Василь Ткачев

На всё село один мужик

Рассказы

© Ткачев В. Ю., 2016

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2016

Суд

На дачном участке у Сазончиков заметно выделялось одно плодовое дерево – груша бэра. Словно царица, красовалась она. Налившиеся соком, аппетитные желтобокие плоды манили глаз каждого прохожего особенно в конце лета. Дерево было не только высоким, но и с широкой разлапистой кроной. И что интересно, оно не переставало расти, тянулось и тянулось вверх, словно боялось уступить первенство в саду. Однако куцые яблони и не думали соревноваться с грушей, жили сами по себе. Но как бы там ни было, однажды осенью жена посмотрела сперва на грушу, потом на Сазончика и заявила мужу властно-требовательно:

– Надо обрезать сучья! Видишь, сколько их там ненужных? Я бы сама залезла, но…

Муж сразу же, зная ее нрав, воскликнул:

– Что ты? Что ты? Я сам, сам!.. Сделаем в лучшем виде, дорогая!..

– Хвалю за сообразительность!

Вскоре мужчина принес лестницу и ножовку, еще раз отметил взглядом те ветви, которые нацелился спилить, и попросил жену, чтобы держала лестницу.

– Да смотри, чтоб не брякнулся! – строго предупредил Сазончик. – А то будет сюрприз! В мои годы только и лазить по деревьям, по правде говоря… – И вдруг спасовал, как-то сильно уж жалостливо посмотрел на жену: – А может, подождем, когда Павлик приедет? Сколько уж тут осталось до выходных? Каких-то два дня… А? День туда, день сюда – что он даст?

Жена, как всегда, когда что-то было не по ней, безнадежно махнув рукой, отвернулась и сделала вид, что собралась пойти прочь, и произнесла хорошо известные мужу за долгую совместную жизнь слова, которые имели глубокий смысл:

– Я так и знала!..

Муж, виновато склонив голову, скрестил на груди руки:

– Лезу, лезу, лезу!..

С оханьем и аханьем он наконец-то очутился на дереве, а супруга тотчас убрала лестницу. Сазончик, хоть и обратил на это внимание, не придал особого значения: убрала так убрала, придет время – приставит… Спохватился он значительно позже, когда обрезал все ветви, на которые, запрокинув голову, тыкала пальцем жена.

– Ну, ставь лестницу, буду слезать.

Довольный тем, что угодил жене, да и потрудился с пользой для общего семейного дела, Сазончик посмотрел вниз, на женщину. К его удивлению, та и не думала выполнять его просьбу.

– А посиди, голубчик, там, – неожиданно для него промолвила супруга. – Посиди, посиди.

– Хватит шутить! Мне же тут, на дереве, неудобно! Ноги дрожат от напряжения. Ты слышишь, Маруся?

– Нет, я не слышу, я глухая!

– Да что это с тобой?!

– А ты вот сам подумай, что со мной… Молчишь, а? Почему набычился, как незнамо кто? Вот что я тебе скажу, дорогой: веточки, конечно, мог обрезать и Павлик, не в них дело. Мне важно было тебя запереть на это дерево. Тебя. Понимаешь? И убрать лестницу. А без нее ты никогда не слезешь с груши. Поэтому сразу ставлю вопрос ребром: как только признаешься, что твой сын растет у соседки, тогда поставлю лестницу обратно. Ну, говори!.. Признавайся!.. Я жду!..

Сазончик никак не ожидал такого поворота дела. Он смерил жену виноватым взглядом – с ног до головы, почесал за ухом, а потом посмотрел на ножовку, покрутил в руках, словно старался найти какой-либо изъян.

– Ну, что молчишь? – напомнила жена. – Где не надо – ты герой, на первом плане, передовик, а тут, гляньте вы на него, язык проглотил. Ай-я-яй! Погляди, погляди мне в глаза, бабник!

Жена распалялась не на шутку, и, зная ее принципиальность и неуступчивость, Сазончик почувствовал, что дело швах: придется на дереве действительно сидеть до посинения. Все же он наконец оторвал взгляд от ножовки, поглядел на жену. Та приняла воинственный вид: стояла руки в боки, широко расставив ноги – сама неприступность.

Куда бы ее, эту ножовку, подевать? Надо, видать, уронить на землю – ручкой книзу, чтобы не повредить. Так и сделал. На что жена резонно заметила:

– Ну, а теперь давай сам вслед за ней! Давай, давай! Сигай! Другого выхода у тебя, разлюбезный мой, нет!..

Конечно, нет. Кто бы спорил? Сазончик посмотрел вниз, жена и не думала уходить: стояла, как вкопанная, в той же позе. Он тяжело вздохнул и горестно подумал: «Вот попался так попался! И зачем я согласился лезть на эту грушу? Не дурак, а? Мог бы допереть, что тут что-то нечисто. Но все мы, мужики, умные задним числом. Если бы не больные ноги, то как-нибудь сполз бы на землю. Прыгнешь – коленки совсем развалятся, тогда будет делов… Артрит проклятый!»

Сазончик видел, как жена спряталась за углом сараюшка, и только теперь заметил, что отсюда, сверху, она совсем маленькая, будто девочка. «Зато гонору – уго!» Он наконец подобрался к толстому и гладкому суку, кое-как сел. В это время вернулась с табуреткой жена, тоже села. Она – вы только гляньте! – прихватила и свою очередную блестящую книжку про любовь. Читает! Как все равно летом на лужайке: пасет выводок цыплят, а заодно почитывает и одним глазом следит за ними… Ну, не издевательство ли это?!

Сазончик попробовал начать разговор:

– Что там пишут?

Жена словно и ждала этого:

– А про таких, как ты, и пишут!..

– А-а, понятненько. Ну-ну. Так что, мне так и сидеть?

– Я же сказала, кажется? Лестница никуда не денется. Стоит вон. Тебя ждет.

– Да не моя работа, не моя! – начал оправдываться, как это делал не раз, только в привычной обстановке, муж.

– Тогда сиди, если не твоя!

– Подай лестницу, слышишь? – взмолился Сазончик. – Не могу больше терпеть тут, на груше. Упаду. Свалюсь. Тебе что, одних похорон мало? – Он имел в виду тещины. – А? Теперь, между прочим, похоронить человека – ого!..

Жена огрызнулась:

– Такого человека, как ты, похороним без особых трат. Доски имеются на чердаке. Мужики за бутылку ямку выкопают и опустят в нее. А плакать я не буду. И не думай!.. Во, забыла: оденем тебя в тот костюм, в котором ты на заводе гайки закручивал в комбайнах. Большего ты недостоин.

«Что же придумать? Чем взять ее?»– кумекал Сазончик, свесив ноги и изредка болтая ими, чтоб не так затекали. А к жене обратился:

– Ты знаешь, в чем семейная идиллия?

– Не заговаривай зубы! Только чистосердечное признание!..

– Это когда жена говорит мужу: иди, дорогой, выпей сто граммов. А муж: сейчас, любимая, только пол домою… – и Сазончик громко захохотал, но жену и это не проняло, хотя в другой раз она бы обязательно рассмеялась, ведь юмор понимала. – А хочешь, и я пол помою? Нет? Неделю мыть буду! Месяц! Все время – хочешь?

– Не заговаривай мне зубы. Ты вообще-то напоминаешь мне ворону из басни Крылова… Может, тебе ломоть сыру вынести?

– Да пошла ты! – Сазончик махнул рукой и отвернулся.

Тем временем по небу плыли маленькие серые тучки, собираясь в одну большую и черную над головой Сазончика, и он не на шутку встревожился: «Сейчас саданет так, что живого места на тебе не останется. А она, видите ли, почитывает себе. Ну и характер!» Сазончик не выдержал, крикнул:

– Мымра-а!..

Жена не отозвалась, только взглянула на него равнодушно, запрокинула голову вверх, а потом сразу же заторопилась – сложив книгу, встала, подхватила табурет – и была такова.

– Пропал! – крикнул вслед Сазончик. – Как есть пропал!..

И тут его внутренний голос сказал: «А ты признайся. Твой или не твой ребенок, а скажи – твой, и все дела. Разве трудно? Скажи – и ты будешь на земле, на своих, хоть и больных, ногах. Что за проблема сказать? Смотришь, и жене легче станет… Угодишь ей… А если откровенно, Сазончик… Если, положа руку на сердце, твоя работа – сынок у соседки по даче? Твоя, твоя!.. Мне не возражай, я же знаю, я все вижу, разлюбезный мой. Не отвертишься. Мне можешь и не признаваться. А жене – скажи. Что тут страшного? Ты же нигде ничего не украл, ты же доброе дело сделал… Осчастливил женщину – это первое, и дал жизнь человеку – это, брат, второе… Тебя расцеловать надо, а ты на дереве сидишь, страдаешь… Кричи, кричи жене: да я это, я!.. Ты же счастливый человек, Сазончик!.. Еще какой счастливый!.. Просто ты про это сам не знаешь…»

Поднялся ветер, расшатал грушу, и Сазончик мертвой хваткой вцепился в её ствол. Потом сыпанул словно из ведра дождь. Мужчина вдруг почувствовал, что больше так не выдержит – вот-вот упадет на землю, брякнется так, что останется от него одно мокрое место. Все же, прислушавшись к внутреннему голосу, Сазончик крикнул в ту сторону, где исчезла жена:

– Моя!.. Моя работа!.. Моя!.. Ты слышишь, Маруся?.. Моя работа!..

И тут он увидел, как сынишка соседки приставил лестницу к груше – и как только дотащил, совсем же мал, – и, задрав вверх голову, предварительно оглядевшись по сторонам, радостно скомандовал:

– Слезайте, дядя!..

Сазончик и сам не помнил, как очутился на земле. Ноги сильно затекли, и он не сразу сделал шаг, второй. Но ему хватило расстояния, чтобы прижать к себе мальца, погладить его мокрую голову.

– Спасибо, сынок… Большой расти…

И только когда он повернулся в сторону своего дома, увидел жену, которая стояла под дождем и отрешенно смотрела на них обоих.

Улица Бабушкина

У него действительно такая фамилия – Бабушкин. Только, в отличие от известного революционера, он был не Иваном Васильевичем, а Петром Михайловичем, среди друзей и близких у него было еще и прозвище – Почтальон. Откуда оно, это прозвище, взялось, спросите? Все очень просто: в свое время, когда Бабушкин жил в деревне, он работал несколько месяцев почтальоном, о чем особенно любит рассказывать каждому встречному. И хотя уже давно городской житель, прозвище сохранилось: Почтальон да Почтальон. И Бабушкин не сердится. «А что? Первая профессия – она с тобой навсегда. Приятно вспомнить: вот жизнь была – газеты и письма разносить! Легче легкого!..»

Теперь Бабушкин уже на пенсии. До этого работал на заводе электриком, и поэтому от нечего делать иной раз просто ходит по двору широким шагом, заложив руки за спину. Словно начальник, придирчиво осматривает близлежащую территорию. Иногда ему предлагают войти в складчину, и тогда мужчины распивают в беседке бутылку-две вина, рассуждают о жизни.

– Бабушкин, я сегодня на твоей улице был, – посмотрел как-то на Петра Михайловича сосед Игнатович. – Там мой кум дом купил. Смотрю, и правда, на прибитой к стене дома вывеске написано: улица имени Бабушкина. Ты что, может, и не знаешь, что твоим именем назвали улицу?

Петр Михайлович лениво отбивается:

– Да слышал, слышал! Как не слышал?.. Радио, кажись, тоже слушаю!..

– И не признается, мужики! – довольный своим розыгрышем, окинул взглядом присутствующих Игнатович. – И чего, думаете, молчит, не признается?

– Понятное дело!..

– Чтоб не проставлять!

– Ценю за находчивость! – подытоживал разговор Игнатович. – Так что будем делать, Бабушкин? А? Почему молчишь, жадина? Магазин, кстати, вон рядом, вон!.. Он ждет тебя!..

Посмеялись, пошутили, на том и закончили. Уже чуть позже Бабушкин решил все же съездить на улицу Бабушкина, и хоть это не близко, за Сожем, где-то в частном секторе, – решился. Здесь, однако, оговоримся: если бы он опять не выпил стакан вина, возможно, его и не потянуло бы на ту улицу. Но – выпил и поверил, что она названа именно в его, Петра Михайловича, честь, а потому зазорно прожить жизнь и не побывать на улице, которой он пожертвовал свою фамилию.

– И не держите меня, и не отговаривайте!

«Улица Бабушкина», – объявил бодрый голос водителя автобуса.

– О, моя, моя улица! – оживился Бабушкин и важно посмотрел на пассажиров, которые на него не обращали никакого, конечно же, внимания, что даже немного возмутило, потому на этот раз он сказал более громко: – Моя улица!.. Бабушкина!.. Петра Михайловича!.. – и молодцевато спрыгнул на землю.

Автобус поехал дальше, а Бабушкин остался на остановке. Стоял и с удивлением смотрел по сторонам с видом начальника высокого ранга, который приехал на важный объект, а его никто не встречает. Непорядок, одним словом. Но не стоять же так все время. Бабушкин взглядом измерил улицу вдоль и поперек, а потом распростер руки, радостно и возвышенно произнес:

– Так вот ты какая, моя родная! Ну, привет, что ли? Вижу, неважные у тебя дела. Чем докажу? А тем, что богато домишек, а не домов – по обеим твоим сторонам – разместилось. А где коттеджи? Особняки? Ну, три-четыре я вижу. И это на моей улице?! Прости, однако! Это не ты, улица, виновата, а городские власти. Они, они, скажу тебе честно, недосмотрели, промахнулись. Могли б дать имя Бабушкина и улице в новом микрорайоне? Могли б! Около Ледового дворца, например. Идут на хоккей ватагой болельщики и читают: о, так это же улица Бабушкина! Легче идти было бы. Я убежден в этом. Для Мазурова, для Чичерина и им подобным нашлись улицы в новом микрорайоне, а мне, получается, – шиш. Хорошо еще, что дорогу отремонтировали, рытвин нет… Места для остановки автобуса неплохо оснащены, сказать нечего… Подожди, так тут, по моей улице, кроме автобусов, ничего больше не ходит? Ну да. А где троллейбусы? Кто скажет? Где, где троллейбусы?

Настроение у Бабушкина совсем испортилось, когда он узнал, что на его улице нет ни одной точки, где можно было бы посидеть с бокалом пива или с другим, более крепким напитком.

– Конец света!..

Бабушкин сел на скамью и пожалел, что ничего с собой не взял. Как же – приехал в гости, и с голыми руками. Нет чтобы угостить малышню, что вон около дороги развлекается. Он бы насыпал им конфет в горсти и сказал: «Это вам от того дяди, дети, именем которого названа улица, на какой вы живете и теперь вот рыщете… или играете, так сказать, в бадминтон и в мячик. Ах, вы не верите? Вам что, паспорт показать? Так смотрите, смотрите!..» Бабушкин даже вообразил, как дети прилипли к карточке в его паспорте, а более взрослые читают: Ба-буш-кин! Что, получили?!..

Тем временем подъехал очередной рейсовый автобус, из него вышел всего один человек, мужчина средних лет, щуплый, в светлой сорочке с длинными рукавами и в черной бейсболке, козырек которой находился над ухом, и направился в сторону Бабушкина. Поскольку человек тот шел неуверенно, Петр Михайлович поднялся, подал команду:

– Стоять!

Человек замер, не понимая, зачем и кому предназначался этот приказ, показывая на себя пальцем и не сводя глаз с Бабушкина, спросил:

– Вы… мне?

– Тебе, тебе!

– В чем, собственно говоря, дело?

– Как ты идешь по моей улице? Какими шагами? – Бабушкин приблизился к растерявшемуся мужчине. – Ты где находишься?

– В чем, собственно говоря, дело? – опять повторил вопрос человек с неуверенной походкой. – Ты кто? Не милиционер, случайно?

Бабушкин поднес, как и мечтал недавно, посматривая на детей, паспорт к лицу незнакомца, приказал:

– Читай! Фамилию, фамилию читай.

– Ба-буш-кин, – послушно прочитал тот, икнул. – А я, может, Дедушкин? Х-хи-хи-хи-и!..

– Ты мне здесь шутки брось, – посоветовал Петр Михайлович. – А теперь иди сюда. – Он подвел его к дому, на стене которого была прикреплена вывеска с названием улицы.

– А теперь читай здесь…

Незнакомец опять икнул, протер глаза рукавом, не сразу прочел:

– Улица имени Бабушкина. – Он выдержал паузу, посмотрел на Бабушкина, на вывеску, улыбнулся. – Нет, здесь что-то не так…

– Все так, дорогой мой: ты стоишь на моей улице.

– Ёшкина мать!..

– А ты как думал, земляк? На улице Бабушкина!..

Незнакомец, автоматически быстро вытерев ладонь правой руки о брюки, подал ее Петру Михайловичу:

– Будем знакомы: Тузиков Павел Егорович. Тысяча девятьсот…

– Не надо, дальше можешь не говорить, – прервал его Бабушкин. – Так что строго тебя предупреждаю: больше в таком виде, как сегодня, чтоб я тебя на своей улице не видел.

– Как пить дать!

– Я дважды не повторяю. У меня, может, есть характер. Есть, есть, конечно же. Если бы я был слабаком, сарделькой, какой черт назвал бы моим именем улицу, а?

– Не говори!.. Кто б назвал?.. Так как, говоришь, тебя зовут? А, прости, прости: Бабушкин. Так я на твоей улице, оказывается, и живу. И не знал! Слово даю – не знал! Живу и живу себе спокойно. А тут, выясняется, есть, существует где-то и человек, на улице которого я осел? Вот он, перед тобой. Далеко ходить не надо. Дай я тебя поцелую!

Бабушкин отвел руки Тузикова с растопыренными пальцами, которые тот наставил на него, подальше от себя:

– Если бы я со всеми целовался, знаешь, что со мной было бы, а?

– Чудеса, однако!.. – не мог успокоиться Тузиков. – Вон мой дом. Пойдем, гостем будешь!

– Посмотреть, как люди живут на моей улице, надо. Чтобы иметь представление. Ну, тогда пошли!

– Жена как раз на второй смене. Она тоже была бы рада.

Вскоре они сидели за столом в передней, Бабушкин листал альбом, а Тузиков показывал пальцем, поясняя снимки. Перед этим он не побоялся оставить гостя одного в доме – а чего бояться, когда это вон кто! – и сбегал в магазин, принес бутылку водки. Поскольку денег у него не было, то их выделил Бабушкин. «Конечно же, именем бедняка улицу не назовут, – добродушно думал Тузиков по дороге в магазин и из магазина. – Вот повезло так повезло! Хоть раз!..»

Когда выпили по рюмке, Тузиков поинтересовался, какая у Бабушкина самая любимая песня. Тот сначала задумался, даже сморщил лоб, а потом ответил, будто отрезал:

– Я без гармошки не пою!

– А если балалайка?

– Так себе… Но не побрезгую, если будет хоть какой аккомпанемент.

– У соседа возьму! – пообещал Тузиков и улизнул из дома.

Пока он где-то бегал, Бабушкин посмотрел в зеркало, что висело на стене рядом со столом, сделал важный, серьезный вид и сам себе сказал: «А что, может, оно так и есть… Не знаю, кто тот Бабушкин, однако же, если брать по большому счету, какая разница – кто он, тот Бабушкин? Может, это улица всех Бабушкиных, которые живут на белом свете? В Москве, в Питере, в том же нашем Гомеле? В Америке, если уж на то пошло, а? Нате вам, Бабушкины, улицу! Нет, Петр Михайлович, ты родился в сорочке. А сосед, Игнатович, так и заявил: «Я, Петр, был на твоей улице». А ты, Игнатович, побудь на своей. Что, отхватил? Где она, твоя улица? В каком болоте? То-то же! И не каркать мне! Где, где вы видели улицу имени Филина? Имени Степана Игнатовича Филина? А моя – вот она, родная! Не беда, что пока не ходят троллейбусы. Пустим!»

– Кого «пустим»? – показался на пороге с балалайкой Тузиков.

– Это я про свою улицу. Пустим, говорю, и троллейбусы.

– Пустим! Обязательно! С оркестром! – тряхнул балалайкой Тузиков. – Гуляй, город!

Бабушкин поправил хозяина дома:

– Гуляй, улица Бабушкина. Прошу не обобщать. Кстати, и песню напишем. Я попрошу самого известного композитора…

– Лученка можно, – предложил Тузиков. – Он для нефтепровода «Дружба» вон какой гимн сочинил. Его, его возьмем за композитора.

– А слова сами сложим, – предложил Бабушкин. – Да, Павел?

– Как пить дать!

– Стукнемся! Пусть все слышат!..

– Кто лучше, чем мы, знает материал? Я здесь живу. Так? Так. Вон на том огороде… под грушей… моя пуповина зарыта, может быть. Или где-то рядом. А ты, Бабушкин, про свою улицу да чтоб не знал, какие слова придумать? Х-хе-хе-хе!..

– Найдем. Это все вторично, брат.

– Подожди, а что – первично? – Тузиков, как часто делал до этого, опять протер рукавом рубахи глаза: они у него почему-то слезились.

– Выпить надо, – признался Бабушкин.

– Так в чем дело?

– Наливай, – промолвил Петр Михайлович и почти прослезился. Еще немножко, и лицо будет мокрым.

– Что, что с тобой, брат Улица? – насторожился Тузиков.

– Потому и плачу, что очень хорошие люди живут на моей улице. От счастья.

– Здесь ты на все сто. Угадал. Лучших людей нет на всем белом свете.

– И это все благодаря моей улице! Она, как магнит, собрала вас в кучу. Ты веришь мне, Павел?

– Как пить дать!

– А еще плачу, что редко сам бываю на своей улице. Занят очень, государственных дел хватает. А хочешь, насовсем перееду сюда? Соседями будем – хочешь? Возьму и перееду? Кто запретит? О-го-го!..

– Дай пять!

Пожали друг другу руки.

– А это, кстати, идея. Голова еще варит.

– По тебе же видно, что не дурак.

– Хоть и прозвище у меня – Почтальон.

– Вот как, а!

– Не обращай внимания. После школы газеты и письма разносил. Меня почтальонская сумка и вывела в люди.

– Верю!

– Одному начальнику принес конверт, а он и давай интересоваться, кто я и что я. И посылает меня учиться на эле… Тьфу ты! На элеватор начальником. А потом и пошло-поехало. И закрутилось!..

– И пошло-поехало – вот как!.. Знай наших, однако!.. А Зинка на второй смене, змея!.. А у нас – праздник!.. Съела, Зинка? Получила?

– Я, Бабушкин, должен жить на улице Бабушкина. И только так. Все, решено: завтра переезжаю. Продаю свои апартаменты и покупаю здесь дом. Есть дом для меня?

– Найдем!.. Хе, проблема!..

Выпили за переезд, запели. Песня не пошла, поэтому некоторое время посидели молча. Бабушкин наконец вздохнул, помахал головой, положил руку на плечо хозяина дома.

– Я б добился, чтобы и твоим именем назвали какую-нибудь улицу в нашем городе. Вон сколько их, многоэтажек, возводят!..

– Добейся, друг! Век не забуду! Можно, я тебя поцелую?

– Потом. Не все сразу.

– Так в чем же дело?

– Не думай, у меня, где надо, свои люди есть. А как ты думал! Ого, люди!.. Однако же твоя фамилия – Тузиков – к улице никак не подходит. Ну, представь себе: висит вывеска, а на ней большими буквами написано: «Улица имени Тузикова». Кто такой? Откуда? Да и захотят ли люди жить на улице, которая носит такое собачье название? Подумай, Тузиков!..

– Хочешь, я фамилию жены возьму? У нее красивая фамилия – Потеруха. Как, а?

– Тогда это будет улица жены. А баб к таким серьезным делам допускать нельзя, а то наломают дров.

– Наломают! Как пить дать!.. Так как же быть, почтенный, а? Зуд какой-то у меня появился, хоть ты что ему!.. Не упустить бы свой шанс.

– Будем думать. Для чего у нас головы? Все, думаем!..

Тузиков сидел с очень печальным лицом. Бабушкин успокаивал его, а потом уснул. Проснулся он утром на диване. Поднялся, осмотрелся. Не сразу вспомнил, где находится, а когда разобрался, что к чему, тихонечко притворил за собой двери и потопал на автобусную остановку, боясь, что проснется Тузиков и бросится вслед за ним…

Он старался не вспоминать вчерашнее. Но как не вспомнишь, когда стоишь на улице Бабушкина – с другой улицы в город никак не въедешь: автобусы ходят только по ней…

Выскочка

В больничной палате их было четверо: Петровна, привлекательная женщина, которая не скрывала своего возраста, а, напротив, не без гордости подчеркивала, что имеет семьдесят два года, и то и дело напоминала – к месту или нет – что ее муж подполковник в отставке и им выпала честь служить на известном космодроме Байконур; некогда симпатичная блондинка Валентина, да и сейчас еще вполне привлекательная и сексуальная, жена бывшего госслужащего, десять лет как на пенсии, больше читала книги в блестящих обложках про любовь и молчала; Анжелика, самая молодая из всех соседок, и хотя на ее смуглом личике появились первые морщинки, стройная фигурка выдавала ее за девчушку, было в ее облике что-то кавказское, о себе ничего не говорила вообще, большую часть времени проводила с подругами из других палат, ведь с теми, как выяснилось позже, нашла общий интерес: курили вместе на больничном дворике или где-то там. По ее возвращении в палату всегда чувствовался едкий запах табака; и деревенская старушка Стефановна, она чуток слаба была на уши и все время горевала, что ее дед не справится один с домашним хозяйством.

Каждая из женщин занималась чем-то своим: аккуратно ходили на лечебные процедуры, принимали таблетки, обсуждали поданные в столовке блюда. Другой раз кто-то из них скупо рассказывал о своей жизни. Так и проводили время несколько дней. Однако эта идиллия господствовала до того времени, пока не появилась на пороге одна дородная особа, с пакетом и сумкой через плечо, с густо накрашенными красной помадой губами. Она неподвижно застыла на какое-то время на пороге, а когда отыскала глазами незанятую кровать, та была аккуратно застлана санитаркой несколько дней назад после выписки ничем не приметной горожанки средних лет, с размаху опустилась на нее, тяжело вздохнув, затем проверила на прочность пружины и громко сообщила:

– Я – Татьяна Степановна Шабункова! Дважды не повторяю! Запомните! Сейчас я устроюсь, и мы познакомимся поближе.

Женщины сперва приняли ее слова за шутку, может, не совсем удачную и не к месту, но чем больше эта Шабункова хозяйничала в палате, тем меньше они понимали, что за человек подселился к ним. Была эта Шабункова примерно такого же возраста, как Валентина, круглолицая, пышногрудая, с короткими ногами, но на удивление живая и проворная: только успевай следить за ней – за какое-то мгновение она обшарила уже всю палату: что можно было, пощупала руками, ко всему примерилась глазами.

– Бабы, только признавайтесь: кто до меня лежал на этой кровати? – выкладывая в тумбочку принесенные из дома вещи, строго спросила новенькая, и, когда ничего не услышала в ответ, продолжила: – Может, покойница? Не так ли? А то как-то положили меня на кровать… не в этой больнице, правда, а потом узнаю, что на ней только что лежала умершая. Омерзительно. Некрасиво. Верите? Я, конечно, сразу же попросилась в другую палату: переводите – и никаких разговоров! Тему закрываем раз и навсегда! Мне такое счастье не нужно. Надо же додуматься – положить на кровать, где только что лежала мертвая!.. Вы за кого меня принимаете?

Петровна шевельнулась на кровати, та слегка скрипнула, и она тихо, с нескрываемой грустью заметила новенькой:

– Все живут и когда-нибудь умирают. И на кроватях также. В больнице ли, дома, неважно где. Мы все не вечные.

– Спасибо, а то я не знала, – сразу же нашла что ответить Шабункова. – Конечно, все там будем, но не станем торопить время. Что Бог даст, то и примем. Ну, с кого начнем? Давайте, давайте знакомиться, голубушки мои! – Она стояла уже посреди комнаты и поочередно смотрела на женщин, подбадривая жестами. – Давайте, давайте! Вижу, смелых нет?

Четверке постояльцев палаты Шабункова сразу же не понравилась, поэтому каждая из женщин старалась не показывать своей неприязни к ней и делала вид, что она вообще безразлична к ее какой-то слишком уж агрессивной и настырной активности, или, может даже, сказать попроще – к ее навязчивости. Но как бы там ни было, женщины поочередно назвались. Когда Шабункова посмотрела на Стефановну, та только разинула рот:

– А? Что? – и махнула рукой: мол, не знаю, о чем ты, девка, галдишь тут.

– Она плохо слышит, – подсказала Валентина – больше для того, чтобы не надоедала хотя бы старухе.

Шабункова улыбнулась, серьезно заявила:

– Нет таких людей, которые бы меня не услышали! Потом разберемся мы и со старушкой. Да, бабушка? Я правильно говорю?

– А? Что?

Новенькая поняла наконец-то, что от Стефановны действительно мало пользы, женщины правду говорят, потому надула щеки и посмотрела по сторонам, вроде не зная, чем заняться дальше. Однако тут же вспомнила:

– Фу-у, ну и где же наш доктор? Сколько можно его ждать? – И она опять опустилась на кровать, достала косметичку и начала прихорашиваться. – Поскольку он мужского рода и привлекательный на вид, надо встретить его чин чином. Нет, голубушки мои, так дело не пойдет. Наблюдаю раздрай и полную неорганизованность в жизни нашей маленькой ячейки. Что будем делать? Разумеется что – устранять, любимыми средствами устранять эту принципиальную социальную несправедливость. Потому слушайте меня. Со мной не пропадете. Палату нашу ведет, значит, Сергей Ромуальдович. Я знаю этого человека… А как он вам?

– Хороший доктор, внимательный… – неубедительно промолвила Анжела, которая только что вернулась со двора и внесла в палату резкий запах табака.

Нюхнув его, Шабункова сморщилась, а потом, прикрыв рукой рот, бесцеремонно взяла Анжелу за ворот и выставила из палаты.

– Вон! – сказала. – Проветришься, тогда заходи! Здесь больница, а не уборная.

Вот тут женщины единодушно оказались на стороне Шабунковой, но вслух никто ничего не сказал. Все, видимо, с нетерпением ждали, что же будет дальше. Анжела не собиралась сдаваться: она сразу же, как только пришла в себя за дверью, опомнилась, прорвалась в палату и агрессивно пошла в наступление на новенькую:

– Не распускай руки, сказала! Мне одно слово замолвить Рафику, и он сотрет тебя в порошок! Знай, с кем!..

Шабункова на удивление спокойно посмотрела на Анжелу и так же спокойно поинтересовалась:

– А что… а что случилось, красавица?

– Ничего!

– Тогда проходи, садись. Ты тоже мне будешь нужна.

Анжела шмыгнула носом и молча села на табуретку, приставленную к ее кровати. Шабункова посмотрела на нее, переспросила:

– Значит, говоришь, доктор хороший и внимательный?

– Ну, я так и сказала, – Анжела кашлянула в кулачок.

– А мы сделаем так, что он будет еще более хорошим и внимательным, – Шабункова окинула взглядом присутствующих. – Да, мои подруженьки?

– С какого это времени? – хмыкнула Валентина.

– Внимание! Вопросы задаю я! Нас сколько человек в палате? Правильно: пятеро. Если по сорок тысяч сбросимся, получается двести тысяч. Ого! Неплохой презент, скажу я вам. Порадуем Сергея Ромуальдовича, а, женщинки? Вижу, вы не против. Конечно, что теперь те сорок тысяч для одного человека, а вот когда двести для одного – это, засвидетельствую, уже нечто. С кого начнем? Пускаю шапку по кругу. Что это я – с кого начнем? Конечно, с меня. Сказал «а», говори и «б». – Она взяла из сумочки деньги, отсчитала необходимую сумму и, держа две бумажки по двадцать тысяч рублей на вытянутой ладони, поднесла руку к Петровне.

Петровна, к удивлению остальных, потянулась за кошельком. То же самое сделала и Валентина. Хотя и не сразу, немного поколебавшись, Анжела отказалась:

– Мне на сигареты надо.

Шабункова посмотрела оценивающим взглядом на ее старые и черные от грязи, когда-то желтые сланцы, согласно кивнула:

– Все понятно. Ну, а ты, бабушка?

Стефановна сделала вид, что она вообще не понимает, чего от нее хотят.

– А? Что? – разинула она широко рот.

– Гони денюжку, бабушка! – в самое ухо громко прокричала Шабункова. – Для тебя же стараюсь. Подсластить жизнь надо. Нашу палату доктор будет спать и видеть во сне. Она у него будет на первом плане. Ну, смелее, смелее, бабуся!

Бабушке ничего не оставалось, как подчиниться: она подала этой настырной женщине все деньги с кошельком:

– Возьми сама, сколько надо. А зачем? Я не пью.

– И никто не пьет.

– Доехать оставь только, а то пешком не дойду – богато километров до наших Брусов.

Шабункова запустила руку в кошелек Стефановны, вытянула довольно толстый пук госзнаков, оценила:

– Ого! Да с такими деньгами можно и не тут лечиться! Хорошо, хорошо, бабушка, не смотри так на меня: лишнего с тебя не возьму. Нам чужого не надо. Тут хотя бы свое не потерять.

