

Перевернутое «А», написанное киноварью на белом фоне, качалось и расплывалось у него перед глазами.

Иногда эта буква пропадала вовсе: наверное, он терял в это время сознание. Других букв, составлявших слово «Имандра» на спасательном круге, Бакшеев почему-то не видел.

После взрыва он очнулся в воде с неизвестно как попавшим в его руки спасательным кругом. Степан попробовал крикнуть, но язык не хотел повиноваться, вокруг никого и ничего не было, кроме полузатонувшего матраца неподалеку и покачивавшейся на мелкой зыби пустой бутылки.

Бакшеев попытался разжать пальцы, охватившие леер круга. Рука онемела и не слушалась Степана.

В лицо повеяло теплым. Верно, бриз пришел с берега. Солнце плавало низко. Ветер развел покруче волну. Бакшеев прошептал: «Помогите…», качнулась в волнах бутылка, вырвался воздушный пузырь и лопнул — бутылки не было. Солнце падало к горизонту.

Бакшеев прислонил щеку к теплой поверхности круга.

Он перестал звать на помощь и, скосив глаза, видел, как колышется рядом в волнах полузатопленный матрац.

Матрац неожиданно стал расти, он надвигался на Бакшеева, угрожая подмять под себя, и это вовсе не матрац — пузатый фрегат с полосатыми бортами наваливается на Степана.

С бледным звоном лопнули синие шарики. Вот и не стало фрегата, матраца Бакшеев тоже больше не видит. Он лежит щекою на букве «А», кружатся желтые пятна, все медленнее кружатся, и когда они прекращают свой танец, в сознание проникает ритмичное: та-та-та-та-та…

3

Если бы существовала машина, способная двигаться и в пространстве, и во времени, мы могли бы присутствовать на торжественных празднествах в честь рождения первенца в старинной самурайской семье. Это произошло в городе Урава, префектура Сайтама, за шестьдесят лет до описываемых событий. Впоследствии новорожденного будут именовать профессором Дзиро Накамура.

Урава — город, где родился Дзиро Накамура, располагался неподалеку от Токио и славился изящными храмами, хорошими поэтами и резиденциями древних самурайских семейств.

Отец Дзиро Накамура доводился дальним родственником последнему сегуну, но в буржуазную революцию 1867–1868 гг. выступил против правительства династии Токугава, просуществовавшей к тому времени уже более трехсот лет.

Накамура-старший был тогда относительно молодым человеком, но выбор сделал правильный — Япония по-своему, сквозь рогатки феодализма, шла к формированию нового общественно-экономического строя.

Потомок древнего рода, отец Дзиро Накамура занял в буржуазно-помещичьем блоке, захватившем власть, прочное положение. До рождения сына он активно участвовал в политической жизни страны, а затем, ближе к японо-китайской войне, занял руководящий пост в одной из крупнейших промышленных корпораций.

У него родилось еще двое детей, но больше других он любил первенца Дзиро.

Мальчику была предоставлена широкая возможность для овладения разнообразными знаниями. Его опекали толковые наставники, но выглядел он в детстве несколько болезненным, был нелюдим, оживлялся лишь при встречах с отцом и поразил всех в пятилетнем возрасте, когда, разорвав пополам лягушку, серьезно объяснил взрослым, что хотел узнать, почему она прыгает.

Когда Дзиро подрос, любимым его занятием стала рыбная ловля, а потом и охота на морского зверя. С необъяснимым любопытством и тщательностью он постоянно рассматривал внутренности своей добычи, словно искал ответы на свои еще неосознанные вопросы…

В девятьсот пятом году Дзиро Накамура — студент-биолог Токийского университета. А с последнего курса он, неожиданно для всех, уходит добровольцем в действующую армию — тогда шла война с Россией.

Его направили, было, в полевые лекари, но Дзиро ответил, что бросил скальпель, чтобы держать оружие, и потребовал отправить его на передовую.

О храбрости этого добровольца рассказывали легенды, но, понижая голос, добавляли, что лучше держаться от него подальше. Он страшен в своей храбрости, в своем диком фанатизме…

В университет Дзиро Накамура вернулся через полгода после войны. Он стал еще более худым, скулы заострились, из-под век тяжелым холодным блеском горели глаза.

Наград, а их было немало, лейтенант запаса Дзиро Накамура не носил.

Как голодный на рис, набросился Накамура на учебу. Окончив университет, он продолжал работать в лаборатории профессора Китазато. Но в чем-то они не поладили, и Накамура ушел. Вскоре он исчез из Токио. Вновь возник Накамура в двадцатых годах. Он опубликовал ряд работ по микробиологии в Америке, появились его статьи и в японской научной печати. Дзиро Накамура с блеском защитил диссертацию и стал работать в Токио в первоклассно оборудованной собственной лаборатории. Одновременно он читал курс микробиологии в университете и вскоре получил профессорское звание.

Когда «доблестная императорская армия» высадилась в Маньчжурии, Накамура уже стал известным специалистом в своей области. Лаборатория его была весьма обширной и прекрасно оснащенной. Все относили это за счет наследства, которое осталось после отца. Но дело обстояло иначе. Деньги профессор Накамура, в обстановке строжайшей секретности, получал от военного ведомства. Такой же тайной была окружена и его подлинная деятельность.

4

Тревогу подняли на следующий день после гибели «Имандры». Последняя диспетчерская радиограмма с парохода была принята в 12 часов 30 минут. Через два часа «Имандра» уже лежала на дне океана, разорванная пополам.

Дежурный диспетчер Владивостокского морского торгового порта Марина Попова записала в журнале:

«Имандра» не вышла на связь.

Утром, 19 июля, этот факт отмечался в сводке для начальника Дальневосточного пароходства. В течение сорока восьми часов опытные радисты Центральной радиостанции обшаривали эфир, отыскивая в хаосе звуков четыре буквы «У-Т-И-Г» — позывные «Имандры». Затем в поиски включились все судовые радиостанции и военные корабли Тихоокеанского флота.

Двадцатого июля главный диспетчер доложил:

«Имандра» молчит.

— Могла выйти из строя рация, — тихо, словно для себя, произнес начальник пароходства.

— Да нет, Василий Иванович, рация новая, — сказал начальник отдела связи, — и потом, ведь у них есть аварийный передатчик.

— Послезавтра они должны быть в Петропавловске, — сказал главный диспетчер. — Подождем…

5

Совершенно секретно, государственной важности

Начальнику II спецотдела штаба императорского военно-морского флота

копия: Начальнику военной лаборатории «Оба» профессору Дзиро Накамура.

С глубочайшим удовлетворением информирую уважаемых лиц о том, что новое оружие, обозначенное в переданном мне циркуляре кодовым словом «фуэ», оправдало все ожидания. Я имел личное удовольствие наблюдать его действие при ликвидации советского парохода «Имандра», затонувшего со всем экипажем. Поздравляю всех вас с успехом, и да послужит он прославлению в тысячелетиях нашей несравненной Страны Восходящего Солнца и Великого императора!

Искренне склоняющий голову

Мицуеси Набунага,

капитан флота его императорского величества,

начальник группы «Тэтта».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Резидент абвера

1

Таня стояла к нему спиной, закрывая собою солнце, и он видел темный ее силуэт, врезанный в сине-желтое небо. Степан хотел, чтоб она повернулась, и почему-то боялся этого. И очень хотелось пить.

Желтого в небе становилось все меньше, приливали холодные краски, дрогнула и повернулась Таня, и Степан не увидел за нею солнца.

Теперь это уже не пугало, теперь он видел ее глаза и ощутил на губах край чашки — чашку протягивала ему Таня. Она сказала Степану, что это чай и его надо выпить поскорее, Степан жадно хлебнул, и упал в горло глоток соленой воды.

Звякнула и рассыпалась на части упавшая на землю чашка.

«Зачем она так?» — горько подумал Степан о Тане, но Таня исчезла. Теперь он ел горячие пирожки с мясом и досадовал, что в них много перца…

Внезапно он почувствовал, как поднимают его чьи-то руки, зеленое исчезло, синего тоже не было больше, только глухие человеческие голоса ударяли в застывшее сознание, бессильно отступали, не могли проникнуть и снова, как мухи, бились об оконное стекло, закрывшее Степанов мозг от внешнего мира.

Он вернулся, этот мир, с первым глотком воды, и Степан услыхал татаканье двигателя, и высокие голоса проникли в сознание, и Степан знал теперь, что он спасен…

2

Трамвайная линия от Иокогамского порта до деловой части города давно нуждалась в ремонте. Вагоны валились из стороны в сторону, яростно скрежетали и повизгивали на поворотах, пассажиры хватались за ремни провисавшие от стены к стене, но терпели все это молча…

И расхлябанность дороги, и эта терпеливость пассажиров, и вся мешанина европейского с азиатским, заполонившая Иокогаму, странным образом воздействовали на Генриха Шрайбера, теперь носившего имя Генриха Раумера, нового корреспондента гитлеровской партийной газеты «Фелькишер Беобахтер» в Японии.

Неделю назад он прибыл на Острова, нанес визит германскому послу, устроил небольшой товарищеский ужин для группы немецких журналистов, проживавших в Токио.

Теперь он приехал в Иокогаму и готовился к встрече с местным резидентом абвера, тщательно законспирированным и опытным разведчиком, который должен был вывести Раумера на сверхсекретную деятельность лаборатории профессора Накамура.

Встреча была назначена на сегодняшний вечер. С утра Раумер отправился бродить по городу, знакомясь с его особенностями я обитателями. Одновременно он хотел убедиться в отсутствии слежки.

Генрих Раумер ходил по улицам Иокогамы, неожиданно садился в автобус, выезжал в пригород на такси, блуждал лабиринтами жалких лачуг и крохотных магазинчиков-лавчонок, толкался в толпе грузчиков в порту и сейчас возвращался на дребезжащем трамвае в город.

Его притиснули к задней стенке тормозной площадки, молодая девушка с густой черной челкой на раскрасневшемся лбу прижалась грудью к его рукам, Раумер держал их локтями вперед, еле сдерживая волну распаренных человеческих тел.

Девушка попыталась высвободиться, повернуться к Раумеру плечом, трамвай дернулся, под ногами заскрежетало, снова упали люди, трамвай набирал скорость.

Раумер стоял рядом с девушкой, она подняла голову, посмотрела ему в глаза, тряхнула челкой, отвернулась и стала пробиваться к выходу.

Вряд ли ей удалось бы выйти, но Раумер отчего-то решил покинуть трамвай. Он раздвинул людскую массу, энергично пуская в ход локти, встал впереди девушки, и она пошла за ним, как миноносец в кильватер линкору.

Спрыгнув на мостовую, Раумер подал девушке руку, стукнули деревянные подошвы гэта, она слегка присела, благодаря за помощь, и скользнула мимо Раумера, исчезнув за прозрачной дверью парикмахерской, где вместо вывески сверкал стеклянный шарик.

Раумер проводил ее взглядом, достал платок и вытер шею. Трамвай ушел. Тени удлинились и в ряде мест перекрыли узкую улицу. До встречи оставалось два с половиной часа, и по-прежнему было жарко.

Следовало перекусить. Раумер был аккуратен, строго соблюдал режим, а сегодня он еще не обедал. Прямо перед ним блестели большие окна, полузакрытые изнутри шторами. Над окнами во всю стену большими буквами написано по-английски: «Голотурия». Раумер отверг европейскую кухню и медленно пошел по узкому тротуару, разглядывая витрины.

Через сотню-другую шагов он набрел на китайский ресторанчик, после некоторого раздумья миновал и его. В тридцать восьмом году Раумер несколько месяцев провел в Китае и никак не мог привыкнуть есть нечто довольно вкусное, но неизвестно из чего приготовленное.

Наконец он нашел то, что искал. В прохладной комнате плотный японец усадил его на татами — циновку из рисовой соломы. И Раумер сел, скрестив ноги, — обувь его осталась у порога. Перед ним поставили низкий столик, и слуга-японец принес кусочки сваренных в мясном бульоне овощей в плоских фаянсовых тарелочках черного цвета с красным солнцем в самой середине. Появились перед Раумером на столике и сладкая тыква, запеченная в тесте из рисовой муки, молодые побеги бамбука, креветки, рыба, по виду навага, в длинных своеобразной формы тарелках, рис в лакированных деревянных чашечках. Рядом со столом поставил слуга чашу с водой и положил стопку салфеток в соломенном подносе.

Когда все оказалось готовым к трапезе, японец низко склонил туловище, коснулся ладонями колен, Раумер кивнул, и слуга удалился.

Салфетку Раумер опустил в воду, крепко выжал и вытер ею лицо и руки.

Он никогда не бывал в Японии, встречался с японцами в Китае, и после разговора на Тирпицуфере, 74, в Берлине, прочитал немало книг об этой стране. Он не знал, сколько проживет здесь, но считал своим долгом узнать обо всем как можно больше, впитывал первые впечатления. Таким Раумер был всегда и везде, и этот обстоятельный и серьезный подход к любому заданию вместе с хорошо развитой логикой мышления и другими данными ставили его в ряд лучших разведчиков третьего рейха.

Начав с бамбука, Раумер медленно прожевывал пищу, запивал ее оранжадом, после каждого блюда опускал в чашу с водой салфетку и вытирал руки. Он обдумывал предстоящий разговор с резидентом и восстанавливал в памяти подробную психологическую характеристику этого человека, составленную двадцать лет назад. Время от времени в нее вносились коррективы, и была она теперь жизнеописанием Адольфа Гофмана-Таникава, сорокапятилетнего хирурга из Иокогамы, родившегося от немца Гофмана и японки Мицу Абэ.

Адольф Гофман-Таникава, подполковник германской армии, выпускник медицинского факультета Берлинского университета, родился в 1897 году в Токио. Отец его, Конрад Гофман, занимал второстепенный пост в германском посольстве. В то же время неофициальная его должность была настолько значительной, что сам господин посол втайне от остальных сотрудников советовался со своим подчиненным.

У Гофмана-старшего и его жены Мицу Абэ был единственный сын, названный Адольфом, в честь деда отца. Носил он и японское имя — Миямото. Так называла его мать, и маленький Гофман с детства привык к двойной жизни: Миямото — для матери, привившей ему японские привычки и традиции, и Адольф для отца, считавшего, что немец, а сын для него был только немцем, везде и всегда останется представителем великой нации.

Трудно сказать, чья линия одолела бы, но пятнадцатилетнего Адольфа-Миямото отец отправил в Германию в Штутгарт к своей сестре Эльзе.

Мицу Абэ больше никогда не видела своего сына. В год окончания им гимназии он должен был вернуться домой и жить здесь, готовясь в университет. В какой именно — родители не решили, но Конрад был не против и японского, на чем особенно настаивала мать, имевшая определенное влияние на мужа. Впрочем, у Конрада были особые мотивы не спорить по этому поводу.

И был уже Адольф на обратном пути домой, когда началась мировая война. Пароход Гамбургской судоходной компании интернировали в Суэце, а Гофман-младший плыл на нем пассажиром…

Следы его затерялись. Несколько лет не было о нем слышно. За это время умерла мать Мицу Абэ, а отец окончательно перестал верить в возвращение сына.

Сын вернулся в девятнадцатом году. Старый Конрад сильно сдал и попросил у нового правительства отставку. Ему не отказали, и они вернулись с сыном вдвоем с Штутгарт, в голодную Германию двадцатых годов.

У Адольфа были доллары, отец привез фунты стерлингов. Поэтому жилось им совсем недурно, и можно было начать дело, но младший Гофман поступил в Берлинский университет.

Никто не знал, что он делал и где был эти четыре года. Не знал этого и отец. Но архивы хранили дату и название места: 25 мая 1916 года, город Кейптаун. Они значились под обязательством Адольфа Гофмана сотрудничать с германской разведкой.

По окончании университета молодой Гофман уехал в Японию, оставив престарелого отца на попечении тети Эльзы. Довольно быстро он завоевал популярность. Этому в значительной степени способствовали его обширные связи, в том числе и с родственниками по материнской линии.

Через восемь лет Адольф принял японское подданство, и к фамилии Гофман добавилось — Таникава. Так звали отца Мицу Абэ. Японские друзья называли его Миямото, а европейцы Адольфом. (Вскоре это имя стало известно всему миру. Гофман очень гордился своим тезкой Адольфом Гитлером.).

А потом пришла из Германии телеграмма — заболел старый Конрад и умер.

Адольф жил один, он не обзавелся семьей, но слабого пола не сторонился, скорее наоборот.

Генрих Раумер в который раз опустил салфетку в чашу с водой, в подносике осталось салфетки две или три, вошел японец-слуга, он принес чай.

Раумер почувствовал, как одеревенела правая нога, но сидел не шевелясь, и только отпустив слугу, расправил ногу, растирая ее ладонью.

После чайной церемонии Раумер расплатился по счету, вышел через раздвинутые ширмы-двери и с удовольствием определил, что за полтора часа, затраченные им на японский обед, солнце успокоилось и перестало мучить иокогамцев.

Ноги, затекшие из-за непривычной позы, постепенно отходили, до встречи оставалось около часа, Раумер решал пешком идти к дому Гофмана-Таникава. Он не спрашивал дороги: хорошо изучил план Иокогамы и знал, что минут через сорок будет в нужном ему месте.

3

Падал снег. Ветра не было. Колючие снежинки летели в воздухе, падали ему на грудь, цеплялись к ресницам, снова летели и, обессилев, падали, наконец…

Бакшееву стало холодно, он шевельнулся и открыл глаза. В сознанье проникло тарахтенье двигателя, он шевельнулся, и голос сверху сказал по-японски:

— Очнулся. Дайте ему сакэ.

У рта Степана появилось горлышко фляги, он приподнял голову и после глотка, другого увидел звездное небо.

Он понял, что находится в кунгасе, вокруг японцы, наверное, рыбаки. Сильный запах рыбы Степан тоже стал теперь различать.

Над ним склонился человек, лица его не было видно.

— Фонарь, — коротко бросил он.

«Наверное, старшина», — подумал Бакшеев. Он сощурился от света фонаря. Старшина долго смотрел на Степана, потом спросил:

— Ты кто? — помолчал и добавил: — Рюскэ, янки, инглис?

Бакшеев молчал, и свет ушел от его лица.

— Молчит, — сказал человек с фонарем. — Но живой будет. Глаза у него живые.

— Это с того корабля человек! — крикнул кто-то сквозь шум двигателя. — Слышали взрыв днем?

— Почему ты думаешь, что с корабля? Если был взрыв, то обязательно значит корабль? — возразил другой голос.

— Хватит болтать, — оборвал их старшина. — Эй, на носу! Приготовь багор, сейчас подходим.

Хлопнул двигатель и замолк. Тишина вдруг превратила кунгас в невесомый ковер-самолет, и он понес Степана Бакшеева к новым, необыкновенным приключениям.

4

Дом, где жил доктор Адольф Гофман-Таникава, представлял собой типичный «бунка-дзютаку» — распространившийся в двадцатом веке гибрид традиционного японского жилища и европейского строения. Первыми к их строительству приступили деловые люди, японцы, связанные коммерческими и иными контактами с представителями неазиатского мира. Особенное развитие эта уродливая архитектура, пытающаяся совместить несовместимое, получила в приморских городах, теснее других соприкасавшихся с тем, что чуждо и неприемлемо японской душе.

В «бунка-дзютаку» Гофмана-Таникава японская часть дома служила для приема соответствующей категории гостей, постройка европейского типа предназначалась для других.

Впрочем, сам доктор жил в обеих, в зависимости от настроения и расы очередной любовницы. Белых он принимал как правило только в комнатах, покрытых циновками — татами.

Генриха Раумера хозяин встретил радушно, расспрашивал о Берлине, новостях с Восточного фронта, угостил плотным ужином в добром немецком духе: «Вспомним Фатерлянд, дорогой земляк». Сосиски с капустой были недурны, пиво из холодильника тоже. Раумер сказал об этом доктору, хозяин довольно заулыбался и сказал, что готовил он сам, для земляка старался.

Вспомнилось: о любви резидента к тайнам кулинарии тоже есть строчка в характеристике, и Раумер усмехнулся. О деле пока не было сказано ни слова. Адольф Гофман-Таникава был довольно высок для японца, несколько полноват, скулы едва обозначались на лице, волосы темно-каштановые, густые, голова с широким лбом без признака плеши или намека на лысину. Прямой нос и большие, прижатые назад уши, подбородок вялый, слегка раздвоенный. Мало японского было в облике хозяина, разве что глаза выдавали, свидетельствовали о его причастности к островной нации.

После ужина Гофман-Таникава предложил сигареты и посерьезнел сразу, давая всем видом понять — настало время приступить к делу. Раумер начал первым:

— Итак, что вы можете добавить к сообщению, которое вы передали в Берлин?

— Почти ничего. Но с вашей помощью я надеюсь проникнуть в тайну.

— Располагайте мною. Я к вашим услугам.

— Благодарю вас.

Гофман-Таникава легким щелчком сбил с сигары серую шапочку пепла в перламутровую раковину.

— Мне стало известно, что лаборатория профессора Накамура находится на одном из необитаемых островов Тихого океана. Координаты острова тщательно засекречены. Их знают три-четыре человека во всем государстве. Мне эти люди известны. Попытаться сделать их информаторами бесполезно — правоверные самураи, фанатики. Пришлось действовать другим путем.

Доктор выдержал паузу. Раумер, смотревший во время разговора в сторону, повернул голову и вопросительно взглянул на него.

— Через профессора Накамура, — с явным удовольствием произнес Гофман-Таникава.

Раумер приподнял брови, но ничего не сказал, разочаровав хозяина; Гофман-Таникава рассчитывал на больший эффект.

— Разумеется, косвенно, — сказал доктор.

Раумер больше не смотрел в сторону.

— Случайность, не больше, но главное в нашем деле — искать в хаосе случайного то, что необходимо явится залогом успеха, — несколько рисуясь, сказал Гофман-Таникава.

Эту черту его характера Раумер отметил в своей памяти еще в Берлине.

— Года три назад я принял в свою клинику молоденькую медицинскую сестру. Она пришла ко мне с рекомендацией моего коллеги, ведающего медицинской школой, эту школу и окончила девушка. Хороший отзыв и приятная внешность заставили меня принять положительное решение.

— Нет, нет, — сказал он, заметив мелькнувшую на губах Раумера улыбку, — это не то, о чем вы подумали. Просто в моей клинике существует правило: обслуживающий персонал воздействует благотворно на больных и привлекательной внешностью а том числе.

Коллега мой оказался прав: у Тиэми Тода был природный дар сестры милосердия. Через год она стала лучшей моей помощницей в операционной, а ведь ей было лишь восемнадцать. Жила Тиэми с матерью, скромная, трудолюбивая девушка, я привязался к ней как к родной дочери. И вот случайность. Недавно умирает ее мать, она болела давно, иной раз я заглядывал в их квартирку, кое-чем помогал. Перед смертью мать Тиэми Тода передает мне шкатулку с просьбой распорядиться ее содержимым по своему усмотрению, но не оставить девочку без помощи.

В комнату неслышно вошла то ли экономка, то ли служанка хозяина — высокая японка с плоским и до удивления круглым лицом.

Она подняла левую руку вверх и пошевелила пальцами, потом согнула руку в локте и сделала ею полуоборот в воздухе.

Доктор ответил ей похожим жестом, только правой рукой, женщина кивнула и выскользнула из комнаты.

— Китоки — глухонемая, очень удобно иметь такую особу в доме, — сказал Гофман-Таникава. — Скоро придет Тиэми, я вас представлю.

— Эта необходимо? — спросил Раумер.

— Особой необходимости в этом нет, но и вреда тоже. Ведь наши отношения с вами вполне легальны.

— Хорошо, я не возражаю. Продолжайте, пожалуйста.

— Короче, в шкатулке были жемчужины, довольно ценные, хватило бы Тиэми закончить медицинский факультет, но главное для нас не это. В шкатулке я обнаружил документы, неоспоримо доказывающие, что Тиэма — дочь профессора Накамура!

— И он, конечно, ничего об этом не знает? — спросил Раумер.

— Естественно, он никогда не был женат, и мать Тиэми, бывшая любовница Накамура, никогда и никому о рождении дочери от него не говорила.

— Гм, это уже что-то… И как вы использовали такой козырь?

— Постарался, чтобы об этом узнал папаша. У меня не было почти никаких сведений о его нраве, но я попал в точку. Очевидно, старик догадывался о возможном существовании ребенка. Как бы там ни было, но он примчался сюда, в Иокогаму, хотя я знаю, как трудно, даже ему, добиться разрешения покинуть остров. И вот тут-то я сделал свою игру. Профессору требовался ассистент, опытный патологоанатом, он искал его через свое ведомство, об этом узнал я и подсунул старику своего человека, некоего Косаку Хироси, специалиста моей клиники. У меня он работает совсем немного, я знаком с ним по Китаю, но Косаку свой человек, и, кроме того, он неравнодушен к Тиэми.

— Он обработан вами?

— Тут дело сложнее. Косаку Хироси выполнял ряд моих поручений, не зная истинного их назначения. Он тщеславен и любит деньги. У меня есть на него компрометирующие материалы. Но задания, связанного с профессором Накамура, он не получил. Думаю, лучше сделать это вам. Вас я представлю Хироси как моего близкого друга, и вы быстро найдете с ним общий язык.

— Отводите от себя удар в случае провала?

Раумер сощурился и в упор посмотрел на хозяина.

— Что вы, — улыбнулся Гофман-Таникава, — как можно так думать?! Таково указание шефа, и мы оба должны его выполнить. Впрочем, позволю себе заметить, что мой провал принесет больше вреда рейху, нежели ваш. Не сердитесь, камерад, и не хотите ли выпить?

— В Берлине известно, в каких трудных условиях приходится вам работать здесь, в этой стране, — примирительным тоном сказал Раумер. Ссориться с Гофманом не было никакого расчета.

— Это хорошо, что вы стали это понимать там, на Тирпицуфере, — откликнулся хозяин дома. — Кемпетай и тайная военная полиция просто вздохнуть не дают свободно. Любой контакт японца с представителем белой расы берется на контроль и всесторонне исследуется. Ни одна японская девушка не имеет права принимать какие-либо ухаживания со стороны иностранного подданного. Я, так сказать, наполовину европеец, и это помогает мне встречаться с людьми неяпонского происхождения. Вот и о вашем визите будет известно. Правда, в этом случае я принял меры… Поймите меня, камерад, — лицо Гофмана-Таникавы приняло грустное выражение, — хоть я работаю в дружественной Великому рейху стране, но и мне бывает иногда не по себе… Кемпетай — это ведь не просто контрразведка. Это организация с весьма широкими полномочиями по охране японского образа жизни от влияния Запада. С тайной полицией немного полегче. Она имеет среди населения такое огромное количество информаторов, что не успевает изучить их донесения с более или менее приличной степенью точности. Это тот случай, когда шпиономания идет на пользу разведчикам.

— У вас не так много времени, — продолжал резидент, — через три дня Косаку Хироси и Тиэми Тода на подводной лодке отправляются к любимому папочке на остров, координаты которого — увы! — неизвестны.

— Мне не ясны ваши намерения относительно роли дочери Накамура, — сказал Раумер. — Не думаете ведь вы, что…

— Нет, не думаю. Пока… Насколько я знаю Тиэми — заставить ее работать на нас против отца, появление которого она встретила с величайшей радостью… Нет, пока это исключено. Вот если Хироси сумеет окончательно подчинить ее своему влиянию, тогда другое дело. Но в любом случае позиция Косаку, позиция жениха дочери профессора, естественно, укрепляется.

— Что-нибудь прояснилось по существу работ лаборатории? — спросил Раумер.

— Ясного мало, собственно, нам ничего не известно. Накамура знают как микробиолога, но в последние годы его работы вообще не публиковались. Правда, мы определили, что между исчезновением американских подводных лодок, таинственной гибелью русских торговых судов и лабораторией Накамуры существует прямая связь. Какая? Что ж, это попытается выяснить наш Хироси. Главное, не скупитесь, мой друг, повторяю: он тщеславен и любит деньги. Но специалист отличный — Накамура будет доволен. Мы — тоже.

— Когда вы сведете меня с этим препаратором?

— Патологоанатомом, — поправил доктор. — Завтра утром. Ночевать я оставлю вас у себя. Кстати, вот и Тиэми. Это ее голос. Сейчас вы увидите лучшую представительницу японской нации. Входи, Тиэми, мы ждем тебя.

С легким шорохом раздвинулись стены, в комнату вошла Тиэми Тода, Раумер повернулся, привстал и узнал в ней девушку из трамвая.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Испытание темнотой

1

— Мы весьма сожалеем, господин Бакшеев, но его превосходительство склонен рассматривать ваше появление у берегов Японского государства как попытку проникнуть на чужую территорию с целью шпионажа в пользу иностранной державы, с которой Божественный император находится в состоянии войны. Мы удручены необходимостью сообщить вам, господин Бакшеев, что за подобное деяние рассматривается как преступное и влечет за собой высшую меру наказания — смертную казнь через повешение.

— Насколько мне известно, наши государства в апреле сорок первого года заключили договор о нейтралитете. Или за последние двое-трое суток обстоятельства изменились?

— О каком государстве вы говорите, уважаемый господин Бакшеев?

— О Советском Союзе, разумеется, гражданином которого я имею честь быть и с представителями которого категорически настаиваю на встрече.

— Но позвольте, его превосходительство не допускает и мысли о том, что вы гражданин Советского Союза. Разве мы стали б задерживать вас в этом случае?!

— Так кто же я по-вашему, черт возьми?!

Не стоило, конечно, выходить из себя, этот тип из контрразведки, или еще откуда, сразу заулыбался и стал более любезным, прямо до тошноты.

— Мы хорошо понимаем ваши чувства и соболезнуем вам, как достойному противнику, сделавшему неверный ход и попавшему под неумолимое колесо судьбы. Ваша родина далеко отсюда, по мы скрасим вам последние минуты и, возможно, попытаемся что-нибудь сделать для вас, если отнесетесь к нам со столь же высоким уважением и поможете в нашей неблагодарной, но такой важной для государства работе. Чашечку сакэ, сигареты, кофе? Не стесняйтесь, мы радушные хозяева, но не пора ли нам перейти на английский?

— Почему? — спросил Бакшеев. — Вы отлично говорите со мной по-русски. За кого вы меня принимаете в конце концов?

— Как жаль, как жаль, господин Бакшеев… Что же, видимо, мне самому придется назвать ваше подлинное имя… Джон Фулбрайт, агент американской разведки! Не так ли?

2

…Из кунгаса его вывели под руки рыбаки. Огней на берегу не было видно, но звездное небо отгоняло черноту ночи.

На пристани стояли две женщины, одна с ребенком за спиной, другая с корзиной в руках.

— Куда его? — спросил один из рыбаков, положивший на свои плечи правую руку Степана. — Тяжелый какой…

— Ко мне, пожалуй, это ближе всего, — сказал старшина кунгаса.

Он взял у одной из женщин корзину, подобрал на досках пристани вторую и бросил обе в кунгас.

— Китэ, — обратился старшина к женщине с ребенком, — этот человек, мы нашли его в море, будет находиться пока у нас, в нашем доме. Иди приготовь все.

Дом старшины кунгаса действительно был неподалеку, и скоро Бакшеев увидел широкое пятно окна, желтевшее на стене. По низкому крыльцу, с трудом перебирая ступени, он вошел, скорее, его втащили в узкий коридор-прихожую, разули здесь, потом убрали стену и уложили на циновку-татами совсем близко от разлапистой чугунной печки, согревавшей дом.

Хозяйка подала Бакшееву чай, сваренную рыбу на деревянном подносе и чашечку с рисом. Покончив с едой, Степан ощутил вернувшуюся к нему способность говорить.

— Спасибо, — сказал он по-японски.

Тихо говоривший о чем-то с женой хозяин дома вздрогнул от неожиданности и повернул к Бакшееву широкое лицо.

— Кто ты? — спросил он.

— Русский, — сказал Степан. — Русский с утонувшего парохода.

— Кушай еще, — сказал хозяин. — Утром приедет доктор. Я уже позвонил.

Доктор действительно приехал утром.

Когда он вошел в домик старшины кунгаса, здесь уже с полчаса находились начальник местной полиции и три господина в штатской одежде. Они устроили перекрестный допрос и Бакшееву, и хозяину дома, собравшемуся было на промысел, и его жене, маленькой, напуганной всем происходящим женщине.

Степан Бакшеев окончательно отошел, он чувствовал себя окрепшим и спокойно рассказал про обстоятельства гибели «Имандры», потребовал встречи с представителями советского посольства или министерства иностранных дел Японии.

Степана вежливо выслушали, задали несколько вопросов, касающихся, главным образом, подробностей спасения. Потом позволили приехавшему доктору осмотреть Степана. После осмотра господа в штатском предложили Бакшееву поехать с ними.

Степан крепко пожал руку старшине кунгаса, хотел поблагодарить хозяйку, но она исчезла. Начальник полиции и один из штатских остались в доме. Бакшеева усадили на заднее сиденье большой легковой машины, где он оказался между двумя мужчинами в гражданской одежде, шофер включил зажигание, и они выехали из рыбацкого поселка.

Потом Степана Бакшеева трижды допрашивали в префектуре, дважды возили куда-то, окна автомобиля при этом были занавешены шторами, оставляли одного в комнате с единственным стулом, другой мебели не было, и вопросы звучали из динамиков, установленных в разных углах.

Теперь его спрашивали обо всем. Где родился, с кем дружил, куда направлялась «Имандра», какой везла груз, название кораблей, стоящих во Владивостоке, есть ли у него дети, какую веру исповедуют его родители. Выстреливали в него десятками вопросов; не дожидаясь ответа, задавали новые, спрашивали, спрашивали, спрашивали без конца… Бакшеев нервничал, раздраженно требовал встречи с представителями своей страны или с японскими дипломатами. Потом он понял, что тактика допрашивающих и рассчитана на такую реакцию, перестал отвечать вообще, только изредка повторял свои требования, собрав в комок волю и заставляя себя не откликаться ни на самые безобидные, ни на явно провокационные вопросы.

Допросы в пустой комнате повторялись еще дважды, и Степан объявил голодовку. Три дня он отказывался от пищи. Ее тут же уносил слуга-японец, присматривающий за Бакшеевым.

На четвертый день его вновь вызвали на допрос. Он был непродолжительным: несколько вопросов, касающихся личности Бакшеева. Затем Степана отправили в комнату, служившую ему камерой, сюда же принесли еду. Степан сделал знак, означавший, что есть он по-прежнему не будет, но на этот раз пищу оставили в камере. Дверь захлопнулась, и Степан снова остался один. Прошла ночь, и наутро его увезли в закрытой машине, Ехали долго. По дороге машину трясло, пары бензина насыщали воздух, корпус автомобиля раскалился от солнца, и ослабевший Степан едва не терял сознание.

По приезде в большую современную тюрьму Бакшеева поместили в одиночную камеру. Не успел он осмотреться как следует его вызвали на допрос. И только сейчас Степану объявили, что он американский шпион…

3

— Это легко опровергнуть, если вы дадите мне возможность встретиться с советскими представителями, — спокойно, хотя сделать это было нелегко, сказал Бакшеев.

— Умная мысль, мистер Фулбрайт, — улыбнулся японский контрразведчик. — Конечно, из союзнических соображений Советы без колебаний признают в вас кого угодно. Только мы верим в первую очередь фактам.

— Каким же?

— Факт номер один: сообщение наших сотрудников, находящихся в Штатах, о вашей предполагаемой высадке. Факт номер два: обнаруженный на нашем побережье труп подлинного Степана Бакшеева.

— Что?

— Не хотите ли вы взглянуть на его документы?

Контрразведчик приподнял газету, лежавшую на столе, и Степан увидел потемневший от воды бумажник, тот самый, который еще в мирное время покупала Таня, и его содержимое; покоробившиеся документы рядом.

«Китель, — подумал Степан, — Ведь на мостике я был в кителе…».

— Вы сказали о трупе? Могу я увидеть его? — тихо спросил он.

— К сожалению, он сильно обезображен, мистер Фулбрайт, к тому же видеть покойников вообще не очень приятно. Тело мы передали советским представителям вместе с теми вещами, которые могли бы подтвердить, что этот несчастный действительно Бакшеев. Кое-что из его документов мы позволили сохранить для себя в качестве сувениров, а также для того, чтобы иметь возможность убедить вас, коллега, в необходимости говорить нам правду.

— Я не понимаю вас, — сказал Степан. — Да и как может человек засвидетельствовать… свою собственную смерть… Что за бред?!

— Очень жаль, мистер Фулбрайт, мы надеялись на разговор джентльменов. Что ж, вы этого не захотели сами.

Он поднялся, склонился над столом, и Степан услыхал, как за дверью звякнул звонок.

…Если человек не родился слепым, темнота для него никогда не бывает бесцветной.

Она обступила Степана, как только захлопнулась позади дверь. Степан стоял не двигаясь, напрягшись, собирал рассыпавшиеся мысли и видел зеленый дым, спиралью обволакивающий его тело.

Степан тряхнул головой, и дымная спираль исчезла.

Он опустился на четвереньки и ощупал руками пол. Пол был гладкий, не каменный, не железный, не деревянный, а какой он, Степан определить не сумел. Помедлив, он выпрямился, старательно таращил глаза в тщетной надежде увидеть хоть маленькую толику света, но света не было, и только оранжевая темнота со всех сторон набрасывалась на него.

Степан выдвинул ногу вперед и носком ботинка очертил полукруг. Нога не встретила препятствия, и он твердо поставил ее на пол, сделав первый шаг в темноте.

Снова нагнулся, намереваясь разведать невидимое пространство руками. Пальцы обежали поверхность, показалось, что чуть подальше, справа, поверхность обрывается…

Степан наклонился, зажал в кулаке пустоту, потерял равновесие, судорожным движением рванулся вверх, чтобы встать на ноги, не успел подняться, взмахнул невидимой правой рукой и упал.

Лиловые пятна замелькали повсюду: они роились в беспорядочной суете, собирались в бесформенные клубки, рассыпались, кружились, кружились и вновь сливались в бесформенные образования. Клубков становилось все больше и больше, они соединялись друг с другом, их движение становилось медленным, пространство между ними все уменьшалось, и, когда оно вовсе пропало, лиловое исчезло, и повсюду застыли огненные круги.

Правая рука онемела, и Степан выпрямился, убрал руку с пола и стал растирать ладонь. Огненные круги по-прежнему оставались с ним… Степан оперся на левую руку, перевернулся, лег на живот и пополз к золотистым елочкам, замаячившим впереди, пополз к ним, крепко, до боли, зажмурив глаза.

Он не мог определить, сколько полз вот так по гладкому полу, вначале не подумал об этом, а когда сообразил, ладонь вдруг ощутила препятствие. Степан вздрогнул от неожиданности, замер, отдернув руку от того, что притаилось в темноте, с минуту не двигался, затем вновь нашел препятствие, ощупал его и понял, что перед ним стена.

Не отнимая ладони от стены, Степан подтянул обе ноги, повернулся и встал на колени. Затем выпрямился во весь рост, при этом он потерял на мгновение встреченную им преграду, непонятный страх стиснул гулко стучащее сердце. Он рванулся вперед и, не рассчитав, больно ударился о стену головой.

С легким треском разлетелись в стороны оранжевые прутья окружавшей его клетки, замелькали, сливаясь вместе, словно велосипедные спицы, и, замедлив резко движение, изогнулись, замкнули свои концы и крупными багровыми кругами пошли в наступление на человека.

Степан машинально потер ушибленное место, рука скользнула к глазам, закрывая их, но багровые круги не исчезали, и он шагнул к ним навстречу.

Степан считал шаги, это занимало его мысли и помогало бороться с темнотой. Вот закончилась первая сотня шагов, он начал отсчет второй, стена оставалась такой же, как и в начале пути, и казалась бесконечной.

На числе «двести одиннадцать» он вдруг явственно услыхал частое дыхание справа, протянул руку и, растопырив пальцы, схватил ими… воздух. Тот, кто дышал справа, отодвинулся дальше. Степан прыгнул, выбросив руку вперед, не удержал равновесия и с размаху упал на пол…

Бесшумно надвинулось сверху черно-черное небо. Темнота не бывает бесцветной — черное небо было по-настоящему черным. Оно медленно падало на Степана, лежавшего ничком на полу, и он затылком чувствовал его неотвратимую тяжесть.

Степан повернулся на спину, чтобы лицом к лицу встретить врага, и черное небо остановилось. Оно висело над головой, а Степан, подвинувшись назад, нашел спиною стену, оперся на нее, подтянул колени к подбородку и тихонько запел, без слов, грустное и светлое.

Он не знал, сколько времени так просидел. Когда устала спина, Степан поднялся, снова обошел пространство, где были он и темнота. Тщательно ощупав стену, Степан так и не обнаружил следов двери и вообще ничего не обнаружил. Но теперь он знал, что помещение круглое, звуков никаких стены не пропускают, потолок высокий, по крайней мере, Степан не смог его достать, хотя и пытался прыгать с поднятой вверх рукой. Ему сильно хотелось есть, но на его окрик в темноту никто не отозвался. Потом Степан попросил воды, и опять темнота молчала. Он предполагал, что за ним наблюдают, его слышат. Степан чувствовал, как кто-то смотрит на него, но, может быть, он ошибался, ведь мерещились ему серебристые пчелки и зеленый туман.

Так, сидя у стены, Степан задремал, словно провалился куда-то. Исчезли темнота и безликая стена за спиной — он стоял на мостике «Имандры» и смотрел, как по левому борту тянутся зеленые японские берега…

Над палубой взметнулся водяной столб, причудливыми радугами расцветило его солнце, столб поднимался все выше, кренясь в сторону мостика, на котором стоял военврач Бакшеев. Это не испугало Степана. Он с любопытством смотрел на приближавшийся столб, и, когда вода готовилась накрыть мостик «Имандры», столб вдруг исчез. На Степана набросили тяжелое покрывало, оно давило на него, становилось душно. Степан пытался отбросить покрывало руками, но руки онемели. Тогда он попытался проснуться, сознавая, что кошмар этот не наяву, но пробуждение не приходило. Степан крикнул наконец и, не открывая глаз, понял, что вокруг по-прежнему темнота.

Он поднялся на ноги и двинулся вдоль бесконечной стены, через каждые три шага останавливался, колотил по стене кулаками и, срывая голос, кричал:

— Откройте! Откройте! Откройте…

Теперь он не считал ни шагов, ми остановок. Степан тащился, ощупывая стену, колотил что есть силы куланами и кричал до тех пор, пока голос ему повиновался. А Степан услышал сдавленный шепот; «Откройте…», скользя рукою по стене, сполз тяжело на пол и понял, что слышит самого себя и что больше не в силах произнести ни звука.

Как и тогда, в море, сейчас его мучила жажда. Губы потрескались, язык одеревенел, и теплое удушье уводило в небытие…

4

Момент возвращения к нему сознания Степан определил довольно точно. Он вспомнил, что в темноте ни разу не открыл глаз, и сейчас за сумерками увидел небольшую люстру прямо над головой. Степан закрыл глаза, и люстра исчезла.

— Как чувствуете себя, господин Бакшеев? — услышал он ласковый голос.

Степан повернул голову и затылком ощутил подушку. Он не ответил на вопрос, помедлил и открыл глаза. Люстра была на месте. Бакшеев приподнял голову, люстра сдвинулась с места, выдвинулось улыбающееся лицо мужчины в очках.

— Мы очень рады приветствовать вас, господин Бакшеев, сказал человек и повторил вопрос: — Как вы чувствуете себя?

— Спасибо, хорошо, — буркнул Степан. — Уже вечер?

— Нет, сейчас полдень. На вас светофильтры. Наверное, вы можете их уже снять.

Степан поднял руку к лицу, и сумерки исчезли.

«Странное дело, — подумал он, — куда девалась жажда? Мне почти не хочется пить».

Он остановил взгляд на узком графине с вишневого цвета жидкостью.

— Вы уже выпили два таких графина, — сказал человек в очках. — Но если хотите еще…

Степан покачал головой.

— Где я нахожусь? — резко спросил он.

— У друзей, господин Бакшеев, у ваших друзей! — воскликнул незнакомец.

— Я настоятельно требую встречи с советскими представителями, — сказал Степан.

— Ну зачем так торопиться? Мы выяснили, что вы действительно есть Степан Бакшеев. Наши сотрудники несколько поторопились… Теперь вам лучше, чем кому-либо, понятно, как это неосторожно — торопиться.

— Я продолжаю настаивать, — сказал Бакшеев.

— Видите ли, — продолжал человек в очках, — нам стало известно, что вы биолог, специалист по головоногим моллюскам и китообразным…

— Какое это имеет значение в данной ситуации?

— Не хотите ли пить? Ах, простите, я забыл предложить вам завтрак. Вы сможете подняться?

Завтрак подали сразу, он был изыскан и обилен, но Степан поел немного, хотя с трудом сдерживал желание проглотить принесенную еду.

Когда убрали посуду, Степан узнал, что от него требуется несколько консультаций по ряду биологических вопросов, связанных с его специальностью. Это совсем недолго, а потом его отправят домой.

— Считайте, что этим вы отплатите за наше гостеприимство, — ласково улыбаясь, сказал человек в очках. — А сейчас отдыхайте, работу начнем завтра. Хотите почитать? Я пришлю вам русские книги. Чехов, Достоевский? Хорошо?

До вечера Степан Бакшеев валялся в постели, бездумно просматривая «Братьев Карамазовых», книга была издана на русском языке в Харбине. Когда за широкими решетчатыми окнами стало темнеть, его охватил страх.

Принесли ужин. Степан сказал пожилому японцу-слуге:

— Прошу вас, не выключайте на ночь свет. И если можно, снотворное…

Старик кивнул головой.

Утром пришел человек в очках. Он принес Степану новую одежду, вежливо пожелал доброго пути, проводил до выхода и простился у крыльца небольшого домика.

«А где тюрьма?» — подумал Степан, и тут к нему подошли два крепких парня в светлых костюмах.

Они аккуратно взяли его под руки, как берут больных, бережно и аккуратно, и повели к большой легковой машине, стоявшей поодаль.

Ехали часа полтора-два. Бакшеев прикидывал время по солнцу. Они проехали город, два небольших поселка и там, где дорогу пересекло шоссе, остановились.

— Извините, — сказал один из сидевших по бокам, — мы завяжем вам глаза. Во избежание неприятностей советуем не пытаться срывать повязку.

Он поднес к лицу Степана черный платок, ловко набросил его — повязка плотно охватила глаза.

Опять побежали назад километры. На повороте Степана прижало к одному из стражей, он начал было считать от одного до другого поворота, но их оказалось много, он сбился и перестал считать.

Степан почувствовал, как сбавила ход машина и через минуту остановилась.

— От господина Кавамата, объект «Ниссан-мару», — сказали с переднего сиденья.

Кто-то, невидимый, стоял рядом с машиной, бормоча неразборчивые слова и, видимо, рассматривая документы.

Послышался короткий окрик, машина медленно тронулась.

Когда Степана вывели из автомобиля, он ощутил на лице ласковое прикосновение влажного теплого ветра, Резко пахло гниющими водорослями.

«Море, — подумал Степан, — море…»

Его тронули за локоть, предлагая идти, и Степан принялся считать шаги: двенадцать — прямо, свернули налево, еще двенадцать, теперь направо и, кажется, вниз, девятнадцать шагов… Проводники, держащие Степана под руки, остановились.

— Ниссан-мару? — сказал тот, что был слева.

— Не могли бы вы побыстрее? — прошипели так близко и неожиданно, что Бакшеев отшатнулся. — У меня, вы понимаете, на счету каждая минута!

— Не надо сердиться, капитан, — примирительным тоном сказал правый проводник. — Мы сделали все, что могли.

— Хорошо, но, пожалуйста, побыстрее. Я должен выдать расписку?

— Да, она уже готова. Соблаговолите только вот здесь поставить свое имя.

Степан вдруг остался один. Никто не держал его, он расправил грудь, потянулся и снова ощутил на себе чужие руки. Но уже совсем другие, в этом-то он разобрался сразу.

— Пожалуйста, вперед! — приказали сзади.

Он шагнул раз и второй, поверхность пружинила, провожатые распределились спереди и сзади и вели Степана за руки, как ребенка.

«Трап, — догадался Бакшеев. — А теперь палуба…» Он подумал, что сейчас его вновь возьмут под руки, но они продолжали идти гуськом. Шагов через тридцать, коротких, неровных шагов, Степана остановили:

— Здесь люк. Спускайтесь осторожно.

— Снимите повязку, — сказал Степан.

— Это мы сделаем внизу. Спускайтесь.

Перебирая скобы, Бакшеев протиснулся в слишком узкий для его туловища люк. Когда закончились скобы, он протянул руки и стал поворачиваться, обшаривая пространство.

Кто-то прикоснулся к его затылку, и черная повязка упала с глаз.

Яркая лампочка на низком подволоке заставила зажмуриться Степана, он поднес к глазам ладонь, прикрывая свет.

Его подтолкнули в спину, он нагнул голову, чтоб не задеть ею за низкий подволок, подошел к овальной двери с высоким порогом — комингсом. За дверью тянулись вдоль переборок двойные, с пробковыми матрацами, койки, свет здесь не был ярким, и Степан насчитал таких коек двенадцать, по шесть с каждого борта.

Он задержался немного, и вновь его подтолкнули. Степан не оборачивался, но все время чувствовал того, кто идет позади.

Вместе миновали они этот отсек, снова протиснулись в овальную дверь, за нею тянулся короткий коридор, а справа чернела неширокая щель. Степану велели остановиться, худая, с длинными пальцами рука отодвинула его в сторону, исчезла в черной щели, расширила ее, щелкнул выключатель, и Степан увидел крохотную каюту, скорее собачью конуру, такой она ему показалась.

— Вот ваше место, — сказали позади. — Можете лечь, если хотите.

«Если сумею», — подумал Степан Бакшеев и втиснулся в каюту.

Небольшая дверца захлопнулась за ним. Степан стоял согнувшись, потом услышал какие-то команды, в брюхе субмарины заурчало, а что он находится на подводной лодке Степан уже не сомневался. Пробухали подошвами матросы. Потом стало тихо, за переборкой раздался звонок, кто-то крикнул непонятное по-японски, подводная лодка качнулась, застучали дизель-моторы, и Степан почувствовал, что субмарина движется.

Он постоял еще немного, низкий подволок прижал голову к груди, стоять так было неудобно, и Степан присел на краешек узкой койки.

Субмарина уходила в неизвестность.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Фист-кых

1

Тонкая струйка воды прозрачной нитью повисла над кроной раскидистой сосны, оросила темно-зеленые иголки и светлыми каплями по желтому стволу убежала в землю.

Тиэми Тода заглянула в фарфоровый сосуд, она держала его в руке, и увидела, что он пуст. А ей надо полить еще две сосны и — вон тот трехсотлетний дубок, гордость ее отца, и клены она не напоила тоже.

Перед девушкой стояло около двух десятков фарфоровых горшочков, в которых росли самые настоящие деревья, только уменьшенные во много раз.

Она посмотрела вокруг, надеясь догадаться, где можно достать воды, ведь этот кувшин принес ей Косаку Хироси: она еще плохо ориентируется в странном жилище отца.

Тиэми поставила пустую посуду и опустилась на татами. Ведь Косаку Хироси обещал вернуться через десять минут, а отца она увидит теперь лишь во время обеда.

Мысли девушки вновь вернулись к патологоанатому.

«Какой он веселый, — подумала Тиэми Тода о Косаку Хироси. — И умный… Много, наверное, знает интересного, прожил такую трудную жизнь».

Впервые она встретилась с ним в Иокогаме. Шеф Тиэми, доктор Адольф Тапикава, человек, который нашел девушке отца, представил ей своего молодого коллегу, недавно поступившего в клинику, и сказал, что вместе с ним Тиэми уедет к профессору Накамура.

Весь этот вечер они провели вдвоем. Хозяин дома, извинившись, вскоре ушел по срочным делам и оставил молодых людей одних.

Последующие дни Косаку Хироси часто приходил к Гофману-Таникава, они подолгу беседовали в кабинете доктора. Дважды приезжал из Токио и принимал участие в этих беседах новый знакомый хозяина — корреспондент из Берлина Генрих Раумер.

Косаку Хироси был внимателен к Тиэми, всегда приносил цветы. Она окончила специальную школу и преуспевала в искусстве икебана. Вдвоем они подолгу гуляли. Тиэми рассказывала о своем детстве, недавно умершей матери, слушала интересные, с тонким юмором, истории о приключениях ее нового друга в Манчжоу-Го, откуда Косаку Хироси вернулся полгода назад.

…Тиэми почувствовала, что дверь за ее спиной бесшумно открылась. Здесь все открывалось и закрывалось бесшумно. Она обернулась и увидела Аритомо Ямада, молодого ассистента профессора Накамура. Их познакомили на второй день после прибытия Тиэми в лабораторию.

— Здравствуйте, Тиэми, — сказал Аритомо Ямада. — Косаку Хироси задержал профессор, поэтому освободится он не скоро. Мне поручено развлекать вас.

Тиэми улыбнулась.

— И с чего вы начнете выполнять это поручение?

Ассистент смутился.

«Ой, да он совсем еще мальчик», — подумала Тиэми, считавшая себя достаточно взрослой в свои двадцать лет.

— Не знаю, — сказал Аритомо. — Что-нибудь придумаем вместе. Давайте погуляем, а потом пойдем встречать подводную лодку. Масаси Кэндо, это наш начальник охраны, сказал мне, что она прибывает часа через два.

— Принесите мне воды, — сказала Тиэми и протянула Аритомо сосуд, — придется сначала полить эти деревья. Потом я согласна участвовать в выполнении порученного вам задания. Так и быть, развлекайте меня, Аритомо-сан.

…Они стояли на берегу подземного залива и ждали появления субмарины. Собственно, подземным залив следовало называть относительно. Над головами синел кусок настоящего неба, и, когда солнце поднималось достаточно высоко, оно заглядывало в кратер потухшего вулкана.

Весь остров, где разместилась лаборатория профессора Накамура, представлял собой гигантский, торчащий из воды вулкан. Внутри он был полый, залитый океаном, с которым сообщался подводным каналом, настолько широким, что через него свободно проходила подводная лодка и всплывала в бухте, окруженной базальтовыми стенами. Лучшее место для секретной лаборатории трудно было бы отыскать. Со стороны океана случайный наблюдатель не увидел бы ничего, кроме безжизненных скал.

Но внутри потухшего вулкана профессор Накамура и его люди без устали трудились над новым оружием, еще не известным человечеству.

Тиэми Тода, конечно, не знала, чем занимается ее отец. Профессор-биолог, крупный ученый — вот, пожалуй, и все, что ей было известно.

— Пришли встречать гостей с Островов, госпожа? — услышала Тиэми мужской голос за спиной.

Она обернулась и, оступившись, едва не упала. Аритомо Ямада поддержал ее за локоть.

Перед девушкой, кланяясь, стоял кряжистый японец, пожилой, в форменной фуражке, с плечами борца и крупными, лошадиными, зубами. Он обнажил их, приветливо улыбаясь.

— Да, — сказала Тиэми и вопросительно посмотрела на молодого спутника.

— Масаси Кэндо, начальник охраны, — представил плечистого японца ассистент профессора. — А это Тиэми Тода, дочь господина Накамура.

Тиэми улыбнулась охраннику, тот еще ниже склонил голову, не снимая фуражки, потом резко выпрямился и протянул руку, указывая на что-то за спиной Тиэми.

— А вот и гости, — сказал Масаси Кэндо.

— Смотрите, Тиэми, лодка всплывает! — воскликнул Аритомо.

Сверху ударили яркие лучи, и в свете их девушка увидела, как в бухте вырастает среди пены продолговатый корпус субмарины.

Тиэми с трудом удержалась, чтобы не захлопать в ладоши: так это было красиво.

Вот на мостике рубки показалась человеческая фигура, из носового люка выскочили два матроса, и лодка двинулась к причалу.

Вскоре они стояли у борта субмарины. Ее командир приветствовал обитателей острова, почтительно улыбнулся Тиэми.

— Вы получили извещение о том грузе, майор? — спросил командир у Масаси Кэндо.

— Разумеется, и я здесь, чтобы лично принять его.

— Что ж, получайте, — ответил командир и отдал вниз приказание.

Прошло несколько минут, и вот тогда Тиэми Тода впервые увидела его.

Она смотрела в другую сторону, на корму, откуда матросы передавали ящики на берег, поэтому не видела, как вылезал он из носового люка.

Тиэми Тода обернулась, когда матросы субмарины свели его на причал, и он остановился прямо перед Кэндо, едва достигавшему головой до мощной груди этого человека.

Она увидела его крупное продолговатое лицо с голубыми, скорее синими, глазами, русые волосы, курчавую бородку, ею успели зарасти подбородок и щеки, прямой нос и сильные руки, немного согнутые в локтях, и всю его позу, настороженную, словно у бойца, не знающего еще, кто будет его противником и в какую минуту начнется бой.

— Я — майор Кэндо, — сказал начальник охраны. — Мне поручено встретить и проводить вас в приготовленное помещение. Вы говорите по-японски?

— Вам следовало начать с этого вопроса, майор, — ответил этот человек.

Когда он заговорил, Тиэми Тода вздрогнула. Ее вдруг пронизал непонятный страх. Тиэми вспомнила, что видела эту сцену во сне. Вот все так и было. Подводная лодка, подземный причал, таинственный незнакомец, звук его голоса. Она видела это во сне, и сейчас он должен взглянуть на нее, Тиэми Тода, дочь профессора Накамура. Сейчас он посмотрит на нее так, как было это во сне.

И страшно ей потому, что помнит Тиэми Тода, чем закончился тогда ее сон.

Он посмотрел на нее, этот человек.

Тиэми закрыла глаза, пошатнулась, ухватилась рукой за Аритомо Ямада.

— Что с вами? — шепнул ассистент.

Девушка открыла глаза. Незнакомец уходил прочь, сопровождаемый майором Масаси Кэндо.

2

Первый рассказ Фист-кых

…Океан живет своей особой жизнью, иногда непонятной даже для нас, самых разумных существ, взращенных им и пребывающих в его лоне.

Мы иногда не можем себе объяснить, почему огромные области в океане вдруг меняют температуру, становятся теплее и холоднее той среды, что больше всего подходит для нас.

Но хочу рассказать не об Океане, а о том предпоследнем похолодании, захватившем большие пространства в северной части планеты. Было это за две тысячи поколений до моего собственного рождения. Впрочем, и это Великое похолодание необходимо мне как отправная точка, ориентир во времени, ибо от него начинается Эпоха Цели.

А началась эта история с непонятного беспокойства, охватившего разумное население Океана. Все обитатели его странным образом были возбуждены, чувствовали необычный подъем, каждый испытывал желание совершить нечто особенное, но никто не понимал, чем вызвано все это.

Даже низшие существа, населяющие Океан, холоднокровные рыбы и коварные головоногие моллюски испытывали на себе воздействие необычного.

Это продолжалось некоторое время, и Матери-основательницы семей из разных районов Океана связались между собой, договорились встретиться и всесторонне обсудить сложившееся положение.

А непонятное вмешательство чужих сил заставляло наших сородичей совершать необъяснимые поступки. Одни из них с большой скоростью мчались в черную бездну Океана, где никогда не бывает света, мчались, чтоб никогда не вернуться… Другие уходили к границам Океана и выбрасывались на сушу. Она губила их, но они продолжали уходить к берегу, будто надеясь вернуться туда, на Землю, откуда пришли в Океан наши далекие предки.

Старшие Матери встретились наконец, но ничем не смогли они помочь своим обезумевшим детям. И смятение охватило обитателей Океана.

И вдруг все прекратилось. Они были уже близко и поняли, какой урон приносят их лучи, которые посылали они перед собой в качестве разведчиков. Излучение исчезло. И скоро пришельцы сами появились в Океане.

Большая гора, извергающая пламя, опустилась на воду. Ничего подобного мы не знали, разве что напоминало это пробуждение подводного вулкана.

Итак, гора опустилась в воду, и огонь, извергаемый ею, сделал невозможной всякую жизнь вокруг. Но вскоре огонь исчез, и Океан медленно остывал. Тогда мы впервые увидели пришельцев.

Наш народ назвал их Треххвостыми. Не хуже нас они чувствовали себя в водной среде, хорошо плавали и умели передвигаться вертикально, выходя из Океана на сушу.

Старшие Матери сразу распознали в них разумных существ и передали нашему народу: гостеприимно встретить пришельцев.

И мы делали все, что могли. Я родилась спустя две тысячи поколений, но я говорю «мы», поскольку особенностью психики дельфинов является способность растворяться во Времени и осознавать себя живущей за тысячи поколений до твоей теперешней жизни.

Мы делали для них все, что могли. Приносили им пищу, они брали ее, но мы никогда не видели, как едят эти опустившиеся в воду существа.

Мы охраняли их от хищников, лишенных разума, и потом поняли, что вооружены они несравненно сильнее, нежели наш народ.

Правда, нам удалось спасти трех пришельцев. Мы не поняли, что случилось, но увидели вдруг, как начали опускаться они на дно, не властные над своими телами. Группа Отцов, наблюдавшая за пришельцами в стороне, мгновенно бросилась к ним и на своих спинах вынесла к поверхности.

Тогда и был установлен первый контакт с пришельцами. Через некоторое время все наши, находившиеся неподалеку от горы, опустившейся в Океан, услышали сигнал, выражающий благодарность. Все поняли, что нас благодарят пришельцы…

За первым сигналом последовали более сложные, иногда мы не понимали их и сообщали об этом пришельцам. Но постепенно мы научились поддерживать друг с другом устойчивую связь.

Наши сигналы в чистом виде пришельцы не воспринимали. Они создали сложное устройство, и это устройство переводило нашу речь на их язык. Так же поступали они и тогда, когда хотели сказать нам что-нибудь.

Наш народ подружился с пришельцами. Мы узнали, что у себя дома они живут в двух сферах: в воде и на суше. Мы узнали о существовании других миров, их посетили пришельцы до того, как опуститься в наш Океан, о культуре и жизни мира, где родились наши гости. Многое рассказали они о Земле, куда мы не могли попасть, а мы рассказывали им о тайнах Океана, собирали образцы камней, растений и живых обитателей, чтоб могли они показать своему народу, какова жизнь в нашем Океане.

Старшие Матери рассказали им о Слоях Знания, и пришельцы нашли способ проникнуть в эти Слои, ознакомиться со всей информацией, накопившейся там за тысячи поколений.

Но всему приходит конец, и мы тоже смертны, лишь народ наш вечен, обновляясь в каждом следующем поколении.

И вот настало время, когда пришельцы должны были нас покинуть.

В последний раз собрались вместе с ними наши Старшие Матери. И тогда сказали они пришельцам:

— Давно, очень давно существует наш народ, обладатель разумного начала в Океане. Многие знания, позволяющие нам одолевать темные, непонятные пока для нас, силы Океана, хранятся в Слоях его, заменяя нам библиотеки и музеи. И всегда мы считали, что главная цель нашего народа — существовать. И все, что мы делали, мы делали для этого и ради этого.

Но появились вы, существа из другого мира, и стало нам понятно, что наша жизнь лишена цели. Ведь вы тоже создали идеальные условия существования вашего вида на родной планете. Но это не удовлетворило вас, вы покинули свой мир и скитаетесь во Вселенной в поисках новых миров. Что движет вами? Тяга к знаниям? Мы тоже стремимся узнать побольше. Более того, одна из самых главных обязанностей дельфина — сообщать обо всем интересном и важном всем остальным. Но даже и это стремление носит подчиненный, неосновной, характер. Наши знания оседают в Слоях Океана, каждое последующее поколение пользуется им и только. Почему мы не рвемся куда-то, почему нет у нас всеобъемлющей, охватившей все наши помыслы, цели? Ведь мы тоже разумные существа…

Пришельцы долго обдумывали ответ, а Старшие Матери терпеливо ждали его.

Наконец ответили нам пришельцы:

— Нам трудно объяснить все это для вас. Скорее вы сами найдете ответ. Ведь пути развития вашего и нашего разума были различны.

«Во время наших странствий по Галактике, — сказали Совету Старших Матерей пришельцы, — мы встречали цивилизации, которые замкнулись в своем развитии, достигнув высокой его степени. Они потеряли стремление к движению вперед, одержимость в одолении препятствий… Трудно сказать, довольны ли жизнью обладатели Разума, свернувшегося в замкнутое кольцо… Но никто не вправе определить развитие чужой судьбы. Мы лишь можем испытать на самих себе чей-то опыт. Поскольку же вы сами говорите, что не удовлетворены своим существованием, значит, вы понимаете, что одного лишь существования, даже и безмятежного гармоничного слияния с природой, недостаточно. Тогда наш долг — помочь земной цивилизации. Мы понимаем, как важна для дальнейшего развития разумного вида цель. Мы попробуем дать ее вам, хотя хотелось бы, чтоб эту цель нашли вы сами…»

И Треххвостые пришельцы рассказали Старшим Матерям, что за границей Океана, на суше, откуда мы сами когда-то пришли, появился новый разумный вид. Эти существа, так же как и мы, теплокровны и дышат тем же воздухом, что и дети Океана. Они передвигаются, опираясь двумя конечностями о землю, живут стаями, как рыбы, у них зародилось уже подобие членораздельной речи. Их разум еще дик и темен, но пришельцы считают, что существа эти выживут и создадут новую разумную расу на твердой поверхности нашего мира.

— Они развиваются очень быстро, эти ваши младшие братья, — сказали нам пришельцы, — но пока они влачат жалкое существование. Мы хотели помочь им, но поняли, что только в самостоятельной борьбе с природой они обретут свободу. Эти двуногие уже пытаются воспользоваться дарами Океана, они ловят в нем рыбу, и рано или поздно вы столкнетесь с ними. Вот ваша цель.

Помогите им, разумные жители Океана, научите их тому, что умеете сами, передайте свои знания, вступите с ними в контакт, ведь вы родились на одной планете и скорее поймете друг друга.

В силу невежественности своей эти существа, возможно, будут причинять вам много неприятностей. Не озлобляйтесь, помните, что ваш разум гораздо более древний, а это — дети, которых еще долго придется вам наставлять на истинный путь. И может быть, они вырастут такими же беспокойными, как мы, и будут стремиться покинуть свою благоустроенную колыбель. И тогда через них вы обретете то, чего не хватает вам, жителям Океана, сегодня…

Так сказали пришельцы и вскоре исчезли, чтоб никогда уже не вернуться. Старшие Матери долго обдумывали слова пришельцев и потом согласились с ними. И началась в Океане Эпоха Цели.

3

— Вы доктор Бакшеев?

— Да.

— Мне чрезвычайно приятно приветствовать вас в моей лаборатории, молодой коллега. Меня зовут профессор Накамура.

Степан Бакшеев пожал плечами и ничего не ответил. После некоторой паузы профессор Накамура спросил:

— Скажите, ведь вы работали в Океанологическом институте?

— Да.

— И являетесь автором статьи «К гипотезе о разумной жизни в океане»?

— Совершенно верно.

— Очень хорошо. Прошу вас садиться. Вы свободны, Масаси Кэндо.

Майор повернулся и осторожно притворил за собой дверь.

Степан Бакшеев продолжал стоять посреди просторного кабинета профессора Накамура, с огромным окном, заставленного полками с книгами, лабораторным оборудованием. За окном Степан увидел розоватый пейзаж с просвечивающей сквозь дымку горой Фудзи. Внимательно всмотревшись, Бакшеев понял, что это искусная имитация: и за этим окном такой же базальт, как и тот, из которого состоит весь остров.

— Садитесь, пожалуйста, — вновь сказал Накамура. Степан опустился в низкое кресло.

— Приступлю сразу к делу, — сказал профессор. Степан пожал плечами, промолчал.

— Вы находитесь в моей лаборатории, где проводятся опыты с морскими животными. Мне известны обстоятельства, при которых вы попали к нам. Знаю также, что вы — специалист по головоногим моллюскам и другим морским животным, в частности цо дельфинам. Теперь мы будем работать вместе и от ваших успехов в работе будет зависеть ваша свобода.

— Я ваш пленник?

— Ну зачем так, доктор Бакшеев, — возразил Накамура. — Вы мой коллега.

Бакшеев никогда не слыхал о профессоре с этой фамилией, хотя хорошо был знаком с работами японских морских биологов и даже жил некоторое время на Островах, где он и изучил язык. Впрочем, ничего удивительного в неосведомленности Степана не было. Работы профессора Накамура были засекречены еще задолго до того, как Бакшеев поступил в университет.

Степан посмотрел на сидящего перед ним профессора. Был Накамура худым смуглым стариком, впалые щеки, глаза прятались за сильными увеличительными стеклами очков без оправы, седые волосы коротко острижены, тонкие губы поджаты, и, когда улыбается Накамура, поблескивают золотые зубы.

Одет он был в белый накрахмаленный халат, халат застегивался сзади, из левого рукава высовывался протез с неподвижными желтыми пальцами.

— Надеюсь, мы сумеем договориться с вами, доктор Бакшеев.

— Что я должен делать?

— Пока ничего. Привыкайте. Отдохните после дороги, а завтра покажут ваше рабочее место.

— Я хотел бы…

— Что бы вы хотели?

— Нельзя ли сообщить моим близким хотя бы, что я жив…

— Мы подумаем над такой возможностью, — сказал Накамура и встал. — Скажите, вы большевик?

Степан Бакшеев поднялся тоже.

— Большевик.

— Никогда не видал живого русского большевика. Китайских приходилось. Ну что же, возможно, это даже лучше, что вы большевик… Сейчас вас проводят к себе.

До следующей нашей встречи советую ознакомиться с последней научной информацией по биологии дельфинов. Необходимую литературу вам принесут.

Накамура взял Степана Бакшеева за локоть и подвел к двери.

Она распахнулась. На пороге стояла пожилая японка.

— Табэ, отведите доктора в комнату номер семь, — сказал профессор Накамура.

4

К вулканическому острову, где пряталась секретная лаборатория, примыкала бухта, надежно защищенная от океана скалистыми берегами. С внешним миром сообщалась она небольшими проходами в ее северной части. Эти проходы были закрыты теперь решетками, и открыть их мог только Масаси Кэндо и сам профессор. Бухта была просторной и глубокой. Коридор, пробитый в скале, соединял ее с основной лабораторией.

На третий день после прибытия Степана Бакшеева разыгрался шторм. Волны били в каменную грудь острова, злобно ворча, откатывались назад и вновь шли на приступ.

Но в бухте было тихо. И только рябь от проникавшего между скал ветра морщинила зеркальную поверхность потемневшей воды.

Вдруг у одного из камней, в изобилии нагроможденных у внутреннего берега бухты, появилась черная голова. Голова медленно повернулась, блеснуло широкое стекло и настороженные глаза за ним, изо рта уходила за спину трубка. Потом все исчезло. Через две минуты у второго камня послышался всплеск, и из воды поднялся человек, затянутый в черный резиновый гидрокостюм. Человек казался уродливым, горбатым из-за двух баллонов со сжатым воздухом за спиной. Он оглянулся и замер, когда ему показалось, будто слышит шорох, потом скрылся среди камней.

