Джон Кракауэр

Эверест. Кому и за что мстит гора?

Посвящается Линде;

а также памяти Энди Харриса, Дага Хансена, Роба Холла, Ясуко Намба, Скотта Фишера, шерпа Нгаванга Топче, Чен Ю-Нана, Брюса Херрода, шерпа Лопсанга Джанбу.

Люди играют в трагедию потому, что не верят в реальность трагедии, которая на самом деле идет на всех сценах цивилизованного мира.

Хосе Ортега-и-Гассет

Jon Krakauer

INTO THIN AIR

Copyright © 1997 by Jon Krakauer Endpaper maps copyright © 1997 by Anita Karl

This translation is published by arrangement with Villard Books, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

© Андреев А. В., перевод на русский язык, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Предисловие

В марте 1996 года редакция журнала Outside направила меня в Непал, чтобы я принял участие в восхождении на вершину Эвереста и написал об этом статью. Эту коммерческую экспедицию, в которую входили восемь клиентов, возглавлял известный проводник из Новой Зеландии по имени Роб Холл. 10 мая я стоял на вершине Эвереста. И в тот же день случилась страшная трагедия.

Из пяти моих товарищей по экспедиции, которые достигли вершины, четверо, включая Холла, погибли во время бури. Непогода обрушилась на нас, когда мы еще были на вершине. К тому времени, как я спустился в базовый лагерь, девять участников из четырех экспедиций были мертвы, а к концу месяца на горе погибли еще трое альпинистов.

Произошедшие события потрясли меня, и статью написать было непросто. Несмотря на это, через пять недель после возвращения из Непала я направил текст в Outside, и статья появилась в сентябрьском номере журнала. После этого я попытался выбросить из головы все мысли об Эвересте, но это оказалось невозможно. Мне не удавалось избавиться от воспоминаний и мыслей о трагедии, и я продолжал размышлять о причинах, приведших к смерти альпинистов.

Последовательность печальных событий в воспоминаниях выживших была местами запутанной и противоречивой – из-за их физического истощения, кислородного голодания и шокового состояния. Во время работы над статьей я попросил троих альпинистов описать то, чему они вместе со мной были свидетелями на вершине горы. И оказалось, что мы не в состоянии прийти к согласию по поводу последовательности и времени и даже по поводу того, кто именно присутствовал при тех или иных событиях. Через несколько дней после выхода журнала Outside с моей статьей я понял, что неправильно описал некоторые второстепенные детали трагедии. Главным образом, это были довольно мелкие неточности, возникшие из-за жестких сроков сдачи текста. Однако одна из допущенных мной ошибок оказалась далеко не неточностью и стала страшным ударом для друзей и родственников одного из погибших альпинистов.

Кроме допущенных мной фактологических неточностей, мне пришлось сознательно убирать некоторые детали повествования из-за ограничения по объему статьи. Редактор журнала Марк Брайант и издатель Ларри Бурк отвели для моего материала семнадцать тысяч слов, что в четыре или пять раз больше объема обычной журнальной статьи. Но трагедия на Эвересте потрясла меня до глубины души, и я считал, что даже такого объема недостаточно для того, чтобы подробно и достоверно изложить череду страшных событий. Я хотел рассказать эту историю максимально полно, и в результате появилась эта книга.

Исследование любой высокогорной трагедии осложняется тем, что на больших высотах мозг человека является крайне ненадежным рабочим инструментом. Я старался не полагаться исключительно на свое собственное восприятие и воспоминания и поэтому несколько раз встречался с большинством участников этих событий и проводил с ними пространные интервью. Я сверял и перепроверял информацию по записям радиопереговоров, которые велись в базовом лагере. Благодаря тому, что лагерь был расположен ниже вершины, сознание людей там не было таким замутненным, как у альпинистов в непосредственной близости от вершины Эвереста.

Читателям книги, знакомым с моей статьей в журнале Outside, бросятся в глаза некоторые расхождения в деталях произошедшего (главным образом, во времени описываемых событий). Это результат более тщательной обработки и сверки материала во время работы над книгой.

Некоторые из очень уважаемых мной авторов и редакторов настоятельно советовали не торопиться с написанием книги, а подождать два или три года, чтобы более непредвзято оценить то, что произошло в тот день на горе, и разобраться с воспоминаниями, которые не давали мне покоя. Признаюсь, я надеялся, что написание этой книги поможет мне раз и навсегда примириться с произошедшим на Эвересте и избавиться от навязчивых воспоминаний.

Но этого, конечно, не случилось.

Я первым готов признать, что автор, пишущий, чтобы достичь катарсиса, оказывает читателю плохую услугу. Однако я надеялся, что написание книги по горячим следам передаст всю горечь трагических событий. Я сознательно стремился, чтобы в моем рассказе была грубая и жестокая правда, не сглаженная временем, все еще наполненная болью от событий, которые так свежи в памяти.

Некоторые из тех, кто предостерегал меня от поспешного написания книги, в свое время отговаривали меня и от участия в той экспедиции. Существует масса убедительных и логически понятных причин, по которым вообще не стоит приближаться к вершине Эвереста. Такое восхождение является крайне иррациональным поступком и победой мечты над здравым смыслом. Любой человек, который всерьез решил покорить эту вершину, по определению, не подвластен доводам разума.

Я все это прекрасно понимал, но тем не менее отправился на Эверест. И поэтому оказался причастен к смерти хороших людей, что на долгие годы останется на моей совести.

Джон Кракауэр

Сиэтл, ноябрь 1996

Основные[1] участники драматических событий на горе Эверест весной 1996 года[2]

Коммерческая экспедиция «Консультанты по приключениям» (Adventure Consultants), сопровождаемая проводниками

Роб Холл – Новая Зеландия, руководитель и старший проводник

Майк Грум – Австралия, проводник

Энди (Гарольд) Харрис – Новая Зеландия, проводник

Хелен Уилтон – Новая Зеландия, менеджер базового лагеря

Каролина Маккензи – Новая Зеландия, врач базового лагеря

Анг Тшеринг, шерп – Непал, сирдар базового лагеря

Анг Дордже, шерп – Непал, сирдар шерпов-альпинистов

Лхакпа Чхири, шерп – Непал, альпинист

Ками, шерп – Непал, альпинист

Тенцинг, шерп – Непал, альпинист

Арита, шерпа – Непал, альпинист

Нгаванг Норбу, шерп – Непал, альпинист

Чулдум, шерп – Непал, альпинист

Чхонгба, шерп – Непал, повар базового лагеря

Пемба, шерпа – Непал, подручный в базовом лагере

Тенди, шерпа – Непал, помощник повара

Даг Хансен – США, платный участник

Доктор Сиборн Бек Уэтерс США, платный участник

Ясуко Намба – Япония, платная участница

Доктор Стюарт Хатчисон Канада, платный участник

Фрэнк Фишбек – Гонконг, платный участник

Лу Касишке – США, платный участник

Доктор Джон Таск – Австралия, платный участник

Джон Кракауэр – США, платный участник и журналист

Сьюзен Аллен – Австралия, альпинист-любитель

Нэнси Хатчисон – Канада, альпинист-любитель

Коммерческая экспедиция «Горное безумие» (Mountain Madness), сопровождаемая проводниками

Скотт Фишер – США, руководитель и старший проводник

Анатолий Букреев – Россия, проводник

Нил Бейдлман – США, проводник

Доктор Ингрид Хант – США, менеджер базового лагеря, врач экспедиции

Лопсанг Джангбу, шерп Непал, сирдар шерпов-альпинистов

Нгима Кале, шерп – Непал, сирдар базового лагеря

Нгаванг Топче, шерп – Непал, альпинист

Таши Тшеринг, шерп – Непал, альпинист

Нгаванг Дордже, шерп Непал, альпинист

Нгаванг Сая Кая, шерп Непал, альпинист

Нгаванг Тенди, шерп – Непал, альпинист

«Большой» Пемба, шерп Непал, альпинист

Джета, шерп – Непал, подручный в базовом лагере

Пемба, шерп – Непал, помощник повара в базовом лагере

Сэнди Хилл Питтман – США, платный участник и журналист

Шарлотта Фокс – США, платный участник

Тим Мэдсен – США, платный участник

Пит Шёнинг – США, платный участник

Клив Шёнинг – США, платный участник

Лин Гаммельгард – Дания, платный участник

Мартин Адамс – США, платный участник

Доктор Дейл Круз – США, платный участник

Джен Бромет – журналист

Вид верхней части склона Эвереста с вершины Лхоцзе. Визитная карточка Эвереста – снежное облако-флаг у верхушки Юго-восточного гребня вдоль стандартного маршрута восхождения на вершину.

Глава 1. На вершине Эвереста

10 мая 1996 года. 8848 метров

Кажется, будто пики этих великих вершин окружены границей, которую не может переступить ни один человек. Но все дело в том, что на высоте 7600 метров и выше пониженное атмосферное давление так сильно влияет на человеческий организм, что по-настоящему сложный альпинизм становится невозможным, а последствия даже слабой бури могут оказаться трагическими. И только идеальная погода и хорошее состояние снежного покрова дают хоть какой-то шанс на успех. Но на последнем участке экспедиция не может дожидаться удобного момента для восхождения…

Нет, совсем неудивительно, что Эверест не сдался после первых попыток штурма. Наоборот, было бы странно и даже грустно, если бы он позволил себя покорить с лета, ибо это не в характере великих гор. Наверное, мы стали излишне самонадеянными в наш век технического прогресса, вооружившись отличными «кошками» и каучуковыми подошвами. Мы забыли, что эта гора по-прежнему диктует свои условия и дарует успех, только когда сама того пожелает. Именно поэтому альпинизм по сей день сохраняет свою непостижимую притягательность.

Эрик Шиптон «На той горе», 1938 год

Стоя на вершине мира, одной ногой в Китае, а другой – в Непале, я соскреб лед с кислородной маски, повернулся боком к ветру и рассеянно уставился на необъятные просторы Тибета. На каком-то неясном, смутном уровне я понимал, что ширь земли, простирающаяся у меня под ногами, являет собой поистине захватывающее зрелище. Многие месяцы я грезил об этом миге и предвкушал бурю чувств, которая должна ему сопутствовать. Но теперь, когда я, наконец, оказался на вершине Эвереста, у меня совсем не было сил для эмоций.

Это произошло днем 10 мая 1996 года. Я не спал уже пятьдесят семь часов. Все, что мне удалось засунуть себе в рот за последние три дня, сводилось к упаковке лапши быстрого приготовления и горсти арахисовых M&M’s. До этого несколько недель меня мучил сильнейший кашель, и теперь у меня так сильно болели ребра, что было сложно дышать. На высоте 8848 метров в воздухе содержалось так мало кислорода, что мои умственные способности деградировали до уровня интеллекта маленького и несообразительного ребенка. В те минуты я не был в состоянии чувствовать ничего, кроме холода и усталости.

Я достиг вершины Эвереста через несколько минут после того, как на нее поднялся русский проводник Анатолий Букреев{1}, работавший с американской коммерческой экспедицией, и незадолго до того, как на вершину Эвереста взошел Энди Харрис – проводник из Новой Зеландии, работавший с экспедицией, в состав которой входил я сам. С Букреевым я был едва знаком, но за предыдущие шесть недель успел хорошо узнать Харриса. Я быстро сделал четыре снимка Харриса и Букреева, принимавших эффектные позы покорителей вершины, развернулся и стал спускаться вниз. Мои часы показывали 13.17. В общей сложности я провел на «крыше мира» менее пяти минут.

Через пару минут я остановился и сфотографировал Юго-восточный хребет, по которому мы поднимались. Наводя объектив на двух карабкающихся вверх альпинистов, я заметил то, на что раньше не обращал внимания. На юге, где всего час назад небо было совершенно чистым, облака затянули Пумори, Ама-Даблам и другие более низкие вершины, окружавшие Эверест.

ПОТОМ, КОГДА УЖЕ БУДУТ НАЙДЕНЫ ТЕЛА ШЕСТИ ПОГИБШИХ В ТОТ ДЕНЬ, А ПОИСКИ ДВУХ ПРОПАВШИХ АЛЬПИНИСТОВ ПРЕКРАЩЕНЫ, КОГДА ВРАЧИ АМПУТИРУЮТ ПОРАЖЕННУЮ ГАНГРЕНОЙ ПРАВУЮ РУКУ БЕКА УЭТЕРСА, МОЕГО ТОВАРИЩА ПО КОМАНДЕ, МНОГИЕ НАЧНУТ ЗАДАВАТЬ ВОПРОС — ПОЧЕМУ.

Почему альпинисты не обратили внимания, что погодные условия явно ухудшаются? Почему опытные и знакомые с этими горами проводники не остановили восхождение относительно малоопытных альпинистов-любителей, которые заплатили им по шестьдесят пять тысяч долларов за человека, чтобы им помогли безопасно подняться на вершину Эвереста? Почему проводники продолжали вести людей вверх, увлекая их в смертельную ловушку?

Руководители двух экспедиций не могут ответить на эти вопросы, потому что они мертвы. Со своей стороны, я могу сказать, что ничего из того, что я увидел сразу после полудня 10 мая, не предвещало наступления сильнейшего урагана. Моему истощенному кислородным голоданием мозгу облака, появившиеся над большой ледовой долиной – Долиной Молчания{2}, казались редкими, невесомыми и вполне безобидными. Они плыли, светясь в лучах полуденного солнца, и по виду ничем не отличались от невинной дымки конвективного конденсата, которая после полудня почти каждый день поднимается над долиной.

В начале спуска меня охватило сильное беспокойство, но оно не было связано с погодными условиями: индикатор на моем кислородном баллоне показывал, что он почти пуст. Надо было срочно спускаться вниз.

Верхняя оконечность Юго-восточного гребня Эвереста похожа на тонкий, состоящий из острых глыб плавник из камня и нанесенного ветром снега. Она тянется примерно полкилометра между вершиной Эвереста и расположенным чуть ниже пиком под названием Южная вершина. Переход по зубчатому гребню не представляет особых технических трудностей, но маршрут этот крайне опасен: альпиниста на открытом пространстве может сдуть сильный ветер, который здесь часто бывает. Спустившись с вершины, я в течение пятнадцати минут с предельной осторожностью аккуратно пробирался над пропастью глубиной в 2200 метров, пока не достиг знаменитой ступени Хиллари. Она представляет собой крутой, почти вертикальный склон на гребне, и для перехода по ней необходима хорошая альпинистская подготовка. Как только я пристегнулся к закрепленной там страховочной веревке и приготовился спуститься вниз ступени, мне открылось пугающее зрелище.

Десятью метрами ниже, у основания ступени Хиллари, около двух десятков человек стояли в очереди на подъем. Три альпиниста уже поднимались, держась за веревку, по которой собирался спускаться и я. Мне пришлось отстегнуть карабин от веревки и отойти в сторону.

«Столпотворение» на подъеме создавали альпинисты из трех экспедиций: команды, к которой принадлежал я (это была группа платных участников, возглавляемая известным новозеландским проводником Робом Холлом), команды американского проводника Скотта Фишера и некоммерческой экспедиции из Тайваня. Двигаясь со скоростью улитки, что на высоте свыше 8000 метров является нормой, альпинисты один за другим одолевали ступень Хиллари, в то время как я с нетерпением ожидал своей очереди.

Вскоре меня нагнал Харрис, покинувший вершину следом за мной. Желая сохранить остатки кислорода в баллоне, я попросил его залезть в мой рюкзак и перекрыть клапан на регуляторе, что он и сделал. На протяжении последующих десяти минут я чувствовал себя на удивление прекрасно. Голова прояснилась. Я даже ощутил себя менее усталым, чем до отключения кислорода. Но потом мне вдруг показалось, что я задыхаюсь. В глазах потемнело, голова закружилась. Я был на грани обморока.

ОКАЗАЛОСЬ, ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ОТКЛЮЧИТЬ МОЙ КИСЛОРОДНЫЙ АППАРАТ, ХАРРИС, В ЗАТОРМОЖЕННОМ КИСЛОРОДНЫМ ГОЛОДАНИЕМ СОСТОЯНИИ, ОШИБСЯ И ОТКРЫЛ КЛАПАН НА ПОЛНУЮ МОЩНОСТЬ, И МОЙ БАЛЛОН МОМЕНТАЛЬНО ОПУСТЕЛ. Я ПРОСТО ИЗРАСХОДОВАЛ ОСТАТКИ СВОЕГО КИСЛОРОДНОГО ЗАПАСА.

Правда, был еще один баллон, ожидавший меня на Южной вершине, семьюдесятью метрами ниже, но, чтобы туда попасть, я должен был спуститься по самому опасному, открытому участку маршрута без кислородной поддержки.

В любом случае для начала надо было дождаться, пока рассосется толпа. Я сдвинул теперь уже бесполезную маску в сторону, воткнул ледоруб в промерзшую гору и присел на корточки. Пока я обменивался стандартными поздравлениями с проходящими мимо альпинистами, внутри меня все кипело.

«Да скорее же! Скорее! – мысленно подгонял я их. – Пока вы тут тормозите, я теряю клетки мозга миллионами!»

Большинство восходящих альпинистов принадлежало к группе Фишера, но почти в самом конце очереди появились двое людей из моей экспедиции – Роб Холл и Ясуко Намба. Сдержанной и замкнутой сорокасемилетней Намбе оставалось каких-то сорок минут до того, чтобы стать самой старшей среди женщин, поднявшихся на Эверест, и второй японкой, покорившей высочайшие пики на всех континентах – так называемые Семь вершин. Намба весила всего сорок шесть килограммов, но в ее тщедушном теле воробышка гнездилась невероятная решимость. С невероятным упорством она поднималась к вершине, движимая непоколебимым стремлением покорить Эверест.

Чуть позднее на верхушку ступени Хиллари взобрался Даг Хансен, еще один член нашей экспедиции. Даг был почтовым служащим из пригорода Сиэтла и моим другом на этой горе.

– Дело сделано! – прокричал я ему сквозь ветер, стараясь выглядеть бодрее, чем чувствовал себя на самом деле. Измученный Даг пробормотал из-под своей кислородной маски что-то невнятное, слабо пожал мне руку и, медленно и тяжело ступая, продолжил восхождение к вершине.

Замыкающим шел Скотт Фишер, которого я немного знал по Сиэтлу, где мы оба жили. Сила и неистощимая энергия Фишера стали легендой – в 1994 году он поднялся на Эверест, не пользуясь кислородными баллонами. Поэтому я был удивлен, увидев, как медленно он шел и каким измученным выглядело его лицо, когда он сдвинул маску, чтобы меня поприветствовать.

– Брююююс! – с наигранной веселостью воскликнул он. Фишер часто приветствовал людей этим именем, независимо от того, как их звали на самом деле.

Когда я спросил, как у него дела, Фишер заверил, что чувствует себя прекрасно.

– Только сегодня почему-то немного тяжело идти. А так все замечательно.

Наконец ступень Хиллари освободилась, я пристегнул карабин к страховочной веревке, обошел Фишера, который пытался перевести дух, опершись на ледоруб, и перемахнул через край.

Было уже начало четвертого, когда я добрался до Южной вершины. Клубы облаков накрыли верхушку Лхоцзе (8511 метров) и начали подползать к пирамиде Эвереста. Погода уже не казалась такой солнечной и безобидной, как раньше. Я схватил полный кислородный баллон, засунул его в рюкзак, присоединил к трубке маски и поспешил вниз в сгущающиеся облака. Через минуту после того, как я сошел с Южной вершины, посыпал мелкий снег, и видимость стала нулевой.

На 122 вертикальных метра выше меня вершина все еще была освещена яркими лучами солнца, а небо было безукоризненно голубым. На вершине горы мои товарищи развлекали себя разными пустяками: запечатлевали свое прибытие на высшую точку планеты, размахивали флагами, попусту расходуя драгоценные секунды. Никто из них не подозревал, что впереди ждет суровое испытание.

НИКТО НЕ ПРЕДПОЛАГАЛ, ЧТО К КОНЦУ ЭТОГО ДОЛГОГО ДНЯ КАЖДАЯ ДРАГОЦЕННАЯ МИНУТА МОЖЕТ СТАТЬ РЕШАЮЩЕЙ – ВЫЖИВУТ ОНИ ИЛИ УМРУТ.

Глава 2. Дехрадун, Индия

1852 год. 680 метров

Однажды зимой, вдалеке от заснеженных гор, я нашел в «Книге чудес» Ричарда Галлибертона блеклое фото Эвереста. Это была довольно плохая репродукция: зубчатые пики белели на фоне гротескно зачерненного неба. Сам Эверест располагался на заднем плане и не выделялся на фоне остальных пиков, но это не имело никакого значения. Все равно он был самой высокой горой. Я мечтал, и мои мечты, словно ключом, открыли эту картинку, и я, мальчишка, вошел в нее, встал на гребне обдуваемой ветром горы и поднялся к вершине, которая уже не казалось такой далекой и недосягаемой…

Когда человек растет, его обуревают безудержные фантазии, и мечта об Эвересте – одна из них. Не я один грезил об этой высочайшей и недосягаемой точке планеты, на которую еще не ступала нога человека. Эверест был создан для того, чтобы и мальчишки, и взрослые мужчины мечтали его покорить.

Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

Точные подробности этой истории неизвестны, потому что она стала легендой и обросла мифами. Неоспоримо лишь то, что произошла она в 1852 году, в конторе Главной службы тригонометрической топографической съемки Индии, в северной горной станции Дехрадун. Согласно наиболее правдоподобной версии событий, в кабинет главного топографа Индии сэра Эндрю Во вбежал клерк с сообщением, что бенгальский «вычислитель» Радханат Сикхдар из калькуттского топографического отделения «обнаружил самую высокую гору в мире». (Во времена Эндрю Во «вычислителями» или, как тогда говорили, «компьютерами», работали люди, а не машины.) За три года до этого полевые топографы впервые измерили угол подъема горы, которую они назвали Пиком XV, при помощи двадцатичетырехдюймового теодолита{3}. Сам Пик XV находился в Гималаях на территории закрытого королевства Непал.

До тех пор, пока Сикхдар, используя топографические данные, не рассчитал высоту горы, никто и не подозревал, что Пик XV может быть чем-либо примечателен. Угол подъема горы измеряли с шести разных точек в северной Индии, расположенных на расстоянии приблизительно ста пятидесяти километров от самого пика. Топографы видели лишь верхушку Пика XV, скрытого множеством высоких пиков на переднем плане, отчего создавалось впечатление, что некоторые из них гораздо выше. Однако тщательные тригонометрические вычисления Сикхдара (который учитывал такие факторы, как кривизна земной поверхности, атмосферная рефракция и горизонтальный угол теодолитного хода) показали, что Пик XV возвышается на 8840{4} метров (или 29 002 фута) над уровнем моря, что делало его самой высокой точкой планеты.

Через девять лет после того, как подсчеты Сикхдара высоты Пика XV проверили и перепроверили, Эндрю Во в 1865 году назвал гору Эверестом – в честь своего предшественника, главного топографа Индии сэра Джорджа Эвереста. Впрочем, англичане были далеко не первыми людьми, давшими имя этой горе.

ТИБЕТЦЫ, ЖИВШИЕ К СЕВЕРУ ОТ БОЛЬШОЙ ГОРЫ, НАЗЫВАЛИ ЕЕ КРАСИВЫМ ИМЕНЕМ ДЖОМОЛУНГМА, ЧТО В ПЕРЕВОДЕ ОЗНАЧАЕТ «БОГИНЯ – МАТЬ МИРА», А НЕПАЛЬЦЫ, ПРОЖИВАВШИЕ К ЮГУ ОТ ГОРЫ, НАЗЫВАЛИ ЕЕ САГАРМАТХА, «БОГИНЯ НЕБА».

Однако Во решил игнорировать местные топонимы (несмотря на то что официальная колониальная политика поощряла сохранение местных и освященных временем наименований), и название Эверест прижилось.

Прошло совсем немного времени после того, как человечество узнало, что Эверест является самой высокой точкой планеты, и альпинисты решили покорить его вершину. В 1909 году американский исследователь Роберт Пери вышел к Северному полюсу, а в 1911 году норвежская экспедиция под руководством Руаля Амундсена достигла Южного полюса. В этой ситуации Эверест, или, как его тогда называли, Третий полюс, остался единственным непокоренным из значимых мест Земли, и к нему стали стремиться многие исследователи. По словам Гюнтера О. Диренфурта, известного альпиниста и историка, описавшего первые гималайские экспедиции, покорение этой вершины стало «задачей общечеловеческого масштаба, от решения которой нельзя отказаться, каких бы потерь она ни стоила».

Эти потери, как показало время, оказались весьма значительными. ПОСЛЕ ТОГО, КАК В 1852 ГОДУ СИКХДАР ПРОВЕЛ СВОИ ВЫЧИСЛЕНИЯ, ГОРУ БУДУТ ШТУРМОВАТЬ ПЯТНАДЦАТЬ ЭКСПЕДИЦИЙ, ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ АЛЬПИНИСТА ПОГИБНУТ, И ПРОЙДЕТ СТО ОДИН ГОД – ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ЧЕЛОВЕК НЕ ВЗОЙДЕТ НА ВЕРШИНУ ЭВЕРЕСТА.

Многие альпинисты и знатоки гор не считают Эверест особо привлекательной вершиной. Пропорции горы слишком велики, она очень широкая в основании, и может показаться, что ее склоны являются чрезвычайно грубо высеченными. Однако то, чего Эвересту не хватает с точки зрения эстетики и изящества, он с лихвой компенсирует своими абсолютно умопомрачительными размерами.

Эверест стоит на границе Непала и Тибета, на 3660 метров возвышаясь над долиной у своего основания, и имеет вид трехгранной пирамиды из блестящего льда и темных бороздчатых скал. Первые восемь экспедиций на Эверест провели англичане. Все эти экспедиции штурмовали Эверест с северной, тибетской стороны. Это объяснялось не только тем, что именно с этой стороны было проще подступиться к горе, но и тем, что в 1921 году правительство Тибета открыло для иностранцев свои границы, долгое время находившиеся под замком, а Непал оставался по-прежнему закрытой страной.

Чтобы добраться от города Дарджилинга до подножия горы, первым покорителям Эвереста надо было преодолеть шестьсот километров по сложно проходимому тибетскому плато. Их знания пагубного воздействия больших высот на человеческий организм были минимальными, а снаряжение просто смешным по сравнению с тем, которым пользуются современные альпинисты. Тем не менее в 1924 году член третьей британской экспедиции Эдвард Феликс Нортон смог подняться до высоты 8573 метра, то есть всего 274 метра не дойдя до вершины. Ему пришлось развернуться из-за неимоверной усталости и снежной слепоты. Это было поистине огромное достижение, которое, возможно, никому не удалось превзойти за последующие двадцать девять лет.

Я говорю «возможно», потому что через четыре дня после попытки Нортона на штурм вершины отправились два других участника той же британской экспедиции 1924 года. Это были альпинисты Джордж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин, они с первыми лучами солнца 8 июня вышли из высокогорного лагеря по направлению к вершине.

Имя Мэллори неразрывно связано с Эверестом – он был вдохновителем первых трех экспедиций. Именно Мэллори во время лекционного турне по Соединенным Штатам в ответ на вопрос назойливого журналиста, почему он решил подняться на Эверест, сказал свою знаменитую фразу: «Потому что он существует».

В 1924 году Джорджу Мэллори было тридцать восемь лет, он был женат, имел троих маленьких детей и работал директором школы. Выходец из высших слоев английского общества, эстет, романтик и идеалист, благодаря своей атлетической грации, светскому шарму и удивительной красоте Мэллори был любимцем интеллектуалов, таких как Литтон Стрейчи{5} и члены кружка Блумсбери{6}. Мэллори всегда был «в образе» и, сидя в палатке высоко на склоне Эвереста, читал спутникам наизусть отрывки из «Гамлета» и «Короля Лира».

8 июня 1924 года, когда Ирвин и Мэллори медленно поднимались к вершине Эвереста, ее затянуло облаками, поэтому оставшиеся в лагере члены экспедиции не могли видеть своих товарищей. В 12:50 облака на мгновение расступились, и Ноэл Одел ясно увидел силуэты Мэллори и Ирвина. Они приблизительно на пять часов выбились из графика восхождения, но «осторожно и целеустремленно» продвигались к вершине.

ДВУМ СМЕЛЬЧАКАМ НЕ СУЖДЕНО БЫЛО ВЕРНУТЬСЯ В ЛАГЕРЬ, БОЛЬШЕ МЭЛЛОРИ И ИРВИНА НИКТО НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ. ВЫШЛИ ЛИ ОБА ИЗ НИХ ИЛИ ХОТЯ БЫ ОДИН НА ВЕРШИНУ ЭВЕРЕСТА ДО ТОГО, КАК НАВСЕГДА ИСЧЕЗЛИ В СНЕГАХ?

Мы этого не знаем, но вопрос, удалось ли им покорить Эверест или нет, обсуждают по сей день. Скорее всего, до вершины Мэллори и Ирвин так и не дошли. Доказательств, что они поднялись на пик, не существует, поэтому, по официальной версии, у нас нет оснований считать, что они покорили Эверест{7}.

После многих столетий затворничества Непал в 1949 году открыл свои границы для внешнего мира, а еще через год новый коммунистический режим в Китае запретил иностранцам въезд в Тибет. В результате все желающие подняться на Эверест начали штурмовать вершину с южного склона.

Весной 1953 года большая группа британских альпинистов стала третьей по счету экспедицией, пытавшейся штурмовать Эверест со стороны Непала. Она была организована с пылом, свойственным Крестовым походам, и ресурсами, сравнимыми с теми, которые необходимы для проведения военной кампании. 28 мая, после двух с половиной месяцев титанических усилий, альпинисты разбили лагерь на Юго-восточном гребне на высоте 8504 метра. На следующее утро крепкий новозеландец Эдмунд Хиллари и высококвалифицированный шерп-альпинист Тенцинг Норгей взяли кислородные баллоны и вышли из лагеря.

Около 9 утра они уже стояли на Южной вершине и смотрели на узкий, как бритва, гребень, ведущий непосредственно к самой вершине Эвереста. Еще через час они дошли до подножия уступа, который, по словам Хиллари, оказался «самой серьезной проблемой на гребне». Это была «каменная ступень метров двенадцать высотой… Сама по себе скала была гладкой, практически отвесной и без выступов и углублений. Эта скала могла бы, пожалуй, стать занятным упражнением для тренировки опытных альпинистов приятным воскресным днем где-нибудь в Лейк-Дистрикт{8}, но тут казалось, что это препятствие было для нас непреодолимо».

Пока Тенцинг подавал веревку снизу, Хиллари втиснулся в расщелину между каменным основанием и вертикально торчащим наносом плотного снега и сантиметр за сантиметром начал подниматься на уступ, который впоследствии получит название «Ступень Хиллари». Подъем был сложным, и поднимался альпинист с передышками, но Хиллари не сдавался. Вот что он напишет впоследствии:

«…Наконец, я выбрался из расщелины и поднялся на широкий карниз. Некоторое время я лежал, восстанавливая дыхание, и потом впервые ощутил непоколебимую уверенность, что теперь нас ничто не остановит на пути к вершине. Я твердо встал на краю карниза и жестом показал Тенцингу, чтобы он начал подниматься. Я вцепился в веревку, Тенцинг, извиваясь, карабкался вверх, до тех пор, пока, полностью выбившись из сил, не поднялся и растянулся на карнизе, как гигантская рыба, которую только что вытащили из моря после ожесточенной борьбы».

Борясь с усталостью, альпинисты продолжили подъем по волнообразному гребню. В страдающем от недостатка кислорода мозгу Хиллари назойливо и монотонно крутился вопрос:

«Интересно, хватит ли у нас сил дойти? Я обошел один из очередных бугров и увидел, что гребень впереди меня идет вниз, и перед нами открывается вид на Тибет. Я посмотрел вверх и увидел, что над нами возвышается закругленный сугроб. Еще несколько сильных ударов ледорубом, еще несколько осторожных шагов – и Тенцинг[3] и я стояли на вершине».

Вот так, незадолго до полудня 29 мая 1953 года, Хиллари и Тенцинг стали первыми людьми, поднявшимися на вершину Эвереста.

Через три дня информация о покорении Эвереста дошла до королевы Елизаветы. Это произошло накануне ее коронации. Сообщение о восхождении на Эверест было опубликовано 2 июня в лондонской газете Times. Чтобы конкуренты не опередили Times с публикацией этой новости, сообщение с Эвереста передали шифрованной радиограммой, которую отправил молодой корреспондент Джеймс Моррис. Через двадцать лет этот Моррис станет известным и уважаемым писателем, благополучно поменяет свой пол и вместо имени, данного ему после рождения, станет зваться женским именем Джен. Через четыре десятилетия после первого восхождения Моррис напишет в своей книге «Покорение Эвереста. Первое восхождение и сенсация, короновавшая королеву»:

«Сейчас трудно представить тот почти мистический восторг, с которым британцы встретили совпадение этих двух событий – коронация и покорение Эвереста. Страна медленно выходила из бедственного положения, в котором пребывала с начала Второй мировой войны, британцы осознавали, что их великая империя распадается, и это неизбежно повлечет ослабление влияния Англии во всем мире. При этом британцы почти убедили себя, что вступление молодой королевы на престол знаменует начало перемен – переход в новую «елизаветинскую эпоху», как любили тогда писать в газетах.

День коронации 2 июня 1953 года стал радостным и символическим днем надежды на возрождение, в котором сконцентрировались патриотические чаяния всех британцев. И – о, чудо! – именно в этот день издалека, с рубежей старой империи, пришло известие, что экспедиция английских альпинистов, верная традициям британских исследователей и искателей приключений… поднялась на «крышу мира», достигла последнего из непокоренных мест на Земле…

В этот момент в сердцах британцев всколыхнулось целое море чувств: гордость, патриотизм, грусть о потерянном в прошлой войне и отчаянная храбрость, надежда на новое, светлое будущее… Люди определенного возраста по сей день хорошо помнят те минуты, когда дождливым июньским утром в ожидании приближения коронационной процессии, проходившей по улицам Лондона, они услышали удивительную новость о том, что их соотечественники покорили «крышу мира».

Тенцинг мгновенно стал национальным героем в трех странах сразу: в Индии, Непале и Тибете, при этом каждая из этих стран претендовала на то, чтобы его чествовали как представителя их собственной, а не какой-либо другой нации. Эдмунду Хиллари был пожалован рыцарский титул, он стал называться «сэр». Его портрет появился на почтовых марках, в комиксах, в книгах, в кино, на обложках журналов – не прошло и дня, как пчеловод из Окленда со словно вырубленными из камня чертами лица превратился в одного из самых знаменитых людей на планете.

Хиллари и Тенцинг поднялись на Эверест за месяц до того, как меня зачали родители, поэтому я не смог разделить чувства гордости и восхищения, которые тогда испытали многие люди во всем мире. Друзья постарше утверждают, что покорение Эвереста сравнимо с первым шагом астронавта на Луне. Однако десять лет спустя очередное восхождение на Эверест помогло определить, как будет складываться моя жизнь.

22 мая 1963 года тридцатидвухлетний врач из Миссури Том Хорнбейн и тридцатишестилетний профессор теологии из Орегона Вилли Ансоулд дошли до вершины Эвереста по маршруту, по которому еще никто не проходил, а именно – по крайне опасному Западному гребню. К тому времени на Эвересте уже побывали четыре группы альпинистов, и на вершине стояли в общей сложности одиннадцать человек, однако путь по Западному гребню был значительно сложнее обоих ранее проторенных маршрутов: через Южное седло и Юго-восточный гребень или через Северное седло и Северо-восточный гребень. Восхождение Хорнбейна и Ансоулда с полным основанием назвали одним из величайших подвигов, навеки вошедших в анналы альпинизма.

К концу восхождения два американца достигли так называемой Желтой Полосы – крутой и сыпучей скалы, которую все альпинисты совершенно обоснованно считали необыкновенно опасной. Чтобы преодолеть этот подъем, надо было приложить титанические усилия и продемонстрировать высочайшее альпинистское мастерство. Никогда ранее такой невообразимо сложный подъем не выполняли на столь экстремальной высоте. После преодоления Желтой Полосы у Хорнбейна и Ансоулда появились большие сомнения в том, что им удастся с нее спуститься. Они решили, что самым надежным способом вернуться живыми и невредимыми будет выйти на вершину и идти вниз по хорошо отработанному маршруту через Юго-восточный гребень. Учитывая позднее время, незнакомую альпинистам территорию и стремительно убывающий запас кислорода в баллонах, это было крайне смелое решение.

Хорнбейн и Ансоулд поднялись на вершину в 18.15, когда садилось солнце, и провели ночь под открытым небом на высоте более 8530 метров. На тот момент еще ни один альпинист не разбивал лагерь на такой экстремальной высоте. Ночь была холодная, но, к счастью, безветренная. Хотя позже Ансоулду ампутировали отмороженные пальцы ног, оба альпиниста выжили и смогли поведать историю своего восхождения.

Я был тогда девятилетним мальчишкой и жил в Корваллисе, штат Орегон, там же, где и Ансоулд. Он был близким другом моего отца, и иногда я играл с его старшими детьми – Регоном и Дэви. Первый был на год старше меня, второй – на год младше.

За несколько месяцев до отъезда Вилли Ансоулда в Непал я вместе с моим отцом, Вилли и Регоном покорил вершину моей первой горы. Это был ничем не примечательный вулкан высотой 2743 метра в Каскадных горах, на который в наши дни горнолыжники поднимаются на подъемнике. Совершенно неудивительно, что рассказы о восхождении на Эверест в 1963 году так сильно повлияли на мое детское воображение. И если кумирами моих приятелей в те годы были Джон Гленн{9}, Сэнди Коуфакс{10} и Джонни Юнайтес{11}, то моими героями стали Хорнбейн и Ансоулд.

Не скрою, я втайне мечтал когда-нибудь покорить Эверест, и это желание не покидало меня более десяти лет. Когда мне исполнилось двадцать, альпинизм стал смыслом моей жизни, затмив все остальные занятия и увлечения.

ПОКОРИТЬ ГОРНУЮ ВЕРШИНУ ЗНАЧИЛО СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО КОНКРЕТНОЕ, ОЩУТИМОЕ И НЕОСПОРИМОЕ. В ТО ВРЕМЯ В МОЕЙ ОБЫДЕННОЙ ЖИЗНИ НЕ ХВАТАЛО ПОДВИГА И СЕРЬЕЗНОГО ВНУТРЕННЕГО СМЫСЛА, И ТОЛЬКО РИСКИ И ОПАСНОСТИ, СВЯЗАННЫЕ С АЛЬПИНИЗМОМ, ПОМОГАЛИ МНЕ ПОЧУВСТВОВАТЬ, ЧТО Я ЖИВУ И ДЫШУ ПОЛНОЙ ГРУДЬЮ.

Мое хобби помогало мне подняться над равниной банальности, и я наслаждался риском, с которым это занятие связано, радовался широким горизонтам, которые открывались моему взору.

К тому же альпинизм помогал мне чувствовать свою причастность к группе избранных. Круг альпинистов представлял собой закрытое сообщество смельчаков и идеалистов, которое было не слишком заметным, но на удивление не затронутым пагубным влиянием современного мира. В культуре альпинистов сложилась ярко выраженная атмосфера конкурентной борьбы, соперничества и «мачизма», однако по большей части люди стремились произвести впечатление исключительно на членов своего круга. Среди альпинистов ценился не столько сам факт покорения той или иной вершины, сколько то, как это было сделано. Уважение и престиж зарабатывали за счет выбора самых сложных маршрутов и преодоления их с минимальным техническим оборудованием и максимальной смелостью. Самыми уважаемыми считались так называемые «вольные одиночки» – отчаянные смельчаки, штурмовавшие вершины без веревок или какого-либо другого альпинистского оборудования.

В те годы я жил только для того, чтобы заниматься альпинизмом, и существовал на пять-шесть тысяч долларов в год. Я работал плотником и занимался промышленной ловлей лосося до тех пор, пока не зарабатывал достаточно денег, чтобы отправиться в очередное путешествие на Бугабу, Титон или Аляскинский хребет. Однако, когда мне было приблизительно лет двадцать пять, я оставил свои детские мечты о покорении Эвереста. Тогда у наиболее «продвинутых» альпинистов вошло в моду пренебрежительно называть Эверест «грудой шлака» – мол, этой горе недоставало технических сложностей и эстетической привлекательности, чтобы считаться достойной целью для «серьезных» альпинистов, в числе которых я так стремился оказаться. В результате я начал с некоторым пренебрежением относиться к самой высокой горе мира.

Причина такого снобизма была очень проста – к началу восьмидесятых годов прошлого века на Эверест совершили более ста восхождений по наиболее легкому маршруту через Южное седло и Юго-восточный гребень. И я сам, и все те, к мнению которых я прислушивался, окрестили маршрут по Юго-восточному гребню «дорогой для яков». Наше отношение к Эвересту стало еще более пренебрежительным после того, как в 1985 году совсем юный, но выдающийся альпинист Дэвид Бришерс вывел на вершину мира состоятельного пятидесятипятилетнего техасца с весьма ограниченным альпинистским опытом по имени Дик Басс. Средства массовой информации самым восторженным образом отзывались об этом достижении, и никто даже не упомянул тот факт, что у этой «медали» может быть и обратная сторона.

Дело в том, что до восхождения Басса на Эверест эту гору штурмовали главным образом представители альпинистской элиты. По словам редактора журнала Climbing Майкла Кеннеди, «получить приглашение для участия в экспедиции на Эверест было честью, которой удостаивались лишь те, кто прошел многолетний курс обучения на более низких вершинах. Восхождение на самую высокую гору в мире означало, что ее покоритель становился одной из ярчайших звезд альпинизма». Восхождение Басса в корне изменило это представление. Басс взошел на Эверест и стал первым человеком, покорившим все Семь вершин{12}, и этот подвиг не только принес ему мировую известность, но и привел к тому, что полчища альпинистов-любителей последовали его примеру и бросились штурмовать «крышу мира» при помощи проводников, в результате чего альпинизм на Эвересте бесповоротно вступил в эру коммерции.

– Для стареющих людей наподобие Уолтера Митти{13}, то есть для таких, как я, Дик Басс стал, бесспорно, примером для подражания, – с ярко выраженным техасским акцентом говорил Сиборн Бек Уэтерс, когда в апреле прошлого года мы шли к базовому лагерю на Эвересте.

Беку было сорок девять лет, и работал он патологоанатомом в Далласе. В экспедиции Роба Холла 1996 года он стал одним из восьми платных участников.

– БАСС ДОКАЗАЛ, ЧТО ЗАБРАТЬСЯ НА ЭВЕРЕСТ ВПОЛНЕ ПОД СИЛУ ОБЫЧНЫМ ЛЮДЯМ. ЕСЛИ ТЫ В НОРМАЛЬНОЙ ФИЗИЧЕСКОЙ ФОРМЕ И РАСПОЛАГАЕШЬ СВОБОДНЫМИ СРЕДСТВАМИ, ТО, ПОЖАЛУЙ, САМЫМ ТРУДНЫМ ДЕЛОМ ДЛЯ ТЕБЯ БУДЕТ ОТПРОСИТЬСЯ С РАБОТЫ И ДВА МЕСЯЦА ПРОВЕСТИ В РАЗЛУКЕ С СЕМЬЕЙ.

Как показывает практика, для огромного числа альпинистов ни отрыв от будничной жизни, ни серьезные финансовые затраты не становятся непреодолимым препятствием. За последние пять лет количество восхождений и попыток восхождений на Семь вершин, в особенности на Эверест, возросло до невероятных масштабов. И, как следствие растущего спроса, в той же пропорции возросло и количество коммерческих фирм, предлагающих услуги проводников для восхождения, в особенности на Эверест. Весной 1996 года на склонах высочайшей горы мира находилось тридцать экспедиций, как минимум десять из которых были организованы на сугубо коммерческих началах.

Правительство Непала пришло к выводу, что толпы стремящихся на вершину Эвереста альпинистов создают серьезные проблемы с точки зрения безопасности, воздействия на окружающую среду и не лучшим образом отражаются на эстетическом восприятии склонов. Непальские министры обсудили этот вопрос и приняли решение повысить плату за пермит на восхождение. Таким образом, правительство одним камнем убивало сразу двух зайцев: оно ограничивало количество альпинистов и одновременно увеличивало приток иностранной валюты в опустевший бюджет страны.

В 1991 году непальские власти брали 2300 долларов с человека за разрешение, позволявшее подняться на Эверест в составе экспедиции с неограниченным количеством участников. В 1992 году плату за пермит увеличили до 10 000 долларов для экспедиции численностью до девяти человек плюс 1200 долларов за каждого дополнительного альпиниста.

Несмотря на увеличения стоимости, к Эвересту «не зарастала народная тропа». Весной 1993 года, в сороковую годовщину первого восхождения на Эверест, с непальской стороны гору штурмовало рекордное число экспедиций, а именно – пятнадцать команд общей численностью 294 человека.

Осенью того же года непальское министерство по туризму снова повысило плату за разрешение на восхождение, которая теперь составила заоблачную сумму в 50 000 долларов для экспедиции не более пяти человек плюс 10 000 долларов за каждого дополнительного участника. При этом общая численность иностранцев в экспедиции не могла превышать семи человек. Также правительство постановило, что в течение одного альпинистского сезона с непальской стороны к восхождению будет допущено максимум четыре экспедиции.

Однако непальцы не учли, что власти Китая брали за разрешение на подъем со стороны Тибета всего 15 000 долларов, не ограничивая ни численного состава команды, ни количества экспедиций в течение сезона. Очень быстро поток желающих подняться на Эверест переключился с Непала на Тибет, после чего сотни непальских шерпов остались без работы. Непальские шерпы и предприниматели, теряя деньги, подняли страшный шум, и весной 1996 года Непал в срочном порядке отменил наложенное ранее ограничение максимального количества экспедиций до четырех в сезон. Ну, и как водится, раз уж этим вопросом занялись, то и в очередной раз подняли плату за разрешение на подъем – на этот раз до 70 000 долларов для экспедиции максимум из семи человек плюс еще 10 000 долларов за каждого дополнительного альпиниста.

Однако, судя по тому, что весной 1995 года шестнадцать из тридцати экспедиций поднимались на Эверест со стороны Непала, высокая плата за разрешение на восхождение никак не уменьшила количество желающих покорить главную вершину планеты.

Еще до трагического завершения предмуссонного альпинистского сезона 1996 года резкое увеличение количества коммерческих экспедиций за прошедшее десятилетие стало весьма сложным и щекотливым вопросом.

ТРАДИЦИОНАЛИСТЫ ОСКОРБЛЯЛИСЬ, ЧТО САМУЮ ВЫСОКУЮ ГОРУ В МИРЕ ПРОДАВАЛИ БОГАТЫМ ВЫСКОЧКАМ, НЕКОТОРЫЕ ИЗ КОТОРЫХ БЕЗ ПОМОЩИ ПРОВОДНИКОВ ВРЯД ЛИ ПОДНЯЛИСЬ БЫ ДАЖЕ НА ВЕРШИНУ ТАКОЙ «ПУСТЯЧНОЙ» ДЛЯ ОПЫТНОГО АЛЬПИНИСТА ГОРЫ, КАК РЕЙНИР{14}. ПРОИСХОДИТ ПОЛНАЯ ПРОФАНАЦИЯ ЭВЕРЕСТА, ГОРУ ОСКВЕРНИЛИ, ВТОРИЛИ ИМ ПУРИСТЫ.

Критики также обращали внимание на следующий факт: коммерциализация Эвереста привела к тому, что эта некогда священная гора погрязла в дрязгах американского правосудия. Некоторые клиенты, заплатившие весьма внушительные суммы за эскорт-сервис на вершину, не вышли на самую высокую точку мира, после чего подали на своих проводников в суд.

– Иногда может попасться клиент, который совершенно уверен, что купил гарантированный билет на вершину, – говорил Питер Этанс, известный и уважаемый проводник, который участвовал в одиннадцати экспедициях на Эверест и четыре раза сам поднялся на вершину{15}. – Некоторые просто не в состоянии понять, что экспедиция на Эверест – это вам не на швейцарском железнодорожном экспрессе прокатиться.

Как это ни печально, но необходимо признать, что часть судебных исков была полностью обоснованной. Неоднократно случалось, что пользующиеся плохой репутацией или некомпетентные компании не выдерживали данных ими обязательств и не могли решить такие логистические вопросы, как, например, доставка необходимого кислорода. Проводники в некоторых экспедициях бросали клиентов, заплативших им серьезные деньги, а сами поднимались на вершину. И озлобленные заказчики справедливо делали вывод, что их взяли с собой только для того, чтобы оплатить восхождение безответственного гида. В 1995 году руководитель одной из коммерческих экспедиций бесследно исчез в неизвестном направлении еще до начала восхождения вместе с полученными от клиентов десятками тысяч долларов.

В марте 1995 года мне позвонил редактор журнала Outside и предложил присоединиться к коммерческой экспедиции на Эверест, которая стартовала через пять дней. После возвращения я должен был написать статью о коммерциализации горы, а также о проблемах, которые с этим связаны. По мнению редакции, сам я не должен был подниматься на Эверест. Редактор говорил, что я буду находиться в базовом лагере на леднике Восточный Ронгбук у подножия горы со стороны Тибета. Мне очень хотелось поехать. Дело дошло до того, что я даже заказал авиабилеты и сделал все необходимые прививки, – но в последний момент отказался от предложения журнала.

Учитывая, что я долгие годы с пренебрежением относился к Эвересту, читатель вполне резонно может предположить, что я отказался из принципа. На самом деле звонок и предложение журнала неожиданно пробудили во мне зарытое в самые далекие уголки подсознания желание покорить самую высокую гору в мире.

Я ОТКАЗАЛСЯ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО НЕ ХОТЕЛ ПРОВЕСТИ ДВА МЕСЯЦА У ПОДНОЖИЯ ЭВЕРЕСТА, НЕ ИМЕЯ ВОЗМОЖНОСТИ ПОДНЯТЬСЯ ВЫШЕ БАЗОВОГО ЛАГЕРЯ. Я РЕШИЛ, ЧТО РАЗ УЖ ЛЕЧУ НА КРАЙ СВЕТА И ВОСЕМЬ НЕДЕЛЬ БУДУ НАХОДИТЬСЯ ВДАЛИ ОТ ЖЕНЫ И ДОМА, ТО Я ДОЛЖЕН ИМЕТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ПОДНЯТЬСЯ НА ВЕРШИНУ.

Я спросил редактора журнала Outside Марка Брайанта, есть ли возможность перенести это задание на двенадцать месяцев (что дало бы мне время на тренировку и подготовку к экспедиции). Кроме этого, я поинтересовался, может ли журнал найти мне место в какой-нибудь из наиболее известных и проверенных компаний, организующих платные экспедиции, а также внести за меня 65 000 долларов, что дало бы мне шанс самому подняться на вершину. Если честно, я не ожидал, что редактор согласится на мои условия. За последние пятнадцать лет я написал для Outside более шестидесяти статей, и расходы на рабочие поездки редко превышали две-три тысячи долларов.

Брайант посоветовался с издателем и перезвонил мне на следующий день. Он сказал, что журнал не готов расстаться с 65 000 долларов, однако он сам и остальные редакторы считают, что статья о коммерциализации Эвереста была бы крайне интересной и важной. Он сказал, что если я очень хочу подняться на вершину, то журнал рассмотрит разные варианты, изыщет способ и поможет мне осуществить мою мечту.

За тридцать три года, в течение которых я называл себя альпинистом, мне довелось совершить несколько сложных восхождений. На Аляске я поднялся по опасному и до меня не проторенному маршруту на Лосиный Зуб, а также совершил одиночное восхождение на Палец Дьявола, для чего мне пришлось три недели в полной изоляции провести на отдаленном леднике. Я осуществил несколько крайне тяжелых и опасных ледовых подъемов в Канаде и Колорадо. В районе южной оконечности материка Южной Америки, там, где ветер метет по земле словно «божья метла», или «la escoba de Dios», как выражаются местные жители, я взобрался на страшный вертикальный гранитный шпиль в полтора километра высотой под названием Серро-Торре. Этот пик обдувают ветра со скоростью пятьдесят метров в секунду, его поверхность покрыта ломкой и скользкой наледью, и в былые годы (но уже не сейчас) он считался самой неприступной горой в мире.

Однако надо иметь в виду, что эти чудеса альпинистской отваги я совершил в далеком прошлом, в возрасте от двадцати до тридцати и чуть более лет, то есть за пару десятилетий до отписываемых ныне событий. Теперь мне исполнился уже сорок один год, мои самые смелые восхождения остались в далеком прошлом, у меня появилась седина в бороде, слабые десны и восемь килограммов лишнего веса вокруг талии. Я был женат на женщине, которую очень сильно любил, и она отвечала мне взаимностью. Я нашел, наконец, способ стабильного заработка и впервые за свою жизнь жил выше черты бедности. В общем, моя страсть к альпинизму слегка остыла, и я наслаждался простыми радостями жизни, из которых у меня сложилось некое подобие маленького и тихого счастья.

Замечу, что все мои предыдущие восхождения проходили далеко на не самых впечатляющих высотах. Я ни разу не поднимался выше 5240 метров, что ниже высоты, на которой расположен базовый лагерь отправляющихся на Эверест экспедиций.

Я ПРЕКРАСНО ЗНАЛ ИСТОРИЮ АЛЬПИНИЗМА, И ДЛЯ МЕНЯ НЕ БЫЛО СЕКРЕТОМ ТО, ЧТО С 1921 ГОДА, КОГДА АНГЛИЧАНЕ ВПЕРВЫЕ ВЫШЛИ К ГОРЕ, НА ЕЕ СКЛОНАХ ПОГИБЛО БОЛЕЕ СТА ТРИДЦАТИ ЧЕЛОВЕК. ПО СТАТИСТИКЕ ПОЛУЧАЛОСЬ, ЧТО НА КАЖДЫХ ЧЕТЫРЕХ АЛЬПИНИСТОВ, ДОШЕДШИХ ДО ВЕРШИНЫ, ПРИХОДИЛАСЬ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО ОДНА СМЕРТЬ.

Кроме этого, я понимал, что многие из тех, кто погибли на Эвересте, были гораздо более сильными и подготовленными, а также имели больше опыта высотных восхождений, чем я. Но детские мечты не умирают, и, как выяснилось на практике, голос здравого смысла можно легко игнорировать. В конце февраля 1996 года мне позвонил Брайант и сообщил, что мне нашли место в экспедиции на Эверест, организованной Робом Холлом. Когда редактор спросил, уверен ли я, что хочу в этой экспедиции участвовать, я не задумываясь ответил ему «Да!».

Глава 3. Над Северной Индией

29 марта 1996 года. 9144 метра

Я рассказал им притчу. Вот, говорю я, планета Нептун. Самая обыкновенная планета Нептун, а не рай, потому что я не знаю, что такое рай. И вы поймете, что в этой притче говорится только о вас – именно о вас и ни о ком другом. Та к вот, говорю я, есть там у них одна большая скала, и я должен предупредить, что люди на Нептуне довольно глупые и самонадеянные, а все это потому, что каждый из них привязан к своей собственной ниточке. Та к вот, некоторые из них совершенно помешались на этой самой горе. Вы не поверите, сказал я, но ценой жизни или смерти, на пользу или во вред, но эти люди завели себе привычку и все свое время и силы тратят в погоне за славой, забираясь на самые крутые склоны, которые только могут найти. И все как один возвращаются с них в приподнятом настроении.

Самое интересное в этом вот что – большинство из них позже изменили свои привычки и начали взбираться по более легким и безопасным склонам. И все равно находились в приподнятом состоянии, и это было заметно и по решительному выражению, появившемуся на их лицах, и по удовлетворению, которое светилось в их глазах. И, как я уже подчеркивал ранее, все это происходило на Нептуне, а не в раю, где положение вещей, может, и вообще никак изменить нельзя.

Джон Менлав Эдвардс «Письмо от человека»

Через два часа после взлета рейса № 311 авиакомпании Thai Air из Бангкока в Катманду я встал с места и прошел в хвост самолета. Рядом с туалетами по правому борту располагался маленький иллюминатор, рядом с которым я присел в надежде увидеть какие-нибудь горы. И я действительно увидел горы – зубчатые пики Гималаев высились, закрывая горизонт. Так до самого конца полета я и просидел на корточках у окна, прижавшись лицом к холодному плексигласу, у большого мусорного мешка, набитого недоеденными обедами и пустыми банками из-под газировки.

Я сразу же узнал огромную и широкую гору Канченджанга, третью по высоте вершину в мире, возвышающуюся на 8586 метров над уровнем моря. Через пятнадцать минут в поле зрения появилась пятая из высочайших вершин Макалу, а затем, наконец, и легко узнаваемые очертания самого Эвереста.

Чернильно-черный клин его пирамидальной верхушки выделялся из общего рельефа, возвышаясь над окружающими горными вершинами. Пик горы находился на высоте полета современных авиалайнеров, где скорость ветра составляла 120 узлов – 62 метра в секунду. Гора пропорола в небе зияющую рану, а ветер сдувал с нее миллиарды кристалликов льда, которые, словно длинный шелковый шарф, тянулись на восток. Я глядел на этот шлейф, похожий на инверсионный след, который оставляет в небе самолет, и думал, что вершина Эвереста находится на той же высоте, что и герметичный лайнер, в котором я сейчас лечу.

МЫСЛЬ О ТОМ, ЧТО Я СОБИРАЮСЬ ЗАБРАТЬСЯ НА ВЫСОТУ ПОЛЕТА РЕАКТИВНОГО САМОЛЕТА AIR-BUS-300, ПОРАЗИЛА МЕНЯ В ТОТ МОМЕНТ СВОЕЙ ПОЛНОЙ АБСУРДНОСТЬЮ, И МОИ ЛАДОНИ СТАЛИ ЛИПКИМИ.

Через сорок минут мы приземлились в Катманду. Как только я прошел таможенный контроль и вошел в вестибюль аэропорта, ко мне, поглядывая на мои две громадные сумки со снаряжением, подошел крепкий, гладко выбритый молодой человек.

– Вы, наверное, Джон? – спросил он с сильным новозеландским акцентом, предварительно порывшись в пачке ксерокопий паспортов клиентов Роба Холла.

Он крепко пожал мне руку и представился как Энди Харрис, тридцати одного года от роду, один из проводников в команде Холла. Харрис сообщил, что этим же рейсом из Бангкока прибывает еще один клиент Холла, пятидесятитрехлетний адвокат Лу Касишке из Блумфилд-Хилз, штат Мичиган. Касишке потребовался битый час, чтобы найти свой багаж, и в ожидании его мы с Энди вспоминали сложные восхождения в Западной Канаде, в которых нам довелось участвовать, а также успели подробно обсудить преимущества горных лыж по сравнению со сноубордом.

Энтузиазм Энди по поводу альпинизма был заразительным, и его неподдельная любовь к горам вызвала во мне тоску по былым временам. Я с грустью вспомнил тот период своей жизни, когда альпинизм был для меня самым важным делом на свете, когда я оценивал себя только с высоты тех горных вершин, которые уже покорил, и планировал дальнейшее существование только с точки зрения гор, на которые в один прекрасный день собирался взобраться.

Незадолго до того как Касишке – похожий на патриция, высокий, седовласый мужчина атлетического телосложения – закончил формальности на таможне и вышел к нам, я поинтересовался у Энди, сколько раз он поднимался на Эверест.

– ЧЕСТНО ГОВОРЯ, ТАК ЖЕ, КАК И ДЛЯ ТЕБЯ, ЭТО БУДЕТ МОИМ ПЕРВЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ, – РАДОСТНО ПРИЗНАЛСЯ ОН, – ПОСМОТРИМ, КАК Я С ЭТИМ СПРАВЛЮСЬ.

Холл поселил нас в отеле Garuda – радушном заведении, расположенном в самом сердце Тамела, шумного туристского района Катманду, на узенькой улочке, забитой велорикшами и торговцами. Когда-то здесь гостили хиппи, но теперь в Garuda останавливались участники отправлявшихся в Гималаи экспедиций. Стены отеля были увешаны фотографиями с автографами знаменитых альпинистов, которые побывали здесь за долгие годы существования этого славного заведения: Райнхольд Месснер, Питер Хабилер, Китти Калхаун, Джон Роскелли, Джефф Лоу.

Поднимаясь по лестнице в свой номер, я обратил внимание на большой плакат с надписью «Гималайская трилогия» и видами Эвереста, Чогори (К2) и Лхоцзе, то есть первой, второй и четвертой по счету самых высоких гор мира. На переднем плане, на фоне этих величественных вершин был изображен портрет улыбающегося бородача, одетого в полную альпинистскую экипировку. На подписи под портретом стояло имя Роба Холла. Это был рекламный плакат фирмы Холла «Консультанты по приключениям», организующей платные экспедиции на Эверест. Он был выпущен в память о впечатляющем достижении своего основателя, а именно – покорении всех этих трех вершин в течение двух месяцев в 1994 году.

Через час я встретил Холла лично. Он был тощий как жердь и ростом чуть выше 180 сантиметров. В его облике было что-то от херувима, хотя выглядел он старше своих тридцати пяти лет – может, из-за глубоких морщин в уголках глаз, а может, из-за авторитета и репутации, которыми обладал. А нем была гавайская рубашка и потертые джинсы, на одном колене которых красовалась заплатка с вышитым знаком «инь-ян». Густые непокорные каштановые волосы ниспадали на его лоб, а кустистая борода всем своим видом требовала, чтобы хозяин побыстрее сводил ее к брадобрею.

Новозеландец Холл оказался общительным, блестящим и остроумным собеседником с хорошим чувством юмора. Он рассказал длинный анекдот о французском туристе, буддистском монахе и необычайно мохнатом яке, и, дойдя до кульминационного момента, окинул нас хитрым взглядом, выдержал эффектную паузу, затем рассмеялся так громко и заразительно, словно не в силах был сдержать восторг от собственного рассказа. Я мгновенно проникся к нему симпатией.

Холл родился в семье рабочих в новозеландском городке Крайстчерч младшим из девяти детей и был воспитан в католической вере. Хотя Холл обладал острым аналитическим умом, в возрасте пятнадцати лет он бросил школу – после того как повздорил с одним слишком авторитарным учителем, и в 1976 году устроился на работу в местную компанию Alp Sports, занимавшуюся производством альпинистского снаряжения.

– Он начинал с мелких поручений: строчил на швейной машинке и так далее, в общем, делал что скажут, – вспоминает опытный альпинист и проводник Билл Аткинсон, который работал в Alp Sports в одно время с Холлом. – Но он обладал великолепными организаторскими способностями, которые проявились, когда ему было еще лет шестнадцать-семнадцать, и вскоре возглавил производственное отделение всей компании.

С детства Холл страстно увлекался треккингом в горах, а устроившись на работу в Alp Sports, занялся еще и скалолазанием и восхождением на ледники. Он быстро учился, и, по словам Аткинсона, который стал его постоянным партнером по восхождениям, «как губка впитывал навыки и перенимал мастерство».

В 1980 году в возрасте девятнадцати лет Холл присоединился к экспедиции, которая поднялась на высоту 6795 метров по сложному северному гребню вершины Ама-Даблам. Эта удивительной красоты вершина находится в двадцати двух километрах к югу от Эвереста. Холл оказался в Гималаях впервые и во время этого путешествия специально сделал крюк и дошел до базового лагеря для восхождений на Эверест. Именно тогда он принял решение, что в один прекрасный день покорит самую высокую гору в мире.

Для осуществления этого плана потребовалось десять лет и три попытки, и в мае 1990 года Холл, наконец, вышел на вершину Эвереста в качестве руководителя экспедиции, в которой участвовал Питер Хиллари, сын Эдмунда Хиллари.

НА ВЕРШИНЕ ХОЛЛ И ХИЛЛАРИ ПОЗВОНИЛИ ПО СПУТНИКОВОМУ ТЕЛЕФОНУ И НА ВЫСОТЕ 8848 МЕТРОВ ПРИНЯЛИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ ОТ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ДЖЕФФРИ ПАЛМЕРА. ИХ РАЗГОВОР ТРАНСЛИРОВАЛСЯ НА РАДИОСТАНЦИЯХ НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ.

К тому времени Холл стал профессиональным альпинистом. Как и большинство его коллег, он жил за счет корпоративных спонсоров, финансировавших его дорогостоящие гималайские экспедиции. Холл понимал, что чем больше внимания ему будут уделять средства массовой информации, тем легче будет уговорить корпорации выделить ему деньги. Как выяснилось, он умел себя рекламировать, поэтому его имя постоянно мелькало в газетах и журналах, а лицо периодически появлялось на телеэкранах.

В 1988 году партнером, а также ближайшим другом Холла становится проводник из Окленда по имени Гэри Болл. В 1990 году они вместе поднялись на вершину Эвереста, а по возвращении в Новую Зеландию задумали покорить, как в свое время сделал Дик Басс, все семь высочайших вершин семи континентов. При этом они решили усложнить задачу и подняться на все семь вершин в течение семи месяцев{16}.

Так как они только что покорили Эверест, то есть наиболее сложную из семи вершин, Холл и Болл смогли заручиться финансовой поддержкой крупной компании Power Build, занимавшейся строительством энергетических объектов, после чего они, не теряя времени, приступили к осуществлению своего плана. 12 декабря 1990 года, всего за несколько часов до истечения семимесячного срока, Холл и Болл поднялись на пик седьмой вершины – высшей точки Антарктиды массива Винсон (5140 метров). Это достижение широко освещали СМИ в Новой Зеландии.

Несмотря на огромный успех, Холл и Болл решили трезво оценить свои долгосрочные перспективы в сфере профессионального альпинизма, существующего на деньги спонсоров.

– Чтобы регулярно получать спонсорскую поддержку компаний, – объясняет Аткинсон, – альпинист должен постоянно удивлять своими достижениями. Каждый новый подъем должен быть труднее и эффектнее предыдущего. Невозможно бесконечно играть в перегонки с самим собой и лучшими альпинистами планеты. Нельзя усложнять задачу до бесконечности, рано или поздно человек физически не сможет делать то, что делал ранее. Роб и Гэри понимали, что рано или поздно этого не выдержат, дело кончится несчастным случаем, и они погибнут. И вот тогда они и решили сменить тактику и стать высокогорными проводниками. Гид совершает не те восхождения, которые интересны лично ему, его работа – помочь другим подняться на вершину и спуститься вниз. Здесь совершенно другие задачи, но зато это более долгосрочная карьера, а не бесконечная погоня за спонсорами. Если ты предлагаешь людям хороший продукт, то тебе гарантирован неограниченный приток клиентов.

В ходе этого пиар-мероприятия под девизом «Семь вершин за семь месяцев» у Роба Холла и Гэри Болла созрел план совместного предприятия по организации платных восхождений на Семь вершин.

ОНИ БЫЛИ УБЕЖДЕНЫ В СУЩЕСТВОВАНИИ ОГРОМНОГО ЧИСЛА МЕЧТАТЕЛЕЙ, ИМЕЮЩИХ ДОСТАТОЧНО ДЕНЕГ, НО НЕДОСТАТОЧНО ОПЫТА, ЧТОБЫ САМОСТОЯТЕЛЬНО ВЗОЙТИ НА ВЫСОЧАЙШИЕ ВЕРШИНЫ МИРА. ПОЭТОМУ ХОЛЛ И БОЛЛ ОТКРЫЛИ КОМПАНИЮ, КОТОРУЮ НАЗВАЛИ «КОНСУЛЬТАНТЫ ПО ПРИКЛЮЧЕНИЯМ».

В самом начале деятельности «консультантам» сопутствовала удача. В мае 1992 года они вывели на вершину Эвереста шестерых клиентов. На следующий год они сопровождали группу из семи человек – тогда за один день на вершине побывало сорок альпинистов. Однако по возвращении домой после этой экспедиции их деятельность раскритиковал сэр Эдмунд Хиллари. Он осудил Холла за то, что тот способствует возрастающей коммерциализации Эвереста. Из-за того, что толпы новичков ведут на вершину за деньги, «появляется неуважительное отношение к этой горе», с возмущением говорил сэр Эдмунд. У себя на родине Хиллари считают одним из самых уважаемых людей страны{17}. Его изрезанное морщинами лицо даже украшает пятидолларовую банкноту Новой Зеландии. Жестокая публичная критика горного полубога, одного из самых уважаемых альпинистов очень огорчила Холла, для которого Хиллари был примером для подражания в юношеские годы.

– В Новой Зеландии Хиллари считают национальным достоянием, – говорит Аткинсон. – Его слова имеют большой вес, и наверняка Робу было очень неприятно услышать критику в свой адрес именно от этого человека. Роб даже хотел выступить с публичным заявлением в свою защиту, но понял, что поднимать голос против такой уважаемой персоны – дело совершенно безнадежное.

Через пять месяцев после того, как Холла публично раскритиковал Хиллари, альпиниста постиг еще более тяжелый удар: в октябре 1993 года Гэри Болл скончался от отека головного мозга, который развился у него на большой высоте. Эта трагедия произошла во время подъема на шестую по высоте гору в мире – Дхаулагири (8222 м){18}. Лежа в коматозном состоянии в маленькой палатке на вершине горы, Болл испустил последний вздох и умер на руках у Холла. На следующий день Холл похоронил своего друга в ледниковой расселине.

После экспедиции в интервью новозеландскому телевидению Холл угрюмо описывал, как он взял свою любимую альпинистскую веревку и спустил на ней тело Болла в глубь ледника.

– АЛЬПИНИСТСКАЯ ВЕРЕВКА ПРЕДНАЗНАЧЕНА ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ СВЯЗЫВАТЬ ВАС ВМЕСТЕ, И ЕЕ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕЛЬЗЯ ОТПУСКАТЬ, – ГОВОРИЛ ХОЛЛ. – НО Я РАЗЖАЛ ЛАДОНИ И ДАЛ ЕЙ ВЫСКОЛЬЗНУТЬ ИЗ МОИХ РУК.

– После смерти Гэри, Роб был в ужасном состоянии, – рассказывает Хелен Уилтон, которая работала у Холла менеджером базового лагеря на Эвересте в 1993, 1995 и 1996 годах. – Но виду не подавал. Он считал, что лучший способ справиться с горем – это продолжать двигаться дальше.

Холл в одиночестве продолжил управлять компанией «Консультанты по приключениям». Он планомерно совершенствовал инфраструктуру и расширял набор предлагаемых услуг, и ему, как и раньше, сопутствовал необычайный успех в организации и сопровождении экспедиций альпинистов-любителей на пики высоких и далеких гор.

В период между 1990 и 1995 годами Холл помог подняться на вершину Эвереста тридцати девяти альпинистам. Это было на три человека больше, чем общее число людей, вышедших на вершину за двадцать лет после покорения Эвереста Эдмундом Хиллари. Холл совершенно обоснованно объявил свою компанию «мировым лидером по восхождениям на Эверест, на счету которой больше подъемов, чем у любой другой организации». В брошюре, которую он рассылал потенциальным клиентам, было написано:

«Итак, вы жаждете приключений? Мечтаете посетить семь континентов или постоять на вершине высокой горы? Большинство из вас никогда не осмелятся идти туда, куда зовет их мечта, и едва ли отважатся даже признаться, что такая мечта существует.

Компания «Консультанты по приключениям» специализируется на организации путешествий и предоставлении проводников для восхождений на вершины. Мы накопили огромный опыт, мы знаем, как воплотить вашу мечту в реальность, мы работаем, чтобы помочь вам достичь ваших целей. Мы не собираемся затаскивать вас на гору – вам самим придется приложить много усилий, – но мы гарантируем максимальную безопасность и успех вашего приключения.

Тем, кто отважится идти на встречу к своей мечте, приключение подарит то, что нельзя описать словами. Мы приглашаем вас вместе с нами покорить гору вашей мечты».

В 1996 году за сопровождение на «крышу мира» Холл брал 65 000 долларов с человека. Как ни крути, это серьезные деньги, сумма, равная ипотечному кредиту за мой дом в Сиэтле, причем в эту сумму не входила стоимость перелета в Непал и затраты на личное снаряжение. По сравнению с конкурентами цены компании Холла были самым высокими, более того, некоторые из конкурентов брали ровно втрое меньше. Однако благодаря феноменальной истории успеха сопровождения клиентов на вершину у Холла не было недостатка желающих попасть в эту – восьмую для компании – экспедицию на Эверест. И если человек страстно мечтал покорить вершину мира и цена его не пугала, то «Консультанты по приключениям» оказывались его самым надежным партнером и самым очевидным выбором.

Утром 31 марта, через два дня после прибытия в Катманду, члены экспедиции 1996 года компании «Консультанты по приключениям» прошли по взлетной полосе международного аэропорта Трибхуван и поднялись на борт советского вертолета «Ми-17», обслуживаемого авиалиниями Asian Airlines. Этот большой, как школьный автобус, и побитый временем реликт времен афганской войны вмещал двадцать шесть пассажиров. По его виду складывалось ощущение, что летательный аппарат собирали в чьем-то гараже. Бортмеханик закрыл дверь и раздал всем пассажирам вату для того, чтобы они вставили себе в уши, после чего огромный вертолет с ужасающим воем оторвался от земли.

Пол вертолета был завален горами снаряжения, рюкзаков и картонных коробок. По периметру на сиденьях расположились пассажиры, поджав колени к груди, лицом друг к другу. Оглушительный рев двигателей исключал любую возможность общения. Полет не был комфортабельным, но никто из нас не жаловался.

В 1963 году экспедиция Тома Хорнбейна начала длинный переход к Эвересту из Банепы, расположенной приблизительно в пятнадцати километрах от Катманду, и потратила тридцать один день, чтобы добраться до базового лагеря. Мы же, как и большинство современных покорителей Эвереста, предпочли не испытывать «радости» многокилометровой, пыльной и поднимающейся вверх дороги, а преодолеть этот путь по воздуху. Вертолет должен был высадить нас в отдаленной гималайской деревушке под названием Лукла, расположенной на высоте 2800 метров над уровнем моря. Если вертолет не разобьется, то мы почти на три недели сократим время, необходимое, чтобы добраться до базового лагеря.