Анжела вышла. Вслед за ней подалась вскоре и новенькая. Тыкнув вверх пальцем и подмигнув женщинам, она, прежде чем оставить палату, торжественно и многообещающе произнесла:

– Все будет в ажуре, граждане!

И только теперь, когда захлопнулась на Шабунковой дверь, Петровна и Валентина, почти одновременно пожав плечами и разведя руками, переглянулись. Словно после временного оцепенения, женщины засудачили.

– Ой, что это с нами? Не гипноз ли это был? – первой хватилась Петровна. – Зачем мы ей отдали деньги? Странно все это как-то.

– Действительно, – свесив ноги с кровати, сказала Валентина. – Хорошо, если отдаст доктору. А если нет?..

– Пойди проверь…

– Может, аферистка?

– А что? Заберет деньги – и концы в воду.

– Да и если даже отдаст деньги доктору, то от кого – от себя? От нас?

– Что-то не то мы сделали… – совсем, казалось, пропало настроение у Петровны. – Обула она нас, обула, бабы-девки. А ты что, Стефановна, скажешь?

– А? Что?

Петровна махнула на старушку рукой: ай, сиди уже!

Наконец угнетающее молчание прервала Валентина:

– Кажется, я знаю ее, эту Шабункову. Да, да. Только она была раньше Танькой Степанцовой. Убеждена. Точно, она! Мы же в одной школе учились. Она на год старше меня шла. Почему запомнилась? Она бегала из класса в класс и по две копейки с каждого комсомольца взносы требовала. Да, да: эта она, Степанцова Таня. Мы ее выскочкой звали. Она хотела быть секретарем школьной комсомольской организации, сама, помню, просилась: я не подведу, доверьте! А когда ей отказали, она тогда слезно попросила: «Разрешите хоть мне взносы собирать?» Собирай, беды той.

Как сложилась ее судьба дальше, Валентина не знала.

Вернулась Шабункова не одна – с доктором. Она суетилась-летала перед ним, как мотылек перед яркой лампочкой. Но что удивило женщин, Сергей Ромуальдович начал обход не с нее – с Петровны и даже всячески сторонился Шабунковой. Что усложняло ситуацию. Каждая из больных думала, видать, об одном – отдала все же эта сборщица комсомольских взносов деньги ему или нет? Да и большими оригиналками они посчитали себя: деньги, если уж так и хотелось им задобрить Сергея Ромуальдовича, можно было вручить и сейчас… в палате. Только надо ли вообще было это делать? Ну, не дуры ли мы?!

У Петровны и Валентины, что и говорить, настроение было удручающее. Анжела была сама по себе. Только одна Стефановна жевала что-то и думала, скорее всего, про своего деда, которому тяжело в деревне одному.

И когда в палате появился, словно привидение, ее сгорбленный старик, с тросточкой и торбочкой, все женщины забыли, казалось, что идет обход и перед доктором дефилирует эта выскочка Шабункова.

Они смотрели на Стефановну и ее деда, и лица их светились такой нежностью и лаской, словно ничего более важного сегодня не произошло во всем белом свете…

Колька, курица и бабка Антося

Как раз в центральную дорогу этой деревеньки упирается одной стеной сарай, и, когда в сухмень перетирают и без того перетертый песок колеса грузовиков и легковушек, пыль залетает на крышу чуть ли не облаком, и теперь ее там – хоть метлой смахивай. Только когда барабанят-секут по крыше дожди – они для нее, вроде бани для бородатого мельника – отмывается солома, но не настолько, чтобы золотиться ей.

Теперь лето, жаркое, сухое. Колька сидит недалеко от сарая на скамейке, под кустом жасмина, вперив голову в какую-то книгу, иногда кривит губы, дергает ими, притопывает ногой. Он – студент-заочник. Идет учеба!

Проехала одна машина, вторая – как же ему, Кольке, не обратить на них внимание: кто это за рулем сидит, что или кого повез? На этой скамейке, правду говоря, он больше втягивает ртом и носом пыль, чем читает. Можно облюбовать место для учебы хотя бы на огороде в тени деревьев, если охота на свежем воздухе сидеть, но можно другим, только не Кольке. Должен возвращаться из грибов учитель Сергей Кириллович, и надо не проморгать его, ведь тот пообещал помочь. «Лучше пересидеть, чем не досидеть», – решает Колька и топ-гоп подошвой сандалета по земле, ведь так, видать, ему лучше читается.

«Где тот Кириллович? Нету». Колька опять вперил глаза в книгу, перед ними суетятся какие-то замысловатые схемы, формулы, они для него – что игра в шахматы: как и куда двигают те фигуры гроссмейстеры – им одним известно. Пытался научиться играть в шахматы и Колька, но передумал: очень тяжелая наука, ну ее! Вот шашки – то ли дело, не говоря уже про домино. Кто ж считать в наш век до сотни не умеет? А грохнуть костяшкой по столу для Кольки ничего не значит, силы в руках хватает.

Кольку отрывает от науки бабка Антося:

– Студент, ходи сюда!

«Вишь, студент…» Он гордится этим словом, которое хотя накрепко и не пристало еще к нему, однако что-то да значит. Звучит. Но Колька не спешит к бабке. Сперва важно посмотрел на старуху, на дорогу, на которой должен же когда-нибудь показаться учитель, потянулся.

– Тебе уши никак заложило? – повышает голос бабка Антося.

– Я же тебе сказал: я из города не для того ехал, чтобы завалить учебу! – ворчит внук, но зачем ворчит – и сам не знает, где-то в душе все же радуется, что можно отложить книгу в сторону, заняться тем, что легко и для его рук, и для его головы. – То коси, то дров внеси, то за водой сходи. Поеду в общежитие!

– Тебе уже учиться не надо, бросай науку, – не то чтобы очень, но все же злится бабка Антося. – Лодырю можно и так прожить, без техникума.

– Ну что там у тебя? – Колька наконец откладывает книгу, ставит на нее маленький радиоприемник, чтобы не закрыл ветер страницу и не забыть, где читал и о чем. – Куда это ты лестницу волочишь?

– Подержи-ка, внук, ее, а то можно соскользнуть – костей не соберешь, – бабка Антося тем временем, приткнув лестницу к стене сарая, поставила босую ногу на первую приступку. – Полезу на небо, там, говорят, печь из масла сделана.

– Ну, лезь, – безразлично говорит Колька, а сам держит лестницу. – Она же и так прочно стоит – не сдвинется. Как прибита гвоздями…

– Подстрахуй на всякий случай, – пугается старуха, припав к лестнице щекой, смотрит на внука: держит ли, молокосос. – Во, во, так и держи, Колька. Умереть не страшно – жить хочется. А я лезу, лезу… Держишь?

Колька держит, не тяжело, а сам думает: «Оригиналка! Я лезу на чердак, отец лезет – никто не держит. А она, видите ли, боится, хотя и прожила свои годы. Старикам, видать, очень жить сегодня хочется. Сегодня и завтра. Кто же из нас, молодых, про свой конец думает? Живем – и все… рано еще думать. А они думают. У них – близко… Вот в дорогу собираешься – и не спится, и думается. А город возьми. Смешно смотреть, как бабки эти улицу перебегают, хотя и горит зеленый свет. Так чешут, что не грузовик их, а они его скорей снести могут». И Колька впервые за свою жизнь подумал: «А, может, потому, что жизнь теперь выстроилась, на рельсы стала, оттуда и жажда у стариков к белому свету? Хотя бы вот его бабка Антося. Что она видела на своем веку? Войну… Похоронку… Голод… Холод… А сейчас – жизнь! Убегает, правда, она от стариков, так и метит навсегда ускользнуть, однако же и они понимают это, поэтому и держатся за нее двумя руками…»

Бабки Антоси уже нет на лестнице, где-то на чердаке лазит, только слышно, как шуршит сено, а Колька все равно держит лестницу. Ему кажется, что бабка все еще лезет, и внуку очень захотелось, чтобы она жила и жила. Вечно. Вот закончит он техникум, станет, может, даже и большим начальником, а там, глядишь, по телевизору покажут. Пусть порадуется бабка Антося. А когда не будет ее, кто заметит и Колькин диплом, и тот не построенный пока еще чудо-дом? Пусть живет бабка. Долго. Очень долго.

Колька растрогался, повлажнели глаза, но рук не отрывает от лестницы – пальцы лежат на ней вроссыпь, намертво лежат, словно примерзли, и он думает-рассуждает про жизнь. Ну, спросите, почему он хотя бы в ту науку полез? Все же знают в деревне, как учился в школе. Через тройку – двойка. Когда четверку имел – одноклассники ляпали по плечу, пожимали руку: молодец! Но такое случалось редко. Нет, лучше не вспоминать. Грустно становится. Неловко. И за себя, и за учителей. Хотя последним он «таблетку» и подбросил – сдал экзамены в техникум. Как сдавал – припомнить тяжело, будто бы уснул на скамейке под своим жасмином, а его толканули под ребро: вставай, приехали. Приехали, так приехали. Тыр-р-р!

Работает Колька на стройке каменщиком, и хорошо работает, даже премии там разные не забывают выписывать ему, благодарность объявить. «Ты заслужил, Николай Степанович. Побольше бы нам таких трудолюбивых людей». Но все учатся. Зацепило это и Кольку. Ему также захотелось. «Не хуже других». Об одном только забыл Колька: когда все хорошо учились – тогда ему не хотелось. А теперь вот сиди на скамейке. Подстерегай учителя.

– Ну где ты, баба? – задирает голову вверх Колька. – Наелась масла?

– Да лезу, лезу, – вылетает Антосин голос, а потом показывается и сама. – Где же она, нечистая, несется? Все закутки перебрала руками, а хотя бы одно яйцо. Так что же это выходит, люди мои хорошие? Я кормить ее должна до осени, а она ни одного яйца мне?! Фигушки! Не-е-ет, Антосю ты не перехитришь! Перья из тебя полетят! Сегодня же! – Антося высунулась задницей из дверки, не сразу нащупав ногой лестницу, поставила на нее потрескавшуюся пятку. – Держишь, внук?

– Держу.

– Держи же! Лезу… лезу на землю.

– Зачем ты ее спускаешь, Колька? – незаметно подошла соседка Лидка, почти ровесница Антоси. – Пусть там и зимует. Буханку хлеба ей подай – ничего, пересидит.

– Ты, молодица, внука моего не знаешь: он бабу свою ценит, – нисколько не обижается на шутку соседки Антося, скорее напротив: самый момент, думает старуха, раз зацепила ты, Лидка, языком своим Кольку, про него хорошее слово вставить. И она вставляет, как только нога нащупала землю: – Все, слезла. Внук мой – ты слышишь, Лидка? – разумный. Лишь бы кого в техникум не возьмут…

– Допустили Кольку в техникум? – удивляется Лидка.

– Взяли, взяли, девка, – охотно ответила Антося.

– Что делается, люди! – всплеснула руками Лидка. – А у нас же, чуть собрание какое родительское, все, помню, клевали его. Он и такой, и этакий. Неуч. Совсем не признавали человека, а он – на тебе! – в техникум внедрился… На второй год все, помню, оставляли…

Другая бы бабка на месте Антоси начала укорять учителей, что те не смогли дать знаний Кольке, а вот она сказала соседке на удивление спокойно и рассудительно:

– Взялся за ум, девка. Город научил жить.

Старухи галдят у сарая, а Колька опять садится на скамейку, берет в руки книгу, изредка косит глазом в ту сторону, откуда должен показаться учитель. Когда он еще был так нужен ему? Не видать Сергея Кирилловича. Может, грибов собрал столько, что не донести? «Эх, – думает Колька, – прошляпил! Надо было бы с ним в лес пойти. А чего? Это ход. А так чем отблагодарить его за ту консультацию? Грибочки – самый раз. От них Сергей Кириллович не отказался бы. Когда это было, как на ту экскурсию ходили они всем классом, а помнится. Столько белых грибов, подберезовиков и подосиновиков насобирали учителю, что тот возвращался из лесу в деревню в одной майке – полная рубашка была набита лесными дарами. Вот и теперь забежать бы вперед Сергею Кирилловичу, срезать грибы и в кошелку, в кошелку, а потом – пожалуйста, уважаемый учитель! Держите! Не смекнул, промахнулся. Смотришь, и консультация прошла бы на самом высоком уровне. А так чем отблагодаришь? Чем? Разве же Сергею Кирилловичу охота просто так ломать голову, да еще и летом, когда она у него на отдыхе».

Колька смотрел в книгу, а сам думал: «Чем же?.. А может, и совсем он не возьмется бесплатно консультировать? Теперь, говорят, не то время, чтобы все задаром. В городе вон объявление в газете вычитал: даю консультации… Не за красивые же глаза дает. Плати, значит». И второе волновало студента-заочника: «А что, если мораль читать начнет? Не захотел, скажет, учиться, когда все учились, еще и нервов сколько мне попортил, а теперь – приперся, спасай, Сергей Кириллович. Удобно ли? А?»

Рассуждая так, Колька не сразу заметил, как перед ним вырос в полный рост Кукуруза. Валику Ярмольчику, бывшему однокласснику – не в пятом ли они учились вместе? – такое прозвище приклеили за длинный рост и рыжую лохматую голову.

– Все учишь? – сморщил лоб Валик.

– Учу.

– Не узнаю тебя, Колька. Когда все женятся – ты учишься. Чудак!

– Да вот… решился, – пожимает плечами Колька. – А почему и нет? Не все же мне в каменщиках ходить. Походил – хватит.

– Управлять будешь после? В начальники метишь? – Валик не без иронии в голосе подсаживается к Кольке, взяв книгу, листает. – Ого! Да тут и формулы! Заблудиться можно. Неужели разбираешься?

Колька отрицательно крутит головой.

– А как же экзамен сдашь? – опять морщит лоб Валик.

– И сам не знаю, – искренне признается студент-заочник, – но другие же как-то сдают.

– Смотри, смотри. А то, может, на речку махнем, а?

– Не могу. Иди один. Кирилловича караулю. Обещал консультацию дать. Только вот не знаю, чем и как с ним рассчитаться. Все же работа это.

– Работа! – вскинул голову Валик. – Сколько у нас этих заочников, а он только такой хорошенький. Ты вон к Костючихе подступись. Сразу отмахнется. А чем отблагодарить тебе? – он также задумывается. – А знаешь… Ты же не школьник. Взрослый. Беги в магазин, возьми что надо… деньги, говоришь сам, хорошие зарабатываешь – более даже, чем сам Кириллович, а после консультации… так сказать… А? – Валик щелкнул по горлу.

Повисло молчание.

– А может, он не пьет? – настороженно смотрит на товарища Колька, а по глазам же видно, что подсказка ему понравилась.

– Теперь пьет. Это когда директором школы работал – держался для авторитета, как только сняли, то и начал понемногу нюхать. Не веришь?

Колька молчит.

– Да я тебе – хочешь? – на пальцах пересчитаю заочников, которые ходили к Кирилловичу? – висит над Колькой рыжая лохматая голова дружка. – Что, задаром? Так себе? Ага, лови ласточку!

«Разве действительно пойти в магазин? Пойду…»

Бутылку водки студент-заочник Колька нес к учителю в полиэтиленовом пакетике, на котором было написано: «Вы нам поверьте – вкусен суп в конверте». А может, что другое. Не по-нашему написано, да и что Кольке до того писания! К холодному боку бутылки прижались два учебника.

… С этим пакетиком вскоре и вышел он от учителя. Нет, не вышел – вылетел, словно воробей из скворечника, и быстрым шагом, не оглядываясь, направился к сараю, сиганул без лестницы на чердак, зашился в сено и лежал там, пока не стемнело.

Назавтра утречком, первым рейсом, Колька уехал в город. Кто знает, может, искать ту газету с объявлением, где, как сам вычитал, какой-то дядька напрашивается давать консультации…

А в деревне шла своя жизнь. Сергей Кириллович ежедневно ходил в лес по грибы – уродили, не обходить же. Бабка Антося непутевую курицу не загубила, хотя и клялась, а только искала гнездо, и на чердаке также – лазила туда обычно в конце дня, а лестницу поддерживала Лидка. Однажды она спустилась на землю не с яйцами, а с бутылкой водки, удивилась: чья бы?

– Вот это курица у тебя, Антося! – смеялась до слез Лидка. – Что несет, холера, вместо яичек! А ты хотела уже ее порешить. Продай мне!

Посмеялись старухи, порадовались находке, поразмышляли, как бутылка могла оказаться на чердаке, да и разошлись в полной неясности. А водку вернула, говорят, Антося в магазин. Деньги положила в сундучок: «На хлеб и сахар. Спасибо тому человеку, который позаботился…»

На Кольку она не подумала.

Перекур

Во дворе было студено. Неистово бесился ветер, невидимыми горстями швырял, делая лихие завихрения на разворотах, в лица людей обжигающую снежную шрапнель, барабанил по оконным стеклам, словно завидовал, что там, в доме, веселятся люди, пьют-едят, а ему, видите ли, ноль внимания. Получайте. Возьмите. И когда в очередной раз выбрались из-за стола мужчины, чтобы перекурить, то долго на подворье не задержались, хотя и были разогретые после выпитого: холодище нешуточное. Тогда они сбились в тугой ком в сенях-катушке. Не повернуться. Зато тепло. Тут и новогодняя ёлка стояла до определенного времени. Самая настоящая – с игрушками. Чтобы ее не потревожили, тем более не побили по неосторожности игрушки, кто-то из мужчин и вовсе вынес лесную красавицу во двор, аккуратно воткнув в сугроб. С Новым годом!

До Нового года было еще несколько дней, и Шурмелевы решили успеть справить для своей дочки Наташи свадьбу, ведь Новый год – праздник семейный, и ладить свадьбу, тем более приглашать людей в последний день декабря, посчитали, как-то неудобно, тот или иной может даже и отказаться, найдет причину, а хотелось бы, чтобы пришли многие кто из родни, да и просто из тех земляков, с которыми они в дружбе или в обычных приятельских отношениях. Свадьба же! Да и дочка у Шурмелевых одна. Так что надо провести это торжественное мероприятие по «высшему классу», как сказал сам отец невесты колхозный механизатор Егор Степанович.

Накурили в сенях – хоть топор вешай. Шурмелиха едва продралась в кладовку за очередной закусью, помахала перед носом ладонями, фыркнула – ведь не продохнуть – и покосилась на курильщиков, но зла не держала: праздник ведь, сегодня все позволено. А сама, видать, подумала: «Оно и правда – перекур есть перекур, на холод людей не выгонишь. Пусть уж дымят!..»

Шершень, звонецкий примак, щупленький мужичонка с тоненьким писклявым голоском, как это и случалось, почитай, на каждой гулянке, рассказывал про Колыму, где ему выпало пожить в молодые годы. Он, может, и не стал бы опять возвращаться воспоминаниями туда, в ту непроходимую тайгу, но вместе со всеми вышел перекурить и важный гость – директор известного предприятия, о котором нередко говорят по радио, а, бывает, покажут и по телевизору, – брат Егора Степановича, и потому, граждане, расступитесь: он еще не слышал, а вы, коль и знаете про мою Колыму, то стерпите. Не большие начальники перед гостем из города.

– Если бы умел писать, я бы книжку создал, – вкусно затянулся Шершень, выпустив облако густого дыма. – Про свою биографию… Ей-богу, и говорить нечего: соорудил бы! Как есть! Столько фактов!.. Слушайте, землячки, и знайте, забодай его комар: после того, как нас привезли по комсомольской путевке, значит… а в райкоме комсомола мне ее сам первый секретарь вручал… хвалиться не буду, потому как не имею привычки, фамилии не запомнил… Во, кажется, Усов или Ушев… одно из двух… А куда нас привезли? Подумать только – на Колыму! На Колыму, забодай тебя комар!.. Разве ж я, Иван Шершень, который дальше райцентра к тому времени носа не показывал, мог поверить, что мне предоставят такую возможность – белый свет повидать? А то ж! Хоть на полную грудь вдыхай тот простор! – Он посмотрел на гостя из города, подал руку. – Я тут в примах, получается… Иван.

Гость назвался Николаем Степановичем.

– Очень приятно. А у меня же в кармане путевка…

Те из мужчин, которые раньше уже слушали Шершня, отходили чуток в сторонку, иные и вовсе возвращались в дом, где пела и плясала свадьба, а Иван продолжал:

– Поселили в щитовой домик, дали валенки, кожух… Зима же аккурат!.. Ого там зима!.. У нас это вон на дворе – Крым, чистой воды Крым по сравнению!.. Меня уговаривают, тем временем, в бригадиры. Я сперва отказывался, сопротивлялся – где там! «Да что я могу?» А начальник, сам татарин, Мансуров, и заявляет: научишься, парень ты, вижу, ушлый, овладеешь процессом. Ни в какую, одним словом! И слушать не хотят! Белорус? Белорус! Кто ж, если не белорус, будет бригадирить, а? Руки, правда, у меня росли оттуда, откуда и надо. Сызмальства. Хвалиться не стану. Я и тут, в колхозе, на ферме телятником сегодня фору любому дам!.. А тогда-а – и подавно!..

Кто-то из мужчин выглянул в сени, пригласил к столу.

– Николай Степанович, значит? – придержал того за рукав Шершень.

– Да, да.

– Будет следующий перекур, я доведу свою логику про Колыму до конца. Дай пять!..

Николай Степанович покорно согласился с таким предложением – подал руку.

Очередной перекур не заставил долго ждать. Язык у Ивана заметно потяжелел.

– На чем это я остановился? Ага! Я, значит, там старшим был… Кровать мне показали внизу, остальным – кому где. Закон такой: если ты старший, у тебя преимущество во всем… И даже в столовой. Кормили, правда, хорошо. Не то, что на соседней зоне… Ну, лес же валили!.. Не пустые щи голенищем от чеботов хлебали, забодай его комар!.. А братки подобрались – ну, хоть куда!..

Когда Шершень произнес слово «зона», Николай Степанович сделал вид, что он ничего такого, что резануло бы его слух, вроде и не услышал, хотя и догадался, конечно же, по какой комсомольской путевке ездил на ту Колыму этот непосредственный, по всему видать, человек.

А Шершень продолжал:

– А там мне встретился земляк, капитан, он из Канавы, Канаву вы знаете. Над всеми наблюдателями главный. Что меня и спасло. Это у него, ага, спрашивают, – Иван залился звонким и задорным смехом. – Ты где родился, товарищ капитан? А он, послушай только, Степанович, отвечает: в Канаве. Звучит, а? Забодай его комар!.. Тогда из леса земляк и перевел меня печки палить. Дело знакомое! Дрова, правда, врать не буду, большей частью сырые были… ты их и так, и этак, а они шипят, коптят… Дрянь в тайге дрова, тьфу!.. Вот наши!.. Тебе, может, интересно, как попал я туда, в ту проклятую зону, гори она гаром?

– От сумы, говорят, и от тюрьмы… – Николай Степанович хотел чуть подсластить этому щупленькому Ивану.

– Не зарекайся. Правильно. Дай пять!..

– Да жена первая, язва еще та, запёрла! Хочешь знать, за что?

– Нет.

– Иди ты! – насторожился Шершень. – Первый раз встречаю такого человека, который не хочет знать!.. Обычно все хотят. Одним словом, пошли с тобой выпьем, Николай Степанович. Николай? Правильно?

– Николай. Правильно.

– У меня еще память – уго! Всем памятям память! А на что мне ее было, собственно говоря, тратить? Книжек не читаю. Газет также… Не умею. Не способный. Но одно тебе скажу, и это без всякого вранья: телевизор смотрю как положено, пока не усну. Так что в курсе многих дел. Хороших и плохих. Слыхал, что в Эстонии с моим тезкой в этом году сотворили?

Николай Степанович догадался, что хочет сказать собеседник, хотя и удивился: а почему – тезка? Хотя что ж тут непонятного – коль памятник солдату, значит, обязательно Ивану? Ну, пусть будет и так. Поэтому, чтобы не усложнять разговор, ответил:

– Слышал.

– Еще бы! А Львов что выделывает? А Польша? А в той Польше, между прочим, где-то мой отец лежит… там зарыт… Если бы он жил, я бы, может, и показал бы фигу Колыме!.. На!.. На!.. На!.. А мне так и хочется иногда в тот телевизор крикнуть: а что, если еще какая мать лишится ума и родит еще одного Гитлера… Адольфа, забодай его комар!.. Эх, посмотрел бы я тогда, как бы он их поочередно всех к рукам прибрал… Что бы они без меня, без Ивана, сделали? Как бы отбились? Кто бы заступился за них, если бы не Иваны? Мы же всех их собой запахнули!.. А теперь, видите ли, еще рты раскрывают!.. Сегодня я бы на их защиту не пошел!.. Перед своим домом руки бы растопырил: не дам, мое!.. А там сами разбирайтесь, если такие умники!.. Пустят меня в телевизор, как думаешь, Николай Степанович? У тебя там связей нет случаем? Я бы сказал все это, а может еще и похлеще, что и тебе, – всему миру!.. Так бы шандарахнул, забодай его комар!.. Пусть слышат!.. На всех континентах и полушариях!..

Николай Степанович ничего не успел ответить. В сенях появилась жена Шершня, она ловко подхватила его под руку и оторвала от политики одним словом: «Перекур!» И повела мужа не туда, где продолжалось застолье, а домой. На прощание Шершень намеревался еще что-то сказать своему внимательному слушателю, но жена прикрыла ему рот ладошкой:

– Я тебе покажу Гитлера, холера такая!.. Я тебе!..

Очередной перекур без писклявого Шершнева голоса не имел уже такого эффекта, более был похож на обычную деревенскую беседу. Без Ивана стало грустно и Николаю Степановичу. Мужчины, которые выпили немножко более, чем надо, пытались закурить даже прямо за столами, оттуда их гнали во двор, и мало кто из них задерживался в сенях. Разогрелись. Вот теперь разогрелись! Прочь, ветер, с дороги! Привет, ёлочка!..

Однако и в сенях все же толпились мужчины – на этот раз почти одни некурящие. У тех перекур имел другое значение – надо дать отдохнуть телу, ведь не так просто сидеть за столом весь вечер. Галдели. Федор Хацков вспомнил, как служил в армии на Кавказе. Хвалил Кавказ. Хорошо там, говорил. Мишка Терешенок рассказывал, что как-то к нему приезжал зять, и встречу ту они хорошо отметили. И вроде бы оставили на утро бутылку водки. А проснулись – нету. Куда подевалась? Кто бы мог спрятать? Ты, жена? А жена, тетка острая на язык, за словом в карман не полезла, нашлась быстро:

– Где это вы видели собаку с колбасой на шее? Спрятать они захотели. А более глупого ничего придумать не могли – что отец, что зять?

Посмеялись. У Мити Буханова – свое:

– Про косилку свою вспомнил… Новенькую купил же. Около двора на ночь оставил. Утром дочка спрашивает: «Папа, а где твоя косилка?» Как – где? Стоит. «Нет, там ее нет». Смотрю: правда, нет. Украли. Наши не могли, конечно. Не спрячешь. Объехал все окружающие деревни. Четыре года искал. Нашел! Мужики, кому нужна косилка? Бесплатно отдам. Пока нашел, все свои силы истратил, видимо… Да и жизнь за это время другой стала. Изменилась заметно. Корову же не держу. Знаете. Сам сено не ем. Может, и не надо было искать? Пусть бы парни те косили себе и людям на здоровье. Хотя – нет: за вред, за любой вред все равно надо по рукам бить…

Откуда-то взялся Иван Шершень. Тут как тут.

– А я уже выспался! – тер он глаза дрожащими пальцами. – А моя дрыхнет. Сопит в две дырочки. Глянул на часы: ого, мне же на ферму скоро!.. А в голове, сами понимаете… Так вы что, все еще тут?

– А где нам быть? – повернулся лицом к Шершню Федор Хацков. – Свадьба же!..

Шершень согласился:

– И я своей говорю: свадьба же, а ты меня уволокла оттуда. Как же, говорю, там одни мужики без меня будут? «Спи!» Слышали? Это мне: спи! А я, может, не хочу. Бессонница у меня. Но ты ей поди докажи! – он повертел головой по сторонам. – Так что, и Николая Степановича, брата Егора, уже нету?

– Почему же, тут он, – кивнул на входные двери Митя Буханов. – В доме.

– В доме? В доме – не считается. Ишь, спрятался! А почему не там, где все? Непорядок! Перекур – он для всех перекур! Я правильно говорю, мужики?

Шершню никто не ответил, тогда он потянул двери на себя и исчез в доме.

– А, так вот ты где, Николай Степанович! – широкая добродушная улыбка появилась на лице Шершня. – А для меня уже новый день начался. Где бы тут чего тяпнуть, а то голова тяжеловата?.. Мне же теляток кормить скоро… Должен быть, как штык!.. – Иван наполнил первую чарку, что попалась под руку, водкой, задержал взгляд на собеседнике. – Так что, забодай его комар, выпьем, так сказать? За компанию? А?

– Нет, спасибо. Я уже и так, чувствую, много выпил.

– То вчера было. Да? Да. А сегодня еще не пил. Что было, то уплыло. Где твой шкалик, Николай Степанович? Да и как же дядя не выпьет за любимую племянницу, которая, вишь ты на нее, не кого-нибудь, а инженера сельского производства прибрала к рукам, приютила, так сказать. Человека солидного. Я же ее, сопливую, вот такой-то помню, – Шершень держал в одной руке чарку, а пальцы второй растопырил над полом, даже чуть наклонился, чтобы быть более достоверным. – Такой была… Вовремя я тут, у вас, оказался – чуть не проспал было мероприятие. Ну, со своей мымрой… сам же знаешь… Я разве не рассказывал вчера?

– Рассказывали. Много чего рассказывали.

– И про комсомольскую путевку?

– Ну, это конечно… в первую очередь… и с таким энтузиазмом рассказывали, что и мне захотелось туда, на Колыму.

– Сегодня не пустят. Не-а. Другая страна. Не пустят. А жаль. Комсомол был в почете. Так что, за племянницу не выпьешь?

Николай Степанович подставил чарку, Шершень наполнил ее и сказал:

– Теперь я вижу, что ты свой человек. Наш. Ну, пусть будет все хорошо.

И осушил посуду. То же самое, чуть помедлив, сделал и Николай Степанович.

– Теперь можно и перекурить…

– Вы закусите, – посоветовал Ивану Николай Степанович.

– А папироса – что, не закуска? Еще какая! Ого закуска! – и начал выбираться из-за стола. – Пошли, пошли, Степанович. Я же альбом принес. Покажу Колыму. Свой ты человек, вижу, тогда почему ж не показать. Вот он, альбом, тут… В коленкоровом переплете… При мне. Или, может, еще по одной?.. Чтобы лишний раз штаны не рвать о скамью, а, Степанович?

– Накормите телят, дядя Иван, а тогда и выпьем. Договорились?

Шершень задержал на бутылке с водкой долгий взгляд, передернув кадыком, согласился:

– Разумный человек дурного не посоветует. Правильно: сперва телят, а тогда можно будет… Тут или где глянем карточки? Тут света побольше.

– Можно и тут.

– Принимается! Держи пять!..

Шершень достал из-под ремня маленький альбомчик, который был перехвачен белой резинкой, развернул, полистал… потом еще полистал, на этот раз быстро… А тогда поднял альбом над собой, потряс – из него ничего не выпало. Альбом был без карточек. Посмотрел на Николая Степановича.

– Были же!.. Вчера листал!.. Были же!.. Ну, Татьянка, ну, подожди! – и на его глазах, что еще больше поразило гостя из города, показались слезы. – Так подвести!.. Всю мою Колыму вытрясла из альбома!.. До единой карточки!.. А я же там и с начальником в обнимку стою – с тем, что из Канавы!.. И печки на фотках были, что топил!.. И дрова!.. И много чего было на тех фотографиях, забодай ее комар! Хотел тебе, Николай Степанович, показать… похвастаться биографией… Не получилось. И все потому, что не везет мне на баб. Одна запёрла туда, а вторая и знать не хочет!..

Николай Степанович положил руку на плечо Шершня, а сам, пристально посмотрев в его влажные глаза, не сразу проговорил:

– Хорошая жена у вас, дядя Иван… Берегите ее… А карточки как-либо посмотрим в другой раз… Что мы, последний день на этом свете живем?

… На дворе по-прежнему бесился холодный ветер. Поближе к утру свадьба начала загасать, в сенях уже никого не было. О перекуре напоминало только сизое облако горьковатого дыма, которое намеревалось проскользнуть во двор и подбиралось к двери, когда кто заходил или выходил, однако ничего не получалось: холодный воздух с улицы опережал облако, всячески оттесняя его; он нагло и решительно врывался в сени и начинал властно хозяйничать тут, не обращая внимания, как у себя во дворе у новогодней елки…

Вскоре о перекуре в сенях-катушке мало что напоминало.

