Ирина Голаева

Повесть об одинокой птице

Эту историю я прочла на одном из форумов несколько лет назад. Она до глубины души потрясла меня. Это не вымысел, а исповедь реально живущего человека. Если он когда-нибудь познакомится с моей повестью, пусть простит за неточность фактов. Это не биография, а история одной птицы, которой подрезали крылья…

Глава 1

Она

Она шла по мокрой пустой мостовой, ни на что не обращая внимания. У нее было горе. Это горе, как огромная туча, заслонило от нее весь свет. Жизнь потекла где-то в стороне. Навстречу попадались люди, они шли домой с работы или спешили по каким-то делам. Они радовались, смеялись или были погружены в свои думы. Но все они словно не замечали ее. А у нее было огромное горе – умирал отец. Если спросить, кем был для нее отец, она ответила бы – всем. Хотя у нее была мать, и она, возможно, тоже переживала, но у матери уже давно была другая семья, другая дочь. А отец у нее был один, и она для отца тоже была одна. Почему он умирал, почему именно он?! Она мучилась этим вопросом и не могла найти ответ. Она знала, что у него больное сердце, но никогда не представляла, насколько оно больное. И вот теперь он лежал в клинике, в реанимации, и седой усталый врач, выйдя в коридор, где она сидела всю ночь с глазами одинокой собаки, взял ее за руку, а потом обнял за худые плечи и тихо сказал: «Мужайся, дочка». И больше ничего. От этих слов слезы острым комком застряли в горле, и она не успела ничего больше спросить. А когда она справилась с собой, было поздно: врач скрылся за большой белой дверью, на которой желтыми буквами светилась надпись – «посторонним вход строго запрещен». Она еще два часа сидела под этой дверью, ожидая, что кто-то выйдет оттуда, но дверь не открывалась.

За окном барабанил дождь. И непрошенные слезы потекли по ее щекам. Такой одинокой, покинутой, никому не нужной она себя еще никогда не ощущала. Она училась во втором классе, когда от них ушла мать – покинула семью как-то тихо… И до этого они жили с ней так, словно ее и не было. Во всех ее воспоминаниях с раннего детства рядом был отец – любящий, ласковый, внимательный, сильный. Вот он моет ее в тазу, поставив его в большую чугунную ванну. Вот он кормит ее с ложечки и что-то весело говорит. Вот они в зоопарке, вот в кино. Почему-то она всегда рядом с собой видела отца и только изредка – мать. Даже фотографий, где они вместе, почти нет. Странно, вроде бы все должно быть наоборот, но в ее жизни все не так. Она не спрашивала, почему ушла мать. Ей было очень хорошо с отцом: только она и он, и никто третий им был не нужен. Иногда отец подшучивал: «Вот выскочишь замуж, уйдешь от меня, и останусь я один». Тогда слезы появлялись у нее на глазах, и, серьезно глядя на него, она говорила: «Этого никогда не будет. Я никогда не оставлю тебя!» Она не могла понять, как можно уйти и бросить такого хорошего отца.

И когда у матери появилась другая семья, другой муж, а потом и другая дочь, они стали со временем совсем чужими. Да, она всегда знала, что где-то там, на другом конце города, живет мама, но это была совершенная другая жизнь, в которую они с отцом вписывались только изредка. Поначалу она сильно переживала. Отец не говорил, что мать ушла от них навсегда. Она верила, что мама уехала в долгую командировку на север, писала ей свои первые письма, вместе с отцом запечатывала в конверт, и он уходил отправлять их на почту. Так продолжалось целый год, пока она случайно не увидела свою маму вместе с другим мужчиной в ботаническом саду. Она вместе с классом была на экскурсии. И вдруг за кустом пышного жасмина увидела маму, которая не была загружена работой где-то на далеком севере, как рисовал ей папа, а весело смеялась, шла под руку с чужим дядей и ела мороженое. Ей захотелось выбежать к ней навстречу, крикнуть: «Мама!» Но тут дядя наклонился к ней, и они поцеловались. Это остановило ее. Она как вкопанная стояла за кустом жасмина и смотрела, как ее мама уходит куда-то с этим дядей, совершенно не думая о ней. Она ей оказалась не нужна. Мама ушла, а классная руководительница в испуге подбежала к ней и, что-то нервно говоря, быстро потянула ее в сторону класса. Она бежала, спотыкалась и все время оборачивалась назад, пытаясь снова увидеть свою маму… После этого случая она перестала писать ей письма. Отцу она ничего не рассказала – он, видимо, сам о чем-то догадался. Потому что вскоре появилась мама с конфетами и большой говорящей куклой в руках. Но дочь как-то сдержанно и тихо приняла подарки, а потом незаметно ушла в ванную, заперлась и ждала, пока гостья не уйдет из квартиры. К кукле и конфетам она не притронулась, да и вообще ни к чему не притрагивалась из того, что мать приносила и дарила ей. Вот только деньги взяла, и то не так давно. Потому что они ей позарез были нужны. Общаться с мамой она стала только в последнее время. Разговоры всегда как-то не клеились. Она и сейчас вспоминала себя под этим жасминовым кустом. С тех пор она ненавидела этот запах. «Надо ей сообщить», – промелькнула мысль, но тут же она опять переключилась на себя и свое горе.

Через несколько дней состоялись похороны. На кладбище сильно дул ветер, было голо, пусто и холодно. Она стояла одна и застывшим взглядом смотрела на вырытую могилу. Мокрая бурая глина вязкими лохмотьями окаймляла ее. Она не могла понять, что она здесь делает, где она? Все вокруг суетились, говорили, только она стояла неподвижно, как камень, на котором было высечено имя отца и недавняя дата. «Да, это было только вчера, только вчера», – проносилось в голове.

Отец пробыл еще два дня в реанимации, а потом его не стало. Все это время она не уходила из больницы, ночуя на стуле под реанимационными дверьми. Ее туда так и не пустили.

Потом появились какие-то родственники. В последний раз она увидела его на кладбище, когда открыли гроб. Там лежало какое-то чужое, незнакомое ей тело. Желтый, восковой цвет лица, заостренный нос, подбородок, впалые щеки. Ей сказали, что это ее отец, но она его не узнавала. И до сих пор ей не верилось, что именно ее отец лежит на холодном, голом кладбище, хотя надпись на памятнике, выданное свидетельство о смерти – все говорило о том, что его больше нет. Но он незримо продолжал жить в их маленькой двухкомнатной хрущевке на третьем этаже.

Если бы она была несовершеннолетняя, то неизвестно, как бы устроилась ее жизнь. Но она училась уже на третьем курсе института, и никто не донимал ее предложениями о помощи. Потихоньку все как-то улеглось, и о ней стали забывать. Теперь она могла надеяться только на себя, а себя было так мало. Вначале оставались какие-то сбережения отца, но постепенно все куда-то ушло. Стипендии хватало только на проездную карточку и мороженое. Остро встал вопрос об оплате квартиры. Раньше она особо и не задумывалась, откуда берутся деньги. Все всегда решал отец. Теперь надо было думать об этом самой. Бросать институт она не хотела. Слава Богу, не надо было платить за него, как это уже делали некоторые. Она хотела его закончить, но нужно было учиться еще целых два года. Она купила газету с объявлениями о работе, но, листая большие страницы, ничего не находила для себя. Везде требовалось работать целый день. А она могла работать только по вечерам.

И вот ей пришлось первой обратиться к матери за помощью и попросить денег. Сперва она позвонила по телефону, но дома никого не было. А потом уже после девяти часов вечера мать усталым голосом предложила ей подъехать завтра после восьми. Пересиливая себя, она в первый раз отправилась на другой конец города в ту новую семью, где жила ее мама. Дверь открыла девочка лет одиннадцати. Она жевала жвачку, а в ушах торчали наушники. Увидев ее, спросила, кто ей нужен. Она назвала маму по имени и отчеству, и девочка побежала за ней, видимо, на кухню. Вскоре показалась мама в фартуке и домашних тапочках. Как она была не похожа на ту даму, которая приходила к ним на день ее рождения! Они прошли в кухню, и мама закрыла за ними дверь.

– Тебе нужны деньги?

– Да.

– Сколько?

– Мне за квартиру платить нечем, – не сдерживая раздражения, резко ответила она.

Мама задумалась, отвернулась к плите, чтобы помешать макароны. Когда она повернулась к ней, голос ее стал жестким, деловым, чужим и далеким.

– Я все понимаю, тебе сейчас непросто. Да и нам всем очень непросто. Такое сейчас время. Но я не могу оплачивать две квартиры. Мы с мужем не миллионеры. Я давно говорила твоему отцу, чтоб он начал жить, как все люди, хотя бы подумал о тебе…

Но она не успела договорить.

– Не смей так говорить о моем отце! Он самый лучший человек на земле! А ты, ты… – и захлебнувшись слезами, она выбежала из кухни. Резко хлопнула входная дверь.

На следующий день, вернувшись из института и проверив ящик для писем, она нашла белый, неподписанный, но запечатанный конверт. Она поняла, от кого это. Войдя в квартиру, она раскрыла его и увидела несколько потрепанных тысяч, а за ними белую бумажку. Ровным, красивым почерком на ней было написано следующее: «Это все, чем мы можем тебе помочь. Мы действительно стали чужими людьми и, чтобы не ломать комедию, так и будем держаться этого. Наша помощь может быть ограничена, и просим не злоупотреблять ею». Читая эти слова, она чувствовала, как загорелись ее щеки, бешено забилось сердце. Ей даже послышался чей-то голос, очень похожий на тот, что она услышала вчера на кухне, голос вслух прочитывал эти слова. Она закрыла уши, замотала головой, словно хотела избавиться от него, и разорвала бумажку. «Мы чужие, чужие… – вторилось и слышалось ей. – Лучше держаться этого, этого…» – продолжалось опять. Всю ночь она не могла заснуть. Так в ее жизнь пришло еще новое – этот голос.

По вечерам она стала подрабатывать в кафе официанткой. Кафе было далеко от дома, она не хотела, чтобы соседи потом судачили о ней. Пробовала работать ночью в большом супермаркете, но днем на лекциях в институте валилась от сна. А в кафе требовались официантки на вечернюю смену, и кто-то из соседней группы предложил подменять ее. Так они и работали – день через день. Кафе закрывалось в 23 часа, она успевала на последний автобус и потом еще около часа ехала по пустым городским улицам. Работа была не ахти какая. Постоянно приходилось быть начеку, чтобы не задеть кого-то подносом или вовремя уйти, когда начинали приставать. Она была вынуждена ходить в короткой юбке и в блузке с сильным вырезом на груди. Может, ее и не взяли бы, если бы Алка, которую она должна была сменять, не уговорила управляющую. Вскоре она юрко вертелась с подносом между столиками, пропуская мимо ушей всю пьяную болтовню, и старалась меньше торчать в зале. Зато каждый вечер возвращалась с живыми деньгами. Кое-кто давал и чаевые, особенно были щедры кавказцы, облюбовавшие это кафе. Денег, которые она зарабатывала, хватало на оплату квартиры и жизнь в дорогом городе. Много ей было не нужно. В кафе ее кормили бесплатно, а потом иногда стали давать с собой, когда через Алку узнали, что она живет одна и недавно потеряла отца. Повариха тетя Тома жалела ее и частенько выручала, когда пьяные посетители не понимали, что надо платить. Тетя Тома была женщиной грузной, прямой и доброй, как должно быть хорошему повару.

Потихоньку ее жизнь начала налаживаться. С матерью со дня последней встречи она совсем перестала видеться. Та иногда звонила, спрашивала, не нужно ли чего, но она всегда отвечала – нет. Все же в голосе матери чувствовалась какая-то виноватость. И к своему приятному удивлению, придя спустя полгода на кладбище, она увидела, что вместо безликой покосившейся серой плиты стоит настоящий гранитный памятник с высеченными словами – «Мы помним о тебе». Могилка была ухожена, вокруг посыпано мелким светлым гравием. Посажены золотистые цветы. Теперь не веяло сыростью и холодом, как в первый день. Она стала чаще приходить на это место.

Однажды, возвращаясь с кладбища, она увидела вдалеке довольно большую толпу людей. Это были мужчины, женщины, не было детей. Они что-то говорили, потом запели. Таких красивых песен она никогда не слышала. Солнце выглянуло из-за тучки и тут же сильным столбом света озарило их. Это ее сильно удивило, и она остановилась, наблюдая за этой группой. Ее поразило то, что лица их не были печальны. Наоборот, светлы и спокойны. Таких лиц она раньше не видела. Все в облике этих людей притягивало ее. «Кто это? Откуда?» – пронеслось в голове. Ей хотелось подойти к ним поближе, познакомиться, но какой-то страх и смущение не давали сделать этого шага. До нее долетали только отдельные фразы. Она услышала слова – «Господь», «Христос», «обители». Но больше всего ее поразило слово «жизнь Вечная». Она никогда еще не слышала такого словосочетания – жизнь и вечная.

Она стояла в сторонке, и ей не хотелось уходить. Вскоре люди засуетились, засобирались и потихоньку парами двинулись в сторону. Она, не зная зачем, пошла за ними. Женщины в черных платках о чем-то оживленно разговаривали между собой, мужчины шли поодаль, особняком. Все это было так не похоже на привычное ей поведение! Ее никто не замечал, но она и не хотела, чтоб ее заметили. Крадучись, как тень, она шла за ними. Ей так не хотелось, чтоб они сели в похоронный автобус и уехали неизвестно куда! Но когда они подошли к воротам кладбища, выяснилось, что ПАЗика, на котором они приехали, нет, и им придется возвращаться своим ходом назад.

– Ну что, братики дорогие, – сказала одна полная женщина в темно-синей длинной юбке, – поедем теперь своим ходом. К началу богослужения должны успеть. Брат Петр, наверное, тебе придется разориться на такси, а то не успеешь, – обратилась она к лысоватому, сутулому мужчине. Тот сморщился и нехотя полез в карман, видимо, ища денег.

– Да не ищи, брат! Что же мы, для нашего любимого братика, и не соберем денег! – и женщина что-то оживленно стала говорить остальным. Те закивали головами, полезли в сумки. Вскоре в руках бойкой женщины появились смятые купюры. Брат Петр еще что-то искал в кармане, но кроме какой-то мелочи и старого носового платка ничего оттуда не извлек. Женщина подошла к нему и весело сказала:

– Ну, Петр, подставляй ладони, принимай Божье благословение!

Мужчина раскрыл ладони, и тут же в них ворохом посыпались деньги.

– Ух ты, сколько! Прямо десятина! – оживленно забасили братья. Тут же бойкая сестра выбежала на край дороги и замахала рукой проезжавшей мимо машине. Машина промчалась мимо, но следующая резко затормозила. Женщина обратились к водителю, тот кивнул и показал на пустые сидения. Брат Петр сел рядом с водителем, а трое других братьев – на сидения сзади. Машина еще раз взвизгнула и быстро поехала вперед.

– Ну вот, теперь они точно не опоздают, сестрички! – задорно сказала женщина.

Подошел автобус, женщины шумной вереницей стали подниматься в него. Она машинально зашла тоже. В ее голове роем летали услышанные слова – «братья», «сестры», «жизнь вечная», «богослужение». Она хотела приблизиться к этим женщинам, но автобус был уже битком набит, и недовольная кондукторша пыталась пролезть между потными телами и обилетить всех. Она показала свою карточку, женщины протянули свои пенсионные. Кондукторша угрюмо буркнула. Никому из такой большой толпы ей так и не удалось продать билетик. Она грузно плюхнулась в свое высокое кресло и, отвернув опухшее лицо от салона, с тоской стала смотреть в окно. Автобус ехал не спеша, раскачиваясь на поворотах. Постепенно люди стали выходить, но женщины с кладбища ехали дальше. От монотонного раскачивания автобуса и жары она утомленно закрыла глаза и погрузилась в минутный сон.

– Остановка! – громко прокричала кондукторша, ей чуть ли не в ухо. Она резко открыла глаза и увидела, как ее женщины выходят. Она ринулась к дверям, но, как назло, у кого-то разорвался пакет, и ей прямо под ноги посыпались яблоки. Человек испуганно вскрикнул, наклонился и стал быстро собирать их, пихая в переполненную сумку. Она рванулась, но испуганный человек перегородил ей дорогу. Она с жалостью посмотрела на улицу, по которой уже чинно шли женщины, что-то обсуждая. Потом с досадой посмотрела на закрывшиеся двери автобуса, на человека, судорожно собиравшего яблоки и растерянно твердившего, озираясь по сторонам: «Простите меня. Простите. Это пакет… Простите». Ей стало жалко этого незадачливого человека. Она достала из сумки свой чистый, новенький пакет и протянула ему. Он сначала поднял на нее растерянные глаза, потом улыбнулся: «Спасибо, огромное вам спасибо!» И стал перекладывать яблоки из переполненной сумки в пакет. Она ему помогла, подняв последние два, которые были прямо у нее под ногами. «Благодарю вас, благодарю», – продолжал твердить он. На следующей остановке он вышел, она вышла тоже. Ей хотелось вернуться назад, на пропущенную остановку, и догнать женщин. Она была почему-то твердо уверена, что они не разошлись по своим домам, а идут в какое-то общее место, на собрание. Это слово прозвучало там, у кладбищенских ворот. Но, выйдя из автобуса, она вдруг увидела, что мужчина как-то скрючился, не в силах разогнуться, и тихо застонал.

– Что с вами? – подойдя к нему, спросила она.

– Ой, наверное, это радикулит, – через боль ответил он. Ей стало жалко его.

– Давайте я вам помогу. Вы где живете?

– Вон там, за этим домом, во дворе, – сказал он, еле выговаривая слова. Она подхватила его сумки, подставила свое худенькое плечо.

– Опирайтесь!

Он больно надавил на плечо и потихоньку распрямился. Изогнувшись, придерживая руками поясницу, сделал шаг, другой. Видимо, шаги давались с болью. Она не знала, что такое боль от радикулита, но много слышала об этой болезни и с состраданием посмотрела на него. Кривобокой походкой, слегка покачиваясь, он пошел вперед, она – рядом.

– Вы второй раз спасаете меня, – пытаясь улыбнуться, проговорил он. – Даже не знаю, как бы я дошел и доехал, если бы не вы.

Она в ответ криво улыбнулась. Его сумки были тяжелыми. Она с трудом несла их и молча шла рядом. Говорить ему было тоже очень тяжело. Каждый шаг с остротой иглы пронзал все его тело. Он сдерживал боль, но потихоньку шел вперед. Вот они дошли до угла дома и повернули во двор.

– Вон мой подъезд, – прошептал он, показывая на дом, стоявший в глубине зеленого двора. Это был старый, дореволюционный дом.

– Лифт есть? – спросила она, осторожно посматривая на его походку.

– Есть, только он уже давно не работает, – виновато ответил он. Медленно они подошли к большой подъездной двери. Она толкнула ее, дверь тяжело открылась, и они вошли на лестницу. Подъезд был грязноватый, но имел отпечаток былой красоты и элегантности. Ажурные кованые перила, красивая лепнина на стенах, мозаичный пол. Она впервые была в таком старом доме.

– Куда поднимаемся? – спросила она.

– На третий этаж, – тихо простонал он. Опираясь на перила, он с большим трудом шел по ступеням.

– Эко, как скрутило, – повторял он.

– Вам бы мазью намазать поясницу. Есть у вас мазь от радикулита?

– Была. Наверное, есть.

Так они поднялись на третий этаж, и он остановился перед старинной дверью с витыми узорами и цифрой «16». Дверь была безобразно выкрашена темно-рыжей краской. Мужчина, скособочась, стал нервно что-то искать в кармане пиджака, видимо, ключ. Найдя, осторожно вставил его в скважину, замок щелкнул, и дверь отворилась. Они вошли в квартиру. Он тихонько поковылял к дивану.

– Борис, это ты? – послышался из запертых дальних дверей твердый, но явно пожилой голос.

– Да, это я, мама.

– Что так долго? Я уже стала волноваться!

В комнате послышалось оживление, заскрипели пружины кровати. Дверь отворилась, и показалась пожилая женщина. Она выглядела словно пушкинская графиня из «Пиковой дамы». От нее так и веяло аристократизмом.

– Что с тобой случилось, Боря? – удивленно произнесла она, заметив его скрюченную позу.

– Да понимаете, мама, опять скрутило. И так не вовремя. В автобусе. Вышел, и вот, никак не могу разогнуться. Если бы не эта молодая сударыня, я бы и не дошел до дома вовсе, – и он с благодарностью кивнул в ее сторону.

– Большое вам спасибо, девушка. Сейчас так мало сознательных людей, в особенности среди молодежи. Я редко выхожу на улицу с тех пор как сломался лифт, но по телевизору хорошо вижу все, что происходит в мире.

– Куда положить сумки? – спросила она, понимая, что кроме нее это сделать не под силу никому в квартире.

– Вон туда, – рукой показал мужчина.

Она попала на большую кухню. Посредине стоял круглый стол, видимо, старинный. На нем была белая кружевная скатерть. Она растерялась, но позади послышался чеканный женский голос:

– Можете поставить сюда, – и старая дама указала на кухонный столик.

– Я даже не знаю, как вас отблагодарить, моя спасительница, – послышался из гостиной голос Бориса. Поставив сумки на указанное место, она подошла к двери гостиной. Борис криво лежал на диване, спустив вниз длинные ноги.

– Давайте я вам намажу поясницу, – предложила она, сама удивляясь своей неожиданной смелости.

– Да, право, мне неудобно, – стараясь улыбнуться, смущенно произнес он.

– Мне не тяжело. Я раньше папе тоже натирала, я знаю, как это надо делать.

– Ну, в самом деле, Боря, – послышался голос его матери, – у меня и сил в руках нет, чтобы натереть тебя как следует. Не медсестру же вызывать сейчас! Да и потом, ее опять не дождешься. Помнишь, в прошлый раз мы два дня ее ждали, пока ты сам не выздоровел.

Он кивнул в знак согласия.

– Где у вас лежит мазь? – спросила она, обращаясь к его матери.

– Вот тут, – дама пошла к старинному секретеру, вытащила коробку и стала в ней что-то перебирать. Вскоре она извлекла старый тюбик и подала ей. Борис задрал рубашку, показалось уже немолодое тело. Она подошла к нему, открыла тюбик, но оттуда ничего не вылезло. Она еще раз, посильнее нажала на него, послышалось шипение, и на пальцы выплюнулся пузырь.

– Кончилась у вас мазь. А другой нет? – спросила она.

Пиковая дама еще порылась в коробке, но ничего не извлекла из нее. Она строго посмотрела на сына:

– Борис, сколько раз я тебе говорила, что нужно всегда проверять наличие своих вещей. У тебя уже давно кончилась мазь, а ты не позаботился купить новую!

– Простите, мама, – простонал Борис.

– Ничего страшного, – вмешалась в разговор она. – Я сейчас сбегаю в аптеку и куплю вам точно такую же мазь. Я скоро!

– Спасибо, дорогая, спасибо! – воодушевилась женщина. – Таких сознательных молодых людей сегодня днем с огнем не сыщешь!

Борис, видимо, хотел воспротивиться, но мать не дала ему сказать.

– И не спорь, – строго проговорила она. – Девушка сама предлагает нам помощь, и это большое свинство – отказаться от нее. Тем более, учитывая, что мы оба пребываем в немощном состоянии. Вот так, – сказала она, уже обращаясь к ней. – Старость – не радость.

– Я сейчас, – ответила она и, хлопнув дверью, быстро побежала по лестнице вниз.

Она нашла аптеку, которая была поблизости, и уже через пятнадцать минут позвонила в дверь под номером «16». Ей открыли.

– Как вы быстро, – сдержанно улыбаясь, проговорила дама, пропуская ее в гостиную, где лежал Борис.

– Вот мазь, теперь вы спасены! Надо шерстяной шарф, – обратилась она к его матери. Та пошла в другую комнату за шарфом. Борис приподнял рубашку.

– Вам надо повернуться на живот, – сказала она.

Он тяжело, охая, перевернулся на бок, а потом плюхнулся на живот. Она смело задрала рубашку и, густо выжав мазь на тело, стала умело втирать ее в кожу. В комнате запахло эвкалиптом. Мать, шаркая ногами, подала шарф.

Осторожно завязав шарф, она сказала:

– Ну вот, теперь вам будет тепло. Старайтесь сегодня поменьше двигаться, и главное, не снимайте шарфа. А теперь мне надо вымыть руки после мази.

– Мама, проводите нашу спасительницу в ванную, – жалобно простонал Борис.

Она тщательно вымыла руки и вытерла вафельным полотенцем, которое ей дала Пиковая дама.

– Сколько мы должны? – понизив голос, спросила та.

– Да вы что, нисколько! – удивленно ответила она. Мать довольно кивнула головой и вместе с ней вернулась в гостиную.

– Мне, право, неудобно, – смущенно замямлил ее сын, положив уже обе ноги на диван. Мазь, видимо, начала согревать поясницу. – Может, вы пообедаете с нами? – спросил он и с мольбой в глазах взглянул на свою мать.

– Да, конечно, – поняв взгляд сына, произнесла она. – Вы, наверное, далеко живете?

Она назвала свой район.

– Не близко, – покачала головой старая дама.

Она смущенно опустила глаза, ей не хотелось рассказывать, как она очутилась в этом районе.

– Ну что ж, давайте накрывать на стол. Мы пообедаем здесь, в гостиной. Боря не сможет ведь к нам присоединиться, – и его мать ласково взглянула на своего страдающего сына.

– Это очень правильная мысль, мама, – воодушевленно ответил Борис.

– Давайте я помогу вам, – предложила она и пошла вместе с ней на кухню.

– Как вас зовут? – учтиво спросила мать.

Она назвала свое имя.

– Прекрасное имя! – воскликнула она. – И сегодня довольно редкое! А меня зовут Анна Павловна.

– Очень приятно.

– А моего недотепу-сына – Борис Николаевич.

Она кивнула. Вскоре они вошли в гостиную с тарелками и супницей. Тарелки, супница и столовые приборы были словно из музея. Они с отцом пользовались самой обыкновенной посудой, из магазина. А эта была другая. Пиковая дама, заметив ее восхищение, довольно добавила:

– Это сервиз еще моей матери. Страшно сказать, сколько ему лет. Она привезла его из Лейпцига, еще до начала первой мировой.

– Вы, наверное, дворяне? – неожиданно для себя спросила она. Борис смущенно закашлял. Его мать как-то потупила взгляд и стала перебирать столовые приборы. Она почувствовала их смущение и тихо произнесла:

– Извините. Я, наверное, задала вам бестактный вопрос…

– За последние годы это слово стало чем-то постыдным и нарицательным, – тихо произнесла старая дама. – Конечно, шила в мешке не утаишь. Мои родители были потомственные дворяне. Когда-то весь этаж принадлежал нам. Мой отец был известный инженер. Он принял революцию, можно сказать, всегда сочувствовал либералам во время монархии. Тихо, конечно, сочувствовал, но революция отказалась принять его. Он успел сам благополучно умереть, иначе бы загремел по пятьдесят второй… Отец Бори, Николай Ильич, имел, как тогда говорилось, рабоче-крестьянское происхождение. Правда, когда мы познакомились с ним, а это было почти перед самой войной, дворян уже не было. Все назывались одним именем – советские люди. Мы не успели пожениться, началась война. Потом долго мы ничего не знали друг о друге. Он оказался в плену, сперва у немцев, потом попал в наши лагеря. Встретились мы с ним уже спустя много лет, после смерти Сталина. Потом вот родился Боренька, – и она ласково посмотрела на сына. – Он всегда был такой болезненный…

– Мама, ну не надо! – послышалось недовольное с дивана.

– Ну что ты, Боря, разве я говорю неправду? – и она посмотрела на сына. Тот закряхтел и умолк. – Так вот, после рождения Бореньки мы прожили с Колей еще лет двадцать, а потом он умер. Понимаете, не выдержало сердце, можно сказать внезапно взял и умер. Сгорел на работе. Все всегда очень близко принимал к сердцу.

При этих словах она вздрогнула, побледнела, непроизвольно глаза наполнились крупными слезами.

– Ну что вы, милая, такова жизнь, – увидев ее слезы, произнесла Пиковая дама. – Коля столько пережил, два лагеря, войну, да потом постоянные стрессы на работе. Он ведь тоже был инженер, как и мой отец когда-то.

– Мама, вы опять начинаете свои разговоры! Зачем вы расстроили нашу гостью? Нельзя ли о чем-нибудь другом поговорить? Обязательно о смертях, – повысил голос Борис.

– Извините, но у меня тоже отец недавно умер, – тихо проговорила она.

– Ой, милая моя! Я не хотела вас обидеть! Простите мою старческую болтовню. Знаете, ведь не с кем и поговорить теперь. Гостей нет никаких, один Боря, да и тот приходит поздно с работы. Я все одна да одна. А что с вашим отцом случилось, простите за назойливость?

– Сердце. Тоже внезапно, – на полуслове она подавилась.

– Бедняжка, – сострадательно закачала она седой головой. – А мама?

– У нее другая семья. Она не живет со мной.

Мать и сын замолчали. Молчала и она. Над столом затянулась смущенная пауза. Первой ее прервала мать Бориса.

– Знаете, приходите к нам почаще, хотя бы вечером. Мы ведь тоже одинокие люди. А так хоть иногда будет веселей вместе. Вы учитесь?

– Да, – мотнула она головой. – Заканчиваю третий курс.

– Замечательно, – стараясь разрядить обстановку, проговорила дама. – Молодым надо учиться. И Николай Ильич, и мой отец всегда это говорили. Вот у Бореньки – два высших. Он сейчас преподает в аспирантуре.

– Ну мама! – опять простонал больной.

– А что тут стыдиться? Ты кандидат наук, у тебя хорошие перспективы. Коленька был бы так доволен тобой, – сказала она и осеклась. – Знаете, Боре не раз предлагали уехать преподавать за границу. Такие были интересные предложения. Но наш Боря – патриот. Он ни за что не захотел покидать Родину. И вот живем на нищенской зарплате, но зато в родных стенах. Правда, нам много-то и не надо. Нам хватает. Летом от университета ему дают дачу. Как там хорошо, знали бы вы!

– Мама! – уже не выдержав, крикнул Борис и попытался встать. Но у него ничего не получилось. Почувствовав, что пора уже уходить, она встала из-за стола, поблагодарила за обед и направилась к коридору.

– Вы уже уходите? – жалобно протянул Борис.

– Да, к сожалению, мне уже давно пора. Надо еще готовиться к завтрашнему зачету.

– Но вы ведь теперь к нам придете? – вопросительно глядя на нее, спросила его мать. Она посмотрела на беспомощно лежавшего Бориса и твердо ответила:

– Конечно. Завтра постараюсь прийти. Надо ведь еще раз натереть поясницу Борису Николаевичу, – и она задорно посмотрела на него. Тот задумчиво, мягко улыбнулся. Они распрощались, и она побежала вниз, шумно застучав звонкими каблучками по гулкой лестнице.

– Какая милая девушка, – глядя на входную дверь, из которой она только что вышла, проговорила Анна Павловна. – Как ты думаешь, Боря, она придет? – спросила мать, повернувшись к сыну.

– Наверное, – тихо произнес он и закрыл глаза, показывая своей матери, что не будет продолжать разговор. Та, шаркая ногами по затертому паркету, понесла тарелки на кухню.

С тех пор она стала заглядывать в квартиру номер 16 старого дома. Ее всегда приветливо встречали в этой семье. Анна Павловна ставила чайник, а Борис Николаевич начинал рассказывать о всяких диковинных странах, народах, обычаях. Оказалось, что он этнограф. Много поездил в свою бытность, а теперь преподавал в университете. Анна Павловна долго не сидела с ними. Когда старинные часы пробивали восемь, она, распрощавшись, шла в свою комнату. Они оставались с Борисом Николаевичем вдвоем на кухне, чему он, видимо, был очень рад, потому что сразу раскрепощался, увлекая ее своими рассказами. У него была прекрасная библиотека. И потихоньку, видимо, тайком от матери, он стал давать ей книги. Для нее начал открываться удивительный мир планеты, на которой она жила. Ее отец не увлекался науками. Он был самым обыкновенным технарем и дальше границ родного города мало что знал. Так, в обществе Бориса Николаевича постепенно ее горе стало сглаживаться, и былая острота притупилась. Она приходила к ним часто, но никогда не оставалась ночевать. Хотя Борис Николаевич и предлагал ей остаться, она вежливо отказывалась, ссылаясь еще на какие-то домашние дела. Однажды, когда Анна Павловна ушла в свою комнату, она спросила его:

– А есть ли на свете Вечная Жизнь?