Окинув взглядом вместительный салон вертолета, я попытался запомнить имена моих товарищей по команде. Кроме гидов Роба Холла и Энди Харриса, там была тридцатидевятилетняя мать четверых детей Хелен Уилтон, которая уже третий сезон работала менеджером базового лагеря. Медик и профессиональная альпинистка Каролина Маккензи, женщина около тридцати лет, была врачом экспедиции и так же, как и Хелен, не должна была подниматься выше базового лагеря.

Адвокат Лу Касишке, мужчина представительной и эффектной внешности, которого я встретил в аэропорту, покорил уже шесть из Семи вершин, точно так же, как и молчаливая и сдержанная сорокасемилетняя Ясуко Намба, директор по персоналу токийского отделения Federal Express.

Разговорчивый и общительный Бек Уэтерс, сорока девяти лет, работал патологоанатомом в Далласе. Стюарт Хатчисон – педантичный канадец-интеллектуал тридцати четырех лет – работал кардиологом, но в настоящий момент получил грант и занимался научными исследованиями. Самый старший член группы – пятидесятишестилетний Джон Таск работал анестезиологом в Брисбене и занялся альпинизмом после того, как ушел в отставку из австралийской армии.

Фрэнк Фишбек, пятидесяти трех лет, светский и щегольски одетый издатель из Гонконга, уже предпринял три попытки подняться на Эверест с одним из конкурентов Холла. В 1994 году он дошел до Южной вершины, которая находится всего на сто метров ниже главной вершины Эвереста по вертикали. Даг Хансен, сорока шести лет, был почтовым служащим из Америки. В 1995 году он совершил попытку подняться на Эверест вместе с Холлом, но, как и Фишбек, дошел только до Южной вершины.

Я даже не знал, что думать о моих коллегах по экспедиции. Внешне и по своему альпинистскому опыту они очень сильно отличались от крепких парней, с которыми я привык ходить в горы. Тем не менее все они казались милыми, приличными людьми, и во всей группе не было ни одной «сертифицированной сволочи» – во всяком случае, никто не успел проявить себя в таком качестве на начальном этапе.

Так или иначе у меня было мало общего с моими товарищами по экспедиции – за исключением Дага. Он был жилистым, любителем экстрима в смысле работы и отдыха, и его не по возрасту загрубевшее лицо напоминало старый футбольный мяч. Даг более двадцати семи лет проработал почтовым служащим. Он рассказал мне, что скопил деньги на это путешествие, работая на почте в ночную смену, а днем подрабатывая на стройке. Поскольку я сам до того, как стать писателем, восемь лет работал плотником, и состояние наших финансов было гораздо более скромным по сравнению с остальными клиентами, я сразу почувствовал себя с Дагом комфортно и спокойно, как ни с кем другим.

Свое растущее беспокойство я объяснял главным образом тем, что никогда ранее не поднимался в горы в составе такой большой и незнакомой мне группы людей. За исключением одной поездки на Аляску двадцать один год назад, все предыдущие экспедиции я совершал либо с одним-двумя проверенными и надежными друзьями, либо в гордом одиночестве.

В альпинизме крайне важно быть уверенным в тех, кто находится с тобой рядом. Действия одного альпиниста могут самым драматическим образом повлиять на состояние всей команды.

Плохо затянутый узел, неверный шаг, сдвинутый камень или какое-то другое небрежное действие могут привести к неприятным и непредсказуемым последствиям – как для совершившего оплошность, так и для его товарищей. Поэтому совершенно не удивительно, что альпинисты с огромной неохотой берут в свою команду людей, которых знают плохо или совсем не знают.

Однако взаимное доверие является непозволительной роскошью для тех, кто стал клиентом платной экспедиции. Здесь приходится полагаться только на проводника. Пока вертолет с оглушающим ревом подлетал к Лукле, я начал подозревать, что все мои товарищи по экспедиции – точно так же, как и я сам, – втайне надеялись, что Холл позаботился о том, чтобы «отфильтровать» клиентов с сомнительными способностями, а также принял все меры для защиты каждого из нас от ошибок и промахов остальных участников команды.

Глава 4. Пхакдинг

31 марта 1996 года. 2800 метров

Для тех, кто не валял дурака и не расслаблялся, ежедневные переходы заканчивались чуть позже полудня, но редко до того, как жара и боль в ногах заставляли нас спрашивать каждого встречного шерпа: «Как далеко до лагеря?» Ответ, как мы вскоре узнали, был всегда неизменным: «Не больше трех километров, сагиб…»

Вечера были тихими, дым поднимался в спокойном воздухе, смягчая сумерки, быстро меняющееся освещение озаряло горный хребет, где мы должны разбить лагерь следующей ночью, а облака закрывали те места, по которым нам предстояло пройти. Растущее возбуждение снова и снова увлекало мои мысли к Западному гребню…

Когда садилось солнце, я зачастую чувствовал себя одиноким, но лишь изредка мои сомнения возвращались. В такие минуты мне казалось, что вся моя жизнь осталась позади. Ступив на гору, я знал (или верил), что это чувство уступит место полной концентрации для решения предстоящей задачи. Но иногда я спрашивал себя: неужели я проделал весь этот долгий путь только для того, чтобы понять, что на самом деле ищу то, что оставил позади.

Томас Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

Из Луклы путь лежал на север по сумеречному ущелью, где бурным потоком неслась с ледника по засыпанному валунами руслу холодная речка Дудх-Коси. Первую ночь нашего перехода мы провели в деревушке под названием Пхакдинг.

Эта деревушка состояла из полдюжины домов и переполненных гестхаусов, в которых останавливались треккеры[4] и альпинисты, и была расположена на горизонтальном выступе склона над рекой.

С наступлением темноты подул по-зимнему холодный ветер, и утром, когда я поднимался вверх по тропе, на листьях рододендронов ярко блестел иней. Но Эверест находится на 28 градусах северной широты, то есть чуть выше тропиков, и как только солнце поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи проникли в глубь каньона, температура резко поднялась. К полудню, когда мы перешли четвертый за тот день шаткий пешеходный мост, подвешенный высоко над рекой, пот градом катился у меня по лицу, и я разделся до шортов и майки.

За мостом грунтовая тропинка отошла в сторону от берегов Дудх-Коси и стала зигзагом подниматься вверх по крутой стене каньона. Периодически на тропинке встречались небольшие рощицы благоухающих сосен. Изысканно рифленные шпили ледяных пиков Тамсерку и Кусум-Кангру пронзали небо на расстоянии более трех вертикальных километров над головой. Это был красивый край, поражавший своим величием, но вот уже много веков он не являлся дикой и неосвоенной территорией.

На каждом клочке пахотной земли были устроены террасы, на которых выращивали ячмень, гречиху или картофель. Молитвенные флажки были натянуты на веревках между склонами гор, тут и там встречались древние буддистские чортены{19} и стены, выложенные из покрытых резьбой камней мани{20}, стоявшие, словно часовые, даже на самых высоких перевалах.

Когда я повернул от речки, тропа была забита треккерами, караванами яков{21}, монахами в красных робах и босыми шерпами, сгибающимися под тяжестью непомерно больших и тяжелых грузов – дров, керосина и газированных прохладительных напитков.

Через полтора часа после того, как мы пересекли широкий мост через реку, я прошел через лабиринт окруженных каменными стенами загонов для яков и неожиданно оказался в центре Намче-Базара, культурного и торгового центра шерпов.

Расположенный на высоте 3450 метров над уровнем моря, Намче занимает огромный, чуть покатый и округлый участок земли, напоминающий вставленную в склон горы спутниковую тарелку. Более сотни строений, соединенных лабиринтом узких тропинок и мостиков, прилепились к скалистому склону. В районе нижней окраины города я нашел гестхаус Khumbu Lodge, поднял полог одеяла, выполнявшего функцию входной двери, и увидел своих товарищей по экспедиции, которые пили чай с лимоном за столом в углу.

Я подошел, и Роб Холл представил меня Майку Груму, третьему проводнику нашей экспедиции. Тридцатитрехлетний австралиец с морковно-рыжими волосами, худой и поджарый, как бегун-марафонец, Грум работал водопроводчиком в Брисбене и только периодически подрабатывал высокогорным гидом. В 1987 году ему пришлось провести ночь под открытым небом во время спуска с вершины Канченджанга (8586 метров), он обморозил ноги, после чего ему ампутировали все пальцы на ногах.

Несмотря на это, уже после столь печального инцидента Грум совершил восхождения на вершины Чогори, Лхоцзе, Чо-Ойю, Ама-Даблам и, в 1993 году, на Эверест, причем без баллона с кислородом.

Он был чрезвычайно спокойным и осторожным, хотя и малообщительным человеком, редко начинал разговор первым, а на все вопросы отвечал кратко и очень тихим голосом.

Во время обеда за столом беседу поддерживали главным образом три врача-клиента: Стюарт, Джон и в особенности, Бек. Как показало будущее, на протяжении почти всей экспедиции они втроем выполняли роль тамады. К счастью, Джон и Бек были очень остроумны, и вся компания смеялась до слез.

Бек, однако, имел привычку обращать свои монологи в уничижительные, едкие выступления против трусов-либералов в стиле ультраконсерватора Раша Лимбо{22}. Я в тот вечер совершил ошибку, вступив с ним в спор. В ответ на одно из его замечаний я заявил, что увеличение минимальной заработной платы было бы мудрым и даже необходимым политическим шагом. Бек оказался эрудированным и искусным оппонентом и разнес мое неуклюжее возражение в пух и прах, а мне не хватило аргументов, чтобы с ним спорить. Оставалось только замолчать, прикусив язык, и безмолвно возмущаться.

Пока он с сильнейшим техасским акцентом продолжал разглагольствовать о многочисленных примерах идиотизма в концепции государства всеобщего благоденствия, я, чтобы избежать еще большего унижения, поднялся и вышел из-за стола.

Потом, вернувшись в столовую, я подошел к хозяйке попросить пива. В этот момент хозяйка, маленькая, изящная шерпа, принимала заказ у группы американских треккеров.

– Мы хотеть есть, – вещал краснощекий мужчина неестественно громким голосом, сознательно коверкая свой родной язык и жестом рукой изображая то, что он ест. – Хотеть кар-тош-ка. Як-бур-гер. Ко-ка-ко-ла. Вы иметь?

– Не желаете ознакомиться с меню? – ответила хозяйка-шерпа на идеальном английском с легким канадским акцентом. – У нас очень богатый выбор блюд. И если вас это заинтересует, то на кухне остался свежий яблочный пирог на десерт.

Однако американский треккер, видимо, был не в состоянии понять, что эта смуглая жительница гор обратилась к нему на прекрасном, абсолютно классическом английском, и упорно продолжал изъясняться на ломаном «пиджин-инглиш»{23}.

– Мень-ю. Хорошо, хорошо. Да, да, мы желать посмотреть мень-ю.

Шерпы остаются загадкой для большинства иностранцев, которые склонны смотреть на них сквозь розовые романтические очки. Люди, незнакомые с демографической ситуацией Гималаев, зачастую предполагают, что все жители Непала являются шерпами, хотя на самом деле во всем Непале не более двадцати тысяч шерпов. Государство Непал занимает площадь, равную по размерам штату Северная Каролина, в нем приблизительно двадцать миллионов жителей, являющихся представителями более пятидесяти различных этнических групп. Шерпы – это горная народность, исповедующая буддизм, а их предки переселились на юг с Тибета четыре или пять столетий назад.

Поселения шерпов разбросаны по всем Гималаям в Восточном Непале, кроме того, их довольно большие общины можно найти в индийских штатах Сикким и Дарджилинг. Однако центром страны шерпов является район Кхумбу, состоящий из нескольких долин на южном склоне Эвереста. Кхумбу – это маленький, с удивительно сложным рельефом регион, в котором совершенно отсутствуют дороги, автомобили и любые другие колесные средства передвижения.

Заниматься сельским хозяйством в высокогорных холодных долинах с отвесными склонами крайне сложно, поэтому традиционно шерпы зарабатывали на торговле между Тибетом и Индией, а также занимались выпасом яков. Когда в 1921 году британцы отправились в свою первую экспедицию к Эвересту, то решили нанимать шерпов в качестве носильщиков и помощников. В итоге это изменило культуру всего высокогорного народа.

Так как королевство Непал до 1949 года держало свои границы закрытыми, первая разведывательная, а также последующие восемь экспедиций на Эверест были вынуждены штурмовать гору с севера, через Тибет, и никогда даже близко не подходили к Кхумбу. Однако эти первые девять экспедиций отправлялись на Тибет из города Дарджилинга, куда эмигрировало много шерпов и где у местных колониальных властей они заслужили репутацию трудолюбивых, приветливых и умных людей. Кроме этого, большинство шерпов из поколения в поколение жили в деревнях, расположенных на высоте от 2700 до 4300 метров, следовательно, были физиологически адаптированы к условиям больших высот.

По рекомендации шотландского доктора А. М. Келласа, который поднимался в горы и много путешествовал вместе с шерпами, для помощи экспедиции на Эверест 1921 года в качестве носильщиков и подручных рабочих по лагерю наняли большое количество шерпов, и с тех пор, на протяжении семидесяти пяти лет, этой практике следовали почти все экспедиции.

Не берусь судить о том, хорошо это или плохо, но в течение двух последних десятилетий экономика и культура Кхумбу оказались неразрывно связанными с сезонным притоком треккеров и альпинистов, которых ежегодно приезжает около пятнадцати тысяч. Шерпы, освоившие технические навыки альпинизма и имеющие опыт работы высоко в горах – в особенности те, кто поднимался на вершину Эвереста, – пользуются большим уважением в своих общинах. При этом шерпы, ставшие звездами альпинизма, сильно рискуют жизнью.

Начиная с 1922 года, когда во время второй британской экспедиции при сходе лавины погибло семеро шерпов, на Эвересте потеряли жизни пятьдесят три представителя этой народности. Фактически это более трети всех смертей, произошедших на Эвересте.

Несмотря на очевидный риск, среди шерпов существует жестокая конкуренция за двенадцать-восемнадцать свободных мест в обычной экспедиции на Эверест. Самая жестокая конкурентная борьба происходит за пяток вакансий для высококвалифицированных шерпов-альпинистов, которые могут рассчитывать на заработок от 1400 до 2500 долларов за два месяца опасного труда – хорошие деньги в стране, прозябающей в нищете и с годовым доходом около 160 долларов на человека.

С увеличением притока западных альпинистов и треккеров в Кхумбу, как грибы, появляются все новые и новые гестхаусы и чайные, и новое строительство особенно заметно в Намче-Базаре. По пути к Намче я обгонял много носильщиков, тащивших в горы свежеотесанные бревна весом под пятьдесят килограммов каждое, которые были срублены в лесах, расположенных ниже долин. И за этот убийственный труд шерпы зарабатывают около трех долларов в день.

Тех, кто приезжает в Кхумбу на протяжении многих лет, совсем не радует туристический бум и перемены, происшедшие в этих местах, которые первые западные альпинисты считали земным раем, настоящей волшебной страной Шангри-Ла. С тех пор в ряде долин полностью вырубили леса, чтобы удовлетворить растущий спрос на дрова. Подростки, болтающиеся по салонам для игры в карром{24} в Намче, скорее всего, будут одеты в джинсы и футболки с надписью Chicago Bulls, а не в традиционную одежду. Семьи готовы целыми вечерами проводить у экрана телевизора, подключенного к видеомагнитофону, уставившись в очередной голливудский «шедевр» с участием Шварценеггера.

Вне всякого сомнения, не все перемены в культуре Кхумбу идут на пользу жителям этого района, но я ни разу не слышал, чтобы хоть один шерп горевал по этому поводу. Благодаря твердой валюте, поступающей от треккеров и альпинистов, а также дотациям международных организаций по туризму и альпинизму были построены школы и поликлиники, снизилась детская смертность, появились пешеходные мосты, а также в Намче и другие деревни провели электричество. Так что плакать западникам по поводу ушедших в прошлое старых добрых времен, когда жизнь в Кхумбу казалась намного проще и выглядела живописней, было бы верхом лицемерия и бессмысленности. Большинство людей, проживающих в этом суровом краю, судя по всему, совсем не горят желанием оказаться отрезанными от современной жизни и от поступательного развития прогресса. Шерпам меньше всего на свете нужно, чтобы их превратили в живые экспонаты антропологического музея.

Быстрый ходок, прошедший предварительную акклиматизацию в условиях больших высот, мог бы преодолеть расстояние от взлетной полосы Луклы до базового лагеря Эвереста за каких-нибудь два-три длинных дневных перехода. Однако большинство из нас только что прибыли с высоты уровня моря, поэтому Холл предусмотрительно выбрал более спокойный темп – чтобы дать нашим организмам время адаптироваться к возрастающей разреженности воздуха. За один день мы шли не дольше трех-четырех часов. А в некоторые дни, когда по плану Холла нам требовалась дополнительная акклиматизация, мы вообще не двигались с места.

3 апреля после дня акклиматизации в Намче мы продолжили переход к базовому лагерю. Через двадцать минут после выхода из деревни я зашел за поворот, и передо мной открылось зрелище, от которого захватывало дух. Подо мной, на глубине шестисот метров, прорезая глубокую складку в каменном ложе, виднелась извилистая лента реки Дудх-Коси, поблескивающая серебром на глубине темного ущелья. Над долиной, поднимаясь вверх на три тысячи метров, зависло, словно привидение, огромное, подсвеченное сзади острие Ама-Даблама. А на две с лишним тысячи метров выше Ама-Даблама высилась ледяная громада самого Эвереста, почти вся скрытая горой Нупцзе. Над вершиной, как обычно и бывает, развевался шлейф. Казалось, это дым, но на самом деле это застывший конденсат – напоминание о том, какие сильнейшие ветра дуют на такой большой высоте.

Я смотрел на Эверест, наверное, минут тридцать, пытаясь представить, каково будет стоять на обдуваемом штормовыми ветрами пике горы. Хотя я поднимался на сотни гор, Эверест настолько отличался от всех вершин, которые я уже покорил, что мне не хватало воображения.

Вершина казалась такой холодной, высокой и недосягаемой, словно я собрался в пеший поход на Луну. Когда я отвернулся от горы, чтобы продолжить подъем по тропе, то понял, что мое состояние было чем-то средним между нервным ожиданием и почти всепоглощающим чувством страха.

В конце того дня я прибыл в Тенгбоче{25}, главный и самый большой буддистский монастырь в Кхумбу.

Шерп по имени Чхонгба, худой и задумчивый мужчина, которого взяли в нашу экспедицию поваром в базовом лагере, предложил устроить встречу с ринпоче – главным ламой всего Непала, как он объяснил нам.

– Очень святой человек, – говорил он. – Как раз вчера у него закончился долгий ритрит, то есть период медитации молчания – за три последних месяца лама не проронил ни слова. Мы будем его первыми гостями. Это самый благоприятный момент для встречи.

Мы с Дагом и Лу выдали Чхонгбе по сто рупий (примерно по два доллара) для покупки церемониальных ка́та — белых шелковых шарфов, необходимых при представлении нас ринпоче, – затем сняли обувь, и Чхонгба завел нас в расположенную позади главного храма маленькую комнату, по полу которой тянул сильный сквозняк.

На парчовой подушке, завернутый в одеяние цвета бургундского вина, сидел, скрестив ноги, низенький и полный мужчина с блестящей макушкой. Монах казался очень старым и очень усталым. Чхонгба почтительно поклонился, сказал ему несколько слов на языке шерпов, после чего дал нам знак подойти ближе. Потом ринпоче благословил всех нас по очереди, возложив нам на шеи шарфы ката, которые мы ему принесли. После этого он блаженно улыбнулся и гостеприимно предложил нам чаю.

– Наденьте эти ката, когда пойдете на вершину Эвереста{26}, – посоветовал мне Чхонгба торжественным голосом. – Это будет приятно Богу и поможет отвести от вас беду.

Я не очень хорошо представлял, как нужно себя вести в присутствии такого уважаемого человека, этой живой реинкарнации древнего и прославленного ламы, поэтому приходил в ужас от одной мысли, что могу невольно оскорбить его или совершить непростительную оплошность. Пока я нервно пил сладкий чай и ерзал, Его Святейшество порылся в стоящем рядом шкафу, вынул из него большую книгу в красивой обложке и торжественно вручил ее мне. Я, как мог, вытер свои грязные руки и с замиранием сердца открыл ее. Это оказался альбом с фотографиями. Ринпоче недавно впервые посетил Америку, и в альбоме были фотографии, снятые во время этого путешествия: Его Святейшество в Вашингтоне – на фоне мемориала Линкольну и Музея истории воздухоплавания и космонавтики, в Калифорнии – на пирсе в Санта-Монике. Широко улыбаясь, он с заметным удовольствием показал нам две свои самые любимые фотографии во всем альбоме: на первой он был изображен с Ричардом Гиром, а на второй – со Стивеном Сигалом.

Первые шесть дней перехода я провел, ослепленный практически райской красотой. Тропа вела нас мимо полян, заросших можжевельником, карликовыми березами, голубыми елями и рододендронами, мимо шумных водопадов, живописных садов камней и журчащих потоков. В голове звучал вагнеровский «Полет валькирий», а линия горизонта щетинилась вершинами, о которых я читал еще в детстве. Большую часть моих вещей тащили яки и носильщики, поэтому в рюкзаке оставались только куртка, пара энергетических батончиков и фотоаппарат. Я шел, не обремененный тяжелым грузом, никуда не торопясь, и получал удовольствие от прогулки по экзотической стране. Я шел, словно в трансе, однако моя эйфория редко длилась долго. Рано или поздно я вспоминал, куда иду, тень Эвереста появлялась в моем сознании, возвращая меня к действительности, и я моментально напрягался.

Каждый из нас двигался в своем темпе, останавливаясь, когда вздумается, чтобы отдохнуть в придорожных чайных или пообщаться с прохожими. Я часто оказывался в компании почтового служащего Дага Хансена и спокойного, приятного в общении Энди Харриса, который был младшим проводником в команде Роба Холла. Энди, которого Роб Холл и все его новозеландские друзья звали Гарольдом, был большим сильным парнем, одаренным мускулистым сложением защитника НФЛ и красотой альфа-самца из рекламы сигарет. Во время новозеландской зимы он работал проводником с горнолыжниками, которых высаживают на склоны с вертолета. Летом он работал с учеными, проводившими геологические исследования в Антарктике, или сопровождал альпинистов в новозеландские Южные Альпы.

Мы поднимались по тропе, и Энди с любовью рассказывал о женщине, с которой он жил. Она работала врачом, и звали ее Фиона Макферсон. Мы присели отдохнуть на камень, он достал из рюкзака и показал мне ее фотографию. Фиона оказалась высокой блондинкой со спортивной фигурой. Энди рассказывал, что они с Фионой уже наполовину построили дом в горах за Квинстауном. Увлеченно говоря о простых радостях распилки бревен и заколачивания гвоздей, Энди признавался, что, когда Роб впервые предложил ему эту работу на Эвересте, он сомневался, стоит ли принимать это предложение.

– Вообще-то трудно было оставить Фи и дом. Мы тогда как раз крышу успели положить, понимаешь? Но, с другой стороны, как можно отказаться от шанса подняться на Эверест? В особенности, когда предоставляется возможность поработать с таким человеком, как Роб Холл.

Хотя Энди еще никогда не поднимался на вершину Эвереста, он уже успел побывать в Гималаях. В 1985 году он поднимался на весьма сложную гору под названием Чобуцзе (6685 метров), расположенную в сорока пяти километрах к западу от Эвереста. А осенью 1994-го помогал Фионе в организации медицинской клиники и провел четыре месяца в Фериче – унылой, обдуваемой всеми ветрами деревушке, расположенной на высоте 4270 метров над уровнем моря, в которой мы провели две ночи, 4 и 5 апреля.

Клинику основал фонд под названием Гималайская спасательная ассоциация (ГСА) главным образом для лечения горной болезни (она также предоставляет бесплатную медицинскую помощь местным шерпам) и для информирования треккеров об опасных последствиях подъема в горы на слишком большую высоту в слишком сжатые сроки.

Во время нашего посещения штат четырехкомнатной клиники состоял из французского врача Сесиля Бувре, пары молодых американских врачей Ларри Силвера и Джима Литча и энергичной активистки по охране окружающей среды американки Лауры Займер, которая помогала Литчу.

Клиника была основана в 1973 году – после того, как в этом районе заболели горной болезнью и умерли четыре члена японской треккинг-группы.

Когда клиники не было, от горной болезни умирал один или два из каждых пятисот трекккеров, проходящих через Фериче.

Займер говорила, что количество смертных случаев от высотной, или горной, болезни не имеет никакого отношения к несчастным случаям среди альпинистов. Жертвами высотной болезни становятся «самые обычные треккеры, которые никогда даже и не отклонялись от проторенных маршрутов».

В настоящее время благодаря обучающим семинарам и экстренной помощи, оказываемой врачами-добровольцами этой клиники, уровень смертности снизился до одного летального исхода на тридцать тысяч треккеров.

Хотя идеалистически настроенные представители западного мира, наподобие Займер, работают в клинике Фериче совершенно бесплатно, более того – даже сами оплачивают авиабилеты до Непала и обратно, эти должности считаются престижными и привлекают высококвалифицированных соискателей со всего мира. Врач экспедиции Холла Каролина Маккензи работала в клинике ГСА с Фионой Макферсон и Энди осенью 1994 года.

В 1990 году, когда Холл впервые поднялся на Эверест, клиникой руководила успешная и уверенная в себе врач из Новой Зеландии Джен Арнольд. Холл познакомился с ней, когда шел через Фериче на Эверест, и был сражен стрелой Амура.

– Как только я вернулся с Эвереста, то тут же пригласил Джен на свидание, – вспоминал Холл во время нашей первой ночевки в этой деревне. – И в качестве места для первого свидания я предложил ей съездить на Аляску и совершить восхождение на гору Мак-Кинли. И она согласилась.

Они поженились через два года. В 1993 году Арнольд поднялась на Эверест вместе с Холлом. В 1994 и 1995 годах она была врачом экспедиции в базовом лагере. Она бы и в этот год вернулась в базовый лагерь и работала там врачом, но была на седьмом месяце беременности. Они ждали своего первенца. Поэтому работа досталась доктору Маккензи.

В четверг после обеда, в первый день нашего пребывания в Фериче, Лаура Займер и Джим Литч пригласили в клинику Холла, Харриса и менеджера базового лагеря Хелен Уилтон, чтобы выпить и пообщаться.

На протяжении вечера разговор периодически возвращался к теме риска, связанного с подъемом на Эверест. Литч вспоминает эту дискуссию с удивительной ясностью и утверждает, что ХОЛЛ, ХАРРИС И ОН САМ ПРИШЛИ К ПОЛНОМУ СОГЛАСИЮ, ЧТО РАНО ИЛИ ПОЗДНО НЕМИНУЕМО ПРОИЗОЙДЕТ КАТАСТРОФА, КОТОРАЯ УНЕСЕТ ЖИЗНИ МНОГИХ КЛИЕНТОВ И АЛЬПИНИСТОВ-ПРОФЕССИОНАЛОВ.

Сам Литч прошлой весной поднялся на Эверест со стороны Тибета; по его словам, «Роб считал, что трагедия обойдет его стороной». Холл волновался лишь по поводу того, что ему придется «спасать олухов из другой команды», и считал, что если беда и случится, то произойдет она, скорее всего, «на более опасном северном склоне», то есть со стороны Тибета.

В субботу, 6 апреля, после нескольких часов подъема от Фериче мы добрались до нижнего края ледника Кхумбу, ледового языка в восемнадцать километров длиной, который сползает по южному склону Эвереста. Я очень надеялся, что он станет нашей дорогой к вершине. Мы оказались на высоте 4880 метров и оставили позади последние следы растительности. Двадцать каменных монументов мрачным рядом стояли вдоль границы верхней оконечности ледниковой морены, или ледникового отложения, возвышаясь над покрытой туманом долиной. Это были памятники погибшим на Эвересте альпинистам, главным образом шерпам.

Начиная с этого участка, наш мир стал монохромным и состоящим из обдуваемых всеми ветрами камней и льда. Хотя двигались мы размеренным шагом, я стал ощущать недостаток кислорода в разреженном воздухе – у меня началась одышка и кружилась голова.

Во многих местах на тропе высились снежные сугробы высотой в человеческий рост. Когда наст на снегу подтаивал в лучах послеполуденного солнца, копыта наших яков пробивали его, и животные проваливались по брюхо. Недовольные погонщики начинали бить яков, чтобы заставить их двигаться дальше, и грозились повернуть обратно. К концу дня мы добрались до деревни Лобуче, где и нашли убежище от ветра в тесном и потрясающе грязном гестхаусе.

Деревня Лобуче представляла собой ряд низеньких, обшарпанных строений, прилепившихся назло всем стихиям на краю ледника Кхумбу. Это было достаточно мрачное место, забитое шерпами, альпинистами из десятка самых разных экспедиций, немецкими треккерами и стадами отощавших яков.

Все они направлялись в базовый лагерь у подножия Эвереста, до которого оставался один день. Как объяснил Роб, такое столпотворение народа и яков объяснялось необычайно поздним снегом и толстым снежным покровом, из-за которого до вчерашнего дня ни один як не мог дойти до базового лагеря. С десяток местных гестхаусов в деревушке были переполнены. Палатки стояли тесными рядами на мизерных клочках мокрой, грязной и не покрытой снегом земли. Десятки носильщиков-индусов, а также тамангов[5], одетых в легкую одежду и вьетнамки и работавших на самые разные экспедиции, жили в пещерах и под прикрытием огромных валунов на окрестных склонах.

Содержимое трех и четырех каменных деревенских туалетов в буквальном смысле рвалось наружу, потому что выгребные ямы были переполнены. Западные путешественники и непальцы обходили эти туалеты как можно дальше и ходили по-большому прямо на землю, там, где их застала нужда. Повсюду, как мины, лежали горки вонючих экскрементов, и приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы на них не наступить. Протекавшая по деревне речушка, которую питали талые воды ледников и снега, была больше похожа на вонючую сточную канаву, чем на реку.

В главной комнате гестхауса, в котором мы остановились, стояли деревянные нары приблизительно на тридцать человек. Я нашел свободное место на верхнем ярусе, вытряхнул, насколько это было возможно, блох и клопов из замызганного матраса и расстелил поверх него свой спальный мешок. У ближней к моим нарам стены стояла маленькая железная печка, которую топили сухим навозом яков. После захода солнца температура резко упала, носильщики вошли с улицы в помещение и сгрудились около печки.

Сухой навоз вообще горит не самым лучшим образом, а в бедном кислородом воздухе на высоте 4940 метров и подавно. Помещение наполнилось густым и едким дымом, словно в комнату вывели выхлопную трубу дизельного автобуса. Я без конца кашлял и дважды за ночь был вынужден вскакивать и выбегать на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. К утру глаза стали красными, и я испытывал в них сильное жжение, ноздри были забиты черной копотью, меня начал мучить сухой и надрывный кашель, который не пройдет до самого конца экспедиции.

Холл планировал, что в Лобуче мы будем акклиматизироваться всего один день и затем отправимся к базовому лагерю, до которого оставалось не более девяти или одиннадцати километров. Наши шерпы прибыли туда несколькими днями ранее и начали готовить стоянку для лагеря и прокладывать маршрут по нижним склонам самого Эвереста.

ВЕЧЕРОМ 7 АПРЕЛЯ В ЛОБУЧЕ ПРИБЫЛ ГОНЕЦ С ТРЕВОЖНЫМ ИЗВЕСТИЕМ ИЗ БАЗОВОГО ЛАГЕРЯ: МОЛОДОЙ ШЕРП ПО ИМЕНИ ТЕНЦИНГ, НАНЯТЫЙ РОБОМ, ПРОВАЛИЛСЯ В РАССЕЛИНУ В ЛЕДНИКЕ ГЛУБИНОЙ 46 МЕТРОВ.

Четыре других шерпа вытащили его живым, но он серьезно пострадал, и у него, возможно, перелом бедра. Лицо Роба стало серым, и он объявил, что на рассвете они с Майком Грумом выдвинуться в базовый лагерь, чтобы координировать работы по спасению Тенцинга.

– Как это ни печально, но я должен сообщить, – продолжал Роб, – что вам придется остаться в Лобуче с Гарольдом и ждать, пока ситуация снова не будет под контролем.

Тенцинг, как мы впоследствии узнали, вместе с другими четырьмя шерпами проводил разведку маршрута выше первого лагеря. Шерпы поднимались по относительно легкой части ледника Кхумбу. Все пятеро шли гуськом друг за другом, что было вполне разумно, но не использовали веревок – а вот это было уже серьезным нарушением альпинистских правил безопасности. Тенцинг шел замыкающим и ступал точно след в след идущих впереди него, как вдруг неожиданно провалился сквозь тонкий слой снега, который замел глубокую трещину в леднике. Он даже и вскрикнуть не успел, как камнем полетел в киммерийские{27} недра ледника.

Высота в 6250 метров является слишком большой для безопасной эвакуации вертолетом. Разреженная атмосфера не позволяет обеспечить достаточную подъемную силу для винта вертолета, и приземление, взлет или просто зависание над землей становятся слишком рискованными. Поэтому Тенцинга решили спустить к расположенному на девятьсот вертикальных метров ниже базовому лагерю по ледопаду Кхумбу – одному из самых отвесных и наиболее опасных мест на всей горе. В общем, доставить Тенцинга вниз живым было делом совсем нелегким и требовало участия большого количества людей.

Роб всегда очень серьезно относился к вопросу безопасности шерпов, которые на него работали. Прежде чем наша группа покинула Катманду, он собрал всех и прочитал неожиданно суровым тоном лекцию о необходимости выказывать нашим шерпам благодарность и уважение.

– Шерпы, которых мы наняли, являются самыми лучшими среди лучших. Они выполняют неимоверно тяжелую работу за совсем – по западным меркам – небольшие деньги, – сказал он. – Я хочу, чтобы все вы помнили, у нас нет абсолютно никаких шансов взойти на вершину без их помощи. ПОВТОРЮ ЕЩЕ РАЗ: БЕЗ ПОДДЕРЖКИ НАШИХ ШЕРПОВ НИ ОДИН ИЗ НАС НЕ ИМЕЕТ НИКАКИХ ШАНСОВ ПОДНЯТЬСЯ НА ГОРУ.

Позже Роб признался, что в прошлые годы критиковал руководителей некоторых экспедиций за пренебрежительное отношение к шерпам, которых те нанимали. В 1995 году на Эвересте погиб совсем юный шерп. Холл считал, что этот несчастный случай произошел потому, что ему «разрешили подняться в горы без надлежащей предварительной подготовки. Я считаю, что обязанностью каждого, кто организует эти восхождения, является предотвращение подобных случаев».

В прошлом году американская коммерческая экспедиция наняла шерпа по имени Ками Рита на место помощника повара. Он был крепким и амбициозным, ему было приблизительно двадцать один – двадцать два года, и он постоянно просил, чтобы ему разрешили работать на горе в качестве альпиниста. Его энтузиазм и рвение заметили и оценили и спустя пару недель его просьбу удовлетворили, хотя он не имел никакого альпинистского опыта и не проходил подготовки по технике восхождения.

На высоте от 6700 до 7600 метров стандартный маршрут восхождения пролегает по коварному отвесному ледяному склону, известному под названием стена Лхоцзе. Для обеспечения дополнительной безопасности экспедиции всегда протягивают ряд веревок по этому склону от подножия до верхушки. Предполагается, что альпинисты во время подъема будут цеплять короткую страховку, которая карабином пристегивается к основной, протянутой по склону веревке.

По молодости, легкомыслию и самой банальной неопытности Ками не счел нужным пристегнуться. Однажды, поднимаясь с грузом по стене Лхоцзе, он поскользнулся на льду и, пролетев более шестисот метров, упал у подножия стены.

Мой товарищ по экспедиции Фрэнк Фишбек был свидетелем этого происшествия. В 1995 году он предпринял третью попытку подняться на Эверест в качестве клиента американской компании, с которой работал Ками. Фрэнк поднимался по веревкам на верхней части стены Лхоцзе.

– Я посмотрел наверх, – с волнением вспоминает он. – И увидел, как вдоль склона скалы кубарем катится вниз человек. Он пронзительно кричал и оставлял за собой кровавый след.

Несколько альпинистов бросились к месту падения Ками у подножия стены, но он уже умер от повреждений, которые получил во время падения. Его тело доставили в базовый лагерь, где, в соответствии с буддистской традицией, его товарищи в течение трех дней приносили душе покойника еду. После этого тело перенесли в деревню близ Тенгбоче и кремировали. В то время, когда горел погребальный костер и пламя пожирало тело Ками, его мать безутешно рыдала и била себя по голове острым камнем.

Ками не выходил из головы Роба, когда на рассвете 8 апреля они с Майком выдвинулись к базовому лагерю, чтобы попытаться спустить Тенцинга с Эвереста живым.

Глава 5. Лобуче

8 апреля 1996 года. 4940 метров

Мы миновали остроконечные ледяные башни Аллеи призраков и вошли в заваленную камнями долину, находящуюся в основании огромного амфитеатра…

В этом месте ледопад круто поворачивал на юг, превращаясь в ледник Кхумбу. Мы разбили базовый лагерь на высоте 5420 метров, на боковой морене, формирующей внешний край излучины ледника. Громадные валуны придавали этому месту вид нерушимой твердости, но шуршание мелких камней под ногами разрушало это обманчивое впечатление. Все, что можно было увидеть, почувствовать или услышать – ледопад, морену, лавину, холод, – относилось к миру, не предназначенному для человеческого обитания. Здесь не было слышно звуков текущей воды, и не было видно какой-либо растительности, здесь царили лишь хаос и пустота… И это место станет нашим домом на несколько ближайших месяцев – до тех пор, пока мы не покорим вершину.

Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

Сразу же после того, как стемнело, 8 апреля возле гестхауса в Лобуче с треском ожила маленькая портативная рация Энди. Это с ним из базового лагеря связался Роб, у которого были хорошие новости. Команда из тридцати пяти шерпов, собранных из нескольких экспедиций, потратила целый день, чтобы спустить Тенцинга вниз. Прикрепив его ремнями к алюминиевой лестнице, им удалось спустить его, после чего волоком и на руках протащить по ледопаду, и теперь он находился в базовом лагере. Если погода продержится, то на рассвете прилетит вертолет и доставит его в больницу в Катманду. С очевидным облегчением Роб дал нам указание утром выходить из Лобуче и двигаться в базовый лагерь.

Все клиенты также испытали огромное облегчение от того, что Тенцинг был в безопасности. И еще все мы были несказанно рады, что можем, наконец, покинуть Лобуче. От антисанитарных условий Джон и Лу подхватили какую-то опасную кишечную инфекцию. Менеджер нашего базового лагеря Хелен мучилась от выматывающей, непроходящей головной боли, вызванной большой высотой. А мой кашель стал только сильнее после второй ночи, проведенной в задымленном помещении гестхауса.

На третью ночь я не выдержал и решил сбежать от едкого дыма. Я перебрался в разбитую рядом со зданием палатку, которую освободили Роб и Майк, ушедшие в базовый лагерь. Энди переселился в палатку вместе со мной. В два часа ночи я проснулся от того, что он резко принял сидячее положение и громко застонал.

– Эй, Гарольд, – спросил я, не вылезая из своего теплого спального мешка. – У тебя все в порядке?

– Кажется, нет. Вчерашний ужин лезет наружу.

Уже через секунду Энди отчаянно открывал застегнутый на «молнию» полог палатки. Он едва успел высунуть наружу голову, как его громко стошнило. После того, как приступ рвоты прошел, он пару минут потерянно стоял на четвереньках одной половиной корпуса на улице, другой – в палатке. А потом, как ужаленный, вскочил на ноги, быстро отбежал на несколько метров, рывком спустил штаны, и звуки извергающегося вулкана сообщили мне, что у него начался приступ диареи. Весь остаток ночи Энди провел на улице, неистово опорожняя содержимое своего пищеварительного тракта.

На следующее утро он совсем ослаб от обезвоживания организма, и его страшно трясло. Хелен предложила ему остаться в Лобуче, чтобы восстановить силы, но он наотрез отказался.

– Черта с два я останусь в этой вонючей дыре еще на одну ночь, – заявил Энди, скривив лицо и сидя на корточках. – Я иду в базовый лагерь сегодня, вместе со всеми. Даже если мне, блин, придется ползти.

К 9 утра мы упаковали свои вещи и двинулись в путь. Вся группа бодрым шагом поднималась по тропе, а мы с Хелен плелись позади всех, поддерживая Энди, который прикладывал неимоверные усилия, чтобы переставлять ноги. Он периодически останавливался и, опираясь на лыжные палки, несколько минут стоял, чтобы прийти в себя и набраться сил для следующего рывка.

На протяжении нескольких километров тропа петляла вверх-вниз по каменным россыпям морены ледника Кхумбу, после чего спускалась на сам ледник. Во многих местах большая часть поверхности льда была покрыта кусочками угля, шершавым гравием и гранитными валунами, но время от времени попадались вкрапления идеально чистого льда – полупрозрачного, промерзшего и сверкающего, как ошлифованный оникс. Талая вода ожесточенно-шумно стекала по бесчисленным поверхностным и внутренним руслам ледника, и ее пугающе гармоничное журчание отдавалось по всей площади ледника.

К вечеру мы вышли к причудливым рядам стоящих на некотором отдалении друг от друга ледяных столбов-башен (самые высокие из них были под тридцать метров), известных как Аллея призраков. Созданные яркими солнечными лучами и отливавшие радиоактивной бирюзой, башни выступали из-за окружавших их валунов, словно зубы гигантской акулы, и уходили вдаль, насколько видел глаз. Хелен, которая неоднократно бывала в этих краях, объявила, что мы близки к цели.

Через три километра, в месте, где ледник резко уходил на восток, мы дошли до гребня длинного склона, и нашему взору открылись пестрые купола нейлонового города. На засыпанном камнями льду стояло более трех сотен палаток, в которых проживали альпинисты и шерпы из четырнадцати экспедиций.

Двадцать минут потребовалось, чтобы среди этой массы палаток найти те, в которых жили члены нашей экспедиции. Наконец, когда мы преодолевали последний подъем, нам навстречу вышел Роб.

– Добро пожаловать в базовый лагерь Эвереста, – сказал он и усмехнулся.

Высотометр на моих наручных часах показывал 5365 метров.

Временный поселок, который будет служить нам домом в течение шести ближайших недель, был расположен в центре амфитеатра, образованного неприступными склонами гор. Откосы над лагерем были покрыты свисающими ледниками, с которых в любое время дня и ночи с грохотом сходили вниз мощные ледовые лавины. В полукилометре к востоку, в хаосе ледовых глыб, по узкому ущелью сползал ледопад Кхумбу, зажатый между стеной Нупцзе и западным плечом Эвереста.

Амфитеатр был обращен на юго-запад и располагался на площадке, хорошо освещенной солнечными лучами. В ясный и безветренный день после полудня было достаточно тепло, чтобы комфортно чувствовать себя на улице в одной майке. Однако, как только солнце опускалось за коническую вершину Пумори (пик высотой 7165 метров на западе от базового лагеря), температура резко падала ниже нуля. Когда я возвращался ночью в свою палатку и ложился спать, ледник скрипел и потрескивал, исполняя серенады, напоминавшие мне, что я живу на медленно движущейся ледяной реке.

Поразительным контрастом с окружавшей нас дикой природой явилась масса удобств, созданных в лагере компании «Консультанты по приключениям». Этот лагерь стал домом для четырнадцати западных гостей (шерпы называли нас либо «участниками», либо «сагибами») и для четырнадцати шерпов.

В нашей огромной брезентовой палатке-столовой стоял внушительных размеров каменный стол, стереосистема, была оборудована библиотека, и имелось электрическое освещение, питавшееся от солнечных батарей. Рядом со столовой находилась палатка со спутниковым телефоном и факсом.

Импровизированный душ представлял собой резиновый шланг и ведро с теплой водой, которую грели помощники на кухне. Свежий хлеб и овощи доставляли раз в несколько дней на спинах яков. Соблюдая давнюю традицию, появившуюся в экспедициях еще с колониальных времен, повар Чхонгба и его помощник Тенди каждое утро обходили палатки клиентов, подавая нам кружки горячего чая, приготовленного по традиционному рецепту шерпов.

Я часто слышал разговоры, что толпы альпинистов превратили Эверест в мусорную свалку, и, как многие считали, главными виновниками этого загрязнения были коммерческие экспедиции. Хотя в 1970-е и 1980-е годы базовый лагерь действительно представлял собой большую мусорную кучу, за последние годы в нем хорошо прибрались, и он стал довольно опрятным. Вне всякого сомнения, это было самое чистое поселение, которое мне довелось увидеть с тех пор, как мы покинули Намче-Базар. И уборку лагеря проводили главным образом силами коммерческих экспедиций.

Коммерческие проводники из года в год привозили клиентов на Эверест, поэтому именно они были больше заинтересованы в поддержании чистоты, чем разовые альпинисты. Во время экспедиции 1990 года Роб Холл и Гэри Болл стали организаторами уборки, в результате которой из базового лагеря вынести пять тонн мусора.

Кроме того, Холл и несколько его коллег-проводников начали работу с властями Непала в Катманду, чтобы убедить правительство принять меры, поощряющие альпинистов поддерживать на горе чистоту и порядок. К 1996 году, в дополнение к обычной плате за разрешение на восхождение, экспедиции обязали вносить залог в 4000 долларов, который возвращали только после того, как они доставляли определенное количество мусора в Намче или Катманду. С горы уносили даже бочки, в которые собирали экскременты.

В базовом лагере стояла суета, словно в муравейнике. Помещение «Консультантов по приключениям» служило своего рода штаб-квартирой всего базового лагеря, потому что никто на горе не пользовался большим доверием, чем Холл. Как только возникала какая-нибудь проблема – трудовой спор с шерпами, необходимость оказания срочной медицинской помощи, или нужно было принять важное решение по поводу стратегии восхождения, – все приходили в нашу палатку-столовую за советом к Холлу. И тот щедро делился своим опытом и мудростью даже со своими соперниками, конкурировавшими с ним за клиентов, в том числе со Скоттом Фишером.

Ранее, в 1995 году, Фишер успешно вывел своих клиентов на один из восьмитысячников{28} – Броуд-Пик (8047 метров), расположенный в Каракорумских горах на границе с Пакистаном. Фишер предпринимал четыре попытки взойти на Эверест и только один раз, в 1994 году, дошел до вершины, но не в роли проводника. Весной 1996 года он впервые приехал на Эверест в качестве руководителя коммерческой экспедиции. Как и Холл, Фишер привез группу из восьми клиентов. Лагерь Фишера, который было легко узнать по огромному рекламному баннеру Starbucks, укрепленному на гранитной глыбе размером с дом, находился в пяти минутах ходьбы от нашего лагеря вниз по леднику.

Все мужчины и женщины, выбравшие в качестве работы восхождение на высочайшие вершины мира, являются как бы членами маленького закрытого клуба. Фишер и Холл были конкурентами по бизнесу, но пути их, как выдающихся членов высокогорного братства, часто пересекались, и в каком-то смысле они считали себя друзьями. Познакомились они в 1980 годы на советском Памире и позже провели много времени вместе на Эвересте в 1989 и в 1994 годах. Сразу же после окончания экспедиции на Эверест в 1996 году они планировали объединить свои силы и попытаться подняться на Манаслу – труднодоступный пик высотой 8163 метра в Центральном Непале.

Отношения между Фишером и Холлом стали более близкими в 1992 году, когда они столкнулись друг с другом на Чогори, второй по высоте горе мира. Тогда Холл пытался подняться на вершину со своим товарищем и партнером по бизнесу Гэри Боллом. Фишер штурмовал гору в паре с выдающимся американским альпинистом Эдом Вистурсом. Спускаясь с вершины во время вьюги, Фишер, Вистурс и третий американец, Чарли Мейс, неожиданно наткнулись на Холла, с трудом тащившего еле живого Гэри, которого поразила горная болезнь. Болл находился практически без сознания и не мог передвигаться самостоятельно. В условиях сильной вьюги Фишер, Вистурс и Мейс помогли стащить Болла вниз по опасному склону горы, по которому часто сходили лавины, и спасли ему жизнь. (Спустя год Боллу было суждено умереть от этой болезни на склонах Дхаулагири.)

Фишеру было сорок лет. Он был рослым и общительным мужчиной со светлыми волосами, собранными в хвост, и обладал совершенно неуемной энергией. Четырнадцатилетним школьником – он жил в Баскинг-Ридж, штат Нью-Джерси – он увидел передачу об альпинизме и загорелся. На следующее лето он поехал в Вайоминг и записался на курсы выживания в условиях дикой природы, организованные при Национальной школе инструкторов по туризму (НШИТ). После окончания учебы он переехал на постоянное местожительство на Запад, устроился на сезонную работу инструктором НШИТ, сделал альпинизм смыслом своей жизни и уже больше никогда не сворачивал с выбранного пути.

Когда Фишеру было восемнадцать, он во время работы в НШИТ влюбился в свою студентку Джин Прайс. Через семь лет они поженились, поселились в Сиэтле, и у них родилось двое детей – Энди и Кети Роуз. (Детям было соответственно девять и пять лет, когда Скотт в 1996 году отправился на Эверест.) Прайс получила свидетельство пилота коммерческих авиалиний и стала командиром экипажа в компании Alaska Airlines. Эта престижная и хорошо оплачиваемая работа жены позволяла Фишеру все свое время посвятить альпинизму. Кроме того, ее доходы помогли Фишеру в 1994 году организовать свою компанию под названием «Горное безумие».

ЕСЛИ НАЗВАНИЕ КОМПАНИИ ХОЛЛА – «КОНСУЛЬТАНТЫ ПО ПРИКЛЮЧЕНИЯМ» – ОТОБРАЖАЛО ЕГО ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЙ, АККУРАТНЫЙ И СКРУПУЛЕЗНЫЙ ПОДХОД К ВОСХОЖДЕНИЯМ, ТО «ГОРНОЕ БЕЗУМИЕ» ЕЩЕ ТОЧНЕЕ ПЕРЕДАВАЛО ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ СТИЛЬ СКОТТА.

Когда ему было немногим более двадцати, он заработал себе репутацию альпиниста, который лихачит и слишком много рискует во время восхождений. За всю свою альпинистскую карьеру, и особенно в первые годы, он попадал во множество ситуаций, в которые не должен был попадать, и его спасало только чудо.

По меньшей мере, в двух случаях – один раз в Вайоминге, другой в Йосемите – он срывался при восхождении на скалы и падал на землю с высоты более двадцати пяти метров. Во время работы младшим инструктором на курсах школы НШИТ, находясь на хребте Уинд-Ривер без страховочной веревки, он провалился на глубину двадцать один метр на дно трещины в леднике Динвуди. Пожалуй, самым страшным было падение Фишера во времена, когда он был начинающим ледовым альпинистом: несмотря на отсутствие опыта, он решил с первого раза взойти на труднодоступный замерзший водопад Фата Невесты в каньоне Прово, штат Юта. Обгоняя на ледяной скале двух опытных альпинистов, он потерял опору на высоте тридцать метров и упал вниз.

К величайшему изумлению всех, кто наблюдал это падение, Фишер поднялся на ноги и спокойно ушел, отделавшись сравнительно легкими повреждениями. Однако, пока он летел к земле, острый штык ледоруба пропорол ему насквозь голень и вышел с другой стороны. Штык пробил в его щиколотке дыру, сквозь которую можно было засунуть карандаш. После того, как его выписали из местной больницы, Фишер не видел причин тратить свои и без того ограниченные денежные средства на дополнительное лечение, поэтому следующие полгода продолжал восхождения с открытой гноящейся раной. Через пятнадцать лет после этих событий он с гордостью показывал мне шрам – две блестящие, размером с десятицентовую монету бляшки по обе стороны его ахиллова сухожилия.

– Скотт пытался жить так, словно возможности его физического тела безграничны, – говорит о нем известный американский альпинист Дон Питерсон, который встретил Фишера вскоре после того, как тот сорвался с водопада Фата Невесты. Питерсон стал в некотором смысле наставником Фишера и часто ходил с ним в горы на протяжении следующих двадцати лет. – Скотт обладал поразительной силой воли. Его не могла остановить никакая боль – он игнорировал ее и продолжал двигаться дальше. Он не из тех, кто поворачивал обратно, потому что натер ногу. Скотт страстно мечтал стать великим, одним из лучших в мире альпинистов. Помню, что при штаб-квартире НШИТ был тренировочный зал с очень ограниченным выбором тренажеров. Так вот, Скотт регулярно ходил туда и тренировался до тех пор, пока его не начинало выворачивать наизнанку. И делал он это регулярно. В мире не так много столь целеустремленных людей.

Окружающих в Фишере привлекали его энергия, щедрость, бесхитростность, прямота и почти детский энтузиазм. Он был грубоватым и эмоциональным, не склонным к самокопанию и обладал таким общительным, притягательным характером, что моментально завоевывал друзей на всю жизнь. Сотни людей, даже те, кого он встречал не более одного-двух раз, считали его своим близким другом. Кроме того, он был удивительно красивым, обладал телосложением бодибилдера и точеным лицом кинозвезды. Он, как магнитом, притягивал к себе представительниц прекрасного пола и не пренебрегал их вниманием.

Фишер был во всех смыслах неуемным человеком, курил много марихуаны (но не во время работы) и пил, часто совсем не в меру. Задняя комната в офисе компании «Горное безумное» была своего рода его собственным тайным клубом. Уложив детей в постель, он любил закрыться в ней со своими приятелями, чтобы пустить по кругу «трубку мира» и смотреть слайды, вспоминая смелые подвиги, которые они совершили высоко в горах.

В 1980-е годы Фишер провел целый ряд весьма впечатляющих восхождений, которые помогли ему стать знаменитостью местного масштаба. Однако ему никак не удавалось стать звездой альпинизма мирового уровня. Несмотря на все свои усилия, Скотт не смог получить достаточного коммерческого финансирования, которого добились некоторые из его более знаменитых коллег. Кроме того, ему казалось, что некоторые из наиболее известных альпинистов его игнорируют и не уважают.

– Скотт хотел добиться признания, – рассказывает Джен Бромет, его рекламный агент, близкая подруга и партнер, с которой он часто тренировался. Бромет приехала с командой «Горное безумие» в базовый лагерь, из которого писала отчеты об экспедиции для онлайн-версии журнала Outside. – Он жаждал его всей душой. Он был на самом деле очень ранимым и тщеславным, о чем большинство знавших его людей и не догадывались. Он бесился от того, что ему не удавалось добиться репутации и уважения великого альпиниста. И поэтому чувствовал себя обиженным и ущемленным, что причиняло ему много боли.

К тому времени, когда весной 1996 года Фишер отправился в Непал, к нему, наконец, стало приходить то запоздалое признание, которого он, по его мнению, заслуживал. Во многом это объяснялось тем, что он в 1994 году совершил восхождение на вершину Эвереста без кислородного баллона. Кроме этого, команда Фишера, которую прозвали «Экспедицией защитников окружающей среды Сагарматхи», убрала с горы две с половиной тонны мусора, что было не только полезно для природы, но и оказалось весьма удачным пиар-ходом.

В январе 1996 года Фишер возглавил широко освещенное в СМИ восхождение на высочайшую гору Африки Килиманджаро, в результате которого было собрано полмиллиона долларов для благотворительной организации CARE («Забота»). Таким образом, в значительной степени благодаря экспедиции 1994 года, очистке горы от мусора, а также благотворительному восхождению в Африке к тому времени, как Фишер в 1996 году в очередной раз отправился на Эверест, о нем заговорили СМИ в Сиэтле. Его карьера альпиниста быстро пошла в гору.

Журналисты часто задавали Фишеру вопрос о рисках, которые он берет на себя во время восхождений, и удивлялись, как ему удается совмещать такой опасный вид деятельности с ролью мужа и отца семейства. Фишер отвечал, что теперь он гораздо реже рискует, чем во времена беспечной юности, а также что в последнее время стал гораздо более осмотрительным и консервативным альпинистом. Незадолго до отъезда на Эверест в 1996 году он так говорил журналисту из Сиэтла Брюсу Баркотту:

«Я на сто процентов уверен, что вернусь. Моя жена на сто процентов уверена, что я вернусь. Она вообще за меня не беспокоится, когда я сопровождаю группу, потому что знает, что я всегда сделаю правильный выбор.

Я считаю, что если случается трагедия, то она происходит только потому, что человек совершил ошибку. Именно фактор ошибки я и стремлюсь исключить.

В молодости со мной происходило много несчастных случаев во время восхождений. Можно как угодно эти несчастные случаи объяснять, но, в конечном счете, все сводится к ошибке».

Несмотря на все заверения Фишера, его карьера альпиниста, которому надо часто надолго уезжать из дома, тяжело сказывалась на семье. Он страстно любил своих детей и во время пребывания в Сиэтле был очень внимательным и заботливым отцом, но из-за восхождений месяцами не видел свою семью. Например, его не было дома во время празднований семи из девяти дней рождения его сына. Некоторые из его друзей считали, что ко времени отъезда Скотта на Эверест в 1996 году его брак фактически разваливался.

Однако Джин Прайс была далека от того, чтобы списывать осложнения в отношениях с мужем на его занятие альпинизмом. По ее словам, всеми своими неприятностями семейство Фишер-Прайс скорее обязано проблемам, возникшим у нее с ее работодателем.

Прайс стала жертвой предполагаемого сексуального домогательства, и в течение всего 1995 года была втянута в затратный и изматывающий судебный процесс против своего работодателя – компании Alaska Airlines. В конечном итоге стороны урегулировали возникший конфликт, но само судебное разбирательство было крайне неприятным, и, что самое важное, из-за тяжбы Прайс почти в течение года не получала зарплаты. В качестве командира корабля она зарабатывала приличные деньги, а доходы Фишера от альпинизма были явно недостаточными, чтобы заткнуть брешь в семейном бюджете.

– Впервые после нашего переезда в Сиэтл у нас появились проблемы с деньгами, – с грустью вспоминает она.

Точно так же как и большинство конкурентов, со времен основания компания «Горное безумие» была не самым прибыльным предприятием. Например, в 1995 году Фишер заработал всего около двенадцати тысяч долларов. Однако доходность компании начала увеличиваться благодаря растущей известности Фишера и усилиям его делового партнера и офис-менеджера Карен Дикинсон, чьи организаторские способности и рассудительность компенсировали склонность Фишера к спонтанным решениям и стремлению отмахнуться от проблемы.

Фишер внимательно следил за успехами Роба Холла в организации коммерческих экспедиций на Эверест и знал, что его конкурент берет за них солидные деньги, поэтому решил, что пришла пора и самому выйти на этот рынок. Фишер считал, что если позаимствует у Холла формулу успеха, то быстро сделает «Горное безумие» прибыльным предприятием.

Однако Фишера привлекали не деньги как таковые. Его мало интересовала материальная сторона этой жизни, но он стремился добиться почета и уважения и прекрасно осознавал, что в современном мире деньги являются наиболее понятным и общепринятым мерилом успеха.

В 1994 году, через несколько недель после триумфального возвращения Фишера с Эвереста, я столкнулся с ним в Сиэтле. Мы не были близко знакомы, но у нас было несколько общих друзей, и мы часто встречались на скалах или на вечеринках и мероприятиях альпинистов. В тот раз он отвел меня в сторону и начал рассказывать о своих планах организации коммерческой экспедиции на Эверест, уговаривая меня принять в ней участие и потом написать статью для журнала Outside. Когда я ответил, что мне, как человеку с весьма ограниченным опытом высокогорных восхождений, было бы безумием отважиться на штурм Эвереста, он не огласился.

– Перестань, все вечно переоценивают значение опыта. Тут, брат, важна не высота, а твое отношение. Я уверен, ты прекрасно справишься. Ты уже забирался на горы и посложнее Эвереста. Я с Эверестом полностью разобрался и знаю, как его покорить. Считай, что мы уже проложили к его вершине дорогу из желтого кирпича, как в «Волшебнике Изумрудного города».

На самом деле Скотт меня тогда очень заинтересовал своим предложением. Заинтересовал даже больше, чем я в тот момент был готов себе признаться. При этом Скотт действовал как таран и всеми силами «вписывал» меня в свою экспедицию. Потом, когда мы встречались позже, он постоянно говорил со мной об Эвересте. Он неоднократно звонил редактору Outside Брэду Вецлеру и рекламировал ему свою идею.

В январе 1996 года, в немалой степени благодаря лоббированию Фишера, журнал принял твердое решение отправить меня на Эверест – возможно, как говорил Вецлер, в составе экспедиции Фишера. Сам Скотт был совершенно уверен, что это дело уже решенное.

Однако за месяц до моего отъезда мне позвонил Вецлер и сообщил, что произошли изменения в планах: Роб Холл сделал журналу более интересное предложение. Поэтому Вецлер попросил меня присоединиться к экспедиции «Консультанты по приключениям», а не Фишера. К тому времени я уже узнал и успел полюбить Фишера и мало что слышал о Холле, поэтому изначально сдержанно отнесся к этой идее. Но после того, как один мой проверенный товарищ по альпинизму подтвердил безупречную репутацию Холла, я с энтузиазмом согласился подниматься на Эверест вместе с ним.

Уже в базовом лагере я однажды спросил Холла, почему он так хотел взять меня с собой. Тот откровенно признался, что на самом деле его интересовал не я и даже не те «бонусы» популярности, которую принесет ему статья. Он сделал это, чтобы иметь возможность дешево купить дорогостоящие рекламные полосы в Outside.

Холл объяснил: по условиям договора, он вместо обычной платы за участника экспедиции возьмет только 10 000 долларов, а остальное журнал компенсирует ему рекламными полосами.

Аудиторией Outside были хорошо обеспеченные, предприимчивые и при этом находящиеся в хорошей физической форме любители приключений. То есть именно те, кто приобретал у него услуги проводника. При этом вся аудитория проживала в США.

– Важно, что это американская аудитория. Наверное, восемьдесят-девяносто процентов потенциального рынка услуг по сопровождению экспедиций на Эверест и остальные Семь вершин приходится на Соединенные Штаты, – объяснял Холл. – По окончании этого сезона мой приятель Скотт, укрепившись в роли проводника на Эверест, получит огромное преимущество перед «Консультантами по приключениям» только потому, что находится в Штатах. Чтобы конкурировать с ним, мы должны значительно расширить нашу рекламную кампанию в Америке.

Когда в январе Фишер узнал, что Холл переманил меня в свою команду, он рвал и метал. Он так расстроился, что позвонил мне из Колорадо и заявил, что не намерен уступать победу Холлу. (Как и Холл, Фишер вовсе не пытался скрывать, что лично я его вообще не интересую, а ему нужна реклама в журнале.) Однако, в конце концов, он не смог сделать лучшего предложения журналу, чем то, что сделал Холл.

Хотя я прибыл в базовый лагерь как член экспедиции «Консультанты по приключениям», а не его «безумной» команды, Скотт, судя по всему, не держал на меня зла. Когда я спустился в его лагерь и зашел к нему, он налил мне кружку кофе и крепко обнял. Мне показалось, что он искренне рад меня видеть.

Несмотря на присутствие множества внешних атрибутов цивилизации в базовом лагере, невозможно было позабыть, что мы находимся на высоте более четырех километров над уровнем моря. После прогулки до палатки-столовой на обед мне требовалось несколько минут, чтобы отдышаться. Если я слишком резко вставал на ноги, у меня начиналось головокружение и мне становилось дурно. Раздирающий и надрывный кашель, «подарок» из Лобуче, усиливался день ото дня. Сон стал прерывистым – это самый банальный симптом слабой стадии горной болезни. Почти каждую ночь я просыпался по три-четыре раза, чувствуя, что задыхаюсь.

Порезы и царапины никак не заживали. У меня начисто пропал аппетит, и органы пищеварения, которым для усвоения пищи требовалось много кислорода, не справлялись и с тем немногим, что я умудрялся в себя засунуть, в результате чего мой организм в целях самосохранения стал поедать сам себя. Мои руки и ноги начинали постепенно и неуклонно усыхать, становясь похожими на палки.

Некоторые из моих товарищей по команде чувствовали себя в этих антисанитарных условиях и при недостатке кислорода еще хуже, чем я. Энди, Майк, Каролина, Лу, Стюарт и Джон страдали от расстройства желудка, которое постоянно выгоняло их в туалет. Хелен и Даг мучились от сильной головной боли. Даг так описывал мне свое состояние.

– Такое чувство, будто между глаз гвоздь вбили.

Это была вторая попытка Дага взойти на Эверест с Холлом. Годом раньше Холл заставил его и трех других клиентов повернуть назад всего в ста метрах от пика горы, потому что было уже поздно, а на гребне вершины лежал глубокий и рыхлый снег.

– ВЕРШИНА КАЗАЛАСЬ ТАКООООООООЙ БЛИЗКОЙ! – ВСПОМИНАЛ ДАГ, ГОРЬКО УСМЕХНУВШИСЬ. – ВОТ ПОВЕРЬ, С ТЕХ ПОР НЕ ПРОШЛО И ДНЯ, ЧТОБЫ Я О НЕЙ НЕ ДУМАЛ.

Холл уговорил его вернуться на Эверест в этом году, ему было жалко, что Даг не попал на вершину, и он значительно снизил для Хансена цену, чтобы дать ему еще один шанс.

Среди моих товарищей по команде Даг был единственным, кто неоднократно ходил в горы самостоятельно без помощи профессионального проводника. Хотя он и не принадлежал к альпинистской элите, благодаря пятнадцатилетнему опыту он был вполне способен позаботиться о себе в горах сам. Я предполагал, что если кому-нибудь из нашей экспедиции и суждено дойти до вершины, то им будет именно Даг – он был сильным, мотивированным, уже поднимался высоко в горы и совсем немного не дошел до пика Эвереста.

Дагу было без двух месяцев сорок семь лет, и последние семнадцать он был в разводе. Он признался, что у него было много романов, но все женщины уходили от него, потому что уставали бороться с горами за его внимание.

В 1996 году, за несколько недель до того, как отправиться на Эверест, Даг заехал к своему другу в Тусон, где познакомился с одной женщиной, и они полюбили друг друга. Во время нашего пребывания в базовом лагере они активно обменивались факсами, потом вдруг она замолчала.

– Похоже, что она поумнела и «слила» меня, – с грустью говорил он. – Ну а что я еще мог ожидать? Ведь она такая красивая. А я-то надеялся, что смогу удержать ее.

Чуть позже после обеда, в тот же самый день, он подбежал к моей палатке, размахивая только что полученным факсом.

– Карен-Мария пишет, что она переезжает поближе к Сиэтлу! – радостно воскликнул он. – Так что наши отношения все-таки могут оказаться чем-то серьезным. Надо поскорее покорить вершину и забыть про Эверест до того, как она передумает.

Кроме переписки со своей возлюбленной, Даг в свободные минуты писал совершенно немыслимое количество открыток для учащихся начальной школы «Восход», государственного учебного заведения в Кенте, штат Вашингтон, в котором продавались футболки, чтобы помочь финансировать его восхождение. Даг показал мне несколько открыток.

«У одних людей мечты большие, у других – маленькие. Но какими бы ни были твои мечты, главное – никогда не переставай мечтать», – писал он девочке по имени Ванесса.

Еще больше времени у Дага отнимало отправление факсов его взрослым детям: девятнадцатилетней Энджи и двадцатисемилетней Джейми, которых он воспитывал как отец-одиночка. Даг спал в соседней палатке, и каждый раз, когда приходил факс от Энджи, он, сияя, зачитывал его мне.

– Подумать только! – восклицал он. – Кто бы мог подумать, что такой маргинал, как я, может вырастить таких прекрасных детей!

В отличие от него я почти никому не посылал ни факсов, ни почтовых открыток. Я предавался размышлениям о том, как будет происходить мой подъем, особенно в так называемой Зоне смерти, которая начинается с высоты 7600 метров. У меня было больше опыта в смысле отработки техники восхождения на горы и ледники, чем у многих других клиентов и даже проводников. Но на Эвересте техническая подготовка альпиниста мало что значила. Самым важным было то, что я провел гораздо меньше времени на больших высотах, чем любой другой участник нашей экспедиции.

Даже и здесь, в базовом лагере – на одном из пальцев ноги Эвереста, если так можно выразиться, – высота над уровнем моря была больше, чем те высоты, на которые мне приходилось когда-либо подниматься.

Впрочем, Холла это нисколько не смущало. Он объяснил, что после семи экспедиций на Эверест он разработал великолепно отлаженный и необычайно эффективный план акклиматизации, который даст нам возможность адаптироваться к недостатку кислорода в атмосфере.

На высоте базового лагеря содержание кислорода в воздухе было примерно вдвое меньше, чем на уровне моря, а на вершине – в три раза меньше.

Человеческий организм имеет множество способов адаптации к условиям возрастающей высоты – от учащения дыхания и изменения уровня pH крови до резкого возрастания количества красных кровяных телец, переносящих кислород, однако адаптация организма происходит в течение нескольких недель.

Холл уверял, что после всего трех восхождений на шестьсот метров выше базового лагеря наши организмы смогут в достаточной степени адаптироваться, чтобы мы могли совершить безопасное восхождение на 8 848 метров.

– Этот метод, приятель, безотказно работал уже тридцать девять раз, – усмехнувшись, заверил меня Холл после того, как я поделился с ним сомнениями. – И не забывай, что многие из тех парней, которые поднялись со мной на вершину, были в гораздо худшей физической форме, чем ты.

Глава 6. Базовый лагерь Эвереста

12 апреля 1996 года. 5360 метров

Чем сложнее ситуация и чем выше требования, предъявляемые к альпинисту, тем слаще эйфория после того, как это напряжение спало. Потенциальная опасность служит только для обострения самосознания и самоконтроля. Возможно, именно поэтому люди и занимаются рискованными видами спорта: вы намеренно становитесь более сконцентрированным и вкладываете больше усилий, чтобы очистить сознание от всего тривиального. Такие действия представляют собой модель жизни в миниатюре, но с одной существенной разницей: в отличие от вашей обыденной жизни, где ошибки, как правило, можно исправить или решить вопрос при помощи компромисса, в альпинизме ваши действия в долю секунды определяют, умрете вы или останетесь в живых.

А. Альварес «Свирепый бог. Исследование самоубийства»

Восхождение на Эверест является длительным и нудным процессом, больше похожим на гигантскую стройку, чем на альпинизм, каким я знал его ранее. С учетом обслуживающих нас шерпов, в команде Холла насчитывалось двадцать шесть человек, и обеспечить каждого едой, крышей над головой и сделать так, чтобы все мы хорошо себя чувствовали на высоте 5360 метров, в ста пятидесяти километрах пешего хода от ближайшей дороги, было задачей крайне сложной.

Однако Холл был непревзойденным организатором, и ему нравилось решать сложные задачи. В базовом лагере он сосредоточенно изучал кипы компьютерных распечаток, в которых подробно описывалась система материального и технического снабжения, а именно: меню, списки запасных частей, инструментов, медикаментов, оборудование для связи, расписание отбытия и прихода караванов яков, а также наличие свободных тягловых животных. Роб был прирожденным инженером, он любил технику, электронику и самые разные гаджеты. Например, все свое свободное время он проводил, копаясь в системе электропитания от солнечных батарей или перечитывая старые номера журнала «Популярная наука».

По традиции, установленной еще Джорджем Мэллори и большинством других исследователей Эвереста прошлых лет, стратегия Холла заключалась в том, чтобы взять гору осадой.

Шерпы должны были разбить над базовым лагерем еще четыре (каждый следующий лагерь приблизительно на 600 метров выше предыдущего). Они доставляли из лагеря в лагерь тяжелые грузы: продовольствие, топливо для кухонь и кислород до тех пор, пока все необходимое не было заготовлено на Южном седле на высоте 7920 метров. Если все пойдет в соответствии с планами Холла, то через месяц мы должны будем приступить к штурму вершины, стартовав из самого высокого, четвертого лагеря.

В обязанности клиентов не входило перетаскивание грузов[6] в расположенные выше лагеря, однако в целях акклиматизации перед штурмом вершины нам было необходимо совершить ряд восхождений выше уровня базового лагеря. Роб объявил, что первая из этих акклиматизационных вылазок состоится 13 апреля. Это будет однодневный переход в первый лагерь, расположенный на самой верхней точке ледопада Кхумбу, находящейся на 750 метров по вертикали выше базового.

В мой сорок второй день рождения, во второй половине дня 12 апреля, все занимались подготовкой альпинистского снаряжения. Казалось, что пространство вокруг палаток превратилось в развернутый среди валунов блошиный рынок дорогого спортивного снаряжения. Мы разложили свои вещи, чтобы рассортировать одежду, отрегулировать альпинистское снаряжение, прикрепить карабины для страховочных веревок и попробовать, как сидят «кошки» на ботинках («кошки» представляют собой решетку из стальных почти семисантиметровых шипов, которые крепятся к подошве каждого ботинка для устойчивости на льду).

Я был сильно удивлен и обеспокоен, когда увидел, что Бек, Стюарт и Лу распаковывают новенькие альпинистские ботинки, которые, по их словам, они надевали всего несколько раз. Я подумал, подозревают ли они, что очень сильно рискуют, собираясь подниматься на Эверест в неразношенной обуви. Двадцать лет назад я пошел в экспедицию в новых ботинках и на собственном горьком опыте узнал, что пока разносишь тяжелые и жесткие альпинистские ботинки, не один раз собьешь ноги в кровь.

Молодой канадский кардиолог Стюарт Хатчисон обнаружил, что его «кошки» вообще не подходят к его новым ботинкам. К счастью, проявив немалую изобретательность и используя свой огромный набор инструментов, Роб прикрепил к «кошкам» специальные планки, что дало возможность их использовать.

Собирая рюкзак для завтрашнего перехода, я узнал, что несколько моих товарищей по команде – из-за необходимости много времени посвящать работе или под давлением семейных обстоятельств – в прошлом году всего лишь раз или два занимались альпинизмом. Хотя все они были в прекрасной физической форме, они тренировались на тренажерах в спортзале, а не на горных склонах. Эта информация меня совершенно не порадовала. Для занятий альпинизмом хорошая физическая подготовка, бесспорно, важна, но стать хорошим альпинистом в спортзале просто невозможно.