Если б кто-нибудь следил за ним сверху, то увидел бы, как вышедший из воды устроился поудобнее в камнях, отстегнул от пояса резиновую сумку и вытащил оттуда ящичек со множеством ручек и кнопок. Из ящика человек выдвинул длинный металлический стержень, словно хлыст закачавшийся над ним, покрутил одну-вторую ручку, нажал какие-то кнопки — сбоку на ящике загорелся красный глазок. Он снова нажал кнопку, потом отнял палец и вновь опустил его на светлую пуговку кнопки.

В это же мгновение за многие километры от острова под рукой человека с наушниками на голове легли на бумагу строчки трехстишия средневекового японского поэта Басе:

Едва-едва добрел

Усталый до ночлега…

И вдруг — глициний цвет!

Где-то далеко, на безымянном острове, человек в черном гидрокостюме и сдвинутой на лоб стеклянной маске нажимал на белую кнопку. И через океан неслись проникновенные классические стихи Басе:

Увидел я раньше всего

В лучах рассвета лицо рыбака,

А после — цветущий май.

Человек с наушниками записывал на бумаге:

За колосок ячменя

Я схватился, ища опоры…

Как труден разлуки миг!

Еще через некоторое время бессмертные стихи превратились в деловые строчки рапорта Генриха Шрайбера-Раумера, отправленного в Берлин, на Тирпицуфере, 74, в «лисью нору» адмирала Кавариса.

«Адольф Гофман-Таникава подготовил агента Косаку Хироси, японца по национальности, патологоанатома, 29 лет. Завербованный под кличкой «Керай», Косаку Хироси с помощью Таникава внедрен в лабораторию профессора Накамура. Согласно сообщению благополучие прибыл на место и приступает к работе.

Раумер».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Друг или враг?

1

— Спасибо, отец. Вы так добры ко мне.

— Ты здесь хозяйка, Тиэми. Я сделаю так, чтобы ты не нуждалась ни в чем.

— Я буду помогать вам, отец, в вашей работе.

— Отдохни еще немного, Тиэми. Осмотрись, привыкни к новой обстановке. Тебе, наверное, скучно у меня… Здесь нет твоих подруг… и ты единственная женщина на острове, не считая старой Табэ. Но помощники мои — молодые люди. Они будут рады сопровождать тебя на прогулках. Я скажу, чтоб тебе приготовили костюм для подводной охоты.

— Это, наверное, очень интересно, отец.

— Конечно. Раньше я сам увлекался подводной охотой, а сейчас не имею права тратить свое время на развлечения. Судьба нашей родины зависит от меня, Тиэми.

— Отец, я…

— Понимаю, ты хотела бы знать, чем твой отец занимается здесь, на острове. Не так ли?

— Я не любопытна, отец.

— И все же тебе хотелось бы знать… Не спорь, это можно понять. Что ж, ты узнаешь об этом, но не сразу. Видишь ли, я тебе вполне доверяю, но следует тебя подготовить к восприятию нескольких совершенно необычных для тебя истин. Кстати, Тиэми, тебе никогда не казалось, что животные, окружающие человека в его жизни, будто понимают, о чем ты думаешь или говоришь?

— Да-да, отец, я не раз замечала и размышляла об этом!

— Вот видишь. И что ты думала по этому поводу?

— Я была еще девочкой, у меня была собака, и мне иногда становилось жутко, когда собака смотрела на меня. Мне все время казалось, будто она хотела что-то сказать.

— И это собака, имеющая относительно небольшой мозг! А ведь существуют гораздо более высокоорганизованные животные, со сложным, не уступающим в этом отношении человеку, мозгом. И обладающие при этом такими качествами, каких нет у человека. И вот поставить эти качества на службу нашему народу… Словом, ты все узнаешь. Скажи, ты давно знакома с этим Косаку Хироси?

— Я работала с ним в одной клинике, и, как ты знаешь, мы приехали сюда вместе. Он интересный, хороший человек.

— И нравится тебе? Ладно. Вот и он идет сюда.

— Здравствуйте, господин профессор, здравствуйте, Тиэми.

— Мы рады вас видеть, молодой человек. Оставляю дочь на ваше попечение. Покажите ей нашу библиотеку и проводите в сад. Она не была еще там, а вы, насколько мне известно, все уже осмотрели…

— Кроме океанариума, господин профессор.

— Ну там мы побываем все вместе. Пришлите ко мне в лабораторию Аритомо Ямада.

— Хорошо, сэнсей.

2

Старый краб дернулся, подтянул клешню, выдвинутую вперед, и проворно юркнул под выступ скалы, в убежище. Легкие песчинки, поднятые со дна движением краба, медленно закружились, опускаясь на прежнее место.

Длинные тени, это они напугали краба, продвинулись дальше, прошли за скалу, повернули в сторону впадины, остановились у ее края, разделились. Стало две тени, потом они сошлись и осторожно заскользили вниз.

Прошло несколько минут. Потревоженный краб успокоился и предпринял попытку выбраться из своего убежища. Стая мелких рыбешек медленно продефилировала к коралловым кустам и разбилась на группы, одна за одной исчезавшие меж ветвей. Из впадины показались продолговатые тени и бок о бок поплыли к отвесной скале, облепленной разноцветными водорослями.

— Посмотрите, какое богатство красок! — послышался в наушниках Степана Бакшеева звонкий голос Аритомо Ямада.

— Жалко, что нельзя это сфотографировать, — ответил Степан.

Аритомо вытащил нож и протянул его вперед, стараясь отделить от скалы оранжевый стебель.

— Это очень вкусно, если умело приготовить, — сказал он и стал складывать водоросли в сумку, прикрепленную к поясу. Пузырьки воздуха от его головы хрустальной цепочкой уходили к поверхности.

— Не пора ли нам возвращаться? — спросил Степан Бакшеев. — Мы далековато забрались.

— Дальше острова не уйдем, — ответил Аритомо Ямада. Ведь бухта закрыта со всех сторон. Сюда не проникает и отсюда не уйдет ни одно существо с диаметром тела больше дюйма.

Он закрыл сумку, повис вниз головой и, перебирая ногами-ластами, заскользил вдоль скалы.

Степан остался на месте. Это была его первая подводная прогулка в особых скафандрах, позволявших человеку чувствовать себя в море буквально как рыба в воде, и Степан не мог отделаться от ощущения, что он загадочным образом приобрел вдруг способность летать, быть легче окружающей среды, становиться невесомым. К человеку такая способность приходит во сне, и, познав ее наяву, Бакшеев был так захвачен всем этим, что на время забыл о своем непонятном для него положении то ли гостя, то ли пленника.

К работе его еще не привлекали, если не считать работой чтение литературы о дельфинах, ее в большом количестве поставлял ему ассистент профессора Аритомо Ямада, молодой японец, он чаще других общался с Бакшеевым.

«Сегодня началась вторая неделя моего пребывания на этом странном острове, — размышлял Степан Бакшеев. — Профессор почему-то не пожелал со мной увидеться еще раз…»

Степан вспомнил, как на второй день в его комнате появился молодой японец и сказал, что его зовут Аритомо Ямада, профессор, мол, Накамура поручил ему показать доктору Бакшееву лабораторию.

То, что Степан увидел здесь, на острове, потрясло размахом, широтой интересов человека, сделавшего все это. Отличное оборудование, первоклассная аппаратура… Назначение многого было ему непонятно. Кое-что проводник Степана объяснял, а иногда говорил: «Узнаете со временем». Вежливо так, но уходил от ответа. И Бакшеев чувствовал, что самого главного ему, конечно, не показывают. Собственно говоря, он видел лабораторию для всесторонних исследовательских работ в области биологии морских животных. И он был не столь наивен, чтобы думать, что в этой лаборатории, куда надо за многие мили добираться на подводной лодке, занимались невинным препарированием осьминогов и дельфинов.

«Кстати, о дельфинах, — думал Степан. — Мне поручено изучить новую литературу о них и вспомнить то, что знал я раньше. Откуда профессору известно, что я занимался китообразными? Что хотят от меня эти люди? Какой помощи? Имею ли я право сотрудничать с ними? Наша страна не находится в состоянии войны с Японией, но и дружественными теперешние отношения не назовешь. Наверное, стоит выждать, осмотреться… Мне кажется подозрительным это таинственное место. Что делает здесь профессор Накамура? Военная охрана… Нет, стоит приглядеться, а отказать им всегда не поздно. Пока ведь речь идет только о дельфинах, я должен вспомнить все, что знаю о них, все, что знаю, и прочитать или просмотреть хотя бы ту пачку статей, которую принес, как его, Аритомо Ямада, да-да, Аритомо Ямада, ассистент профессора, так назвал он себя…»

Бакшеев вспомнил, как перебирал он пачку книг и реферативных статей, принесенных Аритомо Ямада, и нашел брошюру с занятным заголовком: «Младшие или старшие братья по разуму?» Книга заинтересовала Степана. Автор не сомневался в разумности дельфинов, он ставил вопрос: не разумнее ли людей эти загадочные существа? Издана брошюра была в Мельбурне…

После первой встречи Степан Бакшеев видел профессора Накамура еще один раз, когда Аритомо привел Степана в океанариум. Накамура отдавал распоряжения лаборантам, собиравшим у стенки океанариума какую-то аппаратуру.

Профессор увидел Бакшеева, кивнул ему и, не говоря ни слова, удалился, сопровождаемый лаборантами. Они уходили, согнувшись под тяжестью ящиков.

Здесь, в океанариуме, Бакшеев понял, что интерес Накамура к дельфинам далеко не академический. Дельфины были хозяевами этого гигантского сооружения. Океанариум состоял из трех бассейнов, соединявшихся между собой. Каждый из них имел площадь не менее тысячи квадратных метров. Помимо бассейнов существовали помещения поскромнее размерами, но тоже с океанской водой. От одного из бассейнов прямо в скалу уходил трехметровой ширины рукав. Вся система бассейнов сообщалась с бухтой. И всюду, во всех помещениях океанариума, Степан видел дельфинов. Здесь были афалины и гринды. И только в одном из загончиков Бакшеев увидел беломордых дельфинов.

— Что это? — спросил он Аритомо Ямада. — Вы работаете с дельфинами? Зачем?

Аритомо Ямада пожал плечами.

— Я должен вам все показать. Рассказывать — прерогатива господина профессора…

3

После посещения океанариума Степана Бакшеева не беспокоили целый день. А к вечеру пришел Аритомо Ямада и принес статью американского ученого «О загадочных свойствах кожи дельфинов».

— Это интересно, — сказал Аритомо Ямада. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Этой статьи Бакшеев раньше не видел. Американец обратил внимание на то, что дельфины непостижимым образом умедыдают завихрения при движении в воде и развивают такую высокую скорость, что она явно не соответствует силе их мускулов.

Ученый предположил, что поток воды вблизи хвоста плывущего дельфина движется назад относительно окружающих слоев воды, а задняя часть тела дельфина уменьшает завихрения.

«Что ж, это понятно, — подумал Бакшеев, листая статью и вспоминая о «парадоксе Грая», — попросту гидродинамические свойства тела дельфина гораздо более совершенны, чем в конструкции любого аппарата, созданного человеком для движения в водной среде…»

Он отвел глаза от статьи и покосился на Аритомо Ямада, стоявшего у стены. Ассистент рассматривал, или делал вид, что рассматривает, копию с картины Сессю «Горный пейзаж».

«Не этим ли они здесь занимаются? — подумал Степан. Разрабатывают оптимальную форму торпед и субмарин, изучая особенности строения тела дельфинов…»

— Гидродинамические свойства тела дельфинов — это вчерашний день науки, — словно прочитав его мысли, заговорил вдруг Аритомо Ямада. — Быстроходность этих животных обеспечивается не только формой и мускульной энергией хвоста.

— Вы имеете в виду строение кожи?

— Да, и в той статье, что вы держите в руках, говорится об этом, как о каком-то откровении.

Аритомо Ямада усмехнулся, подошел к Степану и взял из его рук статью.

— Вот смотрите: «Нами установлено, что дельфины обладают специфической структурой кожного покрова с его гидрофобными, антитурбулентными и гасящими свойствами. Одной из причин столь быстрого движения их в воде является существование двигательного механизма кожи, сбивающего вихревые потоки вокруг быстро перемещающегося тела». Об этом мы знали уже несколько лет назад.

«Зачем он говорит мне это?» — подумал Степан.

— Вы ведь тоже работали над этой проблемой? — спросил его Аритомо Ямада. — Можете не отвечать, но я должен предупредить, что за вашими исследованиями постоянно следили. Впрочем, на деятельность профессора Ветрова, вашего шефа, режим секретности не распространялся. Не так ли?

— Верно, — сказал Степан Бакшеев. — Это верно.

— Ветров многое успел сделать, — продолжал Аритомо Ямада. — Он приблизился к решению главной проблемы, и если бы не эта его нелепая смерть…

Аритомо Ямада вдруг замолчал, пересек комнату Степана и опустился на татами.

«Стоп! — подумал Бакшеев. — Он знает даже о Ветрове?! Что это значит? Кто он, этот парень? Спокойно, Степан, спокойно, держи ухо востро…»

— Итак, о коже дельфинов, — сказал Аритомо Ямада. — Эта статья устарела, господин Бакшеев.

— Устарела?

— Конечно. Ведь существует уже искусственная кожа, обладающая свойствами настоящей. Она испытана и показала, на что способен предмет, обшитый такой кожей и движущийся в воде. Мне бы хотелось, чтоб вы вместе со мной поработали над этой проблемой.

— Вы создали такую кожу? — спросил Бакшеев.

— Да, я создал ее. Но есть еще ряд нерешенных вопросов. Жаль, что вы не сможете поработать со мною вместе…

— Почему не смогу? — спросил заинтересованный Степан.

— Профессор Накамура имеет в отношении вас другие планы.

— Какие?

— Об этом он скажет вам сам.

Степан Бакшеев понял, что расспрашивать Аритомо Ямада бесполезно.

— Вы говорили об искусственной коже, — сказал он.

— Да, говорил. Мне удалось проникнуть в механизм кожи дельфинов, и я попытался имитировать его.

— Это любопытно, — сказал Бакшеев.

— Ведь вы знаете, что сила сопротивления водной среды при движении в ней любого тела связана со строением потока возле этого тела. Можно различать при этом три слоя обтекания: ламинарное, безо всяких завихрений и при минимальной силе трения, затем на некотором расстоянии от движущегося тела турбулентное, с сильными вихрями, и, наконец, третий слой, уже ближе к хвосту, где происходит образование еще больших вихрей и значительно растет сопротивление среды.

— А несмачиваемая, гидрофобная кожа дельфинов и эластичные гасящие структуры ее предотвращают переход ламинарного слоя в турбулентный и резко уменьшают трение, — подхватил Бакшеев.

Аритомо Ямада с любопытством посмотрел на Степана.

— Вот именно, — сказал он. — Гидрофобное тело дельфина при движении в воде как бы катится на шарикоподшипниках. Это свойство проявляется при наличии трех сред: воздуха, воды и самого тела. При прыжках и выныривании дельфинов на кожу попадают частицы воздуха. Все это мы использовали при создании искусственной кожи. В чем ее суть? Мы стремились сделать ее по структуре, близкой к коже дельфина. Как-нибудь покажу вам ее в действии.

Аритомо Ямада поднялся, оставив статью на татами, прошел к двери и обернулся:

— Уже поздно. Вам нужно хорошо отдохнуть. Завтра мы пойдем на подводную прогулку. Майор Масаси Кэндо подписал для вас разрешение.

Он помедлил, нащупал за спиной рычаг, отодвигающий массивную дверь в глубь стены, и тихо проговорил:

— Сожалею, что нам не придется поработать вместе. До завтрашнего дня, господин Бакшеев.

Дверь бесшумно раскрылась и вновь сомкнулась. Аритомо Ямада вышел, оставив Степана Бакшеева наедине со своими мыслями.

4

Тень Аритомо Ямада исчезла в зарослях водорослей. Степан наслаждался невесомостью своего большого тела, легко удерживая его на одном уровне. Такие скафандры он видел впервые, но под водой Бакшееву работать приходилось не однажды.

В гидрофонах послышался шум. Степан посмотрел вверх и увидел группу дельфинов, промчавшихся у поверхности. Степан шевельнул ногами и двинулся вниз, туда, где скрылся Аритомо Ямада.

Ему показалось, что какой-то продолговатый предмет проскользнул стороной.

«Аритомо Ямада? — подумал Степан. — Нет, там он не мог оказаться. Кто-нибудь третий…»

Додумывая эту мысль, Степан продолжал опускаться, и вот он уже увидел стоявшего на выступе скалы Аритомо Ямада.

Вдруг Степан Бакшеев рванулся вперед. За спиной Аритомо Ямада он увидел быстро приближающуюся тень и, прежде чем сумел различить, что это такое, рванулся вперед с криком: «Сзади, сзади!»

Аритомо Ямада мгновенно повернулся: на него неслась трехметровая рыба-меч. Ее страшное оружие сейчас пронзит насквозь скафандр и беззащитное тело человека. Бакшеев мчался наперерез, но его скорость была ничтожна по сравнению со скоростью живого меча.

Аритомо Ямада успел броситься ничком в заросли авизалии, страшное оружие пронеслось рядом со спиной Аритомо Ямада и вонзилось в расщелину скалы.

Рыба-меч попала в западню.

Она принялась яростно извиваться всем телом, с силой ударяла хвостом, дергалась, пытаясь освободиться, и обрывки водорослей, перемешанных с илом, закрыли место, где едва не разыгралась трагедия.

Когда рыба вонзила свой меч в расщелину, Бакшеев выхватил нож и бросился к ней. В замутненной илом воде он еще различал веретенообразное тело чудовища и нанес несколько быстрых и сильных ударов.

Рыба-меч продолжала вырываться из западни, окрашивая кровью окружающее пространство.

— Где вы? — услышал Бакшеев голос Аритомо Ямада.

— Сейчас, — отозвался Степан сквозь зубы.

Он ударил еще раз ножом и почувствовал, что рывки противника ослабели. Сбоку появился Аритомо Ямада с ножом в руке, готовый прийти на помощь.

— Подождите, — сказал он Степану.

Бакшеев отодвинулся, Аритомо Ямада сунулся вперед, его почти не стало видно — в гидрофоны Степану было слышно, как Аритомо Ямада тяжело дышит. Прошло еще немного времени, и рыба-меч перестала двигаться вовсе.

Медленно оседали на дне обрывки водорослей и частички ила.

Аритомо Ямада вплотную подплыл к Степану, схватил руками за плечи и приблизил свой шлем к шлему Бакшеева. Глаза Аритомо Ямада сквозь двойное стекло скафандров в упор смотрели в лицо Степана.

— Вы спасли мне жизнь, — растроганно произнес Аритомо Ямада. — Я ваш должник, господин Бакшеев.

— Меня зовут Степан, — ответил Бакшеев. — И бросьте говорить об этом.

Он снял руки Аритомо Ямада со своих плеч и посмотрел на часы относительного времени, вмонтированные в запястье скафандра.

— Надо же, — удивился он, — прошло всего четыре минуты с тех пор, как я стал опускаться, чтобы найти вас здесь…

— Пора возвращаться, — сказал Аритомо Ямада. — Пойдемте.

— А трофей? — спросил Бакшеев.

— Пусть остается на месте.

Пологие ступени опускались в бухту метра на четыре в глубину. По ним Степан Бакшеев и Аритомо Ямада поднялись на площадку и по галерее, соединяющей бухту с помещениями океанариума, прошли в комнату, где раздевались перед спуском в воду. Здесь они сняли скафандры и передали их молчаливому, средних лет лаборанту в желтой униформе, которую носила охрана лаборатории и обслуживающий персонал.

Аритомо Ямада подхватил сумку с водорослями и знаком велел Бакшееву следовать за ним.

Молча дошли они до комнаты Степана, и только возле нее Аритомо Ямада тронул Бакшеева за локоть.

— Отдыхайте, а я пойду приготовлю это… — Он поднял и опустил сумку. — Я зайду за вами позднее. Хочу познакомить вас с дочерью профессора Накамура. Интересная девушка.

Он помолчал.

— О нашем приключении не говорите.

Степан согласно опустил голову.

— Спасибо, — сказал Аритомо Ямада, сжал Бакшееву локоть и зашагал по коридору, залитому светом матовых ламп.

5

Сильная струя забортной воды вырывалась из брандспойта и хлестала по лоснящейся на солнце палубе американского танкера «Челленджер». День стоял жаркий, и матросы то и дело принимались окатывать палубу забортной водой, хотя и ее температура была не на много ниже температуры воздуха.

«Челленджер» шел в Австралию с грузом горючего для английских и американских самолетов в сопровождении конвоя из двух корветов — кораблей противолодочной обороны.

Ричард Кэррол, капитан «Челленджера», в последние дни не уходил с мостика. Танкер проходил район, где можно было ожидать нападения с воздуха или из морских глубин, а на борту судна — десять тысяч тонн авиационного бензина, и на эти юркие кораблики, что шныряют рядом, у капитана не очень большие надежды. Ричард Кэррол и спал на мостике, приспособив для того узкий диванчик в штурманской рубке.

Сейчас, в полдень, второй штурман определил широту судна по меридиональной высоте солнца и нанес линию на карту. Ричард Кэррол склонился над штурманским столом и прикидывал циркулем, сколько миль осталось до места, где, согласно шифрованной радиограмме, их ждал дополнительный, конвой.

Как выяснилось впоследствии, первым увидел их матрос Перкинс. Он стоял на переходном мостике со шлангом в руках и окатывал танки струей воды. Трудно сказать, что заставило его взглянуть в сторону океана, но Перкинс глянул туда и увидел на блестящей поверхности его две темные точки, параллельными курсами идущие к борту «Челленджера». Корветы-телохранители спокойно шли впереди и сзади подопечного корабля.

Разинув рот, Перкинс застыл, глядя на приближающиеся предметы, шланг выскользнул из его рук и упал, дергаясь от напора воды и швыряя струю в разные стороны.

Наконец Перкинс пришел в себя, с криком «Торпеды! Торпеды!» метнулся к противоположному борту, прыжком перемахнул через леерное ограждение и бросился в океан.

На палубе услышали крик. Люди столпились у борта и, осознав неотвратимость смерти, в панике заметались по судну. Ричард Кэррол стоял на крыле мостика и, вцепившись в планширь, лихорадочно рассчитывал маневр судна, чтоб уйти от торпед. Но капитан понимал, как мало шансов уйти от двух сразу, и он скомандовал: «Право на борт!», надеясь, что ударят торпеды в корму, и, может быть, взрыв не достанет танки с горючим.

Громадное судно стало медленно разворачиваться. Капитана удивило, что корветы продолжают идти как ни в чем не бывало. Неужто не слышат они шума винтов субмарины?

Теперь Ричард Кэррол ясно видел, что взрыв неизбежен, торпеды изменили курс и шли прямо на «Челленджер», капитан отвернулся и не щурясь, невидяще глянул на солнце…

— Смотрите! Смотрите, сэр!

Это кричал второй штурман.

Капитан оглянулся и увидел, как черные точки свернули с пути и уходят прочь от «Челленджера». Ричард Кэррол схватил бинокль, и едва он успел поймать торпеды в окуляры, они пошли друг другу навстречу.

Зеленая колонна медленно вырастала из воды. Вершина ее была увенчана белой клубящейся пеной. Колонна поднималась все выше и выше, вот она уже на уровне мостика «Челленджера» и продолжает расти, и люди завороженно смотрят на это чудо.

Колонна замерла и с грохотом вернулась в океан. С Ричарда Кэррола сорвало фуражку и унесло за борт. Крутая волна резко тряхнула танкер, и маленькие корветы по рубки закрылись в ней.

Вскоре океан успокоился. Танкер «Челленджер» продолжал идти прежним курсом, неся в своем брюхе горючее для самолетов. Командиры корветов один за другим перебирались на борт охраняемого ими корабля и за стаканом виски уверяли Ричарда Кэррола, что их гидроакустики не зафиксировали ни шума винтов подводной лодки, ни шума двигателей торпед. Они искоса поглядывали на серебряный вихор капитана танкера и молча доливали в стаканы неразбавленный виски.

6

— Мне просто не верится, Аритомо Ямада… Неужели это те самые водоросли, что нарвали вы в бухте?

— Те самые.

— Тогда вы волшебник, — сказал Степан Бакшеев.

— А вам не нравится, Тиэми Тода? — спросил у девушки молодой ассистент.

Дочь профессора Накамура сидела несколько поодаль, потупив глаза, и не произнесла ни слова за весь вечер, по крайней мере, с тех пор как сюда, в комнату Аритомо Ямада, вошел Степан Бакшеев.

Не сразу услыхав вопрос, она вскинула глаза, мельком взглянула на Степана и, обращаясь к Аритомо Ямада, едва слышно произнесла:

— Да, мне понравилось, очень…

И снова опустила глаза.

«Что это она? — подумал Бакшеев. — Пуганая какая-то…»

А Тиэми Тода думала о том странном сне, какой привиделся ей еще в Иокогаме, и о герое этого сна, он сидел сейчас с нею вместе и нахваливал кушанье, приготовленное Аритомо Ямада.

— Расскажите о дельфинах, — попросила девушка Аритомо Ямада. — Их так много здесь…

— Хорошо, — сказал молодой японец. — Я расскажу вам об одном замечательном дельфине. Его называли Джеком из Пилароса.

Недалеко от Новой Зеландии есть Французский пролив с быстрым течением. Он начинается у островов Дюрвиль и Пиларос Саунд и доходит до Тасманского залива. Предательские течения и острые подводные скалы создали проливу плохую славу…

Первой познакомилась с этим замечательным дельфином шхуна «Бриднель» из Бостона. Произошло это в один из штормовых дней 1871 года. Шхуна шла в Сидней. И тут команда заметила перед носом корабля большого серо-синего дельфина.

Матросы по ошибке приняли его за молодого кита и хотели было загарпунить, но жена капитана отговорила их. Пробираясь сквозь туман и дождь вслед за играющим дельфином, корабль благополучно прошел через опасный пролив. Так началась удивительная карьера Джека. С тех пор он всегда находился поблизости, ожидая проходящие корабли, чтобы провести их через пролив. Скоро он получил свое имя и быстро стал известен среди моряков во всем мире.

Джек встречал корабли, первым приветствуя их прыжками. Моряки и пассажиры выискивали его в воде и встречали его появление аплодисментами и радостными криками. С тех пор, как Джек заступил на службу, в водах Французского пролива не было кораблекрушений.

Джек обычно плыл недалеко от корабля, время от времени подныривая под него, чтобы вынырнуть у противоположного борта, словно сторожевая собака, загоняющая овцу в стадо. И когда корабль подходил к пенящимся водам Французского пролива, Джек вырывался вперед и оставался перед форштевнем корабля на виду у рулевого, пока судно не преодолеет опасную зону.

В 1903 году пьяный пассажир с корабля «Пингвин» выстрелил в Джека из пистолета. Команда корабля хотела линчевать этого пассажира, и капитану пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить матросов отказаться от своего решения. В течение двух недель Джек не появлялся на «службе», и все решили, что он убит. Но однажды ясным утром он снова появился, этот надежный лоцман Французского пролива.

Муниципалитет Велингтона принял постановление, защищающее Джека от покушений на его жизнь и здоровье. Этот закон моряки выполняли с особой радостью.

После случая с «Пингвином» Джек никогда больше не выходил встречать этот корабль — единственное судно, которому он отказывал в помощи. Моряки перестали наниматься на это судно, утверждая, что «Пингвин» проклят. И в конце концов корабль наскочил на скалы и затонул.

Со времени своей встречи с кораблем «Бриднель» в 1871 году Джек оставался на своем посту до апреля 1912 года, а потом пропал так же неожиданно, как и появился… Благодарные моряки и пассажиры воздвигли Джеку памятник на одной из набережных Велингтона…

— Удивительные животные, — проговорила Тиэми Тода. — Мне кажется, что они все знают о нас, людях…

Степан и Аритомо Ямада переглянулись. Потом перешли к чаю, и Аритомо Ямада сказал Степану:

— Вы отлично знаете наш язык. Я пытался изучить русский, но за недостатком времени в этом далеко не преуспел. Мне известно, что у русских есть замечательные поэты.

— Конечно, — сказал Степан Бакшеев. — Но в Японии — каждый японец пишет стихи.

— Писать стихи — не значит быть поэтом, — возразил Аритомо Ямада. — Прочтите что-нибудь по-русски.

Степан Бакшеев пожал плечами.

«Дела, — подумал он, — самое время устраивать литературный вечер… Неизвестно, что со мной будет завтра, дома меня уже похоронили… Ну что ж, надо читать стихи. Это не самое худшее из того, что мне предстоит…»

Он помедлил немного и принялся читать негромким глуховатым голосом:

— Чародейкою-зимою

Околдован, лес стоит.

И под снежной бахромою,

Неподвижною, немою,

Чудной жизнью он блестит.

И стоит он, околдован,

Не мертвец и не живой

Сном волшебным очарован,

Весь окутан, весь окован

Легкой цепью пуховой…

Звуки чужого языка проникали в сознание Тиэми Тода, и ей казалось, будто понимает она, о чем говорит этот огромный человек, так не похожий на тех, кто окружал ее всю жизнь.

А Бакшеев продолжал читать стихи… Стихи Тютчева, Лермонтова, Блока. Наконец он замолк и пристально посмотрел на девушку. Она, словно завороженная, смотрела на него и на этот раз не отвела глаз.

— Вы любите стихи? — спросил Бакшеев по-японски.

— О да, — ответила Тиэми Тода.

— Она сама их пишет, — улыбаясь сказал Аритомо, — и даже опубликовала некоторые из них.

— Это интересно, — сказал Степан, — прочитайте, пожалуйста.

Тиэми Тода не заставила себя упрашивать. Она склонила голову и стала читать стихи. Это были традиционные японские трехстишия — хокку:

— Поставить паруса легко,

Но оттолкнув от лодки землю,

Каким ты ветром паруса наполнишь?

«Как жаль, что сны не повторяются, — подумала она. — Я хотела бы увидеть снова…»

Зеленая луна

Светит в глаза,

И горячим становится сердце.

«Этому человеку можно довериться, — подумал Аритомо Ямада. — Он такая же птица в клетке…»

Я ищу опору

И хватаюсь за нити,

Оборванные нити дождя.

«Нельзя сидеть сложа руки, — подумал Бакшеев. — Неизвестность лишает уверенности в своих силах. Надо искать выход».

Черная сакура

Зацветает в душе.

Скоро ли грянет гром?

Бесшумно раздвинулись двери, и вошел, улыбаясь, Косаку Хироси. Тиэми Тода поднялась на ноги, вслед за нею встал Степан Бакшеев, чувствуя, как затекли ноги от непривычной позы.

Аритомо Ямада продолжал невозмутимо сидеть.

— Извините, — сказал Косаку Хироси, — я помешал вашей беседе, но профессор просит господина Бакшеева почтить его своим посещением. Мне поручено проводить вас.

Он низко поклонился и повернул к двери. Бакшеев нерешительно посмотрел на Тиэми Тода, потом на Аритомо Ямада. Последний едва заметно наклонил голову.

— Простите… Ваши стихи прелестны, но мне необходимо уйти, — сказал Бакшеев, обращаясь к девушке.

Она не ответила, и Степан вслед за Косаку Хироси вышел в коридор.

7

— Мне нужно спросить вас кое о чем, господин Бакшеев, — сказал профессор Накамура, когда они остались вдвоем.

— Готов ответить вам, насколько это в моих возможностях, при условии, что не будут затронуты интересы моей страны и ее союзников.

— Понимаю вас, — сказал Накамура. — Можете мне поверить, что ни о чем подобном я и не помышлял. Речь идет о сугубо научной проблеме. Меня интересует ваше мнение по такому вопросу: чем объяснить нередкие случаи обсыхания животных и гибель их на берегу? Вам известны, конечно, такие случаи?

— Еще бы, — ответил Степан. — Я специально выезжал на Камчатку для расследования причин гибели большого количества китов.

— Согласитесь, что это странно. Животные, обладающие великолепными способностями ориентироваться в водной среде, вдруг теряют это качество и оказываются на берегу?… Не объясняется ли это массовым психозом, толкающим животных на коллективное самоубийство?

— Мне кажется, следует разграничивать случаи одиночного и группового обсыхания, — произнес Бакшеев. — Вы знаете, как развито чувство взаимопомощи у дельфинов. Можно предположить, что первое животное, попав на мель и не имея возможности выбраться в безопасное место, подает сигнал бедствия. Остальные дельфины спешат на помощь и разделяют судьбу жертвы.

— А что вы скажете об одиночных обсыханиях?

— Ответить на этот вопрос однозначно гораздо труднее, — сказал Бакшеев. — По всей вероятности, внешние условия, в которые попадает дельфин, выводят из строя его эхолокационный аппарат. Ведь известно, что случаям обсыхания сопутствуют штормовая погода, ветер, дующий с моря, высокая зыбь. У нас на Охотском море, где большая амплитуда колебания между приливным и отливным уровнями, есть настоящие китовые ловушки, обычно в устьях рек. Во время сильного шторма грунт перемешивается с пузырьками воздуха, образуется среда, в которой эхолокационные сигналы дельфинов и китов искажаются. Эти помехи дезориентируют животных и сбивают их с правильного курса.

— Любопытно, — сказал профессор. — Но чем вы объясните массовое выбрасывание животных в спокойную погоду и одновременно, как будто они подчинялись какой-то команде со стороны? Не думаете ли вы, что животные действительно совершают самоубийство, выполняя чью-то волю? И поступают так, отдавая себе отчет в том, что они делают?

— Но для этого надо признать, что они наделены разумом, — возразил Бакшеев.

— А разве вы думаете иначе? — спросил профессор Накамура.

…Аритомо Ямада встретил Степана за поворотом коридора.

— Я ждал вас, — сказал он Бакшееву.

В комнате он подошел вплотную к Степану и тихо проговорил:

— Ничему не удивляйтесь. Не торопитесь отвергать предложения Накамура. Он сделает вам их завтра. Вам нужно выиграть время. И мне тоже. Я — ваш друг.

Он нащупал ладонь Бакшеева и стиснул ее.

— Вспомните рыбу-меч. Как она попала в бухту, если все выходы и входы наглухо закрыты службой майора Масаси Кэндо?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Тайна профессора Накамура

1

Кошмар повторялся несколько раз, и, чтобы справиться с ним, Степан Бакшеев открыл глаза, посмотрел на часы с суточным циферблатом. Стрелки часов свидетельствовали о том, что в обычной жизни наступило утро.

«Что оно принесет мне?» — подумал Бакшеев, с трудом повертываясь в небольшой круглой ванне.

«Этот разговор с профессором Накамура… И слова Аритомо Ямада. Действительно, как могла попасть в бухту эта хищница? Значит, есть неизвестный охране проход? И Аритомо Ямада не хочет, чтоб кто-нибудь узнал о нем… Кто он? На провокатора не похож, да и к чему им эти проверки. Убрать меня можно было и раньше…»

Так и не приняв решения, Бакшеев закончил туалет и в ожидании завтрака уселся за принесенные вчера Аритомо Ямада рефераты. Степан перелистывал страницы, делая на полях пометки карандашом, и вдруг увидел прямо перед собой пожилую японку, она бесшумно вошла в комнату. Двери комнат на этом острове не имели внутренних запоров.

Бакшеев узнал Табэ, служанку профессора.

— Господин приглашает вас позавтракать с ним вместе, — сказала она, поклонилась, попятилась к двери, еще поклонилась и исчезла.

Степан неплохо ориентировался в расположении жилых и служебных помещений лаборатории и без труда добрался до комнаты, служившей кабинетом. Здесь были сам профессор, его дочь, Аритомо Ямада, Косаку Хироси, майор Масаси Кэндо и мрачного вида японец, его Бакшеев видел впервые.

— А вот и господин Бакшеев, — очень любезно произнес Накамура. — Садитесь, пожалуйста. С сегодняшнего дня вы можете считать себя сотрудником лаборатории.

«А о том — захочу ли я этого — меня и не спрашивают, подумал Степан Бакшеев. — Что ж, сотрудник так сотрудник. Поглядим, что будет дальше».

— Вы знакомы со всеми, кроме капитана Мицуеси Набунага, — сказал профессор. — Капитан редко бывает здесь, у него трудная должность, но Мицуеси Набунага блестяще справляется с нею, и сегодня мы рады видеть его и познакомить с вами.

Табэ внесла поднос и стала оделять всех чашечками с едой.

— Вы написали отчет о вскрытии? — спросил Накамура у Косаку Хироси.

— Да, господин профессор, — приподнимаясь, ответил патологоанатом.

— После завтрака принесите материалы сюда.

— Хорошо, сэнсей.

Накамура взглянул на Тиэми Тода.

— Ты неважно выглядишь сегодня. Ты нездорова?

— Нет, нет, все в порядке, отец.

— Вы, Аритомо Ямада, сегодня займитесь с Фаситором. Что-то не нравится мне его поведение. Наш новый коллега попозже присоединится к вам.

Профессор Накамура с улыбкой посмотрел на Бакшеева.

— Вы не возражаете против совместной работы с Аритомо Ямада? Нет? Вот и прекрасно.

После завтрака все поднялись, сложив ладони около груди. Один за другим сотрудники лаборатории удалились.

Профессор Накамура и Степан Бакшеев остались одни.

— Не хотите ли закурить? — спросил профессор, протягивая коробку с сигарами.

— Благодарю, — сказал Бакшеев, но сигару не взял. Заядлый курильщик, он после приключений последних недель утратил всякую тягу к табаку.

— Я много знаю о вас, Бакшеев, — начал Накамура. — Мне нравится смелость ваших идей. К сожалению, профессор Ветров слишком рано ушел из жизни…

— Да, профессор Ветров рано умер, — сказал Степан.

— Я несколько осведомлен о вашей совместной работе и благодарю провидение, которое привело вас ко мне. Надеюсь, здесь, на этом острове, вы будете таким же талантливым исследователем, каким были у профессора Ветрова.

— Что именно требуется от меня? — спросил Бакшеев.

— Пока ничего. Для начала я кое-что покажу вам. Об этом ваш шеф мог только мечтать. Идемте со мной…

Одна из стен этого помещения была сплошь покрыта разнообразной аппаратурой. Назначение ее было малопонятным Бакшееву, и он с любопытством оглядывал ряды индикаторных ламп, экранов, напоминающих экраны осциллографов, бесчисленные тумблеры и кнопки. На остальных стенах приборов было тоже немало, но между ними оставалось хоть какое-то свободное пространство.

Посреди комнаты возвышался пульт, рядом, под углом друг к другу, стояли два кресла. Они напоминали кресла из парикмахерской. Впечатление усиливали странные колпаки над изголовьями, словно аппараты для сушки волос.

Профессор Накамура подвел Бакшеева к одному из кресел и знаком пригласил сесть. Степан повиновался.

Кресло оказалось весьма удобным. Следуя формам тела, оно создавало иллюзию невесомости.

Бакшеев скосил глаза вправо и увидел, как профессор отошел к боковой стене, навстречу ему выдвинулся стержень с утолщением на конце. Накамура приблизил этот стержень ко рту и проговорил несколько слов, их смысла Степан не сумел различить.

«Микрофон», — подумал Бакшеев.

Затем профессор вернулся к Степану, продолжавшему сидеть в кресле, и обеими руками взялся за колпак над его головой.

— Сейчас вы увидите, как далеко ушел я по сравнению с профессором Ветровым, — горделиво произнес Накамура. — Сидите спокойно.

Накамура щелкнул тумблером, и колпак стал опускаться на голову Степана. Он снова подумал о сходстве колпака с тем, какие надевают на головы модниц, и решил, что стать вдруг завитым, как барашек, не самое страшное из ожидавших его возможностей.

Колпак закрыл голову до половины лица. Стало темно. Степану вдруг вспомнилась та темнота, он опустил глаза и с облегчением различил свет, идущий из-под колпака снизу.

— Приготовьтесь! — услыхал он голос профессора.

Бакшеев не видел хозяина лаборатории, но по голосу понял, что тот устроился в кресле рядом.

Вдруг Степан ощутил мелодичный звон. Он сразу понял. Именно не услышал, а ощутил… Непосредственно своим сознанием, мозгом, без участия органов слуха.

Звон сменился низким гудящим тоном, затем раздался тоненький свист и звуки, напоминающие плач ребенка.

Степану показалось вдруг, что голова у него постепенно разбухает, увеличиваясь в размерах. Он забыл, что голова стиснута обручами колпака, и попытался тряхнуть ею. Голова даже не шевельнулась, но разбухать перестала.

Снова раздался свист, он становился все пронзительнее. У Степана заложило уши. Наконец свист оборвался на самой высокой ноте, и появился голос.

— Хорошо, что ты пригласил меня, Старший Самурай.

Эти слова были произнесены по-японски, и Степан понял, что говорит не профессор, тем более сразу же за этой фразой в его мозгу возникла другая:

— Я тоже рад встрече с тобой, — ответил голос. Это был голос Накамура.

— Но причины, вызвавшие радость у тебя, и мое желание встретиться с тобой различны, Старший Самурай.

— Ты говоришь загадками.

— Сейчас я скажу все.

— Нет, нет! Не сейчас! Сегодня я снова встречусь с тобой позднее. Понятно? Позднее…

Бакшееву показалось, что профессор испуган.

— Хорошо. Что хочешь ты от меня, Старший Самурай?

— Рядом со мною находится молодой коллега. Он давно ищет встречи с тобой, Старшая Мать. Он ученый. Зови его Доктор.

— Я рада приветствовать вас, Доктор, — произнес голос, все тот же далекий голос. Степан сообразил, что обращаются к нему.

— Поздоровайтесь, Бакшеев, — вмешался профессор. Степан разжал губы, пытаясь произнести хоть слово, но не мог ничего сказать, снова стала увеличиваться голова, он догадался, что отвечать надо мысленно, попытался сосредоточиться, услышал: «Я плохо слышу его», почувствовал, будто голову разрывают на части, хотел крикнуть, и вдруг все исчезло.

Открыв глаза, он увидел перед собой обтянутое желтой кожей лицо профессора Накамура. Единственной рукой профессор расстегивал ему ворот рубашки.

— Вы можете встать?

Степан тряхнул гудевшей головой и приподнялся в кресле.

— Вот и хорошо, — сказал профессор. — Мне следовало вас проинструктировать… Но, может быть, так оно лучше.

— Что это было? — спросил Степан.

— Потом, потом, — сказал профессор Накамура. — Идите отдыхать.

Он подошел к пульту, возвышающемуся между кресел, и нажал одну из многочисленных кнопок.

Степан поднялся из кресла и встал на ноги, стараясь унять в них противную дрожь. Голова сильно кружилась.

Вошел Аритомо Ямада.

— Проводите коллегу в его комнату, — сказал профессор Накамура. — У него было много впечатлений сегодня.

Пошатываясь, Степан направился к выходу. У двери его поддержал за локоть Аритомо Ямада.

— Отдохните как следует, — вслед Бакшееву проговорил профессор Накамура. — Завтра вы будете мне нужны.

Степан Бакшеев и Аритомо Ямада прошли длинными коридорами, и у стеклянной двери, ведущей на площадку перед океанариумом, Степан остановился.

— Мне хотелось бы выйти на свежий воздух, — сказал он Аритомо Ямада.

Молодой японец толкнул дверь, и они вышли в гигантский кратер, высоко над ним округло синело небо.

— Хотите сигарету? — спросил Аритомо Ямада.

— Нет, подождите, — сказал Бакшеев.

Он услышал тихий всплеск, повернулся и увидел, как из-под скалы, по каналу, уходящему в нее, выплыла крупная, не менее трех метров, самка-афалина, зарылась в воду, с шумом выскочила на поверхность и через открытый шлюз прошла в средний бассейн.

Бакшеев удивленно взглянул на своего спутника.

— Это Фист-кых, — пояснил Аритомо Ямада. — Старшая Мать Фист-кых. Это с ней вы сейчас говорили.

2

Они стояли у кромки одного из бассейнов океанариума и смотрели, как громадная афалина медленно ходила кругами, держась в полуметре от стенок. За нею следовала группа из пяти дельфинов.

— Фист-кых рассказывает им о встрече с человеком, — сказал Аритомо Ямада, — со Старшим Самураем — профессором Накамура. Он сам придумал себе такое имя. А они считают, что слово «самурай» означает нечто вроде основателя семейства.

Аритомо Ямада говорил спокойно, а Степан Бакшеев стоял ошеломленный.

— Значит, — начал он нерешительно, — профессор Накамура сумел…

— Да, — перебил его Аритомо Ямада, — сумел установить с дельфинами прямой контакт. Только не оборачивайтесь, пожалуйста, сюда идет Косаку Хироси. Не говорите ничего лишнего при нем.

— Какие изящные животные, — заговорил Косаку Хироси, подходя к ним и показывая рукой на дельфинов в бассейне. — К сожалению, мне приходится иметь с ними дело, когда они уже неподвижны.

— Вы хотите сказать, что предпочли бы резать их живыми? — сощурившись, спросил его Аритомо Ямада.

— Что вы, коллега, ничего подобного я не имел в виду. Просто ваша интересная работа с этими разумными существами мне больше по душе, — сказал Косаку Хироси.

— А мне казалось, что ваше призвание — орудовать ножом, и только, — резко ответил Аритомо Ямада.

Косаку Хироси слегка скривил рот, затем зубы его блеснули в улыбке.

— У вас дурное настроение, коллега. Простите за назойливость, но я не сумел этого вовремя рассмотреть. Извините. Мы продолжим наш разговор как-нибудь в другой раз.

Он поклонился, попятился назад, затем повернулся и зашагал к дверям, ведущим во внутренние помещения лаборатории. Глухая злоба душила Косаку Хироси, когда он миновал порог и двинулся в операционную.

«Ну погоди, щенок, — думал он. — Я найду для тебя достойную расплату за эту наглость. И этот русский… Они, видимо, заодно. Накамура хочет доверить русскому тайну. Старый кретин! Почему он так носится с этим русским? Зачем он ему? И Тиэми Тода стала неузнаваемой с тех пор, как этот человек появился на острове… Нет, нет, это невозможно! Надо что-то предпринимать, надо поближе сойтись с этим Бакшеевым. Зачем он нужен Накамура?…»

Оставшиеся у океанариума Аритомо Ямада и Степан Бакшвев медленно шли вдоль бассейнов. Наступило время кормления дельфинов, и служители в желтой униформе выносили из вспомогательных помещений лаборатории корзины с пищей.

— Пойдемте на берег бухты, — сказал Аритомо Ямада Бакшееву.

По дороге Степан спросил:

— Зачем вы так с ним?

— Косаку Хироси — нехороший человек.

— Но именно от вас я слышал совет относительно выдержки. Зачем наживать себе врагов? Да еще в такой ситуации и в таком месте…

— Вы правы.

Они прошли по берегу и присели у края воды на плоский камень.

— Неужели это наконец случилось? — спросил Степан Вакшеев.

— Странно, что от вас я слышу этот вопрос. Ведь вы с профессором Ветровым шли к тому же.

— Да, целью нашей работы было и установление контактов с дельфинами тоже. Собственно говоря, для профессора Ветрова это было основной целью. Я же настроен был скептически, хотя возможность этого признавал. Более того, профессор Ветров поручил мне готовить код для зашифровки дельфиньих сигналов, но работа эта так неожиданно прервалась…

— Так вот, профессор Накамура построил аппарат, который позволяет ему говорить с дельфинами, как нам с вами, — сказал Аритомо Ямада.

— Это невероятно! — воскликнул Степан. — Это же такие возможности!

Аритомо Ямада горько усмехнулся.

— Не торопитесь с выводами, — сказал он. — Наша лаборатория является сверхсекретным объектом военного министерства. Понимаете? Военного!

— Вы хотите сказать, что дельфинов можно использовать в военных целях?

— Не «можно», а используют. Помните мрачного капитана Мицуеси Набунага? Он периодически появляется здесь и увозит дельфинов. Тех, кто прошел собеседование с профессором Накамура. Не думаю, чтоб этот капитан использовал их для демонстрации различных фокусов перед высокими военными чинами.

— Подождите, — сказал Степан. — Давайте по порядку. Для начала, об изобретении профессора Накамура.

— Это не его изобретение. Ему принадлежит идея. Правда, он величайший специалист по дельфинам. Но профессор Накамура — страшный маньяк. Он не останавливается ни перед чем ради достижения своей цели. А главная его цель — мировое господство Страны Восходящего Солнца.

— Он не оригинален. Мы воюем сейчас с таким же маньяком.

— Так вот, аппаратуру для преобразования дельфиньего «языка» в язык человеческий создал радиоинженер Тамики Уэда.

— Где же он?

— Несчастный случай. Майор Масаси Кэндо — большой специалист в этой области. Одно слово профессора — и с любым из нас происходит несчастный случай. Но главное — аппарат изготовлен, он работает, дельфины разговаривают на человеческом языке и отвечают на вопросы профессора Накамура.

— Вы хорошо осведомлены обо всем, Аритомо Ямада, — сказал Бакшеев.

— К сожалению, я знаю очень мало. Например, что делают с дельфинами, проинструктированными профессором Накамура? Как работает аппаратура? Уэда был хорошим парнем, но и он, создав этот аппарат, не знал всего.

— Нам надо узнать как можно больше обо всем. Но мне не верится, что дельфинов можно использовать во зло. Ведь главной чертой их натуры является проявление добрых чувств к человеку. Еще у Плутарха немало сведений об этом. Помните?

— Да, его рассказ о том, как дельфины спасли Телемака, сына Одиссея, от гибели.

— У Геродота, — сказал Бакшеев, — есть легенда об Арионе. Он возвращался после плавания в Грецию, на него напали пираты и взяли в плен. Пираты собирались бросить Ариона в море, но он упросил их разрешить ему перед смертью поиграть на лире. Своей игрой Арион привлек внимание одного дельфина, и, когда пленник был сброшен в море, дельфин подхватил его и вынес на берег.

— У древних греков есть легенда о том, что дельфины были когда-то людьми и не забыли этого… Да… Но вы не знаете профессора Накамура, Степан. Это страшный и хитрый человек. Мы не знаем, о чем он говорит с дельфинами перед тем, как они попадают в руки капитана Мицуеси Набунага.

— Вы правы, Аритомо Ямада. А эта… Ну та, с которой я говорил…

— Фист-кых? Старшая Мать? О, это необыкновенное существо! Царица среди дельфинов. Это по нашим понятиям, конечно… У них нет ни королей, ни генералов. Ну и чем она вас заинтересовала?

— Во время контакта Фист-кых потребовала какого-то разговора с профессором Накамура. Высказала нечто вроде просьбы.

— И что же профессор?

— Отказался. И как мне показалось, встревожился.

— Понятно. Он попросту не хотел, чтоб при разговоре присутствовали вы. Кстати, неспроста он так любезен с вами. Будьте осторожны, Степан.

Наступило молчание. Потом Аритомо Ямада едва заметно улыбнулся, и лицо его приобрело мягкое выражение.

— Вы нравитесь Тиэми, — сказал он вдруг.

— Не выдумывайте, Аритомо Ямада, — смутился Бакшеев. Расскажите-ка лучше о себе. Почему вас так волнует моя судьба?

— Я отвечу на этот вопрос, — сказал Аритомо Ямада. — Моего отца убили жандармы. Он учил меня жить честно и уважать людей независимо от того, какого цвета кожа у них, и помогать, когда им трудно. Он был членом Нихон Кесанто.

3

Второй рассказ Фист-кых

Я расскажу о том, как организовано наше общество, то есть общества в том виде, как представляете его вы, у нас нет. После ознакомления с системой вашего мира, я поняла, насколько велика разница в самих принципах, регулирующих нашу и вашу жизнь. И, постигнув терминологию земного уклада, я постараюсь объяснить вам все как можно яснее и понятнее…

О тех давних временах, когда дельфины вернулись в Океан, даже у нас не сохранилось ясного представления. Бесспорно одно: и люди, и дельфины на заре возникновения земной жизни вышли из Океана. И имели, по-видимому, общего предшественника. А затем пути эволюции разошлись. Ваши родоначальники остались на суше и стали людьми. Миллионы лет назад, когда земли было меньше, чем сейчас, кому-то необходимо было вернуться в Океан. Это и сделали наши далекие предки.

Трудно сказать, кто выиграл от этого разделения сфер существования. Вы создали цивилизацию, которая позволила создавать искусственную среду для обитания. Вы строите жилища, производите разные предметы, вещи и носите искусственный покров, который называете одеждой.

Вернувшиеся в лоно предков дельфины стали совершенствоваться в пределах каждого индивида. В воде мы становимся невесомыми, и силы мышц нам достаточно для передвижения в любом направлении. Поэтому нам не нужны ваши летательные аппараты, ваши корабли, ваши громоздкие и дорогостоящие приспособления, увеличивающие вашу скорость движения в родной стихии — на земле.

Каждый дельфин воплощает в самом себе все достижения нашей цивилизации. У нас есть то, чего нет у вас, и мы лишены многих человеческих достоинств, как и должно быть у представителей разных цивилизаций.

Океан населяют не только дельфины, но и множество иных существ. Об этом вам хорошо известно. Но только мы, дельфины, способны сохранять и передавать из поколения в поколение всю накопленную информацию.

Мы все равны, и каждый вид — дельфины, киты, белухи — разумен по-своему, у каждого вида своя жизнь, мы не мешаем друг другу, Океан велик и щедр к своим детям.

Основу общества дельфинов составляет семья. Во главе ее стоит Старшая Мать. Старшая потому, что в этой семье есть и другие матери, ведь каждая семья объединяет до одиннадцати поколений.

Наши мужья не живут с нами вместе. Они составляют отдельную группу Отцов и находятся поодаль, готовые тем не менее всегда прийти на помощь своим детям и женам.

Большое число поколений в одной семье позволяет сосредоточивать в ней множество полезных сведений об особенностях Океана, уловках наших врагов, событиях прошлого времени.

У нас есть история рода, мы передаем ее из поколения в поколение, и каждая Старшая Мать хранит в своей памяти во всех подробностях события того времени, когда в Океан опустились пришельцы и принесли нам Эпоху Цели.

Как бы ни был совершенен мозг, он не в состоянии вместить информацию, собранную миллионами себе подобных за миллионы лет. А ведь у нас нет ни книг, ни музеев, ни библиотек, которыми пользуетесь вы, люди.

На помощь нам приходит Океан. На определенных глубинах простираются его Особые слои. На них мы записываем все сведения и при необходимости можем всегда ими воспользоваться. Как это происходит, какой принцип положен здесь в основу этого я не могу объяснить, так как на земном языке нет таких понятий.

Океан служит для нас и гигантской сетью связи друг с другом и отдельными группами. В Океане есть подводные звуковые каналы, каналы-волноводы. По этим каналам звуки, особенно те, какие вы не в состоянии воспринимать без специальных приспособлений, вы называете их низкочастотными и инфразвуками, проходят, не теряя силы, по нескольку тысяч километров. Это дает нам возможность в любую минуту связаться с любым из сородичей. На всей линии связи у нас есть маяки, они служат для ориентировки при перемещении по Океану.

Кроме того, при дальних плаваниях по Океану мы ориентируемся по солнцу, луне, звездам, а также по вкусу морской воды и различным запахам, растворенным в ней.

С помощью особого устройства в нашем организме — люди называют его сонаром — дельфины могут зрительно представлять окружающий пейзаж. Мы постоянно носим в своем сознании объемные видеокарты. Эти карты создавались тысячами поколений в течение многих миллионов лет. Одинаковые отпечатки их передаются у дельфинов по наследству. И система эта настолько совершенна, что позволяет каждому дельфину в любое время по своему усмотрению вносить необходимые поправки.

Вы, люди, передаете свою речь на расстояние с помощью специально созданного вами искусственного устройства — радио. Дельфины же непосредственно превращают звук в зрительный образ, и наоборот. Мы можем передавать друг другу любую зрительную ситуацию.

Что же составляет основу нашего внутреннего, духовного мира?

Мы давно следим за вами, люди. Еще с тех пор, когда пришельцы обратили на вас наше внимание и поручили нам опекать наших земных собратьев. Мы знаем, что в тех пор, как первый человек, увидев плывущее дерево, решил отправиться на нем по Океану, его потомки одержимы Идеей Проникновения. И теперь мы окончательно убеждены, хотя возможно и ошибаемся, что именно вы подскажете нам истину, что духовное начало человечества — жажда Проникновения.

Люди начали с освоения Океана. Вначале они плавали по его поверхности, постоянно совершенствуя свои корабли. Затем они стали проникать в морские глубины.

В последние годы люди принялись за исследования неба. Человечество рвется к нему, жертвуя своими сыновьями, чьи тела мы не раз находили среди обломков упавших в море аппаратов. И пытались спасти, но они погибали раньше, чем падали в волны.

Теперь мы видим, как люди в своих стремлениях, поисках цели становятся похожими на тех далеких пришельцев, и дивимся мудрости наших гостей, сумевших распознать разумное будущее диких, безъязычных существ.

И в последние годы Совет Старших Матерей, они координируют всю деятельность нашего вида, связанную с осуществлением задач Эпохи Цели, предпринимал самые активные попытки завязать контакты, установить связь с Человечеством.

Смелые и наиболее мудрые из нас жертвовали своей жизнью во имя Цели. Мы знаем, что люди, не признавая нас разумными существами, ловят дельфинов крепкими, неподдающимися нашим зубам сетями, убивают так же, как и других, лишенных разума, обитателей Океана.

Раньше мы жили с людьми как добрые соседи. Люди обращались к Вам за советом и помощью, и мы спасали их в море, загоняли рыбу в сети, получая за это вознаграждение от рыбаков.

Рыбаки не понимали, что дельфины умеют ловить рыбу несравненно лучше, но свою долю мы брали, чтоб не обидеть людей.

Мы понимали, что земные братья наши считают нас прирученными животными, и пока довольствовались этим, полагая, что по мере дальнейшего развития цивилизации на земле люди придут к полному духовному общению с нами.

Но вскоре все изменилось.

Люди принялись уничтожать дельфинов, И нам ничего не стоило уйти от такой участи. Океан велик, и места в нем много. Но Совет Старших Матерей решил, что мы не имеем на это права. Мы обязаны идти и идти к человеку, пытаясь связаться с ним, даже если эти попытки приносят дельфинам смерть. Ведь и люди жертвуют собою, пытаясь проникнуть в Океан.

Наши сородичи сами шли в сети, подплывали к тем участкам суши, где в воду устремлялись большие массы людей. Мы пытались вступить в контакт с человеком. Но человек не понимал нас.

Мы меняли тактику, изобретали другие методы. Все оставалось по-прежнему. Мы проводили ваши суда в опасных местах, наводили рыбаков на косяки рыбы, спасали тонувших в воде людей. Время от времени большие группы появлялись в определенном месте строго в определенное время, стараясь периодичностью и постоянством появления привлечь внимание людей.

Время от времени мы шли на крайние меры. По принципу, который вы, люди, называете добровольным, дельфины группами и в одиночку выбрасывались на землю в надежде привлечь внимание людей.

Все было напрасно.

И вот в последний период мы заметили, что люди заинтересовались нами. Появились устройства, где дельфинов изолировали от Океана и подолгу держали, предлагая выполнять ряд действий, которые для человека имели определенное значение. Дельфины с большой охотой выполняли их, ведь это соответствовало и нашим намерениям, и подробно информировали нас, Старших Матерей.

Стало ясно, что и человек ищет способ связаться с нами. Для нас такая новость была большой радостью. Мы поняли, что скоро завершится Эпоха Цели, ибо Цель будет достигнута.

С чем шли мы к людям? Дельфины намного старше людей, более пятидесяти миллионов лет назад наши предки вернулись в Океан, мы накопили огромные звания, но многие из них оседают в информационных Слоях Океана бесполезным грузом. Они будут переданы людям.

Мы поможем им проникнуть в Океан, мы сделаем для них все, и наградой нам за это будет осознание того, что мы достигли Цели: объединились с разумными собратьями.

И может быть, люди передадут нашим потомкам свою жажду Поиска, свою Идею Проникновения…

4

— Итак, дельфины живут в Эпохе Цели, — не то спрашивая, не то утверждая, сказал Бакшеев.

— Но она пришла к ним извне, — проговорил Ямада. — От инопланетных пришельцев, Треххвостых, как их называли дельфины.

— Пусть так, — упрямо тряхнул головой Степан. — Но пришельцы явились, когда люди были настолько темны и беспомощны в разумном отношении, что, возможно, дельфины и не замечали их попросту. Пусть бы пришельцев не было вовсе, и тогда дельфины пришли, наверное, бы к осознанию Цели. Человек проник в Океан, и его разумная деятельность не прошла бы мимо внимания дельфинов. И потом я не верю, чтоб такая разумная цивилизация, как у дельфинов, могла закольцеваться, замкнуться на себя, пойти на поводу антигуманных идей.

— Вы плохо знаете, что такое фанатизм, Степан.

— При чем здесь фанатизм?

— Вам, европейцам, трудно это понять несмотря на то, что Япония усвоила все достижения западной цивилизации, психология многих ее обитателей остается чисто азиатской. Перед тем как принять какое-либо решение, мы не подсчитываем «pro» и «contra». Если японцы выбрали какой-то путь, то выбор его был определен «сисей» — сложившейся обстановкой. Мы более эмоциональны, чем вы, хотя и не проявляем этого во внешних действиях. Сейчас «сисэй» потребовала от нас взять власть над миром, и на Островах никто не возразил против решения. Принято как неотвратимость. Дополняя ваше, европейское, определение, родившееся во времена рыцарства, самураи Страны Восходящего Солнца могут сказать о себе: мы — рыцари без страха, упрека и сомнений.

— Но вы ведь не самурай, Аритомо Ямада, — возразил Бакшеев.

— Самурай, Степан, чистопородный самурай, — рассмеялся молодой японец. — Были ведь и самураи-бедняки, у которых, кроме пары мечей, не было ничего. Иногда самураев отождествляют с западным дворянством. Это и верно, и неверно. Нельзя понятия Европы переносить на японскую почву: Восток есть Восток…

— А Запад есть Запад, и им никогда не сойтись, — подхватил Степан. — Так и знал, что дойдет дело до Киплинга. Чушь все это, Аритомо Ямада.

— Как вы сказали? Чушь?…

— Да, я так и сказал. Вашим мировоззрением необходимо заняться, дорогой товарищ! Каша у вас в голове…

Слово «каша» Степан произнес по-русски, он не нашел подходящего понятия в японском языке, и Аритомо Ямада не замедлил спросить:

— Что означает «каша», Степан?

Бакшеев рассмеялся.

— Как это объяснить… Ну, в общем, рис, который сварили по-русски.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Черный ящик» инженера Уэда

1

Фаситор одним из первых узнал об установлении контакта между дельфинами и людьми. Едва он получил сообщение о свершившемся, как сразу же направился в тот район Океана, где сотрудники из лаборатории профессора Накамура производили отлов дельфинов. Вернее, это им казалось, что они ловят дельфинов. На самом деле весть о достижении Цели распространилась по Океану, и выделенные Советом Старших Матерей для контакта с людьми дельфины сами шли в расставленные для них сети.

Когда Фаситор появился в океанариуме, Фист-кых уже не раз беседовала с профессором Накамура. Она рассказала ему о своем роде, об Эпохе Цели, об устройстве дельфиньего общества. Она знала также и о том, что Старшему Самураю для блага всего человечества нужна помощь собратьев из Океана.

Совет Старших Матерей уполномочил Фист-кых развивать контакты со Старшим Самураем. Совет считал, что профессор Накамура представляет весь род человеческий и действует по его поручению.

Смысл просьбы профессора Накамура сводился к следующему.

Он разъяснил Фист-кых, что люди построили множество различных кораблей, позволяющих им передвигаться по Океану и даже в его глубинах. Это не было неожиданностью для Старшей Матери. Такие корабли существовали еще задолго до ее рождения. Но случилось так, заявил ей Старший Самурай, что отдельные из этих кораблей вдруг вышли из повиновения и нападают на своих создателей и на те суда, которые остались послушны людям, топят их, уничтожают вместе с людьми, разрушают их жилища на берегу.

И люди, сказал профессор Накамура, отчаялись. Они никак не могут одолеть вышедшие из повиновения машины. Дельфины, не забывшие завета пришельцев из Космоса, о них Старший Самурай знал уже по рассказам Фист-кых, не могут, не должны оставить в беде своих младших братьев.

Совет Старших Матерей, имевший в последнее время возможность наблюдать, что в Океане действительно происходит нечто странное, подтверждающее слова профессора Накамура, принял решение оказывать всемерную помощь людям. Понятие «война» дельфинам не было известно. Не знали они и что такое «ложь»…

Профессор Накамура предупредил Фист-кых, что выполнение его просьбы, просьбы от имени Человечества, будет сопряжено с определенными жертвами для дельфинов. Они попросту будут исчезать из жизни, принося тем самым добро людям.

Совет Старших Матерей принял к сведению предупреждение Старшего Самурая и широко оповестил Океан, зная, что тем не менее недостатка в добровольцах пожертвовать собой ради достижения Цели не будет.

Первая группа дельфинов была отправлена из лаборатории после беседы с профессором Накамура и напутствия Фист-кых. Предварительно была разработана особая сигнализация для направления действий дельфинов, призванных уничтожать взбесившиеся корабли. Ведь аппаратура для прямой связи между дельфинами и человеком находилась лишь на острове Старшего Самурая, а дельфины готовились выполнять свой долг перед Человечеством в различных частях обширного района, окружавшего остров.

Дельфины получали инструктаж от профессора Накамура, напутствие Старшей Матери Фист-кых и попадали в распоряжение капитана Мицуеси Набунага. На подводной лодке, в специально оборудованном на ней аквариуме, он увозил дельфинов с острова. Назад они не возвращались…

Фаситор прибыл в лабораторию профессора Накамура уже после появления там Фист-кых.

Дельфин Фаситор был Старшим Отцом, руководил объединением взрослых дельфинов-мужей, которые держатся в общем роду несколько особняком. Хотя у дельфинов нет никакой власти одних над другими, в человеческом смысле, Фаситор все-таки занимал положение, приблизительно равное со Старшей Матерью Фист-кых.

Когда профессор Накамура узнал о прибытии Фаситора и о его готовности пожертвовать собой, он предложил оставить Старшего Отца в океанариуме. Профессор Накамура заявил, что в лаборатории Фаситор принесет гораздо больше пользы, наставляя вместе с Фист-кых младших сородичей.

Для проведения операции «Фуэ» руководитель секретной военной лаборатории профессор Накамура предпочитал использовать молодых дельфинов.

2

— Вы бывали у нас в стране? — спросил у Степана Аритомо Ямада.

— Да, — ответил Бакшеев, — мне довелось трижды приезжать в Японию.

— И, конечно, приезжали в Киото?

— Разумеется. Посетить Киото считает своим долгом каждый гость вашей страны, ведь это настоящий музей древнеяпонской архитектуры!..

— А не довелось ли вам увидеть Философский сад?

— Я слышал о нем, но видеть не доводилось.

— Жаль… Философский сад существует более шестисот лет. Расположен он при одном из буддийских храмов и предназначался для тех, кто хотел бы погрузиться в медитацию, уйти в себя, в самоуглубление. Пожелавший этого проходил на деревянный помост, который служил одновременно одной из четырех стен сада. С других трех сторон Философский сад обнесен стеной. Замкнутая поверхность представляет площадку, покрытую ровным слоем песка, среди которого в порядке размещены камни. Их шестнадцать, разной формы и высоты, шестнадцать серых камней среди желтого песка. И вы, сидящий на черном помосте и созерцающий перед собой пятнадцать камней…

Аритомо Ямада замолк.

— Но вы сказали «шестнадцать», — осторожно заметил Бакшеев.

— Нет, я не оговорился. Камней действительно шестнадцать, и в этом легко убедиться, стоит лишь пройти вдоль помоста и пересчитать камни. Но если вы остановитесь, то в какой бы точке помоста ни находились, вы будете видеть лишь пятнадцать камней. Где бы вы ни стояли, где бы вы ни сидели — вы не увидите все камни одновременно. И вот, чем больше вы остаетесь в этом саду, с тем большей силой охватывает вас желание увидеть все камни сразу, хотя вы уже убедились, что это невозможно. Наверно, создатели сада хотели показать всем тем, кто приходил в него, что никому недоступно до конца узнать свою и чужую жизнь: то, что уже было, и то, что еще будет, — познание не может исчерпать себя без остатка, и для каждого человека существует шестнадцатый, скрытый от него, камень Неведомого.

— Да, — сказал Степан, — вам следует добавить еще, что мир познаваем в бесконечной цепи человеческих поколений, и я с радостью констатирую вашу принадлежность к материалистам.

— А я и не протестую против зачисления в эту категорию, хотя формально считаюсь буддистом, по семейной традиции все Ямада — буддисты. Кроме моего отца, разумеется.

— Странно… Я уже думал об этом. Ведь в Японии много буддистов, а неотъемлемой частью той религии является протест против любых войн. Как это сочетать с японским милитаризмом, духом военщины, экспансионистскими тенденциями? Извините меня, Аритомо Ямада…

— Вы вправе задать мне этот вопрос, Степан, хотя мне и не просто на него ответить. Я ведь сказал уже, что большинство японцев исповедуют определенную религию по традиции. Кстати, в Японии достаточно и христиан с их десятью заповедями, которые они, как и их европейские братья по Дзэсусу Кирисито — по-вашему, Иисусу Христу — успешно нарушают, и в первую очередь заповедь «Не убий!». Кроме того, надо учитывать нашу национальную психологию, исторические условия развития страны. Японцам всегда было тесно на дрожащих от подземных толчков островах. В то же время японские власти всеми средствами сдерживали проникновение западной цивилизации на острова, отгораживались от внешнего мира. А затем сработал эффект пружины… Кроме того, большое значение в поддержании такого духа, о котором вы говорили, Степан, имело «бусидо».

— Свод моральных устоев, которыми должно руководствоваться японское рыцарство? — спросил Бакшеев.

— Да, — ответил Аритомо Ямада, — вы довольно точно охарактеризовали суть «бусидо». С незапамятных времен «бусидо» искусственно культивировалось в нашей стране, его пытались представить как концентрированное выражение японского национального духа.

— Понимаю, — сказал Бакшеев. — Мне думается, японский народ прежде всего надо воспитывать в духе миролюбия и добрососедского отношения к остальным.

— Так будет! Должно быть, я верю в это! — воскликнул Аритомо Ямада.

Степан молча положил руку на плечо своего нового друга.

3

…Они сидели на краю бассейна и смотрели, как резвится в воде пара молодых дельфинов: Фката-си и Фтирис. По указанию профессора Накамура, Степан Бакшеев и Аритомо Ямада только что провели с дельфинами сеанс обучения их человеческому языку.

— Какой интерес преследует профессор Накамура, заставляя нас учить их этому? — спросил Степан. — Ведь с помощью его аппарата, — кстати, как он его называет? — можно беседовать с дельфинами совершенно свободно…

— Не знаю, — ответил Аритомо Ямада, — но цель тут какая-то есть. Может быть, где-то там, куда отправляют дельфинов, с ними тоже приходится объясняться. А аппарат, его называют «Голос Нихона», всего один. Тамики Уэда создал его в одном экземпляре.

— Но ведь можно, изучив его устройство, построить новые?

— Нет, это невозможно. «Голос Нихона» — типичный «черный ящик». Он действует, но никто, кроме Тамика Уэда, не может объяснить, почему он действует. А инженер Уэда никогда больше ничего не объяснит.