Шанс

В автобусе людей было не так чтобы много. Время «пик» миновало, и теперь тут ехали, похоже, только те пассажиры, которые особенно никуда не спешили. Геннадий Петрович и был из числа таких. Третий день как он в отпуске, и вот решил выбраться на центральный городской рынок: там все же больший ассортимент самых разных товаров. А ему кое-что надо было купить, и в первую очередь – кус сала, которое он справедливо считал стратегическим продуктом, и рассуждал: не дело это, если сала нет в доме. С ним, мол, не пропадешь, оно выручит в любую минуту дня и ночи. Особенно, если ты – холостяк. Старый холостяк!

Так получилось, что на очередной остановке в салон вошли две женщины примерно одного возраста и сели они как раз напротив Геннадия Петровича. Не обращая особого внимания на мужчину, они повели неторопливый разговор о своем. Сперва осторожничая, осматриваясь, чтобы их – не дай Боже – кто подслушал, а позже, войдя в азарт, забыли про конспирацию: разговаривали так, вроде бы у себя на кухне. Только, заметил Геннадий Петрович, одна из них, в новом шикарном пальто и черной шляпке с золотым перстнем на левой руке, то и дело поглядывала на него, словно хотела определить по лицу мужчины, интересно ли ему то, о чем они судачат. Ну, и, конечно же, не забывала она про шарм незамужней и озабоченной – про это уже догадался старый холостяк – женщины. Она исполняла эту роль филигранно, и тогда ее лицо становилось еще более красивым и привлекательным. Геннадий Петрович сразу оценил: «А ничего женщина! И незамужем. Может, попробовать заговорить? Но о чем спросить? Да и неудобно как-то…» Может, потому Геннадий Петрович и был старым холостяком, что не мог первым заговорить с девушкой, позже – с женщиной… Хотя его старались познакомить близкие люди, однако что-то не складывалось: жених и невеста, как говорят в таких случаях, не находили общего языка. И вот теперь он смотрит на эту красивую женщину, которая то и дело осторожно и заинтересованно поглядывает на него, и чувствует, как горит его лицо. А она, снова глянув на мужчину, повернулась к соседке и заговорила дальше:

– Или вот вчерашняя история.

– Ну, ну, – подставила поближе ухо напарница.

– Ты же знаешь Нинку с Дворникова?

– Нинку?! Так а кто ее, скажи, не знает?

– Знаешь, конечно же. Ей бы в доме бракосочетания или как там работать, а она на заводе в комбинезоне по цеху ходит, сама видела. Убирает или что? Так вот Нинка дала мне телефончик одного мужчины. Положительно охарактеризовала. Не пьет, не курит.

– Может, больной?

– И у меня также сомнения подкрались первоначально…

– Ну, ну.

– На, говорит, позвони. Один живет. Квартиру имеет. А мне, ты же знаешь, квартира вовсе не нужна – своя есть. Потревожь, может, что и склеится. Может, и сойдетесь. Шанс есть.

– И ты набралась, Светка, духу, позвонила? – продолжала любопытствовать подруга.

– Да, да. Набрала номер. Представилась. Сослалась на Нинку, а они, между прочим, земляки, из одной деревни, некогда тискались даже. Х-хи!..

– Ой?

– Не вру. Нинка сама призналась. Передала ему от нее привет. А он и не мычит и не телится. Я десять слов, он мне одно. И то одно нехотя, видно же, словно под принуждением говорит. Вижу, Федот, да не тот. Мне такой мужчина нужен, как я сама: чтобы поговорить так поговорить, чтобы поесть – так поесть. – И когда Светлана шепнула соседке что-то на ухо, они сразу разразились смехом. – А этот, чувствую, такой же трутень и в постели. Хлюпик какой-то, наверное. Ни рыба, ни мясо. Может, не в духе, думаю. Бывает же, что с человеком что-то не так. Луна, может, не тем боком к нему повернулась.

– Взяли бы и встретились, – посоветовала напарница.

– А надо ли? – Светлана задумалась и посмотрела на Геннадия Петровича. Тот отвернулся.

– По телефону же чаю не попьешь, – заметила подруга.

– Оно-то так. Но я уже в этих мужчинах, кажется, научилась разбираться. Хорошо, говорю ему, вы, похоже, сегодня устали, отдыхайте. Как только соберетесь с мыслями и посчитаете нужным, у вас есть номер моего телефона, звоните. Если имеете желание. А про встречу я как-то и не подумала тогда. Правда.

… На очередной остановке Геннадий Петрович вышел из автобуса, хотя до рынка было еще ехать и ехать. Он осторожно потрогал лицо, которое пылало еще сильнее. Запылает! Та же Светлана ему и позвонила вчера. И такая вот неожиданная встреча. И хотя ему она понравилась как женщина – красивая с лица, не худоба какая-то, все при ней, однако как же позвонить теперь? Она же, конечно, его запомнила и при встрече обязательно узнает. Куда смотреть тогда, в какую сторону?

Он ходил по рынку, приценивался к продуктам, а из головы не выходила Светлана, сидела занозой.

«И надо же было мне ехать в этом автобусе?! – почему-то укорял себя Геннадий Петрович. – Да еще и оказаться напротив… Как же быть теперь? Как? Если бы хотя она про меня не говорила разной чуши… А теперь и ей, по-видимому, стыдно, неловко будет… И что за жизнь, скажите?!»

Геннадий Петрович набрал сумку продуктов, и кус сала, конечно же, также купил, и быстро пошел на автобусную остановку. «Позвоню! Обязательно! И набьюсь на встречу! Будь что будет!» – твердо решил он. А когда зашел в автобус, то – не чудеса ли! – сразу же встретился глазами со Светланой. На этот раз она была одна.

И Геннадий Петрович подсел к ней. Она подвинулась.

– Это я… – посмотрел он на женщину.

– А это я, – улыбнулась Светлана.

– Может, ко мне? Или к вам – как?

Светлана удивленно смотрела на Геннадия Петровича:

– Вы случайно меня с кем-то не спутали?

– А за приветы от моей землячки Нинки большое спасибо, – мужчина улыбнулся.

Светлана более внимательно, показалось, смерила глазами Геннадия Петровича и, слегка улыбнувшись, тихо промолвила:

– А по телефону действительно чаю не попьешь. Выходим?

– Да!

Они шли по улице и о чем-то весело, энергично судачили. И складывалось такое впечатление, что эти люди были знакомы очень давно.

Хлопчушка

Где-то в конце мая, как только городские клумбы вспыхнули-загорелись всеми цветами радуги, Катьку цапнули прямо за руку на клумбе перед общежитием. И кто – старый, на вид неказистый, всегда сонный, будто та прошлогодняя муха, дед Михалыч. Он подстерег девчонку, выдержал надлежащую паузу, пока та не втянулась в запрещенное занятие (а цветочки, кстати, Катька рвала не спеша, все равно как на лугу или в своем деревенском палисаде), и, решительно выдвинувшись из-за телефонной будки, громко потребовал:

– Стоять!

Катька и остановилась. Другая бы дала стрекача, а она – нет, она улыбнулась Михалычу, показала букет:

– Красивый, правда?

– Стоять! – повторил старик и молодцевато очутился около девушки, взял за руку. – Ага, попалась! А я думаю, кто цветы истребляет? Ты, значит, королева. Да-да. Ну, пошли, значит? – Михалыч потащил Катьку за собой в общежитие, не переставая сыпать словечками – Это же надо – городскую красоту уродовать! Люди, значит, втыкают семена, поливают, приглядывают…

Катька молчком плелась за стариком, не выпуская из рук красивый букет, а дед продолжал воспитывать ее:

– Если же каждый по одному цветку… по одному цветку даже сорвет если каждый – что же будет, а? Где же наберешься этих самых цветов? Непорядок! Распустились, понимаешь!

Перед входом в общежитие Катька все же заупрямилась:

– Михалыч, отпусти. Михалыч, мне же цветы срочно понадобились, а купить не за что. Слышишь, Михалыч?

– Знать не знаю!

– Ты же хороший человек, Михалыч. Ты же воевал.

– Для того и воевал, чтобы цветы росли!

– Я понимаю. Это патриотично, это меня тронуло. Будь другом, Михалыч. Хочешь, я тебя поцелую? Хочешь?

– Знать не знаю!

Катька все же чмокнула старика в щеку, но и это не помогло – на следующий день ее поступок разбирали на собрании в цехе. Собрание проводили не специально, чтобы приструнить в воспитательных целях крановщицу Катьку, нет, так совпало, что оно было запланировано – накопилось много производственных вопросов, которые надо было немедля решать, а в конце и о ней как бы вспомнили.

– Давай, Михалыч, что там у тебя? – поднял глаза на старика начальник цеха Лисов.

– А что докладывать? – чуть смутился старик, потоптался на месте, глянул на Катьку, лицо у которой зарделось. – Цветы на клумбе, заметил как-то, начали пропадать. Заинтересовался я, значит, кто бы мог пакостить. Мальчуганы, думаю. Шпана. А тут, вижу, Катька рвет. Катька-а. Вот она самая… – Михалыч кивнул в сторону девушки. – Я за телефонную будку – нырк, наблюдаю…

В зале послышался смех: многие, похоже, представили, как нырнул за ту будку крючковатый сухопарый старичок.

А Михалыч продолжал:

– Не девка, а хлопчушка какая-то эта Катька. Оно же и правда, товарищи: на кран тот разве девка вскарабкается? У меня бы у самого шапка упала.

Опять послышался смех.

– Михалыч, по сути дела, по сути дела говори, – более строго напомнил старику начальник цеха.

– Так по сути дела и говорю, – немного обиделся старик, заколебался. – Так я и говорю… Тем разом, тоже на дежурстве жены как раз, оконное стекло выбила… Бутылкой…

Несколько человек сразу загалдели, кто-то присвистнул: вот дает Катька!

– Всё у меня. – Старик сел.

– Катерина, ты где? – вроде бы не видел, где сидела крановщица, поискал ее глазами Лисов. – Расскажи все сама. И про цветы, и про выбитое стекло. Давайте Катерину послушаем.

Девушка поднялась – маленькая, щупленькая, подув на прядку волос, что свесилась на лоб, тихо произнесла:

– А что мне вам сказать? – Выдержав паузу, попробовала улыбнуться. – Рвала цветы… Михалыч видел, не даст соврать. И стекло разбила… бутылкой…

– Она хоть полная была или нет? – хихикнул кто-то.

– Полная, – с лица девушки почти совсем исчезла краска. – Полная – как налить. И дорогая – коммерческая. Я, правда, бутылку разбить хотела – не стекло. Так получилось. Но я же, отметьте это, сама стекло сразу же и поставила. Так, Михалыч?

Старик спохватился, подтвердил:

– Эта правда. Сама. Не врет.

– Так что же ты хочешь, дед? С кем не бывает? – заступился за Катьку усатый парень, который сидел недалеко от нее. – Думаешь, если девушка малышка, то ее и ущипнуть можно? Катька, дай деду сдачи!

– Михалыч не виноват, он ни при чем, – спокойно сказала Катька. – Он при исполнении. Ему, может, и спасибо надо сказать, что бдительно на вахте стоит. Да и я, может, также не виновата. С бутылкой ко мне жених приходил… Ну, один раз разрешила… но не каждый же! Не нужен мне жених с бутылкой. А цветы? – она чуточку растерялась опять, застенчиво посмотрела на президиум, по сторонам. – Я люблю Толика… Хотела к нему сходить, извиниться… С цветами. Я люблю цветы. А они, знаете сами, сейчас дорогие… а деньги нам не платят за работу уже второй месяц. Простите… Я больше, товарищи дорогие, не буду. Простите…

Начальник цеха барабанил пальцами по столу, дед Михалыч отрешенно смотрел куда-то себе под ноги, прилизывая растопыренными пальцами пучок волос на лысой голове, кое-кто переговаривался…

– Хлопчушка ты хлопчушка, – посмотрел дед Михалыч на Катьку, когда собрание окончилось и все начали расходиться. – И для кого цветов пожалел, если бы спросить? Тьфу! Только осрамился. Вишь, все на ее стороне, один я только вылез, как Никита из коноплей. Хотя нет, погодите: на клумбе цветы растут все же для города, для нашего микрорайона, а не для одной хлопчушки. Я прав!

Ворона

Почти всегда она просыпалась, когда город еще спал. Едва начинало светать, людей нигде почти не видно и не слышно, и женщина, а живет она на втором этаже, распахивала на балконе настежь окно – и сразу же чувствовала, как свежий воздух обдавал лицо бодрящей прохладой. Куст жасмина в последний год заметно подтянулся, и теперь его ветви как бы просятся к ней в гости: кое-как обломала наиболее настырные из них; те, которые можно было достать руками, отвела в сторону. Вот, теперь другое дело: теперь хорошо видит она под окнами своих котяток, они задрали на добрую тетку головки, моргают глазками, бывает, недолго могут так выдержать, тогда просто кувыркаются на бочок или спинку. Но – смотрят, как только могут, смотрят на нее, на свою кормилицу, смотрят стойко, с надеждой.

– И вы уже проснулись, мои хорошенькие? Бегу, бегу!..

Наталья Титовна любила утреннюю пору. Хотя и вышла год назад на пенсию, позже просыпаться не стала. Это только мечтала: вот стану пенсионеркой, тогда отосплюсь. Какое там! То ли привычка, то ли что-то другое, но как только заговорит на кухне радио, она уже на ногах. И сегодня так же, как и каждое утро, женщина сперва поставила на плиту чайник, а пока вода подогревается, заспешила на балкон и поискала глазами своих питомцев. А их, признаться, и искать особо не надо: котята тут как тут, а если где и развлекаются поодаль, то сразу же сбегутся, как только она появится на балконе: чуют. Точнее – сползутся. Все четверо. Они совсем маленькие, хиленькие, и даже самая низкая трава для них пока большая преграда, мешает. Наталья Титовна же забыла про чай. Она наспех накрошила хлеба в неглубокую мисочку, налила туда молока. Для них хватит еды. Повторила свое «бегу, бегу!» и осторожно, чтобы не расплескать завтрак для котяток, на вытянутой руке понесла мисочку перед собой. А когда те принялись хлебать молочко, каждого котенка погладила, приговаривая:

– Сиротинушки вы мои… Ешьте, ешьте, я вам еще вынесу. Сама не выпью, а вам дам. Кто же виноват, что у вас мамки нет. А где она, вы, видать, и сами не знаете. Только не поверю я, чтобы кошка таких маленьких могла бросить, отчураться. Таких хорошеньких. Человек, прости, Господи, может, вон показывают по телевизору, а кошка не позволит себе такого… Может, убил кто вашу мамку, а? Пейте, кушайте… Вот и молодцы. Только не толкайтесь, всем хватит. Подрастете, тогда вам горя меньше будет. Более проворными и хитрыми станете.

На козырьке крыльца, Наталья Титовна только теперь заметила, сидела вчерашняя большая черная ворона, не сводила глаз с миски, в которой дразнили ее меленькие кусочки хлеба, напитавшиеся молоком.

– А, ты опять тут? – с укором в голосе подняла на нее глаза женщина.

Ворона каркнула и, словно застеснявшись ее, отвернулась.

– Гляди у меня: если опять у малышей отберешь еду – ругать тебя буду. Все поняла? Ты же вон какая здоровая, можешь найти себе что поклевать, а где, скажи вот мне, они, сироты, возьмут, кто позаботится? Кыш!

Ворона словно понимала женщину – послушалась: взмахнула крыльями и перелетела на соседнее дерево, откуда так же не переставала следить за котятами и Натальей Титовной.

В это время на крыльце показалась с пузатой сумкой новая соседка, женщина средних лет. Как ее звать-величать – Наталья Титовна не знает, живет она высоко – аж на девятом, последнем, этаже, и появилась тут совсем недавно: поменяла, говорят, двухкомнатную квартиру на трех. Имеет мужа и дочку-подростка, есть у них и довольно шикарная иномарка. Где работает эта женщина, Наталья Титовна также не знает, одно заметила, что каждое утро спешит куда-то она с туго набитой сумкой. Как вот и сейчас. Новая соседка задержалась около Натальи Титовны и котяток, брезгливо посмотрела на них, затем напустила на себя строгость и неожиданно ледяным голосом сказала:

– Разводите тут антисанитарию!

– Как это? – от неожиданности Наталья Титовна аж разинула рот: она надеялась, что новая соседка также посочувствует котятам, которые рано остались без матери, а та – видели как!.. Ударила, словно молнией.

– А ночами что они выделывают, коты эти! – лицо у новой соседки аж покраснело от злости, она поставила сумку перед собой: по всему видать – тяжелая, а может, просто собралась долго воспитывать Наталью Титовну. – Спать людям не дают. Свадьбы тут, видите ли вы их, ладят. Я на девятом этаже живу, и то слышу. Это непорядок.

– Подождите, подождите, не горячитесь, – начала успокаивать соседку Наталья Титовна. – А я вот на втором этаже, и мне коты не мешают. Сплю. Не слышу их. Ага. Сплю и не слышу.

– И спите себе, а я вот не могу! Развели тут зверинец. А собак сколько! Боже, и что за люди в этом, теперь уже и моем, доме?! Господи! Там-то, на проспекте Космонавтов, где я жила раньше, такого нет. Но было! Я, я навела порядок. Теперь меня там вспоминают, уверена, все хорошим словом. А как же иначе?!

Наталья Титовна вдруг почувствовала, что пересыхает во рту, и какая-то горечь жжет, казалось бы, внутри. Все же она нашлась, что сказать:

– Не ожидала я от вас, женщина, такой злости. Вы же сама мать. А котята – сироты… Неужели вам не жаль их?

– Если жалеете, заберите домой! – покачиваясь из стороны в сторону, новая соседка пошла по своим делам, и когда проходила под кленом, на котором сидела ворона, та каркнула: – Кар-р!.. – Новая соседка от карканья вздрогнула, не сразу, а только сообразив, в чем дело, запрокинула голову на дерево, потом глянула на Наталью Титовну и зло упрекнула: – Вот, получайте! Кормите, кормите и ворон!.. Они за вашими котятами доедят. Нет, я так не оставлю все это!..

Настроение было испорчено, однако Наталья Титовна не особо обращала внимание на все это, а начала успокаивать котят, словно и те слышали злую тетку и понимали все, что она сказала о них.

– Не слушайте вы ее, ешьте, ешьте. Возьми, говорит, к себе в квартиру, если так любишь… Это вас, мои хорошие, сказала, чтобы я взяла. Я бы взяла. Место есть. А потом что буду делать, когда подрастете? Прокормлю ли я вас? Да и привыкну, а когда особенно близки станете, то отрывать потом от сердца больно будет. Знаю. А так вы на свежем воздухе кувыркаетесь-развлекаетесь, травку, которую надо, найдете, по деревьям полазаете… А у меня что? Особой радости мало будет… Жилье как жилье… Четыре стены… Кровать, стол… Телевизор – и вся радость… А тут еще такая оказия, мои хорошие: болею я часто, бываю в больнице… А кого попрошу, чтобы за вами присмотрел и накормил? Некого. Сын пьяница, ему ключи не доверяю, а мужик, Степка, умер, ирод… А так, когда на улице, с голода не умрете… Тут и мусорка рядом… найти, говорят, можно то да се из еды… Вам бы подрасти только скорей… на ноги стать… А та тетка с девятого этажа набросилась на вас, как вчера ворона… Вороне – простительно: сама голодная… А ты же, соседка, – человек, так не будь вороной, не отнимай у котят еду… Живое ведь… Неужто не больно? Пусть ворона не понимает… А человек должен бы… должен бы человек…

Ворона, словно услышав и поняв слова женщины и на этот раз, каркнула и полетела прочь. Котята, налакавшись молочка с хлебом, стали развлекаться. «Что с них возьмешь – дети же», – умиленно улыбнулась Наталья Титовна. Она подняла порожнюю миску, посмотрела еще раз на котят, которые спрятались уже в клумбе – только по тому, как шевелятся лилии, ромашки и цинии, можно было догадаться, где они, и заспешила пить чай. За столом опять вспомнила новую соседку: «Надо же быть такой!.. Ай-я-яй!» Не выпуская из руки чашку, Наталья Титовна пошла на балкон. Отпивая короткими глотками холодный чай, она поискала глазами котят. Цветы стояли неподвижно. «Спят», – подумала женщина и тут увидела, как на то место, где некоторое время назад стояла миска с едой для котят, прилетела ворона с куском чего-то в клюве, посмотрела по сторонам, а потом положила принесенное на траву и села на козырек крыльца. Сидела и не сводила глаз с куска колбасы, как успела заметить Наталья Титовна: ждала, надо полагать, котят. Словно и она знала, что те – сироты, и их надо окутать теплотой и заботой.

На глазах Натальи Титовны показались слезинки. Она посмотрела на ворону, их взгляды встретились.

– Прости, – сказала женщина птице. – Ты знаешь, за что…

Круглый стол

Солнце по пояс забралось в низкое редколесье, которое в последнее время как-то нежданно-негаданно, словно чубчик у мальчугана-озорника, появилось на Леоновом яру.

Солнце было красное – будто нарисованное.

Степан Шульга смотрел на ослепительно-яркий солнечный полукруг, и душа у него радовалась: завтрашний день обещал хорошую погоду, и он намеревался доделать наконец-то круглый стол. А доделать надо обязательно – из города приедет старший сын Михаил, а из соседней деревни дочь Клавка, позвонил им давеча. И Шульга намеревался поговорить с детьми за круглым, так сказать, столом. По всем меркам семейного протокола. Садитесь, мои родные, будет разговор. Начистоту. В угол, Клавка, не спрячешься. Стол – круглый. Смотреть в глаза!

– Как раз им тут, за моим столом, всем места хватит, – показывал рукой на свое творение Шульга. – Вот тут посажу Клавку, чтобы поближе была ко мне, развратница. Ну, а Михаил, где сам пожелает, там пусть и садится: он имеет право выбора, потому как путевый. А дочке в глаза гляну, задери ее нечистая!.. Казалось бы, из одного теста дети, а какие разные…

Жена, Полина, молча слушала своего деда и где-то в глубине души, хотя и соглашалась с ним, однако всё никак не могла понять, зачем он, старик, смастерил этот круглый стол, ведь можно было и в доме сесть и поговорить с Михаилом и Клавкой, а он, почем зря, столько времени убил. Но она знала своего Шульгу хорошо: надумает что делать – не перечь, от своего не отступит. Поэтому только слушала его и молчала.

– Будет судный день, наконец! – не мог успокоиться Шульга и накрывал свой стол клеенкой, новенькой и цветастой, которую специально привез из Быхова.

Детей своих Степан вызвал на субботу – как раз в этот день, рассчитывал он, у них меньше забот, как-никак выходной – выберутся, никуда не денутся, а чтобы подстраховаться, чтобы не было никаких отговорок, придумал – прости, Полина! – причину: болеет мать и очень просила приехать. А то, возможно, не успеете. Тогда будете укорять себя всю оставшуюся жизнь. Думайте!

Степан и Полина стали ждать детей. Непростое это дело – ждать. Вроде и знаешь, когда та суббота, до нее далековато еще, а нет-нет и поглядываешь в сторону дороги, что ведет от шоссе в деревню: не идет ли кто из своих? Не едет ли? А вдруг?.. Может, кто и раньше надумал из них выбраться, необязательно же придерживаться назначенного дня.

Пока нет, не видать.

У Степана и Полины родилось трое детей. Первый Михаил, Сергей на два года моложе, потом родилась Клавка. Сергей уехал в свое время на заработки в Караганду, там женился на девушке-сибирячке, но семейной жизни не получилось: говорят, вроде как нагло, откровенно изменяла сыну жена, он не выдержал всего этого и наложил на себя руки. Ну, и чего ты добился, Сергей? Об этом иной раз думал Степан, и тогда он еще острее чувствовал свою вину за то, что потерял сына. Знал же, знал, что и как в Караганде, с ним там был и сын соседа, потому шило в мешке не утаишь, однако не решился поехать в неблизкий свет, не осмелился, хотя и надо было бы. Надо. Смотришь, и привез бы он Сергея домой, и жил бы тот… Трактористом он в шахте работал… Сел бы и тут на трактор… «Прошляпил, одним словом, сына, – упрекал себя Степан Шульга. – Не упустить бы теперь Клавку…»

Шульга сидел за круглым столом, поставив свои острые локти на цветную клеенку, и представлял… Представлял, будто бы они, дети, все в сборе, на своих местах. Тут Михаил, тут Клавка… Там был бы Сергей, но его нет и не будет, старик уже в это начал верить. Он даже подымал на каждого из них свой тяжелый, свинцовый взгляд, держа паузу, и говорил Клавдии:

– Начнем с тебя, красавица. Давай, объясни вот нам всем тут, как докатилась до такого, что про тебя вся наша деревня только и говорит паскудство всякое, не сказывая уж про твои Сидоровичи, где ты сегодня не живешь, а прозябаешь. Стала человеком последнего сорта. Давай, давай, Клавка! Судный день! Говори!.. Видишь, я и брата твоего, Михаила, вызвал. Для положительного примера. Может, хоть он на тебя подействует, а?

И Клавка вроде бы сперва краснеет, а потом делает вид, что ничего не понимает: я, мол, за здорово живешь попала за этот круглый стол, извините – до свидания. Я хорошая. Я не такая. Наконец спрашивает:

– Ты о чем это, папа? – и прикрывает ладонью свой беззубый рот.

– Как о чем? А о том, дочка, как хоронили твоего мужа, Петра, вот о чем я…

– Хоронили. Ну, хоронили… Умер ведь… И ты же был… сам видел…

Степан прикрывает глаза широкими шероховатыми ладонями:

– Лучше бы я там не был и не видел, хотя мужик у тебя был неплохой, – отрешенно проговорил Степан. – Я же тогда, дочь ты моя, едва от стыда не сгорел. От кого, от кого я услышал тогда те слова?! Если бы не слышал своими ушами и не видел своими глазами, а если бы люди передали, – не поверил бы!.. Никогда бы не поверил!.. Ты слышишь меня, дочка?!..

– А что, что она сказала? – смотрит на Степана Полина, вроде не знает: заступиться, конечно же, хочет за дочку, душа материнская мягкая, добрая.

А Степан продолжает:

– Утром опохмелиться просит твоя дочь – вот что она сказала. Михаил, ты не был на похоронах, так послушай. Я и не знал, что у меня дочка так пьет – моднее горького пьяницы-мужика. Баба просит опохмелиться! Когда такое было? Люди, что с нами делается?! Муж, Петр, значит, в гробу, а она ищет, чего бы выпить. От хозяйки водку попрятали, это же надо! Не дадите, говорит, опохмелиться, гроб переверну. Слышали? Гроб! С покойником! С Петром! Переверну, говорит!.. И пытается, и примеривается, как бы действительно опрокинуть… Каково, а?

Михаил вроде бы тихо спросил:

– И что, дали?

– А куда денешься? Дали. Налили.

Тут и Полина подсказывает:

– Всего один шкалик.

Шульга, в очередной раз посмотрев в сторону шоссе, сам себе сказал:

– В Евангелии сказано: дети должны уважать и бояться своих родителей. А у нас?

… Минула суббота, а Клавка так и не приехала. Приехал один Михаил, у него своя машина, поэтому он долго выкладывал из багажника пакеты, даже выставил мангал и банку с замаринованным мясом.

– Будет шашлык, отец!

Ужинали за круглым столом. Шашлык получился вкусный, он щекотал своим пряным запахом нос старого Степана, но в горло не лез: горе все же в семье, тут не до вкусной и сытной еды.

Назавтра поехали к Клавке. Полину не брали – у нее больное сердце…

Круглый стол так и не пригодился Степану. Зимой Клавка напилась и уснула у колодца, в каких-нибудь пяти шагах от дома. «Этого и надо было ожидать», – охарактеризовал тогда грустную новость старик и прежде, чем поехать на похороны дочки, взял топор и порубил стол. Когда крушил стол топором, высоко подымая его над головой, то приговаривал:

– Раньше надо было этот стол сделать! Раньше! Тогда бы, может, и Сергей живой был! И Клавка жила бы, не упустили бы!.. Вот когда надо было этот стол сделать… Вот когда… А то все откладывали на завтра, на послезавтра. Все некогда было. То трактор, то посевная… Ничего откладывать нельзя. Проспали детей, одним словом… Проспали… Полина, ты слышишь меня? Нас, нас бить надо было! Плетью! – Шульга высморкался, отбросил в сторону топор. – Забирай дрова, баба. Они будут хорошо гореть… Это не простые дрова, это особенные дрова – они из нашего круглого стола… Одна польза теперь от стола – небо коптить. Все надо делать в свое время. И столы. Как же – президенты люди разумные: созвонятся и заседают. Сразу, когда надо… Не ждут с моря погоды. Спасибо, президенты! А я опоздал… Прости, Сергей… Прости, Клавка…

На месте круглого стола теперь ничего нет.

Несведущий человек даже не догадается, что когда-то он тут вообще был и вселял благие надежды старому сельчанину Степану Шульге…

Жало

По шиферной крыше дачного домика монотонно барабанили капли дождя. Разорванные в клочья свинцовые тучи висели на небе дырявым решетом. Сиротюк в который раз выглянул в окно: ну, как там, на улице? В лужах, что образовались в неглубоких выбоинах на узкой – как проехать – дороге, пузырилась вода. Никого из людей. Да и кто в такое осеннее ненастье будет выходить из дома без особой нужды? Сиди себе спокойно, дачник, в тепле и уюте, подбивай результаты: что выросло в этом году, что не уберег от жары и вредителей, строй планы на следующий год. Сиротюку же было не до всего этого – его вызывали в город, и кроме поездки ничего в голову не лезло. Там ждут. Сказали строго, чтобы приехал, и никаких «нет», ведь два раза наведывались к тебе, уважаемый, сами, и лишь поцеловали замок. Пригрозили даже административным взысканием… Но как поедешь, если с самого утра идет дождь? Если бы имелся свой транспорт, тогда другое дело. А так пока доковыляешь до автобусной остановки – промокнешь до нитки, никакой зонтик не спасет: ветер то и дело подхватывает струи дождя и крутит ими, как хочет, поэтому не оставит на одежде сухого места. «Вот тебе и толстосум, вот тебе и куркуль!.. А своего транспорта нет. Пчеловод, называется. Тридцать семь ульев…» Злясь, Сиротюк сдвигал брови на переносице, хмурил лоб и думал: «А кто же из них, соседей по даче и покупателей меда, действительно мог подсчитать те ульи? И когда? Вроде же никто не проходит дальше порога…» Да и кто он, тот доброжелатель, который написал про него в райисполком, который донес, что Сиротюк, значит, вместо пяти ульев, вроде бы как разрешенных по закону, держит их на тридцать два больше? Кому глаза он мозолил своими пчелами? И вообще, существует ли такой закон или писака взял его с потолка? Хотя нет – из райисполкома также что-то говорили про те пять ульев. Хорошо еще, что попросили приехать одному – без них… А то было б!

Сиротюк в Гомеле оказался после окончания института, работал инженером на Сельмаше, а когда заболел и врачи посоветовали найти более спокойное занятие, он устроился в заводском санатории-профилактории слесарем. Там, на природе, и вспомнил об отце-пчеловоде, которому еще мальчуганом помогал мастерить улья и ухаживать за пчелами. Отец в то время был еще жив, и Сиротюк поехал к нему на Минщину не просто навестить, что он делал, надо признать, довольно часто, а с конкретной целью – поговорить насчет пчел: мол, появилось желание и есть возможность (построил наконец-то на дачном участке домик!) заняться серьезно пчеловодством. Отец, конечно же, одобрил желание сына, пообещал в первое время помочь – дать несколько ульев с роем, ну, а там, сын, ты и сам пойдешь, руки у тебя золотые, наделаешь ульев. Он и наделал. Хотя и непросто было: семья как-никак, ей внимание также нужно, да и за работу в санатории держался – как без работы. Рассуждал: выйду на пенсию и займусь тогда пчелами основательно. Но пока та пенсия, он как-то неожиданно и для самого себя, и для окружающих заставил ульями все, что только можно было. Но их же, ульев, никто не видел. Они были всегда под крышей. Пчелы летают, мед продает всем желающим значительно дешевле, чем на базаре, да и лучшего качества, без штукарств, и все вроде бы довольны: спасибо за мед, Сиротюк! Даже из города заказы поступают.

И вот этот вызов в райисполком, кабинет он не запомнил, там подскажут.

А дождь не перестает…

– Поеду! – решает наконец Сиротюк и умышленно говорит громко – чтобы и пчелы слышали. – Поеду!.. А вы тут побудьте без меня. Я им так и заявлю, в райисполкоме: а кому погано от того, что у меня пчел много? У нас тут три тысячи дачных участков, а пчелы только у меня. Ну и что, коль свыше нормы? Председатель же местного колхоза похвалил меня и слова благодарности сказал: «Если бы не вы, Степан Николаевич, то мы и не знали бы, что делать. Раньше пчел много было, мы и горя не знали, а сейчас люди ленятся их держать… А как же без пчел нам, хлеборобам, обходиться? Это ж только благодаря им у нас урожаи и гречихи, и яблок, и ягод… да все есть. А если бы они не опыляли ту же гречиху? Ели бы мы кашу?»

Сиротюк начал одеваться. Он окончательно осмелел, его уже не пугал дождь.