Возможно, я отношусь к ним свысока, подумал я. В любом случае было совершенно ясно, что все мои товарищи по команде волнуются, и точно так же, как и я, с нетерпением ждут завтрашнего утра, чтобы вонзить свои «кошки» в склоны настоящей горы.

Наш маршрут по нижней части горы пролегал по леднику Кхумбу. От расположенного на высоте 7000 метров бергшрунда[7], там, где проходит верхняя граница ледника, на протяжении около четырех километров в сторону относительно ровной поверхности Долины Молчания протянулась ледовая река.

Ледник медленно сползает по неровностям образующих Долину Молчания напластований и разламывается, в результате чего в нем возникает огромное количество вертикальных щелей или трещин. Некоторые из этих трещин настолько узкие, что через них можно перешагнуть, другие – шириной до двадцати пяти и глубиной более сотни метров, а длиной – около километра. Большие трещины, бесспорно, осложняют восхождение и могут представлять собой серьезную опасность, когда скрыты под настом, однако опыт альпинистов в этих местах показывает, что трещины в Долине Молчания ведут себя достаточно предсказуемо и преодолеть их вполне реально. Вот прохождение ледопада – дело гораздо более проблематичное.

ИМЕННО ЭТОТ УЧАСТОК ПУТИ БОЛЬШЕ ВСЕГО СТРАШИТ АЛЬПИНИСТОВ. НА ВЫСОТЕ ОКОЛО 6100 МЕТРОВ, ГДЕ ЛЕДНИК ВЫПОЛЗАЕТ С НИЖНЕГО КРАЯ ДОЛИНЫ МОЛЧАНИЯ, ОН КРУТО ОБРЫВАЕТСЯ, В РЕЗУЛЬТАТЕ ЧЕГО ОБРАЗУЕТСЯ ПЕРЕПАД ВЫСОТ. ЭТО И ЕСТЬ ПЕЧАЛЬНО ИЗВЕСТНЫЙ ЛЕДОПАД КХУМБУ – САМАЯ СЛОЖНАЯ С ТЕХНИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЧАСТЬ МАРШРУТА.

За день в области ледопада ледник перемещается на 100 – 120 сантиметров. Ледник расположен на очень крутом склоне с изломами, и по мере его продвижения вниз на поверхности образуется множество ледяных разломов – хаотическое нагромождение гигантских неустойчивых глыб, некоторые из которых имеют высоту и размер многоэтажного дома. Эти глыбы называются сераками. Маршрут пролегает между, под и вокруг сотен этих неустойчивых башен, поэтому каждый переход через ледопад можно сравнить с игрой в русскую рулетку. Рано или поздно любой из этих сераков может упасть без предупреждения, и остается только надеяться, что ты не окажешься под ним, когда это произойдет.

Первой жертвой серака стал Джейк Бритенбах в 1963 году. Он был членом команды Хорнбейна и Ансоулда, и его раздавило свалившимся сераком. С тех пор здесь погибло еще восемнадцать альпинистов.

Зимой, до начала этого альпинистского сезона, как и в предшествующие зимы, Холл провел переговоры с руководителями всех экспедиций, планирующих восхождение на Эверест будущей весной, и они пришли к решению, что одна из команд будет нести ответственность за прокладку маршрута через ледопад и поддержание его в рабочем состоянии. За эти труды все остальные экспедиции должны выплатить ей по 2200 долларов. В последние годы экспедиции довольно часто подобным образом решали проблему создания и поддержания перехода через ледопад, но такая практика появилась относительно недавно.

Впервые одна экспедиция решила брать плату с других за переход через ледопад в 1988 году. Тогда одна богатая американская экспедиция заявила, что любая другая экспедиция, следующая по маршруту, проложенному американцами по ледопаду, должна будет заплатить чуть больше двух тысяч долларов. Участники нескольких экспедиций, совершавших в тот год восхождение, не могли согласиться с тем, что Эверест был уже не просто горой, а рыночным товаром, и поэтому были очень недовольны. И громче всех протестовал тогда Роб Холл, который возглавлял небольшую и не самым лучшим образом финансируемую экспедицию новозеландцев.

Холл возмущался, что американцы «осквернили дух горы» и занимались самым позорным вымогательством, однако чуждый сентиментальности адвокат Джим Фраш, возглавлявший американскую группу, оставался непоколебим. В конце концов Холл сквозь стиснутые зубы согласился отправить Фрашу чек и получил разрешение на проход через ледопад по проложенному американцами маршруту. (Позже Фраш утверждал, что Холл так и не прислал ему обещанных денег.)

Однако через два года Холл изменил свою точку зрения и увидел логику в том, что ледопад превратился в платную дорогу. Более того, в период с 1993 по 1995 год он вызывался прокладывать маршрут через ледопад и взимал за это плату. Весной 1996 года Роб предпочел не брать на себя ответственность за создание перехода и охотно заплатил причитающуюся с него сумму руководителю конкурирующей коммерческой экспедиции{29} – шотландскому ветерану Эвереста Мэлу Даффу, который в тот год занимался прокладкой маршрута.

Задолго до нашего прибытия в базовый лагерь команда шерпов, нанятых Даффом, проложила зигзагообразный маршрут среди сераков. Шерпы протянули более полутора километров веревок и установили около шестидесяти алюминиевых лестниц на изломах ледника. Лестницы принадлежали одному предприимчивому шерпу из деревни Горак-Шеп, который отлично зарабатывал, сдавая их каждый сезон в аренду.

И вот в субботу, 13 апреля, в 4:45 утра я стоял в промозглом предутреннем сумраке у подножия этого самого ледопада, пристегивая «кошки» к ботинкам.

БЫВАЛЫЕ АЛЬПИНИСТЫ, ПЕРЕЖИВШИЕ МНОГО ОПАСНОСТЕЙ, ЛЮБЯТ СОВЕТОВАТЬ СВОИМ МОЛОДЫМ ПРОТЕЖЕ – МОЛ, ЕСЛИ ТЕ ХОТЯТ ВЫЖИТЬ, ОНИ ДОЛЖНЫ ЧУТКО ПРИСЛУШИВАТЬСЯ К СВОЕМУ «ВНУТРЕННЕМУ ГОЛОСУ».

Существует масса историй, как тот или иной альпинист решил остаться в своем спальном мешке, уловив подсознанием некие зловещие вибрации в атмосфере, и тем самым избежал катастрофы, которая унесла жизни его товарищей, не почувствовавших или не обративших внимания на дурное предзнаменование.

Я нисколько не сомневался, что необходимо прислушиваться к подсказкам подсознания. Пока я ждал, когда Роб выведет нас на маршрут, лед под ногами стал громко потрескивать, как будто кто-то ломал ветки, и я хмурился и вздрагивал каждый раз, когда из медленно смещающихся глубин ледника раздавался гул. Проблема состояла лишь в том, что мой внутренний голос был похож на постоянный писк маленького цыпленка – он кричал, что я умру, почти каждый раз, когда я зашнуровывал альпинистские ботинки. Поэтому я проигнорировал разыгравшиеся страсти своего богатого воображения и с мрачным выражением на лице вслед за Робом зашел в жуткий голубой лабиринт.

Хотя я еще никогда не бывал на таком страшном ледопаде, как Кхумбу, мне не раз приходилось подниматься на многие другие. Обычно они имеют вертикальные, а иногда и нависающие проходы, и их прохождение требует от альпиниста немалого мастерства при использовании ледоруба и «кошек». Недостатка в участках с крутыми подъемами на ледопаде Кхумбу не было, но все они были оборудованы лестницами или веревками или и тем и другим одновременно, и поэтому альпинист мог вполне обойтись без традиционных инструментов и применения техники ледовых восхождений.

Я быстро понял, что на Эвересте даже такой важнейший инструмент альпиниста, как веревка, использовался весьма своеобразно. Обычно альпинисты связываются по два-три человека веревкой длиной около пятидесяти метров, в результате чего каждый в связке несет личную ответственность за жизнь остальных. Восхождение в связке – дело очень серьезное и требует большого доверия альпинистов друг к другу. Однако на этом ледопаде было более целесообразно, чтобы каждый из нас поднимался самостоятельно и не был физически связан с кем-либо другим.

Шерпы Мэла Даффа закрепили стационарные веревки, протянувшиеся от самого подножия ледопада до его вершины. На поясе у меня была страховочная веревка длиной около метра, с карабином на наружном конце. Безопасность восхождения гарантировала не связка с товарищами по команде, а пристегнутый карабин страховочной веревки альпиниста к стационарно закрепленной веревке перил. Карабин скользил вдоль стационарной веревки и гарантировал безопасность во время возможного падения.

Поднимаясь таким способом, каждый из нас мог максимально быстро проходить наиболее опасные участки ледопада, не вверяя при этом свою жизнь товарищам по команде, опыт и мастерство которых были неизвестны. Как позже выяснилось, в течение всей экспедиции не было ни одного случая, чтобы я шел в связке с другим альпинистом.

Переход на ледопаде требовал применения минимума обычных технических приемов альпинизма, но для этого были нужны совершенно новые навыки – например, умудриться в альпинистских ботинках и «кошках» пройти на цыпочках по трем шатким, трясущимся лестницам, из которых был составлен один из мостов через пропасть. От одного взгляда вниз в эту пропасть все внутри сжималось. Там было много таких переправ, но привыкнуть к ним я так и не сумел.

В какой-то момент, когда я в предрассветных сумерках шатко балансировал на неустойчивой лестнице, мелкими шажками переступая с одной ступеньки на другую, лед, поддерживающий трап на другом конце расселины, задрожал, как при землетрясении. Через секунду раздался раскатистый грохот – это где-то совсем рядом надо мной упал большой серак. Я замер, сердце чуть не вырвалось из груди, но лавина льда прошла в двадцати метрах слева, вне поля зрения и не причинила мне никакого вреда. Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, я продолжил путь к противоположному концу лестницы.

То, что ледник постоянно и зачастую весьма активно двигался, добавляло элемент непредсказуемости в каждый переход по лестницам через расселины. Так как ледник постоянно находился в движении, трещины иногда сжимались, ломая лестницы, как зубочистки, а иногда расходились, от чего концы лестницы, потеряв опору, начинали болтаться в воздухе. Под горячими лучами послеполуденного солнца лед около крепежа[8] для установки лестниц и подвешивания веревок подтаивал, и, хотя все звенья «цепи» ежедневно проверяли, всегда существовала реальная опасность, что какая-нибудь веревка под тяжестью тела выскочит из лунки, в которой крепилась.

Переходить через ледопад было страшно и совсем непросто, но при этом это вселявшее ужас место отличалось удивительной красотой и очарованием. Когда рассвет прогнал ночную тьму, изломанный ледник предстал перед моими глазами трехмерным ландшафтом неописуемой красоты. Температура была минус 14 градусов по Цельсию. Мои «кошки» с обнадеживающим хрустом вгрызались в поверхность ледника. Пристегнувшись к страховочной веревке, я петлял по лабиринту вертикальных голубых сталагмитов. Ледяные скалы с двух сторон напирали на ледник, поднимаясь вверх, словно плечи злого божества.

Я БЫЛ НАСТОЛЬКО ПЛЕНЕН КРАСОТОЙ ОКРУЖАЮЩЕГО МИРА, НАСТОЛЬКО ЗАХВАЧЕН ТОНКОСТЯМИ СЛОЖНОГО ВОСХОЖДЕНИЯ И ИСПЫТЫВАЛ ТАКОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ, ЧТО НА ЧАС ИЛИ ДВА СОВЕРШЕННО ПОЗАБЫЛ О СТРАХЕ.

Мы преодолели три четверти пути до первого лагеря, и Холл во время привала заметил, что ледопад находится в лучшей форме, чем когда-либо ему довелось его видеть.

– Тропа в этом сезоне прямая, как автострада, – сказал он.

Однако чуть выше, на высоте 5790 метров, веревка вывела нас к подножию гигантского, опасно нависающего серака. Огромный, как двенадцатиэтажный дом, он накренился над нашими головами под углом тридцать градусов. Маршрут пролегал по узкому проходу, который резко поднимался вверх на нависающую грань: мы должны были подняться на эту накренившуюся башню и перелезть через нее, чтобы не рисковать и не пробираться под тоннами нависшего льда.

Я понимал, что безопасность зависит от скорости движения. Я быстрым шагом устремился к относительно безопасному гребню серака, но так как еще не успел акклиматизироваться, то мой «быстрый шаг» оказался не лучше черепашьего. Каждые четыре или пять шагов мне приходилось останавливаться, облокачиваться на веревку и жадно втягивать в себя разреженный, бедный кислородом воздух, обжигающий легкие.

Серак не обрушился, я вышел на его верхушку и, задыхаясь, свалился на его ровной вершине. Мое сердце билось, словно я бегом поднялся по лестнице на много-много этажей. Чуть позже, в 8.30 утра, я дошел до верхней оконечности самого ледопада, которая открывалась за последними сераками. Однако ощущение уверенности от достижения первого лагеря меня не успокоило, потому что я не переставал думать об оставшемся внизу зловеще наклоненном сераке, а также о том, что мне придется еще минимум семь раз пройти под этим дамокловым мечом, если я хочу подняться на вершину Эвереста. Я решил, что альпинисты, которые пренебрежительно называли этот маршрут «дорогой для яков», вне всякого сомнения, никогда не видели ледопада Кхумбу.

Перед тем как мы вышли из палаток базового лагеря, Роб объяснил, что даже если некоторым из нас не удастся дойти до первого лагеря к 10.00 утра, мы все равно начнем спуск, чтобы успеть вернуться назад до того, как полуденное солнце сделает ледопад еще более неустойчивым и опасным. В назначенный час до первого лагеря дошли только Роб, Фрэнк Фишбек, Джон Таск, Даг Хансен и я. Ясуко Намба, Стюарт Хатчисон, Бек Уэтерс и Лу Касишке в сопровождении проводников Майка Грума и Энди Харриса находились внизу, в шестидесяти вертикальных метрах от первого лагеря, когда Роб вышел с ними на связь и развернул всех назад.

В ТОТ ДЕНЬ МЫ ВПЕРВЫЕ НАБЛЮДАЛИ ДРУГ ДРУГА В УСЛОВИЯХ НАСТОЯЩЕГО ВОСХОЖДЕНИЯ И СМОГЛИ ЛУЧШЕ ОЦЕНИТЬ СИЛЬНЫЕ И СЛАБЫЕ СТОРОНЫ СВОИХ ТОВАРИЩЕЙ, НА КОТОРЫХ КАЖДЫЙ ИЗ НАС БУДЕТ ПОЛАГАТЬСЯ В БЛИЖАЙШИЕ НЕДЕЛИ.

Даг и Джон (пятидесяти шести лет, самый старший в нашей команде), как я и предполагал, оказались довольно крепкими орешками. Однако больше всех меня поразил Фрэнк – щеголь-издатель из Гонконга с мягким голосом. Демонстрируя навыки, приобретенные им в трех предыдущих экспедициях на Эверест, он шел медленно, но ровно, четко держал темп, а около вершины ледопада спокойно обогнал почти всех, причем никто бы и не сказал, что ему трудно дышать.

Стюарт, самый младший и по виду самый сильный платный участник во всей команде, выглядел на фоне Фрэнка весьма блекло. Он сразу взял хороший темп и вырвался вперед группы, но быстро выбился из сил и на подходе к вершине ледопада еле-еле плелся в хвосте. Лу растянул мышцу на ноге в первое утро во время перехода к базовому лагерю, поэтому шел медленно, но уверенно. А вот Бек и в особенности Ясуко, как выяснилось, оказались слабыми альпинистами.

Несколько раз казалось, что Бек и Ясуко вот-вот упадут с лестницы и провалятся в трещину, и складывалось такое ощущение, что Ясуко даже не знала, как пользоваться «кошками»[9].

В обязанности Энди, который был младшим проводником, входило сопровождение наиболее слабых и медленных клиентов, идущих в арьергарде. Энди проявил себя как талантливый и чрезвычайно внимательный тренер и целое утро обучал Ясуко основным техникам подъема по льду.

Несмотря на все недостатки членов нашей группы, на вершине ледопада Роб заявил, что он доволен действиями и подготовкой каждого из своих клиентов.

– Для первого выхода из базового лагеря все вы показали себя с самой лучшей стороны, – сказал он с отеческой гордостью. – Я считаю, в этом году у нас хорошая и сильная команда.

Для того чтобы спуститься в базовый лагерь, потребовалось чуть больше часа. Когда я снял «кошки», чтобы пройти последние тридцать метров до палаток, солнце уже палило так сильно, словно хотело вскипятить мои мозги. Однако настоящая головная боль началась только через несколько минут, когда мы с Хелен и Чхонгбой болтали в палатке-столовой. Я никогда не испытывал ничего подобного. Это была убийственная боль между висками, боль такой силы, что к горлу то и дело подкатывала тошнота, и я не мог говорить членораздельными, законченными предложениями. Испугавшись, что у меня сейчас случится инсульт, я прервал разговор на полуслове и, пошатываясь, побрел к себе в палатку, забрался в спальный мешок и натянул шапку на глаза.

Головная быль была убийственной силы и напоминала мигрень, однако я понятия не имел, что могло ее вызвать. Казалось маловероятным, что боль явилась результатом пребывания на большой высоте, потому что началась она только после того, как я вернулся в базовый лагерь. Скорее всего, это была реакция организма на сильное ультрафиолетовое излучение, которое обожгло сетчатку и напекло голову. Чем бы эта боль ни была вызвана, мучился я ужасно. Последующие пять часов я пластом пролежал в своей палатке, стараясь избежать воздействия любых раздражителей. Если я открывал глаза или, даже не поднимая век, просто двигал ими из стороны в сторону, боль била, как разрядом электрического тока. На закате, когда у меня больше не было сил все это терпеть, я потащился в медицинскую палатку за советом к врачу нашей экспедиции Каролине.

Она дала мне сильное болеутоляющее и добавила, что надо выпить немного воды, но после пары глотков меня вырвало пилюлей, водой и остатками ланча.

– Хм-м, – призадумалась Каролина. – Думаю, нам стоит попробовать другие методы лечения.

Она сказала, чтобы я положил под язык крошечную таблетку, которая остановит рвоту, и потом проглотил две пилюли с кодеином. Через час боль начала стихать, и, чуть не плача от счастья, я погрузился в сладкое забытье.

В полудреме я лежал в своем спальном мешке, глядя на утренние солнечные тени на стенах моей палатки, как вдруг раздался голос Хелен:

– Джон! Телефон! Тебе звонит Линда!

Я кое-как натянул сандалии, трусцой добежал до расположенной в двадцати метрах палатки связи и, пытаясь восстановить дыхание, схватил телефонную трубку.

Аппарат спутниковой телефонной и факсимильной связи был не намного больше обычного ноутбука. Звонки стоили дорого, около пяти долларов за минуту, и иногда соединение так и не срабатывало. Вообще было крайне удивительно, что моя жена в Сиэтле набрала тринадцатизначный номер и спокойно дозвонилась до меня на Эвересте. Я был очень рад ее слышать, но в голосе Линды угадывалась грусть, которую я почувствовал даже на другом полушарии.

– У меня все хорошо, – уверяла она. – Но мне очень хочется, чтобы ты был здесь.

Восемнадцать дней назад она расплакалась, когда везла меня в аэропорт, откуда я улетал в Непал.

– ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ, – ПРИЗНАЛАСЬ ОНА, – Я ПЛАКАЛА НЕ ПЕРЕСТАВАЯ. НИКОГДА ЕЩЕ МНЕ Н Е БЫЛО ТАК ГРУСТНО, КАК ПРИ ПРОЩАНИИ С ТОБОЙ. МНЕ КАЗАЛОСЬ, ТЫ МОЖЕШЬ НЕ ВЕРНУТЬСЯ, И ЭТО БЫЛО УЖАСНО. ТАК БЕССМЫСЛЕННО И БЕСПОЛЕЗНО.

Мы поженились пятнадцать с половиной лет назад. Через неделю после нашего первого разговора о том, чтобы пожениться, мы пришли к мировому судье и расписались. Мне было тогда двадцать шесть лет, я решил бросить альпинизм и заняться в этой жизни чем-то серьезным.

Мы встретились с Линдой, когда она сама была альпинисткой, к тому же очень одаренной. Тем не менее, Линда оставила это занятие после того, как сломала руку и повредила спину. Это дало ей прекрасную возможность трезво оценить риски, связанные с таким опасным видом спорта. Сама Линда никогда не просила меня бросить спорт, но мое заявление о том, что я намерен уйти из альпинизма, повлияло на ее согласие выйти за меня замуж.

Я сам не был в состоянии оценить то влияние, которое оказывал на меня этот вид спорта, а также смысл, который альпинизм придавал моей бесцельной жизни, где меня несло без руля и ветрил. Я даже и не представлял, какая пустота появится в моей жизни после того, как я перестану заниматься альпинизмом. Через год я не выдержал, вытащил из кладовки веревку и снова вернулся на скалы. В 1984 году, когда я отправился в Швейцарию, чтобы подняться на печально известную и опасную Северную стену горы Эйгер, наши с Линдой отношения были фактически на грани разрыва, и именно мое восхождение явилось причиной разногласий.

После моей неудавшейся попытки одолеть Эйгер отношения с Линдой в течение двух-трех лет были далеко не самыми лучшими, но мы это пережили, и наш брак не распался. Линда смирилась с моими восхождениями. Она поняла, что они были важной (хотя и непонятной ей) частью меня самого. Она понимала, что альпинизм стал выражением некоего странного, неизменного аспекта моей личности, избавиться от которого я был не в состоянии – точно так же, как не мог изменить цвет своих глаз. И вот, когда наши отношения стали, наконец, улучшаться, журнал Outside подтвердил, что отправляет меня в командировку на Эверест.

Сперва я делал вид, что еду на Эверест скорее в качестве журналиста, чем альпиниста. Мол, я согласился на это задание, потому что коммерциализация Эвереста была интересной темой и гонорар был вполне вменяемым. Я объяснял Линде и всем остальным, кто выражал сомнения по поводу того, «потяну» ли я как альпинист в Гималаях, что не собираюсь подниматься слишком высоко.

– Возможно, поднимусь только чуть выше базового лагеря. Ну, чтобы понять, что такое большая высота, – уверял я.

Конечно же, это была полная фигня. Учитывая длительность путешествия и время, которое я затратил на подготовку к нему, я заработал бы намного больше денег, оставшись дома и работая над заказанными мне статьями.

Я ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ ВЗЯТЬСЯ ЗА ЭТО ЗАДАНИЕ, ПОТОМУ ЧТО МЕНЯ ВЛЕКЛА МИСТИЧЕСКАЯ СИЛА ЭВЕРЕСТА. ЕСЛИ ЧЕСТНО, Я ТАК СИЛЬНО ХОТЕЛ ПОДНЯТЬСЯ НА ГОРУ, КАК НИКОГДА В ЖИЗНИ НИЧЕГО НЕ ХОТЕЛ. С той секунды, как я согласился поехать в Непал, моей целью стало подняться так высоко, насколько позволят мне мои весьма слабые ноги и легкие.

Когда Линда отвозила меня в аэропорт, она уже давно поняла, что я лгу, чтобы успокоить ее и всех остальных. Она прекрасно понимала, что я планирую, и это ее пугало.

– Если ты погибнешь, – говорила она со смешанным чувством отчаяния и злости, – не только ты один заплатишь эту цену. Мне ведь тоже придется расплачиваться всю оставшуюся жизнь, понимаешь? Неужели это для тебя ничего не значит?

– Перестань, я не погибну, – ответил ей я. – Не надо мелодрамы.

Глава 7. Первый лагерь

13 апреля 1996 года. 5944 метра

Есть люди, которых недосягаемое влечет больше, чем остальных. Их амбиции и фантазии перевешивают все сомнения, которые посещают большинство осторожных людей. Решимость и вера – вот их главное оружие. В лучшем случае таких людей считают эксцентриками, в худшем – сумасшедшими.

Эверест пленил многих таких людей. Опыт альпинизма у них или вовсе отсутствовал, или был чрезвычайно мал. Несомненно, ни один из них не имел достаточных навыков для того, чтобы восхождение на Эверест стало разумной и реальной целью. Всех их объединяли три общие черты: вера в себя, огромная решимость и выносливость.

Уолт Ансуорт «Эверест»

Я вырос с амбициями и решимостью, без которых мог бы стать гораздо более счастливым. Я много думал, и у меня появился отсутствующий взгляд мечтателя, потому что зачаровывали меня только далекие вершины, и именно к ним тянулся всей душой. Я не знал, чего можно достичь лишь одним упорством и ничем другим, но метил высоко, и каждая неудача только прибавляла мне решимости осуществить хотя бы одну, но, пожалуй, главную мечту моей жизни.

Эрл Денман «На Эверест в одиночку»

Весной 1996 года на склонах Эвереста точно не наблюдалось недостатка в мечтателях. Подготовка многих, кто собрался покорить его вершину, была такой же недостаточной и слабой, как моя, а то и еще слабее. Если бы мы трезво оценили собственные возможности и сопоставили их с теми сложнейшими задачами, которые ставит перед нами «крыша мира», то, возможно, поняли бы, что половина обитателей лагеря просто бредит. Но, с другой стороны, такое положение вещей было вполне предсказуемым. Эверест всегда, как магнит, притягивал к себе эксцентриков, жаждущих славы, безнадежных романтиков и других оторванных от реальности людей.

В марте 1947 года далеко не самый богатый, если не сказать бедный, канадский инженер Эрл Денман прибыл в Дарджилинг и объявил о своем намерении подняться на Эверест, несмотря на мизерный альпинистский опыт и отсутствие официального разрешения на посещение Тибета. Каким-то непонятным образом ему удалось уговорить двух шерпов его сопровождать. Этих шерпов звали Анг Дава и Тенцинг Норгей.

Тенцинг – тот самый шерп, который позднее совершит первое восхождение на Эверест вместе с Хиллари, – в 1933 году, в возрасте семнадцати лет, иммигрировал в Дарджилинг из Непала. Тенцинг надеялся наняться в экспедицию, отправляющуюся на вершину весной того же года. Ту экспедицию возглавлял известный британский альпинист Эрик Шиптон. Молодой шерп в тот раз не попал в состав экспедиции, а остался в Индии. Позже, в 1935 году, Шиптон нанял его в британскую экспедицию на Эверест.

К 1947 году, когда Тенцинг согласился идти с Денманом, он уже трижды побывал на великой горе. Позднее он признавался, что понимал, насколько безрассудными были планы Денмана, но он сам не был в силах побороть притяжение Эвереста:

«Это был абсолютно бессмысленный план. Во-первых, существовала большая вероятность, что мы просто не попадем в Тибет. Во-вторых, если даже и попадем, нас, скорее всего, поймают, и у всех нас – как у проводников, так и у Денмана – будут очень серьезные неприятности. В-третьих, я ни секунды не сомневался, что даже если мы дойдем до горы, то такой отряд, как наш, не сможет подняться на вершину. В-четвертых, эта попытка будет в высшей степени опасной. В-пятых, у Денмана не было денег ни для того, чтобы хорошо нам заплатить, ни для того, чтобы гарантировать выплату компенсации нашим иждивенцам в случае, если с нами что-нибудь случится. И так далее, и так далее. Любой человек в здравом уме сказал бы «нет». Но я не мог сказать «нет». Моя душа рвалась к горе, и притяжение Эвереста было сильнее, чем любая другая сила на Земле. Мы с Дава пару минут поговорили и приняли решение.

– Хорошо, – сказал я Денману. – Мы попробуем».

Пока маленькая экспедиция шла через Тибет к Эвересту, оба шерпа прониклись к канадцу любовью и уважением. Денман был неопытным, но шерпы, тем не менее, восхищались его смелостью и физической силой. Впрочем, Денман, к его чести в конце концов признал несостоятельность своих планов, когда они прибыли на склоны Эвереста и посмотрели в лицо реальности. На высоте 6700 метров они пережили ураган, Денман признал поражение, трое мужчин повернули назад и благополучно возвратились в Дарджилинг ровно через пять недель после того, как его покинули.

Меланхоличному идеалисту, англичанину Морису Уилсону повезло гораздо меньше, чем Денману. Уилсон совершил свою безрассудную попытку восхождения тринадцатью годами ранее. Как ни странно, но на это путешествие он осмелился потому, что хотел помочь всем своим братьям и сестрам на этой планете. Уилсон пришел к весьма странному заключению, что восхождение на Эверест станет лучшей рекламой его собственного убеждения – что бесчисленные болезни и недуги человечества можно излечить путем строгого поста и веры в Господа. Он решил прилететь в Тибет на маленьком аэроплане, который собирался жестко приземлить на склонах Эвереста, чтобы оттуда отправиться к вершине. Тот факт, что он абсолютно ничего не знал ни об альпинизме, ни о самолетах, он не считал серьезным препятствием для осуществления своего плана.

Уилсон купил биплан с матерчатыми крыльями, который в простонародье назывался «Цыганский мотылек», окрестил его «Изворотливый»[10] и освоил азы управления самолетом. Затем он в течение пяти недель тренировался на низких склонах гор в Сноудонии{30} и в английском округе Лейк-Дистрикт, чтобы изучить все, что, по его представлениям, необходимо знать об альпинизме. После этого, в мае 1933 года, он взлетел на своем крошечном биплане и через Каир, Тегеран и Индию направился к Эвересту.

В то время о затее Уилсона много писали в прессе. Он прилетел в Индию, но, не получив разрешения от непальского правительства на перелет над Непалом, продал свой биплан за пятьсот фунтов и добирался по суше до Дарджилинга, где с прискорбием узнал, что ему отказали в разрешении на посещение Тибета. Но и это его нисколько не смутило. В марте 1934 года он нанял трех шерпов, переоделся буддистским монахом и, игнорируя английские колониальные власти, тайно прошел четыреста пятьдесят километров по лесам Сиккима и засушливому Тибетскому плато. 14 апреля он оказался у подножия Эвереста. Поднявшись по ледяным, истыканным камнями склонам ледника Восточный Ронгбук, Уилсон вначале взял хороший темп, но, по незнанию тонкостей перехода по леднику, неоднократно сбивался с пути, сильно уставал и расстраивался. Однако и тут Уилсон не сдался.

К середине мая он вышел на вершину ледника Восточный Ронгбук, расположенную на высоте 6400 метров, где позаимствовал запасы еды и оборудования со склада неудачной экспедиции Эрика Шиптона 1933 года. Отсюда Уилсон начал подъем по склону, ведущему наверх к Северному седлу, и дошел до отметки 6920 метров. Однако вертикальный ледяной обрыв оказался выше его сил, и он был вынужден повернуть назад, к месту склада Шиптона. Но даже это его не сломило и не остановило. 28 мая Уилсон написал в своем дневнике: «Это будет последняя попытка и, я предчувствую, успешная». После чего он снова отправился вверх.

Через год, когда Шиптон вернулся на Эверест, его экспедиция нашла тело замерзшего Уилсона в снегу у подножия Северного седла.

«Посовещавшись, мы решили похоронить его в расщелине, – написал Чарльз Уоррен, один из альпинистов, нашедших тело Уилсона. – Мы сняли шапки, и, я думаю, каждый из нас был расстроен тем, что нам приходится хоронить человека. Мне казалось, что я уже зачерствел и стал невосприимчив к картинам смерти, но так как Уилсон делал то же дело, что и мы, его трагедия сильно тронула наши сердца».

В наши дни на склонах Эвереста часто встречаются современные Уилсоны и Денманы, то есть недостаточно квалифицированные для восхождения на самую высокую гору мира мечтатели.

Мне довелось встречать подобных людей во время экспедиции, которую я описываю. Такое положение вещей вызывает у многих резкую критику. Но вопрос, кто может претендовать на восхождение на Эверест, а кто – нет, является гораздо более сложным, чем может показаться на первый взгляд. Тот факт, что альпинист заплатил большую сумму за участие в экспедиции, сопровождаемую проводниками, сам по себе не означает, что этот альпинист недостоин взойти на гору. Весной 1996 года на Эвересте было, по крайней мере, две коммерческие экспедиции, в состав которых входили ветераны Гималаев, которых можно со всем основанием назвать достойнейшими из достойных.

Когда 13 апреля я ожидал в первом лагере на вершине ледопада моих товарищей по команде, мимо меня проследовали в связке двое альпинистов из экспедиции Скотта Фишера «Горное безумие». Один из них оказался тридцативосьмилетним строителем-подрядчиком из Сиэтла Кливом Шёнингом. Шёнинг был в свое время членом американской олимпийской сборной по горнолыжному спуску. Он был исключительно сильным, но имел минимальный опыт пребывания на больших высотах. Однако с ним был его дядя, живая легенда Гималаев Пит Шёнинг.

Питу, одетому в полинялый и заношенный «гортекс», через два месяца должно было исполниться шестьдесят девять. Он был сухощавым и сутуловатым мужчиной, который вернулся в район высоких Гималаев после долгого перерыва. В 1958 году он вошел в историю как главный организатор первого восхождения на Хидден-Пик, вершину высотой в 8068 метров в Каракорумских горах, в Пакистане. Тогда американские альпинисты впервые взошли на высоту, на которую до этого еще никогда не поднимались. Однако еще более известным Пит стал благодаря своему героическому поведению во время неудачной экспедиции на вершину Чогори в том же 1953 году – в тот же год, когда Хиллари и Тенцинг взошли на вершину Эвереста.

Высоко на Чогори экспедицию из восьми человек, готовую штурмовать вершину, прижал к горе сильнейший ураган, и у одного члена команды, Арта Джилки, под воздействием большой высоты развился острый тромбофлебит – опасная для жизни закупорка вен тромбом. Альпинисты понимали, что им необходимо немедленно спустить Джилки вниз, чтобы оставалась хоть какая-то надежда на его спасение, поэтому Шёнинг и остальные, невзирая на яростный ветер, начали спускать товарища по крутому гребню Абруццкого.

НА ВЫСОТЕ 7620 МЕТРОВ АЛЬПИНИСТ ДЖОРДЖ БЕЛЛ ПОСКОЛЬЗНУЛСЯ И ПОТЯНУЛ ЗА СОБОЙ ЕЩЕ ЧЕТВЕРЫХ ТОВАРИЩЕЙ. МГНОВЕННО СРЕАГИРОВАВ, ШЁНИНГ НАМОТАЛ ВЕРЕВКУ СЕБЕ НА ПЛЕЧИ И ЗАЦЕПИЛ ЕЕ ЗА ЛЕДОРУБ. ЕМУ УДАЛОСЬ, ДЕРЖА ОДНОЙ РУКОЙ ДЖИЛКИ, ОДНОВРЕМЕННО УДЕРЖАТЬ ЕЩЕ ПЯТЕРЫХ СОСКОЛЬЗНУВШИХ АЛЬПИНИСТОВ.

Этот один из самых невероятных подвигов, вошедших в историю покорения гор, навсегда останется в анналах альпинизма в виде термина «Билей»[11].

А теперь Пита Шёнинга вели на Эверест Фишер и два его проводника – Нил Бейдлман и Анатолий Букреев. Когда я спросил Бейдлмана, очень сильного альпиниста из Колорадо, каково быть проводником такого уважаемого клиента, как Шёнинг, тот, усмехнувшись, быстро поправил меня:

– Люди вроде меня не могут «вести» Пита Шёнинга или быть его гидом. Для меня большая честь оказаться с ним в одной команде.

Шёнинг записался в группу Фишера «Горное безумие» не потому, что ему был нужен проводник, а только потому, что хотел избавить себя от хлопот по выбиванию разрешения на восхождение, организации обеспечения кислородом, провизией, поддержки шерпов и тому подобного.

Через несколько минут после того, как Пит и Клив Шёнинги прошли мимо меня вверх по дороге к собственному первому лагерю, появилась Шарлотта Фокс, также член команды Фишера. Стройная и энергичная тридцативосьмилетняя Фокс работала в лыжном патруле в небольшом городке Аспин, штат Колорадо. Она покорила уже два восьмитысячника: Гашербрум II в Пакистане (8035 метров) и соседнюю с Эверестом Чо-Ойю (8153 метра). Чуть позже я встретил члена коммерческой экспедиции Мэла Даффа и двадцативосьмилетнего финна по имени Вейкка Густафсон, который прежде уже совершал восхождения в Гималаях и покорил Эверест, Дхаулагири, Макалу и Лхоцзе.

В отличие от них, ни один клиент из экспедиции Холла никогда не поднимался на вершину восьмитысячника. Если человека, наподобие Пита Шёнинга, сравнить со звездой высшей лиги бейсбола, то мои товарищи по команде, и я в том числе, выглядели рядом с ним как дворовая команда провинциальных софтболистов, купивших себе места в высшей лиге.

Да, наверху ледопада Холл назвал нас «хорошей и сильной командой». Возможно, мы и на самом деле были сильными, если сравнивать нас с группами клиентов, которых Холл водил на гору в прошлые годы. Но мне было совершенно очевидно, что никто в нашей команде даже и мечтать не мог, чтобы подняться на Эверест без сопровождения Холла, его проводников и шерпов.

С другой стороны, наша группа была гораздо более компетентной по сравнению с многими другими. Так, в составе коммерческой экспедиции, которую вел один англичанин, никак до этого не проявивший себя в Гималаях, было несколько альпинистов с весьма сомнительным уровнем квалификации.

НАИМЕНЕЕ ПОДГОТОВЛЕННЫМИ И КВАЛИФИЦИРОВАННЫМИ ЛЮДЬМИ НА ЭВЕРЕСТЕ ОКАЗАЛИСЬ ОТНЮДЬ НЕ ПЛАТНЫЕ КЛИЕНТЫ, СОПРОВОЖДАЕМЫЕ ПРОВОДНИКАМИ, А ЧЛЕНЫ ТРАДИЦИОННЫХ НЕКОММЕРЧЕСКИХ ЭКСПЕДИЦИЙ.

Когда, возвращаясь в базовый лагерь, я шел по нижней части ледопада, то догнал двух неторопливых альпинистов в странной одежде и с еще более странным оборудованием. Практически сразу стало понятно, что они не очень хорошо понимают, как надо пользоваться стандартными инструментами альпинистов, а также вообще мало знакомы с техникой восхождения по леднику. У альпиниста, который шел вторым, то и дело застревали «кошки», и он постоянно спотыкался. Ожидая, пока они перейдут через зияющую трещину по двум соединенным между собой расшатанным лестницам, я был просто в шоке, когда увидел, что они переходят трещину вместе, практически «в ногу», что было абсолютно бессмысленно и крайне опасно. На другой стороне расселины я попытался с ними заговорить и выяснил, что они были членами экспедиции из Тайваня.

Слухи о тайваньцах пришли на Эверест раньше их самих. Весной 1995 года эта же команда приехала на Аляску, чтобы покорить гору Мак-Кинли в рамках подготовки к восхождению на Эверест в следующем году. Девять альпинистов вышли на вершину, но семерых из них при спуске застал ураган, они заблудились и провели ночь под открытым небом на высоте 5900 метров. В результате Национальной службе заповедников пришлось организовывать дорогостоящую и рискованную операцию по их спасению.

Откликнувшись на просьбу рейнджеров Национальной службы заповедников, два, пожалуй, самых квалифицированных альпиниста Соединенных Штатов, Алекс Лоу и Конрад Энкер, прервали свое восхождение и двинулись наверх с высоты 4390 метров, чтобы спасти тайваньских альпинистов, которые к тому времени были едва живы. С огромными трудностями, рискуя жизнью, Лоу и Энкер спустили беспомощных тайваньцев с высоты 5900 метров на высоту 5240 метров, откуда их уже можно было эвакуировать на вертолете. Пятерых членов команды Тайваня (двоих с серьезным обморожением и одного уже мертвого) забрал с Мак-Кинли вертолет.

– Погиб только один парень, – рассказывал Энкер. – Но если бы мы с Алексом пришли чуть позже, то погибли бы еще двое. Мы уже до этого заметили тайваньскую группу, потому что их поведение на горе было абсолютно неадекватным. Совершенно неудивительно, что они попали в беду.

Обессилевшего и обмороженного руководителя экспедиции Го Минг-Хо – общительного фотографа-фрилансера, который взял себе прозвище «Макалу» в честь изумительно красивой гималайской вершины, – спустили вниз два аляскинских проводника.

– Когда ребята спускали вниз Макалу, – рассказывает Энкер, – тот каждому, кто проходил мимо, орал: «Победа! Победа! Мы покорили вершину!», как будто никакой катастрофы и не случилось. Да, этот самый Макалу показался мне очень странным персонажем.

Когда оставшиеся в живых после трагедии на Мак-Кинли тайваньцы в 1996 году появились на южном склоне Эвереста, Макалу Го , как и прежде, выступал в роли руководителя их команды.

Присутствие тайваньцев на Эвересте вызвало самые мрачные предчувствия среди членов большинства других экспедиций. Альпинисты опасались того, что тайваньцы снова попадут в беду, а членам остальных экспедиций придется менять свой маршрут и идти им на помощь, не только рискуя жизнью, но и теряя возможность самим выйти на вершину.

Однако тайваньцы оказались не единственной группой, производившей впечатление абсолютно не подготовленной для подъема на Эверест. Рядом с нашей палаткой в базовом лагере стояла палатка двадцатипятилетнего норвежского альпиниста Петтера Неби, который объявил о своем намерении совершить одиночное восхождение по Юго-западной стене[12], то есть пройти одним из наиболее опасных и технически сложных маршрутов к вершине. При этом гималайский опыт норвежца ограничивался двумя восхождениями на вершину под названием Айленд-Пик – выступ высотой 6180 метров в районе гряды Лхоцзе. А для того, чтобы выйти на вершину Айленд-Пика, вообще не нужна никакая техническая подготовка, надо просто активно и упорно идти вверх.

Кроме этого, была еще и экспедиция южноафриканцев. Проспонсированная главной газетой Йоханнесбурга Sunday Times, их команда была национальной гордостью страны и перед отправлением получила персональное благословение президента Нельсона Манделы. Это была первая экспедиция из Южно-Африканской Республики, которой дали разрешение на подъем на Эверест. Команда состояла из представителей разных рас, и цель экспедиции была следующей – впервые в истории привести афроамериканца на вершину Эвереста. Возглавлял эту экспедицию тридцатидевятилетний Ян Вудал, словоохотливый, слегка похожий на мышь мужчина, который не без удовольствия рассказывал истории о собственных героических подвигах во времена службы десантником в тылу врага, в годы затяжного и жестокого конфликта ЮАР с Анголой в 1980-е годы.

В качестве ядра команды Вудал пригласил трех сильнейших южноафриканских альпинистов: Энди де Клерка, Энди Хэкленда и Эдмунда Фебруари. Именно последнему, то есть Фебруари, тихому сорокалетнему темнокожему палеоэкологу{31} и альпинисту с мировым именем, было важно, что в экспедиции присутствуют темнокожие и белые члены команды.

– Родители назвали меня в честь сэра Эдмунда Хиллари, – объяснял он. – И с раннего детства я мечтал подняться на Эверест. Но еще важнее, что эту экспедицию я считаю символом молодой нации, стремящейся объединиться, оставить позади пережитки прошлого и пойти по пути демократии. Я вырос во времена апартеида, и мне очень не нравилось все, что тогда происходило. Но теперь мы новая нация. Я твердо верю в путь, который выбрала моя страна. Показать, что мы, южноафриканцы – и черные, и белые – можем вместе подняться на вершину Эвереста, было бы поистине великим достижением.

Эта экспедиция сплотила всю нацию.

– Вудал предложил проект как нельзя вовремя, – говорил де Клерк. – Системы апартеида больше не существовало, и южноафриканцы получили, наконец, возможность ездить туда, куда хотят. Теперь наши спортивные команды могут участвовать в состязаниях по всему миру. Команда Южно-Африканской Республики только что выиграла Кубок мира по регби. Это вызвало общенациональную эйфорию, огромный всплеск национальной гордости, понимаете? Поэтому, когда Вудал выступил с предложением организовать южноафриканскую экспедицию на Эверест, все были только «за», и он смог без лишних вопросов собрать много денег, в пересчете на американские доллары – несколько сотен тысяч.

В свою команду, состоящую, помимо него самого, из трех южноафриканских альпинистов и британского альпиниста-фотографа Брюса Херрода, Вудал хотел включить одну женщину, поэтому перед отъездом из Южной Африки пригласил шесть кандидаток в физически изнурительное, но технически несложное восхождение на вершину Килиманджаро (5895 метров). По окончании двухнедельного испытания Вудал объявил, что в финал вышли двое: белая двадцатишестилетняя Кэти О’Доуд, преподавательница журналистики, с ограниченным альпинистским опытом, но дочь директора крупнейшей в Южно-Африканской Республике компании Anglo American, и двадцатипятилетняя Дешун Дейзел, афроамериканская учительница физкультуры, выросшая в сегрегированном поселке для темнокожего населения, не имевшая никакого альпинистского опыта вообще. Вудал заявил, что обе женщины будут сопровождать команду в базовый лагерь, а после оценки их успехов во время перехода он выберет одну из них для восхождения на Эверест.

На второй день моего пути в базовый лагерь, 1 апреля, я был крайне удивлен, когда на тропе, не доходя Намче-Базара, столкнулся с Фебруари, Хэклендом и де Клерком, идущими назад, в сторону Катманду. С де Клерком я был в приятельских отношениях, и он объяснил мне, что три южноафриканских альпиниста и их врач команды Шарлотта Нобл отказались от участия в экспедиции, не дойдя даже до подножия горы.

– ВУДАЛ ОКАЗАЛСЯ РЕДКОСТНЫМ ДЕРЬМОМ, – СКАЗАЛ ДЕ КЛЕРК. – ДЕСПОТ ЧИСТОЙ ВОДЫ. К ТОМУ ЖЕ ЕМУ НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬ – НИКОГДА НЕ РАЗБЕРЕШЬ, ВРЕТ ОН ИЛИ ГОВОРИТ ПРАВДУ.

У нас нет никакого желания вверять свои жизни такому человеку. Вот мы и ушли. Вудал уверял де Клерка и других, что он исходил Гималаи вдоль и поперек и совершал подъемы выше 7900 метров. На самом же деле весь гималайский опыт восхождений Вудала состоял из его участия в качестве платного клиента в двух неудавшихся экспедициях под руководством Мэла Даффа. В 1989 году Вудалу не удалось выйти на вершину Айленд-Пика, что вообще не является сложной задачей для хорошо подготовленного альпиниста, а в 1990-м, при подъеме на Аннапурну, он повернул вниз на высоте 6500 метров, откуда до вершины оставалось еще полтора километра по вертикали.

Кроме прочего, перед отъездом на Эверест Вудал хвастал на сайте экспедиции своей выдающейся военной карьерой, говорил, что дослужился до высоких чинов в британской армии и «командовал элитной горной разведчастью дальнего радиуса действия, проходившей длительную подготовку в Гималаях». Корреспонденту Sunday Times он заявил, что был также инструктором крупнейшей в Англии Королевской военной академии в Сандхерсте. Как потом выяснилось, в британской армии и в помине не существовало никакой горной разведчасти дальнего радиуса действия, и Вудал никогда не служил инструктором в Сандхерсте. Не говоря уже о том, что он никогда не сражался в тылу противника в Анголе. Согласно сведениям, полученным от представителя британской армии, Вудал работал клерком в бухгалтерии.

Кроме того, Вудал соврал, кого именно он внес в список для получения разрешения на восхождение на Эверест[13], выдаваемого непальским министерством по туризму. Сперва он говорил, что в списке есть Кэти О’Доуд и Дешун Дейзел и что окончательное решение о том, кто из них войдет в команду, будет принято в базовом лагере. После того как де Клерк покинул экспедицию, он обнаружил, что разрешение получено на Кэти О’Доуд, шестидесятидевятилетнего отца Вудала и француза по имени Тьери Ренар (заплатившего Вудалу 35 000 долларов за возможность присоединиться к южноафриканской экспедиции), а Дешун Дейзел – единственная темнокожая участница, оставшаяся в команде после ухода Эда Фебруари, в списке вообще не значилась. Из этого де Клерк сделал вывод, что Вудал вообще не собирался разрешать Дейзел подниматься на Эверест.

Ко всему вышесказанному стоит также добавить, что перед отъездом из Южно-Африканской Республики Вудал предупреждал де Клерка (который был женат на американке и имел двойное гражданство), что, если тот не воспользуется для въезда в Непал своим южноафриканским паспортом, тот не разрешит ему участвовать в экспедиции.

– Он поднял по этому поводу страшную вонь, – вспоминает де Клерк. – Говорил, что мы являемся первой южноафриканской экспедицией на Эверест и так далее и так далее. Но как выяснилось, у самого Вудала вообще нет южноафриканского гражданства. Представляешь, он даже не гражданин ЮАР! На самом деле он британец и в Непал въехал по своему английскому паспорту.

Ложь Вудала привела к тому, что разразился международный скандал, попавший на первые полосы газет всех стран Британского Содружества. Когда в прессе появились эта информация, Вудал, в очередном приступе мании величия, решил полностью игнорировать критику и приложил все силы, чтобы изолировать свою команду от других экспедиций. Кроме того, он отстранил от участия в экспедиции журналиста Sunday Times Кена Вернона и фотографа Ричарда Шори, хотя, по условиям подписанного им контракта на получение от газеты спонсорских денег, им было «разрешено сопровождать экспедицию все время ее проведения», а отказ от соблюдения этого пункта соглашения «повлечет за собой разрыв контракта».

Редактор газеты Sunday Times Кен Оуэн с женой находился в это время на полпути к базовому лагерю. Он взял отпуск и специально приехал в эти места во время проведения южноафриканской экспедиции. Сопровождала пару подруга Вудала, молодая француженка Александрина Годен. В Фериче Оуэн узнал, что Вудал выгнал журналиста и фотографа газеты. Потрясенный этой неожиданной новостью, он отправил руководителю экспедиции записку, в которой сообщал, что газета не согласна с отстранением Вернона и Шори от выполнения задания и что он приказывает журналистам вновь присоединиться к альпинистской команде. Когда Вудал получил это сообщение, он пришел в ярость и помчался из базового лагеря в Фериче, чтобы раз и навсегда разобраться с Оуэном.

По словам Оуэна, во время последовавшего разговора он прямо спросил Вудала, значилось ли имя Дейзел в разрешении на восхождение?

– Не твое дело, – грубо ответил Вудал.

Когда Оуэн заявил, что Дейзел использовали в виде «номинальной и символической темнокожей – чтобы создать иллюзорную видимость того, что состав команды Южной Африки является межрасовым», Вудал пригрозил, что убьет его вместе с женой. В какой-то момент разъяренный руководитель экспедиции заявил:

– Я оторву твою поганую башку и в задницу ее тебе засуну.

Когда журналист Кен Вернон прибыл в базовый лагерь южноафриканцев, он тут же узнал от «мрачной госпожи О’Доуд, что его здесь никто не ждет и в лагерь не пустит». Информацию об этом инциденте журналист передал по спутниковому факсу Роба Холла. Позже Вернон написал в Sunday Times так:

«Я сказал О’Доуд, что она не имеет права не пускать меня в лагерь, который построили на деньги газеты, в которой я работаю. Я продолжал настаивать, и она заявила, что действует по «указаниям» мистера Вудала. Она сказала, что Шори уже выгнали из лагеря, и мне надо побыстрее его догнать, потому что в лагере мне никто не предоставит ни еды, ни крова. Ноги у меня еще дрожали после утомительного перехода, и прежде чем решить, спорить мне с ней или уходить, я попросил у нее чашку чая.

– Даже не надейся! – таким был ее ответ.

Госпожа О’Доуд подошла к руководителю шерпов Ангу Дордже и громко произнесла:

– Это Кен Вернон, один из тех, о ком мы тебе говорили. Не смейте оказывать ему никакой помощи.

Анг Дордже – мускулистый человек-гора, с которым мы уже выпили несколько стаканов местного крепкого пива чанга. Я посмотрел на него и спросил:

– Неужели ты даже не нальешь мне и чашки чая?

К его чести и в лучших традициях гостеприимства шерпов, он посмотрел на госпожу О’Доуд и ответил мне: «Фигня», после чего схватил меня за руку, притащил в палатку-столовую и поставил передо мной кружку горячего чая и тарелку с бисквитами».

После этой, как пишет Оуэн «леденящей кровь дискуссии» с Bудалом в Фериче, редактор «убедился в том… что атмосфера в экспедиции стала нездоровой и жизнь сотрудников Sunday Times Кена Вернона и Ричарда Шори находится в опасности». Поэтому Оуэн приказал Вернону и Шори вернуться в ЮАР, и газета опубликовала сообщение об отзыве своей спонсорской поддержки экспедиции.

Но все дело в том, что Вудал уже получил деньги газеты, и этот жест ее руководства оказался чисто символическим и почти не повлиял на его планы. Вудал наотрез отказался самоустраниться от руководства экспедицией или пойти на какой бы то ни было компромисс даже после того, как получил сообщение Нельсона Манделы. Президент призывал к примирению и указывал на то, что успех экспедиции напрямую связан с национальными интересами страны. Вудал упрямо настаивал, что подъем на Эверест будет продолжаться в соответствии с планом и под его руководством.

После возвращения в Кейптаун Фебруари так описал свои чувства по этому поводу.

– Возможно, я был наивным, – говорил он, и его голос срывался от волнения. – Но я вырос во времена апартеида и ненавидел этот режим. Подъем на Эверест вместе с Эндрю и другими мог бы наглядно показать, что политика апартеида осталась в прошлом. Однако Вудалу было совершенно наплевать, что экспедиция должна была символизировать рождение новой Южной Африки. Он использовал мечты нашей нации в своих собственных, эгоистических интересах. Решение отказаться от участия в экспедиции было, пожалуй, самым сложным решением в моей жизни.

После ухода Фебруари, Хэкленда и де Клерка в команде не осталось ни одного более или менее опытного альпиниста (не считая француза Ренара, который присоединился к экспедиции только для того, чтобы попасть в список на разрешение, и поднимался независимо от других, со своими собственными шерпами). По словам де Клерка, как минимум двое из оставшихся в экспедиции альпинистов даже не умели надевать «кошки».

В палатке-столовой Холла часто говорили об альпинисте-одиночке из Норвегии, тайваньцах и, конечно, о южноафриканцах.

– НА ГОРЕ ТАКОЕ КОЛИЧЕСТВО НЕОПЫТНЫХ АЛЬПИНИСТОВ, – НАХМУРИВШИСЬ, СКАЗАЛ РОБ ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ В КОНЦЕ АПРЕЛЯ. – ВРЯД ЛИ МОЖНО БЫТЬ УВЕРЕННЫМ, ЧТО В ЭТОМ СЕЗОНЕ НА СКЛОНАХ НЕ СЛУЧИТСЯ НИЧЕГО ПЛОХОГО.

Глава 8. Первый лагерь

16 апреля 1996 года. 5944 метра

Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь возьмется утверждать, что получает удовольствие от жизни на больших высотах. Я имею в виду удовольствие в прямом смысле этого слова. Можно получать некое мрачное удовлетворение от трудностей подъема, каким бы медленным он ни был, но основную часть времени приходится проводить в жалких условиях высотного лагеря, где вы лишены даже этой радости.

Курить совершенно невозможно, после еды тебя рвет, необходимость до минимума уменьшить вес, который ты тащишь, исключает наличие любой литературы, если не считать этикетки на консервах. Все вокруг в пятнах от масла из банок с сардинами, сгущенного молока и патоки. За исключением коротких мгновений, когда ты получаешь эстетическое наслаждение, тебе не на чем остановить взгляд, кроме как на разбросанных в беспорядке вещах в палатке и на грязном небритом лице соседа. К счастью, шум ветра обычно заглушает его хриплое дыхание.

Самым неприятным в этой ситуации является ощущение полной беспомощности и неспособности справиться с какой-либо непредвиденной и чрезвычайной ситуацией, которая в может возникнуть. Я пробовал утешать себя тем, что год назад бы был в восторге от одной мысли, что принимаю участие в этом путешествии, которое тогда казалось несбыточной мечтой, но высота оказывает пагубное воздействие как на мозг, так и на тело: рассудок мутнеет, ум теряет восприимчивость, и остается лишь одно желание – покончить с этим мерзким занятием и спуститься в места с более приемлемым климатом.

Эрик Шиптон «На той горе», 1938 год

Перед рассветом во вторник, 16 апреля, после двухдневного отдыха в базовом лагере, мы вновь двинулись вверх по ледопаду на вторую акклиматизационную вылазку. Во взволнованных чувствах, маневрируя в грозно застывшем хаосе льда, я обратил внимание, что мое дыхание уже не было таким тяжелым, как во время нашего первого подъема по леднику. Значит, мой организм начал адаптироваться к высоте. Тем не менее страх, что меня раздавит падающий серак, никуда не делся.

Я надеялся, что гигантская, нависающая под углом башня на высоте 5790 метров, которую кто-то из команды Фишера в шутку назвал «мышеловкой», к этому времени уже свалилась, но она никуда не делась и только еще сильнее накренилась. Как и в первый раз, я надрывал свою сердечно-сосудистую систему, стараясь как можно быстрее выйти из-под угрожающей тени серака, и снова повалился на колени, когда добрался до его верхушки, хватая ртом воздух и дрожа от избытка адреналина в крови.

Если во время нашей первой акклиматизационной вылазки мы пробыли в первом лагере меньше часа и сразу вернулись в базовый лагерь, то на этот раз Роб запланировал две ночевки в первом лагере во вторник и среду, а потом еще три ночевки во втором. Лишь только после этого мы должны были спуститься вниз.

В 9 утра, когда я добрался до первого лагеря, Анг Дордже[14], выполнявший функции сирдара[15] шерпов-альпинистов нашей экспедиции, расчищал площадку под палатки на промерзшем и жестком снежном склоне.

Ему было двадцать девять лет, он был стройным, с точеными чертами лица, застенчивым, с быстро переменчивым настроением и обладал поразительной физической силой. В ожидании прибытия товарищей по команде я взял лопату и начал копать, чтобы ему помочь. Через пару минут я выдохся, сел передохнуть, и шерп, увидев это, рассмеялся.

– Тебе нехорошо, Джон? – подтрунивал он надо мной. – А это только первый лагерь, шесть тысяч метров. Воздух здесь все еще очень плотный.

Анг Дордже вырос в Пангбоче – небольшом поселении, представлявшем собой несколько каменных домов и террас с картофельными полями, прилепившихся на крутом склоне горы на высоте 3960 метров. Его отец был уважаемым шерпом-альпинистом, который с малых лет обучал сына основам своей профессии – чтобы мальчик мог заработать себе на хлеб. Когда Анг Дордже был подростком, его отец ослеп от катаракты, и Дордже пришлось бросить школу, чтобы зарабатывать деньги для своей семьи.

В 1984 году он работал помощником повара при группе западных треккеров, и на него обратила внимание семья канадцев – Марион Бойд и Грэм Нельсон. Впоследствии Бойд рассказывала:

– Я скучала по своим детям. По мере того, как я все лучше узнавала Анга Дордже, он начинал все больше напоминать мне моего старшего сына. У него была светлая голова, он был любознательным и чрезвычайно добросовестным. Я видела, как Анг Дордже таскал тяжелые грузы, и от этого на большой высоте у него каждый день шла носом кровь. Я обратила на него внимание.

Бойд и Нельсон переговорили с матерью мальчика и стали помогать юному шерпу деньгами, чтобы смог вернуться в школу.

– Я никогда не забуду его вступительного экзамена (в региональную начальную школу в Кхумджунге, построенную сэром Эдмундом Хиллари). Анг был очень маленького роста. Мы забились в тесную комнатку вместе с директором школы и четырьмя учителями. У Анга Дордже тряслись коленки, и он стоял посреди комнаты, пытаясь вспомнить то, что ему было необходимо знать для прохождения устного экзамена. Мы все обливались потом… Но его приняли с условием, что он будет сидеть с малышами в первом классе.

Анг Дордже оказался способным учеником и получил образование, равное восьми классам школы, после чего бросил учебу и снова начал работать с альпинистами и треккерами. Бойд и Нельсон, которые возвращались в регион Кхумбу несколько раз, наблюдали, как он взрослеет.

– Впервые в жизни он начал хорошо питаться, и поэтому вырос высоким и сильным, – вспоминала Бойд. – С большим волнением он рассказывал нам, как учился плавать в бассейне в Катманду. В возрасте двадцати пяти лет, или около того, он научился ездить на велосипеде, и ему очень нравились песни Мадонны. Когда Анг подарил нам свой первый подарок – красивый и с любовью выбранный тибетский ковер, мы поняли, что он действительно вырос. Он был человеком, который хотел не только брать, но и давать.

За Ангом Дордже закрепилась хорошая репутация. Западные спортсмены считали его сильным альпинистом, умеющим найти правильный выход в самых разных ситуациях, и его назначили сирдаром. В 1992 году Анг работал с Робом Холлом на Эвересте. До экспедиции Холла 1996 года шерп уже трижды побывал на вершине горы.

С УВАЖЕНИЕМ И НЕСКРЫВАЕМОЙ СИМПАТИЕЙ ХОЛЛ НАЗЫВАЛ ЕГО «МОЙ ГЛАВНЫЙ ПОМОЩНИК» И НЕСКОЛЬКО РАЗ ГОВОРИЛ, ЧТО СЧИТАЕТ УЧАСТИЕ АНГА ДОРДЖЕ ВАЖНЫМ УСЛОВИЕМ УСПЕШНОГО ПРОВЕДЕНИЯ НАШЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ.

Солнце ярко светило, когда все мои товарищи добрались до первого лагеря, но к обеду с юга ветром пригнало перистые облака. К трем часам над ледником нависли густые тучи, и снег повалил на палатки. Непогода продолжалась всю ночь, а к утру, когда я выполз из палатки, в которой жил вместе с Дагом, то увидел, что глубина свежевыпавшего снега составляла более тридцати сантиметров. За ночь с крутых склонов с грохотом сошло несколько лавин, но наш лагерь был расположен на безопасном расстоянии от них.

На рассвете в четверг, 18 апреля, когда небо прояснилось, мы собрали наши пожитки и отправились во второй лагерь, расположенный в шести километрах и на 520 метров выше первого. Маршрут привел нас к началу чуть покатой Долины Молчания – высочайшего на Земле каньона с почти вертикальным стенами. Он представлял собой ущелье в форме седла, созданное в сердце массива Эвереста ледником Кхумбу. С правой стороны Долины находилась громада Нупцзе (7861 метр), массив Юго-западной стены Эвереста – слева, а широкие промерзшие склоны Лхоцзе нависали прямо над головой.

Когда мы покидали первый лагерь, температура была очень низкой, и мои руки превратились в одеревеневшие клешни. Однако с первыми лучами солнца ледяные стены долины собрали и усилили тепло лучей – словно мы оказались в огромной печи, работающей на солнечной энергии. Мне стало жарко, я испугался повторения приступа сильнейшей головной боли, как тот, что случился у меня в базовом лагере, поэтому снял куртку, остался в майке с длинными рукавами и запихнул пригоршню снега под бейсболку. Следующие три часа я упорно и в ровном темпе поднимался вверх по леднику, останавливаясь только для того, чтобы напиться воды из бутылки и пополнить запасы снега в бейсболке, по мере того как он таял в моих спутанных волосах.

На высоте 6400 метров, совсем одурев от жары, я вышел к большому завернутому в голубой брезент предмету, лежавшему рядом с тропой. Мой мозг, страдающий от отсутствия кислорода, только через минуту сообразил, что этот предмет был человеческим телом. Некоторое время я в ужасе на него таращился. В ту ночь я спросил об этом Роба, и тот ответил, что не уверен, чье это тело, но, скорее всего, это был труп погибшего три года назад шерпа.

Второй лагерь был расположен на высоте 6500 метров и состоял из приблизительно 120 палаток, расставленных среди голых камней на боковой морене ледника, вдоль ее края. Здесь было уже так высоко, что я чувствовал себя, словно с похмелья после большого количества выпитого вина. На протяжении двух последующих дней я чувствовал себя слишком плохо, чтобы есть или даже читать, поэтому большую часть времени пролежал в палатке, обхватив руками голову и стараясь как можно меньше двигаться и вообще не напрягаться.

В субботу, почувствовав себя немного лучше, я поднялся на триста метров над лагерем, чтобы немного потренироваться и ускорить процесс акклиматизации. Там, наверху Долины Молчания, в пятнадцати метрах от главной тропы, я наткнулся на другое тело в снегу, а точнее сказать, нижнюю половину тела. По одежде и кожаным ботинкам можно было предположить, что этот человек был европейцем и труп пролежал на горе, по меньшей мере, десять-пятнадцать лет.

ЕСЛИ ВИД ПЕРВОГО ТРУПА ВЫВЕЛ МЕНЯ ИЗ ДУШЕВНОГО РАВНОВЕСИЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ, ТО ШОК ОТ СТОЛКНОВЕНИЯ СО ВТОРЫМ ПРОШЕЛ ПОЧТИ СРАЗУ. МАЛО КТО ИЗ ТЯЖЕЛО ШАГАЮЩИХ АЛЬПИНИСТОВ СМОТРЕЛ НА ЭТИ ТРУПЫ. КАЗАЛОСЬ, ЗДЕСЬ, НА ГОРЕ, СУЩЕСТВУЕТ НЕГЛАСНОЕ СОГЛАШЕНИЕ – НАДО ДЕЛАТЬ ВИД, БУДТО ИХ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, СЛОВНО НИКТО ИЗ НАС НЕ ОСМЕЛИВАЛСЯ ПРИЗНАТЬ, ЧТО ВСЕ МЫ РИСКУЕМ ЖИЗНЬЮ.

В понедельник, 22 апреля, через день после возвращения из второго лагеря в базовый, мы с Энди Харрисом решили прогуляться до стоянки южноафриканцев, чтобы познакомиться с членами их команды и попробовать разобраться, почему они стали такими изгоями. Их лагерь находился в пятнадцати минутах ходьбы от наших палаток вниз по леднику, на вершине бугра, сложенного из обломков ледника. Флаги Непала и Южно-Африканской Республики, а также рекламные стяги с логотипами Kodak, Apple и других спонсоров, развевались на высоких алюминиевых флагштоках. Энди просунул голову в дверь их палатки-столовой, сверкнул обворожительной улыбкой и спросил:

– Тук-тук, есть здесь кто-нибудь?

Как выяснилось, Ян Вудал, Кэти О’Доуд и Брюс Херрод находились на ледопаде по пути вниз из второго лагеря, но в палатке оказалась подружка Вудала, Александрина Годен, а также его брат Филип. Кроме того, в палатке-столовой была молодая энергичная женщина Дешун Дейзел. Она тут же пригласила нас с Энди выпить чаю. Казалось, что этих трех членов команды совершенно не волновала информация о хамском поведении Яна и слухи, что их экспедиция находится на грани развала.

– Я недавно впервые в жизни совершила восхождение по льду, – радостно поведала нам Дейзел, с энтузиазмом показывая в направлении близлежащего серака, на котором практиковались альпинисты из нескольких экспедиций. – Мне очень понравилось. Через несколько дней надеюсь подняться наверх по ледопаду.

Мне хотелось спросить ее о нечестном поведении Яна и о том, как она себя чувствовала, когда узнала, что ее имя не включили в разрешение на подъем, но девушка была такой веселой и жизнерадостной, что у меня язык не повернулся. Мы поболтали минут двадцать, после чего Энди пригласил всю их команду, включая Яна, зайти вечером к нам в лагерь, чтобы «поднять бокалы».

Когда я вернулся к нам, Роб, Каролина Маккензи и врач из команды Скотта Фишера по имени Ингрид Хант вели активные радиопереговоры с кем-то, находящимся выше на горе. Ранее, в этот же день, спускаясь из второго лагеря в базовый, Фишер наткнулся на сидящего на леднике на высоте 6400 метров одного из своих шерпов Нгаванга Топче. Нгаванг, тридцативосьмилетний альпинист-ветеран с мягким характером, был уроженцем долины Ролвалинг, и у него были редкие зубы с большим расстоянием между ними. На протяжении трех последних дней Нгаванг занимался переноской грузов и выполнением других обязанностей в верхних лагерях, но его товарищи-шерпы жаловались, что тот много отдыхает и не «тянет» свою долю работы.

Когда Фишер спросил об этом Нгаванга, тот признался, что действительно чувствует себя плохо, с трудом держится на ногах и уже больше двух дней ему тяжело дышать, после чего Фишер немедленно приказал ему спускаться в базовый лагерь.

Необходимо отметить, что в культуре шерпов присутствует сильный элемент «мачизма», поэтому многие мужчины крайне неохотно признаются, что плохо себя чувствуют. Считается, что шерпы не подвержены горной болезни, особенно выходцы из района Ролвалинга, известного своими мужественными альпинистами. Все те, кто болеет или плохо себя чувствует и откровенно признается в этом, зачастую попадают в черный список, и в дальнейшем их не нанимают для работы в экспедициях.

Поэтому Нгаванг проигнорировал распоряжение Фишера и, вместо того чтобы идти вниз, пошел вверх, во второй лагерь, чтобы в нем заночевать. Когда Нгаванг к вечеру добрался до палаток, он был в бредовом состоянии, спотыкался, словно пьяный, и кашлял розовой кровяной пеной. Налицо были все симптомы отека легких – малоизученного заболевания, часто заканчивающегося смертельным исходом, которое начинается, как правило, при слишком быстром подъеме на слишком большую высоту, в результате чего легкие наполняются жидкостью[16].

ПРИ ВЫСОКОГОРНОМ ОТЕКЕ ЛЕГКИХ ЧЕЛОВЕКА МОЖНО СПАСТИ ТОЛЬКО ОДНИМ СПОСОБОМ – НАДО КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ СПУСТИТЬ ЕГО ВНИЗ. ЕСЛИ БОЛЬНОЙ СЛИШКОМ ДОЛГО ОСТАЕТСЯ НА БОЛЬШОЙ ВЫСОТЕ, СМЕРТЕЛЬНЫЙ ИСХОД ПРАКТИЧЕСКИ НЕИЗБЕЖЕН.

В отличие от Холла, который настаивал, чтобы наша группа держалась вместе под внимательным присмотром проводников, когда мы находимся выше базового лагеря, Фишер позволял своим клиентам во время периода акклиматизации подниматься и спускаться по горе самостоятельно. В результате, когда стало понятно, что Нгаванг серьезно заболел во втором лагере, на месте оставалось только четыре клиента Фишера: Дейл Круз, Пит Шёнинг, Клив Шёнинг и Тим Мэдсен – и ни одного проводника. Поэтому ответственность за организацию спасения Нгаванга легла на плечи Клива Шёнинга и Мэдсена.

Тиму Мэдсену было тридцать три года, работал он лыжным спасателем в Аспене, штат Колорадо. Он никогда не поднимался выше 4300 метров, а попал в экспедицию потому, что принять в ней участие уговорила его подруга, ветеран Гималаев Шарлотта Фокс.

Когда я вошел в палатку-столовую Холла, доктор Маккензи говорила по рации кому-то во втором лагере:

– Дай Нгавангу ацетазоламид, дексаметазон и десять миллиграммов нифедипина под язык… Да, я знаю, что это опасно. Все равно дай. Поверь мне, он скорее умрет от отека легких, прежде чем мы сможем спустить его вниз, чем от того, что нифедипин понизит его давление до опасного уровня. Пожалуйста, доверься мне! И дай ему эти лекарства! И поскорее!

Однако не помогли ни лекарства, ни дополнительный кислород, ни помещение Нгаванга внутрь портативной гипербарической камеры. Последнее – это специальная надувная пластиковая камера размером с гроб, в которой создается повышенное атмосферное давление, как на более низких высотах, и обеспечивается приток кислорода. Становилось темно, и Шёнинг и Мэдсен начали осторожно спускать Нгаванга с горы, используя сдутую гипербарическую камеру в качестве саней, в то время как проводник Нил Бейдлман с командой шерпов с максимально быстрой скоростью поднимались навстречу им из базового лагеря.

Они встретились перед самым закатом солнца около вершины ледопада, после чего Бейдлман взял на себя операцию по спасению Нгаванга, а Шёнинг и Мэдсен вернулись во второй лагерь для продолжения процесса акклиматизации. В легких у больного шерпа было так много жидкости, и, как рассказывал Бейдлман, «когда он дышал, звук был такой, словно высасывают через соломинку остатки молочного коктейля со дна стакана. На полпути вниз по ледопаду Нгаванг снял с лица кислородную маску, чтобы очистить от слизи впускной клапан. Когда он вытащил руки и я посветил фонарем на его перчатки, они были совершенно красными от крови, которую он накашлял в маску. Тогда я направил свет ему на лицо – оно тоже было в крови. Нгаванг поймал мой взгляд, и я увидел, как он испуган. Быстро сообразив, я сказал ему, чтобы он не волновался – мол, кровь текла из его порезанной губы. Это его немного успокоило, и мы продолжили спуск».

ЧТОБЫ НГАВАНГ НЕ ПЕРЕНАПРЯГСЯ, ЧТО ПЛОХО ПОВЛИЯЛО БЫ НА ЕГО СОСТОЯНИЕ, ВО ВРЕМЯ СПУСКА БЕЙДЛМАН НЕСКОЛЬКО РАЗ ПОДНИМАЛ БОЛЬНОГО ШЕРПА И НЕС ЕГО НА СПИНЕ. ОНИ ПРИБЫЛИ В БАЗОВЫЙ ЛАГЕРЬ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ.

Нгаванг дышал кислородом, и всю ночь за его состоянием внимательно следила доктор Хант. К утру больной почувствовал себя немного лучше. Фишер, Хант и врачи, которых позвали, чтобы осмотреть больного, были уверены, что состояние шерпа должно улучшиться после того, как его спустили на 1130 метров ниже второго лагеря. Зачастую в подобных случаях выздоровление происходит, когда больной опускается на 600 метров от того места, где началась болезнь. Учитывая улучшение состояния больного, по мнению Хант, «мы не рассматривали возможность эвакуации вертолетом» из базового лагеря в Катманду, что обошлось бы в 5000 долларов.

– Но, к сожалению, – рассказывала Ингрид Хант, – состояние Нгаванга перестало улучшаться. К полудню ему стало хуже.