— Странно, что профессор Накамура убрал его, не постигнув тайны аппарата…

— Я уже думая об этом, — сказал Аритомо Ямада. — Очевидно, Тамики Уэда проник в тайну исчезновения дельфинов из океанариума. Когда-нибудь мы узнаем об этом.

Он поднялся, подошел к лесенке, уходящей в воду бассейна, сел на ступеньку и хлопнул ладонями. Фтирис и Фката-си мгновенно перестали носиться и подплыли к Аритомо Ямада.

— Фтирис, сейчас очередь Фката-си, — сказал Аритомо Ямада, — подожди в стороне.

Фтирис крякнул, перевернулся и отплыл к стене бассейна, Фката-си терпеливо ждала, когда человек начнет обучать ее своему языку.

— Направления «вправо» и «влево» мы разучили, — сказал Аритомо Ямада. — Сейчас разучим «вниз» и «вверх».

Фката-си внимательно посматривала на него. Аритомо Ямада поднял руку и резко опустил ее.

— Вниз!

Фката-си не шевельнулась. Казалось, что осознавала сказанное ей и сопоставляла с жестом человека. Аритомо Ямада вновь поднял руку.

— Вниз!

Стремительно нырнув, Фката-си вновь заняла прежнее положение.

— Вверх!

И эта команда была быстро усвоена.

— Молодец, — сказал Аритомо Ямада. — Дайте ей рыбину!

Бакшеев сунул руку в корзину с рыбой и протянул Фката-си. Она издала звук, напоминающий скрип ржавых дверных петель, в воздухе мелькнуло стремительное тело, и челюсти, усеянные острыми зубами, аккуратно приняли рыбу из рук Степана.

Фката-си подплыла к Фтирису, наблюдавшему за всем со стороны, передала ему рыбу и, высунув голову из воды, прокрякала:

— Хор-р-р-рошо!

У Фтириса дело пошло еще быстрее. Ведь он видел предыдущий урок и сразу понял, что хотят от него люди.

— Какая быстрота усвоения! — сказал Степан.

— Это и понятно. Ведь и Фката-си, и Фтирис прошли беседу с Накамура. Они знают о контакте, их восприимчивость обострилась оттого, что теперь они осведомлены относительно намерений людей.

— Конечно, все это так, я понимаю, и все же зрелище бесподобное. Вы-то к этому уже привыкли, а у нас с профессором Ветровым, к сожалению, не было «черного ящика» инженера Уэда.

После усвоения дельфинами команд «вперед» и «назад» Аритомо Ямада решил закончить урок.

— Хотите сигарету? — предложил он Бакшееву.

— Давайте, — сказал Степан.

Они закурили, наблюдая, как служители открывают ворота, соединяющие бассейны. Едва они были открыты, Фката-си и Фтирис выскользнули в общий бассейн.

На площадке, повисшей над одним из бассейнов и соединенной переходным мостиком с внутренними помещениями лаборатории, вдруг возникла фигура Косаку Хироси.

Патологоанатом неизменно улыбался.

— Господин профессор просит вас проследовать к нему, Ямада-сан, — сообщил он.

Аритомо Ямада отшвырнул окурок сигареты.

— Хорошо. Сейчас иду, — сказал.

Косаку Хироси приветливо помахал Степану рукой а стал спускаться вниз.

— Как ваши успехи? — спросил он Бакшеева. Степан пожал плечами.

— Работаем по программе профессора Накамура, — сказал он.

— Аритомо Ямада — талантливый ученый, — заметил Хироси. Мы учились с ним вместе в университете. Уже студентом он поражал профессоров своей эрудицией а оригинальностью мышления.

— Вы учились вместе? — спросил Степан.

— Конечно, Аритомо Ямада ничего не говорил вам обо мне. Скрытность — особенность его характера. Вы заметили, что он, мягко говоря, недолюбливает меня?

— Видите ли… — начал Степан Бакшеев.

— Нет, нет, я не жду ответа. Ваше положение весьма сложное, и мне не хотелось бы усложнять его еще больше. Дело в том, что еще в университете нам с Аритомо Ямада нравилась одна девушка. Нас было двое, и она предпочла меня. Я хотел жениться на ней, но вдруг выяснилось, что невеста тяжело больна. Это меня не остановило, но она не захотела выйти за меня замуж и покончила с собой. С той поры Аритомо Ямада стал считать меня своим врагом.

«Если он не врет, то Аритомо Ямада напрасно так бросается на Косаку Хироси, — подумал Бакшеев. — Возможно, его стоит привлечь на свою сторону».

— У меня в Японии старая, больная мать, — продолжал Косаку Хироси. — Ради нее я поехал сюда, на Остров… Ведь здесь хорошо платят, и работа в лаборатории профессора Накамура освобождает от военной службы…

— А мне казалось, что каждый японец считает честью для себя воевать за Божественного императора, — усмехнулся Степан.

— Вы глубоко ошибаетесь. Многим моим соотечественникам не по душе эта война, — сказал Косаку Хироси. — Вы человек с другого берега, и я могу прямо сказать вам об этом.

«Уж не провокатор ли?» — подумал Бакшеев.

— И вот попадаешь в такое место…

Косаку Хироси обвел рукою вокруг.

— В такое место, и рядом никого, с кем можно было бы поделиться своими сомнениями.

— Вы ведь приехали сюда с Тиэми Тода? — перебил его Бакшеев, уловив странное выражение его глаз.

— Да, с нею я работал в клинике, в Иокогаме. Тиэми Тода хорошая девушка. Чем-то похожа она на покойную мою невесту. Но в последнее время она изменилась. Не понимаю, что с нею творится…

«Может быть, он действительно просто одинокий человек… Тогда ему по-настоящему плохо. Кажется, Косаку Хироси стоящий парень», — подумал Степан.

— Знаете, — оживился вдруг Косаку Хироси, — мне пришла в голову мысль устроить подводную прогулку. Вы, Тиэми Тода, ну и я. Может быть, удастся уговорить Аритомо Ямада? Хотя вряд ли, со мною вместе он не пойдет. Вот если только вы его пригласите…

— А почему бы и нет? — сказал Бакшеев.

«Прогулки по дну бухты — это совсем неплохо, — подумал он. — Глядишь — и наткнусь на выход из этой вулканической западни. Ведь попала же сюда каким-то образом рыба-меч…»

— Давайте организуем прогулку завтра, — предложил Косаку Хироси. — Я возьму на себя получение пропусков у майора Масаси Кэндо.

— Хорошо, — согласился Степан Бакшеев, — давайте на завтра. С Аритомо Ямада я переговорю.

Бакшеев протянул Косаку Хироси руку, повернулся и медленно побрел в сторону выхода из океанариума на берег бухты.

4

Еще тогда, во время прогулки по бухте с Аритомо Ямада, тот показал Степану Бакшееву направление на выход из бухты в океан.

— Сейчас выход перекрыт и тщательно охраняется людьми майора Масаси Кэндо, — сказал он Степану.

И теперь Бакшеев решил обследовать берег бухты и подойти по возможности поближе к выходу из нее.

Вдоль берега тянулась вымощенная обломками камней и присыпанная песком пешеходная дорожка. Степан Бакшеев медленно брел по ней, изредка останавливался, поднимал камешек и бросал его в фиолетовую воду бухты. Постепенно он обошел треть всей окружности, замкнувшей скалами поверхность бухты. Основной конус вулкана с океанариумом, причалом для стоянки подводных лодок и лабораторией оставался у Бакшеева за спиной, впереди он увидел, сразу за поворотом, большой, в три человеческих роста, камень, камень напоминал присевшего у воды медведя. Степан остановился, рассматривая его. Ему вдруг захотелось повернуться, и Степан не мог понять, почему этого ему захотелось. Степан повернулся и вздрогнул.

Позади, метрах в пяти, держа автоматы у пояса, стояли два охранника в форме канареечного цвета.

До выхода из бухты оставалось метров сто пятьдесят, ну, может быть, двести.

— Нельзя, — сказал тот, что стоял справа. Он шевельнул автоматом.

— Пожалуйста, назад.

«М-да, — сказал про себя Бакшеев. — Но откуда они так неожиданно появились?»

Он шагнул к ним навстречу, огромный, светлые волосы, отросшие за последние недели, копной громоздились ра голове и спадали к плечам. Охранники едва достигала ему до груди. Степан шагнул к ним навстречу, они не дрогнули, и только один из охранников приподнял ствол автомата.

Степан сделал второй шаг, и желтые охранники отступили в сторону, пропуская его.

Он неторопливо прошел мимо них и через полсотни метров повернулся.

Позади никого не было.

«Чудеса, — подумал Бакшеев, — может быть, их и не было вовсе? Нет, мне не померещилось. Видно, этот Масаси Кэндо действительно знает свое дело».

Когда он расстался с Косаку Хироси, было уже далеко за полдень. Часов у Бакшеева не было, его старые «кировские» отобрали при аресте, а новых ему никто не догадался презентовать, и Степан не знал, сколько времени провел он, бродя среди скал, заполнивших берег. Сейчас солнце уже цеплялось диском за причудливые выступы утесов, и Степан прибавил шагу, не решаясь задержаться здесь до наступления темноты.

Он прыгал с камня на камень, торопливо шагал там, где направление дорожки совпадало с прямой линией на вход во внутреннюю часть бухты, и сворачивал с нее, снова прыгая по камням там, где дорожка уходила в сторону.

Неожиданно один из камней, на него Степан едва успел встать ногой, подломился, и, потеряв равновесие, Бакшеев упал, сильно ушибив правую руку.

Ругая себя за неосторожность, он поднялся на ноги и вдруг увидел, что камень, который подвел его, скрывает собою какой-то предмет.

Видно, спрятан он был надежно, но камень повернулся под ногой Бакшеева, невольно открыв то, что скрывалось под ним.

Степан наклонился и увидел небольшую резиновую сумку. Он оглянулся по сторонам и осторожно взял ее в руки.

«Странная находка, — подумал он. — Это спрятано здесь неспроста…»

Он внимательно осмотрел ее, снова огляделся, присел на корточки и попробовал открыть сумку. Сначала это ему не удавалось, потом Степан разгадал секрет запора сумки и открыл ее. Там был портативный радиопередатчик.

«Дела, — подумал Бакшеев. — Вот это находка. Но чей он, кто спрятал здесь радиопередатчик? Разумеется, это не филиал официальной островной радиостанции. А что же тогда? Кто его хозяин? Кто-нибудь из обитателей острова? Он связывается с внешним миром без ведома профессора Накамура и майора Масаси Кэндо? Но кто он? Кто?».

Последнее слово он произнес вслух и испуганно по смотрел по сторонам. Но вокруг были одни камни.

«Надо что-нибудь предпринять, — лихорадочно думал он, осматривая аппарат. — Забрать с собой? Перепрятать? Тогда я спугну хозяина рации. А если это друг? Обнаружив исчезновение рации, неизвестный затаится, и я буду ходить возле, не зная о нем и даже считая своим врагом. Нет, придется восстановить все в прежнем виде и наблюдать за этим местом, чтобы выяснить, кому принадлежит радиопередатчик».

Бакшеев аккуратно закрыл резиновую сумку, уложил ее на прежнее место и прикрыл камнем.

«Надо разыскать Аритомо Ямада, посоветоваться с ним», подумал Степан.

5

Постепенно темнело, и когда Степан подошел к входу в океанариум, на небе проклюнулись первые звезды.

Бассейны были ярко освещены электрическими люстрами. Движение дельфинов привлекло внимание Степана, и он подошел поближе.

В углу неподвижно застыла в воде Фист-кых. Рядом держался старый дельфин-отец Фаситор. Группа молодежи шумела — свистела, верещала, ухала, повизгивала — в центре бассейна.

Степан различил среди других дельфинов Фката-си и Фтириса. Вот Фтирис высунулся на половину корпуса из воды и крякнул:

— Внимание! Начали!

Конечно, голос его лишь отдаленно напоминал человеческий, но эти два слова, произнесенные по-японски, Бакшеев отчетливо различил.

Группа молодых дельфинов отплыла к стенке бассейна, освободив его среднюю часть. Это место заняла Фката-си, а Фтирис отодвинулся к противоположной стене.

Изумленный Степан, забыв обо всем на свете, следил за этими приготовлениями.

Вот Фтирис вновь высунулся из воды, и Степан услышал команду:

— Вправо!

Фката-си тут же бросилась в правую от Фтириса сторону.

— Назад!

И Фката-си вернулась на место.

— Вниз!

И, изогнувшись, веретенообразное тело Фката-си шло на дно бассейна.

«Вот уж этого я не ожидал, — подумал Степан. — Ведь они обучают друг друга человеческому языку!»

Вдруг он увидел Фист-кых. Сопровождаемая Фаситором, она медленно направилась к нему.

Старшая Мать и Фаситор остановились в метре от стенки бассейна, у самых ног Бакшеева, и разом подняли головы, пытливо разглядывая его маленькими умными глазами.

«Чего они хотят? — подумал Степан. — Будто вот-вот заговорят со мной…»

Фаситор открыл пасть, заскрипел, дважды свистнул, заскрежетал, словно водил напильником по бруску железа.

Степан видел, как двигалось у Фаситора дыхало, вот Фаситор смолк, но дыхало продолжало вибрировать, и Бакшеев понял, что дельфин издает звуки, неразличимые для человеческого уха.

«Черт возьми, — подумал Степан, — сюда бы «ящик» Тамики Уэда».

Он подумал еще, что надо позвать Аритомо Ямада и рассказать о только что увиденном уроке человеческого языка, и Степан решил было идти за ним. В это время Фаситор перестал «говорить» ультразвуком. Фист-кых тоже молчала, молодежь сгрудилась, прекратив занятия, Фтирис подталкивал боком Фката-си. Бакшеев собрался идти и вдруг почувствовал, как чья-то рука сжала его локоть.

— Пытаетесь разговаривать с Фаситором? — услышал он голос Аритомо Ямада.

— К сожалению, это пока невозможно, — сказал Степан. — А ведь они явно хотят сообщить нам что-то важное.

— Мне это тоже приходило в голову. И Фист-кых, и Фаситор в последнее время ведут себя довольно странно.

— А вы знаете, что я видел сейчас?

И Степан рассказал Аритомо Ямада о том, как Фтирис и Фката-си обучали молодых дельфинов человеческому языку. О радиопередатчике, найденном на берегу, он попросту забыл в ту минуту.

— Очень интересно, — сказал Аритомо Ямада. — Жаль, что они прекратили это. Завтра попробуем вызвать их на такое действие. Вообще я давно отметил, что «посвященные» каким-то удивительно быстрым способом передают свой опыт другим, и те обучаются почти мгновенно.

— Да, — согласился Бакшеев, — в лаборатории профессора Ветрова мы всегда отмечали, что в своей страсти к новому и необычному познанию дельфины где-то сходны с человеком, с его жаждой исследований и творчества. Дельфины ведь зачастую сами изобретают оригинальные игры и трюки. И это очень важный фактор, профессор Ветров придавал ему большое значение.

— А не задумывались ли вы тогда, в своем институте, что дельфины воспринимают навязанную им тренировку обучения различным трюкам как своего рода игру, которая поможет добиться взаимопонимания с человеком? — спросил Аритомо Ямада.

— Признаюсь, такие мысли приходили в голову всем нам, а профессор Ветров, по-моему, никогда не сомневался в разумности дельфинов. И теперь вот выяснилось, что он был совершенно прав.

— Да! — вдруг вспомнил Степан. — На берегу я нашел радиопередатчик.

Аритомо Ямада резко остановился, они шли уже во внутреннее помещение, оглянулся по сторонам и схватил Бакшеева за рукав.

— Радиопередатчик? — переспросил он. — Каким образом?

Бакшеев стал рассказывать о своей прогулке, желтых охранниках и о камне, где он обнаружил рацию.

— Надеюсь, вы оставили все на месте? — спросил Аритомо Ямада.

— Да, я решил, что полезнее сначала выяснить, кому принадлежит рация.

— Конечно. Завтра вы покажете, где она, и мы поочередно будем наблюдать.

6

Фаситору не по душе были и остров, и бассейн, и аппаратура профессора Накамура, и сам профессор. Фаситор намеревался поделиться этой неясной тревогой с Фист-кых, но, не имея конкретных фактов, подкрепляющих сигналы его подсознания, решил выждать, разобраться в причинах, порождающих необъяснимое пока чувство тревоги.

Потом поступил запрос Совета Старших Матерей. Совет просил уточнить у человека, первым вступившего в контакт с дельфинами, почему он, Старший Самурай, так настойчиво требует у них уничтожения определенных кораблей. Дело в том, что случайно оказавшиеся в местах их гибели дельфины обнаружили после взрыва мертвых людей. Совет хотел знать, нет ли здесь какой-либо связи. И если связь есть, если уничтожение взбунтовавшихся машин ведет к гибели людей, то дельфины не могут участвовать в этом. Надо искать другие пути, не причиняющие зла человеку. Возможно, Старший Самурай не осведомлен. Следовательно, необходимо сообщить ему об этих обстоятельствах.

Но в последнее время Фист-кых, как и Фаситора тоже, не приглашали на беседы с профессором Накамура. И вскоре они узнали через связного, дежурившего у входа в бухту со стороны Океана, что два их сородича отказались выполнять просьбу Старшего Самурая и его помощника. Они шли в атаку на взбунтовавшийся корабль, и вдруг один из них сообщил по каналу Всеобщей Связи:

«Вижу на корабле людей. В результате уничтожения машины гибель их неизбежна. Оневидно, произошла ошибка. Принимаю решение погибнуть самому — корабль не трогать». Затем он обменялся коротким сообщением со своим напарником, и тот разделил его участь. Дельфины погибли, не тронув корабль, потому что там оказались люди.

Совет Старших Матерей вновь запросил Фист-кых и Фаситора, но они ничего не могли сообщить Совету. Профессор Накамура уклонялся от беседы с ними.

Тогда Фаситор решил объясниться с Фист-кых. Но Старшая Мать ничего не сумела объяснить ему. Они решили подождать еще.

7

— Вы пойдете с нами? — спросил Степан у Аритомо Ямада.

— Нет, — ответил тот, — наверное, я не смогу составить вам компанию.

— Понимаю, — сказал Степан. — Вы не идете потому, что там будет Косаку Хироси. Но ведь не только он, но и Тиэми Тода, и я, наконец. Кроме того, я хочу использовать эту прогулку для поисков прохода. Помните рыбу-меч?

— Все это так, но дело не в Косаку Хироси, хотя мне совсем не улыбается спускаться с ним под воду. Я не доверяю этому человеку.

— Мне кажется, что вы несправедливы к нему, дорогой Аритомо Ямада.

— Так он рассказал вам об этом? Что ж, действительно, на первый взгляд может показаться, будто я отношусь к нему неприязненно в силу старого соперничества, окончившегося не в мою пользу. Нет, дело не в этом. Просто я убежден, что он причастен к смерти своей невесты. У меня нет никаких фактов, но я уверен, что это так…

Степан хотел возразить Аритомо Ямада, но передумал.

— Прибыл капитан Мицуеси Набунага, — продолжал молодой японец. — Он просто почернел от злобы. Сразу потребовал встречи с профессором Накамура, тот назначил ему время. Их встреча состоится в четырнадцать часов. Возможно, я смогу присутствовать при этой беседе. Разумеется, не явно. Об этом они ничего не узнают. Теперь вы понимаете, почему мне нельзя идти на подводную прогулку?

— О да, конечно, — ответил Степан, — извините меня за то, что я напомнил вам старую историю.

— Пустое, — сказал Аритомо Ямада. — Желаю вам отыскать выход из бухты. Будьте осторожны, смотрите, чтоб спутники ваши не нашли его вместе с вами.

8

Капитан Мицуеси Набунага резко вскочил на ноги и зашагал по комнате.

— Успокойтесь, — сказал профессор Накамура, — вы самурай, а не слабая духом женщина.

Мицуеси Набунага остановился перед изображением божества милосердия — одиннадцатилицей и тысячерукой Каннон.

— Вам легко говорить о спокойствии, — произнес он глухо, — вы слишком большой человек, для того чтобы с вами случилось неожиданное, а я вынужден буду сделать себе харакири, если подобная неудача повторится.

— Что ж, о такой смерти мечтает всякий самурай. Но к делу. Значит, произошло все так, как на «Челленджере»?

— Именно так. Разве что взрыва было два, а не один. Ведь мы послали в атаку на этот авианосец четырех дельфинов. Сколько дней мы выслеживали его! И все полетело к чертям… Мы действовали по вашей инструкции. Дельфины спокойно позволили надеть на себя контейнеры со взрывчаткой, мы установили реле, объяснили им с помощью вашего кода предстоящую задачу и вывели на цель. И они пошли прямо к авианосцу. Но когда он был уже обречен, и на палубе поднялась паника, вдруг дельфины отвернули от корабля, и каждая пара стала сближаться. Один за другим грохнули взрывы. Авианосец остался цел. Что происходит, сэнсей? Что стряслось с этими тварями? Может быть, они испугались?

— Это исключено, капитан, — произнес профессор Накамура. — Страх исключается. Здесь другое.

— Что ж? — нетерпеливо спросил капитан Мицуеси Набунага.

— Инстинкт. Запрет на любое зло, причиняемое человеку, стал у дельфинов инстинктом. Они наверняка увидели на палубе людей, сопоставили с этим информацию о прежних взрывах и пришли к выводу, что если они взорвут авианосец, эти люди на палубе станут мертвецами, человечеству будет причинено зло. Вот и все, капитан.

— Но необходимо что-то предпринимать! — воскликнул Мицуеси Набунага.

— Недаром эта Фист-кых требует встречи со мной, — продолжал профессор Накамура. — Они все поняли или только догадываются… Первый тур мы свели вничью. Попробуем двинуть в игру русский козырь.

— Вы имеете в виду русского большевика?

— Вот именно. Я заставлю его убедить дельфинов в нашей лояльности по отношению к остальному человечеству. Что же касается истинной подоплеки, то этот доктор Бакшеев будет уверен в том, что льет воду на свою мельницу. Об этом я позабочусь…

— Я преклоняюсь перед вашим умом, сэнсей.

— На случай неудачи у меня заготовлен иной, на этот раз беспроигрышный вариант. Но всему свое время. Пойдемте в океанариум, посмотрим на «забастовщиков».

Профессор Накамура поднялся и в сопровождении капитана Мицуеси Набунага вышел из комнаты.

За сотню метров от помещения, где происходил этот разговор, Аритомо Ямада снял с головы небольшие наушники и рукавом халата вытер со лба пот.

9

…Степан Бакшеев присел возле раковины и, склонив в сторону голову, заглянул под верхнюю створку.

На бледно-лиловой поверхности мантии матово голубела большая жемчужина.

Степан минуту любовался ею, потом оглянулся вокруг, подыскивая что-нибудь, чем можно было бы помешать раковине захлопнуть створки, когда он попытается избавить ее от драгоценности.

Он увидел продолговатый обломок скалы и протянул руку, чтобы поднять его.

И вдруг что-то налетело на Бакшеева, сбило с ног, завертело, толкнуло и отбросило от раковины, и она тоже исчезла в клубах поднявшегося со дна ила.

— Вы живы? — услыхал он сдавленный голос Тиэми Тода.

Только теперь ощутил Степан ее руки, вцепившиеся ему в плечо.

— А почему я должен был умереть? — спросил он.

— Смотрите!

Мутная завеса редела, и Степан увидел. На том месте, где он только что любовался жемчужиной, возвышался огромный кусок базальта, способный накрыть и нескольких человек. Раковина-жемчужница осталась лежать под ним.

— Так это вы меня оттолкнули? — спросил Степан. Он схватил руку Тиэми Тода, спрятал в своих могучих ладонях…

— Спасибо, — переходя от волнения на русский язык, сказал он.

Тиэми Тода молчала. Осторожно освободила она руку и поплыла прочь. Степан Бакшеев последовал за нею.

— А где Косаку? — спросил он, догоняя девушку. Тиэми не ответила. И тут послышался голос Косаку Хироси.

— Где вы, друзья? Что случилось?

Слева появилась его фигура.

— Я чуть не сыграл в ящик, — сказал Степан, — то есть меня едва не убило обломком скалы. Спасибо Тиэми Тода. Она выручила.

— Как же так, — растерянным голосом произнес Косаку Хироси. — Надо быть осторожнее… Плывем домой?

— Да, пора уже, — ответил Степан Бакшеев. — Не стоит больше искушать судьбу.

Когда они сняли скафандры, Косаку Хироси вдруг заторопился в лабораторию.

— Я обещал господину профессору Накамура подготовить один важный материал. И совсем забыл про него… Извините, я ухожу, друзья.

Он ушел. Степан Бакшеев подошел к Тиэми Тода, положил руку на ее голову и ласково прижал к груди.

— Ту жемчужину… Я хотел подарить ее вам…

Тиэми Тода вздрогнула, приникла к Степану и резко отстранилась.

— Вы большой и сильный, — сказала она. — И совсем не хитрый. Как ребенок. Надо уметь скрывать свои чувства и видеть чувства других. Этот человек вас ненавидит и хотел убить. Я видела, Как Косаку Хироси столкнул камень…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Дельфины узнают правду

1

С начальником охраны лаборатории и Острова майором Масаси Кэндо Степан Бакшеев столкнулся в коридоре, соединяющем жилые помещения со служебными.

Степан разыскивал Аритомо Ямада, намереваясь рассказать ему о подводном приключении и последних словах Тиэми Тода.

— Вы торопитесь, господин Бакшеев? — улыбаясь, спросил Масаси Кэндо.

Степан остановился.

— Я задержу вас ненадолго, для вашего же блага, господин доктор. Дело в том, что вы неудачно выбираете места для прогулок. Мне сообщили, что вас задержали мои люди. Считаю своим долгом предупредить, что если бы это произошло ночью, я не имел бы чести разговаривать с вами сейчас. Охрана получает фотографии всех обитателей острова, они узнали вас в лицо и предложили повернуть назад. Ночью же мои люди обязаны стрелять в любую тень, появившуюся за пределами лаборатории и океанариума…

— Понимаю, господин майор. А сейчас я могу быть свободным?

— О да, конечно!

Майор Масаси Кэндо поклонился и, продолжая улыбаться, скрылся за поворотом коридора.

«Вот вы и предупреждение подучили, господин Бакшеев, подумал Степан. — Теперь держите ухо востро!»

Он продолжал разыскивать Аритомо Ямада, заглядывал повсюду и размышлял о зловещем намерении Косаку Хироси.

«Неужели это правда? Может быть, ей померещилось? Зачем Косаку Хироси убивать меня? Приказ Накамура или происки Масаси Кэндо? Но убрать меня можно и менее сложным способом. Нет, очевидно, я нужен им. Тогда Косаку Хироси представляет иные силы и вынужден действовать втайне и от майора, и от профессора. В тайне от всех. Но кто стоит за ним? Или девушка ошиблась?»

Эти мысли настолько заняли Бакшеева, что он не заметил показавшегося в боковом проходе Аритомо Ямада.

— Наконец-то! — воскликнул Аритомо Ямада. — Я узнал, что вы вернулись, но нигде не мог отыскать вас.

— Я тоже искал вас, — сказал Степан.

— Нам нужно поговорить.

Они прошли к бассейнам океанариума и остановились у кромки одного из них.

— Эти-то, наверное, не выдадут нас профессору Накамура и майору Масаси Кэндо, — грустно улыбаясь, сказал Бакшеев, кивнув на дельфинов.

Увидев у стенки бассейна людей, дельфины остановили все занятия и прислушивались к человеческим словам, высунув головы из воды.

— Если бы мы могли поговорить с ними так, как говорит Накамура, — с горечью сказал Аритомо Ямада. — Но вы, Степан, кажется, получите такую возможность…

— Я? — переспросил удивленно Степан. — Каким образом?

— Сейчас расскажу. Но прежде о хозяине радиопередатчика. Я знаю его.

— Кто же он?

— Когда вы были на дне бухты, я выбрал удобный момент, вышел на берег бухты и спрятался за обломками скалы. С собой я взял морской бинокль. И вот через полчаса из воды показалась человеческая фигура в скафандре. Неизвестный огляделся по сторонам, подошел к камню, достал из-под него рацию. И тут он сбросил мешавшую ему маску. В бинокль я хорошо рассмотрел его лицо.

— И кто же это был?

— Косаку Хироси.

2

Когда Тиэми Тода вошла к нему в комнату, Косаку Хироси незаметным движением набросил край покрывала на обложку лежащей перед ним книги — томика Нагаи Кафу — дабы не обнаружить перед девушкой своей привязанности к эротической литературе.

— Я очень рад твоему визиту, Тиэми Тода, — заговорил Косаку Хироси, поднимаясь. — В последнее время ты совсем позабыла обо мне. Почему ты избегаешь моего общества?

— Я ненадолго, Косаку Хироси, — сказала девушка. — Может быть, мне не следовало приходить сюда.

— Ну что ты, Тиэми Тода! Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь. Я опечален тем, что твои глаза перестали лучиться, когда ты обращаешь их в мою сторону.

— Ты умеешь красиво говорить, Косаку Хироси, и, признаюсь, твои слова всегда задевали мое сердце. Но я перестала тебе верить. Скажи, за что ты хотел убить этого человека?

— Что с тобой, Тиэми Тода? О чем ты говоришь?

— Ты прекрасно знаешь о ком и о чем. Ты свалил скалу сегодня.

— Ах, ты про этого русского… Я давно заметил, что он нравится тебе, но не думал, что до такой степени. Ты даже обезумела от своих чувств к нему, Тиэми Тода. Для меня это большой удар. Уверяю, тебе показалось.

— Отвечай на мой вопрос, Косаку Хироси.

— Тебе просто померещилось. У меня и в мыслях не было ничего подобного.

— Померещилось? Хорошо, пусть будет так. Но…

— Ты хочешь что-то сказать, Тиэми Тода?

— Я напомню тебе нашу старинную притчу. Притчу о соловье, не хотевшем петь песни. И спросили: «Что делать, когда соловей не поет?» Набунага сказал: «Если соловей не поет, я его убиваю». Хидееси сказал: «Я его заставляю». И Иэясу Токугава ответил: «Я жду». Прощай, Косаку Хироси.

Тиэми Тода вышла. Косаку Хироси вытащил из-под покрывала спрятанный от глаз девушки томик Нагаи Кафу и злобно швырнул его в угол.

«Проклятая девчонка! — подумал он. — Она может выдать меня, и тогда все пропало. А я уже на полпути к цели. Конечно, покушение на этого русского можно подать как следствие ревности, все-таки он потенциальный враг нашей империи, но… Мне не хотелось бы иметь личные счеты с этим медведем. Да, Масаси Кэндо нельзя настораживать, и медлить нельзя. Сегодня же… Нет, сегодня не успею, тогда завтра… Да, завтра передам Гофману, чтоб субмарины были готовы к походу на остров. Примерные координаты мне уже известны, а потом, когда субмарины подойдут, я дам им пеленг».

3

Все было так же, как и в тот день, когда Степан Бакшеев впервые сел в кресло, напомнившее ему кресло из парикмахерской. Поблескивающая многочисленными лампами аппаратура, экраны с пульсирующими кривыми, меряый гул и два кресла подле пульта с тумблерами и кнопками.

— Прежде чем мы приступим к основной задаче, я должен сказать вам несколько слов.

Профессор Накамура пристально посмотрел на Бакшеева, затем отвел взгляд и протянул руку к стене.

— Как вы уже знаете, — сказал он, — я разрешил Аритомо Ямада рассказать вам обо всем. Мне удалось расшифровать «язык» дельфинов и вступить с ними в связь. Она поддерживается с помощью вот этого аппарата. Рассказывать о его устройстве не имеет смысла. Оно очень сложное и действует по принципам, пока еще не известным современной науке.

Степан Бакшеев молчал. Он думал о судьбе инженера Уэда и о том, что ему предстоит сделать через несколько минут.

— Вам, специалисту, нет необходимости объяснять, какие возможности открываются перед человеком, сумевшим привлечь этих животных на свою сторону, — продолжал тем временем профессор Накамура. — Но сейчас идет война, и мне не до подводных кладов или океанографических исследований. Мы используем дельфинов во время морских сражений как санитаров. Они подбирают матросов и офицеров, упавших в воду, спасают раненых, доставляя их на специальные госпитальные суда. Гуманная роль, не правда ли?

Профессор Накамура с улыбкой посмотрел на него. А Степан вдруг вспомнил те мгновения, когда «Имандра» подверглась атаке, и теперь понял, что торпедировали их обманутые дельфины…

— Но в последнее время животные избегают сотрудничества с нами, — сказал профессор Накамура. — Необходимо принять определенные меры. Я пришел к мысли, что одной из таких мер будет беседа о коммунистических идеалах. Да-да, не удивляйтесь. Ваши взгляды близки этим животным. Откровенно говоря, я их не разделяю, по для пользы дела считаю возможным такой обмен информацией. Сейчас вы будете «говорить» с Фист-кых, Старшей Матерью. Это глава дельфиньей семьи. Я сказал «говорить», но это понятие весьма условно. Когда установится контакт и вы услышите «голос» Фист-кых, начинайте мысленно отвечать ей, напрягая всю волю, чтобы сосредоточиться на одном и не отвлекаться по иному поводу. Вы готовы?

— Да, — ответил Степан.

— Прекрасно, — сказал профессор Накамура. — Для первого раза вы назовете себя. Потом расскажете об основных принципах коммунизма и объявите, что вы Главный коммунист планеты.

— Но это не так, — возразил Бакшеев.

— А какая разница? Ведь здесь, на острове, вы единственный большевик, а остров настолько изолирован от внешнего мира, что сам превратился в отдельный мир. И здесь вы — Главный коммунист, Бакшеев, равно как и я — Старший Самурай. Садитесь, пожалуйста, в кресло. Я буду сидеть рядом и «слушать» вашу беседу. На первый раз — принципы, во второй беседе вы должны будете убедить Фист-кых, что принципы эти обязывают их беспрекословно выполнять наши указания, в этом, мол, их долг перед Человечеством. Приступайте.

Бакшеев сел в кресло, Накамура спросил в микрофоя, готова ли к беседе Фист-кых, и, получив утвердительный сигнал, опустил на голову Степана электронный колпак.

Раздался мелодичный звон. Бакшеев перестал ощущать свое тело, ему почудилось, будто он растворился в окружающем пространстве, и только его мозг продолжает жить, напрягаясь от непривычной работы. Степан твердил слова, какими он хотел встретить Фист-кых, он боялся сбиться, мучительный страх проникал в мозг, мелодичный звон продолжался, Степан увидел себя как бы со стороны, и тогда возникли слова:

«Это ты, Старший Самурай?»

— Нет, нет! — закричало где-то внутри Степана. — Это я, Степан Бакшеев.

И сразу он сообразил, что его имя ничего не говорит Старшей Матери, оно попросту не укладывается ни в одно из тех понятий, что переданы ей профессором Накамура. Наступила тишина, глубокая, тяжелая тишина, Фист-кых молчала, и Степан лихорадочно собирал мысли, чтоб стереть ими тишину, заполнившую пространство между ним и разумным существом из Океана.

— Я — другой человек, — произнес, наконец, Степан, — и хочу говорить с тобою, Фист-кых.

И еще он подумал, как здорово, что в свое время он в совершенстве овладел японским языком. Ведь дельфины общались с людьми только по-японски.

— Мое имя Степан, — сказал Бакшеев.

— Я слушаю тебя, Степан, — откликнулась Фист-кых. — Говори, я слушаю тебя, — повторила она.

И Степан стал говорить, вернее, мысленно произносить слова, какими он хотел поведать Фист-кых подлинную историю человеческого рода, не приукрашивая и не сгущая краски, историю, подчас жестокую и не делающую чести человечеству. Но она была, эта история, и люди не могут от нее отказаться. Другое дело — будущее. Люди живут ради него, и каждое столетие приближает их к такой жизни, какая единственно достойна человека. И если сейчас идет страшная война, люди убивают друг друга, то начали эту бойню те, кто хочет будущего лишь для одной группы населения Земли. Как если бы дельфины-гринды напали на дельфинов-афалин и уничтожили их под предлогом того, что им, гриндам, стало тесно в Океане. Тяжело рассказывать об этом, потому что война — позор человечества, но собратья по разуму должны знать правду. На Земле есть люди, они учат других, как навсегда избавиться от этого позора, и он, Степан, принадлежит к их числу…

Бакшеев заторопился. Он знал, что разговор слушает профессор Накамура, старался строить мысли так, чтоб не вызвать у него подозрений. Степан знал и то, что через несколько минут Аритомо Ямада отключит профессора от общей сетп и даст сигнал… И тогда он, Бакшеев, сумеет сказать Фист-кых самое главное, но в его распоряжении всего несколько мгновений…

Вот он, сигнал!

Торопясь, Бакшеев сообщил Старшей Матери самое главное и услыхал далекий, замирающий, с оттенком глубокой боли голос:

«Нас обманули… Мы видели мертвых людей среди обломков и терялись в догадках. Значит люди умеют лгать?»

— Нет-нет! — закричал Степан. — Старший Самурай не такой, как другие! Он плохой человек, враг остальных людей!

«Я сообщу Совету Старших Матерей. Как встретиться с тобой?»

— Уходите! Все уходите! Здесь ждет вас опасность!

«Мы уйдем вместе, — донеслось до сознания Степана, вместе уйдем…»

Завертелся оранжевый шар, разбрызгивая искры. Он вертелся все сильнее и лопнул наконец, осыпав Степана радужными осколками.

Когда он открыл глаза, то увидел перед собой искаженное злобой лицо профессора Накамура. Профессор широко разевал рот и размахивал руками. Степан понял, что Накамура кричит, но до его слуха не доносилось ни единого звука.

«Оглох, наверное, — подумал Бакшеев. — Успел он услышать или нет? Кажется, успел. Иначе, чего ему так бесноваться?»

Он скосил глаза и увидел рядом трех охранников с автоматами в руках. Поодаль стоял майор Масаси Кэндо.

«Попался, — подумал Степан. — Меня успели засечь… Но о чем кричит профессор?»

В голову пришла мысль о преимуществах глухого, которого разносят в пух и прах, он улыбнулся, и Накамура, увидев это, вдруг подпрыгнул, затопал ногами, размахнулся и сухоньким кулачком неожиданно больно ударил Степана.

Степан дернулся, инстинктивно напрягся, намереваясь ответить, но сдержался…

И вдруг почувствовал, что он слышит.

— …Животное! Да, превращу вас в животное! — визгливо кричал профессор Накамура. — И ваших приятелей, этих тварей, тоже!

Очевидно, перед этими словами профессор Накамура разъяснил причину своего негодования, но Бакшеев не слышал начала разговора и очень сожалел об этом, так как не мог установить, что известно и чего не знает Накамура.

— Заприте его, — приказал профессор майору Масаси Кэндо. — И не спускайте с него глаз. Эти большевики умеют проникать сквозь стены. Уберите же его! — пронзительно завизжал он.

4

Подводные лодки уходили ночью.

Одна за другой, с промежутком в тридцать минут, отошли таинственные субмарины от причалов Вильгельмсхафена, главной базы германского подводного флота, расположенной на левом берегу устья реки Везер. Оставив с правого борта остров Гельголанд, обе подводные лодки направились в сторону английского канала, где во французском порту Шербур их ждали еще две субмарины.

Отряду подводных лодок предстоял тяжелый поход — пересечь по диагонали Атлантику, спустившись на юг до мыса Горн, а затем сложный переход через Тихий океан, с заправкой в тайных базах, то там, то здесь разбросанных по островам Полинезии.

В ночь, предшествующую выходу субмарин из Вильгельмсхафена, флагман отряда, фрегатен-капитан Отто Шрайбер, был вызван в Берлин, на улицу Тирпицуфере, 74. Его принял в своем кабинете начальник одного из отделов абвера генерал Лахузен.

— Послушайте, фрегатен-капитан, — сказал Лахузен, — вашей операции придается такое значение, что напутствовать вас хотел лично адмирал Канарис. Но, к сожалению, шеф срочно вылетел на Восточный фронт, так пожелал сам фюрер. Мне поручено передать вам, что руководство абвера разделяет мнение гросс-адмирала Деница о ваших высоких командирских качествах. Однако не забывайте, фрегатен-капитан, о том, что вы не только моряк, но и разведчик. Никаких необдуманных действий по дороге туда, как ни велико было бы искушение пустить на дно парочку-другую кораблей противника. Помните, что удачное проведение порученной вам операции позволит нам отправлять на дно десятки и сотни вражеских кораблей, сделает нас подлинными хозяевами в мировом океане. Все инструкции вами получены. Избегайте излишних радиопереговоров. Информация о переходе только с условленных пунктов на Огненной Земле, с острова Пасхи и по завершении задания. И еще. Пользуюсь случаем передать вам привет от вашего брата Генриха.

— Где он, господин генерал? Я не видел его около двух лет…

— Он там, куда вы направляетесь. Может случиться и так, что вы встретитесь. Толька не задерживайтесь в пути. Обстановка в мире постоянно меняется, а нам нельзя опаздывать. Промедление разведчика равносильно его гибели, фрегатен-капитан. С нами бог!

5

— Мне нужна хорошая яхта с небольшой и надежной командой, — сказал Генрих Раумер, корреспондент берлинской «Фелькишер Беобахтер» в Японии, доктору Адольфу Гофману-Таникава.

— Не слишком подходящее время для морских прогулок, отозвался резидент. — Куда вы собрались, Раумер?

— В гости к профессору Накамура.

— Вы шутите?

— С чувством юмора у меня всегда было неладно. По крайней мере, во время общения с коллегами по разведке. Вот малая толика юмора в самом существе задумываемой операции — это совсем другое дело. Юмор здесь придает ей элегантность и интеллектуализм. Итак, вы поможете найти мне яхту? Разрешение на выход в море у меня есть…

— Вы намерены вернуться? — спросил Гофман-Таникава.

— Все зависит от того, как справится с порученным заданием ваш препаратор…

— Патологоанатом, — поправил доктор.

— Именно он. Прошу меня извинить за недостаточную откровенность, дорогой Адольф, но вы согласитесь, что чем меньшее число людей будет знать о цели моего выхода в море, тем лучше для сохранения тайны. И вам так спокойнее…

— Резонно, Генрих. Я, собственно, и не допытывался… Это хорошо, что вы довольны Косаку Хироси. И я рад за него и за вас. А главное — за дело, которое, судя по всему, успешно продвигается вперед. Будет у вас яхта, Генрих…

— Спасибо. Что еще вы приготовили по тому вопросу?

— Ряд научных материалов о работах ученых самых различных стран по дельфиньей проблеме. Я старался составлять эту подборку как можно осторожней. Наш интерес к дельфинам может навести кое-кого на далеко идущие домыслы.

— Вы правы, Адольф. Давайте-ка посмотрим вместе, что вы раздобыли. И я возьму все с собою. Мне это может пригодиться в самое ближайшее время.

Адольф Гофман-Таникава молча протянул Генриху Раумеру, известному в Берлине как старший лейтенант абвера Генрих Шрайбер, синюю коленкоровую папку.

— Все здесь, — сказал он.

Раумер развязал тесемки и поднес к глазам первый листок.

— «На греческой монете, выпущенной около 2500 лет назад, — вслух прочитал разведчик, — был изображен человеческий глаз, в поле зрения которого дельфин…»

Гофман-Таникава улыбнулся.

— Издалека вы начали, Адольф, — заметил Раумер.

— Скажу больше, — отозвался резидент абвера, — я предложил бы считать этот знак символом нашей операции. Открытие профессора Накамура в поле зрения германской разведки… Ваше мнение, Генрих?

— Вы романтик, Адольф… В определенной мере это не лишнее качество для разведчика. Но только в определенной мере… Не больше. Ваше предложение будет приятно шефу. В своем рапорте я непременно подчеркну информацию о монете древних греков. Но пойдем дальше. Это что?

Он стал читать вслух:

— «…Они плавают быстрее всех, выпрыгивают из воды на огромную высоту, они приветливы и любят человека. Уже этого было бы достаточно, чтобы заинтересоваться дельфинами. Но есть и еще один фактор. Предполагают, что дельфины умеют говорить, во всяком случае, они общаются друг с другом, и при этом их средства общения гораздо сложнее, чем известные нам средства общения других животных.

Недавно на заседании Американского акустического общества было сообщено о новых экспериментах.

Исследование многих тысяч различных «звуковых обменов» между человеком и дельфином позволило ученым прийти к выводу, что этот последний издает целый ряд звуковых импульсов, соответствующих по частоте колебаний импульсам человеческого голоса. По их мнению, существует возможность установить-связь между человеком и дельфином с помощью приемопередаточных устройств с одинаковой гаммой частой. Ученые заявляют также, что дельфины имитируют «окраску» гласных и частотный контур интонаций человеческой речи.

Новые результаты были получены профессорами У. Батто и Дж. Бастианом, которые работали в сотрудничестве с Союзом по изучению дельфинов при министерстве военно-морских сил США в Пойнт-Мьюгу. Они выступили с докладом на коллоквиуме, посвященном изучению сонарных систем животных.

Профессор Батто изучал способность дельфинов имитировать акустические сигналы.

Поскольку дельфины не могут воспроизводить звуки человеческой речи, ведь у них нет голосовых связок, Батто преобразовал голос с помощью ряда фильтров и модуляторов. Получившийся в результате этого акустический сигнал представляет собой свист, модулированный по частоте и напряжению в диапазоне 6-12 килогерц, то есть в обычном звуковом диапазоне этих животных.

Батто посылал через свои аппараты сигналы, соответствующие фонемам человеческого языка.

Проведенные опыты показали, что дельфины в состоянии очень точно имитировать тот тип сигналов, который они получили через аппараты. Их имитацию с помощью другого аппарата вновь преобразуют в фонацию человеческого языка. Исследования кроме всего прочего показали, что животные не только правильно воспроизводят сигналы, но и быстро запоминают их для этого достаточно двух десятков «уроков».

Поразительные результаты дали эксперименты профессора Бастиана. Профессор Бастиан исходил в своей последней работе из следующего предположения: если у дельфинов есть сложная акустическая связь, значит, в определенной ситуации, когда дельфину нужно сделать какой-то выбор, он сможет передать информацию о результате своего выбора другому дельфину. При этом он передаст ее таким образом, что дельфин, получающий сигнал, расшифровав полученную информацию, сможет совершить нужное действие. Короче говоря, речь шла о том, чтобы доказать, что у дельфинов есть настоящий язык…»

Генрих Раумер перестал читать и внимательно посмотрел на хозяина дома.

— Нет, — сказал Гофман-Таникава, отвечая на невысказанную мысль корреспондента «Фелькшпер Беобахтер». — Янки еще далеки от успехов профессора Накамура. Прямого контакта с дельфинами у них нет. Пока они не придают подобным экспериментам серьезного значения.

— Не обольщайтесь беспечностью американцев, — возразил Раумер. — Мне известно, что их головастый физик Роберт Вуд еще в первую мировую войну предложил использовать дельфинов для обнаружения наших субмарин. С этой целью Британское адмиралтейство проводило даже опыты… И опыты эти показали, что дельфинов действительно можно приучить гоняться за подводными лодками, ориентируясь по звуку винтов, запахам масла и выхлопных газов.

— Информация об этом тоже хранится в папке, — сказал Гофман-Таникава. — И все-таки у наших противников нет того, что имеет профессор Накамура и скоро будем иметь мы.

— Дай бог… Сейчас, когда профессор Гельмут Вальтер изо всех сил трудится над новым двигателем для невиданной еще субмарины, нам вовсе ни к чему сюрпризы вроде дельфинов-ищеек. Хватит с нас английских гидролокаторов… И все-таки с трудом верится, что с дельфинами можно установить прочный контакт.

— А вы прочтите следующий листок, Генрих, — предложил Гофман-Таникава.

«Когда немецкому физиологу М. Тидеману, — прочитал Раумер, — впервые довелось увидеть мозг дельфина, он был поражен. «Замечательное развитие мозга дельфина! — воскликнул Тидеман. — Это развитие предоставляет ему место сразу же за человеком и орангутангом. И оно могло бы дать основание для выводов о соответствующем развитии умственных способностей…» Проводя свои анатомические исследования в 1827 году, Тидемав установил, что мозг дельфина больше, чем у обезьяны, и почти такой же, даже немного шире у основания, как у человека.

В наши дни всерьез взялись за изучение мозга дельфина. Профессор из Швейцарии А. Портман так подвел результаты тестовых испытаний: на первом месте человек — 215 баллов, на втором дельфин — 190 баллов, третий призер — слон. Обезьяна заняла четвертое место.

У дельфина на 50 процентов больше нейронов, чем у человека. Следовательно, он спосрбен усвоить объем знаний в полтора раза больше, нежели люди. С такой феноменальной головой можно обойтись без искусственных средств хранения информации…»

— Да, — протянул Раумер. — Не думаю, чтоб у меня было или будет когда-нибудь задание, сложнее нынешнего.

— «Тому, кто по несчастью оказался среди волн, следует плыть, уповая на помощь дельфина или богов», — процитировал резидент.

— А это еще откуда? — сощурился подозрительно Раумер.

— Из Платона, — ответил Гофман-Таникава. — Известно, что древние жители Средиземноморья часто сталкивались с дельфинами во время плавания и ловили вместе рыбу. Имеется немало красочных описаний такого «сотрудничества».

Плиний Старший писал, как афалины метали косякам кефали выходить из мелководного залива в море. По окончании удачного лова рыбаки вознаграждали дельфинов частью добычи и никогда не трогали своих «помощников». Заготовляли же дельфинье мясо в пищу и жир для замены оливкового масла, по мнению писателя древности Плутарха, не греки, а византийцы…

— Судя по всему, — проговорил Генрих Раумер, — вы, Адольф, всерьез занялись этой проблемой. Не собираетесь ли в помощники к профессору Накамура?

Гофман-Таникава рассмеялся.

— Боюсь, что в таком серьезном деле я окажусь беспомощным дилетантом. Но кое-какими сторонами дельфиньего вопроса я заинтересовался. Возьмите, к примеру, воззрения древних на этих животных как на бывших людей, ушедших когда-то с суши в океан. Вообразите себе, Генрих, подобный опыт. Если погрузить в быстрый поток детский воздушный шарик, то, обтекаемый струями, он, конечно, не сохранит сферической формы — сплющится в направлении потока, раздастся в боках.

Гораздо сложнее обстоит дело с обтеканием живой, организованной материи. Она воспринимает давление набегающего потока, старается изменить свою форму, приспособиться к потоку. Если эта своеобразная задача решается на протяжении жизни многих поколений какого-либо вида животных, то в процессе эволюции ее оптимальное решение отыскивается удивительно точно.

Как мне стало известно недавно, известный английский ученый Ферст Овэйприл решил такую задачу для обтекания человеческой головы потоком, набегающим в направлении «нос — затылок». Для исходного профиля рассчитывалось поле скоростей и давлений на поверхность головы. Методами теории оптимального регулирования определились возможные малые деформации черепа, позволяющие снизить максимальное давление жидкости на голову, воспрепятствовать зарождению вихрей… Для этой новой формы вновь решалась задача обтекания и вновь определялись оптимальные деформации и так далее. Полученные результаты проливают неожиданный свет на загадку Атлантиды. Неотвратимость погружения под воду поставила обитателей этой страны перед дилеммой: либо погибнуть, либо приспособиться к новым условиям жизни.

Победа в борьбе со стихией давалась людям ценой коренной перестройки физического строения. Их тела постепенно становились более «обтекаемыми», ноги срослись, образовав хвостовой плавник, руки превратились в боковые, нос сильно выдался вперед, разросся, округлился, глаза заплыли, лоб стал более покатым. Кожный покров был доведен до совершенства, которое до сих пор озадачивает исследователей: на самых высоких скоростях движения вокруг тела дельфина не образуется вихрей. Разговорный язык заменился свистом, хорошо, распространяющимся в воде. В корне изменились дыхательная и нервная системы…

Так человек мог превратиться в дельфина. И, возможно, те, в ком мы видим «братьев по разуму», — родные братья нам и по происхождению, Генрих.

— Логично, хотя и сдобрено изрядной долей фантастики, отозвался Генрих Раумер. — Странно лишь одно: почему осуществить контакт с этими «бывшими людьми» удалось японцу… Именно японцу. Почему?

— Японцы не занимались массовым промыслом дельфинов, ответил Гофман-Таникава. — И, может быть, «людям моря» как-то известно об этом… Ведь еще Плутарх писал, что из всех живых существ лишь дельфину природа даровала то, что ищут лучшие философы человечества — способность к бескорыстной дружбе. Дельфину ничего не надо от людей, — подчеркивал Плутарх, — но тем не менее он их великий друг и многим оказывал помощь… Правда, сами люди оставались глухими к настойчивым призывам иной цивилизации…

— Позвольте, Адольф! — прервал хозяина дома Раумер. — Вы и в самом деле считаете этих животных цивилизованными существами?

— Я только исхожу из тех сведений, которые передал наш агент, Косаку Хироси. Если они достоверны, а в этом нет причин сомневаться, у Косаку Хироси трезвый, аналитический ум, то следует признать, что профессор Накамура вступил в контакт со второй земной цивилизацией. Правда, почти во все времена люди оставались глухими к ее настойчивым призывам объединиться. Преследуя сиюминутную выгоду, мы постоянно и нещадно уничтожали дельфинов. Во времена Генриха Восьмого мясо дельфинов считалось королевским блюдом. За последние сто лет уничтожено около двух миллионов животных. Собственно, сейчас эти существа находятся под угрозой полного уничтожения. И лишь теперь, начав освоение Мирового океана и борясь за владычество в нем, человек наконец заинтересовался странным, разумеется, с нашей точки зрения, поведением «царя морских просторов». Однако интерес этот своеобразен, в нем нет и следа «бескорыстной дружбы», о которой говорил Плутарх.

Раумер хмыкнул.

— Боюсь я, — сказал он, — что ведомству, занятому расовыми проблемами, не по вкусу придется вся эта история. Ведь мы не сумели до конца убедить мир в превосходстве одних человеческих рас над другими, а тут появляются эти морские бестии, у которых мозг в полтора раза больше нашего. Может быть, оставить их в покое? А? Что скажете, Адольф?

Гофман-Таникава с интересом взглянул на берлинского коллегу.

— Если вы это и всерьез, Генрих, то уже поздно, — ответил он. — Нам нужна их помощь, чтобы победить в океане. Расовыми проблемами займемся после того, как солдаты Великой Германии высадятся на побережье всех континентов. Тогда нам понадобятся дельфины не только для уничтожения вражеских кораблей. Они будут нашими связными, разведчиками океанских глубин, нашими руками и глазами под водой. Овладеть всем океаном значит, овладеть еще одним миром. А теоретическое обоснование нашего владычества предоставьте, Генрих, специалистам из ведомства Альфреда Розенберга. Вы ведь помните, как однажды партайгеноссе Розенберг в своей статье в «Фелькишер Беобахтер» утверждал, что мировоззрение национал-социализма состоит в том, «что для него душа не равна душе, человек не равен человеку, для национал-социализма не существует никакого «права в себе», его цель — сильный немецкий человек, и все право и общественная жизнь, политика и хозяйство — должно соответствовать этой цели… Неравенство людей — вот основной принцип, которому надо следовать для того, чтобы добиться высших целей…» Поэтому будьте спокойны, Генрих. Дельфины, принятые на службу Великому рейху, займут в нашем обществе подобающее им место.

6

Молодой японец, не постучав, быстро сдвинул дверь и вошел в комнату дочери профессора Накамура.

Девушка поднялась и удивленно смотрела на ассистента своего отца.

Аритомо Ямада схватил ее руки.

— Только вы можете его спасти, Тиэми Тода, — взволнованно произнес он. — Только вы!

— Но что он сделал? Почему его заперли? Отец говорит, что он преступник, безумец, опасный для окружающих маньяк.

— Ложь, Тиэми Тода! Степан Бакшеев — замечательный человек и настоящий ученый. Он раскрыл правду дельфинам, ты ведь тоже знаешь теперь о них все. И Степан рассказал им о твоем отце, о его преступлении перед человечеством. Твой отец и Косаку Хироси готовят расправу над Степаном. Его хотят использовать в качестве подопытного животного при экспериментах.

— Я не верю вам, Аритомо Ямада.

— Это слишком чудовищная правда, лучше бы кто-то другой поведал ее тебе. Может быть Степан… Он, наверное, сумел бы сделать это иначе.

— Говорите же!

— Тогда слушай.

…Когда Аритомо Ямада закончил рассказ, Тиэми Тода не проронила ни слова. Она сидела, опустив голову, и длинные тонкие пальцы ее теребили край кимоно.

— Ты веришь мне? — спросил Аритомо Ямада.

Тиэми Тода молча поднялась и, не обернувшись, вышла из комнаты.

7

Мрак, таившийся по углам, с усилием преодолевало желтоватое пятно электролампы, забранной в решетчатый колпак. Пол был застлан грубо выделанным татами из рисовой соломы; низкий овальный столик да твердый валик, служивший подушкой, составляли все убранство помещения.

Окна в камере, как, впрочем, и в других помещениях острова, отсутствовали. Дверь уходила при открывании в стену и не имела традиционного в европейских тюрьмах «волчка».

По подсчетам Степана прошло двое суток. Тогда за ним пришли.

С охранниками был майор Масаси Кэндо. Неизменная улыбка и на этот раз растягивала его губы.

— Господин профессор просит вас проследовать в лабораторию, — вежливо, но без обычного поклона сказал начальник охраны. — Покажите ваши руки.

Степан протянул руки вперед, почувствовал, как их охватили металлические обручи. Он потряс наручниками, майор Масаси Кэндо знаком остановил его.

— Не трудитесь, — сказал он. — Это для вашей же пользы. Вы очень сильны и безрассудны.

Степан шел, окруженный желтыми стражами, и думал о необходимости увидеть Аритомо Ямада, связаться с ним, поведать о новой затее профессора Накамура.

Они подошли к помещению операционной, и самые дурные предчувствия охватили Степана.

Хозяин лаборатории, облаченный в белый халат с короткими рукавами, держал единственную руку с растопыренными пальцами перед собой и ждал, когда она просохнет. Рядом стоял служитель и готовился надеть профессору на руку резиновую перчатку.

Накамура подошел вплотную к Степану.

— Вы не захотели помочь мне убедить этих тварей сотрудничать с нами, — сказал он. — Сейчас вы увидите, какой путь избрал я для достижения все той же цели.

Охранники усадили Степана Бакшеева в высокое кресло неподалеку от широкого стола, на котором высился огромный продолговатый чан, наполненный водой. Охранники встали за спиной Степана.

По команде профессора Накамура четыре служителя внесли дельфина. Он лежал на длинном куске парусины. Служители осторожно опустили дельфина в чан, закрепили ему голову и удалились.

Вдруг Бакшеев увидел Косаку Хироси. Патологоанатом вошел в операционную, неся в руках стеклянный ящик с хирургическими инструментами. Косаку Хироси увидел Бакшеева и едва заметно пожал плечами, будто давая понять, что он, Косаку Хироси, здесь ни при чем.

— Приступим, — сказал профессор Накамура, и вдвоем с Косаку Хироси они принялись колдовать над головой дельфина.

Вдруг дельфин дернулся, брызги полетели во все стороны. Накамура и патологоанатом отступили в сторону, держа в руках окровавленные инструменты.

— Что вы делаете, изверги! — крикнул Степан. — Ведь это мыслящее существо!

Косаку Хироси снова пожал плечами, профессор Дзиро Накамура что-то пробормотал неразборчиво, повернувшись спиной к Бакшееву.

Дельфин перестал биться и замер. Он совершенно не дышал.

«Если дельфин еще жив, — подумал Степан, — то находится в глубоком оцепенении. Такое состояние бывает у людей, перенесших эпилептический припадок».

Степан Бакшеев попытался подняться в кресле, но охранники взяли его за локти и настойчиво потянули назад.

Неожиданно дельфин ожил. Его движения были неестественно быстрыми, и Степан узнал в них признаки, предвещающие смерть.

Расплескав воду из чана, дельфин затих.

— Русские говорят: первый блин комом. Не так ли? — сказал профессор Накамура, служитель мыл его руку под краном.

— Вы преступник… Убийца!

— Преступление — относительное понятие. Все зависит от того, по какому кодексу оно рассматривается. Дельфины не хотели работать на Божественную Империю добром, заставим их служить нам другим методом. Небольшая операция на мозге — и эти твари становятся послушным орудием в моих руках. Они будут нести взрывчатку туда, куда им будет приказана. Следующим на этом столе будет Фаситор, затем — Фист-кых. И они начнут работать на Империю безо великих бредовых идей о благе для всего человечества. Честное слово, Бакшеев, если б я не был уверен в том, что первым на Земле установил контакт с дельфинами, то считал бы их вашими учениками. Дельфины агенты красных! Неплохо для газетных заголовков, не правда ли?

Профессор Накамура улыбался.

— Вы чудовище, вы недостойны называться человеком!

Степан Бакшеев рванулся с кресла и облепленный повисшими на нем охранниками бросился к профессору Накамура. Профессор попятился, Степан был страшен.

Кто-то из охранников ловко ударил Степана ребром ладони по шее, и он потерял сознание.

8

Капитан яхты, арендованной Адольфом Гофманом-Таникавой для берлинского корреспондента, принял своего пассажира в небольшом рыбачьем поселке, лежащем на тихоокеанском побережье острова Сикоку. Когда Генрих Раумер оказался на борту, капитан, малоразговорчивый, угрюмого вида, кряжистый японец, вывел яхту из бухты Сусаки, прошел миль пятьдесят к осту, потом повернул к югу, оставив за кормою мыс Мурото.

Потом он еще не раз менял курсы и весь день беспокойно оглядывал горизонт, успокоившись только ночью, когда передал штурвал помощнику, хромому, с изрытым оспой лицом, корейцу. Третий член экипажа яхты, моторист, почти не вылезал из машинного отделения, где споро суетился на редкость сильный двигатель и уносил элегантную яхту в беспредельные просторы Тихого океана.

Весь день Генрих Раумер провалялся на койке в тесной каюте, которую капитан отвел своему пассажиру. Он пытался уснуть, но сон не приходил… Раумер знал, кто командует отрядом подводных лодок, идущих из далекой Германии. Мысль о встрече с единственным братом, да к тому же с близнецом, не давала Раумеру покоя. Как и у многих немцев, сентиментальность, связанная с культом семьи, домашнего очага, патриархальных традиций, была и отличительной чертой Генриха Раумера-Шрайбера тоже.

Пытаясь отвлечься, он вновь возвращался к синей коленкоровой папке, содержавшей самые разнообразные сведения о дельфинах. Ведь не исключено, что ему, разведчику, придется вступить в сложную психологическую игру с этим профессором Накамура. Поэтому чем большую проявит Раумер эрудицию по части дельфинов, тем лучше. Да еще присутствие этого русского, о котором сообщает Косаку Хироси… Раумер работал в России, долго жил в Прибалтике, и он знал, как трудно работать с русскими, невозможно заранее, с большой точностью рассчитать их поступки.

«Не было печали, так черти накачали», — вспомнил Раумер русскую поговорку, вздохнул и раскрыл синюю папку.

Первым он прочитал сообщение о том, как дельфины обратились за помощью к людям. Удивительную историю рассказали рыбаки, ведущие промысел тунца у берегов Франции, около Канн. Команда «Кориандра» поняла: что-то неладно, когда услышала, невероятный шум, который создавали два десятка дельфинов, неистово выпрыгивавших из воды. От стада отделилось взрослое животное и стало подталкивать впереди себя, видимо, только что родившегося детеныша, который плыл с трудом. Один из рыбаков бросился в воду и поднял на палубу детеныша дельфина. Несколько минут ему делали искусственное дыхание, но спасти дельфина не удалось — он умер от удушья. Оказалось, он родился с дефектом — непроходимостью дыхательных путей. Раумер отложил листок, порылся в папке… «Интересно, — думал он, значит, дельфины понимают, что люди, которые в них стреляют, могут придти к ним на помощь. Нет, требуется иной поворот. Если мы вступим с ними в контакт, надо поставить вопрос так, что есть на земле люди, которые ненавидят дельфинов, и те, которые относятся дружелюбно. Последние мы, немцы… Следовательно, и работать дельфинам необходимо только на нас. Старый римский принцип «Разделяй и властвуй» в дельфиньем царстве! За эту идею можно получить дополнительную благодарность адмирала…»

Раумер прочитал еще одну информацию, подготовленную для него резидентом абвера.

Новозеландский журналист биолог Антони Алперс в книге «Дельфины и мифы» рассказывает, что греческие моряки иногда обращаются к афалинам, громко выкрикивая «Василь», и те, услышав, останавливаются, как вкопанные, с выставленной головой, чтобы посмотреть, кто их звал, а при повторном зове подплывают к судну. Этот же биолог описал следующий случай. Греческий рыбак, находясь в лодке, играл на гитаре: музыка привлекла дельфинов, которые подплыли вплотную к лодке.

Подобная музыкальная склонность была известна еще в древности. Греческий поэт Пиндар (522–422 гг. до н. э.) уже отмечал, что дельфинов привлекают звуки флейты или лиры. Римский ученый и писатель Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) отмечал в своей 37-томной «Естественной истории», что дельфины любят музыку, пение и особенно звуки водного органа. У древних римлян этот сильно звучащий музыкальный инструмент использовался на открытых сценах во время торжеств и зрелищ, которые происходили иногда и вблизи моря. Короткие ультразвуковые вибрации могли, по предположению Алперса, привлекать дельфинов.

— Не понимаю, — вслух проговорил Раумер и отбросил листок. — Вряд ли эта их музыкальность может пригодиться рейху. Хотя… Такую их потребность можно рассмотреть как поощрительную меру для наиболее активных особей. Так, так… А вот это куда как интересней, нежели концерты для дельфинов.

Генрих Раумер читал о том, что в акустике есть одна область, которая может помочь в решении вопроса о дальнейшем изучении системы ориентации дельфинов. Это подводные звуковые каналы, которые были открыты русскими учеными Л. П. Бреховских и Л. Д. Розенбергом в 1940 году. Выяснилось, что в океане есть «каналы-волноводы», по которым звуки, особенно низкочастотные и инфразвуки, проходят не угасая огромные расстояния порядка нескольких тысяч километров.

В таком канале создаются особо благоприятные условия для распространения звуковых волн, отражающихся и от верхнего и от нижнего слоев воды разной плотности. Подводный звуковой канал образуется вследствие того, что с увеличением глубины в море понижается температура и повышается давление. При понижении температуры скорость звука уменьшается, а с увеличением давления — возрастает. В результате этого на какой-то глубине образуется зона, где звук проходит с минимальной скоростью. Здесь и возникает подводный звуковой канал, который характеризуется слабым поглощением и сверхдальним распространением звуков. Иногда он поднимается близко к поверхности океана.

Для дельфинов звуковые каналы могут иметь первостепенное значение. Они позволяют им во время миграций пользоваться звуковыми маяками дальнего действия. Такими маяками, например, могут быть грохот прибоя, очень постоянного близ океанических островов и выступающих мысов, или шум «ревущих сороковых широт» с их беспрестанными штормами.

Таким образом, если в океане для дельфинов не существует световых маяков, зато есть звуковые маяки, действие которых зависит от подводных звуковых каналов. По звуковым каналам, как по гигантским переговорным трубам, возможна сверхдальняя сигнализация дельфинов.

«Это сообщение заслуживает особого внимания, — подумал разведчик. — Но пора выходить на связь. По-моему, мы достаточно отдалились от Островов. Где этот желтолицый пират? Надо узнать у него координаты яхты…»

Через час с небольшим яхта с единственным пассажиром легла курсом на запад. Генрих Раумер сообщил последние сведения об острове профессора Накамура флагману отряда таинственных субмарин, прибывших в никому не известный квадрат Тихого океана. Следившая за радиообменом «лисья нора» адмирала Канариса не увидела необходимости во встрече двух разведчиков-братьев. Фрегатен-капитану было предписано действовать самостоятельно согласно полученных в Берлине инструкций и новых, сообщенных Раумером на субмарину данных. Корреспонденту «Фелькишер Беобахтер» вменялось в обязанность возвратиться в Токио, дождаться там преемника и вылететь в столицу Третьего рейха для получения нового задания.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Расплата

1

После разговора с Бакшеевым Фист-кых вернулась в океанариум и немедленно информировала Фаситора.

Фаситор подумал, что все его неясные предчувствия оправдались, но не стал сообщать эту мысль Фист-кых, и без того подавленной и растерянной.

Он предложил поставить в известность Совет Старших Матерей, но Фист-кых и большая часть содержавшихся в океанариуме дельфинов считали, что до тех пор, пока нет полной ясности во взаимоотношениях между обитателями лаборатории, тревожить Совет преждевременно. Необходимо разобраться в обстановке, окончательно уточнить, соответствуют ли действительности слова Большого Человека, как условно называли они Бакшеева, выделявшегося среди малорослых японцев.

Тем не менее был разработан план, предусматривающий возвращение дельфинов в Океан. Он строился на использовании второго подводного хода. Его начало, замаскированное среди обломков базальта и водорослей на дне бухты, уводило в толщу острова, а затем туннель выходил непосредственно в океан. О существовании этого естественного туннеля охрана острова не подозревала.

Сложная часть плана состояла в необходимости открыть в нужный момент шлюзы бассейнов океанариума, чтобы дельфины получили возможность выйти в бухту, откуда начинался туннель. У Фист-кых были свои соображения по этому поводу, но она пока не торопилась высказать их.

Фаситор предложил форсировать барьеры, прыгая через них, и дельфины поскучнели: не каждому из них был под силу такой прыжок. Поскольку другого выхода не было — остановились пока на предложении Фаситора.

Как оптимальный вариант рассматривался возможный выпуск дельфинов в бухту для прогулки. Это практиковалось в лаборатории. Фаситор сказал, что в этом случае надо будет немедленно уходить, но Фист-кых отказалась принять такое предложение для будущей возможности. Она сообщила всем, и Фаситор с ней согласился тоже, что они не имеют права уйти, не закончив исследования над людьми и не выполнив тем самым задание Совета Старших Матерей.

На второй день после разговора Фист-кых с Большим Человеком из бассейна забрали молодого дельфина Фукиса, большого приятеля Фтириса. Все решили, что с ним будет проведена беседа: его будут убеждать выполнить волю Старшего Самурая. Поэтому Фукис заявил, что он поначалу согласится, а в океане попытается освободиться от страшного груза, уничтожающего корабли, и уйти от тех, кто убивает своих сородичей.

Фист-кых считала, что ему не следует даже соглашаться служить Старшему Самураю, но молодежь поддержала Фукиса, молодые дельфины считали, что для борьбы с профессором Накамура этот метод вполне годится.

Фукис не вернулся. Он погиб в операционной, когда профессор Накамура и Косаку Хироси вторглись в его мозг, устанавливая в нем электроды.

После Фукиса взяли еще двоих. Смерть первого из них видел Степан Бакшеев — операция на мозге второго прошла успешно. Теперь дельфин слепо подчинялся сигналам особого передатчика. Их принимали вживленные в мозг антенны-электроды и управляли поведением лишенного разума дельфина.

Профессор Накамура сдержал свое слово. Он превращал мыслящих обитателей океана в слепое орудие убийства.

После первой удачной операции профессор Накамура распорядился подготовить Фаситора.