– Вечная Жизнь? – поднял он вверх брови. А почему вы спрашиваете об этом?

– Не знаю. Однажды я случайно услышала эти слова и вот уже несколько месяцев хожу и думаю над ними. Мне больше некого спросить.

Он внимательно посмотрел в ее открытые, пытливые голубые глаза. Задумался и потом ответил:

– Знаете, вечная жизнь – это не научный вопрос. Это скорее вопрос религиозный. О реальности вечной жизни говорят все мировые религии, но, наверное, более отчетливо и ясно – христианство. Вы когда-нибудь ходили в церковь?

Она покраснела и покачала головой. Действительно, оказалось, что она ни разу не была в церкви. Отец водил ее в театр – на балет, на оперу, в кино, в цирк, а вот в церковь – никогда. Однажды по телевизору шла трансляция из крупного собора. Отец презрительно посмотрел на пышное шествие архиереев в тяжелых золотых одеждах, с крестами и всякой утварью, на жирные лощеные физиономии первых лиц государства, лениво зевающих и смотрящих по сторонам, на огромных амбалистых охранников с холодными глазами. Посмотрел, что-то пробурчал и переключил на волейбол. На этом и кончилось ее знакомство с христианством и церковью.

– Вечная Жизнь, – продолжал Борис Николаевич, – это жизнь нашей души. Как считает религия, и я с ней в этом, наверное, согласен – человек по природе своей троичен. В нем есть дух, душа, и есть оболочка – тело. Достигнуть гармонии между духом, душой и телом здесь, в земных временных рамках, очень тяжело, наверное, даже невозможно. Что там будет после смерти, никто из живущих не знает. Библия говорит, что праведники наследуют вечную жизнь. Но тут же встает встречный вопрос – а кто есть праведники? Каждая религия здесь дает разные ответы. Для одних правда одно, для других – другое. Для меня, например, правда – жить по чести и по совести, стараясь не делать окружающим зла и не осуждать других.

– Вы верующий человек? – спросила она.

– Не знаю, – задумчиво произнес он. – Наверное, скорее да, чем нет. Но назвать себя верующим в том смысле, который означает это слово, не могу. Я не хожу в церковь, не соблюдаю посты, не молюсь перед иконами. Какой же я тогда верующий? Я даже не знаю, кто такой Бог.

– А разве обязательно знать это, чтобы быть верующим? – вдруг спросила она.

– Честно вам скажу – не знаю! – сказал Борис Николаевич и рассмеялся. – Сегодня вы ставите меня своими каверзными вопросами в тупик, милое создание, – сказал он шутя и взял остывший чайник, чтоб поставить его на плиту. – Давайте еще по чашечке, и на сегодня хватит.

Больше она ни о чем не стала его спрашивать. Они почти молча выпили еще по кружке чая, и она собралась домой. Борис Николаевич, несколько раздосадованный, сказал ей на прощание:

– Я сам бы хотел знать ответы на те вопросы, о которых мы говорили. Но я не могу вам врать. Видимо, во мне сильно атеистическое прошлое. До свидания.

Она кивнула головой и побежала быстро вниз по лестнице. Он, как уже повелось, ждал на своей площадке, когда она спустится вниз и тяжело хлопнет входная дверь. Тогда он уходил в квартиру. Она вышла из дома и медленно побрела к остановке. Внутри нее что-то спорило и не соглашалось с умным Борисом Николаевичем. Она искала то нужное слово, которое перевесило бы все его слова, но не находила. На остановке стоял мужчина, и он показался ей смутно знакомым. Она села на скамейку рядом. Из-под длинных ресниц она украдкой наблюдала за ним. Когда показались знакомые большие фары автобуса, мужчина полез в карман, долго там что-то ища. В его руке появились деньги, и она вспомнила человека на кладбище, который потом уехал на машине. Это был он. Она обрадовалась и, хотя это был не ее автобус, решительно шагнула за ним следом. Мужчина сел на свободное место в полупустом салоне, она – напротив. Лениво зевая, подошла кондукторша. Искоса взглянув на ее карточку, взяла его помятые деньги, отсчитала сдачу и оторвала билет, маленькие рулончики которых, как гроздья винограда, ожерельем висели у нее на толстой шее. Мужчина тоже зевнул и устало посмотрел в окно. В ее груди сильно забилось сердце, как когда-то после прочтения бумажки в белом конверте. Только это было не тревожное биение, а наоборот, радостное. На языке вертелись какие-то слова, но она стеснялась заговорить первой. Проехали одну остановку, другую, третью. Она стала нервничать. По безразличному взору мужчины было понятно, что сам он разговор не начнет. Время неумолимо шло. Какой-то голос внутри затвердил: «Если не скажешь, то он уйдет, и будет поздно. Давай, давай!» Она пересилила свой страх и вдруг спросила его:

– Простите, а вы верующий?

Он сначала не понял, что вопрос обращен к нему. Оглянулся, но сзади никого не было. Он посмотрел на того, кто задал этот вопрос. Напротив сидела молодая девушка. Светлые волосы, голубые глаза. Потом его взгляд машинально переместился на ее ноги и, увидев голые коленки, он сконфуженно поморщился. Потом опять посмотрел на нее. Поймав его взгляд, она смущенно поправила юбку. Ей стало как-то неловко. Во взгляде она прочла осуждение. Наконец он как-то смягчился и тихо спросил:

– А вы?

Она смущенно улыбнулась и ответила:

– Не знаю.

– Тогда, видимо, вы еще не имели встречи со Иисусом Христом. Кто встретил Его в своей жизни, всегда знает ответ на этот вопрос, – сказал он снисходительно. Она поймала себя на мысли, что и он не ответил на него. Но, постыдившись этой мысли, спросила:

– А как мне с Ним встретиться? Где Он есть?

Лицо мужчины расплылось в слащавой улыбке.

– В Доме Божьем, конечно же, там, где наречено Его Имя. А потом Он сможет войти и в ваше сердце. Вам надо принять Иисуса в сердце, чтоб иметь Жизнь Вечную.

– Жизнь Вечную, – удивленно протянула она и тут же спросила:

– А что такое – Жизнь Вечная?

– Это Жизнь с Богом на Небесах, в Его Небесных Обителях. Там не будет горя, там светит Солнце, там радость и покой. Все, не уверовавшие в Него, будут пребывать в муках навсегда. Бог послал Сына Своего на землю, чтобы всякий уверовавший в Него не погиб, но имел Жизнь Вечную. Жизнь Вечная – это Сам Бог.

Она слушала его и внутренне погружалась в какой-то новый, таинственный и неведомый ей мир. В ушах бились слова: «Там Жизнь Вечная. Это Сам Бог». И они сладостно уносили ее куда-то к новым берегам.

Мужчина, напротив, воодушевился. Он стал увлеченно рассказывать, кто такой Иисус Христос, а она упоенно слушала и слушала. Тут ее идиллию прервал зычный голос билетерши, с неудовольствием подошедшей к ним:

– Ну что мозги-то молодой девчонке компостируешь? Ты сам-то православный? Крест-то где твой? Да и вообще, кончай проповедь, приехали уже, – и, обратившись к оставшимся людям, пробасила: – Кольцо, приехали, выходим!

Пассажиры медленно потянулись к дверям. Мужчина тоже. Она за ним.

Когда они вышли на улицу, все разошлись в разные стороны. Она не знала, куда ей идти, и стояла, озираясь вокруг.

– Вам куда? Автобусов больше не будет, – сказал ей ее собеседник.

Она смущенно ответила, где живет.

– У-у, как далеко! Теперь только на такси, и то я бы вам не советовал.

Она молча пожала плечами.

– Знаете что, я живу здесь недалеко. Это ведь окраина города. Вон там наш домик. Переночуете у нас. Заодно еще поговорим о Господе. Я вижу, вы ищете Его.

Она радостно кивнула головой и смело пошла за ним. Почему-то ей было совершенно не страшно. В груди зажегся какой-то новый огонек, и приятное тепло стало потихоньку разливаться по ее уставшему телу. По дороге он ей рассказывал о Христе. Когда они подошли к его дому, она уже знала, что Иисус Христос – это Сын Божий, который родился на земле, чтобы даровать людям спасение. Он открывает врата в Жизнь Вечную.

Мужчина тихо постучался, дверь открыла дородная женщина в лиловой косынке и удивленно посмотрела на нее. Он, предупредив вопросы, твердо сказал:

– Эта девушка у нас переночует. Она хочет прийти к Иисусу.

Женщина радостно вскрикнула, всплеснула тяжелыми руками и горячо обняла ее.

Она осталась у брата Петра. Женщина была его жена Раиса.

В следующее воскресенье она пришла к ним в церковь. Это были евангельские христиане, а иначе – баптисты.

Глава 2

Врата Царства Небесного

Она уже несколько месяцев ходила в эту церковь, и ее постоянно влекло туда. Ей нравилось там все, а главное – она ощущала тепло, которое может дать только семья. Брат Петр, а особенно его жена Раиса, сразу же взяли ее под свое покровительство. Она стала часто бывать у них дома. Ей не хотелось возвращаться в свои одинокие стены, но когда ей предложили предоставлять квартиру для разбора Писания на неделе, с радостью согласилась. Она не ходила – летала.

С работой в кафе пришлось расстаться. Она не могла больше одевать то, что раньше с легкостью носила. Всю старую одежду собрала в большой пакет и вынесла на помойку. Так в ее представлении было покончено со старой жизнью. Каждый день был наполнен встречами, новыми открытиями, друзьями. Ее очень тепло встретили в церкви. Молодежь собиралась на неделе – разучивали новые гимны, распределяли работу по нуждам. Новая работа нашлась как-то сама собой. Ее устроили в издательство на полставки. Узнав, что она владеет иностранными языками и учится на лингвиста, ей стали давать переводить христианские книги, а иногда приглашали на встречи с миссионерами. Как-то странно, вроде она не работала много, но деньги постоянно были. Она не уставала радоваться милостям Божьим. Вставая каждое утро, раскрывала шторы и распахивала балконную дверь, впуская солнце к себе в комнату. И, купаясь в лучах света, была счастлива так, как когда-то вместе с отцом, а может быть, даже больше.

К Борису Николаевичу она перестала ездить. Не хватало времени. А потом сама все время оттягивала момент этой встречи. Ведь теперь она была верующей, а он… Он не знал церковной жизни, а значит, верующим не был. Так однажды ей сказал брат Петр. Она не знала, как он теперь ее примет и примет ли вообще. Понимала, что должна сходить к ним и засвидетельствовать о Боге, но чего-то боялась. Это сильно томило ее. Со своими родственниками она и раньше мало встречалась, почти не знала их. Но все же оставались два человека, которым она была обязана рассказать о своей вере – это ее мать и Борис Николаевич. Она все ждала того дня, когда примет водное крещение, и тогда с легкой совестью сможет сказать им: «Теперь я христианка». Но если они спросят ее дальше, она не знала, что отвечать. Слово «баптизм» уже не звучал для нее так пугающе, как раньше, но все равно внутренне коробил. Почему нельзя сказать про себя просто – «я верующая, я христианка»? Почему надо обязательно прибавлять, какая христианка – православная, католическая или баптистка? Разве Христос разделился на несколько частей, разве Он не один для всех? Она подходила с этими вопросами к брату Петру, но он раздраженно отвечал ей, что православие и католичество – это идолопоклонство, там молятся иконам, а у баптистов нет икон, значит, они и есть церковь Иисуса Христа. К тому же они не крестят младенцев и разбирают Библию. Она молча выслушивала эти ответы, но на душе все равно не было спокойно. Словно внутри сидел какой-то любопытный чертик и постоянно подсовывал в голову разные вопросы. Она гнала эти мысли прочь, но они не уходили.

Надвигались холода, и на последнее воскресенье октября было назначено водное крещение. Она очень переживала. Крестились кроме нее еще трое человек. Рано утром они поехали на озеро вместе с пресвитером братом Юрой и другими членами церкви. В автобусе за простыней она сняла свою одежду, оставшись в одном нижнем белье, одела белый халат, голову повязала белым платком, вышла и подошла с другими к берегу озера. Сперва запели торжественный гимн на крещение. Потом брат Юра стал громко молиться и просить Бога за каждого человека. Ее сердце усиленно билось. Тело стала колотить дрожь. Она посмотрела на воду. Дул холодный ветер, и она со страхом понимала, что сейчас ее окунут в эти ледяные волны. Из оцепенения ее вывел возглас Пастора: «Не бойтесь, маловеры! Будьте верующими, а не неверующими! Господь, благослови!» Хор запел христианский гимн на крещение. Они встали друг за другом. Она была третья. Когда подошла очередь, дрожь и какая-то паника настолько охватили ее, что захотелось бросить все и всех и бежать обратно. Но тут она опять вспомнила слова о Жизни Вечной и смело шагнула в холодную воду.

Она ожидала, что сейчас судороги скуют ее ноги, но чудо – совершенно не ощущала холода. Воду вокруг них с Пастором словно кто-то нагрел. Даже пар шел от этого места. Пастор, положив свою правую руку ей на чело, сказал: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа», и резким движением окунул ее голову в воду. Вода обожгла тело, но ей было не холодно, а наоборот, стало очень жарко. Выходя из воды, она посмотрела на небо. На какую-то минуту тучи расступились, и солнечные лучи осветили собравшихся. Сестры кинулись ее обнимать, поздравлять с водным крещением, теперь она не просто человек, она их сестра во Христе Иисусе. Синими губами она их благодарила. Ее быстро повели в автобус, где она переоделась в заранее взятую сухую одежду, натянула на голову шапку, и все поехали в церковь.

Церковью они называли небольшой зал в библиотеке, который уже давно арендовали через одну уверовавшую библиотекаршу. Зал состоял из двух помещений, пересекавшихся посередине, образуя общее пространство. Там была кафедра, куда выходил проповедующий брат, а в залах стояли самодельные скамейки. Сестры, как правило, сидели в большем зале, а братья – в меньшем. Только сидевшие на первых рядах видели друг друга, а те, кто сидел в середине и конце залов – лишь кафедру с проповедником. Чистота и целомудренность, с которой она встретилась здесь, с первых минут знакомства с церковью, приятно поразили ее. Такой чистоты слов и обращения друг к другу она нигде не встречала, разве что у Бориса Николаевича, но он был не в счет.

Она ожидала, что после водного крещения ее жизнь еще каким-то образом изменится. Но все шло по-прежнему. Приятно удивило ее то, что теперь, открывая Библию, она начинала там что-то понимать. Особенно ей стало близко Евангелие от Иоанна. Несмотря на сложный, аллегорический язык слов Христа, ей нравилось перечитывать эти строки, и постепенно они стали откладываться в ней. Наступал Новый Год, и она твердо решила, что дальше тянуть нельзя, надо посетить тех, кому она должна сказать о своем обращении. Она решила начать с матери. После первого и пока последнего визита к ней они больше не виделись. Иногда мать звонила по телефону, чтобы узнать, как у нее дела. Она скупо отвечала. Но после того как она стала ходить в церковь, у нее впервые за много лет появилось какое-то теплое чувство к матери. Оно было еще где-то глубоко внутри, но теперь, когда она вспоминала о ней, ей становилось жалко маму. Ведь она почти ее не знала и так за много лет ничего и не сделала, чтобы узнать ближе. Все время она подчеркивала эту стену между ними, пока сама мать не указала на нее. Теперь же она понимала, что без Бога мама на самом деле несчастна, несмотря на весь свой самоуверенный вид. Она долго ломала голову, с каких слов начать, как к ней обратиться, как заговорить о Боге, о котором они вообще никогда не говорили. Но вот сам собой представился случай.

На Рождество в церкви готовился большой концерт, на который можно было пригласить и неверующих родственников. Она тоже была занята в спектакле о детях, которых бросили родители, а Господь их спас через других людей. Она очень хотела, чтобы мама пришла на концерт, и первая позвонила ей.

К телефону сразу подошла мама.

– Мама, здравствуй, это я. С наступающим Рождеством и Новым Годом, – набравшись духу, выпалила она.

– Спасибо, дочка, – послышалось на том конце провода.

– Мама, а давай вместе сходим на рождественский концерт в церкви, – не переводя дыхание, снова выпалила она и замерла, ожидая ответа. На том конце послышалось всхлипывание, а потом дрожащий мамин голос:

– Ты правда хочешь пойти со мной на концерт?!

– Очень хочу, мама. Ведь ты у меня теперь одна.

На том конце провода уже послышалось рыдание.

– Доченька, спасибо тебе большое. Конечно же, я хочу пойти, – сквозь слезы сказала мама. Они договорились встретиться на остановке.

Через несколько дней наступало Рождество. Когда она подошла к остановке, мама уже стояла и ждала ее. Они обнялись и расцеловались. В глазах обеих стояли слезы.

– Ну, сейчас наши глаза обледенеют, – улыбаясь, сказала мама. Они сели на автобус и поехали к библиотеке.

– А в какой храм мы идем? – поинтересовалась мама, когда они вышли на остановке около обычного жилого дома.

– Мы идем в церковь. А храм Божий там, где собраны люди Божьи, – весело ответила она, схватила маму под локоть и потащила ее в сторону библиотеки. На подступах к ней повсюду стали попадаться знакомые лица. Люди улыбались, приветствовались, внутри библиотеки царила торжественная суета. Она посадила маму в центре, помахала ей рукой и сказала, что занята в концерте. Мама как-то нахохлилась, ее окружали близкие ей по возрасту женщины, их головы были повязаны нарядными косынками. Они сильно отличались от нее по одежде, манерам, не были накрашены и не носили украшений. Она наблюдала за мамой издали и видела, как та начинает нервничать. Видимо, она совершенно не ожидала, что попадет в такую «церковь». Вскоре объявили о начале концерта.

Первыми вышли дети и спели о рождении Младенца Христа. Потом вышли сестры постарше и тоже пели. По ходу того, как один за другим звучали красивые рождественские гимны, лицо мамы все больше каменело. Во всей ее фигуре чувствовалось внутреннее напряжение. Она все сильнее сжимала губы. Вот объявили о спектакле про брошенных детей, в котором ее дочь принимала участие…

У нее была небольшая роль. Когда она случайно бросила взгляд на тот ряд, где сидела мама, то с тревогой увидела, что ее нет. «Неужели она ушла?» – молнией пронеслось в голове. Она вышла в коридор и увидела, как мама плачет на скамейке. Ей стало страшно к ней сразу подойти, она понимала, что в ее сердце что-то происходит. Но концерт заканчивался, объявили о том, что Пастор сейчас скажет несколько напутственных слов на грядущий год. Она подошла к маме, тронула ее за руку и тихо сказала:

– Пойдем в зал.

Мама вздрогнула от ее прикосновения, резко встала и, вытирая платком слезы, помотала головой.

– Нет, я не пойду больше туда. Ты, видимо, хотела посмеяться надо мной? Спасибо тебе, доченька, – язвительно сказала она, молча надела свою дорогую шубу и быстро вышла из помещения. Дверь тяжело захлопнулась.

Внутри нее словно что-то оборвалось. Сухой комок застрял в горле.

Теперь оставался Борис Николаевич.

В субботу после занятий она сразу пошла к нему. Вот знакомый дом, лестница, дверь с номером 16. Она позвонила. За дверью послышалось знакомое шарканье ног Анны Павловны. Старая дама открыла дверь, удивленно посмотрела на нее, прищурив подслеповатые глаза, а когда узнала, радостно вскрикнула:

– Господи, Боря, встречай же скорее!

На пороге появился Борис Николаевич, и как-то смущенно улыбаясь, показал на перевязанную шерстяным шарфом поясницу:

– А у меня опять радикулит.

– Ну, раз так, – весело ответила она, – значит я вовремя. Будем вас лечить, – и, улыбаясь, достала из кармана свой подарок – набор разогревающих мазей.

– Да вы прямо фея! – воскликнула Анна Павловна. – Наш Боря, как обычно, не запасся мазью, и мы уже второй день отцеживаем тот самый тюбик, что когда-то вы купили. Представляете себе?

Они шумно прошли в гостиную. Там ничего не изменилось. Она поймала нежный взгляд Бориса Николаевича и покраснела.

– Ну, рассказывайте, как ваши дела? Вы тогда так пропали, и мы ничего не знали о вас. Разве так можно? – с укором произнесла его мама.

– Я действительно сильно виновата перед вами, – начала она, – но у меня так сложились обстоятельства. Я обязательно обо всем вам расскажу.

Они стали пить чай. Вскоре Анна Павловна откланялась и пошла в свою комнату. Они остались с Борисом Николаевичем вдвоем. Он внимательно посмотрел в ее глаза, и она увидела в них тоску.

– А знаете, я все время о вас вспоминал, – застенчиво произнес он. – Я подумал, что чем-то вас, наверное, тогда обидел, и постоянно корил себя за это. Извините, если я действительно сделал что-то не так.

– Да что вы! – воскликнула она. – После нашей последней встречи, совершенно случайно, я познакомилась с верующим. И он мне рассказал о Жизни Вечной. Он сказал, что Жизнь Вечная – это Бог. Знаете, Борис Николаевич, – сказала она серьезно, – я теперь верующая. Я покаялась.

Он удивленно поднял глаза. Видимо, он ожидал услышать что угодно, кроме этого.

– Как это? – наивно произнес он.

– Я хожу в церковь. Я приняла водное крещение. Теперь я другой человек, – она не знала, что еще сказать. Мысли переполняли ее сердце, но слова на языке были скудны. Борис Николаевич смотрел на нее, видимо, переваривая услышанное.

– Вы ходите в церковь? – еще раз медленно протянул он. – В какой храм?

– Нет, я хожу к баптистам.

– К баптистам? – с каким-то ужасом произнес он.

– Не пугайтесь. Это совершенно неверно, что написано о них в Большой Советской Энциклопедии. Они не едят младенцев на собраниях, не беснуются, у них вообще все чинно, даже очень… – и она слегка поморщила нос. С недавних пор она стала замечать, что ее тяготит то, что еще вчера давало радость. Что-то в ней самой стало происходить. Наверное, виной ее постоянное одиночество. Вот и лезут мысли всякие в голову…

Борис Николаевич с нескрываемым любопытством смотрел на нее.

– И вы счастливы там теперь? – спросил он.

– Да, счастлива, – задумчиво произнесла она.

– Ну что ж, я очень рад за вас. Вы смогли ответить на мучивший вас вопрос. А я пока нет.

– Знаете, вся беда в том, что вам нужна вера.

– Вера? – удивленно поднял брови он.

– Да, вера. Вы пытаетесь понять Бога разумом. Найти для себя свидетельство тому, есть Он или нет. А в Него просто надо верить.

– Да, я понимаю вас. Но и вера, ведь она – дар Божий.

На этих словах она осеклась. «Как правильно и точно он сказал», – пронеслось у нее в голове. Она замолчала. Помешивая ложечкой чай, она думала о том, что бы еще ему сказать. Но ей было тяжело с ним говорить. Он был очень начитанный и умный. А она, как птенец желторотый, наслушалась чьих-то чужих фраз, вызубрила их, а здесь нужно иное. Здесь из сердца слова должны потечь. А у нее пока этого не было. «Надо больше читать Библию», – сказала она сама себе. И стала собираться.

– Вы уже уходите? – встревожено спросил Борис Николаевич. – Наверное, я опять что-то сказал лишнее.

– Нет, вы сказали все правильно, а я не знаю, что вам и ответить, – искренне призналась она. – Вера – это действительно дар Божий. И я не знаю, почему одним она дается сразу, а другие мучаются и не могут ее обрести.

– Будьте как дети, ибо таковых есть Царство Небесное, – процитировал он, помогая ей одеться.

– Борис Николаевич, как вы хорошо знаете Евангелие! – воскликнула она.

– Да нет, я его и не знаю вовсе, – пожал плечами он. – Просто память хорошая. Такие слова как-то сами собой запоминаются. Они легкие и пресные, как лепешка, – сказал он улыбаясь.

– Как хорошо вы это заметили! – с восхищением добавила она.

– Вы еще к нам придете? – настороженно произнес он и смущенно опустил глаза.

Ей стало его очень жалко. Такого взрослого, умного и тоже одинокого человека. Захотелось его обнять, поцеловать, как когда-то папу. Но она вовремя остановила себя.

– Конечно! – ласково ответила она и протянула руку. Он пожал ее, и они расстались. Как и раньше, он стоял на лестнице и ждал, пока она не спустится вниз. А она, спустившись, помахала ему еще раз рукой и крикнула: «Будьте как дети!» Он помахал ей в ответ.

Она шла по заснеженному тротуару и сама себе улыбалась. Обернувшись через плечо, увидела свет на третьем этаже. Наверное, это были окна квартиры Бориса Николаевича. Ей даже показалось, что у окна кто-то стоит. Она, смутившись, зашагала быстрее. В ее голове зароились разные мысли. Почему-то ей казалось, что Борис Николаевич более верующий, чем она сама, только сам не желает это признать и постоянно все усложняет. Ей было приятно общаться с ним. Она чувствовала, что и она для него и его матери уже не посторонний человек, однажды случайно помогший принести яблоки…

В среду вечером у нее на квартире собралась небольшая молитвенная ячейка. В основном это были женщины, жившие поблизости. Вести общение пришли два брата. Один пожилой – брат Георгий, с ним был молодой брат – Виталий. Она с некоторых пор стала замечать, что этот Виталий как-то по-особенному смотрит на нее. Сначала она не обращала на это внимания, но потом ее стало тяготить его постоянное присутствие около себя. И вот теперь он пришел в ее дом. Она предложила им тапочки и пригласила в большую комнату, где уже сидели сестры. В ожидании их они пели гимны из сборника. Пропуская братьев вперед, сестры расступились и подвинулись. Виталий сел рядом с ней. Может, это получилось случайно, но ей было очень неприятно ощущать его локоть, прижавшийся к ее руке. Комната была небольшая, а народу – много.

– Мы все здесь собрались, как некогда 120 учеников Иисуса в горнице, в ожидании обещанного Духа Святого. Каждый чувствует локоть другого, так тесно у нас, – невзначай весело сказал брат Георгий. Сестры засмеялись. Началась долгая молитва. Молились все по очереди. Дольше всех молился сам Георгий, потом говорил Виталий, прося об исцелении больных. Она сказала коротко:

– Господь, наполни меня Духом Своим, чтоб и мне обрести силу Твою, как некогда ты дал Своим званным и избранным. Аминь.

Все замолчали. Потом опять стал молиться Георгий, и в конце концов все хором прочитали Отче наш и стали общаться. Когда разобрали очередное послание апостолов, одна недавно уверовавшая сестра спросила брата Георгия:

– Вот, наша сестра молилась об обретении силы Божьей. А я хотела бы узнать, что это за сила? Что скажете, братья?

Брат Георгий нахмурил брови и стал витиевато говорить, что в сущности свелось к пересказу всем известных событий. Сестры закивали головами. Но было ясно, что все равно ответа на заданный вопрос не прозвучало. Тут вмешался Виталий.

– Вся сила Божья обитает в имени Иисуса Христа. Даже бесы вынуждены повиноваться этому имени. Мы знаем это имя, значит имеем и силу. Не надо мудрствовать на пустом месте, так и до ереси недалеко, – важно заметил он.

Ее стала раздражать эта плоская надменность. Она не выдержала и сказала:

– Имя – это еще не сила. Сила с Духом Божьим связана.

Все внимательно посмотрели на нее, а потом на брата Георгия. Тот перебил ее:

– Нет, брат Виталий верно сказал. Дух – это Бог. А Бог – это тайна для нас. Мы все уже имеем Духа Святого, а значит и Его силу. А получили мы это через имя Иисуса Христа. Как сказано, пред этим именем приклонится всякое колено земных, небесных и преисподних, и всякий язык будет исповедовать, что Иисус – Господь. Сила Божья заключена в имени Иисуса Христа.

Виталий важно нахохлился. Ей стало противно сидеть рядом с ним, и она встала, чтобы поставить чайник. Собрание подходило к концу. На прощание все спели еще один гимн и друг за другом потянулись в прихожую. Виталий, как назло, не спешил. Он ходил по комнате и все рассматривал.

– А там что? – тихо спросил он, показывая на дверь, ведущую из комнаты.

– Моя спальня, – резко ответила она. Он покраснел и побрел к выходу.

– Хорошая квартира, – попытался он продолжить разговор. Но она строго взглянула на него, и он осекся. С лестницы послышался голос Георгия:

– Виталий, давай быстрей.

Виталий засобирался. Когда за ним закрылась дверь, она передернула плечами. Какое-то недоброе предчувствие закралось в сердце. Она вспомнила прыщавое лицо Виталия с бледными, потрескавшимися губами и бесцветными жесткими глазами, его кривое подобие улыбки и этот важный тон. «Нет, надо держаться от него подальше!» – твердо решила она.

Прошло несколько дней. В воскресенье после собрания к ней подошел пресвитер брат Юра и сказал, что у него есть разговор. Они пошли в небольшую комнатку библиотекаря. Там иногда устраивались братские советы для решения важных вопросов. Ее никогда не приглашали туда. Зайдя, она с неприятным удивлением увидела того самого Виталия. Взглянув на нее, он заулыбался. Юрий указал ей рукой на стул. Она села и стала ждать разговора, для которого ее позвали.

Пастор не стал затягивать и начал с главного.

– Сестра, брат Виталий оказывает тебе большую честь и просит твоего согласия на брак с ним. Ты ему нравишься. Он давно брат в Господе. Ну, что скажешь?

От этих слов она онемела на несколько секунд. И, чуть заикаясь, ответила:

– Я не понимаю, о чем вы говорите, брат Юра. Какой брак? Я не хочу замуж.

– Ну, ты, сестра, не торопись, подумай хорошенько. Конечно, для тебя это неожиданность. Но не надо сейчас говорить так категорично. Ты сестра молодая, одинокая, да к тому же у вас есть, где жить.

– Нет, – вскочила она и брезгливо отшатнулась от них. – Я не хочу замуж! Не надо! Я не буду раздумывать. Мне не нравится Виталий. Он неприятен мне.

У Виталия от этих слов вытянулось лицо. Он явно переоценил себя. Юрий сердито нахмурил брови, взял ее за плечи и посадил обратно в кресло.

– Не кипятись, сестра. Нельзя так говорить. Надо с любовью относиться друг к другу. А то вот видишь, брата ни за что обидела. Он к тебе с таким предложением, а ты такие слова говоришь. Нехорошо, совсем нехорошо. Иди домой, помолись. Примирись с собой, а потом скажешь.

Она хотела опять ответить «нет», но Юрий осек ее взглядом. Она тихо вышла. Он еще долго о чем-то говорил с Виталием. Но ей это было совершенно безразлично.

Скоро весть о том, что она отказала брату Виталию, разнеслась по церкви и постепенно все больше стала обрастать слухами и наговорами. Женщины покачивали головами, расценивая ее поступок как безрассудный. Мужчины удивленно разводили руками – ну что тут сделаешь, сердцу не прикажешь. А Виталий, расценив ее отказ как оскорбление, вообще перестал замечать ее, но злоба все равно затаилась в его сердце, и она это чувствовала без слов. Она продолжала ходить на все собрания, но отношение к ней изменилось. На проповедях она слышала намеки в свой адрес, когда говорили о своенравных молодых девицах, которые строят себе идеалы и ждут принцев, не замечая простого своего призвания и счастья рядом. Сестры шушукались, стоило только кому-то из молодых братьев к ней подойти. После этого случая она впервые ощутила вокруг себя незримое кольцо непонимания. Так семейные врата в Царство Небесное дали первую трещину.

Глава 3

Последний день детства

Летом Борис Николаевич пригласил ее на выходные к себе на дачу. Она давно слышала от них об этой даче как о каком-то удивительном месте. И это оказалось правдой. Она как раз успешно сдала экзамены и перешла на последний пятый курс. Впереди оставался диплом, и все – взрослая жизнь. Это было, можно сказать, последнее лето ее детства.

Анна Павловна безвылазно жила на даче до осенних холодов. Борис Николаевич иногда приезжал туда в пятницу. Полтора часа они стоя ехали в душной электричке и, когда вышли на платформу, свежий воздух сразу ударил им в лицо.

– Как хорошо за городом, – почти одновременно воскликнули они и пошли по дорожке, тянувшейся от платформы. Солнце начинало припекать, но свежий ветерок нежно обдувал их.

– Знаете, лучше всего христианство принималось в Египте, – начал Борис Николаевич, – и первые христианские общежития – монастыри – появились тоже там. Кстати, и Святое семейство нашло приют после бегства именно в Египте! Ангел послал их туда, и они жили в той земле несколько лет.

– Странно, конечно, – пожала плечами она. – Вроде, Египет в Библии – это зло, мир. А почему так получается, что Египет стал принимать христианство?