Когда Хант пришла к выводу, что больного все же необходимо эвакуировать, небо затянуло облаками. В условиях плохой погоды вертолеты не летали. Хант предложила шерпа Нгиме Кале, сирдару базового лагеря в команде Фишера, собрать отряд шерпов и перенести Нгаванга вниз в долину. Однако Нгима был против этого плана. По словам Хант, сирдар уверял, что у Нгаванга нет ни высокогорного отека легких, ни какой-то другой горной болезни, а «скорее всего, что-то с желудком», а в этом случае эвакуировать его не обязательно.

В конце концов Хант убедила Нгиму разрешить двум шерпам помочь ей сопроводить Нгаванга на более низкую высоту. Однако больной шел очень медленно, и менее чем через километр стало ясно, что сам он не в состоянии передвигаться и его необходимо нести. Хант развернулась и привела Нгаванга назад в лагерь экспедиции Фишера, чтобы, по ее словам, «еще раз обдумать все возможные варианты действий».

Состояние Нгаванга продолжало ухудшаться. Хант попыталась снова поместить его в портативную гипербарическую камеру, но тут уже сам Нгаванг отказался, уверяя ее, как до этого делал Нгима, что у него нет отека легких. Хант проконсультировалась с другими врачами из базового лагеря, что неоднократно делала и до этого, но она не имела возможности обсудить ситуацию с Фишером. В это время Скотт был на подходе ко второму лагерю, чтобы помочь спустить вниз Тима Мэдсена, который перенапрягся, когда нес Нгаванга, в результате чего у него самого начался высокогорный отек легких.

В отсутствие Фишера шерпы не желали подчиняться приказам доктора Хант. Ситуация с каждым часом все больше обострялась. Как высказался один из врачей в базовом лагере, «Ингрид взяла на себя больше, чем могла потянуть».

Хант было тогда тридцать два года, и она получила диплом врача только в июле, за год до описываемых событий. До этого у нее не было опыта в высокогорной медицине, хотя она четыре месяца проработала доктором-волонтером у подножия гор Восточного Непала. Она встретилась с Фишером случайно, за несколько месяцев до этого, в Катманду, когда он занимался оформлением разрешений на восхождение, и Скотт пригласил ее присоединиться к своей экспедиции на Эверест – в качестве врача и менеджера базового лагеря.

Хотя изначально у Ингрид Хант возникали сомнения по поводу этого предложения, которые она высказала в письме Фишеру, в конце концов она согласилась на предложенную ей волонтерскую работу и уже в конце марта встречала команду в Непале. Однако нести две ноши одновременно оказалось выше ее сил. Ей было сложно управлять базовым лагерем и в условиях отдаленного высокогорья оказывать медицинскую помощь двадцати пяти членам экспедиции. (Для сравнения, Роб Холл платил двум высококвалифицированным специалистам – врачу экспедиции Каролине Маккензи и менеджеру базового лагеря Хелен Уилтон, а Хант бесплатно и в одиночку приходилось выполнять работу, которой в другой экспедиции занимались два человека.) Кроме этого, сама Ингрид чувствовала себя неважно, у нее медленно шел процесс акклиматизации, и она страдала от сильной головной боли и одышки практически все время своего пребывания в базовом лагере.

Во вторник вечером, после того как от планов эвакуации отказались и Нгаванг вернулся в базовый лагерь, состояние шерпа продолжало ухудшаться – отчасти потому, что Нгаванг и Нгима упрямо сопротивлялись попыткам доктора Хант лечить больного, настаивая, что у него нет отека легких. В тот день доктор Маккензи связалась по рации с американским доктором Джимом Литчем и попросила его выехать в базовый лагерь, чтобы помочь ей лечить Нгаванга.

Доктор Литч был опытным специалистом в области высокогорной медицины и сам в 1995 году поднялся на Эверест. Он прибыл к семи часам вечера из Фериче, где работал на добровольных началах в больнице Гималайской спасательной ассоциации. Литч пришел в палатку Нгаванга, в которой тот лежал под присмотром другого шерпа. Как выяснилось, Нгаванг вообще снял с себя кислородную маску. Литч был в ужасе от того, что шерп решил обходиться без дополнительного кислорода, и не понимал, почему Нгаванга еще не эвакуировали из базового лагеря. Потом Литч пришел к Хант, которая лежала больная в своей палатке, и высказал ей свои опасения по поводу больного шерпа.

К этому времени Нгаванг дышал уже с большим трудом. На него немедленно надели респиратор, подключенный к баллону с кислородом, и на следующее утро, то есть в среду, 24 апреля, вызвали вертолет. Однако из-за непогоды и снега вертолет не смог прилететь, поэтому Нгаванга погрузили в корзину, и шерпы под присмотром Хант понесли его вниз по леднику к Фериче.

После полудня мрачный Холл не скрывал своей озабоченности по поводу происходящего.

– У НГАВАНГА ДЕЛА СОВСЕМ ПЛОХИ, – СКАЗАЛ ОН. – ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ СЛУЧАЙ ОТЕКА ЛЕГКИХ, МНЕ НЕ ДОВОДИЛОСЬ ВИДЕТЬ НИЧЕГО ХУЖЕ. НАДО БЫЛО ЕГО ВЫВОЗИТЬ НА ВЕРТОЛЕТЕ ЕЩЕ ВЧЕРА УТРОМ, КОГДА БЫЛА ЛЕТНАЯ ПОГОДА. УВЕРЕН, ЕСЛИ БЫ ЗАБОЛЕЛ ОДИН ИЗ КЛИЕНТОВ СКОТТА, А НЕ ШЕРП, К ЕГО ЛЕЧЕНИЮ ПОДОШЛИ НАМНОГО СЕРЬЕЗНЕЙ. ПОКА СПУСТЯТ НГАВАНГА В ФЕРИЧЕ, ВОЗМОЖНО, БУДЕТ СЛИШКОМ ПОЗДНО…

В среду вечером, когда больного шерпа после девятичасового перехода доставили в Фериче, его состояние все ухудшалось, несмотря на то, что он дышал кислородом и находился на высоте 4270 метров, что не намного выше уровня, на котором расположена его родная деревня. Хант приняла решение снова поместить его в гипербарическую камеру, установленную в гестхаусе рядом с больницей Гималайской спасательной ассоциации. Нгаванг не мог взять в толк, зачем и почему его лечат в камере-гробу, и попросил, чтобы позвали буддистского ламу. Прежде чем согласиться на гипербарическую камеру, он потребовал, чтобы в нее положили и молитвенные буддистские тексты.

Гипербарическая камера нормально работает, когда кто-то снаружи постоянно подкачивает в нее свежий воздух при помощи ножного насоса. Два шерпа по очереди качали насос, пока уставшая Хант следила за состоянием Нгаванга через пластиковое окошко в лицевой части камеры. Около восьми часов вечера один из шерпов по имени Джета заметил, что у Нгаванга появилась пена изо рта и он явно прекратил дышать. Хант тут же открыла камеру и определила, что у него произошла остановка сердца, скорее всего из-за того, что он захлебнулся рвотной массой. Она начала делать ему искусственное дыхание и массаж сердца и сразу же позвала врача Ларри Силвера, одного из докторов-добровольцев из клиники Гималайской спасательной ассоциации, который в тот момент находился в соседней комнате.

– Я подошел сразу же, как меня позвали, – рассказывал Силвер. – Кожа Нгаванга была синего цвета. Все вокруг него было перепачкано рвотными массами, а его лицо и грудь покрыты розовой пенистой слизью. В общем, все выглядело ужасно. Ингрид делала ему искусственное дыхание «рот в рот», не обращая внимания на рвотные массы. С первого взгляда я понял, что больной умрет без эндотрахеальной трубки.

Силвер быстро сбегал за эндотрахеальной трубкой в расположенную рядом больницу, вставил ее в горло Нгаванга и начал качать кислород в его легкие, сначала ртом, а потом ручным насосом, после чего у шерпа появились пульс и кровяное давление. Однако с момента остановки сердца до момента, когда оно снова забилось, прошло приблизительно десять минут, и все это время мозг Нгаванга оставался практически без кислорода.

– Десять минут без пульса и необходимого уровня кислорода в крови – это более чем достаточно, чтобы нанести серьезную травму мозгу, – сказал Силвер.

Последующие сорок часов Силвер, Хант и Литч по очереди подкачивали кислород в легкие Нгаванга при помощи насоса, сжимая его вручную двадцать раз в минуту. Когда сгустки выделений забивали трубку, вставленную в горло шерпа, Хант отсасывала ртом ее содержимое. В пятницу, 26 апреля, погода улучшилась, шерпа вывезли вертолетом в больницу в Катманду, но Нгаванг так и не выздоровел. Постепенно слабея, он провел в больнице несколько недель. Его руки скрючились, мускулы атрофировались, а вес упал до сорока килограммов. К середине июня Нгаванг умер, оставив в Ролвалинге жену и четверых дочерей.

Как ни странно, но большинство альпинистов на Эвересте знали о состоянии Нгаванга гораздо меньше, чем десятки тысяч людей, находящихся очень далеко от горы. Информация распространялась благодаря Интернету, что многим из нас в базовом лагере тогда казалось чем-то совершенно сюрреалистичным.

К примеру, товарищ по экспедиции мог позвонить по спутниковому телефону домой в Новую Зеландию или Мичиган и узнать от своей супруги, имеющей выход в Интернет, как идут дела у южноафриканцев во втором лагере.

По крайней мере пять сайтов размещали информацию от корреспондентов из базового лагеря Эвереста[17]. У южноафриканской экспедиции был свой сайт, точно так же, как и у международной коммерческой экспедиции Мэла Даффа. Телевизионная программа Nova компании PBS имела очень грамотный сайт, на котором размещалась ежедневно обновляемая информация от Лисла Кларка и выдающегося знатока покорения Эвереста Одри Салкелда, которые были членами экспедиции MacGillivray Freeman IМАХ. (Возглавляемая известным кинорежиссером и опытным альпинистом Дэвидом Бришерсом, который сопровождал Дика Басса при подъеме на Эверест в 1985 году, команда IMAX снимала полнометражный фильм стоимостью в пять с половиной миллионов долларов о подъеме на вершину.) Экспедиция Скотта Фишера имела аж двух корреспондентов, писавших для двух конкурирующих сайтов.

Джен Бромет, которая ежедневно писала статьи для сайта Outside online{32}, была одной из корреспондентов команды Фишера, не являясь при этом его клиентом и не имея разрешения подниматься выше базового лагеря. В составе экспедиции Фишера был второй интернет-корреспондент, бывший одновременно его платным клиентом, намеревавшимся пройти весь путь до вершины. Этот корреспондент ежедневно отправлял сообщения для NBC Interactive Media. Ее звали Сэнди Хилл Питтман, и никто на горе не привлекал к себе такого пристального внимания и не вызывал такого количества сплетен, как она.

ПИТТМАН БЫЛА АЛЬПИНИСТКОЙ, МИЛЛИОНЕРШЕЙ И ВРАЩАЛАСЬ В ВЫСШЕМ СВЕТЕ. ОНА УЖЕ ТРЕТИЙ РАЗ ВОЗВРАЩАЛАСЬ НА ЭВЕРЕСТ, ЧТОБЫ ПОПЫТАТЬСЯ ПОКОРИТЬ ЕГО ВЕРШИНУ. В ЭТОМ ГОДУ ОНА БЫЛА ОЧЕНЬ РЕШИТЕЛЬНО НАСТРОЕНА И ХОТЕЛА ДОЙТИ ДО ВЕРШИНЫ, ЧТОБЫ ЗАВЕРШИТЬ СВОЮ СИЛЬНО РАСПИАРЕННУЮ КАМПАНИЮ ПО ВОСХОЖДЕНИЮ НА СЕМЬ ВЕРШИН.

В 1993 году Сэнди Питтман купила себе место в экспедиции с проводниками, чтобы попытаться пройти по маршруту до Южного седла и Юго-восточного гребня, и всех очень удивила тем, что появилась в базовом лагере со своим девятилетним сыном Бо и с няней, которая за ним присматривала. Однако в тот год Питтман дошла только до высоты 7300 метров и повернула обратно.

Она вернулась на Эверест в 1994 году – после того, как собрала более четверти миллиона долларов от корпоративных спонсоров. Эти деньги были ей нужны, чтобы нанять четырех самых знаменитых альпинистов Северной Америки: Бришерса (у которого был контракт с телекомпанией NBC на съемку фильма об экспедиции), Стива Свенсона, Барри Бленчерда и Алекса Лоу.

Лоу, являвшийся, вероятно, лучшим в мире альпинистом-универсалом, пришел к подножию Эвереста в качестве персонального проводника Сэнди, за что ему платили приличные деньги. Чтобы провести Питтман, эта четверка альпинистов навесила веревки на части маршрута по стене Канчунг, крайне трудной и опасной стены на тибетской стороне горы. При помощи Лоу Питтман поднялась по провешенным веревкам до высоты 6700 метров, но опять была вынуждена сдаться, не дойдя до вершины. На этот раз проблема заключалась в опасном и неустойчивом состоянии снежного покрова, что заставило всю команду уйти с горы.

До того, как я столкнулся с Сэнди Питтман в Горак-Шепе во время перехода в базовый лагерь, я никогда лично с ней не встречался, хотя на протяжении нескольких лет много о ней слышал. В 1992 году Men’s Journal поручил мне написать статью о путешествии на мотоциклах Harley-Davidson из Нью-Йорка в Сан-Франциско в компании Яна Веннера (легендарного, чрезвычайно богатого издателя журналов Rolling Stone, Men’s Journal и Us), а также его состоятельных друзей, среди которых были Роки Хилл, брат Питтман, и ее муж Боб Питтман, соучредитель MTV.

Прокатиться на оглушительном, хромированном «Харлее», который одолжил мне Ян, было приятно, а мои богатые спутники оказались достаточно дружелюбными и приветливыми. Но у меня с ними было мало общего, к тому же я ни на секунду не забывал, что нахожусь среди них в качестве наемного помощника Яна. За обедом Боб, Ян и Роки сравнивали разные модели самолетов, которыми они владели (помнится, Ян рекомендовал мне в следующий раз, когда я буду покупать себе самолет, обязательно брать Gulfstream IV), обсуждали свои загородные виллы и говорили о Сэнди, которая в это время поднималась на гору Мак-Кинли.

– Слушай, – воскликнул Боб, когда узнал, что я тоже был альпинистом. – Вам с Сэнди надо как-нибудь вместе подняться на какую-нибудь гору.

И вот теперь, четыре года спустя, мы оказались вместе на горе.

Ростом Сэнди Питтман была метр восемьдесят, то есть на пять сантиметров выше меня. Даже здесь, на высоте 5200 метров, ее по-мальчишески короткие волосы, казалось, завил и уложил профессиональный парикмахер. Она была энергичной и прямолинейной; выросла в Северной Калифорнии, где отец с малых лет научил ее жить в палатках, а также много ходить пешком и кататься на лыжах. Ей нравились свобода и романтика гор, и она продолжала периодически заниматься альпинизмом на протяжении всех лет учебы в колледже и даже после его окончания. Но когда после неудачного первого брака в середине семидесятых Сэнди переехала в Нью-Йорк, ходить в горы она стала не так часто.

На Манхэттене Питтман работала байером для Bonwit Teller{33}, редактором раздела одежды журнала Mademoiselle, редактором отдела красоты журнала Bride’s, а в 1979 году вышла замуж за Боба Питтмана. Она всегда стремилась быть в центре внимания, и о Сэнди часто писали в светских хрониках газет, а ее фото появлялись в СМИ. Она дружила с Блейном Трампом, Томом и Меридит Брокау, Исааком Мизрахи и Мартой Стюарт. Чтобы быстрее перемещаться между своим огромным поместьем в Коннектикуте и апартаментами в районе Центрального парка, наполненными произведениями искусства и прислугой в ливреях, ее муж купил вертолет и научился на нем летать. В 1990 году фото четы Питтман появилось на обложке журнала New York.

ВСКОРЕ ПОСЛЕ ЭТОГО СЭНДИ НАЧАЛА СВОЮ ДОРОГОСТОЯЩУЮ КАМПАНИЮ С ЦЕЛЬЮ СТАТЬ ПЕРВОЙ АМЕРИКАНКОЙ, ПОКОРИВШЕЙ ВСЕ СЕМЬ ВЕРШИН. ОДНАКО ПОСЛЕДНЯЯ ВЕРШИНА, А ИМЕННО ЭВЕРЕСТ, НИКАК ЕЙ НЕ ПОДДАВАЛАСЬ.

В марте 1994 года Питтман потеряла первенство в этой гонке, уступив сорокасемилетней альпинистке и акушерке из Аляски Долли Лефевр. Несмотря на это, Сэнди не сдавалась и упорно продолжала попытки подняться на Эверест.

Как заметил однажды вечером в базовом лагере Бек Уэтер с, «когда Сэнди собирается подниматься в горы, она делает это совсем не так, как мы с вами». В 1993 году Бек был в Антарктике и совершал с помощью проводника восхождение на массив Винсон. В то же самое время и Питтман поднималась на эту гору, но с другой группой в сопровождении проводников. Бек рассказывал, посмеиваясь:

– Она взяла с собой огромную сумку, наполненную деликатесами, которую с трудом могли поднять четыре человека. Кроме того, Сэнди прихватила портативный телевизор и видеомагнитофон, чтобы смотреть фильмы в своей палатке. Надо отдать ей должное, в мире не так много людей, которые умеют подниматься в горы с таким комфортом, как она.

Бек добавил, что Питтман щедро делилась содержимым своих сумок с другими альпинистами и что «она была очень милой, и с ней было интересно поговорить».

На штурм Эвереста в 1996 году Питтман снова собрала такое снаряжение, какое редко увидишь в альпинистском лагере. За день отправки в Непал в одном из своих первых постов для сайта NBC Interactive Media она писала:

«Ну что ж, я упаковала все свои вещи… Кажется, компьютеры и электроника занимают столько же места, сколько и мое альпинистское снаряжение… Два ноутбука IBM, видеокамера, CD-ROM, три пленочных камеры, один цифровой фотоаппарат Kodak, два диктофона, принтер и достаточный (я надеюсь) запас солнечных и обычных батарей, чтобы все это работало… Я и на шаг из города не выйду без запаса молотого кофе Dean & DeLuca’s и любимой кофеварки-эспрессо. Я собираюсь быть на Эвересте на Пасху, поэтому прихватила четыре шоколадных яйца. Пасхальные яйца на высоте 5500 метров – разве это не круто?! В общем, посмотрим, что из этого получится».

В вечер перед отъездом светский репортер Билли Норвич организовал прощальную вечеринку для Питтман в центре Манхэттена. В списке гостей были Бьянка Джаггер и Кельвин Клейн. Сэнди обожала наряды и на вечеринке появилась в высокогорном альпинистском костюме, надетом поверх вечернего платья. В качестве аксессуаров на ней были альпинистские ботинки, «кошки», связка карабинов, а также ледоруб вместо дамской сумочки.

После прибытия в Гималаи Питтман, насколько это было возможно, придерживалась правил поведения в высшем свете. Во время перехода в базовый лагерь молодой шерп Пемба каждое утро аккуратно сворачивал ее спальный мешок и упаковывал вещи в рюкзак. Когда в начале апреля Сэнди пришла к подножию Эвереста в составе группы Фишера, среди множества ее вещей была кипа альбомов с вырезками из газет и журналов, в которых рассказывалось о ней самой, и Сэнди щедро раздавала эти пресс-киты обитателям базового лагеря. Через несколько дней в базовый лагерь начали регулярно приходить шерпы с посылками, адресованными Питтман и высланными почтой DHL. В посылках были свежие номера журналов Vogue, Vanity Fair, People и Allure. Шерпы были в восторге от рекламы дамского белья и пропитанных духами бумажек-пробников.

Команда Скотта Фишера была сплоченной и состояла из близких по духу людей, поэтому большинство товарищей по экспедиции смирились со странностями Питтман и дружески приняли ее в свои ряды.

– Иногда с Сэнди было просто невмоготу, потому что ей всегда надо было быть в центре внимания и постоянно заявлять о себе, – вспоминает Джен Бромет. – Но она была неплохим человеком и не привносила дурного настроения в группу. Почти каждый день она была энергичной и бодрой.

Несмотря на это, несколько хороших альпинистов, не входящих в эту команду, считали Питтман полным дилетантом. После ее неудачной попытки подняться на Эверест в 1994 году вышла телереклама бренда Vaseline Intensive Care (выступившего главным спонсором экспедиции), в которой Питтман была главным героем. Многие уважаемые альпинисты смеялись над тем, как в той рекламе Питтман называли «альпинисткой мирового класса». Впрочем, сама Сэнди никогда о себе так не говорила. Более того, согласно статье в Men’s Journal, она утверждала: ей хотелось бы, чтобы Бришерс, Лоу, Свенсон и Бленчард «понимали, что я не путаю свои способности страстно увлеченного любителя с их мастерством мирового класса».

Товарищи Питтман по команде 1994 года по крайней мере публично не говорили о ней ничего плохого. После той экспедиции Бришерс стал ее близким другом, а Свенсон неоднократно защищал ее от критических нападок.

– Знаешь, – сказал мне Свенсон на одном общественном мероприятии в Сиэтле вскоре по нашем возвращении с Эвереста. – Может, Сэнди и не самый великий альпинист, но на стене Канчунг она признавала свои недостатки. Да, это правда, что Алекс, Барри, Дэвид и я провешивали для нее все веревки, но она тоже вносила свой посильный вклад, изо всех сил старалась быть позитивной, находила спонсорские деньги и поддерживала связь со средствами массовой информации.

Тем не менее у Питтман не было недостатка в тех, кто относился к ней с пренебрежением. Многим претила ее манера кичиться своим богатством и беззастенчивая погоня за популярностью. Вот как писала Джоана Кауфман в статье, напечатанной в Wall Street Journal:

«В определенных высоких кругах миссис Питтман больше известна как человек, карабкающийся вверх в высшем свете, а не на горных вершинах. Она и мистер Питтман были завсегдатаями всех «правильных» званых вечеров, концертов и мероприятий, а также постоянными героями светской хроники. «Сэнди Питтман слишком часто пытается выехать на плечах других людей, – говорит бывший партнер мистера Питтмана по бизнесу, пожелавший остаться неизвестным. – Самореклама для нее – это все. Если бы ей надо было подняться в горы анонимно, я не думаю, что она стала бы этим заниматься».

Заслуженно или незаслуженно, но для тех, кто недолюбливал Питтман, она стала воплощением всего, что было достойно порицания в начатой Диком Бассом популяризации Семи вершин, в том числе и обесценивания высочайшей горы в мире. Но чувствуя себя в полной безопасности за своими деньгами, в кругу хорошо оплаченных провожатых и прислуги и неизменно занятая только собой, Питтман не обращала внимания на негодование и насмешки.

Глава 9. Второй лагерь

28 апреля 1996 года. 6490 метров

Мы рассказываем себе истории, чтобы жить… Мы ищем проповедь в самоубийстве, пытаемся извлечь моральный или социальный урок из убийства пяти человек. Мы интерпретируем то, что видим, и выбираем наиболее подходящий и реальный из множества вариантов. Мы живем, особенно если мы писатели, привязывая сюжетную линию к оторванным друг от друга образам посредством «идей». С их помощью мы научились замораживать эту зыбкую фантасмагорию, которой и является наш реальный опыт.

Джоун Дидьон «Белый альбом»

В четыре часа утра, когда на моих наручных часах зазвенел будильник, я уже не спал. На самом деле я не спал почти всю ночь, потому что каждый вдох в скудном воздухе давался с трудом, словно я за него боролся. Настало время выползать из теплого кокона, сделанного из гагачьего пуха, на ужасный холод на высоте 6490 метров. За два дня до этого, в пятницу, 26 апреля, мы за один долгий день проделали путь из базового до второго лагеря. Это была третья и последняя акклиматизационная вылазка перед штурмом вершины. Этим утром по плану Роба мы должны подняться из второго лагеря в третий и провести там ночь на высоте 7300 метров.

Роб приказал нам быть готовыми к выходу ровно в 4.45 утра, следовательно, у меня было 45 минут, которых едва хватало, чтобы одеться, впихнуть в себя плитку шоколада, влить немного чая и пристегнуть «кошки». Посветив налобным фонарем на дешевенький термометр на моей куртке, которую я использовал как подушку, я увидел, что температура в тесной двухместной палатке была минус 14 градусов по Цельсию.

– Даг! – прокричал я бесформенному кому в спальном мешке рядом со мной. – Время подниматься на горку, красава. Ты уже проснулся?

– Проснулся? – проскрипел он усталым голосом. – С чего ты взял, что я вообще спал? Знал бы ты, как мне хреново. Че-е-ерт, у меня что-то не в порядке с горлом. Я слишком стар для таких подвигов.

За ночь наши испарения сконденсировались на ткани палатки хрупким слоем инея. Когда я привстал и начал копошиться в темноте, чтобы одеться, невозможно было не задевать низкие нейлоновые стены и крышу, и каждый раз, когда это происходило, внутри палатки начиналась пурга, покрывающая все вокруг кристаллами льда. Дрожа мелкой дрожью, я быстро натянул на себя, один за другим, три слоя ворсистого полипропиленового нижнего белья, затем верхнюю одежду из непродуваемого нейлона и после этого вставил ноги в тяжеленные неуклюжие ботинки. Затягивая шнурки, я поморщился от боли. За прошедшие две недели кончики моих пальцев растрескались и кровоточили, и в холодном воздухе их состояние неуклонно ухудшалось.

Тяжело шагая и освещая себе дорогу налобным фонарем, я вышел из лагеря. Впереди меня, пробираясь между ледяными башнями и завалами из валунов, в сторону ледника шли Роб и Фрэнк. Следующие два часа мы поднимались по склону, пологому, как горка для начинающих лыжников или сноубордистов, пока, наконец, не вышли к расщелине, являющейся верхней границей ледника Кхумбу. Сразу за краем ледника поднималась стена Лхоцзе – громадное наклонное море льда, которое светилось, как темный хром, в косых лучах поднимающегося солнца. Из промороженных высот над нашим головами, словно прикрепленная к небесам, спускалась одинокая нить девятимиллиметровой веревки. Я подобрал ее нижний конец, прикрепил свой жумар{34} к этой слегка потрепанной веревке и начал подъем.

С момента выхода из лагеря мне было холодно. Я слишком легко оделся с расчетом на эффект солнечной печи, который возникал каждое утро после того, как дневное светило нагревало Долину Молчания. НО ЭТИМ УТРОМ ИЗ-ЗА СИЛЬНОГО ВЕТРА, КОТОРЫЙ ДУЛ ПОРЫВАМИ С ВЕРШИНЫ ГОРЫ, ТЕМПЕРАТУРА ДЕРЖАЛАСЬ, НАВЕРНОЕ, ОКОЛО СОРОКА ГРАДУСОВ НИЖЕ НУЛЯ.

У меня в рюкзаке был еще один запасной свитер, но, чтобы его надеть, надо было сначала снять перчатки, рюкзак и ветровку, и сделать все это, зависнув на веревке. Я не хотел ничего уронить вниз, поэтому решил подождать, пока не дойду до менее крутой части стены, где смогу твердо встать, а не болтаться на страховочной веревке. Поэтому я продолжал подниматься, хотя замерзал все сильнее и сильнее.

Ветер поднимал громадные вихри снежной пыли, которые волнами ниспадали с горы, словно морской прибой, и покрывали одежду слоем изморози. На стеклах моих защитных очков нарос ледяной панцирь, сквозь который было плохо видно. Я начал терять чувствительность в ногах, и пальцы рук одеревенели. Продолжать подъем в таком состоянии было очень опасно. Я шел первым в цепочке на высоте 7010 метров, на пятнадцать минут опережая проводника Майка Грума, и решил подождать его и обсудить сложившуюся ситуацию. Но буквально перед тем, как Майк должен был добраться до меня, я услышал, что из рации за пазухой его куртки раздался голос Роба. Майк остановился, чтобы ответить.

– Роб приказывает всем спускаться вниз! – заорал Майк, пытаясь перекричать ветер. – Уходим отсюда!

К полудню мы снова вернулись во второй лагерь и стали подсчитывать наши потери. Я очень устал, но в остальном у меня все было в порядке. Врач из Австралии Джон Таск слегка обморозил кончики пальцев. А вот Дагу совсем не повезло. Когда он снял ботинки, то увидел, что отморозил несколько пальцев ног. В 1995 году на Эвересте он обморозил ноги так сильно, что ему отрезали часть ткани на большом пальце; кровообращение нарушилось, и его ноги стали крайне восприимчивыми к холоду. Теперь он снова обморозил ноги, и это серьезно уменьшало его шанс подняться на большую высоту, где температура была крайне низкой.

Однако еще хуже у Дага дело обстояло с дыхательными путями. За две недели до отъезда в Непал ему сделали несложную хирургическую операцию на горле, после которой его трахея стала чрезвычайно чувствительна. Этим утром, вдыхая обжигающе холодный воздух он, видимо, обморозил свою гортань.

– Моя песенка спета, – едва слышно шептал он. – Я даже говорить не могу. Видимо, не суждено мне подняться на Эверест.

– Что-то ты слишком рано выходишь из игры, Дуглас, – возразил Роб. – Подожди, посмотрим, как будешь чувствовать себя через пару дней. Ты у нас крепкий орешек. Думаю, после того, как придешь в себя, у тебя есть реальные шансы на успех.

Однако Робу не удалось подбодрить Дага, и тот уединился в нашей палатке и забрался с головой в спальный мешок. Мне было тяжело видеть его в таком подавленном состоянии. Мы стали с ним добрыми друзьями, и он щедро делился со мной опытом, который приобрел во время своей неудавшейся попытки восхождения на вершину в 1995 году. Я носил на шее небольшую бусину дзи – буддистский амулет, освященный ламой из монастыря Пангбоче, который подарил мне Даг в начале экспедиции. Мне почти так же хотелось, чтобы он дошел до вершины, как хотелось дойти самому.

ДО КОНЦА ДНЯ СРЕДИ ОБИТАТЕЛЕЙ ЛАГЕРЯ ЦАРИЛА АТМОСФЕРА ШОКА И ЛЕГКОЙ ДЕПРЕССИИ. ГОРА, ДАЖЕ НЕ УСПЕВ ПОКАЗАТЬ СЕБЯ С ХУДШЕЙ СТОРОНЫ – НА ЧТО ОНА БЫЛА ВПОЛНЕ СПОСОБНА, – ЗАСТАВИЛА НАС УБЕЖАТЬ СО СКЛОНОВ, СЛОВНО ЗАЙЦЕВ. ВПРОЧЕМ, СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ГОРЫ ПОЛУЧИЛА НЕ ТОЛЬКО НАША КОМАНДА. КАЗАЛОСЬ, ЧТО МОРАЛЬНЫЙ ДУХ СРАЗУ НЕСКОЛЬКИХ КОМАНД ВО ВТОРОМ ЛАГЕРЕ УПАЛ НИЖЕ ПЛИНТУСА.

Плохое настроение усугубилось еще больше – после конфликта между Холлом и руководителями экспедиций Тайваня и ЮАР из-за распределения ответственности за провешивание около двух километров веревки, необходимой для безопасного восхождения вверх по стене Лхоцзе. К концу апреля веревку уже навесили между верхней оконечностью Долины Молчания и третьим лагерем, то есть на половине пути вверх по стене. Чтобы завершить эту работу, Холл, Фишер, Ян Вудал, Макалу и Тодд Бурлесон (руководитель американской экспедиции «Альпийские восхождения») договорились о том, что 26 апреля один или два человека, выделенные от каждой экспедиции, совместными усилиями будут протягивать веревку по оставшейся части стены, на отрезке между третьим и четвертым лагерем, расположенным на высоте 7930 метров. Однако все получилось совсем не так, как они планировали.

Когда утром 26 апреля Анг Дордже и Лхакпа Чхири из команды Холла, проводник Анатолий Букреев из команды Фишера и шерп из команды Бурлесона вышли из второго лагеря, шерпы тайваньской и южноафриканской команд остались в своих спальниках и отказались из них вылезать. В середине дня, когда Холл прибыл во второй лагерь и узнал об этом, он немедленно схватился за рацию, чтобы узнать, почему не выдерживаются договоренности. Сирдар тайваньской команды шерп Ками Дордже многословно извинялся и обещал исправиться. Но когда Холл вызвал по рации руководителя экспедиции Вудала, южноафриканец и не собирался раскаиваться, а ответил залпом брани и оскорблений.

– Давай-ка держать себя в рамках, приятель, – убеждал его Холл. – У нас ведь есть договоренность.

На это Вудал ответил, что его шерпы остались в своих палатках только потому, что никто их не разбудил и не сказал, что требуется их помощь. Холл ответил, что Анг Дордже несколько раз пытался их поднять, но те игнорировали его просьбы.

– Либо ты, либо твой шерп нагло врет, – заявил Вудал.

Затем он пригрозил послать пару шерпов из своей команды, чтобы те «разобрались» с Ангом Дордже.

Прошло два дня после этого малоприятного разговора, но напряженные отношения между нашей экспедицией и южноафриканцами не исчезли. Нас также не радовала отрывочная информация об ухудшающемся состоянии Нгаванга Топче. Ему становилось все хуже и хуже даже на небольших высотах, и врачи сделали предварительное заключение, что его болезнь, возможно, была не просто высокогорным отеком легких, а скорее отеком легких, отягченным туберкулезом или каким-либо другим заболеванием, имевшимся у него ранее. Однако у шерпов был другой диагноз: они полагали, что одна из альпинисток из команды Фишера рассердила богиню небес Эверест-Сагарматху и что божество отомстило за это болезнью Нгаванга.

Альпинистка, которую шерпы имели в виду, состояла в интимных отношениях с членом экспедиции, совершавшей попытку восхождения на Лхоцзе. В базовом лагере, который по сути, похож на общежитие, невозможно ничего утаить, и любовные свидания в палатке альпинистки не прошли не замеченными для членов других команд, и в особенности шерпов, которые показывали на палатку пальцами и тихо посмеивались.

– <Х> и <Y> готовят соус, – хихикали они и, имитируя половой акт, вставляли палец одной руки в кулак другой.

Несмотря на то, что шерпы смеялись (хотя их собственные распутные нравы были нам хорошо известны), они весьма неодобрительно относились к сексу между неженатыми парами на божественных склонах Сагарматхи. Каждый раз, когда погода портилась, кто-нибудь из шерпов показывал пальцем на сгустившиеся в небе тучи и с огромной убежденностью произносил что-то наподобие:

– Кто-то соус делал. Быть беде. Ох, сейчас будет буря.

Сэнди Питтман упоминала это суеверие в своем дневнике во время экспедиции 1994 года. В 1996-м она процитировала эту запись на сайте:

29 апреля 1994 года,

базовый лагерь Эвереста (5430 метров),

стена Канчунг, Тибет

…сегодня после обеда прибыл курьер и принес нам письма из Америки, а вместе с ними и порножурнал, который какой-то заботливый альпинист прислал своему другу на горе в качестве шутки. Реакции шерпов разделились. Половина из них схватила журнал и отправилась с ним в палатку для более тщательного просмотра, а вторая половина стенала и кричала, что быть теперь беде. Богиня Джомолунгма, говорили они, не любит всяких там «джиги-джиги» и всего, что оскверняет ее священную гору.

Буддизм, который практикуют в регионе Кхумбу, с сильным привкусом анимизма: шерпы почитают множество божеств и духов, которые, как они говорят, обитают в ущельях, реках и горах. И чтобы быть уверенным, что путешествие по этим коварным местам пройдет безопасно, крайне важно выразить почтение всему сонму этих божеств.

Чтобы ублажить Сагарматху, в этом году, как, впрочем, и во все остальные годы, шерпы построили в базовом лагере более десятка красивых, тщательно собранных каменных чортенов, по одному на каждую экспедицию. Наверху идеального куба высотой полтора метра, являвшегося алтарем нашего лагеря, красовался триумвират тщательно подобранных остроконечных камней, над которыми поднимался трехметровый деревянный шест с изящной веткой можжевельника. От этого шеста над нашими палатками протянули пять длинных веревок с разноцветными молитвенными флажками{35}, чтобы защитить лагерь от всевозможных напастей. Каждое утро перед рассветом около чортена сирдар нашего базового лагеря (добродушный и всеми уважаемый шерпа чуть старше сорока лет по имени Анг Тшеринг) зажигал можжевеловые благовония и бубнил молитвы.

Оправляясь к ледопаду, белые альпинисты и шерпы должны были пройти сквозь сладкие облачка дыма благовоний и мимо чортена так, чтобы он был у них с правой стороны. Это была своего рода церемония благословения.

Шерпы придают огромное значение таким ритуалам, но при этом практикуемый ими буддизм является крайне гибким и недогматичным. Например, чтобы снискать благосклонность Сагарматхи, каждая команда, прежде чем в первый раз взойти на ледопад, должна была провести пуджу, или религиозную церемонию. Однако старый и сморщенный лама, который должен был провести эту пуджу, не смог в назначенный день приехать из своей дальней деревушки, поэтому Анг Тшеринг сказал, что пока можно обойтись и без пуджи, потому что Сагарматха и так понимает, что мы хотим сделать церемонию и проведем ее чуть позже.

Шерпы также без фанатизма относились к запрету на половые отношения между неженатыми парами на склонах Эвереста. На словах они поддерживали этот запрет, хотя сами далеко не всегда его соблюдали. Так, в 1996 году между шерпом и американкой из экспедиции IMAX завязался настоящий роман. Поэтому казалось крайне странным, что шерпы считают причиной болезни Нгаванга внебрачные отношения в одной из палаток команды «Горное безумие». Но когда я указал на это противоречие шерпу Лопсангу Джанбу (двадцатитрехлетнему сирдару-альпинисту из команды Фишера), он сказал, что проблема заключалась не в том, что одна из альпинисток Фишера «делала соус» в базовом лагере, а в том, что она спала со своим любовником в лагерях выше базового.

– Гора Эверест – это богиня, для меня, для каждого, – с важным видом объяснял Лопсанг через десять недель после окончания экспедиции. – Только если муж и жена спят вместе – это хорошо. Но если <X> и <Y> готовят соус, это принесет неудачу моей команде… Поэтому я говорил Скотту: пожалуйста, Скотт, ты главный. Пожалуйста, скажи <X>, чтобы она не спала со своим бойфрендом во втором лагере. Пожалуйста. Но Скотт только смеялся. Сразу после того, как <X> и <Y> уединились в палатке, заболел Нгаванг Топче. И теперь он умер.

Нгаванг был дядей Лопсанга, и они были очень дружны. Лопсанг был в отряде спасателей, который спускал Нгаванга вниз по ледопаду ночью 22 апреля. Затем, когда у Нгаванга в Фериче остановилось дыхание и его надо было эвакуировать в Катманду, Лопсанг (с разрешения Фишера) бросился вниз из базового лагеря, чтобы вместе со своим дядей улететь на вертолете. В результате Лопсанг оказался в Катманду, потом ему пришлось быстро возвращаться в базовый лагерь, и он сильно переутомился и недостаточно акклиматизировался. Лопсанг устал и вымотался, и это совсем не радовало Фишера, который рассчитывал на него так же сильно, как Холл полагался на своего сирдара-альпиниста Анга Дордже.

В 1996 году на склонах Эвереста со стороны Непала собралось много знаменитых гималайских альпинистов-ветеранов: Холл, Фишер, Бришерс, Пит Шёнинг, Анг Дордже, Майк Грум, а также австриец из команды IMAX Роберт Шауэр. Кроме этого, у подножия горы было еще четверо топовых альпиниста, уже неоднократно демонстрировавших нечеловеческую выносливость на уровне выше 7900 метров.

В четверку элитных альпинистов входили Эд Вистурс – американец и главный герой фильма компании IMAX, Анатолий Букреев, проводник из Казахстана, работающий на Фишера, шерп Анг Бабу, нанятый южноафриканской экспедицией, и Лопсанг.

Лопсанг был не только общительным, красивым и чрезвычайно добрым, но и смелым до дерзости. Он вырос в регионе Ролвалинг, был единственным ребенком в семье, не пил и не курил, что среди шерпов было редким явлением. Он часто смеялся, сверкая золотым передним зубом. Несмотря на худощавость и невысокий рост, благодаря своему яркому и сильному характеру, умению работать и потрясающим физическим возможностям Лопсанг стал настоящей знаменитостью в районе Кхумбу. Фишер говорил мне, что Лопсанг имеет возможность стать «вторым Райнхольдом Месснером», имея в виду знаменитого альпиниста из Тироля, признанного величайшим покорителем Гималаев всех времен и народов.

Лопсанг проявил себя впервые в 1993 году, когда в возрасте двадцати лет его наняли в качестве носильщика для объединенной индийско-непальской экспедиции на Эверест, в состав которой входило много женщин-альпинистов, и возглавляла которую индийская альпинистка по имени Бачендри Пал. Лопсанг оказался самым молодым членом экспедиции, и первоначально ему отвели вспомогательную роль. Однако он продемонстрировал такую выдающуюся силу, что в последний момент его взяли в группу, штурмующую вершину, и 16 мая он взошел на Эверест без кислородного баллона.

Через пять месяцев после подъема на Эверест Лопсанг с японской экспедицией поднялся на вершину Чо-Ойю. Весной 1994 года он работал на Фишера в «Экспедиции защитников окружающей среды Сагарматхи» и взошел на вершину Эвереста во второй раз, опять без дополнительного кислорода. В сентябре того же года Лопсанг поднимался по Западному гребню Эвереста с норвежской экспедицией, когда на них обрушилась лавина. Лопсанг пролетел шестьдесят метров вниз по горе, но ему удалось задержать свое падение при помощи ледоруба, что спасло жизнь не только ему, но и двум товарищам, шедшим с ним в одной связке. В тот день под лавиной погиб его дядя, шерп Мингма Норбу, который шел не в связке, а один. Потеря родственника стала сильным потрясением для Лопсанга, но не остановила его альпинистскую карьеру.

В мае 1995 года он третий раз взошел на Эверест, не пользуясь кислородом, на этот раз в качестве члена экспедиции Холла. Три месяца спустя он поднялся на Броуд-Пик (8045 метров) в Пакистане, работая в команде Фишера. К тому времени, когда Лопсанг шел на Эверест с Фишером в 1996 году, он проработал с альпинистами всего три года, но за это короткое время успел принять участие в десяти экспедициях и заработал репутацию высокогорного альпиниста наивысшей квалификации.

В 1994 году, поднимаясь вместе на Эверест, Фишер и Лопсанг очень подружились и часто выказывали восхищение друг другом. Оба они обладали безграничной энергией, неотразимым обаянием и умением разбивать женские сердца. Лопсанг относился к Фишеру как к наставнику и примеру для подражания и даже стал завязывать волосы хвостиком, как это делал американец.

– Скотт очень сильный парень, я тоже очень сильный парень, – заявил мне Лопсанг без ложной скромности. – Мы хорошая команда. Скотт платит мне не так хорошо, как Роб или японцы, но мне не нужны деньги. Я работаю на будущее, а Скотт есть мое будущее. Он сказал мне: «Лопсанг, мой сильный шерп! Я сделаю тебя знаменитым!» Думаю, у Скотта в «Горном безумии» на меня большие планы.

Глава 10. Стена Лходзе

29 апреля 1996 года. 7130 метров

Американцам не присуща национальная любовь к горным восхождениям, в отличие от жителей альпийских стран Европы или Британии, которые и изобрели этот вид спорта. В этих странах существовало некое общее мнение, и хотя простой человек с улицы мог и согласиться с тем, что в альпинизме присутствует безрассудный риск для жизни, он все же признавал, что покорение вершины является делом важным. В Америке подобного понимания вообще не было.

Уолт Ансуорт «Эверест»

Следующий день после нашей первой попытки добраться до третьего лагеря был напрочь испорчен ветром и диким холодом. Вся команда Холла, за исключением Дага (который остался во втором лагере, чтобы лечить больную гортань), предприняла вторую попытку. Я взбирался по полинявшей нейлоновой веревке, протянувшейся на триста метров вверх вдоль необъятного склона стены Лхоцзе. Казалось, этому подъему не будет конца, и чем выше я поднимался, тем медленнее двигался. Я подтягивал рукой в перчатке свой жумар вверх по веревке и повисал на нем, чтобы отдохнуть и сделать два обжигающих, тяжелых вдоха. Затем я поднимал левую ногу вверх, ставил «кошку» в лед и отчаянно делал два глубоких вдоха, потом приставлял правую ногу к левой, делал очень глубокий вдох и выдох, снова глубоко вдыхал и выдыхал и снова подтягивал жумар вверх по веревке.

Вот так я двигался уже три последних часа и предполагал, что буду двигаться и дальше – по крайней мере еще час, до того как смогу отдохнуть. Таким мучительным способом, перемещаясь сантиметровыми шагами, я поднимался в направлении нескольких палаток, которые, как мне сказали, поставили наверху где-то на отвесной стене.

Люди, которые не поднимаются в горы (другими словами, подавляющее большинство), склонны полагать, что этот спорт является всего лишь безрассудной и опьяняющей голову погоней за острыми ощущениями. Однако мнение том, что альпинисты – это подсаженные на адреналин наркоманы, стремящиеся получить свою дозу, является совершенно неверным, по крайней мере в случае с Эверестом. То, чем я занимался здесь, наверху, не имело почти ничего общего ни с банджи-джампингом, ни со скайдайвингом, ни с ездой на мотоцикле со скоростью 180 километров в час.

Выше комфортабельного базового лагеря экспедиция фактически превращалась в некотором роде в самоистязание. Соотношение между страданием и удовольствием было в разы сильнее смещено в сторону страдания, чем во всех других горах, на которых мне довелось побывать.

ОЧЕНЬ БЫСТРО Я ОСОЗНАЛ, ЧТО ПОДЪЕМ НА ЭВЕРЕСТ БЫЛ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ СВЯЗАН С НЕСКОНЧАЕМОЙ БОЛЬЮ. Подвергая себя неделю за неделей изматывающему труду, скуке и страданиям, я понял, что большинство из нас, пожалуй, искали, помимо всего прочего, чего-то похожего на катарсис или молитвенный экстаз.

Бесспорно, у некоторых покорителей Эвереста присутствует и другая, более приземленная мотивация: погоня за славой, профессиональный успех, «массаж» собственного эго, прозаичное стремление к наживе или возможность похвастаться достигнутым. Однако подобные низменные мотивации присутствуют у альпинистов в гораздо меньшей мере, чем предполагают многие критики. И то, что я увидел в течение нескольких недель, заставило меня существенно изменить свое мнение о некоторых товарищах по команде.

Взять, к примеру, Бека Уэтерса, который в тот момент казался крошечной красной точкой на льду, в 150 метрах ниже меня, почти в самом конце длинной цепочки альпинистов. Мои первые впечатления о нем были далеко не самыми благоприятными: шумный и панибратски относящийся к людям патологоанатом из Далласа, менее чем посредственный альпинист. В начале общения мне показалось, что он богатый республиканец, стремящийся поставить приз за покорение Эвереста на полочку вместе со своими другими многочисленными достижениями и наградами. Однако чем лучше я его узнавал, тем больше уважения к нему испытывал.

Не обращая внимания на то, что жесткие неразношенные ботинки превратили его ноги в мясной фарш, Бек продолжал день за днем, хромая, подниматься в гору, почти не упоминая о – наверняка! – ужасной боли, которую испытывал. Он был сильным, мотивированным и терпеливым, как стоик. И то, что я вначале принял за высокомерие и излишнюю самоуверенность, все больше и больше становилось похоже на эксцентричность и избыток энергии. Этот человек, казалось, никому в мире не желал зла (за исключением Хиллари Клинтон). Жизнерадостность и безграничный оптимизм Бека оказались настолько притягательными, что я невольно почувствовал к нему большую симпатию.

Бек был сыном профессионального военного, а именно офицера ВВС, и провел свое детство в постоянных переездах с одной военной базы на другую, пока не поселился в Уичито-Фолс, где поступил в колледж. Он окончил медицинскую школу, женился, обзавелся двумя детьми, обосновался в Далласе и благополучно занялся практикой. В 1986 году, в возрасте около сорока лет, он поехал в отпуск в Колорадо, где неожиданно услышал зов вершин и записался на курсы начинающего альпиниста в национальном заповеднике «Скалистые горы».

Среди врачей часто встречаются люди, постоянно стремящиеся догнать и перегнать, переплюнуть самих себя. Бек оказался далеко не первым среди врачей, которых просто «переклинило» на новом хобби. Однако альпинизм не похож ни на гольф, ни на теннис, ни на другие игры, которыми увлекались люди его круга.

В альпинизме, кроме физического и эмоционального напряжения, существует совершенно реальный риск, поэтому любое восхождение в горы – это не просто игра. Восхождение – это сама жизнь, только в гораздо более сложных условиях, и альпинизм притягивал Бека как никакое другое занятие.

Его жене Пич новое увлечение мужа, отрывавшее его от семьи, не очень нравилось. Еще меньше ей понравилось, когда вскоре после начала занятий альпинизмом Бек объявил, что решил покорить Семь вершин.

Грандиозные намерения Бека можно назвать эгоистичными, но от этого они не станут менее серьезными. Подобную серьезность устремлений я наблюдал у адвоката из Блумфилд-Хиллз Лу Касишке, у тихой японки Ясуко Намбы, которая каждое утро ела лапшу на завтрак, и у пятидесятишестилетнего анестезиолога из Брисбена Джона Таска, который начал заниматься альпинизмом после того, как демобилизовался из армии.

– Когда я оставил службу, то понял, что совершенно потерялся в этой жизни, – жаловался Таск с сильнейшим австралийским акцентом. В армии он был не последним человеком и дослужился до звания полковника спецназа, австралийского эквивалента американских «зеленых беретов». Отслужив два срока во Вьетнаме в самый разгар войны, он оказался совершенно не подготовленным к однообразию и скуке штатской жизни. – Я с ужасом обнаружил, что не умею даже разговаривать со штатскими людьми, – продолжал он. – Мой брак распался. Единственное, что меня ждало в этой жизни, – это длинный темный туннель, в конце которого были болезни, старость и смерть. Тогда я начал подниматься в горы, и этот спорт дал мне то, чего так не хватало мне на гражданке, – сложные задачи, дух братства и новый смысл существования.

По мере того как возрастали мои симпатии к Таску, Уэтер су и некоторым другим товарищам по команде, я чувствовал все больший дискомфорт, вызванный моей ролью журналиста. У меня не было никаких сомнений по поводу того, что я должен откровенно написать о Холле, Фишере и Сэнди Питтман, потому что каждый из них в течение долгих лет настойчиво претендовал на внимание СМИ. Однако с клиентами экспедиции все было иначе. Когда они записывались в экспедицию Холла, никто их не предупреждал, что среди них окажется журналист, который будет постоянно делать заметки и тихо фиксировать их слова и поступки, чтобы обнажить их слабые стороны перед читательской аудиторией.

После того как экспедиция завершилась, Уэтерс давал интервью для телепередачи «Поворотный пункт». Во фрагменте интервью, который не попал в отредактированную версию для эфира, ведущий программы АВС News Форрест Сойер спросил Бека:

– Как вы отнеслись к тому, что рядом с вами был журналист?

Бек ответил:

– Это послужило только дополнительным источником стресса. Меня действительно волновал вопрос, что этот человек вернется и напишет историю, которую, возможно, прочитает пара миллионов людей. Вполне достаточно, что ты демонстрируешь себя не с самой лучшей стороны и выглядишь идиотом в глазах остальных членов своей команды. А тот факт, что кто-то может изобразить тебя на страницах журнала каким-то шутом или клоуном, действует на психику и влияет на то, каких успехов ты добиваешься на горе. Я подозревал, что присутствие журналиста может заставить людей пойти слишком далеко – дальше, чем им самим хотелось бы. Я говорю в том числе и о проводниках. Им просто необходимо было привести людей на вершину горы – ведь о них напишут, а потом будут судить на основе этой информации.

Потом Сойер спросил:

– У вас не сложилось ощущения, что присутствие журналиста создало дополнительное напряжение для Роба Холла?

Бек ответил:

– Конечно же, создало. Роб этим зарабатывал на жизнь, а для проводника нет ничего хуже, если вдруг кто-то из его клиентов пострадает… Конечно, у него был замечательный сезон за два года до этого, когда они подняли на вершину всю группу. Это был совершенно уникальный случай. И, если честно, я думаю, Холл считал нашу группу достаточно сильной, чтобы это повторить… Пожалуй, присутствие журналиста его еще сильнее подстегивало. Он знал, что о нем сообщат в новостях, напишут на страницах журналов, и ему хотелось, чтобы эти отзывы были положительными.

Поздним утром я, наконец, доплелся до третьего лагеря, который представлял собой три маленькие желтые палатки приблизительно в середине маршрута по головокружительной громаде стены Лхоцзе. Палатки прижались одна к другой на карнизе, высеченном нашими шерпами в ледяном склоне. Когда я пришел, Лхакпа Чхири и Арита все еще расчищали площадку для четвертой палатки, поэтому я снял рюкзак и помог им рубить лед. На высоте 7300 метров я мог сделать только семь-восемь ударов ледорубом, после чего должен был пару минут восстанавливать дыхание. В общем, мой посильный вклад в общее дело оказался минимальным, и где-то через час мы закончили работу.

Из нашего крошечного лагеря на карнизе, расположенном тридцатью метрами выше палаток других экспедиций, открывался потрясающий вид. В течение нескольких недель мы продвигались по территории, которую с определенной натяжкой можно назвать каньоном, а теперь впервые за все время, в поле зрения было больше неба, чем земли. Стаи невесомых кучевых облаков быстро неслись в солнечных лучах, и окружающий ландшафт покрывался пятнистым узором из их переменчивых теней. В ожидании своих товарищей по команде я сидел, свесив ноги над пропастью, и глядел на облака и оказавшиеся теперь внизу вершины высотой 6700 и более метров, которые всего месяц назад так гордо вздымались у нас над головой. Вот теперь я почувствовал, что действительно нахожусь рядом с «крышей мира».

Вершина, увенчанная нимбом конденсата, все еще находилась в полутора километрах вертикально вверх. Пик горы обдувал шквальный ветер, несущийся со скоростью сто пятьдесят километров в час, но воздух в третьем лагере был почти неподвижным, и я чуть позже почувствовал, что голова все больше и больше пьянеет от сильной солнечной радиации. По крайней мере, я надеялся, что меня развезло от жары, а не от начинающегося отека мозга.

Высокогорный отек мозга случается не так часто, как высокогорный отек легких, но представляет собой гораздо большую опасность для жизни. Это весьма странное заболевание, когда пораженные кислородным голоданием кровяные сосуды мозга начинают пропускать жидкость, что приводит к возникновению отека мозга.

Заболевание поражает человека в одночасье, практически без проявления симптомов, по которым можно было бы понять, что ты заболел. По мере увеличения внутричерепного давления двигательные и умственные функции начинают ухудшаться с ужасающей скоростью.

БОЛЕЗНЬ РАЗВИВАЕТСЯ БЫСТРО, КАК ПРАВИЛО, В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ, А ТО И МЕНЬШЕ, И ЧАСТО САМ БОЛЬНОЙ ДАЖЕ НЕ ЗАМЕЧАЕТ ПРОИСХОДЯЩИХ ИЗМЕНЕНИЙ. СЛЕДУЮЩИМ ЭТАПОМ БОЛЕЗНИ ЯВЛЯЕТСЯ КОМА, ПОСЛЕ КОТОРОЙ, ЕСЛИ СРОЧНО НЕ ЭВАКУИРОВАТЬ БОЛЬНОГО НА МЕНЬШУЮ ВЫСОТУ, НАСТУПАЕТ СМЕРТЬ.

Я думал о высокогорном отеке мозга потому, что два дня назад клиент Фишера, сорокачетырехлетний зубной врач из Колорадо по имени Дейл Круз, заболел этой болезнью прямо здесь, в третьем лагере. Круз был давним другом Фишера, а также сильным и опытным альпинистом. 26 апреля он поднялся из второго лагеря в третий, заварил чай себе и своим товарищам по команде, а затем прилег в палатке вздремнуть.

– Я мгновенно заснул, – вспоминает Круз. – И я проспал почти двадцать четыре часа, где-то до двух часов следующего дня. Когда, наконец, меня кто-то разбудил, окружающим сразу же стало понятно, что с головой у меня не в порядке, хотя я сам этого совершенно не осознавал. Скотт сказал мне: «Мы должны немедленно спустить тебя вниз».

Крузу было невероятно трудно даже одеться. Он надел свою альпинистскую оснастку наизнанку и не застегнул пряжку, но, к счастью, Фишер и Нил Бейдлман заметили это до того, как Круз начал спуск.

– Если бы он спускался вниз на веревке в таком виде, – говорит Бейдлман, – то немедленно вылетел бы из своей оснастки и упал к подножию стены Лхоцзе.

– Было такое ощущение, словно я нахожусь в состоянии сильного опьянения, – вспоминает Круз. – Я не мог нормально идти, постоянно спотыкался и совершенно потерял способность думать или говорить. Это очень странное чувство. У меня в голове крутилось несколько слов, но я никак не мог сообразить, как их произнести. Скотт и Нил одели меня и убедились, что моя альпинистская оснастка в полном порядке, затем Скотт спустил меня вниз по веревкам.

Круз прибыл в базовый лагерь, где, по его словам, прошло еще три-четыре дня, пока он смог пройти от своей палатки до палатки-столовой, не спотыкаясь на каждом шагу.

Вечернее солнце зашло за Пумори, температура в третьем лагере упала больше чем на четырнадцать градусов, и как только воздух стал холоднее, в голове у меня прояснилось. Мои опасения по поводу того, что у меня высокогорный отека мозга, исчезли, по крайней мере, на данный конкретный момент. На следующее утро, после ужасной бессонной ночи на высоте 7300 метров, мы двинулись во второй лагерь, чтобы днем позже, 1 мая, продолжить спуск к базовому лагерю, где должны были восстановить силы и подготовиться к штурму вершины.

Наша акклиматизация официально закончилась, и я был приятно удивлен тем, что тактика Холла оказалась действенной: после трех недель пребывания на горе я обнаружил, что воздух в базовом лагере стал казаться густым и обильно насыщенным кислородом по сравнению с разреженной атмосферой в верхних лагерях.

МОЕ ТЕЛО БЫЛО НЕ В САМОМ ЛУЧШЕМ СОСТОЯНИИ. Я ПОТЕРЯЛ ОКОЛО ДЕВЯТИ КИЛОГРАММОВ МЫШЕЧНОЙ МАССЫ, ПО БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ НА ПЛЕЧАХ, СПИНЕ И НОГАХ. Я ТАКЖЕ СЖЕГ ВЕСЬ ПОДКОЖНЫЙ ЖИР, ОТЧЕГО СТАЛ ГОРАЗДО БОЛЕЕ ЧУВСТВИТЕЛЬНЫМ К ХОЛОДУ.

Но самой большой проблемой оказалось состояние моей грудой клетки: сухой кашель, который я подхватил еще в Лобуче, стал таким тяжелым, что во время особо сильных приступов кашля в третьем лагере я повредил грудной хрящ. Приступы не ослабевали, и каждый раз, когда я кашлял, казалось, кто-то сильно бьет меня по ребрам.

Большинство других клиентов в базовом лагере находились в таком же плачевном состоянии, что, впрочем, было обычным явлением на склонах Эвереста. Через пять дней члены экспедиций Холла и Фишера должны были выйти из базового лагеря на штурм вершины. В надежде хоть как-то замедлить ход болезни, я решил отдыхать, жадно глотал ибупрофен и запихивал в себя максимальное количество калорий.

Холл с самого начала запланировал восхождение на 10 мая.

– Из четырех моих восхождений на Эверест, – объяснял он, – два состоялись десятого мая. Шерпы бы сказали, что десятое число является для меня «благоприятным».

Однако существовала и более прозаичная причина выбора этой даты: в ежегодном движении муссонов появлялось «окно» наиболее благоприятной погоды, и происходило это всегда 10 мая или где-то около того.

Весь апрель мощные воздушные потоки двигались в сторону Эвереста и обдували вершину с ураганной силой. Даже в те дни, когда в базовом лагере было совершенно спокойно и ярко светило солнце, с вершины ветер сдувал огромное облако снега. Мы надеялись, что в начале мая муссон из Бенгальского залива направит поток воздуха на север в сторону Тибета. Если этот год будет похож на прошлый, то в промежутке между прекратившимся ветром и вновь начавшимися муссонными бурями будет маленькое «окно» ясной тихой погоды, при которой мы сможем выйти на вершину.

Однако предсказания метеорологов ни для кого не были секретом, и каждая экспедиция надеялась выйти на вершину именно в этот период безветренной и ясной погоды. Чтобы избежать опасного скопления альпинистов на гребне вершины, Холл провел большое совещание с руководителями других экспедиций в базовом лагере. Было решено, что молодой швед Горан Кропп, который приехал на велосипеде из Стокгольма в Непал, 3 мая совершит в одиночку первую попытку. После него должна была выступать команда из Черногории. Потом, 8 и 9 мая, наступит очередь экспедиции IMAX.

Команда Холла должна была выйти на вершину 10 мая вместе с экспедицией Фишера. Альпинист-одиночка из Норвегии Питер Неби уже исчез: он тихо и незаметно покинул базовый лагерь и вернулся в Скандинавию после того, как на Юго-западной стене его чуть не убил упавший камень. Группа под руководством американских проводников Тодда Бурлесона и Пита Этанса, коммерческая команда Мэла Даффа, еще одна британская коммерческая команда и тайваньцы клятвенно пообещали не подниматься на вершину 10 мая.

ЯН ВУДАЛ ЗАЯВИЛ, ЧТО ЮЖНОАФРИКАНЦЫ ПОЙДУТ НА ВЕРШИНУ, КОГДА СОЧТУТ НУЖНЫМ, ТО ЕСТЬ, ВПОЛНЕ ВОЗМОЖНО, И 10 МАЯ, А ВСЕ, КОМУ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ, МОГУТ ИДТИ КУДА ПОДАЛЬШЕ.

Холл, которого обычно трудно было вывести из себя, пришел в ярость, когда узнал об отказе Вудала координировать действия своей экспедиции с другими.

– Ох, я даже не хочу близко к горе подходить, когда эти клоуны будут подниматься к вершине, – заметил он.

Глава 11. Базовый лагерь Эвереста

6 мая 1996 года. 5400 метров

Насколько притягательность альпинизма связана с его упрощением межличностных отношений, сведением дружбы к слаженному взаимодействию (как на войне) или подменой этих отношений чем-то другим (горой, сложной задачей)? За жаждой приключений и вольным духом бродяжничества, которые являются необходимыми противоядиями против нашей культуры, помешанной на комфорте, может скрываться некая разновидность юношеского бунта против старения, бренности и неприглядности нашей жизни, человеческих слабостей.

Лучшие альпинисты… могут быть людьми глубоко чувствующими, даже сентиментальными, но только по отношению к погибшим мученической смертью товарищам. Некоторая поразительно схожая холодная отрешенность прослеживается в произведениях Була, Джона Харлина, Бонатти, Бонингтона и Хастона. Это холодная отрешенность профессионала. Возможно, именно это и есть основная черта всех экстремальных восхождений. Человек приходит к пониманию того, что так хорошо выразил Хастон: «Если что-то пойдет не так, ты будешь бороться не на жизнь, а на смерть. Если ты хорошо подготовлен – ты выживешь, если нет – природа возьмет свое».

Дэвид Робертс «Моменты сомнений»

Мы отправились на штурм вершины из базового лагеря 6 мая в 4.30 утра. Пик Эвереста находился в трех километрах вертикально над нами и казался таким невообразимо далеким, что я решил думать только о втором лагере, к которому мы должны были выйти в тот день. Когда первые лучи солнца упали на ледник, я был на высоте 6100 метров, в недрах Долины Молчания, и радовался, что ледопад остался позади и мне придется проходить по нему лишь еще один раз, во время последнего спуска с горы.

Каждый раз, оказавшись в Долине Молчания, я мучился от жары, и этот переход не был исключением. Я поднимался с Энди Харрисом впереди группы и постоянно напихивал снег под шапку и шел так быстро, как только позволяли мне ноги и легкие, в надежде, что попаду в тень палатки раньше, чем умру от солнечной радиации. Время шло, солнце палило все беспощаднее, и у меня все больше и больше раскалывалась голова. Язык так распух, что было тяжело дышать ртом, и я заметил, что мысли становятся все менее ясными.

Мы с Энди приковыляли во второй лагерь в 10.30. Я более-менее пришел с себя только после того, как выпил два литра напитка для спортсменов Gatorade[18].

– Хорошо, что мы, наконец, на пути к вершине, правда? – спросил Энди.

Почти все время с начала экспедиции его мучили разные кишечные недуги, но вот сейчас, наконец, к нему, кажется, вернулись силы. Он был прирожденным учителем, одаренным удивительным терпением. Обычно ему поручали «пасти» самых медленных клиентов, тянувшихся в хвосте группы, и он был вне себя от радости, когда этим утром Роб разрешил ему пройти этот переход в своем ритме и так, как ему самому нравится. Энди был младшим проводником в команде Холла и единственным среди проводников, который еще не побывал на Эвересте, поэтому стремился хорошо зарекомендовать себя среди закаленных коллег.

– Я думаю, мы победим эту громадину, – доверительно сообщил он мне, широко улыбаясь и пристально глядя на вершину.

Чуть позднее через второй лагерь в направлении базового проследовал двадцатидевятилетний шведский альпинист-одиночка Горан Кропп, выглядевший крайне утомленным. 16 октября 1995 года он выехал из Стокгольма на сделанном на заказ велосипеде, который вез 110 килограммов снаряжения. Горан намеревался совершить путешествие от уровня моря в Швеции до вершины Эвереста и обратно, полагаясь только на свои силы, без поддержки шерпов и не пользуясь кислородными баллонами. Это была задача не из простых, однако у Кроппа были все предпосылки ее успешно решить: он побывал ранее в шести гималайских экспедициях и провел сольные восхождения на Броуд-Пик, Чо-Ойю и Чогори.

Пока он добирался на велосипеде до Катманду (а это 14 000 километров), его ограбили румынские школьники и атаковала толпа в Пакистане. В Иране рассерженный мотоциклист бросил бейсбольную биту Кроппу в голову (к счастью, тот был в шлеме). Так или иначе, в начале апреля он прибыл целым и невредимым к подножию Эвереста и тут же начал совершать акклиматизационные вылазки вверх по горе. А в среду, 1 мая, он вышел из базового лагеря и отправился на вершину.

Кропп дошел до своего последнего лагеря, расположенного на высоте 7900 метров на Южном седле, в четверг после полудня и вышел из него к вершине на следующий день, сразу после полуночи. В тот день в базовом лагере все с нетерпением ждали сообщений о его продвижении. Хелен Уилтон повесила в нашей палатке-столовой плакат «Давай, Горан, давай!».

Впервые за несколько месяцев ветер почти не обдувал вершину, но снега там было почти по пояс, что замедляло продвижение и отбирало силы.

Кропп упорно двигался наверх сквозь заносы, однако к двум часам дня в пятницу вышел только на высоту 8748 метров. Хотя до вершины оставалось 60 минут подъема, Кропп повернул обратно, решив, что если продолжит подъем, то слишком устанет и не сможет безопасно спуститься вниз.

– Быть так близко от вершины – и повернуть назад… – покачивая головой, говорил Холл 6 мая, когда Кропп спустился с горы во второй лагерь. – Это говорит о необыкновенной рассудительности молодого Горана. Я удивлен, и удивлен гораздо больше, чем если бы он продолжил подъем и вышел на вершину[19].

За предыдущий месяц Роб не раз объяснял, как важно повернуть назад в заранее оговоренное время в день штурма вершины – в нашем случае это было в 13.00 или, самое позднее, в 14 часов. Роб говорил: как бы близко к вершине мы в этот момент ни находились, мы обязательно должны повернуть назад и начинать спускаться.

– ПРИ ДОСТАТОЧНОЙ РЕШИМОСТИ И УПЕРТОСТИ ЛЮБОЙ ИДИОТ МОЖЕТ ПОДНЯТЬСЯ НА ЭТУ ГОРУ, – ГОВОРИЛ ХОЛЛ. – ШТУКА В ТОМ, ЧТОБЫ СПУСТИТЬСЯ С НЕЕ ЖИВЫМ.

За добродушным и веселым «фасадом» Холла скрывалось сильнейшее желание добиться успеха, который для него определялся довольно просто: привести на вершину как можно больше клиентов. Чтобы достичь успеха, он уделял самое пристальное внимание деталям: здоровью шерпов, эффективности работы солнечной электростанции, остроте «кошек» его клиентов. Холлу нравилось быть проводником, и ему было больно, когда некоторые известные альпинисты (далеко не только сэр Эдмунд Хиллари) не могли оценить, насколько это трудно, и не выказали того уважения к этой профессии, которого она заслуживает.

Роб сказал, что во вторник, 7 мая, будем отдыхать, поэтому мы встали поздно и расселись во втором лагере, нервно предвкушая близкий штурм вершины. Я ковырялся со своими «кошками» и другими причиндалами, потом попытался читать книгу Карла Хайасена, но мои мысли были настолько сильно заняты предстоящим восхождением, что я пробегал глазами одни и те же фразы, не понимая их смысла.

В конце концов я отложил книгу в сторону, сделал несколько фотографий Дага, позирующего с флагом, который школьники из Кента попросили его донести на вершину, а затем стал выспрашивать у него подробности о трудностях восхождения на Эверест, которые он прекрасно помнил по прошлому году.

– К тому времени, когда мы доберемся до вершины, – нахмурил он брови, – я гарантирую, что болеть у тебя будет все.

Даг был настроен решительно – несмотря на то что его все еще беспокоило горло и силы, казалось, были на исходе. Как он выразился:

– Я СЛИШКОМ МНОГО ОТДАЛ ЭТОЙ ГОРЕ, ЧТОБЫ УЙТИ СЕЙЧАС НИ С ЧЕМ. Я ДОЛЖЕН ВЛОЖИТЬ В ЭТО ДЕЛО ВСЕ.

Ближе к вечеру через наш лагерь прошел Фишер. Он непривычно медленно, стиснув зубы, тащился в направлении палаток своей экспедиции. Обычно Фишер был бодрым и полным оптимизма. Одним из его любимых выражений было: «В плохом настроении никогда не поднимешься на вершину, поэтому, раз уж мы здесь, надо создавать движуху». Впрочем, в тот момент никакой «движухи» Скотт не создавал, а выглядел усталым и подавленным.

Фишер разрешал своим клиентам во время акклиматизационного периода перемещаться по горе вверх и вниз, как им вздумается. В результате ему пришлось сделать несколько незапланированных выходов из базового лагеря в лагеря, расположенные выше, когда некоторые из его клиентов сталкивались с трудностями и им была необходима помощь для спуска вниз. Он уже выходил на помощь Тиму Мэдсену, Питу Шёнингу и Дейлу Крузу. И теперь, когда Фишеру надо было обязательно полтора дня отдохнуть перед штурмом вершины, ему пришлось совершить марш-бросок из второго лагеря в базовый и обратно, чтобы помочь своему другу Крузу, у которого, похоже, начался высокогорный отек мозга.

Фишер пришел во второй лагерь около полудня предыдущего дня, сразу после Энди и меня, поднявшись из базового лагеря впереди всех своих клиентов. Он дал указание проводнику Анатолию Букрееву присматривать за клиентами, не спускать с них глаз при подъеме и не отходить от группы ни на шаг. Однако Букреев проигнорировал указание Фишера. Вместо того чтобы подняться вместе с группой, он спал допоздна, принял душ и вышел из базового лагеря через пять часов после того, как ушли его последние клиенты. Поэтому, когда у Круза на высоте 6100 метров началась страшная головная боль, Букреева поблизости не оказалось. Как только альпинисты, поднявшиеся из Долины Молчания, сообщили о состоянии Круза, Фишеру и Бейдлману пришлось спускаться из второго лагеря, чтобы решить эту критическую ситуацию.

Вскоре после того, как Фишер добрался до Круза и начал непростой спуск к базовому лагерю, они столкнулись на вершине ледопада с Букреевым, который поднимался в одиночку. Фишер отчитал проводника за то, что он не выполняет свои обязанности.

– Да, – вспоминает Круз, – Скотт очень серьезно «наехал» на Толю. Он хотел знать, почему Анатолий так отстал от всех и почему не поднимался вместе с группой.

По словам Круза и других клиентов компании «Горное безумие», во время экспедиции напряженность в отношениях между Фишером и Букреевым возрастала. Фишер платил Букрееву 25 000 долларов, что было необычайно щедрой компенсацией за работу проводника на Эвересте (большинство других проводников получали от 10 000 до 15 000 долларов, опытные шерпы-альпинисты – от 1400 до 2500 долларов). В общем, поведение Букреева не оправдывало ожиданий Фишера.

– Толя был очень сильным и высокотехничным альпинистом, – объясняет Круз. – Но он не умел работать в коллективе. Он не следил за действиями других. Он просто не умел играть в команде. Я говорил Скотту, что не хочу подниматься вместе с Толей на гору, потому что не уверен, смогу ли рассчитывать на него, если возникнут какие-либо проблемы.

ПРИЧИНОЙ РАЗНОГЛАСИЙ СТАЛО ТО, ЧТО У АНАТОЛИЯ БУКРЕЕВА БЫЛО СОВЕРШЕННО ИНОЕ ПОНИМАНИЕ ОБЯЗАННОСТЕЙ ПРОВОДНИКА. БУКРЕЕВ БЫЛ РУССКИМ, ОН ПРИШЕЛ ИЗ ЖЕСТКОЙ, ГОРДОЙ И СУРОВОЙ КУЛЬТУРЫ АЛЬПИНИЗМА, В КОТОРОЙ НЕ СЧИТАЮТ, ЧТО СО СЛАБАКАМИ НАДО НЯНЧИТЬСЯ.

В Восточной Европе обязанности проводников были приблизительно такими же, как и у шерпов: они перетаскивали грузы, закрепляли веревки на горе и прокладывали маршрут. В этой культуре, в отличие от западной, считалось, что проводники в гораздо меньшей степени должны присматривать за клиентами.