2

— И ты, дочь самурая, можешь защищать того, кто хотел поколебать могущество нашего государства?! Мои уши отказываются слышать это…

— Я не верю, чтоб этот человек мог сделать что-нибудь дурное людям.

— Каким людям?! О чем ты говоришь? Да, он собирался сделать «добро». Но он — коммунист, Тиэми Тода, а для них не существует ни высокого рода, ни сана. Я хотел использовать его знания на пользу Японии, а он пошел против меня. И потому должен умереть.

— Я прошу тебя, отец…

— Нет, нет! Он наш враг! И мне непонятно, почему тебя так волнует судьба этого русского.

— Я люблю его, отец.

3

«Крепко меня ударили, — подумал Бакшеев. — Ну и приемы у них…»

Голова кружилась, ныла шея, он поднялся и подошел к двери, прислушался. Тихо.

Бакшеев ощупал дверь, пытаясь определить хоть какое-то подобие запора. Но поверхность всюду была гладкой.

Степан отошел, вернулся на татами и машинально сунул руку в карман. Его пальцы нащупали сложенную бумажку.

«Записка?» — мелькнула мысль.

Бакшеев осторожно оглянулся на дверь и с удовольствием отметил, что европейский обычай делать в дверях «волчки» не распространился в Японии, или, по крайней мере, на этом проклятом острове.

Он поднялся, чтобы быть поближе к тусклой лампочке на потолке, развернул записку и прочитал текст, написанный печатными буквами по-английски:

«Calm! Prepare and wait! Friend».

4

Яркое кимоно Тиэми Тода исчезло за дверью, и профессор Накамура продолжал сидеть неподвижно. Он словно оцепенел и, казалось, перенесся в другой мир и жил в том мире, оставив здесь, в кабинете, свою лишенную жизни оболочку.

Но так только казалось. Мозг Накамура лихорадочно искал выхода из создавшегося положения.

Наконец он шевельнулся, сжал губы, натянулась кожа на скулах, профессор Дзиро Накамура принял решение. Он был готов к действию.

Его палец лег на одну из кнопок.

Через минуту в кабинет профессора Накамура проскользнул майор Масаси Кэндо.

— Что угодно господину профессору? — спросил он.

— Мне хотелось, чтобы вы, майор, позаботились о следующем. Нужно сделать так, чтоб моя дочь Тиэми Тода не покидала своей комнаты в течение нескольких дней. Служанка Табэ пусть постоянно находится в ее распоряжении, но обе они не должны выходить за пределы отведенных им помещений. Вы поняли?

— Да, господин профессор, я все понял.

— Хорошо, идите, майор.

Профессор Накамура проводил глазами майора Масаси Кэндо и вновь погрузился в оцепенение.

5

Полученная записка вот уже сутки не давала Степану покоя.

Спокойно! Приготовься и жди! Друг.

«Это, конечно, Аритомо Ямада, — думал он. — Но как записка попала в карман моей куртки?»

«Может быть, один из охранников — человек Аритомо Ямада? Он мог сунуть записку в мой карман, когда меня, бесчувственного, несли в камеру из операционной…»

Ему почудилось вдруг, будто он слышит слабый отзвук далекого выстрела.

«Показалось», — решил Степан и лег на спину, положив голову на жесткий валик.

Степан Бакшеев знал, что за дверью стоит часовой. Он слышал, как тот беспокойно топчется там, в коридоре, и вспомнил об отзвуке выстрела. Может быть, и не почудилось. Наверное, и часовой слышал выстрел. Шаги в коридоре. Нет, это не часовой, это не его шаги, нет, не его… Степан приподнялся, опершись на локоть.

— По распоряжению майора Масаси Кэндо я должен доставить этого человека на допрос.

Степан узнал голос Аритомо Ямада. Он поднялся с жесткой татами и замер в ожидании.

— Необходимо предъявить письменный приказ, — сказал часовой.

— Вот он.

За дверью раздался короткий вскрик и послышался шум упавшего тела. Залязгал запор, тяжелая дверь отошла в сторону, и на пороге Степан Бакшеев увидел своего друга Аритомо Ямада. В руках он держал автомат. Скорчившийся охранник валялся у порога.

— Быстрее, Степан, быстрее! — проговорил Аритомо Ямада.

— Давайте внесем его в камеру, — сказал Степан Бакшеев, показывая на охранника. — Он жив?

— Может быть.

Вдвоем они внесли охранника в камеру и закрыли дверь на запор.

— Теперь пойдем к профессору Накамура, — сказал Аритомо Ямада. — Нельзя допустить, чтобы он ускользнул. Мы захватим его врасплох, и тогда уже сами будем диктовать свою волю. Нельзя его упустить, нельзя!

Аритомо Ямада спустил предохранитель автомата, прижал его к бедру и пошел впереди. Степан последовал за ним, внимательно прислушиваясь к коротким фразам Аритомо Ямада, который рассказывал о событиях минувших суток.

Он начал с распоряжения майора Масаси Кэндо поставить охрану у помещений, занимаемых Тиэми Тода и служанкой Табэ. Аритомо Ямада не знал, что это приказ профессора Накамура и считал инициативой начальника охраны.

— Ее нужно освободить, — сказал Степан.

— Это мы сделаем, — ответил Аритомо Ямада. — Я приготовил три скафандра. В них мы уйдем с Острова.

В это время Степан Бакшеев вновь услыхал приглушенный звук орудийного выстрела.

— Вы тоже слышите? — спросил он у Аритомо Ямада. — Мне не показалось?

— Конечно, нет. Это опять стреляют они.

— Кто «они»?

— Подводные лодки.

Степан Бакшеев протянул руку, ухватил Аритомо Ямада за рукав куртки, остановил его и повернул к себе.

— Ради бога, — вскричал он, — ради бога, объясните, что здесь происходит? Куда мы идем? Что я должен делать? Какие лодки? Должен же я хоть что-то знать обо всем!

— У нас мало времени, — спокойно сказал Аритгомо Ямада.

И он коротко сообщил Бакшееву, что ночью при неизвестных обстоятельствах исчез один из охранников майора Масаси Кэндо. Из тех, кто стоит вахту на внешней стороне бухты, у самого океана. Его быстро хватились, подняли тревогу, хотели сообщить сторожевому кораблю. Корабль несет патрульную службу в десяти милях от Острова, но радиостанция оказалась поврежденной. Та же участь постигла и аварийный передатчик.

Остров оказался изолированным от внешнего мира. Майор Масаси Кэндо метался по острову, организуя тщательные розыски, искоса посматривая на сотрудников лаборатории.

Но события только развивались. Рано утром у входа в бухту, закрытого бонами и прочной металлической решеткой, охрана обнаружила резиновую шлюпку, а в ней — исчезнувшего охранника, крепко связанного. На груди у него был пакет. Неизвестные лица на японском языке предлагали выдать профессора Накамура и всю документацию, связанную с работой его лаборатории. Профессора и материалы предлагалось поместить в резиновую шлюпку и отбуксировать катером на две мили от берега. В противном случае Остров будет уничтожен торпедными залпами подводных лодок.

— Подводных лодок? — переспросил Степан.

— Ну да. Через час после обнаружения охранника они появились на горизонте сразу с четырех сторон. Четыре субмарины. И стреляет сейчас кто-то из них. На Острове нет артиллерии.

— Что с профессором Накамура?

— Он куда-то исчез. По-моему, Накамура спешным порядком готовит новые торпеды. Оперированные дельфины выполнят любое его приказание. Идемте!

— Кто испортил радиостанцию? — сказал Степан. — Косаку Хироси?

— Я тоже так думаю. Но идемте быстрее! Мы можем уйти подводным ходом. Я узнал о нем от Фист-кых. Уйдем и уведем дельфинов. Вернее, они уведут нас с собой.

Аритомо Ямада и Степан были неподалеку от комнаты Тиэми. Аритомо Ямада остановился и передал Бакшееву автомат.

— Возьмите, — сказал он. — Я попробую без стрельбы. Подождите меня.

Он вывернул из-за угла и не спеша двинулся к охраннику. Тот нервно метался у дверей в комнаты Тиэми Тода.

— Что там происходит? — спросил он подходившего Аритомо Ямада.

Часовой нарушил строжайшее правило Острова. Люди охраны не имели права ни под каким предлогом разговаривать с сотрудниками лаборатории.

— Стреляют, — сказал Аритомо Ямада, подходя поближе. Что это?

Аритомо Ямада обернулся и протянул руку в сторону. Часовой вздрогнул от неожиданности и взглянул туда. Аритомо Ямада мгновенно ударил его по горлу! Охранник упал вниз лицом.

— Идите сюда, Степан, — тихо позвал Аритомо Ямада и, когда тот подошел, протянул ему второй автомат.

— Подержите, я открою дверь.

Дверь отошла в сторону, и они сразу увидели Тиэми Тода. Девушка изумленно смотрела на возвышавшегося рядом с Аритомо Ямада Степана.

— Вы живы! — вырвалось у нее.

— Она передала вам записку, — сказал Аритомо Ямада. — Вас несли в камеру, и Тиэми Тода сумела незаметно засунуть записку в карман. А потом и ее заперли здесь.

— Где отец? — спросила Тиэми Тода.

— Не знаю, — мрачно сказал Аритомо Ямада. — Нам надо уходить отсюда.

— Куда? — спросила Тиэми Тода.

— В Океан. Пошли!

Аритомо Ямада пропустил девушку вперед и выждав, когда она отойдет немного, тихо сказал Степану Бакшееву:

— Мы не можем уйти без профессора. Брать его с собой рискованно. Оставлять — тоже. Надо разыскать его, а Тиэми Тода оставим пока в надежном месте.

— Хорошо, — сказал Бакшеев.

6

Его снабдили взрывчаткой, уложенной в пакеты, и пакеты удобно обняли сигарообразное тело дельфина, чтоб сопротивление воды было наименьшим.

Передатчик послал сигналы в мозг, и электроды-антенны приняли их. Дельфин, нагруженный взрывчаткой, выскользнул в приоткрытый проход и, постепенно набирая скорость, поплыл к одной из подводных лодок, окруживших Остров.

Очередь была за Фаситором. Но с ним что-то не ладилось, и майор Яасаси Кэндо отправился к профессору Накамура за консультацией.

Здесь, у входа в кабинет, он и столкнулся с Аритомо Ямада и Степаном. Майор не успел даже удивиться появлению Бакшеева, как уже лежал на полу, без пистолета и со связанными руками. Недаром Аритомо Ямада был чемпионом дзю-до в университете. Да и сил у молодого ученого было побольше, чем у старика майора.

— Почему закрыта дверь в кабинет? — крикнул Аритомо Ямада. — Масаси Кэндо, отвечайте!

— Предатель, — процедил сквозь зубы майор. — Это ты испортил радиостанцию?

— Нет, не я, но это не имеет значения, — ответил Аритомо Ямада. — Говорите, или я выпущу вам в живот всю обойму!

— Там профессор, — сказал Масаси Кэндо. — Он закрылся…

Степан Бакшеев приподнял ствол автомата и выпустил десяток пуль в то место, где находился механизм, запирающий дверь. Раздались скрежет, скрип, и дверь подалась в стену.

— Вперед! — крикнул Аритомо Ямада.

Масаси Кэндо подняли с пола и, не развязывая ему рук, втолкнули в образовавшийся проем.

Они миновали прихожую, вошли в кабинет. Профессора не было.

Вдруг послышался женский крик. Он донесся из личной лаборатории Накамура, примыкавшей к кабинету.

— Это Тиэми Тода! — крикнул Степан.

Изготовив автомат, он бросился в лабораторию. Аритомо Ямада побежал за ним, забыв о майоре Масаси Кэндо. Начальник охраны остался стоять посреди кабинета со связанными за спиной руками.

Вбежавший в лабораторию Степан Бакшеев замер на мгновение у порога. В одном из углов просторного зала с рядами полок, заставленными химической посудой, боксами и аппаратурой, в кресле с высокой спинкой сидел обнаженный до пояса профессор Накамура. Его голова бессильно свалилась на испещренную темными пятнами грудь. Поблескивал в электрическом свете седой бобрик, ноги и руки были опутаны светлым шнуром.

А рядом… Рядом с креслом стоял с искаженным от злобы и страха лицом Косаку Хироси. Он держал в руке металлический прут и медленно поднимал его, глядя на приближающуюся от боковой двери Тиэми Тода.

— Отец! — крикнула Тиэми Тода и бросилась к профессору Накамура.

Косаку Хироси взмахнул прутом.

Степан вскинул автомат. Прут опускался на голову Тиэми. Степан судорожным движением ощупал спусковой крючок, сбоку от него загрохотала очередь, это стрелял Аритомо Ямада.

Прут опустился.

Аритомо Ямада и Степан Бакшеев бросились вперед, едва Тиэми Тода успела опуститься на пол, сраженная ударом патологоанатома. Косаку Хироси лежал неподвижно лицом вниз, неестественно подвернув под себя руки.

Степан Бакшеев опустился рядом с Тиэми Тода и приподнял ее голову, залитую кровью. Черные волосы разметались, глаза были закрыты, девушка не дышала. Степан взял ее руку, осторожно сжал двумя пальцами у запястья. Пульс не прощупывался.

— Что с ней? — спросил Аритомо Ямада.

Бакшеев не ответил. Вдруг он ощутил еле слышные толчки под пальцами. Сердце девушки сопротивлялось смерти и пыталось гнать кровь по венам.

Ресницы Тиэми Тода задрожали, шевельнулись веки, и открылись глаза. Они бессмысленно глядели на Степана, потом Тиэми Тода разжала губы.

— Вы, — прошептала она, — вы…

У нее не хватило сил продолжать, и все, что осталось у нее в душе, она вложила в последний взгляд. Его увидел Степан Бакшеев и понял, что хотела сказать ему японская девушка Тиэми Тода. Он понял это и до боли зажмурился, зная, что она умирает.

На плечо ему опустилась рука Аритомо Ямада.

— Профессор очнулся, — сказал он.

Бакшеев встал на ноги и повернулся к креслу. Теперь он отчетливо видел следы раскаленного прута: им Косаку Хироси пытал профессора Накамура.

Профессор застонал. Он поднял голову и помутневшими от страданий глазами обвел стоявших перед ним людей. И отрывисто, как в бреду, заговорил, едва ворочая языком:

— Моя дочь… Остров… Через пять часов… Моя дочь… Взрыв… Взрыв… Через пять часов… Тиэми… Взрыв…

— Что это значит? — спросил Бакшеев.

— Остров заминирован, — сказал Аритомо Ямада. — Очевидно, Накамура включил взрывной механизм, и через пять часов произойдет взрыв.

— Наверное, раньше, — сказал Степан. — Ведь он не помнит, сколько времени прошло с тех пор, когда он потерял сознание… И мы не знаем тоже.

— Вы правы. Надо торопиться. А где Масаси Кэндо? — вдруг спросил Аритомо Ямада.

— Черт возьми! — вырвалось у Бакшеева. — Мы совсем забыли о нем. Он, конечно, сбежал в суматохе и сейчас вернется сюда со своими людьми.

— Стойте на месте, — сказал Аритомо Ямада. — Покойный инженер Тамики Уэда говорил мне, что здесь имеется один секрет. Я попытаюсь сейчас использовать его.

Он забросил автомат за плечо, пересек лабораторию и принялся сбрасывать склянки с полок у противоположной стены. Степан стоял на месте и смотрел на мертвое тело Тиэми Тода.

— Степан! — услышал он крик Аритомо Ямада. Бакшеев поднял глаза и увидел вдруг, что их разделяет трещина в полметра шириной. Она пересекала весь зал и увеличивалась в размерах.

— Бегите сюда! — крикнул Аритомо Ямада, но оцепеневший Степан завороженно смотрел на движущиеся пол, стены, мебель той части помещения, где стоял Аритомо Ямада.

— Сюда! — снова крикнул молодой японец.

В это время донесся глухой взрыв. Лишенный разума, нагруженный взрывчаткой дельфин настиг наконец одну из подводных лодок и отправил ее на дно.

Бакшоев приблизился к трещине. Трещина стала уже метровой: та часть пола, где стоял Аритомо Ямада, смещалась вправо, одновременно отодвигаясь все дальше и дальше.

Степан перепрыгнул трещину, оглянулся в последний раз на Тиэми Тода; их площадка уже скрывалась, поворачиваясь, и вдруг Аритомо Ямада крикнул:

— Берегись!

В той части помещения, которая оставалась неподвижной, возникли желтые фигуры охранников. Их привел майор Масаси Кэндо. Он протянул руку вперед, и его люди вскинули автоматы.

— Ложись! — крикнул Степан, падая на пол и хлестнув очередью по охранникам.

Двое упали. Майор Масаси Кэндо продолжал кричать, размахивая руками. Нули летели над головами Аритомо Ямада и Степана, звенело стекло разбиваемых колб, пробирок, сосудов.

У Степана кончились патроны, он отшвырнул автомат и увидел, как сузилось пространство между стенами их части и той, где оставались желтые церберы майора Масаси Кэндо. Еще мгновение, и они скрылись из виду. Площадка продолжала поворачиваться. Степан поднялся и увидел, как Аритомо Ямада меняет обойму у автомата.

— Больше нет, — сказал молодой японец, — последняя… Вас не задело, Степан?

— Кажется, нет, — ответил Бакшеев. — Куда нас выведет этот секрет?

— Не знаю. Посмотрим.

Через несколько минут площадка остановилась, и сразу же в стене открылся проход.

Аритомо Ямада поднял автомат, подбежал к проходу и махнул Бакшееву рукой.

— Скорее сюда! — позвал он.

Когда Степан вместе с Аритомо Ямада миновали образовавшийся проход, они увидели, что очутились на площадке океанариума.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ И последняя

1

После операции Фаситора поместили отдельно, и Фист-кых терялась в догадках относительно его судьбы. Когда, началась суматоха, вызванная появлением подводных лодок, Старшая Мать поняла: наступило время решительных действий. Она чувствовала дружеское расположение к ним Большого Человека, а об Аритомо Ямада дельфины давно уже были высокого мнения. Когда молодой ученый пришел к ее бассейну, она сообщила ему о существовании подводного туннеля и о готовности дельфинов помочь людям, выступившим против профессора Накамура.

Фаситора готовили для уничтожения подводных лодок. Но случившиеся в аппаратуре неполадки заставили майора Масаси Кэндо отправиться на поиски профессора, где он неожиданно столкнулся с вооруженными автоматами Степаном Бакшеевым и Аритомо Ямада.

Когда раздались орудийные залпы, люди майора, так и не дождавшись его, побросали снаряжение, приготовленное для Фаситора, и разбежались, оставив камеру открытой.

Лишенный разума, Фаситор выплыл из камеры и медленно кружился на поверхности бухты.

Бакшеев и Аритомо Ямада по секретному ходу проникли в океанариум.

— Я возьму скафандры! — крикнул Аритомо Ямада. — А вы открывайте все шлюзы!

Степан бросился к бассейнам. Дельфины выпрыгивали из воды, визжали, щелкали, свистели. Они знали, что сейчас придет освобождение, они снова станут свободными детьми Океана.

Фист-кых находилась в среднем бассейне. Степан Бакшеев привел в действие механизм, раскрывающий шлюзы, и Старшая Мать с группой молодых дельфинов, среди них были и Фтирис со Фката-си, быстро переместились в последний бассейн. От бухты их отделяла единственная преграда.

Показался Аритомо Ямада. В руках он держал по скафандру, на шее болтался автомат.

— Вот ваш, — сказал он, протягивая Степану скафандр.

Костюм был раза в полтора длиннее оставленного Аритомо Ямада для себя, но и в него Бакшеев облачился с трудом.

— Быстрее, быстрее! — торопил Аритомо Ямада. Все дельфины сгрудились у ворот в бухту. Аритомо Ямада натянул скафандр раньше Степана и открыл последний шлюз. Фист-кых и ее сородичи оказались в бухте.

Наконец и Степан был в скафандре. Он оглянулся и увидел выбежавших на площадку перед океанариумом желтых автоматчиков.

— Аритомо, смотрите! — крикнул он.

— За мной! — крикнул Ямада.

Вдоль кромки бассейна они выбежали на берег бухты.

Степан и Аритомо Ямада пробежали, уходя от погони, еще сотню метров и бросились в воду. Глубина у берега была небольшая, и они торопились уйти подальше, надеясь на толщу воды, — вода защититих от пуль.

Дельфины держались поодаль. Высунув головы из воды, они следили за непонятными им действиями людей.

Кружащий по бухте Фаситор примкнул к дельфинам, и Фист-кых напрасно пыталась установить с ним контакт.

Неожиданно на бетонной площадке, нависшей над бухтой, возникла фигура охранника с автоматом в руках. Загремели выстрелы. Аритомо Ямада повернулся и ответил короткой очередью. Человек на бетонной площадке качнулся и рухнул в воду. Полетели в стороны брызги. Аритомо Ямада и Степан Бакшеев продолжали двигаться к центру бухты, туда, где ждали их друзья из Океана.

Еще два раза приходилось вскидывать автомат Аритомо Ямада, и еще два трупа легли на каменистый берег бухты.

Когда на бетонной площадке снова появился охранник, в обойме автомата Аритомо Ямада не было больше патронов, и он отшвырнул бесполезное теперь оружие.

Долговязый, с лошадиным лицом и отвисшей челюстью солдат вскинул к плечу автомат. Пули чмокнули рядом со Степаном Бакшеевым, он услышал жалобный стон Фката-си и увидел, как окрасилась кровью вода вокруг нее.

В то же мгновение Фтирис рванулся к берегу. Охранник, припав на колено, менял обойму-рожок у автомата. Он не торопился, уверенный в своей безопасности, ведь эти двое были в воде, безоружные и беспомощные. А дельфины охранника не интересовали.

Он снова вскинул к плечу автомат, и вдруг перед ним взлетело сигарообразное тело Фтириса. Своими страшными зубами дельфин ухватил охранника за шею. Степан Бакшеев будто ощутил, как хрустнули позвонки, и Фтирис с охранником рухнули вниз.

Дельфин, познавший контакт с человеком и научившийся понимать, как различны бывают люди, пересилил инстинкт и впервые в истории своего рода напал на человека.

Теперь они достигли безопасного места. Фист-кых с Аритомо Ямада уже скрылись под водой, за ними следовал беспомощный Фаситор. Готовясь нырнуть, Степан Бакшеев в последнее мгновение увидел, как подбежавшие охранники короткими очередями добивали не успевшего уйти дельфина Фтириса.

2

Навсегда останется неизвестным, почему профессор Накамура заявил, теряя сознание, что взрыв произойдет через пять часов. Эта тайна никогда не будет раскрытой. Взрыва не было ни через пять, ни через шесть часов. Люди и дельфины достигли входа в подводный туннель. Фист-кых вошла в него первой. Ей предстояло одолеть основной его участок, проходивший в толще базальта. Он заканчивался подземной пещерой, куда поступал воздух. Не будь в туннеле этой пещеры, своеобразной перевалочной станции, дельфины не могли б воспользоваться этим подводным выходом в океан: им попросту не хватило бы воздуха для дыхания.

За подземной пещерой проход лишь наполовину был заполнен водой. Верхняя его часть оставалась свободной, и только у самого выхода туннель снова полностью уходил в воду.

Аритомо Ямада и Степан Бакшеев оказались вместе с дельфинами на свободе, и некоторое время люди плыли под водой, стремясь уйти подальше от Острова. Затем они вынырнули на поверхность. Полсотни дельфинов во главе с Фист-кых окружили Степана и Аритомо Ямада.

Остров черной громадой высился в полумиле, подводных лодок с их низкими рубками люди не рассмотрели. Океан был спокоен, солнце стояло высоко на небосклоне, едва достигнув меридиональной высоты.

Аритомо Ямада отвязал от пояса большой мешок. Мешок развернулся в нечто, напомнившее Степану волокушу. В передней части сооружения, сделанного из эластичного материала, прикреплялись длинные тросики с петлями на свободных концах.

— Ложитесь сюда, — показал Аритомо Ямада Бакшееву.

Степан вполз на волокушу и схватился за ручку во внутренней стороне ее, Аритомо Ямада лег рядом с ним. Затем он издал губами особый звук. Фист-кых первой подхватила летлю одного из свободных концов, еще пятеро дельфинов впряглись в волокушу, и она легко заскользила по воде, неся на себе двух бывших пленников таинственного острова.

А на острове майор Масаси Кэндо продолжал поиски Степана Бакшеева и Аритомо Ямада. Охранники, которые видели беглецов, были уже мертвы и ничего не могли рассказать своему шефу.

Через три часа тщательных поисков, когда охранники обшарили весь Остров, майор Масаси Кэндо понял, что этих людей ему не суждено больше увидеть на Острове.

С помощью охранников, строго соблюдая необходимый ритуал, майор похоронил в водах бухты Тиэми Тода, Косаку Хироси, профессора Накамура и трупы своих людей.

Теперь майор Масаси Кэндо был совершенно спокоен. Он сделал все, что мог, но все равно оказался в долгу перед Божественным императором и сейчас только смертью мог рассчитаться за этот долг.

Масаси Кэндо подозвал к себе старшего охранника и передал ему два ключа. Он пояснил охраннику, что первый ключ откроет дверь, где хранится нечто такое, чем он, майор Масаси Кэндо, разрешает угостить заслуживших это людей. Второй ключ от другой двери, за нею находится телефон. Ровно через четыре часа, начальник охраны повторил дважды, старший охранник должен набрать на диске телефона три семерки и позвонить майору. Сам он, майор Масаси Кэндо, отправится сейчас отдыхать. Снова повторил он про четыре часа, три семерки и, оставив ключи охраннику, удалился.

Первый ключ действительно открывал охранникам комнату с большим количеством горячительных напитков и деликатесных продуктов. После тревожных часов, истекших с момента появления у Острова неизвестных подводных лодок, после перестрелки, стоило, право, немного забыться и доставить себе толику удовольствия.

Начальник охраны отправился в личную лабораторию профессора Накамура. Она изменила свой облик, ведь исчезла третья часть помещения, но кресло профессора осталось, в нем умер самурай Дзиро Накамура, и Масаси Кэндо сел в кресло, прикрыв воспаленные глаза. Ему захотелось уснуть в покойном кресле, и сон постепенно овладевал им. Майор Масаси Кэндо испугался, что действительно может уснуть и не исполнить долга. Он привстал в кресле, расстегнул мундир и достал кривой, серповидной формы нож в чехле. Когда он снял чехол, сходство ножа с небольшим серпом усилилось, их различало лишь то, что нож этот был заточен не изнутри, а снаружи, и предназначался специально для харакири.

Конечно, если соблюдать все правила, то рядом с майором Масаси Кэндо должен быть кто-нибудь из друзей, чтобы в конце обряда снести ему голову мечом. Но в этой сложной обстановке начальник охраны не мог позволить себе такой роскоши, никто не должен был знать о задуманном им, и потому Масаси Кэндо предстояла долгая и мучительная смерть.

Охранники уже принялись веселиться, а их старший пил умеренно и посматривал на часы. Он был надежным парнем, и Масаси Кэндо мог на него положиться.

3

Шестерка дельфинов уносила двух беглецов все дальше и дальше от острова, делая не меньше восьми миль в час.

Три подводных лодки по-прежнему стояли у острова, выжидая сигнала от агента абвера Косаку Хироси, прошитого автоматной очередью и уже похороненного в бухте.

Четвертая субмарина погибла от необъяснимого взрыва. Это обстоятельство и молчание Косаку Хироси тоже заставляло нервничать командиров и представителей дома с улицы Тирпицуфере, что в Берлине.

4

Прошло четыре часа.

Старший охранник отправился выполнять последний приказ майора Масаси Кэндо. Начальник охраны был еще жив. Он надеялся умереть за четыре часа, но не рассчитал своих возможностей. Жизнь продолжала оставаться в его теле, сознание было ясным, хотя силы оставили майора, и он не мог даже приподнять голову, откинутую на спинку кресла.

Старший охранник разыскал дверь, открыл ее ключом и на небольшом возвышении увидел телефон, обычный телефон белого цвета. Больше в этой комнате, скорее каморке, ничего не было.

И диск у телефона был самым обычным.

Вложив палец в отверстие с цифрой «7», охранник трижды повернул диск.

Троекратный поворот диска замкнул электрическую цепь, и искра ударила во взрыватель.

Командиры субмарин, окруживших Остров, видели с мостиков своих кораблей, как над усеченным конусом старого вулкана взметнулось облако багрового дыма, и донесся до них нарастающий грохот.

Конус острова стал медленно разваливаться на части. Клубы черного дыма, прорезываемого багровым пламенем, окутали Остров, по было видно, как распался конус и вырос на месте его вершины зловещий оранжево-сизый столб.

Дрогнуло дно океана. Страшная трещина расколола его. Океан устремился во впадину, чтобы заполнить ее и погасить подземное пламя.

Огромные массы воды двигались с разных сторон и, столкнувшись на месте взрыва, образовали гигантский водоворот.

Подводные лодки пытались уйти. Командиры их успели сообщить ход машинам. Но было поздно.

Ринувшиеся к месту взрыва потоки захватили субмарины, понесли их к центру водоворота.

Образовавшаяся от взрыва волна мчалась, теряя силу, растекалась по океану. Она догнала группу дельфинов, увлекающих на северо-восток Степана Бакшеева и Аритомо Ямада.

Но они и не заметили волны. Люди и дельфины слились с океаном, и волна приняла их на свою грудь.

Дельфины и люди продолжали идти на северо-восток.

Это направление выбрал Степан Бакшеев. Он объяснил Аритомо Ямада, что такой курс может быть единственно приемлемым для них. На юге — острова Океании, запятые японскими войсками, на востоке — безграничный Тихий океан, на западе — Япония и оккупированные ею Филиппинские острова. Если же они пойдут на северовосток, то достигнут широт, где проходят пути советских судов, идущих из Америки на Дальний Восток.

Весь следующий день шел теплый дождь. Он был как нельзя кстати. У людей было всего по фляге воды с собой. И вода стала главной проблемой в их путешествии. Что касается пищи, то людей это не заботило. Дельфины постоянно охотились и то один, то другой подносили к волокуше рыбу.

Фист-кых больше не впрягалась в упряжку. Она шла справа от волокуши, и рядом с нею, словно беспомощный детеныш, двигался безумный Фаситор.

На третий день они увидели дымки на горизонте. По команде Аритомо Ямада дельфины свернули влево. Впереди замаячил силуэт военного корабля. Когда люди приблизились к нему, они отчетливо различили белый флаг с красным солнцем посередине.

— Назад! — крикнул Аритомо Ямада.

Волокуша отвернула от корабля незамеченной. Люди и дельфины продолжали свой путь.

Солнце заставило людей прикончить запасы воды, и теперь они утоляли жажду, высасывая влагу из рыбы, доставляемой для них дельфинами.

Шестой день путешествия застал их совершенно измученными от постоянно неудобной позы, отсутствия воды, однообразной пищи.

Степан потерял уже счет дням и никак не мог точно определить десять или двенадцать суток прошло о той поры, когда они покинули Остров профессора Накамура.

Аритомо Ямада все чаще терял сознание, и Степан чуть ли не силой разжимал ему зубы и вливал немного сока, выдавленного из рыбьих мышц.

Они миновали полосу тумана. В океане стало холоднее, солнце нагревало воздух уже с меньшим старанием, и вскоре волокуша с обессилевшими людьми вошла в густой туман.

5

…Острый форштевень корабля неожиданно возник в кабельтове от волокуши. Степан крикнул — дельфины замедлили ход, корабль быстро проносился мимо. Степан закричал изо всех сил и понял, что его услышали, когда увидел за кормой проскочившего корабля вскипевший бурун.

Степан затормошил Аритомо Ямада, хриплым голосом повторяя: «Корабль! Корабль!» Он успел заметить полосатый флаг на корме. Но в охватившей его радости от того, что встретил союзников, Степан совсем забыл, что для Аритомо Ямада это флаг воюющей с его страной державы.

Это был американский фрегат патрульной службы. Он осторожно приближался к людям, лежащим на волокуше. Дельфины пришли в буйный восторг. Они выпрыгивали из воды, всевозможными звуками выражали свою радость.

Только Фист-кых оставалась неподвижной, и Фаситор рядом с нею тоже был безучастным.

С фрегата, застопорившего ход, спустили шлюпку, и вскоре Степан Бакшеев с Аритомо Ямада, он так и не пришел в сознание, были на палубе американского корабля.

Их друзья-дельфины окружили фрегат и продолжали танец радости в честь спасения людей. И тут произошло непоправимое.

Аритомо Ямада унесли в лазарет, а Степан Бакшеев оставался еще на палубе фрегата. Срывающимся голосом он пытался рассказать окружающим его матросам и офицерам свою одиссею.

И в это время разорвала воздух пулеметная очередь. Молодой матрос, рыжий щуплый парнишка, уселся за турель зенитного пулемета и из чистого озорства хлестнул очередью по окружившим фрегат дельфинам.

Пули миновали всех, кроме Старшей Матери Фист-кых. Но она умерла не сразу и успела послать сигнал страха, что сильнее сигнала бедствия.

В ту же минуту у борта фрегата не осталось ни одного дельфина. Только тело Фист-кых покачивалось на воде, и ничего не понявший Фаситор осторожно подталкивал его мордой.

С бешеным криком рванулся Бакшеев к мальчишке у пулемета. Степана схватили сильные руки матросов, он рванулся изо всех сил, но сил у него давно уже не было. Степана скрутили, и подоспевший врач наклонился над его телом со шприцем в руках.

Фрегат получил ход и двинулся дальше по своим военным делам.

После укола Степан потерял сознание, и его большое, исхудалое тело осторожно снесли вниз.

Дельфины не вернулись больше. Повинуясь последнему приказу Фист-кых, они мчались туда, где ждал их Совет Старших Матерей. Они мчались туда, где ждали их рассказа о первом контакте с человечеством.

…Давно исчез с горизонта серый силуэт американского фрегата. И люди, спасенные им, лежали в забытьи на узких койках корабельного лазарета. А Фаситор, лишенный разума злой волей человека, бесцельно кружился, кружился у трупа Фист-кых.

…Шла вторая мировая война. Любая информация в ее условиях могла оказаться секретной. Сообщение об извержении подводного вулкана в Тихом океане все же просочилось на страницы газет. Но читатели всех континентов, с особым вниманием следящие за военными сводками, остались равнодушными к этому событию на Дальнем Востоке.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИТАКУ

Труженикам моря, с которыми довелось плавать под разными широтами

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мне было семнадцать, когда я впервые увидел, как люди могут чувствовать еще неведомую опасность. Сам этому не сумел научиться и в тридцать, вероятно, потому и произошли все те события, о которых я расскажу.

После окончания второго курса мореходного училища я попал на транспортный рефрижератор «Пищевая индустрия» для прохождения производственной практики. Судно наше с грузом рыбной тары направлялось на один из тихоокеанских островов, в район промысла японских рыбаков, которые закупили у нас клепку, разборные ящики из древесины и сетеснастное оборудование.

«Пищевая индустрия» пришла на остров и бросила якорь на открытом рейде: небольшие причалы для сейнеров и кавасак — японских рыбопромысловых шхун — не позволили пришвартоваться нашей громадине.

В одну из ночей я стоял на вахте. Море было спокойным. С берега перестали подавать баржи — и разгрузку на время прекратили. Все, кроме вахтенных, спали, и только капитан не мог угомониться. Он то и дело выходил на мостик, вздыхал, оглядывая чистый горизонт, подолгу склонялся над картой в штурманской рубке… Словом, делал все, чтоб испортить и нам, матросам, и старшему помощнику ночную вахту, когда не надо следить за баржами-самоходками, принимать и отдавать швартовы и можно травить байки в теплой рулевой рубке — время тогда идет незаметно…

Но капитан с мостика не уходил. Он обратился к старпому: «Геннадий Иванович, прикажите разбудить боцмана. Пусть отдает второй якорь, И позвоните вниз: машины держать в постоянной готовности. Рейд открытый, знаете…» Чиф [1] было возразил: «Так ведь погода, Иван Кузьмич, как по заказу!» Капитан, ничего не объясняя, приказал ему поторопиться.

Все указания капитана были выполнены, однако он продолжал оставаться на мостике.

Прошло часа полтора, по-прежнему было тихо, и вдруг со стороны океана я увидел черную стену. Она закрыла горизонт и двигалась к нашему теплоходу.

Я крикнул капитану, но он уже видел все сам. Зазвякал машинный телеграф: наш старик дал «полный вперед». Едва мы успели набрать скорость, как стена обрушилась на пас. Нос судна зарылся в воду, мы ощутили удар под днищем, и «Пищевая индустрия» прыгнула вверх…

Потом мы узнали, что где-то в Тихом океане произошло смещение земной коры, и родилась тектоническая волна цунами. Волна мчалась по океану, пока не ткнулась в злополучный остров.

Вслед за первым валом с океана пришли еще два. Обе наши машины работали полным ходом, и мы держались носом против тридцатиметровой темно-зеленой стены с белой каемкой пены наверху. Нас волокло на берег, но якоря «забрали» грунт, и мы устояли. Я видел, как волна развернула рыбацкий сейнер неподалеку от нас. Вторая волна, идущая с океана, подхватила его, закрутила, и сейнер исчез в водовороте…

Цунами ударила в поселок на острове и, отступив, унесла его в океан. А мы устояли, и потом вокруг «Пищевой индустрии» плавали бочки со спиртом из разбитого склада и люди. И мы вылавливали бочки со спиртом, чтобы оттирать тех, кого удалось спасти.

Потом я часто ломал голову над тем, что произошло перед катастрофой, задумывался над поведением нашего капитана и надеялся приобрести способность чувствовать приближение чего-то большого. Большого счастья, беды, катастрофы и радости… И когда сам занял место капитана на мостике корабля, то решил, что такое качество приобрел: удача всегда сопутствовала мне, и я был уверен, что приближение опасности сумею распознать.

Незадолго до катастрофы на меня свалились несчастья, правда, все они случились на берегу, и мне не приходило в голову, что, может быть, все это — предостережение большой беды в море.

Как бы то ни было, я не предугадал опасность вовремя. Сверхъестественных способностей, как у кэпа «Пищевой индустрии», у меня не проявилось, и, выслушав приговор областного суда, я отправился отбывать отмеренное мне наказание.

…Исправительно-трудовая колония наша была на общем режиме и разделялась на отряды.

Во главе отряда стоял офицер — начальник, у нас им был Игнатий Кузьмич Загладин. Человек пожилой, не вредный, в отряде его даже любили, на свой, конечно, лад.

На вид Загладин был щуплый, но силой бог его не обидел. Железный мужик, сам видал его в деле. А брал больше словом. И любил приговаривать:

— Вольному — воля, заключенному — пай…

Пайка была не ахти, но жить можно. Только б волю к ней, к пайке, добавить.

А Загладин добавлял:

— Получив — не берегут, потерявши — плачут… Эх, ребята, бить вас некому. Человек, он рождается для воли, и большое это паскудство — запирать себя за решетку…

Он вспомнился мне сейчас, когда я медленно шел по улицам города, разглядывал встречные лица, поднимал голову к крышам домов и синему небу, стоял у витрин магазинов, киношных реклам и под широким каштаном пил с удовольствием квас.

Квас заморозили так, что ломило зубы, и я пил небольшими глотками, как тогда воду из родника, на том острове.

— Дядя, — услышал я детский голос и повернулся.

Меня окликнула девочка, небольшая такая фея, с разбитой коленкой и розовым бантом на голове.

Я отвел кружку в сторону и опустился перед девочкой, молча разглядывая ее.

— Дядя, — строго спросила она, — у тебя волосы белые почему?

— Долго гулял под солнцем, — ответил я и тронул ладонью ручонку, — гулял под солнцем, добрая волшебница, и волосы выгорели совсем…

Фея молчала, решая про себя, достоин ли я сожаления.

— Тебе плохо, да? — сказала она наконец.

— Не знаю… Белые волосы — это не смертельно. Впрочем, может быть, ты вернешь им цвет?

— Мама купила мне краски, — задумчиво произнесла фея, и тут, легкая на помине, пришла ее мама.

Я поднялся, провел рукой по феиным волосам и сказал маме, что у нее замечательная дочь.

Мама улыбнулась, ухватила за руку свое сокровище покрепче и глянула с любопытством на мою голову.

А я поклонился обеим и двинул прочь от бочки с квасом и вереницы жаждущих, опять мимо витрин, пестрых платьев и улыбчивых их хозяек, уходил все дальше, туда, где начиналась наша улица, и корявый комок шевелился слева в груди, я думал о маленькой фее и белых волосах, мне стало немного грустно, рядом проходили люди, светлые, темные, русые, и, наверное, есть у них то, что заботит их больше, чем белая моя голова.

Еще квартал, и начиналась улица. О ней немало думал я ночами и днем, лишь стоило закрыть глаза, вставали вековые медовые липы и в зарослях сирени — аккуратные домики в два этажа.

Мы любили бродить широкими тротуарами, улица долгая, на километры, невестились за изгородями вишни, роились мохнатые пчелы, позднее хвалились плодами яблони, и тяжесть их была им в довольство, и мы шли вдвоем мимо буйных садов, старались не думать о комнате в частной квартире, — нам хватало ее на двоих, — ведь эти сады расцветали для нас, и вишни, и яблони, и пчелы, и сладкий запах лип, и длинная улица нам не в тягость, мы меряли ее не раз и не два и никогда не уставали, ведь улица была нашей, и мы попросту были счастливы.

Перекресток. Пересечь дорогу — и наша улица. Замер поток машин, стайка прохожих прошмыгнула вперед, увлекая меня к противоположному тротуару. Я обогнул уродливое здание быткомбината, свернул за угол и зашагал по нашей улице. Один…

Те же липы (что им человеческие мерки!), те же дома из красного, белого, желтого кирпича, на асфальте дороги — свежие латки, но по ним не прикинешь, как долго отсутствовал человек.

Солнце отметило полдень и сейчас уходило вниз. Тени растянулись, под липами потемнело, а жарко здесь не бывало никогда. Я не спешил, пристально всматривался во все, что меня окружало, мне некуда было спешить, меня нигде не ждали, и я пил, пил эту улицу, столько раз увиденную во сне и наяву.

И тут меня словно толкнуло. Раньше здесь был пустырь. Кучи мусора поросли бурьяном, а летом их заслоняли сирень и заросли дрока вдоль решетчатого ржавого забора.

Пустырь исчез, вернее, его заполнили, — пустота не исчезает, ее заполняют чем-либо. Иногда и заполненная, она продолжает оставаться пустотой… «Хватит философствовать», — сказал я себе и остановился.

На пустыре возвели дом, самый обычный, пятиэтажный, где в квартирах два с половиной метра до потолка. Сирени и дрока вокруг я не увидел. Зеленели столбы, на растянутых веревках полоскалось по ветру белье. В куче песка возились детишки, забора у дома не было, и на низкой скамейке сидел замшелый, в соломенной шляпе старик с «Пионерской правдой» в руках.

«Все-таки изменилась», — подумал я об улице и вспомнил, как мечтали мы поселиться здесь…

…Мне казалось, что наша встреча произойдет иначе. Как именно — не представлял, в дом к ним, разумеется, не пойду, так, случайно если, но как — не знал, и сейчас, когда я увидел их, идущих навстречу, то подумал, что здесь вот, на нашей улице, мне не хотелось бы их повстречать.

Они еще не видели меня, и первое, что пришло в голову, было неосознанное желание убежать. И, наверное, убежал бы, если б ноги повиновались, но я врос ими в землю у нового дома, смотрел, как подходят Галка и Стас, и только мышцы лица судорожно задергались, подавляя возникшую глупую улыбку.

Когда они увидели меня, я, слава богу, уже не улыбался…

Наверное, им тоже хотелось убежать, они стояли, растерянные, глядели на меня во все глаза. Галка казалась испуганной, бледная, ни кровинки в лице, она пошатнулась, Стас поддержал ее, и жалкая гримаса тронула его красивый рот.

Они молчали, Галка и Стас, я смотрел на них в упор, чувствовал — поднимается красная завеса в сознании, усилием воли я снимаю эту завесу, тишина зазвенела в невесомом теле, и еще один шаг вперед.

— Приятная встреча, — несколько развязно сказал я и не мог удержаться от маленькой мести: — Здравствуйте, супруги Решевские.

Стас покраснел, он хотел, я видел это, протянуть мне руку, но не решился.

— Вернулся, — утвердительно сказала Галка, — вернулся…

— Вернулся, — сказал я, протянул бедному Стасу руку и сдержанно кивнул Галке.

Нет, не такой должна была быть наша встреча, но кто ж знал, что получится именно так…

— Мы знали, — заговорил наконец Решевский, — поздравляем…

— Спасибо, — спокойно ответил я, глядя на пунцового Стаса, всем нутром своим чувствуя, как Галка пристально рассматривает меня. Не имея сил повернуться в ее сторону, я стоял вполоборота к Галке, будто и не было ее с нами, и продолжал говорить с Решевским.

— Давно поженились? — зачем-то спросил я, будто не знал об этом.

— Второй год, — ответил Стас. И, честное слово, такие глаза я видел у нашкодивших котов. Сейчас мне доставляло удовольствие мучить его, я совсем не жалел Стаса и придумывал новый вопросец похлестче.

И Галка сообразила, она всегда была сообразительной.

— Ну что это мы, ребята, — сказала она веселым голосом, и в тоне ее не было никакой фальши, — стоим посреди дороги… Ведь встреча какая!

Стас благодарно глянул на Галку, потом посмотрел на меня, он ростом повыше, промахнулся глазами и увидел белые волосы на моей голове. Вероятно, обратил на них внимание только сейчас, а Галка отметила сразу, убежден, но виду не подала. Стас отвел глаза.

— Всю жизнь я мечтал о такой встрече, — забалаганил я, — с лучшим другом и… очаровательной его супругой!

Они оба молчали, и в молчании их ощутил я силу, силу от того, что их двое и держаться они обязаны вместе, а я шута разыгрываю, стыдно…

Мы шли втроем по липовой аллее, ступали на опавший липовый цвет, про себя мы отсчитывали шаги, я видел, как шевелятся губы у Галки, считали шаги я молчали.

«Балтику» я не узнал. Ее выстроили заново, расширили, облепили модерновыми штучками, но дядя Петя — швейцар и рыжие колючие усы его оставались прежними. Я подумал, что владеет дядя Петя секретом если не вечной юности, то вечной старости, что ли. Пятнадцать лет знаю старика, еще с мореходки бегали сюда «по гражданке» распить бутылку на курсантские рубли, а он все такой же крепкий… Старый, но крепкий, гроза заводных «бичей» швейцар дядя Петя.

Мы пропустили Галку вперед, дядя Петя поднялся и приподнял фуражку. Стас кивнул и прошел дальше, за Галкой, я остановился, протягивая старику руку.

— Здравствуй, дядя Петя. Не узнаешь?

Швейцар помедлил с минутку, потом ахнул тихонько и тронул рукой капитанские нашивки на правом моем плече.

— Никак Волков? — спросил дядя Петя. — Точно, Волков… Что с тобой стало, парень…

— Ништо, дядя Петя, прическа другая и волосы покороче, — сказал я и прошел за Решевским в зал.

Двери и окна распахнули в «Балтике» настежь. Зал пустынный — для ужина рановато, а обед закончился. Я оглянулся. Дядя Петя смотрел мне вслед и покачивал головой. Стало не по себе, даже в носу защипало, а Галка и Стас шли дальше: оказывается, у «Балтики» вырос еще один зал. Зал был огромный, на высокой стене поднималась из пены женщина и протягивала в ладонях охряные куски янтаря. Мне захотелось придумать ей имя, так прямо и назвать эту женщину на стене. Стас Решевский выбрал столик в углу, я назвал женщину Леной и опустился на предложенный Стасом стул так, чтобы Лену и Галку видеть одновременно.

Стас подал меню Галке, она равнодушно раскрыла его и передала мне, а я вернул Стасу.

— Смотри сам, старик, — сказал я. — Мне как-то непривычно…

— Пьем коньяк? — спросил Стас.

— Ты что? Вернулся из рейса и получил деньгу?

— Я не плаваю, Олег, — сказал Стас, — в мореходке преподаю…

— Понятно, — протянул я, — уговорила… Что ж, дело ваше.

Значит, добилась Галка своего, а она и глазом не повела. Выдержка железная.

— Давай водку, — предложил я, — для дамы — шампанского… Ну и закусить чего. На твой вкус.

— Может быть, шашлык? — нерешительно произнес Стас.

— Из баранины? — ошалело спросил я.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Малиновая тарелка солнца покрылась неожиданно сеткой трещин. Жутко было видеть трещины на солнце, мир заполнила загробная тишина, человек сжал свои чувства в комок и приготовился умереть.

Но умереть ему не пришлось. Донесся неясный звон, звон приближался, вытесняя тишину, и человек обрел надежду. С трудом разлепил веки, не сознавая окружающего… Он лежал ничком на галечном берегу. Неширокий пляж был зажат отвесными скалами, и в поле зрения попали лишь два или три обкатанных голыша. Он попытался шевельнуться, судорога прошла по телу, прикрытому изодранной одеждой, дрогнули голые ступни ног, и человек снова потерял сознание.

Прошло несколько минут. Он услышал наконец резкие крики чаек и ощутил, что к нему вернулась власть над телом. Он осторожно подтянул правую ногу, оперся на локоть левой руки и повернул голову. Теперь он увидел скалы, кусок серого моря, черно-белых чаек в отдалении.

Он долго лежал без движения и вспоминал, пока не почувствовал, как холод сводит мышцы, и не понял: останься он здесь немного еще — ему никогда не подняться…

Он заставил себя встать на ноги и стоял, пошатываясь, на угрюмом берегу, где лишь серая галька, серое море, серая пелена, закрывшая небо, и только над невидимым горизонтом белесым пятном обнаруживало себя раннее солнце.

Надо было куда-то идти, и он пошел влево.

Он добрался до первой скалы и увидел тропинку, уходящую вверх. Человек повел по тропинке глазами, затем повернулся к морю и долго всматривался в безмятежную его поверхность.

Ему показалось, будто он видит неясное пятно на серой гальке, там, откуда только что прибрел…

«Нет, — подумал он, — ничего там нету…»

Но продолжал разглядывать продолговатое пятно на границе пляжа и моря, пятно шевельнулось, и, не чувствуя острых голышей под ногами, человек рванулся назад.

Через сотню долгих метров стало видно, что это всего лишь измочаленное волнами бревно. Человек прошел еще с полсотни шагов и остановился.

«Ошибка вышла, — вяло шевельнулась мысль, — хорошо…»

Возвращался он медленно, старался ставить ноги на крупные камни или в песок между ними и размышлял о том, почему он рад, что ошибся. И решил: догадался еще там, на тропинке, что пятно неживое…

Тропинка, крутая, нехоженая, полузаросшая жесткой травой, подняла его над пляжем на уровень пояса охраняющих землю скал. Дальность горизонта увеличилась, человек снова рассматривал спокойное море. Он вздохнул, ничего не увидев, и оживился, обнаружив за открывшимся мысом маяк на прибрежной скале. Но оживление покинуло его, когда он понял, что маяк этот из категории «unwatched» — необслуживаемый. Значит, без людей.

«Солнце, — подумал человек, — солнце мешает. По характеристике огня прикинул бы, где нахожусь…»

Он увидел, что тропинка разделилась. Стало две тропинки — одна резко поворачивала влево, в сторону невысоких зеленых холмов.

Человек помедлил на перепутье и повернул направо. Он обогнут скалы и вышел к новому пляжу. Спускаться вниз не пришлось: дорога проходила по кромке обрыва, нависавшего над таким же пляжем, на каком он очнулся.

Поверху человек обошел пляж и ничего не обнаружил на нем.

Солнце прорвалось наконец сквозь белесую пелену и несколько оживило безрадостное море. Человек совершенно явственно различил петушиный крик, мотнул головой, остановился, подошел к краю обрыва, еще раз заглянул вниз, внизу ничего не было, и он понял, что хочет пить.

Теперь он искал воду, хотя и продолжал идти берегом моря, как прежде.

Снова начались скалы. Таким уж был этот берег. Скалы, скалы, изрытые прибоем, и между ними небольшие пляжи, заваленные гранитной галькой.

Жажда мучила все сильнее, воды не было, и он снова услыхал, как прокричал петух.

«Петух, — подумал человек, — откуда петух? Вот напьюсь и буду искать…»

Он понимал, что бредит наяву, понимал и где-то внутри надеялся, что крик петуха он действительно слышал.

На границе скал и пятого пляжа человек нашел воду, Узкий ручей пересекал тропинку, тихо звенел, скатываясь вниз, и уходил незаметно сквозь гальку в море.

От холодной воды заломило зубы, жажда исчезла, и пришел голод, слабый еще, его и задавить нетрудно, но человек понял, что хочет есть.

Затем чувство голода исчезло. Он снова вспомнил о том, что искал на галечных пляжах, лицо его исказилось, человек поднял руки и потряс кулаками в сторону моря.

Закричали чайки, будто в ответ на страшные проклятья. И человек, обессиленный, опустился на плоский мшистый камень у ручья.

Так просидел он не менее часа, охватив голову руками, и не расслышал шуршащих в траве шагов за спиной.

— Капитан!

Человек вздрогнул. Он хотел вскочить и обернуться, но не поверил, что его позвали на самом деле, боялся поверить и втянул голову в плечи, будто ожидая удара со спины.

— Капитан! — сказали рядом, и тогда он поднялся.

В двух шагах от камня стоял человек со спутанными волосами, упавшими на лоб, кровоподтеком на левой скуле, в полосатой тельняшке, разорванных на коленях брюках и грубых ботинках. Он протянул руки вперед, сжимая и разжимая пальцы.

— Денисов, — тихо сказал капитан, — ты один?

Не ожидая ответа, капитан бросился к Денисову и принялся ощупывать его, будто не веря, что тот из плоти и крови.

Потом отстранился и спросил, заглядывая в глаза:

— Видел кого?

Денисов покачал головой.

— Вы первый, — сказал он. — Что это было, капитан?

Капитан не ответил. Он отвернулся и, опустив голову, смотрел под ноги.

— Не знаю, — сказал он наконец, — не знаю, Денисов…

— Куда мы попали? Что за земля, капитан?

— Наверное, остров. Тут одни острова…

— А люди? Они есть?

— Должно быть. Будем искать. Только сперва обойдем берег. Может, кто…

Капитан не договорил, повернулся и пошел прочь от ручья. Денисов двинулся за ним.

Вдвоем они тщательно обследовали берег, заглядывали в расщелины, всматривались в лобастые камни, торчащие из воды, пробегали глазами по узким полоскам пляжей и изредка, только изредка, отводили от моря и берега взгляд, чтобы посмотреть налево, на приютивший их остров зеленых холмов.

Они пересекли еще один ручей, капитан подумал, что от жажды им умереть не придется, и ощутил на плече руку спутника.

— Вижу, — сказал Денисов, — вон там…

Капитан глянул вниз. На ровном месте у самой воды высился камень. Из-за камня торчали сапоги.

Денисов едва удержал капитана, когда тот собрался прыгнуть с пятиметровой высоты. Они отыскали спуск и медленно, боясь того, что найдут, приближались к торчащим из-за камня сапогам.

За камнем был человек. Не молодой и не старый, казалось, он спал, и голова лежала чуть ниже ног, обутых в сапоги. Верхней части черепа у человека не было.

Капитан отпрянул назад, едва не сбив с ног не успевшего посторониться спутника.

— Первый, — сказал, опомнившись, капитан, и из горла его вырвался клокочущий звук.

— Петрович, — сказал Денисов. — Колючий. Хороший был поварила…

Они стояли и молчали, стараясь не смотреть, как волны замывали разбитую голову бывшего судового кока Степана Петровича Колючина.

Когда капитан и Денисов покинули пляж, под самым обрывом осталась каменная горка.

— Люди живут здесь? — спросил Денисов.

— Должны…

— Поищем?

— Нет. Обойдем берег. Может быть…

Прошло еще часа три. Солнце достигло меридиональной высоты и покатилось к линии горизонта. На берегу ничего они не увидели больше, а голод напомнил о себе опять.

— Надо подняться на сопку, — сказал Денисов. — Может, увидим людей…

— Хорошо, — согласился капитан, — еще немного по берегу — и полезем вверх…

Потом они нашли две новенькие бочки. Бочки лежали рядом на галечном берегу.

— Наши, — сказал капитан и подтолкнул ногой одну из бочек, — из тех, что были на корме… Пошли, Денисов, на сопку.

Но сверху они ничего не увидели. Лишь грядка таких же холмов на юге и блестящая полоска моря за ними.

— И верно остров… — сказал Денисов, — море кругом.

— Подожди, — сказал капитан, — глянь вот туда. Видишь, чернеет…

Они спустились в небольшую долину, и темное пятно пропало.

Через несколько сотен шагов капитан услышал вдруг беканье овец.

— Слыхал? — Он схватил Денисова за руку.

— Чего?

— Овцы…

Они прошли вперед — снова заблеяли овцы.

— Слышу! — крикнул Денисов.

Они прибавили шагу и, поднявшись на пригорок, увидели пестрое овечье стадо.

Овцы паслись одни. Ни людей, ни собак не было.

До наступления темноты капитану и Денисову стало ясно, что остров необитаем. Здесь жили только овцы. Их оставляли жители более крупных островов и лишь изредка наведывались на пастбище в центральной части необитаемого острова, где были и корма, и вода, а вокруг надежная изгородь — море.

В одном из холмов образовался провал — пещера. Рядом стояло строение с навесом, его-то они и приняли за сарай. Здесь овцы укрывались на ночь. Пещера была сухой и просторной. Овцы потеснились, желтыми глазами разглядывая пришельцев. Измученные люди быстро уснули, а ночью разбудил их шторм.

— Не спите, капитан? — шепнул Денисов, и рука его ощупала капитана. — Тепло здесь…

— Овцы надышали, — откликнулся капитан.

— Снилось, будто в машине на вахте стою…

— На вахте, — отозвался капитан, — на вахте…

— Стою и думаю, когда меня Вася Пименов сменит, а на самом-то деле ведь я его шел сменять…

Денисов замолчал. Снаружи доносились штормовые голоса, а здесь, в пещере, слышались шорохи заполнивших пещеру, невидимых в темноте овец.

— Стою на вахте и думаю, что Петрович к ужину приготовит. Хорошо он поварил, Колючий… Где еду найдем, капитан?

— Утром поищем, может, запасы кто оставил, и люди на острове бывают, кто подъедет, может. Ты спи, Денисов, отдыхай пока…

Шторм не затихал четверо суток. По утрам овцы гуськом покидали убежище и спускались в долину, закрытую от ветра. Люди потянулись было за ними, но овечья пища для них не годилась.

Покрытое пеной море ударяло в берег волнами, и брызги раз и навсегда, казалось, повисли на границе хляби и тверди.

Капитан думал о своем корабле, об исчезнувшем экипаже, думал о многом другом, перелистывал жизнь и прислушивался к неясному бормотанию моториста Денисова, составлявшего теперь всю его «команду».

Их мучил голод. На пятые сутки во время очередных поисков капитан вдруг с ужасом почувствовал, как вздыбилась земля, зашатались и рухнули скалы. Он очнулся и увидел, что сидит в траве. Денисов ушел вперед, он наклонялся и разыскивал в земле коренья.

После шторма на берегу осталась малая живность, и это поддержало людей.

Денисов нашел двух крабов, клочки водорослей, капитан поймал в камнях с пяток колючих рыбешек и бурую камбалу с ладонь.

— Огня бы, — сказал Денисов. — От штуки вон той нельзя прикурить?

Он показал рукой в сторону мыса, где на камне треножилась мигалка.

— Можно, если стекло фонаря разобьем, — сказал капитан, — тогда и огонь погаснет… Понимаешь?

— Хоть бы кто-нибудь мимо прошел… Посудина какая… Что ж сюда не являются? На остров? Ведь…

— Не надо, Денисов, скоро уже…

— Сдохнем скоро, да?

Моторист отвернулся, постоял, подняв руки к лицу, и побежал в глубь острова.

Жалкие дары моря лишь усилили голод. Ночью, пытаясь уснуть, капитан потуже затягивался ремнем.

Затихли в пещере овцы. Постепенно бледный, сторожкий сон пригасил сознание капитана. Рваные тени образов сплетались в неясную картину, и капитан силился постигнуть смысл того, что проплывало перед ним. Роились знакомые лица, бесстрастные, лишенные живого портреты, он узнавал их — оставались в памяти легкие зарубки, двигался конвейер увиденных в разное время людей, вот и пришла очередь за теми, кто был с капитаном на корабле, он отсчитывал их, конвейер остановился, капитан вдруг увидел Денисова и чье-то лицо за ним, не различимое еще, и с ужасом подумал, что сейчас узнает в нем себя самого.

Он почувствовал удушье, поднял руки к горлу, сон отлетел, и капитан ощутил на горле чужие руки.

— Хр-р-р, ч-черт! — прохрипел капитан, окончательно просыпаясь и сбрасывая навалившегося на него моториста. — Сдурел, Денисов?

Денисов не отвечал. Он был где-то рядом, невидимое существо, и тоненько всхлипывал.

— Опомнись, парень, — сказал в темноту капитан, потирая горло, — возьми себя в руки, почудилось тебе…

До утра капитан уже не заснул, а что делал Денисов — не знал. Овцы стали выбираться в долину, и люди вышли следом, боясь встретиться друг с другом глазами.

Когда последние животные покинули загон, Денисов хрипло рассмеялся и схватил капитана за плечо.

— Дурак! Дурак! — хохотал Денисов. — Дурак!

Капитан дернул плечом.

«Начинается, — подумал он. — Спятил «мотыль»…

— Я дурак! Ты дурак! Мы дураки!

— Замолчи! — крикнул капитан, и Денисов смолк.

— Мясо, — неожиданным шепотом произнес он, — сколько мяса… Дураки мы, капитан…

Потом, вспоминая об этих днях, когда они жили среди овец и голодали, капитан пытался осмыслить, почему не догадались сразу. Наверно, их сознание было парализовано необычностью обстановки, видно, городское прошлое не позволяло увидеть в безобидных животных аппетитные шашлыки… может быть, их подсознательно останавливало то, что овцы кому-то принадлежат…

Но остается фактом, что мысль о существующей рядом с ними пище пришла Денисову в голову только на шестой день.

Они без труда поймали барана, скрутили ему ноги ремнями и, шатаясь от слабости, отнесли к входу в пещеру. Баран недоуменно смотрел на людей и изредка дергал ногами.

— Чем его? — спросил Денисов.

Капитан беспомощно развел руками.

— В сарае поищу, — сказал он.

Капитан повернулся, но услышал за спиной ворчанье, оглянулся и замер…

Денисов зубами пытался перервать горло барану.

— Что делаешь?! — крикнул капитан.

Моторист оторвался, поднял на капитана безумные глаза.

Теряя самообладание, капитан ударом кулака отбросил Денисова в сторону. Моторист упал ничком.

Дергал связанными ногами баран.

Денисов приподнял голову от земли. Невидящие глаза его ткнулись в капитана. Помогая себе руками, он привстал на колени, запрокинул лицо к небу и глухо завыл.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Конечно, по-хорошему, как принято было во все времена, я должен был набить Решевскому морду еще там, на нашей улице, когда увидал их вместе. Может быть, справедливости ради, большего наказания заслужила Галка, но так уж повелось в этих случаях, что женщину, как правило, не обижают, дерутся особи мужского пола. Но я ничего такого не сделал, не было у нас со Стасом мордобоя, мирно сидел с ними в ресторане, помогал Решевскому заказывать ужин, и злости как будто не было к Стасу, злость, она еще там перегорела, сидел спокойно, будто ничего не случилось ни со мной, ни с ними — добрые приятели решили поужинать, только вот от баранины я отказался.

— Хочу яичницу. Можно яичницу с ветчиной?

Решевский пожал плечами.

— Как хочешь, — сказал он. — А пить, значит, водку?

— Ее, голубушку, — забалагурил я, — ее, слезу иерусалимскую.

Мне было легче валять дурака. Я видел, как Галке от этого трудно, но иначе не мог.

Когда-нибудь должна была состояться эта встреча, и она состоялась… В бессонные ночи в бараке я не раз и не два думал о том, что скажу этим двоим, и в лицах представлял теперешний разговор…

Сегодня день премьеры. Внешне я спокоен. Можно поднимать занавес. Не все пойдет гладко, жизнь никогда не бывает гладкой, но я готов выйти сейчас на сцену и произнести первую реплику.

— Итак, мы начинаем, — сказал я и потер руки.

Они не откликнулись на мои слова: смысл фразы не зацепил их сознания.

«Хорошо», — подумал я.

Наш ужин сошел бы скорее за поздний обед. В зале было пустынно, Стас «уточнял» холодные закуски, я отвернулся и стал смотреть по сторонам.

Через столик от нас сидел странного вида малый, взъерошенный, измятый, с кривоватым носом и тонкогубым ртом. Перед ним стояла бутылка с вином. Он наливал фужер, медленно отпивал глоток, вертел фужер пальцами, ставил его на место, поднимал бутылку и пристально рассматривал этикетку. Насытив свое любопытство, он возвращал бутылку в прежнее положение, и «операция» повторялась.

«А еще говорят, что пить в одиночестве скучно», — подумал я.

Не доводилось мне пить одному, но одиночество было знакомо.

Одиночество всегда разное. По времени, по ощущениям, по пространственному признаку. Внешнее, когда, скажем, оказался ты в камере, и внутреннее, духовное, идущее от твоей способности быть не таким, как окружающие тебя люди, от твоего неумения или нежелания — это часто одно и то же — приладиться к их уровню, от душевной твоей неустроенности, что ли…

Мне знакомо профессиональное, можно сказать, одиночество капитана — он наделен им по должности своей. Разные есть капитаны, но истинный капитан по-настоящему одинок. У него не должно быть сомнений, которыми он мог бы с кем-либо поделиться, никого из экипажа не имеет права выделять, он за все отвечает, и грех любого члена экипажа — его, капитанский, грех.

Одиночество неразделенного чувства, одиночество непризнанной индивидуальности писателя, художника, актера…

Ты спешишь поделиться лишь тебе открывшейся истиной, а тебя не хотят слушать, и хуже, если слушают, сочувственно покачивая головой…

Есть и другое — одиночество в четырех стенах. Иногда оно губит человека, ведь человек один не может… А кому-то служит и лекарством иногда…

И мне подумалось, что зря я согласился сегодня пойти в ресторан, не к добру этот ужин, было бы легче в окружении четырех молчаливых стен…

Нам принесли водку и сухое вино — для Галки.

Это была моя первая рюмка, я глупо ухмыльнулся и стал осторожно пить первую за двадцать четыре месяца рюмку. Нет, за двадцать шесть, забыл сплюсовать два месяца рейса. Впрочем, опять не так. Ведь меня отпаивали джином на том острове и угощали коньяком в городе Бриссен.

Выпил и Решевский. Как-то бочком, будто украдкой… Никогда не бывал он таким, но сейчас я его понимал, и мне не хотелось быть на Стасовом месте. Хотя… Нет, мне трудно об этом думать сейчас…

Разговор не вязался. Мы сидели и молчали, стараясь не глядеть друг другу в глаза. Я предложил повторить, снова наполнил рюмку. Мы выпили со Стасом водки, а Галка своего вина. Со стены девушка с длинными волосами протягивала янтарь в ладонях, куски янтаря зажгло уходящее солнце, последние лучи его покидали зал.

Послышались громкие голоса — через зал проходила компания рыбаков с золотыми нашивками на плечах. Было их человек пять или шесть, они искали столик получше, и командовал ими рослый, самоуверенный капитан.

Он мельком взглянул на наш столик и приветственно помахал рукой.

Решевский ответил на приветствие, Галка тоже кивнула.

— Васька Мокичев, — сказал Стас, — все в перегоне, в Морагентстве торчит, хлебное место… Хочешь поговорить?

— Не надо, он не узнал меня. И хорошо. Помнишь, Стас, как мы подрались с ним?

Решевский улыбнулся.

— Помню, — сказал он, наколол вилкой белый кружок редиски с розовым ободком и стал разглядывать его.

Собственно, подрался я, а Стас выручил, когда Мокичев зажал меня на полу и сдавил мою грудь коленом. Он свалил Мокичева ударом кулака в челюсть, накинулся на него, словно зверь, крича: «Маленького, да?! Маленького?!» На первом курсе мореходки я был щуплый и низкорослый — это потом на казенных харчах отъелся, но когда Мокичев бросил хлебом в официантку и в ответ на мои слова в том, что хлебом бросаться не дело, напялил мне на голову пустую миску, я полез с ним, крепким здоровым парнем, в драку. И мне бы тогда явно несдобровать, если бы не Стас…

Странно… После той драки мне с Васькой нечего было делить, а вот со Стасом поделили. И сейчас, по логике, он больше мне враг, чем этот Васька Мокичев. Так это или нет?

Я мысленно назвал Решевского врагом и ощутил, как где-то в потаенных уголках сознания зашевелилось сомнение…

Погасли на стенах желтые блики, и в зале загорелся свет. Молчание становилось невыносимым, долго так не могло продолжаться, и я попросил Решевского рассказать про мореходку. Там он сейчас преподавал навигацию и морское право.

Под Стасов рассказ легче думалось. Затеялась видимость разговора, Стас говорил, я по ходу что-то спрашивал, с чем-то соглашался, поддакивал, но ничего не слышал из того, о чем рассказывал Решевский. Я смотрел на заставленный стол, боялся взглянуть на Галку, мне казалось, что на нашем столе обязательно нужны свечи, зачем свечи — этого я не знал, но видел оранжевые язычки, дрожащие на сквозняке.

— Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают… — сказал я невпопад.

Стас замолчал.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего, это так, Стас… Свечи бы надо сюда.

— Свечи, — согласилась Галка, — это хорошо…

Уверен, что она вспомнила, когда был день ее рождения и я принес двадцать одну свечу. Конечно, она вспомнила именно это, и пусть так думает, а я вижу другие свечи, они горели в рождество сорок второго…

Нас с Люськой и маму выселили в кухню, а в комнатах разместились четыре немца — Очкастый, Вшивый, Фронтовик и Франц.

Питались они в столовой, но иногда перекусывали дома.

Мама строго-настрого запретила нам появляться в комнатах и глазеть, как едят немцы. Мне было восемь лет, я все уже понимал, знал, что к нам пришли оккупанты, и научился их ненавидеть. В застегнутом кармашке куртки в спичечном коробке у меня хранилась листовка со стихами. Я подобрал ее в лесу, когда мы жили в деревне, укрываясь от ночных бомбежек. Жаль, потерялся тот листок, и до сих пор не знаю, кто автор стихов.

Так вот, я все уже понимал, а Люське было три года, и она хотела есть. Она останавливалась на пороге комнаты и таращила на немцев голодные глазенки.

Иногда ей доставался кусок, но я зорко следил за Люськой, и чаще бывало, что успевал перехватить сестренку у двери, но Люська ничего не хотела понимать.

Под рождество немцам прислали посылки: елочки из бумаги, сладости и тонкие свечи. Посылки получили и молодой немец в очках, сын врача из Дюссельдорфа, и баварский мясник, не без оснований прозванный нами Вшивым, и часто уезжавший на передовую берлинец — Фронтовик. Не было посылки только для Франца.