– И еще скажу там, в райисполкоме, – мужчина повернулся лицом к пчелам, – что перечислил значительную часть вырученных за мед денег в детский дом. Справки, правда, на руках не имею, ведь не хватило совести требовать ее, справку. Это было б, как в газете вычитал: вот вам, друзья мои, деньги, а вы потом назовете детский дом моим именем… Но что было, того не отнимешь: помогал и еще помогу. А также школу ремонтировал, в которой внуки учатся. Этого мало разве? – Он выдержал паузу, подошел к зеркалу: – Тогда добавлю, коль им этого мало: а что, скажите, не ваша ли заслуга, пчелы, что не пью и не курю? Лучшего нарколога, чем вы, не существует… И, может, меня не штрафовать надо, а хвалить, в пример ставить, что вместе мы спасаем сады и посевы, а? Ну, поехал я… А что там скажут – скажу и вам… Надеюсь, вернусь живой и здоровый… Хотя и дадут, чувствую, взбучку… Как понести, дадут… Что-что, а это у нас умеют. Конечно, если не утешать себя, а признаться искренне, то вина есть… Однако ж кто думал, что можно, что нельзя, когда брался вас разводить?.. Возможно, тогда еще и законов таких не было?..

По дороге к автобусной остановке Сиротюк вспомнил про пчелиное жало. «Интересно, – рассуждал он, – пчела, ужалив человека, гибнет, а человек, ужалив человека, живет и радуется-потешается, видимо, что кого-то ужалил… на седьмом небе от счастья… Вот и теперь, возможно, смотрит он в окно, сидя в сухой и чистой комнатке, видит на улице меня, дурака старого, которому больше, чем другим, надо, и аж подпрыгивает от удовольствия: «Пчеловода наконец-то на ковер вызвали! Так ему и надо! Не будет денежки загребать лопатой! Наша взяла!..»

Автобуса еще долго не было. Задерживался.

Не было и козырька на остановке, где можно было бы укрыться от дождя…

Зато хорошо было под крышей пчелам Сиротюка. От этого – и ему самому.

Сад

Почти двадцать лет назад это был его сад. Одна груша, бэра, остальные деревья – яблони: титовка, анис, ранет, штрифель, белый налив… И, конечно же, антоновка. Без этой яблони вроде бы и сад не сад. Заметно постарели все деревья, но живут. Ну, а вот о том, что были некогда в саду Бориса Ивановича сливы и вишни, сегодня вообще ничто не напоминает: их выкорчевали сразу же, как снесли дом. Посчитали наверняка не слишком серьезными, не иначе – сором, портящим только общий вид. Да и ухода они требуют. А так деревья можно подрезать раз-другой на году, траву между ними скосить – и порядок… и далеко видать… Сад-сквер, одним словом, сделали коммунальщики. Ну и на здоровье, как говорят. Окружен он с одной стороны корпусами завода, с других – многоэтажными домами. И еще – дорогами.

Сад Бориса Ивановича слился с садами своих бывших соседей и получился один большой, гектара на три. Однако границы своего он сразу же определяет и, когда приходит сюда, подолгу стоит перед деревьями. Вон там, где сейчас тропинка, что ведет к мини-базарчику, когда-то стоял его дом. Крепкий дом, кирпичный, под шифером. В нем было пять комнат, и жили тогда под одной крышей двое сыновей и дочка с семьями, он, Борис Иванович с женой, и не было тесно. А потом, как только дом пошел под снос, все получили отдельное жилье. И что интересно, распались все семьи, снохи и зять начали разводиться-делиться. Старик понял позже, почему так произошло. Всех вместе держал дом. Была маленькая коммуна, где были свои законы, был один – он – хозяин, командир, и хорошо ли плохо, однако жили они по каким-то неписаным законам о единстве, верности и преданности всему, что происходит тут, в этих стенах. Другая же сторона медали, рассуждал Борис Иванович, прячется в том, что девки его сыновьям попались из деревень и им, пожалуй, важно было найти в городе не любимого человека, а – прописку. Чтобы зацепиться за город. Поэтому и маскировались до поры до времени.

Удивительно сегодня Борису Ивановичу: там, где была уборная, теперь вон разложили пожитки бомжи. Патлатые и чумазые люди ковыряются в своих вещах, о чем-то галдят, а потом разбредаются кто куда, только один из них остается под яблоней – караулить нажитое. Пройдет, может, час времени, и эти люди, не обращая внимания на прохожих, будут пить вино и закусывать яблоками, а потом лягут – вповалку – отдыхать. К ним привыкли. До них нет никому дела. Бомжи – что с них возьмешь?

Борис Иванович сегодня издали наблюдает за этими опустившимися людьми, а вчера подходил к ним поближе, и, когда один снял с ноги ботинок и начал сбивать им яблоки, старик не выдержав, заступился за дерево:

– Что ж это ты делаешь, дедушка?! – назвал того умышленно дедушкой, на самом деле это был сравнительно молодой человек, только грязный и давно не бритый. – Ты ее, яблоню, садил разве?

Бомж ничего не ответил, но и не перестал сбивать яблоки, которые через раз вместе с листьями и мелкими ветками летели на землю.

– Ты что, глухой? – напомнил о себе старик громче.

– А вам что, жаль яблок? – бородатый повернулся наконец к Борису Ивановичу и сказал, на удивление корректно и вежливо: – Их вон сколько на дереве! Тряси и ты, если не ленишься, дед. Всем хватит. Или у тебя обувки нет? Могу дать. У меня в сумке запасные туфли есть – сегодня подобрал на мусорке. Раздаю свой гардероб хорошим людям. Бросай, старик. Смотри, как это делается! – ботинок опять полетел на дерево. – Нам же что-то жевать надо. А ты как думал? Спасибо тому человеку, который вырастил этот сад!..

– Они же совсем зеленые! Дайте хоть налиться, окрепнуть плодам, нехристи!

– Нам хороши будут. А зрелых я тут никогда и не видел, – бородатый нагреб в сумку яблок, которую приставил тут же к дереву, и сел рядом, затем вытер яблоко о замасленные брюки и начал грызть.

Борис Иванович хотел сказать, мол, что сам он видел тут зрелые яблоки, да такие вкусные, что другим и не снилось, но смолчал. Сам же подумал: «Дадут, жди, поспеть они яблокам… Зеленые пожрут… Что люди, что черви…»

Забыв на время о бомжах, Борис Иванович обратил внимание на мужчину с мешком. Тот приехал в сад на велосипеде и с длинной палкой, на конце ее имелся крючок. Он тут же начал трясти дерево, и яблоки посыпались на землю, как град. Мужчина ему показался знакомым. Может, ошибся?

– Ого! – заметил находчивого яблокосъёмщика и бомж. – Рационализатор! Да с мешком, гляньте! Неужели начали уже принимать яблоки? Он же нас оставит без заработка!.. По миру пустит!.. Без штанов оставит!.. Такой шустрый, гляньте вы на него!.. Надо принимать меры!.. Неотложные!.. Полундра-а-а!..

Бомж вскочил и бросился, забыв о своих пожитках, к мужчине с палкой, и Борис Иванович видел, как он махал перед съемщиком яблок руками, что-то доказывая тому. А потом они начали толкаться, наконец сцепились, а когда бомж полетел на вытоптанный под яблоней дол, мужчина, как ни в чем бывало, опять начал трясти яблоки. Бомж не имел намерения сдаваться, он заложил в рот два пальца, протяжно и звучно свистнул, и вскоре прибыла подмога – двое таких же, как он, небритых и грязных. В итоге мешок был отобран, трофеем бездомных стала и палка.

Борис Иванович подошел поближе, и теперь он мог слышать, как мужчина, садясь на велосипед, пообещал выкурить всех бомжей из этого сада.

– Подожди, Герасимович! – неожиданно для самого мужчины и еще более наверняка для бомжей, Борис Иванович приказал тому не торопиться ехать. – Задержись! Ты что, меня не узнаешь, а, сосед? Ай-я-яй!.. Нехорошо как!..

Герасимович послушался, однако признаков радости на его лице Борис Иванович не увидел. Более того, пренебрежительно глянув на бывшего соседа, Герасимович ворчливо спросил:

– Ну, а тебе чего?..

Борис Иванович хорошо знал этого человека. Герасимович был чуть моложе его, всю жизнь работал на железной дороге, и с того времени, как снесли их дома, они мало виделись. И то – мельком. Герасимович не желал почему-то сам контактировать, разве ж это скроешь, и при каждой мимолетной встрече или отворачивал голову в сторону, или просто делал вид, что идет и не замечает его. Иногда Борису Ивановичу хотелось расспросить, как живет, чем занимается на пенсии, кем стали и как живут его три дочки, однако, зная трудный характер Герасимовича, не осмеливался первым начинать разговор.

И вот теперь, глядя ему, Герасимовичу, в глаза, он припомнил, как двадцать лет назад, когда стали разрушать дом, тот пустил в ход бензопилу «Дружба» – и вскоре все плодовые деревья были повалены, а Герасимович, довольный, потирая тогда руки, захохотал:

– А ты что думал, Борис Иванович, я лишь бы кому свой сад оставлю? Растил, пестовал, и коту под хвост? Не-ет!.. Не-ет!.. Мне чужое не надо и свое не отдам. Так что подумай, сосед. Подумай. Если хочешь – дам пилу. Ну, так что? Дать пилу? Решил? Смотри, как хочешь… Твое дело. Только я представить не могу, что все, кому не вздумается, будут моим садом пользоваться. А ты – как хочешь!..

Их взгляды опять встретились.

– Мужики, – посмотрел Борис Иванович на бомжей, – верните этому человеку мешок и палку. Пусть наберет яблок. Хоть и незрелых – зеленых… Только зачем они тебе, Герасимович?

– Да пошел ты! – рявкнул, как укушенный, Герасимович и, забрав палку и мешок, покатил перед собой велосипед…

Бомжи занялись своими делами, а Борис Иванович все еще стоял на одном и том же месте и ломал голову: действительно, зачем ему, Герасимовичу, понадобились эти зеленые яблоки? Неужели он жалеет для людей и чужие, как пожалел когда-то свои? Он что – просто их уничтожает, чтобы никому не достались?

Этого понять Борис Иванович не мог.

Там зимы не будет

Сизо-красный, с золотистыми отметинами петух уже топтался на своих шишковатых ногах перед крыльцом. Было рано, только в той стороне, откуда всегда в погожий день, понятное дело, неторопливо выползает-выкатывается из-за леса солнце, чуть посерело небо, однако на снежном покрове все еще лежала густым одеялом тьма.

Только-только бралось на день, а ему не спится. Одно слово – петух. Хотя тому и некого, казалось бы, будить, однако свое дело горластый знает: прокукарекал и на этот раз голосисто, задорно: вставай, мол, хозяин, поскольку кур свел, то и тебе незачем спать, а я умираю от скуки. Выходи, поговорим. Вдвоем веселее будет. Слышишь, хозяин?

Степан Онуфриевич вынес нетерпеливому петуху завтрак – добрую горсть пшеницы в круглой банке из-под селедки, поставил перед петухом, однако тот не спешил клевать, а словно старался заглянуть хозяину в глаза: наклонял голову то в одну сторону, то в другую, а потом еще какое-то время терся у ноги, отходил и хлопал крыльями, довольный: ага, так и дам я тебе спать, уважаемый!

– Ешь, ешь, Петя, – добродушно говорил Степан Онуфриевич. – Ну что ж поделаешь, когда судьба у нас такова, почти одинаковая? Держись, братка. Мы ведь мужчины. Перезимуем, а там весна, я тебе невест из города привезу. Оживешь возле них. Мало осталось ждать. Ешь, ешь. Не гляди на меня так сердито. Я вчера в магазине, между прочим, колбаски купил. Тебе просо. Все теперь в магазине есть. Пойду тоже позавтракаю…

Позавтракать, однако, Степану Онуфриевичу не пришлось. Только он переступил порог дома, как благозвучно запел полонез Огинского мобильник. «Кто бы там мог быть?» Беспокоил сын Онуфрий. «Чего это он в такую рань? Может, случилось что?» Степан Онуфриевич не без волнения поднес к уху телефон. Поздоровались. «Ты где, сынок?» – «Почти дома я, батя. Три километра каких не доехал до тебя. Скользко, машину занесло, и я влетел в канаву. Перед самой Дружбой. Но ты не волнуйся, все хорошо. И со мной, и с машиной. Снег свежий, мягкий. Но выбраться сам не могу… Сел сильно. Сходи, батя, попроси Витю Бородкина, пусть дернет своим «Беларусом». Одним словом, ты меня понял. Жду». – «А чего ты надумал вдруг так рано и в такую погоду ко мне? Снегу же намело – света белого не видать. Неслух ты, Онуфрий!»– «Чего-чего? Да за тобой же еду».

Степан Онуфриевич оторвал мобильник от уха. «За мной он едет. Ну, и что ты ему, сыну, скажешь? Дал же от ворот поворот, а он, видите ли, все равно свою линию гнет. Боится, что замерзну я тут один… Я ж и говорю: неслух…».

Витя Бородкин и его Онуфрий были ровесниками и друзьями, Степан Онуфриевич учил их с первого по четвертый. За одной партой сидели. Когда шел к трактористу с просьбой, вспомнил, как Витек во втором или третьем классе поднял руку на уроке, чтобы попроситься по нужде, а он, учитель, подумал, что тот хочет отвечать и вызвал его к доске: «Ну, давай, покажи нам, Витя, как надо решать пример…» Мальчик не стал возражать, пошел к доске, ну а потом произошло то, что произошло: он, бедняга, часто затопал ногами, напрягся весь, перекосился от стыда перед одноклассниками и от своей беспомощности, а на пол потек ручеёк из его сандалика… И смешно сегодня вспоминать об этом, и грешно… Но вот что хорошо: ученики потом как-то сразу забыли этот неказистый случай, не тыкали пальцем в одноклассника, а сделали вид, что вообще ничего не произошло. Так, мелочи. С кем не бывает. «Молодцы, ребята», – подумал тогда о своих учениках Степан Онуфриевич.

По-разному сложились жизненные дороги у Онуфрия и Виктора. Каждый из них выбрал профессию своего отца: Онуфрий закончил университет, живет в областном центре, преподает белорусскую литературу в гимназии, а Витек стал трактористом. Спокойный и некичливый, он бы поспешил на выручку каждому человеку, который попал в такую ситуацию, в которой оказался сын учителя-пенсионера, а тут – Онуфрий!.. А перед этим Виктор, выглянув на стук в окно и узнав Степана Онуфриевича, ускоренным шагом вышел на крыльцо. Выслушав его, Витек заулыбался, пошутил:

– А я думаю, чего это нос у меня чешется? Чует, холера. – Он умел пошутить, а потом предложил раннему гостю войти в избу, поскольку холодно, а когда тот отказался, торжественно заявил: – Задачу, одним словом, понял. Будем думать, как ее выполнить. Как знал: вчера всю соляру слил в бак, чтобы утром кашей не стала, потому проблем не вижу. Друга надо спасать. Хотя, возможно, и по шапке получу… Однако шапок может быть много, Онуфрий – один. Надо и мне, кстати, его мобильник в свой занести. Но это – потом. Бегу во двор и еду!

Степан Онуфриевич не видел, а слышал, как покатился трактор от Витькиного дома в сторону Дружбы, за которой ждет освобождения из снежного плена сын, а он сидел на табуретке и чистил картофель. Надо готовить завтрак. Парни ж приедут. Хорошо, что палку колбасы сыровяленой купил вчера. Есть сало, огурцы, помидоры, капуста. Банка селедки. Ну, а что еще надо им, мужикам? Имеется и поллитровка, но они же оба за рулем, а самому и так хорошо. Он представил, как Онуфрий и Виктор будут вместе уминать за столом предложенные им блюда, и на глазах показались слезы. Они, парни, и раньше любили вместе поесть. Только тогда готовила им мать, она была мастерицей по кухонному делу. Поставит на стол снедь, а сама сядет напротив, щеку подопрет рукой и любуется парнями: видели, аж носы вприсядку ходят! Здоровыми растут, значит, коль такой аппетит. Это и хорошо. Старухи нет уже почти пять лет, постарел, заметно сдал и Степан Онуфриевич. Годы же – почти восемьдесят пять, от них не убежишь, не спрячешься. Болеет, бывает и такое. Этот мобильный Онуфрий и приобрел ему, привез и заявил, шутя: «Буду держать тебя, отец, на прицеле. Теперь ты от меня не спрячешься». Контролирует, одним словом, Степана Онуфриевича сын. Старик сперва упрямился, думал, что телефончик этот будет требовать много денег, зачем он ему, а потом почувствовал, насколько тот удобен и необходим в повседневной жизни. То дочь потревожит, поинтересуется, как здоровье, она минчанка, то самый старший сын Микола; тот звонит реже, ведь живет в Москве. Но – звонит. Онуфрий же, средний, ближе всех, поэтому он чаще и гостит в отцовском доме.

И вот – едет забирать его в город. Степан Онуфриевич сразу же вспомнил о петухе. А его куда девать? Соседке разве что отдать, чтобы до весны подержала? Она-то согласится, женщина хорошая. А когда вернется из города с цыплятами, а он вернется обязательно, тогда и заберет назад, чтобы водил свой куриный хоровод. Армии без командира не бывает.

Пока Степан Онуфриевич ждал сына, о многом передумал. Однако так и не решил твердо, ехать ему в тот город или нет. Там же, рассуждал он, зимы не будет. И как это он раньше не подумал об этом?! Ну и в самом же деле оно так. В квартире всегда – круглые сутки – тепло, Онуфрий с женой и дочкой живет на седьмом этаже, там и снега даже в окно не увидишь, не говоря уже о чем-то другом. Так и просидишь в тепле – как в Африке той. Да и от скуки умрешь. С одной стороны, хорошо, что сын и сноха проявляют заботу о нем, а с другой – вычеркнешь зиму из жизни. Тут же поутру надо и тропинку почистить от снега, и посмотреть, чтобы крыша не провалилась под его тяжестью, и в сад сходить надо поинтересоваться, как там деревья зимуют. Теперь зайцы ожили, голодны, то более молодые деревья могут и погрызть, хотя и обвязал еловыми лапками. А навалит снегу, как в прежние годы, то белякам будет где пировать: достанут, и делать нечего, крону. Прыгнул на сугроб – и лакомься сладенькими веточками. А вдруг у соседского мальчугана Мишутки конек затупится? Кто ему наточит его? Бабка Настя разве? Отец мальчика где-то собакам сено косит, а мать спилась, неделями дома не бывает.

Петух по-прежнему топал по двору, сплошь расцветил своими лапками свежий снежок. Он, похоже на то, чувствовал что-то неладное, потому привязался к хозяину: куда тот, туда и он. Только в дом не шел, понимал, туда ему нельзя, хотя, когда были в этом году самые крепкие морозы, и ночевал несколько раз он в прихожей, где хозяин поставил для него лукошко, однако петух облюбовал себе тогда место на спинке стула. Чем не насест? Теперь же, когда морозы спали, отлегли, он знал, где его место. Разумный все же он, петух. Поэтому и берег его Степан Онуфриевич.

Когда на мосту показалась наконец легковушка сына, сердце Степана Онуфриевича застучало чаще – готово было, казалось, вырваться из груди. И чтобы успокоить себя, он взял на руки петуха, погладил его сизо-красный гребень и сказал довольно громко и бодро:

– А мы так и скажем ему, Онуфрию: никуда мы не поедем, ведь там, в городе, зимы не будет… Так и скажем ему… Сын у меня умный… Он все же должен нас понять… Нам хорошо там, где есть зима. Особенно такая, как в этом году: морозная и снежная… Давно такой зимы не было у нас… Ну что ж, пошли встречать Онуфрия… К калитке пошли… Так и скажем ему… С тобой, Петя, и мне не страшно. Веришь? Все же – вдвоем… Поставим, поставим Онуфрия перед фактом: давай, скажем, нам зиму, тогда поедем. А где он возьмет ее в том городе? Пэк-мэк, и – руки вверх, и сдался!.. Ведь зима тут, где мы живем… А в городе зимы не будет… Не-а…

Столб

– Приехали. Приехали, столб, мы с тобой. Конечная остановка. Твоя и моя. Дальше транспорт не идет, – Степан устало свалил столб на землю, распрямил спину, на которой нес, едва ли не упираясь носом в дорогу, деревянный столб-указатель, на прикрепленной к которому жестянке было написано черной краской: «Круглица». – Полежи пока. Отдохни. Настоялся. А все же у тебя неплохое занятие было, а? Не просто стоял – людям показывал, где наша деревня… где Круглица. Как милиционер на городских перекрестках. Туда, туда, граждане, шуруйте. К Степану… к Mapycе… к Лидке… Ну что, встанем? Или полежишь еще? Ну, полежи, полежи. Земля теплая. Я тоже посижу. – Он сел на столб. – Тебе вот, как другу, откроюсь: сегодня также выпил рюмашку… чуток. – Дохнул на столб. – Слышно? Есть немножко, не защищай меня, не заслужил. Вчера же зарекся: все, Степан, перекрываю доступ дурмана этого в свой организм, а проснулся – хочется невмоготу, аж в середке все скрипит, как в старой телеге. Так приспичило, как будто за угол иной раз… И не победил себя – допил, чтоб ей, холера ясная, всю жизнь икалось… допил, ага, что со вчерашнего в бутылке осталось. Хотя у меня запас имеется. Спрятал надежно. От себя, получается. На черный день спрятал. А живут же люди и не пьют, стервецы! Они что – из другого места на белый свет повылезали? Так нет же! Такие же. Послушай, а может, мне и в самом деле бросить? Что скажешь? Тебе, говоришь, все равно. А мне – нет. Но это мы подумаем, столб. Повыше голову. Хотя что тут думать! Все – бросаю! Раз и навсегда! Кранты! Еду в больницу, беру рецепт… поглотаю таблетки, так и быть. Но только же ты, столб, – ша! Hи слова про это. А то разнесут. Люди такие. Хотя если у них аппендицит вырезают или грипп пристанет, – я сочувствую по всем правилам. Все: не пью! Дай пять! – Степан притронулся рукой к столбу. – Сейчас, сейчас я тебя, так и быть, перенесу на новое место. Хватит там одному стоять в белом свете. Поближе к людям будешь… Поближе к народу…

Степан не заметил, когда к нему подошла Маруся, он только услышал ее сиплый старческий голос – из-за спины она не без улыбки спросила:

– С кем это ты, Степан, болтаешь?

– Со столбом! – сказал убедительно, как-то гордо.

– X-xи, друга нашел!

– Зато он язык за зубами умеет держать. И не пьет. А я – все, бросаю. Мне теперь товарищ непьющий нужен – чтобы было с кого пример брать. Ясно?

Маруся похлопала в ладоши:

– Поздравляю! Неужели бросишь?

– Как пить дать. На полном основании завязываю. Уже, можно сказать, бросил…

– Тогда тебе люди памятник поставят. На самом видном месте. Где раньше церковь была.

– Мне памятник стоит, – Степан смотрит куда-то вдаль, задумчиво, серьезно. – В центре деревни. Где солдат голову склонил… а я, Маруся, прохожу другой раз мимо и боюсь ему в глаза глянуть. Стыдно… на товарища моего крепко солдат тот смахивает… на сибиряка Петьку Шиляева. Как с него лепили памятник… Нет Петьки, а я, хрен старый, живу. Тьфу! Все, не пью… можно сказать.

– Ну, если действительно образумишься и перестанешь пить, то купи расческу.

Степан снял кепку, поплевал на ладонь, пригладил редкие седые кудряшки.

– Костюм новый тоже купи. И женись, – не то шутя, не то серьезно советовала соседу Маруся.

– Ты что, сошла с ума? Это мне, Степану, еще и хомут на шею? Нет, не буду ни за какие пряники. С вами, бабами, только забота лишняя. Ты вот что, Маруся. Ты лучше помоги мне столб в беде не оставить.

– Зачем тебе этот крест? – пожала костлявыми плечами старуха.

– Не с тебя снял, – Степан подтянул столб поближе к забору. – Один стоит. Как сирота. А деревня наша теперь начинается вот отсюда… от моего дома. Запомни. Сжалась Круглица, как гармонь. Тут пусть и стоит.

– Пусть бы стоял, где власть поставила.

– Не место ему там! – строго сказал Степан и так глянул на Марусю, что той ничего не оставалось делать, как послушаться. – Не место! С собой столб не ровняй!

– Ну, как хочешь. Не тяжело, подержу.

Степан выкопал довольно глубокую яму, опустил туда столб, Маруся держала, а он присыпал его желтой землицей. Маруся, вздохнув, тихо, с горечью в голосе проговорила:

– Кому мы понадобимся – те найдут и без твоего столба.

– Сам понимаю: ему лучше стоять в городе, чтобы дети наши видели, в какой стороне Круглица… Не разрешат в городе воткнуть. Я бы натыкал этих столбов на каждом углу… Для Александров, Светок. Лидок… Вот… А может, по этому указателю, Маруся, и к нам придет счастье?

– Не пробовала. Не знаю, что это такое.

– Тебе тяжело понять, Маруся. Ты – баба. А вот мне иной раз хочется вернуться на тридцать лет назад, когда почти ничего не было на столе, зато много было за столом… Хм, Оля моя, как сейчас помню, балуясь, стекло в окне вышибла… Валенком. В самый мороз… А тепло все равно было в хате… Колька с дружком в соседнюю деревню в гости побежал… Метелица-а-а-а… Свету белого не видать… Ночь на дворе, а его нет. Всю Круглицу на ноги подняли. В лесу, в поле из ружья палили в небо. А он на печи в Гуте сидит… греется около трубы, как кот, молокосос, а! Клавка – так та сапоги утопила… весной картофель мерзлый собирали на пресные блины… земля всосала – не вытащить. Босиком так и пришла… еле ноги оттерли. А может, Маруся, счастье все же когда-нибудь заглянет к нам?

Маруся хмыкнула:

– Ну, если то счастье, какого тебе захотелось, то встречай. Едет. С бубенцами.

– А я верю! – выпучил глаза Степан. – Человек, получается, может возродиться, а деревня, значит, – нет?

– Я в такой философии не разбираюсь, – уступчиво-мягко сказала Маруся. – Держать столб?

– Хватит. Я давно его прикопал, – Степан помолчал, потом с легкой веселой улыбкой глянул на собеседницу: – И тогда опять придет праздник к нам. Песни… Танцы… Представляешь, Маруся?

– Нет, не представляю. Одичала я, видать.

Степан потрогал столб – хорошо ли стоит, громко и почти официально провозгласил:

– Так и я должен стоять! Как мой друг! Смирно-о!

– Ты что, Степан? Спятил?

– Нет, не спятил. Запомните: бывший плохой человек становится хорошим… авангардом, можно сказать! Прямо на глазах! А? – Он перевел взгляд на столб. – Ну что, родной? Видишь, как жизнь создана? Но ничего, я тебя в обиду не дам. И ни капли больше! Ни-ни! Все. Бросаю… вот только сегодня выпью за твое здоровье, столб, чтобы стоял ты прочно и долго на этой святой и грешной земле.

– И это говорит тот, который пить бросил? – с легким укором вздохнула Маруся.

Степан говорил, обращаясь к столбу, дальше:

– … и никаких! Понял? – затем обнял столб, поцеловал. – Обмыть же тебя надо, новосёл ты мой!..

– Ты же пить бросил! – Маруся в сердцах плюнула и решительно потопала от Степана и столба, а сама, похоже, еще и подумала: горбатого могила исправит.

– Когда это столб переносили с места на место, а? – опомнившись, крикнул вслед Степан. – Да пошла ты!.. – и к столбу: – Не обращай внимания. Баба она и есть баба. А мы – мужики! Погоди-ка! Погоди-ка! – Вскоре он исчез в своем дворе, затем вернулся с бутылкой и стаканом. – Сейчас… винца… чтобы стоял ты долго, чтобы тебе хорошо было тут… на новом месте. Плохо, что ты не пьешь… Придется мне и за тебя… Ну, будь здоров, столб! Живи! – Выпил, опять наполнил стакан. – После первой, как говорят, не закусываю. Кино смотрел… Ты же не видел, а я видел. После первой, говорит, не закусываю… Какой смысл в словах, а? Глубокий. Настоящий смысл. Ну, будь… – Опять выпил. – И после второй также не закусываю. Будешь стоять ты долго, столб. По тебе вижу. Мужик ты, а не какая-то там Маруська. Держись меня – не пропадешь. Шурупишь? Вижу, вижу. Эх, столб! Если бы ты знал меня раньше, то мы бы с тобой… ядрена в корень. Ух! Так и держаться, мужик! Хочешь, я тебе свою кепку отдам? На! Не жалко! Hоси! – Натянул на столб кепку. – О, так ты сразу помолодел лет на двадцать. Как парень стал. И не пьешь… Так ты совсем, елки-палки, жених. А что, могу и женить. С другой стороны деревни столб притяну. Рядом вкопаю. Стойте рядом. Общайтесь. Любитесь. Сделаем! Только, интересно, какого он рода, тот столб? Может, и баба он… Я немного прилягу, а тогда мы и сообразим это дело… Ты только напомни: могу подзабыть. Буду сватом я! – Степан, пошатываясь, добрался до скамейки и вскоре захрапел, а потом грохнул кулаком по дощатому забору. – Как везешь, бю… бю… бюрократ? С полки падаю. На поворотах полегче там!. Тебе понятно, обормот?. Тьфу ты! К сыну еду. В Крым… к Ваньке…

Проспавшись, старик посидел какое-то время на скамейке, отнес на подворье порожнюю бутылку и стакан, а потом вспомнил, что ходит без кепки, долго искал ее: нету. Еле слышно бубнил себе под нос:

– И куда она подевалась, зараза? Теперь же новую купить – без штанов останешься. Кто бы мог прихватить? Маруся? Лидка? А больше и некому у нас. Да и зачем она им? Яйца разве что куриные в нее собирать? – и вдруг заметил кепку на столбе, обрадовался: – Вот она куда забралась! Что, столб, поносить решил? Моя, дружок! Моя! Хотя и тебе она подходит, врать не буду. Но – моя. Прощай.

Не успел он натянуть кепку на голову, как услышал чуть ли не издевательский голос Лидки, третьего жителя Круглицы:

– Это ты, Степан, сегодня пьяный или нет? – та внимательно стала присматриваться к старику. – Что-то я не могу понять. Вроде бы и нет.

– Трезвый. Завязал, – на полном серьезе ответил Степан.

– Да ты всегда на одно лицо – попробуй разберись, какой ты. Не просыхаешь.

– Кто это не просыхает? – пряча глаза, сказал Степан.

– Лужа! – Лидка улыбнулась.

– Сухой. Сухой, Лидка! – Степан пощупал, не стесняясь соседки, то место, где у него иногда бывает мокро. – У-гу! А знаешь, почему сухой?

– Спал мало – не успел.

– Да нет! Чушь. Вино сухое пил – вот почему сухой. Понимать надо. А, до вас, баб, пока дойдет… ну, что надо? Косить?

– Кажется мне все же, что ты где-то сегодня накосился. С утра.

– Kоси, коса, пока роса, – неожиданно для самого себя вспомнил поговорку Степан, к месту вставил ее в разговор с соседкой.

– Ты вот что, Степан. Приходи сегодня… Ивана моего помянем. Годовщина, – растягивая слова, почти полушепотом сказала Лидка.

Степан одобрительно крякнул, почесав нос, бодро ответил:

– Буду, буду, Лидуся.

– Только не обижайся, Степан, но без вина помянем.

– Ёсттвою прости, а! – старик поднял с земли метелку, которой все собирался подмести у калитки, и тут же швырнул ее во двор. – Без вина помянем… Ишь! Тогда давай прямо вот тут, на скамейке. Я ведро воды вынесу. Кружку. И выпьем.

– Нет, за столом. Я приготовила ужин.

– Эх, бабы, такую вашу! Мужика помянуть – и без вина! Иван твой перевернется там, в могиле, от такого поминания!

– Ты разве не знаешь, что за человек Иван был? Пусть хоть теперь у меня на столе ничего не будет, – вроде бы оправдываясь перед Степаном, сказала Лидка. – Ты, я, Маруся – и помянем.

– Что делается, а? Что делается? До чего дошли! Докатились! Нет, я дружка своего закадычного поминать водой не стану, как того хочешь.

– И не вздумай припереться с бутылкой! Не вздумай! – решительно заявила Лидка.

– Мое дело!

– Тогда лучше не приходи!

– Как это – не приходи? – обиженно глянул на Лидку Степан.

– Степа, я же поминок этих вовсе не хотела делать. Я ведь сказала ему, когда живой был: умрешь, негодяй, забуду на второй день, так и знай. Он же у меня в печенках сидит, Иван. Вот тут сидит… – показала рукой, где у нее таится боль. – Марусю попросила, если раньше отойду, чтобы рядом с ним не хоронили меня: живой опостылел. Так что и со своей бутылкой не приходи.

– А я сказал Ивану: когда умрешь, не позабуду тебя, братка. Как я в глаза ему гляну? Каким способом? Ответь мне.

– А я тебе сказала, что сказала. Мы тогда с Марусей посидим. Без тебя. Вдвоем.