Высокий и светловолосый, с красивыми славянскими чертами, Букреев был одним из лучших высокогорных альпинистов в мире. Он имел двадцатилетний опыт работы в Гималаях и два раза поднимался на Эверест без кислорода. За время своей альпинистской карьеры у него сложилось свое собственное понимание того, как надо покорять гору, и он очень строго придерживался своих взглядов. Он неоднократно громогласно заявлял, что было бы ошибкой со стороны проводников нянчить и баловать своих клиентов.

– Если клиент не в состоянии подняться на Эверест без помощи проводника, – говорил мне Букреев, – то ему нечего делать на этой горе. Иначе могут возникнуть большие проблемы.

Отказ или неспособность Букреева выполнять обязанности проводника в соответствии с западным представлением о функционале этой профессии выводили Фишера из себя. Из-за такого отношения Букреева Скотту и Бейдлману пришлось нести на своих плечах непропорционально большую долю ответственности за группу, и к началу первой недели мая это напряжение, без сомнений, сказалось на состоянии Фишера.

После того как Фишер вечером 6 мая прибыл в базовый лагерь с больным Крузом, он сделал два звонка по спутниковому телефону в Сиэтл и горько жаловался партнерше по бизнесу Карен Дикинсон и агенту по рекламе Джен Бромет{36} на то, что Букреев ему не подчиняется. Ни Джен, ни Карен не подозревали тогда, что этот разговор с Фишером станет для них последним.

8 мая команды Холла и Фишера вышли из второго лагеря и начали подниматься по протянутым веревкам на стену Лхоцзе. На 610 метров выше Долины Молчания, прямо под третьим лагерем, валун размером с маленький телевизор сорвался со склона и ударил Энди Харриса в грудную клетку. Удар сбил Энди с ног, и в течение нескольких минут он в шоковом состоянии болтался на страховочной веревке. Если бы он не был пристегнут жумаром, то наверняка упал бы и разбился насмерть.

Когда Харрис добрался до палаток, он выглядел совсем разбитым, однако утверждал, что повреждений у него нет.

– Этим утром я мог стать покойником, но, по-моему, эта чертова штуковина меня только оцарапала, – уверял он.

Перед падением камня Энди наклонился и опустил голову, но за секунду до удара глянул вверх, и получилось так, что камень только скользнул по его подбородку, а затем врезался в грудь, но, слава богу, не разбил ему голову.

– Если бы этот камень попал мне в череп… – пробормотал Энди, скривившись и снимая рюкзак, но так и не закончил фразы.

Третий лагерь был единственным лагерем на всей горе, который мы не делили с шерпами (выступ был слишком мал, чтобы вместить палатки для всех нас). Поэтому здесь мы должны были сами готовить себе пищу, которая на этой высоте состояла только из воды, растопленной изо льда. Из-за обезвоживания организма – неизбежного следствия учащенного дыхания в сухом воздухе – каждый из нас выпивал больше четырех литров жидкости в сутки. Чтобы напоить восемь клиентов и трех проводников, нам надо было иметь приблизительно сорок литров воды в день.

8 мая я первым добрался до палаток. По традиции, первый вышедший к палаткам должен начать рубить лед для питьевой воды, чем я и занялся. В течение трех часов, пока мои спутники подтягивались в лагерь и забирались в свои спальные мешки, я был снаружи, рубил ледорубом лед, наполнял им пластиковые мешки для мусора и разносил их по палаткам. На высоте 7300 метров это было крайне утомительным занятием. Каждый раз, когда кто-нибудь из моих товарищей кричал: «Эй, Джон! Где ты там? У нас лед кончается!» – я на собственном опыте понимал, как сильно мы обязаны нашим шерпам и как мало ценим их труд.

Ближе к вечеру, когда солнце клонилось к изрезанному горными пиками горизонту и температура начала падать, все подтянулись в лагерь за исключением Лу Касишке, Фрэнка Фишбека и Роба, который вызвался «пасти отстающих» и поднимался последним. Около половины пятого проводник Майк Грум ответил на вызов Роба по рации. Роб сообщил, что Лу и Фрэнк все еще внизу, метрах в шестидесяти от палаток, и двигаются чрезвычайно медленно. Он спросил, может ли Майк спуститься вниз, чтобы им помочь? Майк снова торопливо надел свои «кошки» и, не сказав ни слова, начал спускаться вниз по веревке.

Через час он вернулся, шагая впереди остальных. Лу, который настолько устал, что Робу пришлось нести его рюкзак, шел, шатаясь, следом.

– Дико устал. Мне конец. Совсем выдохся… полный аут, – бормотал он под нос.

Фрэнк показался на несколько минут позже и выглядел еще более уставшим, хотя и отказался отдать Майку свой рюкзак. Мы были в шоке, увидев этих парней (совсем недавно оба без проблем поднимались в гору) в таком состоянии. Я был очень удивлен ухудшением самочувствия Фрэнка. Я с самого начала считал, что если кто-то из членов нашей команды и достигнет вершины, то одним из них, несомненно, будет Фрэнк, который уже три раза побывал на горе и казался таким опытным и сильным альпинистом.

Когда лагерь погрузился во тьму, наши проводники выдали всем баллоны с кислородом, регуляторы и маски. Всю оставшуюся часть подъема мы должны были дышать сжатым воздухом.

Использование кислородных баллонов при восхождении вызывает споры с тех пор, как англичане первыми в качестве эксперимента взяли их на гору в 1921 году. (Язвительные шерпы тут же окрестили тяжелые баллоны «английским воздухом».) Первоначально основным критиком использования кислорода был Джордж Мэллори. Он утверждал, что применение кислорода «не соответствует высокому духу спорта и, следовательно, является неанглийским по своему характеру». Но вскоре стало понятно, что в так называемой Зоне Смерти, то есть выше 7600 метров, без дополнительного кислорода организм в значительно большей степени подвержен риску высокогорного отека мозга и легких, переохлаждения, обморожения и других смертельно опасных заболеваний. В 1924 году, во время своей третьей экспедиции на Эверест, Мэллори пришел к убеждению, что без дополнительного кислорода выйти на вершину невозможно, и решил, что сам будет пользоваться кислородными баллонами.

ЭКСПЕРИМЕНТЫ, ПРОВЕДЕННЫЕ В ДЕКОМПРЕССИОННЫХ КАМЕРАХ, ПОКАЗАЛИ, ЧТО ЕСЛИ ЧЕЛОВЕКА С УРОВНЯ МОРЯ ПЕРЕНЕСТИ НА ВЕРШИНУ ЭВЕРЕСТА, ГДЕ ВОЗДУХ СОДЕРЖИТ В ТРИ РАЗА МЕНЬШЕ КИСЛОРОДА, ТО ОН ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ ПОТЕРЯЕТ СОЗНАНИЕ И ПОСЛЕ ЭТОГО БЫСТРО УМРЕТ.

Тем не менее альпинисты-идеалисты продолжали настаивать, что спортсмены с выдающимися физическими данными могли бы после длительного периода акклиматизации подняться на вершину без дополнительного кислорода. Исходя из этой логики, пуристы утверждали, что использование кислорода – это жульничество.

В 1970-е годы известный тирольский альпинист Райнхольд Месснер, один из главных сторонников идеи альпинизма без дополнительного кислорода, заявил, что намерен подняться на Эверест «по-честному» или не подниматься вовсе. Вскоре после этого он и его партнер, австриец Петер Хабелер, сразили наповал все мировое альпинистское сообщество. 8 мая 1978 года в 13.00 они поднялись на вершину по маршруту, проходящему через Южное седло и Юго-восточный гребень, без использования кислорода. Это событие в некоторых альпинистских кругах встретили как первое «настоящее» восхождение на Эверест.

Однако к подвигу Месснера и Хабелера далеко не все отнеслись однозначно. Шерпы выражали большие сомнения. Большинство из них просто отказывалось поверить, что белые вообще способны на такое достижение, которое было не под силу даже многим сильнейшим шерпам. Ходили слухи, что Месснер и Хабелер вдыхали кислород из «миниатюрных бутылочек, спрятанных в одежде». Тенцинг Норгей и другие выдающиеся шерпы подписали петицию с требованием, чтобы правительство Непала провело официальное расследование сомнительного, на их взгляд, восхождения.

Однако доказательства, подтверждающие факт восхождения без кислорода, были бесспорными. Более того, через два года Месснер заткнул всех сомневающихся. На этот раз он стартовал с тибетской стороны Эвереста и поднялся на вершину – снова без кислорода – в полном одиночестве, без поддержки шерпов или кого бы то ни было. После того как Месснер 15 августа 1980 года в 15.00 поднялся на вершину, невзирая на плотные облака и снегопад, он признавался: «Это была агония нон-стоп, я еще никогда так не уставал за всю свою жизнь».

В своей книге «Хрустальный горизонт» Месснер описывает преодоление последних метров до вершины:

«Когда я отдыхаю, то чувствую себя, словно я умер – за исключением горящей от каждого вдоха гортани… Я не представляю, как смогу двигаться дальше. Ни сомнений, ни радости, ни страха. Я уже не управляю своими чувствами, да и вообще никаких чувств не осталось. Осталась только воля. Но через несколько метров, побежденная безмерной усталостью, умирает и она. Теперь я уже ни о чем не думаю. Я падаю и просто лежу. На какое-то время воля покидает меня совсем. Потом я снова делаю несколько шагов».

После возвращения Месснера многие назвали его восхождение величайшим подвигом альпинизма всех времен.

Когда Месснер и Хабелер доказали, что на Эверест можно подняться без дополнительного кислорода, то наиболее амбициозно настроенные альпинисты решили, что только так и надо. Отныне все те, кто стремился войти в гималайскую элиту, решили воздерживаться от применения кислорода. К 1996 году около шестидесяти мужчин и женщин выходили на вершину без кислорода, и пятеро из них погибли при спуске.

Не знаю, насколько грандиозными были планы каждого участника нашей экспедиции, но никто из команды Холла точно не собирался идти к вершине без баллонов с кислородом. Даже Майк Грум, поднявшийся на Эверест три года назад без кислорода, объяснил мне, что намерен на этот раз пользоваться баллоном, потому что будет подниматься в качестве проводника и знает по предыдущему опыту, что без дополнительного кислорода он будет настолько умственно и физически ослаблен, что не сможет выполнять свои профессиональные обязанности. Как и большинство проводников-ветеранов Эвереста, Грум полагал, что хотя восхождение без кислородной поддержки является возможным и предпочтительным с точки зрения этики альпинизма, но идти к вершине без кислорода в качестве проводника было бы верхом безответственности.

Кислородные баллоны, которыми пользовался Холл, были советского производства и имели жесткие пластиковые кислородные маски, которые использовали летчики-истребители МиГов во время войны во Вьетнаме. Маска с самым простейшим регулятором была присоединена к стальному оранжевого цвета баллону со сжатым газом резиновым шлангом. (Этот баллон был меньше и гораздо легче баллона аквалангистов. Каждый наполненный кислородом баллон весил около трех килограммов.) Хотя во время нашей предыдущей ночевки в третьем лагере мы спали без дополнительного кислорода, то теперь, во время штурма вершины, Роб настаивал, чтобы мы дышали кислородом на протяжении всей ночи.

– Каждую минуту, пока вы находитесь на этой высоте и выше, состояние вашего организма и мозга постоянно ухудшается, – предупреждал он.

ОТМИРАЛИ КЛЕТКИ МОЗГА. КРОВЬ СТАНОВИЛОСЬ ГУСТОЙ И ВЯЗКОЙ. ЛОПАЛИСЬ КАПИЛЛЯРЫ НА СЕТЧАТКЕ. ДАЖЕ ВО ВРЕМЯ ОТДЫХА НАШИ СЕРДЦА БИЛИСЬ С СУМАСШЕДШЕЙ СКОРОСТЬЮ. РОБ ОБЕЩАЛ, ЧТО «КИСЛОРОД ПРИТОРМОЗИТ УХУДШЕНИЕ ВАШЕГО СОСТОЯНИЯ И ПОМОЖЕТ ВАМ ЗАСНУТЬ».

Я попытался внять советам Роба, но этому помешала латентная клаустрофобия. Когда я закрыл маской рот и нос, мне показалось, что я задыхаюсь, поэтому после часа мучений я снял ее и провел остаток ночи без кислорода, тяжело дыша и нервно переворачиваясь, каждые двадцать минут поглядывая на часы, чтобы убедиться, не пора ли вставать. Внизу, в тридцати метрах от нашего лагеря, вкопанные в склон в столь же опасном месте, как и наше, стояли палатки большинства других команд, включая группу Скотта Фишера, южноафриканцев и тайваньцев.

Рано утром на следующий день, в четверг, 9 мая, когда я натягивал ботинки для подъема в четвертый лагерь, Чен Ю-Нан, тридцатишестилетний сталевар из Тайпея, выполз из своей палатки, чтобы сходить по-большому. У него на ногах были только вкладыши ботинок с очень гладкой и скользкой подошвой. Выходить на снег в таком виде было серьезной ошибкой.

Он присел на корточки, поскользнулся на льду и полетел вниз со стены Лхоцзе. Невероятно, но пролетев больше двадцати метров, он угодил головой в трещину, что остановило его падение. Шерпы, которые все это видели, спустили веревку, быстро вытащили его и отвели назад в палатку. Чен был в синяках и сильно испугался, однако, казалось, серьезно не пострадал. Никто из команды Холла, в том числе и я, даже не успели понять, что он упал вниз.

Вскоре после этого Макалу Го и его бравая команда оставили Чена одного в палатке, чтобы он пришел в себя, а сами двинулись к Южному седлу. Несмотря на обещание Макалу не штурмовать вершину 10 мая, данное им Робу и Скотту, он явно передумал и решил подниматься на вершину в тот же день, что и мы.

Во второй половине того же дня шерпа Джангбу переносил груз к Южному седлу и на спуске вниз остановился в третьем лагере, чтобы проверить состояние Чена. Джангбу обнаружил, что состояние тайваньского альпиниста сильно ухудшилось: он потерял ориентацию и испытывал сильную боль. Джангбу принял решение, что Чена надо эвакуировать, привлек еще двух шерпов и начал спуск больного вниз по стене Лхоцзе. Они спустили его на сто метров ниже, где на ледяном склоне Чен неожиданно упал и потерял сознание. Через минуту во втором лагере с треском ожила рация Дэвида Бришерса, и Джангбу испуганным голосом сообщил, что Чен перестал дышать.

Бришерс вместе с его товарищем по экспедиции IMAX Эдом Вистурсом поспешили наверх, чтобы попробовать привести его в чувство. Но когда они добрались до Чена – приблизительно через сорок минут, – то уже не обнаружили у того признаков жизни. В этот вечер, когда тайваньцы прибыли к Южному седлу, Бришерс связался с ними по рации.

– Макалу, Чен умер, – сообщил Бришерс руководителю тайваньской экспедиции.

– О’кей, – ответил Го . – Спасибо за информацию.

Затем он заверил свою команду, что смерть Чена никоим образом не повлияет на их планы выйти в полночь к вершине. Бришерс был поражен таким поведением.

– Мне пришлось вместо Макалу закрыть глаза его товарищу, – говорил он, не скрывая своего гнева. – Мне пришлось тащить тело Чена вниз. И все, что Макалу мог сказать, было «О’кей»?! Я не знаю, может, в их культуре так принято. Может, он считал, что лучшим способом почтить память Чена было продолжить штурм вершины.

За шесть прошедших недель на горе произошло несколько серьезных несчастных случаев: Тенцинг упал в трещину еще до того, как мы прибыли в базовый лагерь, Нгаванг Топче заболел высокогорным отеком легких, и его состояние ухудшалось, у молодого, с виду здорового английского альпиниста Джинджера Фуллена из команды Мэла Даффа случился сердечный приступ около вершины ледопада, а на датчанина Кима Сейберга из команды Даффа на ледопаде свалился серак и сломал ему несколько ребер. Впрочем, до этого никто еще не умирал.

Смерть Чена привела альпинистов в мрачное состояние. Информация о несчастье переходила от палатки к палатке, но тридцати трем альпинистам через несколько часов надо было отправиться на вершину, и все быстро выкинули грустные мысли из головы, потому что нервничали перед началом восхождения. Большинство из нас слишком переживали о том, что в ближайшие часы предстоит нам самим, чтобы горевать смерти одного альпиниста. Все решили, что после того, как поднимемся на вершину и спустимся вниз, у нас будет достаточно времени для раздумий.

Глава 12. Третий лагерь

9 мая 1996 года. 7300 метров

Я смотрел вниз. Мысль о спуске совсем не радовала… Слишком много труда, слишком много бессонных ночей и слишком много мечтаний было вложено в то, чтобы мы зашли так далеко. Мы не могли вернуться сюда в следующие выходные и предпринять еще одну попытку. Идти вниз теперь, даже если бы мы сумели это сделать, значило спускаться навстречу будущему, где нас неотступно будет преследовать вопрос: а если бы мы не отступили?

Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

В четверг, 9 мая, после бессонной ночи в третьем лагере я выбрался из спальника вялым и апатичным. Я медленно оделся, растопил лед и вышел из палатки. К тому времени, как я упаковал рюкзак и пристегнул «кошки», большинство клиентов из группы Холла уже поднимались по протянутой веревке к четвертому лагерю. К моему удивлению, Лу Касишке и Фрэнк Фишбек были среди них. Вчера вечером они находились в таком разбитом состоянии, что мне казалось, они оба откажутся штурмовать вершину.

– Так держать, ребята! – воскликнул я, приятно удивленный тем, что мои товарищи нашли в себе силы и продолжили восхождение.

Я стал догонять свою команду и, посмотрев вниз, увидел очередь приблизительно из пятидесяти альпинистов из других экспедиций, двигающихся вверх по веревке. Ближайшие из них находились непосредственно подо мной. Мне не улыбалась перспектива застрять в пробке – это затягивало время нахождения в зоне падающих сверху камней и подвергало другим опасностям. Я решил продвинуться к началу очереди, пока это еще возможно, и прибавил шагу. Но вверх по стене Лхоцзе была протянута только одна страховочная веревка, поэтому обогнать медленных альпинистов оказалось не так просто.

Каждый раз, отстегиваясь от страховочной веревки, чтобы кого-нибудь обогнать, я вспоминал, как в Энди попал упавший с горы камень. Если я не пристегнут, то даже маленького камешка будет достаточно, чтобы сбросить меня к подножию стены Лхоцзе. Однако обгон альпинистов оказался не только опасным, но и изнуряющим занятием. Я чувствовал себя, словно пытаюсь совершить обгон на крутой горке на маломощном автомобиле, и мне приходится каждый раз «топить газ в пол», чтобы кого-нибудь обойти. После каждого такого обгона мое дыхание становилось таким тяжелым, что я опасался, что меня вырвет прямо в маску.

Я поднимался в гору, пользуясь кислородом впервые в жизни, и мне потребовалось время, чтобы к этому привыкнуть. Хотя польза от использования кислорода на этой высоте (7300 метров) была совершенно очевидной, я понял это не сразу. Когда я попытался восстановить дыхание после обгона трех альпинистов, мне показалось, что я задыхаюсь в маске, поэтому я сорвал ее с лица – только для того, чтобы понять, что без нее дышать еще труднее.

К моменту, когда я преодолел крутой обрыв из хрупкого, сыпучего известняка цвета охры, известного под названием Желтая Полоса, мне удалось пробиться к началу очереди, и теперь я мог позволить себе более комфортную скорость. Двигаясь медленно, но равномерно, я поднимался, уходя влево по траверсу через верхушку стены Лхоцзе, затем вышел на насыпь из черного сланца, называющуюся Отрог Женева{37}. Наконец я привык дышать кислородом при помощи маски и вырвался вперед, опередив тех, кто шел за мной, более чем на час. Уединение является редкой роскошью на Эвересте, и я был рад, что имею возможность насладиться видами в гордом одиночестве.

На высоте 7900 метров я остановился на верхушке Отрога Женева, чтобы выпить немного воды и осмотреться. Разреженный воздух мерцал подобно хрусталю, так что складывалось ощущение, словно я могу дотянуться рукой до самых далеких пиков. Залитая полуденным солнцем вершина Эвереста просвечивала сквозь полупрозрачную дымку облаков. Взглянув через телеобъектив камеры в сторону верхушки Юго-восточного гребня, я с удивлением увидел четыре фигурки размером с муравьев, медленно продвигавшиеся в сторону Южной вершины. Я решил, что это альпинисты из команды Черногории. Если им повезет, они станут первой экспедицией, которая выйдет на вершину в этом году.

Это также означало, что слухи о непроходимо глубоком снеге были слегка преувеличенными, и если альпинистам удастся подняться на вершину, может, и у нас будет шанс сделать то же самое. Однако облако снега, сдуваемое с гребня вершины, было плохим признаком: черногорцы пробивались наверх, идя против сильнейшего ветра.

До нашей стартовой площадки для штурма вершины на Южном седле я добрался в 13.00. Это место представляет собой плато на высоте 7900 метров, покрытое пуленепробиваемым льдом и обдуваемыми ветром валунами. Южное седло находится в широкой впадине между громадами вершин Лхоцзе и Эвереста. Оно имеет форму неправильного четырехугольника размером примерно с четыре футбольных поля в длину и два – в ширину. Его восточный край заканчивается обрывом глубиной 2100 метров вдоль по стене Канчунг в Тибет. С другой стороны, на 1200 метров ниже, находится Долина Молчания. Неподалеку от края этой пропасти, на самой западной оконечности седла, на клочке голой земли приютились палатки четвертого лагеря, вокруг которых валялось более тысячи пустых кислородных баллонов[20]. Если в мире и существует более унылое и негостеприимное место, то я надеюсь никогда его не увидеть.

Когда потоки воздуха сталкиваются с горным массивом Эвереста и проходят сквозь V-образный контур Южного седла, ветер усиливается до невообразимой скорости. Зачастую ветер на седле бывает даже сильнее, чем на вершине. Благодаря практически постоянным ураганным ветрам, дующим вдоль седла ранней весной, скалы и лед здесь остаются совершенно голыми, даже когда глубокий снег покрывает соседние склоны, и все, что не успело примерзнуть к земле, сдувает вниз.

Когда я дошел до четвертого лагеря, шестеро шерпов, несмотря на штормовой ветер в 25 метров в секунду, ставили палатки для группы Холла. Я помог им установить свою палатку, используя вместо колышков несколько выброшенных кислородных баллонов, которые накрыл самыми большими камнями, и после этого нырнул внутрь палатки, чтобы дождаться своих товарищей по команде и отогреть заледеневшие руки.

После обеда погода стала хуже. Пришел сирдар Фишера Лопсанг Джангбу, несущий невообразимо тяжелый груз в сорок килограммов. Почти пятнадцать килограммов из его груза приходилось на спутниковый телефон со всем необходимым оборудованием: Сэнди Питтман намеревалась отправлять свои интернет-сообщения с высоты 7900 метров.

Последние из моих товарищей по команде подтянулись к 16.30, а из группы Фишера – еще позже. К этому времени начался сильный ураган. Когда стемнело, на седло вернулись черногорцы и сообщили, что им так и не удалось выйти на вершину. Они повернули обратно, не дойдя до ступени Хиллари.

Погода и неудача черногорцев не предвещали ничего хорошего для нашего штурма вершины, который должен был начаться менее чем через шесть часов. Каждый из нас, добравшись до седла, немедленно прятался в свое убежище и старался поспать, но грохот и треск трепыхающихся на ветру палаток и состояние тревожного ожидания не давали шансов на нормальный сон.

Мне отвели палатку с молодым канадским кардиологом Стюартом Хатчисоном; Роб, Фрэнк, Майк Грум, Джон Таск и Ясуко Намба жили в другой, Лу, Бек Уэтерс, Энди Харрис и Даг Хансен расположились в третьей. Лу и его соседи по палатке дремали, как вдруг незнакомый голос, перекрывая штормовой ветер, прокричал: «Впустите его внутрь побыстрее, иначе он там умрет!» Лу расстегнул вход, и через секунду бородатый мужчина ввалился в палатку и упал ему на колени. Это был Брюс Херрод, тридцатисемилетний заместитель руководителя южноафриканской экспедиции, приятный человек и единственный настоящий альпинист среди оставшихся членов всей их команды.

– Брюс действительно был в плохом состоянии, – вспоминает Лу. – Его била дрожь, вел он себя совершенно иррационально и вообще ничего сам не мог сделать. Он так сильно переохладился, что едва мог говорить. Остальные члены его команды были, по-видимому, где-то на седле или на пути к нему. Но он не знал, где они, и не имел понятия, как найти свою палатку, поэтому мы дали ему попить и попытались его согреть.

Состояние Дага тоже было неважное.

– Даг плохо выглядел, – вспоминает Бек. – Он жаловался, что несколько дней не спал и ничего не ел. Но Даг твердо решил, что, когда пробьет час, он наденет свое снаряжение и пойдет наверх. Меня беспокоило его состояние. Я хорошо знал его историю и понимал, что весь прошлый год он мучился от того, что не дошел до вершины всего сотню метров. Я уверен, что Даг каждый день вспоминал свое поражение. Было совершенно ясно, что он не намерен упустить свой второй шанс. Даг был настроен продолжать восхождение до тех пор, пока может дышать.

Хотя в эту ночь более пятидесяти человек стояли лагерем на седле, спрятавшись в свои палатки, меня не покидало ощущение полного одиночества. Из-за рева ветра было невозможно перекрикиваться между соседними палатками. В этом богом забытом месте я чувствовал такую эмоциональную, духовную и физическую изоляцию от других альпинистов, какие еще ни разу не испытывал ни в одной из своих предыдущих экспедиций.

Я НЕОЖИДАННО ОСОЗНАЛ, ЧТО МЫ ТОЛЬКО НОМИНАЛЬНО НАЗЫВАЕМСЯ КОМАНДОЙ. И ХОТЯ СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ МЫ ВЫЙДЕМ ИЗ ЛАГЕРЯ ОДНОЙ ГРУППОЙ, НО ПОДНИМАТЬСЯ БУДЕМ ОТДЕЛЬНО ДРУГ ОТ ДРУГА, НЕ СВЯЗАННЫЕ ВЕРЕВКОЙ И НЕ ОБЪЕДИНЕННЫЕ ДРУЖЕСКОЙ ПРЕДАННОСТЬЮ. ЗДЕСЬ КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК САМ ЗА СЕБЯ.

И в этом смысле я не был исключением. Например, я искренне надеялся, что Даг дойдет до вершины, но если он повернет обратно, я буду делать все, что в моих силах, чтобы продолжать восхождение.

В другой ситуации понимание этих обстоятельств могло бы подействовать на меня угнетающе, но мысли о погоде вытеснили из моей головы все грустные размышления. Если в ближайшее время ветер не ослабнет, то для всех нас вопрос восхождения будет снят.

За прошедшую неделю шерпы Холла натаскали на седло запас из 165 килограммов баллонного кислорода, а именно – 55 баллонов. Хотя это кажется много, на самом деле такого количества кислорода достаточно лишь на одну попытку восхождения для трех проводников, восьми клиентов и четырех шерпов. И счетчик кислорода уже тикал: даже когда мы отдыхали в своих палатках, то все равно использовали драгоценный газ. При необходимости мы могли бы отключить кислород и более-менее безопасно находиться здесь около двадцати четырех часов, но после этого мы должны были или идти вверх, или спускаться вниз.

Но – какое счастье! – в 19.30 штормовой ветер внезапно прекратился. Херрод выполз из палатки Лу и ушел в свою команду. Температура была гораздо ниже нуля, но ветер почти утих – это были идеальные условия для восхождения на вершину. Инстинкт Холла был поразительным, оказалось, что он прекрасно выбрал время для нашей попытки.

– Джонни, Стюарт! – кричал он из соседней палатки. – Похоже, шоу продолжается, парни! Будьте готовы к половине двенадцатого!

Мы пили чай и собирали снаряжение для восхождения в полном молчании. Каждый из нас много выстрадал ради этого момента. Так же как и Даг, я почти не ел и совсем не спал с тех пор, как покинул второй лагерь – два дня назад. Каждый раз, когда я кашлял, истерзанные хрящи моей грудной клетки болели так, будто кто-то вонзал нож мне между ребер, и от боли у меня выступали слезы. Но я знал, что если хочу одолеть вершину, то у меня нет иного выбора, кроме как не обращать внимания на свою слабость и идти вверх.

В 23.35 я надел кислородную маску, включил налобный фонарь и вышел в темноту. В группе Холла было пятнадцать человек: три проводника, восемь клиентов и шерпы Анг Дордже, Лхакпа Чхири, Нгаванг Норбу и Ками. Холл приказал двум другим шерпам (Арите и Чулдуму) оставаться в палатках в качестве группы поддержки и быть наготове в случае неприятностей.

Команда «Горное безумие» состояла из проводников: Фишера, Бейдлмана и Букреева, шести шерпов и клиентов: Шарлотты Фокс, Тима Мэдсена, Клива Шёнинга, Сэнди Питтман, Лин Гаммельгард и Мартина Адамса[21]. Они ушли с Южного седла через полчаса после нас. Лопсанг хотел отправить только пятерых шерпов из команды Фишера для сопровождения клиентов на вершину, а двоих оставить в группе поддержки на седле, но, потом, по его словам, «Скотт открыл свое сердце и сказал моим шерпам: можете все идти на вершину»{38}.

В конце концов, Лопсанг без ведома Фишера приказал одному из шерпов, своему двоюродному брату «Большому» Пембе оставаться в лагере. Лопсанг признавался: «Пемба разозлился на меня, но я сказал ему, что он должен остаться, иначе потом я не возьму его на работу. Поэтому он остался в четвертом лагере».

Сразу за командой Фишера стартовал Макалу Го с двумя шерпами, беспардонно проигнорировав обещание, что тайваньцы не будут совершать восхождение на вершину в один день с нами.

Южноафриканцы также намеревались идти на вершину, но изнурительный подъем из третьего лагеря к седлу отнял у них так много сил, что они даже не вылезли из своих палаток.

В общей сложности той ночью на вершину отправились тридцать три альпиниста. Хотя мы ушли с седла как три отдельные экспедиции, наши судьбы уже давно переплелись и с каждым метром подъема переплетались все сильнее и сильнее.

Ночь была холодной и призрачно прекрасной. Мы поднимались вверх, а ночь становилась все красивее и красивее. Морозное небо было усеяно таким количеством звезд, какое мне никогда не приходилось видеть. Круглая луна поднялась над пиком Макалу (8486 метров), осветила призрачным светом склон под моими ногами, и я понял, что фонарь мне уже не нужен. Далеко на юго-востоке, вдоль индийско-непальской границы, огромные грозовые облака зависли над малярийными болотами тераев{39}, озаряя небеса сюрреалистическими сполохами оранжевых и голубых молний.

ЧЕРЕЗ ТРИ ЧАСА ПОСЛЕ НАШЕГО ВЫХОДА С СЕДЛА ФРЭНК ФИШБЕК ПОНЯЛ, ЧТО У НЕГО ПЛОХОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ. ВЫЙДЯ ИЗ ЦЕПОЧКИ, ОН ПОВЕРНУЛ ОБРАТНО И СПУСТИЛСЯ К ПАЛАТКАМ. ЕГО ЧЕТВЕРТАЯ ПОПЫТКА ПОДНЯТЬСЯ НА ЭВЕРЕСТ ЗАКОНЧИЛАСЬ БЕЗРЕЗУЛЬТАТНО.

Вскоре после этого Даг тоже отступил.

– Он шел немного впереди меня, – вспоминает Лу. – Но вдруг шагнул в сторону и встал на месте, никуда не двигаясь. Когда я поравнялся с ним, он сказал, что замерз, плохо себя чувствует и пойдет вниз.

Потом Роб, который шел замыкающим, добрался до Дага, и они коротко переговорили. Никто не слышал этого диалога, поэтому нет возможности узнать, что было сказано, но в результате Даг снова занял место в цепочке альпинистов и продолжил восхождение.

За день до того, как мы покинули базовый лагерь, Роб собрал нашу команду в палатке-столовой и прочитал лекцию о том, насколько важно подчиняться его приказам в день восхождения на вершину.

– Я не потерплю никаких разногласий, – говорил он, уставившись прямо на меня. – Мое слово будет абсолютным законом, не подлежащим обсуждению. Если вам не понравится какое-то принятое мной решение, я буду счастлив обсудить его с вами потом, но не во время нашего пребывания на горе.

Наиболее очевидной причиной возможного конфликта была вероятность, что Роб развернет нас обратно прямо перед самой вершиной. Однако могла быть и другая причина. На последней стадии акклиматизационного периода он предоставил нам чуть больше свободы, чем ранее, и позволил каждому из нас подниматься в собственном темпе. Например, иногда Холл разрешал мне на два часа опережать основную группу. Однако теперь он подчеркивал, что хочет, чтобы в первой половине дня во время восхождения все поднимались близко друг от друга и никуда не разбегались.

– До тех пор пока все мы не дойдем до верхушки Юго-восточного гребня, – объявил он, имея в виду выступ на высоте 8413 метров, известный под названием Балкон, – все должны находиться не больше чем в сотне метров друг от друга. Это очень важно. Мы будем подниматься в темноте, и я хочу, чтобы проводники имели возможность держать всех в поле зрения.

Поэтому те, кто в предрассветные часы 10 мая поднимался впереди остальных, были вынуждены неоднократно останавливаться и ждать на трескучем морозе, пока их догонят самые медлительные клиенты. Один раз Майк Грум, сирдар Анг Дордже и я, стуча руками и ногами, чтобы не обморозиться, просидели в ожидании остальных на заснеженном выступе более сорока пяти минут. Но сознание бесполезно потерянного времени было гораздо мучительнее холода.

В 3.45 Майк объявил, что мы ушли слишком далеко вперед, поэтому надо остановиться и снова подождать. Прислонившись всем телом к сланцевому выступу, чтобы хоть как-то укрыться от морозного ветра, дувшего сейчас с запада, я пристально смотрел вдоль стремительного уходящего вниз склона и пытался различить в лунном свете альпинистов, медленно двигавшихся в нашем направлении. Когда они подошли ближе, я увидел, что некоторые члены команды Фишера догнали нашу группу. Теперь участники команд Холла, «Горного безумия» и тайваньской экспедиции смешались в одну длинную, растянувшуюся по склону цепочку. Потом я увидел что-то странное.

В двадцати метрах подо мной хрупкий шерп тащил за собой на веревке кого-то высокого и одетого в ярко-желтые пуховик и штаны. Этот шерп был без кислородной маски, он громко пыхтел, волоча своего напарника вверх по склону, словно лошадь, впряженная в плуг. Необычная пара шла с приличной скоростью, обгоняя других альпинистов, но способ, обычно применяемый для помощи обессиленным или раненым альпинистам и известный как сопровождение в короткой связке, казался весьма рискованным и крайне неудобным для обоих участников. Вскоре я узнал шерпа. Это был сирдар из команды Фишера Лопсанг Джангбу, а альпинистом в желтом оказалась Сэнди Питтман.

Проводник Нил Бейдлман, который тоже наблюдал за тем, как Лопсанг тащил на буксире Питтман, вспоминал:

– Я шел снизу и видел, как Лопсанг, наклонившись к горе и вцепившись в скалу, как паук, держал Сэнди на короткой натянутой веревке. Это выглядело слишком опасно. Я не понимал, зачем они это вытворяют.

Около 4.15 Майк дал добро на продолжение восхождения, и мы с Ангом Дордже начали подниматься с максимально возможной скоростью, чтобы согреться. Когда на востоке над горизонтом появились первые всполохи рассвета, окружавший нас каменистый ландшафт сменился широким оврагом, покрытым пушистым снегом. Поочередно прокладывая тропу в глубоком и мягком снегу, доходившем до голени, мы с Ангом Дордже дошли до пика Юго-восточного гребня к 5.30 утра, как раз когда солнце появилось из-за горизонта. Три из пяти высочайших в мире вершин четко выделялись своим скалистым рельефом на фоне пастельного рассвета. Мой высотомер показывал 8413 метров над уровнем моря.

Холл требовал, чтобы я не поднимался выше до тех пор, пока вся группа не соберется на этом похожем на балкон насесте, поэтому я сел на свой рюкзак и стал ждать остальных. К тому времени, когда Роб и Бек прибыли в хвосте нашей группы, я просидел больше полутора часов. Пока я ждал, группа Фишера и тайваньская команда догнали меня и прошли мимо. Я был расстроен из-за такой непродуктивной потери времени и раздражен тем, что теперь оказался в хвосте. Однако я понимал логику Холла и поэтому сдерживал свой гнев.

За тридцать четыре года моего альпинистского опыта я пришел к выводу, что одной из самых приятных особенностей альпинизма является личная ответственность – в этом виде спорта ты полагаешься только на себя и берешь полную ответственность за принятые в критических ситуациях решения. Однако когда ты становишься клиентом, то вынужден отказаться от этого подхода.

В целях безопасности ответственный проводник будет всегда настаивать на беспрекословном подчинении, потому что он просто не может позволить каждому клиенту самостоятельно принимать важные решения.

Вообще на протяжении всей нашей экспедиции пассивность клиентов поощряли всеми возможными способами.

ШЕРПЫ ПРОКЛАДЫВАЛИ МАРШРУТ, РАЗБИВАЛИ ЛАГЕРЬ, ГОТОВИЛИ ЕДУ, ПЕРЕТАСКИВАЛИ ГРУЗЫ. ЭТО ЭКОНОМИЛО НАШИ СИЛЫ И ЗНАЧИТЕЛЬНО ПОВЫШАЛО ШАНСЫ ПОДНЯТЬСЯ НА ВЕРШИНУ ЭВЕРЕСТА, НО ТАКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ МНЕ БЫЛО СОВСЕМ НЕ ПО ДУШЕ. ИНОГДА МНЕ КАЗАЛОСЬ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ЭТО НЕ Я ВСХОЖУ НА ГОРУ, А КТО-ТО ДРУГОЙ ВСХОДИТ ВМЕСТО МЕНЯ.

Хотя я по собственной воле решил подняться на Эверест вместе с Холлом, я так и не смог привыкнуть к этой роли. Поэтому я был несказанно рад, когда в 7.10 Роб дошел до Балкона и дал мне добро на продолжение восхождения.

Одним из первых альпинистов, которых я обогнал, когда снова начал подъем, был Лопсанг, который стоял на коленях в снегу. Его рвало. Обычно он был сильнейшим членом любой группы, с которой поднимался, несмотря на то, что никогда не пользовался дополнительным кислородом.

– На каждой горе, на которую я поднимался, – с гордостью говорил мне Лопсанг после экспедиции, – я шел первым, закреплял веревки. В 1995 году на Эвересте с Робом Холлом я шел первым от базового лагеря до вершины, я закрепил все веревки.

То состояние, в котором я его застал в хвосте группы Фишера утром 10 мая, говорило, что здесь явно что-то неладно.

Накануне Лопсанг потратил много сил, подняв из третьего лагеря в четвертый, помимо своих основных грузов, еще и спутниковый телефон для Питтман. Когда Бейдлман увидел в третьем лагере Лопсанга, взвалившего на себя непосильную ношу, он сказал шерпу, что нет необходимости нести телефон на Южное седло, и предложил ему оставить эту затею.

– Я не хотел нести телефон, – признавался позже Лопсанг. Телефон еле работал в третьем лагере, и было маловероятно, что аппарат заработает при еще более низких температурах в четвертом лагере[22]. – Но Скотт сказал мне: «Если не понесешь ты, то понесу я». Поэтому я взял телефон, привязал его сверху к рюкзаку и понес в четвертый лагерь… И очень устал.

А сегодня Лопсанг в течение пяти или шести часов тащил Питтман на короткой веревке вверх от Южного седла. От этого он еще больше устал и поэтому не мог идти, как обычно, первым и прокладывать путь. Отсутствие Лопсанга в авангарде группы привело к определенным последствиям, поэтому решение шерпа тащить Питтман на короткой связке постфактум вызвало у многих критику.

– Я не представляю, почему Лопсанг тащил Сэнди, – говорит Бейдлман. – Он совершенно забыл о том, чем должен был на самом деле заниматься.

Сама Питтман не просилась идти в связке. Но когда она вышла из четвертого лагеря в числе первых в группе Фишера, Лопсанг внезапно оттащил ее в сторону и нацепил дополнительную веревку к ее альпинистскому снаряжению. Затем, не сказав ей ни слова, он пристегнул другой конец веревки к своему снаряжению и начал тянуть ее вверх. Она утверждает, что Лопсанг тянул ее вверх по склону против ее воли. Напрашивается вопрос: почему известная своей агрессивной напористостью жительница Нью-Йорка (она была настолько несгибаемой и «упертой», что некоторые австралийцы в базовом лагере прозвали ее «Сэнди Питбуль») просто не отстегнула карабин на конце метровой веревки, соединявшей ее с Лопсангом? Ведь для этого надо было только поднять руку и отстегнуть всего один карабин.

Питтман объясняет, что она не отстегнулась от шерпа из уважения к его авторитету – как она выразилась, «я не хотела обидеть Лопсанга». Она также утверждала, что хоть и не смотрела на часы, но ей кажется, что она шла в короткой связке только «час или полтора»[23], но никак не пять или шесть часов, как утверждали другие альпинисты и как подтвердил Лопсанг.

Когда Лопсанга спрашивали, почему он тянул Питтман, к которой неоднократно выражал свое презрение, тот давал противоречивые ответы. Он сказал адвокату из Сиэтла Питеру Голдману (который в 1995 году поднимался на Броуд-Пик вместе со Скоттом и Лопсангом и был одним из самых давних и верных друзей Фишера), что в темноте перепутал Питтман с клиенткой из Дании Лин Гаммельгард и что прекратил тащить ее на буксире, как только с рассветом обнаружил свою ошибку. Однако в пространном, записанном мною на диктофон интервью Лопсанг очень убедительно настаивал, что хорошо знал, кого тащит. Он решил сделать так, «потому что Скотт хотел, чтобы все члены команды поднялись на вершину, а я считал, что Сэнди будет самой слабой. Я думал, она будет идти медленно, поэтому хотел ей помочь».

Лопсанг был наблюдательным и чрезвычайно преданным Фишеру человеком. Шерп понимал, как важно для его друга и работодателя довести Питтман до вершины. На самом деле в один из последних сеансов связи с Джен Бромет Скотт говорил: «Если я смогу довести Сэнди до вершины, то уверен, что после этого она появится на телевидении в разных ток-шоу. Как ты думаешь, она ведь расскажет, кто помог ей это сделать?»

– Лопсанг был бесконечно предан Скотту, – объяснял Голдман. – Я уверен, что он бы никого не тащил в гору, если бы не был твердо убежден, что это было нужно Скотту.

КАКИМ БЫ МОТИВОМ ЛОПСАНГ НИ РУКОВОДСТВОВАЛСЯ, НА ТОТ МОМЕНТ ЕГО РЕШЕНИЕ ТАЩИТЬ ЗА СОБОЙ КЛИЕНТА НЕ КАЗАЛОСЬ СЛИШКОМ СЕРЬЕЗНОЙ ОШИБКОЙ. ОДНАКО ЭТА МЕЛОЧЬ СТАЛА ОДНИМ ИЗ МНОГИХ – НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫХ НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД – ФАКТОРОВ, КОТОРЫЕ НЕЗАМЕТНО, НО НЕУКЛОННО НАБИРАЛИ КРИТИЧЕСКУЮ МАССУ.

Глава 13. Юго-восточный гребень

10 мая 1996 года. 8413 метров

Достаточно сказать, что на Эвересте самые крупные гребни и самые ужасающие пропасти, какие только мне приходилось когда-либо видеть, а все эти разговоры про легкие заснеженные склоны – это чистые выдумки…

Моя дорогая, это занятие захватывает полностью, я даже не могу тебе передать, насколько сильно я нахожусь в его власти и какие виды здесь открываются. И вообще, какая здесь красота!

Джордж Ли Мэллори, из письма к жене, 28 июня 1921 года

За Южным седлом в Зоне Смерти выживание в огромной степени зависит от скорости передвижения. 10 мая каждый клиент нес из четвертого лагеря два трехкилограммовых кислородных баллона и мог еще взять третий баллон на Южной вершине, со склада, куда кислород должны были доставить шерпы. При умеренной скорости потребления, составляющей два литра в минуту, одного баллона могло хватить на пять-шесть часов. То есть у нас был запас кислорода до 16 или 17 часов. Если после этого времени кто-то из членов команды будет находиться выше Южного седла, то, в зависимости от степени акклиматизации и физического состояния, дееспособен он будет очень недолго. Сразу возрастает угроза высокогорного отека мозга или легких, гипотермии, заторможенного мышления и обморожений. Риск для жизни при отсутствии кислорода становится намного выше.

Холл, который уже четыре раза поднимался на Эверест, как никто другой понимал необходимость быстрого подъема и спуска. Понимая, что альпинистское мастерство некоторых его клиентов явно недостаточно, Холл намеревался использовать провешенные на наиболее сложных участках веревки для обеспечения безопасности и удобства нашей группы и группы Фишера. В этом году еще ни одна экспедиция не добралась до вершины, и это означало, что в самых сложных местах веревки отсутствуют.

Швед-одиночка Горан Кропп, не дошедший 3 мая до вершины 107 вертикальных, не закрепил ни одной веревки. Черногорцы, которые поднялись еще выше, провесили несколько веревок, но по неопытности исчерпали весь запас на первых 430 метрах после Южного седла, растратив их на относительно пологих склонах, где на самом деле веревки были не особо нужны. Таким образом, когда в то утро мы предприняли попытку выйти на вершину, единственными веревками, натянутыми вдоль острых скал на верхушке Юго-восточного гребня, были только старые и изношенные, которые иногда торчали из-подо льда, – все, что осталось нам от прошлых экспедиций.

Предполагая такое развитие событий, перед тем как уйти из базового лагеря, Холл и Фишер созвали собрание проводников двух команд. Они договорились, что каждая экспедиция направит из четвертого лагеря двух шерпов, в том числе и альпинистов-сирдаров Анга Дордже и Лопсанга, на полтора часа раньше основной группы. Тогда шерпы успеют закрепить веревки на наиболее не защищенных участках на верхушке горы до того, как туда придут клиенты.

– Роб очень четко объяснил, насколько это было важно, – вспоминает Бейдлман. – Он хотел любой ценой избежать потери времени, которая может возникнуть из-за заторов в узких местах.

Однако по неизвестным причинам ни один шерп не покинул Южное седло раньше нас ночью 9 мая. Может быть, сильный ураган, который не утихал до 19.30, помешал им собраться пораньше, как они рассчитывали. После экспедиции Лопсанг утверждал: в последний момент Холл и Фишер отказались от плана провешивать в опасных местах веревки до появления клиентов, потому что получили ошибочную информацию, что черногорцы уже проделали эту работу вплоть до Южной вершины.

Можно было бы допустить, что Лопсанг говорил правду, но ни Бейдлман, ни Грум, ни Букреев, то есть все три оставшихся в живых проводника, ничего не упоминали об изменениях в планах. И если от планов по провешиванию веревок сознательно отказались, то непонятно, почему Лопсанг и Анг Дордже, уходя из четвертого лагеря впереди остальных членов экспедиций, тащили по сто метров веревки каждый.

В любом случае выше 8350 метров ни одна веревка заранее не была закреплена. Когда мы с Ангом Дордже в 5.30 утра первыми дошли до Балкона, мы больше чем на час опережали группу Холла. С этого места мы могли бы легко пройти вперед и провесить веревки. Однако Роб однозначно запретил мне идти дальше, а Лопсанг был все еще далеко внизу. Он тащил Питтман в короткой связке, поэтому не было никого, кто бы мог поработать в паре с Ангом Дордже.

Тихий и слегка угрюмый, Анг Дордже казался особенно мрачным, когда мы сидели вместе и наблюдали восход солнца. Мои попытки завязать с ним разговор были безуспешны. Возможно, его мрачное настроение было следствием зубной боли, от которой он мучился последние две недели. Или он был задумчивым из-за тревожного видения, которое посетило его четыре дня назад.

В последний вечер в базовом лагере Анг и несколько других шерпов, в радостном предвкушении штурма вершины, выпили большое количество чанга – густого сладкого пива, сваренного из риса и проса. На следующее утро с сильного похмелья Анг был крайне возбужденным и перед подъемом на ледопад признался другу, что той ночью видел призраков. Анг Дордже был не только верующим, но и суеверным молодым человеком и, следовательно, не мог легко отнестись к такому знамению.

Возможно, он просто был зол на Лопсанга, которого недолюбливал и к которому относился как к клоуну. В 1995 году Холл нанял Лопсанга и Анга Дордже в свою экспедицию на Эверест, и эти два шерпа не смогли сработаться.

В тот год в день штурма команда Холла добралась до Южной вершины достаточно поздно, около 13.30. После выхода на Южную вершину обнаружилось, что на самой дальней части гребня, ведущего к вершине, лежит глубокий и неустойчивый снежный покров. Холл, чтобы определить дальнейшее состояние тропы, послал вперед новозеландского проводника Гая Коттера и Лопсанга (а не Анга Дордже), что последний, бывший тогда сирдаром шерпов-альпинистов, воспринял это как личное оскорбление.

Чуть позже, когда Лопсанг поднялся к основанию ступени Хиллари, Холл решил прекратить попытку восхождения и дал сигнал Коттеру и Лопсангу возвращаться обратно. Однако Лопсанг игнорировал приказ, отвязался от Коттера и продолжил восхождение к вершине самостоятельно. Холл разозлился на Лопсанга за то, что тот нарушил приказ, и Анг Дордже разделял чувства своего работодателем.

В этом году, даже несмотря на то что они были в разных командах, Анга Дордже снова попросили поработать вместе с Лопсангом в день штурма вершины. И в этот раз Лопсанг проявил себя не лучшим образом. В течение шести долгих недель Анг Дордже работал даже больше, чем был обязан. Теперь, судя по всему, он слишком устал, чтобы выполнять работу «за себя и за того парня». Угрюмо глядя прямо перед собой, он сидел рядом со мной в снегу в ожидании появления Лопсанга, а веревки так и оставались незакрепленными.

В результате через полтора часа продвижения вверх от Балкона, на высоте 8534 метра я попал в первый затор, где члены разных команд столкнулись с цепью массивных скалистых уступов, для безопасного прохождения которых были нужны веревки.

Клиенты около часа нетерпеливо толпились у подножия скалы, пока Бейдлман, взяв на себя обязанности отсутствующего Лопсанга, медленно провешивал веревки.

Тут нетерпеливость и техническая неопытность клиентки Холла Ясуко Намбы чуть не стали причиной несчастья. Успешная бизнес-леди, работающая в токийском отделении Federal Express, явно не вписывалась в стереотип смиренной и послушной японки средних лет. Однажды она сказала мне со смехом, что дома приготовлением еды и уборкой занимается исключительно ее муж. У себя на родине, благодаря своему стремлению покорить вершину Эвереста она стала в некотором роде знаменитостью. Если раньше она была медлительной и неуверенной в себе альпинисткой, то сегодня, в день штурма вершины, Ясуко кипела энергией как никогда.

– С момента, когда мы пришли на Южное седло, – говорит Джон Таск, который был ее соседом по палатке в четвертом лагере, – Ясуко полностью сосредоточилась на вершине. Казалось, она была в трансе.

После выхода с седла Ясуко взяла хороший темп и старалась прорваться к началу цепочки альпинистов.

Бейдлман висел на скале на высоте тридцати метров над клиентами, и нетерпеливая Ясуко слишком рано пристегнула свой жумар к болтающемуся концу веревки – до того, как проводник успел закрепить ее второй конец. Ясуко уже была готова взбираться по веревке, от чего Бейдлман неизбежно свалился бы со скалы, но в этот момент стоявший рядом Майк Грум остановил ее и отчитал за то, что она слишком торопится.

Людей на этом участке маршрута становилось все больше. Те, кто остался в конце очереди, все больше отставали. Дело шло к полудню. Три клиента Холла: Стюарт Хатчисон, Джон Таск и Лу Касишке, поднимавшиеся почти в самом хвосте вместе с Холлом, были сильно обеспокоены тем, что скорость движения замедлилась. Прямо перед ними шла команда тайваньцев, двигавшаяся исключительно медленно.

– Они шли вперед очень странно. Слишком близко друг к другу, – вспоминает Хатчисон, – почти как куски хлеба в нарезанной на столе буханке, один за другим. И это не давало нам возможности обогнать их. Мы потеряли массу времени, дожидаясь, пока они поднимутся по веревкам.

В базовом лагере перед выходом на штурм вершины Холл говорил о двух возможных временных точках, после которых надо будет разворачиваться назад, – 13.00 или 14.00. Хотя он много говорил о необходимости определить точное время начала спуска и строжайшем соблюдении графика, он так и не объявил, какое же время будет началом нашего возвращения. Все мы поняли, что Холл примет окончательное решение в день штурма вершины, с учетом погоды и других факторов, а затем сообщит нам, что назначенный час настал.

В течение всего утра 10 мая Холл так и не объявил, когда именно надо будет поворачивать назад. Консервативный Хатчисон предполагал, что мы должны будем развернуться в 13.00. Около 11 часов Холл сказал Хатчисону и Таску, что вершина все еще в трех часах ходу, после чего бросился вперед, чтобы обойти тайваньцев.

– Казалось все менее вероятным, что у нас есть шанс дойти до вершины к часу дня, то есть к назначенному времени возвращения, – говорил Хатчисон.

Последовала короткая дискуссия. Касишке сначала отказывался признать поражение, но Таск и Хатчисон убедительно объяснили ему, что времени на подъем до вершины уже не осталось. В 11:30 трое мужчин развернулись и направились вниз, а Холл послал с ними шерпов Ками и Лхакпу Чхири.

Я уверен, что трем участникам, точно так же как и Фрэнку Фишбеку, который начал спуск несколькими часами ранее, было крайне непросто принять это решение. Альпинизмом занимаются мужчины и женщины, которые привыкли упорно добиваться своих целей. На этой завершающей стадии экспедиции мы все пережили так много страданий и подвергали себя такому риску, что любые слабаки уже давно покинули бы команду и спустились вниз. Для того чтобы оказаться там, где мы оказались, надо было обладать исключительным упорством.

К сожалению, люди, склонные игнорировать личный дискомфорт и сложности, чтобы продолжать двигаться к вершине, часто склонны пренебрегать и надвигающейся опасностью.

ЭТО ПРОТИВОРЕЧИЕ И ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ГЛАВНЫЙ ВОПРОС, КОТОРЫЙ ВСТАЕТ В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ ПЕРЕД КАЖДЫМ АЛЬПИНИСТОМ НА ЭВЕРЕСТЕ: ЧТОБЫ ДОБИТЬСЯ УСПЕХА, ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННЫМ И МОТИВИРОВАННЫМ, НО ЕСЛИ ТЫ СЛИШКОМ ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕН, ТО ТВОИ ШАНСЫ ПОГИБНУТЬ РЕЗКО ВОЗРАСТАЮТ.

Кроме того, выше 7900 метров граница между целеустремленностью и безрассудным стремлением выйти на вершину любой ценой становится очень зыбкой и тонкой. Именно поэтому склоны Эвереста и усеяны промерзшими трупами.

Таск, Хатчисон, Касишке и Фишбек заплатили по 70 000 долларов каждый и в течение нескольких недель пережили много страданий – ради того, чтобы получить возможность выйти на вершину. Каждый из них был амбициозным человеком, не привыкшим сдаваться и отступать. И тем не менее, столкнувшись с необходимостью принять тяжелое решение, они оказались среди тех немногих, кто сделал в тот день правильный выбор.

Чуть выше скалистого уступа, у которого Джон, Стюарт и Лу повернули обратно, провешенные веревки закончились. С этого места маршрут шел круто вверх по спрессованному ветром снежному покрову, который выводил к Южной вершине. Туда я и прибыл в 11 утра, чтобы обнаружить там второй, еще более плотный и долгий затор. Еще чуть выше, на расстоянии брошенного камня, находился вертикальный разлом ступени Хиллари, а сразу за ней – сама вершина.

Онемев от благоговения и усталости, я сделал несколько снимков, потом сел с проводниками Энди Харрисом, Нилом Бейдлманом и Анатолием Букреевым и стал ждать, пока шерпы закрепят веревку вдоль эффектно зависавшего карниза на гребне, ведущего к вершине.

Я обратил внимание, что Букреев, так же как и Лопсанг, не пользовался кислородом. Несмотря на то что русский ранее дважды поднимался на Эверест без кислорода, а Лопсанг трижды, для меня стало неожиданностью, что Фишер позволил им сопровождать клиентов к вершине без кислорода. Мне казалось, это было достаточно опрометчиво. Еще меня удивило, что у Букреева нет рюкзака, – обычно проводник нес рюкзак с веревками, аптечкой, снаряжением для спасательных работ в ледниковых трещинах, дополнительной одеждой и другими предметами, необходимыми для оказания помощи клиентам в случае непредвиденных обстоятельств. Никогда раньше, до Букреева, и ни на одной горе я не видел проводника, который игнорировал бы эти правила.

Оказалось, что Букреев вышел из четвертого лагеря с рюкзаком и кислородным баллоном. Позже он рассказал мне, что хоть и не собирался использовать кислород, но хотел иметь с собой баллон на случай, если «не хватит сил» и ближе к вершине кислород ему понадобится. Однако, дойдя до Балкона, он оставил там свой рюкзак, а баллон с кислородом, маску и регулятор дал нести Бейдлману. Букреев не пользовался дополнительным кислородом и, очевидно, решил избавиться от любого груза, оставив при себе лишь самое необходимое, чтобы максимально облегчить подъем в убийственно разреженном воздухе.

Легкий ветерок, примерно десять метров в секунду, обдувал гребень, унося поземку далеко за стену Канчунг, небо над головой было ярко-голубым. Сидя на солнце на высоте 8748 метров, одетый в толстый пуховый костюм, одурев от кислородного голодания и совершенно потеряв чувство времени, я не отрывал глаз от «крыши мира». Никто из нас не обратил особого внимания на то, что Анг Дордже и другой шерп из команды Холла, Нгаванг Норбу, сидели позади нас, попивали чай из термоса и, казалось, не спешили идти выше. В конце концов, около 11.40 Бейдлман не выдержал и задал вопрос:

– Эй, Анг Дордже, ты не собираешься закреплять веревки?

– Нет, – недвусмысленно и спокойно сказал Анг Дордже. Возможно, он ответил так потому, что ни одного из шерпов Фишера рядом не было, и никто не мог помочь ему сделать эту работу.

Бейдлман начал волноваться по поводу толпы людей, собиравшейся на Южной вершине, и поэтому настоятельно рекомендовал Харрису и Букрееву самим взяться за провешивание веревок. Услышав его слова, я тут же вызвался помочь им. Бейдлман вытащил связку сорокапятиметровой веревки из своего рюкзака, я забрал другую у Анга Дордже, и в полдень вместе с Букреевым и Харрисом мы принялись закреплять веревки на гребне, ведущем к вершине. Но к тому времени мы потеряли еще один час.

Кислород из баллона на вершине Эвереста совсем не помогает чувствовать себя так, словно находишься на уровне моря. При подъеме от Южной вершины с регулятором, настроенным на поставку чуть меньше двух литров кислорода в минуту, я должен был останавливаться после каждого тяжелого шага и три или четыре раза подряд вдыхать полные легкие воздуха. Потом я делал еще один шаг и снова был вынужден останавливаться, чтобы сделать четыре глубоких вдоха. И это была максимальная скорость, с которой я мог продвигаться.

Поскольку кислородная система поставляла бедную смесь сжатого кислорода и окружающего воздуха, то, пользуясь кислородом на высоте 8840 метров, я чувствовал себя приблизительно так, как на высоте 7900 метров без кислорода. Однако баллонный кислород имел другие преимущества, которые не так просто выразить в количественном измерении.

Поднимаясь по кромке хребта, ведущего к вершине, и вдыхая кислород своими измученными легкими, я наслаждался странным и неожиданным чувством полного спокойствия. Мир за пределами моей резиновой маски был изумительно ярким, но не совсем реальным, словно перед стеклами моих защитных очков замедленно прокручивалось кино.

Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ СЛОВНО В НАРКОТИЧЕСКОМ ОПЬЯНЕНИИ, БЕЗ КАКОЙ-ЛИБО СВЯЗИ С ОКРУЖАЮЩИМ МИРОМ И СОВЕРШЕННО ИЗОЛИРОВАННЫМ ОТ ВНЕШНИХ РАЗДРАЖИТЕЛЕЙ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ СНОВА И СНОВА НАПОМИНАТЬ СЕБЕ, ЧТО ПО ОБЕ СТОРОНЫ ГРЕБНЯ – ДВУХКИЛОМЕТРОВАЯ ПРОПАСТЬ, ЧТО Я ПОСТАВИЛ НА КАРТУ ВСЕ И МОГУ ПОПЛАТИТЬСЯ ЖИЗНЬЮ ЗА ОДИН-ЕДИНСТВЕННЫЙ НЕПРАВИЛЬНЫЙ ШАГ.

Через полчаса подъема от Южной вершины я прибыл к подножию ступени Хиллари. Это был самый знаменитый участок на всем маршруте восхождения, с двенадцатиметровой, почти вертикальной скалой и устрашающим на вид оледенением, но, как и любой серьезный альпинист, я очень хотел схватиться за конец веревки и первым взойти на ступень. Впрочем, было совершенно ясно, что Букреев, Бейдлман и Харрис испытывают точно такие же чувства, и с моей стороны было наивно надеяться, что они позволят клиенту выйти вперед, взять веревку и укрепить ее для восхождения на ступени.

В конце концов честь подниматься первым на этом участке досталась Букрееву – как старшему проводнику и единственному среди нас, кто уже побывал на Эвересте. Он мастерски справился с этой задачей, в то время как Бейдлман стоял внизу и травил ему веревку.

Однако все шло очень медленно, и пока Букреев осторожно взбирался по гребню ступени, я нервно посматривал на часы и размышлял, когда у меня закончится кислород. Мой первый баллон иссяк на Балконе в 7 утра, и хватило его приблизительно на семь часов. Исходя из этого, я еще на Южной вершине рассчитал, что мой второй баллон закончится около 14.00. Ранее я самонадеянно предполагал, что кислорода мне хватит, чтобы подняться на пик Эвереста и вернуться назад к Южной вершине, где я мог взять третий кислородный баллон. Но сейчас уже было больше 13 часов, и меня начали одолевать серьезные сомнения.

Наверху ступени я поделился этими соображениями с Бейдлманом и спросил, не будет ли он возражать, если я двинусь вперед к вершине и не буду останавливаться, чтобы помочь ему натянуть последний моток веревки вдоль гребня.

– Давай иди, – милостиво разрешил он. – Я разберусь с веревкой сам.

Когда я медленно и с огромным трудом проделывал несколько последних шагов к вершине, у меня было ощущение, что я нахожусь под водой и время замедлилось раза в четыре.

Я оказался наверху небольшого ледяного пятачка, украшенного выброшенным кислородным баллоном и гнутым алюминиевым шестом для топографической съемки. Ленточки священных буддистских флажков яростно хлопали на ветру. Подниматься выше было уже некуда. Далеко внизу, ниже склона, которого я никогда раньше не видел, простиралось до самого горизонта Тибетское плато – необозримое пространство коричневого цвета земли.

Можно предположить, что покорение вершины Эвереста будет сопровождаться волной эйфории. Все-таки наперекор всем стихиям и мучениям я добился того, о чем мечтал с детских лет.

НА САМОМ ЖЕ ДЕЛЕ ВЫЙТИ НА ВЕРШИНУ – ЗНАЧИТ ПРОЙТИ ТОЛЬКО ПОЛОВИНУ ПУТИ. РАДОСТЬ, КОТОРУЮ Я МОГ БЫ ИСПЫТЫВАТЬ, МЕРКЛА ПЕРЕД НЕИЗБЕЖНЫМ ПОНИМАНИЕМ, ЧТО МЕНЯ ЖДЕТ ДЛИННЫЙ И ПОЛНЫЙ ОПАСНОСТЕЙ СПУСК.

Глава 14. Вершина

10 мая 1996 года, 13:12. 8848 метров

Не только во время подъема, но и при спуске моя сила воли притупляется. Чем дольше я поднимаюсь, тем менее важной кажется мне цель, тем более безразличным я становлюсь по отношению к самому себе. Внимание рассеивается, память ослабевает. Моя психическая усталость становится сильнее усталости физической. Та к приятно сесть и ничего не делать, но это очень опасно. Смерть от изнеможения похожа на смерть от обморожения – и обе являются приятными.

Райнхольд Месснер «Хрустальный горизонт»

В моем рюкзаке лежало знамя журнала Outside, маленький вымпел, украшенный причудливой ящерицей, которую вышила моя жена Линда, и несколько других сувениров, с которыми я планировал позировать на своих триумфальных снимках. Однако, помня о том, что мой запас кислорода на исходе, я даже не стал ничего вынимать из рюкзака и пробыл на «крыше мира» ровно столько, чтобы быстро сделать четыре снимка Энди Харриса и Анатолия Букреева, которые позировали перед топографическим маркером вершины. Сразу после этого я начал спускаться.

Приблизительно на восемнадцать метров ниже вершины я разминулся с Нилом Бейдлманом и клиентом Фишера Мартином Адамсом, выходившими на пик Эвереста. Обменявшись в честь победы рукопожатием с Нилом, я схватил полную пригоршню мелких камешков с открытого сланцевого пятна, спрятал эти драгоценные сувениры в карман пуховика и поспешил вниз по гребню.

Минутой позже я заметил, что тонкие облака нависли над долинами на юге, закрыв все, кроме самых высоких пиков. Адамс, невысокий, немного взбалмошный техасец, разбогатевший на продаже облигаций во время экономического бума восьмидесятых, был опытным авиапилотом и провел много часов, разглядывая облака из кабины самолета. Позже Адамс рассказал мне, что, дойдя до вершины, он сразу понял, что эти невинные на первый взгляд клубы испарений являлись на самом деле верхушками грозовых облаков.

– Когда смотришь из самолета на верхушки грозовых облаков, – объяснял он, – то первое, что хочется сделать, – это убраться от них куда подальше. Именно так я и поступил.

В отличие от Адамса я не привык рассматривать кучево-дождевые облака с высоты почти 9000 метров и поэтому оставался в полном неведении, что внизу уже началась буря. Вместо этого я был крайне озабочен тем, что у меня кончается кислород.

Через пятнадцать минут после ухода с пика я спустился к верхушке ступени Хиллари. Там я столкнулся с поднимающимися наверх альпинистами, они толпились у единственной веревки. Последовала вынужденная пауза в моем спуске. Пока я ждал, когда пройдет эта толпа, подошел Энди, который тоже спускался вниз.

– Джон, – попросил он, – похоже, у меня плохо идет кислород. Можешь посмотреть, не обледенел ли клапан на моей маске?

После быстрой проверки я обнаружил кусок льда, который заблокировал резиновый клапан, подающий в маску воздух из окружающей атмосферы. Я отколол его кончиком ледоруба, после чего попросил Энди оказать мне услугу и выключить мой регулятор – чтобы сэкономить кислород, пока не освободится спуск со ступени. Однако Энди вместо того, чтобы закрыть клапан, по ошибке открыл его на полную мощность, и через десять минут весь мой кислород исчез.

МОЯ СПОСОБНОСТЬ ВОСПРИНИМАТЬ ПРОИСХОДЯЩЕЕ, КОТОРАЯ И ДО ЭТОГО БЫЛА ВЕСЬМА СЛАБОЙ, ТОТЧАС УПАЛА ДО НУЛЯ. Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ТАК, БУДТО ПРИНЯЛ СЛИШКОМ БОЛЬШУЮ ДОЗУ УСПОКОИТЕЛЬНОГО.

Я смутно помню, как Сэнди Питтман прошла мимо меня к вершине, затем через какое-то время за ней проследовали Шарлотта Фокс и Лопсанг Джангбу. Потом, чуть ниже того опасного места, где я сидел в томительном ожидании, материализовалась Ясуко. Ей не давалась последняя, самая крутая часть ступени. Пятнадцать минут я тупо наблюдал, как она старалась вскарабкаться на верхний край скалы, но у нее не хватало сил, чтобы его одолеть. Наконец Тим Мэдсен, который с нетерпением ждал прямо под Ясуко, подтолкнул ее руками под ягодицы и выпихнул наверх.

Вскоре после этого появился Роб Холл. Пытаясь не выдать свою панику, нарастающую с каждой минутой, я поблагодарил его за то, что он привел меня к вершине Эвереста.

– Да, хорошая экспедиция у нас получилась, – согласился он, но потом заметил, что Фрэнк Фишбек, Бек Уэтерс, Лу Касишке, Стюарт Хатчисон и Джон Таск развернулись и пошли назад.

Даже в своем отупевшем состоянии, вызванном кислородным голоданием, я понял, что Холл сильно разочарован тем, что пятеро из его восьми клиентов не смогли дойти до вершины. Я подозревал, что это настроение усиливал тот факт, что команда Фишера, судя по всему, выходила на вершину в полном составе.

– Как жаль, что нам не удалось вывести на вершину больше клиентов, – заметил Роб перед тем, как двинуться дальше.

Вскоре после этого подошли Адамс и Букреев. Они тоже направлялись вниз и встали чуть выше меня, чтобы подождать, пока рассосется пробка и можно будет двигаться дальше. Через минуту к толпящимся на верхушке ступени Хиллари альпинистам добавились поднявшиеся по веревке Макалу Го , Анг Дордже, несколько других шерпов, а за ними следом Даг Хансен и Скотт Фишер. И к тому времени, когда ступень Хиллари окончательно освободилась, я провел без кислорода более часа на высоте 8810 метров.

За время ожидания целые пласты коры моего головного мозга, казалось, полностью отключились. У меня сильно кружилась голова, я боялся, что могу потерять сознание, и лихорадочно рвался к Южной вершине, где меня ждал третий кислородный баллон. Преодолевая усталость и деревенея от страха, я начал спускаться вниз по закрепленной веревке. Внизу ступени меня обошли Анатолий с Мартином и стали торопливо спускаться дальше. Я продолжал с предельной осторожностью сползать по веревке, закрепленной вдоль гребня, но в пятнадцати метрах от склада с кислородными баллонами веревка закончилась, и я не решился идти дальше без кислорода.

Я увидел, что Энди Харрис на Южной вершине копается в куче оранжевых кислородных баллонов.

– Эй, Гарольд! – закричал я. – Ты не мог бы принести мне свежий баллон?

– ЗДЕСЬ НЕТ КИСЛОРОДА! – ПРОКРИЧАЛ МНЕ В ОТВЕТ ПРОВОДНИК. – ВСЕ БАЛЛОНЫ ПУСТЫ!

Это была очень неприятная новость. Мой мозг просто изнемогал от отсутствия кислорода. Я не знал, что делать. В этот момент меня нагнал Майк Грум, двигавшийся вниз с вершины. Майк поднимался на Эверест в 1993 году без кислорода, поэтому его не очень сильно беспокоил этот вопрос. Он отдал мне свой кислородный баллон, и мы быстро стали спускаться к Южной вершине.

Когда мы туда дошли, после проверки кислородного склада выяснилось, что там есть, по крайней мере, шесть полных баллонов. Однако Энди отказывался в это поверить. Он упорно продолжал настаивать, что все баллоны пусты, и что бы мы с Майком ни говорили, нам не удавалось его переубедить.

Чтобы узнать, сколько газа находится в баллоне, надо подсоединить его к регулятору, на котором есть измерительный прибор. Кто знает, возможно, именно так Энди и проверял баллоны на Южной вершине. После экспедиции Нил Бейдлман предположил, что регулятор Энди забился льдом, и в этом случае измерительный прибор мог показывать, что газа в баллоне нет, даже когда баллон был полон. Возможно, именно так можно было бы объяснить причину фанатичного упрямства Энди. И если его регулятор был забит и не поставлял кислород в маску, это объясняет и его явно заторможенное понимание происходящего.

Однако мысль о такой возможности, которая теперь кажется столь очевидной, в тот момент не пришла в голову ни мне, ни Майку. Вспоминая эти события, я теперь понимаю, что действия Энди были совершенно иррациональными. У Энди могла быть очень серьезная гипоксия (кислородное голодание), но так как мое собственное состояние было далеко не лучшим, я не распознал проблем с нашим проводником.

Моя неспособность увидеть очевидное в некоторой степени объясняется еще и протоколом взаимоотношений между клиентом и проводником. У нас с Энди был приблизительно одинаковый уровень физических возможностей и технической подготовки, и если бы мы участвовали в обычной альпинистской экспедиции как равные партнеры, то я бы обязательно обратил внимание на его плачевное состояние. Однако в этой экспедиции Энди играл роль гида, который никогда не ошибается и всегда заботится обо мне и других клиентах. Во время этой экспедиции всем клиентам постоянно вбивали в голову мысль, что нам никогда не следует обсуждать или сомневаться в решениях проводника.

К сожалению, мысль, что Энди мог находиться в еще худшем состоянии, чем я, и что проводник срочно нуждается в помощи, даже не появилась в моем истерзанным отсутствием кислорода мозге.

Энди продолжал утверждать, что на Южной вершине нет полных баллонов, и Майк вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами в ответ.

– Ничего страшного, Гарольд. Не стоит беспокоиться, – сказал я, повернувшись к Энди. Потом я взял новый кислородный баллон, прикрутил к нему регулятор и направился вниз с горы.

Учитывая события, развернувшиеся в последующие часы, легкость, с которой я снял с себя ответственность (а также моя неспособность понять, что Энди, возможно, находится в очень плохом состоянии), была очень серьезной ошибкой, которую я, вероятно, никогда не смогу себе простить.

Приблизительно в 15.30 я ушел с Южной вершины, ненамного опережая Майка, Ясуко и Энди, и почти сразу же спустился в плотный слой облаков. Начал падать легкий снег. В ровном, рассеянном свете я с трудом различал, где заканчивается гора и начинается небо. В такой ситуации было очень легко оступиться на краю гребня и пропасть без вести на этой горе. По мере моего продвижения вниз погодные условия только ухудшались.