Через три дня после рождества наши начали наступление. Ударили «катюши» под хутором Веселым, и немцы, боясь окружения, без боя оставили город.

Потом в город вошли наши танки.

Они двигались через городской парк, где не стало ни аллей, ни деревьев, и люди толпились по обе стороны колонны, смеялись и плакали, и женщины бросались целовать идущих рядом с танками солдат.

Высокая бабка в драном платке принесла красноармейцам горячие картофельные пирожки. Она совала их в руки ребятам и грозила кулаком стайке молодух, стоящих поодаль.

— Ух, выпялились, окаянные! — кричала бабка. — Все хвостом вертите!

Молодухи прятались в толпе, солдаты смеялись, и один из них обнял бабку, оторвал от земли вместе с пирожками и поставил осторожно на место.

— Так их, маманя! — крикнули с танковой башни. — Крой шрапнелью!

Солдаты шли весь день и всю ночь. Был сорок третий год, третье января.

Рождественские свечи, что прислали немцам из Германии, так и остались в нашем доме, когда фашисты бежали. Их зажгла мать седьмого января, когда к нам на ночлег комендант определил девушек-летчиц. Колебалось неверное пламя тоненьких свечей, девушки, обнявшись, пели грустные песни и, не отрываясь, глядели на пламя, а мама сидела в стороне и тихо плакала счастливыми слезами…

Через неделю я впервые пошел в школу.

Вообще-то мы москвичи, да так вот получилось…

Перед самой войной уехали погостить на Северный Кавказ к маминой родне, а оставались там до сорок девятого года…

Отца призвали в армию в первые дни. Под Волоколамском их батальон встретил немецкие танки. Комиссар Мирончук нам потом написал обо всем. Два танка батя спалил бутылками, а третий его подмял. Мне до сих пор иногда снится это…

Так и остались мы на Кавказе. Уж здесь-то немцев никто не ожидал. Не верилось, чтоб могли они так далеко продвинуться. Потом пришло лето сорок второго, а с ним и немцы. Оккупанты. И были мы под ними четыре месяца с лишним.

Немцев отогнали далеко, за Ростов, когда в городе появились летчики. По утрам они уезжали к своим машинам, а вечерами возвращались, снимали комбинезоны и шли в клуб, где бывали танцы, в старенький кинотеатр, превращенный в дом офицеров, или в свою столовку.

Когда мать устроилась в столовую судомойкой, мы заметно повеселели: летчиков кормили неплохо.

Я с нетерпением ждал вечера. Едва начинало темнеть, как мне уже не сиделось дома.

Люська бросала свои куклы и ждала меня.

Проходившие через город красноармейцы оставили нам котелок. Мать варила в нем во дворе на таганке из двух поставленных на ребро кирпичей. Я брал котелок, наказывал Люське не баловаться с огнем, электричества не было, в комнате горела коптилка из гильзы. Я ждал за дверью, когда звякнет Люська крючком, и не спеша, чтоб порядком стемнело, направлялся к столовке.

С черного хода я входил в длинный коридор и, миновав его, заглядывал в посудомойку.

Мама меня ждала, а если не успевала заметить, ей кричали товарки-женщины с красными по локоть руками:

— Эй, Даша, твой «кормилец» притопал…

Все звали меня «кормильцем», я не понимал иронии и прозвище принимал как должное.

Взяв из рук моих котелок, мама легонько выталкивала меня в коридор и говорила, чтоб ждал ее около входа.

Через несколько минут котелок возвращался ко мне, полный пшенной каши с кусочками мяса, ее почему-то летчики не жаловали и почти всегда оставляли, иногда попадались и котлеты. Не котелок, а скатерть-самобранка…

Я возвращался как-то с полным котелком из столовой, внимание мое привлекли костры на заросшем тополями берегу Терека. Решив посмотреть, что там, я двинулся к метавшимся среди стволов огням.

В роще над Тереком расположились лагерем возвращавшиеся по своим домам беженцы. К тому времени был освобожден Северный Кавказ, и из-за Большого хребта люди шли и шли на Кубань и в Ставрополье. Городские власти сбивались с ног, организуя им ночлег, питание и отправку в товарных вагонах по железной дороге, но бывало, что не хватало вагонов и места под крышей для вновь прибывших.

На берегу расположилось несколько семей. Там было какое-то подобие палатки: под одеялом, натянутым на две ручные тележки, возились ребятишки, женщины и горбатый старик сидели у костра. Во второй костер подкладывала хворост седая косматая старуха, третий костер уже догорел, и возле огня не было никого.

Я подошел поближе. Нам тоже досталось несладко. Когда город бомбили, мать решила перебраться с нами в соседний хутор. Сложив самое необходимое на тележку, она увела нас из города, и мы пережили тяжкое время в деревне.

Потом вернулись в город, и сейчас у нас был дом, был свой угол.

У этих людей не было ничего…

Вдруг кто-то тронул меня за рукав. Я повернулся и увидел малыша, чуть постарше нашей Люськи.

В одной руке он держал алюминиевую крышку от немецкого котелка, второй цеплялся за мою руку, а глаза его смотрели в котелок с пшенной кашей.

Вот он поднял их, запавшие свои глазенки, и тихо сказал:

— Исты хочу…

Я смотрел на пацана, на его большую голову на тоненькой шее, голову он запрокинул назад, ему тяжело было держать ее прямо.

— Исты хочу, — повторил мальчишка. — Дай…

Забрав у него крышку от котелка, я отложил туда каши. Пацан запустил в кашу пальцы и тут же принялся жадно есть.

— И мне, — сказали рядом.

Позади стояли две девчонки, такие, как Люська, и в четыре руки держали передо мной солдатскую каску…

В тот вечер мы с Люськой легли спать без ужина. Я уже спал, когда пришла мама. От скрипа отпираемой двери я проснулся и, когда мама села за стол, чтобы выпить стакан чаю, рассказал ей все. Она положила голову на руки и заплакала.

— Ты сердишься, мама, да? — сказал я.

— Дурачок, — сказала она, отерла ладонями щеки, притянула меня к себе, провела ладонью по волосам, улыбнулась и протянула мне подмоченную с края горбушку хлеба.

— Как зарабатываешь? — спросил я Стаса.

— Конечно, не сахар, в море побольше, но на жизнь хватает, — ответил он.

— Ты по-прежнему работаешь в школе? — спросил я Галку.

— В школе.

— Значит, так и живете… Оба на ниве просвещения, сеете разумное, доброе, вечное. Ну что ж, благородный труд, ничего не скажешь.

Галка сощурилась.

— Издеваешься? — сказала она.

— А хотя бы и так. Должна же когда-нибудь наступить и моя очередь.

Я стал по-настоящему злиться, но подошла официантка.

— Нести горячее? — спросила она.

— Может быть, еще по одной? Под холодный закус, а? — предложил Решевский.

Злоба душила меня, я старался пересилить себя — это было нелегко.

— А я яичницу хочу, с ветчиной, понял? — грубо сказал я. — Несите, барышня, клиент жрать хочет.

«Барышня» зыркнула на меня треугольными глазами и помчалась по залу. Я проводил ее взглядом и увидел, как навстречу официантке выходят музыканты в бежевых пиджаках и голубых брюках.

— Вот и лабухи, — бодро сказал я.

И снова сощурилась Галка.

— В дикаря играешь? — сказала она. — Ты б еще ватничек надел и кепочку с пуговкой… Или ждешь, когда в ноги упадем, а ты нас резать будешь? Так пошли, доставай свою финку, или как там еще, «перышко», что ли…

Наверное, я сам был виноват; уж если сел за стол, то веди себя так, как принято у приличных людей. Она права.

— Галка, ты что? — сказал Решевский.

— Брось, она верно говорит, — ответил я, — может, и вправду одичал…

В последнем, конечно, схитрил, диким себя совсем не чувствовал, может, где и есть глухие места, а я сидел в образцовой колонии общего режима, где были нормальная средняя школа и библиотека. Отработал свое — шлифуй интеллект. Опять же кино, газеты, самодеятельность, Лопе де Вега ставили, и никаких тебе зряшных трат времени.

— Ладно, «завяжем», — сказал я.

И тут принялся за работу оркестр.

Начали они с вальса и без перерыва ударили твист. Танцующих было немного, вечер едва начинался, мне принесли яичницу, потом и заказ для них.

И снова захотелось, чтоб на столе были свечи, вспомнился тот, Галкин, вечер и всякое другое вспомнилось, пока Стас наполнял наши рюмки.

К ребятам, что были с Мокичевым, подошли девчонки. Я слышал, как громко их приветствовал Васька, отдавал команды придвинуть соседний стол, Олю посадить сюда, а Раю туда, принести шампанского и апельсинов, словом, Васька был на коне.

После драки на первом курсе мы не то чтоб сдружились, но относились друг к другу терпимо и даже бывали вместе в компаниях.

Васька нравился начальству, а ребята не то что любили его, просто принимали. На втором курсе он стал старшиной группы, а на последнем уже и роты. Конечно, льгот у него при выпуске было до черта. Мокичев пошел в Морагентство, а мы с Решевским на траулеры — ловить селедку.

Правда, там быстро мы стали капитанами, но Мокичев и младшим штурманом на перегоне судов жил пошикарнее нас.

«Ладно тебе, — подумал я, — чему завидуешь? Тому, что денег у него больше или романтике переходов? Не в этом цель твоей жизни…»

«А в чем она, цель? — спросил я себя. — Зачем вообще ты стал моряком? Зачем уходил на долгое время в океан, рискуя потерять и жену, и друзей, и жизнь?»

Человек — существо земное…

Это не бог весть какая истина, люди постигли ее, сделав первые шаги в океане. Но только побывав в нем, можно до конца понять, что колыбель человечества — земля.

На море человеку неуютно. Штормы, оглушающий рев ветра, гибельное обледенение — велик арсенал испытаний, уготованных покинувшим землю смельчакам. И замкнутость жизненного пространства, на котором обстоятельства свели вместе самых разных людей, это тоже не для всякого.

И вот отданы, швартовы. Судно медленно вытягивается на рейд, и прощальные гудки разрывают воздух. Все дальше и дальше уходит берег, а вместе с ним исчезают и житейские мелочи, играющие — увы! — далеко не малую роль в нашей жизни.

Человеку в море нелегко.

И все-таки почему же мы снова и снова уходим в море? Сначала нам трудно, мы боремся сами с собой. Романтиков в этом поддерживает дух популярных книжек о море и великие примеры из истории географических открытий, других толкает погоня за заработком.

Рыбацкая доля не очень-то веселая штука. Иное дело в торговом флоте! Мы же, рыбаки, знаем свои квадраты и «пашем» их тралом до одури.

На карте эти квадраты отличаются друг от друга номерами, а на поверхности океана все они одинаковы — вода, вода и вода. Три, четыре, пять месяцев вокруг ничего, кроме воды.

Иногда, для «разнообразия», как на Лабрадоре, например, ее затягивает льдом. И тогда у капитанов седеют виски…

Но есть и свои радости в рыбацкой жизни. День прихода, например. Человеку, никогда не выходившему в море, трудно себе представить, как дорог нам родной берег в день прибытия судна. Идешь по улицам, с любопытством рассматриваешь лица прохожих, витрины магазинов, бегущие троллейбусы, театральные афиши. Потом свернешь в сквер, подойдешь к дереву и украдкой, чтоб не заметили, погладишь ладонью шершавый ствол…

Тому, кто не был в море, не понять этого чувства. Наверно, то же испытывают космонавты, вернувшиеся на Землю…

Да, мы покидаем земную твердь, чтоб снова вернуться, и ради высокого чувства нравственного обновления после короткого свидания с берегом вновь отдаем швартовы.

Когда же на берегу мы сдвигаем стаканы, то первый тост — за тех, кто остался в море, а второй — за то, чтоб всегда надеялись вернуться…

В школе зачитывался я Жюлем Верном, Майн Ридом, Джеком Лондоном. Но морская болезнь на первом же выходе свалила меня. Я рискнул попробовать еще и пересилил качку. Я уходил в океан и знал: вернувшись, увижу другую землю, других людей. Мир для меня открывался по возвращении заново.

И так было после каждого рейса. Нет, невозможно передать это чувство словами. Надо попросту уйти в море и постараться вернуться.

— Хорошая яичница, — произнес я, ковыряя вилкой кусочки ветчины. — Хочу сказать тост: за то, чтоб мы всегда надеялись вернуться.

И вдруг Решевский встал после моих слов, не знаю, почему, но он поднялся из-за стола.

— Извините, я покину вас на минуту, — сказал он.

Мы остались вдвоем, грохотал оркестр и рядом танцевали, я мог бы пригласить Галку, но я этого не сделал — мне было непонятно, почему: не мог или не хотел…

Я потянулся своей рюмкой к Галкиной, толкнулся об нее и поставил на стол не притронувшись.

— Забавно, я знаю женщину, которой повезло: у нее два мужа…

— Я тоже знаю эту женщину, — сказала Галка. — Считаешь, ей весело от этого, да?

— Не знаю, — тихо признался я. — Не знаю, Галка, не знаю…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Эти ворота я видел только однажды, когда, получив документы и вещи, крепко пожал Загладину руку и медленно пошел, с трудом подавляя желание броситься вперед стремглав.

На углу я обернулся. В дверях стоял майор Загладин. Рядом высились железные ворота…

А тогда я их просто не увидел, в тот первый день, когда в закрытой машине меня доставили внутрь.

Три дня и две ночи нас везли в арестантском вагоне. Наконец мы вышли на перрон железнодорожной станции и увидели, что вагон прицеплен к самому тепловозу. Конвоиры торопились провести нас служебной калиткой в проулок, где ждала закрытая машина.

Мне досталось одиночное отделение. Места хватило лишь для того, чтобы сесть, с зарешеченным окошком дверь упиралась в колени.

В машину нас погрузили быстро, и она тронулась по невидимым улицам города, поворачивала на неизвестных перекрестках, застывала ненадолго перед красным светом и мчалась дальше, мягко припадая к асфальту. А я, подавленный, отрешенный, сжался на жесткой доске сиденья и видел в окошко по-детски оттопыренное ухо и розовую щеку одного из конвоиров.

Я принялся считать повороты, но подумал, зачем мне это, опустил голову и сжал ее ладонями, поставив локти на колени.

А потом машина въехала в ворота, конвоир сказал: «Выходи», я неуклюже спрыгнул на землю, и мир для меня раскололся на две неравные части. Была «зона», ее я мог покинуть лишь через восемь лет. Здесь ждала меня работа, лишенные свободы люди, среди них я волен был выбрать друга или не выбирать вовсе. Здесь начиналась моя новая жизнь. А там, за высокой стеной с вышками для часовых, осталось все то, что знал и любил прежде.

Эти мысли пришли потом, когда я немного остыл и стал присматриваться к новому своему положению. В первый день ни о чем таком и не думал, словно одеревенел. Потом за собой стал наблюдать будто со стороны. А затем сказался режим: и нет нас в обычном мире, и пользу приносим, и время подумать над своим местом в обществе и виной перед ним остается…

И я думал. Думал за работой, за едой и просыпаясь ночью, думал в «шизо» [2], куда угодил за нарушение режима, когда узнал про Решевского и Галку. Думал до одури и, когда становилось невмоготу, принимался читать. Читал я много.

Чаще всего я размышлял о свободе.

И, конечно, я думал о Галке. Вначале просто любил ее, потом любил и ненавидел одновременно.

Но всегда, за всеми размышлениями стояли те двадцать, которые вышли со мной на «Кальмаре» в море… Я видел их вместе и порознь, говорил с ними во сне и наяву, мне хотелось узнать, что думали они обо мне, хотя и понимал, что никогда этого не узнаю. И те, с кем плавал давно, и те, кто пошел со мной тогда в рейс впервые, не выходили у меня из головы. Я не мог избавиться от этих наваждений, и легче мне стало лишь много месяцев спустя, когда Юрий Федорович Мирончук написал мне о том, что приговор будет пересмотрен по вновь открывшимся обстоятельствам, и добавил, что вдова погибшего старпома отдельно, от себя лично, написала ходатайство за меня прокурору.

…Мы стояли рядом, группа заключенных, каждый со своей статьей, со своим сроком и большим миром, оставленным за «зоной», стояли и ждали. Чего мы, собственно, ждали? Нового конвоя, нового начальства, новой команды? Не знаю… Мы попросту ждали. Теперь обычный глагол «ждать» станет для нас смыслом существования в этом, другом, измерении. Ждать, ждать и ждать…

Старший конвоя, прижимая стопку картонных папок, это были наши дела, вошел в караульное помещение.

Один из осужденных подтолкнул меня локтем.

— Ты чего? — спросил я.

— Глянь, — сказал он.

Я обернулся и увидел, как поодаль, метрах в пятидесяти, собралась и молча смотрела на нас другая группа.

Они были в темных одеждах из хлопчатобумажной ткани, все стриженные наголо, похожие друг на друга. У каждого в глазах застыло неуловимое выражение, отличавшее их от обычных людей, они молча рассматривали нас, одетых в «вольные» костюмы, и мы растерянно переглядывались, стараясь не глазеть на них.

Из дверей караульного помещения, потом я узнал, что в колонии его называют «вахтой», вышли начальник конвоя и два офицера.

Начальник свернул бумажку, ее он держал в руках, когда выходил из двери, сунул в карман мундира и скомандовал нам: «Кругом!»

Мы пошли к невысокому домику, стоявшему рядом с «вахтой», там нас оставили и заперли дверь, заворчала машина и выехала из «зоны», а мы остались.

Вызвали меня последним. Приходил сверхсрочник-сержант, называл фамилию и уводил по одному.

Перед порогом кабинета я замешкался, и сержант подтолкнул меня в спину.

— Здравствуйте, — сказал я.

Мне не ответили. За письменным столом сидел бледный, худой старший лейтенант, а сбоку примостился у стола краснолицый усатый крепыш с капитанскими погонами на плечах.

— Докладывать надо, — сказал капитан. — Заключенный такой-то прибыл…

— Он ведь новенький, — примиряюще сказал старший лейтенант, — привыкнет…

Офицер ободряюще улыбнулся мне.

— Садитесь. Расскажите о себе поподробнее, — сказал старший лейтенант.

— Что делать умеешь? — спросил усач.

— Ловить в океане рыбу, — ответил я.

— Ну тут у нас не океан, а колония, и ты заключенный. Кем был на воле?

— Капитаном траулера.

— Гм… И чего это тебя в наш сухопутный город? Сидел бы у себя в городе.

— Сам напросился подальше от моря.

— Что, море-то поперек горла встало? — смягчившимся голосом сказал капитан. — Восемьдесят пятая?

— Да.

Наступила тишина. Вопросов больше не задавали. Капитан читал мое дело, а коллега его на бумажном листе выводил карандашом узоры.

— Вот что, — сказал наконец капитан, — ты побеседуй еще с гражданином, а я пойду. Надо бы его к Загладину направить, этот не будет дурака валять.

— Ведь верно? — спросил он меня.

Я пожал плечами.

— Ну и хорошо.

Он поднялся, сунул старшему лейтенанту папку и вышел.

— Капитан Бугров, — сказал старший лейтенант. — А моя фамилия Афанасьев. После беседы вы отправитесь в карантин, а затем вас зачислят в пятый отряд, где начальником Загладив. Итак, Волков Олег Васильевич, тридцать пятого года рождения, уроженец Московской области…

В карантине нас остригли, предложили вымыться, отобрали одежду и выдали черную робу «хэбэ», рабочие ботинки, нижнее белье и особого покроя головной убор. Мы переоделись, и в глазах у всех и у меня, верно, тоже появилось то самое выражение, что заметил у ребят, встреченных нами у входа в «зону».

Больных в пашей партии не оказалось. После медицинского осмотра и карантина пришли надзиратели, чтоб развести нас по отрядам. Моим провожатым оказался низенький старшина неопределенного возраста, в сбитой на затылок фуражке, широченных бриджах синего цвета и сапогах в гармошку.

Он остановился передо мной, оглядел с ног до головы и поправил фуражку.

— Волков, что ли? — спросил старшина.

— Он самый.

— Шмутки сдал?

Я понял, что он спрашивает про гражданский костюм.

— Нет еще…

Старшина подошел к лавке, где лежала моя одежда, и пощупал пальцами ткань пиджака.

— Матерьялец, — сказал он.

Я только пожал плечами.

— Ладно, собирай все, сдашь в отряде в каптерку.

Колония располагалась на окраине большого областного центра. Но его я так и не увидал. Когда через два года за мной закрылась дверь проходной, первым и единственным моим желанием было поскорее добраться до вокзала.

Но иногда город сам приходил к нам в лице своих представителей. Это были артисты из драматического театра, лекторы из общества «Знание», однажды пришли поэты и взбудоражили надолго заключенных — в неволе их сердца странным образом ожесточаются и становятся сентиментальными одновременно.

Итак, города я не видел. Впрочем, колония сама была маленьким городом. Внутри «зоны», обнесенной забором, находились две территории: жилая и производственная. На производственной располагались завод электроарматуры, снабжавший многих заказчиков страны — от Калининграда до Владивостока, — техническое училище, средняя школа, склад готовой продукции, клуб, больница и другие объекты.

Ну а в жилой мы проводили ночь и свободные от работы часы…

Обо всем я узнал потом, а сейчас, шагая по территории колонии, шел в барак, где мне предстояло провести восемь лет. Конечно, я знал, что, может быть, и не восемь, но срок «восемь лет», названный председателем областного суда при оглашении приговора, не оставлял моего сознания, и я все время возвращался к нему, превращал его в девяносто шесть месяцев, четыреста шестнадцать недель, или в две тысячи девятьсот двадцать дней, семьдесят тысяч восемьдесят часов… Словом, я примеривался к нему, по-разному рассматривал этот срок, подкрадывался со всех сторон, но он оставался постоянным, и изменить его мне было не под силу.

Низкий звук сирены заставил вздрогнуть.

«Как у «Кальмара», — подумал я и замедлил шаги, — у моего «Кальмара»…»

— Ты это чего? — старшина повернул голову. — Обед сигналят, первой смене на заправку. Пошли, пошли… Твой отряд в бараке сейчас. Со второй сменой порубаешь.

Я ловил на себе любопытные взгляды заключенных, они группами выходили из различных строений. И я подумал о том, что не вижу чего-то такого, к чему сознание мое было подготовлено еще до того, как закрытая машина въехала в «зону». Вновь и вновь смотрел по сторонам, стараясь делать это незаметно. Мы прошли мимо высокого здания цеха, где ухали машины, миновали еще одну проходную, там сидел дежурный заключенный. И вот входим в каменный дом, на площадке второго этажа вижу табличку: «Отряд № 11-Б». Десяток шагов по коридору, налево дверь, за нею длинная комната с рядами двухъярусных коек. Дергается сердце, ноги становятся непослушными, слышу далекий голос стоящего рядом надзирателя, глотаю забивший горло комок и понимаю наконец, что на окнах нет решеток.

Да, решеток внутри колонии не было, исключая штрафной изолятор.

Я постепенно приходил в себя. До меня начали доходить слова надзирателя, подозвавшего одного из заключенных:

— Принимай пополнение, введи его в курс, да пусть каптерщик вещи примет. Майора нет?

Заключенный, рыжий малый, пробасил, глядя поверх надзирательской головы:

— Нету майора, с дежурства он… Отдыхает.

— Ну лады. Пошел я.

Надзиратель покосился на меня, хотел, видимо, что-то сказать, но раздумал и направился к двери.

Рыжий повернулся ко мне:

— Айда в каптерку!

В комнате, заставленной полками с узлами, мешками и чемоданами, он пододвинул мне табурет и уселся сам.

— Как зовут-то тебя, новичок?

— Олег, — ответил я. — Волков.

— Хороша фамилия у тебя, прямо для зэка. Настоящая или придумал?

— Настоящая.

— А срок по какой статье тянуть будешь?

— Восемьдесят пятая.

— Шофер, что ли?

— Нет, капитан…

— Интересно. Капитанов у нас не припомню. Так, значит, капитан… Тогда слушай меня. Видишь вот буквы у меня на рукаве? СВП — это секция внутреннего порядка. Кто такие буквы носит — он вроде старший, как сержант в армии, надо его слушать. А я — Иван Широков, старший дневальный, на воле был агрономом. Давай руку, капитан, и, знаешь, занимай соседнюю койку. Там, правда, кемарит один, но мы его переселим. Не болтаешь во сне, капитан?

Широков меня иначе теперь не называл, и с его легкой руки стал я и в колонии «Капитаном».

— Ложка есть у тебя? — спросил вдруг Широков. — Сейчас обедать пойдем, а ложки у нас персональные, с собой носим, немаловажный, так сказать, жизненный инструмент…

Ложки у меня, разумеется, не было. Широков открыл ящик стола и вынул алюминиевую ложку.

— Держи, — сказал он, — потом деревянную закажем. Есть тут в соседнем отряде мастер. У нас мода, Капитан, на дерево пошла…

В большой комнате мы остановились в узком проходе между койками, у одной из них. Наверху лежал молодой парень. Он приподнялся на локте и зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

— Переселяйся, Студент, — сказал Широков, — мне твой треп по ночам надоел.

Парень поднялся, спрыгнул на пол вытащил из-под подушки толстую книгу, сунул ее под мышку и, не промолвив ни слова, пошел в дальний угол барака.

— Твоя койка, Капитан, — сказал Широков, — белье потом получишь…

После обеда снова вернулись в жилую зону — эту неделю наш отряд работал во вторую смену. Широков сказал, что меня еще не включили в бригаду, и первый день на работу ходить не надо.

Когда опустел барак, я взобрался на койку и долго бездумно лежал, отгоняя и те редкие мысли, что рождались в моем словно бы парализованном сознании.

— Не спишь, сынок? — послышался вдруг дребезжащий голос.

Повернув голову, я увидел стоящего в проходе старика. Странный поворот его туловища заставил меня пристально всмотреться в этого человека, одетого, как и все мы, и тут я заметил, что старик слеп.

— Не сплю, — ответил я и стал подниматься.

— Ты лежи, лежи, — запротестовал старик, продолжая смотреть в сторону. — Отдыхай, милок. Еще наработаешься… Срок-то велик?

— Восемь лет.

— Эхе-хе… Все в руце божией. Пройдет времечко, и солнышко на воле увидишь, а я вот в вечную тьму погружен.

— А ты-то, отец, как попал сюда? За что тебя держат?

— Муки терплю за грехи людские и великую радость имею от мученичества своего… — Старик тяжело вздохнул. — Ты, сынок, за что волюшку-то потерял? — спросил он.

Мне не хотелось говорить о своем деле, потом я узнал, что заключенные об этом говорить не любят, а если и говорят, то для того, чтобы тут же заявить, что сидят они так, не за дело, по случайности или по наговору.

— Капитаном я был, отец.

— Понимаю, — сказал старик. — Утопил, значит, кораблик-то или по части валюты срок тянуть примешься?

Меня резанули слова старика, и он, незрячий, увидел это.

— Не сердись, милок, чую, что не из барахольщиков ты. И много душ отправил ты в вечное услужение господу богу нашему?

— Оставь меня, дед, — сказал я и отвернулся.

— Оставлю, оставлю, только совет прими: волюшку ты за воротами оставил, так вот и здесь смири гордыню и без ропота неси крест свой. Так богу было угодно: испытать тебя сим искусом безмерным. Ты, сынок, тварь сейчас бессловесная, рабочая животина, такой тебе быть и надлежит. Не возропщи! Богу угодно было сие положение твое…

Старик снова тяжело вздохнул, перекрестился и зашагал к выходу.

Встреча с ним встряхнула меня, и нахлынули воспоминания.

…Теплоход «Абхазия» стоял на линии Одесса — Батум, когда наша группа прибыла на него для прохождения практики. В одном из рейсов я познакомился с девушкой-одесситкой. Потом, когда вернулась она в Одессу, мы часто встречались, я провожал ее в Лузановку, опаздывал на последний трамвай и добирался до порта на попутных машинах. Они мчались через ночную Пересыпь, и кошки одна за одной перебегали освещенную фарами дорогу.

Кошек было великое множество. Они заполняли город, и если днем в людской сутолоке это как-то не бросалось в глаза, то ночью кошки становились хозяевами Одессы.

Имени той девушки я не помню, а про кошек вот не забыл… Наверно, не случайно вспомнил о них. Мать моя всегда привечала бездомных котят, и, хотя часто в доме бывало голодно, для них находилась корка тоже. Но в кошках меня поражало умение сохранять независимость по отношению к своим кормильцам. Кошки оставались сами по себе, они ценили свободу, хотя и входили к человеку в дом и брали из его рук пищу. Право на свободу оставалось за ними. А я это право утратил…

Вечером, после отбоя, барак затих, и только изредка доносился из разных уголков неясный шепот. Мы лежали с Широковым рядом и тоже тихо говорили.

— Год уже отбыл, — сказал Широков, — еще годик остался. Ты, Капитан, не вешай голову, не раскисай, найди себе занятие по душе. Полсрока отбудешь — пиши бумагу на условно-досрочное освобождение.

— А по каким статьям в отряде у нас?

— Всякие есть. И шпана тоже. Но мало. Режим-то общий. Тут больше кто по первому разу «сгорел». Или случайные, вроде тебя. Знаешь, как в поговорке: «От сумы да тюрьмы не зарекайся». Жил человек себе, жил-поживал… И вдруг: раз — и сиди, голубчик. А оглядишься — «Да как же это я так, дорогие товарищи…» И выходит — да, виноват. И потому отстучи свое…

Тут я вспомнил дневной разговор со стариком. Старик произвел на меня странное впечатление. Какой вред мог причинить слепец обществу, но в его словах, рассуждениях о воле, о положении человека в колонии чудилось нечто такое, что я принять своим существом просто не мог.

— Послушай, Иван, — спросил я, — скажи, а вот дед слепой за что сидит? Какой вред от него на воле?

— Нашел пример! Да ежели хочешь знать, дед этот твой — чистейшей воды мошенник. Я б его да на строгий режим. Не гляди, что слепой. Выгоду свою лучше нас с тобой видит. Сколотил этот «святой» секту, долдонил всякие глупости бабам и обдирал их, как хотел. Подручные у него были, целая шайка… Вот и получил срок, а выйдет, я уверен, за старое примется, только похитрее «работать» будет.

— Про Студента скажи… Может, зря мы его согнали?

— Ничего. Поспал рядом — и хватит. Храпит. Надоело. Он и верно студент. Был посредником. В институте во взятках был замешан. Всех и взяли. Был у студента строгий режим, а потом заменили на общий. Семью имеешь, Капитан? — внезапно спросил Широков.

— Жена есть, Галка…

— А у меня Вера. И дочка. Катей кличут. В школу нынче пойдет. Скоро свидание будет. Жена ее привезет. Три дня мне Загладин пообещал.

— А разве можно такое?

— Можно. В колонии и гостиница есть. Вот дождешься, и к тебе жена прикатит. Если за это время не натворишь чего и свидания не лишат…

— Хорошо, — сказал я и стал думать о том, как это будет. Потом вспомнил о соседе.

— Скажи, Иван, если можешь: а ты как сюда?…

— Сволочь одну приголубил, — ответил он и повернулся на бок.

С минуту он не шевелился. Затем заворочался и лег на спину.

— Никому не говорил здесь об этом, Капитан, — медленно сказал Широков. — И ты учти на будущее: не спрашивай, за что сидят. Не любят люди, чтоб в их главной беде да чужими руками… Ну, ты сам понимаешь…

Он замолчал.

— Человек вообще-то я спокойный, — снова заговорил Широков, — только вот когда негодяйство вижу, подлость, когда в глаза брешут и даже глаз не отводят, тогда аж трясусь весь, сам бываю не свой… Директора совхоза отметелил. Его, правда, через полгода самого посадили: крупные хищения, очковтирательство, приписки, много ему навешали. Мне б подождать, не драться при честном народе… А может, мое дело и подтолкнуло, как знать? А за хулиганство, конечно, наказывать надо. Мне б тоже, дураку, понимать, что кулак — не доказательство правоты. Потому и вину свою признал и на душе осадка не имею. Давай спать, Капитан. Тебе завтра впервой на работу, а времени поговорить будет у нас навалом. Давай спать, Капитан…

Сегодня Широков не скажет больше ни слова. Я тоже буду молчать и долго лежать неподвижно с открытыми глазами.

Потом сон выручит меня наконец, хотя мой первый сон здесь окажется не из приятных. А утром в семь часов дневальный разбудит нас, и начнется мой первый в колонии день.

Значит, поднимали нас в семь. Одеться, умыться, заправить койки — и завтрак. Затем отряд выстраивается на поименную проверку: все ли на месте. Тут рявкает сирена. Побригадное построение и вывод на работу пятерками. Еще раз проверяет нас, все ли на месте, контролер-надзиратель. Приступаем к работе. У каждого свой цех, своя бригада, своя профессия. Я выучился на электромонтажника — капитаны здесь были не нужны… Снова сирена: перерыв на обед. В столовую идем строем, поотрядно. Кончился обед — опять в цех. Восемь часов в день. Потом нас переводят из производственной зоны в жилую. Теперь мы вроде как дома. Можешь читать, писать родным письма или обмениваться с другими заключенными воспоминаниями об оставлением за «зоной» мире.

Выходной день у нас в воскресенье. Раз в неделю кино. Действует средняя школа, есть библиотека, клубная работа. Словом, есть все. Кроме свободы.

Широков молчал, а я думал о завтрашнем дне. Завтра перед работой меня пригласит начальник отряда Загладин.

— Садись, капитан.

— Какой я капитан?…

— Все знаю, Волков, читал твое дело. Знаю, что ты не босяк, но можешь им стать. Восемь лет — срок приличный…

— Вот именно.

Тут я горько усмехнулся, и плечи мои безвольно опустились.

Начальник внимательно посмотрел на меня.

— Не согласен с приговором? Обжаловал? — спросил он.

— Не стал. Все правильно.

— Не темни, парень. Нет такого человека, чтоб он даже при явной вине не чувствовал себя где-то и в чем-то правым. Так уж устроены люди. Иногда он бьет себя в грудь кулаком, «Казните меня!» — кричит, и казнь может принять не моргнув глазом. А то и сам себя казнит за большую вину. И все же каким-то уголком души находит оправдание для себя. Ты понял?

— Понимаю…

— Вот-вот, понимай… И на рожон не лезь, и мученика из себя не строй. Совет могу дать: работай. Она, работа, от праздных мыслей уводит. Опять же человек ты грамотный, читай, отвлекаться некуда, тут два университета кончишь. Иные вот дневник ведут. Могу помочь тетрадки достать. Ты с какими мыслями ехал сюда?

— Это как понимать?

— А вот так. Жить как думаешь? В колонии, брат, как с первого дня настроишь себя, так и весь срок пойдет…

— Ждать буду, работать…

— Жди. Воля, парень, такая штука, нет ее ничего дороже. И ради воли подождать можно…

И все это будет завтра. А сейчас я лежал в бараке отряда «11-Б» и ждал, когда выручит сон. Потом забрезжил синеватый полусвет, он исходил словно из-под земли.

Странным образом воспринималось мною пространство. Оно казалось мне открытым, и все стороны горизонта голубели в призрачном освещении. И в то же самое время я чувствовал узкий коридор, по которому шел к синеющей кромке, ощущая его невидимые стены, низкий замшелый свод свисал над головой.

Внезапно за спиной послышался резкий металлический лязг. Я вздрогнул, хотел остановиться, но будто кто подтолкнул меня — и снова долгий путь по несуществующему коридору и непонятное лязганье позади.

Я не знал, зачем иду к синеющему горизонту, кто толкает меня на этом пути, все происходило по заданной кем-то программе, о сути которой мне не дано было даже догадываться. И это вызывало во мне ощущение безысходности, бесцельности движения вперед.

Осторожно стал закрадываться в душу страх от сознания возможности остаться в этом коридоре одному.

Едва я успел понять до конца эту мысль, как коридор исчез, горизонт приблизился вплотную, но неожиданно наступила темнота. Это, однако, не испугало меня, показалось, что я знал про темноту и нужна мне она, чтоб повернуться.

И я повернулся. Темнота пожелтела, она становилась все светлее и светлее, я стоял спиной к глубокой пропасти, откуда поднимался оранжевый пар, я будто видел все это спиной, а прямо передо мной терялся в охряной полутьме бесконечный туннель с воротами через равные промежутки.

Донесся далекий гул, и где-то в расплывающемся конце туннеля захлопнулись ворота. Снова удар, загудело в туннеле, и еще одни ворота закрылись, удары приближались, грохот нарастал, и я с ужасом увидел, как сдвигаются створки последних, самых ближних ворот.

Ворота закрылись. Снизу, из пропасти, поднимался оранжевый пар, а впереди высились железные ворота. Я бросился к ним, ударился грудью о равнодушный металл и стал колотить кулаками, холодея от мысли, что мне суждено навсегда здесь остаться одному.

— Откройте! — кричал я, срывая голос. — Откройте!

Ударив в них еще и еще, я медленно сполз вниз и лежал у ворот ничком, уже ни на что не надеясь.

Потом в сознание пробилась мысль, что все это я вижу во сне. Было тяжело от безысходности положения, и я знал, что сплю, и стоит сделать усилие над собой, как исчезнут ворота и этот дурацкий пар из бутафорского ущелья…

Наконец все исчезло. Какое-то время, вернувшись в реальный мир, не мог понять, где я… Потом все вспомнил.

До подъема я больше не сомкнул глаз. Я лежал, свернувшись под натянутым на голову одеялом, и намечал линию новой жизни.

А первый в колонии день запомнил. И сейчас будто вижу эти ворота.

И самое странное в том, что во сне я увидел ворота нашей колонии, понял это, когда медленно шел на волю от «вахты», и обернулся, чтобы увидеть их реально впервые.

Тогда я снова вспомнил тот сон и узнал те ворота. Но как могли они мне присниться, если не видел их прежде ни разу?…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Когда Олег посмотрел в мою сторону, мне подумалось, что сейчас он пригласит меня танцевать, и я сжалась вся от того, что не понимала, хочу этого или нет. Мне было страшно оставаться вдвоем с ним, но внешне я казалась спокойной и ждала его первых слов.

— Забавно, — сказал Олег, — я знаю женщину, которой повезло: у нее два мужа…

— Думаешь, ей весело от этого, да? — спросила я.

— Не знаю, Галка, — сказал Олег, — не знаю…

Он сказал это грустно… Я почувствовала, как у меня вдруг словно лопнул в груди тяжеленный шар, как будто опало и сморщилось сердце.

Я открыла рот, чтобы произнести какие-то слова, но слова не хотели рождаться, и только слезы побежали по щекам. Разревелась дуреха…

— Не надо, — сказал мне Волков, — перестань, Галка.

Лицо его искривилось, глаза стали жалобными, просящими. Я вспомнила, как тяжело принимал мои слезы Олег, вспомнила все и попыталась собраться с духом.

Это далось нелегко. Олег продолжал смотреть на меня умоляющими глазами и смешно заморгал ресницами, словно собирался заплакать обиженный кем-то ребенок.

«Ты и обидела», — подумала я и снова попыталась взять себя в руки.

Раскрыв сумочку, я отыскала пудреницу и, заглянув в зеркало, провела по лицу пуховкой.

Станислав не возвращался.

Снова ударил оркестр. К нашему столику подбирался бородатый пижон в капитанской форме, и по глазам его было видно, что нацелился он на меня.

Еще несколько шагов. Я подпустила бородача поближе, поднялась и сказала:

— Пойдем, Олег…

Волков помедлил, потом резко встал, едва не сбив с ног поравнявшегося с ним капитана.

Мы вышли одни из первых. Волков осторожно коснулся ладонью моей спины, сжал левую руку повыше кисти, я почувствовала, как дрожат его пальцы. Он неуверенно вывел меня на середину зала, зал заполнялся, становилось теснее, и Волков вдруг споткнулся.

— Практики не было, — сказал он, — ты уж прости…

Он сказал это спокойно и просто, совсем не так, как говорил об этом обо всем, когда мы сидели за столиком втроем.

— Ладно, ничего, — сказала я. — Практика у тебя будет…

Он не ответил и продолжал вести меня по залу, и все увереннее становился Волков, а мне бы хотелось, чтоб был он слабым, растерянным и слабым, но Олег никогда таким не был, и в этом-то все и дело…

…Когда Олега увезли, я приготовилась ждать. Ждать все эти годы, определенные нам судьбой.

Ждать его я привыкла и убеждала себя, что выдержу и этот срок. Тогда было трудно представить отрезок времени в восемь лет, он не успел уложиться в моем сознании, да и слишком была потрясена я процессом, взбудоражившим целый город, свиданиями с Волковым, осунувшимся, постаревшим и каким-то притихшим. Я знала, что судьба больно ударила нас. Под жесткими взглядами женщин, не дождавшихся «Кальмара», мне было очень плохо, и я думала тогда о себе и Олеге во множественном числе: его беда была бедою общей.

Прошли первые недели, месяцы без него. Так бывало и раньше, когда Олег уходил в море, но я стала ловить себя на мысли, что это ожидание без надежд, без перспективы, что ли…

А рядом был Станислав Решевский. Нет, его никто не может упрекнуть в предательстве по отношению к Волкову. Стас был рядом как друг, и в первую очередь — друг Олега. Он считал своим долгом заботиться об оставшейся в горе жене товарища и делал это, я верю, бескорыстно. Так уж случилось… И если есть в этой истории чья-то вина, то вина, бесспорно, моя.

…В тот вечер, когда я пришла впервые в мореходку на танцы, они оба увидели меня, разыскали мою подругу Ольгу и упросили ее представить их мне. Первым пригласил меня Решевский, он опередил Олега, и тот стоял, насупившись, злился, и только, встречаясь со мной глазами, натянуто улыбался.

Они провожали меня вдвоем. А когда вернулись в училище, Олег потребовал, чтоб Стас ко мне больше не совался. Решевский заспорил, но Волков не отступал, и Стас дался. Потом он говорил, как клял себя за это, да было поздно…

На танцы в училище я больше не ходила и совсем забыла про этих парней.

Наступил день моего рождения, но надвигалась и защита диплома. Мы с Ольгой праздник решили отметить скромно: она, жених ее Петя и я.

Петя задержался, мы сидели вдвоем за накрытым столом, и тогда пришел Волков.

Ему открыла Ольга и провела в комнату.

— Здравствуйте, — сказал Олег. — Пришел поздравить…

До сих пор не ведаю, как он узнал об этом.

Тогда мы и зажгли свечи, их принес Волков, по числу прожитых мною лет.

Потом Волков сказал:

— Кончаю училище, девочки. Надо женою обзаводиться…

Ольга засмеялась:

— Чего-чего, а невест у нас в институте… Хоть завтра подберем.

— Нет, — сказал Волков, — уж если жениться, то на одной из вас.

Я спросила:

— А нельзя ли сразу на обеих?

Но Олег даже не посмотрел в мою сторону. Он достал из кармана коробок со спичками и вытащил из него две штуки.

— Испытаем судьбу, — сказал Волков, — пусть жребий решит, кто из вас будет моей женой.

С этими словами он спрятал руки со спичками под стол.

Ольга рассмеялась. Было смешно и мне, и только непонятный холодок возник в груди, но быстро исчез.

— Которая вытащит спичку без головки — та и будет моей женой, — сказал Волков и протянул кончики зажатых между пальцами спичек мне.

Я вытянула спичку без головки. Волков вскочил, позади упал стул, Ольга захлопала в ладоши, а я…

Уже на второй день после свадьбы он рассказал мне, как обломил обе спички и потому сам определил решение «судьбы».

— Делаю вам официальное предложение, — сказал Олег. — Свадьба через полтора месяца, после «госов». Все детали предлагаю обговорить наедине.

Тут Ольга надулась, но пришел Петя. О предложении Волкова не вспоминали.

Он сам об этом напомнил.

— Вы слишком торопитесь, Олег. Нельзя же так, право…

— Хорошо. Я подожду. До завтра.

И завтра он действительно пришел. Стал снова меня уговаривать. Я молчала, а он говорил, говорил, и слова его словно обволакивали, дурманили голову… Никогда он больше не был таким красноречивым…

А ведь Волков мне совсем не нравился, правда, потом я, кажется, даже любила его…

Потом, тогда… И все это в сочетании со словом «любовь», в сочетании с личностью моего бывшего мужа, обнимающего меня сейчас на правах всего лишь партнера по танцам…

А как я думаю о нем сейчас?

…Не могу сказать, что чувства никакого к Волкову у меня не осталось. Да, в тот день, когда начинался последний рейс, я поняла, что больше не люблю Олега. А может быть, и не любила вовсе… Кто сумеет обозначить критерии любви?… Немало было попыток, но общее определение этого чувства осталось за пределами человеческих возможностей.

Волков ушел в море, и я готовилась сказать ему все, когда он вернется.

Нет, о Станиславе не могло быть и речи. Мне хотелось попросту остаться одной и все переосмыслить, поглядев на нашу жизнь со стороны.

Но Волков вернулся иначе.

А потом я обязана была ждать его оттуда. Он продолжал быть моим мужем и отцом моей дочери тоже. Я приготовилась ждать и не сумела дождаться…

Разумом все оправдаешь… Ждать восемь лет, чтобы встретить у тюремных ворот нелюбимого человека? Разумом все приемлешь, он пересиливает, когда сердце уже замолчало. Только вот совесть человеку трудно убить. Ведь я оставалась для Волкова очень близким и родным существом, он верил мне, и вера эта поддерживала в нем волю…

«Казнись, казнись, милая, — подумала я, — заслужила, подружка… Волкову потяжелее было… И подумай над тем, как будешь относиться к нему теперь, ведь все равно не чужой он тебе человек».

Никому не говорила о том, что мучало меня все годы нашей жизни с Олегом. Да никто бы этого и не понял.

Нет, не приняли бы моего смятения, осудили бы единогласно. Пыталась намекнуть Олегу, но он намека не понял, а разъяснить ему не решилась.

Уж очень он был неуязвимым, и часто мне казалось, будто может Олег вполне обойтись и без меня.

Уже без него, перечитывая Льва Толстого, нашла такие слова:

«…Несмотря на все его старания быть постоянно наравне со мной, я чувствовала, что за тем, что я понимала в нем, оставался еще целый чужой мир, в который он не считал нужным впускать меня, и это-то сильнее всего поддерживало во мне уважение и притягивало к нему».

Эти слова объяснили мне многое из того, что было раньше непонятно. Да, у Олега был свой мир, большой и, видимо, интересный, у него было море, которого я не знала, и оно заслоняло меня.

Этот мир был чужим для меня, он отнимал мужа, а мне Олег был нужен. Мне хотелось опекать Волкова, заботиться о нем, нянчиться наконец, что ли… Но он был слишком сильным, чтобы позволить мне это, а я не могла примириться со второй ролью в семье.

Пока мы были вдвоем, это ощущение становилось все тягостнее и тягостнее. Он уходил в рейс, а я оставалась одна. Знаю, что есть и такие жены, которые не дождутся, когда корабли их мужей отдадут швартовы.

Нет, я ждала его с моря. А ожидание — тягостное состояние для человека. Считаешь дни, недели, потом снова дни и даже часы. Ждешь радиограммы или письма с плавбазой, тщетно до самого утра призывая сон. Потом короткий мир жизни вместе, и снова голос мужа: «Отдать швартовы!» — и снова ожидание.

Дочка все изменила, и останься она жить, кто знает, может быть, стала бы я примерной женой моряка, нашла бы счастье в детях, в домашнем очаге. Но не дано мне было этого счастья…

Нельзя, чтоб муж все время уходил из дому. В море, в пустыню, в тайгу — все равно куда; нельзя, чтоб жизнь прошла в разлуках, не заполненных ничем, кроме ожидания.

Я хотела рожать детей, кормить их грудью, стирать пеленки и готовить мужу обед, каждый день готовить, а не раз в полгода, когда он возвращается с моря. «Отсталая баба, обывательница», — скажете. Ну и пусть!

…Когда появилась дочка, я перенесла на нее все то, в чем не нуждался, как мне казалось, Волков. Теперь, после встречи на нашей улице, я засомневалась в своей правоте. Но сделанного не исправишь.

Это могла бы сделать Светка. Наша жизнь с ее рождением стала иной. Пусть Олег по-прежнему уходил в море, пусть… Теперь я ждала его не одна, со мной оставалась частица моего и его «я», и так было легче.

…В любви каждой женщины есть что-то материнское. Но Олегу опека была не нужна. А Станислав был слабее его. Об этом я знала давно и знала, что он любит меня. Решевский молчал, и только глаза его выдавали…

— О чем ты думаешь, Галка? — спросил вдруг Олег. — Если что-нибудь по части угрызений, то совершенно напрасно: я освободил тебя тем письмом.

Хотелось ответить ему резкостью, но нужные слова не приходили, и я промолчала, лишь неопределенно повела плечом.

Когда его осудили, ко мне вышел адвокат и сказал, что муж отказывается подавать кассационную жалобу в вышестоящую судебную инстанцию.

— Просит свидания с вами. Уговорите его. Дело-то сложное. У нас есть кое-какие шансы.

Волкова привели в комнату для свиданий. Он сел, поднял голову, силился мне улыбнуться, но улыбка вышла кривая, скорее гримаса. Выглядел Олег подавленным, но казался таким лишь мгновенье. Оно прошло, и передо мной сидел тот же подтянутый и невозмутимый Волков. Он заговорил глуховатым голосом, слегка покашливал:

— Не бери в голову, Галка. Восемь лет — не так уж много. Одна десятая того, что собирался прожить. Скоро меня отправят. Передач не надо. Оттуда напишу, сообщу новый адрес. Постарайся обо мне не думать. Живи. Как жить — совета не даю, не имею права. Сейчас я ни на что не имею права… Так уж получилось. Если в чем виноват — прости. Я этого не хотел.

Я порывалась что-то сказать, слезы застилали глаза, но он сказал еще несколько незначащих фраз и поднялся.

— Время не вышло, — сказал надзиратель.

— Нам больше не нужно, — ответил Волков, и надзиратель удивленно поднял брови, с интересом посмотрел на него.

Олег шагнул вперед, обнял меня, осторожно поцеловал в лоб, повернул и подтолкнул к двери.

— Иди, Галка, — негромко сказал он, — иди и попробуй обо мне забыть…

Это были последние слова Волкова. Когда я обернулась, его уже не было.

В тот же день ко мне снова пришел адвокат.

— Уговорили? — спросил он, и я вспомнила, что не успела ни о чем таком Волкова расспросить.

— Я тоже не сумел. Уперся — и ни в какую. Характерец…

«О-хо-хо, мне ли не знать его, этот «характерец», — подумала я.

— Знаете, — продолжал адвокат, — ваш муж спросил меня: правда ли, что после осуждения брак расторгается в упрощенном порядке?

— Ну и что?

— А то, что это действительно так. Я разъяснил Волкову юридическое положение на этот счет. Больше он ни о чем меня не спрашивал.

— Ну а мне-то зачем вы говорите это?

— У меня двадцать лет практики, Галина Ивановна, и я многое повидал на свете.

— Поняла вас. Это не тот случай. Благодарю за помощь.

Потом, уже став женой Станислава, я встретила адвоката на улице. Он вежливо поклонился мне, приветливо улыбнулся, и в глубине глаз мелькнуло что-то неуловимое, но я поняла, что он все знает, помнит и знает. Тогда я возненавидела себя, однако человек так уж устроен, что вечно себя ненавидеть не может… А вот про угрызения совести этого не скажешь.

Едва я проводила адвоката, пришел Юрий Федорович Мирончук, секретарь парткома Тралфлота. Он не стал утешать меня, просто посидел на кухне, выпил стакан чаю…

— Знаете, Галя, я уж так, по-домашнему, здесь посижу…

Волков его уважал, да и другие тоже… Я знала, что Мирончук воевал вместе с отцом Олега и был с ним рядом в последнем бою под Волоколамском. Юрий Федорович изредка бывал у нас. Мне казалось иногда, что в его внимании к моему мужу чувствуется нечто отцовское… Но сейчас я была уверена, что все предали, оставили в беде Олега, и Мирончук тоже. Тогда мне и в голову не пришло, что главное предательство я оставляю за собой.

Юрий Федорович уже уходил и, ступив ногой за порог, неожиданно сказал:

— А я Волкову верю. Здесь что-то не так. Ничего не обещаю, но и отчаиваться не следует. Попробуем разобраться до конца.

Потом протянул мне руку, больно стиснул ладонь и стал спускаться по лестнице, а я смотрела ему вслед и с горечью думала о том, что вот явился навестить, зарплату за это получает и «галочку», поди, сейчас поставит в плане мероприятий.

Если б знать тогда, кто есть на самом деле этот человек.

В тот день мне везло на «гостей»…

Прибежала Ольга, потом кто-то из соседей, а поздним вечером пришел Решевский. Он весь день бегал по городу, собирал подписи известных капитанов под ходатайством в прокуратуру республики о новом разбирательстве дела.

Подписей было немного, и Стас, расстроенный и поникший, сидел на том же месте, где пил чай Мирончук, и сил, чтобы меня утешать, видно, не было у Стаса. И слава богу.

Он сказал мне:

— Завтра снова всех обойду… Странное дело: вроде бы друзья Олега, а подписаться боятся… А ведь письмо не оправдывает его. Там содержится только просьба заново рассмотреть дело.

— Кто отказался? — спросила я.

— Павловский не стал и Рябов… А Женька Федоров сам меня разыскал, спросил про бумагу и подписал. Хотя они с Олегом были на ножах…

Вскоре он ушел. Я проводила Стаса до порога, заперла дверь и осталась одна. Ждать…

В первом же письме оттуда Олег спокойным и деловым тоном сообщал мне, что он обо всем подумал и принял решение. Мне не имеет смысла ждать его восемь лет, а с его стороны бесчеловечно рассчитывать на это. Посему он считает, что я абсолютно свободна в своих действиях и вольна поступать в соответствии со своими желаниями и потребностями. Пусть пойму его правильно. Это не значит, что он больше не хочет меня. Он просто не имеет на это желание права в силу, так сказать, определенных обстоятельств. И я, мол, могу ему на это письмо не отвечать. Мое молчание он воспримет как проявленное мною понимание сложившейся ситуации.

Лихое письмо написал мне мой муж. В нем сказался он весь, эдакий непробиваемый сверхчеловек. Конечно, я ответила, что он глупыш, если мог обо мне такое подумать, а выходит, что Волков был прав…

И все-таки не верю я тебе, Олежек. Вот сейчас только и стала понимать. Вовсе ты не такой… И думается мне, что легко ты ранимый, а вот чтоб не увидели этого люди, напялил на себя кольчугу.

Внезапно оркестр оборвал мелодию, остановились и захлопали музыкантам пары.

Волков вел меня по залу к столу, уверенно держал за локоть, и мне вдруг подумалось, что теперь, после всего пережитого, он, вероятно, стал мягче. А могла бы я начать с ним все сначала?

«Наверное, нет… Если б тогда, в самом начале, я была бы уверена, что он действительно любит меня больше своего моря… Может, и не было бы сейчас Стаса?… Что это за мысли у меня шальные? А вдруг это оттого, что нас разлучили надолго? Может, сейчас, когда после двухлетней разлуки он появился, мне опять станет трудно без него? Так ведь тоже может случиться… Боже, о чем я думаю!»

Волков придвинул мне стул, что-то сказал, кажется, он благодарил меня, и это помогло мне справиться с внезапно нахлынувшими чувствами.

Мы сели за стол и увидели, как между столиков идет в нашу сторону Стас.

Олег затеребил вдруг пачку с сигаретами, пытаясь выудить одну, покосился на подходившего Стаса и спросил:

— К Светке на могилку сходим вместе?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Итак, приступим. Я — следователь прокуратуры Прохазов. Мне поручено вести ваше дело. Прошу отвечать на вопросы. Фамилия?

— Волков.

— Имя и отчество?

— Олег Васильевич.

— Год рожденья?

— Тысяча девятьсот тридцать пятый.

— Место рождения?

— Поселок Ильинка Московской области.

— Национальность.

— Русский.

— Образование?

— Среднее специальное. Мореходка…

— Партийность?

— Был…

— Ранее судим?

— Не доводилось.

— Домашний адрес?

— Ведь держите меня в КПЗ, зачем вам домашний адрес?

— Потрудитесь отвечать на вопросы, гражданин Волков.

— Уже «гражданин»… Ладно. Улица Северная, дом пятнадцать, квартира пятьдесят четыре.

— Хорошо. Вам, очевидно, кажется, что все это — формалистика, но здесь имеется особый смысл. Говорю вам об этом как интеллигентному человеку, Олег Васильевич…

— Сермяжная правда…

— Вот-вот, — сказал следователь. — Надеюсь, мы найдем с вами общий язык.

…«Найдем с вами общий язык»…

Непросто человеку, которого подозревают в совершении преступления, найти общий язык с тем, кто обязан поддерживать обвинение. Но, видимо, это необходимо — найти со следователем общий язык…

Со времени гибели «Кальмара» прошло более двух месяцев, когда меня доставили в родной порт.

О событиях, предшествовавших первому допросу у следователя прокуратуры, я узнал позднее, когда вернулся из колонии. Под стражу меня взяли уже в Москве. Самолет приземлился на Шереметьевском аэродроме, вместе с сопровождающими нас с Денисовым товарищами мы поехали в город. Моториста отвезли в больницу, а меня в номере гостиницы ждали, чтоб предъявить ордер на арест согласно требованию нашей областной прокуратуры. Затем доставили в родной порт…

К тому времени органы следствия собрали достаточно материалов, дававших повод для моего ареста.

Когда в очередной сеанс связи «Кальмар» не отозвался, у руководства Тралфлота все еще не было особых причин для волнений: могло иметь место непрохождение радиоволн, магнитные бури, неисправность радиопередатчика и прочее. Но мы не подошли и к плавбазе, это уже настораживало, хотя могла быть, к примеру, неисправность в машине.

Прошли сутки, вторые, а вестей с «Кальмара» не поступало. Тогда забили тревогу. По всем судам пошли радиограммы с требованием сообщить любые сведения об исчезнувшем траулере. Капитанам судов, ведущих промысел в тех районах, где, по диспетчерским сводкам, находился в последнее время «Кальмар», вменялось в обязанность принять все меры к розыску последнего.

Поиски были тщетными. Управление тралового флота через соответствующие инстанции попыталось навести справки у местных властей на Фарлендских островах. Но мы с Денисовым все еще сидели на острове Овечьем, и ответ местной администрации, естественно, был отрицательным: нет, никаких следов кораблекрушения в районе островов не обнаружено, сигналов бедствия никто не принимал.

Поиски продолжались. И тут иностранные информационные агентства сообщили о кораблекрушении русского траулера в районе Фарлендских островов, о нас с Денисовым. При этом никаких сведений о причинах гибели судна не приводилось.

Тогда и была создана специальная экспертная комиссия, в которую вошли лучшие капитаны бассейна и представители инспекции безопасности мореплавания. Прокуратура выдвинула перед ними ряд вопросов, в том числе и версию, о которой я впоследствии сказал следователю. Комиссия, она собиралась потом не раз и не два, тщательно разбирала наш рейс, и уже после моего приезда и во время суда она ответила на вопросы прокуратуры так, что у последней были все основания взять меня по прибытии в Москву под стражу. Это подкреплялось еще и рядом затребованных из-за границы документов, о которых я узнаю сейчас, на первом в жизни допросе, если не считать встречи с мистером Коллинзом в порту Бриссен…

Итак, я в кабинете следователя, который надеется найти со мной общий язык.

— Давайте к делу, — сказал он. — Обстоятельства вашего спасения нам известны. Но вот предшествующие события: гибель судна, причины гибели — увы! — тайна, покрытая мраком. А ведь погиб весь экипаж, кроме вас и моториста Денисова. К сожалению, судебно-психиатрической экспертизой Денисов признан невменяемым. Значит, единственный свидетель — вы, капитан. Я склонен с большим доверием отнестись к вашим показаниям, если б не одно обстоятельство…

— Какое?

— Вы не только свидетель. Вы — подозреваемый.

— Подозреваемый?

— Да. По указанию прокурора на основании статьи 3-й Уголовно-процессуального кодекса я возбуждаю уголовное дело по подозрению в совершении вами преступления, предусмотренного статьей 85-й Уголовного кодекса РСФСР — «нарушение работником железнодорожного, водного, автомобильного, воздушного транспорта правил безопасности движения и эксплуатации транспорта, повлекшее несчастные случаи с людьми, крушение, аварию или иные тяжкие последствия».

— И сколько за это полагается?

— Лишение свободы на срок от трех до пятнадцати лет. Но для вынесения обвинительного и оправдательного приговора существует суд. Наша с вами задача в деталях разобраться, как все это произошло. Слушаю вас, гражданин Волков…

…Как все это произошло…

Скитаясь по необитаемому острову, я мучительно думал о происшедшем и поначалу приходил к тому же выводу, к которому пришли мои коллеги из экспертной комиссии, к которому пришли следователи и судьи. Но двойственное чувство не оставляло меня. Я верил тому, что курс был проложен правильно, мог со всей ответственностью отстаивать истинность карандашной линии на карте и всех к ней поправок, которые в моем присутствии и под моим контролем рассчитал штурман. И, конечно, в думах своих я старался склониться к действию непреодолимой силы, которая освобождает капитана от ответственности.

— Но разве не мог ты ошибиться? — говорил я себе. Это случается и с куда более опытными судоводителями… И тогда вся вина ложится на тебя, и нет тебе прощения, ведь по твоей вине ушли из жизни двадцать ребят. Почему ты не остался с ними? Ты хочешь установить истину? Что ж, устанавливай, только для этого может быть предоставлена тебе отсрочка…»

А потом была палата в портовом госпитале Бриссена, и мистер Коллинз, и рапорт смотрителя маяка на мысе Норд-Унст, о котором сообщил мне Коллинз. Именно с этого надо было начать свой рассказ у следователя, но… не хватило решимости. Мне не хватило решимости сразу и обо всем рассказать, и только уверенность, что меня поймет, мне поверит Юрий Федорович Мирончук, привела к истине всех, кто занимался моим делом и кого я, вольно или невольно, запутал своим умолчанием. Не будь Юрия Федоровича с его энергией и одержимостью, так и осталась бы эта история в категории таинственных случаев, и я расплачивался бы за эту таинственность один, если не считать тех двадцати моих товарищей, что навсегда остались в море у Фарлендских островов.

Судьи же вынесли мне приговор, располагая заключением авторитетной комиссии капитанов-экспертов, считавших, что гибель судна могла произойти в результате сильного удара корпусом о подводные камни.

Основанием для приговора послужило то обстоятельство, что пройти через Фарлендские острова к ожидавшей нас плавбазе можно было двумя путями: южным проливом, который был безопасней северного, но удлинял рейс на сутки, и через острова Кардиган, где были и мели, и сильные течения, и подводные камни, способные распороть днище натолкнувшегося на них судна. И лоция не рекомендовала ночное плаванье в районе островов Кардиган. Нет, не запрещала, только не рекомендовала, но капитан обязан учитывать все рекомендации навигационных пособий. Он может не учитывать их в своих расчетах, полагаясь на свой опыт, на мастерство помощников и на иные привходящие моменты. Может… И до той поры, пока не случится непоправимое, никакого с капитана спроса.

А непоправимое случилось.

…Тем, кто работает на море, известна его однообразность. Видевшему море с палубы пассажирского корабля слова эти могут показаться кощунственными, но для них море — праздник, а для нас — будни.

И все-таки каждый рейс, хотя бы в один и тот же район промысла, отличается от предыдущего. Всегда обозначится деталь — отметина, по ней и запоминается очередной отрезок времени, проведенный в море.

Однажды мы встретили на переходе брошенный командой голландский рудовоз. Он получил пробоину, вода стала поступать в машинное отделение. Команда спустила шлюпки и отбыла к берегу. А течь-то и прекратилась. Вот и болтался у Ютландского полуострова этот «Летучий голландец».

Пока мое начальство судило да рядило, куда его отвести, подскочил рижский спасатель «Голиаф», подхватил «голландца» на буксир и отвел в Берген. Премию, конечно, получили рижане. Ну и бог с ними. Спасать — это их главная забота, за это они и жалованье получают…

Потом команда говорила: «Это было в том рейсе, когда пароход-сироту повстречали…»

Во время осенних штормов шестьдесят третьего года за борт смыло судового повара: за каким-то чертом подался из кормовой надстройки на полубак и не привязался при этом. Повара, правда, выловили — заметил вовремя вахтенный штурман, а боцман, обвязанный тросом, прыгнул за борт, но тем не менее неприятностей я имел по горло. Конечно, такой рейс запомнится надолго.

Или был еще случай. Мы ушли от норд-оста к норвежскому берегу, а нас заподозрили в дурных намерениях: мол, селедку хотите в рыболовной зоне таскать. Подскочили катера береговой охраны, подняли было шум, но до скандала не дошло — отпустили с миром.

Нет, в море двух одинаковых рейсов не бывает.

А вот чем отличался последний?… Суматошным отходом, пожалуй.

На «Кальмаре» я делал уже третий рейс. Два подряд, потом встал на ремонт и остался на судне, чтоб самому за всем проследить да и дома побыть немного. В последнее время я все чаще замечал, как тяжко переносит Галка каждый мой выход на промысел, и решил побыть с ней те два месяца, что отвели по плану на ремонт «Кальмара».

Из ремонта судно должно было выйти в начале июня. Но весной стал гореть план добычи рыбы, «сверху» надавили на ремонтников, ремонтники заавралили и вытолкнули нас на две недели раньше.

Такое случается редко, скорее бывает наоборот, но вот же случилось…

Едва мы встали после ремонта в рыбном порту, на судно стало поступать снабжение и повалили инспектора от разных отделов. Приходили моряки с направлениями из кадров, плановики строчили нам рейсовое задание, словом, вся контора лихорадочно снаряжала нас в море. Правда, не только «Кальмар» удостоился такой чести. Вместе с ним еще десяток траулеров в спешном порядке готовился к выходу на промысел.

В эти дни я постоянно был на судне. Хотя у меня и трое помощников, а все же свой глаз — это свой глаз. Потом, в море, если чего не хватит, придется кусать локти.

В последние два дня суматоха достигла апогея. Вручив старпому направления, двое матросов с ходу напились и завалились в каютах в лежку. А тут каждый человек на счету, команда принимает сетеснасти, продукты, робу, тросы, идет погрузка, всевозможные доделки после ремонта…

Пьяниц я выгнал. Этих двух да еще по линии стармеха тоже одного алкаша…

Жду замену из отдела кадров. Вместо замены приходит самый главный кадровик.

— Олег Васильевич, возьми обратно. Они больше не будут.

Ну прямо детский сад, честное слово!

— Пьяниц, Иван Кириллыч, на судне не держу, ты меня знаешь…

— Понимаешь, лето ведь. Все в отпуска рвутся, в резерве только «бичи» остались. Ну где я тебе непьющих возьму?! Бери этих. Как-нибудь перебейся до отхода, а в море ты с них стружку снимешь. Возьми, как друга прошу…

Конечно, отношения с кадровиками — вопрос сложный, и ссориться резона нет. После беседы с пристрастием взял этих матросов. В море работать заставлю. Моториста стармех тоже простил. Загнал в машину и сам на контроль встал.

В день отхода у меня не хватало одного матроса, тралмейстера, радиста, третьего механика, повара, и продукты еще не все завезли.

Назначили выход на пятнадцать часов.

К обеду ожидалась отходная комиссия, а до того начальник отдела кадров обещал прислать недостающих людей.

В одиннадцать явился рыженький матросик, ростом не более полутора метров, по виду пятиклассник. Из документов значилось, что Роберт Винников, курсант второго курса Клайпедского мореходного училища, прибыл в нашу контору на практику и определен на «Кальмар» матросом второго класса.

— Значит, на практику? — спросил я, скептически оглядывая его: скиснет парень на выборке сетных порядков.

— Ага, — ответил Винников. — К вам.

— Понятно, что ко мне, — сказал я. — Ну иди, располагайся. Возьми у боцмана робу и подключайся к работе. Скоро отход…

В двенадцать часов старший механик Вася Пиница доложил, что прибыл третий механик.

— Хорошо, Василий Пименович, — назвал я его по имени и отчеству, так как разговор был на палубе. — А как «молодец» твой?

— Упирается в машине, — засмеялся «дед». — Я его на цепочку к двигателю приклепал…

Веселый парень был Васька Пиница. Мы с ним в училище дружили, хоть он и с механического. Потом плавали вместе…

В двенадцать часов тридцать минут произошло ЧП. Наш боцман Коля Задорожный не усмотрел: один из давешних «гастролеров» полез на соседний траулер, стоявший к нам лагом [3], и ухнул в воду между бортами.

Упал он удачно. Плавал в сизой от соляра воде и кричал: «Помогите!» Помогли ему, и вовремя. Едва успели спрятать вниз, как на причале показалось начальство…

Заместитель начальника Тралфлота прошел со мной в каюту, остальные остались в салоне.

— Вот что, Волков, надо отходить.

— Да ведь у меня трех человек не хватает! Радиста, тралмейстера и кока… И продукты не все завезли.

— Кока, Волков, мы привезли. Он к старпому пошел.

— Да кок — ерунда! Бог с ним, с коком. Любой матрос приготовит не хуже этих дипломированных кашеваров. У меня радиста нет, понимаете, радиста!

— Не ерепенься, Волков, не шуми. Забыл, что я сам капитан и больше твоего плавал? Знаю, что без радиста ты никуда не пойдешь. Будет у тебя и тралмейстер, будет и радист. Только завтра. А выйдешь сегодня. Мы утром еще доложили в Управление, что траулеры вышли в море… Смекаешь?

— Значит, мне отойти от причала, пройти морским каналом, встать на внутреннем рейде Приморска и ждать катер с людьми?

— Умница, Волков, именно так! Напишешь в журнале, что из-за вновь обнаруженных погрешностей магнитных компасов ждал девиатора, или свали на пограничников: не давали, мол, разрешения на выход, словом, придумай сам. А для них, — тут он ткнул пальцем в подволок каюты, — ты уже в море. Что там сутки — туда-сюда, натянешь на переходе…

— А продукты?

— Все доставим, голубчик. Ну пойдем в салон, да скомандуй людей собрать, скажу напутственное слово.

Так мы и отошли. Галка пришла к самому отходу и на судно не заходила, не принято у нас с нею такое. Я сошел на берег и подошел к жене. Минут десять мы стояли молча, потом коротким путем, между штабелями бочек, вывел ее к проходной порта, поцеловал Галкины грустные глаза и вернулся на «Кальмар».

До Приморского рейда добрались без приключений. Бросили якорь. Старпом Валерий Иванович Громов с боцманом обошли каюты, собрали по рундукам и загашникам непочатые бутылки с водкой и побросали их за борт.

Среди новеньких, впервые идущих со мною в рейс, поднялся было галдеж, но Коля-боцман поднес поочередно к носу каждого из них мохнатый кулачище и предельно вежливо попросил объяснить, чем сия штуковина пахнет и годится ли в качестве флотской закуски.

Может быть, это и в духе капитана Ларсена, но иного средства пресечь пьянство нет. Море же пьяных но любит.

Словом, сутки на рейде мы простояли. Рыбачки мои отошли, а к вечеру другого дня прибыл катер. На нем привезли продукты, Севу Антонова — радиста и усатого дядьку, тралмейстера Конона Трофимовича Молодия, с год назад перебравшегося в наш бассейн из Керчи.