– Лидка, опомнись, не бери грех на свою душу! – предупредил Степан.

– Грех? Какой грех? Это пить – святое дело? Да? Пить? – вскипела Лидка. – А о других вы думаете, когда с бутылкой дружбу заводите, булькачи? О женах, о детях – думаете? Он вот меня одну оставил. Под старость. Я была ему нужна только молодая, здоровая. А теперь сама коси, копай, сажай. Ему хорошо: там ничего делать не надо, в гробу-то…

– Так иди и ты… туда, – криво как-то усмехнулся Степан.

– И я пойду, а куда же денусь. Отгулял, паразит, на этом свете – и пошел себе, а ты тут горбаться.

– Пей не пей, а сколько дано – столько и будешь корячиться на этом свете.

– Неправда! Она, она, зараза, его скрутила раньше, чем надо. И тебя то же самое ждет.

– Завелась, завелась, молотилка, – поморщился Степан.

– Это же никому не говорила, что он выделывал. Сам работать ленился…

– Так и хорошо тогда, что умер, – сказал и закраснелся Степан: плохо сказал.

– Да и какой же работник из человека, когда его на похмелье лихорадка бьет? А водку ищет. Мне надо было бы его сразу прогнать, когда молодой была. Ногой под задницу – вон! Как поженились только, он уже и тогда показал себя… Никому не рассказывала. Стеснялась… Теперь расскажу. Послушай. Самогон я выгнала – новый дом строить начали, людей угостить собиралась. Новоселье сделать. Радость же – новый дом.

– Это да. Особенно тогда, после войны, тяжело было строиться, – согласно кивнул Степан.

– Спрятала я самогон и на работу колхозную побежала. Лен теребили, как сейчас помню. А он дома остался – ставни подгонял. Работаю себе, ни о чем плохом не думаю, а он, паразит, все перештыковал лопатой в огороде, сено переворошил – искал ее, заразу… Я уже знала его повадки, грешок водился, потому и спрятала. Не нашел. Тогда что он делает, холера? Знал же, паразит, что самогон в большой банке был, налил в порожнюю банку чуть поменьше воды, поставил на стол, хлеба нарезал, луковицу положил, а сам смотрит, когда я на обед бежать буду. Только я порог переступила, он пьяным и прикинулся. Лежит и стонет. Оборвалось что-то у меня внутри, как только увидела, что половина самогона выпито. Руками всплеснула: «А такую твою! В корчи спрятала – и там нашел!» Натолкала ему хорошенько тумаков, за банку с водой – тогда же не знала, что там вода – и перепрятала. А сама опять на лен. Не успела порог переступить, а он к корчам, поразбросал их, нашел самогон и почти весь выпил. А?

Степан смеется до слез на глазах.

– Такое вот было у меня с Иваном новоселье, – горестно вздохнула Лидка. – Ты чего хохочешь? Смешно тебе? Сам же над собой и ржешь.

– А не рассказывал! А не рассказывал! – смахивая рукавом слезы, крутил головою Степан. – Ну Иван, ну артист! Райкин!

– Такие спектакли он часто устраивал. Этих анекдотов он придумал на своем веку уйму. Так что не приходи, Степан, с бутылкой. Не надо. Не могу я смотреть на нее.

Степан вздохнул, искоса глянул на Лидку:

– Так зачем же тогда поминки? Картошки с огурцом налопайтесь с Марусей и песню затяните.

– Петь, может, не споем, а поплакать поплачу. Все же я от него четверых детей родила. Приходи… – Ни слова более не сказав, Лидка потопала к своему подворью.

– Лидка! – крикнул вдогонку Степан.

– Чего? – повернулась старуха.

– Я дома… чарку… так и быть. А тогда прибегу. Ага? – как бы извиняясь, уже тихо произнес Степан.

– Только пьяным не будь в моем доме, – предупредила Лидка почти гневно.

– Тьфу! Такая наша уже мужицкая участь: умрешь – и не помянут как следует. – Степан потоптался на одном месте, вспомнил про метлу, которую прежде забросил на подворье, сходил за ней и принялся наводить порядок перед своей избой. – Сейчас мы, сейчас…

Он обычно любил выпивать на скамейке. А чего? Людей в Круглице нет, кроме Mapycи и Лидки, никто не прицепится, чтобы и ему капнул, да и воздух чистый, густой. А тут потопал в дом. Рассуждал: «А то еще Лидка заприметит, что более обещанной чарки проглотил. Ну ее!» Приготовил закуску – кусочек хлеба и молодую луковицу с перышками, наполнил стакан, чуток налил во второй – для Ивана. Поднял свое питье, вздохнул:

– Иван, ты слышишь меня? Поминать тебя буду. Подготовься. Сегодня год, как ты ушел от нас, друг мой любезный. И выпить не с кем. Один остался. Эх! Cпи спокойно, дружок. – Выпил. – Как слово давал при жизни, за тебя, братка, и выпил. Кто же, если не я? А твоя баба, Лидка, не поминает по-нормальному. Ну, ты же знаешь ее, не тебе говорить. Стервы они, бабы! У нас тут, Иван, перемены большие. Рынок надвигается. Пенсия каждый месяц новая. Водка дорогая. Так что, может, и хорошо, что ты вовремя ушел… не видишь всего этого кавардака. Эх, попивали, попивали мы с тобой, братка. Было-о. Где вы, золотые дни? Верните Брежнева. Ну, Иван, еще разреши за тебя. – Выпил. – Вот и хорошо. Ну что тебе еще сказать про житье-бытие? А хрен его знает что. Я тут один средь баб – как подсолнух в голом поле. Ага. Лидка твоя еще здоровая, что кобыла. С Марусей они спелись, а больше не с кем. Одна за одной ходят, как привязанные. Не пьют. Чего нет, того нет. А в Хатовне есть бабы, которые мужикам не уступают. А они – нет, держатся молодцом. И меня еще воспитывают, бывает. Наставления читают. Мораль. «Не пей, Степан, а то скоро с Иваном встретишься». Видал? А мне, может, и хочется встретиться с тобой, посидеть, как в былые времена. Только, Ваня, не там, где ты теперь, не-ет. Если бы у меня за столом… или, в крайнем случае, на моей скамейке. Давай споем? Ты ж моя, ты ж моя перепёлочка-а-а… Иван, помогай! Ты ж моя, ты ж моя, перепёлочка-а…

Поминки Степан проспал.

Утром следующего дня Степан выкатил велосипед, старенький, скрипучий, но колеса кое-как крутятся – можно рулить. Он иногда это и делает, особенно когда надо в магазин на центральную усадьбу. После вчерашнего в Степановой голове – все равно как черти в ступе мак толкут… Старик медленно, неуклюже цепляет на руль велосипеда сумку с бутылками. Им в сумке тесно, напил в последние дни много, и они выпадают из сумки на землю. Степан матерится, не сдается, подбирает посуду, втаптывает, словно сумка резиновая. За этим занятием его и захватили Маруся с Лидой.

– Куда? Не пустим! – над ухом старика прогремел властный голос Mapyси.

– Никуда не поедешь! – это уже Лидка.

– Лидка, спусти колеса, у него нет насоса.

– Правильно! – Лидка вытащила золотники. – Теперь не поедет.

Степан наконец понял, что происходит. Безнадега. Если женщины взялись за свое – сделают, тут у них и азарту, и задора хватит. Отступая в сторонку, старик взмолился:

– Бабы! Бабы-ы! Вы же… вы же страшнее немцев! Что вы делаете?

– А если вздумаешь без велосипеда идти за вином – свяжем. Лидка, веревка есть? – Маруся сняла сумку с бутылками с руля, покатила велосипед под сарай.

– Найдем!

– А теперь выноси стул, – поставив велосипед, глянула на Степана Маруся, притопнула ногой. – Стул, говорю! Или табурет!

– Зачем? – удивился Степан.

– Выноси!

Пока Степан ходил за стулом, Лидка шепнула Mapycе:

– Что это ты, девка, задумала?

– Подожди, я и сама еще не знаю, – также шепотом ответила Маруся.

Степан принес стул.

– Нате, – сказал он чуть раздраженно.

– Садись, – приказала Маруся.

– Ну, сел.

– Лидка, становись поближе ко мне, – Маруся дернула Лидку за рукав.

– Закурить… это хотя можно? – кривясь, попросил разрешения Степан.

– Кури, – разрешила Маруся.

Степан пытается прикурить, но спичка никак не может встретиться с папиросой – трясется рука. Лидка помогает прикурить.

– Спасибо, Лидуся, ты человек, – поблагодарил Степан.

– Ты меня не хвали, – несмотря на хорошее слово, Лидка легонько дернула старика за ухо. – Не хвали, хитрец. Эх, Степан, Степан! А ешь как? Попадаешь ли ложкой в рот?

– Не-а. Пока не выпью – не попадаю, – все равно как ожидая сочувствия, искренне признается тот.

– Ты, Степан, не обижайся на нас, – это уже Маруся. – Добра тебе желаем. Спасти тебя хотим. А то вчера опять отметился…

– Неужели? – остолбенел Степан.

– Вот, он и не помнит, Лид, ты смотри, а! Председателя же ты вчера едва не побил… За грудки схватил: ты почему это Ивана не помянул? И не стыдно?

– Что же будет, а? – глубоко вздохнул Степан.

– Не знаем мы. Но поскольку ты один у нас сосед, то мы и должны думать про тебя.

– Не оставим в беде, как того хочешь, – поддержала Марусю Лидка.

– Думайте. Жду. Ну, а стул зачем? Электричество сюда не подтянули случаем? – старик пошарил глазами вокруг стула, на котором сидел: он иногда и пошутить любил.

– Мы хотим для тебя песню спеть, – почти в самое ухо сказала Степану Маруся. – Повеселить тебя хотим.

– Посиди, как в клубе на концерте, – голос Лидки звенел над вторым ухом.

– Бабы! Отпустите! Не нужен мне ваш концерт, Зыкины! Последний раз. А?

– Лидка, затягивай!

И Лидка затянула: «А ў суботу Янка ехаў ля ракі… пад вярбой Алёна мыла ручнікі…»

А потом старухи затянули вместе: «Пакажы, Алёна, хлопцу земляку, дзе тут пераехаць на кані раку…»

Степан решил перепеть-перекричать Марусю с Лидкой и затянул, на сколько хватило духа, свою единственную и любимую песню: «Ты ж моя, ты ж моя пере-пелочка… Ты ж моя, ты ж моя-я-я-я-я!.»

Женщины сдались, но не до конца, концерт на этом не заканчивался, и Маруся предлагала своему единственному слушателю:

– Может, тебе сказку рассказать?

– Бабы, последний раз! – Степан скрестил руки на груди, в его глазах была мольба о помиловании. – Сегодня – и все, точка! Я сам себе слово дал. Я же умру… Умру я! Вам не жалко меня? А, бабы? Не жалко?

– Не дадим тебе умереть. Лидка, начинай танец!

– Бабы-ы-ы! – Степан встал со стула, топнул ногой, и его было далеко слышно. – Бабы-ы-ы!..

– Один ты у нас остался мужчина, сберечь тебя хотим, – Маруся посадила Степана опять на стул, погладила по голове, чмокнула в щеку. – Единственный… любимый наш.

Лидка также гладит Степана по голове:

– Милый… любимый… дорогой…

Маруся продолжает:

– Красивый… золотой… Ягодка наша болотная…

Наконец Степан дернулся на стуле, вскочил, замахал руками, словно отгонял пчел:

– Вон! Вон! Кыш от меня! Да что же это с вами, старые кошелки, делается? Вы нормальные или одурели?

Не обращая на Степана внимания, Маруся приказала:

– Гармонь, Лидка!

– Меха мыши сгрызли!

Тогда Маруся взглянула на Степана:

– А где твоя балалайка?

– Струны нет! – Степан совсем, кажется, вскипел.

– А мы и так спляшем, – Маруся тянет Степана танцевать, тот упрямится, отбивается, как только может.

На выручку спешит Лидка. Степан едва переступает ногами, женщины раскручивают его, словно юлу, «играют» губами, и на деревенской улице поднялась пыль.

– Маруся! Лидуся! Сжальтесь! Смилуйтесь! Вы люди или кто, такую вашу мать!.. – просится Степан, хватает ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег. – Хватит! Хватит! Упаду! Кто вы, я спрашиваю? Варвары вы!

– Мы – бабы! – смеется Маруся.

Концерт продолжается. Женщины также устали. Степан же вскоре распластался на земле, долго не мог отдышаться и говорить ничего не говорил – жидковат, не те годы: устал основательно.

– Ну, так пойдешь за вином? – скосив глаза на Лидку, повисла над Степаном Маруся.

Степан едва заметно покачал головой, и его хватило только на одно слово:

– Нет…

Когда женщины пошли по домам, Степан встал. Отряхнул пыль с порток, устало прислонился к столбу – и они вместе полетели на землю. Так и лежали некоторое время. Потом Степан зашевелился, погладил рукой столб, нежно, словно тот живой, сказал ему:

– Как это мы с тобой так, а? Или ты тоже решил потанцевать под бабскую музыку? Они закружат. Они умеют. – Он встал на ноги, слегка тряхнул головой: – Во, голова как не своя. И похмеляться не надо… Все плывет… все кружится. Вставай, вставай и ты, столб. – Поднял столб, укрепил. – Стой. Стой, братка. Так-то. Лицом на юг… к солнцу… теплее будет. Я сейчас… Подожди меня. Я быстренько…

Через какое-то время старик вернулся с охапкой веников.

– Тебе скажу, столб, по секрету скажу… Я детей своих вызвал. Всех детей… Виноват я перед ними, а может, и они передо мной… ведь как жена умерла – не едут… и носа не показывают. А зачем ехать? Что у меня возьмешь? Живность не держу, огород запустил. А веники новые, крепкие… Дубовые… Девять штук. На один день, на пятое число детей вызвал. Приедут когда, я каждому из них по венику – и пусть секут, секут меня что есть силы. Заслужил. Заслужил Степан. Пусть отпишут мне коллективную взбучку, может, и поумнею… хотя и поздно уже умнеть… поздно… – Степан кидает веники перед столбом. – Это Кольке… Ольке… Ваньке… Светке… Лариске… Сашке… Егорке… Клавке… Петьке…

Процент

В тот вечер Егор долго не мог уснуть, ворочался-крутился в постели, бубнил что-то себе под нос… Хотя почему – что-то? Ему не давал покоя все тот же процент, о котором услышал вчера по радио. За поддержкой старик обращался к жене:

– Маруся, слышь-ка… Откуда они взяли его, тот процент? Как вывели? Откуда выковыряли? Ты вот мне скажи, в школу ж ходила: откуда они, умники, знают, сколько людей «против» строительства химзавода, сколько – «за»? И в таком, значит, порядке дальше… Так у кого они все время спрашивают? Кто те люди? Покажите мне их! А кто же тогда я? Ты слушаешь меня, баба?

– Спи уже, грамотей!

Егор не унимался. Как можно спать, когда процент тот не дает, бередит душу, выворачивает ее наизнанку? Раньше жил как-то старик, пропускал мимо ушей эти проценты в той или иной сфере, а тут серьезно зацепило его. Вроде бы шел Егор спокойно себе по деревенской улице, а процент тот и появился откуда ни возьмись, словно из-под земли вырос, и смотрит тебе озорно, лихо так в глаза: что, не узнаешь? А это я, процент!..

– Никто в последнее время к нам в деревню не приезжал, кроме своих, – не мог успокоиться Егор. – Хитрое дело, однако… Или я, может, уже и не в зачет. Меня, может, как старую запчасть на мехдворе, откинули в сторону? Ты слышишь меня, молодица?

Жена строптиво заявила Егору:

– Ты дашь мне спать или нет?! Поздно уже!..

Егор, кашлянув, повернулся лицом к стене, сказал не то себе, не то жене:

– Хотя на выборы голосовать хожу. Числюсь, значит, еще в списках, есть на учете. Может, и усну… Когда ж не спится, холера… Хоть и постель мягкая… А все же, интересно, откуда они выцарапали тот процент?..

Это были последние слова, которые услышала в тот поздний вечер Маруся от своего Егора. Он наконец совсем успокоился: захрапел.

Утром, едва продрав глаза, старик, ни слова не сказав жене, потопал на подворье. Услышав его шаги, в хлевушке захрюкал кабанчик, промычала корова, а куры, как только Егор показался перед ними, разлетелись в разные стороны – были и нет: вчера старик скрутил одной голову, Марусе бульона захотелось, теперь будут долго его шарахаться, на шаг не подпустят.

Егор сел на лавку под окном, закурил. И опять – вот дался он ему! – вспомнил про тот процент.

– Иди завтракать! – позвала жена.

Ей, видите ли, завтрак на уме, когда тут решаются, можно сказать, глобальные проблемы. Как? Откуда? – вот что волнует Егора, а не куриная голень. Процент волнует. Решил поделиться ситуацией с соседом Петром, тот как раз начал сгребать листву в саду – через дырки в заборе его можно было хорошо разглядеть. Подошел. Поздоровались.

– Гребешь? – чтобы как-то начать разговор, спросил Егор.

– Как видишь, – спокойно ответил сосед.

– Ну, ну… А ты вот скажи мне: ты за химзавод или нет?

– Пусть будет… – Петро перестал грести листву, снял с лысой головы картуз. – Сухая листва, сгорит быстро. Ты уж прости, сосед, если немного тебя дымком обдам – ветер аккурат в твою сторону.

Егор махнул рукой:

– Сегодня ты меня обкуришь, завтра я тебя. Беды той. Ты вот лучше скажи мне, откуда там, в центре, знают, кто из нас, из народу, «против», кто «за», а кто, значит, «воздержался»? Я это насчет химзавода…

Петро опять надвинул на голову картуз, начал сгребать под грушей сухую, аж скрутившуюся кое-где в трубочку листву, а сам думал, как ответить Егору на его вопрос. И само как-то у него получилось, что он взял да соврал. Ну, пошутил, так точнее будет сказать.

– Как откуда? – притворно удивился Петро. – Мне, например, дней несколько назад из Минска позвонили. Не знаю, как кого, а меня побеспокоили. А как же! Разве я тебе не хвалился?

– Нет…

– Было. Ага. Сам профессор… Из Академии наук, видать. Если еще не выше чин будет. Голос такой вежливый, приятный. Так и так, говорит, как вы относитесь к тому, что мы будем строить в республике химзавод?.. Я говорю: нормально, стройте. А он мне: спасибо, так и запишем. Ваше мнение будет учтено.

– Врешь? – не поверил Егор и зло плюнул. – Врешь! Откуда они знают о тебе? Откуда, ты вот скажи мне? Ты кто такой?! Кто?!..

– Знают как-то же.

– А почему тогда меня не побеспокоили? Я что, в тюрьме сидел или, может, вредил где в другом месте? Ответь!

– Этого, братка, я не знаю, – парировал Петро и тайком улыбнулся. – Почему ты вышел там, в городе, из доверия, сказать не могу. В книжке ведь и твой телефон имеется. А не позвонили. Значит, не заслужил.

Егор, ничего не сказав больше соседу, вдруг решительно потопал завтракать. На столе уже стояла сковорода с поджаренной аппетитной курятиной. Маруся прикрыла ее крышкой, чтобы не остыла совсем, а картофель подала к столу сразу, как только показался на пороге старик.

– Что там Петро делает? – поинтересовалась, как бы между прочим, жена.

– Врет! – Егор подсел к столу, взял ложку, подержал ее в руке, а потом резко положил на прежнее место. – «Не заслужил». Вы слышали такое, люди? Это я не заслужил? Я? – Немного успокоившись, спросил: – Ты это, старуха, последним временем никаких звонков не принимала?

Маруся подняла на Егора глаза:

– Нет, никто не звонил. А почему это ты спрашиваешь? А? Даже мне интересно стало.

– Отстань хотя ты!.. А ему, видите ли, из самого Минска был звонок, говорит! – не мог успокоиться Егор. – Врет! Как думаешь – врет, негодяй?

Жена пожала плечами:

– Почему же не могут быть звонки? Вполне могут. Там у него сын и дочка. Тарабанят часто. Ешь давай, не сиди! Или тебя кормить надо, как малого ребенка?

Еда не лезла в рот старику. Он толкал ее и так и сяк – давился. Голова была забита другим. Егор начинал верить Петру, понемногу смирился с тем, что его якобы в самом деле обошли опросом, и он начал вспоминать, где бы действительно мог так навредить, что даже сейчас, в такое ответственное время, когда решается вопрос с химзаводом, на него махнули рукой: сиди и не рыпайся, ты не заслужил. Ругался с председателем колхоза? Было. За правду бился. Ну, вырвался мат, так рот же не зашьешь. А больше?.. Так больше и нет, кажись, погрешностей. Одни плюсы: принимал, участвовал, создавал…

Позавтракав, Егор решил сходить к деревенскому примаку Цуцику, тот недавно вернулся с зоны. Если уж и у него интересовались, рассуждал старик, то надо принимать меры. Немедля. Сегодня про химзавод не поинтересовались, завтра на выборы не пригласят… Совсем сядут на голову. Заклюют.

– Куда это ты? – встретилась старику во дворе Маруся с охапкой дров.

– Тебе все знать надо! – надулся Егор. – Народный контроль. Что, и выйти нельзя? А тут, дома, ты меня зажимаешь. Ну и дела! Со всех сторон агрессия. Пропусти, не стой поперек!..

Егор исчез за калиткой, поковылял на дорогу, а старуха все еще слышала его хрипловатый голос:

– Возьмите мой процент. Нате. Держите. Я разве против? Только сперва спросить надо… У таких, как я, людей… А то вы, городские, там напроцентите… Не пожалею… Отдам… Конечно, у Петра сын в городе, дочка… Конечно… Я разберусь… Но и я ж знаю, куда свой процент приткнуть… С какой стороны… За кем за кем, а за Егором не станет… Так что имейте в виду, мои дорогие!..

Эстет

Пивоварчику двадцать лет, а не скажешь: бородка, которую он отрастил «для солидности и важности», как сам признается, больно уж реденькая, длинная и узенькая книзу, заметно старит молодого человека. Однако он этого, похоже, или не понимает, или не замечает, дома же ему подсказать некому: Степан живет один. А дом его – это небольшая комнатушка в общежитии строительного треста, которую выбил ему руководитель студии «Дизайн-арт», где сегодня Пивоварчик числится специалистом по интерьерам офисов. Да-да, офисов. Если уж брать, то широко. Масштабно. Где еще он может показать себя так, как не там, средь крутых парней и не менее крутых девушек. Одна из них, в общем-то симпатичная молодая барышня, как-то сама напросилась в гости к Степану, он не смог отказать (хотя внутреннее сопротивление было) и привел девчонку в свою комнатенку, а та взяла и в ладоши захлопала, приятно удивляясь:

– Да тут же, мама моя, жить можно! Такая красота!..

Другого Пивоварчик услышать и не ожидал: все же он дизайнер, а не лишь бы кто, и для себя постараться считал первым делом, чтобы не говорили потом: сапожник без сапог. Нет, так не скажешь: комнатку он действительно превратил в райский уголок – залюбуешься. Хоть и на втором курсе всего лишь учится в институте, заочник, а сразу понятно – голова у парня имеется.

А девушка продолжала:

– Можно, Степан Павлыч, мне пожить у тебя? А то ездить далеко. Не тебе говорить – знаешь, где живу… Да! Если не знаешь, могу сказать…

– Я не против – живите. Для гостей у меня раскладушка предусмотрена. Выдерживает свыше ста килограммов. Но что по этому поводу муж скажет?

– Он не бросится меня искать.

– Как это?

– Просто. Сказал, чтобы не приходила. Вот я и не приду. Ну, что ты молчишь, Степан Павлыч? Растерялся, вижу?

Хозяин уютной комнаты не растерялся, он посмотрел, что есть у него в маленьком холодильнике, потом притворив дверку, спокойно изрек:

– Два дня продержимся. А там – аванс. Ну, устраивайтесь, будьте, как дома.

– Как дома – не хочу! – сделав губы трубочкой, притворно-наигранно сказала девушка. – Дома мне плохо. Неуютно. Я жажду, я желаю, чтобы мне было просто замечательно тут, у тебя, а, Степан Павлыч? Может, не будем выкать? Мы же не на работе? Давайте, а? А то мы выкаем и тыкаем как-то сразу – перепрыгиваем с одного на другое. Между нами, как это несложно заметить, существует какое-то расстояние, натянутость. А в такой, хотя и уютной, но довольно все же тесной комнатушке, да еще на «вы»? Ерунда получается. Согласен?

– Можно… будем… – пробубнил Пивоварчик, хотя сам не мог понять до конца, чего вообще хочет от него эта девушка.

– Ура-а!

– Потише, у нас тут у соседей малые дети. Возможно, спят…

– Я также мечтаю о ребенке, – девушка томно потянулась, обнажила икры, коротенькая юбочка поднялась вместе с руками. – Угу. Для того и замуж выскочила, а мой категорически не хочет ребенка. Дурак потому что. Не смотрит вперед, как вот ты… Государство бы нам денег заплатило больше, чем я получу в своей шарашке за те три года, что была бы в декрете. Теперь за первенца подбросят хорошо денежек, не говоря уже про второго. Но куда же, однако, я разогналась, дуреха? Хотя бы одного… пока. Когда-то же надо начинать. А ты, Степан, о ребеночке не мечтаешь?

– Как-то не думалось…

– А я только этим и живу…

– Тогда… тогда не по адресу, наверное?

– Почему же?

– Хочешь, чтобы признался?

– В чем?

– У меня еще не было девушки. Никогда.

– Врешь! Ну, врешь же!

– Вовсе нет. Не бы-ло!..

– А когда же предвидится она у тебя, девушка?

– В двадцать два я только начну о ней думать.

– А не поздно?

– У меня все рассчитано, все разложено по полочкам: где, что, когда, как.

– Интересно, однако!.. Первый раз встречаю такого человека. Такого ископаемого. Не веришь?

– Верю. Нас таких мало. Но есть. Вот что… Я… мне надо в город по делам. А ты раздевайся, отдохни. Если захочешь поклевать чего, найдешь в холодильнике. Запомни: все, что в холодильнике, можно брать. Только там. Нигде больше. Ну, так я пойду?

Девушка помахала ему пальчиками, а потом кокетливо поднесла пальчики к своим губам, чмокнула их, а сама смотрела на Пивоварчика так, вроде бы он совсем никуда не собирается идти, а начнет вдруг медленно, не торопясь раздеваться, загипнотизированный ее чарами, а затем швырять свою одежду подальше от себя, потом протянет свои длинные и костлявые руки навстречу ей, и тогда она с небывалым порывом бросится в его объятия, и все на этом не закончится… На этом все только начнется… Девушка закрыла глаза: ну, где ты, любимый! Бери меня! Хватай! Коль я пришла, то знаю, зачем! Без цели не хожу! Бери меня! Делай, что хочешь! Степан, холера ты этакая!..

Степан спросил:

– Тебя, кажется, Люсей зовут?

– Люсиндой, – уточнила она.

– Запомню. Я скоро буду.

– Жду, Стёпа!..

Он вышел, не оглянувшись. Люсинда послала ему воздушный поцелуй, которого Степан не видел. Пока шел к серому четырехэтажному зданию, где находился профсоюз работников культуры, она занимала его голову. Нет, укорял он себя, вовсе не так надо было действовать с первой минуты, с того момента, как увязалась она за ним. Вон, Люсинда! Видели, чего захотела! В гости! Ну, если уж тебе так захотелось, то и веди в гостях прилично, а не заводи сразу разговор о детях. Так нет же, разогналась! Сразу, как говорят, берет быка за рога. Не на того напала, красавица. У меня дети будут, но позже, гораздо!.. Я только женюсь через десять лет – в тридцать. После института – аспирантура, защита кандидатской, а там, возможно, и докторской. Жена также должна быть достойной меня. Не Люсинда же!.. Люсинда, Люсинда… А у нее, оказывается, и действительно муж есть? Сказать честно, этого он и не знал, о муже завел разговор на всякий случай, когда напросилась немного пожить. Так есть у нее, в самом деле, муж или нет? Тут надо подумать, тут так, с наскоку, нельзя… А вдруг она пришла к нему… как к мужу, может, она спит и видит Пивоварчика папкой своего ребенка? Не пьет. Не курит. А теперь вот и бородку завел. Кто что заводит, он – бородку. Скорее всего, так. Ведь если же есть у тебя, Люсинда, муж, зачем тогда плетешь паутину вокруг него, значит, а? Для какой цели? Погоди у меня, разберемся!..

А вот и то здание, к которому шел Пивоварчик. Люсинда сразу выпорхнула из головы, словно испуганная птица из гнезда. В его голове достаточно места другим мыслям и планам. Переполнена голова. Тут вот какая оказия получилась. Последнее время Степана потянуло на стихотворения. Написал аж три, не сказать, чтобы много строчек было в каждом творении, однако и не коротышки. Средние стихотворения – в плане, конечно же, размеров, а что касается их художественных ценностей, тут не может быть и речи – классика! И не перечить! Но, как говорят, не имела баба забот, купила порося. Так и у него получилось со стихами. Куда-то же надо их отдать, чтобы напечатали. Пивоварчик спал и видел себя великим, с лавровым венком на шее, поэтом. Даже когда хлебал борщ и не было в нем лаврового листа, он все равно чувствовал его запах. Ну, хорошо, отдаст он их в журнал или газету, а где гарантия, что их не украдут? То-то же. Нет гарантии. Поскольку Пивоварчик все делал не с бухты барахты, а основательно, расчетливо, он выяснил, что существует организация, которая стоит на защите авторских прав. Отыскал таковую на улице Козлова. Там даже не глянули на его стихотворения, отмахнулись, можно сказать. «Стихотворения не регистрируем!» Видели? Только, говорят, песни и пьесы. А если он просто поэт, так что ему делать? Куда обращаться? Ходил и к самому главному защитнику авторских прав, так тот и разговаривать не захотел: идите, мол, молодой человек, и не мешайте работать. Ему, видите ли, работать надо, а он что – баклуши бьет? Так получается? Ну погодите!.. Хотя и пообещал показать Пивоварчик, кто он такой, однако ничего не добился в деле сохранения своей интеллектуальной собственности.

Тут еще и такое обстоятельство: встретил он как-то поэта Леонида Дранько-Майсюка – узнал благодаря экрану телевизора – и пожаловался тому на несправедливость и непризнание как творца. Маститый поэт не стал ему сочувствовать, а заявил открытым текстом: стихотворения действительно не регистрируют, ведь если начнут каждое написанное стихотворение регистрировать, надо посадить для этого дела три сотни человек, если не больше, и всем дать оклад. А где же средства, уважаемый? Вроде бы и правду говорит Дранько-Майсюк. И еще посоветовал он смело относить свои стихи в газеты и журналы. Сказал, не украдут. А если произведения действительно интересные, стоящие, то вскоре они станут достоянием любителей поэзии, а он, то есть Пивоварчик, очутится сразу на Парнасе. Только не совсем убедил Пивоварчика Дранько-Майсюк. Все же, все же… А вдруг? Хотя он и сомневался в искренности тех, кто печатает стихотворения, однако ничего не мог противопоставить им. Ну, пролежат те три стихотворения в его письменном столе, потеряют свою актуальность, а еще хуже, найдется какой-либо ловкач и выдаст аккурат такой текст, который случился у него. Что тогда?

И он набрался смелости, решил отдать куда-нибудь свои творения. Случайно заметил в газете объявление, из которого узнал, что профсоюз работников культуры готовит поэтическую антологию и приглашает всех поэтов, которые имеют отношение к этой отрасли, приносить свои произведения. Что он и сделал. Стихотворения приняли, читать не стали. Человек с бородкой, тут сразу понятно, кто он. Конечно же, поэт! Попросили только написать о себе краткую справку и принести фотографию. Ее выбирал долго. Остановился на той, где он в черном костюме и при галстуке. И, конечно же, с бородкой. Так более авторитетно. А потом позвонили из профсоюза и попросили опять принести фотографию, сославшись на то, что где-то прежнюю потеряли. Пивоварчик сразу почувствовал неладное. Подумал: значит, стихотворения не хотят печатать, поэтому и придумали с карточкой возню. Как это так – все карточки имеются в наличии, а его взяла и пропала?! И вы верите в это? Пивоварчик – ни за что!

И вот он идет забирать стихотворения, коль такие умные составители альманаха. Пусть печатают теперь разную чушь. Будут знать, как терять карточки.

В том кабинете, куда он относил свои произведения, его встретил мужчина с плешивой головой. Как только Пивоварчик появился, тот, удостоив его коротким и безразличным взглядом, заметил:

– Еще бы минута, и меня вы только б видели.

– Простите, но раньше не мог: рабочий день заканчивается у меня ровно в семнадцать ноль-ноль.

– Как и у меня, кстати. Забирайте свои стихотворения и не дурите мне голову.

Пивоварчик взял три исписанные аккуратным почерком листочка, прятать в дипломат их не спешил, поднял глаза на составителя альманаха:

– А карточку – что, так и не нашли? Мою?..

– Нет, пока нет. Видимо, кто-то случайно сгреб конверт со своими стихами. Ходят тут всякие!..