У верхушки скалистых уступов Юго-восточного гребня я остановился вместе с Майком, чтобы подождать Ясуко, у которой возникли проблемы при спуске по провешенным веревкам. Майк попытался вызвать по рации Роба, но рация плохо работала, и проводник так и не смог ни с кем связаться. Майк был с Ясуко, а Роб и Энди сопровождали Дага Хансена, единственного клиента, который находился выше нас на горе, поэтому я предположил, что ситуация полностью под контролем. Когда Ясуко нагнала нас, я попросил Майка, чтобы тот разрешил мне спускаться одному.

– Давай, – ответил он. – Только не свались с карнизов.

К 16.45, дойдя до Балкона, выступа на высоте 8413 метров на Юго-восточном гребне, где мы сидели с Ангом Дордже в ожидании рассвета, я неожиданно столкнулся с Беком Уэтерсом, который в полном одиночестве, как столб, стоял в снегу и сильно дрожал. Я был уверен, что он уже давно спустился в четвертый лагерь.

– Бек! – воскликнул я. – Что ты тут делаешь?

Много лет назад Бек перенес операцию радиальной кератомии, или, проще говоря, лазерную коррекцию близорукости. В начале подъема на Эверест Бек обнаружил, что в результате этой операции из-за низкого атмосферного давления на больших высотах у него сильно ухудшилось зрение. Чем выше он поднимался, тем ниже падало атмосферное давление, и тем хуже он видел.

Днем ранее, когда мы поднимались из третьего лагеря в четвертый, Бек признался мне:

– Мое зрение настолько ухудшилось, что я ничего не вижу дальше полутора метров. Поэтому я шел впритык за Джоном Таском, и когда он поднимал ногу, я ставил свою прямо в его след.

Бек и раньше говорил, что у него есть проблемы со зрением, но вершина была так близка, что он предпочел помалкивать и не рассказывать о том, как себя чувствует, ни Робу, ни кому-либо другому. Несмотря на плохое зрение, Бек хорошо шел в гору и чувствовал себя более сильным и уверенным, чем в начале экспедиции, и, по его словам, «не торопился выходить из игры».

Поднимаясь этой ночью вверх от Южного седла, Бек не отстал от группы, потому что использовал ту же стратегию, что и ранее. Он ступал след в след за тем, кто шел впереди него. Но ко времени, когда он достиг Балкона и взошло солнце, Бек понял, что его зрение резко ухудшилось. К тому же в глаза ему попадали снежинки, он тер их рукой и поранил себе роговицу на обоих глазах.

– Один глаз был полностью закрыт пеленой, – признался Бек. – И вторым я тоже очень плохо видел. Кроме этого, я совершенно потерял восприятие глубины. Я понял, что не смогу идти дальше вверх, не подвергая опасности себя и других, поэтому рассказал Робу о том, что со мной происходит.

– Сожалею, приятель, – немедленно объявил Роб. – Но ты пойдешь вниз. Я пошлю с тобой одного из шерпов.

Но Бек еще не готов был оставить надежду покорить вершину.

– Я объяснил Робу, что существует большая вероятность того, что мое зрение улучшится, когда солнце поднимется выше и мои зрачки сузятся. Я сказал, что хочу немного подождать, потом пристроиться к кому-нибудь и идти на вершину, если начну видеть лучше.

Роб обдумал предложение Бека, затем принял решение.

– О’кей, договорились. Даю тебе полчаса, чтобы понять, как ты себя чувствуешь. Но я не могу разрешить тебе одному спускаться в четвертый лагерь. Если твое зрение не улучшится через тридцать минут, я хочу, чтобы ты оставался на этом месте до тех пор, пока я сам не спущусь с вершины, и тогда мы вместе сойдем вниз. Я совершенно серьезно: или ты идешь вниз прямо сейчас, или обещаешь мне сидеть здесь до тех пор, пока я не вернусь.

– Я пообещал это и приготовился к худшему, – рассказывал Бек, пока мы стояли на сильном ветру. – И я сдержал свое слово. Вот почему я все еще торчу здесь.

Вскоре после полудня мимо него спустились вниз Стюарт Хатчисон, Джон Таск и Лу Касишке в сопровождении шерпов Лхакпа и Ками, но Уэтерс предпочел к ним не присоединяться.

– Погода все еще была хорошая, – объяснил он. – И в тот момент я не видел никаких причин нарушать данное Робу обещание.

Но теперь становилось темно, и погода становилась все хуже.

– Пойдем вместе со мной, – уговаривал я его. – Роб появится по меньшей мере через два или три часа. Я буду твоими глазами. Я помогу тебе спуститься, не переживай.

Я ПОЧТИ УГОВОРИЛ БЕКА ИДТИ, НО ПОТОМ СОВЕРШИЛ ОШИБКУ, УПОМЯНУВ, ЧТО С РАЗРЫВОМ В НЕСКОЛЬКО МИНУТ ЗА МНОЙ СЛЕДУЕТ МАЙК ГРУМ ВМЕСТЕ С ЯСУКО. В ТОТ ДЕНЬ БЫЛО ДОПУЩЕНО МНОГО ОШИБОК, НО ЭТА ОКАЗАЛАСЬ ОДНОЙ ИЗ РОКОВЫХ.

– Спасибо, – сказал Бек. – Но я дождусь Майка. У него есть веревка, он сможет спуститься со мной на короткой страховке.

– О’кей, Бек, – ответил я. – Как скажешь. Что ж, увидимся в лагере.

Если честно, я испытал облегчение от того, что мне не придется сопровождать Бека вниз по весьма сложному участку пути, на котором большей частью не было протянуто веревок. Наступали сумерки, погода быстро ухудшалась, и мои силы были на исходе. Я все еще не чувствовал, что беда совсем близко. После разговора с Беком я даже потратил некоторое время, чтобы найти использованный кислородный баллон, который десять часов назад положил в снег по пути наверх. Я хотел унести с горы весь свой мусор, поэтому засунул баллон в рюкзак, где уже лежали два других баллона (один пустой, другой полупустой), и поспешил в сторону Южного седла, находящегося на 500 метров ниже.

Более сотни метров вниз от Балкона я спускался без каких-либо проблем по покрытому мягким снегом широкому оврагу, но потом дела пошли хуже. Маршрут начал петлять по сланцевой крошке, покрытой пятнадцатью сантиметрами свежего снега. Поверхность, по которой я шел, была крайне неустойчивой, от меня требовалась максимальная собранность, а это в моем близком к ступору состоянии оказалось непросто.

Поземка замела следы альпинистов, которые прошли вниз раньше меня, и мне сложно было понять, правильной ли дорогой я иду. В 1993 году партнер Майка Грума, Лопсанг Тшеринг Бхутиа, опытный гималайский альпинист и племянник Тенцинга Норгея, сбился в этом месте с пути, свернул куда-то не туда и погиб. Я старался не терять контроля над ситуацией и поэтому принялся разговаривать вслух сам с собой.

– Соберись, соберись, соберись, – словно мантру, монотонно повторял я. – Здесь нельзя облажаться. Это не шутка. Так что соберись.

Я присел передохнуть на широком наклонном выступе, но через несколько минут вздрогнул от оглушительного звука: «Ба-бах!» К этому времени выпало уже много свежего снега, и я опасался, что со склонов надо мной в любой момент может сойти лавина. Я резко повернулся лицом к вершине, но никакой лавины не увидел. После этого я снова услышал «Ба-бах!». На этот раз звук сопровождался вспышкой, на мгновение осветившей небо, и я понял, что это раскат грома.

Этим утром по дороге наверх я уделил много внимания детальному изучению маршрута в той части горы, по которой шел. Я постоянно оглядывался назад, чтобы выбрать ориентиры, которые могли бы помочь мне при спуске. Я сознательно заставлял себя запоминать любые заметные вехи.

– Не забудь повернуть налево возле вертикального уступа, похожего на нос корабля. Потом иди по той тонкой полоске снега, пока она резко не повернет направо.

Это был метод, к которому я приучил себя еще много лет назад. Так я тренировал свой ум каждый раз, когда поднимался в горы, и на Эвересте это умение, возможно, спасло мне жизнь.

Около 18 часов, когда метель превратилась в настоящий ураган с сильным снегопадом и порывами ветра, достигающими 30 метров в секунду, я вышел к веревке, закрепленной черногорцами на снежном склоне приблизительно в 180 метрах над седлом. Мощь бури меня немного отрезвила, я понял, что спустился вниз, миновав наиболее коварные участки, очень вовремя, можно сказать, «запрыгнул в последний вагон поезда».

Обернув веревку вокруг руки, чтобы случайно ее не отпустить, я продолжил спуск сквозь ураган. Через несколько минут я почувствовал, что задыхаюсь, и сообразил, что у меня снова закончился кислород. Тремя часами ранее, когда я присоединил регулятор к третьему и последнему баллону с кислородом, то заметил, что измерительный прибор показывал, что баллон полон лишь наполовину. Я посчитал, что мне хватит этого кислорода, чтобы спуститься вниз, поэтому и не озаботился, чтобы поменять полупустой баллон на полный. И вот теперь я остался без кислорода.

Я стянул маску с лица на шею и двинулся дальше, внутренне удивляясь тому, что стал совершенно равнодушен ко всему происходящему. Однако без кислорода я двигался намного медленнее и должен был чаще останавливаться, чтобы передохнуть.

В литературе об Эвересте часто можно встретить описания галлюцинаций, происходящих из-за кислородного голодания и физического переутомления. В 1933 году известный английский альпинист Фрэнк Смит наблюдал в небе «два странно выглядевших объекта», зависших прямо над ним на высоте 8200 метров: «У одного из них были короткие рудиментарные крылья, а у другого похожий на клюв нарост. Они были почти неподвижны и как будто медленно пульсировали». В 1980 году во время одиночного восхождения Райнхольду Месснеру привиделось, что рядом с ним поднимается невидимый спутник. Постепенно я стал осознавать, что мой мозг точно так же «переклинивает», и я со смешанными чувствами удивления и ужаса наблюдал собственный отрыв от реальности.

Я настолько устал, что испытывал странное чувство – будто нахожусь вне собственного тела и наблюдаю за ним с полутораметровой высоты. Мне казалось, что я одет в зеленый джемпер и остроносые ботинки. И хотя дул пронизывающий, ураганной силы ветер и температура была минус 21 градус Цельсия, я ощущал странное, необъяснимое тепло.

В 18.30, когда солнце уже практически село, я находился примерно в 60 вертикальных метрах от четвертого лагеря. Теперь от палаток меня отделяло только одно препятствие: склон, покрытый крепким, гладким льдом, по которому мне надо было спуститься без страховочной веревки.

СНЕЖНАЯ КРУПА, КОТОРУЮ НЕСЛИ ПОРЫВЫ ВЕТРА СО СКОРОСТЬЮ 36 МЕТРОВ В СЕКУНДУ, ОБЖИГАЛА ЛИЦО, И ЛЮБАЯ НЕЗАЩИЩЕННАЯ ЧАСТЬ ТЕЛА МГНОВЕННО ЗАМЕРЗАЛА. СКВОЗЬ БЕЛУЮ МГЛУ Я ЕДВА РАЗЛИЧАЛ ПАЛАТКИ, НАХОДИВШИЕСЯ ОТ МЕНЯ НА РАССТОЯНИИ НЕ БОЛЕЕ 140 МЕТРОВ. Я НЕ МОГ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ НИКАКИХ ОШИБОК.

Чтобы собраться с силами перед дальнейшим спуском, я присел. Но как только я уселся, то тут же разомлел, и меня одолела сладкая лень. Было намного проще сидеть и отдыхать, чем бросаться на преодоление ледяного склона, поэтому я просто сидел посреди бушующего урагана, позволив себе ни о чем не думать и ничего не делать в течение, наверное, сорока пяти минут.

Потом, когда я затянул потуже шнур на капюшоне, оставив только крошечное отверстие для глаз, а также убрал бесполезную, заиндевевшую кислородную маску, висевшую под подбородком, неожиданно из мрака позади меня появился Энди Харрис. Посветив на него налобным фонарем и увидев ужасающее состояние его лица, я инстинктивно отпрянул. Его щеки были покрыты коркой изморози, один глаз обледенел и был закрыт. Говорил он очень невнятно, «зажевывая» слова. Похоже, ему было очень плохо.

– В какую сторону до палаток? – промычал Энди, рвавшийся изо всех сил добраться до укрытия.

Я показал ему в направлении четвертого лагеря, потом предупредил об обледеневшем склоне прямо под нами.

– Он круче, чем кажется! – громко сказал я, пытаясь перекричать бурю. – Может быть, я спущусь первым и принесу веревку из лагеря…

Я начал говорить, но не успел закончить предложение, как Энди резко развернулся и двинулся к краю ледяного склона.

Он сел на попу и начал скатываться с самой крутой части склона.

– Энди! – крикнул я ему вслед. – Это безумие! Ты можешь разбиться!

Он прокричал что-то в ответ, но его слова унес ураганный ветер. Через секунду его стало крутить и переворачивать, и потом он полетел по льду головой вперед.

Я с трудом различал в семидесяти метрах ниже меня неподвижную фигуру Энди, распластавшуюся у подножия склона. Я был уверен, что он сломал как минимум ногу, а может быть, и шею. Но, к моему удивлению, он встал, помахал мне в знак того, что с ним все в порядке, и шаткой походкой направился к четвертому лагерю.

Я разглядел смутные очертания трех или четырех человек, стоящих возле палаток. Их фонари тускло мерцали сквозь пелену летящего снега. Я видел, как Харрис шел по направлению к ним по ровной земле, без наклона, и через десять минут преодолел практически все расстояние до палаток. Когда потом облака сомкнулись, и я потерял его из виду, Энди был всего в двадцати метрах от палаток, может, и ближе. Больше я его не видел, но был уверен, что Энди дошел до лагеря, где Чулдум и Арита наверняка напоили его горячим чаем. Я сидел на открытом участке, меня сносил ураган, а от палаток отделял ледяной склон. Я чувствовал, что завидую Энди и злюсь на своего проводника за то, что он не подождал меня.

В моем рюкзаке лежали три пустых кислородных баллона и пол-литра замерзшего лимонада, все это весило, наверное, не больше восьми килограммов. Но я страшно устал и боялся сломать ноги при спуске, поэтому бросил рюкзак вниз со склона, решив, что найду его потом. После этого я встал и начал спускаться по льду, который был таким гладким и твердым, как поверхность шара для боулинга.

Пятнадцать минут зыбкого, изнурительного спуска на «кошках», и я живым и невредимым оказался у подножия склона, где и нашел свой рюкзак. Еще через десять минут я дошел до лагеря. Я нырнул в палатку, не снимая «кошек», застегнул дверь, и растянулся на покрытом изморозью полу. Я слишком сильно устал, чтобы находиться в вертикальном положении. Только теперь я ощутил, насколько опустошен: никогда в своей жизни я так не уставал. Но я был цел и невредим. Энди тоже. Остальные скоро придут в лагерь.

Черт подери, мы сделали это! Мы поднялись на Эверест! И, несмотря на некоторые трудности, все в конечном счете было прекрасно.

ПРОЙДЕТ МНОГО ЧАСОВ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я УЗНАЮ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ВСЕ БЫЛО СОВСЕМ НЕ ПРЕКРАСНО, ЧТО ДЕВЯТНАДЦАТЬ МУЖЧИН И ЖЕНЩИН ЗАСТАЛ НА ГОРЕ УРАГАН, И ОНИ ОТЧАЯННО БОРЮТСЯ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ.

Глава 15. Вершина

10 мая 1996 года, 13:25. 8848 метров

Существует множество оттенков опасностей, которые сопутствуют приключениям, но порой сквозь череду фактов проглядывает злонамеренная сила. Она наводит человека на мысли, что эта череда несчастных событий пришла к нему с коварным умыслом, с разнузданной жестокостью, чтобы отобрать у него надежду. Эта сила стремится разбить, разгромить, уничтожить, искоренить все, что он видел, знал, любил, чему радовался и что ненавидел, все, что является для него бесценным и необходимым, – солнечный свет, прошлое, будущее. Эта сила стремится отнять его драгоценный мир самым простым и страшным способом – отняв его жизнь.

Джозеф Конрад «Лорд Джим»

Нил Бейдлман вышел на вершину в 13.25 вдвоем с клиентом Мартином Адамсом. Когда они поднялись, там уже были Энди Харрис и Анатолий Букреев, я сошел с вершины за восемь минут до этого. Бейдлман предполагал, что остальная его команда вскоре появится, поэтому он сделал несколько фотоснимков, поболтал с Букреевым и сел ждать. В 13.45 клиент Клив Шёнинг завершил подъем, достал фото жены и ребенка и со слезами на глазах радовался тому, что покорил «крышу мира».

С вершины из-за выступа на гребне плохо просматривается последняя часть маршрута. В 14.00 (то есть ко времени, назначенному для возвращения назад) Фишер и его клиенты так и не появились. Бейдлман начал беспокоиться.

Нил Бейдлман был по образованию аэрокосмическим инженером. Ему было тридцать шесть лет, он был тихим, вдумчивым и добросовестным проводником, которого любили члены его собственной команды и команды Холла. Бейдлман был также одним из самых сильных альпинистов на горе. За два года до этого вместе с Букреевым, с которым они были друзьями, Нил поднялся на гору Макалу (8480 метров) почти в рекордное время, без дополнительного кислорода и помощи шерпов.

Бейдлман познакомился с Фишером и Холлом на склонах Чогори в 1992 году, и его мастерство и легкий характер произвели на альпинистов очень хорошее впечатление. Но так как высокогорный опыт Бейдлмана был относительно небольшим (из всех высоких гималайских вершин он тогда покорил только Макалу), он оказался третьим по старшинству в команде «Горное безумие» после Фишера и Букреева. Следовательно, и денег в качестве младшего проводника он получал меньше: Бейдлман согласился быть проводником на Эвересте за 10 000, в то время как Фишер платил Букрееву 25 000 долларов.

Бейдлман, человек деликатный, прекрасно знал свое место в команде.

– Я был всего лишь третьим проводником, – рассказывал он после экспедиции. – Поэтому старался не слишком сильно «тянуть на себя одеяло». Я далеко не всегда высказывал свое мнение, когда это стоило бы делать, о чем сейчас очень сильно жалею.

Бейдлман говорил: в соответствии с туманно сформулированным Фишером планом, в день штурма вершины предполагалось, что впереди всех пойдет Лопсанг Джангбу с рацией и двумя мотками веревки, которую должен будет закрепить до прихода клиентов. Букреев и Бейдлман, которым не выдали раций, должны были идти «в середине или почти впереди, в зависимости от того, как будут двигаться клиенты, а Скотт со второй рацией должен был идти в арьергарде».

– По предложению Роба мы договорились, что в два часа дня надо начинать спуск, и все те, кто окажется дальше чем на расстоянии плевка от вершины, должны будут развернуться и двигаться назад. По идее сам Фишер должен был развернуть клиентов, – объяснял Бейдлман. – Мы об этом с ним четко договорились. Я сказал, что у меня, третьего проводника, просто язык не повернется приказывать клиентам, заплатившим по 65 000 долларов, начинать спуск вниз. Фишер согласился, что это должен сделать он сам.

Но по причинам, которые сейчас нет смысла обсуждать, все пошло не по плану. В 14.00 на вершину вышли только Букреев, Харрис, Бейдлман, Адамс, Шёнинг и я. Если бы Фишер и Холл действительно придерживались заранее оговоренных ими правил, то все остальные должны были повернуть обратно, так и не поднявшись на вершину.

Время шло, Бейдлман волновался, но не имел возможности обсудить ситуацию с Фишером, так как у него не было рации. Лопсанг, который нес рацию, был где-то внизу. Рано утром, когда Бейдлман увидел на Балконе блюющего Лопсанга, он забрал у шерпа два мотка веревки, чтобы закрепить ее выше, на крутой скале. Однако позже он пожалел, что ему «даже в голову не пришло забрать у него и рацию».

– В результате я просидел на вершине очень долго, поглядывая на часы в ожидании Скотта, – вспоминал Бейдлман. – Я хотел начинать спуск, но каждый раз, когда я вставал, чтобы уйти, кто-либо из наших клиентов переваливал через верхушку гребня, и я снова садился, чтобы его дождаться.

Сэнди Питтман появилась на финальном отрезке подъема около 14.10, чуть опережая Шарлотту Фокс, Лопсанга Джангбу, Тима Мэдсена и Лин Гаммельгард. Но Питтман двигалась очень медленно, а чуть ниже вершины неожиданно упала на колени в снег. Лопсанг подошел к ней, чтобы помочь, и обнаружил, что у нее закончился уже третий баллон кислорода. Рано утром, когда он тащил ее на короткой страховке, он поставил ей подачу кислорода на максимум (четыре литра в минуту), и поэтому Питтман относительно быстро израсходовала весь свой запас. К счастью, хотя сам Лопсанг и не пользовался кислородом, у него в рюкзаке оказался полный запасной баллон. Он подключил маску и регулятор Питтман к свежему баллону, они прошли последние несколько метров к вершине и присоединились к праздновавшим успешное восхождение альпинистам.

Приблизительно в это время на вершину пришли Роб Холл, Майк Грум и Ясуко Намба, о чем Холл и сообщил по рации Хелен Уилтон в базовом лагере.

– Роб сказал, что на вершине холодно и ветрено, – вспоминает Уилтон. – Но голос его звучал вполне бодро. Он сказал: «Вот только что в поле зрения появился Даг, я его встречу и потом сразу буду спускаться… Если от меня никаких сообщений не будет, значит, все в порядке». Уилтон передала сообщение о выходе на вершину в офис «Консультантов по приключениям» в Новой Зеландии, а также отправила несколько факсов друзьям и членам семей «восхожденцев» по всему миру с известием о триумфальной кульминации экспедиции.

Однако ни Даг Хансен, ни Скотт Фишер не достигли вершины в ближайшее время. На самом деле Фишер поднялся на вершину только в 15.40, а Хансен – после 16.00.

За день до восхождения, в четверг 9 мая, когда все мы уже добрались из третьего лагеря в четвертый, Фишер дошел до палаток на Южном седле только после 17.00. Он выглядел очень усталым, хотя и всеми силами пытался скрыть это от клиентов. Шарлотта Фокс, которая была в одной палатке с Фишером, вспоминала:

– В тот вечер я бы не сказала, что Скотт был болен. Он был очень активным и поддерживал и настраивал каждого из нас, как футбольный тренер перед важной игрой.

На самом деле напряжение последних недель изнурило Фишера – как физически, так и психологически. Хотя он обладал исключительными запасами энергии, расходовал он ее слишком расточительно, и к моменту прихода в четвертый лагерь его силы были на исходе.

– Скотт был сильной личностью, – подтверждал после экспедиции Букреев. – Но накануне восхождения он переутомился, у него было много проблем, и он потратил слишком много сил. Волнения, волнения, волнения. Скотт нервничал, но этого не показывал.

Кроме того, Фишер скрывал от всех тот факт, что он мог быть серьезно болен во время штурма вершины. В 1984 году во время экспедиции в районе горы Аннапурна (Непал) он подхватил желудочно-кишечных паразитов под названием дизентирейная амеба, от которых не мог окончательно избавиться все последующие годы. Эти паразиты поражали печень и могли совершенно непредсказуемо активизироваться, что вызывало приступы сильного физического недомогания. Фишер упомянул о своем недуге нескольким людям в базовом лагере, но утверждал, что об этом не стоит беспокоиться.

По словам Джен Бромет, когда болезнь была в активной фазе или стадии обострения (а весной 1996 года был, по-видимому, именно такой случай), Фишер «сильно потел, и его лихорадило. Эти приступы буквально валили его с ног, но они были короткими и проходили через десять или пятнадцать минут. В Сиэтле такие обострения случались с ним, может быть, раз в неделю или около того, но в состоянии стресса приступы бывали намного чаще. В базовом лагере они случались часто – через день, а иногда и каждый день».

Если Фишер и страдал от подобных приступов в четвертом лагере или выше, то он никому об этом не говорил. Фокс рассказывала, что вскоре после того, как Скотт пришел в четверг вечером в свою палатку, он «свалился спать, но не проспал и двух часов. Он проснулся в 22 часа, начал медленно готовиться к восхождению, но ушел из лагеря гораздо позже последнего из своих клиентов, проводников и шерпов».

Остается неясным, когда именно Фишер ушел из четвертого лагеря, возможно, это произошло только к часу ночи в пятницу, 10 мая. Почти все время в тот день он шел далеко позади остальных и дошел до Южной вершины только к часу дня. Я увидел его первый раз около 14.45, когда во время спуска с вершины мы с Энди Харрисом ждали на ступени Хиллари, пока рассосется толпа. Фишер был последним альпинистом, который поднялся вверх по веревке, и выглядел он чрезвычайно утомленным и изможденным.

Мы с ним обменялись приветствиями, после чего он быстро переговорил с Мартином Адамсом и Анатолием Букреевым, которые в ожидании своей очереди на спуск по ступени Хиллари стояли сразу за нами с Харрисом.

– Эй, Мартин, – сказал Фишер, не снимая кислородной маски и стараясь изобразить шутливый тон. – Как думаешь, ты сможешь покорить вершину Эвереста?

– Эй, Скотт, – отвечал Адамс слегка раздраженно – из-за того, что не услышал от Фишера никаких поздравлений. – Да я только что ее покорил.

Скотт перебросился парой слов с Букреевым. Насколько Адамс помнит тот разговор, Букреев сказал Фишеру: «Я иду вниз с Мартином». Потом Фишер тяжело двинулся в направлении вершины, а Харрис, Букреев, Адамс и я стали спускаться. НИКТО НЕ СКАЗАЛ НИ СЛОВА ПРО ИЗМУЧЕННЫЙ ВИД ФИШЕРА. НИКОМУ ИЗ НАС НЕ ПРИШЛО В ГОЛОВУ, ЧТО ЕМУ, ВОЗМОЖНО, НУЖНА ПОМОЩЬ.

Бейдлман рассказывает, что в 15.10 Фишера все еще не было на вершине, и после этого добавляет:

– Я решил, что пора убираться отсюда ко всем чертям, несмотря на то что Скотт так и не появился.

И Бейдлман повел Питтман, Гаммельгард, Фокс и Мэдсена вниз по гребню вершины. Через двадцать минут спуска, прямо над ступенью Хиллари, они столкнулись с Фишером.

– Я, кажется, ничего ему тогда и не сказал, – вспоминает Бейдлман. – Он поднял руку в виде приветствия. Я видел, что ему очень тяжело, но это же был Скотт, поэтому я не стал особенно волноваться. Я думал, он быстро дойдет до вершины и нагонит нас, чтобы помочь довести клиентов вниз.

В тот момент больше всего Бейдлман волновался за Питтман.

– К тому времени все были измотаны, но Сэнди выглядела особенно уставшей. Я решил, что не должен спускать с нее глаз, чтобы она не свалилась с гребня. Поэтому я проверил, хорошо ли она пристегнута к страховочной веревке, а в местах, где веревки не было, я брал сзади за ее оснастку и крепко держал до тех пор, пока мы не доходили до следующей веревки, к которой она могла пристегнуться. Сэнди была настолько заторможенной, что я даже не уверен, понимала ли она, что я ее подстраховываю.

Чуть ниже Южной вершины, когда альпинисты спустились в плотный слой облаков со снегопадом, Питтман снова упала, после чего попросила Фокс сделать ей инъекцию стероида под названием дексаметазон. «Декс», как называют его альпинисты, временно снимает негативные эффекты воздействия большой высоты на организм. По указаниям доктора Ингрид Хант, каждый член команды Фишера имел при себе на всякий случай заранее приготовленный шприц с этим препаратом. Шприцы были упакованы в пластиковые футляры для зубных щеток и лежали у каждого под пуховиком, где они не могли замерзнуть.

– Я слегка приспустила с Сэнди штаны и воткнула иглу ей в бедро прямо через несколько слоев нижнего белья, – рассказывает Фокс.

Бейдлман немного задержался на Южной вершине, чтобы проверить, сколько осталось кислорода, и догнал их в тот момент, когда Фокс воткнула шприц в Питтман, лежавшую лицом вниз на снегу.

– Когда я подошел и увидел Сэнди и стоящую над ней со шприцом в руках Шарлотту, – рассказывает он, – то подумал: блин, ну мы попали! Я спросил у Сэнди, что случилось, но когда она попыталась мне ответить, то начала нести какую-то полную белиберду.

Бейдлман был крайне обеспокоен сложившимся положением и приказал Гаммельгард поменять ее полный кислородный баллон на почти пустой баллон Питтман. Он проверил, что подача кислорода отрегулирована на полную мощность, затем схватил находящуюся в полуобморочном состоянии Питтман за ее альпинистскую оснастку и потащил вниз по заснеженному склону Юго-восточного гребня.

– Мы вместе скользили вниз по веревке, – объяснял Бейдлман. – Я был впереди нее. Каждые пятьдесят метров я останавливался, вцепившись в веревку руками, и своим телом не давал Сэнди скользить дальше. Первый раз, когда Сэнди о меня ударилась, она пропорола своими «кошками» мой пуховик так, что перья полетели во все стороны.

К счастью, приблизительно через двадцать минут инъекция и дополнительный кислород помогли Питтман прийти в себя настолько, что она смогла продолжить спуск самостоятельно.

Около 17:00, то есть в то время, когда Бейдлман вел своих клиентов вниз по гребню, Майк Грум и Ясуко Намба добрались до Балкона, находящегося в 45 метрах ниже. От этого выступа, расположенного на высоте 8413 метров, маршрут резко поворачивал с гребня на юг, в направлении четвертого лагеря. Посмотрев в противоположном направлении вниз вдоль северного склона, Грум сквозь снег, падающий в предвечерних сумерках, заметил одинокого, сбившегося с пути альпиниста. Это был Мартин Адамс, который потерял ориентацию во время бури и начал по ошибке спускаться по стене Канчунг.

Заметив наверху Грума и Намбу, Адамс понял свою ошибку и стал медленно подниматься назад на Балкон.

– Мартин совершенно выдохся, когда поднялся назад к нам с Ясуко, – вспоминает Грум. – Его кислородная маска сдвинулась набок, и лицо было залеплено снегом. Он спросил, в каком направлении находятся палатки.

Грум показал, и Адамс сразу же пошел вниз, теперь в правильном направлении, двигаясь по тропе, которую я протоптал десятью минутами раньше.

Пока Грум ждал поднимавшегося к ним по гребню Адамса, он велел Намбе продолжать спуск, а сам начал искать чехол от фотоаппарата, который он оставил там по пути наверх. Как только Грум стал смотреть по сторонам, то сразу заметил, что на Балконе он не один.

– Этот человек был весь покрыт снегом, и сперва я принял его за кого-то из группы Фишера. Когда же он встал прямо передо мной и произнес: «Привет, Майк», – я понял, что это был Бек.

Грум, точно так же, как и я, был крайне удивлен встрече с Беком. Он пристегнул к себе техасца короткой веревкой и начал спускать его вниз к Южному седлу. Позже Грум рассказывал так:

– БЕК НАСТОЛЬКО ОСЛЕП, ЧТО КАЖДЫЕ ДЕСЯТЬ МЕТРОВ ДЕЛАЛ ШАГ В ПУСТОТУ, И Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЛОВИТЬ ЕГО, ПРИДЕРЖИВАЯ СТРАХОВОЧНОЙ ВЕРЕВКОЙ. Я СТРАШНО БОЯЛСЯ, ЧТО ОН УТЯНЕТ МЕНЯ ЗА СОБОЙ В ПРОПАСТЬ. ЭТО БЫЛ ПОЛНЫЙ КОШМАР.

Я должен был быть всегда уверен, что крепко воткнул острие ледоруба, что зубцы на моих «кошках» не забиты снегом и что я стою на чем-то твердом.

Бейдлман и остальные клиенты Фишера гуськом спускались вниз сквозь усиливающийся ураган, по тропе, которую я протоптал пятнадцать-двадцать минут назад. Впереди всех, сразу после меня шел Адамс, за ним Намба, потом Грум и Уэтерс, Шёнинг и Гаммельгард, Бейдлман и позади всех Питтман, Фокс и Мэдсен.

В 150 метрах выше Южного седла, там, где крутой склон из сланца сменяется более пологим снежным склоном, у Намбы закончился кислород, и миниатюрная японка села, потому что у нее не было сил двигаться дальше.

– Когда я пытался снять с нее кислородную маску, чтобы ей было легче дышать, – рассказывает Грум, – она тут же снова ее надевала. Я никак не мог убедить ее, что кислород закончился и маска ее душит. К этому времени Бек уже настолько обессилел, что не мог передвигаться самостоятельно и опирался на мое плечо. К счастью, как раз в это время нас догнал Нил.

Бейдлман, увидев, что Грум полностью занят Уэтерсом, стал тащить Намбу вниз, в направлении четвертого лагеря, хотя японка и не была членом команды Фишера.

Было уже около 18.45, и почти совсем стемнело. Из тумана появились два шерпа из команды Фишера (Таши Тшеринг и Нгаванг Дордже), после чего Бейдлман, Грум и их клиенты объединились с ними в одну группу. Хотя все они двигались очень медленно, до четвертого лагеря оставалось всего 60 метров по вертикали. К этому времени я как раз подходил к палаткам, возможно, всего на пятнадцать минут опережая первых членов из группы Бейдлмана. Но как раз в этот момент снежная буря превратилась в настоящий ураган, и видимость упала до пяти метров.

Бейдлман не хотел спускаться по опасному ледяному склону и повел группу в обход, на восток, чтобы спуститься по менее крутому склону. К 19.30 они благополучно дошли до просторного и немного покатого Южного седла. К этому времени налобные фонари работали у трех из четырех человек, потому что сели батарейки, и сами альпинисты были на грани полного изнеможения. Фокс все сильнее и сильнее висла на Мэдсене. Уэтерс и Намба не могли идти самостоятельно, и их поддерживали, соответственно, Грум и Бейдлман.

Нил Бейдлман знал, что они находились на восточной, то есть тибетской стороне седла и что палатки расположены где-то на западе. Но чтобы продвигаться в ту сторону, надо было идти против сильного ураганного ветра. Порывы ветра бросали смерзшиеся снежинки и кристаллики льда в лица и глаза альпинистов с такой неимоверной силой, что они не видели, куда идут.

– Это было ужасно больно и мучительно, – вспоминает Шёнинг. – Мы старались закрывать лицо от ветра или встать боком, и поэтому непроизвольно забирали влево, уходя в неправильном направлении… Иногда ветер нес снег с такой страшной силой, что не было видно даже собственных ног. Я боялся, что кто-нибудь сядет или отобьется от группы, после чего мы его уже никогда больше не увидим. Но когда мы дошли до плоского седла, то нас стали вести шерпы. Я подумал – они знают, где находится лагерь. Но когда шерпы остановились, а потом повернули назад, то стало ясно, что и они не представляют, где мы находимся. Вот тогда-то у меня появилось очень плохое предчувствие. Тогда я по-настоящему понял, что мы оказались в беде.

Следующие два часа Бейдлман, Грум, два шерпа и семь клиентов бродили, как слепые, в надежде случайно набрести на лагерь, от чего еще больше выматывались и переохлаждались. В какой-то момент они наткнулись на пару использованных кислородных баллонов, решили, что палатки где-то рядом, но не смогли их обнаружить.

– Царил полный хаос, – говорит Бейдлман. – Все вокруг меня расползались в разные стороны, я кричал на них, пытаясь заставить следовать за одним человеком, который бы повел всех дальше. Потом, где-то около десяти вечера, я вышел наверх небольшого возвышения и почувствовал, что стою на краю земли. Я ощущал, что между мной и пропастью всего один шаг.

Группа забрела на самую восточную часть седла и подошла к обрыву стены Канчунг глубиной более двух километров. Они уже находились на высоте четвертого лагеря, всего лишь в трехстах метрах по горизонтали от палаток[24].

– Я знал, что если мы будем и дальше вслепую блуждать в буре, – говорил Бейдлман, – то очень скоро кого-нибудь потеряем. У меня уже не было сил от того, что я тащил Ясуко. Шарлотта и Сэнди едва стояли на ногах. Поэтому я стал орать, что надо остановиться прямо здесь и ждать, пока утихнет ураган.

Бейдлман и Шёнинг поискали место, где бы можно было спрятаться от ветра, но не нашли никакого подходящего укрытия. Кислород у всех давно закончился, что уменьшало шансы альпинистов на выживание в условиях сильного ветра и сорокаградусного мороза. Укрывшись за валуном размером с посудомоечную машину, альпинисты присели в ряд на полоске зачищенного от ветра льда.

– Я ЧУВСТВОВАЛА, ЧТО ВОТ-ВОТ ОКОНЧАТЕЛЬНО ЗАМЕРЗНУ, – РАССКАЗЫВАЕТ ШАРЛОТТА ФОКС. – ГЛАЗА ОЛЕДЕНЕЛИ. Я НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛА, КАК МЫ МОЖЕМ ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА ЖИВЫМИ. ОТ ХОЛОДА БЫЛО ТАК БОЛЬНО, ЧТО МНЕ КАЗАЛОСЬ – Я НЕ МОГУ ЕГО БОЛЬШЕ ТЕРПЕТЬ. Я СВЕРНУЛАСЬ КАЛАЧИКОМ И НАДЕЯЛАСЬ, ЧТО СМЕРТЬ ПРИДЕТ БЫСТРО.

– Мы пытались согреться, тормоша друг друга, – вспоминает Бек Уэтерс. – Кто-то кричал, чтобы мы не прекращали двигать руками и ногами. Сэнди была в истерике и, не переставая, вопила: «Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!», все остальные молчали.

В это самое время, всего в трехстах метрах к западу, я лежал в своей палатке и не мог унять колотившую меня дрожь, хотя находился в спальном мешке, натянув пуховые штаны, куртку и все теплые вещи, которые у меня были. Ураган буквально рвал палатку на части. Каждый раз, когда дверь палатки открывали, мое убежище наполнялось снежной крошкой, так что все внутри покрывал трехсантиметровый слой снега. Я ничего не подозревал о трагедии, происходящей за стенами палатки, я то впадал в забытье, то снова приходил в себя. У меня был бред от усталости, обезвоживания и кислородного голодания.

В какой-то момент вечером пришел мой сосед по палатке Стюарт Хатчисон. Он сильно тряс меня и просил, чтобы я вышел с ним наружу. Он хотел, чтобы мы стучали по кастрюлям и светили фонарями в небо, чтобы помочь заблудившимся альпинистам найти дорогу к лагерю, но я был слишком слаб и мало вменяем, чтобы откликнуться.

Хатчисон вернулся в лагерь в 14.00, и поэтому у него было гораздо больше сил, чем у меня. Ему не удалось поднять меня, но он попытался растормошить клиентов и шерпов из других палаток. Однако все были слишком измотанными и замерзшими. Тогда Хатчисон вышел в бурю один.

В ту ночь он шесть раз выходил на улицу из палатки в поисках заблудившихся альпинистов, но ураган был таким свирепым, что он не отважился отойти дальше чем на несколько метров от лагеря.

– Ветер был неимоверно сильным, – вспоминает он. – Кристаллы снега летели в лицо, словно из пескоструйного пистолета. Я выдерживал на улице не более пятнадцати минут. Потом мне становилось очень холодно, и я снова возвращался в палатку.

Сидя среди альпинистов, потерявшихся на восточном краю седла, Бейдлман заставлял себя не терять бдительности, чтобы не упустить момент, когда ураган начнет стихать. Ближе к полуночи он неожиданно заметил над головой несколько звезд и начал кричать, чтобы остальные посмотрели на небо. Ветер все еще неистовствовал, но небо над их головами начало проясняться, и они увидели силуэты Эвереста и Лхоцзе. Используя положение гор в качестве ориентиров, Клив Шёнинг понял, в какой стороне находится четвертый лагерь. Они с Бейдлманом стали перекрикиваться, стараясь расслышать друг друга в шуме ветра, и Шёнинг убедил проводника в том, что знает дорогу к палаткам.

Бейдлман пробовал уговорить всех встать на ноги и двигаться в направлении, указанном Шёнингом, но Питтман, Фокс, Уэтерс и Намба были слишком слабы, чтобы идти. К тому времени Бейдлману стало ясно, что если кто-нибудь из них не доберется до палаток и не приведет группу спасателей, то все они неизбежно погибнут. Поэтому Бейдлман собрал тех, кто мог передвигаться, после чего вместе с Шёнингом, Гаммельгард, Грумом и двумя шерпами ушел за помощью.

Четырех клиентов, которые не могли двигаться, они оставили под присмотром Тима Мэдсена. Мэдсен самоотверженно вызвался остаться и ждать прибытия помощи, потому что не хотел покидать свою девушку Шарлотту Фокс.

Еще через двадцать минут Бейдлман и его группа дошли до лагеря, где их встретил обеспокоенный Анатолий Букреев. Шёнинг и Бейдлман, с трудом ворочая языками, рассказали русскому гиду, где находятся пятеро клиентов, оставшихся под открытым небом, после чего в изнеможении рухнули в своих палатках.

Букреев спустился вниз на Южное седло на несколько часов раньше всех остальных членов команды Фишера. В 17.00, когда его товарищи по команде пробивались вниз, сквозь бурю, на высоте 8500 метров, Букреев уже был в своей палатке, отдыхал и пил чай. Позже опытные проводники будут спрашивать, почему он решил спуститься сам задолго до спуска всех своих клиентов, что является крайне безответственным поведением для любого проводника. Один из клиентов этой группы испытывал к Букрееву глубокое презрение и утверждал, что в самый ответственный момент проводник просто «взял и сбежал»{40}.

Анатолий ушел с вершины около 14.00 и вскоре застрял в пробке, которая образовалась на ступени Хиллари. Как только толпа рассосалась, он очень быстро двинулся вниз по Юго-восточному гребню, не став дожидаться никого из клиентов, несмотря на то что обещал Фишеру наверху ступени Хиллари идти вниз с Мартином Адамсом. Именно поэтому Букреев прибыл в четвертый лагерь задолго до начала урагана.

После экспедиции, когда я спросил Анатолия, почему он тогда так торопился вниз и не стал дожидаться членов своей группы, он передал мне распечатанную расшифровку интервью, которое дал через переводчика несколькими днями ранее для журнала Men’s Journal. Букреев сказал мне, что прочитал эту расшифровку интервью и подтверждает ее правильность.

Я тут же на месте быстро прочитал его интервью, у меня возник ряд вопросов, касающихся спуска Букреева с вершины. Вот что он тогда мне ответил:

– Я оставался <на вершине> около часа… Было очень холодно – естественно, холод отнимал у меня силы… Я решил, что будет мало толку от того, что я стою, жду и мерзну. Я был бы гораздо более полезным, если бы вернулся в четвертый лагерь, чтобы подносить кислород возвращающимся альпинистам или помогать тем, кто сильно ослаб во время спуска… Когда долго не двигаешься на такой высоте, то от холода теряешь силы и способность что-либо делать.

Букреев был, бесспорно, более восприимчив к холоду, потому что шел на Эверест без дополнительного кислорода. Если бы он продолжал медленно спускаться без кислорода и при этом ждал клиентов, то его шансы обморозиться и переохладиться резко увеличились. Как бы там ни было, он быстро спустился вниз, не дожидаясь своей группы. Надо сказать, именно так он и вел себя на протяжении всей экспедиции, что подтверждают последние письма и телефонные звонки Фишера из базового лагеря в Сиэтл.

Когда я спросил его, почему он оставил своих клиентов на гребне вершины, Анатолий стал настаивать, что сделал это в интересах команды.

– Я был бы гораздо полезней, если бы согрелся на Южном седле и смог носить наверх кислород, когда он закончится у клиентов.

Действительно, вскоре после наступления темноты, когда группа Бейдлмана не вернулась, а буря превратилась в настоящий ураган, Букреев понял, что они попали в беду, и предпринял смелую попытку принести им кислород. Однако в его планах был один большой просчет: ни у него, ни у Бейдлмана не было рации. Поэтому Анатолий не мог знать, что случилось с отсутствующими альпинистами и где они могут находиться.

Несмотря на это, около 19.30 Букреев вышел из четвертого лагеря на поиски группы.

– Видимость была около одного метра, а потом и того меньше. Я включил налобный фонарь и стал дышать кислородом, чтобы идти быстрее. Я нес три баллона. Я пробовал идти быстрее, но видимость пропала совсем… Я чувствовал себя, словно слепой. Это очень опасно, потому что можно упасть в трещину, можно свалиться в пропасть на южной стороне Лхоцзе, на 3000 метров вниз. Я пытался идти наверх, но было темно, я не смог найти закрепленную веревку.

Поднявшись на 200 метров над Южным седлом, Букреев понял, что его поиски ни к чему не приведут, и вернулся к палаткам. Он потом говорил о том, что сам едва не заблудился. В любом случае хорошо, что Букреев тогда оставил попытку спасения группы, потому что в тот момент его товарищей по команде уже не было там, где он их искал. К тому времени, когда Букреев прекратил свои поиски, группа Бейдлмана уже бродила по самому седлу, то есть на 200 метров ниже тех мест, где искал их русский проводник.

Букреев вернулся в четвертый лагерь к 21.00. Его очень беспокоила судьба отсутствующих девятнадцати альпинистов, но поскольку он не знал, где они могут находиться, ему не оставалось ничего другого, как только ждать. Потом, в 0.45, в лагерь пришли Бейдлман, Грум, Шёнинг и Гаммельгард.

– Клив и Нил выбились из сил и говорили с большим трудом, – вспоминает Букреев. – Они сказали мне, что Шарлотта, Сэнди и Тим нуждаются в помощи и что Сэнди едва жива. Потом в общих чертах объяснили мне, где они находятся.

Узнав о возвращении части альпинистов, Стюарт Хатчисон вышел, чтобы помочь Груму.

– Я привел Майка в его палатку, и он был просто мертвым от усталости, – вспоминает Хатчисон. – Он пытался говорить, но это требовало от него мучительных усилий, словно он находился при смерти и это были его последние слова. «Ты должен организовать несколько шерпов. И отправить их за Беком и Ясуко», сказал он мне. Потом он указал рукой в направлении стены Канчунг.

Но Хатчисон не смог организовать спасательную экспедицию. Чулдум и Арита, шерпы из команды Холла, которые не поднимались на вершину, потому что их оставили в резерве в четвертом лагере специально для такого непредвиденного случая, оказались совершенно недееспособными из-за отравления угарным газом, которым надышались во время приготовления пищи в плохо проветриваемой палатке. Чулдума даже рвало кровью. А четыре других шерпа из нашей команды слишком промерзли и ослабли после восхождения на вершину.

После экспедиции я спрашивал Хатчисона, почему он, узнав о местонахождении отсутствующих альпинистов, не попытался поднять Фрэнка Фишбека, Лу Касишке или Джона Таска, либо не попробовал еще раз поднять меня, чтобы попросить о помощи в проведении спасательной операции.

– Было настолько очевидно, что все вы совершенно выбились из сил, что я даже не стал просить вас о помощи. Все вы настолько устали, что я решил – если вы попытаетесь участвовать в спасательной операции, то только усложните ситуацию, и все закончится тем, что спасать придется еще и вас.

В результате Стюарт ушел в бурю один, но снова вернулся, дойдя до края лагеря, – он боялся, что не сможет найти дороги назад, если отойдет далеко от палаток.

В это же самое время Букреев тоже пытался организовать команду спасателей, но он не встретил Хатчисона и не заходил в нашу палатку. Действия Букреева и Хатчисона не были скоординированными между собой. Я в то время так и не понял, что они пытаются организовать спасательную экспедицию. В конце концов Букреев, так же как и Хатчисон, обнаружил, что все те, кого ему удавалось поднять, оказывались слишком уставшими, больными или испуганным, поэтому русский проводник решил, что он сам приведет назад группу потерявшихся альпинистов. Он снова отважно вышел в бушующий ураган и около часа обыскивал седло, но не смог никого найти.

Букреев не собирался сдаваться. Он вернулся в лагерь, получил от Бейдлмана и Шёнинга более подробные и четкие указания о местонахождении пострадавших и снова ушел в ураган. В этот раз он заметил тусклый свет затухающего налобного фонаря Мэдсена и по этому свету смог найти потерявшихся альпинистов.

– Они лежали на льду без движения, – рассказывает Букреев. – Они не могли говорить.

Мэдсен был еще в сознании и мог передвигаться самостоятельно, но Питтман, Фокс и Уэтерс были совершенно беспомощны, а Намба, казалось, уже умерла.

После того как Бейдлман и другие поднялись и ушли за помощью, Мэдсен собрал вместе оставшихся альпинистов и заставлял каждого двигаться, чтобы не замерзнуть.

– Я посадил Ясуко к Беку на колени, – вспоминает Мэдсен. – Но он к этому времени ни на что не реагировал, а Ясуко не двигалась вообще. Чуть позже я увидел, что она лежит на спине на льду, и снег задувает ей в капюшон. Она где-то потеряла перчатку, ее правая рука была голой, и пальцы сжаты так крепко, что я не смог их распрямить. Казалось, они промерзли до самых костей.

– Я подумал, что она мертва, – продолжает Мэдсен. – Но чуть позже она вдруг зашевелилась, что меня ужасно удивило. Она слегка изогнула шею, словно собиралась сесть, ее правая рука поднялась, но этим все и закончилось. Ясуко продолжала лежать на спине и больше не двигалась.

Как только Букреев обнаружил группу, ему стало ясно, что он сможет за один раз привести только одного альпиниста. Он нес кислородный баллон, который они с Мэдсеном подсоединили к маске Питтман. Затем Букреев знаками показал Мэдсену, что вернется назад как можно быстрее, и ушел с беспомощной Фокс назад к палаткам.

– После того как они ушли, – рассказывает Мэдсен, – Бек свернулся калачиком и больше не двигался. Сэнди прикорнула у меня на коленях и тоже замерла без движения. Я кричал на нее: «Эй, не переставай шевелить руками! Покажи мне свои руки!». А когда она привстала и показала мне руки, я увидел, что обе ладони голые, а перчатки болтаются у нее на запястьях.

Я попытался засунуть ее руки назад в перчатки, как вдруг совершенно неожиданно Бек пробормотал: «Эй, я все понял». После этого он немного откатился в сторону, встал на большой камень, повернулся лицом к ветру и вытянул по бокам руки. Через секунду налетел порыв ветра и сдул его назад в темноту, куда луч моего налобного фонаря уже не доставал. Больше я его не видел.

Толя вернулся вскоре после этого и схватил Сэнди. Я собрал свои вещи и поплелся за ними, стараясь не терять из виду свет налобных фонарей Толи и Сэнди. К тому времени я был уверен, что Ясуко уже мертва, а поиски Бека были делом совершенно бесполезным.

Когда они, наконец, добрались до четвертого лагеря, было 4.30 утра, и небо на востоке начинало светлеть.

УЗНАВ ОТ МЭДСЕНА, ЧТО ЯСУКО НЕ ВЕРНУЛАСЬ, БЕЙДЛМАН ПОЧТИ ЧАС ПЛАКАЛ В СВОЕЙ ПАЛАТКЕ.

Глава 16. Южное седло

11 мая 1996 года, 6:00. 7900 метров

Я не доверяю никаким рассказчикам, утверждающим, что они держат под контролем свои чувства. По-моему, тот, кто претендует на понимание и сопереживание, но при этом совершенно очевидно держится спокойно, является глупцом и лгуном. Понимать – значит дрожать. Вспоминать – значит пережить заново и быть раздавленным… Я восхищаюсь убедительностью, возникающей только тогда, когда рассказчик стоит на коленях перед лицом события.

Гарольд Бродки «Манипуляции»

В 6 утра 11 мая Стюарту Хатчисону удалось в конце концов растрясти и поднять меня.

– Энди нет в его палатке, – мрачно сообщил он. – И непохоже, что он ночевал в какой-нибудь другой. Я думаю, он не вернулся.

– Гарольд не вернулся? – переспросил я. – Не может быть! Я своими глазами видел, как он подошел к лагерю.

Я был совершенно шокирован и сбит с толку этой новостью, натянул ботинки и поспешил на поиски Харриса. Ветер дул так сильно, что несколько раз сбил меня с ног, но рассвет был ясным и прозрачным, а видимость – великолепной. Чуть больше часа я обыскивал всю западную половину седла, заглядывал за валуны, ощупывал искромсанные, давно заброшенные палатки, но так и не нашел никаких следов Харриса. Адреналин зашкаливал, слезы застилали глаза, но мгновенно замерзали и слепляли веки. Куда же мог пропасть Энди? Это просто в голове не укладывалось.

Я отправился к тому месту над седлом, откуда Харрис соскользнул вниз по льду, и потом методично прошел по маршруту, по которому он следовал в направлении лагеря. Его путь пролегал по широкой, почти ровной ледяной ложбине. С места, где я последний раз видел Харриса перед тем, как сгустились облака, ему надо было резко повернуть налево и пройти к палаткам десять-пятнадцать метров вверх по каменистому склону.

Однако я понимал: если Харрис не повернул налево, а продолжал двигаться прямо, вниз по ложбине, то он бы мог быстро дойти до западного края седла. (А он легко мог ошибиться в условиях ужасной метели, даже если бы не был таким усталым и отупевшим от горной болезни.) Седло заканчивалось отвесной ледяной стеной Лхоцзе, уходящей вниз на 1200 метров. Там внизу была Долина Молчания.

Я стоял, не решаясь подойти чуть ближе к краю, а потом заметил едва заметные следы «кошек» – кто-то шел здесь в направлении бездны. Я сильно подозревал, что это могли быть следы Энди Харриса.

Когда прошлым вечером я пришел в лагерь, то рассказал Хатчисону, что видел, как Харрис благополучно добрался до палаток. Хатчисон сообщил об этом в базовый лагерь, а оттуда по спутниковому телефону эту информацию передали в Новую Зеландию девушке Харриса Фионе Макферсон. Она облегченно вздохнула, узнав, что Харрис невредим и находится в четвертом лагере. Теперь жена Холла в Новой Зеландии должна была сделать невообразимое: снова позвонить Макферсон и сообщить ей, что произошла ужасная ошибка, на самом деле Энди не вернулся и, по всей вероятности, погиб. Представляя этот телефонный разговор и свою роль в происшедшем, я ощутил подступающую тошноту и упал на колени. Я стоял, скрючившись, ощущая, как порывы ледяного ветра бьют мне в спину.

После часа, проведенного в напрасных поисках Энди, я вернулся в свою палатку как раз в то время, когда по рации шел разговор между базовым лагерем и Робом Холлом. Из этого разговора я узнал, что Роб был все еще наверху, на гребне вершины, и просил о помощи. Потом Хатчисон рассказал мне, что Бек и Ясуко погибли и что Скотт Фишер тоже находится где-то наверху на горе. Вскоре после этого батареи нашей рации разрядились, и мы больше не могли связываться с другими лагерями.

Обеспокоенные тем, что потеряли с нами контакт, члены команды IMAX, находящиеся во втором лагере, позвонили в южноафриканскую команду, чьи палатки стояли на седле всего в нескольких метрах от наших.

Дэвид Бришерс, руководитель экспедиции IMAX и альпинист, с которым я был уже двадцать лет знаком, рассказывал так:

– Мы знали, что у южноафриканцев был мощный радиопередатчик, поэтому попросили одного из членов их команды, находящегося во втором лагере, позвонить Вудалу на Южное седло и передать ему следующее: «Случилось ЧП. Там, наверху, умирают люди. Надо как-то связываться с оставшимися в живых из команды Холла, чтобы скоординировать спасательную операцию. Пожалуйста, дай Джону Кракауэру воспользоваться вашим радиопередатчиком». И, представь, Вудал отказал. Они прекрасно понимали, чем мы рискуем, но так и не дали нам свой радиопередатчик.

Сразу после экспедиции, когда я готовил статью для журнала Outside, я опросил всех, кого только смог, из команд Холла и Фишера. С большинством из этих людей я говорил по нескольку раз. Но Мартин Адамс с недоверием относился к журналистам и отказывался общаться со мной до тех пор, пока журнал не напечатал мою статью.

Когда, наконец, в середине июля я дозвонился до Адамса и он согласился со мной поговорить, я попросил его рассказать все, что он помнит о штурме вершины. Мартин был одним из наиболее сильных клиентов и в тот день шел в числе первых, в течение всего восхождения то не много обгоняя меня, то немного отставая. Он производил впечатление человека с удивительно хорошей памятью, и поэтому мне было очень интересно узнать, совпадет ли его версия событий с моей собственной.

По словам Адамса, во второй половине дня, когда он направился вниз с Балкона с высоты 8413 метров, он еще видел, что я был впереди, опережая его самого минут на пятнадцать. Но я спускался быстрее Адамса, и вскоре он потерял меня из вида.

– Когда я заметил тебя в следующий раз, было почти темно, – рассказывал он. – Ты пересекал Южное седло в тридцати метрах от палаток. Я узнал тебя по твоему яркому красному костюму.

Вскоре после этого Адамс спустился на плоский выступ, непосредственно над крутым ледяным склоном, который я прошел с огромным трудом. Там он провалился в небольшую трещину. Он смог выбраться из нее без посторонней помощи, затем упал в другую, более глубокую трещину.

– Лежа в этой трещине, я думал, что мне пришел конец, – вспоминает он. – Я долго из нее выбирался и в конце концов выбрался. Когда я вылез наверх, все мое лицо было в снегу, который быстро превратился в лед. Потом слева от себя я увидел сидящего на льду человека. У него на лбу светился фонарь, и я пошел в его направлении. Ночь еще не наступила, но было так темно, что я не мог разглядеть палатки.

– Так вот, я подошел к этому парню и спросил: «Эй, где находятся палатки?», и этот парень, кем бы он ни был, показал мне направление. Тогда я ответил, что и сам думал, что палатки находятся именно там. Потом этот парень проговорил что-то вроде: «Поосторожнее там. Склон здесь скользкий и круче, чем кажется. Может, нам вдвоем стоит принести веревку и несколько шурупов для льда». Я подумал: «Да гори все это огнем. Я пошел». Как только я сделал два или три шага, то упал и заскользил на животе вниз по льду, головой вперед. Пока я скользил, мой ледоруб зацепился за что-то, меня развернуло, и я смог остановиться у подножия этого склона. Я поднялся и побрел к палатке. Вот и вся история.

КОГДА АДАМС ОПИСЫВАЛ, КАК ВСТРЕТИЛСЯ С НЕИЗВЕСТНЫМ АЛЬПИНИСТОМ, А ПОТОМ СКОЛЬЗИЛ ВНИЗ ПО ЛЬДУ, У МЕНЯ ПЕРЕСОХЛО ВО РТУ, А ВОЛОСЫ НА ЗАТЫЛКЕ ВСТАЛИ ДЫБОМ.

– Мартин, – спросил его я, когда он закончил свой рассказ, – а ты не думаешь, что тем парнем, которого ты там встретил, мог быть я?

– Блин, нет, – засмеялся он. – Я не знаю, кто это был, но определенно это был не ты.

И тогда я рассказал ему о своей встрече с Энди Харрисом и об ужасном ряде совпадений: я столкнулся с Харрисом приблизительно в то же время, что и Адамс с тем парнем, и приблизительно в том же месте. Мой диалог с Харрисом был ужасно похож на диалог между Адамсом и тем неизвестным. И потом Адамс съехал по льду вниз головой точно так же, как Харрис.

Мы с ним обсуждали этот эпизод в течение нескольких минут, после чего Адамс пришел к следующему заключению:

– Так, значит, там, на ледяном склоне я все-таки говорил с тобой, – изумленно признал он. – И я ошибался, считая, что видел, как ты пересекал Южное седло непосредственно перед наступлением темноты. И это означает, что Энди Харриса там вовсе не было. Ну и ну! Слушай, чувак, теперь тебе придется разъяснять этот момент.

Я был ошеломлен. Два месяца я рассказывал людям, что Харрис сорвался с края Южного седла и там нашел свою смерть, но оказалось, что все было совсем не так. Моя ошибка доставила лишние страдания Фионе Макферсон, а также родителям Энди – Рону и Мэри Харрис, его брату Дэвиду Харрису и многим друзьям Энди.

Энди был крупным мужчиной, ростом выше ста восьмидесяти сантиметров и весом около девяноста килограммов, и он говорил с сильным новозеландским акцентом. Мартин был, по крайней мере, на пятнадцать сантиметров ниже Энди, весил около шестидесяти килограммов и говорил с сильнейшим техасским акцентом.

КАК Я МОГ ТАК ЖЕСТОКО ОШИБИТЬСЯ? НЕУЖЕЛИ Я ОСЛАБЕЛ НАСТОЛЬКО, ЧТО, ГЛЯДЯ В ЛИЦО СТОЯЩЕГО РЯДОМ СО МНОЙ НЕЗНАКОМЦА, ПЕРЕПУТАЛ ЕГО С ДРУГОМ, С КОТОРЫМ ПРОВЕЛ ШЕСТЬ ПРЕДЫДУЩИХ НЕДЕЛЬ?

И если Энди на самом деле не дошел до четвертого лагеря после того, как вышел на вершину, что же с ним все-таки произошло?

Глава 17. Вершина

10 мая 1996 года, 15:40, 8848 метров

Я думаю, наша неудача является следствием неожиданно испортившейся погоды. Вряд ли кому-либо довелось пережить такой месяц, какой пришлось пережить нам. Но мы все выдержали, даже погоду. Однако заболел наш товарищ, капитан Отс, на нашем складе не хватило топлива, и, наконец, ураган застал нас в одиннадцати милях от лагеря, в котором мы надеялись пополнить наши припасы.

Несомненно, не могло быть удара более сильного и более болезненного, чем этот последний… Мы шли на риск, мы знали, что подвергаем себя опасности, но все обстоятельства были против нас, поэтому мы не жалуемся, а покоряемся воле судьбы, твердо решив до конца делать все, что можем…

Если бы мы остались живы, я бы поведал историю о смелости, выносливости и стойкости моих товарищей, которая тронула бы сердце каждого англичанина. Эти скромные записки и наши мертвые тела расскажут вам эту историю.

Роберт Фолкон Скотт, «Послание к общественности», написанное им накануне смерти в Антарктике 29 марта 1912 года (из книги «Последняя экспедиция Скотта»)

Скотт Фишер поднялся на вершину 10 мая около 15.40 и обнаружил, что там его ждет преданный друг и сирдар Лопсанг Джанбу. Шерп достал свою портативную рацию из пуховика, вышел на связь с Ингрид Хант в базовом лагере, затем передал аппарат Фишеру.

– Мы все поднялись на вершину, – сообщил Фишер находящейся в базовом лагере Хант. – Боже, как я устал.

Через несколько минут на вершину взошел Макалу с двумя шерпами. Роб Холл тоже был там, с нетерпением поджидая появления Дага Хансена. Облака зловеще подползали к гребню вершины.

По утверждению Лопсанга, Фишер провел на пике пятнадцать-двадцать минут, неоднократно жалуясь на плохое самочувствие, чего он, прирожденный стоик, практически никогда не делал.

– Скотт сказал мне, что он слишком устал, что он болен и ему нужно лекарство для желудка, – вспоминает шерп. – Я дал ему чая, но он выпил совсем немного, только полчашки. Тогда я сказал ему: «Скотт, прошу, идем скорее вниз». И мы пошли.

Фишер отправился вниз первым около 15.55. Лопсанг объяснял: хотя Скотт пользовался кислородом во время всего восхождения, и его третий баллон, когда он уходил с вершины, был более чем на три четверти полным, по какой-то причине Фишер снял маску и перестал пользоваться кислородом.

Вскоре после того, как Фишер стал спускаться с вершины, вниз двинулся Макалу Го со своими шерпами, а за ними и Лопсанг. На вершине в полном одиночестве остался Холл, который дожидался Хансена. Чуть позже, после того как Лопсанг уже начал спускаться, где-то около 16.00 появился, наконец, Хансен. Даг мучительно и медленно перебирался через последний выступ на гребне. Увидев Хансена, Холл поторопился вниз, чтобы его встретить.

Самое позднее время возвращения, назначенное Холлом, истекло два часа назад. Холл был чрезвычайно консервативным, аккуратным и ответственным проводником. Он никогда не нарушал правила, поэтому многие его коллеги были крайне удивлены тем, он так странно повел себя и позабыл об осторожности.

Почему, недоумевали они, Роб не развернул Хансена назад раньше, сразу после того, как стало ясно, что американский альпинист не успевал подняться на вершину до назначенного времени?

Ровно за год до этого Холл повернул Хансена назад на Южной вершине в 14.30. Хансен был так близок к вершине, но не дошел до нее, что стало для него сильным ударом. Он неоднократно говорил, что вернулся на Эверест в 1996 году во многом из-за того, что его уговаривал Холл. Даг рассказывал, что Роб «раз десять» звонил ему из Новой Зеландии, убеждая попробовать еще раз. Даг очень решительно настроился, что в этом году обязательно покорит вершину.

– Я хочу сделать это и забыть про горы, – говорил он мне тремя днями ранее во втором лагере. – Я не хочу больше возвращаться сюда. Я уже слишком стар для таких подвигов.

Вполне логично предположить, что после того, как Холл так уговаривал Хансена вернуться на Эверест, ему было очень непросто во второй раз не дать своему клиенту возможность выйти на вершину.

– Очень тяжело повернуть клиента обратно, когда он находится уже высоко на горе, – объясняет новозеландский проводник Гай Коттер, поднимавшийся на Эверест с Холлом в 1992 году. Коттер также работал проводником в команде Холла в 1995-м, когда Хансен делал свою первую попытку. – Когда клиент видит, что вершина близко, и принимает твердое решение до нее дойти, он может просто рассмеяться тебе в лицо и продолжить восхождение.

Американский проводник-ветеран Питер Лев так сказал в интервью журналу Climbing после трагических событий на Эвересте:

– Мы думаем, что люди платят нам за то, чтобы мы принимали правильные решения, но на самом же деле люди платят нам за то, чтобы их привели на вершину.

Как бы там ни было, Холл не повернул Хансена назад ни в 14.00, ни в 16.00, когда он встретил своего клиента чуть ниже вершины. По словам Лопсанга, Холл обнял Хансена за плечи и помог пройти последние двадцать метров к вершине. Они постояли на вершине минуту или две, а затем развернулись и начали долгий и тяжелый спуск.

Когда Лопсанг увидел, что Хансен спускается очень неуверенно и спотыкается, он задержался, чтобы удостовериться, что Даг с Робом благополучно пройдут опасный карниз чуть ниже вершины. Потом шерп поспешил вниз по гребню за Фишером, который к тому времени опережал Лопсанга более чем на тридцать минут, и оставил Хансена и Холла на верхушке ступени Хиллари.

Сразу после того, как Лопсанг скрылся внизу за ступенью, у Хансена, очевидно, закончился кислород, и он окончательно выбился из сил. Он растратил все, чтобы выйти на вершину, а для спуска энергии у него уже не осталось.

– Похожая ситуация сложилась с Дагом в 1995 году, – рассказывал Эд Вистурс, который в тот год вместе с Коттером работал проводником в команде Холла. – Он был в порядке, пока поднимался, но как только начал спускаться, то сразу сдал умственно и физически. Он превратился в зомби, словно израсходовав все свои силы.

В 16.30, а затем в 16.41 Холл сообщал по рации, что они с Хансеном находятся в критическом положении высоко на гребне вершины и им срочно нужен кислород. Два полных баллона с кислородом ждали их на Южной вершине, и если бы Холл знал об этом, он мог бы достаточно быстро туда добраться, а затем подняться назад с новым баллоном для Хансена.

Но Энди Харрис, все еще находившийся у склада кислородных баллонов на Южной вершине и пребывающий в состоянии помутнения рассудка от кислородного голодания, услышал переговоры Холла и влез в его разговор с сообщением, что все баллоны на Южной вершине пусты. То есть Харрис сказал Холлу то, что чуть раньше сообщил Майку Груму и мне.

Грум услышал по своей рации разговор между Харрисом и Холлом, когда спускался по Юго-восточному гребню с Ясуко Намбой и находился чуть выше Балкона. Он попытался связаться с Холлом, чтобы сообщить, что Харрис не прав и на самом деле на Южной вершине есть полные баллоны с кислородом. Но, как объяснял Грум: «Моя портативная рация плохо работала. Я мог принимать большинство вызовов, но практически никогда мне не удавалось ни до кого дозвониться. Пару раз, когда мне все-таки удалось связаться с Робом и я попытался сказать ему, где находятся полные баллоны, меня немедленно прерывал Энди, упорно утверждавший, что на Южной вершине нет кислорода».

Холл не был уверен, есть ли кислород на Южной вершине, поэтому принял решение остаться с Хансеном и попытаться спустить почти беспомощного клиента вниз без кислорода. Но когда они добрались до верхушки ступени Хиллари, Холл понял, что не сможет спустить Хансена по вертикальному двенадцатиметровому обрыву вниз по стене, и они встали.

– Я-то сам могу спускаться вниз, – сообщал Холл по рации, тяжело и громко дыша. – Только, черт возьми, не знаю, как мне без кислорода спустить вниз по ступени Хиллари этого парня.

Незадолго до 17.00 Грум смог, наконец, связаться с Холлом и передать ему, что на самом деле кислород на Южной вершине есть. Через пятнадцать минут после этого на Южную вершину спустился Лопсанг, где и увидел Энди Харриса[25].

К этому времени, по словам Лопсанга, Харрис уже понял, что на Южной вершине есть, по крайней мере, два полных кислородных баллона, и попросил Лопсанга помочь ему поднять кислород Холлу и Хансену на верхушку ступени Хиллари.

– Энди сказал, что заплатит мне пятьсот долларов, если я принесу кислород Робу и Дагу, – вспоминал Лопсанг. – Но я должен заниматься только людьми из своей группы. Мне надо было проследить за Скоттом. Поэтому я сказал Энди: нет, мне надо быстро спускаться вниз.

В 17.30, когда Лопсанг уходил вниз с Южной вершины, он обернулся и увидел Харриса, медленно бредущего вверх по гребню вершины, чтобы помочь Холлу и Хансену. Энди был в ужасном состоянии (я видел его двумя часами ранее на Южной вершине, и уже тогда его состояние не предвещало ничего хорошего). НО ОН РЕШИЛСЯ НА ГЕРОИЧЕСКИЙ ПОСТУПОК, КОТОРЫЙ СТОИЛ ЕМУ ЖИЗНИ.

В это время, на несколько сотен метров ниже, Скотт Фишер, быстро слабея, спускался по Юго-восточному гребню. На высоте 8530 метров он вышел к верхушке скалистых выступов и оказался перед цепочкой низких, но сложных для прохождения зубьев, торчащих вдоль гребня. Он слишком устал, чтобы справиться со спуском по провешенным веревкам, поэтому съехал вниз на попе по примыкающему снежному склону. Это было легче, чем спускаться по веревкам, но после такого спуска он оказался ниже уровня скалистых выступов, а это значило, что ему предстояло подняться на сто метров по траверсу, по колено в снегу, чтобы снова вернуться на маршрут.

Тим Мэдсен, спускавшийся с группой Бейдлмана, около 17.20 случайно взглянул наверх с Балкона и увидел, как Фишер начал подниматься по траверсу.

– Он выглядел очень усталым, – вспоминает Мэдсен. – Он делал десять шагов, потом садился и отдыхал, шагал еще немного и отдыхал снова. Он двигался крайне медленно. Но выше Фишера я разглядел Лопсанга, спускающегося по гребню, и решил, что скоро шерп догонит Фишера, позаботится о нем и все будет в порядке.

По словам Лопсанга, он догнал Фишера около 18.00, чуть выше Балкона.

– Скотт не пользовался кислородом, поэтому я надел на него маску. Он сказал: «Я очень болен, мне плохо, не могу спускаться. Я собираюсь прыгнуть». Он говорил это много раз и вел себя, как сумасшедший. Поэтому я привязал к нему веревку, чтобы он не прыгнул вниз в Тибет.

Связавшись с Фишером веревкой длиной в двадцать метров, Лопсанг убедил своего друга не прыгать, и они стали медленно двигаться по направлению к Южному седлу.

– Был очень сильный ураган, – вспоминает Лопсанг. – Бум! Бум! Два раза словно выстрелили из пистолета – это прогремел гром. Два раза молния ударила очень близко от нас со Скоттом. Очень громко и очень страшно.

На сотню метров ниже Балкона пролегал мягкий заснеженный овраг, по которому они осторожно спускались, но потом овраг сменился склоном из оголенного, сыпучего сланца. Фишер был не в состоянии справиться с этим сложным участком спуска, так как чувствовал себя слишком плохо.

– Теперь Скотт не мог идти, и у меня была большая проблема, – говорит Лопсанг. – Я попробовал нести его, но я тоже очень устал. Скотт большой, а я очень маленький, я не мог его нести. Он сказал мне: «Лопсанг, иди вниз. Ты иди вниз». Я ответил ему: «Нет, я остаюсь здесь с тобой».

Около 20.00 Лопсанг с Фишером сидели на заснеженном выступе, как вдруг из-за кромешного урагана перед ними появились Макалу Го и два шерпа. Го обессилел почти так же, как и Фишер, и тоже не мог спускаться по сложному участку со сланцевой породой, поэтому шерпы посадили его возле Лопсанга и Фишера и продолжили спуск без него.

– Я пробыл со Скоттом и Макалу час или чуть больше, – рассказывает Лопсанг. – Я сильно замерз и очень устал. Скотт говорит мне: «Иди вниз. Пришли сюда Анатолия». Тогда я говорю: «О’кей, я иду вниз, я пришлю быстрого шерпа и Анатолия». Потом я усадил Скотта поудобнее и начал спускаться.

Лопсанг оставил Фишера и Го на выступе, расположенном на 370 метров выше Южного седла, и начал спускаться сквозь ураган. Видимость была очень плохой, он отклонился от маршрута на запад и спустился ниже уровня седла, потом понял свою ошибку и стал подниматься назад, вверх по северному краю стены Лхоцзе[26], чтобы попасть в четвертый лагерь. Около полуночи Лопсанг благополучно дошел до палаток.

– Я пришел к палатке Анатолия, – сообщил Лопсанг, – и сказал ему: «Пожалуйста, поднимись наверх, Скотт очень болен, он не может идти». Потом я зашел в свою палатку, упал и уснул мертвым сном.