Заместитель начальника по флоту слово свое сдержал. Ожидали мы только сутки. Теперь все для рейса получили и начальство выручили перед «верхами».

«Кальмар» поднял якорь и вышел на промысел.

…По разработанному отделом добычи плану мы должны были попытать счастья вначале на Северном море. Говорили, что промысловая разведка обнаружила сельдь в старых квадратах, где никто уже и не рассчитывал взять рыбу.

Если взглянуть на правую часть карты Северной Атлантики вниз от белого пятна Гренландии, то мимо иззубренного «лимона» Исландии взгляд не проскользнет. Потом смотрите южнее, не проглядите только пятнышко Фарерских островов. Еще ниже Шетландские и Оркнейские острова. Чуть западнее — Фарлендский архипелаг. Потом — Британия. Этот островной барьер отрезает от Атлантического океана два моря — Норвежское наверху и Северное — внизу.

После войны наш флот освоил традиционные для других государств промыслы в Северном море. Сейчас с рыбой здесь не густо, приходится ходить повыше, в Норвежское море. На переход, конечно, уходит побольше времени. Тем интенсивнее работают рыбаки в районе промысла.

Что труд рыбаков нелегок — знают все, это не требует доказательств. Нормальный рабочий день в океане — двенадцать часов. Подкидывают, правда, проценты за переработку, но не в этом суть… Главная проблема — нагрузка на психику.

Теперь с рыбаками выходят в море экспедиции медиков. Изучают, измеряют, прикидывают. Одно из таких заключений мне довелось прочитать. Оказывается, на семидесятые сутки постоянного пребывания в море у некоторых членов экипажа начинаются функциональные расстройства психики. Один и тот же пейзаж, если безбрежную водную поверхность можно называть пейзажем, одни и те же люди, одна и та же работа… Вот и начинается «сдвиг по фазе».

Люди становятся раздражительны, у некоторых развивается агрессивность, былые дружеские привязанности слабнут, возникают неожиданные вспышки беспричинного гнева у людей, отличающихся обычно миролюбивым характером, словом, долгое общение с морем сказывается.

Разумеется, все это выражается по-разному, и я заметил, что, чем тоньше организована человеческая натура, тем труднее приспособиться ей к ритму интенсивного рыбацкого труда.

Врачи утверждают: вся эта пакость наваливается на человека на семидесятые сутки. Рейсы же судов типа «средний рыболовный траулер», таких, как наш «Кальмар», продолжаются сто пять суток. Большие морозильные траулеры работают в Северной Атлантике сто двадцать дней. И это без захода в какой-либо порт. На юг, к Африке, правда, с заходом в Лас-Пальмас или Каса-Бланку рыбаки идут на полгода…

Итак, мы шли в Северное море за атлантической сельдью.

Атлантическая сельдь — самая многочисленная порода в сельдевом семействе. И больше всего добываем ее мы.

Говорят, что в средние века европейские государства всерьез воевали из-за сельди. Уже тогда в районе Датских проливов в период осеннего хода рыбы собирались десятки тысяч рыбаков.

И где-то я, не помню, читал, что римский папа Александр Третий в 1169 году определил: не возбраняется ловить сельдь даже в воскресенье и в прочие праздничные дни, мол, грехом это его святейшество считать не будет…

Когда рассказал об этом ребятам, старпом Валера Громов сказал:

— Чертов папа, до сих пор его указание действует…

Это верно: ни праздников, ни воскресений у рыбаков в море не бывает: нужна селедка…

А сельди становится все меньше и меньше.

Однажды на моем траулере отправилась на промысел экспедиция. Во время рейса разговорился я с руководителем — крупным, как мне сказали в конторе, специалистом по сельдяным делам.

— А что вы хотите, — сказал он, — интенсивность вылова растет… Не секрет, что норвежское стадо сельди уменьшается. Сократить добычу? Это, как вы сами понимаете, исключено. Поголовье взрослой сельди особенно снижается оттого, что норвежские рыбаки берут нерестовую, жирную и малую сельдь, годовичков берут — для тука. Потом значительное количество рыбы они вылавливают в своих фиордах. Заключение особой конвенции? В этом норвежцы не заинтересованы. Дайте, говорят, нам данные о том, что именно мы повинны в снижении поголовья. А поскольку получить эти данные норвежцы не жаждут, все остается по-прежнему.

— Или другая деталь, — продолжал ученый. — В районе архипелагов Лафонтен и Вестенролен участок моря объявлен НАТО полигоном для испытания ракетного оружия. Это самые сельдяные места. Теперь путь нам туда перекрыт. А норвежцы ловят… Сельдь не выдерживает промыслового пресса. В пятидесятых годах мы были здесь одни, норвежцы ловили только у своего побережья. Тогда мы встречали сельдь в возрасте до двадцати пяти лет, а сейчас экземпляры в семнадцать-восемнадцать лет — редкое явление…

Это все теория — на практике мы увеличивали порядки дрифтерных сетей, значит, матросам прибавлялось работы на их выборке, за косяками бегали из квадрата в квадрат, из Северного моря в Норвежское.

Дрифтерный лов сельди довольно прост. Находим косяк рыбы и ложимся в дрейф над ним. С вечера начинаем вытравливать сетной порядок. От буя, выставленного нами, идет длинный трос. К нему прикрепляются сетки, одна за одной, образуя в воде забор длиною до двух миль. Выбросили сетки, и все, кроме вахты, заваливаются спать. Сельдь совершает суточную миграцию ночью. Она поднимается на поверхность из глубины, и тут ее ждет забор. Сельдь натыкается на сети и застревает в ячейках. Рано утром играют подъем всей команде: надо выбирать сетной порядок. Сети с помощью лебедки тянут на палубу, особая машинка трясет их, рыба падает, ее подбирают и укладывают в бочки, пересыпая солью. Бочки закатывают в трюм, чтобы сдать потом на плавбазу. Иногда, если база рядом, сельдь набирают навалом и сдают, как говорится, «свежьем».

Вот и все, вот так и ловим.

А еще ловят селедку тралом и кошельковым неводом. Но в тот рейс мы брали рыбу лишь дрифтерными сетями…

Когда заштормило у юго-восточного побережья Исландии и неделю проплясали в изматывающем душу дрейфе «мурманчане» и «рижане», «эстонцы» и «калининградцы», с берега — им там виднее — примчалась депеша: «Поскольку подъемы в Норвежском незначительные, всем судам передвинуться в Северное море». Промразведка, дескать, что-то там обещает. А если есть у кого груз, то южнее Фарлендских островов ждет траулеры плавбаза.

Третьим помощником шел со мной совсем зеленый парнишка из нашей мореходки. Делал он первый свой штурманский рейс, с непривычки терялся, бывало и знаки путал при исправлении и переводе румбов. Поэтому вахту стояли с ним вместе. Обычно вахту третьего штурмана, с восьми до двенадцати и с двадцати до ноля, так и называют «капитанской», или «детской»…

Когда стемнело, третий штурман Сережа Колчев сказал мне, протягивая руку к горизонту:

— Смотрите, Олег Васильевич, вроде самолет, вон огонек движется… Видите?

— Вижу. Почему ты решил, что это самолет?

— А движется он…

— Ты бы лучше вправо посматривал, там скоро откроется маяк Норд-Унст. «Привяжемся» к нему и обойдем архипелаг с оста.

— Слушаю, — сказал третий штурман.

Мы надолго замолчали, но я-то видел, как он украдкой поглядывает на огонек, плывущий в небе на траверзе «Кальмара».

Так вот, наверное, рождались легенды о знамениях сверху. Ну, Колчеву простительно, молодой еще штурман… А я тоже хорош… Смотрел на огонек и ломал голову: почему он меняет цвет от голубого до оранжевого? На самолет непохоже — огонь ведь один, но он движется, черт его побери, и это меня сбило с толку.

Сережа осмелел и снова заговорил:

— Вроде как преследует нас, а, товарищ капитан?

Не получив ответа и расценив мое молчание как поощрение к беседе, Колчев продолжал:

— А вдруг это пришельцы, Олег Васильевич? Космический корабль откуда-нибудь… Я читал, что именно так оно начинается…

— Что начинается?

— Ну, нашествие из космоса.

Договорились. До борьбы миров договорились, А как Норд-Унст открылся, мой младший помощник не заметил. Тут я малость озлился, больше, правда, на самого себя, потому что решил, что в словах Сережи есть резон, и уже задумался над этим и вдруг неожиданно понял: странный огонек, меняющий цвет, не что иное, как Сириус, альфа созвездия Канис Мажор — Большого Пса, звезда номер сорок шесть — по Морскому астрономическому ежегоднику.

«Ну и тип, — подумал я о себе, — дал мальчишке увлечь себя… Как не сообразил?»

Действительно, рефракция или еще какой атмосферный эффект — вот движение огня и смутило меня.

— Маяк, Сергей Христианович, открылся, — сказал я. — Будьте повнимательнее на вахте. Не следует отвлекаться. Возьмите пеленг Норд-Унста, «привяжитесь» к нему. Потом измерьте высоту сигнального огня марсианского фрегата и поищите его место на звездном глобусе.

Когда Колчев вышел из штурманской рубки и, запинаясь, произнес: «Сириус это, Олег Васильевич…», признаюсь, я усмехнулся про себя. В педагогических целях следовало выступить перед юношей эдаким всевидцем, не знающим промахов капитаном. Таким, впрочем, и должен быть капитан, по крайней мере, все на корабле должны так о нем думать.

Значит, разгадали мы тайну «пришельцев», миновали Норд-Унст, стали обходить с востока Фарлендские острова. Начались новые сутки, вахту принял второй помощник Володя Евсеев. Колчев, сделав запись в журнале, отправился спать, а «Кальмар», постукивая двигателем, продолжал идти своим курсом.

Мне нравятся суда типа СРТ. Небольшие, верткие мореходные суденышки работают во всех наших морях. И через океан они ходят исправно, держатся против любой волны, хорошо «отыгрываются» [4] на ней.

И была у «Кальмара» еще одна особенность: он хорошо слушался руля, на швартовках никогда не подводил меня, вовремя гасил инерцию, лихо осаживаясь у причала, когда я врубал задний ход. Мы понимали друг друга, он доверял мне, а я — ему.

Во втором часу ночи Евсеев сказал:

— Не спится, Васильич? Решил и со мной вахту отстоять?

Володя — почти мой однокашник. Был уже капитаном, да попал в неприятность. С капитанов Володю сняли, а я взял его на «Кальмар» вторым.

Сейчас я почувствовал некую обиду в тоне помощника. Не доверяешь, мол, а ведь я тоже капитан. Но мне на самом деле не спалось, может, предчувствие было какое…

— Ночка хороша, — сказал я Евсееву, — а впрочем, ты вовремя подсказал. Пойду-ка выпью чайку в салоне и завалюсь до утра. Завтра к плавбазе выйдем.

С этими словами, добавив «Доброй вахты», я стал спускаться с мостика. Вниз можно было пройти двумя путями: по внутреннему трапу и по скоб-трапу на переборке кормовой надстройки. Почему я выбрал второй путь — понятия не имею.

Повернувшись спиной к морю, я ухватил руками поручни и нащупал ногой скобу трапа. Вот одна, вторая, третья… До четвертой коснуться не успел. Внезапно почувствовал, будто оглох, потом в ушах зазвенело и последним моим ощущением было, как разжимаются пальцы рук, охватившие поручни трапа.

И потом долго висело надо мной малиновое солнце…

Когда очнулся, то подумал, что, по всей вероятности, хватил меня на трапе удар, в беспамятстве упал в море, и теперь на «Кальмаре», сбиваясь с ног, ищут своего капитана. Но когда обернулся и увидел Денисова позади, То понял, что с «Кальмаром» случилось несчастье…

В первый же день я расспросил Денисова, но мало чего добился. Он знал не больше моего.

— На вахту я шел, капитан, — сказал он, — ну и вышел из носового кубрика…

— Постой, — сказал я, — ведь это было уже в первом часу ночи, а тебе заступать с нуля.

— Верно. Только Вася Пименов мне часик должен был, а потому стоять ему полагалось больше… Иду я, значит, по палубе, подошел к борту. Чуял, наверно… А за бортом вода светится, красиво так. Нагнулся я над планширом, любуюсь, значит. Чувствую, как «Кальмар» из-под меня рвануло, а сам я оказался в воде. Когда вынырнул, огляделся, кругом темно, тихо, звезды только. Я и поплыл куда глаза глядят, все надеялся, может, заметят с борта, повернут и вытащат. Плыл поэтому чуть-чуть, лишь бы на воде держаться. А когда обессилел, ноги вниз потянуло, тут и почувствовал под собой землю. Так и на остров этот выбрался, капитан. А потом и вас увидел…

Если б Денисов мог сейчас свидетельствовать, то его показания ничего нового не добавили бы к моему рассказу. И он, и я могли оказаться за бортом по одной и той же причине: нас могло выбросить взрывом, и могли мы упасть за борт при столкновении траулера с рифами на полном ходу…

— …Интересная история, — сказал следователь, — прямо Джек Лондон. Между прочим, любимый мой писатель. Я, знаете ли, тоже в юные годы мечтал о море, да вот не пришлось…

Он развел руками.

— И чем вы объясняете все это? — продолжал Прохазов деловым тоном.

— Не знаю, — ответил я, — с первого дня ломаю голову…

Конечно, кое-что прояснилось для меня в разговоре с Коллинзом, но ведь тот же Коллинз предупредил меня, что сделает все для сокрытия того, что произошло в действительности. А если это был организованный шантаж? Многие, может быть, не поймут меня, скажут, почему, мол, ты, Волков, не выложил всего сразу. А ведь я намеревался сделать это, но колебался, потому что и рапорту смотрителя маяка с мыса Норд-Унст, о котором говорил мне Коллинз, я тоже не верил до конца. Поэтому и не спешил, пытаясь еще раз — не для следователя, для себя — проследить последний путь «Кальмара».

— Может, налетели на камни? — осторожно вставил следователь.

— Нет, это исключено. На сдаче вахт в ноль часов я лично проверил счисление пути судна и обсервованное место [5]. Мы были в стороне от опасности.

— Но в непосредственной близости к берегу?

— Да, берег был относительно недалеко.

— А вот в лоции говорится, что в тех местах действуют течения и плавать ночью у островов Кардиган, идти сквозь Фарлендский архипелаг южным проливом не рекомендуется. Что вы скажете по этому поводу, капитан?

— Я торопился к плавбазе сдать рыбу… Разве вам неизвестно, что и у рыбаков существует план?

— Э нет, так не пойдет, Олег Васильевич. Вы сердитесь, а это значит, вы не правы, — улыбаясь, сказал Прохазов. — Я ведь не поддеть вас хочу, а истину установить. Значит, допустим, что штурманская ошибка в данном случае места не имела. Что же еще? Могло иметь место столкновение судов? — неуверенно сказал он.

— Нет, погода была отличная, и никаких огней перед этим мы не видели…

— Да-да… — Следователь сочувственно покивал головой.

— А если «Кальмар» налетел на плавающую мину? — спросил я Прохазова.

Надо было сказать об угрозе мистера Коллинза раньше, но шантаж ловушкой, обещанной им, сдержал первый порыв рассказать следователю все. И это сразу изменило положение.

А потом, когда следователь, сам того не зная, показал мне, как загнал меня в сети Коллинз, разговор о встрече с ним, Коллинзом, и о его угрозах был бы расценен следователем, да и всяким, наверно, на его месте, как попытка оправдаться любым способом.

— Вы говорите, что шли у берега? — сказал Прохазов. — И населенные острова там поблизости есть?

— Есть, — ответил я.

— Взрыв мог быть услышан на островах? При хорошей погоде такой взрыв далеко, наверное, слышен?

— Конечно.

— Тогда читайте вот эту бумагу. Тут по-английски. Прочтете или дать перевод?

— Не нужно.

Я взял большой гербовый лист и прочитал официальный ответ администрации Фарлендских островов на запрос советского посольства. В письме сообщалось, что при опросе населения островов, находящихся в непосредственной близости от предполагаемого места гибели траулера «Кальмар», опрашиваемые все заявили, что никакого взрыва в ночь с двадцатого на двадцать первое июля сего года они не слышали…

«Мистер Коллинз, — подумал я, — ваш козырь мне нечем крыть…»

— Значит, и этот вариант отпадает, — сказал следователь.

— У меня нет доказательств своей невиновности.

«Хватит, — подумал я, — хватит с меня двадцати смертей и безумного моториста… Что бы ни произошло, кто бы ни был виноват, я был капитаном «Кальмара» и отвечал за их жизнь…»

— Нет, — сказал я, — у меня нет доказательств своей невиновности…

— А вы и не обязаны защищать себя, капитан Волков. Согласно презумпции невиновности…

— Как вы сказали? — переспросил я.

— Презумпция невиновности, — ответил следователь. — Буквально: предположение невиновности. Согласно этому никто не может считаться виновным, пока органы, на которые государством возложена функция поддержания обвинения, не докажут обратное. Коротко этот юридический принцип формулируется так: бремя обвинения лежит на обвинителе. Значит, все хлопоты, Волков, ложатся на нас. Впрочем, право защиты у вас всемерное, именно право защищать себя, но не обязанность… Понимаете?

— Понимаю, — сказал я. — Презумпция невиновности… Значит, это она заставляет вас искать в этой истории обвиняющие меня моменты. Да… Мне трудно защищать себя, я ничего не могу объяснить, но и вам, по-видимому, будет нелегко…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Наша Светка родилась, когда выпал мне сдвоенный рейс в Северном море. Так получилось: капитан сменной команды, направлявшейся к нам на плавбазе «Тунгус», неожиданно заболел. На попутном судне его отправили обратно, а я остался в море еще на сотню с лишним суток…

Впервые мне довелось увидеть дочку, когда исполнилось ей полгода. Это был улыбчивый розовый человечек, сидящий в кроватке с погремушкой в руке. Светка смешно болтала свободной ручонкой, улыбалась и лепетала на непонятном птичьем языке.

— Узнала, видишь, — сказала довольная Галка. — Кровь свою почуяла, верно…

Я подошел к дочери. Странные чувства переполняли меня, горло перехватило, я протянул руки к Светке и прокашлялся.

— Не кашляй на нее, — сказала Галка. — Доченька, это папа…

Дочка, потянулась ко мне, и я взял ее на руки, теплый кусочек плоти от плоти моей…

В тот рад я провел дома месяца полтора. Каждый день мы гуляли со Светкой в сквере, дома я рассказывал ей морские байки и пел курсантские песни.

Галка пошла на работу, она переменилась, стала добрее, но и строже одновременно. Все свободное время возилась со Светкой, я предлагал жене оставить работу, но она слушать об этом не хотела, добилась дочке места в яслях и после моего ухода в море должна была носить Светку туда.

А пока роль няньки отвели мне, и, кажется, роль эта для капитана Волкова вполне подходила.

Я даже недоумевал, глядя со стороны на собственное рвение.

Гуляя с дочкой, я часто размышлял о величайшем таинстве природы, именуемом «материнством». Нет на свете понятия более благородного, чем понятие Мать. Мне всегда казалось, что женщина, ожидающая ребенка, причисляется природой к избранным, святым, что ли… Когда Галка носила нашу дочь, я наблюдал за женой, смотрел в ее потемневшие, затуманенные глаза, будто видевшие нечто такое, что никогда не доступно мужчинам. Иногда ее губы трогала загадочная улыбка, словно она вспоминала одной ей известную истину, значительную и необыденную.

Мне никогда не приходилось прежде задумываться, над существом отцовского чувства. И увидев впервые Светку, я с особой болью вновь ощутил детские годы, прожитые без отца… Когда окончилась война и в город стали возвращаться фронтовики, я часами бродил по станционному перрону, украдкой всматриваясь в лица солдат, увешанных орденами и медалями. Я искал среди них отца, хотя и знал, что его давно нет в живых. Я ждал чуда. Пусть письмо, которое написал нам Мирончук, пожелтевший от времени листок с полустертыми строчками, пусть оно рассказало нам правду. А вдруг… Во время войны дети рано взрослеют, и я знал, что раздавленные танками люди не воскресают. И все-таки едва ли не каждый день я уходил на железнодорожную станцию и ждал, ждал, ждал…

Теперь вот я и сам отец. Я носил свою дочь на руках, и мне хотелось перенестись через годы, оказаться на миг в обличье так рано погибшего отца и его сердцем почувствовать то, что испытывал он, когда держал на руках меня.

Когда я вспомнил об этом обо всем, мне подумалось вдруг, что вот ради Галки я не покинул моря. Но, может быть, я смог бы сделать это ради детей?…

В день отхода я уговорил Галку остаться дома.

— Стесняешься моего вида, да? — полузло, полушутливо спросила она. — Потерпи… Вернешься из рейса, будет ребенку два с половиной месяца.

Но тогда я вернулся через двести десять суток…

С самого начала мы с Галкой ждали сына. Но родилась Светка, и я как-то забыл о том, что нам хотелось парня.

С появлением Светки жизнь наша словно бы вошла в нормальную колею. До рождения дочки я все чаще и чаще замечал, как рыскает из стороны в сторону наша семейная ладья. Правда, тогда я не придавал этому значения, думал: вот будет ребенок, и все это у Галки пройдет. Сейчас понимаю, что дело было, видимо, не только в этом, но кто ж его знал, как оно обернется…

Первый год совместной жизни пролетел незаметно. Сохранилось чувство новизны нашего с Галкой положения. Собственно, мы и не знали как следует друг друга и постепенно накапливали двустороннюю информацию. На следующий год мне пришлось долго стоять в ремонте, я часто бывал дома, хотя и возвращался поздно, так как получил должность старпома, а старпом на ремонте — словно цепной пес, разве что буквально не привязан к судну. Потом начался третий год. После двух рейсов этого года я стал капитаном и тут заметил, что Галка словно хочет сказать мне что-то и не решается. Я исподволь пытался расспросить: что, мол, мучает тебя. Но она отмалчивалась и лишь однажды неожиданно сказала:

— Знаешь, Олег, мне не нравится, что ты надолго уходишь в море…

— Это еще не надолго, — ответил я. — Бывают рейсы и по шесть месяцев. А в Африку иногда уходят и на девять.

Галка промолчала.

— Ты ведь знала, что я моряк…

Ее молчание начинало раздражать меня, уж лучше б спорила, право. Но она молчала, а я все накручивал и накручивал новые аргументы, хотя их никто от меня не требовал.

— Надо было выходить замуж за бухгалтера. Милое дело. Утром — на работу, в обед — домой. Службу окончил — с женой в кинишко. В субботу — на пикник. В праздник — по знакомым…

Конечно, я знал, что с моим дипломом и на берегу найдется работа. Ведь сумел же Решевский ради Галки пойти преподавателем в мореходку…

— Море меня кормит, — сказал я. — И не только меня. Миллионы людей кормит. И я буду ходить в море, пока хожу по земле. А в отношении бухгалтера ты подумай…

Вот этого, про бухгалтера, говорить не стоило. Тут уж явно перегнул я палку. Но меня обозлило Галкино молчание. Начни она спорить — нашел бы иные слова, теплые и убедительные, и сумел бы успокоить жену. А тогда… Тогда Галка отвернулась, и я увидел вдруг, как вздрагивают ее плечи.

Галка плакала редко. Каждый случай помню и сейчас: в день нашей свадьбы — до сих пор не знаю почему. Потом, когда уходил в море, оставляя ее ожидавшей Светку. И сегодня я увидел ее слезы здесь, в «Балтике», куда свела нас троих судьба.

Вроде бы и крепкий я, кажется, парень, а женские слезы выбивают меня из меридиана. Готов тогда на все, только бы не видеть слез. И я чувствовал: Галка знает об этой моей слабости, может быть, потому и плакала так редко.

Признаться, я был очень взбудоражен, когда вошел в «Балтику» и сел с ними за стол. Нет, речь тут шла не о голой ревности, хотя наверняка каждому мужчине не по себе, когда предпочитают другого. Хотелось спросить их, почему они не сделали этого раньше, когда я был рядом с ними, а ударили в то время, когда мне и так было нелегко…

Я мысленно задал этот вопрос Решевскому и Галке, спросил их еще и еще, и вдруг меня кольнуло. «Ты ведь сам, — подумал я, — сам развязал им руки тем первым из колонии письмом, которое прислал Галке… Конечно, ты не думал, что так обернется, но ты ведь написал это. Сам написал…»

И все-таки я едва не начал разговор, который должен был начаться и начала его ждали они тоже. Решевский и Галка. Уже приготовив первую фразу, я открыл было рот… И не произнес ни слова. Моей решимости хватило только на то, чтобы пригласить Галку танцевать.

Тогда и появилась мысль, она появлялась в неоформившемся до конца виде еще там, в колонии, мысль о том, что и Галка имеет право предъявить мне счет за прошлую нашу жизнь.

Колония наша считалась образцовой, по режиму была общей, то есть наиболее мягкой в нашей пенитенциарной системе. «Главное в наказании — не жестокость его, а неотвратимость» — это положение строго соблюдалось у нас, воспитатели — начальники отрядов, а особенно Игнатий Кузьмин Загладин, побуждали каждого из своих «подопечных» задуматься над тем, что привело его в колонию, как в условиях заключения искупить свою вину и какое место занять в жизни по выходе на свободу. И чем больше заключенные будут знать о мире, который существует за зоной, — считали работники колонии, — тем скорее будет достигнуто возвращение обществу этих людей исправившимися. Потому и поощрялось всемерно чтение, даже разрешалось выписывать некоторые периодические издания.

Так вот в библиотеке колонии набрел я на «Историю философии» и решил познакомиться с наукой наук поближе. Для начала проштудировал «Историю философии», а потом стал читать все, что можно было раздобыть. Читал в хронологическом порядке, от Демокрита и Платона до статей с критикой экзистенциализма в журнале «Вопросы философии». Многое оставалось для меня непонятным, сказывалась недостаточная подготовленность, но кое-что запало в сознание. Еще со школьной скамьи, читая популярные книги по астрономии, я запомнил теорию Канта — Лапласа, теорию сотворения солнечной системы, и вот когда довелось мне взять в руки черные томики с философскими произведениями профессора Кенигсбергского университета, я почувствовал, будто встретился со знакомым.

По-видимому, не случайно обратился я к философии. Все время, проведенное в колонии, я размышлял над проблемой соотношения вины и ответственности за совершенное преступление. С положениями теории уголовного права я был уже знаком и теперь в философских трудах различных мыслителей искал подтверждения сложившихся у меня взглядов на этот счет.

Да, я знал, что главное не в тяжести наказания, а в неотвратимости его. Каждый должен знать, что нарушение им правовой нормы влечет неизбежное наказание по суду. И задача наших исправительных учреждений не в отмщении преступнику. Его нужно вернуть обществу исправившимся, новым человеком.

Все это мне было известно, но случаи, в которых не было злого умысла, точнее, в которых наличествовал лишь косвенный умысел, когда человек «должен был предполагать, что его действия приведут к преступлению», — как должно регулироваться соотношение вины и ответственности в этих случаях? Жизнь порой подбрасывает такие казусы, что и опытные прокуроры хватаются за голову, пытаясь квалифицировать их по одной, или нескольким из двухсот с лишним статей Уголовного кодекса. В колонии, где разговоры на правовые темы естественны, я наслушался самых необычных историй, в которых действительно нелегко разобраться.

Читая кантовскую «Метафизику нравственности», я узнал, что «наказание по суду… никогда не может быть для самого преступника или гражданского общества вообще только средством содействия какому-то другому благу: наказание лишь потому должно налагать на преступника, что он совершил преступление; ведь с человеком никогда нельзя обращаться лишь как со средством достижения цели другого (лица) и нельзя смешивать его с предметом вещного права, против чего его защищает его прирожденная личность, хотя он и может быть осужден на потерю личной собственности. Он должен быть признан подлежащим наказанию до того, как возникла мысль о том, что из этого наказания можно извлечь пользу для него самого или для его сограждан».

Ну мы, положим, несмотря на изоляцию, материальную пользу обществу приносили. Все заключенные трудились и полностью отрабатывали свое содержание. Колония находилась на хозрасчете, работа заключенных давала неплохую прибыль, которая отчислялась в бюджет государства. Полагалась заработная плата и нам, но использовать в колонии мы могли лишь часть ее, остальное заключенный получал по выходе на свободу. Но я отвлекся. Я вспомнил о Канте потому, что знакомство с его «Метафизикой нравственности» поначалу подтвердило мои мысли о соотношении вины и ответственности, но затем вся окружающая жизнь, судьбы товарищей по несчастью, а попасть в колонию — всегда несчастье, даже если вина и умысел бесспорны, несчастье если и не для преступника, то для его близких, для общества, наконец, — так вот: близкое знакомство с этим новым для меня миром заставило меня переосмыслить то, что прежде казалось бесспорным.

«Карающий закон, — писал Кант, — есть категорический императив, и горе тому, кто в изворотах учения о счастье пытается найти нечто такое, что избавило бы его от кары или хотя бы от какой-то части ее согласно девизу фарисеев: «Пусть лучше умрет один, чем погибнет весь народ»; ведь если исчезнет справедливость, жизнь людей на земле уже не будет иметь никакой ценности».

Неплохо сказано — о ценности жизни людей на земле, и я часто спрашивал себя, а как же быть со мной? Суд определил мне наказание в восемь лет лишения свободы. Я признан виновным в гибели судна. Гибель судна привела к смерти двадцати человек. Следовательно, мною отняты их жизни. Тут уж Кант беспощаден.

«Здесь нет никакого суррогата для удовлетворения справедливости, — говорит он. — Сколько есть преступников, совершивших убийство, или приказавших его совершить, или содействовавших ему, столько же должно умереть; этого требует справедливость как идея судебной власти…»

«Если он убил, то должен умереть» — таков беспощадный тезис Канта.

Значит, мне должно принять смерть двадцать раз. Двадцать раз я должен умереть… А я продолжал жить. Мне было трудно, но я продолжал жить. Вина моя была обозначена в приговоре, вина была косвенной, но самый суровый приговор я вынес себе сам…

Мне никогда не забыть того, что произошло у островов Кардиган. Пусть впоследствии дело мое было пересмотрено и приговор суда отменен по вновь открывшимся обстоятельствам. Пусть! С меня сняли обвинения, считавшиеся в свое время бесспорными для всех. Ну и что же?! Куда мне самому деваться от того факта, что не существовало больше ни «Кальмара», ни его экипажа? И я мучительно, снова и снова продумывал каждый свой шаг в те часы перед взрывом, восстанавливал в памяти карту архипелага с проложенным мною через северный проход курсом, клял себя за то, что не пошел южным проливом. Случайность? Наверное…

Долгие годы моталась рогатая смерть на длинном минрепе [6]. Разъедаемый морской солью трос лопнул однажды, мина всплыла, и теперь жертвой мог стать тот, чей путь скрестился бы с ее путем, определяемым ветром, волнением и морскими течениями.

Но о мине знали немногие. И они находились за пределами нашего государства. А остальное — молчание, принудительно созданное мистером Коллинзом.

Да, мистер Коллинз блестяще провел свою партию, и только Мирончук перепутал Коллинзу карты.

Но все это произошло потом, много месяцев спустя, а сейчас я сидел перед следователем прокуратуры и мысленно повторял тот последний рейс.

И то сказать, ведь надо нам было пройти мимо злополучной мины в стороне всего на ширину корпуса судна. Конечно, я понимал, что никто не мог предвидеть рокового исхода, никто не мог угадать, что смерть затаилась на нашем курсе, но от понимания этого мне не становилось легче. И я начинал сомневаться в своем праве быть капитаном, если не оказалось у меня этого шестого чувства приближения к опасности, которое так отличает старых моряков. Можно прекрасно знать навигацию, мореходную астрономию, лоцию, уметь рассчитать плаванье по дуге большого круга — эти знания еще не делают тебя капитаном…

Несчастья не приходят к человеку в одиночку.

Я был на берегу, готовился к рейсу, когда моя сестра Люська прислала мне телеграмму о тяжелом состоянии мамы. Мы не виделись с мамой два года, и мне было особенно больно оттого, что, вылетев немедленно, я застал ее уже обряженной в последний путь.

Похоронив мать, я ушел в рейс. Подолгу выстаивая на мостике, думал о ней, рано состарившейся в хлопотах о нас с сестренкой, но так и оставшейся верной памяти отца. Может быть, ей было бы легче, если б на склоне лет рядом с нею был бы близкий ей человек. Ведь мы разлетелись в разные стороны, едва обросли перьями. Но она лишь улыбалась и покачивала головой, едва мы с Люськой заводили об этом разговор.

Когда я вернулся из этого рейса, не стало нашей Светки. Галка ничего не успела сообщить мне в море. И наверно, хорошо, что не успела…

Мне было легче пережить смерть дочери потому, что пришлось спасать Галку. Случайность — нераспознанная вовремя болезнь — привела к гибели ребенка, и целые дни напролет дежурил я в больнице, пока Галка не оправилась от тяжелой нервной горячки.

Потом я увез ее к приятелям на Украину и находился рядом до тех пор, пока не почувствовал, что смогу снова оставить ее на берегу.

Наши отношения изменились. Я относил это за счет несчастья, выбившего Галку из колеи, и когда дал Галке понять, что надо снова подумать о ребенке, она только ответила: «Я боюсь».

— На могилку к Светке сходим вместе? — спросил я, а Стас был уже рядом.

— Да, — ответила Галка и наклонила голову, пряча глаза. — Ты хочешь к Светке со мной?…

— Конечно, — сказал я… — Туда мы обязаны прийти вместе.

Галка закусила губу, я со страхом подумал, что она разрыдается сейчас, но Галка выпрямилась и застыла, глядя куда-то поверх наших со Стасом голов.

Помню, классе в пятом ребята стали смеяться над большой латкой, нашитой матерью на мои протершиеся брюки. Особенно изощрялся Романов, сын школьного сторожа, переросток. Я не ввязывался до поры, старался отмолчаться. Романов не унимался. Тогда будто сорвалась во мне какая-то заслонка. Я рванулся к нему, обхватил горло руками и, свалив с ног, принялся молча душить. Вид у меня, наверное, был страшенный, никто из ребят не решался нас разнять, а Романов — откуда у меня только сила взялась, парень был гораздо крупнее меня, — Романов уже хрипел подо мной. Тогда и примчался завуч Ваулин и оторвал меня от него.

Потом в школу вызвали мать. Это было самым страшным для меня.

Со Стасом мы близко сошлись, кажется, во втором классе, уже ближе к весне. Я научился к тому времени читать, а читать было нечего. Однажды мы возвращались со Стасом из школы, и Стас обмолвился, что у него есть своя библиотека.

— Дай что-нибудь почитать, — попросил я.

— Сейчас вынесу. Подожди здесь.

С этими словами Решевский исчез, а когда вернулся, в руках держал «Чапаева» и «Сказки» Гауфа. Это были первые мои книги.

Так началась наша дружба. Она была немного странной, неровной, иногда прерывалась, не по нашей, правда, вине…

Отец Решевского был всамделишным профессором медицины. Человек он был пожилой, на наш мальчишеский взгляд, конечно, и в городе большая знаменитость. Стас был единственным сыном в семье, жили они в просторном каменном флигеле.

Когда наступило лето, мать отправила нас с Люськой в совхоз, к бабушке и теткам. В деревне с продуктами было полегче, и мы поехали туда подкормиться.

Стаса я не видел до осени.

И когда в школе начались занятия, он пригласил меня к себе домой.

Открыла нам немолодая женщина в темном платочке: Решевские держали домработницу. Она придирчиво осмотрела меня, заставила тщательно вытереть ноги у порога.

А потом ухватила Стаса за плечо и повела по застекленному коридору-веранде. Я остался стоять у дверей, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди сумку, сшитую мамой из юбки.

Я повернулся уже к двери, чтобы уйти отсюда, как за спиной услышал Стаськин голос:

— Что ж ты стоишь, Волков? Идем обедать…

Потом мы ели что-то вкусное, не помню, что именно ел я, осталось лишь чувство изумления, которое пришло ко мне тогда.

У Решевских была огромная библиотека.

— Это папины книги, — сказал Стас, обводя рукой застекленные полки, — а мои там…

У себя в комнате он подвел меня к шкафу с книгами.

— Выбирай, — сказал Стас.

С замирающим сердцем принялся я рассматривать книжные богатства моего друга и не заметил, как в комнату вошла и остановилась позади его мать. Ее рука легла на мою голову, и тогда я обернулся.

— Здравствуй, мальчик, — густым голосом сказала Стасова мать. — Тебя зовут Олег?

Я хотел кивнуть головой, но рука ее затрудняла движения.

— Олег, — выговорил я наконец.

— Мне Стасик рассказывал о тебе. Любишь книги?

— Люблю.

Голос у меня пропал, я почувствовал стеснение особого рода, когда ощущаешь неприязнь, исходящую от стоящего рядом человека, и последнее слово произнес шепотом.

— Я разрешила Стасику давать тебе книги. Но с условием, что ты будешь возвращать их чистыми. Договорились?

Тут она сняла свою руку с моей головы, теперь я мог не отвечать ей, а кивнуть головой.

Стасова мать снова протянула ко мне руку, будто намереваясь обнять за шею, я повернулся к книжному шкафу и вдруг почувствовал, как, отогнув воротник рубашки, она быстро оглядела его.

Это движение мне было знакомо. Так проверяли нас в школе чуть ли не ежедневно на «форму двадцать». Кровь прилила к лицу, задрожали колени, ведь я знал, как мать моя борется со вшами, кипятит со щелоком, золой из печки, каждую тряпку, а вдруг?… У меня дрожали колени, стыд и страх охватили меня, и я ждал конца унизительной процедуры, худой, наголо остриженный мальчик в залатанных штанах, потертой курточке, в больших ботинках на деревянной подошве, ждал, когда перестанут бегать по шее длинные холодные пальцы, ждал, чтобы никогда не забыть этой минуты и никогда не простить ее…

Не обнаружив ничего, мать Стаса вздохнула и со словами «Играйте, дети» вышла из комнаты.

Стас, по-моему, ничего не заметил, а я ему об этом никогда не говорил.

Нас тянуло друг к другу, и мы дружили со Стасом, несмотря ни на что.

Так продолжалось несколько лет. Когда мы учились в седьмом классе, у Решевского умер отец. Мать Стаса разом сдала, постарела и почти не сопротивлялась решению сына поступить вместе со мной в мореходное училище после семилетки.

Когда она умерла, Стас был на перегоне судов в порты Дальнего Востока, где-то в районе Сингапура. Я узнал о смерти его матери от Люськи и послал ему соболезнование радиограммой.

…Я посмотрел на сидящих рядом со мной за одним столом Решевского и Галку и подумал, а как быть вот с этой обидой…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Собственно, на что ты надеялся, дружок? Ведь знал: рано или поздно придется глянуть Волкову в глаза. Хорошо хоть молчит он, будто не произошло ничего. А по счету надо платить, ты ведь из честной семьи, Станислав Решевский. А счет большой, порядком ты должен Волкову.

— В молчанку играем, — сказал Волков. — Может, еще по рюмке?

— Давай, — согласился я.

— Куда думаешь пойти работать? — спросила Галка.

— Так уж сразу и на работу… Я два года без отпуска. Вот отдохну, подзубрю науки, потом попрошу какой ни есть пароход.

— В Тралфлоте? — спросил я.

— Пока там. Родная все же контора. Затем погляжу. Слушай, Стас, а может, к тебе на лекции походить? Ты как? Все равно мне к переаттестации готовиться… Так лучше тебя послушать. Согласен, профессор?

— Издеваешься? — сказал я.

— Как можно, — серьезно сказал Волков. — Ты ведь мой друг с детства, Стас.

Когда он сказал это, меня словно ошпарило. Я пригляделся к нему. Нет, не видно и следа иронии…

…Мы сошлись с ним особенно близко в сорок четвертом году. Значит, дружба тянется двадцать с лишним лет. Я прикинул эту цифру и подумал: а кем мы станем теперь: друзьями или врагами?

В детстве Волкову приходилось туго. Помню его худым и взъерошенным волчонком, он постоянно был голоден, но никогда об этом не говорил. Мне не довелось испытывать голод. Нет, не такой, когда не успел пообедать, а постоянное желание заглушить подавляющее разум чувство. «Сытый голодного не разумеет». Но я понял это уже потом, когда стал старше. Тогда, впрочем, и у Волковых жизнь стала получше…

От систематического недоедания оставался Олег малорослым и хилым. По настоянию отца я-то с детства занимался физкультурой и был сильнее Волкова. Но вместе с тем ни за что не стал бы с ним драться. Сам Волков ни разу ни к кому не привязался, драчунов сторонился и старался пойти на мировую. Но стоило задеть его по-серьезному — Волков преображался. Глаза его загорались бешенством, и он в ярости бросался на обидчика. Потом, в училище, Волков занялся гимнастикой; получив второй разряд, перешел к боксу и выступал на первенстве города от нашей мореходки. С годами он подтянулся, но все же выше среднего роста не взял. А отец у него был высокий, я фотографии видел. Все война…

Мать моя Волкова не любила и боялась пускать в дом. Мне стыдно, что плохо защищал друга: уж что-что, а честен был Волков до мелочей.

Еще задолго до возвращения Олега я не раз и не два пытался представить сцену нашей будущей встречи, но мне и в голову не приходило, что все произойдет именно так. Пытаясь разобраться в истории наших отношений с Галкой, я все чаще задавался вопросом, что было главным стимулом моих поступков.

Меня постоянно поражала некая внутренняя сила Волкова, сила его духа, особая жизнестойкость. Он сам выбрал дорогу, и, должен признаться, меня Волков повел за собой.

Я иногда даже чуточку завидовал ему. И сейчас, вот здесь, за столом, он — прежний Волков, как держится, собака, мне бы так не суметь, полез бы в драку или расплакался, а он ничего, сидит… Будто и не было катастрофы, не было необитаемого острова и долгих месяцев заключения… Побелел только весь, но опять-таки выиграл — женщины любят рано поседевших мужчин, опять Волков на коне, а ты был и останешься Решевским…

«Постой, — сказал я себе, — а ведь ты сам виноват, что все сложилось именно так… Помнишь спор в кубрике после танцев? Ведь ты приметил ее, эту девушку, и отступил перед Волковым… Почему отступил и всех троих сделал несчастными? Тебе казалось, что Волков не любит Галку, она не любит его. Пусть так, но они были вместе. Ты же любил эту женщину всю жизнь и оставался в тени, а потом нашел ее или она тебя — это неважно — и потерял друга. Ты бы на месте Волкова мог простить такое?…»

— Дай-ка спички, Стас, — сказал Волков.

Я протянул ему спички и вытащил из пачки сигарету.

— Много курите, мальчики, — сказала Галка.

Это ее «мальчики», произнесенное материнским тоном и равно обращенное к нам обоим, покоробило меня, нечто похожее на ревность шевельнулось в душе.

Мне всегда казалось, что я искренне любил ее. И только сейчас пришло в голову: не из чувства ли зависти возникла эта страсть, сжигавшая меня долгие годы. А если б женой Волкова была другая?…

До того вечера мы изредка виделись с нею. Приходя из рейса, я часто звонил Галке в школу, иногда забегал к ней на чашку чаю, два или три раза были мы в кино.

Она позвонила мне сама:

— Ты свободен сегодня, Стас?

— Конечно.

— Приезжай ко мне.

Я только вернулся из порта, быстро побрился, переоделся в гражданский костюм и отправился на Северную улицу.

Когда Галка открыла мне дверь, я отступил назад. Она всегда казалась мне красивой, но теперь, в новом платье, с высокой прической, лучащимися глазами, Галка была до безумия хороша.

— Испугался? — сказала она. — Заходи…

Мы пили шампанское, за Волкова, за его возвращение, и весь вечер мы говорили о нем, об Олеге, весь вечер он был с нами за столом… Галка заставляла меня рассказывать про Олега «все-все», я говорил про наше детство, про жизнь в училище, а Галка все пыталась выяснить, что же хорошего мы находим в море и почему нас так тянет туда.

Как мог, я пытался отвечать на эти вопросы, иногда вопросы были нелегкими, но я пытался ответить и на них, и Галка слушала, пристально глядя на меня. Иногда только ставила пластинку — что-нибудь медленное, и мы танцевали и молчали.

Было уже поздно, когда я поднялся из-за стола.

— Я провожу тебя, Стас, — сказала Галка.

Ночь была теплой, уютной. С освещенной улицы мы свернули в сквер и оказались одни.

Звезды Ориона были чуть выше линии горизонта.

Я вел Галку под руку, но в центре сквера она вдруг высвободилась и ухватила меня за локоть.

— У меня к тебе просьба, Стас, — сказала она.

Я засмеялся:

— Давай выкладывай.

— Едем к морю!

Она крепко взяла меня под руку и потащила в сторону площади, на стоянку такси.

Меня не смутило желание Галки, мне не раз самому приходилось так вот срываться и лететь сквозь ночь в Зеленогорск или Отрадное, но на Галку такое было непохоже, ведь знал я ее не один день, и не раз мне приходилось слышать от нее издевки по поводу рыбацкого гусарства.

Тридцать километров до Отрадного мы промолчали.

Шофер подвел машину к пустынному пляжу, днем туда заезжать запрещалось, а сейчас я его упросил. Я вылез из машины и помог выбраться Галке.

— Вот и море, Галка, — сказал я. — Бери его от меня в подарок.

Мне хотелось как-то разрядить обстановку, снять некую неловкость, она возникла в дороге, и ее нужно было убрать, неловкость, и эту фразу я сказал бесшабашным, удалым тоном, и даже руки простер в сторону невидимого моря.

По каменным ступеням набережной Галка сошла на песок пляжа и, оступаясь, подошла к воде. Я шел следом.

У самой воды она постояла, потом носком ударила мелкую волну, приластившуюся к ее ногам.

— И ради этого вы жертвуете всем: здоровьем, жизнью, и даже любовь готовы отдать? — сказала Галка. — А ведь это просто много соленой воды…

Я мог бы поспорить с ней, сказать, что нельзя судить о море, глядя на него с берега, но я молчал. Снова волна подбежала к Галкиным ногам, и снова Галка хотела ударить ее и, потеряв равновесие, пошатнулась. Я стоял рядом и поддержал ее.

— Поехали, Стас, — сказала она.

…Мы были у ее подъезда. Я закурил.

Орион поднялся выше, и теперь все семь звезд его испытующе глядели на меня.

— Уже поздно, — сказал я, — пора по домам…

— Зайдешь, может? — тихо спросила Галка. — Сварю кофе…

Я мог ответить: «Нет, поздно уже, как-нибудь после». Мог так ответить; наверное, Волков на моем месте сказал бы именно это, но Галка уже повернулась ко мне спиной, шагнула в подъезд, я не произнес ни слова и вошел следом.

Когда мы поднялись наверх, Галка открыла дверь квартиры и прошла на кухню, бросив мне на ходу:

— Посиди в комнате, Стас, я сейчас.

Включив торшер, я положил на столик сигареты, открыл форточку, уселся в кресло и закурил. В голове тихо звенели нежные колокольцы, сигаретный дым лениво поднимался и, попав в струю воздуха, идущего к форточке, устремлялся вместе с ним за окно. Я следил за дымом сквозь полуопущенные ресницы, меня переполняло то особое чувство, что приходит в ожидании праздника, и состояние это делало меня счастливым, и так хотелось, чтоб оно не исчезало и оставалось навсегда.

— Вот и кофе, — сказала Галка.

В ее тоне явственно угадывался надрыв, и мне отчего-то стало не по себе.

Галка взяла из пачки сигарету, неумело раскурила ее и пристально посмотрела на меня.

Она долго молча смотрела на меня, мне стало от Галкиного взгляда зябко и тревожно. Я попытался выдержать ее взгляд молча, но не смог.

— Ты чего это, Галя?

— Ты любишь меня, Стас? — сказала она вдруг.

Я вздрогнул.

— Не говори ничего, Стас. Помолчим…

Она опять тронула меня за рукав.

— Хочешь жениться на мне? — спросила она вдруг.

— Зачем спрашивать об этом, — вяло ответил я, чувствуя, как толкнулось и застучало сердце.

— Хорошо, — сказала Галка, — но поклянись, что никогда не уйдешь в море.

Я обнял ее за плечи.

Галка отвела мои руки и заглянула в глаза.

— Что ж, может быть, так и должно быть, — сказала она, отвернулась и судорожно вздохнула.

— Иди домой, а завтра приходи. Утром.

Тут я вспомнил историю, рассказанную мне Олегом уже в мореходке.

Летом сорок шестого года его мать устроилась на работу в подсобное хозяйство неподалеку от города. Ей казалось, что там жизнь полегче, детей прокормить, будет проще. Олег целыми днями пропадал в лесу или, в степи — она тянулась от Терека на север до песчаных бурунов Калмыкии.

Однажды с ребятами они поймали большую змею. В наших местах ее называют желтопузом. Змею убили и торжественно понесли на палках в поселок. Олег немного оторвался от ребят и шел впереди. И тогда одному из поселковых мальчишек по кличке Гундосый пришла в голову мысль, иезуитская мысль.

Волков шел, ни о чем таком не подозревая, и вдруг его шею обвило холодное тело мертвой змеи: мальчишки подкрались сзади и набросили змею Олегу на шею…

Когда Волков рассказал мне об этом и я представил, что нахожусь на его месте, меня едва не вывернуло наизнанку. Он рассказывал об этом спокойно, а меня трясло от омерзения и страха.

…Через полтора месяца, когда формальности, связанные с расторжением брака, были позади, мы остались с Галкой вдвоем.

Я воспринимаю нашу новую жизнь как затянувшееся свидание, у меня иногда исчезает ощущение прочности нашего с Галкой союза, и я постоянно жду, когда грянет нечто, разрывающее его. С того самого вечера я ищу аргументы, оправдывающие меня. Чаще всего твержу себе, что мне Галка нужнее, Волков обойдется и без Галкиного плеча, и ей, нашей Галке, такой, как я, наверное больше подходит. У Галки сильная натура, а я доверху набит комплексами.

Незадолго до того как мы узнали об освобождении Волкова из колонии, я случайно открыл Галкин учебник и увидел там письмо. Было видно, что его читали и перечитывали многократно. Понимая, что поступаю недостойно, я развернул письмо и прочитал его. Почерк Олега я узнал сразу, когда раскрыл книгу… Может быть, именно это заставило решиться на такой шаг. Или интуиция какая?…

Как я понял из содержания письма, оно было первым оттуда. Олег сообщал свой адрес, коротко писал о новом житье-бытье. Послание было выдержано в бодрых, оптимистических тонах, мол, не так страшен черт, как его малюют… А затем шли такие строки:

«Я понимаю, что восемь лет — большой срок. Наказали меня, Олега Волкова, хоть и за несуществующую вину. Так почему же ты должна разделять вместе со мной это наказание? Пойми меня правильно, Галка, но я считаю своим долгом повторить слова, сказанные мною во время нашей последней встречи: ты свободна ото всех обязательств передо мной… Как бы ты ни поступила — ты всегда останешься правой. Помни об этом, и если будет надо — забудь обо мне. Так будет справедливо…»

Я прочитал это письмо и никогда не говорил и не скажу, конечно, о нем ни Галке, ни Олегу. Но теперь я понимаю ее слова в тот вечер: «А ведь ты сам этого хотел, сам хотел…» Да, я понимаю, к кому они, слова эти, были обращены, и от понимания этого мне становится ой как неуютно. Все новые и новые сомнения одолевают меня, приходит неуверенность в самом себе, но что поделаешь: я всегда был таким…

Мой отец загораживал от меня мир. С тех пор как я стал хоть что-нибудь понимать, я был «сыном профессора Решевского».

В конце концов я возненавидел себя за то, что был не сам по себе, а только сыном своего отца. И это было несправедливо по отношению к отцу. Все знали его как доброго человека, который спас от смерти, от тяжелых недугов сотни людей. Его положение обеспечило мне в трудные военные годы детство без обычных для большинства моих сверстников лишений.

Но с тех пор и на всю жизнь осталось ощущение неуверенности в себе, чувство необъяснимого страха перед неведомыми силами, могущими в любое мгновение причинить зло мне и моим близким. Я постоянно ждал неприятностей со стороны, вернее, со всех сторон, с трудом унимал волнение, когда мне сообщали, что вызывает начальство, хотя и твердо знал, что за мной нет никакой вины…

Да, я был таким. Нелегкая рыбацкая жизнь сумела сформировать мой внешний облик, но сердцевина моего существа организована была много лет назад.

Только Галка и смогла увидеть все до конца. Я понимаю, все понимаю… Самое страшное — видеть себя со стороны, понимать и не иметь сил изменить что-либо… Ей нужен был такой, как я. Она и нашла его…

«Не распускай нюни, Стас, — сказал я себе. — На мостике ты умел показать класс и рыбу ловить научился. А швартовал свой «корвет» не хуже Волкова». Но все это — от чувства отчаяния, что находило на меня, когда махал на все и лез на рожон. Со стороны же смотреть — смельчак, рубаха-парень… Я знал, что никому нет дела до моей надежно упрятанной сути, а лихих уважают, так буду лихим наперекор всем своим комплексам, вместе взятым…

Тогда, в шторм, на «Волховстрое», я первым вызвался укрепить сорвавшуюся с крепления тяжеленную машину. Вроде бы в герои захотел, хотя это было служебным долгом всей палубной команды. Полез в герои, а получилось, что Волков спас и мне и Женьке Наседкину жизнь, и именно он рисковал собой, чтоб защитить нас, а ведь лезть в герои Волков отнюдь не собирался.

Как сейчас вижу квадратный кузов машины, неотвратимо надвигающейся на нас с Женькой, беспомощных, прижатых к стальному фальшборту. В принципе и не боюсь смерти, всякое приходилось повидать, и тонул однажды вместе с судном, а вот увижу зеленый кузов — и мурашки по телу…

Я вспоминал о той мучительной дрожи, что не покидала меня еще долго после того, как обуздали наконец ополоумевшую в шторм машину на палубе, и неожиданно ощутил боль в сердце. Прикусил губу и посмотрел на Олегову изувеченную руку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Денисов приподнял голову.

Капитан отступил назад, со страхом поглядел на моториста.

Баран лежал на боку, недоуменно уставившись на людей желтыми глазами.

«Сырое мясо, — подумал капитан, — а спичек нет…»

Он обшарил загон и нашел в дальнем углу навеса топор на длинной ручке. Прикинув топор по руке, капитан медленно подошел к лежащему на земле барану.

В это время Денисов промчался мимо, смешно выбрасывая ноги и очумело мотая головой.

— Куда ты? Эй? — крикнул капитан.

Моторист выбежал из овечьего загона, скрылся за большим серым валуном, показался из-за него с другой стороны и стал спускаться в долину.

«Увидел что-то, — подумал капитан, — и не сказал… Интересно, что же он увидел?»

…Обращенная к солнцу мездрой овечья шкура не успела еще подсохнуть, когда в проходе загона появился Денисов.

Капитан сидел на старом ящике и жевал кусочки мяса. Он нарубил их топором помельче и разложил перед собой на плоском камне.

— А, беглец, — сказал капитан. — Куда же ты умчался? Иди садись. Ешь мясо. А я тут один намаялся, пока шкуру снял. Топором не наорудуешь, да и навыка нет.

Денисов осторожно двигался к камню, за которым сидел капитан.

— Огня вот нет, шашлыки бы, да ладно, теперь недолго ждать, — продолжал капитан, тщательно прожевывая теплые еще кусочки. — Приступай, Денисов, только не жадничай, понемножку бери, иначе загнуться можно…

Денисов молчал. Приблизившись к камню, он протянул дрожащую руку к мясу, схватил кусок, отправил его в рот и принялся двигать челюстями, и уже потом медленно опустился на корточки. Капитан испытующе поглядывал на моториста, тот отводил глаза, словно боясь встретиться взглядом, и лишь изредка посматривал на капитана исподлобья.

Они доели нарубленное капитаном мясо. Денисов не произнес ни слова, и капитан не заговаривал с ним больше, надеясь, что сытый желудок заставит моториста обрести душевное равновесие.

В углу, под навесом, капитан разыскал соль в полотняном мешочке, потом нашел деревянную посудину, нечто вроде корыта, уложил мясо кусками и пересыпал солью: лето здесь незнойное, а все-таки подсолить не мешает, и потом неизвестно, когда придут к своим овцам на остров люди.

Денисов по-прежнему сидел на корточках у камня и дожевывал мясо. Закончив хлопоты с бараньей тушей, капитан подошел к мотористу и протянул руку, намереваясь дружески похлопать его по плечу и сказать что-нибудь вроде: «Ладно, брат, не горюй, все образуется, Денисов…» Денисов вдруг резко рванулся к протянутой руке, капитан едва успел отдернуть ее. Денисов потерял равновесие, упал и тут же вскочил на четвереньки.

Капитан попятился. В это время у прохода показались овцы. Они шли к ручью, на водопой. Денисов повернулся к капитану спиной и большими прыжками с хриплым лаем бросился овцам наперерез.

…С моря пришел звук. Он назойливо проникал в сознание и, закрепляясь в нем, порождал робкую, но все крепнувшую надежду. Она колыхнулась наконец в сердце, и сердце дрогнуло от ударившей мысли: а что, если опять тени?

Не отрывая затылка от замшелой стенки скалы, он приоткрыл глаза, увидел пустынное море, звук в эту минуту пропал: «Опять почудилось», — подумал капитан и опустил веки.

Звук повторился, но капитан думал, что после трех бессонных ночей чего только не почудится.

Накануне вечером, когда капитан бродил у края отступившего в отлив моря, с нависшей над галечным пляжем скалы ухнул в воду приличных размеров камень… Отскочивший в сторону капитан успел заметить наверху искаженное лицо моториста. Капитан обошел остров, однако Денисова не нашел.

Утром капитан выследил моториста и после короткой борьбы связал его. Денисов сразу присмирел, дал отвести себя в загон, безропотно съел выданное ему мясо, а затем крепко уснул.

Теперь капитан мог позволить себе передохнуть. Но нервное напряжение последних дней не оставляло его. Он спустился к морю, уселся у подножья скалы, опершись о камень затылком, закрыв глаза, наблюдал, как приходят из моря и окружают его тени. Он видел и себя, сидящего у скалы, видел, как он спит, потом на горизонте возник силуэт большого двухтрубного парохода, капитан подумал, что «пассажир» в этих водах неуместен, и тогда он услышал звук.

Пассажирское судно исчезло. Из-за мыса вываливал вельбот. Капитан продолжал сидеть у скалы не двигаясь. Он не знал, видел ли это наяву…

Вельбот проходил мимо, а у человека не было сил подняться на ноги и крикнуть сидящим в вельботе людям. Потом он увидел, что тот, второй капитан Волков, вскочил на ноги и замахал руками, но вельбот продолжал идти мимо. Один капитан сидел у скалы, а второй бегал по берегу. Потом все исчезло, и капитан до сих пор не знает, какой из тех двух капитанов был настоящий.

…Вопрос был задан по-английски, и понадобилось какое-то время осмыслить его, построить ответную фразу. Но капитан не произнес ее вслух, он молчал, снова и снова повторял про себя свое имя, затем приподнялся на локте и пристально посмотрел на сухонького старичка в халате, белой шапочке, круглых очках и со странной формы предметом, отдаленно напоминающим стетоскоп.

Капитана не оставляло ощущение, что он по-прежнему находится на острове, уже окрещенном им Овечьим, и он подумал: «Вот и мой черед наступил. Сначала Денисов, теперь я…»

Но старичок не исчезал.

«Айболит, — подумал капитан. — Что за сны на этом проклятом острове?! Сейчас увижу Мойдодыра и Муху-Цокотуху тоже…»

— Как ваше самочувствие? — снова спросил Айболит, не получив от капитана ответа на свой первый вопрос.

Все повернулось и возвратилось на свои места. Капитан рывком поднялся с койки.

— Где я? — спросил он.

— В портовом госпитале города Бриссен. Вас нашли рыбаки на одном из островов и доставили сюда. Меня зовут доктор Флэннеген.

— Где Денисов?

— Ваш товарищ? Его так зовут? К сожалению, его состояние оставляет желать лучшего. Да, это так… Несчастье не прошло для него бесследно. Сильное потрясение, увы… Мы дали ему большую дозу успокоительного. Сейчас он спит. Потом решим, как поступить дальше.

— Я хотел бы поговорить с представителями властей. Нужно сообщить в советское посольство о нашем пребывании здесь.

— Конечно, конечно… Как чувствуете вы себя сейчас? Ваш сон продолжался восемнадцать часов. Представляю, что вы пережили… — И после паузы: — Я должен осмотреть вас. Снимите пижаму.

Капитан подчинился. Доктор выслушал его сердце и легкие, потом предложил одеться. Тут дверь комнаты распахнулась, и вошла рыженькая девушка с подносом в руках.

— Это Джойс, — сказал доктор, и девчонка улыбнулась. — Она будет кормить вас и давать лекарства.

— Поставь поднос, девочка, и можешь идти.

Когда Джойс вышла, доктор сказал:

— Простите, сэр, я спрашивал вас уже об этом, не назовете ли вы себя?

Капитан ответил.

— О-е, очень рад принимать вас у себя, мистер капитан! Во время прошлой войны я плавал на конвойных судах, сопровождавших караваны в Архангельск и Мурманск. Теперь мне представился случай отплатить русским за их гостеприимство. Что я могу сделать для вас, сэр?

— Надо сообщить в посольство о катастрофе и о том, что мы здесь.

— Значит, произошла катастрофа? Что же случилось с вашим кораблем?

— Если б я знал… Попытаюсь выяснить.

— Сделаю для вас все, что в моих силах, сэр. А сейчас я вынужден представить вам мистера Коллинза.

— Кто это?

— Это… Как вам сказать…

Доктор пожевал губами, поднял глаза в потолок, потом глянул на капитана, нахмурился, вздохнул и вышел в коридор.

Капитан поднялся с койки, поочередно приоткрыл крышки судков, с удовольствием вдохнул запах кофе и улыбнулся, обнаружив немного овсяной каши, пудинг и аппетитно зажаренный кусок мяса.

Он подумал, что неудобно будет есть в присутствии неизвестного мистера Коллинза, однако прошло несколько минут, а его никто не беспокоил. И тогда капитан принялся за еду.

Это заняло не менее получаса. Капитан собирался выйти в коридор, поискать закурить, как в дверь осторожно постучали.

— Войдите! — сказал капитан.

В комнату шагнул средних лет джентльмен в скромном костюме, поверх которого был небрежно накинут халат.

— Рад вас видеть в добром здравии, — начал джентльмен на русском языке, подходя к капитану и сердечно пожимая ему руку обеими ладонями.

Ростом он был выше капитана и несколько наклонялся вперед, как бы желая сравняться с собеседником.

— Наш уважаемый доктор Флэннеген сообщил мне, что вы в состоянии принять меня и рассказать о своих приключениях, капитан. Мое имя — Коллинз, мистер Коллинз, если угодно. Разрешите предложить вам сигареты.

— Благодарю вас. Вы представитель местных властей?

— О да, конечно. В некотором роде и центральных властей тоже.

— О чем бы вы хотели говорить со мной, мистер Коллинз?

— От доктора я знаю ваше имя и звание. Теперь меня интересуют обстоятельства вашего появления на Фарлендских островах.

— Вы хотите допросить меня?

— Не совсем так, но согласитесь, что какие-то вопросы в этих случаях просто необходимы.

— Да, понимаю… Спрашивайте, пожалуйста…

— Вы лучше начните рассказывать все, что считаете нужным рассказать. А уж потом с помощью моих вопросов мы уточним детали. Я слушаю вас, сэр.

Когда капитан закончил рассказ, мистер Коллинз выудил из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Прошло несколько минут. Мистер Коллинз вопросы задавать не торопился. Он поднялся, подошел к окну, выглянул в него, глубоко затянулся, выпустил дым, повернулся к капитану:

— Значит, никого из членов экипажа вы не видели?

— Исключая мертвого повара. Мы похоронили его на берегу.

— Я распоряжусь, чтобы туда отправились люди. Они найдут могилу и доставят останки в Бриссен. Больше вы никого не видели?

— Нет. Никого.

— Да, море жестоко. Оно не любит отдавать свои жертвы.

Капитан молчал. Перед глазами его возник галечный пляж на том острове и труп судового повара Колючина с разбитой головой. Капитан передернул плечами, отгоняя наваждение.

— Понимаю ваше состояние, капитан, — сказал Коллинз. — Но мне хотелось бы задать вам главный вопрос…

— Как вы объясните все это? Что случилось с судном и экипажем?

— Не знаю, — ответил капитан. — Все время ломаю голову. Я спускался с мостика по скоб-трапу на внешней стороне надстройки, спускался спиной к морю. Неожиданно меня сорвало с трапа… В полное сознание я пришел уже на острове. Предполагаю, что траулер столкнулся с плавающей миной. А может быть…

Капитан не договорил и потянулся за сигаретой.

— Может быть, — сказал он, — судно налетело на подводные камни… Хотя я убежден в истинности проложенного курса и буквально за минуту до случившегося проверил прокладку и обсервацию нашего места.

— Воздействие ветра, течений, — осторожно вставил Коллинз, — эти моменты могли изменить фактическое плавание вашего судна…

— Могли, — сказал капитан, — но я старался с максимальной точностью учесть все факторы.

— Хорошо.

Коллинз поднялся.

— У вас есть какие-нибудь вопросы ко мне, мистер Волков? Просьбы, пожелания?

— Мне хотелось бы попросить вас, мистер Коллинз, информировать наше посольство о случившемся…

— О, теперь, когда мы знаем подробности несчастья, мы не преминем сообщить русским о том, что Бриссен оказал гостеприимство двум их соотечественникам. Не беспокойтесь ни о чем, сэр. Поправляйтесь, набирайтесь сил. Только одна просьба: напишите все, что вы рассказывали мне, на этих вот листках. И, пожалуйста, самые подробные сведения о себе. Формальность, мистер Волков, но, согласитесь, мы должны знать, кому оказываем гостеприимство. Возьмите ручку.

— Боюсь, что моего знания английского языка будет недостаточно, мистер Коллинз.

— Неважно, пишите по-русски. Это простая формальность. А сейчас я вас покину на время. Всего доброго, капитан!

Он вышел, оставив на столе бумагу и авторучку. Капитан повертел ручку, положил на стол и заметил под бумагой сигареты и зажигалку.

«Весьма любезно с его стороны», — подумал он о Коллинзе, но писать расхотелось, и капитан отворил дверь.

Она вела в небольшой коридор-прихожую. Узкий диван, выкрашенная в белую краску тумбочка и стеклянный шкаф с большими крестами на матовой поверхности стекол — ничего лишнего.

Капитан пересек прихожую, толкнул следующую дверь — она была заперта. Он хотел было постучать, но потом решил не делать этого и вернулся в палату, раздвинул шторы, прикрывавшие окно, и потянул на себя раму. Окно открылось.

Он находился на третьем этаже. Внизу была узкая улица, без деревьев, с одним тротуаром на противоположной стороне, а у больничной стены тянулся ярко-зеленый газон полутораметровой ширины. Напротив окна возвышалась красная кирпичная стена, слепая, без окон.

«Склад, что ли? — подумал капитан, — да ведь и больница портовая… Кто этот Коллинз? Слишком уж хорошо он говорит по-русски, чтобы быть обыкновенным чиновником. И доктор…»

Снизу послышались тяжелые шаги. По тротуару прошел малый в свитере и синих хлопчатобумажных штанах. Он миновал уже окно, у которого стоял капитан, но почувствовал, как смотрят на него, повернулся, увидел капитана в окне и подмигнул ему. Когда он скрылся за поворотом, прямо по мостовой промчался, напевая песенку, мальчишка, и улица снова опустела. В порту надсадно завыла сирена. Вой оборвался, загрохотала якорь-цепь в клюзе, и этот звук стиснул капитану сердце.

Он притворил окно и сел к столу, положив руки на чистые листки бумаги.

Вечером пришел доктор и принес газеты. В местной «Фарленд айлес ньюс» [7] о событиях, связанных с появлением русских на островах, не было ни строки. Капитан просмотрел центральные газеты — тоже ни слова. Без аппетита поужинав, он попросил заглянувшего с вечерним обходом Флэннегена устроить ему свидание с мотористом.

— Мистер Денисов еще не пришел в себя, — ответил доктор. — Кстати, звонил мистер Коллинз: просил узнать, как обстоят у вас дела? А с товарищем вы увидитесь завтра. Утром я провожу вас к нему.

После ужина капитан изложил свои показания в письменном виде и долго потом лежал на койке, натянув одеяло до подбородка, и думал о тех, кто вышел с ним в море. Он не оставлял надежды на тот счастливый случай, что привел его на остров. Может быть, кто-то еще из экипажа бродит сейчас по незаселенным островкам Фарлендского архипелага. Завтра он передаст свои записи Коллинзу и попросит оповестить всех островитян о катастрофе на «Кальмаре». Странно, что в местной газете об этом ни слова.

Утром пришел Флэннеген-Айболит. Он осмотрел капитана, дождался, когда тот справится с завтраком, и предложил навестить Денисова.

— Хочу предупредить вас, сэр, — сказал доктор, когда они вышли в коридор, — ваш товарищ был сильно возбужден. Он очнулся на рассвете, напугал сестру Мори, пришлось прибегнуть к силе и связать его. Иногда с моря привозят к нам таких бедняг. Зрелище, знаете, не из приятных…

— Вы и меня вчера закрыли из этих соображений?

Доктор смутился.

— Нет, мистер капитан, относительно вашего здоровья у меня ни тени сомнения. Мы выполняли приказ мистера Коллинза. — Доктор понизил голос и продолжал: — Он, видите ли, сэр, представитель столицы, с ним считается сам губернатор…

Он хотел что-то добавить, но навстречу шел человек в больничной пижаме, и доктор замолчал.

«Понятно, — подумал капитан, — жди сюрпризов, парень…»

…Они спустились на второй этаж, прошли полутемным коридором в самый конец его и по винтовой лестнице спустились еще на один этаж. У двери с зарешеченным окошком дежурила сестра.

— Что больной? — спросил доктор Флэннеген.

Женщина пожала плечами и подала ему ключ.

Они вошли в палату с единственным окном у потолка. Через зеленые стекла в комнату проникал мягкий полусвет.

Денисов лежал на кровати. Его тело было прикрыто одеялом, но руки и ноги высовывались из-под него. Они были схвачены в лодыжках и запястьях зажимами из эластичной резины.

Услышав шум, Денисов открыл глаза и в упор поглядел на вошедших. Капитану показалось, что Денисов осмысленно смотрит на него. В глазах моториста он прочитал укор, обращенный к нему, капитану.

Капитан повернулся к Флэннегену.

— Доктор, взгляните, ведь он совершенно пришел в себя!

— Нет, это вам показалось, капитан. К сожалению, наши возможности ограничены. Это тяжелый случай, нужны консультации опытных специалистов…

Капитан подошел к Денисову и положил руку ему на лоб. Моторист не шелохнулся. Он смотрел сквозь капитана, и тому стало не по себе.

— Идемте, доктор, — сказал капитан Флэннегену.

В этот день мистер Коллинз не появился. Не было его и назавтра.

Встревоженный капитан несколько раз справлялся у доктора о Коллинзе, но тот ничего определенного сказать не мог.