Пивоварчик насторожился:

– Еще раз простите, так карточка пропала не только у меня?

– Если бы! Все, все исчезли.

– А знаете, что? – Пивоварчик положил обратно на стол все три листка. – Погорячился я. Что это я, в самом деле?.. Если бы даже карточка потерялась у одного меня, то можно ж было новую принести. Как-то не подумал. Бывает. Простите еще раз.

– А думать, уважаемый, нужно, – сказал составитель альманаха и всем видом показал, что пора закрывать кабинет. – Я, кстати, еще ваши произведения не читал. Все времени нет. Но верю, верю, что вещи хорошие. По вам же видать. Ну, до встречи! – и он крепко пожал Пивоварчику руку.

Уже когда распрощались, Степан пожалел, что не поинтересовался, как звать-величать составителя альманаха. Однако ничего не поделаешь: промахнулся.

Только сейчас он вспомнил, что в его комнатушке ждет Люсинда. Настроение не сказать чтобы было хорошее от предчувствия встречи с ней, однако надо идти домой – больше некуда. В самом деле, и почему именно к нему она прицепилась? Что, больше парней нет? А с другой стороны, так надо было бы и нос ему задрать – не кого-нибудь выбрала девушка, а именно его. Гордись, Пивоварчик! А что-то не хочется. Не входило в его планы сегодня брать и бутылку дорогого марочного вина, а приходится. Купил. С вином порядок, а конфеты есть дома.

Люсинда ждала его, нервничала, и когда Пивоварчик утопил кнопку звонка, дверь сразу же распахнулась.

– Можно? – почему-то спросил он.

– А что ты имеешь в виду? – опять томно потянулась девушка, обнажив ногу выше колена.

– Зайти… это… к себе хоть… можно?

– Пожалуйста! – Люсинда, улыбнувшись, сделала широкий жест рукой.

Вскоре Пивоварчик поставил на журнальный столик два фужера, положил, не снимая крышки, шикарную коробку конфет «Полесье», которая до этого лежала на книжной полке. Непринужденно откупорил бутылку, жестом руки пригласил Люсинду к столику.

– К этому вину очень кстати будут конфеты с ликером, – сказал и только потом поднял крышку. – Лучшей закуски и не сыщешь!..

Люсинда рассмеялась:

– А я думаю, отчего это я такая пьяная! А это ж от конфет! С ликером, говоришь?.. Х-ха-ха-ха-а-а!..

Пивоварчик остолбенел – в коробке не было ни одной конфеты. Съела? Просто так – взяла и одним махом?.. Он смотрел на девушку, разинув рот, и не находил, что ей сказать. Съела? Просто так? Как можно?!..

Люсинда все поняла. Она молча взяла сумочку и направилась к двери.

– Ты куда, Люсинда?

– Я сейчас… За конфетами…

– Так ты что… значит, еще вернешься?

– Обязательно!

И девушка исчезла за дверью. Когда она вернулась, Пивоварчик спал – у него, согласно распорядку дня, в это время был сон. Люсинда не стала будить. Наполнила фужер вином, и залпом выпила. Закурила. От дыма Пивоварчик начал кашлять, однако не проснулся. Проснулся он только тогда, когда в комнатке остался один.

Конфеты «Полесье» лежали на журнальном столике нетронутыми. К большой радости Пивоварчика.

Делегат

Поэт Денис Труха, возвращаясь из городской библиотеки, где он как всегда энергично и рьяно выступал перед читателями, нашел в почтовом ящике конверт. Обычно он равнодушно проходил мимо ящика. А тут как-то само получилось, что задержал он взгляд на тех дырочках, в которых и светилась бумага. «Что за чудеса! – тревожно и одновременно радостно подумал поэт. – Письмо, что ли? Газет же я не выписываю. Гонораров не получаю – не печатают, все только обещают… и то, если пять раз позвонишь им, стяжателям…» Он дрожащими пальцами взял конверт, быстренько разорвал его, вытащил втрое сложенный листок бумаги и, не отходя далеко, подслеповато прочел: «Уважаемый Денис Иванович! Приглашаем Вас на первый организационный съезд графоманов, который пройдет в Минске…» Да-да… И что там дальше? Ну-ну. «Вы являетесь делегатом…» Он почувствовал, как тело обдало, словно кипятком. Труха постоял немного в оцепенении, затем, как бы заново проснувшись, покрутил перед носом бумажку-приглашение, хмыкнув, осмотрелся по сторонам: в коридоре как раз было безлюдно, и только тогда смело и агрессивно потряс бумажкой над головой, громко заявляя своим невидимым врагам:

– Не дождетесь! Слыхали?! Нашли делегата!.. Да со мной сам Пушкин потягался бы!.. Богданович!.. Купала!.. Колас!.. Шнип!..

Настроение испортилось окончательно. Мало того, что на той встрече, с которой только что возвращался, один сильно наглый мужичонка – по его, конечно же, мнению – заявил, что такие стихотворения он бы и сам сложил как нечего делать, если бы только у него имелись бумага и ручка, так еще это вот приглашение!..

Жена сразу, как только Труха переступил порог, подумала, что муж не иначе как нашел удачную рифму, но не запомнив ее, сразу же и потерял, не донес до письменного стола, поскольку лицо у человека было мрачным, как пасмурный осенний день.

– Есть будешь? – равнодушно спросила женщина.

Труха хотел было сказать: «Я сыт. Меня уже накормили», однако взял себя в руки, постарался даже улыбнуться, хотя почувствовал: улыбка выдала его волнение с потрохами. Неудачной получилась. Кислая. А потом он долго рассказывал жене, как тепло принимали его читатели. Хлебал супчик, свой любимый, гороховый, а сам твердо решил: жене про вызов на съезд графоманов ни слова. И очень хорошо, что она пошла посидеть на лавке перед подъездом со старушками. Труха сразу же прикипел к телефону. Сперва суетливо полистал блокнотик, где были номера телефонов его друзей-поэтов, а потом решал, кому же первому позвонить. «В Гродно разве? Нехайчику? Мужик неплохой, кажется. Тот раз, когда обсуждали его, Трухи, стихотворения, он поддержал. Должен помнить. Да, к тому же, и чарку брали».

Нехайчик обрадовался, когда услышал в трубке знакомый голос. Поделился своими успехами, пожаловался, что в их городе объявилась одна женщина-критикесса, которая не дает ему жизни: то там ущипнет, то тут. Мол, графоман ты, Нехайчик! Как раз вот тут и хотел спросить Труха, получил ли тот письмо на съезд графоманов, однако не хватило духа. И тогда он начал издалека: никуда, уважаемый, в ближайшее время не едешь? Может, вызывают куда тебя? Нехайчик, на удивление, ответил одним словом: нет. Труха едва сдерживал раздражение. Накипело. «Так и признается этот Нехайчик! Тип еще тот!» Уже когда положил трубку, немного успокоился: ничего-ничего, мне сегодня принесли письмо, тебе принесут завтра. Никуда не денешься. Почтовики свое дело знают. Ведь какой он поэт?! Вот кто уж если и графоман, то он, Нехайчик! Надо ли говорить? Нет, не выкрутишься!..

Но сегодня Труха решил более никому не звонить. Сообразил: надо дать время, чтобы те приглашения успели доставить почтальоны по надлежащим адресам. И в Могилеве, и в Витебске, да и в других городах. В своем же городе решил никого не беспокоить. Своих он знал хорошо: те, хотя и получат приглашение, не признаются.

На следующий день, написав полдюжины стихотворений и дождавшись, когда жена опять займет место на скамейке перед подъездом, Труха энергично потер ладони и бодро приказал себе: «За дело!» Выбор пал на Могилев. Как-то был он на празднике поэзии «Письменков луг» и там познакомился с одной поэтессой в большой соломенной шляпе, которая выдала аж шесть книжек стихотворений и хотела их сразу прочитать присутствующим, стоя на сцене перед микрофоном, но ее все же остановили каким-то образом, хотя и стоило это больших усилий.

Труха крякнул, представился.

– А-а, Гомель! Очень рада, очень рада услышать ваш голос, почтенный! – воскликнули в Могилеве, и Труха долго не мог втиснуться в разговор. – А я вас только что вспоминала, да-да. Верите? А вы и легок, как говорят, на слово. Что пишется? Какие темы волнуют? Потом, потом скажете… Дайте наговориться сперва мне. Я же одна живу… контактов почти никаких, соскучилась… Это я вам не говорила, что одна? Там, на лугу? Нет, кажется, нам же некогда было там из-за насыщенной донельзя программы… Так вот и хорошо, что вы позвонили, я вам сейчас прочитаю свои новые стихотворения… Своим всем я прочитала вчера, очень хвалили… Однако ж мне хочется услышать слово похвалы и от вас, уважаемый… как это вас величать, простите?..

Труха рад был, что ему наконец представилась возможность сказать хоть эти два слова: Денис Иванович.

– Так вот, Денис Иванович, – сразу же подхватила могилевская поэтесса, – мне хочется попробовать на вкус хотя бы чуточку похвалы и международной, так сказать… Да! А вас еще, кстати, не приняли в международный союз писателей, который создали где-то то ли в Украине, то ли в России… Как нет? Тогда поздравьте меня! Вы многое потеряли. Жаль, что не могу показать по телефону корочки и значок. Зато сейчас я перед выступлением представляюсь как член, и совсем другое отношение ко мне. Ну, хорошо, перейдем от слов к делу… Не будем попусту транжирить время – слушайте мои новые стихи… Да, вам сперва про любовь или о природе? Могу и о городе, о тех странах, где я путешествую иногда, сидя перед экраном телевизора. Э-х-ха-ха-ха-а-а-а!.. Мы, поэты, должны сами создавать для себя комфорт и уют, чтобы было тепло и светло…

– Мне все равно, – как только образовалась наконец-то пауза, тихо вставил Труха и пожалел, что не тот набрал номер: попал, одним словом, как рыбина в сеть, а ему же как можно быстрее хотелось разузнать о съезде.

Наконец он нашел выход, как остановить трескотню, посоветовал:

– А вы это стихотворение прочитайте на съезде… Воспримут! Съедят! Гениальное произведение! Супер!

– На каком это таком съезде? – поэтесса притормозила, заинтересовалась.

– А что, вы разве не слыхали?

– Нет.

– А я слыхал… вроде какой-то съезд намечается… Это мне сказал один тут наш поэт, его пригласили… Удивительно, и мне ничего не сообщили… А ему, говорит, пришло приглашение… Они что – через одного?.. Выборочно?.. На кого пальцем ткнули – тот и делегат, так получается? Непорядок! Самовластие!.. Хотя нас, конечно же, это и не касается, однако справедливость должна существовать везде и всюду. В каком государстве живем, спросить бы?!..

Немного покритиковали кого надо, и читка стихотворений продолжалась. Хотя уже и ослабла рука, держа трубку, замлела, однако Труха, расстроенный неудачным звонком, решил наконец взять инициативу в свои руки, и теперь стихотворения слушала уже она, могилевская поэтесса. Это продолжалось бы, похоже, долго, однако прибежала чем-то встревоженная жена и приказала срочно уступить ей телефон: плохо стало кому-то из старушек, необходимо вызвать «скорую».

Жена устроилась у телефона, а Труха начал все же собираться на съезд. Было не было. Интересно ж посмотреть, кого еще вызвали. Извлек заначку, надел новый блестящий костюм, бросил в старенький дипломат несколько книжек своих стихотворений.

А если откровенно сказать, у него имелся свой план на эту поездку…

– Ты куда это собрался? – напустила на себя строгость жена. – Почему молчишь? Я у кого спрашиваю?

Труха помахал на жену руками, мол, не до тебя сейчас. Тут решаются важные дела.

– В столицу еду. Вызывают по литературным делам. Не иначе, признали? Как думаешь?

– Ну, если только по литературным делам… – пожала плечами женщина, – то смотри сам, Дёня…

– Только что позвонили, – соврал, не моргнув и глазом, Труха. – Проезд оплатят. Все чин по чину. Может, наконец-то взобьёмся на какую-нибудь премию? Может, наше время настало, пришло, а?!

Жена села на табурет, грустно вздохнув:

– Все ж мне жаль тебя, Дёня, очень даже. Столько ты стихотворений написал, столько денег истратил на свои книги – и всё впустую…

– Пока, пока, – утешил жену поэт. – Вижу себя на пьедестале с лавровым венком!

– Если бы сбылось!

– Сбудется! Даю слово! Мою строку сам Бородулин хвалил! Мускулистая, говорит, у тебя строка, Труха! Быть тебе классиком! Прости, только после меня. А мне, скажи, какая разница – после кого, а? То-то же!

– Ну, езжай себе, – совсем растрогалась жена, отсчитала мужу деньги на дорогу и обед, что совсем неплохо было к его заначке, и Труха, дав буську жене, притворил за собой двери.

Привет, столица!

Первым делом поэт направился к зданию, где должен пройти съезд. Но он не дурак, чтобы сразу же переться в дверь, показываться, а спрятался за дерево и принялся наблюдать за развитием событий. Ага, вон и Нехайчик, обормот, прогуливается! Это тот, кого «не вызывали!» Труха на какой-то момент забыл, что нужно сохранять конспирацию, хотел было крикнуть ему: «Привет, дружище!», однако вовремя спохватился. Да и кому было кричать, когда Нехайчик в последний момент спрятался за дерево напротив и также следил за входными дверями, изредка сверкая лысиной. Тут он заметил, что из соседнего куста наблюдает за входом в помещение поэтесса в большой соломенной шляпе… А вон прозаик Тяпкин украдкой выглядывает из-за парапета… Он из Бреста, кажется… А вон… А вон… А вон… Боже, сколько знакомых лиц! И никто не решается первым заходить в помещение… Все затаились и только изредка выглядывают из своих тайников. Сидят в ожидании. Когда же начнется наступление? Ну, конечно же, кому это охота заходить на тот съезд! Дураков нет. Засмеют. Как первому, еще какой приз дадут, карточку разместят в газетах. Нет! Туда хода и ему, Трухе, нет! Зачем высовываться, как Никита из конопли? А вот кто приехал на тот съезд – интересно глянуть. И надо сделать это так, чтобы себя не выдать.

Так, видимо, думал не только Труха – каждый из делегатов. Вишь, сколько их, графоманов, шевелится в кустах и за деревьями и колоннами!..

И, недолго думая, Денис Иванович тайком дворами взял направление к ближайшей остановке. Надо где-то выпить бокал пива, съесть пирожок – и домой, за письменный стол. Писать, писать, писать!..

… Труха лежал на диване и смотрел в потолок, откуда, между прочим, нередко черпал темы. Там сидела большая муха.

– Нахалка! – крикнул он. – Вон, сказал!

Муха не слушалась, словно намертво прилипла к одному месту на потолке, и хоть ты что ей. Он начал искать тапок, чтобы запустить им в уродину, однако того нигде не было. Пошел на кухню, там жена готовила ужин, спросил у нее:

– Маруся, ты случайно тапки мои не видела? Муха на потолке сидит, мать ее душу!..

Маруся захохотала, что удивило поэта: давно, очень давно не было у нее такого настроения. «Что это с ней? С чего бы?..»

– Дописался, – жена, наконец перестав хохотать, покачала головой. – Да ты на свои ноги глянь, поэт! Ой, горе!..

Труха и сам теперь уже хорошо видел, что он стоял в тапках. Ничего не сказав, он пошел в свою комнату, посмотрел на потолок, однако мухи там уже не было. Ее не было нигде. Но что это? Она, муха, ползает по его лицу?! Ну, погоди, нахалка! Труха тебе такого никогда не простит. Он собрался, прицелился и со всего размаху шлепнул себя по лбу.

И… проснулся.

Долго лежал потом под одеялом и чувствовал себя очень счастливым человеком. «Приснится же разная чушь», – думал-рассуждал Труха и осторожно трогал то место, по которому только что заехал ладонью.

Так и живем, брат…

Старый холостяк Сергей Пекур вынужден был на несколько дней оставить город: просила сестра, чтобы обязательно приехал, выходила замуж дочка Валентина, а его, значит, племянница. И как бы в подтверждение разговора по телефону (да и начальству показать, чтобы отпустили) чуть позже пришло и приглашение.

Сергей, одним словом, обрадовался такому вот повороту и разнообразию в своей жизни и хотя далеко тот Ижевск, начал собираться в дорогу. «Когда еще представится такая возможность – встретиться вместе всем родственникам?» И он засуетился. На заводе подсчитали, сколько у него набралось отгулов, дали согласие: езжай, твоя воля, мы не против, имеешь право. Сейчас зима – не лето. Собрал кое-какое тряпье, запихнул в сумку, снял в сбербанке деньги – на подарок невесте и на карманные расходы. Билет на самолет купил в оба конца.

Самолет завтра утром…

А вечером надо было решить еще одну проблему – договориться с кем-нибудь из соседей, чтобы те присмотрели за Кимом, умным и верным хозяину тибетским терьером. «Это мы в момент, это нам мелочи!» – поглядывая на лохматого друга, рассуждал Сергей. Собака уже понимала, что хозяин куда-то собирается, поэтому как-то сразу сникла, не ласкалась, а сидела поодаль от Сергея, грустно наблюдая за ним: не имеем привычки препятствовать, пусть себе собирается, а собачья доля – сидеть дома, ждать. Не впервые. Тревожила Кима только одно: на его памяти хозяин никогда так долго никуда не собирался. Далеко, значит. Так надо понимать. Он, Ким, привык, когда каждое утро его выводил на прогулку хозяин, взъерошивал потом чубчик меж ушей и на прощание бросал краткое: «Ну, я на завод, Кимуля! Не скучай. Поспи. Поешь. Поиграй с куклами». И щелкал замком в дверях. На завод так на завод: надо зарабатывать деньги, чтобы прокормить и себя, и меня. Кто ж этого не понимает? Какая собака?

Вечерами же они были почти всегда вместе.

– Почему такой невеселый, а? – глянул на Кима Сергей, подмигнув, тепло улыбнулся. – Ну-ну, не обижайся. Надо, брат, надо мне поехать. Сестра у меня одна – обижать нельзя. Я скоро. Я недолго. Туда-сюда – и мы будем опять с тобой кашу варить, музыку слушать, футбол смотреть по телику. Должны же мы с тобой наконец-то дождаться, когда наши футболисты медали выиграют? Или нет? Повыше, повыше голову, Кимуля. Правильно. Вот за это ты умница. Вот за это ты молодец. – Он глубоко вздохнул. – Поверь, не могу с собой взять. Прости. Неблизкий свет. Это если бы в Искань к деду с бабой, тут бы и разговоров не было. Вспомни, брат, сколько раз ездили? И я говорю: много. В автобусе ворчат, косятся, а мы едем. Ничего, ничего… Отдадим племянницу в надежные, как говорят, руки – и сразу к тебе. Гостинчик присмотрю там. Обязательно. Что-нибудь вкусненькое. Ты же меня знаешь. Привезу. Ну, а сейчас пошли к соседям, договориться надо, чтобы тебя кормили, поили, во двор выводили погулять. Я деньги оставлю для тебя – не беспокойся. Прыгай на руки. Так-то вот. Куда сперва – к тетке Розе? К ней, к ней, Кимуля. И я так подумал. Она хорошая, тетя Роза, тебя очень любит.

Сергей, держа Кима на руках, словно маленькую лохматую куклу, притворил за собою двери, сразу же утопил кнопку звонка у соседки – и в квартире рядом послышался мягкий топот, потом за дверью притихли, затемнился «глазок»: тетя Роза, конечно же, сперва поинтересовалась, кто к ней, а потом только открыла дверь, широко улыбнулась Сергею и Киму, чмокнула собаку в носик-пуговицу:

– А, мой золотой, и ты ко мне в гости? Тю-тю-тю-тю-ю! Хорошенький мой! Налюбоваться не могу красавчиком таким! Ой! Да вы проходите, проходите, соседи! Чего же это я? Балаболю, а пригласить не приглашаю. Проходите. Я как раз чаевничаю. Может, и тебе чашечку, сосед, налить? На травах чай. Очень полезный. А что же мне Кимушке дать такое бы?.. Сейчас мы, сейчас…

– Нет-нет, спасибо, – Сергей застенчиво улыбнулся, – спасибо большое. Не беспокойтесь. Мы на минуточку. Я вот по какому вопросу к вам, Тимофеевна. Точнее – мы.

– Слушаю, слушаю.

– Мне надо на несколько дней оставить город. Сестра на свадьбу приглашает. В Ижевск.

Роза Тимофеевна часто заморгала маленькими глазками, не менее часто покрутила головой, в которую густо были натыканы бигуди – Сергей не сразу заметил блестящие трубочки в седых волосах соседки.

– Было письмо, было, – спокойно сказала она, а потом вздохнув, поправила бигуди. – Я даже испугалась, когда почтальонша письмо в твой ящик опустила. Спросила, поинтересовалась я, как же, откуда письмо тебе. «Из Ижевска». Может, с Соней что, подумалось мне. Хотелось все спросить у тебя, да в беготне этой все забываю. А коль свадьба – ну, тогда хорошо. Неужели Валька хвост встопорщила?

– Валька.

– Вот дает! Сопливая же вроде еще. Смотри ты, и тебя пригласили. Езжай. Надо. Родня же.

– Так и я думаю.

– Ты не думай, а собирайся. Прирос ты, смотрю, к своему дивану. Ни баб тебе не надо, ничего. Только бы музыку слушал.

– Поеду. Я уже и билеты взял, – поувереннее заговорил Сергей.

– А там, может, и себе найдешь какую кралю?

– Очень надо, – улыбнулся Сергей.

– А чего? Давно пара. Давно-о!

– К вам я, Тимофеевна, чтобы выручили… – подошел к главному Сергей.

Старуха блеснула глазами, на мгновение задержала дыхание и, оценив ситуацию, решительно сказала:

– Нет денег. И не проси. Мне же, веришь, полгорода должны. Не алкаши какие-либо там – нет, нормальные люди. Ой, черти! Просят, клянчат, а как долги возвращать – вроде в канализацию попадали: ни одного не вижу. Обходят. Знают, нехристи, что слепая, далее как за два метра не вижу. Денег, сосед, нет. Дала бы тебе – без разговоров.

Ким лизнул Сергея в щеку.

– Я не денег просить… Мне Кима вот некуда девать. Пришел попросить вас, Тимофеевна. Выручите?

Где-то внизу хлопнули двери – входные, хлынул ветер, загудел на лестничной площадке. Кимов чуб взъерошился, он посмотрел на своего хозяина: просился к ногам.

– Сейчас, сейчас, Кимуля.

– И на сколько же ты, интересно, дней исчезаешь? – подняла на Сергея глаза Тимофеевна, на этот раз более строго, без особого энтузиазма.

– За три дня думаю обернуться, – Сергей понял, что тут у него ничего не получится, но продолжал вести диалог. – Хотя мне там еще добавили. Отгулов набралось…

– Ты конкретно, не мямли: сколько дней смотреть Кима?

– Ну… может, дня четыре… не более, – робко проговорил Сергей.

Тимофеевна присвистнула:

– Ты что, парень? Мне же его и вывести, и завести. Да? И накормить. И напоить. А если блохи вдруг появятся? Бывают блохи?

Сергей кивнул, но сразу спохватился, поправился:

– У него их нет. Да и не страшны они для людей. Нет-нет!

– Ну вот, видишь? – словно не слыша его, продолжала соседка. – Четыре дня, соседушка мой любимый, мне годом покажутся. Ты более молодых кого, может… А то рванет твой Ким к невесте какой – догоняй старой бабе! Из меня, сам видишь, спортсменка… Я, правду говоря, и в театр пообещала хахалю одному, чуть не забыла. Давно не была в том театре, ой давно – согласилась, тем и взял хахаль.

– Ким в театр не будет проситься, – не без иронии заметил Сергей.

Смех, как тот ветер в коридоре, полыхнул из угла в угол: Тимофеевна курила, голос у нее был хриплый, такой же и смех.

– Еще не хватало – собаке в театр!

– До свидания! – Сергей повернулся, погладил Кима по голове, подмигнул, словно человеку, и вскоре взялся за ручку своих дверей. В узеньком коридорчике он постоял еще некоторое время, прислонившись спиной к холодной стене, крепче прижал к себе собаку, прошептал:

– Ничего, ничего, Кимуля. Ошибся твой хозяин. Прости, не знал, какая она, тетка… Прости… Да вроде бы и ничего так казалась она, а видишь…

Он еще бы стоял так, видимо, и говорил бы что-то своему лохматому другу, но звякнул звонок. Не успел Сергей сдвинуться с места, чтобы открыть, как Роза Тимофеевна сама просунула голову в бигудях:

– Можно?

– Проходите.

– Ой, Сережа, – она прошла, скрестив руки на животе. – Ты про меня ничего плохого не подумай только. Не могу, другой бы раз – хоть на месяц. А сейчас – нет, нет! – и Тимофеевна часто закрутила головой. – Петро Степанович, это мой новый дед, страх как не любит собак, кошек, птиц…

– Пора ему умирать, – спокойно сказал Сергей.

– Он говорил мне, и я вспомнила, – прикинувшись глуховатой, тараторила дальше Тимофеевна. – И как это я раньше не вспомнила?

– Я понимаю. Я понимаю. И Ким все понимает. Дед… Театр…

– Не обижайся, Сережа. Когда надо – всегда проси: кто как не соседи?.. Но пойми… Ситуация. – Женщина наклонилась над Кимом, улыбаясь ему, легонько дернула за ухо. – Смотри же там, на свадьбе, Сергей, не спи в шапку: подвернется какая краля – действуй агрессивно, но с головой. Наша половина что любит? Ласку и силу. Ну, счастливо! – соседка помахала костлявой рукой, и за ней тихо затворилась дверь.

– К кому теперь пойдем? – поднял на Кима глаза Сергей. Присев, взял черный комочек с черными глазками на руки. – Не хочешь? Понимаю. А надо. Не могу я тебя при всем уважении с собой… и далеко, и беспаспортный ты. Все равно как бич. Слышал такое слово? Нет, ну и хорошо. В самолет не пустят. Тетки и дяди там строгие. А паспорт на тебя некогда выписывать. Надо раньше было мне подумать. Виноват. Ну, пошли, Ким. Не убьют. – Прежде, чем потянуть на себя дверь, Сергей припал к «глазку». На лестничной площадке он увидел Розу Тимофеевну со второй соседкой – молоденькой, бойкой и красивой Танькой, так ее называют, хотя Таньке давно за двадцать. «Про меня балакают, – догадался Сергей, и догадаться было легко: женщины то и дело бросали краткие взгляды на его двери, и тогда он держался от «глазка» подальше. – Схожу, так и быть, к Таньке. Послушаю, что она скажет. Я же ее много раз выручал. И мебель новую один таскал на третий этаж, и собирал ее почти неделю. Да мало ли что по-соседски… Куском хлеба делимся. А у Таньки часто в нем нужда бывает: ребят трое, а отца – ни одного. Они, конечно, где-то живут, есть. А где – секрет. Пойду к Таньке. Если уже Танька не выручит?! Она не Роза Тимофеевна. Эта та язычком только хорошенько…» Он опять глянул в «глазок»: женщины расходились по своим квартирам.

– Посиди, Ким. Я сам. Я один. К Таньке.

Ким мягко затопал подальше от двери, сел у шкафчика для обуви – его постоянное место, откуда он проводил Сергея из квартиры каждый раз, и теперь не сводил глаз с хозяина. А сам, видимо, думал: «Посижу. Сходи себе и к Таньке. Ты только смелее. Слышишь? Они же, соседки, у тебя все смело просят, почти насильно вырывают из рук. И ты более хитрым и настырным будь. Не маленький. Га-ав».

– Буду, буду смелее держаться, Ким, – пообещал Сергей, и сам поверил, будто бы он действительно разгадал мысли собаки. – Хватит. Нет – так нет! И я им так! А то, вишь ты, грузчика-разгрузчика нашли: Сергей, помоги то, Сергей, помоги это. А Сергея выручить – проблема, елки-палки! Да, Кимуля?

Утопив кнопку звонка, Сергей начал ждать. Тишина. Танька будто не заходила домой. Но заходила же. Он хорошо видел. Не слепой. Не могла же она улизнуть так быстренько, пока он сказал Киму всего пару слов. Дома. Может на унитазе сидит? Подождем. Он прошелся по узкой лестничной площадке взад-вперед, постоял. Опять нажал на кнопку. Тихо. И к «глазку» не подходит.

– Эх, бабы, бабы! – вздохнул Сергей, с горечью ударил кулаком по стене. – Скучно с вами жить! Все вы любите брать – отдавать только нет! В нору, значит? Любовников теперь своих вызывайте! Их! Пусть они не только в постелях вас развлекают, а и там, где кишка у вас тонка, за вас и тянут пусть воз они!.. И не только вы такие. Все. Сидели бы по углам, жрали только. Сытые гниды! Задницы наели – как копны сена! Где же тут в магазинах все будет, когда есть привыкли за десятерых, а когда что делать – пусть он, сосед! И каждый кивает на того, другого. Тьфу, мать вашу, елки-палки! Ну выйдите же кто-нибудь! Выйдите! Поговорить надо! Человеку плохо! Может, хуже человеку, чем при инсульте. Человеку-у-у!..

За дверью откликнулся Ким – затявкал, потом – было слышно – тонко подвывал: плакал.

Сергей плюнул, махнув рукой, толкнул дверь – и решительно, энергично зашел в квартиру, плюхнулся на диван.

– Грустно, Ким, очень грустно, – отбросив голову назад, хватал ртом воздух, расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке. – Знал бы ты, как грустно, друг мой святой… Хоть умирай… Жить мне, молодому, не хочется. Ты веришь? Эх, Кимуля, Кимуля!.. Ну, а вдруг умер бы и в самом деле? Нет, нет, надо жить. На кого ж я тебя оставлю? Пропадешь ведь. Жить! Нельзя умирать. Нельзя!..

Ким подкрался к хозяину, лизнул в щеку, опять посеменил, все так же мягко неся тело, на свое место – к шкафчику с обувью: он хорошо знал свое место.

Вдруг – звонок. Сергей поднял голову, прислушался: звонок продолжал петь.

– Заходите. Открыто.

На пороге стоял, протирая глаза грязным и помятым рукавом пиджака, Слон. Человек, конечно. Почему Слон – так сызмальства, похоже, прозвище пристало к нему, ведь на сегодняшний день слоном тут и не пахло. Может, и был когда Витек дородным парнем, но теперь от него остались кости да реденькие волосы на голове. Не хватает денег у человека на еду, водка дорогая, а выпить хочется круглые сутки. Алкаш, одним словом. Все перепил-продегустировал Слон, прятали свои от него даже одеколон. Соседи также прячут, ведь стоит ему завидеть флакончик, если тот будет где-то стоять на видном месте – считай, что был: упросит, золотых гор наобещает, слезу пустит. Не устоишь. Прячут соседи хлорофос и другую отраву. Мухи дохнут – Слон живет.

– Здорово, – тихо выжал из себя Слон. – Это ты или кто кричал? Спал я. – Он зевнул, похлопал по губам. – Опохмелиться нету? – Махнул безнадежно рукой. – Хотя когда у тебя было? – Сел осторожно, вроде как табуретка была или сильно горячая, или сильно холодная. – Кричал, спрашиваю, зачем? – И, не дождавшись ответа, спросил: – Которое сегодня число?

Сергей назвал.

– Во! Завтра – ура! – пенсия. Материнская. Ну, так ты что? Бил кто?

– Ничего. Все хорошо. Завтра на свадьбу лечу.

– Далеко?

– В Ижевск.

Слон удивленно разинул рот, шире, чем обычно, округлились глаза:

– Рехнулся? Ты что, правду несешь? Мать честная! Напиться ехать за столько кэмэ! Нет, Сергей, у тебя коленвал в голове из самосвала. Давай мы тут, а? Я сбегаю. Мигом.

– Ты чего притащился? – строго спросил Сергей.

– На крик. Слушай, поставь бутылку. Хоть раз.

– Не пью.

– И не пей. А мне поставь. Любую. Лишь бы пахла. А? Ну, чего молчишь? Ку-ку, да? У тебя же и дни рождения бывают, и праздники другие там. Хотя бы раз дал кувыркнуть. Ты по каким законам, мать твою, живешь? Ты что – не сосед?

– А ты мне ставил бутылки?

– Так ты же не пьешь!

– Предложи. Угости. А там видать будет. Пью не пью, а кто меня когда приглашал? Вы сами по себе. Я – сам.

– Нет, как хочешь, а я не возьму в свой ушат: ехать в такую даль, чтобы напиться! А, может, ты и совсем пить не будешь? А? Молчишь? Дай денег до пенсии – я быстро сварганю! – Слон аж приподнялся, а потом вместе с табуреткой подвинулся поближе к Сергею. – Идея! Гони! Завтра, перед самым отъездом, верну. Мне мать должна – дрова ей пилил. А? Ну! Ты что, мне не веришь?

Повисло молчание. Слон крякнул, кашлянул:

– В Ижевск, говоришь? К сеструхе? А что там пьют, интересно? Не видел?

– То, что и у нас.