– Дело в том, что религия Древнего Египта, хотя на первый взгляд и кажется многоликой и сложной, имеет в основе идею, очень близкую христианской идее спасения. Был у них такой бог Осирис. Этот Осирис был Сыном Божьим, пришел на землю, проповедовал свое учение, научил людей ремеслам, земледелию, но потом из зависти его убил другой бог, который был ему даже братом – Сет. Ну, словом, Осирис был умерщвлен силами зла. А потом он воскрес, и всякий египтянин, веруя в него и совершая путь под именем его, также имеет надежду на вечную жизнь. Только она там очень безлико описана.

– Неужели? – воскликнула она. – Это правда?!

– Ну конечно, разве я стану вас обманывать? – засмущался Борис Николаевич. – Вообще, нет ничего нового под Солнцем. Это еще царь Соломон сказал. Я прихожу к выводу, что весь этот мир сотворила величайшая сила Вышняя, пусть Божья. Мир так сложно устроен, в таком хрупком равновесии. А человек – ведь это же чудо природы! Нет, в основу мироздания заложена глубочайшая мудрость! В Притчах Соломоновых сказано, что, когда творился этот мир, она была художницей.

– Борис Николаевич, а что вам мешает прийти в церковь? – спросила она. – Вы ведь так хорошо все знаете! Иногда мне кажется, что лучше наших проповедующих братьев, хотя и они, конечно, говорят все по Писанию, – осеклась она. – Но вы – тоже.

И она внимательно посмотрела на него.

Он опустил голову и на минуту задумался, что-то внимательно разглядывая под ногами.

– Знаете, – прервав паузу молчания, продолжил он, – я сам себя спрашивал много раз – что же мне мешает? И никак не могу найти ответ. Я не могу верить в то, во что я не верю.

– Но вы ведь верите в Бога! Вы же сами сказали, что только Он мог сотворить этот мир! – воодушевленно воскликнула она.

Она очень хотела, чтобы Борис Николаевич наконец-то поверил в Бога так, как поверила она, и стал ходить в ее церковь. Но сколько раз она его ни звала, он вежливо отказывался. Ее всегда это сильно огорчало. В церкви она многим рассказывала о том, какой эрудированный человек Борис Николаевич, как он много знает по Библии и как интересно говорит. Сначала ее внимательно слушали и все спрашивали, а когда же он придет? Но время шло, он не приходил, и их прежний интерес к ее рассказам о нем угас. А однажды, когда она поделилась тем, что сказал ей Борис Николаевич, брат Петр раздраженно обронил: «Этот твой умный знакомый сам никак не может с собой разобраться и покаяться. Чему только он может научить? Он же еще мирской человек! Что он может знать о Боге? Слушай его больше. Вообще, сестра, эти твои общения с ним ни к чему хорошему не приведут. Вместо того, чтобы слушать о Господе, он говорит тебе о Нем. А как может говорить о Боге еще духовно не возрожденный человек? Ты же сама рассказывала, что он даже и некрещеный!» Ее щеки вспыхнули, она хотела как-то защитить Бориса Николаевича, но тут же осеклась. Что она могла сказать против слов Петра, если это было правдой? Борис Николаевич всячески избегал разговоров об их церкви, о покаянии. Он вообще был странный человек. И не мирской, и не верующий. Во всем не такой, как все. Но ее к нему тянуло. Он никогда не давил на нее своими знаниями, не читал ей нравоучений, которые, к примеру, она часто слышала от братьев и старших сестер. Он уважал ее веру. И для нее это было очень важно. Вот и теперь, идя по лесной дорожке на дачу, она опять затронула больную для них обоих тему веры и церкви. Иногда он говорил о вере и Боге так, что она замирала, восхищенно ловя каждое слово. А потом, когда пыталась передать эти слова в общении у себя на группе, выходило очень бледно. Чаще ее никто не понимал, а потом и вообще перестали слушать. Ей все время казалось, что Борис Николаевич ставит перед собой какие-то недосягаемые барьеры для принятия Бога, для преодоления которых у него не хватит и всей жизни. Все разговоры о вере сводились к тому, что это действительно движущая сила жизни, истории, всего в мире. Но поверить в того Бога, которого ему предлагает религия, он не может. Получалось, что он признавал Вселенское, незримое, но не имел веры в близкое и осязаемое. Вера для него не связывалась с какой-то Личностью. А для нее вера была связана именно с реальной личностью – Иисусом Христом. Это было так понятно и принято всеми. Он же словно шел вразрез с общепринятым, и это мешало ей понять его. Между ними стояла какая-то незримая стена – Личность. Для одного она была мертвым идолом, а для другой – Живым Богом. Все их споры никогда не оканчивались ни чьей-то победой, ни чьим-то поражением. Но если ей легко было объяснить и подкрепить свои слова зримыми аргументами, то у него все оставалось на уровне его пониманий. После того как мама побывала у них в церкви на рождественском концерте, их отношения стали еще более напряженными. С Борисом Николаевичем произошло все наоборот. После того как она уверовала, и он ожил, начал делиться своими сокровенными размышлениями. Раньше ему и общаться-то было не с кем, кроме своей матери. Но та была уже в очень преклонном возрасте и, всю жизнь будучи отдалена от религиозной мысли, с годами вообще уже тяжело понимала что-то новое. А это было новым и для них обоих. Они словно шли в одном направлении, но по разным берегам одной реки. И само движение объединяло и связывало их. Внутренне они были нужны друг другу. Это каждый из них понимал, хотя и смутно. Однако различные обстоятельства создавали между ними барьер, который они боялись переступить.

Увлеченно обсуждая излюбленную тему, они не заметили, как подошли к деревянному домику в глубине большого, разросшегося сада. Сквозь листву уже можно было различить Анну Павловну, сидевшую в большом плетеном кресле. Было видно и какую-то женщину, хлопотавшую у плиты. Борис Николаевич подошел к матери и взял ее за руку.

– Ну, как вы, мама?

– Все очень хорошо Боря. Погода стоит чудная, не жарко. Я все время отдыхаю здесь, в саду. Видишь, Маруся приехала, – она махнула в сторону дома и, прикрывая рот, добавила: – Что бы я без нее делала? Все-таки у меня уже не тот возраст.

– Очень хорошо! – весело ответил он и пошел в дом.

Она осталась в саду.

Марусей оказалась дородная женщина, с первого же взгляда очень располагающая к себе. Она был родственницей отца Бориса Николаевича и жила недалеко от их города. На лето она приезжала на дачу и ухаживала за Анной Павловной. Ей очень нравилось жить здесь, на свежем воздухе. Тетя Маруся пошла накрывать к обеду. Только что она сварила самый настоящий украинский борщ. Все шумно сели за большой круглый стол на открытой террасе.

Ей с первого взгляда все понравилось здесь. После обеда она пошла прогуляться по саду, а потом тетя Маруся проводила ее в небольшую комнатку под самой крышей.

– Тут неплохо, – как-то оправдываясь, сказала тетя Маруся. – Правда, не очень прибрано. Наверное, с прошлого года никто не убирал.

Она посмотрела вокруг. В комнате были явны следы беспорядка. Забытая кем-то гитара стояла в углу, на диване разбросаны книги, в корзине для бумаг под столом – скомканные листы. Она взяла одну из книг, это был Декарт. Она удивленно подняла брови.

– Это комната Бориса Николаевича? – спросила он тетю Марусю.

– Да что вы, – замахала руками та. – Борис Николаевич сюда, наверное, уже несколько лет не поднимался. Он ведь не часто здесь и бывает. Это мы с Анной Павловной тут постоянно. А здесь мой сын иногда ночует, когда приезжает. Но это так редко. Этот беспорядок, видимо, еще с прошлого года, когда он недельку тут был. А я еще за целый месяц так и не поднялась сюда. Если бы знала, что Борис Николаевич не один приедет, обязательно бы убралась. Я сейчас… – и подошла к дивану, чтобы сложить книги.

– Не надо. Я сама все уберу.

Тетя Маруся спустилась вниз. А она осталась наверху. Из окна комнаты открывался очень красивый вид. Домик стоял на небольшой возвышенности. Вдаль тянулись равнины, синели леса. Она залюбовалась этой красотой.

Быстро прибрав в комнате, она заметила, что сын тети Маруси был довольно начитанным человеком и, видимо, еще играл на гитаре. Она наклонилась, чтобы поднять скомканный лист, и невзначай распрямила его. На нем красивым, ровным, довольно крупным почерком было что-то написано. Она прочла: «Непримиримость взглядов рождает борьбу. Борьба очищает и взгляды, и цели, и движение. В борьбе закаляется наша сталь…» Дальше бумага обрывалась. Пораженная, она еще раз перечитала эти строки. «Как емко и точно сказано – борьба дает жизнь». Она опять бросила взгляд на строки, пытаясь их запомнить. Внизу послышались голоса. Она вздрогнула, словно ее кто-то застал врасплох, когда она подсмотрела чужие мысли. Судорожно скомкала лист и бросила обратно – в наполненную доверху корзину. Ей не хотелось выбрасывать эти мысли и частичку чьей-то другой жизни, но все-таки она была здесь гостьей. Она еще раз окинула довольным взглядом прибранную комнатку и весело спустилась вниз. Ей было очень хорошо.

После ужина тетя Маруся и Анна Павловна пошли в дом, а она осталась на веранде с Борисом Николаевичем. Было тепло и тихо. Солнце потихоньку садилось, освещая все мягким золотистым светом. Ей не хотелось уходить, ему, видимо, тоже.

– Знаете, я часто вспоминаю нашу встречу, тогда в автобусе, помните? – спросил он и заглянул в ее глаза.

– Да, я тоже вспоминаю. Ведь я тогда впервые встретила верующих. Я хотела пойти за ними, а у вас вдруг разорвался пакет. И яблоки…

– Да, раскатились по всему салону, – они засмеялись.

– Как-то странно складывается жизнь. Вроде неприятное событие, а привело к таким хорошим последствиям, – сказал он и понизил голос, который как-то задрожал. – Я очень к вам привык. Вы привнесли в мою жизнь какой-то свет.

– Правда? – удивленно спросила она.

– Да. Особенно я это остро почувствовал, когда вы долго не приходили.

Он потупил глаза. Она молчала.

– Не знаю, как вам и сказать, но мне очень приятно, что вы сейчас здесь, с нами.

– Мне тоже, – сказала она, чувствуя какое-то внутреннее напряжение, словно они шли в горку. – У вас очень красивый дом, сад. Мне здесь очень понравилось.

– Правда? – оживился он. Его пальцы нервно перебирали салфетку. Видимо, он хотел еще что-то сказать, но промолчал. Молчала и она. Ей не хотелось переходить этот невидимый барьер. Надо было сменить тему разговора.

– Вот вы говорите, – перевела она разговор, – что крест – это древний языческий символ Жизни и круговорота в природе?

– Да, это так, – несколько утомленно ответил он. – По историческим сведениям, крест, на котором был распят Христос и на каком распинали древние римляне, был более Т-образной формы, нежели как рисуют на картинах. Скорее всего, христиане просто взяли этот старый, понятный всем символ движения жизни и вложили в него новый смысл, связав с Христом. Вот, что такое крещение? Это погружение.

– Погружение в воду, – добавила она.

– Но ведь нигде в Писании не сказано, что именно крещение в воде дает Жизнь Вечную. Сказано, что «если будешь веровать и крестишься – спасен будешь».

– А ведь Он покрестился в воде, – опять добавила она.

– Но до Христа Иоанн Креститель пришел и крестил в воде. А про Христа, однако же, сказал, что Тот будет крестить огнем и Духом Святым, а не водой. И это тоже крещение. Вообще, крещение в воде, как обряд очищения и символ перерождения, есть в других мировых религиях. Например, в индуизме. Там омовение в священных водах Ганга – целый ритуал. Нет, я не могу согласиться, что крещение есть только акт водного крещения. Это, наверное, одна из составляющих. Крещение – это скорее путь, чем одинарное действие, которое дает тебе пропуск на небеса. Все это так сложно.

– Ну вот, опять у вас все сложно! – воскликнула она. – Неужели нельзя все упростить?

– А нужно ли? – вставил он и внимательно посмотрел на нее. – Мне иногда кажется, все настолько доупрощали Истину, что от дивного строения остался один голый столб. И теперь всем предлагают веровать в этот столб, называя его Богом. Нет уж, избавьте меня от этой муки, связанной с разумом и совестью. Я не могу веровать в столбы и верить столбам. Столб еще хорош как указатель пути. Но если он и является концом моего пути, то я лучше останусь в таком, неверующем состоянии, нежели буду кадить перед ним, – разгорячено сказал он. – Когда мне в школе, в институте говорили, что Бога нет, я хотел его выдумать, хотя бы для себя, но я хотел, чтоб Он был. Когда сегодня мне на каждом шагу пытаются доказать, что Бог – это вот это, я хочу закрыть уши, чтобы не слышать об этом Боге: мне не хочется, чтоб Он был. Для меня Бог – это не рекламный ролик. Нельзя так плоско все видеть, через это мы опошляем Великое, начинаем жить в этой пошлости и нести ее другим. Ведь это же ненормально. Если сегодня посмотреть на все христианство, которое вышло от нестяжательной проповеди Христа, то разве этого желал Он? Нет, я не могу в это поверить! Сегодня религия делает хорошие деньги на этих именах. Но когда начнешь докапываться до сути, то она же зажжет костер под тобой. Нет, в религию я никогда не смогу прийти!

– А как же тогда вы придете к Богу?!

– А разве нет других путей?

– А разве есть? – удивленно спросила она.

– Путь всегда есть, только вопрос в том, видим ли мы его.

– Видеть путь – это иметь Христа. Быть в церкви. Спасение не может быть вне их.

– Да, но важно, чтоб они действительно жили в нас, а не иллюзорно. Где грань между тем, что есть по правде, и чего нет?

– Наша вера, – твердо ответила она.

– В средние века люди тоже верили, когда сжигали невиновных, что это – еретики и отступники. Они считали это делом Божьим. Сегодня запрещают в церкви иметь свое мнение, потому что это опасно. Нет, со своими мыслями я не уживусь нигде, ни в какой церкви. Везде царит строгая догматика, а это не для меня. Я всю свою жизнь стараюсь разрушать это догматическое сознание, оно никогда не давало прогресса человечеству. Это тупик.

– Но как же церковь может жить без учения?

– Учение не есть догма. Вот когда церковь станет жить по учению, тогда я приду в нее.

– Вы отвергаете церковь, вы отвергаете религию, с чем же вы в итоге хотите остаться? – нервничая, спросила она.

Он пожал худыми плечами и, посмотрев на золотистый солнечный закат, тихо ответил:

– Со своими принципами. Я хочу быть свободным хотя бы внутри.

– А как же ад? Вы отвергаете и это?

– Смотря что назвать им. Порой мы сами устраиваем его друг для друга. Думаю, мы, живя здесь, никогда до конца не можем знать, что есть там, а чего нет. Главное, всегда оставаться Человеком. Все-таки мы несем на себе печать образа Божьего.

– И Его подобия тоже.

– Нет. В подобие нам приходится всю нашу жизнь приходить.

– А как же Христос? Разве через веру в Него мы не становимся подобием Божьим?

– Через веру – становимся. Но не через догмы. Догма вере враг.

– Я не могу понять вас, – огорченно развела она руками.

– Я и сам себя не понимаю порой, – тихо добавил он.

Солнце село, на свет налетели комары.

– Знаете что, давайте пойдем спать. Утро вечера мудренее, как говорится в пословице. Завтра начнется новый день, и он принесет нам свои тяготы, а может, счастье…

И они разошлись.

Она поднялась к себе наверх. Включила электричество, мотылек забился об оконное стекло. Комната погрузилась в полусвет. На скате мансардной кровли она заметила надпись, сделанную мелком: «Счастье – это быть свободным!». Засыпая, она сладостно повторила эти слова. Завтра наступал новый день.

Глава 4

Он

Наступил новый день. Утро выдалось удивительно солнечным. Она широко распахнула окно. Утренняя свежесть наполнила ее комнату. Было так хорошо, что ей не хотелось уходить, но надо было спуститься вниз и умыться после сна. Она легко сбежала с деревянных ступенек. Внизу уже хлопотала тетя Маруся. Борис Николаевич сидел с книгой на террасе. Анна Павловна еще не вышла.

Она поздоровалась. Все приветливо ей улыбались. Она смотрела на все это, такое милое, домашнее, доброе, и ей хотелось, чтобы мгновение остановилось. Но время неумолимо шло. Тетя Маруся принесла кастрюльку с горячей кашей, которую разлили в тарелки. За столом шла непринужденная беседа. Ей было так хорошо и уютно с этими замечательными людьми!

– Борис Николаевич, а вы когда теперь поедете в город? – спросила она.

– Наверное, денек-другой еще побуду здесь.

– Мне неудобно просить, но можно я у вас останусь? Мне так хорошо здесь, – виновато сказала она.

– Да что вы, я сам хотел вам предложить остаться! Конечно же, будьте как дома! – радостно воскликнул он. – Надеюсь, никто не возражает?

Тетя Маруся засмеялась и замахала на него рукой.

– После обеда можно сходить на речку. Здесь недалеко. Я бы пошел сейчас, но боюсь, не успею дочитать вот это, – и он потряс толстым журналом.

– Я с удовольствием! – воскликнула она.

После завтрака Борис Николаевич погрузился в чтение, тетя Маруся занялась приготовлением обеда, а она, погуляв по саду, поднялась к себе наверх. Окно было по-прежнему открыто. Она взяла свою маленькую дорожную Библию и, примостившись на подоконнике, стала читать. Ласковый, теплый ветер приятно обдувал ее лицо. Иногда, оторвав взгляд от строк, она смотрела вдаль, погружаясь в прочитанное. Она не заметила, как дверь в комнату распахнулась.

– Мама, ты здесь? – послышался незнакомый, резкий голос, и тут же осекся.

Она обернулась к двери. Солнечный свет пронизал ее пышные светлорусые волосы, распущенные по плечам, а налетевший ветерок слегка разметал их. Она подняла свои серьезные голубые глаза, и тут их взгляды встретились. На какое-то мгновение оба застыли в глубоком и волнующем оцепенении.

– Здравствуйте, – произнес он.

Она, смущенно поправляя юбку, слезла с подоконника и тихо ответила:

– Доброе утро.

Он снял сумку с плеча, и она еще раз посмотрела на него.

Перед ней стоял высокий, стройный юноша. У него были почти черные глаза и темные вьющиеся волосы. В чертах его лица просматривалось нечто орлиное, он, словно хищная птица, стремительно и внезапно налетел на нее.

– Извините, наверное, это ваша комната? – смущенно сказала она, ища предлог выйти. – Я приехала вчера с Борисом Николаевичем.

– Так вы та самая баптистка, его знакомая? – напрямую спросил он.

Она смутилась еще больше. Никто ее так не называл – баптисткой. Это как-то коробило слух. Ее словно ударили по щеке. Непроизвольно она даже коснулась своей щеки рукой, молча кивнула и направилась к дверям.

– Не уходи. Оставайся здесь. Я пойду сам, – резко сказал он и стал спускаться по лестнице. Ступеньки тяжело заскрипели. Было слышно, что он вышел из дома. Оттуда через открытое окно донесся радостный оклик тети Маруси.

– Сынок, приехал!

Она поняла: это как раз и был тот самый сын тети Маруси. Она посмотрела на полную корзинку помятых листов, один из которых читала вчера. Ей вспомнились слова: «Жизнь – это борьба». Она улыбнулась. И, сама не зная почему, вдруг закружилась по комнате.

За обедом собрались все. Юноша оказался разговорчивым и действительно очень начитанным. Он почти на равных, и даже как-то нападая, заспорил с Борисом Николаевичем. Они были с ним чем-то похожи, но в то же время – совершенно разные. Она украдкой наблюдала за ним, и ей нравилась его молодая решительность.

После обеда все пошли гулять. Она шла позади, а он продолжал о чем-то увлеченно говорить с Борисом Николаевичем. Она не понимала темы разговора, но ей не было скучно. Она просто шла за ними и думала о своем. Когда они дошли до реки, то обернулись, видимо, вспомнив о ней. Она опять поймала на себе его взгляд. Сильный жар прошел по ее телу, даже закружилась голова. Он смотрел и смотрел на нее, а она на него. Борис Николаевич кашлянул и вывел их из этого оцепенения. Она вздрогнула. Ей стало неловко. Борис Николаевич предложил ей руку – спуск был довольно крутым. Они медленно спускались вдвоем, а он быстро сбежал и уже ждал их внизу.

– Ты не устала? – вдруг спросил он ее.

Она вздрогнула и мотнула головой. «Как быстро он перешел на ты, – подумалось ей, – ведь мы еще совершенно не знаем друг друга».

И тут рядом с собой услышала опять его четкий голос:

– Здесь дико и красиво, не правда ли?

– Да, красиво, – протянула она, и их глаза опять встретились.

Она снова почувствовала прилив крови к щекам. Он смотрел на нее как-то совершенно иначе, чем обычно смотрят люди. В его глазах было что-то большее, и это большее пугало ее. Его взгляд словно парализовал ее. И она ощущала себя совершенно беззащитной перед ним. Неизвестно почему, но в ее сердце что-то происходило, что-то начинало разгораться, неизвестное ей раньше тепло стало растекаться по телу. И она не могла противиться ему. Она покорилась…

Вчера он решил навестить мать, да к тому же несколько деньков погостить на даче у дяди Бориса, где ему очень нравилось. С детства мама часто брала его туда. Там было вольно, тихо. Отец не появлялся там никогда. Накануне они опять поругались, и ему некуда было ехать, кроме как на эту дачу. Не найдя мать на кухне, он поднялся наверх, в свою комнату. Он ожидал увидеть там что угодно, кроме того, что увидел.

На подоконнике, купаясь в солнечных лучах, сидела молодая девушка и читала книгу. Пораженный, он остановился как вкопанный. Это было больше, чем сон, это была действительность. Она посмотрела на него своими умными лучистыми глазами, и он оказался в них. Так она вошла в его жизнь. И он понял, что это именно Она.

Почти всю неделю они пробыли на даче. Она не пошла в церковь. Ее мобильный телефон давно разрядился, и никто не мог дозвониться до нее. Борис Николаевич уехал в город. А им не хотелось. Она жила в его комнате, под крышей, а он спал в гостиной на стареньком диване. Днем они или бродили по саду, или, примостившись на подоконнике, подолгу говорили. Они сразу нашли общий язык, хотя были очень разные. Им обоим казалось, что они давно знали друг друга, а встретились только сейчас. Его все больше и больше поражала она. А ее все сильнее и сильнее влекло к нему. Им было хорошо.

Вскоре они вернулись в город. Она дала ему свой номер телефона. Он неделю не звонил, и она начала уже переживать. Но вот он позвонил, и к ней вернулась радость.

Они стали встречаться.

Она рассказала ему о себе. О своем отце, матери, потом о церкви.

– Как ты можешь верить в эту чушь? – сказал ей он.

Она встрепенулась.

– Это не чушь. Бог есть.

– Ну, допустим, что есть. Но как тогда ты объяснишь несправедливость, болезни, голод, войны, которые царят на земле? Если Бог такой всемогущий, почему тогда Он все это допускает?

– Но ведь это творит не Бог, а люди. Разве Богу нужны роботы? У человека – свободная воля, и эту волю он пускает или на добро, или на зло. За это он и будет отвечать.

– Перед кем отвечать?

– Перед Богом.

– Религия оболванивает людей. Посмотришь на этих попов, на их жирные лица, и ни за что не захочешь идти туда.

– А я и не хожу к попам.

– Да какая разница! Власть – она всегда портит людей. Думаешь, твои пасторы – другие? Да точно такие же! Я им не верю!

– Ты так говоришь, потому что не знаешь их. Я тоже так, может, думала раньше, когда не пришла и не увидела сама, своими глазами. Что тебе мешает прийти? Чего ты боишься?

– Я не боюсь, – встрепенулся он.

– Ну, тогда давай вместе сходим. Я верю, что когда ты все увидишь сам, своими глазами, твое мнение переменится.

Он заглянул в ее оживленные, такие близкие и доверчивые глаза. Ему захотелось коснуться ее разгоревшегося лица. Он обо всем забыл и просто кивнул головой.

– Ну вот и хорошо! В следующее воскресенье пойдем вместе.

И она воодушевленно улыбнулась ему. От радости у него закружилась голова. Но он не подал и вида. Ему хотелось быть рядом с ней одновременно близким и далеким.

– Только я тебе ничего не обещаю, ладно? И не надо меня тянуть к алтарю. Или как там у вас это называется… – смущенно ответил он.

Она улыбнулась.

Он сам удивлялся себе. Всегда такой невозмутимый, резкий, даже холодный, находясь с ней рядом, он робел, и торосы его льда таяли. Что было в ней такого? Он часто задавал себе этот вопрос и не мог найти ответ.

У него были друзья и даже так называемые подруги, но она была другая. Какая-то светлая и чистая. Рядом с нею он чувствовал себя по-иному. Ее теплота, ее доверчивость, эта наивность и чистота словно освещали и его кипучую душу. Много изведав и нигде не найдя покоя и удовлетворенности, он в первый раз ощутил себя счастливым. И это было совершенно другое счастье. Его раздражало в ней только одно – ее вера в Бога. Бог в его изощренном уме был неким символом Всего Мирового – и плохого, и хорошего. Но если в этом мире было место плохому, то сам факт этого заставлял сомневаться в божественной справедливости, а следовательно, в существовании Бога. Он видел, что Бог – та преграда, которая стоит между ним и ею. Понимая религию как необходимость для больных и умственно недалеких людей, он внутренне бунтовал. Еще в религию уходят одинокие люди. Но зачем уходить ей, если теперь у нее есть он? Почему-то он все уже решил и за себя, и за нее, только еще не знал, как это сказать. Тепло ее руки, которая была рядом, будоражило его чувства. Ему хотелось уже не просто коснуться ее лица, а поцеловать. Будучи неробким от природы, с ней он робел и не позволял своим чувствам вырваться наружу.

– Давай я тебя провожу, – предложил он. Она в знак согласия кивнула. Ей тоже было очень хорошо сейчас. От него веяло силой, уверенностью. С ним она себя чувствовала как когда-то с отцом – защищенной. Вот он словно случайно коснулся ее ладони, зацепив тонкие пальцы. Она не отдернула, и он крепко сжал ее пальцы в своей горячей руке. В первый раз их руки соединились.

Ей всегда хотелось, чтобы он вот так крепко взял и сжал ее руку в своих руках. Наверное, с той первой встречи, еще у реки. Но ее руку тогда взял Борис Николаевич. Тут она словно очнулась: за эти последние недели она как-то совсем забыла о нем. И даже не заехала к нему и не поблагодарила за это чудное приглашение и время, проведенное на даче. Ей стало стыдно. Особенно сейчас, когда она шла рядом с другим, а он, наверное, все ждал ее. Тут ее озарила мысль.

– А что если нам завтра зайти к Борису Николаевичу?

Он недовольно поморщился.

– Не хочешь?

– Нет. Не сейчас.

– Но почему? Он же твой дядя. И будет рад тебе. А я заодно поблагодарю его за дачу. Ведь там… Если бы не он… – она осеклась. Ей хотелось добавить «встретилась с тобою» но щеки ее зарделись. Нет, такое она не могла сама сказать. Он повернулся к ней и, серьезно посмотрев, ответил:

– Я за многое благодарен своему дяде. Ведь благодаря ему я стал человеком.

– А кем ты мог быть, или был? – вдруг удивленно спросила она.

– Не знаю. Но точно не тем, кем являюсь сейчас. Он ведь очень образованный, начитанный, умный. Он с детства стал для меня каким-то идеалом, к которому я стремился. Мой дом, моя семья, эти узкие мещанские интересы, пьяный отец, кудахтающая мать только подавляли меня. Мне хотелось бежать из дома. А дядя Боря дал мне иное направление.

– Так почему же ты тогда не хочешь зайти к нему?

Он отвернулся и резко отдернул руку. Сразу же холод обдал ее согретую ладонь.

– Я уже был у него, – отрезал он.

– И что? – смутно подозревая какую-то неприятность, протянула она.

– Я не хочу об этом говорить.

Дальше они пошли молча и рядом, но врозь. Подошел автобус. Она прервала молчание.

– Ты позвонишь, мы ведь решили насчет воскресенья?

– Что решили? – словно пробудившись от сна, подняв брови, спросил он.

– Как что? Ты же решил сходить со мной в церковь. Уже забыл?

Он смутно припомнил разговор по дороге, но его мысли потекли уже в совершенно другом направлении.

– Ладно, созвонимся, – холодно буркнул он в ответ.

Она зашла в автобус и помахала ему рукой. Он задумчиво смотрел вслед уходившему автобусу, в ярко освещенном салоне которого виднелась она, в голубом пальто. Только когда огни автобуса скрылись, он вздрогнул, словно очнулся от минутного оцепенения. Ему вспомнился недавний разговор с дядей Борей. Он зашел к нему, можно сказать, случайно. Мать попросила завезти банки, которые она навертела на даче. Борис Николаевич был один. В квартире пахло краской.

– Чем это пахнет у вас? – как всегда с налетом некого раздражения спросил он.

– Да окна решил покрасить, батареи, ну обновить, в общем, старое, – устало произнес он.

– Вот, мама прислала вам, – сказал он и стал осторожно вынимать из большой сумки завернутые в газету банки. – Куда поставить?

– Ставь сюда, – растеряно махнул он рукой на пол в прихожей.

– Ну, я пойду, – сказал он, направляясь к двери.

– Постой, – вдруг остановил он его. – Я должен с тобой поговорить. Это даже хорошо, что ты сейчас заехал. Именно сейчас.

Борис Николаевич волновался. Он снял домашний передник и стал мять его в руках.

– Мне тяжело тебе об этом говорить, но я должен. Я давно должен был сказать и тебе, и ей… – дядя поднял глаза и посмотрел на него серьезно и пронзительно.

– Кому, ей? – не понимая, произнес он.

– Ну, ей, – тихо и твердо сказал Борис Николаевич. И тут он понял, о ком идет речь. Конечно, это была она. О ком еще мог говорить с ним дядя Боря?

– И что же? – так же серьезно произнес он. Они долго, пристально, как два бойца перед боем на ринге, посмотрели друг на друга. Никто из них не оторвал своего взгляда первым. Так, глядя прямо друг другу в глаза, они продолжали разговор.

– Мне трудно говорить тебе об этом, потому что ты мой племянник. Потому что я уже не молод. И, наверное, не должен тебе всего этого говорить, но не могу. Понимаешь, не могу! Ты же погубишь ее! Она другая, она не такая, как все.

– А, так вы об этом! – протянул он. Какая-то наглость, надменность внезапно появились в его металлическом голосе. Его и забавляло, и возмущало дядино желание учить его, встать у него на пути. Он и подумать не мог, что когда-нибудь их дороги вдруг так пересекутся. Для него дядя был чем-то из разряда допотопных ископаемых, из прошлого века. Все в его манерах, тактичности, какой-то старомодной совестливости, контрастировало с настоящим временем. Да, он многому учился у дяди. Но быть, как дядя, было для него немыслимо. Он смотрел на него и удивлялся. Таким он не видел его никогда. Под этим взглядом с непонятно откуда взявшейся твердостью и смелостью, он чувствовал, как слабел. И это неприятно ранило его. Он, всегда считавший своего дядю Борю чудаком и простаком, ничего не смыслившим в этой жизни, вдруг нашел его сильным, цельным, а себя – слабым и раздробленным. Дядин прямой взгляд непонятным образом ломал его собственный. Стараясь не отрывать и не опускать глаза, он тихо процедил:

– Но ведь это же смешно, дядя!

Борис Николаевич побледнел, но, справившись с собой, твердо ответил:

– Оставь ее. Она не дичь для тебя. Ты сломаешь ей жизнь, она и так очень несчастна. Я вижу, как она тянется к тебе, к твоей молодости, силе. Но ведь она не станет для тебя единственной.

– А если станет? – выпалил он.

– Пойми, это жизнь, не игра, а она – не игрушка. Вы совершенно разные. Она еще сможет найти свое счастье и быть счастливой.

– С тобой, что ли?! – вдруг вырвалось из него. Он отметил про себя, что первый раз назвал дядю на «ты» и смутился. Дядя отвернулся.

– Я все тебе сказал. Даже, может, больше того, что надо. Теперь можешь идти, – тихо произнес Борис Николаевич.

Он хотел что-то ответить, но его дыхание от негодования перехватило, и он, сдержав себя, повернулся и в сердцах сильно хлопнул дверью. Дверь не захлопнулась. Послышались открывшиеся замки соседей, услышавших шум на лестнице. Раздраженный, раздосадованный на себя и дядю, он быстро сбежал вниз. В лицо ударила струя осеннего воздуха и охладила его пыл.