Во второй половине дня 10 мая давний друг Холла и Харриса, Гай Коттер, находился в нескольких километрах от базового лагеря Эвереста. Коттер тогда работал проводником в экспедиции на Пумори и слушал радиопереговоры Холла. В 14:15 он поговорил с Холлом, находящимся на вершине, и узнал, что у того все в порядке. Однако в 16.30 Холл позвонил вниз, чтобы сообщить, что у Дага закончился кислород и он не в состоянии двигаться.

– Мне нужен баллон кислорода! – задыхаясь, полным отчаяния голосом говорил Холл, обращаясь ко всем, кто мог его слышать. – Пожалуйста, кто-нибудь! Умоляю!

Это известие сильно обеспокоило Коттера. В 16.53 он вышел на связь и настойчиво убеждал Холла спускаться к Южной вершине.

– Я хотел убедить его спуститься вниз за баллоном кислорода, – рассказывает Коттер. – Мы знали, что без кислорода Роб не смог бы ничего сделать для Дага. Роб сказал, что сам в состоянии спуститься, но не может спустить Дага.

Прошло сорок минут. Холл вместе с Хансеном все еще находились на верхушке ступени Хиллари и не двигались с места. Во время переговоров с Холлом в 17.36 и затем в 17.57 Коттер упрашивал своего товарища оставить Хансена и спускаться без него.

– Я ЗНАЮ, ЧТО ВЕЛ СЕБЯ КАК ПОСЛЕДНИЙ ПОДЛЕЦ, УГОВАРИВАЯ РОБА БРОСИТЬ СВОЕГО КЛИЕНТА, – ПРИЗНАЕТСЯ КОТТЕР. – НО К ТОМУ ВРЕМЕНИ СТАЛО СОВЕРШЕННО ЯСНО, ЧТО ДРУГОГО ВЫХОДА НЕТ.

Однако Холл не хотел бросать Хансена.

Потом до середины ночи от Холла больше не было никаких известий. В 2.46 ночи Коттер проснулся в своей палатке под Пумори и услышал длинный радиоразговор, переданный непреднамеренно – у Холла был микрофон на лямке рюкзака, который, видимо, случайно включился.

– Мне кажется, Роб даже не знал, что включилась его рация, – говорит Коттер. – Я услышал, как кто-то кричал – это мог быть Роб, но я точно не знаю, потому что сложно было разобрать из-за громкого ветра. Голос говорил что-то типа: «Шевелись! Не останавливайся!» Наверное, он говорил это Дагу, чтобы тот двигался дальше.

Если все это так и было, то получается, что в предрассветные часы того утра Холл и Хансен, возможно, в сопровождении Энди Харриса, в условиях бушующего урагана все еще шли от ступени Хиллари в направлении Южной вершины. И если это так, то это означает, что им потребовалось более десяти часов, чтобы преодолеть участок гребня, который обычно альпинисты проходят на спуске меньше чем за полчаса.

Я прекрасно понимаю, что все это чисто умозрительные заключения. Точно мы знаем только то, что в 17.57, когда Холл связывался с базовым лагерем, он и Хансен были все еще на ступени, а в 4.43 утра 11 мая, во время следующего разговора Холла с базовым лагерем, он спустился на Южную вершину. И к этому времени ни Хансена, ни Харриса с ним уже не было.

В течение следующих двух часов последовал ряд переговоров по рации, во время которых Роб говорил очень путано и иррационально. ВО ВРЕМЯ РАЗГОВОРА В 4:43 УТРА ОН СКАЗАЛ НАШЕМУ ДОКТОРУ БАЗОВОГО ЛАГЕРЯ, КАРОЛИНЕ МАККЕНЗИ, ЧТО У НЕГО ОТКАЗАЛИ НОГИ И ЧТО ОН «СТАЛ СЛИШКОМ НЕУКЛЮЖИМ, ЧТОБЫ ДВИГАТЬСЯ».

Тусклым, едва слышным голосом Роб прохрипел:

– Гарольд был со мной прошлой ночью, но теперь, кажется, его здесь нет. Он был очень слаб.

Потом, совсем запутавшись, он переспросил:

– Гарольд был со мной? Вы в этом уверены?[27]

К тому времени у Холла было два полных кислородных баллона, но клапаны на его маске так забились льдом, что он не мог включить подачу кислорода. Однако он сообщил, что пытается очистить клапаны и маску ото льда. После этого сообщения, по словам Коттера: «Все с облегчением вздохнули. Это была первая хорошая новость, которую мы от него услышали».

В 5.00 утра базовый лагерь организовал разговор по спутниковому телефону с Джен Арнольд, женой Холла, находящейся в городе Кристчерч в Новой Зеландии. В 1993 году она вместе с Холлом поднималась на вершину Эвереста и поэтому не питала никаких иллюзий относительно серьезности положения, в котором оказался ее муж.

– Когда я услышала его голос, все внутри меня оборвалось, – вспоминает она. – Мне было трудно разобрать, что он говорит, потому что все слова казались размазанными. Было ощущение, словно он говорит из космоса и при этом постоянно удаляется. Я была там и знаю, каково наверху в плохую погоду. Мы с Робом обсуждали невозможность спасательных работ на гребне вершины. Он тогда сказал: «С таким же успехом можно ожидать помощи, сидя на Луне».

В 5.31 утра Холл принял четыре миллиграмма дексаметазона и сообщил, что он все еще пытается очистить от льда свою кислородную маску. Разговаривая с базовым лагерем, он неоднократно интересовался состоянием Макалу Го , Фишера, Бека Уэтерса, Ясуко Намбы и других своих клиентов. Но больше всего он был озабочен судьбой Энди Харриса и продолжал справляться, где тот находится. Коттер говорит, что они пытались увести разговор от Харриса, который, вероятно, был уже мертв, «потому что мы не хотели, чтобы у Роба были причины оставаться наверху». В какой-то момент в разговор включился Эд Вистурс из второго лагеря и соврал: «Не переживай по поводу Энди, он внизу, здесь с нами».

Чуть позже Маккензи спросила Роба, как дела у Хансена. Тот ответил: «Дага уже нет». Это все, что он сказал, и это было его последнее упоминание о Хансене.

23 мая, когда Дэвид Бришерс и Эд Вистурс дойдут до вершины, они не найдут тела Хансена, однако увидят ледоруб, воткнутый на высоте около пятнадцати метров над Южной вершиной, в очень опасном месте на гребне, где заканчиваются провешенные веревки. Вполне возможно, что Холлу и/или Харрису удалось довести Дага Хансена вниз по веревке до этого места, где он поскользнулся и упал вдоль отвесной Юго-западной стены в пропасть глубиной более 2000 метров, оставив свой ледоруб. Впрочем, и это всего лишь догадка.

Гораздо труднее разобраться в том, что случилось с Энди Харрисом. Учитывая рассказ Лопсанга, разговоры с Холлом по рации и тот факт, что на Южной вершине нашли второй ледоруб, который совершенно точно принадлежал Энди, мы можем с уверенностью утверждать, что Харрис ночью 10 мая находился на Южной вершине с Холлом. Но кроме этого, мы практически ничего не знаем о том, как погиб молодой проводник.

В 6 часов утра Коттер спросил у Холла, осветило ли солнце то место, где он находится. «Почти», – ответил Роб. Это были хорошие новости, потому что чуть ранее Холл признался, что его колотит от страшного холода. Он говорил, что не в состоянии идти, и все слушающие его внизу понимали, что дела Холла совсем плохи.

СОВЕРШЕННО УДИВИТЕЛЬНЫМ БЫЛО ТО, ЧТО ХОЛЛ ВЫЖИЛ, ПРОВЕДЯ НОЧЬ БЕЗ УКРЫТИЯ И КИСЛОРОДА НА ВЫСОТЕ 8750 МЕТРОВ ПРИ УРАГАННОМ ВЕТРЕ И НА СОРОКАГРАДУСНОМ МОРОЗЕ.

Во время того же разговора Холл снова беспокоился о Харрисе.

– Кто-нибудь еще, кроме меня, видел Харриса этой ночью? – спрашивал он. Даже через три часа во время следующего разговора Роб был все еще обеспокоен тем, где находится Энди. В 8.43 он сказал следующее:

– Кое-что из вещей Энди все еще здесь. Я думал, он ночью продолжил спуск. Послушайте, вы мне можете сказать, где он?

Уилтон попробовала уйти от ответа, но Холл настаивал:

– О’кей, я к тому, что здесь его ледоруб, куртка и другие вещи.

– Роб, – ответил Вистурс из второго лагеря. – Если ты можешь надеть его куртку, сделай это. Продолжай спускаться и думай только о себе. Об остальных побеспокоятся другие. Главное, ты сам спускайся вниз.

После упорной четырехчасовой борьбы с обледеневшей маской Холл, наконец, очистил ее ото льда и около 9 утра начал дышать кислородом из баллона. К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ ОН ПРОВЕЛ БОЛЕЕ ШЕСТНАДЦАТИ ЧАСОВ НА ВЫСОТЕ 8750 МЕТРОВ БЕЗ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО КИСЛОРОДА.

Его друзья, находящиеся на несколько тысяч метров ниже, уговаривали его идти вниз.

– Роб, это Хелен из базового лагеря, – упрашивала Уилтон, с трудом сдерживая слезы. – Подумай о своем ребенке. Ты же хочешь увидеть его через пару месяцев, когда он родится, поэтому начинай спускаться.

Несколько раз Холл объявлял, что он готовится к спуску, в какой-то момент мы даже были уверены, что он в конце концов ушел с Южной вершины. В четвертом лагере Лхакпа Чхири и я, дрожа на ветру возле палаток, вглядывались в маленькое пятнышко наверху, медленно двигающееся по Юго-восточному гребню. Мы с Лхакпой были уверены, что это Роб, который, наконец-то, спускается вниз, поэтому хлопали друг друга по спине и радовались его возвращению. Но через час мой оптимизм исчез, потому что я понял, что пятнышко на склоне никуда не двигалось. Это был всего лишь камень или просто визуальный обман, вызванный большой высотой. На самом деле Роб так и не ушел с Южной вершины.

Около 9.30 утра Анг Дордже и Лхакпа Чхири вышли из четвертого лагеря и начали подниматься к Холлу на Южную вершину с термосом горячего чая и двумя дополнительными баллонами кислорода. Но добраться до Холла было чрезвычайно трудно. Предыдущей ночью Букреев отважно спас Сэнди Питтман и Шарлотту Фокс, но два шерпа намеревались сделать то, что было гораздо сложнее. Питтман и Фокс находились в двадцати минутах ходьбы от палаток по относительно ровной местности, Холл же был в 900 вертикальных метрах выше четвертого лагеря, а это при даже оптимальном стечении обстоятельств означало восемь или девять часов изматывающего подъема.

А погода для восхождения была далеко не самой лучшей. Ветер дул со скоростью 20 метров в секунду. Анг Дордже и Лхакпа устали и ослабели от холода во время восхождения на вершину, которое совершили накануне. Даже если бы им удалось добраться до Холла, то это произошло бы не раньше, чем к концу дня, и у них бы оставался один или два часа светового времени, чтобы справиться с еще более сложной задачей – спуском Холла вниз. Однако оба шерпа были настолько преданны Холлу, что, несмотря на минимальные шансы, стали быстро подниматься к Южной вершине.

Вскоре после этого два шерпа из команды «Горное безумие» – Таши Тшеринг и Нгаванг Сая Кая (отец Лопсанга, маленький, аккуратный человек с сединой на висках) – и один шерп из тайваньской команды направились вверх, чтобы спустить вниз Скотта Фишера и Макалу Го .

На высоте 340 метров над Южным седлом трое шерпов нашли ослабевших альпинистов на том самом выступе, где их оставил Лопсанг. Они пытались дать Фишеру кислород, но он уже ни на что не реагировал. СКОТТ ЕЩЕ ЧУТЬ ЗАМЕТНО ДЫШАЛ, НО ВЗГЛЯД ЕГО ЗАСТЫЛ, А ЗУБЫ БЫЛИ ПЛОТНО СЖАТЫ. ШЕРПЫ РЕШИЛИ, ЧТО ФИШЕРА УЖЕ НЕ СПАСТИ, И ОСТАВИЛИ ЕГО НА ЭТОМ ВЫСТУПЕ.

Они начали спускать Го , который, выпив горячего чая и дыша кислородом, был в состоянии самостоятельно двигаться вниз к палаткам на короткой страховке.

В начале того дня стояла солнечная и ясная погода, но, как и прежде, дул сильный ветер, и ближе к полудню верхушку горы заволокли плотные облака. Находившиеся внизу во втором лагере члены команды IMAX рассказывали, что было слышно, как ревет ветер над вершиной, словно прямо над ними пролетает «Боинг-747». Это при том, что второй лагерь располагался на 2 100 метров ниже.

Тем временем высоко на Юго-восточном гребне Анг Дордже и Лхакпа Чхири, несмотря на усиливающийся ураган, упорно двигались вверх к Холлу. Однако в 15.00, всего на 200 метров ниже Южной вершины, ветер и сильный мороз остановили их продвижение, и шерпы не смогли подняться выше. Они приложили героические усилия, но все оказалось безрезультатным, и когда они повернули назад, у Холла не осталось никаких шансов выжить.

Весь день, 11 мая, друзья и товарищи по команде умоляли Роба сделать над собой усилие и начать спускаться. Несколько раз Холл объявлял, что готовится к спуску, но потом передумывал и оставался на Южной вершине.

В 15.20 Коттер, который к тому времени пришел из своего лагеря из-под Пумори в базовый лагерь Эвереста, уговаривал Холла по рации: «Роб, спускайся!»

Холл с раздражением ответил ему:

– Послушай, приятель, если бы я знал, что смогу пристегнуться к веревкам и разобраться с узлами этими обмороженными руками, то начал бы спускаться еще шесть часов назад. Ты только пришли наверх пару ребят с большим термосом чего-нибудь горячего, и все у меня будет в порядке.

– Послушай, дело в том, старина, что парням, которые пошли сегодня вверх, пришлось повернуть назад из-за сильного ветра, – сказал Коттер, стараясь как можно деликатнее сообщить Робу, что попытка спасти его провалилась. – Поэтому мы считаем, что лучше всего тебе самому попробовать спуститься вниз.

– Я СМОГУ ВЫДЕРЖАТЬ ЗДЕСЬ И ВТОРУЮ НОЧЬ, ЕСЛИ ТЫ ПРИШЛЕШЬ СЮДА К УТРУ ПАРУ РЕБЯТ С ЧАЕМ, НЕ ПОЗЖЕ 9.30 – 10 ЧАСОВ УТРА, – ОТВЕТИЛ РОБ.

– Ну, ты силен, – сказал Коттер, и голос его задрожал. – Хорошо, завтра утром мы пришлем к тебе парней.

В 18.20 Коттер вышел на связь с Холлом, чтобы сообщить ему, что Джен Арнольд позвонила по спутниковому телефону из Кристчерч и ждет, пока ее соединят с Робом.

– Дай мне минуту, – попросил Роб, – что-то во рту пересохло. Съем немного снега перед тем, как поговорить с ней.

Через некоторое время снова послышался его голос. Он говорил искаженным, медленным голосом и сильно хрипел.

– Привет, любимая. Надеюсь, тебе тепло и ты лежишь в теплой постели. Как твои дела?

– Я даже не могу передать, как я за тебя волнуюсь. Я постоянно о тебе думаю! – ответила Джен. – Твой голос звучит чуть лучше, чем я ожидала… Тебе тепло, дорогой мой?

– Принимая во внимание высоту и то, что вокруг меня, я нахожусь в достаточно комфортабельных условиях, – ответил Холл дипломатично, стараясь не волновать ее.

– Как твои ноги?

– Я не снимал ботинки, чтобы проверить, но думаю, что немного обморозился…

– Когда ты вернешься, я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Я знаю, тебя спасут. Пожалуйста, не чувствуй себя одиноким, ты не один. Я посылаю тебе всю свою позитивную энергию!

Перед тем как закончить разговор, Холл сказал своей жене:

– Я люблю тебя. Спи спокойно, моя любимая. Пожалуйста, не переживай слишком сильно.

ЭТО БЫЛИ ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА, СКАЗАННЫЕ ХОЛЛОМ. ПОПЫТКИ ВЫЙТИ С НИМ НА СВЯЗЬ ЭТОЙ НОЧЬЮ И НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ОСТАЛИСЬ БЕЗУСПЕШНЫМИ. ЧЕРЕЗ ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ, КОГДА БРИШЕРС И ВИСТУРС ПОДНИМАЛИСЬ ЧЕРЕЗ ЮЖНУЮ ВЕРШИНУ НА ПИК ЭВЕРЕСТА, ОНИ НАШЛИ ХОЛЛА ЛЕЖАЩИМ НА ПРАВОМ БОКУ В НЕГЛУБОКОЙ ЛЕДЯНОЙ ВЫЕМКЕ. ВЕРХНЯЯ ЧАСТЬ ЕГО ТЕЛА БЫЛА ЗАНЕСЕНА СНЕГОМ.

Глава 18. Северо-восточный гребень

10 мая 1996 года. 8700 метров

Эверест являлся олицетворением мощи природной стихии. Мэллори противопоставил этой мощи силу человеческого духа. Он мог бы увидеть радость на лицах друзей, если бы добился успеха. Возможно, он представлял, как его успех вдохновит всех друзей-альпинистов, как он прославит Англию, как привлечет интерес мировой общественности, как увековечит свое имя и какое глубокое удовлетворение получит от ощущения, что прожил жизнь не зря… Возможно, он никогда так не думал, но в его голове непременно должна была присутствовать одна мысль: «Все или ничего». При выборе – отступить в третий раз или умереть, последнее, пожалуй, было для Мэллори более приемлемым. Отступление означало для него – как для человека, альпиниста и художника – такие страдания, которые он не смог бы пережить.

Сэр Френсис Янгхазбенд «Эпопея горы Эверест», 1926 год

Приблизительно в то же время, 10 мая в 16.00, когда обессиленный Даг Хансен, опираясь на плечо Роба Холла, вышел на вершину, три альпиниста из северной индийской провинции Ладакх передали по рации руководителю своей экспедиции, что они находятся на вершине Эвереста. Эти трое входили в состав команды, состоящей из тридцати девяти человек и организованной индо-тибетской пограничной службой. Их имена: Цеванг Саманла, Цеванг Палджор и Дордже Моруп. Они поднялись на вершину с тибетской стороны по Северо-восточному гребню, пройдя по тому знаменитому маршруту, на котором в 1924 году исчезли Джорж Мэллори и Эндрю Ирвин.

Ладакхцы вышли на штурм вершины только в 5.45 утра[28], группой из шести человек, из своего последнего лагеря, расположенного на высоте 8300 метров. К полудню, более чем за 300 вертикальных метров от вершины, они попали в те же штормовые облака, с которыми столкнулись и мы на другой стороне горы. Три члена этой команды признали свое поражение и около 14.00 повернули вниз, но Саманла, Палджор и Моруп, несмотря на ухудшающуюся погоду, продолжали двигаться вверх.

– Они заболели вершинной лихорадкой, – объяснял Харбхаджан Сингх, один из тех, кто повернул назад.

В 16.00 они достигли точки, которую ошибочно приняли за вершину. Это неудивительно, поскольку к тому времени облака так сгустились, что видимость упала до тридцати метров. Они передали по рации в свой базовый лагерь, расположенный на леднике Ронгбук, что вышли на вершину, после чего руководитель их экспедиции Мохиндор Сингх связался по спутниковому телефону с Нью-Дели и с гордостью сообщил о триумфе премьер-министру Нарасимхе Рао.

Празднуя свой успех, эти трое оставили – как они считали, на вершине – молитвенные флажки, церемониальные шарфы ката и альпинистские крюки, после чего начали спуск в условиях быстро набирающего силу урагана.

На самом деле ладакхцы дошли до высоты 8700 метров. До настоящей вершины оставалось еще около двух часов ходу, но к тому времени она была закрыта облаками. Тот факт, что ладакхцы остановились, не дойдя 150 метров до цели, объясняет, почему они не встретились с Хансеном, Холлом или Лопсангом на вершине.

Позже, когда стемнело, альпинисты, находившиеся ниже на Северо-восточном гребне, видели два светящихся налобных фонаря на высоте приблизительно 8600 метров, прямо над печально известным, опасным и крутым обрывом, именуемым Второй ступенью. Ни один из трех ладакхцев не вернулся в ту ночь в свой лагерь, и на радиосвязь они тоже больше не выходили.

На следующий день 11 мая в 1.45 пополуночи, приблизительно в то же время, когда Анатолий Букреев лихорадочно обыскивал Южное седло в поисках Сэнди Питтман, Шарлотты Фокс и Тима Мэдсена, два японских альпиниста в сопровождении трех шерпов, несмотря на ураганный ветер, вышли на штурм вершины. Они начали восхождение из того же высотного лагеря на Северо-восточном гребне, что и ладакхцы.

В 6 утра, когда японцы оказались у крутого скального выступа, который называется Первой ступенью, двадцатиоднолетний Эйсуке Сигекава и тридцатишестилетний Хироси Ханада с ужасом увидели одного из ладакхцев-альпинистов, возможно Палджора. После ночи, проведенной без укрытия и кислорода, он лежал в снегу, был страшно обморожен, но все еще жив. Альпинист едва слышно стонал. Японцы решили, что остановка и оказание помощи подвергнут опасности их собственное восхождение, и продолжили свое продвижение к вершине.

В 7.15 они вышли к подножию Второй ступени, представляющей собой головокружительно крутой утес из крошащегося сланца. Обычно его преодолевают по алюминиевой лестнице, закрепленной на утесе китайской экспедицией еще в 1975 году. Тут японские альпинисты с ужасом обнаружили, что лестница развалилась на части и местами отстает от скалы, поэтому им понадобилось полтора часа, чтобы преодолеть этот шестиметровый утес.

Прямо наверху Второй ступени они наткнулись на двух других ладакхцев, Саманлу и Морупа. Сразу после восхождения Ханады и Сигекавы британский журналист Ричард Коупер на высоте 6400 метров взял интервью у японцев. Согласно статье, опубликованной в Financial Times, один из ладакхцев был «явно близок к смерти, второй, скрючившись, сидел в снегу. Не было сказано ни слова. Не было предложено ни воды, ни еды, ни кислорода. Японцы пошли дальше и через пятьдесят метров остановились, чтобы отдохнуть и сменить кислородные баллоны».

ХАНАДА СКАЗАЛ КОУПЕРУ: «МЫ ИХ НЕ ЗНАЛИ. НЕТ, МЫ НЕ ДАЛИ ИМ ВОДЫ. МЫ НЕ ГОВОРИЛИ С НИМИ. У НИХ БЫЛА ПОСЛЕДНЯЯ СТАДИЯ ГОРНОЙ БОЛЕЗНИ. НАМ ПОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ОНИ ПРИ СМЕРТИ». СИГЕКАВА ОБЪЯСНЯЛ: «МЫ СЛИШКОМ УСТАЛИ, ЧТОБЫ ИМ ПОМОГАТЬ. ВЫСОТА БОЛЬШЕ 8000 МЕТРОВ – ЭТО НЕ ТО МЕСТО, ГДЕ МОЖНО ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ ВЫСОКОЭТИЧНЫЕ ПОСТУПКИ».

Отвернувшись от Саманлы и Морупа, японцы возобновили свое восхождение, прошли молитвенные флажки, которые ладакхцы оставили на высоте 8700 метров, и, продемонстрировав чудеса стойкости, в условиях ураганного ветра в 11.45 утра вышли на вершину. В это время Роб Холл находился на Южной вершине и боролся за свою жизнь. Он был от японцев всего в получасе хода вниз по Юго-восточному гребню.

Возвращаясь в свой высотный лагерь по Северо-восточному гребню, японцы снова прошли мимо Саманлы и Морупа на верхушке Второй ступени.

В этот раз Моруп, судя по всему, был уже мертв, Саманла был все еще жив, но безнадежно запутался в страховочной веревке. Шерп из японской команды по имени Пасанг Ками освободил Саманлу от веревки и быстро продолжил спуск вниз по гребню. Когда японцы миновали Первую ступень – то самое место, где они во время восхождения прошли мимо Палджора, лежавшего в снегу в бредовом состоянии, то уже не обнаружили третьего ладакхца.

Через семь дней экспедиция индо-тибетской пограничной службы предприняла вторую попытку штурма вершины. Выйдя из своего высотного лагеря 17 мая в 1.15, два ладакхца и три шерпа вскоре нашли тела своих замерзших товарищей по команде. Они сообщили, что один из них, в предсмертных муках, содрал с себя почти всю одежду. Тела Саманлы, Морупа и Палджора[29] оставили на горе, там, где они погибли, а пятеро альпинистов продолжили восхождение и вышли на вершину в 7.40 утра.

Глава 19. Южное седло

11 мая 1996 года, 7:30.7900 метров

Все шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья;

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды;

У добрых сила правоты иссякла,

А злые будто бы остервенились.

Уильям Батлер Йейтс «Второе пришествие»{41}

Когда в воскресенье, 11 мая, около 7.30 утра, я вернулся в четвертый лагерь, то был в буквальном смысле раздавлен всем тем, что случилось и все еще происходило. Я чувствовал себя совершенно разбитым физически и эмоционально после того, как в течение часа прочесывал Южное седло в поисках Энди Харриса. Результатом этим поисков стало понимание, что Энди мертв.

Радиопереговоры с Робом Холлом, находящимся на Южной вершине, слушал мой товарищ по команде Стюарт Хатчисон. Из всего услышанного стало понятно, что руководитель нашей экспедиции попал в очень тяжелую ситуацию, а Даг Хансен погиб. Члены команды Фишера, которые заблудились и провели почти всю ночь на седле, сообщили, что Ясуко Намба и Бек Уэтерс мертвы. А Скотт Фишер и Макалу Го , находившиеся на 360 метров выше палаток, по всей видимости, тоже погибли или близки к смерти.

Мой мозг, переваривавший этот ужасающий список потерь, находился в странном состоянии отстраненности от происходящего. Я чувствовал себя так, словно я не человек, а робот. У меня исчезли все чувства, но при этом я очень чутко осознавал все происходящее, будто спрятался глубоко внутри бетонного бункера и наблюдал разворачивающуюся вокруг меня трагедию сквозь узкую амбразуру.

Я тупо всматривался в небо, и мне казалось, что оно стало неестественно тусклого синего оттенка, словно его цвет вывели отбеливателем. Зубчатый горизонт светился похожим на корону маревом, мерцавшим и пульсировавшим в моих глазах. Я всерьез задавался вопросом, не привела ли меня эта круговерть спуска в кошмарную бездну помешательства.

ПОСЛЕ НОЧИ, ПРОВЕДЕННОЙ НА ВЫСОТЕ 7900 МЕТРОВ БЕЗ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО КИСЛОРОДА, Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ОБЕССИЛЕННЫМ И ИСТОЩЕННЫМ ДАЖЕ В БОЛЬШЕЙ СТЕПЕНИ, ЧЕМ В ПРЕДЫДУЩИЙ ВЕЧЕР ПОСЛЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ С ВЕРШИНЫ. Я ЗНАЛ, ЧТО ДО ТЕХ ПОР, ПОКА МЫ НЕ ПОЛУЧИМ ХОТЬ НЕМНОГО КИСЛОРОДА ИЛИ НЕ СПУСТИМСЯ НИЖЕ, МОЕ СОСТОЯНИЕ И СОСТОЯНИЕ МОИХ ТОВАРИЩЕЙ БУДЕТ БЫСТРО УХУДШАТЬСЯ.

Программа ускоренной акклиматизации, которой следовали Холл и большинство других современных покорителей Эвереста, является на удивление эффективной. Она позволяет альпинистам приступить к штурму вершины после относительно короткого четырехнедельного пребывания на высоте больше 5200 метров, включая только одну акклиматизационную вылазку с ночевкой на высоте 7300 метров{42}. При этом данная стратегия работает только при условии, что все участники экспедиции, находящиеся выше 7300 метров, имеют неограниченный доступ к кислороду. Если этого не происходит, то никто не поручится за безопасность альпинистов.

Я стал искать членов нашей команды и обнаружил, что Фрэнк Фишбек и Лу Касишке лежат в соседней палатке. Лу бредил, кроме того, у него была снежная слепота, он ничего не видел, не мог о себе позаботиться и только что-то бессвязно бормотал. Фрэнк выглядел так, словно находился в состоянии сильнейшего шока, но он делал все, что было в его силах, и заботился о Лу. Джон Таск и Майк Грум лежали в другой палатке, казалось, они спали или были в бессознательном состоянии. Хотя и я чувствовал себя абсолютно разбитым и очень слабым, но было совершенно понятно, что все остальные, за исключением Стюарта Хатчисона, находятся в еще более плохом состоянии.

Переходя от одной палатки к другой, я пытался найти хоть немного кислорода, но все баллоны, которые мне попадались, были пусты. Я страдал от недостатка кислорода и ужасной усталости, и мое состояние только усиливало ощущение хаоса и отчаяния. Из-за шума и треска развевающегося на ветру нейлона было невозможно переговариваться между палатками. Батареи в нашем единственном оставшемся радиопередатчике были почти разряжены.

В ЛАГЕРЕ ЦАРИЛА АТМОСФЕРА ПОЛНЕЙШЕГО И УГНЕТАЮЩЕГО ХАОСА, КОТОРЫЙ ТОЛЬКО УСИЛИВАЛСЯ ОТ ТОГО, ЧТО НАША КОМАНДА, ПОСЛЕДНИЕ ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ ПОЛНОСТЬЮ ПОЛАГАВШАЯСЯ НА СВОИХ ПРОВОДНИКОВ, ВДРУГ ОСТАЛАСЬ БЕЗ РУКОВОДСТВА.

Роба и Энди не было с нами, и хотя Грум находился в лагере, его прошлая ночь была такой кошмарной, что он был полностью выведен из строя. Грум был сильно обмороженным, он лежал без чувств в своей палатке и даже не мог говорить.

Двое наших проводников пали на поле боя, а третий был не в состоянии управлять экспедицией, поэтому роль руководителя взял на себя Стюарт Хатчисон. Это был нервный и порой слишком серьезно воспринимавший себя молодой человек, выходец из высших слоев англоязычного общества в Монреале. Он был блестящим исследователем в области медицины и из-за отсутствия времени принимал участие в крупных альпинистских экспедициях не чаще одного раза в два или в три года. Во время кризисной ситуации в четвертом лагере он решил взять управление в свои руки.

Пока я приходил в себя после бесплодных поисков Энди Харриса, Хатчисон организовал команду из четырех шерпов, чтобы найти тела Уэтерса и Намбы, которые остались лежать на дальнем краю седла, там, откуда Анатолий Букреев привел Шарлотту Фокс, Сэнди Питтман и Тима Мэдсена.

Поисковая группа шерпов, возглавляемая Лхакпой Чхири, отправилась на поиски, опередив Хатчисона. Тот оказался таким заторможенным в результате кислородного голодания, что забыл надеть ботинки, и чуть было не ушел из лагеря в легких вкладышах со скользкой подошвой. Только после того, как Лхакпа обратил внимание на эту ошибку, Хатчисон вернулся, чтобы обуться. Следуя в направлении, указанном Букреевым, шерпы быстро обнаружили два тела на сером усыпанном валунами ледяном склоне, у самого края стены Канчунг. Как и многие шерпы, они испытывали суеверный страх перед мертвыми, поэтому остановились приблизительно в двадцати метрах от тел в ожидании Хатчисона.

– Оба тела были частично занесены снегом, – рассказывает Стюарт Хатчисон. – Их рюкзаки валялись в стороне, метрах в тридцати выше по склону. Лица и торсы занесло снегом, наружу торчали только руки и ноги. Ветер неистово ревел над Южным седлом.

Первое тело, к которому он подошел, оказалось телом Намбы, но Хатчисон понял, кто это, только когда, опустившись на колени и не обращая внимания на ураганный ветер, соскреб с ее лица десятисантиметровый панцирь льда.

После этого Хатчисон с ужасом обнаружил, что она все еще дышит. Ясуко потеряла обе перчатки, и ее обнаженные кисти рук, судя по всему, промерзли насквозь, до кости. Ее глаза были широко открыты, а кожа на лице была цвета белого фарфора.

– Это ужасно, – вспоминает Хатчисон. – Я был совершенно подавлен тем, что увидел. Она была при смерти. Я не знал, что делать.

Потом он подошел к Беку, который лежал метрах в шести от Намбы. Голова Бека была тоже покрыта толстой коркой льда. На его ресницах и в волосах висели льдинки размером с виноградины. Отчистив от льда лицо Бека, Хатчисон обнаружил, что техасец тоже все еще жив.

– Бек что-то бормотал, но я не мог понять, что он хочет сказать. На его правой кисти не было перчатки, и рука была самым страшным образом обморожена. Я попытался посадить его, но мне это не удалось. Он тоже был при смерти, но все еще дышал.

Хатчисон был страшно потрясен увиденным и пошел к шерпам, чтобы спросить совета у Лхакпы. Лхакпа был ветераном Эвереста, и его в одинаковой степени уважали как сами шерпы, так и белые сагибы.

ЛХАКПА ПОСОВЕТОВАЛ ХАТЧИСОНУ ОСТАВИТЬ БЕКА И ЯСУКО ТАМ, ГДЕ ОНИ ЛЕЖАТ. ОН СКАЗАЛ, ЧТО ДАЖЕ ЕСЛИ ПРИНЕСТИ ИХ ЖИВЫМИ В ЧЕТВЕРТЫЙ ЛАГЕРЬ, ТО ОНИ ВСЕ РАВНО УМРУТ ДО ТОГО, КАК ИХ СМОГУТ СПУСТИТЬ В БАЗОВЫЙ ЛАГЕРЬ. А ЭТА ПОПЫТКА СПАСТИ ИХ ТОЛЬКО ПОДВЕРГНЕТ НАПРАСНОМУ РИСКУ ЖИЗНИ ОСТАЛЬНЫХ АЛЬПИНИСТОВ НА СЕДЛЕ, КОТОРЫМ ПРЕДСТОЯЛ ОПАСНЫЙ СПУСК И БОЛЬШИНСТВО ИЗ КОТОРЫХ ЕДВА ВОЛОЧИЛИ НОГИ.

Хатчисон решил, что Лхакпа прав. Это стало очень непростым решением, но выбора не было. Приходилось смириться с неизбежным концом Бека и Ясуко и использовать все ресурсы группы, чтобы помочь тем, кого можно было реально спасти. Это была классическая ситуация, когда надо было выбрать приоритеты и установить очередность оказания помощи раненым или пострадавшим, чтобы максимально увеличить число выживших.

Когда Хатчисон вернулся в лагерь, он с трудом сдерживал слезы и был похож на привидение. По его просьбе мы растормошили Таска и Грума, а затем собрались в их палатке, чтобы обсудить, что делать с Ясуко и Беком.

Последовал разговор, который был мучительным и нескладным. Мы избегали смотреть друг другу в глаза. Все же через пять минут все четверо согласились, что решение Хатчисона оставить Бека и Ясуко там, где они лежали, было правильным.

Кроме того, мы обсудили вопрос о спуске в этот же день во второй лагерь, но Таск настаивал, чтобы мы не уходили с седла, пока Холл оставался на Южной вершине.

– Я даже не хочу обсуждать наш спуск без Холла, – заявил он.

На самом деле в этом разговоре не было особого смысла, потому что Касишке и Грум были в столь плохом состоянии, что не смогли бы никуда идти.

– В тот момент меня волновало только то, чтобы с нами не повторилась история, случившаяся на Чогори в 1986 году, – говорит Хатчисон.

4 июля 1986 года семеро ветеранов Гималаев, в том числе и легендарный покоритель вершин, австриец Курт Димбергер, отправились на штурм Чогори – второй по высоте горы после Эвереста. Шестеро из них взошли на вершину, но во время спуска на верхних склонах Чогори на них налетел сильный ураган, из-за которого альпинисты были вынуждены остаться в палатках в штурмовом лагере на высоте 8000 метров. Ураган безостановочно бушевал в течение пяти дней, и альпинисты становились все слабее и слабее. Когда ураган, наконец, утих, только Димбергер и еще один человек смогли спуститься вниз живыми.

В тот день, когда мы обсуждали, что нам делать с Намбой и Уэтерсом и начинать ли спуск, Нил Бейдлман выгонял участников команды Фишера из палаток, чтобы отправить их вниз с седла.

– Все были в ужасном состоянии после предыдущей ночи, и мне нужно было приложить гигантские усилия, чтобы поднять их и вывести из палаток. Я буквально пинками заставлял некоторых людей надеть ботинки, – рассказывает он. – Но я был твердо убежден, что мы должны уходить немедленно. Нельзя оставаться на высоте 7900 метров дольше, чем это необходимо, ни к чему хорошему это не приведет. Я знал, что Скотта и Роба и пытаются спасти, поэтому все свои усилия направил на то, чтобы увести наших клиентов с седла и спустить их в один из расположенных ниже лагерей.

Букреев остался в четвертом лагере, чтобы дождаться Фишера, а Бейдлман медленно повел свою группу вниз с Южного седла. На высоте 7600 метров он остановился, чтобы сделать Питтман второй укол дексаметазона, потом все остановились на более длительное время в третьем лагере, чтобы отдохнуть и утолить жажду.

– Я был сильно удивлен, когда увидел этих ребят, – вспоминает Дэвид Бришерс, который находился тогда в третьем лагере. – По их внешнему виду можно было подумать, что они пережили пятимесячную войну. Сэнди была на грани шока и сквозь слезы повторяла: «Это было ужасно! Я просто сдалась и легла, чтобы умереть!» Казалось, что все они были в состоянии полнейшего изнеможения.

Когда уже почти стемнело и последние клиенты из группы Бейдлмана заканчивали спуск по отвесному льду в нижней части стены Лхоцзе, в 150 метрах от нижнего конца провешенных веревок появилось несколько шерпов из непальской экспедиции, организованной для очистки горы от мусора. Шерпы шли, чтобы помочь членам экспедиции. Когда группа альпинистов возобновила спуск, над ними начался камнепад. Камень размером с виноградину попал одному из шерпов прямо в затылок.

– Камень попал ему точно в затылок, – рассказывает Бейдлман, наблюдавший за этим с небольшого расстояния сверху.

– Меня чуть не вырвало, – вспоминает Клив Шёнинг. – Звук был такой, словно его ударили бейсбольной битой.

Удар был таким сильным, что от черепа шерпа откололся кусок размером с серебряную однодолларовую монету, шерп потерял сознание, у него остановилось дыхание и прекратилось сердцебиение. Он повис на веревке и начал скользить вниз, но Шёнинг перехватил тело, остановив его падение. Однако чуть позже, когда Шёнинг держал шерпа на руках, сверху свалился второй камень и снова попал шерпу прямо в затылок.

Несмотря на этот второй удар, через несколько минут пострадавший открыл рот и снова начал дышать. Бейдлман спустил его вниз к подножию стены Лхоцзе, где их встретил десяток шерпов из непальской команды, которые доставили пострадавшего во второй лагерь. По словам Бейдлмана, они с Кливом изумленно переглянулись, словно хотели друг друга спросить:

«ДА ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ? ЧЕМ МЫ ТАК РАССЕРДИЛИ ЭТУ ГОРУ?»

В апреле и в начале мая Роб Холл не раз выражал свою озабоченность тем, что одна или несколько менее компетентных команд могут совершить ряд грубых ошибок и попасть в беду, после чего нашей группе придется спасать их, отложив восхождение. Теперь же, по иронии судьбы, несчастье случилось именно с экспедицией Холла, и другие команды были вынуждены прийти нам на помощь.

Не выказывая никакого раздражения или недовольства, три команды: «Альпийские международные восхождения» под руководством Тодда Бурлесона, экспедиция IMAX, возглавляемая Дэвидом Бришерсом, и коммерческая экспедиция Мэла Даффа немедленно отложили свои планы по штурму вершины, чтобы помочь попавшим в беду альпинистам.

Днем в пятницу 10 мая, когда команды Холла и Фишера начали подъем из четвертого лагеря к вершине, экспедиция, возглавляемая Бурлесоном и Питом Этансом, прибыла в третий лагерь. В субботу утром, как только они узнали о произошедшей наверху трагедии, Бурлесон и Этанс оставили своих клиентов на высоте 7300 метров под присмотром своего третьего проводника Джима Уильямса и двинулись вверх на Южное седло, чтобы оказать нам помощь.

В это время Бришерс, Эд Вистурс и остальные члены команды IMAX находились во втором лагере. Бришерс немедленно приостановил съемки фильма, чтобы использовать все силы своей команды для спасательной операции. Сначала он передал мне сообщение, что на Южном седле в палатках экспедиции IMAX хранятся аккумуляторы. Я нашел аккумуляторы где-то около полудня, и благодаря этому команда Холла могла возобновить радиосвязь с нижними лагерями. Бришерс также сказал, что пятьдесят баллонов кислорода, с большим трудом доставленные на высоту 7900 метров для его команды, можно использовать на седле для нужд больных альпинистов и спасателей. Хотя это могло поставить под угрозу съемки его фильма, стоившего пять с половиной миллионов долларов, он, ни секунды не колеблясь, поделился своим кислородом.

Этанс и Бурлесон добрались поздним утром до четвертого лагеря и немедленно начали раздачу кислородных баллонов экспедиции IMAX всем, кто в них нуждался. Потом они стали ждать результатов операции шерпов по спасению Холла, Фишера и Го . В 16.35, стоя возле палатки, Бурлесон заметил человека, который медленно брел по направлению к лагерю деревянной походкой на негнущихся ногах.

– Эй, Пит, – позвал Бурлесон Этанса, – ты только посмотри. Кто-то идет в лагерь.

Обнаженная правая рука неизвестного, открытая всем ветрам и чудовищным образом обмороженная, была вытянута в некоем подобии застывшего нелепого приветствия. Кто бы это ни был, он напомнил Этансу мумию из дешевого фильма ужасов.

КОГДА ЭТА МУМИЯ ШАТАЮЩЕЙСЯ ПОХОДКОЙ ВОШЛА В ЛАГЕРЬ, БУРЛЕСОН ПОНЯЛ, ЧТО ПЕРЕД НИМ НЕ КТО ИНОЙ, КАК БЕК УЭТЕРС, КАКИМ-ТО ЧУДОМ ВОССТАВШИЙ ИЗ МЕРТВЫХ.

В предыдущую ночь, заблудившись вместе с Грумом, Бейдлманом, Намбой и другими членами группы, Уэтерс чувствовал, что замерзает все сильнее и сильнее.

– Я потерял правую перчатку, – рассказывает он. – Мое лицо заледенело. Руки замерзли. Я чувствовал, что коченею все больше, не могу сосредоточиться, в конце концов, я просто провалился в забытье.

Всю оставшуюся ночь и большую часть следующего дня оцепеневший и еле живой Бек пролежал на льду на диком ветру. Он не помнил, как Букреев приходил за Питтман, Фокс и Мэдсеном. Он также не помнил, как утром его нашел Хатчисон и очистил лед с его лица. Он пребывал в коматозном состоянии больше двенадцати часов. Потом во второй половине дня, в субботу, по какой-то невообразимой причине, свет включился внутри безжизненного мозга Бека, и к нему вернулось сознание.

– Вначале мне показалось, что я сплю, – рассказывал Бек. – Я пришел в себя, и мне показалось, что я лежу в кровати. Я не чувствовал ни холода, ни какого-либо дискомфорта. Я повернулся на бок, открыл глаза и сразу увидел свою правую руку, которая торчала прямо перед лицом. Тут я понял, что ужасно обморозился, и это вернуло меня к действительности. В конце концов, я очнулся настолько, чтобы понять, что вляпался в дерьмо так, что дальше не куда, на помощь рассчитывать не приходится, следовательно, лучшее, что я могу сделать, – это помочь себе сам.

Хотя Бек ничего не видел правым глазом, а левым мог различать окружающие предметы в радиусе не более метра, он начал двигаться прямо против ветра, сделав правильный вывод, что лагерь находится именно в том направлении.

Если бы он ошибся и пошел в противоположном направлении, то свалился бы вниз со стены Канчунг, до края которой было всего десять метров. Приблизительно через полтора часа он наткнулся на «неестественно гладкие, голубоватые камни», которые оказались палатками четвертого лагеря.

Мы с Хатчисоном находились в нашей палатке и слушали радиопереговоры с Робом Холлом на Южной вершине, когда к нам, запыхавшись, вошел Бурлесон.

– Доктор, нам срочно нужна твоя помощь! – кричал он Стюарту, едва подойдя к двери. – Собирай свои инструменты. Только что пришел Бек, и он в очень плохом состоянии.

Онемевший от новости о чудесным воскрешении Бека, Хатчисон тут же выполз наружу. Он, Этанс и Бурлесон разместили Бека в одной из пустых палаток, засунули его в два спальных мешка, положили туда несколько бутылок с горячей водой и дали ему кислород.

– Тогда ни один из нас и не надеялся, что Бек переживет эту ночь, – признается Хатчисон. – Я едва смог нащупать пульс на его сонной артерии, это была так называемая «пляска сонных артерий»{43}, то есть последний, предсмертный пульс человека. Казалось, он был при смерти. И даже если бы он дожил до утра, я не мог представить, как мы будем спускать его вниз.

К этому времени три шерпа, которые ушли наверх, чтобы спасти Скотта Фишера и Макалу Го , вернулись в лагерь вместе с Макалу. Они оставили Фишера на выступе, на высоте 8300 метров, потому что решили, что спасти его уже невозможно.

УВИДЕВ, ЧТО БЕК ВЕРНУЛСЯ В ЛАГЕРЬ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ВСЕ РЕШИЛИ, ЧТО ОН УМРЕТ, АНАТОЛИЙ БУКРЕЕВ НЕ ПОЖЕЛАЛ РАНЬШЕ ВРЕМЕНИ ХОРОНИТЬ ФИШЕРА. В 17.00 В УСЛОВИЯХ УСИЛИВАЮЩЕГОСЯ УРАГАНА РУССКИЙ ПРОВОДНИК НАПРАВИЛСЯ ВВЕРХ ОДИН, ЧТОБЫ ПОПЫТАТЬСЯ СПАСТИ СКОТТА.

– Я нашел Скотта около семи часов вечера, может, в семь тридцать или в восемь, – говорит Букреев. – Было уже темно. Очень сильный ураган. На лице Фишера была кислородная маска, но баллон был пуст. Рукавиц на нем не было. Молния пуховика расстегнута, и куртка спущена с одного плеча, одна рука совсем голая. Я уже не мог ему ничем помочь. Скотт умер.

С тяжелым сердцем Букреев прикрыл лицо Фишера рюкзаком, словно саваном, и оставил его на том выступе, где он лежал. Потом он забрал фотоаппарат Скотта, его ледоруб и любимый карманный нож, который позже Бейдлман передаст девятилетнему сыну Скотта в Сиэтле, и начал спускаться вниз.

Начавшийся в субботу вечером ураган оказался даже сильнее того, что накрыл седло в предыдущую ночь. К тому времени, когда Букреев вернулся вниз в четвертый лагерь, видимость упала до пары метров, и он с трудом нашел палатки.

Благодаря щедрости экспедиции IMAX я впервые за тридцать часов вдохнул баллонный кислород, после чего заснул мучительным, неспокойным сном, несмотря на страшный шум неистово хлопающей на ветру палатки. Вскоре после полуночи, когда мне приснился кошмар об Энди, в котором он падал вниз вдоль стены Лхоцзе по свисающей веревке и спрашивал, почему я не удержал ее второй конец, меня разбудил Стюарт Хатчисон.

– Джон, – кричал он сквозь рев урагана. – Я переживаю по поводу нашей палатки. Как ты думаешь, она выдержит? Ее не снесет?

Я с трудом выплывал из мрака тревожного сна, словно утопающий человек из глубин океана. Лишь только через минуту я смог сообразить, почему Стюарт так взволнован: ветер прижал к земле половину нашего укрытия, и оно неистово сотрясалось при каждом порыве ветра. Несколько шестов сильно погнулись, и в свете моего налобного фонаря было видно, что два основных шеста, казалось, вот-вот упадут. Порывы ветра нагнали внутрь палатки мелкой снежной пыли, которая покрыла все и вся. Никогда и нигде до этого я не попадал в такой сильный ураган, даже на ледяном щите Патагонии, который считается самым ветреным местом на планете. Если бы палатка развалилась до наступления утра, нам бы пришлось очень несладко.

Мы со Стюартом собрали наши ботинки и всю одежду и расположились с подветренной стороны палатки. Усевшись и уперевшись спинами в поврежденные шесты, следующие три часа, несмотря на предельную усталость, мы сопротивлялись урагану, поддерживая истерзанный нейлоновый купол так, словно это был вопрос жизни и смерти. Я подумал о Робе, находящемся наверху на Южной вершине, на высоте 8740 метров, без кислорода и без укрытия, и мне стало так невыносимо больно, что я попытался прогнать эти мысли.

Перед самым рассветом в воскресенье, 12 мая, у Стюарта закончился кислород.

– Без кислорода мне стало по-настоящему холодно, – вспоминал он. – Я начал терять чувствительность в руках и ногах. Я боялся, что не смогу в таком состоянии спуститься вниз с седла. Боялся, что если не пойду вниз этим утром, то вообще никогда уже отсюда не спущусь.

Я отдал Стюарту свой кислородный баллон, потом перерыл все вещи вокруг нас и нашел другой баллон с остатками кислорода. После чего мы начали собирать вещи и готовиться к спуску.

Когда я рискнул высунуть нос наружу, то увидел, что, по крайней мере, одну незанятую палатку унесло ветром с седла. Потом я заметил Анга Дордже, который одиноко стоял на ужасном ветру и безутешно рыдал из-за потери Роба. После экспедиции, когда я рассказал его канадской подруге Марион Бойд о том, как Анг горевал, она объяснила: «Анг Дордже считает своим предназначением в этом воплощении обеспечение безопасности людей. Мы с ним много говорили об этом. Это является его важнейшей задачей с точки зрения религии и определяет условия его следующей жизни{44}.

Хотя формально Роб был руководителем экспедиции, Анг Дордже считал, что он несет ответственность за безопасность Роба, Дага Хансена и остальных. Поэтому когда они погибли, он винил себя в том, что не смог их уберечь».

Хатчисон опасался, что Анг Дордже настолько убит горем, что может отказаться идти вниз, и умолял его немедленно начать спуск с седла. В 8.30 утра сильно обмороженный Майк Грум заставил себя выйти из палатки. Исходя из предположения, что Роб, Энди, Даг, Скотт, Ясуко и Бек уже мертвы, он собрал Хатчисона, Таска, Фишбека и Касишке и повел их вниз с седла. В связи с отсутствием других проводников я вызвался выполнять роль замыкающего.

Когда наша отчаявшаяся группа, выстроившись гуськом, медленно уходила из четвертого лагеря в сторону Отрога Женева, я набрался храбрости и решил зайти к Беку, который, как я предполагал, умер этой ночью. Я нашел его палатку, которую смял ураганный ветер, и увидел, что оба полога широко распахнуты. Однако когда я заглянул внутрь, то с ужасом обнаружил, что Бек все еще жив.

ОН ЛЕЖАЛ НА СПИНЕ И СУДОРОЖНО ДРОЖАЛ. ЛИЦО ЕГО СТРАШНЫМ ОБРАЗОМ ВЗДУЛОСЬ, А НОС И ЩЕКИ БЫЛИ ПОКРЫТЫ ЧЕРНЫМИ, КАК ЧЕРНИЛА, ПЯТНАМИ ОБМОРОЖЕНИЙ. СИЛЬНЫЙ ВЕТЕР СДУЛ С БЕКА ОБА СПАЛЬНИКА, И ОН ОКАЗАЛСЯ СОВЕРШЕННО БЕСПОМОЩНЫМ НА УЖАСНОМ МОРОЗЕ, ПОТОМУ ЧТО ОБМОРОЖЕННЫМИ РУКАМИ НЕ МОГ НАКРЫТЬСЯ СПАЛЬНИКОМ ИЛИ ЗАСТЕГНУТЬ «МОЛНИЮ» ДВЕРИ ПАЛАТКИ. УВИДЕВ МЕНЯ, ОН ГРЯЗНО ВЫРУГАЛСЯ, КРИВЯ РОТ ОТ БОЛИ И ОТЧАЯНИЯ.

– Помощи здесь вообще не дозовешься! – сказал он и добавил, что вот уже два или три часа безрезультатно звал на помощь, но его криков не было слышно из-за воя ветра.

Бек проснулся в середине ночи и обнаружил, что крыша палатки провалилась от ветра.

– Ветер был настолько сильным, что стенку палатки прижало к моему лицу так плотно, что я едва мог дышать. Порыв ветра стих, и стенка палатки перестала меня душить, но через секунду ветер задул с новой силой, и стенка палатки ударила меня так, что я чуть не потерял сознание. Кроме этого, у меня начала опухать правая рука, на запястье которой были надеты эти идиотские наручные часы, и по мере того, как рука опухала все больше и больше, ремешок часов сжимал запястье все туже и туже, перекрывая доступ крови. Но руки у меня не действовали, поэтому я не мог снять эти проклятые часы. Я звал на помощь, но никто не пришел. Блин, это была кошмарная ночь. Чувак, ты не представляешь, как я обрадовался, когда увидел, что ты заглянул в мою палатку.

Я был в ужасе от состояния Бека, а также от того, что мы уже второй раз так непростительно и сильно его подводим, и едва не расплакался.

– Все будет хорошо, – соврал я, с трудом сдерживая рыдания и накрывая его спальным мешком. Потом я застегнул «молнию» на пологе и попытался починить палатку так, чтобы ее крыша не проваливалась. – Не беспокойся, приятель. Теперь ситуация под контролем.

Как только я сделал для Бека все, что было в моих силах, то сразу же связался по рации с доктором Маккензи в базовом лагере.

– Каролина! – кричал я на грани истерики. – Скажи, что мне делать с Беком? Он все еще жив, но мне кажется, что долго он не протянет. Он в очень плохом состоянии!

– Постарайся сохранять спокойствие, Джон, – ответила Маккензи. – Тебе надо спускаться с Майком и остальной группой. Где Пит и Тодд? Попроси их присмотреть за Беком, а сам иди вниз.

В панике я поднял Этанса и Бурлесона, и они немедленно направились в палатку Бека с термосом горячего чая. В то время как я торопливо выходил из лагеря, чтобы присоединиться к моим товарищам по команде, Этанс ввел четыре миллиграмма дексаметазона в бедро умирающего техасца. Все это, конечно, было очень правильно, но мне не верилось, что это может спасти Бека.

Глава 20. Отрог Женева

12 мая 1996 года, 9:45. 7890 метров

Одно серьезное преимущество, которое неопытность дарует начинающему альпинисту, состоит в том, что он не увязает в болоте традиций и на него не давит груз опыта его предшественников. Ему все кажется простым, и он выбирает прямые пути решения проблем, с которыми сталкивается. Конечно, такой подход редко приводит к успеху, а иногда имеет самые трагичные последствия, но человек не подозревает об этом, когда отправляется на поиски приключений. Если бы Морис Уилсон, Эрл Денман и Клевс Беккер-Ларсен были опытными альпинистами, они бы ни за что не отважились на осуществление своих безнадежных планов. И хотя эти люди практически не имели познаний в технике альпинизма, у них была решимость. И эта решимость помогла им многого добиться.

Уолт Ансуорт «Эверест»

В воскресенье утром, 12 мая, выйдя с Южного седла, я через пятнадцать минут догнал своих товарищей по команде, которые в тот момент спускались по гребню Отрога Женева. Наша группа представляла собой грустное зрелище: все мы настолько ослабли, что нам потребовалось невероятно много времени только для того, чтобы спуститься на несколько сот метров по заснеженному склону, расположенному чуть ниже Южного седла. Но самый печальной была численность нашей группы: три дня назад, когда мы поднимались по этому гребню, нас было одиннадцать человек. Теперь вниз спускались только шестеро.

Когда я догнал Стюарта Хатчисона, он был еще на вершине Отрога и готовился к спуску по страховочным веревкам. Я обратил внимание, что он был без солнцезащитных очков. Несмотря на пасмурный день, сильное ультрафиолетовое излучение на такой высоте могло очень быстро вызвать у него снежную слепоту.

– Стюарт! – попытался я перекричать ветер, показывая на свои глаза. – Очки!

– Ах да, – ответил он утомленным голосом. – Спасибо, что напомнил. Послушай, раз уж ты здесь, может, проверишь мою оснастку? Я так устал, что еле соображаю. Буду признателен, если ты все проконтролируешь.

Я проверил его оснастку и тут же обнаружил, что пряжка была застегнута не до конца. Если бы Стюарт так пристегнулся к веревке, пряжка под тяжестью его тела тут же расстегнулась и он бы кубарем скатился вниз по стене Лхоцзе. Когда я сказал Хатчисону об этом, он ответил:

– Да? Ну я так и думал. У меня слишком замерзли руки, чтобы я мог правильно пристегнуться.

Не обращая внимания на резкий ветер, я снял перчатки, плотно затянул ремни его оснастки вокруг пояса и отправил его вниз по Отрогу вслед за остальными. Когда Стюарт пристегивался страховкой к веревкам, он бросил свой ледоруб на землю и так его и оставил.

– Стюарт! – прокричал я ему. – А ледоруб?

– Слишком устал, не могу его нести, – прокричал он в ответ. – Оставь его там.

Я и сам был таким усталым, что не стал с ним спорить. Оставив ледоруб Стюарта на земле, я пристегнулся к веревке и последовал за ним по крутому склону Отрога Женева.

Через час мы дошли до верхнего края Желтой Полосы, где образовался затор, потому что по вертикальному известняковому утесу альпинисты должны были спускаться по одному и с большой осторожностью. Пока я ждал в конце очереди, нас догнали несколько шерпов из команды Фишера. Среди них был убитый горем и усталостью Лопсанг Джамбу. Я положил руку на его плечо и сказал, что очень сожалею о том, что случилось со Скоттом. Лопсанг бил себя кулаком в грудь и со слезами в голосе повторял:

– Мне очень не повезло, закончилась моя удача. Скотт погиб, это моя вина. Мне так не повезло! Я виноват! Мне очень не повезло.

Чуть не умирая от усталости, я приплелся во второй лагерь около 13.30. И хотя по всем понятиям я еще находился на большой высоте – 6500 метров, – здесь я чувствовал себя совсем не так, как на Южном седле. Убийственный ветер совершенно исчез. Я уже не дрожал от холода и не боялся обморожения. Теперь я обильно потел под лучами жаркого солнца. Наконец пропало ощущение, что я нахожусь в опасности и жизнь моя висит на волоске.

Я увидел, что нашу палатку-столовую превратили в импровизированный полевой госпиталь, в котором работали датский доктор из команды Мэла Даффа – Хенрик Йессен Хансен и Кен Камлер, американский доктор и клиент в экспедиции Тодда Бурлесона. В 15.00, когда я сидел там за чашкой чая, шестеро шерпов вошли в палатку с Макалу Го на руках, и доктора сразу же принялись за работу.

Они немедленно уложили его на пол, сняли одежду и поставили ему капельницу. Обследовав его обмороженные руки и ноги, которые были словно глянцевые и тускло блестели, Кемлер мрачно заметил: «Это самое сильное обморожение, которое я когда-либо видел». Когда он спросил Го , можно ли сфотографировать его обмороженные конечности, чтобы зафиксировать их состояние с целью дальнейшего лечения, тайваньский альпинист широко улыбнулся в знак согласия. Казалось, тайванец гордился своими ужасными ранами, демонстрируя их, как солдат шрамы.

Полтора часа спустя, когда доктора все еще были заняты Макалу, по рации раздался голос Дэвида Бришерса:

– Мы спускаемся вниз с Беком. Доставим его во второй лагерь до темноты.

НЕ СРАЗУ ДО МЕНЯ ДОШЛО, ЧТО БРИШЕРС ГОВОРИЛ ВОВСЕ НЕ О ТОМ, ЧТО С ГОРЫ СПУСТЯТ МЕРТВОЕ ТЕЛО: ДЭВИД И ЕГО ЛЮДИ ВЕЛИ ВНИЗ ЖИВОГО БЕКА. Я ПРОСТО НЕ ПОВЕРИЛ СВОИМ УШАМ. СЕМЬ ЧАСОВ НАЗАД, ОСТАВИВ ЕГО НА ЮЖНОМ СЕДЛЕ, Я БОЯЛСЯ, ЧТО ОН НЕ ДОЖИВЕТ И ДО ПОЛУДНЯ. БЕКА В ОЧЕРЕДНОЙ РАЗ БРОСИЛИ, НО ОН СНОВА НЕ СДАЛСЯ И НАОТРЕЗ ОТКАЗАЛСЯ УМИРАТЬ.

Как потом рассказывал Пит Этанс, вскоре после того, как Беку ввели дексаметазон, к техасцу чудесным образом вернулись силы.

– Около половины одиннадцатого мы помогли ему одеться, натянули сверху оснастку и обнаружили, что он в состоянии встать на ноги и самостоятельно идти. Ты не представляешь, как все мы были удивлены.

Они начали спускаться с седла. Этанс шел прямо перед Беком, говоря ему, куда ставить ноги. Бек положил руку на плечо Этанса, а Бурлесон крепко держал техасского альпиниста сзади за ремни оснастки. Так они медленно и осторожно спускались с горы.

– Временами ему требовалась серьезная помощь, но на самом деле он передвигался гораздо лучше, чем можно было ожидать, – рассказывает Этанс.

На высоте 7600 метров, у верхней части крутого известнякового утеса – Желтой Полосы, они встретились с Эдом Вистурсом и Робертом Шауэром, которые быстро спустили Бека вниз по скале. В третьем лагере к ним присоединились Бришерс, Джим Уильямс, Вейкка Густафсон и Арасели Сегарра. Восемь сильных альпинистов спустили покалеченного Бека вниз по стене Лхоцзе гораздо быстрее, чем мы проделали этот путь сегодня утром.

Узнав, что Бека спускают вниз, я пошел в свою палатку, с трудом натянул альпинистские ботинки и отправился вверх навстречу группе спасателей. Я думал, что увижу их в нижней части стены Лхоцзе. Однако я встретил их уже через двадцать минут после начала подъема от второго лагеря. Бек был на короткой страховке, но все же шел самостоятельно. Бришерс и компания спускали его по леднику в таком быстром темпе, что я едва за ними поспевал.

Бека поместили в палатке-госпитале рядом с Го , и врачи начали снимать с него одежду.

– Бог ты мой! – воскликнул доктор Кемлер, когда увидел правую руку Бека. – Да он обморозился еще сильнее, чем Макалу!

Через три часа, когда я заполз в свой спальный мешок, доктора все еще оттаивали обмороженные конечности Бека в теплой воде, работая при свете своих налобных фонарей.

На следующее утро, в понедельник 13 мая, сразу после рассвета я вышел из лагеря и, прошагав четыре километра по глубокой расщелине Долины Молчания, вышел к краю ледопада. Там, следуя инструкциям, переданным по рации из базового лагеря Гаем Коттером, я стал искать ровную площадку, которая могла бы послужить местом для посадки вертолета.

Вот уже пару дней Коттер беспрерывно звонил по спутниковому телефону, пытаясь организовать эвакуацию Бека с нижней оконечности Долины Молчания, чтобы не спускать его по опасным лестницам и веревкам ледопада – с его сильно обмороженными руками это было бы слишком сложно и рискованно.

В прошлом вертолеты уже приземлялись в Долине Молчания. В 1973 году итальянская экспедиция использовала два вертолета для доставки грузов из базового лагеря. Но это было чрезвычайно опасное мероприятие, потому что вертолет должен был лететь на предельной высоте, буквально на грани технических возможностей машины. В тот год один из арендованных итальянцами вертолетов разбился на леднике. С тех пор за все прошедшие двадцать три года никто больше не предпринимал попыток приземлиться выше ледопада.

Но Коттер не сдавался, и американское посольство уговорило непальских военных попытаться использовать вертолет для эвакуации пострадавших из Долины Молчания. В понедельник, около 8.00, когда я тщетно разыскивал подходящее место для посадки вертолета среди нагромождения сераков на краю ледопада, в моей рации прозвучал голос Коттера: «Вертолет в пути, Джон. Он прибудет с минуты на минуту. Найди побыстрее хорошую площадку для его приземления».

Я бросился наверх, надеясь обнаружить ровную площадку чуть выше ледника, и столкнулся с Беком, которого вели вниз на короткой страховке Этанс, Бурлесон, Густафсон, Бришерс, Вистурс и другие члены команды IMAX.

Бришерсу за время его долгой режиссерской деятельности не раз доводилось работать с разными вертолетами, поэтому он быстро нашел посадочную площадку на высоте 6050 метров. По бокам площадки зияли две огромные трещины. Я привязал шелковый церемониальный шарф ката к бамбуковой палке, чтобы можно было видеть направление ветра, а Бришерс в это время, используя в качестве краски бутылку ярко-красного лимонада, нарисовал на снегу гигантский крест в центре посадочной площадки. Через несколько минут появился Макалу Го , которого несколько шерпов тащили вниз по леднику на куске брезента. Еще через минуту мы услышали шум вертолета, который бешено молотил лопастями в разреженном воздухе.

За штурвалом оливкового цвета вертолета «Б2 – Белка» сидел подполковник непальской армии Мадан Кхатри Чхетри. С вертолета заранее сняли все лишнее для данной миссии оборудование и залили минимально необходимый запас топлива. Вертолет два раза заходил на посадку, но каждый раз в последний момент взлетал вверх. Третья попытка Мадана оказалось удачной, и он посадил дрожащую «Белку» на ледник так, что хвост машины завис над бездонной трещиной. Не выключая работавшего на полных оборотах двигателя и не сводя глаз с панели управления, Мадан поднял вверх один палец, показывая нам, что может взять на борт только одного пассажира. На такой высоте лишний вес может стать причиной катастрофы при взлете.

Обмороженные ноги Го оттаяли во втором лагере, и он не мог не только идти, но и стоять, поэтому мы с Бришерсом и Этансом решили, что первым должен улететь тайваньский альпинист.

– Извини, – заорал я Беку, стараясь перекричать рев турбин. – Будем надеяться, что он прилетит еще раз.

Бек философски кивнул.

Мы подняли Го , погрузили его в вертолет, и машина тяжело оторвалась от земли. Как только «лыжи» вертолета поднялись от поверхности ледника, Мадан наклонил нос машины вперед, камнем упал за край ледопада и скрылся в тумане. Над Долиной Молчания повисла напряженная тишина.

Тридцать минут спустя, когда мы стояли у взлетной площадки и обсуждали, как спустить Бека, снизу послышался слабый звук вертолетного двигателя. Звук становился все громче и громче, и наконец мы снова увидели маленький оливковый вертолет. Мадан долетел до Долины Молчания и развернулся машину так, чтобы ее нос был направлен в сторону склона. Потом он уверенно посадил «Белку» точно на красную метку на леднике, и Бришерс с Этансом моментально погрузили на борт Бека. Через несколько секунд вертолет снова поднялся в воздух и полетел на фоне западного плеча Эвереста, словно гигантская металлическая стрекоза. Через час Бек и Макалу Го уже были в больнице в Катманду.

Когда члены команды спасателей разошлись, я еще долго сидел в одиночестве на снегу, тупо уставившись на свои ботинки и пытаясь осмыслить все, что произошло за последние семьдесят два часа.

ПОЧЕМУ ВСЕ ПОШЛО НЕ ТАК? ПОЧЕМУ МЫ ДОПУСТИЛИ ГИБЕЛЬ ЭНДИ, РОБА, СКОТТА, ДАГА И ЯСУКО? НО КАК БЫ Я НИ СТАРАЛСЯ, Я НЕ МОГ НАЙТИ ОТВЕТЫ НА ЭТИ ВОПРОСЫ. МАСШТАБ КАТАСТРОФЫ БЫЛ НАСТОЛЬКО ГИГАНТСКИМ, НАСТОЛЬКО ЗА ГРАНЬЮ ВСЕГО, ЧТО КОГДА-ЛИБО РИСОВАЛО МНЕ МОЕ ВООБРАЖЕНИЕ, ЧТО МОЙ МОЗГ ПРОСТО ОТКАЗЫВАЛСЯ ЭТО ВОСПРИНИМАТЬ.

Потеряв надежду что-либо понять, я надел рюкзак и пошел вниз к закованному злыми чарами ледопаду, обеспокоенный лишь мыслью о предстоящем мне последнем путешествии по лабиринтам разваливающихся сераков.

Глава 21. Базовый лагерь Эвереста

13 мая 1996 года. 5400 метров

От меня будут ждать зрелого суждения об экспедиции, которое просто невозможно в ситуации, когда все мы были так близки к цели…

С одной стороны, Амундсен, который напрямик дошел до полюса, был там первым и возвратился без людских потерь, не утруждая себя и своих людей больше, чем это было необходимо в каждый конкретный день полярной экспедиции. С другой стороны – наша экспедиция, которая подвергалась страшным опасностям, продемонстрировала чудеса нечеловеческой выносливости и покрыла себя бессмертной славой, увековеченной памятными проповедями в церквях и монументами, но которая пришла к полюсу только для того, чтобы понять, что все это ужасное путешествие оказалось бесполезным, и наши лучшие люди погибли во льдах. Игнорировать это противоречие было бы смешно, а написать книгу, не упомянув всего этого, было бы пустой тратой времени.

Апслей Черри-Гаррард «Самое плохое путешествие в мире», отчет об обреченной экспедиции Роберта Фалькона Скотта к Южному полюсу в 1912 году

Спустившись утром 13 мая к подножию ледопада Кхумбу, я прошел по склону последний отрезок пути и на краю ледника встретил ждавших меня Анга Тшеринга, Гая Коттера и Каролину Маккензи. Гай всучил мне пиво, а Каролина крепко обняла. Потом я помню только то, что сел на лед, закрыл лицо руками, слезы покатились по моим щекам, и я плакал так, как не плакал с тех пор, когда был ребенком. Я был в безопасности, тяжесть напряжения предыдущих дней упала с моих плеч, и я плакал о своих погибших товарищах, плакал от благодарности за то, что остался жив, плакал, потому что мне было стыдно за то, что я выжил, а другие погибли.

Во вторник, во второй половине дня, Нил Бейдлман «председательствовал» на заупокойной службе в лагере «Горного безумия». Отец Лопсанга Джангбу, которого звали Нгаванг Сая Кая, был ламой. Под серым, как сталь, небом он жег можжевеловые благовония и бубнил буддийские молитвы. Нил сказал несколько слов, потом выступил Гай, Анатолий Букреев оплакивал гибель Скотта Фишера. Я, страшно запинаясь, произнес несколько слов в память о Даге Хансене. Пит Шёнинг попытался поднять дух собравшихся, призывая всех смотреть вперед, а не назад. Но после окончания службы, когда мы разошлись по своим палаткам, над базовым лагерем повисло похоронное уныние.

Следующим утром прилетел вертолет, чтобы эвакуировать Шарлотту Фокс и Майка Грума. У них были обморожены ноги, и двигаться дальше своим ходом им было рискованно. Потом, незадолго до полудня, Лу Касишке, Стюарт Хатчисон, Фрэнк Фишбек, Каролина Маккензи и я вышли из базового лагеря и начали наш путь домой. Хелен Уилтон и Гай Коттер остались, чтобы пронаблюдать за демонтажем лагеря «Консультантов по приключениям».

В четверг 16 мая вертолет доставил нас из Фериче в селение Сянгбоче, расположенное над Намче-Базаром. Мы должны были дождаться рейса до Катманду, и на грунтовой взлетной полосе к нам со Стюартом и Каролиной подошли трое японцев с серыми лицами. Первый из них сказал, что его зовут Мунио Нукита. Он оказался высококвалифицированным гималайским альпинистом, дважды поднявшимся на вершину Эвереста. Нукита вежливо объяснил нам, что сейчас выступает в роли проводника и переводчика двух других господ, один из которых – Кеничи Намба – муж Ясуко Намбы, а второй – ее брат. В течение сорока пяти минут они задали нам много разных вопросов, но я смог ответить далеко не на все.

К тому времени весть о гибели Ясуко Намбы облетела всю Японию. Уже 12 мая – меньше чем через двадцать четыре часа после ее смерти на Южном седле – в самом центре базового лагеря приземлился вертолет, и из него выскочили два японских журналиста в кислородных масках. Обратившись к первому, кого они там встретили – а им оказался американский альпинист Скотт Дарсни, – журналисты спросили, что он знает о смерти Ясуко. Нукита предупредил, что теперь, спустя четыре дня, в Катманду нас встретит толпа журналистов и телерепортеров, которые захотят узнать подробности о смерти японской альпинистки.

В тот же день, ближе к вечеру мы сели на борт огромного вертолета «Ми-17» и поднялись в воздух сквозь просвет в облаках. Через час вертолет приземлился в международном аэропорту Трибхуван, и когда мы вышли, то тут же оказались под прицелом многочисленных микрофонов и телекамер. Мне, как журналисту, было весьма поучительно оказаться по другую сторону информационных баррикад. Бесчисленное множество репортеров, главным образом японских, желали услышать от нас подробный отчет о трагедии с точным описанием всех действий злодеев и героев. Однако хаос и страдания, свидетелем которых я оказался, было очень трудно передать словами. Через двадцать минут перекрестного допроса на солнцепеке на взлетной полосе меня спас консул американского посольства Дэвид Скенстед, который вытащил меня из толпы журналистов и отвез в отель Garuda.

После этого меня ждал еще целый ряд сложных интервью с другими репортерами, а потом допрос с пристрастием хмурых представителей непальского министерства по туризму. В пятницу вечером в Катманду я бродил по аллеям района Тамела в поисках спасения от глубочайшей депрессии. Я дал тощему непальскому мальчишке пригоршню рупий и взамен получил маленький бумажный пакетик с изображением рычащего тигра. Вскрыв пакетик в гостиничном номере, я высыпал часть его содержимого на лист папиросной бумаги. Бледно-зеленые «бошки» были покрыты клейкой смолой и пахли гнилыми фруктами. Я свернул косяк, выкурил его до конца, потом, ни в чем себе не отказывая, свернул еще один, потолще, выкурил его до половины, потушил в пепельнице, и в этот момент комната начала вращаться.