– Иди ты! – Слон почесал затылок, шевельнулся на табуретке. – В Грузии только, слышал, есть водка подешевле. Эх, мать твою!.. Выпить бы – и пусть оно все… Серый, я бы, конечно, твоего кобеля взял. Слышал, бабы там про тебя галдели… Розка с Танькой. Розка: не бери, я отказалась, куда же денется – будет и тебе совать своего вшивого.

Сергей поднял на Слона глаза.

– Не врешь? – почему-то спросил, хотя и сам все хорошо понимал.

– Клянусь первой женой. Люблю и балую. Мымра Роза мымре Таньке: не бери, если будет подсовывать Кима. Пусть, мол, дураков не ищет. Себя за интеллигента обосранного выдает, коль собаку купил с рукавицу, не пьет, рюмки с ним не взяли никогда… то пусть и смотрит Кима, если такой умный. Носится с ним, как дурень с торбой.

– Так и сказали?

– А то я глухой, тетерев! Я, когда с похмелья, чутко сплю: мне все кажется, что вот-вот в двери постучат из милиции, но что-то долго разнарядки из ЛТП нет. Я бы Кима твоего взял, кент что надо. Свой мужик. Приглядывал бы. Тюлькой как-либо перебились бы. Но боюсь – вдруг и взаправду из ЛТП разнарядка придет, вдруг про меня вспомнят и загребут. С кем он тогда останется – сечешь? Осиротеет. Да тут и еще одна сторона дела… Я же, Серый, соседей боюсь: денег набрал в долг, тебе признаюсь, так и быть, отдавать пока нечем, боюсь нос лишний раз казать во двор. А его же выводить надо раза два. Само мало. Эх! – Слон встал, потоптался у табуретки. – Нет, значит, ни капли?

– Нет.

– Тогда лети. Лети. Соньке привет. Тяжело мне. Болит все внутри. А денег нет, чтобы лекарство купить.

– Не пей. Совсем.

– Тебе легко сказать: не пей. Я же больной. Ты же, когда больной, что-то глотаешь. Или не так? Лети, Серый, лети…

Он вышел, тихо притворив за собою двери. Сергей провел Слона глазами, задумался: «Может, мне никогда его, Витьку-Слона, не понять? Может, ему так лучше жить, как живет? Кто его знает…» Под руку подвернулся Ким, Сергей погладил его, прижал к себе:

– Вот так и живем мы, брат… Вот так и живем… Ты подожди меня дома… Я быстренько… Еще схожу к соседям… Нет-нет, к другим… Может, кто и выручит нас, братец Ким?..

Едет сено на телеге…

Из окна старому Андрею хорошо был виден огород брата Якова. Он как раз напротив.

Часто смотрит он на тот огород, вспоминает брата, и кажется, что Яков вот-вот выйдет из калитки, высокий, худощавый, чуть сгорбленный, и начнет что-то перекладывать с места на место, перебирать сухими пальцами веточки деревьев, а то переведет долгий взгляд на небо, голубое и безоблачное, чем-то там заинтересовавшись, и будет стоять в такой позе, пока не занемеет шея.

Давно уже Яков не выходит в огород. Старший в семье, он и ушел первым. Ушел неожиданно как-то, тяжело: нашли его под яблоней утречком – паралич разбил правую сторону. Инсульт. Сын Мишка с женой Зиной, хорошо что на работу еще не успели убраться, быстренько перенесли его в дом, осторожно положили на кровать, на которой и пролежал Яков более года. Тогда – не сегодня: ни одного телефона на всю деревню, поди достучись до «скорой»…

Люди вздыхали, жалея Якова: «Хорошему бы человеку и умереть хорошо, легко. Но не дал Бог, не дал…»

Смотрит и смотрит Андрей на огород. Сегодня ходит там Мишка. Он и ростом чуть пониже отца. И не такой спокойный, рассудительный, хотя лицом – вылитый Яков. Характер же взял от матери, Пелагеи. Минуту назад стоял тут – и нету, все бегом да бегом. Где надо и не надо нос свой всунет. Но хозяин не хуже отца, к чему рука может добраться, – там полный порядок: досмотрено, ухожено.

И все же Андрей, сколько ни смотрит на огород брата, видит там не Мишку, а – Якова. Особенно в последние дни, когда и сам начинал чаще подумывать, что надо будет, как ни отгоняй мысли те тревожные, когда-то и ему… «Как ни крути, а надо померти – говорят у нас». И так Якова на пять лет пережил. За ним родился он, Андрей. Матрена, Федор, Прося – более молодые. Не намного, но все же. «Твоя очередь, Андрей… Ты – следующий… Готовься!» Он сидел подолгу перед окном, смотрел – до слез в глазах – на огород брата, и было горько ему, очень горько…

Иной раз заходил сосед Панкрат, закуривал и сквозь дым, посматривая украдкой также на огород, по которому ходил Мишка с вилами, – как вот на этот раз.

– С какой стороны ни зайду, а тебя, Андрей, одинаковым вижу: совсем зачах ты, дружок. Что лист подсолнуха. Держись, сосед. Держись. А лучше всего приведи в дом бабу какую, может, и отогреешься у нее под боком. А? И отогреешься, делать нечего. Да и что это за порядки такие, когда один мужик в такой хоромине живет? Пропащее дело. Один не согреешь такое жилье. Одному скверно. Чугуны вынимай из печи, а их же надо туда поставить сперва, а чтобы поставить – чего-то в них и наложить нужно, а чтобы то положить, надо сходить, и не раз, в подвал. Свихнешься. Держишь ведь худобу? – спрашивал Панкрат, хотя и сам знал, что Андрей как вел хозяйство при Варьке, так и ведет.

– Держу, – кивнул Андрей. – А как же проживешь у нас без шкварки? У сына брать? Не привык, нет. Хотя Митя и не пожалеет, даст. Однако лучше пусть они, дети, сами по себе, а я – сам как-нибудь. Тяну вот помаленьку, как видишь, свой воз…

– Тяни-то тяни, но надорвешься, сосед. Надорвешься. Не молодой же. Годы, брат! Годы!

Андрей, похоже, обиделся:

– Нешто ты, Панкрат, панихиду по мне справляешь? Мне ли привыкать? Как-нибудь осилю…

– Это правильно: «как-нибудь». А ты привел бы молодицу, смотришь, и твой век продлился бы. Там вон в Искани какая-то баба из города вернулась. Вроде бы даже из самого Санкт-Петербургу. Одна. Красивая, боевая – чего тебе еще надо? Какого рожна? Думаешь, легко ей после города одной? Есть же велосипед – так в чем дело? Может, и столкуетесь?

Андрей молчал. Думал. Не один Панкрат, если правду говорить, советовал ему привести в дом хозяйку. В Искань, значит, ехать? Деревня эта хотя и в четырех километрах от Гуты, а уже другая область – Могилевская. Да и стоит ли ехать? В своей деревне хватает одиноких старух – через двор, считай… Но когда Андрей ближе подошел к этому вопросу, начал перебирать в памяти, кто бы мог действительно стать хозяйкой в его жилье, то был удивлен: «Вот и много старух… Вот и много… Какую невесту ни возьми, к каждой родственной нитью привязан. Душа не лежит к таким так, как должна бы лежать – чтобы любовь хоть какая была… Э нет, так дело не пойдет: надо ехать. Надо».

В Искани сперва зашел к Ольге, старшей дочери Якова. Она работала там учительницей в восьмилетке, несколько лет уже была на пенсии, и Андрей встретился с племянницей в ее ухоженном огородике. Если на дверях замок, так где же ее было искать?

Андрей сел на табурет – летом в саду как без него? – и долго разглядывал, что и как тут растет, похвалил Ольгу за порядок в огороде, а потом только, поерзав на табурете, отважился признаться, что за дело привело его в их деревню.

– Кто это у вас тут из городу вернулся, говорят? – робко спросил Андрей, крякнул, поправил кепку на лысой голове.

Ольга на мгновение задумалась:

– А погоди. Из города, говоришь? Так… приезжают. И возвращаются. А зачем тебе?

– Это же Панкрат говорит, вроде бы как баба моего века…

– Ай-во! – перебила Ольга, всплеснула ладонями. – Если про женщин разговор, так это другое дело. Сейчас, сейчас… Ага. Вспомнила. И хорошо, дядька, что надумал, решился… Не век же одному. Ее также Ольгой зовут. Как и меня.

– Красивое имя.

– Я что-то ее, дядька, и не помню в девках. Она же давно, очень давно уехала, я тогда еще в Искани, видимо, не жила. А вот только вернулась. Подожди, я помою руки и переоденусь.

Потом они пошли в другой конец деревни, где чуть на отшибе стоял маленький, неприглядный домик – весь в каких-то кустарниках.

– Тут она живет, – кивнула головой Ольга. Она шла впереди, а старик катил чуть сзади велосипед.

Андрей неуклюже потоптался у крыльца, подождал, пока Ольга зайдет в избу, затем слишком долго приспосабливал велосипед к низенькому и щербатому заборчику, поправлял его и так и этак, а сам краем уха слышал женские голоса.

– … он дядя мой… трудолюбивый… рассудительный… хозяин… – успевает ухватить Андрей, стоит еще некоторое время на крыльце, а тогда решает, что надо все же заходить, показаться, коль приехал. Волнуется, холодок пробежал внутри. Надо, надо заходить! Как бы не растеряться, как бы это сделать так, чтобы не опозориться, а показаться женщине с лучшей стороны. Фраером, что ли.

«Ничего баба, – подумал старик сразу, как только встретился с женщиной глазами, и почему-то в одночасье испугался: больно уж показалась она городской. – Ручки вон… маленькие, белехонькие-чистехонькие. Лицо – такое же белое… Губы накрашены… Нет, не туда, видимо, я все же зашел. Не туда. Послушался этого Панкрата, дурак!»

Хоть и заливалась Ольга перед второй Ольгой, словно влюбленный соловушка в вечернем саду, чуть ли не ангельскую характеристику выдала она своему дядьке, но сватовства – если можно так сказать – не произошло.

– Ой, спасибо вам, люди добрые, за внимание ко мне, – сказала Ольга-городская. – И правда, тяжело мне одной в деревне. Надо было бы и решиться переехать к тебе, дед, но ты же вот не можешь отказаться от своего хозяйства? Не можешь. А я же, мил человек, не стану тебе помощницей. Больная я женщина. Тяжелое подымать врачи запретили. Вот как. Так зачем тебе кукла в доме? Зачем, Андрей Иванович?

– Гляди, тетка, – тихо промолвила Ольга-племянница, и старик совсем повеселел: правильно, гляди.

И сам сказал:

– Твое дело, молодица. Насильно люб не будешь. Только как ты одна? Хотя и живешь же…

– Поеду. Лето поживу тут и в Питер подамся. С дочкой буду жить. Тяжело мне и с дочкой тоже, ведь зять – ну его! – выпивает. Хорошо выпивает. Но надо ехать. Отвыкла от деревни. Не втянусь.

И вот теперь смотрит Андрей на огород брата. Год миновал с той поры, как сватался он в Искани, не знает даже, поехала ли в город та пухлая, словно оладья, с белыми пальчиками и накрашенными губами Ольга, а он все один.

Смотрит и смотрит Андрей в окно. Вспоминает брата, Варьку, без которой живет – вот время летит! – скоро три года. Похоронил он жену рядом с Яковом, не сказать, чтобы совсем рядом, но недалеко. Покоиться, считает, надо рядышком своим. Как и жить на этом свете – рядышком. Так легче. Так проще.

В огород тем временем сворачивает подвода. Сперва старик замечает намет сена, который сунется со стороны улицы, затем видит лошадь и человека, он шагает рядом с возом, а потом забегает вперед, бросает вожжи на распаренную наверняка спину лошади. В том человеке узнает Василия, старшего внука брата Якова. Внук живет в городе, в Гомеле, а на выходные частенько наведывается в деревню. Такой же шустрый, как и Мишка.

«Сеном запасаются. Надо помочь. А то сложат стожок, что смотреть стыдно будет. Свои же… Пойду, подсоблю малость», – решает Андрей, берет вилы на длинном цевье, с четырьмя зубьями, открыв калитку в огород, неторопливо семенит на подворье брата.

Василий поехал второй раз за сеном, а Мишка с Зиной укладывают привезенное.

– Бог в помощь, – говорит старик, сразу становится на то место, где начинает расти стог. Мишка молча уступает ему, а Зина идет в дом, там у нее есть чем заняться: хорошим обедом угостить надо будет мужиков – заработали.

– В Реке накосил? – интересуется Андрей.

– В Реке накосишь, – начинает жаловаться Мишка. – Там оторвешь. От майки рукав. Купил на лугу. По дешевке. Теперь вози только. А в Реке колхоз все захомутал. Ты что, не слышал?

– Не-а, не слышал, – признается старик. – Больно хорошее сено в Реке. Пахнет вкусно. Шелестит. Эх, и сено! Сам бы ел.

– А это что – не сено? – Мишка не терпит, аж дыхание спирает у него, если кто не ценит его разворотливости, хозяйской струнки. – Я, дядька, да чтобы прошляпил!

– Ты не прослабишь, нет, – соглашается Андрей, и соглашается искренне, а не просто, чтобы только подсластить племяннику, чтобы отмахнуться.

Сено почти все легло в стог, стог получается аккуратный, пузатый, и Мишка успокоился – не заваливает Андрея, как прежде, а подает понемножку, ждет, пока он справится с тем, поданным.

– Думай не думай, а сено надо, – слышит Мишка рассудительный голос сверху. – Жить в деревне и без коровы – э-ге! С коровой веселее. Доить наловчился, приспособился. Пойдешь в хлев, поговоришь с ней, как живой с живым. Она тебя языком заденет, хвостанет, бывает, и все как-то веселее. Сено надо и мне, Мишка. У тебя же мотоцикл имеется, проскочи на луг, разведай, что и как…

– А етиттвою мать! – голос у Мишки аж звенит, хотя и на пятый десяток ему. – Хвостом! Корова! Ты, дядька, можешь и не за такой хвост ухватиться! Слушай сюда, дядька! Слушай меня!..

Андрей принимает серьезный вид, подает голову немного вперед – чтобы быть поближе к Мишке, он первый приблизился к нему, и, чудак, почему-то начинает говорить полушепотом:

– Завтра же поедем. Вместе с Василием. Смекаешь?

– Не, – кивает головой старик. – Не понимаю.

– В город поедем! Слушай сюда… У Василия же теща живет. Баба деревенская – шустрая, как метла. Метла-а! А етиттвою мать! И надо же было только сейчас вспомнить. Ты же видел ее?

– Видел, – кивает Андрей, на лице появился легкий румянец. – На свадьбе. Ага.

– Ну! А что тебе еще надо! Метла-а!

– Из города навряд ли поедет… – сомневается Андрей. – Пригрелась там, должно быть. Ни топлива тебе, ни сена того же. Поедет ли? Вряд ли. А так молодица она – стоит того… Слов нет. Я бы взял.

– Кто в сваты едет, дядька Андрей? – Мишка подмигнул. – Чтобы я, Мишка, да сплоховал, брак выдал? Когда такое было? Клади в сумку пару фляжек водки, ломоть сала – и завтра мы в город! Едем! Завтра! А чего откладывать?

Мишка бежит на подворье, пьет прямо из ведра воду, обливается, фыркает. Душный день. Как раз середина, палит солнце. «Слезть разве что и мне ополоснуться? – думает Андрей. – А то напечет маковку, что одуреть можно. Только, может, воз скоро будет? Ладно, посижу. Подожду Василия. Что он скажет?»

Опять вспомнилась Варька. С ней прожил Андрей много лет – с войны. Она у него не первая жена была – вторая, и привел он ее, девчонку, в свой дом из соседнего Старого Кривска. Хорошая женщина была Варька. С ней и собирался дожить век Андрей. Не получилось. И моложе его, и не болела особо, а завезли в больницу – не вернулась.

Вспомнил все это Андрей, поднялся. Ого! Спина, как не своя. Как чужая. Боязно шевельнуться. Когда выпрямлялся, аж хрустнуло что-то внутри. Чему удивляться – скоро восемьдесят. Много. А как и не жил. Промелькнула жизнь, промчалась – как та молния в небе.

Когда же тот воз будет? Невтерпеж дождаться, и теперь не так уже сено, как Василия.

«Где же он там?» – Андрей вглядывается и вглядывается вдаль, на канавский шлях, где должен показаться воз с сеном. И Василий на возу. Не видать. Пока не видать…

Старик только представляет, что где-то едет сено на телеге… Едет… Оно уже близко… Совсем близко…

Прогноз погоды

Прошел еще один день. Осталось три, и он, Денис, пойдет в школу. Наконец-то. Надоело болеть. Ну ее, болезнь. Некоторые думают, что лучше болеть, чем учиться. Сначала, если честно, и он так думал. Но дома же – скука, какой свет ни видывал. Мама на работе, бабушка готовит на кухне и смотрит свои сериалы. Дед Владимир тоже занят делом: у него на центральном городском рынке есть свое место, где он продает людям разные железки – от гвоздя до амбарного замка.

Про деда Денис знает немного: бабушка познакомилась с дедом в санатории, с того времени он и живет с ними вместе.

Денис лежит на диване под одеялом, втягивает носом острый запах жареного мяса, который сочится из кухни, где топает-стучит бабушка. Лежит и думает: «Эх, если бы включить магнитофон!»

Нельзя. Он – дедушкин. Бабушка, понятное дело, не разрешит. Обязательно скажет: «Ты что, неслух малый, опять прогноз погоды хочешь услышать? Не связывайся ни с дедом, ни с его магнитофоном. Так лучше будет. Потерпи. Мама же обещала тебе: соберет денег и купит».

Хм, дед Владимир. Жадина – что с него возьмешь? А про погоду – так это правда. Просил уже: дай посмотреть, дедушка… Лучше бы и не спрашивал. Зашагал, набычившись и заложив руки за спину, из кухни в комнату, из комнаты на кухню, пыхтел, словно самовар: «Дай посмотреть, вишь ты! Дай! Как все просто! А кто мне дал? Хоть раз, а? Всего своим мозолем достигал. Я же, чтобы собрать денег на эту штуковину, на своем базаре прозябал и в сорокаградусный мороз, и жарился, как тот карась на сковородке, в зной. А вам – дай. Что же тогда будет с вещью, если я каждому начну давать? Я же для себя купил маг, или как он там называется. Магнитофон, одним словом. Для себя. Нет, я не запрещаю: при мне смотри. Под контролем. Не жаль. Но без меня и не думай брать его».

И не только один магнитофон жалеет дед Владимир – всё. Что ни попросит у старика Денис, в ответ тот начинает рассказывать про погоду, гнилую и гиблую, во время которой ему пришлось зарабатывать деньги.

– Кушать будешь? – выглядывает из кухни бабушка Юля.

Денис крутит головой: нет.

– Будешь! – повышает голос старуха и исчезает.

Она заставит. Мальчик знает. Сейчас прибежит с тарелкой и ложкой и будет насильно толкать еду в рот. Не отобьешься. Прибежала. Так и есть. Только не с ложкой – с вилкой. И начинает кормить внука. Упрямиться бесполезно, пришлось нехотя жевать мясо с блинами. Бабушка довольна: для больного человека аппетит нормальный, можно мириться. Она доедает последний блин сама и приказывает Денису:

– Спать!

Так можно все на свете проспать. Друзья, конечно же, играют во дворе, ходят на секции. А ему – спать?

Хоть бы дед Владимир быстрее вернулся. С ним веселее. А еще лучше, если бы у него появилось желание посмотреть фильм по видику. Тогда бы и он пристроился рядом. Только, правда, фильмы у него почти все индийские. Но у Дениса есть несколько и своих дисков – боевики! «Ну, давай теперь твое посмотрим, – под хорошее настроение предлагает иной раз дед Владимир. – А то после индийского кино мне и самому петь и плясать хочется».

Мальчик все же уснул. И приснился ему дед Владимир. Вроде бы он сидел в телевизоре, модно одетый, чисто выбритый, и знакомил зрителей с прогнозом погоды. Остановился только, когда затрещал телефон. Тогда проснулся и он, Денис. А телефон и правда звонил. Бабушка Юля разговаривала, охала и ахала, а после сказала Денису:

– Бери дедушкино кино. Смотри. Он уже, наверное, насмотрелся со своим базаром… Забрали в больницу вместе с железками. Поеду привезу домой его чемодан и передам спортивный костюм. Бери, бери включай кино.

Мальчик не шелохнулся, только широко открытыми глазами смотрел на растерянную бабушку.

Сегодня он впервые пожалел деда Владимира.

Гороскоп

Раньше никогда серьезно не относился к гороскопам Кондратюк, считая их пустой забавой, никчемным занятием для обывателей, а тут вдруг зацепили его следующие строчки: «В повседневной жизни намечаются новые интересные перспективы. Не упустите свой шанс. Задачей недели «номер один» будет очутиться в нужное время в нужном месте». Очутиться в нужное время… в нужном месте… Это, значит, ему, Водолею, совет. А что, если?.. И Кондратюк серьезно задумался. Он даже встал с дивана, выключил телевизор, но газету из рук не выпускал: его сильно заинтересовало – а действительно, если взять да прислушаться ко всему, что советует гороскоп? Хоть раз в жизни, а? А что, если смирить гордыню и поддаться соблазну? Было не было! Кондратюк, зевнув, прислушался: жена ковырялась на кухне, были слышны журчание воды, стук посуды. С кем еще, как не с ней, поделиться советом гороскопа?

– Мария, – заглянув на кухню, Кондратюк хитро-загадочно улыбнулся жене, которая повернулась к нему. – Послушай-ка: мне предлагают на этой неделе очутиться в нужное время в нужном месте…

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – жена продолжала заниматься своим делом. – Кто предлагает?

– Гороскоп, – Кондратюк похлопал по газете. – Вот, тут черным по белому написано…

– А-а! – отмахнулась жена. – Понятно. Больше на диване лежи перед телевизором, тебе и не такое выдумается.

– Причем тут одно к другому? – обиделся Кондратюк. – Вот, на, читай… Мой знак – Водолей…

– Отстань! Видишь, руки заняты?

– Все у нас так, все… – Кондратюк в отчаянии опустился на табурет. – Руки, видите ли, заняты. А когда у нас они были не заняты? Ответь вот мне, ответь!..

Мария снова повернулась лицом к мужу, задержав на нем взгляд, затем добродушно улыбнулась, спросила:

– Ты что, сегодня не с той ноги встал?

– С той, с той, – пробубнил Кондратюк.

– Лучше помог бы мне по кухне, – миролюбиво предложила жена. – Праздник же идет, Новый год… А ты к гороскопу прицепился. Давай, помогай. И лук чистить надо, и чеснок. Твое любимое занятие, кстати.

Кондратюк, похоже, и сам понял, что не с того начинает он сегодня день, однако гороскоп по-прежнему не давал ему покоя, сильно взял за живое, и, чуток поразмыслив о житье-бытье, он опять энергично похлопал по газете:

– Так пишут ведь!

– Пусть пишут, а тебе какое дело до этого?

– Нет, а почему я не могу и в самом деле очутиться в том самом месте в нужное время? Ради нас же, а? Может, подвернется случай, и мы станем самыми счастливыми людьми? Самыми богатыми? Лотерейный билет, может, пойти купить? Или тот же спортпрогноз взять?.. Где, где то место, где я должен очутиться? Кто покажет? Кто-о?..

Мария более внимательно присмотрелась к мужу, с иронией промолвила:

– Чего ты прицепился к этому гороскопу? Или ты, может, уже Новый год начал встречать, мой любимый? Так рано ж еще вроде бы… Глянь на часы. А гороскопом своим только прикрываешься, не иначе, а?

– Да кинь ты глупости говорить! Брось!

– Чисти лук!

– Чищу, чищу… – и Кондратюк отложил наконец газету в сторону, взял луковицу, нож. – А ты вот, Мария, говоришь, руки у тебя заняты…

– Ну, говорю…

– А когда они у нас были не заняты? У тебя и у меня? Все время то одно, то другое, то третье… пятое-десятое…… То на работе, то дома… И еду приготовь, и ребенка успокой… Как без рук?

– То пульт от телевизора не выпускаешь из них, – заметила Мария, улыбнувшись.

Кондратюк же продолжал свое, не обращая внимания на упрек жены:

– А когда в деревне жил, и траву рвал для кролей, и дрова заносил в дом из хлева, и сено скидывал с вышек корове… А сколько воды надо было натаскать из колодца! Только ближе к вечеру разрешалось брать в те же руки лыжные палки… Да, да: они всегда, руки эти, были заняты. Как и помню себя.

– Человеку руки и даны для того, чтобы быть занятыми. Не сидеть же, сложив их на коленях.

– Перед Новым годом сами игрушки на елку делали. Сами, помнишь? Из бумаги, из картонки, из шишек… Сегодня в магазинах на любой вкус этих игрушек. Выбирай только. А теперь вот лук чисти… Он, кстати, кусается… Вот, вот: не успел еще одну раздеть как следует, а уже плачу… Злая луковица, ох и злая!

– Есть и сладкая. Которая подальше от тебя – более светлая она. Видишь?

– Вижу.

– Бери эту, она не такая злая.

День заканчивался, а Кондратюк так и не нашел то счастливое место, где бы он мог очутиться в нужное время. Все варианты перебрал – и ничего не получалось. После лука чистил чеснок, пропускал через мясорубку все, что просила жена, сбегал в магазин за майонезом и хлебом, прихватил там еще то да се, помогал жене лепить пельмени, а уже поближе к вечеру позвонил сын: у нас планы внезапно поменялись, придем Новый год встречать к вам, как – не против?

Когда в квартире появились сын, невестка и внук, они первым делом посмотрели на праздничный стол и были приятно удивлены: ух ты, какой богатый! Сюрприз! Не ожидали!

– Ой, мама, а почему же вы не сказали, мы бы пришли раньше, помогли б вам, – смутилась невестка. – Столько всего наготовили! Устали, конечно? Да и мы же не с пустыми руками пришли… Миша, почему стоишь? Где сумка?

Сын, спохватившись, начал выставлять принесенную снедь.

– Это нашему папке спасибо скажите, – рассмеялась жена Кондратюка. – Благодаря его гороскопу такой стол сегодня у нас богатый. Он, отец наш, очутился сегодня в нужное время в нужном месте – на кухне. Одна бы я никогда не справилась. Ни за что!

Кондратюк, довольный, рассмеялся: он и действительно очень удивился, когда услышал от жены «про нужное время и нужное место», и только развел руками: она, дети мои, правду сказала. Гороскоп не подвел.

И ему, очень счастливому сегодня человеку, оставалось только пригласить всех к праздничному столу.

На все село один мужик

Житейские диалоги

1.

Егор был один дома, когда в дверь постучали. Он сидел на табуретке и штопал носок.

– Не заперто.

Вошла почтальон Оля.

– Здравствуйте, дедушка Егор!

– О, Оля! Проходи, проходи, гостем будешь.

– Я на работе. Некогда гостить. Вам программа ТВ. – Она положила на стол газету.

– Спасибо. И что бы я делал, не знаю, если бы не было его, ТВ этого.

– Да, скучно у вас, в Шкирдюках. Всего три человека…

Егор отложил носок в сторону, встал, весело сказал:

– Иди ты!.. А я и не знал: думал, нас ого сколько!..

– Ну, может, я не так сказала?..

– Все так, дивчина, – старик налил из гладыша в стакан, который перед этим аккуратно сполоснул под рукомойником, березовик, протянул Оле. – Попей. Больше угостить нечем.

– Ой, что вы! А за березовик спасибо. – Выпила. – Ух, резкий! Хороший березовик.

– Ну, представь: а было бы нас не трое, а, скажем, сто? – Егор не упустил из виду тему, затронутую почтальоншей.

– Что тогда?

– А я бы все равно топтался у двора Павловны… Куда мне уже ходить-то далеко? А тут – рядышком… И Окрошка плюс ко всему… А если нас трое, то это уже можно и сообразить…

Оля задорно рассмеялась:

– Вы о чем это, дедушка? В каком смысле сообразить?

– А в каком хошь. Хоть за столом, хоть на огороде, хоть где… Нас мало, но мы, как говорят, в тельняшках. Как там, во дворе?

– Душно.

– Поэтому и не выхожу, спрятался в избе.

– Вы старожил, дед Егор, наверное, у вас есть особые приметы, по которым вы определяете погоду?

– Да. Имеются. Непременно.

– А какие, если не секрет?

– Поди сюда… – старик подозвал поближе к себе девушку, и они стали у окна. – Если я с этого места вижу противоположный берег реки, значит, будет дождь.

– А если не видите?

– Значит, дождь уже идет.

Оля, хихикнув, засобиралась:

– Интересно. Ну, побежала я. Спасибо за квас еще раз.

– Погоди бежать-то! Погоди!

– А что?

– Дело имеется.

– Важное?

– Нет слов какое важное…

– Ну?

– Помоги мне, красавица, одно письмишко состряпать? Не торопишься?

– Нет. А кому?

Старик неторопливо взял в серванте бумагу, ручку, положил все это на стол.

– Своим я никому не пишу – не отвечают как.

– А теперь мало пишут. Больше по телефону общаются. А у вас что, и телефона нет?

– У Павловны есть. Бумага, ручка вот… конверт не обязательно…

Оля удивилась:

– Вы шутите? Как это без конверта? Вы что такое говорите?

– Тут близко… рядышком…

Оля улыбнулась, с облегчением произнесла:

– А, я всё поняла!

– Коль поняла – молодец.

– Дедушка, а зачем писать-то? Сходите и объяснитесь.

– Закинь, закинь письмецо. На словах – духу не хватает…

– Ну, ладно… Что писать? Диктуйте.

– А так я буду в свое окошко наблюдать, как ты ей письмо передаешь, и сразу увижу, как отреагирует… Если начнет кулаками махать…

Оля насторожилась:

– Павловна-то?

А Егор продолжал:

– … значит, осади назад… Павловна, Павловна… А если улыбнется и письмо мое прижмет к сердцу – тогда смело иди, Егор, в сваты…

– Никогда я ещё таких писем не разносила – чтобы и без конверта, и без марки… Нет, я пожертвую, так и быть, свой конверт… – более для солидности дела, сказала Оля. – Что писать будем, дед Егор?

– Погоди, погоди. Дай собраться с духом.

– Жду.

Егор тем временем снял со стены портрет жены, протерев рукавом, повесил на прежнее место, сказал:

– Она поймет меня… Полина… Полюшка… Она поймёт меня… Десять лет минуло, как ушла… Ты совсем махонькой была, когда она умерла…

Оля заинтересованно, с женским любопытством смерила с ног до головы старика, и в упор спросила:

– А вы в молодости красивым были, видать?

Старик отмахнулся:

– В зеркало некогда было смотреться.

– Скромничаете. По вашим глазам вижу. Девушки влюблялись, поди?

– Не все.

– Не все?! – искренне не поверила ему Оля.

– Не все. Может, хоть сейчас не откажет…

И тут девушка торопливо спросила:

– Так что, вам Павловна тогда отказала? Не может быть!

Егор вздохнул:

– Может, все может. Хотя я больше сам виноват… Когда она на учительницу поступила, я и посторонился… Кто я? Кто она? А вот Лизка сама липла, а не для моей души…

– Да про вас же роман можно написать, дед Егор! – подхватила Оля.

– Иди ты!..

– Правда. Живой материал под ногами.

– А кто напишет? Письмо и то состряпать не знаем как…

– Хотя да…

– Знаешь что, девка: а не будем писать ничего! – Егор резко махнул рукой. – Не будем!

– Раздумали?

– Раздумал. Может, лучше возьмем и вдвоем заявимся? Давай, а? Нежданно-негаданно. Возьмем внезапностью. Поставим Павловну перед фактом. Припрём к стенке. А то одному как-то боязно… поджилки сразу задрожат, чувствую… пальцы задребезжат…

– Ну, не знаю… – засомневалась девушка. – Я в принципе готова… Мне-то ничего не будет, если что…

– А мне как раз подпорка нужна… Моральная поддержка, так сказать. А то Павловна за нос водит… и да и нет… Вопрос ребром – ответ тем же способом!.. Веришь или нет, я к зубному врачу никогда без своей Полины не ходил. А сидит она где-то в коридоре, под дверью, и я смелее держусь в том поганом кресле, и бормашины не так боюсь. Мужику всегда женщина нужна… В любом случае… Без них, баб-то, захиреть можно…

– Так идём? – не терпелось уже Оле.

– Пропади оно пропадом – идём!.. Погоди меня во дворе – я приоденусь маленько… Дело ведь не копеечное, серьёзное…

– Хорошо. Жду во дворе, дед-жених!

2.

Оля таким еще никогда не видела деда Егора. Он появился перед ней в пиджаке, на котором было много разных наград – трудовых, конечно, а также солдатские знаки доблести. Под мышкой старик держал папку, в руке – хозяйственную сумку. Поскольку собирался он долго, а у нее еще весь рабочий день впереди, то заметила ему:

– Поторапливаться надо, дед Егор.

– Пошли, пошли, – но не успел сделать старик и пару шагов, как остановился, замялся чего-то. – Погоди-ка. Кажется…

– Что вам кажется?

– Расчёску, поди, забыл?