Борис Николаевич сидел в кресле, взявшись за голову руками. Может, в первый раз после далекого детства он плакал. Входная дверь так и осталась широко раскрыта. Упавшие банки раскатились по прихожей, запутавшись в газете. Сквозняк взбудоражил шторы, которые, словно крыльями, перепугано захлопали своими большими полотнищами. Удивленная старая соседка заглянула в квартиру. За много лет жизни рядом она впервые видела такое. Смущено шаркая домашними тапочками, она прикрыла дверь, шторы успокоились…

Он вспомнил этот свой последний разговор и ее желание встретиться с дядей. Ревность плеткой стегнула его по сердцу. Дядя и она – как это возможно! Он же старик!

Ему хотелось что-то сделать, чтобы выплеснуть накопившиеся чувства. Он схватил ветку и, ударяя ею по опавшим листьям, резкими шагами пошел прочь. Ветка сломалась. Он подошел к дереву и сильно ударил ладонью по его мокрому шершавому стволу. Даже не почувствовав боли, он ударил еще. И только когда поднял руку, чтобы закинуть назад растрепавшиеся волосы, увидел кровь на ней. Эта кровь его сразу отрезвила. Он еще раз вспомнил пронзительные слова дяди: «Ты ведь погубишь ее!». Все внутри передернулось. Не веря в мистику, он махнул рукой, словно отгоняя от себя что-то незримое, может быть, эти слова, и ожесточенно крикнул в небо: «Это неправда! Я дам счастье!».

Глава 5

Они

Это новое чувство внезапно, как на всей скорости мчащийся автомобиль, выскочило из-за угла и поразило их обоих. В один миг и навсегда.

Возможно, есть что-то с первого взгляда. А может, оно и может быть именно так, и только тогда это будет настоящим. Трудно сказать. Но он точно знал: она ему нужна. Она точно знала: другого быть не может. Так их дороги с каждым днем сходились все ближе и ближе, пока однажды не пересеклись, став одной.

Она съездила к Борису Николаевичу, но одна. Он был, как всегда, приветлив. Только в этот раз, когда он украдкой смотрел на нее, она заметила в его глазах какую-то непонятную грусть и тоску. Казалось, он хотел ей что-то сказать или спросить, но не решался. А она делала вид, что не видит этого. Ей не хотелось никаких слов и расспросов. После того как в ее жизни появился он, она тяготилась лишними вопросами о нем и себе, храня тайну, которая не стала еще явью. Но Борис Николаевич все же спросил, когда она уже стояла на лестнице.

– Вы счастливы?

В этих словах слышался какой-то трепет надежды, нежность.

Она покраснела и тихо ответила.

– Кажется, да.

После этого Борис Николаевич никогда ее ни о чем не расспрашивал первый, если только она сама не начинала разговор. С этого времени они стали видеться еще реже.

Она ощущала, что между ними всеми протянулась незримая нить, и боль на одном ее конце тут же отзывалась на другом. Для себя она решила, пока не будет явным ее счастье, оберегать его, ведь оно, как и сама жизнь, может оказаться таким хрупким.

Она не пропускала ни одного собрания. Все вроде было по-прежнему, а вроде и нет. Она смотрела на молодые семейные пары, которые вместе с детьми чинно шли на богослужение, и ее сердце болело. Она словно знала, что никогда не сможет иметь такого счастья. А свое счастье она связывала с ним и с Богом. Она любила их. Любила нежно и преданно. Но если Бог молчал на все ее мольбы о нем, то он постоянно противился ее разговорам о Боге. Он так и не мог примириться с несоответствием между религиозными постулатами и тем, что видели его глаза. А она пыталась объяснить.

– Ты разве видишь тепло? Нет. Разве видишь воздух? Тоже нет. Но ты можешь чувствовать тепло, и ты дышишь воздухом. Так и Бог. Ты не видишь Его своими физическими глазами, но можешь видеть через то, как Он являет себя в этом мире. Этот мир полон Богом. Все сотворено Им.

– Но тебя и меня родили обыкновенные люди. Мужчина и женщина. Где был Бог в процессе зачатия? – не сдавался он.

– Он дал тебе жизнь.

– Нет! Жизнь мне дали родители. Но Бог, с твоих же слов, постоянно хочет отнять ее у меня.

– С чего ты это взял?

– Но Он же отправляет не поверивших в Него в ад?!

– А может, они сами туда попадают из-за своего неверия?

– А какой параметр веры должен быть, чтобы там не оказаться?

Она замолчала. Она действительно не знала ответа на этот вопрос, который ее тоже постоянно мучил. С кафедры она слышала, что достаточно только уверовать во Христа, принять водное крещение и пребывать в церкви, в общении святых, чтобы быть спасенным. Если ты рожден свыше, то ты уже записан на Небесах. Чем больше она слышала эти слова, тем больше у нее возникало вопросов. А что значит родиться свыше? Кто такие святые, и как пребывать в общении с ними? Сперва она считала, что святые – это верующие в церкви. Но почему-то пребывать с ними в общении стало для нее тягостно. У нее до сих пор собирались иногда на дому, а пока все ожидали ведущего брата, сестры обсуждали вопросы земного бытия, касавшиеся кухонных изысков, детей, каких-то приобретений. Самым духовным в этих общениях было обсуждение общецерковных событий и самих членов церкви. Она несколько раз пробовала повернуть разговор в иное русло, но это было никому не интересно. На нее удивленно поднимали глаза и пожимали плечами, ссылаясь на то, что не сестринское дело вникать в духовные понятия, а если есть вопрос, его надо задать старшим братьям. Но и братьям были не интересны ее вопросы. И разговоры все равно сводились на прежние рельсы. А когда в ее жизни вдруг появился он, на эти собрания она стала ходить скорее по обязанности, чем по зову души. Когда брат в сотый раз говорил, что Бог есть любовь и все должны любить друг друга, как Он заповедовал, она тоскливо посматривала в окно. Сестры сонно кивали. Молились за обычные нужды, а она уже давно не молилась вместе со всеми – после того как один брат сказал ей по окончании собрания, что ее молитва была не от Духа Божьего. «Почему?» – удивленно спросила она. «Молись Господу, и Он тебе откроет», – ушел от ответа брат. Ее сильно оскорбили эти слова. Теперь во время молитвы она стояла молча и смотрела в окно, на фонарный столб. Она чувствовала, что он где-то рядом, но не придет, пока у нее проходит это собрание, «шабаш», по его выражению. А приходил он к ней теперь часто. Они могли часами сидеть за столом, говоря обо всем. Он был таким же начитанным и эрудированным, как Борис Николаевич. Она иногда проводила параллели между ними и удивлялась, до чего же они похожи, и в то же время разные. Ей было интересно слушать его размышления. Иногда она пыталась с ним спорить, но это всегда выходило слабо. Они пребывали в ничьей. Каждый – со своим. Чем дальше она с ним общалась, тем более по-иному начинала видеть церковь. Раньше ей нравилось там все. А теперь она ловила себя на мысли, что ей скучно на проповеди. Даже те места Писания, которые толковали ей братья, она видела по-иному. Как-то само собой так получилось, что она тихо отошла от всех церковных дел. Да, видно, и ее мало кто стремился привлечь. После случая с братом Виталием вокруг нее образовалось незримое кольцо отчуждения. Ее чурались. Иногда ей хотелось подойти к ним и спросить: «Почему вы сторонитесь меня? В чем моя вина? Чем я согрешила против вас?» Но она не решалась. Да и как сказать о том, что, может быть, только кажется ей, а все на самом деле по-другому? Она вообще стала бояться своих мыслей и никому их не высказывала, да и некому было. Он только и ждал от нее нечто подобное, чтобы продолжать бунтовать против Бога и церкви. А она этого не хотела. Она видела, что в нем идет борьба. Он сам мучается от своего неверия. И этим он так становился похожим на своего дядю! Только Борис Николаевич не говорил о Боге с такой дерзостью. Он, скорее, был в благоговении перед Ним, и ее это всегда поражало. Такого благоговения она не встречала даже в церкви. Там разговоры о Боге были скорее обыденной темой. Только иногда проскальзывала нотка благоговения пред Богом, но тут же заглушалась уверенными словами о том, что Бог рядом и хранит их во всем.

И вот после стольких ее усилий привести его в церковь, он однажды сдался. Они поехали вместе, заранее встретившись на остановке. Был морозный день. Пар клубами валил изо рта. Выйдя из автобуса, они не спеша пошли в сторону библиотеки. По дороге их кто-то обогнал, нечаянно задев его. Этот кто-то обернулся, и она узнала брата Виталия. Тот криво улыбнулся, смерив их обоих прищуренным взглядом. Это не предвещало ничего хорошего для нее. Она смущенно выдернула руку из его руки и пошла рядом. Он удивленно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Она почувствовала, что сделала что-то не так, и сказала ему:

– Так надо. Здесь не принято незамужним ходить за руку с братьями.

– Но ты же ходишь? – лукаво улыбаясь, сказал он.

Она опустила голову. Только сейчас она ясно поняла, насколько далеко зашли их отношения. И от этого откровения у нее перехватило дыхание. Она даже остановилась, чтобы расстегнуть ворот пальто.

– Тебе помочь? – спросил он. Но она от него отшатнулась. Вокруг становилось все больше и больше знакомых лиц. Люди уже с нескрываемым любопытством рассматривали ее спутника. Она ловила удивленные взгляды, и по мере того как они подходили все ближе и ближе, на сердце у нее становилось все тяжелее и тяжелее. Только сейчас она вдруг отчетливо поняла, что сделала ошибку, придя вместе с ним, но было уже поздно. Они вошли в помещение.

Она показала ему место, где он может сесть, а сама пошла в сестринскую, чтобы повязать косынку. Незаметно она села в другом зале. Ища ее, он стал оглядываться по сторонам. Только теперь он заметил, что рядом одни мужчины. Женщины, видимо, находились отдельно, в другом зале. Сначала он не мог понять, где же этот второй зал, но потом увидел, что он сбоку. Там действительно сидели женщины в косынках. Чтобы держать в поле зрения этот зал, он пересел на другую сторону, стараясь найти ее глазами среди множества женских лиц. Она видела его. Видела, как он пересел, и теперь взглядом ищет ее. Она пригнулась за широкой спиной сестры, сидевшей впереди. Он ее не заметил. Началось служение.

Стали петь христианские гимны. Ему дали потрепанный сборник. Первый гимн был про Христа, который призывает душу прийти к Нему. Он не пел, но внимательно прочитал текст, перевернул страницу, другую… После общего пения к небольшой кафедре вышел один из братьев и стал проповедовать о муках, которые испытывает человек, живущий в мире и не знающий Господа. За ним вышел другой, долго читал евангельский отрывок, а потом его пересказывал. Она сидела за спиной дородной сестры и кусала губы. Как назло, все проповеди были слабые и, конечно же, не могли тронуть его сердца. Она украдкой посмотрела на него. Его лицо расцветало прямо на глазах. «Может, все-таки Бог тронул его сердце?» – забрезжила в ней слабая надежда. По его лицу она не могла понять, был он доволен или злорадствовал. На себе она ловила косые взгляды. За спиной послышалось слабое перешептывание и смешки. Она чувствовала, что это о ней. «Ну и пусть! Они же ничего не знают. У нас все целомудренно. Только за руку держимся», – пыталась мысленно убедить себя она. Но никто кроме нее самой ее не слышал. А сердце в груди предательски колотилось, и казалось, что все сидящие рядом слышат его биение. Никогда после смерти папы не было ей так страшно и тревожно. Казалось, что незримо решается ее судьба. И это было не обычное воскресное собрание, а зал суда, где сидели одни судьи, и никто не хотел защитить ее. Она была совершенно одна. И даже он словно стоял в стороне, как свидетель, и не заступался за нее. Вот-вот, и ей зачитают окончательный приговор… В эту минуту она очнулась. Вышел брат Юрий и стал призывать к покаянию те души, которые впервые пришли сюда. Внимательно посмотрел в его сторону. Но он не делал никаких движений, чтобы обнаружить свое страстное желание покаяться. Его лицо было радостно, но раскаяния в нем не наблюдалось. Юрий еще раз произнес свой призыв. С другой стороны мужской половины встал худорослый мужчина и прошел вперед. Юрий обрадовался этой душе и, подождав еще немного, начал молиться за него. Больше кающихся грешников не нашлось. Собрание спело еще один гимн, все благословили друг друга, и Пастор объявил, что богослужение окончено. Она встала и быстро вышла из зала. Но он все не выходил. Попрощавшись с сестрами, она взволновано посмотрела в сторону братской половины. Его все не было. Предчувствуя что-то недоброе, она осторожно заглянула в дверь. Он стоял в окружении нескольких братьев, среди которых она заметила брата Петра, Юрия и других. Они о чем-то страстно с ним спорили. Она боялась подойти ближе, но в то же время ее очень тянуло туда. Вдруг она с ужасом отметила про себя, что на фоне степенных, самодовольных братьев он выглядел как Христос в окружении фарисеев. Эта картина настолько ее поразила, что она передернула плечами. До нее долетали слова – закон, смерть, буква, жизнь. Он что-то им доказывал, жестикулируя, ему явно не хватало пространства. Братья же с удивлением и насмешкой смотрели на него, сдерживая себя, чтобы не потерять умиротворенный вид.

Пересилив свою робость, она тихо подошла и встала рядом. Разговор был горячим.

– У вас же в Писании говорится, что Христос есть Слово Божье? А как Слово можно запихать в какие-то наспех сшитые одежды и держать его в них? Какие одежды могут отразить Слово и удержать в себе? Вы же сами противоречите себе, называя Бога беспредельным и всемогущим. Он Своим Словом творил весь этот мир, и тут вы говорите, что Слово Божье есть вот только эта книга?! Бог что, по Библии, или Библией творил этот мир, все время заглядывал в эту книгу, так ли все, соответствует ли ей? Это же абсурд!

– Слово Божье – это Священное Писание. В мире нет Слова Божьего, – твердили братья.

– Получается, что этот мир сотворил не ваш Бог? А кто-то иной?

– Этот мир сотворил Бог, но в нем нет Слова Его, – не сдавались они, начиная выходить из терпения. Она видела, как брат Петр уже посматривал на часы и дергал другого брата, чтобы заканчивать этот разговор.

– Не может быть такого! – не унимался он. – Если Бог есть, то он должен быть во всем и даже в столь ненавистном вам мире. Или этот мир сотворил Бог, или тогда прав Карл Маркс!

От упоминания этого имени братьев словно током передернуло.

– Все ваши речи идут он нераскаянного, помраченного этим миром ума. Спасение есть только во Христе. Христос – это Слово Божье для нас, Писание – тоже. Какое еще другое Слово Божье может быть в мире, если он идет в погибель? И пока вы держитесь всех этих вздорных мыслей, вы ведь тоже идете туда, – сказал брат Петр.

– Это вам всем нужно покаяться в том, что вы сами не знаете Бога и учите ложно других людей! Вы же сами давно уже в Него не веруете! – раздраженно ответил он. От этих слов лица братьев вспыхнули, а глаза засверкали. Их разговор привлекал внимание все большего числа людей. Давно в их церкви не было так шумно. Жена брата Петра, стоявшая чуть поодаль, ожидая мужа, при этих словах неожиданно резко бросила свою сумку на стул, быстро подошла к ним, схватила его за плечо и, пытаясь развернуть к себе, громко сказала:

– Да как вы можете такое говорить служителям Господним?! Вы, никогда не переживавший встречи с Ним, не покаявшийся, смеете так дерзко говорить с теми, кто всю жизнь свою положил на Его алтарь служения?! Да зачем вы вообще сюда пришли? Грязью полить? Идите в Православный храм, там призывайте людей к спасению! Они идолам кадят. А у нас Господь! Да кто вас вообще привел сюда? – сказала она и стала грозно оглядываться вокруг. Братья после такой защиты оживились и с негодованием зашипели на него.

Она смотрела, и ей казалось, что словно стая серых гусей окружила их и, гогоча, вытягивая шеи, раскрывая клювы, пошла на него, желая защипать до смерти. Она испугалась увиденного. Но он не унимался.

– Да может, эти православные и честнее вас! Они хоть не такого большого мнения о своих отношениях с Богом! А у вас словно уже давно все схвачено. Говорите о Слове Божьем, и представления даже не имеете, что оно такое. Думаете, Бог не видит вас, за вашими косынками? – он не успел договорить, как Раиса, разъярившись, встала между ним и братьями и уже с гневом закричала на них.

– Да что вы, братья, с ним говорите? Кого вы хотите переубедить? Разве вы не видите, это же сатана!

После этих слов уже во всем зале поднялся гомон. Люди, бывшие до этого в разных его уголках, подошли и стали приступать к нему. Братья, видя всеобщее возмущение, стали успокаивать разгорячившийся народ. Пастор высоко поднял руку и грозно произнес:

– Прошу всех очистить зал! Этот человек – сумасшедший. Выйдите отсюда, пожалуйста, и побыстрее. Мы сами разберемся.

Люди нехотя, потихоньку начали расходиться. Брат Петр, успокаивая свою разгоряченную жену, потянул ее к выходу. Она яростно жестикулировала тяжелыми руками и пыталась еще что-то сказать, но он не давал. Когда все женщины ушли и двери закрыли, брат Юрий удивленно посмотрел на нее.

– А разве тебя, сестра, это не касается?

У нее от волнения пересохло во рту. Она открыла его, чтобы ответить, но слова не вылетали, язык онемел и не слушался. Только тут он заметил ее. И увидев, улыбнулся.

– Она со мной.

– Как, с вами? – удивленно поднял вверх брови брат Юра.

– Да, да, именно так. Они шли вместе, за ручку… – из-за чьей-то спины послышался гнусавый голос брата Виталия. Он протиснулся вперед и победным взглядом посмотрел на нее. Она покраснела и чувствовала, что еще чуть-чуть, и земля уйдет у нее из-под ног. Все вокруг закружилось, но она собрала остаток сил, чтобы не упасть. В груди стучало сердце и кричало ей: «Только не дай себя сломать! Не покажи свою слабость! Смотри прямо в глаза! Смотри!» Она подняла отяжелевшие веки и, высоко подняв голову, посмотрела на брата Виталия. Она сама удивилась себе, откуда у нее возникла эта сила. Виталий, не выдержав взгляда, отвел глаза куда-то в сторону и потихоньку стал пятиться назад, за братские спины. Она продолжала смотреть вперед, теперь уже на всех них. Было ощущение, что за какие-то секунды земля разверзлась и образовала между нею и ними громадную пропасть. Она стояла на одном берегу, а они – на другом и стремительно удалялись куда-то вдаль. На всех лицах было удивление и вопрос, словно они хотели спросить ее: «Как ты смогла? Зачем тебе это надо?» Но они уносились от нее, а она хотела крикнуть им только одно: «Я люблю!..» Тут она почувствовала жаркое тепло его руки. Он стиснул ее руку в своей, и его жар, его сила как по проводам передались ей. Гомон пронесся между братьями. Пастор, строго прищурив свои колючие глаза, посмотрел на нее и властно сказал:

– Сестра, покинь, пожалуйста, эту комнату. Мы с тобой после отдельно поговорим.

Она не хотела уходить, да и не могла. Ее рука словно переплавилась с его рукой, став чем-то единым, целым. Она даже не чувствовала ее, не чувствовала себя. Она чувствовала только – их. Словно она была уже не одна, а их было двое, и они были одним целым. От него шла та сила, защита, которая была так необходима ей в эту минуту. Если бы он отпустил ее руку, она, может, и ушла бы. Но он еще крепче сжал ее, и от этой крепости в нее током вошла сила.

– Она не пойдет никуда, – твердо и резко ответил он за нее.

– Сестра, подчинись и покинь это собрание, – еще резче произнес Пастор. Уже давно не было такого, чтобы кто-нибудь не подчинялся его словам. И вот теперь эта девчонка воспротивилась. Он видел, что будь она одна, то непременно подчинилась бы. Но она была не одна, и это его начинало сильно раздражать.

– С какой стати она должна уходить? Она будет здесь, – не унимался он.

– Да как ты смеешь так говорить?! Приказывать! Ты, что ли, забыл, где находишься? – закричал Пастор. – Сестра, приказываю тебе выйти!

Она стояла как вкопанная. А он крепче сжимал ее руку и не давал ей даже перевести дыхания и ответить. Ей казалось, что она очутилась напротив вражеской амбразуры, как Александр Матросов. И теперь все слова, как пули, летели не только на него, но и на нее. Он сделал шаг чуть вперед, словно прикрывая ее собой, и, зло улыбаясь, отрезал:

– Она никуда не уйдет! И, кажется, это вы, уважаемые, забыли, где находитесь. Вы – в библиотеке, а это государственное учреждение. И почему вы вообще на «ты» со мной? Мы что, пили с вами на брудершафт? – с нескрываемым сарказмом произнес он, видя, как они теряют терпение. Их лица наливались гневом, негодованием. Напоминание о том, что они не в Доме Божьем, а в библиотеке, было последней каплей, переполнившей их. Стараясь сохранить последние лохмотья терпения и благочинности, Пастор опять обратился к ней, чувствуя именно в ней слабое звено этой цепи:

– Ты понимаешь, сестра, что ты сейчас делаешь? Мы, кажется, тебя уже предупреждали относительно твоих заявлений? Этот человек – отступник. Он хулит и злословит Бога, церковь, нас – твоих братьев. А ты молчишь! Сейчас ты поступаешь со Христом точно так же, как Иуда. Ты предаешь Бога, Христа и церковь! Ты понимаешь это? – он быстро говорил, стараясь, чтоб никто не перебил его. – Или ты сейчас же отойдешь от этого человека и дашь нам слово, что забудешь его навсегда, или нам придется поступить с тобой соответствующим образом. Подумай! Образумься! Ты попала под дурное влияние. Мы знаем, что ты одинока и некому тебя защитить, образумить. Но мы…

Он перебил Пастора, не дав ему договорить.

– Она не одна! Ее есть, кому защитить. От вас защитить.

Она подняла на него глаза, в них показались слезы. Она только ловила губами воздух, пытаясь что-то объяснить Пастору и братьям. Но рыдание острым комком подступило к горлу, а слезы потекли по щекам. Она понимала, что только что в ее жизни произошла непоправимая катастрофа. Пастор увидел, что она вот-вот разрыдается, протянул ей руку, чтобы увлечь за собой. Ему стало на какой-то миг жалко эту одинокую девочку. Он вспомнил ее радостные глаза после крещения, ее усердие. Он понимал, что она запуталась, заблудилась и, может, даже ни в чем не виновата.

Увидев протянутую руку Пастора, она вдруг захотела кинуться к ней и забыть весь этот кошмар. Простить все обидные для нее слова, намеки. Она уже была готова к этому. Но тут вмешался он, сделал шаг вперед и властно отодвинул эту руку.

– Да кто она тебе? – вскричал брат Петр, словно сказал то потаенное, что было в сердцах всех стоявших братьев.

– Я люблю ее, – твердо ответил он, и его глаза засверкали.

Она с ужасом и негодованием посмотрела на него и вскрикнула. Вырвав свою руку из его руки, размазывая по щекам уже ручьями текущие слезы, выбежала из зала. Дверь словно сама распахнулась перед ней. Не видя ничего и никого перед собой, она стремительно понеслась вниз по лестнице, уже на ходу надевая пальто. Она забыла рукавицы, шапочку, сумку. Пальто, одетое нараспашку, колыхалась своими полами. Было холодно, но внутри нее все горело. В ушах стояли его слова: «Я люблю ее! Я люблю ее!» Какими жестокими были они для нее в эту минуту! Никогда она не думала, что эти слова могут быть такими жестокими. Они, словно холодные, мокрые ветки в густом лесу, ожесточенно хлестали ее по щекам. Она отмахивалась от них, но они все звенели и звенели в ушах, перемешиваясь с другими, которые низким, приглушенным гомоном или шипением раздавались вокруг, только усиливая пронзительность главных слов. Не разбирая дороги, она бежала, а может, и падала, скользя на обледеневшей мостовой, но не замечала этого. Впереди распахнулись какие-то двери. Она влетела в них. И очнулась только после того, как рядом прокричал суровый голос: «Ваш проездной, девушка!». Она подняла заплаканные глаза. Сбоку стояла какая-то отдаленно очень знакомая билетерша и немигающими крокодиловыми глазами смотрела на нее, готовая в любой момент наброситься. Растерянно она сунула руку в карман пальто и нащупала проездную карточку. Билетерша с какой-то досадой взглянула на нее, словно на антилопу, вырвавшуюся из засады, и грузно побрела вперед, что-то бурча себе под нос. Вскоре освободилось одиночное место, и она, отвернувшись от всей толпы, стала смотреть в окно. Слезы начинали высыхать. Она постепенно приходила в себя, вспоминая все события этого дня.

Наверное, она очень долго ехала домой. Когда стала подъезжать к своей остановке, уже стемнело. Выходя из автобуса, она обнаружила, что нет сумки, что голове стало холодно, а руки давно застыли без рукавиц. В сумке лежали ключи, запасные были только дома. Она стала припоминать, где могла оставить сумку. Наверное, все же в библиотеке. Конечно, только там. Но ехать назад не хотелось. Она словно только что вырвалась из клетки со львами, и возвращаться в эту клетку уже не было сил. Она не знала, как попасть в свою квартиру, но по наитию побрела к дому. Подходя ближе, как всегда, подняла глаза и посмотрела на знакомый балкон на третьем этаже и окно слева. К своему удивлению, она увидела, что в этом самом окне горит свет. В доме кто-то был. Ее сердце с тревогой забилось. Она поспешила в подъезд. Крадучись поднявшись по лестнице, подошла к знакомой дермантиновой рыжей двери. Дернула за ручку. Дверь была закрыта. Тогда она нажала на звонок. Уже давно она не нажимала на него. Наверное, со школы. И вот теперь, после многих лет, словно чужая или девочка из детства, звонила к себе домой. Сразу же послышались шаги, и дверь быстро распахнулась. Она была готова увидеть кого угодно, кроме него. Но это был он.

Она растерянно посмотрела на него. Видимо, у нее был очень жалкий вид. Он, не говоря ни слова, шагнул к ней и прижал ее к свой груди. Она даже услышала биение сердца. Чужого сердца. Еще никогда она не слышала, как бьется чужое сердце. Но это сердце, такое близкое, билось точно так же, как ее собственное. Она шагнула за порог. Он захлопнул дверь и, сжав ее холодные щеки своими такими всегда горячими руками, склонил свое лицо прямо к ее лицу и нежно поцеловал в губы.

Это был самый первый поцелуй в ее жизни. Никогда еще никто не целовал ее, кроме отца. Но отец – это была частичка ее самой. Он был всегда с ней, сколько она себя помнила. И отец не целовал ее в губы. А он – поцеловал.

Она удивленно подняла на него свои опухшие глаза. Он улыбнулся и провел рукой по ее растрепанным волосам. Какая-та сладость пробежала по ее телу. Он смотрел на нее лучистым взглядом, прямо куда-то внутрь, проникая до самых глубин души, и от этого взгляда вся тяжесть от произошедшего сегодня вмиг куда-то исчезла. Она уносилась в новое, ранее не известное ей пространство.

– Ты любишь меня? – набравши воздуха, вдруг тихо спросила она.

Он только кивнул головой и, склонившись, опять поцеловал ее. В нее словно хлынула кипящая лава.

Они стояли в ее маленькой прихожей, но казалось, что стены, словно в сказке, раздвинулись, расширяя пространство, а потом вообще куда-то исчезли. Он не переставал нежно целовать ее, она наконец поддалась его ласке и начала отвечать на поцелуи…

Она заболела. На следующее утро она проснулась в сильном жару. Голова была неподъемная и кружилась. Тело ломило, во рту пересохло.

Он впервые заночевал у нее, в большой комнате на диване. Утром он долго ждал ее на кухне, успев за это время сварить кофе и пожарить яичницу. Она не выходила. Стрелки на часах неумолимо приближались к роковому времени, а в ее комнате была тишина. Он осторожно постучался, но ответа не услышал. Отворив дверь, смущенно заглянул внутрь. Эта комната была для него словно некой запретной зоной, наверное, единственной в его жизни. Бывая у нее дома, он никогда туда не заходил. Чаще всего они общались на кухне. Потом он уезжал к себе. Она не предлагала ему остаться. Где он ночевал, она не знала. Ехать до его дома на электричке бывало иногда уже поздно. Может, он все время возвращался туда, или оставался в городе? Она никогда не спрашивала об этом. А он никогда не просился остаться на ночь, спокойно уходя, когда на часах было около 10 вечера. Ей нравились эти высокие, чистые отношения при том, что она не была ему безразлична – это она чувствовала. Она не хотела давать повода к переходу этих границ. Они были просто хорошими друзьями.

Но после вчерашнего дня что-то большее появилось между ними. Он заглянул в комнату. Она как-то странно лежала на кровати, на лице выступили капли пота. С трудом подняв голову, она слабо постаралась улыбнуться и поднять руку. Но рука тут же тяжело упала вниз.

– Ты заболела, – сказал он и потрогала ее лоб. Лоб горел. – Надо вызвать врача. Давай я позвоню. Какой номер?

Она замотала головой.

– Нет, я вызову.

Он пошел к телефону. Через справочное бюро узнав номер нужной поликлиники, позвонил в регистратуру. Женский голос на том конце провода устало сказал, что все врачи на больничном и некому идти. Только через заявку по скорой. Он попробовал настоять на своем, но голос в трубке буркнул, чтоб позвонили завтра, и раздались короткие гудки. Быстро надев куртку, он побежал в аптеку за лекарствами. Вернувшись через двадцать минут, принес ворох порошков, микстур, каких-то таблеток, соки. Выгрузив все это на письменный стол у кровати, он тут же развел таблетку в стакане воды. Она выпила, чуть приподнявшись над подушкой. Он принес из кухни стул и выставил на него весь лекарственный арсенал.

– Мне сейчас надо идти. Но я приду. Постараюсь побыстрее, – и он поцеловал ее в лоб, как отец в детстве. Она с благодарностью посмотрела на него. Говорить ей было трудно.

– Я возьму твои ключи, чтобы не беспокоить тебя, – сказал он уже в прихожей и захлопнул за собой дверь.

Она лежала больная в своей постели, но ей было хорошо. Тепло его губ охладило ее горячий лоб, она посмотрела на лекарства, которые он принес, и улыбнулась. За окном шел мокрый снег, небо было затянуто мглой, но на какой-то миг ей показался солнечный луч. Она произнесла его имя и сладостно закрыла глаза, погружаясь в сон. Когда он пришел вечером, она все еще спала…

Ее болезнь еще больше сблизила их. Он ухаживал за ней. Готовил еду, как мог. Ей было это приятно. Видимо, у нее был грипп или воспаление легких. Врач так и не пришел. Она не вставала с кровати несколько дней, еле-еле доходя только до туалета. Голова кружилась, тело и кости ломило. Ноги были какими-то ватными. Ей все время хотелось спать. Он ночевал рядом, в гостиной. Однажды, проснувшись ночью, она почувствовала себя легче. Ей захотелось встать. Она вышла из своей комнаты. В гостиной, на диване спал он – не раздеваясь, только накинув на себя старый отцовский плед. На полу валялась раскрытая книга, наверное, выпавшая из рук во сне. Она подняла ее. Это был краткий философский словарь. Под ним лежало маленькое Евангелие. Она внутренне улыбнулась и взяла его. Оно открылось на восьмой главе от Иоанна. Видимо, он часто читал это место, потому что страницы были затерты и заломлены. За окном ярко светила луна, и лунный свет отблесками лежал на его лице. Она внимательно посмотрела на это такое знакомое и в то же время другое лицо. Тонкий, чуть орлиный нос, сильный разлет бровей, широкий разрез глаз и впалые щеки. Он ровно дышал. Одна рука лежала на груди. Она залюбовалась им в лунном свете. Спящий, он был совершенно другим. Днем она сильно смущалась его неожиданному взгляду или близости, хотя от самой себя и не скрывала, что это ей приятно. Но сейчас, когда он, как мраморное изваяние, лежал в лунных лучах, ей захотелось первой приблизиться и поблагодарить его за все, что он сделал для нее, и за то, что он сейчас есть вот тут, рядом с ней. Она склонилась и провела своей рукой по его пышным волосам. Ей казалось, что он крепко спит и ничего не слышит. Но он мгновенно открыл глаза, схватил ее руку и резко привлек к себе. Ощутив близость их тел, она вздрогнула и попыталась вырваться, но он крепко держал ее в своих сильных мужских руках. Тонкая ночная рубашка всколыхнулась на ней. Она почувствовала его руку, сжимающую ей грудь. Она тихо простонала: «Не надо! Отпусти меня!» Он еще не отпускал ее, но ослабил руки. Она вырвалась и встала, поправляя рубашку.