— Тогда я прошу вас достать мне какую-нибудь одежду и дать возможность самому телеграфировать в посольство.

— Попробую сделать это для вас, хотя выпускать русского капитана из больницы не велено.

— Разве я в тюрьме?

— Что вы, капитан? Вы наш гость и мой пациент. Я сейчас же иду за одеждой. А телеграмму Мы дадим вместе, я провожу вас…

Но доктор Флэннеген опоздал. Едва он ушел, как появился мистер Коллинз. Он шумно приветствовал капитана, сразу объяснил, что мотался по архипелагу, пытаясь узнать что-нибудь о судьбе остальных членов экипажа.

— И как?… — робко спросил капитан.

— Увы, пока никаких результатов. Даже следов не осталось. Будем искать еще.

Капитан опустил голову.

— Будьте мужчиной, не поддавайтесь чувствам. Моряки — люди, привычные к потерям.

— Вы сообщили в наше посольство?

— Видите ли, капитан, мне кажется, что делать это преждевременно. Нам еще неясны обстоятельства катастрофы. Возможно, мы найдем кого-либо из ваших людей живыми или мертвыми, или еще какие следы будут обнаружены. В настоящее время меня интересует другой вопрос: что вы думаете делать дальше, капитан?

— Категорически настаиваю на моей просьбе помочь мне связаться с советским посольством и дать нам с Денисовым возможность уехать туда с сопровождающими или без них. Может быть, сюда прилетит кто-нибудь из наших товарищей из посольства…

— Не сомневаюсь, — сказал мистер Коллинз, — обязательно прилетит… Давайте условно считать, что мы уже сообщили в столицу и ваш представитель находится в дороге. А дальше?

— Дальше мы поблагодарим вас за помощь, гостеприимство, примем к оплате расходы и покинем Бриссен.

— Все это так, — сказал мистер Коллинз, — но вас арестуют на родине…

— Почему?

— Вы не сможете доказать, что это был несчастный случай.

— Но свидетели…

— Они находятся на дне морском. Это в лучшем случае. Моторист невменяем и, по-видимому, надежно. Он не может свидетельствовать ни в вашу пользу, ни против вас. Ваше собственное свидетельство ни один суд — ни наш, буржуазный, ни ваш, советский, не примет, так как капитан Волков — лицо заинтересованное… У вас есть возражения?

— Может быть, опросить местных жителей? — неуверенно начал капитан. — Возможно, они что-то видели… Или слышали взрыв мины, с которой мы, по всей вероятности, столкнулись…

— А вы сами слышали этот взрыв?

— Нет. Я же рассказывал вам, что меня сорвало с мостика, когда я спускался вниз, и швырнуло в море, Очевидно, воздушная волна опередила звук?…

— Очевидно, по всей вероятности… Наивные вы люди, русские. Ну подумайте сами, мистер капитан, какой следователь будет всерьез выслушивать ваши показания, если бы вы и тысячу раз были невиновны. Следствию и суду нужны факты, а их у вас, капитан, нет. И поверьте, здесь, на островах, никто не откроет рта, чтоб подтвердить вашу догадку относительно бродячей мины, хотя донесение о взрыве в ту ночь, написанное смотрителем маяка на мысе Норд-Унст, у меня в сейфе.

— Ну и что же? — спросил капитан.

— А ничего. Не было этого донесения — и все. Видите ли, я предпочитаю играть в открытую, мистер Волков. После того как вы примете мое предложение, я подключу к этому делу прессу, опубликую рапорт смотрителя и реабилитирую вас перед соотечественниками.

— О каком предложении вы толкуете?

— Я предлагаю вам остаться… Стойте! Стойте, капитан! Не пытайтесь бросаться на меня с кулаками. Уверен, перевес будет на моей стороне. Выслушайте лучше внимательно.

— Вы берете наше подданство, получаете морской диплом Английского Ллойда, хороший корабль, субсидию, чтоб обжиться в первое время. Детей у вас нет, только жена… Матери у вас ведь тоже нет? Итак, никаких препятствий для того, чтобы начать новую жизнь. Вы ведь моряк и, следовательно, бродяга по натуре. А на родине вас ждет тюрьма. И надолго… Ну как? Имеете ко мне вопросы? Прошу вас, капитан, не стесняйтесь.

— Что же вы хотите получить взамен, мистер Коллинз? — с усмешкой спросил Волков.

— Ничего. Ровным счетом ничего. Вас, дорогой мистер Волков, так уж воспитали, что мы, акулы империализма, обязательно, как говорят русские, себе на уме, во всем ищем выгоду. Да, конечно, принцип частного предпринимательства, основанный на свободной конкуренции, обязательно предполагает наличие выгоды в финале любой коммерческой операции. Но бывают и категории высшего порядка. Не забывайте, капитан, о том, что мы исповедуем христианскую мораль, хотя можем и не верить при этом в существование господа бога. С вами именно тот случай, когда мы просто хотим спасти человека от решетки и позора, ожидающих его на родине. И никаких заявлений с вашей стороны. Понимаете — никаких! Кроме письменной просьбы предоставить подданство нашей страны. Правда, в графе «мотивы» придется написать: «Политические убеждения».

— Шито белыми нитками, — сказал капитан. — Надо тоньше работать… Мистер Коллинз, вы, видно, забыли, что я коммунист.

— Мой дорогой, — перебил его ласково Коллинз, — во-первых, вас исключат из партии, едва вы вступите на советский берег. А, во-вторых, слова «политические убеждения» вас ни к чему не обязывают. Нам же они дадут возможность защитить вас от притязаний советских властей, которые объявят вас преступником, капитаном, утопившим доверенный ему траулер вместе с командой. Власти заявят, что гражданин Волков подлежит суровому уголовному наказанию. И мы будем вынуждены возвратить вас, сэр.

— Вот и возвратите нас, — сказал капитан, — ведь вы же отлично знаете, что я ни в чем не виноват!

— Знаю. И вы знаете, хотя у вас нет никаких доказательств вашей невиновности… Правда, кое-кто на Фарлендских островах знает о взрыве в море, хотя и не связывает вместе этот факт и ваше появление здесь. А вот у вас на родине об этом ничего не знают. И не узнают. Никогда не узнают. Уж об этом позабочусь я, мистер Волков, если вы будете продолжать упрямиться. Подумайте.

Он поднялся со стула и направился к двери.

— Кстати, — сказал он, обернувшись. — Скажите, почему вы не пошли южным проливом, а проложили курс через острова Кардиган? Ведь лоция не рекомендует этот путь для ночного времени… Или в ваших лоциях нет такого указания?

— Есть, — сказал капитан. — Этот маршрут давал мне выигрыш во времени. А рекомендация лоции не есть запрещение.

— Ну да, понимаю, производственный план и прочее. А ведь этот вопрос вам зададут и на суде, капитан. Вы понимаете меня? Вас спасает только взрыв… А о нем знаю лишь я и те, кто будет молчать. Итак, я жду вашего решения, мистер Волков.

«Вот так, — подумал капитан. — Значит, так оно и бывает. А ведь у того, как его звали… Борис Стрекозов, кажется, по-другому было, говорили, что он сам этого захотел, никто не неволил…»

Волков не знал тогда фамилии Бориса, хотя в училище этот парень с радиотехнического был довольно приметен: здорово плясал чечетку на концертах. Ему даже вторую пару ботинок выдали, был такой приказ начальства. А фамилия его стала известна всем уже после того случая.

Борис окончил училище на год раньше. Волков проходил стажировку в Кронштадте, когда из училища приехал их командир роты. Быстро собрали выпускников и приняли резолюцию, клеймящую позором невозвращенца Стрекозова.

После собрания долго не расходились, курсанты говорили о судьбе тех, кто решает покинуть родину.

Разговор был трудным, но откровенным. Пожалуй, впервые будущие мореходы задумались над понятием «родина», «отечество»… Ведь родная земля и жизнь каждого на ней настолько естественны, что в обыденной действительности никто не думает об этом, как не думает о механизме дыхания или кровообращения. Но вот что-то нарушилось в этом сложном единстве, возникла угроза утратить связь с родной землей — и тогда вдруг человек понимает, чем была для него родина.

«Родина, — подумал капитан и оглядел палату портового госпиталя города Бриссен, — никогда мы не думаем о тебе отвлеченно… Ты самая суть наша, и мысли, подобные моим, теперешним, приходят, когда тебя намереваются отнять».

И еще он вспомнил, что и в минуты смертельной опасности не думал так, как сейчас. А вот теперь…

«Это страшнее цунами, бродячих мин и подводных рифов. Мне многое довелось видеть, но лучше бы еще раз встретиться, например, с тем проклятым льдом, что едва не одолел нас у острова Бруней».

Случилось это в его первый рейс на «Кальмаре» за два года до катастрофы.

…Оставался час с небольшим до полуночи, когда с «Кальмаром» прервалась радиосвязь.

Начальник промысла Егор Яковлевич Крохайцев, разместивший штаб-квартиру на плавбазе, время от времени опускал руку на плечо радиста и гудел басом:

— Ты, милок, это самое, еще попробуй…

«Милок» вздыхал, пытался дернуть плечом, рука Крохайцева припечатывала его к креслу, радист поправлял наушники, включал передатчик и в который раз начинал мотать двумя пальцами ключ-пилу, повторяя комбинацию букв, составляющих позывные «Кальмара».

Крохайцев снимал руку с плеча радиста и сопел у него за спиной, потом выходил на мостик, где ждал его капитан плавбазы. Капитан тревожно заглядывал старику в глаза, но Крохайцев молчал. Он подходил к термометру, что едва угадывался снаружи за стеклом рубки, согнутым пальцем подзывал штурмана — у него глаза молодые, лучше рассмотрит, — штурман называл температуру, она медленно понижалась, воздух становился холоднее, ветер усиливался, и начальник промысла уходил в радиорубку, где измотанный радист онемевшими пальцами все звал исчезнувший траулер.

…Целую неделю флотилия промысловых судов пыталась взять рыбу в квадратах, рекомендованных промразведкой. Десятки траулеров щупали воду лучами эхолотов, отдавали тралы по мало-мальски приличным показаниям и поднимали на борт такие крохи, что о них стыдно было говорить на перекличке капитанов.

Рыбы не было.

Начали ворчать матросы, нервничали капитаны, с далекого берега мчались на имя начальника промысла грозные радиограммы.

И Крохайцев решил организовать собственную разведку. Он чувствовал, что рыба есть, должна быть, но ушла из этого района. И Крохайцев послал на разведку «Кальмар».

Через сутки капитан Волков сообщил, что эхолот дает хорошие показания на рыбу. Но Крохайцев не спешил перебрасывать флотилию на север. Он хотел точных, надежных данных и оставил Волкова еще на сутки.

И тогда пришла «Нора». У этого урагана оказался коварный характер. «Нора» мчалась, будоража океан и сметая все на побережье; мчалась без теплого фронта впереди — обычной «визитной» карточки ураганов.

«Нора» захватила траулер далеко на севере. Волков сообщил, что лег в дрейф с подветренной стороны острова Бруней. Это спасло траулер от шторма, но не могло спасти от обледенения. Налетевший ураган резко понизил температуру воздуха, и Волков передал Крохайцеву, что команда борется со льдом. Первая радиограмма об этом была принята в двадцать ноль-ноль. Последняя — за час до полуночи. «Обледенение увеличивается, — радировал Волков, — теряем остойчивость, люди…»

На этом радиосвязь с «Кальмаром» прервалась.

…Их было двадцать два — обычный экипаж на СРТ. Разные люди, каждый с собственными заботами, и свели их на эту «коробку» разные судьбы. Они уходили в море на три-четыре месяца, окунались в опасный труд, временами кляли капитанов, не умеющих «взять рыбу», некоторые из них божились, что это-де в последний раз — уж лучше слесарить в цехе; веселели, когда обуздывали тяжелый план.

Робкие, отчаянные и смелые встречались на СРТ, но никто из них никогда не говорил о смерти. Это была запретная тема, и только порой в лихую минуту «срывался» измученный штормом парень и кричал капитану, что в гробу он видел эту рыбу, что хочет парень пожить, и пусть капитан уходит стоять под берег. Такое случалось нечасто, но капитаны могут припомнить и это.

Шел третий месяц рейса, когда «Кальмар» отправили на север. Команда не взяла еще плана полностью, но оставалось совсем немного, и времени тоже хватало.

Выловленную рыбу сдали на плавбазу, новой набрать не успели, разве что три десятка центнеровых бочек. Эту рыбу они взяли в последние сутки. Топливо на исходе, пресной воды оставалось в обрез. Капитану Волкову было над чем задуматься.

Он стоял на мостике «Кальмара» и смотрел вниз. Там, на палубе, люди готовились к схватке с «Норой».

«Я совсем пустой, — подумал Волков. — Танки запрессовать, что ли…»

Он повернулся и, чтобы сохранить равновесие, ухватился за переговорную трубу. Подтянув к ней лицо, свистнул в машину.

Голос, донесшийся снизу, казался далеким, словно из другого мира.

Капитан сказал механику про балластные цистерны и спросил штурмана, на сколько градусов упала температура. Было минус семь.

Волков ощущал, как ветер срывает с гребней холодные брызги, как летят брызги на палубу и снасти, ударяются о них и, не успев упасть, застывают на поверхности льдистой коркой. И как растет эта корка, капитан чувствовал тоже.

Прошло полтора часа. Ветер усилился. Температура понизилась до минус десяти.

Лед был повсюду. На планшире и вантах, брашпиле и фокштагах, на мачтах, лебедках, палубе — она скользила под ногами — и в шпигатах, на стрелах и на одежде.

Люди кромсали его ломами, обивали со снастей, падали скользкие куски, с ними падали люди, но поднимались и снова кромсали этот проклятый лед.

А его становилось все больше. Матросы работали с остервенением, от соленой ледяной воды трескалась кожа на пальцах, и брезентовые рукавицы впитывали в себя кровь из-под ногтей.

Вот штурман поднял тяжелый лом и ударил по толстой ледяной «колбасе», охватившей один из штагов. «Колбаса» не поддавалась. Штурман снова поднял лом, он выскользнул у него из рук, траулер качнуло, штурман упал и покатился к накренившемуся борту.

За ним ринулся боцман Задорожный, не удержался на скользкой палубе и грохнулся навзничь. Остальные, как по команде, бросились помогать штурману и боцману. А лед все рос и рос, и люди опять принялись за него. Капитан вызвал с палубы кока и приказал приготовить кофе для всех. Сам он оставался в рубке, стоял вместо матроса за штурвалом.

Люди работали молча. Может быть, кто-то из них и кричал или ругался… Но все перекрывал пронзительный визг ветра, он загонял слова обратно в глотки, и удары ломов, и скрежет лопат о палубу, и шум падавших с вант кусков льда — все растворялось и исчезало в его оглушающем реве. Белыми змеями уходили от спин людей спасательные концы к рубке.

Высота волн не увеличивалась, но капитан, поворачивая штурвал, чтоб удержать траулер, чувствовал, как тяжелеет «Кальмар» и, накренившись, все с большим и с большим трудом поднимается обратно.

Траулер терял остойчивость.

В довершение ко всему нарушилась связь «Кальмара» с плавбазой; лед «заземлил» антенну — рация замолчала.

С палубы поднялся старпом и сказал Волкову, что люди валятся с ног.

— Может, спиртику им, Олег Васильевич, а? — спросил старпом капитана.

— Не стоит, — ответил тот. — Он обманщик, этот спиртик… Останься здесь, я пройду по судну.

Волков обходил грузнеющий «Кальмар» и думал сейчас о нем, как о двадцать третьем члене своего экипажа. Он жалел свой обледеневший траулер — железного работягу с дизельным сердцем и тремя сотнями тонн водоизмещения. Оставив за себя в рубке старпома, он взял лом и работал вместе со всеми остервенело.

Потом Волков поставил на руль опытного матроса первого класса, а сам опять втиснулся в закуток радиста и пытался помочь тому наладить связь по аварийной антенне.

И тогда взбесившаяся «Нора», почувствовав, что нет капитана на месте, побила его последнюю верную карту. Старпом позвал Волкова на мостик, сказал ему:

— Ветер заходит, Олег Васильевич.

Капитан вышел на крыло и задохнулся от ветра. Вернувшись в рубку, он увидел, как сдвинулась влево картушка компаса.

«Этот финт, — подумал Волков, — нам может дорого обойтись…»

Ветер изменил направление, и остров Бруней все меньше и меньше служил траулеру прикрытием.

Чтобы встречать носом волну, судно приходилось постоянно поворачивать вправо, и остров все ближе и ближе сползал к траверзу «Кальмара».

Размахи волн, ничем не сдерживаемых теперь, становились сильнее. Судно сносило к южной части Брунея, окаймленной цепочкой скал, и капитан дал передний ход.

Теперь вода хлестала через бак. Ледовый панцирь «Кальмара» становился все толще. Люди, пригибаясь под ледяным душем, механически поднимали и опускали ломы, лопаты валились из рук, наступило состояние, когда безразличие достигает такой силы, что исчезает страх смерти.

«Так долго не продержаться», — подумал капитан.

…Он закрыл глаза, и когда снова открыл их, госпитальная тишина оглушила капитана Волкова.

Он снова был в Бриссене.

«Я должен был ожидать этого, — подумал капитан. — Как-то не думалось раньше, но, вероятно, подспудная мысль оставалась, мысль о том, что и меня судьба может подвергнуть такому испытанию. Впрочем, зачем я им? Разве мало здесь своих штурманов и капитанов? Много, даже излишек есть, и уходят они плавать под чужими флагами, у них это в порядке вещей… Нет, не капитан Волков им нужен, а советский капитан Волков, русский человек, изменивший родной земле… А моя личность, моя судьба — для них величина бесконечно малая, еще один эпизод в пропагандистской войне, операция местного значения, не больше…»

Он взял сигарету из пачки, оставленной Коллинзом, и закурил.

«Хорошо, — подумал капитан, — пусть козыри у Коллинза крупные, пусть мне могут не поверить и я буду осужден. Готов ли я к этому? Вынесу ли наказание? Ведь пойди «Кальмар» южным проливом, мы бы давно сдали улов и сейчас промышляли бы снова. Но ведь никто не знал, что на пути траулера… Да, никто не знал. А ты обязан был предугадать это, капитан Волков. Просто все, капитан. Сейчас ты русский человек, и за этим определением ой как много стоит… А отними у себя родину, дай ее отнять, и нет тебя больше — ни русского, ни человека».

Лежа на койке в портовом госпитале Бриссена и глядя в потолок широко раскрытыми глазами, он вспомнил, как встретил Бориса Стрекозова в Гавре, откуда перегонял траулеры, построенные для нас французской фирмой. Этим занимаются обычно ребята из перегонной конторы «Мортрансфлот», но у них не хватало людей, вот и обратились за помощью к промысловикам. Словом, капитан прожил в гаврской гостинице уже с неделю, когда в баре к нему подошел один и спросил:

— Скажите, месье, вы не из России?

Капитан ответил утвердительно.

— Мне кажется, вы учились в мореходном училище. Ваша фамилия Волков?

— Верно, — сказал капитан. — Вы угадали…

— Нет, я просто узнал вас… А вы… ты не помнишь меня, Волков?

Капитан внимательно посмотрел на него. Одет прилично, худощав и подтянут, ничего примечательного, потом капитан понял, что в гражданской одежде никогда раньше его не видел, потому и не узнал сразу; глаза, правда, странные, просящие глаза.

— С радиотехнического я, Борис Стрекозов, помнишь, в мореходке в самодеятельности участвовал…

— А-а… Помню, — сказал капитан. — Плясун.

— Верно, — обрадовался Стрекозов. — Сядем в углу, выпьем за встречу. Не побоишься?

Капитан пожал плечами и направился к столику. Он подумал, что и пьет-то со Стрекозовым как с иностранцем… Молчание затягивалось, и капитан наконец спросил:

— Живешь-то как?

— Неплохо. Работаю экспертом в электронной фирме. Женился на дочери одного из директоров, он тоже из семьи русских эмигрантов… Сейчас еду в Штаты, в командировку, жду «Эль-Франс», в рейсе буду проверять на нем электронное оборудование. Вообще, Волков, здесь можно развернуться, имей только голову на плечах да крепкие руки…

— И дядю, — добавил Волков.

— Как? — не понял Стрекозов.

— Родственничков, говорю, богатых по линии жены надо иметь. Таких, как у тебя.

— А, конечно, они помогли мне, — сказал Стрекозов. — Но только здесь для делового, поворотливого человека, который знает, чего хочет, для такого здесь все условия, не то что у нас…

Он так и сказал «у нас», Волков отметил это и усмехнулся. Но Стрекозов по-своему понял это.

— Только не подумай, что я агитирую, а то, чего доброго, врежешь и для себя только неприятностей наживешь…

— А ты и не агитируешь вовсе, — сказал капитан. — Разве что за Советскую власть?

Стрекозов опять недоуменно поглядел на Волкова, но не стал допытываться.

— Оглянись, — сказал капитан. — Ты и без моей помощи синяков себе наставил.

Стрекозов повернулся к зеркальной стене.

— Видишь? Глаза у тебя, как у побитого пса. Жалкие. Такими и останутся до конца.

Стрекозов взболтнул виски в стакане:

— Шутишь… Да, тебе это можно. А здесь шуток не любят. Так-то, земляк…

«А какие сейчас глаза у меня?» — подумал капитан.

Он опустил веки, словно боясь увидеть свои глаза и прочесть там нечто такое, на что не имел права.

«Я будто стыжусь… А есть ли для этого основания? — спросил себя Волков. — Да, уже то, что дал загнать себя в ловушку… Почему я не остался в море, там, где остались мои ребята? Но ведь на Овечьем острове я оказался помимо воли, и надо было выжить ради истины, ради того, чтобы люди узнали, что произошло в ту ночь… Случись все по-другому — я последним ушел бы с корабля или не ушел бы вовсе, будь хоть какая-то моя вина в том, что корабль попал в катастрофу. В этом я могу поручиться перед самим собой. Но что я должен сделать сейчас?»

Капитан закурил сигарету и вспомнил, как тогда, у берегов острова Бруней, на борту обледеневшего «Кальмара» он искал выход для всех…

…Тогда он обдумывал несколько вариантов сразу и отбрасывал их, все они не годились. Оставаться на месте? Люди измотаны до предела, лед растет, ветер усиливается, траулер все больше теряет остойчивость. Еще немного — и груз, приложенный в верхней части судна, накренит траулер до критической величины, а удары волн довершат дело.

Выброситься на берег? Пожертвовать судном? А спасутся ли при этом люди? О скалистые берега Брунея «Кальмар» разобьется в щепки, и не станет ни судна, ни экипажа…

Капитан дал полный ход. Траулер дернулся. Стоявший за штурвалом матрос крепко ухватил рукоятки штурвала и переложил его влево.

Капитан нагнулся к переговорной трубке, хотел предупредить старпома о своем замысле — и дикий вопль толкнул его в спину: «А-а-а-а!»

Матрос вдруг поднял руки, схватил себя за волосы, штурвал качнулся и бешено завертелся вправо.

Темная завеса стерла едва светлевший горизонт, она поднималась все выше, нависая над полубаком и рубкой «Кальмара», выворачивалась, стремясь обнять беспомощное тело траулера.

Матрос прыгнул в сторону и бросился к двери.

— Стой! — крикнул Волков.

Штурвал продолжал вращаться, и «Кальмар» забрасывал отяжелевшую корму влево, разворачиваясь бортом к волне.

Капитан выбросил руку к штурвалу, больно ударили рукоятки по пальцам. Волкова откинуло в сторону, он с трудом удержался на ногах, остановил штурвал и, задыхаясь, перекладывал его влево, заставляя траулер выйти носом к волне.

Завеса упала, накрыв судно, напрягся и задрожал под тоннами воды «Кальмар». Казалось, ему не подняться больше на поверхность, но вот корпус тряхнуло, еще и еще, будто отряхивалась собака, завеса исчезла, и заглянул в рубку краешек посветлевшего горизонта.

«Надо прожить этот день, только один день, он не должен стать для ребят последним».

Усилилась килевая качка. Все труднее становилось удерживать траулер носом к волне. Одно неверное движение, чуть больше переложить перо руля, и «Кальмар» повалится лагом к волне…

«Команду «Спустить шлюпки! Экипажу покинуть судно!» я не подам, — подумал Волков. — Шлюпки примерзли к кильблокам. Да и времени нет. Все может случиться в считанные минуты, два-три сильных удара, и «Кальмар» окажется на борту. Плавная, медленная бортовая качка — это значит, что траулер больше не встанет, он превратится в плавающее бревно. Еще две-три волны — крен резко увеличивается, и судно — вверх килем. А потом двадцать-тридцать минут каждому… Может быть, кто продержится дольше…»

Снова и снова поднимались над судном серые завесы, на мгновение застывали, словно примеривались.

«Надо уходить, — подумал капитан. — Повернуться к ветру кормой и спускаться к зюйду. Там теплое течение, оно собьет лед, там плавбаза, архипелаг…»

Он свистнул стармеху в машину и, не выпуская штурвала, сказал, что пойдет к повороту на заднем ходу, пусть следят за перебоями машины, когда оголится винт.

И еще капитан распорядился: команде приготовиться к повороту, надеть шерстяное белье, нагрудники, быть наготове оставить судно, боцману заняться маслом и по команде слить его за борт, штурману жечь ракеты — место пустынное, но кто знает, лишних из машинного отделения отправить на палубу, зачем лишать их последнего шанса, словом, стоять по местам и быть готовыми к последнему повороту.

Стармех из машины сказал, что у него все готово и осадку на корму он сделал.

Волков подвернул немного вправо от направления ветра, поставил руль в положение «прямо», крепче сжал рукоятки штурвала, ожидая, когда волна ударит в перо руля, и дал машине малый назад. Мгновение траулер стоял неподвижно, сотрясаясь мелкой дрожью, затем корма стремительно побежала влево, полубак пересек линию ветра и покатился вправо. Ураган ухватил приподнятый нос «Кальмара» на левую скулу и стремительно поволок его.

Еще секунда — траулер встал бортом к волне, начался крен, но сильный вращающий момент уже развернул судно, и обманутая «Нора» из всех сил поддала «Кальмар» в округлую корму.

…— С новым годом, — сказал Крохайцев. — Давай выпьем с тобой, Олег Васильевич.

Они сидели в просторной каюте начальника промысла. Плавбаза укрылась от шторма в бухте. Здесь собралась вся флотилия. «Кальмар», ободранный, избитый, покачивался у борта плавбазы, его латала ремонтная бригада вместе с экипажем.

— С Новым годом? — спросил Волков. — Ах да, я и забыл совсем…

Матрос-буфетчик приготовил закуски и из представительских запасов Крохайцева поставил на низенький столик бутылку.

— Досталось тебе, поди, — сказал старик, открывая бутылку. — Ладно, потом расскажешь…

Он налил по неполному бокалу и опустил ложечку в тарелку с оплывшими кубиками льда.

— Тебе со льдом, Васильич? — спросил Крохайцев.

— Теперь можно и со льдом, — ответил капитан.

«…Как давно это было, — подумал Волков. — Давно… Или мне кажется? Еще и года не минуло с тех пор. Новый год… Каким-то он станет для меня?»

Волков сделал три шага по комнате, подошел к столу, нашарил не глядя пачку сигарет и вдруг судорожно скомкал ее.

«Спокойно, капитан, спокойно, — сказал он себе. — Пока они лишь только прощупывают, так сказать, устраивают первое испытание, пробный камень вроде… Будут еще разговоры, угрозы, всякие штучки, о них ты читал и слышал, эти парни — народ изобретательный, верно, А ты наплюй на них, капитан, за тобой ведь сила… И тебя ведь уже ищут, «Кальмар» ищут, неделю ты не выходил на связь, по всему бассейну тревога, как ты мог забыть об этом?…»

Он вскочил на ноги и зашагал по комнате.

— Но пока суд да дело, надо и самому что-то придумать, — сказал капитан. — Придумать…

Он подошел к окну. Улица была по-прежнему пустынна, и только на самом углу склада, у поворота, торчал человек в черной кожаной куртке. Когда капитан выглянул в окно, человек мельком посмотрел в его сторону, затем повернулся спиной и вытащил из кармана пачку сигарет. Капитан отошел от окна и присел на край койки.

«Понятно. Только к чему это, мистер Коллинз?… Проще предупредить кого следует в порту, на аэродроме и на почте. Но что делать мне? Заявить протест? Ведь не все же здесь коллинзы, есть и честные люди… Проникнуть в муниципалитет и потребовать… Наверняка наши оповестили все приморские государства об исчезновении траулера «Кальмар». И местные власти должны знать об этом тоже… Надо попасть к мэру города. А тип под окном? Вот для чего он болтается тут! Мистер Коллинз и это учел».

В дверь постучали. Капитан не ответил. Стук повторился, и тогда вошел доктор.

— Что с вами, сэр? — спросил он. — У вас совсем потерянный вид. Если вы по поводу мистера Коллинза, то бросьте переживать. Это его работа. Но я не мог начинать действовать до тех пор, пока не определил вашей позиции. Согласитесь, что я совершенно не знаю вас и вынужден был полагаться лишь на интуицию, а она может подвести и таких старых морских чертей, как я. Теперь мне известен ваш ответ Коллинзу, надо браться за дело. Я сообщил властям, что вы нуждаетесь в дополнительном врачебном обследовании. Это даст нам время, чтобы связаться с посольством. Сейчас к вам придет один молодой человек — жених Джойс, можете ему доверять. А я ухожу и к этой истории не имею никакого отношения. Выше голову, капитан!

Когда через несколько минут в дверь опять постучали, капитан с готовностью отозвался.

Длинный тощий парень с нервным, подвижным лицом и громадными ручищами, вылезающими из-под обшлагов мешковатого пиджака, переступил порог палаты. Следом за ним в дверь проскользнула Джойс и спряталась за спиной парня.

— Питер Абрахамсен, — сказал, улыбаясь, вошедший, — мое имя Питер Абрахамсен. Репортер…

— Из столицы? — живо спросил капитан. Он почему-то решил, что помощь придет издалека, не представляя, чем могут помочь ему жители Бриссена.

— Нет, мистер капитан.

Питер Абрахамсен принялся озабоченно шарить по карманам, потом вытащил из кармана смятый газетный листок, хотел протянуть капитану, но раздумал.

— Здешняя газета, мистер Волков. Шеф не хочет давать о вашем деле ни строчки. Он боится…

Абрахамсен обернулся к Джойс. Девушка кивнула, и репортер продолжал:

— Шеф боится… Ну, вы сами понимаете. Мы живем в очень маленьком городе, и столица слишком далека от нас, сэр. Но я могу передать информацию в центральные агентства, если вы, мистер Волков, не будете против этого возражать и согласитесь дать мне короткое интервью. Понимаете?

— Понимаю, мистер Абрахамсен. Я готов, — сказал капитан.

Он встретился глазами с Джойс, девушка улыбнулась, отступила назад и осторожно прикрыла за собой дверь.

«Фарленд айлес ньюс»:

«Некоторое время гостеприимством города Бриссен пользовались капитан потерпевшего катастрофу русского рыболовного траулера «Кальмар» мистер Олег Волков, 30-ти лет, и его товарищ по несчастью Сергей Денисов, 32-х лет. Единственные из всего экипажа оставшиеся в живых русские находились на попечении старшего врача портового госпиталя, нашего уважаемого земляка доктора Джеймса Флэннегена. Вчера, 22 августа, наши гости вылетели рейсовым самолетом до Айсбурга и далее в метрополию в сопровождении сотрудника советского посольства, специально прибывшего в Бриссен».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

После судебного процесса, когда председатель уголовной коллегии областного суда огласил приговор, меня отвезли в следственную тюрьму и поместили в одиночной камере.

Ко мне пропустили адвоката, и он стал убеждать меня в необходимости подготовить ходатайство в Верховный суд республики. Но я поблагодарил адвоката за помощь, за хлопоты и от подачи ходатайства отказался. От дальнейших его услуг я отказался тоже…

Меня приговорили к восьми годам лишения свободы с содержанием в колонии общего режима. Это не так уж много за гибель судна и всего экипажа. Для судей моих на вопрос, что случилось в ту ночь у островов Кардиган, не было иного ответа, кроме заключения опытных экспертов-капитанов: «Кальмар» пошел северным проливом и, по-видимому, с полного хода налетел на подводные камни, распоров себе днище. Другого ответа, который снимал бы с меня вину, не было. И судьи по-своему были правы: вина лежала на капитане, мне не было оправдания. До сих пор в ушах раздается плач жены моего старпома.

Конечно, дело мое было не из легких. Оно усложнялось тем, что я был единственным свидетелем катастрофы, но я сам толком не мог объяснить, что же произошло в ту ночь. Тут еще примешивалось обстоятельство, по которому мои свидетельские показания носили субъективный характер, так как обвиняемым был я сам…

Случись все это у наших берегов, прокуратуре не составило бы труда послать к месту кораблекрушения своего работника, и тот легко бы выяснил у жителей побережья, был ли ночью взрыв или нет. Но мы не могли вести следствие у берегов другого государства. Правда, прокуратура еще до моего прибытия в порт сама выдвинула версию со взрывом мины и запросила соответствующие материалы, подключив к этому делу компетентные организации. Но ответ был отрицательным. Кстати, район последнего плаванья траулера «Кальмар» не считался опасным в минном отношении, зато он был весьма опасен в отношении навигационном. Поэтому заключение комиссии капитанов-экспертов и послужило обоснованием для составления обвинительного заключения.

Выдвинутая мною в ходе следствия версия о взрыве мины была отвергнута.

Вот если бы я рассказал об угрозе Коллинза и сделал бы это сразу, тогда органы следствия стали бы искать иные пути постижения истины. Но я молчал. Во-первых, я не видел рапорта смотрителя маяка на мысе Норд-Унст, а только слышал о нем от Коллинза. Во-вторых, покажи Коллинз этот рапорт мне, кто бы мог доказать, что этот «рапорт» не фальшивка и что сочинил его не сам мистер Коллинз — такие молодчики, как он, способны на любой подлог.

И в-третьих, упоминание о «рапорте» в собственном сейфе мистер Коллинз мог использовать как средство шантажа.

Вот почему на следствии и суде я молчал. И все шло своим законным чередом.

Когда же я снова попытался прояснить истину и сказал судьям о взрыве плавающей мины, государственный обвинитель зачитал официальную бумагу администрации Фарлендских островов из Бриссена.

«Никто из жителей островов взрыва не слышал». Тут же прилагалась метеорологическая справка: в ту ночь в районе катастрофы было спокойно на море, в воздухе и на суше. Другими словами, не услышать взрыва было невозможно. Отсюда судьи сделали вывод: версию отклонить как несостоятельную.

Но должно же быть объяснение случившемуся? Этого требовало не только правосудие… Вдовы и дети, родители и друзья погибших — весь город, наконец, ждал, когда суд установит истину и накажет виновника катастрофы — капитана. А в том, что виновен в несчастье он, мало кто сомневался.

Я уже упоминал, что авторитетная комиссия опытных капитанов и представителей морской инспекции, которая по просьбе областной прокуратуры самым тщательным образом разобрала рейс, проанализировала навигационную обстановку в районе гибели «Кальмара» и воссоздала примерную прокладку курса траулера, не преминула подчеркнуть, что проход ночью северным проливом не рекомендован лоцией, хотя и объяснила следствию и суду: прямо этот факт в вину капитану ставить нельзя. На вопрос прокурора, мог ли выбор капитаном «Кальмара» южного пролива гарантировать безопасность плаванья, председатель комиссии, известный капитан Лошкарев, ответил, что в море никто не может гарантировать безопасность плаванья… И все же…

— По всей видимости, кто-нибудь из штурманов допустил ошибку в прокладке курса, — сказал Лошкарев. — Такие вещи случаются на флоте. Достаточно перепутать знак поправки компаса — и курс судна может пройти по берегу. А в условиях плаванья в узкостях и сильных течениях, которые просто невозможно иногда учесть до конца, вероятностная ошибка увеличивается во много раз. Долг капитана учитывать все варианты отклонения от истинного курса, проверять своих помощников-штурманов. Трудно судить о том, что именно произошло. Но капитан среди нас, а тех, двадцати, уже нет, и никто из них никогда не вернется… Впрочем, судить — это не моя компетенция…

Так сказал старейший капитан нашего бассейна, получивший диплом Ллойда еще до революции. И он был прав. И судьи тоже были правы, вынося приговор. А те, кто слышал взрыв мины, — жители Фарлендских островов, — не могли пока свидетельствовать в мою пользу.

Когда председатель суда спросил меня, допускаю ли я возможность ошибки в прокладке курса, под нарастающий шум присутствующих в зале я ответил:

— Да, допускаю… Но судно погибло от столкновения с миной.

— Подсудимый Волков, — спросил председатель суда, — признаете ли вы себя виновным?

Я должен был ответить «да» или нет». И все-таки я надеялся, что рапорт смотрителя на мысе Норд-Унст хранится в сейфе мистера Коллинза, догадывался о содержании этого рапорта, оно снимало с меня вину, и, может быть, когда-нибудь его содержание могло бы стать известным суду… И я не мог принять на себя несуществующую вину…

— Нет, — сказал я. — Если и виновен, то в том, что остался жив…

А потом судья прочитал приговор: «Виновным себя не признал… выдвинутая подсудимым версия не подтверждается документами… Листы дела такой-то и такой-то… Учитывая заключение экспертной комиссии… Принимая во внимание… Суд приговаривает гражданина Волкова Олега Васильевича к восьми годам лишения свободы с содержанием в колонии общего режима… Приговор может быть обжалован в семидневный срок, считая с момента его оглашения…»

Галку я просил не приходить на суд, но сейчас мне хотелось ее увидеть, и адвокат обещал передать мою просьбу.

Для себя я решил, что сниму с нее всякие обязательства и скажу ей об этом, когда увижусь с ней. Адвокат ушел, и я остался один со своими раздумьями, но понял, что притворяюсь перед самим собой, играю в рыцаря, а кому это нужно? Не мне, во всяком случае…

Уже тогда пришла ко мне мысль, как бы такой разговор не ударил Галку по сердцу, как бы я не оттолкнул ее придуманным из ложно понятого чувства благородства равнодушием. И все-таки я пошел на этот разговор. Теперь-то я знаю, что прозвучало это тогда, в камере, как отказ от нее. Не найдя для Галки доброго слова в те минуты, я расплатился за это сполна.

Но в то время слишком подавили меня события. Едва я закрывал глаза, я видел вдов, родителей и детей, плачущих в зале суда, за ними вставали лица погибших, и эта трагедия заслонила мой собственный мир; мои собственные беды казались чересчур мелкими. Отгородившись бедою от жизни, я притиснул к земле еще одну душу, даже не заметив этого тогда, не поняв, что делаю… Уже после случившегося, когда узнал о жене и Решевском, я часто думал, осыпая их мысленными упреками за «предательство», что тогда, в камере для свиданий, я предал не только ее, но и себя самого. Но в тот злополучный день, когда из подсудимого я превратился в осужденного, я не был еще готов к такому выводу. Мне предстояло многое узнать и пережить, чтоб научиться по большому счету искать изъяны в своих действиях и в самом себе…

Камера, куда меня поместили, была, пожалуй, даже попросторнее, нежели моя каюта на «Кальмаре». Правда, на новых плавбазах у капитанов настоящие апартаменты из нескольких комнат. Но на таких судах мне плавать не приходилось и теперь уже вряд ли придется… Я подумал, что, впрочем, и в своей каюте капитан одинок, хотя, независимо от класса корабля, на каждом из них капитан наделен неограниченной властью и судьба всего экипажа в его руках…

Трудно быть капитаном. Этой профессии не обучают. Учатся на штурмана в средних и высших мореходках. Капитаном становятся. Капитан — опытный штурман, отплававший положенный срок и благословленный на это святое место отделом кадров.

И дело не только в великой ответственности капитана за все и всех. Доверяешь экипажу — спи в своей каюте, не доверяешь — торчи на мостике дни и ночи рейса напролет. Что бы ни случилось на судне — столкновение ли, поломка ли двигателя, посадка на мель, пожар, потеря якорей, опоздание из рейса, «сгоревший» план или несчастные случаи с людьми, и чья бы ни была при этом вина — за все отвечает капитан. Только в одном случае снимается с него вина — в случае действия непреодолимой силы, «форс-мажор», как говорят французы, и «Акт оф Год» (действие бога), как говорят англичане. Ну, скажем, разверзлось неожиданно море, и корабль оказался на обнажившемся дне. Или цунами зашвырнуло судно на берег… Или… Впрочем, и здесь нужно доказать, что имело место именно «форс-мажор», а не элементарная оплошность капитана.

Гибель «Кальмара» — типичное «действие бога» или, скорее, черта, но так уж сложилось, что в игру случая включились иные силы…

Дважды я испытал в море чувства, какие, наверное, неведомы человеку, живущему только на земле. В первый раз это было, когда, окончив мореходное училище и получив штурманский диплом, я вышел на промысел со старым капитаном Фроловым. Сейчас он уже на пенсии, больше не плавает… Взял он меня к себе третьим помощником; на стоянке, когда готовились к рейсу, гонял по порту с разными поручениями и лично проверил полученные мною в навигационной камере морские карты, лоцию и мореходные инструменты: транспортиры, параллельные линейки, хронометры, секстаны… Словом, все, что находится в ведении третьего штурмана. Я из кожи вон лез, чтоб как-нибудь не опростоволоситься, и Фролов, по-видимому, остался доволен, разносов не устраивал, а говорили, будто он на них мастер. Капитан лишь неопределенно хмыкал, когда я докладывал ему о готовности судовых ролей, документов и штурманского оборудования.

Пока шли Балтикой, он все мои вахты простаивал на мостике, приглядывался, иной раз словно бы невзначай ронял замечания о том, что вот лучше взять пеленг на тот маяк или на этот, а здесь, мол, район интенсивного судоходства, скажите матросу, пусть повнимательней наблюдает вокруг; или отсюда вот уже хорошо слышны сигналы радиомаяка на мысе Скаген, попробуйте прикинуть радиопеленг.

В общем, старик вводил меня в настоящую штурманскую работу и делал это словно бы между делом, так что уже с первых вахт своих я почувствовал себя на мостике уверенно и быстро освоился с тем, что изучал в теории и закреплял на практике.

Но ясно, что одно дело — когда ты вроде гостя на мостике, крутишься под ногами у настоящих штурманов с секстаном в руках и лезешь к ним в карту со своим карандашом, а совсем другое — знать, что этот настоящий штурман — ты сам, и в твою спину испытующе глядят глаза капитана, решающего сейчас, достоин ли ты доверия в предстоящем рейсе или не достоин…

Остались за кормой Датские проливы, мы вышли в Северное море и огибали южную часть Скандинавского полуострова. В двадцать часов я заступил на свою «детскую» вахту. Фролов был уже на мостике. Когда я вошел, он о чем-то спорил со старпомом. Я принял у старпома место на карте, он показал мне приметные возвышенности и маяки, рассказал навигационную обстановку и, пожелав доброй вахты, ушел.

Через час стемнело.

Я видел, что берег остается позади, скоро скроются маяки, буду переходить на радиопеленгование. Сказал об этом капитану, но тот промолчал.

В двадцать два часа я в последний раз определил место судна. Фролов прикинул его циркулем на карте, «поколдовал» над нею, потом положил на карту линейку и провел от последней точки курс на север.

— Рассчитайте, Олег Васильевич, компасный курс, — сказал он, — и задайте его рулевому…

Я снял с карты истинный курс, определив склонение компаса в этом районе, рассчитал магнитный, выбрал из таблицы девиацию компаса и определил компасный курс. Потом полез на мостик к главному компасу и стал через переговорную трубу отдавать команды рулевому, чтоб он ворочал вправо и выходил на новый курс. Когда траулер лежал на курсе, я спросил у рулевого показания на путевом компасе, крикнул: «Так держать!» — и спустился в рубку.

Капитана там не было.

— Где капитан? — спросил я рулевого.

— Вниз ушел, — ответил матрос.

— Что он сказал?

— А ничего… Услышал, как вы крикнули: «Так держать!», заглянул ко мне в картушку компаса и пошел вниз…

Я растерялся. Конечно, давно готовился к тому, что когда-нибудь останусь на мостике один, но так вот неожиданно это случилось… И Фролов ничего не сказал… На мгновение показалось, что я беспомощный котенок, заброшенный в лужу, и подумал, не послать ли матроса за капитаном… Потом вошел в рубку, постоял над картой, снова пересчитал перевод курса, все сходилось, вдруг вспомнил, как не любят капитаны, когда помощники торчат в рубке, и выскочил на мостик.

Пошел четвертый час моей вахты, первой вахты, когда я был на мостике один и весь корабль с его экипажем был доверен мне одному…

Легкий зюйд-вест догонял наш траулер, и встречный поток воздуха не ощущался. Было тихо и спокойно, так тихо бывает лишь на парусном судне, когда ветер несет его по океану, неслышный ветер, без запаха сгоревшего соляра и машинного масла. На паруснике я был лишь однажды, но рейс из Питера в Клайпеду запомнил на всю жизнь. И вот теперь на этой вахте было почти как тогда… Правда, попутный ветер забрасывал дым иногда на мостик, и пахло не так, как на шхуне, и внизу стучала верная «букашка» [8], но все это были мелочи по сравнению с тем, что я, понимаете, я самостоятельно, без присмотра капитана вел судно в открытом море…

Может быть, и есть слова, точно выражающие те чувства, какие я испытывал, но мне тогда они не пришли на ум, а может быть, они и не существуют, такие слова… Я всегда избегал разговоров о море вслух, не хвалил и не хаял его, для меня быть там — естественное состояние души и тела, хотя справедливости ради сказать, в море тянет на берег, а на берегу — в море.

В полночь меня сменил второй штурман. Капитан так и не появился в рубке.

Когда я плавал уже старпомом, мои капитаны нередко оставляли меня за себя, переходя на плавбазу. И в порту швартовался самостоятельно, и рыбу подходил сдавать к рефрижератору — всякое бывало. Но все равно я оставался старпомом, и только. А потом настал и мой черед самостоятельно вывести судно из порта и проложить свой первый курс…

И вот за кормой остались входные маяки Приморсна, теперь я был хозяином на мостике и понял тогда, что уже не могу быть прежним Волковым. Я один нес ответственность за судно и судьбу доверенного мне экипажа, и не было плеча, на которое можно было бы переложить хоть толику ответственности.

Я знал, сколько глаз устремлено на капитана и как его любое действие оценивается командой, все знал, ведь сам был матросом, видно, недаром Кодекс торгового мореплавания СССР требует, чтобы и самый малый штурманский диплом выдавался человеку, наплававшему определенный матросский ценз, недаром устроено так, что путь на капитанский мостик лежит через драйку палубы и чистку гальюнов…

Теперь я не имел права на ошибку, я стал капитаном. А вдруг ошибка все-таки совершена? Как тогда поступать? Словом, есть над чем задуматься тому, кто принял на себя такую ответственность.

Я не раз думал об этом, но понял по-настоящему только в зале суда, когда сидел на скамье подсудимых с опущенной головой под гневными взглядами родных и друзей не вернувшихся со мной ребят.

Капитан оставляет судно последним — не просто красивая фраза. Это статья, записанная в Кодексе торгового мореплавания и Морском уставе. Это правовая норма, которую нельзя преступать. Преступил ли я ее? Ведь если меня сбросило с мостика взрывной волной, значит, в воде я оказался первым… Не по своей воле, но первым. Как разобраться во всем этом?

Я лежал на тюремной койке и думал о капитанах, о моих сверстниках, и о маститых зубрах, про которых рассказывают легенды несколько поколений рыбаков подряд. Что они чувствовали бы на моем месте, каким судом судили бы себя? Я напрягал свою память, но не мог найти в многочисленном перечне морских историй сходной ситуации.

Вспомнилась история про капитана Васильева с траулера «Лось». У «Лося» случилось что-то с машиной, и пока механики колдовали над двигателем, траулер лежал в дрейфе. Дело происходило у берегов канадского полуострова Лабрадор, где много льда, где проходят пути айсбергов, выносимых холодным Лабрадорским течением из Девисова пролива в Атлантику. Один такой «кусочек» льда и вынесло на беспомощный «Лось». Или, точнее, «Лось» понесло на айсберг. Судно было обречено. К ним шли на помощь, но помощь бы не успела, не придумай Васильев поднять на «Лосе» паруса, сооруженные командой из трюмных брезентов. Эти «паруса» и позволили «Лосю» изменить направление дрейфа, уйти от столкновения с айсбергом.

Когда мне пришлось плавать на Дальнем Востоке, я попал однажды на пароход «Желябов», старенький-старенький пароход, носивший тем не менее почетный вымпел министерства. За дело, конечно, за работу… Капитаном на нем лет тридцать бессменно плавал Киселев, уже пенсионного возраста капитан, но мостика Киселев не оставлял, хотя в конторе ему не раз предлагали уйти на покой.

«Желябов» стоял на линии Холмск-на-Сахалине — Углегорск — Николаевск-на-Амуре — Советская Гавань. Ну и в мелкие портопункты заглядывал между делом. Однажды в сильный туман — дело было в Татарском проливе, а локаторы в те годы на такие «корыта», как наше судно, не ставили, мало их, локаторов, было, так вот, в сильный туман потеряли штурманы свое место. Доложить капитану вроде боязно, мнутся на мостике, а толку мало. Тут появляется Киселев, видит по карте, что точка по счислению липовая, а определиться никак нельзя: туман, ни берега, ни светил небесных в наличии нет. Ну, ход, конечно, сбавили до самого-самого…

Киселев взглянул укоризненно на помощников, подошел к левому борту, посмотрел на воду, потом с правого заглянул вниз, понюхал ветер, пожевал губами, словно хотел что-то сказать, возвратился в рубку и молча ткнул пальцем в карту. К нему подскочил старпом, обвел палец карандашом и облегченно вздохнул: место судна было определено.

Конечно, для непосвященного звучит это как анекдот. И сам я, стоя тогда за рулем, молодой матрос, салага, готовящийся через несколько лет стать штурманом, я сам воспринял это как чудо. Позднее понял, что все дело в опыте.

Киселев бороздил эти воды тридцать лет. Он по цвету воды мог прикинуть свое место, по запахам, доносящимся с берега…

…Откинулась металлическая заслонка «волчка», в камеру заглянул надзиратель, и тотчас же заскрипел запор. Дверь отодвинулась в сторону, вошел пожилой старшина-сверхсрочник. Он молча кивнул мне и поставил три миски. В нижней был суп, вторая закрывала суп, а на донышке ее стояла третья миска, с кашей. Надзиратель вышел и сразу вернулся: принес кусок хлеба, ложку и алюминиевую кружку с жидким чаем.

— А можно воды? — спросил я.

Надзиратель не ответил.

…Уж не помню, кто надоумил меня взяться за это дело. Скорее всего сам сообразил, когда увидел шныряющих в базарной толпе ребятишек с ведерками в руках. Люська со мной увязалась тоже, и я не гнал ее — все веселее вдвоем.

Рано утром в воскресный день мать — в который раз! — перебирала наши пожитки, чтобы отнести кое-что на базар: то, что еще годилось в продажу. Собрав вещи, она ушла на барахолку, а через какое-то время мы с Люськой решили ее проведать и появились на базаре.

Но мать ничего еще не продала и сидела, поникшая, оглушенная криками торговок.

Мы принялись бродить по базару, заваленному недоступными для нас с сестренкой овощами и фруктами. День был жаркий, хотелось пить, а отойти от прилавков торговцы не решались: тогдашние базары кишели жульем.

И тут я увидел, как меж торговых рядов шмыгает парнишка с ведерком воды в руках и, весело приговаривая, балагуря, предлагает холодную воду в обмен на смятые рублевки.

Я быстро сбегал домой, взял ведерко и кружку, у колонки наполнил ведерко холодной водой и двинулся вдоль торговых рядов, весело распевая:

— Вот кому воды холодной? Во-о-ды-ы-ы! Вот кому воды холодной? Во-о-ды-ы-ы!

На самом деле мне было не так уж весело. Я боялся, что увидят знакомые ребята, хотя в те времена продавать или обменивать что-либо не считалось зазорным, все продавали и меняли, но все равно мне было не по себе, и самым трудным было в первый раз крикнуть: «Вот кому воды холодной…» Потом я освоился, бегал к колонке, наполнял быстро пустеющее ведро, поил базар и прятал в карман смятые бумажки. Кружка стоила рубль. Такие были деньги.

Рядом со мной торговали водой другие ребятишки, но мы не конкурировали, воды в колонках было много, солнце припекало, а базар был огромный…

Вечером мы с Люськой ждали маму с барахолки. Она пришла, обвела нас усталыми глазами и присела у стола, оставив у порога сумку.

— Как дела? — спросил я. — Что-нибудь продала?

— Нет, сынок, почти ничего. Вон возьмите в сумке помидоры и половинку чурека. Поешьте…

— А я… Вот!

И тут же выложил на стол кучу рублевок. Их было около ста. Не так уж много по тем временам, но и это были деньги.

Не успела мама опомниться, как мы с Люськой, захлебываясь и перебивая друг друга, принялись рассказывать о том, как торговали водой.

Мать сложила деньги, тяжело вздохнула и сказала:

— Спасибо, сынок. Вот и ты помог мне. Только не надо больше… Ладно? Я договорилась тут у одних людей хату белить. Завтра начну. Они продуктами заплатят. А там и пенсию за отца принесут, проживем…

Водой я все-таки торговал еще несколько воскресений, в будничные дни это не имело смысла. Но таких поильцев «рубль — кружка» становилось все больше и больше. Заработки падали, как у рыбаков в затраленном и перетраленном районе промысла. В последний раз у меня купили пять или шесть кружек за день. А потом приехала бабушка и увезла нас на лето в совхоз.

…Есть мне не хотелось, но я заставил себя проглотить и суп, и кашу, и хлеб, а потом запил водой, которую мне принес надзиратель вместо чая. Вода была тепловатой, пахла хлоркой, имела металлический привкус. Не та вода, одним словом…

У меня пока не было ни книг, ни бумаги, ничего такого, что могло бы убить время, и я принялся вспоминать, что делал в этот день в прошлом году, в позапрошлом и так далее.

А в это время Станислав Решевский, мой лучший друг, бегал по городу и уговаривал маститых капитанов поставить свою подпись на письме прокурору республики с просьбой назначить новое рассмотрение дела. Он обращался даже к тем, кто был в составе комиссии, написавшей заключение для следствия и суда.

Решевский искренне хотел мне помочь, и не его вина, что письмо это не имело последствий. Стас мне про случай этот вообще не писал, а сообщила обо всем Галка.

И все-таки, получив в колонии это письмо, я задумался над тем, почему Женька Федоров, явно недолюбливавший меня, да он и не пытался скрывать своей неприязни, сам пришел к Стасу, чтоб подписать прошение прокурору, а Рябов, ходивший в моих друзьях, от подписи уклонился…

Припомнился мне случай с Рябовым. Тогда, в Атлантике, внедряли в практику промысла кошельковый лов сельди. Он давно уже привился на Дальнем Востоке, да и норвежцы промышляли таким способом, а у нас пока дело не шло. Саша Рябов больше других капитанов носился с этой идеей, выступал в газете и на совещаниях, ссылался на свой опыт: он плавал в Охотском море штурманом на сейнерах. Начальство Сашу заметило, полетел Рябов в Находку стажироваться у приморских капитанов. А когда вернулся, отправили его на экспериментальный лов. Ловили мы в одном квадрате, только я — по старинке, а Рябов — кошельком. Сделали ему поворотную площадку на корме для невода, снабдили всем необходимым, и стал он гоняться за косяками.

Но дело не клеилось. Каждый день на радиосовете капитанов мы слышали его голос, сообщавший: «колёса», «колёса».

Однажды, когда мы оказались рядом, я крикнул Рябову в мегафон, что собираюсь к нему в гости. Море было штилевое, мы подошли к рябовскому траулеру лагом, я перескочил на борт, приказав старпому лечь в дрейф неподалеку.

— Ну что, Сашок? — спросил я Рябова, когда мы уселись у него в каюте. — Не ловится?

— Будь она проклята, эта селедка, — сказал Рябов. — Понимаешь, на Востоке самолично по пятьсот-семьсот центнеров брал за один замет, а здесь… Только выйдешь на замет, бросишь кошелек, выберешь стяжной трос, а косяка в неводе — тю-тю… И ведь был: и сам вижу, и прибор пишет, а нету. Прямо наваждение! Уже и команда косится, и начальник экспедиции ворчит…

— Так у тебя ж эксперимент?

— Ну и что?! Ну получит команда сто процентов оклада плюс морские… А нам рыба нужна, рыба!

И тут пришла мне в голову мысль, уж лучше б она не приходила… Теперь-то я, кажется, понял, почему Рябов не поддержал меня после суда.

— Дай, — сказал я Рябову, — дай мне попробовать…

Когда-то в Охотском море известный капитан Арманского рыбокомбината Кулашко показал мне, как окружают кошельковым неводом жирующую сельдь. И секрет-то весь, как выяснилось позже, заключался в том, что сельдь сельди рознь, у атлантической повадки иные, нежели у тихоокеанской.

Я еще не понимал, в чем у Рябова просчет, но попробовать сделать замет невода мне, конечно, хотелось.

— Дай попробовать, — сказал я Рябову.

Рябов махнул рукой.

— Пробуй, — сказал он, — тебе-то все равно делать нечего, рыбой завалился, а плавбаза не подошла…

Не знаю, как это случилось, может, Рябов шепнул, только команда решила, что я эксперт по кошельковому лову и прибыл к ним на поддержку.

Это и обеспечило мне неожиданный успех. Решив, что появился наконец мастер и теперь они будут с рыбой, а значит, и с деньгами, люди Рябова работали как черти.

Мы вышли на косяк, я стоял на мостике, Рябов не вмешивался и наблюдал, думая, видимо, что это хорошо, если провалюсь, будет видно, что в Атлантике действительно не та сельдь, чтоб таким дуриком, как кошелек, ее брать…

Делая замет, я по наитию задал сумасшедший темп и когда подобрал кошелек, в неводе было центнеров двести рыбы…

Да, Рябов был прав в одном: атлантическая селедка другая. Но Рябов не знал, что она быстрее уходит на глубину, что ее можно брать кошельковым неводом, только очень быстро окружая косяк и одновременно стягивая нижнюю подбору невода. Я начал было Саше все это объяснять, но увидел, что он и так все понял без меня, я пожелал ему удачи и отправился к себе.

О единственном своем замете я никому не рассказывал, а Саша Рябов стал ловить как бог, на весь бассейн прогремел… Других капитанов к нему на выучку посылали, а потом вообще сделали начальником группы траулеров, оборудованных кошельками. О том случае никогда мы с ним не говорили, встречались и расставались как друзья… И вот Саша от подписи отказался… А Женька сам ее навязал… Чудно…

Снова заскрипел запор, «волчок» на этот раз оставили в покое, и в камеру вошел Юрий Федорович Мирончук. Надзиратель лишь заглянул в камеру и отступил назад, прикрыв дверь.

— Здравствуй, Волков, — сказал секретарь парткома, — насилу добился разрешения поговорить с тобой здесь, наедине.

Я молча пожал ему руку и предложил сесть на койку, так как стулья в камере не полагались.

— Ты ведь знаешь, — заговорил Мирончук, усаживаясь поудобнее и доставая сигареты, — я только вернулся с промысла, три месяца болтался в море, переходил с судна на судно… Курить здесь можно?

— Можно.

— Тогда задымим, под курево и разговор веселее идет. Ты вот, значит, что, Волков, давай без предисловий. Расскажи все, как было, понимаешь, как на духу, ведь я твой крестный, вроде как отец, и времени у нас хватит, на два-три часа прокурор разрешил…

— А что говорить? — сказал я. — Все в деле есть, показания мои, а свидетелей нет… Виноват — и все.

— Подожди, не лезь в пузырь. Дело мне разрешили посмотреть, не в нем суть. Ты во мне не следователя должен видеть, а товарища, коммуниста.

— Меня уже исключили, так что…

— Ну и что? Ты ведь знаешь, что человек не может оставаться в партии, если его обвинят в уголовном преступлении. И потом, все происходило без меня. Может быть, случись этот разговор до суда… А если по судебному делу смотреть, то и я б за исключение руку поднял, только, наверно, сначала б у тебя все сам повыспросил, но вот, понимаешь, вернулся поздно. Поэтому не становись в позу, а выкладывай, что произошло с тобой и судном в море, да с подробностями, ничего не упуская.

Если честно, я тогда и не подумал, что Мирончук мне поможет, хотя и знал, что он всегда заботится обо мне. Может быть, потому и не приходила в голову мысль обратиться к нему, что еще с первых дней учебы в мореходке я ощущал его поддержку, мог поделиться с ним сомнениями и бедами. Собственно говоря, и в училище я попал не без его совета.

Мирончук был комиссаром, который в сорок первом написал матери, как погиб на его глазах мой отец. Спустя год после освобождения нашего города от немцев мы получили от Юрия Федоровича письмо. Он расспрашивал мать о житье-бытье, интересовался, получаем ли пенсию за отца и какую, как учатся дети… Примерно два-три раза в год приходили от него письма, а в сорок пятом получили мы от Юрия Федоровича две посылки…

Когда я учился в седьмом классе, он написал, что работает теперь в портовом городе, в рыбопромысловом управлении, что открылось здесь мореходное училище, где курсанты на всем казенном, что там я могу получить хорошую специальность, и матери будет легче, останется только сестренку поднять… О море мечтал я давно, только как все это устроить, не знал, в высшее военно-морское надо аттестат зрелости, а вот про средние мореходки у нас в сухопутном городе не было известно…

Мать поплакала, соседки похвалили доброго человека, не забывшего вдову с ребятишками, а я, конечно, ликовал и навалился на учебу. Юрий Федорович о строгостях в этом плане предупреждал. Потом я соблазнил открывшейся перспективой и Стаса…

Приемные экзамены в училище я сдал на «отлично», Мирончуку за меня краснеть не пришлось. И с тех пор и до конца я старался следовать этой линии. По сути дела за помощью к нему я не обращался, но само его существование придавало мне силы, уверенность, что ли…

От других я знал, что он строг, но справедлив, а ко мне он относился очень просто, видел во мне равного и говорил как с равным… Когда я был курсантом, то часто приходил к нему, обязательно дождавшись приглашения от Мирончука самого или от тети Маши, его сестры. Родные у них погибли, а тетя Маша в бомбежку ослепла, и они жили вдвоем, два добрых, отзывчивых на чужую беду человека.

Когда кончил мореходку и женился, к Мирончуку заходить стал все реже и реже — я мало бывал теперь на берегу. В конторе с Юрием Федоровичем мы встречались часто — ведь он был секретарем нашего парткома, и рекомендацию в партию получил я от него…

И вот сейчас, в камере, я стал рассказывать все, что произошло со мной, не скрывая ни одной мелочи.

Когда я закончил, Мирончук вытащил новую сигарету, протянул мне и достал другую — для себя.

— Так значит…

Он чиркнул спичкой и дал мне прикурить.

— Значит, про Коллинза ты следователю ничего не рассказал?

— Я не был до конца уверен, что его трюк с рапортом — правда… Мало ли что мог придумать такой мистер. Ведь я-то своими глазами взрыва не видел. Помню лишь, что меня сорвало с трапа, когда я спускался с мостика. И вообще мне думалось, что надо выждать, узнать, какое обвинение против меня выдвигают.

— И ты, значит, поначалу промолчал, а потом, не упоминая о Коллинзе, выдвинул версию с миной?

— Да. А когда следователь показал мне документ с Фарлендских островов, тогда уже было поздно говорить о Коллинзе.

— Дурак ты, Волков, дурак… А впрочем, может, в чем-то ты и прав. Раз уж не рассказал всего сразу… Если б я не знал тебя столько, не знал твоего отца, то вряд ли поверил бы этому. Вот если б сразу… Да… запутал ты дело. Жаль, что я был во время следствия в море. Состоись этот разговор сразу после твоего возвращения, глядишь, все содеялось бы по-другому. Кстати, мы с начальником управления получили за «Кальмара» по строгому выговору с занесением.

— А вы-то при чем?

— А вот при том… Но дело не в нас, мы на свободе, а ты вот здесь… Еще до разговора с тобой я чувствовал, что попал ты, Волков, в сложную переделку. Ведь сам-то ты твердо убежден, что с прокладкой было все в порядке? Я понимаю, почему ты выбрал северный пролив — торопился сдать рыбу, и все-таки…

— Никаких рифов не было, Юрий Федорович, в этом я уверен. Но вот как быть с рапортом, что у Коллинза в сейфе?

— Да, закручено лихо. А ведь ясность могла и раньше появиться. Тут ты и сам виноват. Смолчал напрасно… Но все равно… Я за тобой, Волков, с первого дня, как ты в контору нашу пришел, наблюдаю, чувствую, что не ошибся в тебе…

— Зато я сам в себе крепко ошибся!..

— Что ж, Олег, твое положение действительно не из простых. Сейчас против тебя выступают факты. Вопрос в том, соответствуют ли они действительности? Я верю тебе, Волков, но против фактов эмоции и интуиция бессильны. Нужны доказательства. Добыть их при сложившейся обстановке трудно. Нужны адреса тех людей в Бриссене, которые помогли тебе и Денисову…

— Постойте, Юрий Федорович, — перебил я Мирончука, — мне не хотелось бы ставить их под удар…

Мирончук задумался.

— Пожалуй, ты прав, — сказал он. — Надо прикинуть, как лучше размотать этот клубок. В конце концов их показания в твою пользу мы не обязаны предъявлять тамошним властям, власти могут об этих показаниях не знать. Весь вопрос в том, как раздобыть свидетелей, которые слышали взрыв, и заручиться письменными документами на этот счет…

— И что вы намерены предпринять?

— Пока не знаю, надо все обдумать, разработать план. Одно обещаю: за истину будем драться. Расчет Коллинза тоже понятен: он полагает, что восемь лет отсидки — и ты его потенциальный союзник.

Не могу сказать, сколько пройдет времени, пока я вытащу тебя отсюда. Рассчитывай на худшее. Но помни одно: я рекомендовал тебя в партию и продолжаю верить тебе. Сохрани себя таким, какой ты есть, помни, что тюрьма может и надломить человека. Будь стойким, Волков, не потеряй своего лица. И не остервенись, не ожесточи сердце, не думай о себе как о жертве. Понимаю, легче об этом говорить, давать добрые советы, но я верю в тебя, парень…

— Спасибо вам, Юрий Федорович, — сказал я, — спасибо, что верите.

— Благодарить меня не за что, — сказал Мирончук, — не на мне одном свет клином сошелся. И другие могли поверить, если б… Да что сейчас об этом говорить. Ты вот что, Олег… Тебе передадут бумагу и чем писать. Пока тебя отправят в колонию, пройдет время. Сиди и пиши подробный рассказ о том, что произошло в госпитале этого самого Бриссена. Все-все подробности, все напиши, не забудь ни одной детали. Начни с аварии, с ваших приключений на острове и до возвращения на родину. Главный, конечно, акцент на твои беседы с Коллинзом. Опиши его самого подробнее, что он говорил, как говорил, каким тоном, что предлагал, о его угрозах тоже, конечно. Все-таки напиши про тех, кто помог тебе. Товарищи, которые займутся этим, сумеют сделать так, чтобы не повредить порядочным людям…

— Кому адресовать свое послание?

— Мне, Олег. Так и пиши: секретарю партийного комитета Управления тралового флота Юрию Федоровичу Мирончуку. Раз на мое имя, значит, мне тобой и заниматься. Знаешь, на всякий случай. Чтоб никто не мог сказать: не в свое ты ввязался дело, товарищ Мирончук.

Он поднялся и пристально посмотрел мне в глаза:

— Напиши мне оттуда, — сказал Мирончук. — Я буду держать тебя в курсе всех дел.

Юрий Федорович широко улыбнулся, хлопнул меня по плечу ладонью, подмигнул и повернулся к двери.

И снова я один. Слова Мирончука запали в сознание, но оно еще не отозвалось в них, лишь много дней спустя вспомнил о том, что говорил он мне в камере тюрьмы, и помню эти слова до сих пор.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Слушай, я боюсь опоздать на поезд, а мне надо еще в магазин, сигаретами запастись. Олег, я совсем не хочу опаздывать на поезд…

В наш город Сергей приехал на несколько дней, командировка его кончалась, сегодня он уезжал, а их хоронили тоже сегодня.

…Каждый день тысячи траулеров и других судов уходят в море и, возвращаясь, спешат к берегу. Вдоль и поперек пашут тралами океан мои друзья по нелегкой работе. Она становится будничной, привычной… Но к сигналам «SOS» и к тому, что может последовать потом, привыкнуть нельзя. Черные дни редки, очень редки, но они вырублены в памяти каждого рыбака.

Траулер «Сатурн» Управления экспедиционного лова вышел на промысел в Южную Атлантику, миновал Датские проливы и затонул в шести милях от Ютландского полуострова. Дело было в феврале. Команда покинула судно, бросившись в спасательных нагрудниках в ледяную воду. Одиннадцатибалльный ветер развел крутую волну. Большую часть моряков с затонувшего судна выловила рижская плавбаза, их сумели спасти. Десять утонули, семнадцать закоченевших рыбаков, поднятых датскими судами, привезли в наш город, и сегодня их будут хоронить.

Сергей живет в Ленинграде. Он учился с нами в одном классе, а теперь художник, говорит, женился, но дома у Сергея я не был. Решевский, тот побывал. Сергей — хороший парень и картины, говорил Стас, пишет неплохие.

С субботы мы вместе, сегодня понедельник, мы никак не можем расстаться, а сделать это придется, и мы бродим с утра по городу. Сергей поглядывает на часы, он хочет везде успеть, а главное, сегодня их будут хоронить.

— Ну что ты знаешь еще? — говорит Сергей. — Ведь в Питере расспросами замучают…

В который раз принимаюсь пересказывать версии катастрофы, версий много, я на ходу придумываю еще одну. Сергей подозрительно смотрит на меня — версия фантастическая.

Солнце заливает улицы светом, деревья голые, начало марта, но золото повсюду. Мы проходим к причалу, где стоит мое судно, небольшая такая «коробка», а рядом высятся надменные громадины, я предупреждаю Сергея, и он улыбается и кладет на плечо мое руку.

— Брось, старик, — говорит он. — Ты на нем капитан. Это здорово. Понимаешь: капитан…

Он знает о море понаслышке, Сергей хороший парень, но моря не знает. Ему не понять: ведь не так уж сладко быть капитаном «корыта», от киля до клотика пропахшего селедкой, и таскать эту селедку из воды по всей Северной Атлантике. Каждый рейс селедка и селедка…

Сергею я не говорю ничего, зачем ему мои болячки, будто своих у него нет. Идем дальше и останавливаемся.

— Вот, — говорю я, — он был тоже таким, это его близнец…

Я говорю про него «был», как про умершего человека. Он лежит на небольшой глубине, его обязательно поднимут, и снова он будет ходить по морям, и тут он отличается от человека способностью жить дважды.

Еще сотня метров — и мой траулер. Сергей с любопытством осматривает скромную каюту, а я складываю в его авоську самодельные балыки — презент ленинградцам.

— Мне нравится у тебя, — говорит Сергей. — Возьмешь к себе матросом?