Лежа голым на кровати, я слушал доносящиеся сквозь открытое окно звуки ночи. Звонки рикш смешивались с гудками автомобилей, криками уличных торговцев, женским смехом и музыкой из соседнего бара. Распластавшись на спине, слишком укуренный, чтобы шевелиться, я закрыл глаза, предоставив липкому предмуссонному зною разливаться по моему телу. Мне казалось, что я расплавлюсь и впитаюсь в матрас. Череда причудливо разукрашенных буддистских колес Дхармы и большеносых персонажей из комиксов проплывала в неоновом свете перед моим внутренним взором.

Повернув голову, я уткнулся ухом в мокрое пятно. Оказалось, что по моему лицу обильно текут слезы и капают на простыню. Я чувствовал, как во мне клокочет обида и стыд, поднимаясь по позвоночнику откуда-то изнутри. Потом из меня хлынул неудержимый поток слез и соплей, я зарыдал и продолжал рыдать все сильнее и сильнее.

19 мая я вернулся в Штаты и привез с собой две большие сумки с вещами Дага Хансена, чтобы вернуть их тем людям, которые его любили. В аэропорту Сиэтла меня встретили его дети Энджи и Джейн, его подруга Карен-Мари, а также его друзья и родственники. При виде их слез я почувствовал себя глупым и никчемным идиотом.

Вдыхая густой воздух, напоенный запахами океана, я восхищался буйством весны в Сиэтле и, как никогда раньше, радовался очарованию влажной зелени. Терпеливо и медленно мы с Линдой начали процесс восстановления наших отношений. Двенадцать килограммов, потерянных мною в Непале, я набрал гораздо быстрее, чем хотелось бы. Простые удовольствия домашней жизни – завтрак с женой, любование заходом солнца над заливом, возможность встать посреди ночи и пойти босиком в теплую уборную – все это вызывало во мне вспышки радости, граничащей с восторгом. Но эти светлые мгновения омрачала длинная тень Эвереста, образ которой с течением времени постепенно тускнел.

Меня терзало чувство вины, и я до бесконечности откладывал звонок подруге Энди Харриса Фионе Макферсон и жене Роба Холла Джен Арнольд, пока они сами не позвонили мне из Новой Зеландии. Когда позвонила Фиона, я не смог найти слов, которые смирили бы ее гнев и объяснили смерть ее любимого. А Джен Арнольд во время разговора по большей части сама утешала меня.

Я прекрасно понимал, что восхождение на горные вершины – штука очень рискованная. Я признавал, что опасность является важной составляющей это игры, и без нее альпинизм мало бы чем отличался от сотен других пустяковых увлечений. Кому не хочется пощекотать нервы, прикоснуться к тайне смерти и хотя бы украдкой заглянуть за запретную границу жизни? Я был твердо убежден, что альпинизм – это прекрасный и замечательный вид спорта, и не вопреки, а как раз благодаря присущим ему опасностям.

Однако до моей поездки в Гималаи я никогда не видел смерть так близко. Более того, до поездки на Эверест я даже ни разу не был на похоронах! Смерть являлась для меня исключительно умозрительным понятием, пищей для абстрактных размышлений. Рано или поздно утрата подобной наивности совершенно неизбежна, но, когда это наконец произошло, шок был многократно усилен запредельным количеством смертей.

В ОБЩЕЙ СЛОЖНОСТИ ВЕСНОЙ 1996 ГОДА НА ЭВЕРЕСТЕ ПОГИБЛО ДВЕНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК. ТАКОГО КОЛИЧЕСТВА СМЕРТЕЙ В ТЕЧЕНИЕ ОДНОГО СЕЗОНА НЕ СЛУЧАЛОСЬ С ТЕХ ПОР, КАК СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ ЛЕТ ДО ЭТОГО НА ГОРУ СТУПИЛА НОГА ПЕРВОГО АЛЬПИНИСТА.

Шесть альпинистов из экспедиции Холла вышли на вершину, но только двое из них – Майк Грум и я – смогли вернуться назад. Из жизни ушли четыре члена команды, с которыми я вместе смеялся, страдал от горной болезни и вел долгие задушевные беседы. Мои действия, или, скорее, недостаток таковых, несомненно, сыграли свою роль в гибели Энди Харриса. А в те минуты, когда Ясуко Намба умирала на Южном седле, я находился всего в 300 метрах от нее. Я спрятался в палатке, позабыв о ее страданиях, и помышлял лишь о том, как спастись самому. Пятно позора на моей совести не из тех, что бесследно исчезнут через несколько месяцев горя и угрызений.

В конце концов я решил поведать о своей затянувшейся депрессии Кливу Шёнингу, который жил недалеко от меня. Клив сказал, что ему тоже очень тяжело из-за того, что на горе погибло так много людей, но, в отличие от меня, он не испытывал «комплекса вины оставшегося в живых».

– В ту ночь на Южном седле, – объяснил он, – я сделал все, что мог, чтобы спасти себя и людей, которые были рядом. К тому времени, когда мы вернулись к палаткам, у меня не осталось никаких сил. Я обморозил роговицу на одном глазу и практически ослеп. Я страдал от переохлаждения, бредил и дрожал так, что меня буквально трясло. Потеря Ясуко была для меня страшным ударом, но я не собираюсь брать на себя вину за ее смерть, потому что в душе знаю, что сделал все возможное, чтобы ее спасти. И тебе не стоит судить себя так строго. Тогда был страшный ураган. Вспомни состояние, в котором ты тогда был, и скажи – что ты мог сделать, чтобы ее спасти?

Скорее всего, ничего, согласился я. Но в отличие от Шёнинга, я никогда не буду в этом окончательно уверен. И то завидное душевное спокойствие, которого он достиг, мне остается совершенно недоступным.

МНОГИЕ СЧИТАЮТ, ЧТО ПРИ ОГРОМНОМ НАПЛЫВЕ НЕОПЫТНЫХ И НЕКВАЛИФИЦИРОВАННЫХ АЛЬП И Н ИСТОВ, ОСАЖДАЮЩИХ ЭВЕРЕСТ В НАШИ ДНИ, ТРАГЕДИЯ ПОДОБНОГО МАСШТАБА ДОЛЖНА БЫЛА СЛУЧИТЬСЯ ГОРАЗДО РАНЬШЕ.

Но никто не мог предположить, что такая трагедия может произойти с экспедицией, возглавляемой Робом Холлом. Холл все делал методично, аккуратно, с максимальной осторожностью, у него была продуманная система, которая должна была исключить возможность подобной катастрофы. Так что же все-таки произошло? Как можно все это объяснить – и не только родным и друзьям погибших, но и строгой и придирчивой общественности?

Вероятно, здесь сыграло роль самомнение Роба. Он стал таким уважаемым и признанным специалистом по сопровождению альпинистов самого разного уровня подготовки, что, наверное, немного зазнался. Холл не раз хвастливо заявлял, что мог бы довести до вершины чуть ли не любого мало-мальски подготовленного человека, и, казалось, его реальные успехи подтверждали, что это не голословное утверждение. Кроме прочего, он продемонстрировал замечательную способность преодолевать возникающие трудности.

Например, в 1995 году Холлу и его проводникам пришлось не только справляться с проблемами Хансена, но и спасать известную французскую альпинистку Шанталь Модюи, у которой случился обморок во время ее седьмой попытки покорения Эвереста без кислорода. Модюи потеряла сознание на высоте 8750 метров, и весь путь вниз, с Южной вершины до Южного седла, ее, по выражению Гая Коттера, пришлось тащить, «как мешок с картошкой». И когда после всех этих испытаний все альпинисты спустились с горы живыми и невредимыми, Холл мог возомнить, что для него на горе не существует неразрешимых проблем.

Необходимо отметить, что до своей последней экспедиции Холлу удивительно везло с погодой. И это тоже вполне могло пагубно повлиять на его бдительность.

Это подтверждает Дэвид Бришерс, совершивший более десятка гималайских экспедиций и трижды поднимавшийся на Эверест.

– В течение нескольких сезонов в день восхождения Роба всегда стояла прекрасная погода. На большой высоте его ни разу не накрыл ураган.

Следует подчеркнуть, что в том, что 10 мая поднялся штормовой ветер, не было ничего удивительного, потому что ураганы на Эвересте являются совершенно обычным явлением. Если бы ураган налетел двумя часами позже, то, скорее всего, все альпинисты остались бы живы. С другой стороны, если бы ураган начался хотя бы часом раньше, то вполне возможно, что погибли бы восемнадцать или двадцать человек, и я в том числе.

Временной фактор, вне всякого сомнения, сыграл в этой трагедии такую же большую роль, как и погода, и пренебрежение оговоренным временем спуска с вершины не могло пройти даром. Задержки и заторы возле страховочных веревок можно было предвидеть, а при разработке правильного графика движения их легко избежать. Но самое главное – нельзя было игнорировать заранее оговоренное время возвращения с вершины.

То, что обе экспедиции так сильно задержали свое возвращение, можно в некоторой степени объяснить соперничеством между Фишером и Холлом. До 1996 года Фишер еще никогда не водил группы на Эверест. С точки зрения бизнеса он очень стремился к тому, чтобы эта экспедиция прошла успешно. Он был сильно мотивирован, чтобы вывести своих клиентов на вершину, еще и потому, что среди них был и очень важный клиент – Сэнди Хилл Питтман.

Точно так же неудача плохо отразилась бы на бизнесе Роба Холла. Он не вывел ни одного клиента на вершину в 1995 году, и если бы то же самое повторилось в 1996-м (и если Фишеру удалось бы привести своих клиентов на вершину), то репутация компании Холла сильно пострадала.

Скотт был харизматичным человеком, и Джейн Бромет всеми силами продвигала Фишера на рынке проводников на Эверест. Фишер, не щадя сил, старался урвать кусок бизнеса Холла, и Роб это прекрасно понимал. Поэтому он не торопился разворачивать своих клиентов в ситуации, когда клиенты его конкурента по бизнесу продолжали двигаться к вершине.

НЕ СТОИТ ЗАБЫВАТЬ, ЧТО ХОЛЛ, ФИШЕР И ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ БЫЛИ ВЫНУЖДЕНЫ ПРИНИМАТЬ ВАЖНЫЕ РЕШЕНИЯ, НАХОДЯСЬ В ЗАТОРМОЖЕННОМ СОСТОЯНИИ КИСЛОРОДНОГО ГОЛОДАНИЯ. ГОВОРЯ О ПРИЧИНАХ ТРАГЕДИИ, НЕОБХОДИМО ПОМНИТЬ, ЧТО СОХРАНИТЬ ЯСНОСТЬ МЫШЛЕНИЯ НА ВЫСОТЕ 8800 МЕТРОВ ПРАКТИЧЕСКИ НЕВОЗМОЖНО.

Увы, все мы крепки задним умом. Некоторые альпинисты, шокированные количеством жертв, предложили принять ряд мер, позволяющих избежать подобных катастроф в будущем.

Например, прозвучало предложение ввести на Эвересте соотношение «один к одному» для проводников и клиентов. То есть каждый клиент должен подниматься в сопровождении личного проводника и идти все время в связке с ним.

Вероятно, самым простым способом уменьшения числа потерь в будущем стал бы запрет на использование баллонов с кислородом, за исключением случаев экстренной медицинской помощи. В результате этой меры небольшое количество «безбашенных» смельчаков могло бы погибнуть, поднимаясь на вершину без кислорода. Но огромному большинству среднеквалифицированных альпинистов пришлось бы повернуть назад, как только они достигли предела своих физических возможностей, а не забираться слишком высоко, туда, где у них могут начаться действительно серьезные проблемы. Если ввести запрет на использование кислорода, то на склонах Эвереста сразу станет меньше мусора и уменьшится количество желающих покорить «крышу мира». Далеко не все отважатся на покорение Эвереста в условиях, когда они не могут воспользоваться дополнительным кислородом.

Но деятельность проводников на Эвересте является весьма слабо регламентированным видом бизнеса, а занимающиеся этим вопросом бюрократы не в состоянии оценить ни квалификацию самого проводника, ни способности клиента. Кроме того, Непал и Китай, контролирующие доступ к вершине, являются крайне бедными государствами. Им нужна твердая валюта, поэтому правительства этих стран заинтересованы, чтобы выдавать как можно больше дорогостоящих разрешений на восхождение. Следовательно, крайне маловероятно, что они примут меры, которые значительно ограничат их доходы.

Анализ допущенных на Эвересте ошибок – дело весьма полезное, это могло бы помочь предотвратить в будущем подобные ошибки и гибель альпинистов на спуске. Однако не стоит себя обманывать тем, что детальное обсуждение трагических событий 1996 года поможет сократить количество жертв в целом.

Стремление составить перечень многочисленных промахов, чтобы потом «учиться на ошибках», является по большей части упражнением в самообмане. На самом деле трагическая судьба экспедиции 1996 года была во многих отношениях делом совершенно обычным. Хотя в тот весенний альпинистский сезон на Эвересте погибло рекордное число людей, 12 погибших – это только 3 процента от общего числа альпинистов (398), которые поднимались выше базового лагеря. Фактически это даже немного ниже среднеисторического показателя смертности (3,3 процента), рассчитанного за все годы покорения Эвереста. А можно посмотреть на это еще и с такой точки зрения: с 1921 по май 1996 года погибло 144 человека, а на вершину поднимались 630 раз – соотношение один к четырем. Прошлой весной 12 альпинистов погибли и 84 вышли на вершину – соотношение один к семи. Получается, что на самом деле 1996 год оказался менее опасным, чем среднестатистический год на Эвересте.

Сказать по правде, восхождение на Эверест всегда было чрезвычайно опасным предприятием и, несомненно, таким и останется – вне зависимости, будут ли в нем участвовать ведомые проводниками новички или только альпинисты-профессионалы мирового класса. Не стоит забывать, что до смерти Холла и Фишера на горе погибло много представителей альпинистской элиты, включая Питера Бордмена, Джо Таскера, Марти Хои, Джейка Бритенбаха, Мика Берка, Мишеля Парментье, Роджера Маршалла, Рея Дженета, а также Джорджа Ли Мэллори.

Что касается восхождений с проводниками, то мне очень быстро стало понятно, что в 1996 году лишь малая часть клиентов на горе (включая меня) правильно оценивала степень нашего риска: по определению, выше 7600 метров жизнь человека находится в огромной опасности. Поэтому уолтеры митти, мечтающие о покорении Эвереста, должны помнить:

КОГДА НА БОЛЬШОЙ ВЫСОТЕ В ЗОНЕ СМЕРТИ ПРОИСХОДИТ ЧТО-ТО НЕПРЕДВИДЕННОЕ (А РАНО ИЛИ ПОЗДНО ЭТО ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРОИСХОДИТ), ТО ДАЖЕ САМЫЕ ЛУЧШИЕ ПРОВОДНИКИ В МИРЕ НЕ ВСЕГДА МОГУТ СПАСТИ ЖИЗНЬ СВОЕГО КЛИЕНТА.

Более того, события 1996 года показали, что лучшие в мире проводники порой бессильны и не могут спасти даже самих себя. Четверо моих товарищей по команде погибли не потому, что система Роба Холла была ошибочной, – на самом деле ни у кого не было системы лучше и эффективней, – просто на Эвересте все системы рано или поздно ломаются с самыми трагическими последствиями.

Занимаясь подробным «разбором полетов» и пытаясь сделать выводы из всего произошедшего, легко упустить из виду тот факт, что альпинизм не был и никогда не будет безопасным, предсказуемым и укладывающимся в рамки строгих правил занятием.

Альпинизм идеализирует рискованное поведение: это спорт, самыми знаменитыми представителями которого всегда становились те, кто шел дальше и выше остальных. Альпинистам в целом не свойственен избыток благоразумия. И это в особой степени относится к покорителям Эвереста: как показывает история, когда предоставляется шанс подняться на самую высокую точку планеты, люди на удивление быстро прекращают здраво мыслить. Спустя тридцать три года после своего восхождения на гору по Западному гребню Том Хорнбейн предостерегает: «Все то, что случилось на Эвересте в этом сезоне, несомненно, повторится снова».

Не надо далеко ходить, чтобы убедиться, что урок, который Эверест преподал нам 10 мая, не пошел впрок. Для этого достаточно вспомнить, как развивались события на горе в последующие две-три недели.

17 мая, то есть через два дня после того, как команда Холла покинула базовый лагерь, двое альпинистов, австриец Рейнхард Власич и его товарищ по команде из Венгрии, без дополнительного кислорода поднимались на гору со стороны Тибета. Они дошли до лагеря на высоте 8300 метров на Северо-восточном гребне и расположились в палатке, оставшейся после участников неудавшейся ладакхской экспедиции. На следующее утро Власич стал жаловаться, что плохо себя чувствует, и вскоре потерял сознание. Врач из Норвегии, который случайно оказался поблизости, определил, что у австрийца произошел отек легких и мозга. Хотя доктор использовал при лечении кислород и необходимые медикаменты, к полуночи Власич скончался.

Тем временем на непальской стороне Эвереста участники возглавляемой Дэвидом Бришерсом экспедиции IMAX размышляли, что делать. В проект их фильма об Эвересте инвестировали пять с половиной миллионов долларов, поэтому члены команды были мотивированы предпринять попытку восхождения. В этой экспедиции были Бришерс, Эд Вистурс и Роберт Шауэр, и эта команда была, вне всякого сомнения, сильнейшей и наиболее компетентной на горе. Хотя они отдали половину своих кислородных баллонов спасателям и терпящим бедствие альпинистам, они смогли получить достаточное количество кислорода от уходящих с горы экспедиций, восполнив тем самым большую часть того, что потеряли.

10 мая, в день, когда произошла трагедия, Пола Бартон Вистурс, жена Эда и менеджер команды IMAX в базовом лагере, дежурила у рации. Она была в дружеских отношениях с Холлом и Фишером, и случившееся потрясло ее до глубины души. Пола считала, что после такой ужасной трагедии команда IMAX должна свернуть палатки и уехать домой. Потом она услышала разговор по рации между Бришерсом и еще одним альпинистом, в котором руководитель экспедиции IMAX спокойно заявил, что его команда намерена немного отдохнуть в базовом лагере и отправиться на штурм вершины.

– После всего, что случилось, я ушам своим не поверила, когда узнала, что они решили идти на вершину, – признается Пола. – Услышав этот разговор, я в буквальном смысле сломалась.

Она так сильно расстроилась, что ушла на пять дней из базового лагеря вниз, в Тенгбоче, чтобы прийти в себя.

В среду 22 мая команда IMAX дошла до Южного седла и в ту же ночь двинулась к вершине. Погода стояла прекрасная. Эд Вистурс, который играл главную роль в фильме, взошел на вершину в четверг утром, в 11.00, не пользуясь дополнительным кислородом{45}.

Через двадцать минут на вершину поднялся Бришерс, за ним последовали Арасели Сегарра, Роберт Шауэр и шерп Джемлинг Норгей, сын первопроходца Эвереста Тенцинга Норгея. Джемлинг был девятым из клана Норгеев, поднявшимся на вершину Эвереста.

В тот день на вершину вышли шестнадцать альпинистов, среди которых были швед Горан Кропп, приехавший из Стокгольма в Непал на велосипеде, а также шерп Анг Рита, для которого это был десятый подъем на пик Эвереста.

По пути на вершину Вистурс прошел мимо замерзших тел Фишера и Холла.

– Жена Фишера, Джин, и жена Холла, Джен, попросили меня принести для них что-нибудь из их личных вещей, – смущенно рассказывал Вистурс. – Я знал, что у Скотта на шее висело его обручальное кольцо, и мне очень хотелось принести его Джинни, но я не смог себя заставить копаться в одежде на его теле. Я просто не смог это сделать.

Вместо этого Вистурс, уже на пути вниз, присел на несколько минут рядом с телом Фишера.

– Эй, Скотт, как ты там? – грустно спрашивал Эд своего товарища. – Что случилось, приятель?

В пятницу, 24 мая, после обеда, когда команда IMAX спускалась из четвертого лагеря во второй, она столкнулась на Желтой Полосе с остатками южноафриканской команды – Яном Вудалом, Кэти О’Доуд, Брюсом Херродом и четырьмя шерпами. Южноафриканцы двигались на Южное седло, чтобы оттуда выходить на штурм вершины.

– Брюс был полон сил и выглядел прекрасно, – вспоминает Бришерс. – Он крепко пожал мне руку, поздравил нас и сказал, что чувствует себя замечательно. Через полчаса после встречи с Брюсом мы столкнулись с Яном и Кэти, которые в изнеможении повисли на своих ледорубах. Они выглядели просто ужасно.

– Я остановился, чтобы немного поговорить с ними, – продолжает Бришерс. – Я знал, что они были совсем неопытными, поэтому сказал им: пожалуйста, будьте осторожны. Вы слышали, что произошло наверху в начале месяца. Помните, что подъем на вершину – это легкая часть задачи, самое трудное – это спуститься вниз.

Южноафриканцы вышли на штурм вершины той же ночью. О’Доуд и Вудал ушли из палаток в 00.20 в сопровождении шерпов Пембы Тенди, Анга Дордже[30] и Джангбу, которые несли для них кислород.

Брюс Херрод, по всей видимости, вышел из палатки через несколько минут после старта основной группы, однако шел он медленно, и разрыв между ним и остальными увеличивался на протяжении всего подъема. В субботу, 25 мая, в 9.50 Вудал позвонил Патрику Конрою, оператору, дежурившему у рации в базовом лагере, и сообщил, что он стоит на «крыше мира» вместе с Пембой и что О’Доуд с Ангом Дордже и Джангбу должны подняться на вершину через пятнадцать минут. Вудал сказал, что Херрод, который шел без рации, где-то внизу, но где именно, Вудал точно не знал.

Херрод, которого я несколько раз встречал на горе, был огромным, сильным и дружелюбным мужчиной. Ему было тридцать семь лет. Несмотря на то что Брюс не имел опыта восхождений на большие высоты, он был неплохим альпинистом. Он восемнадцать месяцев работал в Антарктике на должности геофизика и являлся самым хорошо подготовленным альпинистом в команде южноафриканцев. С 1988 года Херрод начал работать фриланс-фотографом и надеялся, что восхождение на Эверест поможет ему сделать карьеру в этой творческой области.

В то время, когда Вудал и О’Доуд были на вершине, Херрод все еще находился далеко внизу и с трудом, чрезвычайно медленно продвигался вверх в полном одиночестве по Юго-восточному гребню. Около 12:30 он встретился с Вудалом, О’Доуд и тремя шерпами, которые спускались с вершины. Анг Дордже отдал Херроду рацию и объяснил, где они оставили ему полный кислородный баллон. Затем Херрод в одиночку продолжил свой путь наверх. Он дошел до вершины, когда уже было чуть больше 17.00, на семь часов позже своих товарищей по команде. Вудал и О’Доуд к тому времени уже вернулись в свои палатки на Южном седле.

Совершенно случайно, в то самое время, когда Херрод связался по рации с базовым лагерем, чтобы сообщить, что он стоит на вершине, его подруга Сью Томпсон позвонила из своей лондонской квартиры Патрику Конрою, дежурившему у спутникового телефона в базовом лагере.

– Когда Патрик сообщил мне, что Брюс находится на вершине, – вспоминает Томпсон, – я воскликнула: черт, что он делает на вершине так поздно, уже пятнадцать минут шестого! Ой, мне это совсем не нравится!

Через секунду Конрой переключил Томпсон на Херрода, стоящего на вершине Эвереста.

– По разговору было понятно, что Брюс мыслил вполне разумно, – продолжает Томпсон. – Он осознавал, что подъем занял у него слишком много времени, и говорил настолько нормально, насколько можно говорить на такой высоте, сдвинув вбок кислородную маску. Мне даже не показалось, что он задыхается или у него сбито дыхание.

Херроду понадобилось семнадцать часов, чтобы подняться с Южного седла на вершину. И хотя ветер был не очень сильный, пик затянули облака и скоро должно было стемнеть. Херрод находился на «крыше мира» в полном одиночестве, он чрезвычайно устал, к тому же у него закончился или должен был скоро закончиться кислород.

– Это было безумием – находиться на вершине так поздно, да еще и в одиночестве, – говорит его бывший товарищ по команде Энди де Клерк. – Просто с ума сойти.

Херрод был на Южном седле с вечера 9 мая до 12 мая. Он пережил свирепый ураган, слышал по рации отчаянные призывы о помощи, видел Бека Уэтерса и его ужасные обморожения. 25 мая Херрод прошел мимо трупа Скотта Фишера, а еще через несколько часов, на Южной вершине, он должен был перешагнуть через замерзшее тело Роба Холла. Судя по всему, вид этих трупов не произвел на него сильного впечатления, и, несмотря на крайне медленный темп восхождения и уже позднее временя, он упорно продолжал двигаться к вершине.

После его сообщения с вершины в 17.15 Херрод уже больше не выходил на связь.

– Мы сидели в четвертом лагере у включенной рации и ждали, что Херрод выйдет в эфир, – объясняла О’Доуд в интервью, опубликованном в Йоханнесбургской газете Mail & Guardian. – Все мы ужасно устали и в конце концов заснули. Когда на следующий день около пяти утра я проснулась, а Херрод так и не вышел на связь, я поняла, что его больше нет.

Брюс Херрод стал двенадцатым в списке погибших в том альпинистском сезоне.

Эпилог. Сиэтл

20 ноября 1996 года. 80 метров

Теперь я мечтаю о нежном прикосновении женщин, о пении птиц, о запахе земли, растертой в ладонях, о яркой зелени растений, за которыми буду старательно ухаживать. Я собираюсь купить участок земли, чтобы населить его оленями, дикими кабанами и птицами, вырастить тополя и платаны, устроить пруд, чтобы туда прилетали утки и чтобы в лучах заходящего солнца рыбы охотились за насекомыми. В том лесу будут тропинки, и мы с тобой потеряемся в мягких изгибах и складках ландшафта. Мы выйдем к кромке воды и ляжем на траву, а рядом с нами будет стоять маленькая, скромная надпись – «ЭТО РЕАЛЬНЫЙ МИР, ДЕТКИ, И ВСЕ МЫ В НЕМ ЖИВЕМ» (Б. Травен){46}.

Чарльз Боуден «Кровавая орхидея»

Несколько человек из тех, кто был на Эвересте в прошлом мае, рассказали мне, что смогли прийти в себя после трагедии. В середине ноября я получил письмо от Лу Касишке, в котором он писал:

«Несколько месяцев ушло на то, чтобы я мог увидеть положительные аспекты в произошедшем. И эти положительные аспекты действительно есть. Эверест был самым страшным опытом во всей моей жизни. Но это было тогда. Сейчас – это сейчас. Я стараюсь сосредоточиться на позитивном. Я понял важные истины о жизни, людях и о самом себе. Я чувствую, что сейчас лучше понимаю жизнь. Сегодня я вижу вещи такими, какими никогда раньше их не видел».

Лу только что провел уик-энд вместе с Беком Уэтерсом в Далласе. После эвакуации из Долины Молчания Беку ампутировали правую руку ниже локтя. Ампутировали все пальцы на левой руке. Нос тоже ампутировали, а потом реконструировали его из тканей уха и лба. Лу рассказывал:

«Встреча с Беком была грустной, но жизнеутверждающей. Мне было больно смотреть на него: заново сделанный нос, шрамы на лице, утрата работоспособности. Бек пребывает в растерянности и не знает, сможет ли снова заниматься медициной. Но тем более удивительно увидеть, как человек может принять все это и быть готовым снова двигаться дальше. Он не сдается. Он выйдет победителем. Обо всех Бек говорит только хорошее. Он никого не винит. Ты можешь не разделять его политических взглядов, но ты разделишь гордость, которую я испытал, наблюдая, как Бек справляется со своей жизненной ситуацией. И в конце концов у Бека все будет хорошо».

То, что Бек, Лу и другие оказались в состоянии увидеть положительную сторону во всем произошедшем, приободрило меня и в то же время вызвало сильную зависть. Может быть, когда пройдет больше времени, я тоже смогу увидеть в тех событиях что-то хорошее, а не только сплошное страдание, но сейчас я не в состоянии это сделать.

Я пишу эти слова через шесть месяцев после моего возвращения из Непала. За это время прошло всего два или три часа, во время которых Эверест не заполнял все мои мысли. Передышки не было даже во сне: отрывочные сцены восхождения и последовавших событий не исчезают из моих сновидений.

После того как мою статью об экспедиции опубликовали в сентябрьском номере журнала Outside, издательство получило удивительно много писем. Многие респонденты выражали поддержку и симпатию тем из нас, кто вернулся, но в то же время в наш адрес прозвучало много острых и критических слов. Например, один юрист из Флориды писал:

«Все, что я могу сказать, так это то, что согласен с мистером Кракауэром, когда он говорит: «Мои действия, или скорее недостаток таковых, несомненно, сыграли свою роль в гибели Энди Харриса». Я также согласен с ним, когда он заявляет: «Я находился всего в 300 метрах от нее. Я спрятался в палатке, позабыв о ее страданиях…» Я не представляю, как он может со всем этим жить».

Самые рассерженные письма и те, читать которые было тяжелее всех остальных, пришли от родственников погибших. Сестра Скотта Фишера, Лиза Фишер-Лукенбах, писала:

«Судя по всему написанному, только ТЫ обладаешь сверхъестественной способностью знать, что именно происходило в умах и сердцах каждого участника экспедиции. Сейчас, когда ТЫ вернулся домой живым и невредимым, ТЫ вершишь суд над остальными, подвергая анализу мотивы поступков других людей, а также их поведение и характер. Ты высказал свое мнение о том, КАК СЛЕДОВАЛО БЫ поступать проводникам, шерпам и клиентам, и высокомерно обвиняешь их в том, что их действия были неправильными. И все это позволяет себе тот самый Джон Кракауэр, который, поняв, что надвигается страшный ураган, спрятался в палатке, чтобы спасти свою собственную шкуру…

Складывается ощущение, что только ты ЗНАЕШЬ ВСЕ. Однако ты уже один раз сильно ошибся, выдвинув ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ по поводу того, что случилось с Энди Харрисом, чем причинил много горя и боли его семье и друзьям. А теперь ты испортил репутацию Лопсангу, распространяя о нем свои сплетни.

Читая статью, я вижу, что это ТВОЕ СОБСТВЕННОЕ эго силится понять, что произошло. Анализ ситуации, критические замечания, суждения и построение гипотез не принесут тебе душевного покоя, к которому ты так стремишься. Ответов нет. Нет виноватых. Некого винить. Каждый делал все, что мог, исходя из реалий ситуации, с учетом времени и места происходящего. Никто не хотел причинить вреда никому другому. Никто не хотел умирать».

Это послание очень расстроило меня еще и потому, что получил я его вскоре после известия, что список жертв пополнился именем Лопсанга Джангбу. В августе, после окончания сезона дождей в Гималаях, Лопсанг вернулся на Эверест, чтобы повести наверх через Южное седло и Юго-восточный гребень клиента из Японии. 25 сентября, когда они поднимались из третьего в четвертый лагерь, чтобы начать штурм вершины, в районе Отрога Женева Лопсанга, еще одного шерпа и французского альпиниста накрыла лавина и смела их вниз со стены Лхоцзе. Все трое погибли. У Лопсанга остались в Катманду молодая жена и двухмесячный ребенок.

Кроме этой печальной новости, были и другие. 17 мая, отдохнув всего два дня в базовом лагере после спуска с Эвереста, Анатолий Букреев совершил одиночное восхождение на вершину Лхоцзе.

– Я устал, – признался он мне, – но я сделаю это в честь Скотта.

Стремясь осуществить свою мечту о покорении всех четырнадцати восьмитысячников, в сентябре того же года Букреев отправился на Тибет и поднялся на вершину Чо-Ойю, а потом на вершину Шиша-Пангма. А в середине ноября, находясь у себя дома, в Казахстане, Анатолий попал в автокатастрофу. Водитель автобуса, в котором он ехал, погиб, а сам альпинист получил серьезную травму головы и сильно повредил один глаз.

14 октября 1996 года на форуме, где обсуждали восхождение южноафриканцев на Эверест, появился следующий пост:

«Я шерп и сирота. Мой отец погиб на ледопаде Кхумбу, когда перетаскивал грузы для экспедиции в конце шестидесятых годов. Моя мать умерла в окрестностях Фериче от разрыва сердца. Она не выдержала тяжести груза, который несла для другой экспедиции в 1970 году. Трое детей в нашей семье умерли, а меня и мою сестру отправили на воспитание в США и Европу.

Я никогда не вернусь на свою родину, потому что считаю, что она проклята. Мои предки пришли в регион Кхумбу из долины, спасаясь от преследований в предгорьях. Здесь они нашли убежище в тени Сагарматхи, «Богини-матери мира». Богиня даровала им пристанище, и в ответ мои предки должны были защищать святилище богини от чужеземцев и посторонних.

Но мой народ пошел другим путем. Он стал помогать чужестранцам подниматься по священной горе, позволил надругаться над ней и, поднявшись на ее вершину, бахвалиться победой, а также осквернять и загрязнять ее склоны. Некоторые из них поплатились своими жизнями, другим удалось спастись, но они так или иначе пострадали и заплатили…

Я считаю, что именно на шерпах лежит вина за трагедию, случившуюся в 1996 году на Сагарматхе. Я нисколько не сожалею о том, что не вернусь обратно, так как знаю, что мой народ обречен, точно так же, как обречены богатые и высокомерные иностранцы, которые считают, что им принадлежит весь этот мир. Вспомните «Титаник». Даже корабль, который считался непотопляемым, утонул. Кто такие простые смертные, наподобие Уэтерса, Питтман, Фишера, Лопсанга, Тенцинга, Месснера и Бонингтона по сравнению с Богиней-матерью? Вот почему я поклялся никогда не возвращаться домой и не быть участником этого святотатства».

Судя по всему, Эверест отравил жизни многим. Он стал причиной распада семей и отношений между людьми. Жену одного из погибших госпитализировали из-за начавшейся депрессии. Когда я последний раз говорил с одним из моих товарищей по команде, он сообщил, что его жизнь превратилась в настоящий кошмар. Этот человек рассказывал мне, что негативные последствия пережитого на горе разрушают его семейную жизнь. Он сказал, что не может сосредоточиться на работе и что посторонние люди смеются над ним и оскорбляют.

Вернувшись на Манхэттен, Сэнди Питтман обнаружила, что многие недовольные тем, что произошло на Эвересте, сделали из нее козла отпущения. В августе 1996 года журнал Vanity Fair опубликовал статью, в которой было высказано много критики в ее адрес. Телерепортеры из бульварной телепрограммы Hard Copy подкарауливали Сэнди около дверей ее собственного дома. Писатель Христофер Бакли использовал несчастья Питтман, случившиеся с ней на большой высоте, в качестве шутки в комиксе для журнала The New Yorker.

Осенью того же года, обливаясь слезами, Питтман призналась другу, что одноклассники в дорогой частной школе смеются над ее сыном и подвергают его травле. Питтман совершенно не ожидала, что ее действия на Эвересте могут вызвать такое сильное негодование общественности. Ей было очень горько от того, что она стала предметом нападок.

НИЛ БЕЙДЛМАН ПОМОГ СПАСТИ ЖИЗНЬ ПЯТИ КЛИЕНТАМ, СПУСТИВ ИХ С ГОРЫ. ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ЕМУ ПО СЕЙ ДЕНЬ НЕ ДАЕТ ПОКОЯ ГИБЕЛЬ АЛЬПИНИСТОВ, КОТОРУЮ ОН НЕ СМОГ ПРЕДОТВРАТИТЬ, А ОСОБЕННО ГИБЕЛЬ ЯСУКО, КОТОРАЯ ДАЖЕ НЕ БЫЛА ЧЛЕНОМ ЕГО КОМАНДЫ И ЗА КОТОРУЮ ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ НЕСТИ НИКАКОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ.

Я говорил с Бейдлманом после того, как мы оба вернулись домой и пришли в себя. Нил вспоминал о чувствах, которые испытывал на Южном седле, когда с группой альпинистов попал в ужасный ураган и отчаянно боролся за то, чтобы все остались живы.

– Как только небо достаточно прояснилось, чтобы мы поняли, где находится лагерь, – рассказывал он, – я почувствовал, что это затишье может быть очень коротким и надо торопиться. ВПЕРЕД! Я орал на людей, чтобы заставить их двигаться, но вскоре стало ясно, что у некоторых не осталось сил – не только чтобы идти, но даже чтобы подняться на ноги.

Люди плакали. Я слышал, как кто-то кричал: «Не дайте мне здесь умереть!» Было совершенно ясно: сейчас или никогда. Я попытался поставить на ноги Ясуко. Она ухватилась за мою руку, но была слишком слаба. Она встала только на колени, на большее у нее не хватило сил. Я начал идти и тащить ее за собой, но через пару шагов она разжала руку и упала на землю. Но я не мог останавливаться, я должен был идти. Кто-то должен был дойти до палаток и позвать на помощь, иначе погибли бы все.

Бейдлман задумался.

– ЯСУКО НИКАК НЕ ВЫХОДИТ У МЕНЯ ИЗ ГОЛОВЫ, – ТИХО ПРОГОВОРИЛ ОН ПОСЛЕ ПАУЗЫ. – ОНА БЫЛА ТАКОЙ МАЛЕНЬКОЙ. Я И СЕЙЧАС ЧУВСТВУЮ, КАК ЕЕ ПАЛЬЦЫ СКОЛЬЗЯТ ПО МОЕЙ РУКЕ, И ПОТОМ ОНА ИХ РАЗЖИМАЕТ. И Я ДАЖЕ НИ РАЗУ НЕ ОБЕРНУЛСЯ, ЧТОБЫ ПОСМОТРЕТЬ НА НЕЕ.

Примечания автора

Моя статья в журнале Outside рассердила некоторых людей, которые были в ней упомянуты, и причинила боль некоторым друзьям и родственникам погибших на Эвересте. Я искренне сожалею об этом – я не хотел сделать кому-либо больно. Целью журнальной статьи – и еще в большей степени этой книги – было рассказать о случившемся на горе настолько точно и честно, насколько это возможно, и сделать это с большим сочувствием и уважением. Я совершенно уверен, что эту историю необходимо рассказать, и она стоит того, чтобы ее рассказали. Видимо, не все согласны с такой постановкой вопроса, поэтому я приношу свои извинения тем, кого ранили мои слова.

В дополнение к сказанному, мне хотелось бы выразить искренние соболезнования Фионе Макферсон, Рону Харрису, Мэри Харрис, Дэвиду Харрису, Джен Арнольд, Саре Арнольд, Эдди Холлу, Милли Холл, Джейми Хансен, Энджи Хансен, Баду Хансену, Тому Хансену, Стиву Хансену, Диане Хансен, Карен-Мари Роше, Кеничи Намбе, Джин Прайс, Энди Фишер-Прайсу, Кети Роз Фишер-Прайс, Джени Фишер, Ширли Фишер, Лизе Фишер-Лукенбах, Ронде Фишер Салерно, Сью Томпсону и шерпу Нгавангу Сая Кая.

Во время работы над этой книгой многие оказали мне неоценимую помощь, но особой благодарности заслуживают Линда Мариам Мур и Дэвид С. Робертс. Они не только дали мне профессиональные советы и критические комментарии к этой книге. Без их поддержки и помощи я никогда бы не сделал писательский труд делом своей жизни.

Я благодарен за то, что на Эвересте многие проявили ко мне доброе и дружеское отношение. Вот перечень этих людей: Каролина Маккензи, Хелен Уилтон, Майк Грум, Анг Дордже, Лхакпа Чхири, Чхонгба, Анг Тшеринг, Ками, Тенцинг, Арита, Чулдум, Нгаванг Норба, Пемба, Тенди, Бек Уэтерс, Стюарт Хатчисон, Фрэнк Фишбек, Лу Касишке, Джон Таск, Гай Коттер, Нэнси Хатчисон, Сьюзен Аллен, Анатолий Букреев, Нил Бейдлман, Джен Бромет, Ингрид Хант, Нгима Кале, Сэнди Хилл Питтман, Шарлотта Фокс, Тим Мэдсен, Пит Шёнинг, Клив Шёнинг, Лин Гаммельгард, Мартин Адамс, Дейл Круз, Дэвид Бришерс, Роберт Шауэр, Эд Вистурс, Пола Вистурс, Лиз Кохен, Арасели Сегарра, Сумийо Цузуки, Лаура Зиммер, Джим Литч, Питер Этанс, Тодд Бурлесон, Скотт Дасни, Брент Бишоп, Энди де Клерк, Эд Фебруари, Кэти О’Доуд, Дешун Дизел, Александрина Годен, Филип Вудал, Макалу Го , Кен Кемлер, Чарли Корфилд, Беки Джонстон, Джим Уильямс, Мэл Дафф, Майк Трумен, Майкл Бернс, Хенрик Йессен Хансен, Вейкка Густафсон, Генри Тодд, Марк Фетцлер, Рэй Дора, Горан Кропп, Дейв Хидлстон, Крис Джиллет, Ден Мазур, Джонатан Пратт и Шанталь Модюи.

Я очень благодарен моим бесподобным редакторам из издательства Villard Books /Random House Дэвиду Розенталю и Рус Фесич. Кроме того, выражаю благодарность Адаму Розбергу, Анник Лафардж, Дену Ремберту, Диане Фрост, Кирстен Раймонд, Дженнифер Вебб, Мелиссе Милстен, Деннис Амброуз, Бонни Томпсону, Браяну Мак’Лендону, Бэсу Томасу, Каролине Каннингем, Диане Рассел, Кети Михан и Сюзане Викхэм, а также Рэнди Роклиффу, автору замечательных гравюр.

Эта книга появилась благодаря заданию, порученному мне журналом Outside. Особой благодарности заслуживает Марк Брайант, который вот уже пятнадцать лет с большим знанием дела и очень грамотно редактирует мои тексты; а также Ларри Барк, который занимается изданием моих работ даже дольше, чем Брайант. Кроме того, свой вклад в создание моей книги об Эвересте внесли Брэд Вецлер, Джон Алдерман, Кети Арнольд, Джон Таймен, Сью Кэзи, Грег Клиборн, Хэмптон Сайдес, Аманда Стюрмер, Лорин Вернер, Сью Смит, Крикет Ленджел, Лоли Меррелл, Стефани Грегори, Лаура Хохнхолд, Адам Горовиц, Джон Галвин, Адам Хикс, Элизабет Рэнд, Крис Чмайрид, Скотт Пармали, Ким Гаттон и Скотт Мэтью.

Я очень многим обязан своему литературному агенту Джону Вейру. Благодарю также Дэвида Скенстеда и Питера Бодди из американского посольства в Катманду, Лизу Чоигъял из компании Tiger Mountain, а также Дипака Ламу из Wilderness Experience Trekking за оказание помощи после трагедии.

За поддержку, гостеприимство, дружбу, информацию и мудрые советы мои благодарности Тому Хорнбейну, Биллу Аткинсону, Маделине Дэвид, Стиву Гайпу, Дону Петерсону, Марте Конгсгаард, Питеру Гольдману, Ребекке Роу, Кейс Марк Джонсон, Джиму Клашу, Муни Наките, Хелен Трумэн, Стиву Свенсону, Конраду Анкеру, Алексу Лоу, Колин Гриссом, Кити Калхоум, Питеру Хаккету, Дэвиду Шлиму, Броуни Шену, Мишелю Чесслеру, Марион Бойд, Грэму Нельсону, Стефену П. Мартину, Яне Тренел, Эду Уарду, Шерон Робертс, Мэтт Хейл, Роману Дайелу, Пегги Дайел, Стиву Роттлеру, Дэвиду Трайону, Деборе Шау, Нику Миллеру, Дену Каузорну, Грегу Коллуму, Дейву Джонсу, Френу Каулу, Дилли Хавлису, Ли Джозефу, Пет Джозеф, Пайрет Вогт, Паулю Вогту, Дэвиду Кьюмену, Тиму Кахилу, Паулю Зероксу, Чарли Боудену, Алисон Левис, Барбаре Детеринг, Лизе Андерхегген-Лиф, Хелен Форби и Хиди Байе.

Мне всячески помогали мои коллеги, писатели и журналисты Элизабет Хоули, Микаэль Кеннеди, Уолт Ансуорт, Сью Парк, Дайл Сейтц, Кейт МакМиллан, Кен Оуэн, Кен Вернон, Майк Лоу, Кейт Джеймс, Девид Бересфорд, Грег Чаилд, Брюс Баркотт, Питер Поттерфилд, Стен Армингтон, Дженнет Конант, Ричард Коупер, Брайан Блессед, Джефф Смут, Патрик Морроу, Джон Колми, Минакши Гангули, Дженифер Меттос, Симон Робинсон, Дэвид Ван Бьема, Джерри Адлер, Род Нордленд, Тони Клифтон, Патриция Робертс, Дэвид Гейтс, Сузан Миллер, Питер Уилкинсон, Клаудия Гленн Доулинг, Стив Крофт, Джоанна Кауфман, Хоуви Мастерс, Форрест Севьер, Том Брокау, Одри Солкед, Лаесл Кларк, Джефф Херр, Джим Курран, Алекс Хирд и Лиза Чейз.

Участники драматических событий на горе Эверест весной 1996 года

Экспедиция «Макгилливрей Фримен Imax/Iwerks»

Дэвид Бришерс – США, руководитель и кинорежиссер

Джемлинг Норгей, Индия, заместитель руководителя шерп – экспедиции и один из героев фильма

Эд Вистурс – США, альпинист и один их героев фильма

Арасели Сегарра Испания, альпинистка и одна из героинь фильма

Сумийо Цузуки – Япония, альпинист и один из героев фильма

Роберт Шауэр – Австрия, альпинист и кинематографист

Пола Бартон Ви- США, менеджер базового лагеря стурс

Одри Салкелд – Великобритания, журналист

Лиз Кохен – США, продакшен-менеджер фильма

Лисл Кларк – США, продюсер и сценарист

Тайваньская национальная экспедиция

«Макалу» Го Мин-Хо – Тайвань, руководитель

Чен Ю-Нан – Тайвань, альпинист

Ками Дордже, шерп – Непал, сирдар шерпов-альпинистов

Нгима Гомбу, шерп – Непал, альпинист

Мингма Тшеринг, шерп Непал, альпинист

Экспедиция Йоханнесбургской газеты Sunday Times

Ян Вудал – Великобритания, руководитель

Брюс Херрод – Великобритания, заместитель руководителя экспедиции и фотограф

Кэти О’Доуд – ЮАР, альпинистка

Дешун Дейзел – ЮАР, альпинистка

Эдмунд Фебруари – ЮАР, альпинист

Энди де Клерк – ЮАР, альпинист

Энди Хэкленд – ЮАР, альпинист

Кен Вудал – ЮАР, альпинист

Тьери Ренар – Франция, альпинист

Кен Оуэн – ЮАР, журналист и альпинистлюбитель

Филип Вудал – Великобритания, менеджер базового лагеря

Александрина Годен – Франция, администратор

Доктор Шарлотта Нобл ЮАР, врач экспедиции

Кен Вернон – Австралия, журналист

Ричард Шори – ЮАР, фотограф

Патрик Конрой – ЮАР, радиожурналист

Анг Дордже, шерп – Непал, сирдар шерпов-альпинистов

Пемба Тенди, шерп – Непал, альпинист

Джангбу, шерп – Непал, альпинист

Анг Бабу, шерп – Непал, альпинист

Дава, шерп – Непал, альпинист

Экспедиция « Альпийские международные восхождения» (Alpine Ascents International)

Тодд Бурлесон – США, руководитель и проводник

Пит Этанс – США, проводник

Джим Уильямс – США, проводник

Доктор Кен Камлер – США, платный участник / клиент и врач экспедиции

Чарльз Корфилд – США, платный участник / клиент

Беки Джонстон – США, альпинист-любитель и сценарист

Международная коммерческая экспедиция

Мэл Дафф – Великобритания, руководитель

Майк Трумен – Гонконг, заместитель руководителя

Майкл Бернс – Великобритания, менеджер базового лагеря

Доктор Хенрик Йессен Дания, врач экспедиции Хансен

Вейкка Густафсон – Финляндия, альпинист

Ким Сейберг – Дания, альпинист

Джинджер Фуллен – Великобритания, альпинист

Иаакко Курвинен – Финляндия, альпинист

Юан Дункан – Великобритания, альпинист

Шведская соло-экспедиция

Горан Кропп – Швеция, альпинист

Фредерик Блумквист Швеция, кинорежиссер

Анг Рита, шерпа – Непал, альпинист и член съемочной группы

Норвежская соло-экспедиция

Петтер Неби – Норвегия, альпинист

Коммерческая экспедиция «Гималайские гиды» (Himalayan Guides)

Генри Тодд – Великобритания, руководитель

Марк Пфетцер – США, альпинист

Рэй Дор – США, альпинист

Новозеландско-Малайзийская экспедиция на Пумори с проводниками

Гай Коттер – Новая Зеландия, руководитель и проводник

Дейв Хидлстон – Новая Зеландия, проводник

Крис Джиллет – Новая Зеландия, проводник

Американская коммерческая экспедиция на Пумори/Лхоцзе

Дан Мазур – США, руководитель

Джонатан Пратт – Великобритания, соруководитель

Скотт Дарсни – США, альпинист и фотограф

Шанталь Модюи – Франция, альпинист

Стивен Кох – США, альпинист и сноубордист

Брент Бишоп – США, альпинист

Диана Талиаферро – США, альпинист

Дейв Шарман – Великобритания, альпинист

Тим Норват – США, альпинист

Дана Линге – США, альпинист

Марта Линге – США, альпинист

Непальская экспедиция по уборке Эвереста

Сонам Гьялчхен, шерпа Непал, руководитель

Клиника Гималайской Спасательной Ассоциации (в деревне Фериче)

Доктор Джим Литч – США, штатный врач

Доктор Ларри Силвер США, штатный врач

Доктор Сесиль Бувре – Франция, штатный врач

Лаура Займер – США, ассистент

Экспедиция индо-тибетской пограничной службы (поднимавшаяся на Эверест со стороны Тибета)

Мохиндор Синх – Индия, руководитель

Харбхаян Синх – Индия, альпинист и заместитель руководителя

Цеванг Саманла – Индия, альпинист

Цеванг Палджор – Индия, альпинист

Дордже Моруп – Индия, альпинист

Хира Рам – Индия, альпинист

Таши Рам – Индия, альпинист

Санге, шерп – Индия, альпинист

Надра, шерп – Индия, альпинист

Кошинг, шерп – Индия, альпинист

Японская экспедиция из префектуры Фукуока (поднимавшаяся на Эверест со стороны Тибета)

Коджи Яда – Япония, руководитель

Хироси Ханада – Япония, альпинист

Эйсуке Сигекава – Япония, альпинист

Пасанг Тшеринг, шерп – Непал, альпинист

Пасанг Ками, шерп – Непал, альпинист

Ани Гьялзен, шерп – Непал, альпинист

Библиография

1. Armington, Stan. Trekking in the Nepal Himalaya. Oakland, CA: Lonely Planet, 1994.

2. Bass, Dick, and Frank Wells with Rick Ridgeway. Seven Summits. New York: Warner Books, 1986.

3. Baume, Louis C. Sivalaya: Explorations of the 8,000-Metre Peaks of the Himalaya. Seattle: The Mountaineers, 1979.

4. Cherry-Garrard, Apsley. The Worst Journey in the World. New York: Carroll & Graf, 1989.

5. Dyrenfurth, G. O. To the Third Pole. London: Werner Laurie, 1955.

6. Fisher, James F. Sherpas: Reflections on Change in Himalayan Nepal. Berkeley: University of California, 1990.

7. Holzel, Tom, and Audrey Salkeld. The Mystery of Mallory and Irvine. New York: Henry Holt, 1986.

8. Hornbein, Thomas F. Everest: The West Ridge. San Francisco: The Sierra Club, 1966.

9. Hunt, John. The Ascent of Everest. Seattle: The Mountaineers, 1993.

10. Long, Jeff. The Ascent. New York: William Morrow, 1992.

11. Messner, Reinhold. The Crystal Horizon: Everest – the First Solo Ascent. Seattle: The Mountaineers, 1989.

12. Morris, Jan. Coronation Everest: The First Ascent and the Scoop That Crowned the Queen. London: Boxtree, 1993.

13. Roberts, David. Moments of Doubt. Seattle: The Mountaineers, 1986.

14. Shipton, Eric. The Six Mountain-Travel Books. Seattle: The Mountaineers, 1985.

15. Unsworth, Walt. Everest. London: GraftonBooks, 1991.

Об авторе

Джон Кракауэр – писатель, журналист и альпинист. Среди наиболее известных его произведений – книги «В диких условиях» (М.: «Эксмо», 2014); «Эверест» и «Под знаменем небес» (выйдет в «Эксмо» в 2016 году). Его книги издаются многотысячными тиражами, по ним снимаются документальные и художественные фильмы. Также является автором многих газетных и журнальных статей в таких изданиях как Outside, Smithsonian, National Geographic, Playboy, Rolling Stone и Architectural Digest. Живет в Сиэтле.

Примечания

1

Полный список см. в конце.

2

В этот список вошли не все альпинисты, присутствовавшие на горе Эверест весной 1996 года. – Прим. авт.

3

Обратите внимание, кто первым взошел на гору. – Прим. авт.

4

От англ. trekker – идущий по треку, или маршруту. В Гималаях надо много ходить, поэтому термин «турист» мало употребим. – Примеч. перев.

5

Народ, проживающий в Центральном и Восточном Непале. – Примеч перев.

6

Со времен первых попыток подъема на Эверест большинство экспедиций, как коммерческих, так и некоммерческих, нанимало шерпов для доставки грузов в лагеря. В качестве клиентов коммерческой экспедиции мы вообще ничего на себе не несли, кроме ограниченного количества личных вещей, и в этом смысле наши обязанности значительно отличались от обязанностей членов некоммерческих экспедиций прошлых лет. – Прим. авт.

7

Глубокая трещина в верхней части или у истока ледника. Образуется потому, что лед отрывается от крутой скалы, от чего между ними появляется зазор. – Прим. авт.

8

Для закрепления веревок и лестниц на снегу использовались метровые алюминиевые стержни, называемые кольями. Когда надо было сделать крепление на твердом льду, применялись ледовые шурупы – полые трубки с резьбой около тридцати сантиметров в длину, которые ввинчивались в тело ледника. – Прим. авт.

9

Хотя Ясуко уже пользовалась «кошками» при восхождениях на Аконкагуа, Мак-Кинли, Эльбрус и Винсон, ни одно из этих восхождений либо почти, либо вообще не включало подъемов по настоящему льду. Горы в каждом из этих случаев представляли собой относительно ровные заснеженные склоны и/или осыпи камня, похожего на гравий. – Прим. авт.

10

Созвучное с названием «Эверест» английское сочетание Ever Wrest (буквально – «Всегда выкручивайся»). – Примеч перев.

11

От англ. belay – альпинистский термин, который обозначает описанный выше способ закрепления веревки. – Прим. авт.

12

Хотя экспедиция Неби была объявлена «сольным» проектом, альпинист нанял восемнадцать шерпов, чтобы те несли его грузы, провешивали для него веревки на горе, обустраивали его лагерь и вели его на гору. – Прим. авт.

13

Право подниматься выше базового лагеря имеют только альпинисты, перечисленные в официальном разрешении. Цена восхождения на человека – 10 000 долларов. За соблюдением этого правила строго следят, а нарушивших его штрафуют и депортируют из Непала. – Прим. авт.

14

Не следует путать его с шерпом из команды южноафриканцев, который носит такое же имя. – Прим. авт.

15

Сирдар является главой шерпов. В команде Холла сирдаром базового лагеря был Анг Тшеринг, в подчинении которого находились все шерпы, занятые экспедицией. Анг Дордже был сирдаром шерпов-альпинистов при подъемах на гору и отвечал за них на горе выше базового лагеря, но подчинялся он Ангу Тшерингу. – Прим. авт.

16

Предположительно причиной болезни считается недостаток кислорода и высокое давление в легочных артериях. Это приводит к тому, что жидкость просачивается в легкие через стенки артерий. – Прим. авт.

17

Несмотря на массу разговоров о «прямой, интерактивной интернет-связи на склонах Эвереста», из-за технических ограничений в базовом лагере Интернета не было. Все корреспонденты сообщали новости с горы по спутниковому телефону или факсу, после чего редакторы в Нью-Йорке, Бостоне и Сиэтле размещали ее на сайтах. Все появлявшиеся на сайтах фотографии сначала побывали на спинах яков, потом авиапочтой попадали в Нью-Йорк и лишь после этого появлялись в Интернете. Даже интернет-чат проходил через спутниковый телефон, и его текст позже набивался вручную на компьютере кем-нибудь в Нью-Йорке. – Прим. авт.

18

Напиток с солями и глюкозой, восстанавливающий потерянную при интенсивных нагрузках жидкость и важные для баланса вещества. – Примеч перев.

19

Спустя три недели, 23 мая, Горану Кроппу удалось покорить вершину Эвереста без дополнительных запасов кислорода и помощи шерпов. Великий путешественник погиб в 2002 году, сорвавшись в горах США из-за поломки карабина. – Примеч. перев.

20

Использованные кислородные баллоны, захламлявшие Южное седло, копились здесь с 1950-х годов. Благодаря программе уборки мусора, начало которой в 1994 году положил Скотт Фишер с «Экспедицией защитников окружающей среды Сагарматхи», число баллонов на седле значительно уменьшилось. В результате в период 1994 – 1996 годов с горы унесли более восьмисот пустых кислородных баллонов. – Прим. авт.

21

В отряде Фишера отсутствовали два клиента: Дэйл Круз, оставшийся в базовом лагере из-за недавнего приступа высокогорного отека мозга, и легендарный шестидесятивосьмилетний альпинист Пит Шёнинг, который принял решение не подниматься выше третьего лагеря после того, как доктора Хатчисон, Таск и Маккензи обнаружили в его кардиограмме серьезное нарушение сердечного ритма. – Прим. авт.

22

Телефон в четвертом лагере действительно не работал. – Прим. авт.

23

Мы с Питтман обсуждали этот и другие вопросы во время телефонного разговора, состоявшегося через шесть месяцев после возвращения с Эвереста. Разговор продлился семьдесят минут. Она внесла некоторую ясность в инцидент с подъемом в связке, но потребовала, чтобы я не цитировал ничего из нашего разговора в этой книге, и я выполняю данное обещание. – Прим. авт.

24

Сильному альпинисту может потребоваться часа три, чтобы подняться на триста метров по вертикали, но в данном случае путь к палаткам проходил по более или менее ровной поверхности, и группа могла пройти это расстояние приблизительно за пятнадцать минут, если бы альпинисты точно знали, где находятся палатки. – Прим. авт.

25

Только 25 июля 1996 года, в Сиэтле, когда я брал интервью у Лопсанга, я узнал, что тот видел Харриса вечером 10 мая. Хотя раньше я уже несколько раз коротко говорил с Лопсангом, мне не приходило в голову напрямую спросить его о том, видел ли он Харриса на Южной вершине, потому что тогда я еще был уверен, что в 18.30 сам видел Харриса на Южном седле, на 900 метров ниже Южной вершины. Более того, Гай Коттер спрашивал Лопсанга, не видел ли он Харриса, но по какой-то причине, возможно, просто не поняв вопроса, шерп в тот раз ответил, что не видел. – Прим. авт.

26

Рано утром следующего дня, когда я искал на седле Энди Харриса, то наткнулся на едва заметные следы «кошек» Лопсанга на льду, ведущие вверх, от края стены Лхоцзе, и ошибочно принял их за следы Харриса, ведущие вниз, к стене. Поэтому я подумал, что Харрис упал вниз с седла. – Прим. авт.

27

Я к тому времени уже сообщил всем с полной уверенностью, что видел Харриса на Южном седле вечером 10 мая в 18.30. Когда Холл говорил, что Харрис был с ним на Южной вершине (на 1000 метров выше того места, где я его якобы видел), то из-за моей ошибки большинство людей предположило, что слова Холла – это просто бессвязный бред человека, страдающего от гипоксии. – Прим. авт.

28

Во избежание путаницы все время, приводимое в этой главе, соответствует непальскому, даже когда я описываю события, случившиеся в Тибете. Тибет входит в пекинской часовой пояс, и тибетское время на два часа пятнадцать минут опережает непальское, то есть когда в Непале 6.00, то в китайском Тибете 8.15. – Прим. авт.

29

Тело Цеванга Палджора до сих пор лежит там, на высоте 8500 метров. Оно приобрело печальную известность благодаря приметным зеленым ботинкам, которые носил альпинист. Термин «Зеленые ботинки» прочно вошел в лексикон покорителей Эвереста. Именно так обозначается высота 8500 метров по Северному склону горы. – Прим. перев.

30

Напоминаю, что Анг Дордже из экспедиции из ЮАР и Анг Дордже из команды Роба Холла – совершенно разные люди. – Прим. авт.

Комментарии

1

Букреев А. Н. (1958—1997) – советский и казахстанский альпинист, горный проводник, фотограф, писатель. Покоритель одиннадцати восьмитысячников планеты, совершивший на них 18 восхождений. После трагедии на Эвересте 1996 года был награжден премией Американского альпклуба имени Дэвида Соулса. Премию вручают альпинистам, спасшим в горах людей с риском для собственной жизни. Погиб во время восхождения на вершину Аннапурны (Гималаи) в результате схода снежной лавины. – Примеч. перев.

2

Она же Долина Тишины, Западный Цирк, или Западный Кар – широкая, плоская, слабо холмистая ледниковая долина, расположенная у подножия Стены Лхоцзе Эвереста. – Примеч. перев.

3

Теодолит – прибор для измерения горизонтальных и вертикальных углов при топографических и геодезических съемках. – Примеч. перев.

4

Замеры высоты Эвереста при помощи лазеров, а также проведенных со спутников измерений, использующих метод доплеровского сдвига частоты, показали, что Сикхдар ошибся всего на восемь метров. В настоящее время считается, что высота Эвереста составляет 8848 метров (или 29 028 футов). – Прим. авт.

5

Литтон Стрейчи (1880—1932) – английский биограф, литературовед, эссеист, эстет. – Примеч. перев.

6

Кружок Блумсбери (англ. Bloomsbury Group) – элитарная группа английских интеллектуалов, писателей и художников, выпускников Кембриджа, объединенных сложными семейными, дружескими и творческими отношениями. – Примеч. перев.

7

Тело Джорджа Мэллори было обнаружено в 1999 году, спустя 75 лет после его восхождения и спустя три года после написания данной книги. Тело Эндрю Ирвина так и не было найдено. – Примеч. перев.

8

Гористая область на северо-западе Англии. – Примеч. перев.

9

Джон Гленн (1921) – летчик-испытатель и первый астронавт США, совершивший орбитальный космический полет. – Примеч. перев.

10

Сэнди Коуфакс (1935) – американский бейсболист. – Примеч. перев.

11

Джонни Юнайтес (1933—2002) – профессиональный игрок в американский футбол.

12

«Семь вершин» – высочайшие точки каждого из семи континентов: Эверест, 8848 метров (Азия); Аконкагуа, 6960 метров (Южная Америка); Мак-Кинли (известная также как Денали), 6190 метров (Северная Америка); Килиманджаро, 5895 метров (Африка); Эльбрус, 5642 метра (Европа); массив Винсон, 5140 метров (Антарктида); Косцюшко, 2228 метров (Австралия). – Прим. авт.

13

Отсылка к кинокартине 1947 года, известный ремейк которой снял Бен Стиллер в 2013 году. – Примеч. перев.

14

Вулкан высотой 4392 м на территории штата Вашингтон, США. – Примеч. перев.

15

К 2008 году Питер Этанс поднялся на вершину Эвереста 7 раз и получил титул «Мистер Эверест». – Примеч. перев.

16

Басс покорил эти вершины в течение четырех лет. – Прим. авт.

17

Сэр Эдмунд Хиллари умер в 2008 году, в возрасте 88 лет. – Примеч. перев.

18

В энциклопедиях высота горы обозначена как 8167 м. – Примеч. перев.

19

Буддистский религиозный монумент из сложенных горкой камней, внутри которого могут храниться реликвии или мощи. Другое буддистское название, принятое в Юго-Восточной Азии, – ступа. – Прим. авт.

20

Небольшие плоские камни с вырезанной на санскрите мантрой тибетских буддистов «Ом мани падмэ хум». Эти камни складывают посредине тропы в форме вытянутой низкой горки – стены мани. Согласно буддистской традиции, мани необходимо обходить с левой стороны. – Прим. авт.

21

Строго говоря, подавляющее большинство «яков», которые встречаются в Гималаях, являются результатом скрещивания собственно яков с крупным рогатым скотом и называются дзопкьо (особи мужского пола) и дзом (особи женского пола). К тому же чистокровную самку яка правильнее было бы называть нак. Однако большинству западных альпинистов и треккеров трудно различать этих мохнатых животных, и поэтому они называют их всех яками. – Прим. авт.

22

Раш Лимбо (1951) – американский консервативный общественный деятель, ведущий популярного радиошоу. – Примеч. перев.

23

Смешанный язык, употреблявшийся, кроме прочего, в азиатских портах и в странах Карибского бассейна носителями различных языков для общения между собой и европейцами, другими словами – неграмотная смесь языков. – Примеч. перев.

24

В разных частях земного шара игра также называется карум, карам, каром, также каррум. Это настольная игра, своего рода бильярд на пальцах. – Примеч. перев.

25

Шерпы, в отличие от родственных им тибетцев, не имеют письменности, поэтому используется фонетическое написание слов их языка. В результате отсутствует единообразие в написании имен собственных и других слов языка шерпов. Например, слово Тенгбоче могут писать, как Тэнгпоче, Тянгбоче, Тхъянгбоче. – Прим. авт.

26

Хотя по-тибетски гора называется Джомолунгма, а по-непальски – Сагармата, большинство шерпов, даже при общении друг с другом, используют название Эверест. – Прим. авт.

27

Согласно тексту «Илиады» Гомера, народ, живущий в вечном мраке на крайнем западе, то есть в аду. Исторические киммерийские племена обитали в районе Северного Причерноморья в VIII—VII веках до н. э. – Примеч. перев.

28

Существует четырнадцать так называемых «восьмитысячников» – гор, возвышающихся над уровнем моря более чем на 8000 метров. Первым, кто покорил все четырнадцать вершин, был Райнхольд Месснер, и произошло это в 1986 году. К настоящему времени всего лишь четырем альпинистам удалось повторить это достижение. – Прим. авт.

29

Должен оговориться. Хотя я использую термин «коммерческая экспедиция» для обозначения любой экспедиции, целью которой является заработок для ее организаторов, далеко не все коммерческие экспедиции предлагают услуги проводника. Например, Мэл Дафф брал со своих клиентов гораздо меньше 65 000 долларов – стоимости участия в экспедициях Холла и Фишера. Дафф являлся руководителем экспедиции, отвечал за ее логистику и организацию (еда, палатки, кислород, протянутые веревки-перила, помощь шерпов и т. д.), но не брал на себя функции проводника. Его клиентами были достаточно опытные альпинисты, которые могли сами подняться на Эверест и с него спуститься. – Прим. авт.

30

Район Кембрийских гор в Англии, самая высокая гора – Сноудон, высота 1085 метров. – Примеч. перев.

31

Раздел палеонтологии, изучающий среду обитания и жизнь организмов геологического прошлого, а также их изменения в процессе исторического развития. – Примеч. перев.

32

Несколько журналов и газет ошибочно сообщили, что корреспондентом Outside online являлся я сам. Путаница началась с того, что Джен Бромет взяла у меня интервью в базовом лагере, расшифровка которого появилась на сайте Outside online. Однако я сам никак не был связан с этой интернет-версией журнала Outside. Я шел на Эверест по договоренности с печатным журналом. Он имел связи и поддерживал деловые отношения с редакцией Outside online, в результате которых в Интернете появлялась версия, но не стопроцентная копия печатного издания. Необходимо отметить, что Outside online и журнал Outside являются настолько самостоятельными единицами, что я даже не подозревал, что Outside оnline отправил своего корреспондента на Эверест, пока сам не прибыл в базовый лагерь. – Прим. авт.

33

Известный магазин, основанный в Нью-Йорке в 1895 году. – Примеч. перев.

34

Устройство размером с бумажник, которое захватывает веревку с помощью металлического зажима кулачкового типа. Кулачок позволяет жумару легко скользить вверх, но наглухо зажимает веревку, когда к устройству прикладывают силу и тянут. Подтягивая себя вверх с помощью жумара, альпинист поднимается по веревке. – Прим. авт.

35

Молитвенные флаги изготовляются методом оттиска на ткани. На них написаны священные буддистские заклинания (чаще всего мантра «Ом мани падме хум»), которые посылает богу каждый взмах флажка. Часто на молитвенных флажках, кроме текста молитв, изображается крылатая лошадь. Лошади в космологии шерпов являются священными существами – считается, что они быстро переносят молитвы на небо. Шерпы называют молитвенные флажки «лунг та», что переводится как «кони ветра». – Прим. авт.

36

Бромет покинула базовый лагерь и вернулась в Сиэтл. Она общалась со Скоттом по телефону и публиковала новости об экспедиции Фишера на сайте Outside оnline. – Прим. авт.

37

Геологическое образование, большой скальный выступ недалеко от вершин Эвереста и Лхоцзе. – Примеч. перев.

38

Большинство шерпов-альпинистов, находящихся на Эвересте в 1996 году, хотели подняться на вершину. Мотивы, лежавшие в основе этого желания, были так же разнообразны, как и у западных альпинистов, но главной причиной можно все же назвать желание иметь гарантированную работу. По словам Лопсанга: «После того как шерп поднялся на вершину Эвереста, ему легко найти работу. Все хотят нанять такого шерпа». – Прим. авт.

39

Тераи – полоса заболоченных горных равнин у южных подножий Гималаев, в Индии и Непале. – Примеч. перев.

40

После выхода статьи в журнале Outside и данной книги среди альпинистов и сочувствующих читателей разгорелась острая дискуссия. Многие упрекнули Кракауэра в несправедливых обвинениях и сильном преуменьшении героического поведения Анатолия Букреева. В 1997 году вышла книга Букреева, написанная совместно с Вестоном ДеУолтом, в которой представлен альтернативный взгляд на события. – Примеч. перев.

41

Перевод Григория Кружкова. – примеч. перев.

42

В 1996 году, перед тем как стартовать на вершину из базового лагеря, команда Роба Холла провела восемь ночей во втором лагере (6500 метров) и выше. В наши дни эта схема акклиматизации является практически стандартной. До 1990 года альпинисты обычно проводили гораздо больше времени во втором лагере и выше, включая, по крайней мере одну акклиматизационную вылазку на высоту 7900 метров, и только после этого приступали к штурму вершины. Хотя преимущества акклиматизации на высоте 7900 метров далеко не однозначны (негативный эффект от проведения дополнительного времени на такой экстремальной высоте может перевесить все полученные преимущества), никто не спорит, что если проводить восемь или девять ночевок не на высоте 6400 метров (как делают сейчас), а на высоте 7300, то это может обеспечить большую безопасность альпинистов. – Прим. авт.

43

Пляска сонных артерий – отчетливо видимая на шее пульсация общих сонных артерий; признак недостаточности аортального клапана; может также наблюдаться при гиперкинезии сердца у истощенного больного. – Примеч. перев.

44

Буддисты верят в то, что все праведные поступки зачитываются им в так называемый сонам. Когда в сонаме накапливается достаточно много праведных поступков, то его владелец может выйти из круга перерождений и навсегда покинуть этот мир боли и страданий. – Прим. авт.

45

Вистурс раньше уже дважды поднимался на Эверест без кислорода, в 1990 и 1991 годах. В 1994 году он взошел на Эверест в третий раз, вместе с Робом Холлом. Тогда он пользовался кислородом, так как работал проводником и считал, что в этом качестве было бы безответственно подниматься без кислорода. – Прим. авт.

46

Б. Травен (1890 (?) – 1969) – псевдоним немецкого писателя, предполагаемое имя которого Травен Торсван Кровс. – Примеч. перев.

Content

Джон Кракауэр
Эверест. Кому и за что мстит гора?

Предисловие

Основные участники драматических событий на горе Эверест весной 1996 года

Глава 1. На вершине Эвереста 10 мая 1996 года. 8848 метров

Глава 2. Дехрадун, Индия 1852 год. 680 метров

Глава 3. Над Северной Индией 29 марта 1996 года. 9144 метра

Глава 4. Пхакдинг 31 марта 1996 года. 2800 метров

Глава 5. Лобуче 8 апреля 1996 года. 4940 метров

Глава 6. Базовый лагерь Эвереста 12 апреля 1996 года. 5360 метров

Глава 7. Первый лагерь 13 апреля 1996 года. 5944 метра

Глава 8. Первый лагерь 16 апреля 1996 года. 5944 метра

Глава 9. Второй лагерь 28 апреля 1996 года. 6490 метров

Глава 10. Стена Лходзе 29 апреля 1996 года. 7130 метров

Глава 11. Базовый лагерь Эвереста 6 мая 1996 года. 5400 метров

Глава 12. Третий лагерь 9 мая 1996 года. 7300 метров

Глава 13. Юго-восточный гребень 10 мая 1996 года. 8413 метров

Глава 14. Вершина 10 мая 1996 года, 13:12. 8848 метров

Глава 15. Вершина 10 мая 1996 года, 13:25. 8848 метров

Глава 16. Южное седло 11 мая 1996 года, 6:00. 7900 метров

Глава 17. Вершина 10 мая 1996 года, 15:40, 8848 метров

Глава 18. Северо-восточный гребень 10 мая 1996 года. 8700 метров

Глава 19. Южное седло 11 мая 1996 года, 7:30.7900 метров

Глава 20. Отрог Женева 12 мая 1996 года, 9:45. 7890 метров

Глава 21. Базовый лагерь Эвереста 13 мая 1996 года. 5400 метров

Эпилог. Сиэтл 20 ноября 1996 года. 80 метров

Примечания автора

Участники драматических событий на горе Эверест весной 1996 года

Библиография

Об авторе

Примечания