– Извини, – послышался приглушенный голос с дивана. – Ты оказалась так близка. Я подумал…

– Ты неправильно все понял! – возмущенно воскликнула она. – Никогда так не поступай со мной! Никогда!

– Но почему? – воскликнул он, приподнявшись на локти. – Мы же любим друг друга? Почему мы не можем быть вместе?

– Потому что мы не женаты, – жестко выпалила она.

– Хорошо, но что нам тогда мешает?

– Что мешает?

– Пожениться, если для тебя это так важно!

– А для тебя? Для тебя разве нет? – удивленно спросила она.

– Опять эти религиозные предрассудки! – уже полностью проснувшись, сел на диван он. – Для меня важно то, что я люблю тебя. Разве любовь – не от Бога?

– Да, от Бога, – все поправляя рубашку, ответила она.

– Тогда почему ты постоянно противишься ей? Ставишь какие-то условия! Разве просто любить и быть счастливыми – мало?!

– А как же Бог? Быть счастливым без брака?

– А перед кем тебе нужен этот брак? Перед Богом? Перед государством? Перед людьми? – удивлено спрашивал он.

– Перед всеми, – смущенно ответила она и отвернулась. Она чувствовала, что в его словах есть какая-то доля правды. Перед кем, в конце концов, ходит она? Перед Богом или перед людьми? Она сама себе часто задавала этот вопрос.

– Если надо, я женюсь на тебе. Это тебя устроит, наконец-то?!

– Вот так ты говоришь мне эти слова? Словно меня должно это устроить, или нет. Разве это так делается?!

– А как? Научи. Я не могу по-другому. Я устал мучиться с собой столько времени. Я не могу без тебя. Ты нужна мне. Как ты этого не поймешь?! Но между нами – стена каких-то непонятных мне условностей. Вот ты думаешь, что я не верю в Бога? Что я против Него? Но я не могу поверить в рассказы, которые мне пытаются навязать о Нем. Я не могу поверить в такого Бога. Вот в Евангелии, – и он выхватил его из ее руки, – где здесь описан ваш религиозный Бог? Где? Как вы все не видите, что Он совершенно другой? Вы читаете веками о Нем и не видите Его. Он ведь – революционер!

– Для религиозного мира, – попыталась вставить она, но он только вскинул на нее глаза, полные какой-то такой огромной тоски, что ей стало его жалко. Эту небесную тоску, которая была и ей самой так близка и тяжела, она видела в его больших карих глазах. Он устало выдохнул:

– Для всего мира. Понимаешь, для всего. Нет у Бога добра и зла. Нет всей этой сложности моральной вашей. В Нем может быть только жизнь, и больше ничего. Все остальное – смерть. И как ни наряжайте ее, какие ни пытайтесь дать ей религиозные одежды, она будет смертью. Против смерти этой ряженой, показной, полной греха, и восстал ваш Христос. И это говорю вам я, человек, которого вы не можете принять, как своего. Потому что я другой. И мой Христос, мой Бог – другой.

Он говорил. Говорил так искренне, так твердо. Она не все понимала разумом, но ее сердце ликовало. В нем она видела то, что так хотела видеть в себе – веру. Веру в свою веру! Ее сердце переполнила нежность к этому человеку. На глазах выступили крупные слезы.

– Не говори так! Я верю тебе. Я принимаю тебя, – сказала она и бросилась к нему, как в омут. Он обнял ее и, глядя ей прямо в глаза, тихо добавил:

– Верь мне. Всегда верь, и все будет хорошо.

Она склонила голову ему на грудь, и так они долго сидели, слушая безмолвие слов, которые словно зависли в комнате и не оседали. «Все будет хорошо», – протяжным эхом вторилось в их сердцах, и им действительно было очень хорошо в эту минуту.

Глава 6

Расплата

Она сама не поняла, как так получилось, что они стали вместе жить. Просто стали, и все. Она не знала, как ей назвать его. Он не был ей братом, женихом, мужем. Она терялась в том, как правильно определить их отношения. Кем он был для нее? Ей претило мирское слово «сожитель». Но, наверное, это было ближе всего к правде жизни. Когда он был рядом, все страхи и печали мгновенно улетали. Когда его не было, разные мысли лезли в голову, и она не знала, куда ей от них деться.

Они решили подать заявление в ЗАГС, но там была очередь. Когда они писали заявление, женщина-администратор спросила: «Вы венчаться будете?». От этих слов она вздрогнула. Он резко ответил: «Нет!»

Когда они вышли из здания, она тихо спросила:

– А почему ты не хочешь венчаться?

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Венчаться? Где?

Она сначала заглотнула воздуха, но потом сама обескуражилась вопросом и призадумалась. Действительно, а где они могли повенчаться? Вариант с ее церковью отпадал. В Православной? Но как это возможно, если ни он, ни она не являются православными? Она перебирала в голове разные варианты, и выходило одно – никто не даст им венчания. Это ее сильно потрясло и расстроило. Она подошла к кованой оградке набережной и, облокотившись, посмотрела вниз. Вода в реке была еще замерзшей, но в продольной полынье плавала серая уточка.

– Что, ты расстроилась опять? – спросил он, взяв ее за плечи. – Мы же с тобой уже говорили об этом.

– Да, говорили. Но я никак не могу свыкнуться с тем, что теперь я, благодаря тебе, вне церкви.

– А для тебя это так важно? – в его голосе послышались нотки раздражения. Он опять начинал ощущать эту незримую преграду, которую ему никак не удавалось разрушить.

– Да, важно, – резко ответила она. Ее тоже начинал задевать его раздраженный тон. После того рокового воскресенья она не разу не была на собрании. Сначала она панически боялась звонка телефона и каждый раз, когда он звонил, с тревогой поднимала трубку. Но никто из церкви ей ни разу не позвонил. Все словно забыли ее или вычеркнули из своего сердца. Теперь, когда прошло время, это безразличие стало ее задевать. Оказалось, что она совершенно одна, и кроме него никому не нужна. Институтские друзья охладели к ней, когда она еще уверовала. Борису Николаевичу она не звонила, а тот вообще ей никогда не звонил, видимо, из-за своей большой деликатности. С матерью она не виделась уже несколько месяцев. А больше ведь никого и не было. Остальное время и место занимала церковь. Но и церкви теперь у нее не было. Когда она реально осознала и увидела себя такой одинокой, уныние незримой шалью покрыло ее плечи. И вот сейчас, когда спросили про венчание, она опять ощутила на себе эту печать оставленности.

Он отвернулся от нее, глядя на проезжавшие мимо машины.

– Почему у нас все не как у людей, не как у всех? – с горечью произнесла она.

– А с какими людьми ты себя хочешь сравнить? Вот с этими, что ли?

В эту минуту мимо них проходила пара. Это были, видимо, иностранцы. Потому что они шли и как-то тупо улыбались, кивая непонятно чему головами.

Она повернулась к нему и посмотрела вслед уходящим людям.

– Я чувствую себя очень одинокой, покинутой и ненужной.

– Чушь какая-то, – возмущенно фыркнул он. – Ты сама вдалбливаешь себе эти глупые мысли. Кто тебе еще нужен, если мы есть друг у друга?

– Но мы ведь живем во грехе! – воскликнула она.

– Это ты решила, что это грех. Грех – он в твоем собственном сознании. Все грехи идут оттуда. Сколько раз я говорил тебе, что твое сознание искажено!

– Чем искажено?

– Тем, что ты пытаешься все время измерить себя и Бога мерками одной морали и цитат. Но сколько бы ты ни пыталась это сделать, у тебя не получится. Пока в тебе еще есть хоть капля правды, ты будешь чувствовать нестыковки своих пониманий с жизнью. Жизнь всегда будет выше, и требования ее к тебе – тоже. Только такие прожженные в своей совести твои «братья» уже ничего не чувствуют. Они как забор – ровны и без задоринки.

– Не смей осуждать их! Какие бы они не были, ни ты, ни я не можем их судить! – воскликнула она в их защиту.

– А кто их судит?! Нужны они мне очень. Я вижу, они нужны тебе, и никак не пойму, зачем? Что они могут тебе дать, кем сделать? Очередной струганной доской в своем заборе? Тебе это надо?

– Я не доска и собираюсь ей быть, – обидчиво ответила она. – Но я страдаю без Бога.

– А разве тебе нужно быть в церкви, чтобы видеть Бога и знать, что Он с тобой? Разве Он не видит тебя сейчас, вот тут, на набережной? – и он развел руками. – Где сказано, что Бог обитает в какой-то келье?

– Да, но в церкви я сильнее ощущала Его, нежели вот здесь, на этой набережной, с тобой.

– Ах так, тебе мешает мое присутствие? Ну что же, не стану вам мешать! Общайтесь друг с другом! Как говорится, третий лишний! – воскликнул он громко и, махнув рукой, не оборачиваясь, пошел вперед.

Она растерянно посмотрела на него, а он все удалялся и удалялся от нее. Ей сначала захотелось окликнуть его, догнать и помириться. Но какая-то гордость, обида поднялись в ее сердце, и она осталась на месте, глядя ему вслед. «Ну и пусть идет, – с негодованием пронеслось в голове, – все равно ведь вернется». И резко развернувшись, она пошла в другую сторону.

Когда она пришла домой, то была неприятно удивлена, что его нет. Прошел час, другой, наступил вечер – его не было. От тревоги ожидания прежняя злость стала притупляться. Она смотрела на свой телефон, который молчал. «Может, позвонить первой?» – мелькнула мысль. Но тень прежней обиды возникла перед ней, и она положила трубку.

Наступило утро, а он не появился.

Всю ночь она почти не спала, ворочаясь в холодной постели, вставая от каждого звука на лестнице. Вроде все было так, и не так. Она сама не заметила, как быстро привыкла к нему и к тому, что была не одна. А вот теперь она действительно оказалась одна.

Когда на следующий день, придя вечером, она обнаружила, что его нет, то поняла – он больше, вот так, как раньше, не придет. Сев на перила дивана, она закусила губы и посмотрела в окно. Стекло полупрозрачным ликом отразило ее печальное лицо. Она смотрела на себя в оконном отражении и вспоминала последние месяцы своей жизни. Как так получилось, что она осталась совсем одна? Как она ни пыталась ответить на этот вопрос, все сводилось к нему. Она отчетливо поняла, что причиной всего был он. «Но как он посмел бросить ее? Там, у дверей ЗАГСа!» – от этой мысли ее начинало колотить. Она взяла свою сумочку и вытащила из нее два новеньких бланка, где говорилось, что через два с половиной месяца в 14–30 назначено их бракосочетание. Эти новенькие глянцевые бланки беззаботно лежали перед ней. Она раз за разом перечитывала строки, где витиеватыми буквами были написаны их имена и фамилии, годы рождения. Два соединенных золотых кольца венчали бланки сверху. Заветные, красивые, сказочные бумажки! С разочарованием она смотрела на них, а два листка словно с насмешкой смотрели на нее. Она зажгла свечку. Волшебный золотистый огонек стройно горел. Какое-то притягательное очарование было в этом огне. Он манил и одновременно пугал.

Она еще раз взглянула на эти беззаботные бланки, взяла один и медленно поднесла к огню. Огонь, почувствовав новую пищу, сначала вздрогнул, покосился, даже поник под тяжестью листка, а потом вдруг ожесточенно вспыхнул и плавной волной побежал вдоль бумаги. В первое мгновение буквы освещались, потом начинали плавиться под огнем, оставляя после себя только черный прах. Так произошло и с другим листком. Отряхнув руки от пепла, она легла на диван и еще долго смотрела на горящий огонек. Она не плакала, хотя очень хотелось. За окном ровно падал снег. В комнате было темно. Только слабый огонек свечи заставлял плясать по стенам причудливые тени. Наблюдая за этой вакханальной пляской, она не заметила, как уснула. Когда утром она открыла глаза, то увидела, что свеча догорела, а вокруг нее лежали ошметки почерневшей бумаги. «Неужели теперь все кончено, сожжено?!» – пронеслось в голове. Она уже жалела, что сожгла пригласительные билеты. Но ничего было не вернуть. Она собрала мусор в ладонь и понесла на кухню. В эту минуту пронзительно зазвенел телефон. Еще никогда она не слышала, чтобы он так громко звенел.

Не донеся мусора, она стремглав бросилась к телефонной трубке.

«Только бы это был он! Только бы он!» – бешено застучало сердце. Она подняла трубку, и волна разочарования пробежала по ее лицу, но когда она узнала знакомый женский голос, все внутри вздрогнуло. Это звонила сестра Раиса.

На следующий день она поехала в знакомый дом на окраине. О встрече они условились заранее. Брат Петр как раз в это время находился в командировке, и это было как нельзя кстати. Она с волнением подошла к знакомой двери. Минуту постояла в раздумье, но потом, набравшись духу, подняла руку и со всей силы нажала на кнопку звонка. Послышались шаркающие шаги, и на пороге показалась Раиса.

Она не знала, как ей теперь быть. Но Раиса, опередив ее смущение, взяла ее за руку и, поприветствовав, как сестру, ввела в дом.

На кухне никого не было. Они сели за большой деревянный стол, еще не убранный после ужина. Раиса налила ей чаю, видимо, сама не зная, как начать разговор. Пауза затянулась. Она молча пила горячий чай, обжигая губы, а Раиса сидела напротив, глядя на нее. Понимая, что ей лучше первой прервать молчание, она сказала:

– Я неправильно вела себя тогда. И вообще… – она замялась. Ей показалось, что, произнося эти слова, она словно предает его. Но, заметив благодушный взгляд Раисы, которая, видимо, ждала от нее как раз этих слов, она ощутила в себе силы и продолжила. – Я очень запуталась. Помогите мне.

Раиса всплеснула руками и воскликнула.

– Ну, наконец-то, доченька! Наконец-то ты это осознала! Ведь осознала, правда?

Она, захлебнувшись горячим чаем, только мотнула в ответ головой.

– Ну, видишь, как чудно! А никто не верил, что ты сможешь это сказать и прийти. Ведь ты вернешься к нам? – серьезно глядя ей в глаза, спросила Раиса.

– Я очень хочу вернуться, – промолвила она. – Я так мучаюсь без церкви…

– Ну как же! Конечно! Оно-то так и есть. Как мы можем жить в этом мире без нее, – перебив, воскликнула Раиса. – Это только по неопытности кажется, что в мире что-то привлекательное есть. А ведь, если разобраться, там одно зло и потери. Ведь мир-то одного от нас хочет – украсть, обесчестить, погубить. Мир-то зло нам несет. А где нам от него уберечься, как не в Доме Божьем? Ведь как тебя Господь чудно привел к нам! До сих пор, вспоминая, удивляюсь путям Божьим. Так где же тебе и быть, как не среди своих братьев и сестер? Ведь как мы все переживали, как переживали за тебя, – запричитала Раиса. А она вспомнила столько времени молчавший телефон и хотела спросить об этом, но вовремя спохватилась. Ей ли в ее положении укорять кого-то?..

– Тебе надо вернуться. Покаяться перед церковью, попросить у всех прощения. Конечно, нелегко тебе первое время придется. Ну, для нашей гордости это только лучше. Через смирение, уничижение мы приобретаем Божий характер. Ты приготовься к этому.

Раиса подошла к ней и обняла своими мягкими широкими руками. От ее тепла, от этих привычных слуху христианских слов, всего окружения в доме ей стало хорошо, тепло, как, наверное, блудному сыну после возвращения к отцу. Как раз прямо перед глазами она увидела эту картинку, прикнопленную к стенке. Ее тронуло участие сестры Раисы. Она не выдержала и зарыдала. Раиса ласково гладила ее по русым волосам и тихо причитала: «Ну, будет, будет, доченька. Всякое в жизни бывает. Невозможно через мостик пройти, чтобы ботиночки не замочить. Главное, чтобы Господь простил. А люди… Что люди? И они потом простят. Но сперва Господь».

От этих слов мир и покой вдруг хлынули в ее душу. Словно прорвалась какая-то дамба. Зарывшись в мягких руках сестры Раисы, она не хотела никуда уходить. Раиса словно поняла это. И сама предложила переночевать, постелив на прежнее место, в гостиной. Перед сном они вместе помолились. Лежа на большой тяжелой пуховой подушке, она смотрела на знакомые вещи в этой комнате. Развешанные рамочки со словами из Писания, фотографии собрания на шкафу, толстые корочки Библий, какие-то христианские журналы. Все это дышало той чистой христианской патриархальностью, которая свидетельствовала о Боге. Все последнее время ей так этого не хватало. Она еще раз посмотрела вокруг себя, вздохнула и закрыла глаза. Уже засыпая, поняла, как была во всем не права, и как ей теперь будет тяжело со всеми. Но первый шаг уже сделан. А первый шаг всегда самый тяжелый. Она спала и даже не подозревала, что как раз в это время на другом конце города, в ее квартире одиноко сидел человек и пил кофе, чтобы не уснуть…

Ей не хотелось сейчас возвращаться к себе домой. Благо, брат Петр должен был отсутствовать еще несколько дней, и сестра Раиса согласилась приютить ее на это время. На следующий день она зашла к себе только взять вещи и заметила, что здесь кто-то был. Не трудно было догадаться, кто это. Ибо запасные ключи от квартиры находились теперь у него. На кухонном столе лежала записка. Она посмотрела на нее, обдумывая, взять или нет. После разговора с сестрой Раисой возникло желание вернуться в церковь и начать новую жизнь, ей не хотелось марать себя заново и сближаться с ним. Негодование еще клокотало в ее сердце. Какая-то большая обида внезапно выросла в ней, созрев за несколько дней после того, как он бросил ее у дверей ЗАГСа. «Как он мог так поступить со мной?! – кричало у нее внутри. – После всего того, что она сделала, отдав ему себя! Вот так, взять и бросить! Бросить одну! Значит, она не нужна ему? Значит, правы оказались все те, кто утверждал, что мужчине от женщины нужно только одно?» Возмущение билось, как птица в клетке. Она уже с ненавистью посмотрела на этот лист и вышла из кухни. Поднявшаяся волна негодования полностью захлестнула ее. Она просто бросала какие-то вещи в большую сумку, едва понимая, чьи они и будут ли ей нужны. Набрав ворох вещей, она еще раз зашла в кухню, чтобы выпить воды, и ее взгляд опять упал на кухонный стол, где лежал листок бумаги. Она посмотрела на него так, словно он был виновником всех ее бед, потом, не читая, взяла сумку и захлопнула за собой дверь. От внезапного сквозняка листок всколыхнулся и, взлетев над столом, тихо опустился на пол.

Она шла по улице, полная возмущения и негодования, и разговаривала сама с собой. Со стороны это, может быть, выглядело странным. Но она шла сквозь людей, не замечая их, а они, скорее всего, не замечали ее. Только придя к Раисе, она немного успокоилась. Та лепила вареники, она присоединилась к ней. Большое тягучее тесто устало поддавалось. Выливая на него все накопившиеся эмоции, она постепенно стала приходить в себя. Сестра Раиса, занятая постоянно подбегавшими к ней детьми, не стала ни о чем ее расспрашивать. После того как поужинали дети, Раиса села с ней за стол и спросила:

– Ну, как там у тебя дома, все в порядке? – и, чуть прищурив глаза, посмотрела на нее, стараясь не выказывать свое любопытство. Видимо, хотела спросить еще о чем-то, но пока не решалась.

– Тихо, – прожевывая вареник, буркнула она. Беседа как-то не клеилась. Вареники вышли жестковаты. Раиса, уже убирая посуду, бросила ей, словно невзначай:

– Ты завтра пойдешь на вечернее богослужение?

Она мотнула головой, все борясь с этими варениками.

– Тебе лучше прийти пораньше. Там брат хочет поговорить с тобой, – осторожно добавила Раиса, искоса посматривая на нее.

– Когда лучше прийти? – спросила она.

– За час, – и Раиса начала убирать посуду со стола.

Она тихо встала. Ей хотелось предложить помощь и помыть посуду. Но Раиса уже вовсю как-то ожесточенно намывала чашки. Она несколько секунд постояла в дверях и решила не тревожить ее. Все-таки она тут в гостях.

Она пошла в большую комнату. Еще доносился шум из детских. Ей не хотелось, как обычно она делала раньше, заглянуть туда и поиграть с детьми или почитать им на ночь сказку. Она присела на еще не разобранный диван, в который раз разглядывая комнату. Все ее мысли были заняты тем, что завтра ей придется объясняться с братьями. От этого будет зависеть ее дальнейшая жизнь в церкви. И она терялась в словах, не зная, что сказать и как все объяснить. Она сама для себя не могла объяснить многое, тем более кому-то, а уж тем более братьям. Мысли путались, сбивались в какую-то кучу. Все ее объяснения выглядели очень блеклыми и неубедительными. Промучившись так еще некоторое время, она закинула голову на спинку дивана и непроизвольно посмотрела в окно. Там виднелись обсыпанные снегом пики остроконечных елок. Они слабо покачивались. За ними виднелись березки. Как все-таки бывает красива природа зимой! Улетая в своих мыслях куда-то далеко, к вершинам этих деревьев, она не заметила, как подошла Раиса с постельным ворохом, видимо, чтобы застелить ей диван, и села рядом. Положила свою тяжелую руку на ее тонкую ручку и тихо сказала:

– Я тебя должна предупредить, когда завтра будешь говорить с братьями, не спорь с ними. Согласись. Никто ведь тебе зла не желает. Но после того… – тут она замялась, видимо ища подходящее слово, – после всего того, что было, тебе надо сильно смириться перед Богом и быть в строгом послушании у церкви. Ты не знаешь, но тебя поставили на замечание… С тобой теперь никто из сестер не должен здороваться. Только я здесь исключение для тебя. И то, пока Петра нет дома, – на этих словах ее голос несколько притих.

Она быстро взглянула на Раису и удивленно спросила:

– Почему?

Видимо, ее вопрос сильно удивил женщину. Не выдержав, она воскликнула:

– Ну как же! Ты думаешь, грехи прелюбодеяния и непослушания просто так сходят человеку? Ты что, не понимаешь, кто ты теперь для нас?

– Кто? – с неподдельным удивлением спросила она.

– Ты теперь не сестра нам! – выдохнула Раиса.

Она всхлипнула. Раисе стало ее жалко. Она, как давеча, опять обняла ее своими пухлыми большими руками.

– Ладно, деточка. Завтра сама все узнаешь. Только приготовься к тому, что никто к тебе с приветствием не подойдет. Даже я. Да я не должна была тебя и вчера приветствовать. Но думаю, Бог простит меня. Не удержалась. Так уж изболелось мое сердце за тебя, так уж изнылось. Вот Петр уехал, я и решила переговорить с братками. А так бы Петр мне не дал, – и она сама смахнула набежавшую слезинку. – Ну, что ж, укладывайся спать, дорогая. Вот тебе постель. Постелешь сама. Завтра я в церковь не пойду, не смогу. На собрание в школу идти надо. И это, может, к лучшему, что без меня. Ты уж меня знаешь. Я баба прямая. Так что, иди завтра смело, с Богом, и как пред Богом все говори и стой. Он все зрит, от Него, родимого, ничто не утаишь. А что братья тебе скажут, прими как от Бога. Ну, спокойного тебе сна и мира Божьего. Храни тебя Господь.

И Раиса, словно перекрестив ее, тихо удалилась, закрыв за собой двери.

Она осталась одна. Припоминая разговор, чувствовала, как к сердцу подступает тревога. Ее очень поразили слова Раисы, что теперь она им не сестра. А кто тогда? Мытарь? Блудница? При этих словах ее передернуло. Непроизвольно она вспомнила его. Как стремительно все переменилось. Еще недавно они были вместе, и она чувствовала везде его присутствие. А теперь она ночевала в чужом доме, на чужом диване, и завтра ей грозила некая экзекуция. В глубине души она понимала, что, посетив собрание, наверняка потеряет его. Но борьба все равно продолжалась в ее сердце. Он и Бог! Почему-то Бога она связывала с сестрой Раисой, церковью и даже предстоящей братской экзекуцией. Нет, она же идет туда ради Бога! А значит, сможет все выдержать и принять! Это теперь ее крест. Ее расплата. А будет ли платить он? Этот вопрос возник, как чертик из табакерки. Перебирая в мыслях, чем может поплатиться он, она не находила ответа. Он вроде везде и во всем был ни к чему не причастен. Непричастен к Богу, к друзьям, к близким. Он жил своей отделенной от всех них жизнью, и ничего как будто не терял. Но тут она увидела свое отражение в дверце серванта. И к ней пришел неожиданный ответ. Она, она сама была тем единственным, что он терял, а значит, тем, чем мог поплатиться! От этой мысли в ее сердце хлынули еще живые горькие воспоминания. Ну что же, видимо, и ему придется через что-то пройти в этой жизни, а не ей одной. От этого ей стало легче, словно часть своей вины она смогла сбросить на чужие плечи. Так, думая обо всем прошедшем и предстоящем, она мирно заснула.

Когда он вечером вернулся к ней домой, то увидел, что его записка лежит под столом. Это задело его самолюбие. Он поднял ее и, сжав в кулак до бумажного комочка, открыл дверцу под раковиной и выбросил в ведро. Потом подошел к шкафу, взял с собой вещи и, положив ключи на полку в прихожей, крепко захлопнул за собой дверь. Она закрылась сама собою…

В институте проходили последние занятия перед дипломом. Уже полгода, как она не работала над переводами через баптистскую церковь, но сумела зарекомендовать себя как неплохой христианский переводчик, и ее стали приглашать другие христианские общины. Сегодня она как раз возвращалась после небольшой конференции, тема которой была «Женская роль в христианстве». Ей пришлось переводить худенького американского миссионера. По пути на собрание с братьями ее мысли еще путались с английскими словами. И ей было непонятно, то ли она пытается переводить их с английского на русский, то ли наоборот… Подойдя к знакомому зданию городской библиотеки, она отметила, что народу еще не видно. В зале наверху уже горел свет, но было тихо. Она села на скамеечку перед залом. Мимо быстро пробежали братья, и то ли не заметили ее, то ли не хотели замечать, потому что никто ее не поприветствовал. Она слабо привстала, чтоб поздороваться первой, но не успела. Вот внизу послышались людские разговоры, народ стал приходить. Сердце в ее груди бешено заколотилось. Она не знала, как ей быть теперь со всеми. Раиса предупредила, что никто из сестер теперь не будет приветствовать ее. Но ведь элементарное человеческое «здрасьте» должно быть? Так она сидела, гадая, как ей поступать в этом новом своем положении. Вот пробежал еще один брат. Совсем молодой, однако уже удостоившийся чести присутствовать на братском собрании. Увидев и узнав ее в коридоре, он несколько смутился, потупил глаза и быстро прошмыгнул мимо. Она поняла, что и братья здороваться с ней теперь не будут. Она стала для всех или пустым местом, или чем-то ужасным. Вот поднялись наверх первые сестры. Увидев ее, удивленно замедлили шаги, а потом пошли в сестринскую, не подойдя к ней. Мимо промелькнули две девочки в косынках. Испуганно посмотрели на нее и, что-то шепнув друг дружке на ушко, юркнули в дверь. Мурашки холодком пробежались по ее коже. Ей показалось, что она словно вмиг покрылась какой-то страшной проказой, и все видели эти струпья, а потому шарахались от нее прочь. Она почесала руку. Никто ее никуда не приглашал. «Может быть, сестра Раиса что-то перепутала?» – пронеслось в голове. Она была уже готова встать и уйти, как тут отворились двери комнаты, в которую входили братья, и тот самый молоденький братик посмотрел на нее и помахал рукой. Она встала и вошла в комнату.

Комната была небольшая. За длинным столом сидели 10–12 братьев. В центре сидел брат Юра, пресвитер. Ей рукой показали место у дверей в конце стола, там как раз стоял одиночный стул. Она села.

Братский гомон улегся. Брат Юра встал и, обращаясь к ней, сказал:

– Мы рады, что ты смогла прийти сюда. Наши молитвы не были напрасны. Господь услышал нас, – братья радушно закивали головами. – Мы слышали, что ты хотела нам что-то сказать. Вернуться в церковь. Покаяться. Это так?

Она мотнула головой. Во рту ее стало сухо. Она чувствовала, как все тело, начиная с ног, начало неметь.

– Мы не знаем и не хотим знать, как ты жила все это время, – и он многозначительно посмотрел на нее. В этом взгляде она прочла многое – и укор, и осуждение, и их победу, превосходство. Ей казалось, что она под этими пристальными, такими холодными взглядами, стала мгновенно уменьшаться, как Алиса в стране чудес. Все лица братьев для нее слились в некое одно, которое замыкалось суровым лицом Пастора. Он продолжал:

– Если ты решила покаяться и попросить прощения за все свое несмиренное поведение пред Богом, церковью, то ты должна это сделать. Открыто, на членском собрании. Мы переговорим с братьями, когда это лучше сделать. Но прежде ты должна ответить нам: кроме своей души, осквернила ли ты тело? – Юрий немигающим взглядом посмотрел на нее. Над столом зависла гробовая тишина. Казалось, что весь мир прильнул в эту минуту к ней, желая узнать сокровенное. В горле уже давно стоял сухой комок, не давая ей сказать ни слова. Она молчала. Брат Юра опять повторил свой вопрос, сделав ударение на нужном слове. Она собралась с силами и выдохнула из себя: «Да!»

Услышав этот ответ, который, видимо, они так ожидали, мужчины загудели. Только сейчас она осознала, что вокруг нее были одни мужчины. Ей стало как-то мерзко. Словно ее раздели донага и выставили, как товар на невольничьем рынке. Ее передернуло от этого сравнения, но именно такой она ощущала себя в эту минуту.

Братский гул умолк, и брат Юра опять обратился к ней:

– Понимаешь, ты совершила тяжкий грех. Что тут миндальничать? На тебе грех прелюбодеяния. Ты убила свою душу. Только Бог может тебя помиловать через Христа. В церкви, среди нас, ты будешь пока на замечании, дабы эта скверна не распространялась на других. Мы не запрещаем тебе посещать богослужения, кроме членского. Формально ты хоть и остаешься членом нашей церкви, но пока находишься на братском замечании, посещать такие собрания не должна. Это же касается и причастия. Как долго это будет продолжаться для тебя, не знаю. На все воля Божья, – он поднял глаза и воздел руки. – Тебе надлежит пройти это очищение. И если ты пройдешь его с честью для себя, то вернешь ее в глазах других членов. Приветствовать тебя никто не будет, и ты сама не должна. Прими все это, как должное от Бога. Нет ни одного греха, который бы не простил Бог через Христа. Даже царь Давид согрешал, но Бог его миловал, правда, давал ему проходить через большие скорби. В этих скорбях будет и твое очищение. Сейчас иди. Можешь остаться на собрании. Но не забывай о том, что мы тебе сказали насчет приветствий и причастия. Сейчас мы помолимся и благословим тебя. Давайте, братья, вставайте, будем молиться.

Задвигались стулья. Братья неуклюже встали вокруг стола. Первым начал молиться Степан, и так все по кругу. Последним помолился брат Юра. Она стояла на молитве, и слезы солеными ручьями лились и лились из ее глаз. Ей казалось, что какой-то невидимый покров опустился на нее с неба и покрыл ее наготу. Она судорожно перебирала засохшими губами и тихо шептала: «Благодарю Тебя, Господи! Прости меня! Не оставь! Слава Тебе!» Вскоре молитва кончилась, братья гуськом стали выходить, не глядя на нее и не произнося ни слова. Брат Юра задержался, посмотрел на нее и сказал: «Держись Божьей благодати! Да сохранит она тебя от падений!» Положил ей свою руку на чело и прочитал одну из молитв.

Она осталась одна. В зале, видимо, уже собрался народ, потому что слышался гул. Ей было страшно входить туда. Она сидела, вытирая ладонями слезы. Как всегда, рядом не оказалось платка. Вдруг дверь в комнату приоткрылась, и вбежал тот самый молоденький братик. Увидев ее еще здесь, он засмущался и, словно оправдываясь, тихо сказал: «Извините, я здесь Библию свою оставил». Найдя ее, он так же смущенно что-то пробормотал себе под нос и исчез за дверью. Вскоре послышалось дружное пение. Собрание началось. Она тихонько приоткрыла дверь. В коридоре уже никого не было. Быстро промелькнула запоздавшая сестра. Она выждала еще несколько минут. Вынула из сумки темную косынку и повязала на голову. Почему-то, случайно или нет, именно такая оказалась у нее. Потом осторожно, почти на цыпочках, вошла в зал и села в последнем ряду. Молодая сестра, кормившая ребенка, увидев ее рядом, отодвинулась. Она словно не заметила этого. Больше рядом никого не оказалось. Богослужение шло своим ходом. На нее никто не обращал внимания, и она стала успокаиваться. Братья выходили на проповедь, все хором пели псалмы. Все было, как раньше. Только для нее как-то по-особенному, тепло и близко. Перед окончанием собрания она тихонько встала и пошла к выходу. Молодая сестра с ребенком надменно посмотрела ей вслед. Спиной она почувствовала этот взгляд, но простила. Ей ли было судить других?