Соглашаюсь, конечно, и знаю, что матросом он никогда не пойдет. Но вслух об этом не говорю. Он начнет доказывать, спорить, уверять самого себя, что мечтал об этом давно, вот вернется в Ленинград и будет начальство просить, а то и без содержания отпуск возьмет. Они всегда и все так говорят, мои друзья, не знающие моря. Но по-прежнему справляют свою службу, радуясь повышениям и премиальным, срываются иногда и подчас тратят силы на деятельность пустую и ненужную им. Они неплохие парни, но бросить все и уйти в море — на это их не хватает. А жаль. Не только моим друзьям, всем парням я прописал бы крещение океаном…

…За километр до рыбацкого дома нас встретили первые кордоны. А там, за кордонами, в Доме рыбаков, ждал нас Решевский. Он состоял в похоронной комиссии и обещал нас встретить.

Не люблю похорон, но прийти сюда был обязан. Да и из-за Сергея мне следовало сюда прийти. Он художник, пусть узнает другую сторону моря.

В это время разомкнулась синяя шеренга, и человек с красно-черной повязкой на рукаве вышел вперед и принялся отсчитывать новую партию.

Мы рванулись вперед, но после третьего кордона стало ясно, что до Решевского нам не добраться.

Люди стояли группами, отделяясь и сливаясь с толпой, охватившей Дом рыбаков. Говорили громко и тихо, вытягивая шеи, смотрели туда, где из высокого подъезда опускали в толпу гробы. И трудно было рассмотреть что-либо там, дальше, где скипелись воедино люди. Они заполонили собой солнечный мартовский день, дом с колоннами, с голыми деревьями площадь и нехотя выпускали из своих объятий кумачовые машины.

— Главное, только на промысел вышли…

— Салаг, говорят, было много, кто по первому разу.

— Их на каждом судне достаточно.

— Может, кто вышел на корму потравить — штормило ведь крепко — и клинкетную дверь за собой не задраил?…

— Всякое могло, кто знает…

— Капитана не нашли?

— Не нашли.

— А что же он «SOS» не давал? На себя надеялся?

— Надеялся… А ты бы дал?

— Не знаю.

— А я бы нет. Конечно, если б знал, чем кончится — другое дело.

— Не торопятся «SOS» давать… Потом попробуй доказать, что сам ничего поделать не смог.

— А люди-то, люди…

— Да… Вот они…

Толпа напирала к выходу, откуда выносили по двое отплававших ребят, машина с огненными бортами раздвигала толпу, и люди снова смыкались за ее кормой, и снова двоих выносили на солнце, и над нами метался радиоголос:

— Граждане, соблюдайте спокойствие! Освободите проход! Соблюдайте спокойствие!

Но люди не могли оставаться спокойными. Они метались из стороны в сторону, лезли на деревья и ограду, висели на балконах и громыхали жестью на крышах домов. Сергей стоял у дерева и собирался присоединиться к мальчишкам, уже сидящим на его ветвях.

— Брось, — сказал я. — Идем, покажу проход.

Садом мы обогнули площадь и вышли к дому с другой стороны. Здесь я увидел знакомого капитана с повязкой на рукаве, капитан жадно затягивался сигаретой и, не глядя, сунул Сергею ладонь, когда я их знакомил.

— Не могу больше, — сказал мне этот капитан. — Поручение, я тебе скажу…

Я сочувственно покивал капитану и подумал, что мне повезло, тяжело с такими поручениями, а кому-то выполнять их надо… Толпа вдруг дрогнула, подалась вперед, и снова над нею заметался радиоголос.

— Молоденькая, — сказала бабка.

Она стояла на перевернутом ящике из-под цемента, тянула голову, чтобы получше увидеть, и морщинистая шея у бабки разгладилась и помолодела.

— Врачиха, — сказал капитан. — Как на войне. И бабы гибнут на море…

Я поднялся на ограду, чтоб стать рядом с Сергеем, и увидел, как маленький гроб осторожно лег на машину. Машина тронулась, завыли надраенные трубы.

— На кладбище пойдем? — спросил я.

— Не успеем, — ответил Сергей. — Не хочу опаздывать на поезд.

На вокзал мы ехали трамваем среди взбудораженных людей и слушали, как они говорили об этом…

— Знаешь, о чем думаю? — сказал Сергей.

— О них?

— И о них тоже… — Он замолчал.

— А Вселенная наша расширяется, — сказал Сергей. — Весь космос миллиарды лет расширяется от необычайно сверхсжатого и сверхгорячего состояния, и те звезды, что видим мы в небе — по ним ты определяешь место свое в море, — и галактики тоже бегут друг от друга в стороны, словно люди из горящего дома, бегут вот уже миллиарды лет. А еще будет так, — сказал Сергей, — на сорок пятом миллиарде лет прекратится это движение, и все звезды побегут в обратную сторону, понимаешь, теперь друг другу навстречу, начнется сжатие… Потом снова расширение. И так без конца…

— Сорок пять миллиардов, — сказал я. — На нас с тобой хватит.

— Ничего ты не понял, — сказал Сергей.

Врет он, я все понял, у меня даже дух захватило от Серегиных слов, но ему ничего не сказал об этом, я знал, как ему неуютно где-то внутри себя.

Мы вышли на вокзальную площадь, и мне показалось, будто мы потеряли что-то с Сережкой.

Наверное, он испытал такое же чувство, повернулся ко мне, заглянув в глаза, и тронул за рукав.

— Замолчали, — сказал он, и я понял, что не хватало нам корабельного воя в порту.

— Последнего опустили, — сказал Сергей.

Мы забрали в камере хранения чемодан и медленно — время еще оставалось — побрели на перрон, где стоял поезд и возле вагонов не было пассажиров, никто не хотел уезжать из этого солнечного дня, а Сергей уезжал. Не нужно, чтоб он уезжал, не надо мне оставаться с этим днем наедине.

— Смотри-ка, — сказал Сергей, — никак Решевский?…

Стас догонял нас, улыбался, и мы заулыбались тоже. Сергею было приятно, что и Стас его провожает, и мне теперь будет легче — рядом останется человек.

Вагон не уместился под навесом, мы стояли у подножки вчетвером — Сережка, Стас, солнце и я.

Но поезду следовало трогаться, и он двинулся, тихо двинулся вдоль перрона, а мы принялись тискать Сережке ладонь.

Он прыгнул в тамбур, поднял и опустил руку, крикнул, мы не расслышали слов и молча стояли на перроне, где почти не было провожающих, поезд уходил все дальше, солнце припекало наши затылки. Сергей продолжал стоять на подножке, потом исчез. Мы разом отвернулись, хотя поезд не успел скрыться из виду, закурили и не торопясь вышли на вокзальную площадь.

— Посидим, — сказал Стас.

Солнце оказалось перед глазами, мы щурились, затягивались дымом и молчали. В порту было тихо, день продолжался, и казалось — он не окончится сегодня.

— Что собираешься делать? — спросил я Стаса.

— Тут одна девчонка приглашала, — сказал он, — день ее рождения.

— Возьми меня с собой, — попросил я.

Мне не хотелось с ним расставаться, я знал, что надо домой и все равно придется туда идти, рано или поздно, знал, что Галка ждет меня дома, и подтолкнул Решевского локтем.

— Возьми, — сказал я.

— Брось, тебе домой надо, — ответил Стас.

— Гад ты, — сказал я. — Ползучий.

— Не заводись, все гады ползучие. Завтра спасибо скажешь…

…Не раз и не два вспоминал я солнечный день в марте, он мне снился в колонии едва ли не каждую ночь, только хоронили в моих видениях ребят с «Кальмара», Галку, Решевского и меня самого. Не знаю, кого похороню в следующем сне, но вот здесь, в зале ресторана «Балтика», к исходу вечера я стал понимать, как уходит от меня былая уверенность в незаслуженной обиде, и все больше и больше ощущаю себя лишним с ними — с Галкой и Решевским…

Решевский пристально посмотрел на мою руку, и в эту минуту я понял, что он вспоминает ту историю, что случилась с нами на практике. Было это много лет назад, наверное, мы тогда были другими. Ни мне, ни Стасу не пришло бы и в голову, что окажемся с ним когда-нибудь в нынешней ситуации.

А на «Волховстрое» произошло вот что…

…Северным морским путем мы пригнали в Петропавловск сейнеры для камчатских рыбаков. Практика началась в мае, а сейчас был конец сентября. Нам бы на самолет — и до дому, благо на перегоне мы были зачислены в штат матросами первого класса и денег у нас было довольно. Но всем вдруг захотелось побывать во Владивостоке, а чтоб не идти в этот порт пассажирами неделю, мы нанялись на сухогрузный транспорт «Волховстрой», пароход, построенный еще в двадцатые годы.

Нас, четверых, определили матросами, отвели каюту и сразу кинули на погрузку: через сутки судно готовилось отойти.

Начался рейс. Все шло нормально. Мы спустились на юг вдоль камчатского побережья, прошли Первым Курильским проливом в Охотское море, оставив справа мыс Лопатку и налюбовавшись вдоволь на остров-вулкан Алаид. Не принес нам неожиданностей и пролив Лаперуза: был, правда, туман, но он скоро рассеялся, едва миновали Хоккайдо.

Японское море встретило нас жестоким штормом. Бешеный норд-вест поддавал в правый борт и валил «Волховстрой» из стороны в сторону, доводя крен до тридцати-сорока градусов. Положение создалось критическое, и капитан принял решение изменить курс. Судно привели носом на ветер, бортовая качка сменилась килевой, и мы медленно выгребали против ветра, делая по две мили за четырехчасовую вахту.

И тогда случилось ЧП. На палубе «Волховстроя» стояли крепко принайтованные тросами трехосные машины. Во время штормовой свистопляски лопнули от нагрузки крепления одной машины. Избавившись от пут, она принялась кататься по палубе, расшибая своим корпусом все к чертовой матери.

По сигналу «Аврал!» во главе со старпомом мы выскочили на палубу. Предстояло поймать машину, остановить ее и снова закрепить на уходящей из-под ног палубе. Задача, прямо скажем, не из веселых. «Волховстрой» раскачивался во все стороны, и трудно было угадать, куда вдруг ринется машина.

Мы боролись с машиной часа два, пока не набросили на ее передний бампер петлю из проволочного троса. Свободный конец был у меня в руках, и я успел накинуть на кнехт два шлага, две восьмерки, чтобы задержать машину. Но двух было мало, а на третью не хватило времени. Пароход круто положило налево, машину понесло к левому борту, трос дернулся — двух шлагов было мало, и трос стал травиться, хотя я изо всех сил пытался удержать его. Машина двигалась к фальшборту своим задним бортом. Стас и Женька Наседкин, отброшенные к фальшборту, оцепенели от ужаса и, не шевелясь, смотрели, как надвигается на них машина. Я упирался изо всех сил, но трос медленно травился, и машина пошла на ребят. Мои руки в брезентовых рукавицах вместе с травящимся тросом оказались у чугунной тумбы кнехта. Я даже не почувствовал, как левая рукавица уже попала между тросом и кнехтом, я ждал, когда волна положит «Волховстрой» направо. Потом, не теряя времени, я быстро выбрал образовавшуюся слабину и намертво закрепил машину. Когда ко мне подбежали Женька, Стас, другие матросы, я почувствовал, как горит левая рука, и сдернул с нее рукавицу, уже наполнившуюся кровью.

Доктора на каботажном судне не полагалось, потому операцию мне сделали во Владивостоке.

…Не знаю, может быть, это следствие полузабытых и не всегда осознанных обид детства, но я ревнив к мужской дружбе. В принципе при первой встрече люди кажутся мне славными… Потом происходит отбор, бывает и разочарование. Но если кто-то становился хорошим товарищем, на него возлагались сложные обязанности. При внешней моей коммуникабельности я трудно схожусь с людьми по большому счету. Таким уж уродился, и изменить здесь ничего нельзя. Меня и моя история, может быть, больнее всего ударила тем, что обиду нанесли самые близкие мне люди.

— Привет, Галочка! Здорово, Стас! — услышал я за спиной и узнал голос Васьки Мокичева.

Он подошел к нашему столику. Стас жестом пригласил его сесть, и Мокичев сел, небрежно мне кивнув.

— Не узнаешь? — спросил Ваську Решевский.

Мокичев пристально посмотрел на меня.

— Боже мой, — тихо проговорил он. — Да ведь это Олег…

— Он самый, — улыбаясь, сказал я, довольный растерянностью никогда и ничем не смущавшегося Васьки.

— Ну и ну, — сказал он. — Вернулся, значит…

— Как живешь? — спросил я. — Всё суда перегоняешь?

— Обычное дело… Вот прилетел с Востока, гнали туда плавбазу из Швеции. Да что я, ты-то как?… Мы тут о тебе часто вспоминали… И рюмку поднимали за твое возвращение.

Его словам я не очень поверил, но все равно слышать это было приятно.

По беспокойным глазам Мокичева, с интересом оглядывающего нас троих, я понял, что он обо всем знает и теперь старается выяснить для себя, что же здесь происходит и как ему держаться за нашим столом, дабы не попасть ненароком впросак.

— Вот ты где, Василий! — громко сказал маленький человечек с грустными глазами. Он неожиданно вырос за спиной Васьки и тронул сухонькой лапкой его за плечо. — А я тебя ищу, ищу…

— А, Коля, — снисходительно и небрежно сказал Мокичев. — Тащи стул и садись с нами…

Это был Николай Снегирев, корреспондент местной газеты. Снегирев знал все, что касается флота, и наверно, не хуже начальника главка. Я помнил его еще с первого курса мореходки, когда он пришел к нам желторотым мальчишкой и выдал в газете репортаж о будущей рыбацкой смене — о «молодых орлятах океана». С тех пор он не изменился, был таким же суетливым, но слушать морскую травлю умел внимательно, выуживал даже у самых молчаливых необходимую информацию и с восторгом писал о «славных рыцарях моря». Я наблюдал за Снегиревым со стороны, меня привлекали его глаза, контрастирующие со всем его обликом и манерами. Я понимал, что глаза мудрые и печальные. Но случая разговориться со Снегиревым по душам не было, хотя я чувствовал, что и он присматривается ко мне.

Только однажды возникла такая возможность, хотя непосредственно перед этим я подавил в себе желание двинуть Снегирева в челюсть.

Получилось так, что с Галкой мы попали как-то к его друзьям. В большую комнату набилось десятка два людей, разных по возрасту, внешности и манерам. Надрывалась радиола, танцевали пары, в углу на низком столике стояли бутылки и поднос с бутербродами. В коридоре целовались, на кухне читали стихи, а мы с Галкой с любопытством разглядывали этот бедлам.

В разгар вечеринки в комнату ворвался длинноволосый парень в полосатых брюках и красной кофте.

— Вадик! — закричали девчонки. — Вадик!

Парня я узнал. Это был Вадим Зайцев, один из ведущих актеров нашего театра, любимец публики.

Вадим подошел к радиоле, снял пластинку и поставил ту, что принес с собой.

Остановились пары, и, когда все смолкло, он опустил адаптер на черный диск.

В наступившей тишине послышался стук. Вадим повернул регулятор громкости вправо, и в комнате забухали глухие удары. Звук ударял в уши, ослабевал, прерывался и снова рвался из динамика радиолы. Мы не знали, что означает этот стук, но было в нем что-то тревожащее душу, непонятное смятение охватило меня, и я видел, как застыли лица захваченных врасплох людей.

Мельком взглянув на Вадима, я обнаружил на его лице ухмылку.

Неровный стук прекратился. Щелкнул автомат, остановив движение диска. Я приподнял адаптер, снял диск пластинки и в синем круге ее прочитал: «Апрелевский завод. Долгоиграющая, 33 об/мин. ВТУ VXII 231-60 33 ИД-8378. 2-я сторона. Большая медицинская энциклопедия № 26. Митральные пороки сердца (оконч.)».

«Вот именно, «оконч.», — успел подумать я, Вадим вырвал пластинку из моих рук и нарочито по-театральному прочитал написанное в синем круге.

Мгновение все молчали, не зная, как к этому отнестись.

Вадим Зайцев обвел всех помутневшими глазами и глухо проговорил:

— Вот так… Так оно бьется, черти… А теперь пляшите!

Он сунул пластинку с синим кругом под мышку, поставил другую, бросил на нее адаптер и вышел из комнаты.

Снегирев придвинулся ко мне боком и спросил, поводя глазами к двери, за которой скрылся Вадим:

— Силен, бродяга! Ну и как тебе эта хохма?

Вот тогда и захотелось мне двинуть Снегирева в челюсть, но никто бы меня не понял, и потом я успел заглянуть журналисту в глаза — и ему не поверил. Стало ясно, что он «работал» на меня и ждал, как откликнусь на «хохму». Только зачем ему это понадобилось? Я пожал плечами и повернулся к Галке, о чем-то спросившей меня…

Уже позднее я узнал, что у Снегирева большая семья, трое или четверо детей. Мне рассказывали ребята, которые обращались к нему за помощью по разным вопросам, что Снегирев хватался за каждую болячку, обивал пороги начальства до тех пор, пока не добивался справедливости и не выручал попавшего в беду рыбака. Он успевал взять обязательный материал для газеты, писать в каждом номере о проблемах промысла, присутствовать на всевозможных совещаниях и бегать по квартирным делам какого-нибудь рефмашиниста или тралмейстера, усмирять излишне ревнивого рыбака, убеждать сурового главного капитана.

Да, далеко не однозначным человеком был Николай Снегирев. А в истории с пластинкой, как он мне потом объяснил, он пытался разобраться во мне самом. Сейчас Снегирев придвинул к нашему столу пятый стул и, влюбленно поглядывая на Ваську, говорил, захлебываясь от восторга:

— Силен, бродяга! Полшарика отмотал! А заходы какие… Будем давать его очерки в газете. «Глазами советского моряка!»

— Брось, Коля, — лениво сказал Мокичев, — я лишь фамилию поставил. А писал-то ты, по моим байкам…

— Литературная обработка — в порядке вещей… — сказал Снегирев, но я заметил, как он при этом смутился.

— С твоими связями среди моряков да опытом давно бы книгу написал про нашего брата, — сказал Васька. — А ты все «обработка да обработка»…

Снегирев вздрогнул, прикрыл глаза и вновь заулыбался.

— Эх, старик… В каждом газетчике есть этот комплекс — все мы мечтаем о литературе, о своей книге, а изо дня в день даем в газету информации на сорок строк. А книга так и остается ненаписанной.

Он повернулся ко мне.

— Вы с Патагонского шельфа вернулись или из Африки?

— Из тюрьмы, — ответил я.

Снегирев оглядел всех и понял, что я не шучу.

— Постой, постой, — медленно начал он, — как же я не узнал… Ведь вы тот самый Волков?

— Тот самый…

— Волосы, — сказал Снегирев. — Волосы… Простите…

И тут принялся за дело оркестр.

Снегирев поднялся.

— К сожалению, эта сенсация не для газеты, — деланно улыбнулся он и стал прежним Снегиревым. — Но мы еще поговорим… Это ведь тема для большой вещи, которую я задумал… А сейчас я временно покину вас, здесь кавалеров избыток. И каких кавалеров!

Он поклонился Галке и направился в дальний угол зала.

— Как думаешь начинать, Олег? — вполголоса спросил меня Мокичев. — Пойдем покурим, что ли…

Я понял, что он хочет поговорить со мной о деле, и поднялся из-за стола.

Мы прошли через вестибюль и стали у колонны, подперли ее плечами, закурили.

— Отошел иль нет еще? — участливо спросил Мокичев, и в эту минуту я поверил в его искренность.

— Отхожу, — ответил я.

Участие участием, но мне не хотелось ворошить старое, но он ни о чем таком не спросил.

— Давай к нам, старик, — сказал Мокичев, — в нашу контору. Меня выдвигают в замы главного капитана, поддержу… А работа у нас — сам знаешь. Не промысел, ведь туда тебе сейчас и не нужно, поди, и так по людям стосковался. На перегоне, понимаешь, все веселей, смена обстановки частая. Виза-то у тебя будет?

— Должна быть, — сказал я. — На мне больше ничего нет.

— И прекрасно! — вскричал Васька, ухватив меня за рукав. — Прямая тебе дорога в Мортрансфлот!

— Я подумаю, Василь, спасибо. Но мне как-то промысловое судно милее…

— Так ты и будешь плавать на них, чудак. Только рыбу ловить не придется. Правда, иногда после приемки судна у фирмы мы идем в район промысла и понемножку рыбачим, чтоб опробовать оборудование. Так что и у нас ты свою страсть можешь удовлетворить. Только я не понимаю твоего промыслового азарта. По мне, так пускай эту рыбу ловит тот, кто ее в океан выпустил… Ладно-ладно, я шучу, не смотри на меня волком, Волков! — Он засмеялся, довольный случайной игрой слов. — Значит, договорились?

Когда мы все четверо оказались снова за столом, Ваську осенило, он внимательно посмотрел на меня, потом на Стаса, видимо соображая, как выйти из положения, и наконец сказал, глядя поверх наших с Решевским голов:

— Коллеги, разрешите пригласить на танец даму…

Не сговариваясь, мы поглядели со Стасом друг на друга и ничего Мокичеву не ответили.

— Молчание — знак согласия! — Васька, лихо вскочив, поклонился Галке.

Впервые за весь вечер остались мы с Решевским наедине.

Не знаю, кто проявил больший такт, оставив нас вдвоем, Галка или Мокичев, а может быть, все произошло случайно, скорее так оно и было. Если раньше я думал о необходимости такой встречи и последующего мужского разговора, то сейчас, когда вечер подходил к концу и я о многом успел подумать, многое смог по-новому переосмыслить и другими мерками измерить, сейчас я не видел больше никакого смысла в этом разговоре.

«Слов не будет, дружище… Если я произнесу их, они потеряют всю силу. Иногда слова нуждаются в том, чтобы их не произносили вслух. Они родились в сознании и только в нем способны существовать. Стоит слететь им с губ, и они поблекнут, превратятся в прах».

— Можешь ударить меня, Олег, — сказал Решевский, — но я хочу тебе все рассказать…

— Ударить? Могу, конечно… Только зачем? Это ничего не изменит. И потом, ты разве убежден, что заслужил это? Ты, кажется, доволен судьбой. Чего же еще лучше? Ну а о себе позабочусь я сам. Видишь вон ту красотку, что на стене, с янтарем в руках? Возьму ее в жены. Как смотришь? Годится? Надежно и оригинально…

— Олег, я понимаю тебя, но…

— И хорошо. Когда понимают — хорошо. Больше всего страдаешь от человеческого непонимания. А с тобой удобно. Ты все понимаешь, и не нужно сотрясать воздух словесами. Ты мне вот что лучше скажи, море почему бросил? Она заставила, да? Всерьез занялся преподавательской деятельностью или временный этап?

Решевский молчал, видимо, обдумывая ответ.

— Тут вопрос сложный… — начал он.

— А ты не усложняй без нужды…

— Видишь ли, конечно, она настояла, ну и я… Сейчас учусь заочно, хочу заняться теорией судовождения.

— А практику оставляешь нам, простым смертным? Что ж, ничего зазорного в твоих планах нет. Каждому своё. Иногда я жалел, что соблазнил тебя мореходкой…

Решевский вздрогнул.

— Жалел?

— Ну не в том смысле, в каком ты сейчас подумал. Просто видел, что ты способен на большее. Кончал бы полную школу и шел в институт, глядишь, получился бы ученый или хороший врач, как отец… У тебя было это, ну, способность к анализу явлений, что ли, Стас, понимаешь… Впрочем, и сейчас не поздно.

— Ты так считаешь?

— Конечно. Ведь начинаю же я сегодня новую жизнь. А море ты бросил зря. Ну, это я на свой аршин прикинул, извини…

«А может быть, и ты когда-нибудь бросишь море, — подумал я о себе, — надоест болтаться месяцами и видеть вокруг воду, одну лишь воду да примелькавшиеся лица твоих штурманов и ждать, когда море подкинет пакость, вроде той, что я имел уже несчастье попробовать, или нечто другое — ассортимент у моря велик, и оно не скупится на вариации. Оно чужое для нас, землян, хотя и говорят, что жизнь возникла в море. Наверно, было это так давно, что оно утратило память об этом и видит в нас лишь назойливых муравьев, настойчиво царапающих его поверхность килями своих кораблей, волокущих тралы по дну. Не случайно «море» — слово среднего рода. Море — это не поддающееся человеческому разумению существо. Вот «земля» — это понятно. Слово женского рода. Земля, мать, родина. И все-таки люди снова снаряжают корабли, и снова гремят якорные цепи, снова летят в воду сброшенные с причала швартовы — море призывает к себе людей, утоляющих ненасытную жажду познания. Многие не осознают этого, но инстинктивно, подсознательно захвачены морем в плен. Иные уходят совсем, уходят и не возвращаются к морю. Однако тоска, грустная память о нем остается. Как бы и тебе, Решевский, не затосковать… А может быть, ты и тоскуешь, парень?»

Вслух я ничего не сказал. Это мое восприятие моря, и оно не касается остальных. А тут Мокичев вернулся с Галкой к столу, откланялся и двинул к своим ребятам — те уже махали ему руками, известно, какая компания без Васьки? А при Галке ни о чем таком, связанном с морем, говорить нельзя. Мне становилось ясно, что пора бы закончить вечер, нервы у меня не стальные, а я перетягивал их сегодня, забыв о пределе запаса прочности.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Шаги под дверью затихли. Залязгал запор, дверь распахнулась, и в камеру «шизо» вошел Загладин.

Штрафной изолятор, или сокращенно «шизо» (странное слово, созвучное со словом «шизоид», «шизофреник», интересно, знал ли об этом тот, кто первым придумал такое сокращение и пустил его в обиход?), так вот, значит, этот самый шизо, тюрьма в тюрьме, находился на территории общей «зоны» и имел свою собственную охрану и систему ограждения. Туда помещали заключенных, которые нарушили режим или совершили преступление уже в колонии и ждали следствия и суда. Были там камеры общие, на десять-двенадцать человек, получивших нестрогую отсидку. Таких кормили по полному рациону и давали работу прямо в камеру, чтоб не слонялись от безделья. Меня определили в одиночку, на строгий режим, работы мне не полагалось, выводили лишь на тридцатиминутную прогулку.

Попав в одиночку, я почувствовал себя, как ни странно, счастливым. После такой встряски мне никого не хотелось видеть, и возможность побыть с самим собой наедине оборачивалась неожиданно приятной перспективой, о чем, вероятно, не подумала администрация, определяя мне строгий режим.

А может быть, как раз и решено было проявить своеобразную гуманность и дать мне возможность побыть одному, ведь больше всего я нуждался тогда именно в этом.

На второй день пришел ко мне Загладин. Но здесь нужно быть последовательным и объяснить, за что я попал в шизо.

Исполнялся год моего пребывания в колонии.

«Прошел год, — подумал я, — тебе уже тридцать один. Если отбудешь срок полностью, исполнится тридцать восемь. Не так уж и много на первый взгляд. Но это не обычные годы. Наверно, условия неволи таковы, что какие-то качества человеческой натуры бесследно исчезают и появляются новые. Можно потерять нечто невосполнимое, значение которого трудно переоценить, и приобрести то, что помешает жить на воле».

Для меня не оставалось ничего другого, как исправно работать, читать, размышлять о самых различных вещах, ждать от Галки писем и загонять подальше, в затаенные уголки души, теплившуюся надежду на успех усилий Юрия Федоровича Мирончука.

Мирончук изредка писал, рассказывал о новостях в Тралфлоте, старался ободрить и делал это не прямо, в лоб, а незаметно, исподволь, трудно было ухватить, где и как он меня подбадривает, но тем не менее от писем его становилось спокойнее. О деле моем писал он скупо, однако я чувствовал, что Юрий Федорович о нем не забывает.

Не так-то просто пришлось Мирончуку. Он понимал, в какую сложную ситуацию попал я. Стечение обстоятельств препятствовало обнаружению истины. И, конечно, за этим стояла тень Коллинза. Но ему, Коллинзу, так и не удалось сделать из меня союзника, хотя бы и потенциального.

Да, Мирончуку было нелегко. Так уж, видно, устроено человеческое общество, что наряду с людьми, откликающимися на чужую беду, живут и такие, для которых своя рубашка ближе к телу. Кто его знает, может быть, какой-то резон в этом и есть, может быть, сама эволюция позаботилась о наделении человека не только разумом, но и «разумным» эгоизмом?

Находились такие, что говорили Мирончуку: «И чего ты связался с этим делом, Юрий Федорович? Непонятна твоя позиция… Сам подумай. Корабль был? Был. Утопил его со всей командой Волков? Утопил. Есть документы, снимающие с Волкова вину? Нету их. Суд признал капитана виновным? Признал. Чего же ты хочешь, дорогой товарищ Мирончук? Или ты следствию и суду не доверяешь, а?»

В Управлении тралового флота отказались создать еще одну, внутреннюю, комиссию из опытных судоводителей, которая бы снова рассмотрела все возможные варианты причины гибели «Кальмара». Не поддержало Мирончука и начальство Тралфлота. «Схватил строгача, — сказали ему, — и будь доволен. А Волков еще легко отделался. Так вот…»

— Ты что ж это, — сказало начальство Тралфлота, — ставишь под сомнение приговор областного суда по делу о гибели «Кальмара»?…

— Я не ставлю судебный приговор под сомнение, — ответил Мирончук. — По тем данным, которые имелись в деле, Волков осужден правильно. Весь вопрос в том, что в деле не было доказательств, оправдывающих капитана «Кальмара».

— А у тебя они есть, эти доказательства?

— Пока нет…

— Так чего же ты тогда лезешь не в свое дело, подменяешь органы следствия? У тебя разве дел своих мало? Опять у нас с планом нелады, ремонт траулеров затянули… Вот чем надо тебе заниматься как партийному секретарю. А ты затеял неизвестно что. Должны тебе сказать, Юрий Федорович, что надо понимать и важность текущего момента. А какого характера в настоящее время этот момент? Весь город еще находится под впечатлением гибели «Кальмара» и его экипажа. После суда, когда все убедились, что виновник наказан, страсти стали стихать. А ты опять хочешь людей взбудоражить. Безответственно поступаешь, товарищ Мирончук, безответственно…

— Простите меня, но я не могу с этим согласиться, — сказал Юрий Федорович. — Что ж, выходит, что из-за «момента» невиновный человек должен сидеть в тюрьме? Мне кажется, что люди нас скорее поймут, если мы сможем доказать истинную причину гибели траулера.

— А откуда тебе известно, что Волков невиновный? И разве мало тебе материалов следствия и суда? И вообще, смотри, Мирончук…

Поддержали Юрия Федоровича в горкоме партии и в прокуратуре области. Прокурор Птахин согласился с Мирончуком, с его идеей попытаться добыть новые доказательства.

— Если мы будем располагать официальными свидетельскими показаниями жителей Фарлендских островов, то можем поставить вопрос о пересмотре приговора по вновь открывшимся обстоятельствам, — сказал он. — Все дело в том, как добыть эти показания. Ведь катастрофа произошла у чужих берегов. Можно, конечно, как мы это уже делали в процессе следствия, запросить через Министерство иностранных дел администрацию Фарлендских островов. Это официальный путь, другого для нас, для прокуратуры, нет. Но на новый запрос придет тот же ответ, ответ, опровергающий версию со взрывом мины…

— И какой же вы видите выход? — спросил Мирончук.

— Надо добывать доказательства иным путем. Давайте попробуем связаться с работниками нашего посольства, корреспондентами и попросим их помочь делу неофициальным порядком. Но, конечно, показания должны быть заверены где-то на месте, скажем, в муниципалитете одного из островов. Только в этом случае документы приобретут юридическую силу. Как видите, нелегкое это дело…

Товарищи, поддерживающие Мирончука, посоветовали ему самому отправиться за границу и на месте объяснить суть дела. Для этого можно было бы использовать заход одного из наших судов на Фарлендские острова.

И снова возникли трудности: кое-кто опять засомневался в целесообразности хлопот Юрия Федоровича.

Тогда он пошел вместе с прокурором к секретарю обкома партии, и вдвоем они убедили секретаря, что за границу Мирончуку ехать необходимо.

— Ты смотри только там, Юрий Федорович, — сказал секретарь. — Не превращайся в детектива. Расскажи товарищам суть дела и возвращайся домой. А уж они лучше тебя знают, как в этом деле разобраться. Будь осторожен.

— И потом, — продолжал секретарь обкома, — не забывай, что история с Волковым — не твое частное дело. Нас всех это ой как касается. Конечно, это хорошо, что наши товарищи за границей узнают все подробности от тебя лично, но вот копию его подробного объяснения всех обстоятельств случившегося с ним в Бриссене я уже передал куда нужно. Там тоже займутся судьбой твоего «крестника». Общее это дело, Мирончук, наше дело, дорогой товарищ…

Так боролись за меня Мирончук и те люди, которые верили ему, а, значит, верили и мне…

Я тем временем работал не жалея сил, и работа приносила мне облегчение. Я работал и думал о том месте, которое занимал в жизни сейчас и займу потом, когда выйду за ворота зоны.

Меня ожидали два события. Мне разрешили трехдневное свидание с женой. Я тотчас же отправил ей письмо и с нетерпением принялся ждать ее приезда…

И второе событие: выходил на свободу Иван Широков, донской казак, бывший агроном, собиравшийся снова вернуться к земле и выращивать на ней хлеб. С ним, с Иваном Широковым, человеком большой доброты и души, меня связывала искренняя дружба. Иван часто принимался рассказывать о жене и дочери, ожидающих его возвращения, о своей станице, о том, чем займется в первые дни, но иногда вдруг замолкал, смотрел на меня виноватыми глазами, клал тяжелые руки мне на плечи и смущенно заглядывал в лицо:

— Прости, Капитан, разбрехался я… А ты не горюй, и твоя очередь наступит, не верю я, что долго здесь пробудешь, и к тебе повернется новая судьба.

Перед самым освобождением во время обеда, когда мы приканчивали кашу, Широков облизал ложку, сунул ее в карман куртки и потянул к себе алюминиевую кружку с жидким компотом.

— Бурда, — сказал он, — сейчас бы нашего узвару, Капитан. Знаешь, какой компот у меня Верка варит… Узвар, по-нашему… Утром принесет из погреба крынку, обхватишь крынку за бока руками и дуешь…

Мечта… А то пиво. Тоже недурственное дело в выходной день женку в магазин с бидончиком пошлешь, чтоб пива принесла, а сам соседа покличешь и с ним подашься на речку раков ловить. Нарежешь веток на берегу, свяжешь их в веник и засунешь под каждую корягу. Сиди себе и покуривай в холодке. Покурил, с соседом покалякал за жизнь — и в реку, к веникам своим. А там уже раков полно. Позацепились клешнями и не отпускают. Так и лезут на верную свою погибель. Известное дело, в кипяток их, а потом — к пиву… Ты раков любишь, Капитан?

— Пробовать доводилось. Ловить вот не пришлось. Я лангустов ловил, омаров. В них мяса много. А раки… Мелковаты уж больно.

— А где эти омары водятся, Капитан?

— В океане. Обычно там, где вода потеплее. Они совсем как раки, особенно лангусты похожи, да только покрупнее раков раз в десять-пятнадцать…

— Ну?…

— Вот тебе и «ну». Было у меня заветное местечко у юго-восточного берега Исландии. Стоит там островок Ленасдакур. Плюгавенький островок, одна скала из воды торчит. Однако координаты хоть сейчас вспомню. Вот, изволь: шестьдесят четыре градуса тридцать шесть минут северной широты и тринадцать градусов тридцать одна минута западной долготы. На дне моря у острова бьют горячие источники, вода там теплая. И у Ленасдакура поселилась колония лангустов. Некоторые капитаны знают о ней и по дороге на Ньюфаундленд или Лабрадор заворачивают к острову, чтоб сделать пару-тройку тралений. Наберут центнеров двадцать лангустов — и в холодильник. И тогда на весь рейс хватает свежемороженых раков…

— Это вроде как свой огород у тебя в океане?

— Ну да. Ты координаты не запомнил? Тогда могу быть спокойным за своих лангустов: в огород ко мне не заберешься…

— Что ты, Капитан, я и моря-то ни разу не видал.

— Выйдешь послезавтра и катай в Одессу.

— А что, и поеду. За два-то года можно себе позволить…

Да, послезавтра Широков выйдет отсюда и многое сможет себе позволить. Может просто войти в лес, упасть в траву и бездумно смотреть, как близко от лица спешит рыжий-рыжий муравей…

Простились мы утром. А выпускали его в двенадцать часов, мне же предстояло идти на работу.

— Напишу, Капитан, — сказал Широков, — что и как, словом… И ты пиши. Адрес я оставил. Говорят, Верка приехала, ждет меня на вахте. Ну, значит, иди… Вон строятся уже.

Так ушел из зоны Иван Широков. Потом он написал мне письмо, все у него в новой жизни сладилось, но это было уже потом, а пока сразу после его освобождения майор Загладин объявил, что теперь старшим дневальным буду я. Это ставило меня в несколько привилегированное положение и одновременно усложняло существование… Но против решения Загладила я не возражал, потому как он сам меня об этом просил: помогать мне, мол, будешь, Волков…

Я ждал свидания с Галкой, ждал от нее телеграмму с датой приезда. По моим расчетам она уже получила письмо, день-два на переговоры в школе о замене на уроках, значит, дня через три будет телеграмма, сутки на дорогу, полетит, конечно, самолетом, и… О дальнейшем я старался не думать, но с заключенным, выполнявшим обязанности коменданта гостиницы, расположенной в «зоне», условился о том, что он будет держать для меня, вернее для нас с Галкой, самую лучшую комнату.

К намеченному мною сроку я добавил еще два дня, а телеграммы все не было.

Мы сидели на скамейках у входа в столовую, курили в ожидании сирены на работу и лениво — был теплый день бабьего лета — вели неторопливый разговор.

Любимой темой наших разговоров была амнистия. О ней говорили ежедневно, и разговор возникал по любому, казалось бы, совсем далекому от нее поводу. Намеки на скорую возможность амнистии заключенные искали в газетах, в передачах по радио, в лекциях о международном положении, в докладах на Пленумах ЦК партии и сессиях Верховного Совета.

Завели про амнистию и в этот раз. И уже рявкнула сирена, подняв всех с мест, когда ко мне подошел дежурный надзиратель и передал распечатанную телеграмму:

«Приехать не могу. Подробности письмом. Галина».

Ничего не зная еще, я вдруг понял, что произошло непоправимое. Наверное, на лице моем было написано про это, товарищи обступили меня, и кто-то сказал:

— Несчастье какое, Капитан?

Я вытер со лба пот, сунул телеграмму в карман и крикнул, чтоб все построились — пора на работу в цех.

Вечером после отбоя долго не мог уснуть и думал о том, почему она так подписала телеграмму. Она не любила полного своего имени «Галина», я всегда называл ее Галкой, и все письма и радиограммы в море она подписывала так: Галка, Галка, Галка…

Ее подпись сказала мне о многом. Детали узнал, когда получил извещение — оно пришло после телеграммы, и между телеграммой и извещением не было ничего, видно, побоялась написать письмо, да и о чем, собственно, писать — когда получил извещение о том, что наш брак с Галиной Ивановной Волковой, девичья фамилия такая-то, расторгнут на основании статей таких-то и таких-то, а также приговора коллегии по уголовным делам областного суда от такого-то, и так далее, и тому подобное…

Так оно все и было. При таких обстоятельствах не стало у меня жены.

Потом пришло сумбурное и истеричное письмо от нее. Я с трудом дочитал его до конца и уничтожил. Было еще два письма, но я отправил их назад, не распечатав.

В колонии быстро узнали обо всем. Видно, разболтал писарь канцелярии, тоже из заключенных, вручавший мне решение суда. Заговаривать со мной остерегались, уж очень мрачен я был тогда.

Но нельзя было долго нагнетать пар в котлах. Обрушившаяся на меня беда, нет, не беда, это слово здесь не подходит, «несчастье» тоже не годится, все равно что «беда», ведь я не чувствовал себя несчастным, не знаю, как и определить свое состояние, но в душе неудержимо росло давление. Оно могло разорвать сердце, если не найти выход, если не сработает клапан и не стравит пар.

Наверно, я смог бы рассказать обо всем Ивану Широкову, поделиться с ним, и мне стало бы легче. Но он был уже далеко отсюда.

Оставался Игнатий Кузьмин Загладин.

Начальника отряда я уважал, да и не только я. Мне всегда казалось, что Загладин именно тот человек, которому только и можно доверить сложное и трудное дело — возвращать обществу оступившихся людей. Думаю, с поправкой на разницу нашего положения, я могу утверждать, что мы дружили с Игнатием Кузьмичом. Но он носил майорские погоны. Загладин был «гражданин начальник», человек из другого мира, и это, а может быть, что другое, остановило меня от разговора с ним на столь сокровенную тему, хотя мы часто беседовали как два добрых приятеля. Но я так думаю, что эти беседы вообще входили в план работы начальника отряда, ну и пусть, пусть так, никакой искусственности, игры на публику не было у Загладина, это я сейчас придумал про план работы, просто-напросто был он истинным человеком, великой души человеком и в жизни повидал немало…

Неоднократно замечал, как он приглядывается ко мне в последнее время, не решаясь заговорить. Его тоже, видно, останавливали какие-то соображения, может, боялся нарваться на грубость или такт проявлял, не знаю, только разговора у нас не состоялось, он не проклюнулся даже. И тут подвернулся Желтяк.

Мы прибыли с ним в колонию вместе. Фамилия его была Желтяков, сидел он за кражу и отбывал срок в соседнем отряде. Но работал в нашем цехе, поэтому виделись мы ежедневно. Никто не знал, как зовут его, Желтяк и Желтяк, у него и лицо, круглое, словно тарелка, было желтого цвета, печень, верно, беспокоила или от природы такой, и глаза желтые, окруженные мохнатыми, тоже желтыми ресницами, ну, чистый филин, только звали его Желтяком, и по фамилии, и по обличью кличка как нельзя лучше приклеилась к этому типу.

Он ко мне и подвалился, филин.

— Капитан, — сказал Желтяк, — брось казниться из-за бабы…

— Что тебе? — спросил я Желтяка.

Он подмигнул мне и стал утешать, «по-своему», конечно…

— Пошел ты… Знаешь куда? — сказал я.

— Куда? — полюбопытствовал Желтяк.

Я удовлетворил его любопытство, популярно объяснив маршрут, и повернулся, чтобы уйти

— А ты подумай, Капитан! — крикнул мне вслед Желтяк.

И в тот день я действительно думал.

Я находился в каком-то странном состоянии: я двигался, работал, сдавал после смены продукцию, что-то жевал в столовой, отвечал на вопросы — и при этом как бы стоял в стороне от окружавшего меня мира и обитавших в нем людей. Существовало два Волкова. Как тогда, на острове Овечьем, в момент, когда подошел катер, чтобы снять нас с Денисовым. Один Волков — невозмутимый наблюдатель, с интересом, носившим, правда, я бы сказал, несколько академический характер, следил за действиями второго Волкова, Волкова-заключенного, который продолжал жить предписанным правилами распорядком и пытался сохранить какую-то видимость самостоятельности в своих действиях. Первый Волков явно презирал своего двойника, а двойник мучился, потому что знал об этом и не умел ничего противопоставить этому презрению.

И мысли у них были разные… От этой раздвоенности раскалывалась голова, я все время пытался примирить неладящих между собой Волковых, но они продолжали жить независимой друг от друга жизнью…

Наступил вечер.

Перед отбоем весь отряд находился в камере.

Мое место было наверху, то самое, что год назад мне определил Иван Широков. Только теперь Ивана не было рядом…

Барак гомонился разными голосами, шли бесконечные разговоры «за жизнь» — о чем могут говорить разные по возрасту, взглядам, общественному положению мужчины, собранные вместе по единственному признаку: вина перед обществом. Да и вина их была разная… Настоящий Ноев ковчег, только без семи пар чистых.

Я лежал на верхней койке, лежал и бессмысленно глядел в потолок, наблюдая за поведением двух разных людей, которых одинаково называли когда-то капитан Волков. И вдруг я понял, что рядом говорят обо мне. Я услышал голос Желтяка:

…— Он ждет ее, ждет и место в гостинице уже забил получше. А тут тебе вместо свиданки — ксива о разводе. Облизнулся наш Капитан!

И я понял, что весь это разговор затеян с расчетом на меня. Я приподнялся на локте. Желтяк с тремя дружками стоял у моей койки и выжидающе глядел на меня. Я опустил ноги и сел.

— Что тебе нужно? — спросил я у Желтяка.

— А че ты ерзаешь, Капитан? — сказал Желтяк. — От настоящих людей рубильник воротишь? Поди, и от бабы своей воротил, вот тебе и заворотила! Ха-ха-ха!

Желтяк задрал голову и заржал. Его поддержали стоявшие подле него дружки, но смеяться долго им не пришлось. Перед глазами моими вдруг возникла красная завеса. Все исчезло, лишь красное заливало мое сознание, обволакивало его, делало неуправляемым и чужим. Потом разом все прояснилось, завеса исчезла, и я увидел запрокинутое лицо хохочущего Желтяка, но смеха его не услышал. В ушах мерно гудело. Потом снова все исчезло. Теперь красное полностью овладело мной. Неведомая сила сняла меня с койки, и я ощутил под пальцами щуплую шею Желтяка.

С трудом припоминаю, как развивались события дальше. Потом мне рассказали, что я опрокинул Желтяка на пол, и трудно сказать, чем бы кончилось дело, если б один из заключенных, тоже из секции внутреннего порядка, не догадался крепко двинуть меня в челюсть.

Удар привел меня в чувство. Я поднялся и неверными шагами двинулся к выходу. Желтяк без сознания остался лежать на полу барака. Заключенные в замешательстве расступались передо мной. Я подошел уже к двери, она вела на лестницу вниз, и вдруг почувствовал, как в левой части груди становится жарко.

В голове появилась необыкновенная ясность, вокруг все показалось увеличенным и четким — и ряды коек, и лампочки у потолка, и лица стоящих вокруг заключенных, и близкие уже створки дверей, из которых я выйду сейчас.

Когда я ступил на лестницу, жжение в груди прекратилось. И я услышал стук, будто кто бил по моим ребрам кувалдой изнутри. Все с той же поразительной ясностью я видел вокруг, принимая мир в стерильном, очищенном состоянии, но возбуждение неожиданно исчезло. Постепенно меня стал охватывать страх. Я не мог объяснить себе, чего же на самом деле боюсь, но страх продолжал держать меня в плену, страх неясный, необъяснимый, но это был именно страх, какого не испытывал еще никогда. Он сковал меня, не позволяя ни двинуться с места, ни шевельнуть рукой. Вдруг я почувствовал, как с перебоями забилось сердце, я с трудом поднес руку к груди и… ничего не услышал. Потом, словно автоматная очередь, серия резких ударов — и снова тишина. И еще очередь… Тишина…

Мне показалось, что эти звуки я слышал однажды. Да, да, я уже слышал это, слышал! Мучительно попытался припомнить, где и когда, голову сдавило тисками и сжимало все сильнее.

— Вспомнил, — прошептал я, удивляясь тому, что еще в состоянии шевельнуть губами и слышать собственный голос. — Вспомнил… Пластинка, да, пластинка. Снегирев и этот, как его… Да вспомнил Зайцев…

Я увидел пред собой маленький черный круг с голубой сердцевиной. Он выплыл передо мной и стал кружиться, сначала медленно, словно нехотя, потом все убыстряя и убыстряя свое движение. И вот глазам моим уже больно смотреть на вращающийся круг с голубой сердцевиной. Он крутится, крутится, а в ушах раздаются бухающие удары и голос актера: «Митральные пороки сердца! Митральные пороки сердца!» И следом шелестит. «Оконч. Оконч. Оконч…»

Я попытался взмахнуть рукой, чтобы прогнать назойливый круг, но рука не подчинилась, и мне стало страшно…

Чувство страха усилилось, я понял вдруг, что боюсь умереть. Это было мучительное состояние — страх смерти… Последним усилием воли я заставил себя спуститься по лестнице и, прижав руку к сердцу, будто удерживая его в груди, на ватных, отказывающих мне ногах двинулся к выходу из барака.

Осилив десяток ступеней, я привалился плечом к стене и подумал, что так и останусь здесь навсегда. Эта мысль подстегнула меня, и я задвигал непослушными ногами.

Вот и порог. Я перетащился через него, увидел луну и звездное небо. И резкая очерченность линий окружающих предметов причинила мне физическую боль. Неожиданно я понял, что вижу все это в последний раз. Страх приближающейся смерти утопил меня, мне хотелось крикнуть, но я уже не принадлежал ни себе, ни этому миру, я почувствовал, как стремительно несется ко мне земля…

Потом узнал, что меня подобрали лежащим без сознания у дверей барака.

Помятого мною Желтяка определили в санчасть, а меня по приказу начальника колонии отправили в одиночку на десять суток строгого ареста.

Итак, на второй день моего пребывания в штрафном изоляторе меня посетил начальник нашего отряда, майор Загладин. Игнатии Кузьмич вошел в камеру, я поднялся ему навстречу, он остановился, рассматривая меня, потом вздохнул и показал рукой на койку, садись, мол, голубчик…

Он не произнес ни слова, я тоже молчал, так и сидели мы рядом на койке молча, я не выдержал и спросил:

— Ругать будете, да?

Слова эти прозвучали по-мальчишески, и Загладим усмехнулся:

— Ругать, ругать… Эта мера на дураков рассчитана. Мыслящий человек не нуждается в брани. Ведь если он преступил черту, то сам себя и осудит. Иной раз не преступил еще, только собирается, а уже осудил, потому как видит, на что идет и что ожидает его за чертой. Смекаешь, о чем говорю? Так что ругать тебя ни надобности, ни желания не имею. Тем более все мне понятно. Кроме одного…

— Это вы о чем?

— Почему ко мне не пришел? Глядишь, нашли бы выход.

— Так подскажите его сейчас…

— Уже не требуется. Ты выкарабкался сам, Волков, с рубцом на сердце, а выкарабкался… Не боюсь за тебя теперь… Разве не так?

— Наверняка так. Я все напасти перебрал, полный набор, хуже не бывает…

— Бывает, Капитан, и хуже бывает. Вот ты говоришь, что не виноват в гибели своих товарищей, а сидишь здесь… Обидно, конечно. Ну, тут стечение обстоятельств, обратившихся против тебя. Страшная эта штука — стечение обстоятельств… Но попробуй представить себе, в том, что они погибли, есть и твоя вина… Пусть не прямая — косвенная, но объективно ты виноват в их смерти. Боюсь, что это хуже…

— Представить нелегко, но я согласен: хуже…

— Ты можешь оставаться на свободе и казнить себя всю жизнь. Никто не может наказать человека страшнее, нежели он сам наказывает себя. Вот послушай, Волков, возможно, и пригодится.

Во время войны я был заброшен с группой товарищей в немецкий тыл. Нам предстояло выручить нашего крупного разведчика, доверху набитого важными сведениями и случайно попавшего в лапы гестаповцев вместе с несколькими партизанами. Одетые в эсэсовскую форму, мы — я и еще четверо моих товарищей — появились на площади белорусского городка, оккупированного фашистами. На площади стояла большая толпа местных жителей, согнанных карателями на публичную казнь. Общая виселица, с перекладины которой свешивались девять петель, возвышалась над головами окружавших ее солдат охраны, над женщинами и стариками.

В кармане у меня лежал приказ начальника гестапо о передаче мне разведчика, числившегося у немцев рядовым партизаном по фамилии Лисицын. Остальных должны были выручить парни из партизанского отряда, с которым мы установили связь и действовали сообща…

Мы подъехали в крытой машине, я подошел к офицеру, руководившему расправой над патриотами, представился и протянул приказ. Он ознакомился с ним, проверил мои документы, сделал охране знак рукой, и Лисицына — им оказался третий справа — свели с эшафота. Оставалось дать офицеру расписку, посадить нашего человека в машину и умчаться из города туда, куда ночью за нами должен был прийти самолет.

Но…

Неожиданно из толпы вырвалась женщина, сбила с ног преградившего ей дорогу солдата и с криком «Игнат!» бросилась ко мне. Увидев ее, я похолодел… Женщина протянула руки, чтобы обхватить меня, а я со словами «Руссише швайн!» сильно толкнул ее. Она упала в грязь. Подскочили солдаты и поволокли ее в сторону. Но от офицера, видимо, не укрылось мое короткое замешательство. Он положил руку на кобуру пистолета, остановил меня жестом и снова развернул приказ. Бумага была липовой, и медлить было нельзя. Я тут же всадил в эсэсовца пулю и бросился к машине. Ребята втолкнули Лисицына в кузов и прямо оттуда открыли огонь по ошеломленным солдатам. Толпа расступилась, машина рванулась с площади. Я видел, как стали прыгать с помоста приговоренные к смерти партизаны, и услышал справа стрельбу и крики «Ура!»

Это вступил в дело местный партизанский отряд. Все шло пока хорошо, но на выходе из города дорогу нашей машине преградил немецкий бронетранспортер. Мы выскочили под пулеметным огнем и стали пробиваться к лесу. Лисицын держался рядом со мной. Товарищи позади прикрывали нас. Вдвоем мы достигли кромки леса, позади все еще слышалась перестрелка. И тут человек, ради которого мы рисковали, напоролся на мину. Вот и стечение обстоятельств… Я был неподалеку, и взрывом меня контузило.

Не помню, как очутился я в партизанском отряде. Ребята говорили, что я повстречался им километров за десять от города, бредущий среди зарослей в изорванном немецком мундире, босой и матерящийся на весь лес на чистом русском языке. Меня опознали парни, бывшие на площади, они стояли среди жителей и видели, как я стрелял в офицера. Потом партизаны связались с Большой землей и отправили меня в Москву…

— А женщина? — спросил я.

Загладин не ответил. Минуту-другую смотрел он прямо перед собой невидящими глазами и вздрогнул, когда я повторил вопрос.

— Женщина, — сказал он. — Это была моя жена, Волков. Она не успела эвакуироваться с дочерью на восток, и я не знал о них ничего с лета сорок первого года.

— Но почему же она?… — начал я.

— Не знаю. Потом побывал в том городе снова, расспрашивал… Сказали, что после нашего налета жена попала в гестапо. Ее долго допрашивали, пытали и расстреляли за городом с группой других заключенных. Сейчас там братская могила.

— А что было с вами?

— Обо всем случившемся я доложил начальству. В рапорте написал: объективно считаю себя виновником срыва операции… Если б не опознала меня жена… Главное, я не доставил Лисицына. Начальство возлагало на него серьезные надежды. А товарищи мои погибли. Троих застрелили, четвертый оставил последнюю пулю себе. А я живу, Волков, живу до сих пор…

— Но вы не могли ведь знать, что ваша жена…

— Не мог. Но так или иначе я виноват в гибели своих товарищей. Понимаешь, Волков, погибли-то они из-за меня…

Он замолчал, потом поднялся:

— Хотели снять тебя со старших дневальных, но я убедил оставить… Будет как прежде. А за фокус свой десяток деньков отсиди, прочувствуй, Волков, тебе не вредно, и отдохнешь от барака в одиночке. Еды хватает?

— Вполне. Спасибо, Игнатий Кузьмич.

— Ладно уж. Вот курево возьми, я скажу, чтоб разрешили подымить…

Он вынул из кармана пачку «Беломора», добавил к ней спички и протянул мне.

— Выйдешь — потолкуем еще. Ну, будь здоров.

Когда он ушел, объявили прогулку, и на маленьком пятачке перед шизо, где разминались штрафники, я с удовольствием затянулся загладинской беломориной.

Таков был наш мир. А в другом, существовавшем с нашим параллельно, остались Галка и Решевскпй, и я стал о них думать, как об обитателях четвертого измерения. Это позволило мне жить дальше. И был там еще Мирончук, вместе с другими он продолжал бороться за меня, и через восемь месяцев после описанных событий я получил от него письмо:

«Спешу сообщить, — писал Юрий Федорович, — что дело наше, кажется, продвинулось и близко к завершению. Как я тебе уже писал, во время поездки на Острова я побывал в нашем посольстве, рассказал твою историю и попросил изыскать возможности добыть свидетельские показания в твою пользу, вообще разобраться с этим делом. Конечно, сообщил имена и координаты твоих друзей в Бриссене — доктора Флэннегена, Джойс и ее жениха Питера Абрахамсена — с тем, чтобы можно было опереться на них в случае чего. Разумеется, я сам бы незамедлительно отправился в Бриссен и вытряс бы из этого Коллинза душу, но ты понимаешь, что это невозможно. Как бы там ни было, нам обещали помочь. Сегодня мне стало известно, что они-таки раздобыли доказательства тому, что в ту ночь жители островов слышали сильный взрыв… Теперь мы готовим ходатайство прокурору с просьбой о пересмотре дела по вновь открывшимся обстоятельствам. Конечно, на это уйдет какое-то время, но будь молодцом, держись…»

На это ушло без малого четыре месяца. И вот, получив документы, я крепко пожал Загладину руку и медленно пошел с вахты, с трудом подавляя желание броситься вперед стремглав.

На углу я повернулся. В дверях стоял Загладин. Он поднял и опустил руку, «прощай, мол, Волков»… «До свидания» в этих случаях не говорят.

И я уходил все дальше, непроизвольно ускоряя шаги, дальше и дальше, и думал о Загладине, о его словах про волю и, не осознав еще до конца, что вот она, воля, вокруг меня, бери ее руками, щупай, пробуй на вкус, запах, нарезай, как пирог, кусками, и, не осознав всего этого до конца, вдруг неожиданно для себя громко рассмеялся и на ходу коснулся шершавой поверхности самого обычного жилого дома.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Капитан вспомнил, что обещал поговорить с дядей Петей, швейцаром, поднялся из-за стола, оставив Решевского и Галку, и пошел к выходу.

Дядя Петя был, как водится, на посту, шел двенадцатый час, с улицы никто больше в ресторан не рвался.

— Как живешь, дядя Петя? — спросил капитан.

— Спасибо, Волков, вот скриплю помалу, — сказал швейцар, принимая из рук капитана сигарету. — Вернулся, значит, Волков…

— Вернулся, дядя Петя.

Они замолчали, курили, затягиваясь дымом, и думали друг о друге.

— Стал я совсем старым, Волков, — пожаловался дядя Петя. — Прихожу с дежурства и всю ночь маюсь ногами, ломят, проклятые, устаю, Волков.

— Сколько же тебе лет, дядя Петя?

— Да семьдесят пятый пошел. Так я еще ничего, только вот ноги подводят…

— Давно пора на пенсию.

— Сам понимаю про это дело, Волков. Только вот боюсь, что покой он еще хуже; собьешься с размеренности и опять же затоскуешь без людей. Один ведь я, Волков, все родные в войну сгибли.

— Я тоже один, дядя Петя, — сказал капитан.

— Ты, Волков, молодой, тебе еще жить и жить, род свой на земле продолжать. Про это ты всегда думай. Море морем, а про земной свой долг забывать не моги… Понимаешь меня, Волков?

— Понимаю, — сказал капитан. — Спасибо тебе, дядя Петя.

Они докурили, и капитан вернулся в зал.

Гремел вальс.

Танцевали все, надсаживался оркестр, проносились мимо разгоряченные пары; синий дым под ослепительным светом люстр медленно ворочался над головами и нехотя уползал в ночь через раскрытые настежь окна.

Прижатый к столам капитан едва уклонялся от танцующих, им было тесно, и они двигались по залу, захваченные ритмом и музыкой; капитан едва продвигался к столу, а в спину ему ударяли слова стоявшей на эстраде певицы в коротком платье колоколом.

— Возвращайся! Там-парарам-там-там! Возвращайся! — пела она, и призыв ее повторял оркестр. Снова призывала певица вернуться, и ей вторил зал, не останавливая своего вращения по часовой стрелке. Капитан только сейчас заметил это и вспомнил, что почему-то всегда танцуют именно так — по часовой стрелке.

«А вот и они, — подумал капитан. — Сидят напротив и молчат. О чем они думают, Галка и Стас?»

— А вы что же? — спросил капитан. — Последний вальс?…

— Тебя ждали, — сказала Галка.

Капитан пожал плечами.

— Чашечку кофе с лимоном бы не грех, — сказал он.

— Уже заказали, — сказал Стас. — Сейчас принесут.

Капитан начал тихо злиться: все у них продумано наперед.

Зал тем временем кружился под крики «Возвращайся!», и капитану захотелось заорать во все горло: «Ну вот я и вернулся! И что?»

И тут вальс кончился. Оркестранты поднялись со своих мест, у помоста, на котором они все стояли, возник неожиданно Васька Мокичев. Он сказал что-то руководителю, и оркестранты снова взялись за инструменты, а Мокичев направился в сторону столика, за которым были капитан, Решевский и Галка, сел с капитаном рядом, толкнув его под столом коленом.

— Слушай, старик, для тебя играть будут, — шепнул он, наклонясь.

В зале погас свет.

Все ждали. На помосте выросла фигура саксофониста.

— По просьбе наших гостей, моряков, вернувшихся после перегона судов на Дальний Восток, исполняется народная песня о Колыме! — объявил по микрофону музыкант.

«Черти, — подумал капитан, — полосатые… В фольклор занесли».

Под эту мелодию танцевать никто не решился. Зал притих и молча слушал неведомо кем придуманную песню.

Капитану захотелось вдруг, чтоб никого не было рядом, он обозлился на Мокичева, тоже, уважил… Не то чтобы песня расстроила его, но, как говорят, не в жилу попал Васька…

Я знаю, меня ты не ждешь

И писем моих не читаешь…

«Что же мне делать, — подумал капитан. — Говорят, за любовь надо сражаться. Надо. А кто определит, где начинается и где кончается любовь?»

Он повернулся к стене, с которой длинноволосая девушка протягивала ему ладони, полные янтаря.

«Зачем ты женился на Галке? — спросил себя капитан. — Ты ведь знаешь, что женщину нужно любить, забывая обо всем, или не любить вовсе… А можешь ли ты сказать, что Галка была для тебя дороже всего на свете? Да, в море ты думал о ней, торопился вернуться в порт. Но едва кончался срок пребывания на берегу, ты отдавал швартовы и опять уходил в море… Вот ты и остался с ним, с морем. Забудь о Галке. Это не твоя Пенелопа…»

— Пора идти, — сказал капитан. — Пойду расплачусь…

— Уже уплачено, — сказал Решевский.

— А кто тебя об этом просил?

— Олег, — сказала Галка, — не надо… Прошу тебя.

Весь вечер капитан старался незаметно заглянуть ей в глаза, словно надеялся прочитать там важное для него, но так ничего и не смог прочитать.

На выходе капитана перехватил Мокичев. Прощаясь, крикнул: «В нашу контору приходи завтра!» — и помчался догонять свою компанию.

— Пойдем пешком, — предложила Галка.

— Можно, — сказал Волков, а Решевский промолчал.

Они свернули направо и пошли по улице Комсомольской, той самой, где встретились днем.

Было около полуночи. Позади залязгал трамвай, потом все стихло, и только шорох шагов нарушал тишину, да цветущие липы стояли на их пути.

Все трое молчали, но каждый из них вел мысленный разговор с двумя другими и с самим собой, странный разговор, потому что из троих собеседников лишь один был воплощен во крови и плоти, а остальных он смоделировал сам.

В тишине, нарушаемой лишь редкими звуками ночного города, шел бурный спор о жизни, и самым удивительным было то, что никто не мог победить в этом споре, и все стороны были правы.

Улица была длинной, и они шли по ней, продолжая молчаливый разговор друг с другом.

«Чувствую, — подумал Решевский, — как надвигается нечто неизвестное… Так оно, наверное, и должно быть?»

Он ощутил, как Галкина рука скользнула к его локтю, осторожно прижал ее руку, посмотрел налево и увидел, что Волкова она тоже взяла под локоть.

«Их двое, а я одна, — подумала женщина. — Какие чувства я должна испытывать сейчас? Угрызения совести по отношению к первому, неловкость, смущение, страх перед обоими… Кто из них ближе для меня?…»

Она хотела освободить руки, которые лежали на запястьях идущих с нею рядом мужчин, но не решилась сделать это.

«Нужно ли мне думать о них вообще? — спросил себя капитан. — Ведь жизнь моя начинается снова…»

На несколько километров тянулась улица, любимая улица капитана, и, подумав об этом, он уточнил: любимая в прошлом.

«Но улица не виновата, — решил он, — пусть остается в памяти такой, как помнил о ней там…»

Теперь на улице лежала ночь, и улица приобрела иное обличье. Она стала уже, посуровела и словно насторожилась. Особняки угадывались в густой темноте размытыми пятнами, и лишь фонарь над номером дома напряженно и зорко всматривался в прохожих.

Они поравнялись с тем домом, что выстроили на пустыре в отсутствие капитана. Он поднялся выше домов-старожилов и, словно корпус плавбазы среди траулеров, стоял у улицы-причала с рядами погашенных и освещенных окон-иллюминаторов.

Волков увидел, как возник во мраке зеленый огонек, и рванулся с тротуара на мостовую, подняв руки над головой и закрывая дорогу мчавшемуся такси.

— Быстро! — крикнул капитан и распахнул дверцу Решевскому и Галке.

— Спасибо, Олег, — сказала Галка и хотела произнести какие-то слова, но капитан буркнул: «Пока», — и захлопнул дверцу.

«Волга» плавно взяла с места, и капитан остался один. Он смотрел вслед машине. Вот зажглись на повороте красные огни, донесся звук набиравшего обороты двигателя, послышался смех во дворе, и в доме, выстроенном в отсутствие капитана, погасло еще несколько окон.

«Домой, — подумал капитан. — Надо домой…»

При этом он даже не подумал, что дома, собственно, у него нет, он еще долго будет обзаводиться им, этим домом. В свое время капитан поймет, какой замечательный смысл заложен в самом понятии «дом». Сейчас ему лишь тридцать два года. Он многое успел повидать, пережить и перечувствовать, он все еще полон сил, и жизнь у капитана впереди. Пока он ощущает себя дома и в купе поезда, и в комнате Межрейсового дома — гостиницы для моряков.

Он и пойдет сейчас туда, а завтра получит новый корабль и уйдет на нем в море, туда проложена его дорога, там он будет начинать свою новую жизнь, начинать ее по иному счету, счету, который выставила ему судьба, научив ценить по-настоящему то, что человеку дается один раз.

А на берегу останутся эти двое. Они пришли друг к другу через него и пусть будут счастливы. Капитан не желает им зла.

На проспекте Мира, на повороте у гостиницы «Москва», Волкова обогнал трамвай.

Трамвай продвинулся вперед и вдруг остановился. Капитан не раздумывая подбежал к задней площадке, встал на подножку. Трамвай дернулся и покатил по сонному городу.

Вагон был пуст. Капитан сунул руку в карман и услышал женский голос:

— Одного провезу и бесплатно. До рыбного порта, поди?

Капитан заулыбался и, пошатываясь меж сидений — пустой трамвай качало, — прошел к застекленной двери вожатой.

— Спасибо, — сказал капитан.

— С приходом тебя, что ли? — спросила женщина, почти невидимая в затемненной кабине.

— Да вроде того, — откликнулся капитан, продолжая стоять у лобового окна бегущего в ночь трамвая.

— И гуляешь, значит, — уточнила она.

— Гуляю…

— Мой тоже скоро придет. Дал радиограмму, что снялись с промысла. Он в Африке где-то, мудреное место, язык сломаешь, в общем, «бей» какой-то… Жду скоро. А вот и попутчики тебе…

Она затормозила на площади, и вагон принял рыбаков, молодых ребят с девчонками. Стало шумно, и капитан отошел от кабины вожатой и сел неподалеку под надписью: «Для пассажиров с детьми и инвалидов».

Наконец трамвай добежал до порта, развернулся у проходной и встал.

— До свиданья, — сказал капитан женщине. — Скоро и твой придет…

— Уж наверно, — сказала она, и капитан побрел прочь.

Волков не знал, зачем заехал сюда последним трамваем, просто его неудержимо потянуло в порт. А ведь здесь стоят корабли других капитанов…

И он не пошел в проходную, свернул налево и двинул вдоль высокой ограды к набережной реки, где снаряжали в рейсы СРТ и где не было никаких заборов.

Поздней ночью уходил на промысел траулер «Моздок». Капитан обогнул стороной тот кусок причала, где стояло судно и суетились у борта люди, слышались голоса, подходили грузовики, скрипели сходни, метались человеческие тени… Он остановился неподалеку и смотрел, как хлопочут люди, собирая себя в большую дорогу.

Капитан впервые наблюдал отход со стороны. Конечно, и ему приходилось провожать в море друзей, но сидел он обычно в каюте. А тут он видел все целиком, жадно впитывая в себя полузабытые ощущения, тот особый настрой, когда ты еще на берегу, но внутренне уже простился с ним и с нетерпением ждешь, когда можно будет отдать швартовы.

Наконец, он увидел, как сошли с борта «зеленые фуражки», матросы разошлись по местам, и на мостике возник капитан. На берегу стояло несколько женщин — рыбацкие жены пришли проститься, и глубокая ночь не была им помехой.

Послышалась команда: «Отдать носовой!» Траулер стоял носом против течения, и Волков понял, что его коллега хочет с помощью реки отбить корпус от причала, разворачиваясь на кормовых швартовых, а уже потом врубить ход, отдав все концы.

Так оно и было. «Моздок» отвалил от стенки и бойко пробежал мимо капитана, стоявшего в тени пакгауза. Вот он вышел на поворотные створы, на главном фарватере повернул направо и скрылся за излучиной реки, забитой плавбазами и рефрижераторами, траулерами и банановозами.

Капитан сидел у самой воды, курил сигареты, стряхивал пепел в невидимую реку.

«Вот ушел и еще один, — подумал капитан. — Так и я скоро уйду… И снова буду возвращаться, и снова — в океан… Что ж, в этом моя правда. Я верил в сегодняшнюю ночь, знал, что она будет. Мне нужно было прийти сюда, и я сделал это…»

— Всегда надеяться вернуться, — сказал капитан. — Вот что.

Калининград — Лабрадорское море — Солотча.

1967–1971 гг.

[1] Старший (англ.) — так во флотском обиходе называют старшего помощника капитана.

[2] Штрафной изолятор для лиц, нарушающих режим.

[3] Борт о борт.

[4] Это значит: удачно принимают удары моря, с наименьшим уроном для судна.

[5] Координаты корабля, определенные навигационным (по береговым предметам) или астрономическим способами.

[6] Трос, на котором удерживается подводная мина.

[7] «Новости Фарлендских островов».

[8] Так на флоте называют судовой двигатель фирмы «Букау-Вульф».

Content

Станислав Семенович Гагарин
Разум океана

РАЗУМ ОКЕАНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ Взрыв в Сангарском проливе

ГЛАВА ВТОРАЯ Самурай Дзиро Накамура 1

2

3

4

5

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Резидент абвера 1

2

3

4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Испытание темнотой 1

2

3

4

ГЛАВА ПЯТАЯ Фист-кых 1

2

3

4

ГЛАВА ШЕСТАЯ Друг или враг? 1

2

3

4

5

6

7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Тайна профессора Накамура 1

2

3

4

ГЛАВА ВОСЬМАЯ «Черный ящик» инженера Уэда 1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Дельфины узнают правду 1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Расплата 1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ И последняя 1

2

3

4

5

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИТАКУ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