Вечером она пришла к Раисе. Та, видимо, уже все знала, потому что особо ее ни о чем не расспрашивала. Дав ей ужин, пошла укладывать детей, а потом, постелив ей постель, удалилась к себе.

Утром она поехала в институт, захватив взятую накануне сумку. Перед занятиями заглянула к себе домой, поставила сумку в коридоре и заметила на полочке прихожей ключи. Они одиноко лежали там. Она бросила тревожный взгляд в открытую дверь кухни, откуда виднелся белый стол. Но на нем ничего не было. Она еще раз посмотрела на ключи, тяжело вздохнула и вышла из квартиры.

Вернувшись вечером, она разложила свои вещи и обратила внимание, что исчезло то немногое, что висело в шкафу из его одежды. Ей стало обидно и горько. Она поняла, что он приходил и забрал вещи. А значит, навсегда ушел от нее. Попользовался и бросил. Так, кажется, говорится в миру. Она подошла к большому зеркалу трюмо, которое осталось еще от матери, когда она жила здесь, и посмотрела на себя. Прямые светлые волосы, голубые глаза, нежные розовые губы, тонкий стан. Иногда ей нравилось любоваться собой. Наверное, она была красивая. Но никогда не задумывалась об этом. Еще раз посмотрев на себя в зеркало, она подняла руку и изо всей силы ударила себя по щеке. Потом по другой. Щеки моментально покраснели. На коже выступили белые полоски пальцев. Ей хотелось избить свое лицо до крови. Но, увидев эти белые полосы на раскрасневшихся, пунцовых щеках, она сжала их рукой, до боли, и, посмотрев на уродливо поднявшийся нос и щеки, сжала их еще со всей силы и еще раз ударила по левой щеке. Белые полосы покрыли все лицо. Она отвернулась. Больше она не хотела видеть себя.

В церковь она ходила на каждое собрание. Но всегда, чуть опоздав, садилась в конце зала. И уходила чуть раньше, стараясь как можно меньше показываться всем на глаза. Брат Юра довольно отмечал это. Никто из сестер и братьев с ней не общался. Надменный Виталий всегда проходил мимо горделивым петухом. Но она старалась не замечать все эти бессловесные выпады. Сестра Раиса и еще несколько хорошо знакомых ей по домашним общениям сестер не здоровались с ней открыто, но всегда улыбались, издали кивая головами. Раиса иногда позванивала ей по телефону, но домой не приглашала. Видимо, Раисе и так досталось от мужа, когда он приехал и узнал. Брат Петр был особенно суров с ней, и она его сторонилась.

Брат Юра обещал провести по поводу нее специальное членское собрание, пока не делал никаких объявлений. Видимо, все и так все знали. Особенно подчеркнуто ее сторонились молодые сестры и те, которые не так давно вышли замуж. Среди них она чувствовала себя особенно униженной, поэтому всегда стремилась обходить их стороной. Так прошел месяц. За это время он ни разу не позвонил ей, хотя она в глубине души ждала его звонка. Телефон вообще почти всегда молчал. Теперь самым тоскливым временем для нее стали вечера. После смерти отца они были такими же тягостными. Но тогда как-то все наладилось и, приходя сильно усталой после работы или собраний, она отдыхала в этой тишине от дневного гомона. А сейчас тишина давила, погружая в тоску. Дома она чувствовала себя одиноко, в церкви тоже. Друзей у нее не было. Она стала перебирать в памяти те места, где ей было хорошо и спокойно. И тут вспомнила Бориса Николаевича. Конечно, так хорошо и спокойно ей было только у него и… Тут она осеклась в своих мыслях, вспомнив его племянника, с которым ей тоже было хорошо, и даже еще лучше. Но это было. Уже было… Она села на диван, подвинула ближе телефон и позвонила. Трубку взял Борис Николаевич. Она очень обрадовалась, услышав его голос.

– Борис Николаевич, здравствуйте, вы узнали меня? Это я.

На том конце провода послышался слабый кашель и так знакомый ей теплый возглас:

– Как я рад, что вы позвонили, – и в трубке опять послышался глухой кашель.

– Вы заболели? Мне показалось, что у вас кашель.

– Да, есть такое. Но это не заразно, – тут же осекся он, словно испугавшись, что она сейчас повесит трубку.

– А я хотела напроситься к вам в гости. Можно? – спросила она как можно более беззаботно и весело.

– Конечно! Можно! Только вам не поздно будет сейчас ехать? – обеспокоено произнес он.

– Я завтра приеду. Сейчас уже действительно поздно.

– Вы как обычно? – довольно и весело спросил он.

– Да, после шести.

Они попрощались, и она повесила трубку. После этого разговора ее сердце наполнилось теплом и миром. От этого человека постоянно веяло им. И ей было хорошо от мысли, что у нее есть такой замечательный человек. Она хотела добавить еще – друг. Но осеклась. Борис Николаевич был для нее больше, чем просто другом.

Со светлыми мыслями она пошла в душ. Впервые за последнее время, моясь в душе, она напевала песню о Господе. И казалось, что вода тоже подпевает ей. Мыло выскользнуло из рук и гулко ударилось о бортик ванны. Она резко наклонилась, и вдруг острая боль резанула ее по всему животу, словно турецкий палаш. Она с трудом разогнулась и, смыв остатки мыла, тихонько стала вылезать из ванны. Боль вроде прошла, но след от нее еще оставался в теле. Она набросила халат, пошла в кухню и налила себе томатного сока. Но выпить его не смогла. Ее вырвало. Она с растерянностью смотрела на мутную рвоту, не понимая, что с ней происходит.

«Наверное, я не до конца выздоровела после всех этих лекарств, – попробовала она себя успокоить. – А может, сок испортился». Она взяла пакет сока, пытаясь разглядеть дату употребления, но, не разобрав смазанные цифры, открыла ведро и выбросила в него весь пакет.

Борис Николаевич действительно был простужен, а его мама вообще слегла.

Она поздоровалась с Анной Павловной, не входя в комнату. Та, увидев ее, очень обрадовалась. Но слабость не позволяла ей встать.

– Вот видите, как скрутило. Даже не могу предложить вам чаю. Боренька, накорми нашу милую девочку!

– Мама, ну конечно. Вы могли бы не утруждать себя этими словами, – ответил Борис Николаевич, показывая, что мама опять сказала нечто лишнее. Старая дама подняла на сына удивленные глаза и пожала плечами. Для нее он всегда был и оставался Боренькой. Что она могла с собой поделать? Он закрыл дверь в ее комнату, чтобы не мешать, и они прошли на кухню.

– У вас прямо эпидемия, – улыбаясь, сказала она.

– Я слышал, что и вы были больны, – ответил он. Она кивнула головой и слегка покраснела.

– Да, наверное, грипп ходит по городу.

– Вот мы все и болеем им по кругу. Сперва вы, потом я, а сейчас мама. Но в ее возрасте каждая болезнь тяжело переносится. Хорошо, я сам сейчас сижу на больничном.

– А как же ваши студенты? – спросила она.

– Ну, студенты учатся, наверное, – улыбаясь ответил он. – А вы как, уже, наверное, на дипломе?

– Да. Летом будет защита.

– И какая у вас тема?

Она назвала. Беседа была непринужденной. Они говорили о погоде, о бедных животных, мерзнущих зимой, невзначай вспомнили лето и дачу. Она постаралась не продолжать этот разговор, потому что чувствовала, что он неизбежно коснется его племянника.

– Борис Николаевич, а есть ли в мире народы, живущие без закона? Так, как им хочется? Наверное, таких уголков уже не осталось?

– Здесь я хочу поправить – нет народа, живущего без закона. Даже самый примитивный народ, но только в наших глазах, имеет некий для себя закон, который строго исполняется. Причем отношение к такому закону у людей племени может быть более серьезным, чем даже у нас, цивилизованных людей. Вообще, цивилизация – странная штука. С одной стороны она – показатель развитости общества, а с другой, ведь несет одно горе. Народы, живущие в тесной связи с природой, намного, может быть, счастливее нас с вами, – при последних словах он внимательно посмотрел на нее. Она поймала этот взгляд и, смущенно опустив глаза, спросила:

– Но вот Содом и Гоморра. Ведь там народы были так развращены, что не имели закона. Я все время удивляюсь, как туда мог пойти Лот?

– Лот пошел туда, куда повели его глаза. А грех может казаться очень привлекательным. Но это только когда он скрыт, не явлен. Чем больше человек вкушает от этого греха, тем сильнее чувствует внутри себя опустошенность и смерть. Но ее можно узреть только на фоне закона. Пока нет закона, нет и осуждения. Те народы, скорее всего, не имели его или оставили давным-давно, так что их дети уже понятия не имели, где право, где лево. Хотя, наверное, классовый закон у них был. А вот нравственный точно отсутствовал, иначе они бы так не развратились. В этом вы правы. Когда человек теряет внутреннее мерило, что ему можно, а чего нельзя, он падает. Духовно падает.

Говоря это, он смотрел в окно, куда-то вдаль. И не видел, как ее щеки вспыхивали. А он продолжал:

– Нравственность – это же голос нашей совести, так называемой «судьи Божьей» в нас. Если совесть испорчена настолько, что человек не слышит ее голос, он будет жить безнравственно.

– А что является показателем нравственности? – спросила она, чтоб хоть как-то вступить в разговор. Борис Николаевич, продолжая смотреть в окно, на секунду задумался, а потом медленно произнес:

– Если брать мировую историю или этнографию, можно увидеть, что у каждого народа и в каждом времени была своя нравственность. То, что было нравственно у одних, другие рассматривали как безнравственное. Но, во всяком случае, законы нравственности – что можно, а что нельзя – шли от государства. При первобытнообщинном строе не было этих понятий, но в то же время я не могу назвать жизнь людей того времени безнравственной. То же, что жизнь собаки или волка. Просто, чем ближе человек стоит к природе, тем меньше ему требуется различных условностей для существования в этой среде. Он просто живет в гармонии с природой, любит, понимает ее. Чем менее цивилизовано общество, тем меньше обязанностей у человека перед ним. Основной обязанностью всегда было продолжение и защита рода. Это заложено в каждом животном. Но, когда общество переходит на новый уровень отношений, разрастается, когда образуется государство, то, чтобы поддерживать в нем порядок и жизнеспособность, требуется нравственность. Она разграничивает права и обязанности людей между собой и друг к другу. Вот закон Моисеев – идеальный образец нравственности классового общества. Этот закон оказался залогом жизнеспособности еврейского государства на несколько столетий. Огромные Империи рушились и пропадали, а иудеи живут до сих пор и пытаются исполнять свой закон. Любая конституция государства – это образец нравственных отношений и требования к членам этого государства. Таким образом, выявляется связь нравственности с государством в идеальном своем качестве. Конечно, некоторые могут жить безнравственно, и это, как правило, те, кто преступает закон – преступники. Но их относительно мало по сравнению с общим количеством законопослушных граждан. А если это соотношение меняется в противоположную сторону, такое государство гибнет. Вот опять и вышли на Содом и Гоморру. Наверное, это и послужило к их гибели. Человек должен быть очень внимательным к голосу совести и ни в коем случае не потерять ее. Иначе он вообще перестает быть человеком.

– А если совесть есть, но человек, скажем так, преступил этот закон нравственности? Что тогда? – постаралась спросить она как можно более беззаботно. Но он, видимо, почувствовал ее волнение и, стараясь не смотреть на нее, ответил:

– Тогда такому человеку только Бог судья. Если совесть есть, то человек еще способен услышать то, что ему хочет сказать Бог.

– А как это услышать?

Он не выдержал и с улыбкой посмотрел на нее.

– И это вы задаете мне такой вопрос, товарищ верующая христианка?

Она густо покраснела. В этой беседе она совсем забыла, кто есть кто. Борис Николаевич так просто и интересно рассуждал, что она, как всегда, забыла, что он значится вроде бы неверующим. Но почему «вроде бы»? Почему неверующим? Может, неверующей в данную минуту была она? Это откровение ее поразило, как молния. Она не выдержала и в сильном волнении сказала:

– Борис Николаевич, вы тоже верующий. Настоящий верующий. Может, я по сравнению с вами фальшивое золото, а вы настоящее. Вы ведь всю жизнь храните себя!

Непонятно отчего, на ее глазах выступили слезы. Конечно, это она оказалась неверной, фальшивкой, не сумевшей сохранить себя перед первым же искушением. А он, сколько лет он уже хранит себя! Она вдруг увидела его совсем по-другому, и это сильно поразило ее. Он, увидев слезы на ее глазах, поспешил дать салфетку. Его самого до слез растрогали ее слова.

– Ну что вы? Вы же совсем меня не знаете. Я по сути своей – мирской, даже немного атеистический человек. Сомневающийся, Фома неверующий. А вы меня уже в святые записали. Мои слова – это слова. У меня профессия такая – говорить умные слова. Вы на это не смотрите и на этом не претыкайтесь. Вы ведь правильно связываете веру с церковью, – он посмотрел на нее. – Вы нашли свою церковь, по-своему любите ее, стремитесь туда. Ведь это счастье! А я вот так и сижу все у разбитого корыта. Строю себе какие-то замки, пытаюсь все понять, осмыслить. А вера-то, она приходит внезапно, как озарение. И тебе не надо это доказывать. Для тебя это очевидно. Я рад за вашу веру. А про меня вы, право, перегнули. Я духовный скептик и аналитик, таким обрести веру очень тяжело. Как сказано в Писании: «Сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой. Да не думает такой человек получить что-то от Господа». Это как раз про таких, как я. Так что до веры, до статуса святого мне еще далеко. Вы намного ближе со своей простой, детской верой. Может, наивной в моих человеческих глазах, но драгоценной в Божьих.

Она слушала его, и внутри зрела борьба. Рассказать ему все – о своей жизни в эти последние месяцы, о церкви, которая поставила ее на замечание, о том, что все отвернулись от нее, или нет? В нем одном она видела хоть какое-то понимание и опору. Но своей правдой она боялась потерять и его. Он верил ей, в нее. И ей было больно это слышать. Знал бы он на самом деле – какая у нее вера, думала она. А он продолжал и продолжал говорить о вере, о Боге, о своем сомнении, и все эти слова были как нож по ране.

– А знаете что, – весело сказал он, подходя к большому холодильнику, – мы сейчас откроем банку соленых огурцов и закусим ими.

Он наклонился, ища банку.

– Кстати, эти огурцы дачного посола. Вкусные, хрустящие. Да где же они? А вот, – и он достал самокрутную банку. – Племянник привез, – голос его погрустнел. Он поставил банку на стол и, взяв консервный нож, быстро открыл ее.

– Вот, накалывайте на вилку, – сказал он, пододвинув к ней банку. И сам тоже наколол аккуратненький огурчик.

– Да, действительно, потрясающе вкусные, – сказала она, ощутив большой аппетит. Положив огурцы на простой черный хлеб, они ели их, хрустя за обе щеки. Съев уже три огурца, она захотела еще. Вскоре банка была опустошена.

– Ну, а теперь чаю! – победно сказал он.

Она все не могла отделаться от чувства, что должна сказать ему правду. В особенности, когда он стал нахваливать ее веру. Она потупила глаза и, глядя на золотистый чай в чашке, тихо произнесла:

– Борис Николаевич, я должна вам кое-что сказать, – и замолчала.

– А вы считаете нужным мне это говорить? – спросил он, посмотрев на нее. Она подняла свои большие голубые глаза. В первый раз так долго она смотрела в его глаза. Раньше она старалась все время их отвести и даже стеснялась ловить его взгляд. Но сейчас она смотрела в его уже не молодые, серьезные глаза и словно читала, что он и так обо всем догадывается и все знает. Не отводя глаз, она ответила:

– Вы очень хороший человек. И очень много значите в моей жизни. Очень много. Вы такой честный, что вам просто невозможно врать. Я только хочу, чтобы вы знали, что я не такая хорошая и честная, как вы думаете. Мы все люди. И все мы грешим. Спасибо вам за все!

И она резко встала из-за стола. Он хотел было что-то ответить, но она уже пошла к дверям.

– Подождите, не уходите, – растерянно произнес он. – Ведь и я вам не сказал самого главного.

– Нет, мне нужно идти. Извините, что я так по-варварски ухожу. Но если я еще немного у вас останусь, то окончательно погибну, – быстро говорила она, одеваясь.

– Погибнете? Но как же? Как это возможно? Я не могу отпустить вас в таком состоянии, – он схватил ее за руку, стараясь хоть как-то удержать.

Из глубины квартиры послышался стонущий голос Анны Павловны:

– Боря, принеси мне воды.

– Вас зовет мама, – стараясь уйти от него, быстро произнесла она. – Идите к ней, она просит воды.

– Сейчас, мама! – раздраженно и громко крикнул он, поворачивая голову в сторону дверей Анны Павловны. Она, воспользовавшись этой секундой, осторожно выскользнула на лестничную площадку, захлопнув за собой за дверь. Он тут же стал ее отпирать, но было уже поздно, она быстро сбегала по ступенькам.

– До свидания, дорогой Борис Николаевич! Спасибо вам за все! – гулко донесся снизу ее голос. Он наклонился над перилами и крикнул:

– Я не сказал вам самого главного! Я жду вас! Приходите всегда!

Он не договорил. Внизу тяжело хлопнула входная дверь. Из глубины комнаты опять послышался голос Анны Павловны.

– Иду, мама. Уже несу, – громко сказал он и защелкнул замок. Принес маме стакан воды, приподнял ее над подушкой, чтоб она смогла запить свое лекарство, и вернулся на кухню. Посмотрел на тот стул, на котором только что сидела она, девушка из сказки. Глядя на этот одинокий стул, словно она еще продолжала на нем сидеть, он обратился к нему и произнес: «Я никогда не смогу сказать тебе этих слов. Никогда!»

После воскресного собрания, когда она уже хотела как всегда быстро уйти, к ней подошел Пастор и сказал, чтобы она была на членском собрании в следующую пятницу, будут разбирать ее вопрос. Она пришла.

Сначала все шло как обычно. В конце собрания вышел брат Юра и сказал, что на повестке дня стоит еще один очень важный вопрос. Он назвал ее имя. Зал сразу оживился. Он попросил ее выйти вперед. Она пошла по центральному проходу, чувствуя, как взгляды всех одновременно направлены только к ней. За тот месяц, что она ходила на собрания, она уже свыклась со своим униженным положением. Хотя ей все равно было очень трудно.

Пастор, не называя открыто грех своим именем, витиевато ушел в сторону, но в зале и так все все знали и понимали. Он попросил ее помолиться вслух Господу о покаянии. Она это сделала.

После последнего разговора с Борисом Николаевичем ей стало легче. Она давно уже все отдала в руки Божьи, и потому на этом позорном помосте стояла словно не перед людьми, а перед Самим Богом. В ней чувствовалось какое-то внутреннее достоинство и красота. Даже те, кто постоянно пытался ущипнуть ее, в эту минуту прикусили языки.

Она стояла, простая и спокойная. И ничто ее не задевало. Она сделала все, о чем попросил ее Пастор, и тихо прошла к своему месту. Брат Юра еще раз объявил всем, что она еще значится на замечании. И если ее поведение не вызовет никаких нареканий, ее восстановят в прежних правах. Зал одобрительно загудел.

В общем-то, в церкви было больше тех, кто ей сочувствовал и жалел, нежели злорадствовал. Все понимали, что она молодая, одинокая, неопытная, что у нее не так давно умер отец. А ее кроткий, богобоязненный вид умилял еще больше. После этого членского собрания сестры уже приветствовали ее на словах, не давая только святого целования. Ее жизнь на последней церковной скамейке уже не казалась ей такой унизительной. Она стала находить в этом некую силу и сладость. Одно только тревожило ее – постоянная головная боль и тошнота. Она не могла смотреть на пищу, особенно если ее готовили перед ней. Ей становилось тяжело подниматься на третий этаж. Появились какие-то тянущие боли в животе. Смутные подозрения постоянно бродили в ее голове, повергая в уныние. Но все же она решилась сходить к врачу.

Когда она пришла к своему терапевту и стала рассказывать, что ее беспокоит, уже немолодая женщина-врач с усталым видом посмотрела на нее и вдруг напрямую спросила:

– А вы не беременны часом, девушка?

От этих слов ее словно отбросило в сторону.

– Как беременна?

– Ну уж, я не знаю. Вам видней, – расплываясь в слащавой улыбке, громко произнесла та. – Вам не ко мне нужно, а к гинекологу. Сходите в регистратуру и узнайте, как она принимает, – и, расписавшись в карточке, отдала ей в руки.

С подавленным, обескураженным видом она вышла из кабинета. Медленно перебирая ватными ногами, спустилась на первый этаж. На большом табло расписания нашла гинеколога. Как раз сейчас шел прием. Она опять поднялась наверх.

В очереди к гинекологу сидели три человека. Две молодые, примерно ее возраста, женщины уже на последних месяцах беременности и совсем молодая разбитная девчонка.

– Анфискина! – послышался грубоватый голос из-за двери. Девчонка вскочила и зашла. Две беременные женщины скользнули взглядами по двери и продолжали беседовать, обсуждая что-то свое. Она села напротив. Ей казалось, что эта очередь длится всю вечность. Но вот от врача вышла последняя женщина и, обратившись к ней, кинула:

– Заходите.

Она с дрожью вошла в кабинет. За столом сидели двое. Пожилая женщина, чем-то похожая на Бабу Ягу из сказки, и молоденькая девушка. Баба Яга что-то дописывала на листах и, не глядя на нее, сказала:

– Садитесь. Что беспокоит?

Она назвала.

– Ну что же, милая, будем смотреть, – сказала врач и рукой показала ей за ширму. – Раздевайтесь.

– Как? Сейчас?

– А для чего вы тогда сюда пришли? – удивленно спросила Баба Яга.

– Ну, я не знаю. Мне сказал терапевт… – промямлила она.

– Терапевт – это терапевт. А вы сейчас находитесь у гинеколога. И чтобы знать вашу проблему, мне надо осмотреть вас.

– А по-другому разве нельзя? – слабо сказала она.

– По-другому у нас нельзя! – твердо ответила врач. – Может, где-то там, в Америке, медицина и дошла до таких уровней. Но у нас пока что нет. Так что, не волнуйтесь. Вы, наверное, у нас первый раз? А такое случается со всеми.

Видя, что она смущенно продолжает сидеть на стуле, Баба Яга грозно сказала:

– Или вы сейчас делаете то, что я говорю вам, или прошу нас больше не задерживать. Доктора тоже люди и хотят отдыхать. Правда, Леночка? – девушка за столом кивнула головой.

Она колебалась.

– Знаете, я приду в другой раз. Я сегодня не готова, – сказала она, вставая и беря карточку.

– Ну, как хотите, – разведя руками, проговорила врач. – Вы думаете, мне самой доставляет удовольствие в вас копаться? Что же, как соберетесь, приходите. Только сильно не затягивайте. А то всякое может потом быть, – добавила она, возвращая ей карточку.

– А что – всякое? – тревожно спросила она.

– Ну, вы прямо из детского сада! – воскликнула врач. – Раз вы пришли сюда с такими симптомами, то вы уже не маленькая девочка и должны были понимать, когда ложились…

Она густо покраснела и направилась к двери.

– До свидания, – тихо сказала она.

– До встречи, – смеясь, ответила Баба Яга.

Уже закрывая дверь, она услышала, как та говорила молоденькой медсестре: «Скоро все равно придет, бедолага. А тебе, молодой – наука. Видишь, какие приходят…» Больше она уже ничего не слышала.

Через несколько дней она действительно вернулась туда, и ее опасения подтвердились…

Глава 7

Ожидание

Вовсю уже трезвонила капель. Воздух был прозрачен и чист. Веселые птичьи стайки перелетали с дерева на дерево. Природа оживала.

Подходя к дому, она заметила его. Он стоял, видимо, уже давно. В руках у него были тюльпаны. Она остановилась. Увидев ее, он, широко улыбаясь, побежал к ней.

– Вот, это тебе!

– Спасибо.

– Знаешь, я все время переживал, как мы с тобой по-глупому расстались. Я поступил тогда неправильно. Прости меня.

И он жалостливо посмотрел ей в глаза. Не сразу он заметил в ней какую-то перемену. Она стояла молча, ничего не предъявляя ему в укор, и смотрела на цветы. В ней была какая-то покорность и глубокая печаль. А еще он заметил, что она повзрослела.

– Ты изменилась, – не выдержал он.

– Подурнела? – с иронией спросила она.

– Да нет, что ты. Наоборот. Стала еще красивей.

Она ничего не сказала, но улыбнулась.

– Ты прощаешь меня? – спросил он.

– Прощаю, – ответила она, но как-то глубоко произнесла это слово.

– А у нас ведь скоро свадьба! – весело сказал он.

– Какая свадьба?

– Ты что, забыла? Мы же подали заявления в ЗАГС! – удивленно подняв брови, сказал он.

– А… Да… – протянула она, словно вспоминая что-то из далекого прошлого.

– Ты что, не думала об этом? – опять удивился он. – А я постоянно. Дни прямо считал…

– Оно и видно, – не выдержав, перебила она. Он несколько смутился.

– Да, ты вправе обижаться на меня. Я тогда был не в себе…

– А теперь в себе? – опять перебила она его.

– Да, сейчас в себе, и в тебе, – добавил он.

– Знаешь, за это время произошло очень много. Я думала обо всем. О тебе, о нас. Я была очень одинока.

– Я знаю.

– Откуда?

– Знаю. Видел.

– Ты следил за мной?

Он замялся.

– Наблюдал…

– А почему ни разу не подошел? – воскликнула она.

– Боялся.

– Боялся? – удивленно произнесла она. – Кого боялся? Меня?

– Себя, наверное. И тебя. Мне было тяжело.

– А мне легко, думаешь? – опять воскликнула она.

– Нет… Но давай лучше зайдем домой. Сейчас еще холодно. Нам надо поговорить.

Они поднялись наверх, вошли в квартиру. Там было все по-прежнему. Сняв верхнюю одежду, зашли в большую комнату. Он сел на диван. Она – рядом.

– Знаешь, я решил тебя больше никогда не покидать. Ты нужна мне. Я не могу без тебя, – и он взял ее холодные руки в свои. Она не противилась.

Она сама удивлялась, что у нее совершенно не было сил противиться человеку, который принес так много горя в ее жизнь. Все это время она старалась его простить, но когда вспоминала, негодование волной находило на нее, и она страстно ненавидела его. Но вот он пришел, сел рядом, взял ее руки в свои, и все прежнее отошло. Она смотрела на него и понимала: несмотря ни на что, она любила его и ждала.

– Я сам тогда еще не знал, как я действительно люблю тебя, – продолжал он. – Если бы ты знала, как я мучился. Я пытался тебя забыть, но постоянно думал о тебе. Мне еще тогда надо было смирить свою гордыню и прийти. И я пришел, но тебя не оказалось дома. Я написал записку. Но когда увидел, что ты бросила мои слова под стол, вознегодовал.

– Но я не бросала. Я даже не дотрагивалась до этого листа.

– Ты не читала?

– Нет. Я была тогда тоже очень зла. Но я не кидала этот лист под стол.

– Ну, значит он сам туда улетел, ветром. Видишь, как все эти недоразумения пытались разъединить нас. Давай не будем больше ссориться. Никогда! Ты обещаешь мне это?

Она, внимательно смотря в его глаза, вдруг сказала:

– Я вернулась в церковь.

– Вернулась? Ты же не хотела никого видеть?

– А потом захотела. Я вернулась туда. Но со мной теперь там никто не общается.

– Почему?

– Потому что я грешница.

– Грешница? С чего они это взяли?

Ей хотелось быть с ним до конца честной, и она сказала:

– У нас будет ребенок.

– Как ребенок? – сперва удивился он. Но потом, когда до него дошло, он радостно закричал, схватив ее за плечи. – У нас будет ребенок?! Наш ребенок!

Он весь светился. Видя его внезапную радость, она улыбнулась тоже.

– Какой я был дурак! Какой осел! – закричал он, стуча себя в лоб. – Милая моя, дорогая, единственная – прости меня, дурака эдакого. Прости! – и он встал перед ней на колени. Она обняла его за голову и, подняв ее, поцеловала.

– Мы оба были большие дураки, – сказала она и щелкнула его по носу.

– Нет, дурак был только я. Я и больше никто. Прости меня!

– Прощаю, – ответила она и встала.

Он тут же подхватил ее и, подняв на руки, закружил. Ей казалось, что не было этих страшных дней и месяцев. Что вообще ничего не было. А были только он и она. Счастье опять хлынуло в душу. «Как же хорошо жить! Как же хорошо! Просто жить и быть счастливой. Быть любимой!» – стремительно проносилось в голове. А он кружил и кружил ее по комнате. А потом бухнулся с ней на диван.

– Осторожно! – вскрикнула она.

– Прости, я забыл, – извинился он. – Мне ведь надо еще привыкнуть к роли папы. А кто у нас будет – мальчик или девочка?

– А какая разница? Любой ребенок – благословение Божье, – ответила она.

При упоминании Бога он сразу стал серьезным.

– Знаешь, я долго думал и об этом, – сказал он. – Я не буду больше донимать тебя Богом. Верь в него, как ты хочешь. Мне нужна ты, а не Он. Но если у меня будешь ты, то будет и Он.

Она с благодарностью посмотрела на него и закивала головой. Пусть будет так, если не получается по-другому. Но как быть с церковью, как быть теперь с ее новым положением? Этого она не знала. И даже боялась думать в эту минуту.

День пролетел мгновенно.

Засыпая в его объятиях, она подумала, что, наверное, опять согрешила, и страх липкой тенью подкрался к ней. Но она тут же поймала себя на другом – что сейчас была счастлива. Сила счастья пересилила страх, и тень отступила.

Неумолимо приближался день их свадьбы. Они условились, что никаких торжеств не будет. Даже родственников они не будут приглашать, хотя его мама очень обижалась на них за это. Но они решили, что просто распишутся и пойдут, посидят в кафе. Они не хотели ни людей, ни суеты и шума. Им хотелось тишины и покоя. Накануне они ходили выбирать кольца. Он купил ей изящное тонкое кольцо с тремя бриллиантами.

– Дорогое? – спросила она, любуясь кольцом – первым кольцом в ее жизни.

– Не дороже тебя, – ответил он.

Если, приходя домой, она чувствовала себя защищенной, то в церковь ходила с тяжелым сердцем. Своим видом она не показывала, что происходит с ней, но панически боялась расспросов и всяких встреч. Все видели ее тихой и смиренной. Так как с ней никто старался не говорить, то и не знали, как она живет. Она, как тень, приходила и уходила. К этой тени привыкли, и уже ходили разговоры о том, чтобы восстановить ее в членских правах.

Она понимала, что если узнают про брак с ним, гонения начнутся с новой силой, и вряд ли она сможет их выдержать. Она уже давала при всех обещание, а теперь, после того как он вернулся в ее жизнь, она это обещание нарушила. Она не знала, как ей быть, с кем посоветоваться. После долгих раздумий и мучений она решила сходить к сестре Раисе и все ей рассказать. Зная, что по телефону ей этого не сделать, она пошла к ней домой. Раиса была дома.

Она постучалась в окошко, увидев, что та сидит одна. Раиса открыла форточку.

– Ты что под окнами стоишь? Заходи в дом.

– Не могу. Мне надо с вами поговорить. Я не хочу, чтоб брат Петр был. Выйдите, пожалуйста.

Из комнаты послышался бас Петра. Женщина быстро закрыла форточку, кивнув ей головой, и скоро вышла. Они пошли по улице.

– А что так секретно? Что-то случилось? – тревожно спросила Раиса.

Она кивнула головой, не зная, с чего начать.

– Мне надо с кем-то переговорить. Это очень важно для меня.

– Ну, не тяни. Я слушаю, – с нетерпением проговорила Раиса.

– Вы помните того человека, который тогда пришел со мной?

– Этого смутьяна? Как же, конечно помню. Я его никогда теперь не забуду. Столько шуму тогда наделал. А что ты говоришь про него? Вы же не встречаетесь?

Раиса приостановилась и внимательно посмотрела ей в глаза.

– Правда ведь, не встречаетесь?

Понимая, что таиться больше нельзя, раз она первой пришла с этим, она твердо ответила:

– Нет. Он вернулся.

– Как вернулся?! – визгливо произнесла Раиса, подпирая своими могучими руками бока.

– Недавно.

– И что же теперь? – начиная заводиться, спросила Раиса.

– Теперь мы скоро поженимся.

От этих слов на мгновение Раиса потеряла дар речи.

– Как поженитесь? Без благословения церкви? – изумилась она.

– Мы хотели бы получить благословение, вот поэтому я обратилась к вам.

– Ко мне? Я, что ли, раздаю благословения?! Да ты вообще понимаешь, что ты говоришь? Ты же перед всей церковью каялась, просила прощения. А теперь опять в грех? Ты что же, думаешь – это игрушки? Я уже несколько раз с братом Юрой говорила, чтоб с тебя замечание сняли, восстановили в членстве. А ты опять в мир? Ну, ты и подставила меня! Не ожидала я такого от тебя. Ой, не ожидала!

– Но в чем мой грех, если мы любим друг друга? – воскликнула она.

– Он мирской, не возрожденный человек! И ты еще спрашиваешь, в чем грех?! Да как ты могла сойтись с ним? Ты, верующая, христианка! Да это же позор! Позор на всю церковь. Такое бесчестие! А я еще, дура, хлопотала за нее! – сокрушалась Раиса.

– Раиса, я очень благодарна вам и всей церкови за то, что вы смогли меня принять. Простили. Но я люблю этого человека. У нас будет ребенок.

– Ребенок?! – в ужасе закричала та. – И ты это так спокойно говоришь?! Да ты в своем уме? Ты что, совсем не различаешь где мир, где Бог? Ты нарушила заповеди Божьи! – возмущенно воскликнула женщина.

– Какую заповедь я нарушила? – не выдержав, спросила она.

– Как какую? А прелюбодейство, это что, не заповедь Божья?

– С кем я прелюбодействую, если мы заключаем брак?

– А до брака, это что же, можно?

– Он любит меня. Мы не прелюбодеи! – резко ответила она.

– Ну, знаешь, после всего этого скажу тебе следующее. Во-первых, забудь дорогу к моему дому. А второе – брат Юра никогда не даст вам благословения. И значит, вы будете жить без благословения, без Бога, без Него. А жизнь без Бога – путь в ад. Я даже не знаю, что тебе сказать, чтоб ты образумилась. Никогда не думала, что ты такая испорченная. Все! Больше я не могу с тобой говорить. Вот тебе Бог, а вот порог.

Высказав все это, Раиса развернулась и быстрыми шагами пошла в сторону своего дома. А она стояла посреди улицы в оцепенении. Последние слова глубоко резанули ее. Жизнь без благословения – это то, чего она боялась. Завтра в церкви уже все будут знать о ней – значит, ей опять закрыта туда дорога. Она пошла домой.

Дома ее уже ждал он.

Таким ласковым и предупредительным она его никогда еще не знала. Его колкость и резкость мигом улетучились, как только они опять стали вместе жить. И теперь ожидание ребенка еще сильнее сплотило их.

После всех этих недель одиночества она не верила, что сможет опять быть такой счастливой. Но это счастье было чище, светлей и лучше того, что осталось в прошлом. Он действительно любил ее. И это было самое главное.

Она не верила братьям, говорившим, что Бог оставил ее. Нет, она постоянно чувствовала радость. А разве не Он давал ей ее? И разве она виновата, что любит и любима? Нет, еще раз она не даст растоптать свое счастье чужим предрассудкам! Это она твердо для себя решила.

После разговора с сестрой Раисой она не знала, как ей быть. Не пойти на собрание и тем самым показать им свою слабость и вину, или прийти туда, как ни в чем не бывало? Она остановилась на втором.

Встав в воскресенье, она сказала ему, что пойдет в церковь. Он не стал ни перечить ей, ни отговаривать, как было раньше. Он смирился с ее решением.

– Только давай я тебя провожу, – предложил он. Она сперва отказалась, как только представила его опять в окружении братьев, но он настаивал. Было скользко.

– Я тебя только до дверей провожу и подожду, заходить не буду, – убедил ее он, и она согласилась.

Они вместе вышли из автобуса, как в прошлый раз. Она шла чуть сзади. По дороге никто из знакомых ей не попался. Только уже подходя к дверям, она столкнулась с тем самым молодым братиком, который ее позвал тогда на братское совещание. Увидев ее, он, смутившись, кивнул ей головой. Но потом поднял голову и увидел, что она не одна, а с ним. В глазах юноши отразился какой-то испуг. Он поспешил к дверям первым. Она зашла за ним.

Войдя в зал, она села как обычно, на последний ряд у окна. В окне она видела его. Он сидел на поломанных качелях, пытаясь раскачаться. Ей было тепло и приятно его видеть. Она даже не смотрела на проповедующих, до нее доносились какие-то звуки, слова. И зря. Если бы она обратила внимание на лица братьев, то увидела бы, что они с особой строгостью смотрят на нее. Собрание еще не закончилось, когда Пастор встал и прошел в конец зала. Все невольно оборачивались ему вслед. Он подошел к ней.

– После собрания не уходи сразу, – тихо сказал он, – надо поговорить.

Она молча кивнула. По коже пробежали мурашки. Она взглянула в окно, но его уже не было на том месте, он ушел.

После собрания все чувствовали повисшее в воздухе напряжение. Даже сестры не спешили уходить, чинно снимая платки и ища повод задержаться. Она с братьями была за закрытыми дверьми в той же комнатке, которая негласно стала называться «братской». Брат Юра сидел за столом, вокруг, как на картине «Тайная вечеря» – другие мужчины. Она стояла.

– Садись, – сказал он, указав на тот самый стул. Она села. Нервная дрожь начинала холодком пробегать по ее телу.

– Мы экстренно собрались здесь вот по какому поводу. Ты недавно встречалась с одной из наших сестер.

Она кивнула головой.

– Ну, я не об этом хочу говорить, что ты, будучи на замечании, тайно встречаешься с сестрой. Хотя это тоже нарушение твоего обещания. Сейчас речь о другом… Ты вернулась в грех? – вдруг коротко, в упор спросил он. Она поперхнулась. Миллион разных слов в секунду вихрем пронеслись мимо. Она судорожно пыталась поймать хоть одно. И тут в ее голове возник ответ. Она проглотила слюну в пересохшем горле и сказала:

– Нет. Я не живу во грехе.

По комнате пробежал недовольный гомон братьев. Пастор растерянно посмотрел на нее.

– Сожительство ты не называешь грехом?

– Мы поженились, – сказала она, что еще не было правдой.

– Поженились? Когда? – удивленно спросил он.

– Мы поженимся, – поправила она себя, чувствуя, что ее поймали на этой лжи.

– Ну вот видишь, еще поженитесь. А пока вы не поженились, как назвать такую жизнь, которой ты живешь? Грехом сожительства. Правильно, братья? – спросил брат Юра, обводя всех взглядом. Братья одобрительно загомонили снова.

– Так вот, – продолжал он, – пока вы не в законном браке, все добрачные отношения называются грехом. Ты разве этого не знала? – и он вопросительно посмотрел на нее. Она молча опустила голову, не зная, что ему ответить. – Видишь, знала! – обрадовано сказал брат Юра, расценивая ее молчание как знак согласия. – Так вот, ты знала, что это грех, и опять вернулась к нему. Как это расценивать? Ну, братья, помогите мне, как?

Братья уже вполголоса утвердительно гудели: «Грех!»

– Видишь, братья тоже так считают, – продолжал говорить он. – Но мало этого. Еще совсем недавно ты просила у церкви прощения. А теперь вот заявляешь, что не согрешила. Получается, ты тогда обманывала нас? Так, братья, это считается? – громко сказал он, строго обводя собравшихся глазами. Братья одобрительно кивали головами. – Ты должна знать, что брак – это таинство. Это мирские люди совершают гражданские браки, что, конечно, лучше, чем некие свободные отношения. Но гражданский брак – не таинство. Истинные браки свершаются по благословению церкви. А ты решила, что тебе благословение не нужно…

– Нужно! – вдруг повысила голос она. – Я ведь именно за этим и приходила к сестре Раисе. Я очень хочу благословения…

Но тут уже он не дал ей договорить и властно перебил:

– Про наше благословение даже не может идти речи! Как у тебя вообще такая мысль могла возникнуть в голове? Мы даем благословение только членам Тела Христова, а ты находишься на замечании за прелюбодейство, и теперь еще желаешь благословения?! Ты понимаешь, что ты говоришь? Сделать Христа благословляющим грех?!

– Но вы сами толкнули меня на это. Я была чиста, когда…

– Мы еще и виноваты! – перебил ее весь кипевший от негодования Пастор. – Ты уже тогда была в страшной гордыне, которая и толкнула на этот путь. Разве не так, братья?! – воскликнул он. «Так, так!» – зазвучало со всех сторон.

– Вот видишь, никто с тобой не согласен. Ты так погрязла во грехе, что уже клевещешь на церковь! Это видано ли такое, сказать, что церковь толкнула ее на грех?!

От возмущения у него пузырились слова. За столом стоял сильный гвалт, который доносился и в притихший коридор.

– Так вот, что мы решили. Мы поверили тебе и, видимо, зря. Если я говорил, что ты можешь посещать собрания, ведя себя благопристойно, то теперь, после всего этого, мы НЕ РАЗРЕШАЕМ тебе посещать наши собрания. Как и сказано в Священном Писании, что блудника чуждайтесь, даже его одежды, оскверненной плотью. Поэтому больше не приходи и встреч с нами не ищи. Даже если ты оставишь свой грех, чему мы мало верим, ты теперь НИКОГДА не сможешь быть прощенной Христом. Таких, как ты, Он не прощает! – безапелляционно закончил он. – Уходи!

Она хотела встать, но не могла. Ноги были настолько ватными, что тут же прогибались под ней.

– Ну, что ты еще ждешь? – пренебрежительно обратился к ней Пастор. – Ведь было сказано уходить. Или нам уйти с братьями?

– Делайте, что хотите, – устало произнесла она, зная, что ей все равно сейчас не встать.

– Вот видите, братья, до чего доходит грех! Что же, мы не гордые. Мы можем и выйти, – с сарказмом произнес он, от чего ее передернуло.

Братья стали один за другим гуськом выходить, стараясь обойти ее так, чтоб ничем не задеть. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть их. Проходя мимо, они искоса посматривали на нее, как на великую блудницу.

Сколько прошло времени, она не знала. Все уже утихло, и вдруг в этой тишине гулким эхом раздались чьи-то шаги по коридору. Надо было вставать. Она попробовала еле-еле встать, оперевшись о спинку стула. Ноги занемели. Она сделала шаг и облокотилась на стенку. Дверь широко распахнулась, и она увидела его. В такой нелепой позе он застал ее и даже испугался.

– Тебе что, плохо? – с тревогой в голосе спросил он. – А я тебя заждался. Смотрю, тебя все нет и нет. Даже все ваши братья вышли.

– Они видели тебя? – спросила она.

– Конечно. Шарахнулись от меня, как от чумного. Меня так и подмывало им что-то сказать.

– Ты ничего не сказал? – настороженно спросила она, все пробуя разогнуться и ощутить в ногах силу.

– Нет, – ответил он, внимательно смотря на нее. – А что тут происходило? Ведь что-то происходило, правда?

– Меня выгнали из церкви, – ответила она коротко, но без злобы.

– Выгнали? – удивленно подняв брови, спросил он. – Быстро же! А за что, сказали?

– Сказали, – неторопливо ответила она. – За прелюбодеяние.

– За какое прелюбодеяние? С кем? – не понимая, произнес он.

– С тобой, – она чувствовала, что слезы подступают к горлу.

– Ну что ты! Брось! Нашла, кого слушать. Что они знают! Они же ничего не знают и судят только по буквам своих талмудов. Разве любовь судить можно?

– Такую, как у нас, не благословленную, без брака – можно, – всхлипывая, ответила она.

– Мы же через неделю поженимся! Это только формальность. Успокойся, не верь им.

– Но ведь благословения нам никто не даст. И это правда.

– А на какого черта тебе сдалось это благословение? – вспыльчиво воскликнул он. – Вон, мои родители тридцать лет, наверное, прожили без благословения, и живут. И таких миллионы.

– Не смей ругаться при мне! – воскликнула она. – И потом, по жизни твоих родителей можно и видеть, что такое жить без благословения.

– Не будь мистичной. Тут дело не в благословении, а в самих людях. Некоторые и с церковным благословением могут жить как скоты. В то время, когда мои родители женились, даже слова такого в помине не было – благословение!

– А когда ты слышал это слово? Ты понимаешь его значение?! Как теперь с этим жить?

– Что ты понимаешь? То, что тебе твои попы в голову вдолбили? Благословение если и приходит людям, то помимо них самих. Оно идет от Бога. А ты хочешь утешать себя человеческим? Если бы Бог не благословил нас, мы бы не были вместе! То, что мы вместе – это и есть свидетельство Божьего благословения.

– Правда?! – поднимая на него мокрые глаза, спросила она.

– Конечно, правда! А разве нет? Ты что, не веришь, что я люблю тебя?

– Верю, – твердо ответила она.

– А раз так, что тебе еще надо? Поступай по своей вере, и будешь благословенна.

– Да, ведь это же действительно так, – поражаясь простоте этой формулы благословения, произнесла она, и слезы стали высыхать у нее на глазах.

– Вот видишь, я же говорил тебе – только верь мне, и все будет хорошо. Все в нас самих заключается – и благословение, и проклятие. Если мы верим, любим, живем, то разве это не благословение?! А если боимся, мучаемся, ропщем – разве не проклятие?! Эти твои шабашники тебя все время проклинают, а ты будь назло им счастлива и благословенна. Они ничего не смогут тебе сделать. А вот поверишь им – и все, упадешь.

– Я не верю им!

– Вот и правильно. Пойдем отсюда. Здесь все сыростью пахнет. Царство Божье не в словах их, а в силе. А сила и вера – это одно.

– А ты сам веришь? – спросила она его.

– Я столбам не верю! – твердо сказал он.

– Прямо как Борис Николаевич, – непроизвольно воскликнула она.

– Ну да. Наверное… – замялся он. – Он тоже в это ваше христианство поверить не может.

– Нет, он верит! – попыталась она защитить его, вспоминая свой последний разговор в их доме. – Он верующий.

– Верующий атеист. Так он себя называет?

– Но ведь и ты такой же!

– А я этого и не скрываю, – широко улыбаясь, ответил он. – Это христиане пытаются на себя какие-то правильные одежды напялить. Но одежды чужие никогда не сделают тебя праведным. Это воровство. Мы с дядей – против такого воровства. Это смешно и глупо – ходить в чужих одеждах.

– Но ведь Христос дает Свои одежды верующим, – настойчиво произнесла она.

– Верующим, а не проходимцам!

– А как узнать это?

– По глазам и словам узнать можно. Все, что не духом строится – ложно. А букву по-всякому истолковать и исказить можно. Даже Сатана Ангелом Света заделаться может. Буква – это еще обман. Надо глубже букв копать. Тогда, может, правда и откроется.

– А ты копаешь? – спросила она, уже полностью размяв тело.

– Копаю, – утвердительно сказал он и подал ей руку. – Пошли. Я устал от этих стен.

На улице уже стемнело.

– А знаешь, – весело проговорила она, – теперь ты будешь мне братом и учителем, вместо них, – и она махнула в сторону библиотеки.

– У меня уже давно созревают мысли относительно того, чтобы растолковать им их же Евангелие.

– Но ты же не христианин!

– Вот только это меня и останавливает. Все равно они меня не примут. Они только по одежке принимают, а я их одежд носить не умею и не буду.

– Тогда зачем тебе они?

– Не знаю, но жалко как-то смотреть на всю это карикатуру под именем христианства, которое ничего общего не имеет со своим Христом.

– Но они же верят в Него.

– Ну и что такого, что верят? Другие в лешего верят. Верить можно во все, что угодно. Но разве это есть вера? Вера разве на человеческих ощущениях основывается?

– Нет.

– Вот и я так думаю. Не могу я назвать все это человеческое понимание верой. Настоящая вера, наверное, большая редкость сегодня. А то, что дается людям как дар, смотришь, через некоторое время уже одной оболочкой остается. А веры той как не бывало. Вот всю свою жизнь такой человек и живет с этой пустой оболочкой, теша себя, что он с верой, у веры, за верой. Но только не видит, что давно уже без веры живет, в неверии. А оно для всех очень на веру похоже.

– Вот я имею веру? – с интересом слушая его рассуждения, спросила она. Он повернулся к ней и посмотрел внимательно в ее глаза.

– Ты так же, как я – приближаешься к вере. У нас с тобой – предверие.

– Да! – радостно воскликнула она. – Ты помог мне наконец-то ответить на самый трудный вопрос. Конечно, предверие! Как это красиво и правильно звучит – предверие!

И она даже подпрыгнула от радости.

– Мы с тобой два человека – в преддверии нового. Например, нашей свадьбы! – весело заметил он.

– Какой ты умный! – сказала она, склонив голову к нему на плечо. – Разве верующие атеисты могут быть такими умными? Разве это возможно?

– Возможно, – самодовольно произнес он. – Помнишь такой девиз: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!»?

– Откуда? – спросила она.

– Да так, из одной книги о Роберте Скотте, исследователе Антарктиды. Эти слова были написаны на кресте, который установили на Южном Полюсе. Он шел к полюсу сквозь бурю, холод и смерть. А когда достиг своей цели – умер.

– Почему? – с грустью в голосе спросила она.

– Потому что сил не хватило на обратную дорогу…

Она замолчала. Эти слова ее потрясли. «Найти, достичь и умереть, потому что кончились силы!» Так молча они и шли дальше. Каждый думал о своем и не хотел больше ничего ни спрашивать, ни говорить.

Она уже давно стала замечать, что его рассуждения и рассуждения Бориса Николаевича становились с каждым разом все глубже, яснее, правильнее, чем ее собственные. Теперь она больше старалась слушать, чем говорить. Она еще не очень хорошо знала Библию и всегда поражалась тому, как хорошо ее знали они, можно сказать, не учившись, не ходя в церковь. Смутно к ней начинало приходить понимание: многое, что говорят в церкви – не так. Получалось, что истина совершенно не зависела ни от людей, ни от церквей, ни от их учений. Словно существовали все они и Истина. И каждый шел своей дорогой, может, параллельно с Истиной, но не с ней. Постепенно и для нее понятие «вера» стало иным. Из первоначального хаоса еще слабо, но уже начинала проглядывать земля. Может, еще с овчинку, но это была ее земля.

Со дня последнего разговора в церкви она туда не ходила. Они выгнали ее, позорно, как собаку. В ней не было обиды или ожесточения к ним. Ей было просто их жалко.

Глава 8

Проводы

Она все же смогла защитить диплом. Успела.

Летом Борис Николаевич пригласил их пожить на даче. Они согласились. Сам он появлялся там редко, ненадолго, ссылаясь на большую занятость. Но она чувствовала, что он просто не хочет им мешать.

Они жили внизу, со всеми. Борис Николаевич уступил им свою комнату. А сам, если оставался на ночь, шел наверх.

Сначала она не хотела ехать. Ей было как-то стыдно смотреть ему в глаза. Но она тяжело переносила беременность, почти не выходила из квартиры, и настойчивые уговоры всех в конце концов сломили ее сопротивление. На даче, конечно же, было чудно, хотя лето выдалось очень дождливым и большую часть времени приходилось проводить в доме или на веранде.

Он много работал в городе и приезжал только на выходные, но она не чувствовала одиночества. Рядом была Анна Павловна, и теперь мама Маруся.

Свадьба их, как они и планировали, прошла без всех. Даже свидетелей не было. Его мама сразу же приняла ее и полюбила, как дочь. В маме Марусе она нашла то, чего была лишена в детстве. Она теперь ее так и звала – мама Маруся. Та вовсю готовилась к рождению внучки, хотя никто не знал пол ребенка. Ее собственная родная мать уже год жила за границей и узнала о свадьбе по телефону. Она поздравила и потом перевела на ее счет довольно крупную сумму. Их отношения были по-прежнему вежливыми, но натянутыми, больше походя на официальные, чем на родственные. Мама Маруся всегда сокрушалась по этому поводу. А она опять была счастлива, как год назад.

Иногда она вспоминала свою церковь, но уже сильно не грустила по ней. После всего, что ей пришлось вынести зимой, у нее выработался духовный иммунитет.

Все, так же, как она, были в ожидании рождения новой жизни. Еще не видя ее, они уже любили. И мама Маруся, и Анна Павловна воспринимали это существо как частичку себя – наверное, потому, что давно желали внуков.

Анна Павловна пыталась что-то вязать, щуря глаза на петли. Мама Маруся была, как всегда, в домашних хлопотах. А она, теперь полностью предоставленная сама себе, грустила. Его не было рядом, и ей не хватало общения с ним. Она замечала, что Борис Николаевич приезжал чаще тогда, когда она была одна. С ней он был, как и прежде, предельно вежлив, но уже немного сдержан и отчужден. Она смущалась, если его взгляд нечаянно скользил по ее животу. Она вообще смущалась своего положения и старалась не ходить по комнате, когда все сидели вместе. Ей хотелось спрятать свой живот под стол, под плед. Она стеснялась себя, словно была в чем-то виновата.

Не стеснялась она только его. Но он теперь бывал редко.

Ей надо было съездить на плановую консультацию к врачу, который вел ее карту беременности. Накануне он приехал и отвез ее в город, на квартиру. Оказалось, что за время ее отсутствия он сделал там ремонт. Все было обновлено, вставлены новые оконные рамы, балкон застеклен, на полу лежал новенький ламинат. Она ходила по своей квартире и не узнавала ее.

– Тебе нравится? – спросил он.

– Да, очень. Все такое красивое, новое. Я не помню, был ли тут вообще когда-то ремонт. Такое ощущение, что я попала не к себе домой.

– Посмотри сюда, – сказал он и повел ее в спальню. Там в углу стояла детская кроватка с желтым балдахином.

– Как красиво! – воскликнула она, но потом задумалась и промолвила: – Это плохая примета, ребенка ведь еще нет.

– Но будет. Теперь уже скоро. А у нас все готово.

– Это ты все сам? – спросила она.

– Ну да. А кто же…

На следующий день она поехала в женскую консультацию. Подходя к нужному кабинету, заметила в коридоре мужскую фигуру. Мужчины были здесь большой редкостью, и она присмотрелась. Подойдя ближе, увидела, что это брат Петр. Заметив ее, он тоже удивился.

– Здравствуйте, – робко сказала она ему первой.

– Добрый день, – обескуражено ответил он. – Вот, Раису жду.

Она с пониманием кивнула и села рядом. Они сидели молча. Первым прервал молчание брат Петр.

– Как жизнь?

– Хорошо, – ответила она. Они опять замолчали.

– Ты совсем отошла от Бога? – спросил он, смотря себе под ноги. Она изумленно подняла на него свои глаза.

– Почему отошла!? Я не отходила.

– Ходишь куда-то? – опять спросил он.

– Нет, – ответила она.

– Ну, тогда отошла, – заключил Петр.

– Ну почему сразу отошла?! – не выдержала она. – Почему у вас все так однобоко? Пришел-отошел. Разве можно так с живыми людьми поступать? Церковь – это не оценочное бюро, это живое тело.

– Ну и где же ты в этом самом живом теле? – с ехидцей произнес он.

Она замялась. Она не знала, где действительно находится там.

– Вот видишь, не знаешь, – деловито заключил он. – А раз не знаешь, то нет тебя в этом живом теле. Нету-у-у, – протянул последнее слово он. – Тело Господне – это церковь. А тебя нет в церкви, а значит и в Теле. Покаяться тебе надо в своей гордыне и отступничестве.

– Но я не отступала от Господа! – опять воскликнула она, даже не замечая, что на них стали искоса поглядывать люди, сидевшие рядом.

– Это ты так думаешь. А я тебе говорю, как член тела Христова – ты отступила. Христос ничего общего с грешниками не имеет.

– Но ведь именно они ходили с Ним, – нашлась она.

Он поморщил недовольно нос и тихо пробубнил:

– Они-то покаялись. А ты нет. Вот ждешь ребенка, а ведь все в твоей жизни без благословения. Все во грехе, и ребенок этот тоже во грехе зачат и родится во грехе. К попам крестить, что ли, пойдешь теперь? Окончательно плюнешь в Господа? – не унимался Петр. Рядом сидела женщина. Не сдержавшись, она резко обратилась к нему:

– Вы что, сектант? Что вы к ней привязались?

Петр вздрогнул и недовольно покосился на эту женщину.

– Вам тоже покаяться нужно. Без Бога ведь живете!

– Нашелся проповедник, – возмущенно ответила та. – Из Америки вас к нам сюда прислали, что ли? Видела я нынче таких по телевизору. Они в секты завлекают людей! – и, обращаясь уже к ней, женщина сказала: – Не слушайте его, девушка. Это он вам мозги промывает.

Увидев, что тот не уходит, она громко обратилась к нему:

– Идите лучше отсюда. Вам здесь нечего делать.

– Я жену жду, – буркнул он и встал.

– И жена у него такая же – сектантка. Знаем мы таких. Расплодились на нашу голову!

Женщина разошлась. Тут дверь кабинета открылась, и показалась Раиса. Не заметив ее, она обратилась к мужу, отдавая ему сумку. Не попрощавшись, они пошли по коридору. Он, видимо, сказал про нее, потому что Раиса обернулась и посмотрела назад. Она не видела ее взгляда. Она смотрела куда-то сквозь стену. Разговор с братом Петром, его слова, слова этой женщины из очереди – все это переполняло сердце негодованием и обидой. Щеки начинали покрываться пунцовыми пятнами. Но последнюю каплю добавила Раиса. Разгоряченная, она подошла к ней и без вступления сказала:

– Отступница! Иудино отродье!

Она подняла на Раису глаза, ее голос дрожал.

– Да что вам всем от меня надо? Что вы топчете меня все? Кто дал вам это право?

– Иисус Христос! Слово Божье! А я говорю тебе именем Божьим – покарает тебя Господь за отступничество твое! Покарает!

Женщина из очереди, услыхав такие слова, взвизгнула:

– Да позовите же милицию, наконец! Уберите этих сумасшедших!

Раиса смерила ее презрительным взглядом и, видно, хотела ответить и ей, но вовремя подошел Петр и силой потащил ее прочь. Из дверей кабинета выглянула молоденькая медсестра.

– Что тут происходит? – спросила она.

– Да вот, сектанты к этой молодой женщине привязались. Адом ее стращают, Богом. До слез ее довели! – бойко ответила женщина, и очередь оживленно загудела. Медсестра посмотрела на нее и, узнав, спросила:

– Вам плохо? Принести стакан воды?

Она хотела ей ответить. Подняла руку. Но тут у нее сильно закружилась голова, все куда-то полетело, и она упала со скамейки.

– Женщине плохо! Плохо! Довели сектанты проклятые! – доносились до нее, словно издалека, голоса людей. Медсестра побежала за врачом.

– Она в обмороке. Быстро принеси нашатыря, – сказала врач. Медсестра побежала в кабинет и возвратилась с баночкой нашатырного спирта и ватным тампоном. Ей дали понюхать. Медленно она стала приходить в себя.

– Ее надо положить в комнату отдыха. Сбегай за ключами, – недовольно велела врач медсестре. Под руки ее провели в комнату отдыха и положили на кушетку. Через несколько минут пришла другая женщина-врач и пощупала пульс.

– Вызывайте скорую, – коротко бросила она кому-то и ушла.

Скорая приехала скоро, как и должно ей быть.

Ее привезли в роддом и положили в палату на сохранение.

– Мне нужно позвонить домой. Меня ждут и беспокоятся, – сказала она нянечке.

– Хорошо, деточка, подходи на пост. Там есть телефон.

Она осторожно встала. Голова еще продолжала кружиться. Вокруг в хороводе вертелись все, и она вместе с ними. По стеночке она тяжело подошла к посту и позвонила. У нее дома никто не подходил к телефону. Кроме Бориса Николаевича, звонить ей было некому, и она набрала его номер. Он сразу подошел к телефону.

– Борис Николаевич, добрый вечер, это я. Я в больнице.

– Как в больнице? – с тревогой в голосе произнес он.

– Мне стало плохо в поликлинике. Сознание потеряла. Вот сейчас лежу в роддоме.

И она назвала адрес.

– Я сейчас же еду! – твердо сказал он.

– Да что вы, наверное, уже поздно.

– Нет. Даже не возражайте. Ждите, я сейчас.

И он повесил трубку.

Через час он вошел к ней в палату, в белом халате и с пакетом фруктов.

– Это вам, – сказал он, улыбаясь, и протянул ей пакет.

Она лежала на кровати и, видимо, была очень бледной. Она слабо улыбнулась. По его лицу она прочитала, что выглядела весьма неважно.

– Я очень страшная? – тихо спросила она.

– Да что вы говорите! – возмущенно ответил он. – Вы, и страшная?! Да вы – прекрасная, только сейчас немного бледны и, видимо, чувствуете слабость.

Она чуть кивнула головой.

– Как же так вышло с вами?

Она не хотела ему всего рассказывать и ответила коротко:

– Стало душно.

– Ну да, в вашем положении, видимо, такое возможно. Но я верю, все образуется. Ешьте фрукты, и скоро поправитесь.

Он все стоял у кровати.

– Борис Николаевич, пожалуйста, садитесь, – сказала она, указывая на край кровати.

– Да что вы, я постою.

– Сядьте, пожалуйста, – попросила она. – Я хочу, чтоб вы сели ближе.

Он сел. Она протянула ему свою руку. Он нежно ее взял. Было видно, что этот взрослый человек трепетал, как ребенок. Она продолжала:

– Я хочу сказать вам большое спасибо за все. Вы так много значите в моей жизни. Я, наверное, причинила вам боль и страдания, простите меня. Только у вас я была по-настоящему счастливой. Мне так повезло в жизни, что я встретила вас, – ее голос становился все слабее, но она через силу говорила. – Я хочу, чтоб вы знали – я очень люблю вас. Моя любовь к вам чиста и светла. Никогда в жизни я не встречала и теперь уже не встречу такого человека, как вы. Вы для меня стали светочем жизни, стремления, поиска. Благодаря вам я была счастлива. Я люблю вас, Борис Николаевич. Сейчас я могу вам это сказать.

Ее губы начинали синеть. Испарина выступила на лбу. Уже пересохшими губами она еле шептала последние слова.

– Передайте ему, я всегда любила его. Я люблю вас, обоих…

Она не договорила. Борис Николаевич сидел, потрясенный ее словами, и слезы текли по его щекам. Он хотел перебить ее, но она не давала. Она успела договорить то, что так долго носила в своем сердце.

– Вам плохо! – воскликнул он, когда она резко повернула голову в сторону. – Медсестра! Кто-нибудь… Человеку плохо! – закричал он, выбежав в коридор.

Старая нянечка испуганно заглянула в палату. Увидев ее, запричитала и побежала искать врача. Через несколько минут появился врач. Только взглянув на нее из дверей, крикнул в сторону:

– Быстро! Каталку!

Борис Николаевич растерянно смотрел на происходящее действие. Набежало много людей в белых халатах. Все засуетились. Ее быстро переложили на каталку и куда-то повезли. Принесенные им апельсины и яблоки раскатились под кроватью.

– Что произошло? – в недоумении спросил он.

– Как что? В реанимацию ее повезли. Вот что, – ответил кто-то рядом. Он подошел к кровати, на которой только что лежала она. Одеяло было теплым от ее тела. Он положил руку, чтоб вобрать в себя тепло, и все смотрел на эту кровать, не веря всему, что случилось. В палату вошел пожилой врач.

– А вы кто ей? – спросил он.

Борис Николаевич вздрогнул и повернулся к нему.

– Вы кем ей будете? – повторил врач свой вопрос.

– Мой племенник, она, я… – сбивчиво проговорил он.

– Вы – родственник? – строго спросил доктор.

– Да, – уверенно ответил он.

– Пройдемте, мне нужно с вами поговорить.

Он взял свой портфель, и они прошли в кабинет.

– Должен сразу вам сказать, что положение у нее тяжелое.

– Что с ней?! – вздрогнул Борис Николаевич.

– Мы сейчас не можем еще точно сказать. Но у нее открылось сильное кровотечение. У нее есть муж?

– Да.

– Надо срочно сообщить ему. Требуется кровь. Много крови. У нас, к сожалению, на сегодня этой крови нет.

– Какая нужна? Возьмите у меня.

– У нее очень редкая группа. Четвертая отрицательная. Эта самая редкая кровь. Вам нужно срочно найти хотя бы два литра крови. Время не терпит.

– Конечно, сейчас же, – спешно заговорил он, вставая. Но потом резко повернулся и сказал доктору:

– Пока я доеду до дома, уйдет время. Можно, я воспользуюсь вашим телефоном? У меня есть куда позвонить.

– Пожалуйста, – сказал доктор и протянул ему телефонный аппарат.

Борис Николаевич начал звонить.

Он узнал о ней только поздно вечером, когда пришел домой и обнаружил, что ее нет. Борис Николаевич сам ему позвонил. Он тут же выскочил из дома и поехал в больницу. Она была в реанимации.

За это время Борис Николаевич провел поистине гигантскую работу. Он поднял на ноги весь свой институт, своих друзей, знакомых. Через три часа нужные два литра редкой крови были найдены.

Он сидел, опустив голову, удрученный всем. Только утром они расстались, и ничто не предвещало такого удара. «Что же произошло с ней? Была ли это случайность?» – терзался вопросами он.

Всю ночь они просидели с Борисом Николаевичем под дверьми реанимации, ловя каждого выходящего оттуда. Ее состояние лучше не становилось. Она лежала без сознания. Внезапно открывшееся кровотечение вызвало схватки. У нее начались преждевременные роды.

Через 12 часов мучительных ожиданий у нее родилась девочка. Она была совсем крошечная, красная и сморщенная. Он, не отходя, сидел вместе с Борисом Николаевичем у дверей реанимации. Они увидели этот новый комочек жизни, когда акушерка выносила ее из реанимации в родильное отделение. Там стоял инкубатор для недоношенных детей. Они увидели ее мельком, но почему-то без слов поняли, что эта была именно она. Ее дочка.

Пока они сидели с Борисом Николаевичем вдвоем в коридоре, то ни о чем не разговаривали. Им самим было очень плохо, и поэтому не хотелось говорить лишних слов. Но когда мимо пронесли ребенка, они в первый раз улыбнулись друг другу.

– Ну, слава Богу! – тяжело вздохнул дядя.

– Дядя, она выживет? – произнес он.

Борис Николаевич промолчал.

– Но чем она виновата? – вдруг воскликнул он. – Если Бог есть, то меня надо наказывать. Я виноват больше, что оставил ее, когда должен был быть рядом!

Дядя ничего не отвечал.

– Почему вы молчите?! Вы всегда молчите! – нервничал он.

– Успокойся. Ей нужны силы, – сказал Борис Николаевич и обнял его за плечи. – Будь мужчиной. Нам они тоже нужны.

Ее выписали одну, через два месяца, и то после сильных уговоров всех. Ей требовался покой, да она и сама устала от больницы. Сильно похудев, она теперь больше походила на тень.

Девочка прожила две недели и умерла.

Сквозь какой-то туман она слушала долгие объяснения врачей. Сказали ей не сразу, а почти перед самой выпиской. До этого она была очень слаба. Она никак не могла понять, что ребенка нет. Он родился восьмимесячным. Непонятная ей формулировка, что семимесячные выживают, а вот восьмимесячные – тяжелей, так и осталась непонятой ею. В ее голове постоянно стоял шум, как будто забыли выключить транзистор. Она стала разговаривать сама с собой. Лежа в одноместной палате, она этого не замечала. Но когда вернулась домой, стала замечать, и то скорее по недоуменным взглядам со стороны.

После тяжелых родов и смерти дочери она замкнулась в себе. Она словно никого вокруг не видела, даже его. Ее любимое место теперь было у окна. Она с безучастным взглядом сидела там часами.

Он очень переживал за нее и боялся оставлять дома одну. С ними поселилась его мама, которая окружила ее заботой и вниманием. Тетя Маруся, понимая, как ее детям тяжело, с радостью делала за нее всю домашнюю работу.

Когда она зашла после больницы в квартиру, то по инерции пошла в свою комнату, которая теперь была их общей. В углу беззаботно стояла детская кроватка с веселыми шторками. Она увидела ее и, громко всхлипнув, упала на большую новую кровать. На крик прибежала мама Маруся.

– Надо же, забыли, забыли убрать! Недоглядела я, как же так! – запричитала она, показывая сыну, чтоб тот срочно разобрал кроватку. Но он и без ее жестов все понял и, закусив губу, вспомнил ее последние слова о плохой примете. Он не верил в мистику, будучи реалистом до мозга костей, но сейчас был готов поверить и в приметы, и в домового, и еще во что угодно. «Зачем я купил эту кроватку?! Зачем?!» – мысленно корил он себя, разбирая ее.

Она долго лежала на кровати. Всем даже показалось, что она уснула. И они тихонько вышли. Но она села и стала заново рассматривать комнату. Ведь в прошлый раз она едва успела это сделать. А теперь, чем дольше она смотрела на новую мебель, обои, кровать, тем больше ей все это не нравилось, даже до какой-то гадливости.

Через какое-то время она тихо зашла на кухню. Он сидел один.

– Зачем ты это сделал? – спросил она.

От неожиданности он вздрогнул.

– Ты про что?

– Про комнату. Зачем там все это?

Он с недоумением смотрел на нее, не понимая.

– Что это? Про что ты? Садись.

– Ну, стены, шкаф. Зачем все это? Я этого не хочу.

– Но тебе же раньше нравилось? – удивленно подняв брови, спросил он.

– Раньше все было иначе. А теперь я хочу, чтоб все было, как прежде.

– Но это уже невозможно. Я вывез весь этот хлам…

Он не успел договорить, как она перебила его и капризно сказала:

– Не смей называть хламом вещи моего отца! Это все было от отца! А теперь ни его нет, ни того, что от него оставалось. Здесь все не мое, здесь все чужое. Я не хочу жить среди чужого. Верни мне мое!

Он видел, что с ней начинается истерика, и попытался ее успокоить. Но она еще больше входила в этот нервный транс. Он не знал, что делать, а она стала плакать, стуча кулачками по косяку двери.

– Верни мне мое! Верни мне меня! – уже кричала она.

В бессилии он просто отвернулся.

Она ушла в комнату.

Потянулись осенние унылые дни.

Придя домой после работы, он застал ее одну. Мамы не было.

Она, как обычно, сидела в своей одинокой позе у окна и говорила сама с собой. Он вошел тихо, и она не заметила его. Ему хотелось услышать ее слова. Он замер у двери.

– Ты меня проклял, проклял. Вот оно, проклятие, – говорила она. – Они оказались правы. Они правы, а я нет. Я грешница.

– Кто правы? – тихо спросил он. Она, видимо, не поняла, что в комнате еще кто-то есть, и ответила:

– Они правы, церковь. Они мне сказали, что Бог отвернулся от меня. Я им тогда не поверила. А вышло именно так. Они живы, я нет. Бог покарал меня за мои грехи. Я предала Его, оставила. И теперь Он оставил меня. Я Иуда! – стуча себя в грудь, навзрыд повторяла она.

Ему хотелось подойти и обнять ее, утешить, но он не мог. Он продолжал любить ее, но теперь появилось какое-то новое чувство к ней – жалость. Поэтому он тихонько вышел, оставив ее одну. Сидя на кухне, он закурил. В последнее время он много курил. И теперь, выдыхая дым сигарет, он смотрел на окна дома напротив, которые загорались то там, то сям. Он думал. Теперь для него стало предельно ясно все то, что произошло и кто виноват во всем. Мысли в его голове кипели. Услышав ее шаги, он тут же погасил сигарету и выбросил пепел. Она, бледная как тень, вошла на кухню.

– Ты уже пришел? – безразлично спросила она.

– Недавно, – коротко ответил он.

– Налей мне чаю, я замерзла.

Он поставил чайник, налив в него воды. Скоро тот закипел.

– Тебе, наверное, тяжело со мной? – как-то устало глядя на него, произнесла она. – Я ведь уже не такая, как была прежде, – и ее голос дрогнул.

– Нам надо принять все, как есть, и продолжать жить, – тепло сказал он, взяв ее руки в свои.

– Жить? – как-то странно произнесла она. – А как жить? Ты разве можешь жить?

– Да, могу. И ты должна жить. Нельзя все время пребывать в такой депрессии. От тебя уже и так ничего не осталось. Давай я возьму отпуск, и мы куда-нибудь поедем? – предложил он, стараясь говорить как можно непринужденней.

– Поехать? Куда поехать?

– Да хоть куда. Куда ты хочешь?

– На кладбище, – тупо глядя в чашку, проговорила она.

– Но нельзя так жить! Нельзя! – вскипел он. – Что ты мучаешь всех?! И себя, и меня, и остальных.

– Я что, мучаю? – вдруг как-то оживилась она.

– Да ты только этим последнее время и занимаешься! – потеряв контроль над собой, закричал он. – Сидя дома, ты уже совсем свихнулась. Разговариваешь сама с собой. Живешь как тень. Иди работать, хоть куда. Только перестань сидеть, как статуя, у окна.

– Работать… Да, мне надо пойти работать, – задумчиво произнесла она, опять улетая куда-то в своих мыслях.

– У тебя хорошая специальность. Я поговорю с людьми. Объясню все. Хотя бы на полдня.

– А что ты хочешь им объяснить? Что ты хочешь рассказать им обо мне? – встревожено спросила она.

– Да перестань опять заводить себя! Хватит!

И он схватил ее за плечи, пытаясь встряхнуть.

– Мне больно, – отстраняясь от него, протянула она.

– А мне не больно? Не больно смотреть на тебя, как ты заживо сходишь в могилу? Мне, думаешь, не больно?! – продолжал трясти ее он. – Но теперь я знаю, кто виноват! Я знаю, что теперь сделаю!

– Что знаешь?

– Знаю! – твердо ответил он.

– Мне надо покаяться.

– Не нужно тебе каяться! Пусть другие каются!

– Нет. Я постоянно чувствую себя виновной, безблагодатной, оставленной. Бог отвернулся от меня. Это Он покарал нас.

– Не говори ерунды!

– Это не ерунда. Это правда. Неужели ты этого не видишь сам? – воскликнула она.

– А что я должен увидеть? Бога твоего? Рыла этих христосиков в косынках?! Это с ними, что ли, Бог? – вышел из терпения он.

– С ними, – спокойно ответила она. – Я зря поверила тогда тебе. Ты обманул меня.

– Я не обманывал! Я и сейчас могу повторить тебе слово в слово, что говорил тогда. Они – лжецы!

– Не говори так! – воскликнула она. – Никогда больше не говори так! Я один раз поверила тебе – и вот итог, а ведь они меня предупреждали. Но я им не верила. Я верила тебе.

– И правильно делала, что верила. Мне и надо верить.

– Но итог?

– Какой итог?! Ты жива – вот самый главный итог. Ты жива!

– А ребенок?

– Ты даже не видела его. Мы не успели еще привыкнуть к нему. Мы не были с ним. Этого ребенка уже не вернешь, но у нас еще могут быть дети. Мы молоды, мы должны жить! Очнись от сна. Ведь все в руках Божьих.

Когда она услышала это слово, она вздрогнула.

– Бог и ты?! Как это странно. Это невозможно. Ты и Он.

– Возможно!

– А церковь? Разве можно быть с Богом вне церкви?

– А кто эта церковь? Твои баптисты, что ли?

Она опять вздрогнула при упоминании их имени. Он продолжал.

– Нет на Земле сейчас этой церкви Божьей. Есть организации, клубы, секты какие-то, но церкви нет! А нет, потому что сами люди давно решили для себя, что они знают Бога. Так веками и продолжают пребывать в этом неведении. В то время как Он далеко-далеко от них. Как можно Бога, который есть Дух, вместить в узость человеческого мышления?! Веками Бог дает людям свидетельства о Себе. А они вперили лбы в книги и не хотят выше букв своих ничего увидеть. Ведь сегодняшние христиане ничем не отличаются от иудеев той поры. Что у тех был Храм, были законы, свидетельства, Писания, то и у этих. Суть-то не поменялась! А поменяться суть должна. Если она остается прежней, то все остается по-старому. Люди не знают Бога, а если Он опять на Земле появится, то точно так же распнут Его. Я когда слышу их самодовольные рассуждения о Боге, то словно вижу, как они кресты для Него сколачивают. Может, и для меня тоже… Ты вот думаешь, что я ничего не понимаю. Что я неверующий. Да я, может, более всех вас верующий, потому что я такой, какой есть. Я не вру и не лукавлю. А вы вот все стараетесь сами себя в одежды чужие облечь, и Бога своего. Только это кукла осталась, а не Бог. Видел однажды, как католики Христу кукольные одежды приставляли, и матери Его. Как новый праздник, так и новое одеяние приставят. Вот вроде и одели Боженьку, вот вроде и сами одеты. Голым-то кому хочется быть? Голому совестно, некрасиво. А я вот хожу между вами голый и не стыжусь. Вы пальцами в меня тычете, а я плевать хотел на всех вас. Тошно мне от вашего пустого благочестия. Думаешь, если они косынку повяжут, то угодней Богу будут? Только косынками, крестами, рясами в Царство Божье не войдешь. Веру нужно иметь. Веру. А веру во что? Во тьму или во свет? Сказано ведь: «Веруйте в Свет и будете детьми Божьими!» А много ли кто в этот свет верует? Не удобнее ли тьме поклониться и быть в полусвете, в полутьме? Вроде не тьма ведь совсем. Но и не свет вовсе. А я так не могу! Мне или свет, или тьма! Я полутонов не приемлю. Нет и не будет для меня третьего варианта. Это для лукавства человеческого третий вариант подходит. Но только лукавство временно эту землю топчет. А как перестанет ее топтать, так за все свои третьи варианты отвечать будет.

Она, слушая его, начинала словно пробуждаться от глубокого сна. Она смотрела на его раскрасневшееся от негодования лицо, и ей казалось, что она говорит с огромной птицей. И эта птица призывает ее к полету. Может, к безумному, но полету. Полету над всем и назло всем. В эти минуты она впервые забыла о своем горе. Смотря на него, на эту жизнь, которая, как гейзер, так и била из него, она и сама начинала оживать. На ее лице выступил румянец, и она удивлено произнесла вслух, сама не зная, для кого:

– Ты – Христос…

– Ну да. Я тоже так думаю, – вовсю улыбаясь, отозвался он, возвращаясь из полета. В этот вечер впервые они не говорили больше о грустном. Для нее робко, но забрезжил день впереди. Она, словно заблудившись в густом лесу, увидела еще слабенький огонек и потянулась к нему. Огонек звал и звал ее за собой.

В это воскресенье он твердо решил пойти к ее баптистам. Ей он не стал ничего говорить. Она еще спала, когда он осторожно встал, оделся и поехал в их Дом Божий в библиотеке.

Собрания там начинались рано, но он не торопился. Он ждал, когда соберется весь народ. Наконец подошел к зданию и уверенно потянул на себя тяжелую дверь. Она со скрипом поддалась. Он вошел.

Собрание было в самом разгаре. Он сел в конце зала. На него никто не обратил внимания. Только Пастор сразу узнал его и теперь бросал зоркие взгляды. По мере того как он слушал нескончаемые слова о любви Божьей к людям, а в особенности к ним самим, он чувствовал, что внутри все начинает подниматься! Словно забродившему тесту не хватало места. Дождавшись, когда зал хором споет псалом, он резко встал и пошел по проходу к кафедре. Все сразу обратили на него внимание, еще не понимая, кто он и что ему надо. Многие видели его впервые, но братья, с которыми он когда-то беседовал, напряглись. Он начал громко говорить, так, чтоб его всем было слышно.

– В этом собрании есть люди, которые совершили беззаконие против живой души, моей жены, вашей сестры, которую вы позорно заклеймили и выгнали из своей церкви. Вы, называющие себя верующими во Христа, спокойно терпите рядом с собой неправду и не выносите любое проявление света. Пусть эти люди, если они христиане и ходят пред Богом, встанут. Я хочу посмотреть им в глаза. Я не знаю их, но они знают меня. Если вы ходите во свете, то вам нечего бояться. Но если ваш свет – только слова, бойтесь!

Братья вокруг обеспокоенно привстали, ожидая указания Пастора. Брат Юра выбежал вперед.

– Не слушайте его! Это сумасшедший! Разве вы не видите это сами? Братья, ну-ка, помогите вывести этого человека.

Несколько братьев крепкого телосложения, пригибаясь, на полусогнутых ногах подбежали к нему. Они схватили его за руки и потащили назад. Но он не собирался уходить и оттолкнул их. Они от неожиданности отлетели в сторону, упав на сидевших с краю. Пока они решались повторить свою атаку, он продолжал:

– Я в своем уме, поэтому и говорю с вами. Я пришел открыто и так же открыто хочу услышать ваш ответ. Думаете, силой этих рук сможете обезопасить себя? Где же хваленая вами сила Божья?

Братья опять налетели на него. Теперь их было еще больше. Но им все равно не удавалась зацепить его, чтобы вытащить из зала. Проход был не широк, а кругом сидели люди. Со стороны это выглядело так, словно на одного медведя набрасывалась свора псов. Он еще продолжал стоять на ногах и говорить.

– Ну что, приходится самим Богу помогать? Какой-то Бог ваш слабый. И вера-то ваша только на кулаки горазда. Где она? Разве это вам Бог заповедал?

В зале поднялся гвалт. Сестры встали. Братья уже всей толпой пытались сломить его. Пастор заголосил молитву:

– Господи, прости нас! И сохрани от этого человека!

Но ничего не получалось. Зал превратился в одну сплошную кучу. Сестры махали на него своими сумками. А он с трудом, но продолжал говорить.

– Ну, где эти самые христиане, совершившие подлое дело? Я призываю их к ответу. Где они? Попрятались, наверное, за вашими спинами. Все вы такие! Все одним миром мазаны! Христос для вас давно иконой стал. Хулите православных, а сами так же поступаете. Всех вас одно объединяет – неверие. Нет веры в вас, потому и накинулись на меня, как звери. Так это свидетельство для самих вас есть, что зверь сидит в вас. Так глубоко сидит, что только палкой его выгонишь. А вы не на меня бросаетесь, а на зеркало, которое показывает ваше собственное отражение.

А отражение их было действительно неприглядным. Взлохмаченные волосы, искаженные от злобы лица, взмыленные тела… Вовсю уже раздавались и злословия в его адрес. Все годами собираемое благолепие разнеслось в считанные минуты. Весь зал восстал на него, и изо всех сил тащили его к дверям, думая, что выгнав его вон, они будут в безопасности. Но он, как мог, сопротивлялся. Когда им все же удалось сообща выпихнуть его за дверь, кровь алым следом тянулась за ним.

– Закройте поплотней! – раздалось из зала.

Несколько братьев встали у двери, как часовые у Мавзолея. Братья стали приводить себя в порядок, одергивая одежду и поправляя волосы. Но он за закрытой дверью поднялся и теперь изо всех оставшихся сил колотил в нее. Дверь вздрагивала, дрожала и трещала под его кулаками. Братья едва сдерживали натиск. Видя, что собрание сорвано, Пастор объявил о его окончании. Но все боялись выйти.

– Тут есть аварийный выход, – сказал кто-то, отодвигая фикус, стоявший на табуретке.

– А вещи? – раздались недовольные женские голоса.

– Зайдете с главного входа и заберете, – ответил Пастор, поторапливая людей. Все вереницей потянулись к запасному выходу, оставляя братьев сдерживать разрывающиеся двери. Запасной выход вел на темную лестницу, по которой все спешно спускались на ощупь.

– Побыстрее, побыстрее. Идите осторожно. Там темно. Но не задерживайтесь, – поторапливал всех Пастор.

Одними из первых к этой двери бросились Петр с Раисой. Напуганные до смерти его словами и видом, они старались как можно скорее скрыться.

– Он ведь сумасшедший. Он и убить может! – испугано говорила жена мужу.

Так церковь спасалась бегством от одного человека.

Когда дверь наконец-то распахнулась, он увидел, как последние братья побежали к запасной лестнице. Он подошел к ней и, наклонясь вниз, громко крикнул:

– Бегите, бегите, как крысы с корабля! Давно ваш корабль уже никуда не плывет. Того и гляди потонет. Думаете, я испугался вас? Нет! Это вы меня бояться скоро будете! Так испугаетесь, что забудете сюда дорожку. А если надо, я все равно вас найду. Мне терять нечего. Вы и так все у меня забрали. И пока вы мне за все не ответите, я не оставлю вас в покое. Так и знайте. Покой вам теперь будет только сниться! Посмотрите сами, какой у вас Бог. И увидите, какой у меня! Я вам это обещаю! Вы сегодня сами могли убедиться в этом. Я вас везде достану, христопродавцев! Вот вы у меня!

И он потряс своим окровавленным кулаком.

Внизу захлопнулась дверь за последними.

Он не побежал за ними. Он спустился в вестибюль. Ему попадались перепуганные людские стайки, которые спешно снимали свои плащи и куртки с вешалок. Они старались быстрее уйти, словно боялись остаться с ним один на один. Он, презрительно глядя на их суетное копошение, прошел мимо.

– Так и знайте! Я докопаюсь до правды! Вы за все мне еще ответите, – на прощание сказал он.

– Антихрист! – выкрикнул кто-то из них.

– Для вас – да! Для всего гнилья такого, как вы, буду им! Я против вашего лживого Христа! Ему я – противник!

Боясь опять увидеть что-то подобное тому, что произошло в зале, они молча, опустив глаза, выбегали из дверей и тут же рассеивались на улице.

Он вернулся домой в разорванном пальто, на лице были ссадины и синяки.

– Ты откуда? – охая, воскликнула его мать.

– Из церкви, – глухо ответил он и пошел в ванную.

– С какой такой церкви? Как же это? – продолжала охать она.

– С баптистской, – умывая лицо, сказал он.

Она услыхала его голос и тоже вышла. Заметила изодранное пальто и кровоподтеки и удивленно смотрела на него. Он увидел ее.

– Ты скажешь мне их имена? – подойдя к ней, грозно спросил он.

Она медленно отрицательно покачала головой.

– Не хочешь? Не надо. Они сегодня все свое получили. Надолго запомнят это кровавое воскресенье.

– Ты был у них? – тихо спросила она.

– Да. И если надо, еще приду.

– Зачем?

– Затем, что они у меня тебя украли. Они тебя убили. Не так, что ли? – резко воскликнул он.

– Не надо к ним ходить. Ты им все равно ничего не докажешь.

– А я не доказывать к ним ходил. Я хотел посмотреть в глаза тем ублюдкам, которые тебя до смерти чуть не довели. Которые ребенка у меня украли. Которые все успокоиться не могут, пока человека в могилу не сведут. Разве я не прав? Ты назовешь мне их имена?

– Нет.

– Ну и ладно. Если хочется тебе плодить гниль эту не земле, не называй. Пусть живут на здоровье себе, а на погибель тебе. Пусть себе здравствуют!

И он пошел на кухню.

Она пошла за ним.

– Не ходи туда больше. Я прошу тебя. Обещай мне!

– А ты обещаешь мне, что вернешься к жизни?

– Да. Только не ходи туда больше. Не надо.

– Почему?

– Потому что ты еще больше несчастий навлечешь на нас.

– Значит они, по-твоему, правы, а я нет! – раздраженно воскликнул он.

– Они не правы тоже. Но не надо. Я не хочу этого.

Мама Маруся, слыша весь этот разговор, не знала, как ей остановить своего вспыльчивого сына.

– Успокойтесь, дети, – попробовала вмешаться она. Но он, строго посмотрев на нее, коротко ответил:

– Прошу тебя, не вмешивайся. Это наши дела. Понимаешь, наши. Они только нас касаются.

И закрыл дверь на кухню.

Они говорили еще долго. Она чувствовала, что ей становится плохо.

– Я пойду, лягу, мне нехорошо, – сказала она.

– Иди, – буркнул он в ответ.

– Но ты обещаешь мне больше туда не ходить?

– Обещаю.

Она вышла.

Он больше не пошел туда. Но даже если бы и пришел, узнал бы, что этот народ Божий на следующий день съехал из библиотеки и неизвестно где теперь собирается…

Наступил Новый Год. Раньше она очень любила этот праздник. А теперь нет. Отношения между ними были сложными. Он постоянно раздражался на нее, а ее утомлял он. Она ничего не могла с собой поделать. В ушах постоянно звучали слова о том, что она живет без благословения Божьего, и потому оставлена Им. Как бы она ни пыталась отвлечься, эти голоса все раздавались и раздавались вокруг нее.

Она так и не пошла работать. Пробовала, но у нее ничего не получилось. Никак не удавалось сконцентрироваться на работе, наступала рассеянность, и все делалось словно в замедленном фильме. Чувствуя сама, что не способна приносить пользу, она ушла. Мама Маруся уже не жила с ними, а только иногда приезжала. Когда она была в доме, сразу чувствовалась суета. Он тяготился присутствием матери и очень устал от нее, пока она жила с ними. Иногда приходил Борис Николаевич. Но разговоры как-то не клеились. Он рассказывал ей об своих институтских делах, она безучастно слушала. «Ему тоже со мною скучно», – ловила она себя на этой мысли.

Она пыталась радоваться жизни, но сразу возникали какие-то тяжелые воспоминания, и радость улетучивалась. Так она и жила, словно не жила. Ей тяжело было ощущать эту свою потерянность рядом с ним, живым и деятельным. После смерти их ребенка, которого похоронили рядом с ее отцом, он не бывал на кладбище, зато она бывала там часто. Она приезжала туда тайком, как только он уходил. Он, видимо, догадывался об этом, но не спрашивал.

Мысли о смерти ненавязчиво, но настойчиво посещали ее. Ходя по этим кладбищенским дорожкам, она смотрела на фотографии людей, которые когда-то жили. Маленькая черточка между датами рождения и смерти заключала всю их жизнь.

Однажды ей стало очень жарко. Она открыла балконную дверь и вышла на балкон. Он был застеклен со всех сторон, но окна по центру разъезжались по сторонам. Она открыла их. Морозный ветер ударил ей в лицо, остужая жар. Внизу какой-то немолодой мужчина, чем-то похожий на ее отца, шел с маленькой девочкой, пересекая двор. Она тихо произнесла:

– Папа…

Мужчина шел, не оглядываясь. Он ее не видел. Но девочка оглянулась, и звонким эхом донесся голосок:

– Дедушка, смотри, птичка полетела!

Она посмотрела вверх, куда смотрела девочка. Там действительно летела какая-то необычная белая птица. Это было так странно видеть. Птица летела низко. Ей захотелось поймать ее. Она приподнялась над ограждением.

– Птица, забери меня с собой! – крикнула она. Птица словно услышала ее, сделала круг и полетела прямо на нее. Она еще немного приподнялась, вскинула вверх руки и… полетела.

Это был ее последний полет в этой жизни.

Белая птица улетела. А ее не стало.

Она лежала на снегу, потеряв сознание.

Девочка с дедушкой подбежали к ней, но она молчала. Они вызвали скорую.

Когда он приехал в клинику, к нему вышел доктор и сказал только два слова. Эти слова разорвали его сердце.

Она так и не пришла в сознание. Как сказал потом врач, ее можно было спасти, но время, к сожалению, работало против нее.

Так закончилась эта короткая жизнь, как песнь птицы, которая очень хотела жить, но не смогла.

Все эти дни для него были как сплошной туман. Он верил и не верил, что ее больше нет. В руках он держал большой лист со свидетельством, но не мог привыкнуть к мысли, что это все, что от нее теперь осталось.

Народу на кладбище было немного. Приехала ее мать. Она не плакала, ни с кем не говорила. Она молча стояла у гроба, в ее руках были огромные белые розы.

Все старались не смотреть друг другу в глаза. Для всех это было большое горе.

Она лежала в покое, и этот покой какой-то еле уловимой улыбкой читался на ее губах. Он смотрел на ее лицо, и ему хотелось вобрать в себя весь ее облик. Он вспомнил ее, сидевшую на подоконнике в первый миг их встречи. Он вспомнил ее робкие шаги к нему. Он вспоминал и вспоминал немногие моменты их жизни, и ему было больно.

Когда гроб опустили в ледяную землю, все потихоньку потянулись обратно. Остались только двое – он и Борис Николаевич.

Они еще долго стояли вместе.

– Я погубил ее. Ты был прав, дядя, – тихо произнес он.

Тот посмотрел на него и, положив руку ему на плечо, задумчиво промолвил:

– Да, но она была с тобою счастлива. Вы – мотыльки, летящие на огонь. Она сейчас успокоилась. Не кори себя. Ты сделал для нее все, что мог. Она сама не хотела жить.

Он с благодарностью посмотрел на дядю.

Они примирились.

Он долго не знал, как ему дальше жить.

Сперва его сердце залила жгучая месть. Ему хотелось мстить всем христианам. Но и они оказались разные. Он увидел, что местью нельзя существовать. Тогда он стал искать Бога. Его поиск еще не завершен, он в пути. И путь еще долог.

Не так давно на белой мраморной плите, где было высечено ее лицо и имя, появилась выбитые слова: «Птице, не смогшей подняться в Небо». И никаких дат.

Он так решил.

Послесловие

Ты должен быть сильным,

Ты должен уметь сказать:

Руки прочь, прочь от меня!

Ты должен быть сильным,

Иначе зачем тебе быть?

Виктор Цой

«Почему она умерла? Зачем? У этой повести должен быть хороший конец, ведь ее душа так тянулась к Богу, а Бог – милостив!» – воскликнул один верующий, дочитав рукопись этого повествования до конца.

Действительно, зачем? И прав ли автор, подведя трагическую черту и не оставив читателю ни малейшей надежды? Страшно, безнадежно, тяжело… Жестоко… Но для этой повести нет иного финала. Придумать иной конец означало солгать.

В современном мире бытует мнение, что нужно мыслить позитивно и всячески избегать любого проявления «негатива». Эта история учит мыслить трезво и, отвергая сладкие иллюзии, реально взвешивать обстоятельства. В этом ее правда, ценность и исключительность.

Такое может произойти везде, где существует власть невежества, прикрывающаяся одеждами закона и Писания. И не обязательно это церковь. И не обязательно баптистская… Похожие случаи бывали и в те времена, когда в нашей стране царил социализм. Невежественное руководство прикрывалось не Библией, а учением партии, зная суть последнего очень смутно.

Это вечная история. И она возможна только на земле, где присутствует тьма. Выйти к свету и держаться за его невидимые лучи неутвержденной душе очень нелегко.

Главная героиня повести не обрела твердого основания. Отсюда все ее шараханья из стороны в сторону в поисках света и покоя. Но на этой земле покой нам может лишь сниться… Здесь мы рождаемся для испытаний. Проходя их достойно, осмысленно, осознанно, мы очищаемся и становимся той драгоценностью, которую принимает Бог.

Совершать этот путь можно только верой, «отвергая заднее и простираясь вперед», как писал апостол Павел в одном из своих посланий. Вера – это движение, а не ревностное охранение традиций предков.

Повесть не случайно начинается и заканчивается кладбищем: сегодня религия через свое учение и образ хождения перед Богом приводит людей к неподвижному, статичному состоянию. Но статично и неизменно только мертвое. Бог же наоборот призывает каждую душу к движению, к внутреннему просвещению, обновлению, освящению и духовному росту. Все живое растет и движется. И недаром Христос всегда учил тех, кто следует за Ним, идти, а не стоять на месте.

Идти за Христом очень легко на словах и очень трудно на деле. Тянет назад груз собственного невежества, природного страха, неуверенности, людского мнения. Все это надо отвергнуть. И только тогда откроется истинное «бремя Христово», которое для просвещенного человека будет не тяжестью и наказанием, а освобождением и радостью.

Бог дает каждому из нас шанс соприкоснуться со светом и встать на путь освобождения. К сожалению, не все узнают этот час Божьего посещения и принимают Божье Слово. Поэтому и сказано, что мало спасаемых… Даже среди тех, кто называет себя верующим, очищенным и спасенным. И часто мир оказывается честнее и чище…

Мы призваны размышлять над тем, что происходит вокруг нас. И еще мы призваны держаться правды и света, не покрывая дел тьмы лукавыми оправданиями, а осуждая и отвергая, даже если эта тьма и облачена в золотые одежды…

И если мы здесь, на земле, осуждаем подобные деяния, то неужели их не осудит Бог?

Не надо бояться правды, надо страшиться оставаться во тьме.

Вот об этом повесть…

Content

Ирина Голаева
Повесть об одинокой птице

Глава 1 Она

Глава 2 Врата Царства Небесного

Глава 3 Последний день детства

Глава 4 Он

Глава 5 Они

Глава 6 Расплата

Глава 7 Ожидание

Глава 8 Проводы

Послесловие