– Ой! Зачем она вам? Один кустик на голове волос тех!.. – Оля пригладила волосы Егору. – Порядок. Кавалер еще тот! Первой свежести!

Егор опять замешкался:

– Может, это…

– Что на этот раз? – Оля опять повернулась к старику.

– Может, говорю, цветов нарвать? В палисаде?

– Ой, как маленький! Прямо не знаю!

– А как без них, цветов-то? Представительнее будет.

– В первый класс, что ли, идешь?

– Получается… что так…

– Да у тебя, дед Егор, ноги дрожат.

– Да? – Егор наклонился, посмотрел на ноги.

– Дрожат, дрожат – коленки особенно.

– А я не заметил было.

– Видно же. Может, и за угол сразу сходишь, чтобы перед Павловной не опозориться?

– Неплохо бы…

И Оля вдруг решительно подхватила Егора под руку и потянула за собой, приговаривая:

– Еще не было такого, чтобы я когда-нибудь почту не доставила адресату!!!

– Ну, девка! Ну, огонь! Твоя взяла. Делай, как знаешь.

– Пусть снег, пусть дождь, а я при исполнении!.. Расчёска вам померещилась… цветы… Велика роскошь в наше время!..

Павловны во дворе не оказалось. Егор, выглядывая ее, напомнил о себе:

– Ку-ку. Не видать почему-то.

Оля позвала:

– Наталья Павловна!

– Чует, небось, что дело неладное, потому и спряталась.

Павловна наконец-то отозвалась:

– Иду, иду.

Егор храбрился, но тихо – больше Оле – сказал:

– А куда ты денешься?!

Как только появилась Павловна во дворе, Оля чуть заметно подтолкнула деда Егора вперед:

– Я вам тут письмо принесла…

– Письмо? – вытирая руки о передник, удивилась старуха.

– Да. А что я еще могу, кроме письма, принести? Почтальоном ведь работаю.

Павловна протянула руку:

– Давай, где оно? Давно не получала писем. Да вы не стойте на пороге-то, проходите, проходите. Это я в огороде была, траву рвала.

Оля поправилась:

– Вернее, привела… письмо.

Павловна еще больше удивилась:

– Письмо… и привела? Как это? С каких пор письма ходят?

– С недавних… Притом как есть – живое…

А тем временем Павловна, глянув на Егора и оценив его внешний вид, притворно удивилась:

– А это кто?

Егор на всякий случай отвернулся, что-то проворчал невнятное себе под нос.

– Да это ж дед Егор! – с улыбкой ответила Оля.

– Ой, и правда! Как это я сразу не признала тебя, сосед? – Павловна подошла поближе к Егору. – А наград!

Егор наконец-то повернулся к Павловне лицом, гордо, но все же немножко стесняясь, прошептал:

– Имеются… не отсиживался…

– Ну, и по какому же случаю ты так нарядился, Егор? – не отступала Павловна.

Егор тишком толкнул Олю:

– Оль, скажи… давай, давай. Вперед!

Оля понимала, что пришло время сдавать свои полномочия, поэтому, глядя в глаза Павловне, хитро спросила:

– Дедушка! У вас что, языка нету?

Егор почему-то показал ей язык, потрогал даже его:

– Язык-то есть, имеется… А? При мне язык… Всамделе… что это я сдрейфил… и тогда, в молодости, боялся, и сейчас… получается, проглотил его, язык-то… Присесть… это… можно, Павловна?

Павловна улыбнулась:

– Вы что, табуреток не видите?

Егор сел, потрогал для убедительности – на месте ли – свои медали и значки, кашлянув в кулак, поднял взгляд сперва на Олю, потом на Павловну, тихо произнес:

– Голова пошла кругом – ничего не помню. Дождь будет. Гроза… Молнии сверкать, чувствую, скоро начнут и всё в таком же духе… Вот бутылка моего виноградного… – вспомнил о ней, извлек из сумки и поставил на стол. – А это, Павловна, удостоверения к наградам… не из твоих подсолнухов заявился… честно заработал… тут же, в папке, пятнадцать грамот и благодарственных писем за картошку и лён… за коноплю тоже…

Павловна, скрестив руки на груди. вздохнула:

– Когда-то и лён выращивали… и коноплю…

Оля засобиралась:

– Ну, я пойду, может? Вижу, дед Егор, всё идет хорошо…

– Что идет? – лицо у Павловны сразу же приняло серьезный вид.

– Процесс, – сказал Егор.

Оля, похоже, передумала идти и заговорила, поглядывая то на Павловну, то на Егора:

– В жизни каждого человека… неважно, стар он или млад… наступает такой период в жизни, когда ему нужно произнесли самые важные, самые главные, самые заветные слова другому человеку…

Егор, похоже, совсем ожил, озорно заявил:

– Где ты раньше была, Оля? Лет пятьдесят назад!..

А девушка продолжала:

– Такой период наступил для дедушки Егора, дорогая и уважаемая Наталья Павловна, сегодня…

Павловна, не дослушав ее, схватилась за сердце, чуть слышно прошептала:

– Мне… мне что-то нездоровится…

– Воды, воды! – потребовала Оля.

Егор засуетился, не зная, куда бежать, что делать:

– Сейчас, сейчас. Я мигом. А потом скажут: не дожила и до свадьбы… не дотянула каких-то там несколько секунд… – принес кружку с водой, передал Оле. – Пои, пои ее. Спасай.

Когда Павловна сделала несколько глотков, девушка спросила:

– Вам уже легче?

– Да, как тебе? – спросил и Егор.

– Уже легче… – старуха открыла глаза. – А что это ты мне, Егор, сказать хотел?

– Дед! К тебе обращаются! – поторопила старика Оля.

Егор перекрестился:

– Иди ты!.. Нашел – не радуйся, потерял – не плачь. Будь что будет.

– Говори скорее, а то вдруг умру и не услышу… – болезненным голосом попросила Павловна.

Егор, собравшись с духом, громко оповестил:

– Выходи за меня замуж, Павловна!

– Я… я согласна… – не раздумывая, сразу ответила она.

– Иди ты!.. Она согласная-я-я!.. – Егор готов был пойти в пляс, но сдержался.

– Сегодня я принесла в этот дом самое главное письмо в своей жизни! Ну, мне пора! Поздравляю вас, дед Егор и Наталья Павловна!

– Но мы ведь еще не расписались, – Павловна допила воду, что была в стакане. – Погоди поздравлять-то!..

Оля махнула рукой:

– А кто сейчас расписывается? Молодые и те вон!..

Согласился и Егор:

– Правильно. Будем и мы жить в гражданском браке. Главное зафиксироваться… точку нащупать, с которой будем вести отсчёт… Откуда, интересно, такое пошло – гражданский брак? От гражданской войны, что ли?.. Когда переходить, Павловна? Или ты ко мне? Хотя нет: у тебя центр как бы… Или будем иногда разбегаться по своим казармам, а?

Оля незаметно ушла.

Павловна спросила у старика:

– Ел что?

– Этот вопрос мне нравится! Хотя и ел, но не скажу: все равно хочу пошевелить челюстями вместе с тобой.

– Сейчас я.

– Пожалуйте.

– Разговаривай со мной, я всё слышу… – старуха скрылась в кухонной пристройке.

– Это когда Витька мой малым был, взял я его с собой в лес как-то… – присев на табуретку, вспомнил Егор. – Думаю, сальце пожарим на прутиках … вкусно же… Купил ему, сорванцу, «ситро» в магазине… как раз по дороге… тогда у нас еще магазин был… а себе дай, думаю, бутылочку вина прихвачу… под сальце-то… да на природе – красота!.. Приходим домой, с грибами, ясное дело, а он, сорванец такой, и говорит-то Полине: папа купил мне «ситро», а что он пил, я тебе не скажу… Ну не поганец ли малый?..

И где он сейчас, интересно, болтается? То в Москву, то в Питер носится… и всё мимо меня… Ни кола, ни двора… Птьфу! Строитель коммунизма! Анька, пигалица, та хотя близко… Говорил же Полине: давай еще заведем, третьего… Не послушалась. Тяжело, мол. Зачем нищету разводить? А оно потом и жизнь помаленьку наладилась, в гору пошла… Промахнулись, одним словом… Ат!..

3.

Вся оказия в том, в Шкирдюках всего три жителя, правильно, об этом вы узнали чуть выше, а на все село один мужик – Егор. А невесты у него – две, кроме Павловны еще и Окрошка, Лизка. Узнав, что Егор намедни сватался к Павловне, та нанесла визит последней. Павловна сидела за столом и перебирала пшено. И напевала еле слышно – для себя: «Ромашки спрятались, завяли лютики, вода холодная в глазах рябит… Зачем вы девушки красивых любите… одни страдания от той любви…» Окрошка молча села напротив нее, сказала:

– Поёшь?

– Ага, пою… – Павловна какое-то время пела и разговаривала.

Окрошка вздохнула:

– Завидую тебе, Наталья…

– Я знаю…

– Бесстыжая! – Окрошка собралась уходить, но передумала. – А меня что, одну оставляете? Саму с собой?

– Кто тебе сказал?..

– Сорока на хвосте принесла. «Кто тебе сказал?»

– Да это ж всё несерьезно… почти игра, Лизка.

– Доиграетесь, что меня и на порог не пустите.

– Да будем жить, как жили. Маленькой коммуной.

– «Коммуной». А чего ж тогда он при орденах и медалях мою хату обошёл? Почему? У тебя отметился, у меня – нет.

– Не знаю… У него спроси…

– Значит, уже поровну не получается, а что дальше будет – поди гадай.

– Ну и что ты посоветуешь?

– Из меня плохой советчик. Это ты выученная…

– А что ж я должна была сказать Егору? Уходи – да?

– Может, и так… в лоб: уходи!..

– Он же свой нам.

Окрошка вскочила, мерила короткими шажками двор Павловны:

– Это я… Это я, дурр-р-ра старая…

– Что – «ты»?

– Всю жизнь мечтала ему стирать рубахи, готовить ему вкусную еду… А всё это сейчас будешь делать ему ты. Ты! Одна!

– А давай вдвоем? Раньше мы как-то Егора почти как не замечали… по этой линии…

– Ты про себя говори!

– А сейчас, когда постарели, да и своих мужей схоронили, а дети наши потеряли деревню из виду и нас в ней, тогда вот и про Егора вспомнили… Да, это так, Лизка: нам без Егора будет горе… Все ж он крепкий дед еще… а в деревне без мужика как обойтись?

– Окрошкой меня прозвал… как же… А то я не понимаю ничего… Как же… Просто ему то, что я готовлю, в рот не лезет – вот и выдумал про окрошку… Гадится никак…

– Хватит тебе! Хватит, Лизка! – притопнула ногой Павловна.

– Выпить нальешь? – выдержав паузу, спросила Окрошка.

Павловна наполнила рюмку и подала ей:

– Закусить дать чего?

– Не-а. После третьей если… Вчера в газете вычитала: сейчас люди пьют больше, чем в советское время. Конечно, больше… Вот брата моего возьми, Стёпку, который в Прудке живет… Раньше, как раз в советское время, он пил один, а сейчас у него и два сына взрослые и внук на подходе … – Окрошка выпила и молча ушла.

Павловна засуетилась:

– Ты куда это, Лизка? Она что, с ума сошла? Еще, чего доброго, руки на себя наложит… А ведь я виновата, я!.. Зачем Егора делить-то надо было? Зачем? Лизка-а-а-а!..

И побежала вслед.

4.

А тем временем пришел Егор с мешком на плечах.

– Ты где, Павловна?

– Да тут я, тут! – появившись, зло ответила Павловна. – Где ж мне быть? А она, кляча старая, на завалинке сидит!..

– Ты о ком это?

– Ну о ком же еще, если нас всего трое в Шкирдюках?

– Понимаю и сочувствую… Куда все это бросить? Понемножку начинаю переезжать. Барахлишко.

– Прям не знаю… – Павловна отвернулась, хнычет. – Соблазнил ты меня, Егор…

– Когда-то же надо было.

– Перед Лизкой стыд и позор. Жили-жили как нормальные люди, как хорошие соседи, и вдруг приспичило нам… А?

Егор, выкладывая из мешка вещи на стол, давал короткие комментарии:

– Рубаха… В Журавичах покупал… Себе ко дню рождения… Портки… Сколько в них я хаживал – сам Бог знает… А это, слышь, галифе… Когда-то щеголял… Модно было… Они мне в наследство от фининспектора Жилки остались… Жилка в Ленинграде, или как он сейчас там называется, помер давно, конечно, а галифе сохранились… Аккуратно носил… Не баловал себя… Обувка… Сапоги… Из армии пришел в кирзачах… По пескам лазил в Туркмении в них… песка набьется, вытряхну, и дальше, и вперед… А это сандалеты… а это ботинки… И вся обувка… на большее не заработал за свою жизнь… А вот почему, скажи, артистам, которые в кине снимаются, дают одежду государственную, а нам, колхозникам, – в своём топай на работу, своё рви… Несправедливо… Нет, неправильно… Шляпа… – Надел. – Как я в шляпе, Павловна? Идет? Ажур?

– Егор! – с надрывом заговорила Павловна. – Я места себе не нахожу, а ты мне про шляпу!..

Егор как ни в чем не бывало продолжал:

– А вот и галстук… Не помню, пользовался им когда или нет…

– Как же: а на паспорте ты в чём?

– А ты откуда знаешь?

– Да ну тебя! Видела, небось…

– Кстати! Со мной в армию цыган один призывался… Где-то же и отыскали его!.. Так у него в военном билете, что всех повеселило, фотография была вклеена, где он с велосипедом… За руль держится и вперед так смотрит озорно: а вот и я, бравый солдат Швейк!.. Ну, вот и порядок. Ничего, ничего… А Лизка придет в себя и еще нам окрошку городскую состряпает… Только я – чур! – ни на зуб… Как тогда жив остался – не пойму… Всё было против меня… Из-за угла двое суток не выходил…

– Поди, на стороне что-то не то съел, а на бедную Лизку переложил.

– Кабы!.. Вот и все мое состояние, не считая сковородки и зимней шапки с фуфайкой… Так что, принимаешь?

Павловна не сразу, и слова эти дались ей с большим трудом, ответила:

– Нет, Егор, не принимаю. Живи один.

Егор, похоже, остолбенел:

– Я шучу, но я серьёзно…

– Серьёзней не бывает.

– А чё ж раньше обещала?

– Прости. Лизку жалко. Загнётся она одна… Я же знаю, что всю жизнь любила она тебя. И сейчас любит.

– А я – тебя, ну так чё теперь!.. Ну где она тут, эта середина, эта ось, мать ее так!.. И зачем я пёр всё это сюда, спрашивается!?.. – он принялся заталкивать вещи обратно в мешок, а шляпу насадил на кол. – Пусть память останется на века от Егора-чудака!..

– А ты не уходи, не надо уходить.

– Как понимать? – насторожился Егор.

– Будем жить, как и жили…

– Егор любит определенность. Ясно, Наталья Павловна! Не могу я сразу на вас двоих жениться, не могу!..

– А и не женись, не надо!

– А если Егору приспичило?

– Как это?

– Но я не бабник какой-нибудь распущенный. Всё должно быть по закону, чинно-благородно. Или хотя бы по преданности и верности…

– Прости, спросить хочу…

– Спрашивай. Весь внимание.

– Так это я тебе что, ещё как женщина нужна буду?..

– Обязательно! Непременно! А зачем мне мужик? Мужик – я сам!

– И вместе спать будем?

– О чём и речь!

– И не стыдно тебе, Егор?

– Пусть будет стыдно тем, кто в мои годы боится женщин, как огня!

Павловна огляделась по сторонам, приложила палец к губам:

– Тише ты!.. А то Лизка услышит… Тише!..

Егор вытряхнул вещи из мешка обратно на стол:

– Перебирай!.. – и тут же сорвал с кола шляпу, тоже бросил туда же. – Никуда я не пойду больше от тебя!

5.

Дома еще кое-что оставалось – надо бы перенести. Взял сковородку, подержал в руках, подумал: «Да что у неё, сковороды нету разве? И побольше у неё видел. И поновее. Вот шапку – это другое дело… Шапку взять надо. Скоро осень, а там – зима… Фуфайка совсем обносилась… Пусть остаётся тут… Выкрою время, выберусь к Аньке в город, там на базаре чего только нету… С пенсии как-нибудь съезжу… Недалеко ведь… Чего тут езды той: за лесом, за горой, за полем – и город…»

В дверь кто-то постучал. «Опять Олька разве?.. Так программу ТВ принесла…».

Стук повторился.

– Не заперто, говорю же!.. Входи, кто там…

«Что, может, Окрошка белены объелась?»

– Ты, Лизка? Лизка, мать твою!.. Не стой, говорю, под дверью, не играй в кошки-мышки!.. Не те годы, понимашь!.. Ну, кому сказано?!.. Или туда, или сюда!.. Выбор невелик…

Пошел отворять дверь, но его опередила Анька. Ворвавшись, бросилась на шею отцу, радостно:

– Папа-а-а!.. Папулечка-а-а!.. Папулечка мой!.. Я приехала!.. Прости, что долго ждал меня…

– Погоди ты! – сопротивлялся ласке старик. – Задушишь!

– Как я тебя люблю, папочка! Если бы ты только знал!

– Так пенсия еще далеко…

– Какая пенсия?! Ты о чём, батя?!

– Хотя ты с меня мало требуешь… врать не буду…

– Здравствуй, папа! А ты все такой же гордый и красивый!

– Анька, тебе ж тридцать годков, а ты – ну прям ребенок.

– А кто в этом виноват? Чья кровь во мне бурлит, а, папуля?

– Иди ты!..

– Признал, признал!.. Кто-то бы прятался в кусты, а ты молодец! Ну, где тут у тебя что вкусненькое? – Анька поискала глазами, чем бы полакомиться.

– Ну вся мать, а. Та, бывало, когда с лугов вернешься через неделю какую и то затоскует… и сразу на шею… и давай меня целовать-обнимать… В молодости, конечно же…

– Ну а в кого же я должна быть! В папу-маму.

– Лучше скажи, откуда ты взялась?

– А вот и взялась! А вот и появилась!..

– Проездом или как?

– Шальным ветром занесло, папуля.

– Во как!..

– Представь себе. Подхватил меня ветер и понёс, и понёс по городам и весям, пока не опустил в наших Шкирдюках. Опа! Мягкая посадка! Извини, я налегке.

– Отчего же так?

– Глянь в окно.

Егор подошел к окну, посмотрел на улицу, восхищенно произнес:

– Иди ты!..

– А ты как думал! Чем мы хуже других?

– А не слыхал даже, как подкатила. Как кошка подкралась.

– Машина – супер, батя!.. Она ж не трактор… гусеничный… Так что собирайся.

– Куда?

– В город.

– Зачем?

– Что, не догадываешься? За тобой приехала. Будешь внучку нянчить, Веронику. Ну!

– Так это… а кто ж их будет нянчить?..

– Кого – их?

– Девок моих… Павловну и Лизку-Окрошку…

Анька от души рассмеялась.

– Чего в город-то? Ты дело говори.

– Я же и говорю: будешь внучку нянчить. Сказки ей рассказывать.

– Сказки?

– Да, сказки.

– А сами чего ж?..

– Ну, как тебе объяснить, чтобы ты все понял… У меня бывает работа и в вечернее время… малую же одну не оставишь…

– А муж, Леонид, говорил мне тот раз, в первую смену работает. Постоянно.

Анька ответила с такой злостью и ненавистью, что отец ужаснулся:

– Нету его больше, нету!

Егор вздохнул:

– Понятно… Вот и мать твоя, Полина, такой была – строптивой.

– Ну так что?

– Эх, Анька, Анька, пулемётчица ты моя синеглазая!.. Вот была бы помоложе, нарвал бы я крапивы… да так отхлестал бы – на всю жизнь!.. Такого мужа лишилась!

– Это сугубо наши личные дела.

– «Сугубо»… А папка поезжай сказки рассказывай…

– Он изменяет мне, если знать хочешь!.. За каждой юбкой бегает.

– Мой Шарик тоже за каждой машиной бегает… Но это еще не значит, что он ее догоняет и садится за руль…

– Пап, успокойся ты, не нервничай.

– Ну, поеду я к тебе в город, стану сказочником, а ты на следующий день нового Леонида приведешь – а меня куда?

– Да хватит места. У нас же две комнаты.

Егор хмыкнул:

– Как же – хоромы!..

– В тесноте не в обиде.

– Да и погоди ты, погоди. Не забегай вперед, не держи аллюр. А за то время, что я буду в городе, тут, в Шкирдюках, хата моя развалится, колодец грязью заплывёт… стоит не пожить всего ничего… и прощай, хата!.. Ну, что молчишь?

– Уезжают же отцы и матери других и ничего – живут.

– Они живут, а гнездо помирает… прахом идет… ветер по полям разносит…

– Ты что, пап, собрался сто лет жить?

– Сколько отведено мне, столько и продержусь…

– Прости, не подумала, сказала…

– Слово улетело – и ладно. Не вернешь. Не поеду я, Аня. И не упрашивай. Решай свои дела сама. Сама, как говорят, кашку состряпала, сама и кушай. Да и не привыкну я к городской жизни!.. Тем более, что назревают в моей жизни перемены… Да! А сколько же лет Веронике, что она без сказок не может? Она же, поди, взрослая девка?

– Какая она взрослая? Ребенок! Без меня ни шагу!

– В семье, где женщина давит на газ, а мужчина – на тормоз, сцеплением могут стать только дети.

– Понимаю, понимаю…

– Понимай как хочешь. Я, доченька, когда один остался, и на чарку налег было, но вовремя остепенился, пришел в себя… Взял себя в руки. Выпиваю. Не без того. Но меру знаю. Научила жизнь знать меру…

Анька вдруг заметила косу, что висела на стене, поинтересовалась:

– А косу зачем в комнате держишь?

– Так это не моя.

– Понятно. Женщин все обслуживаешь? Да замучают они тебя.

– Да нет. Тут другая ситуация… Хотя и женщинам помогаю – кто ж, если не я? Как-то… ночью… или под утро уже… смерть ко мне явилась с косой… Собирайся, говорит, хватит небо коптить… Ну я и врезал ей тогда так, что она и косу забыла… чертовка!..

– Что, серьезно?

– Как видишь – жив… Курить совсем бросил. Раз и навсегда. Как отрезал.

– Вот что курить бросил – молодец, папа! – Анька достала сигарету, зажигалку; хотела закурить, однако не решилась.

– Так возьми с меня пример. За ним далеко ходить не надо.

– Ладно, подумаю… Но ты не беспокойся: я не буду воздух портить в комнате – выйду на улицу. Там, думаю, мне Бог простит…

– Бог, говоришь, простит?

– Бог. Бог… Если он есть.

– Как-то мне сон приснился… вроде бы сплю и не сплю… как живой сон… Как будто пришел к Павловне, она меня за стол усадила… Графинчик поставила с водкой… налила мне рюмку… А я долго до этого не пил… И думаю себе: а что будет, если одну рюмку выпью? Бог, думаю, простит… Выпил и потерял сознание… и вижу, будто бы душа моя от тела отделилась и летает сама собой… А тело лежит такое тяжелое, как тонну весит… И когда моя душа прилетела к Богу, Бог положил душу на ладонь и говорит: вот видишь, Егор, сколько душа твоя места занимает, а всё остальное оболочка… Он и еще что-то говорил… когда проснулся – не вспомнил… Но только я понял одно: он, Бог, мог сделать со мной всё, что угодно… что захотел бы…

6.

Павловна возилась во дворе с полевыми цветами. Придирчиво перебрала их, затем поставила букет в вазон. Как раз в это время прибежала Окрошка.

– Дайте мёда – я отравлюсь, а колбасы – повешусь, – по ее виду можно было сразу догадаться, что она хочет сказать что-то важное. – Новость в наших Шкирдюках! Не слыхала?

– Что ещё за новость?

– А догадайся!

– УЗИ показало: будет свадьба? Да?

Окрошка плюхнулась на табуретку:

– Да ну тебя! Без Егора остаёмся.

– Как?

– А вот так. Всему когда-нибудь приходит конец…

– Не похоже, чтобы помер…

– Для нас – и умер. В город уматывает.

– Насовсем?

– А то как же!

– Не говорил… Не собирался вроде бы…

– Это в цирк можно поехать и вернуться, а он насовсем.

– Не дури, Лизка.

– Да выдь глянь, машина перед носом у тебя стоит, а ты и не видишь… и не слышишь…

Павловна подошла к калитке, кивнула:

– Ой, и правда стоит машина. Вижу. У Егоровой калитки. Кто это к нему?

– Кто-кто! Анька!

– Анька?!

– Стоит и курит. А я иду мимо. За батей, говорит, приехала. Как машина, тёть Лиза, спрашивает? Крутая, сказать нечего. И как заработала? Где?

– Ну и пусть уезжает Егор, – не сразу, потупив взгляд, проговорила Павловна. – Может, ему там, в городе, и лучше будет?

– У Аньки-то?

– Раз она прикатила, то у нее – у кого ж? У Витьки, поди, уже ни семьи, ни квартиры?..

– Не вспоминай о них… не вороши то, что болит…

Окрошка вздохнула:

– Чует мое сердце, что там, в городе, Егор долго не протянет. От скуки умрет.

– А он вещи свои принес кой-какие… В мешке вон стоят…

– Дак у него что, всего и вещей-то мешок?

– Есть и второй…

– А второй кому понесет? – заинтересованно спросила Окрошка.

– Теперь, видать, никому… – Павловна взяла мешок, поставила поближе к дверям.

Окрошка улыбнулась:

– А знаешь, Наталья… а я и рада, что он уезжает… И ни тебе, и ни мне… По справедливости… Чтобы никому не было обидно…

На это ей Павловна нервно ответила:

– А что, скажи, Егор тебе должен был, Лизка? Что?

– А тебе?

– Он сам волен выбирать… Взрослый… Не ребенок… К нему, между прочим, никто на шею не вешался…

– Нальешь сто граммов?

Павловна молча налила Окрошке. Та выпила.

– Не взяло…

Павловна налила еще стопку.

– Взяло! – выпив, Окрошка довольно крякнула.

– Ну и что теперь?

– А теперь мне петь хочется! – сказала Окрошка и затянула песню, только на выдохе произнесла: «Укатил не попрощавшись Егор…» И продолжала петь.

– Укатил… – грустно подтвердила и Павловна.

– Туда ему и дорога!

– И шляпу забыл взять… Как же он там в городе-то без шляпы будет?

Они бы обсуждали отъезд Егора и дальше, если бы он сам не появился во дворе Павловны с косой на плече. Старухи замолкли.

– Не уехал? – удивилась Окрошка.

– Или вернуться уже успел? – радостно засмеялась Павловна.

Егор, не обращая внимания на их вопросы, тихо произнес:

– У Лизки это… в саду… под вишнями… пойду сейчас выкошу, а завтра у себя…

Павловна уточнила:

– Это у кого – у себя? Там или тут?

– Как хочешь, так и понимай. Разница невелика. А скоси Лизке в последнюю очередь – всё, скандал!

Окрошка согласилась – она иногда ценила Егоровы шутки:

– Еще какой скандал закатила бы – так и знайте!

Павловна побежала на мелодию мобильника в дом, а Егор и Окрошка остались одни. Сидели некоторое время молча, первым заговорил Егор:

– Вот так-то, Лиза.

– Вот так-то, Егор, – ответила Окрошка.

Выждав пазу, Егор повторил:

– Вот так-то, Лиза.

– Вот так-то, Егор.

– Просклоняй «я иду по ковру», – предложил Егор.

– Как это?!

– Я иду по ковру, ты идешь по ковру, мы идём пока врём…

– Ой! Вы только гляньте на него! Грамотным стал. От Павловны, поди, набрался? Как же – учителка!..

Помолчали. Было слышно, как Павловна разговаривала с кем-то по мобильнику.

– Что сегодня ела? – от нечего делать поинтересовался Егор.

– То, что и ты…

– А, а я думал – окрошку…

– Ну и подлец же ты, Егор! Сволочь! – смеясь, Окрошка наградила его тумаками.

Она бы колотила его и еще, но появилась Павловна с пирожками. Предложила:

– Угощайтесь. Пирожки с капустой.

Окрошка, отдышавшись, взяла пирожок.

– Как вам мои пирожки?

– Вкусные, – похвалил Егор.

– Ты же не попробовал даже, а говоришь вкусные.

– У тебя все вкусное, врать не буду. – И тоже взял пирожок.

– Да ну тебя – скажешь тоже! – зарделась Павловна: ей понравилось «у тебя все вкусное».

Окрошка потянулась за вторым пирожком:

– Вчера… это легла спать, крутилась-вертелась, а мужа нету… Лежу, жду. А потом вспомнила, что одна живу, и уснула…

После пирожков потянуло на разговоры.

– С утра как-то на кладбище побрел… – вспомнил Егор.

– Туда не торопись, Егор! – негромко посоветовала ему Окрошка.

– Успеется туда… – согласилась с ней и Павловна.

Егор же продолжал:

– Все могилки обошел… С Полининой начал… Со всеми поздоровался… всех приветил… С кем в почете был – тому поклонился… Все наши Шкирдюки туда перебрались… Все… Памятники сейчас сыны да дочки ставят такие родителям своим, что как живые люди на них… Как и не похоронены… Мишка Рыжий в кепке стоит, обормот, улыбается… а сам, поди, и не знает, что умер…

– Я на ночь не закрываю – а вдруг помру… – вставила Окрошка.

– Наталья и Ховошка рядышком лежат… – говорил далее Егор. – Как и жили по-соседски… Первой, кажись, Ховошка померла? Она, да. Правильно: всё хотела успеть сериал свой досмотреть… Бога молила: попридержи меня на этом свете, родимый, пока сериал не кончится…

Окрошка вспомнила:

– А когда смерть почуяла, просила Наталью – вот те крест, сама слышала – когда придешь, Наталья, говорила, если не успею досмотреть, то расскажешь, чем всё кончилось…

– Вспомнил я на кладбище, как у Ховошки и холодильник утащили… Это ж так не повезло!.. – Егор засмеялся.

– Кому? – уточнила Окрошка.

– Ворюгам. Выставили из холодильника, когда Наталья и Ховошка как раз сериалом своим увлеклись, три банки с самогоном, трехлитровые, думали, компот… С какой хворобы, дескать, у Ховошки может быть самогон? А холодильник загнали за восемь километров аж от наших Шкирдюков всего за одну банку. Ну, не чудеса? Вот уж плевались тогда воришки, когда узнали, что и как! Так просчитаться умудрились!

– Креста на них нету! Господи! – Окрошка перекрестилась.

– А в городе что творится?! – вздохнула Павловна.

Егор признался:

– Я бы в городе не жил. Некультурные потому как люди там: тот раз, когда был в городе, никто со мной не поздоровался… Я «здрасте», а они хоть бы хны… бегут сломя голову… С Леонидом тот раз ехали на его легковике… «Полицейских» этих наложили по всему городу – прыг-скок, скок-прыг… Как на тракторе едешь… А я вот думаю – почему наложили их, полицейских, сплошь и рядом?.. Не догадываетесь?

Старухи переглянулись.

– Не хотят работать сами гаишники… Мы же, чтобы огороды не сторожить, чучела выставляем… а они – этих «полицейских»… – призадумавшись, Егор тихо произнес. – Радуйтесь, бабы, что у нас есть своя маленькая, тихая деревенька… Красота какая вокруг, а!..

– Бог нас не обидел… – сказала Окрошка.

– Только не все это ценят… – произнесла Петровна, встала и ушла в избу. С оставшимися пирожками.

Егор, вскинув на плечо косу, глянул на Окрошку:

– Ну, пошли, что ли?

7.

Егор переживал за Аньку. Как же – единственная дочь, и у той семейная жизнь дала трещину. Вспомнил он ее и сегодня, а она возьми и заявись. Зашла в избу какая-то грустная и задерганная. Сразу к ведру с водой.

– Не пей эту воду – застоялась она, – предостерег дочь старик. – У Петровны живу, там ем и пью.

Анька не послушалась, жадно опорожнив содержимое кружки, сказала:

– А если и сдохну, отравлюсь – ну и пусть некоторые порадуются! Сволочь!

– Ты откуда вся такая?..

– От верблюда, отец! От него!

– Я серьезно спрашиваю! – повысил голос Егор. – Вид-то у тебя… Ты что, дома не ночевала?

– А можно сказать, что и так. Нету, нету у меня больше дома! Как тебе это нравится?

– Погоди, погоди… что-то я ничего не пойму.

– А чего тут понимать, батя? Лёнька выдворил… и все вещи мои на лестничную площадку выставил.

– На Лёньку не похоже – самостоятельный мужик, кажется?

– А мне не кажется!

– Доигралась.

– Хватит! Хоть ты оставь меня в покое!

– Доигралась. Дохулиганилась, моя хорошая. А внучка, Вероника, где? Что, и ее выдворил?

– Она с ним осталась…

– Сама? Или Леонид не отпускает?

– Поди там разбери!

– А я знал, я чувствовал, что всё так у тебя кончится. Сны видел нехорошие… Гулёна ты, Анька. Леонида не виню. Гулёна. Вот и добилась своего. Не хнычь, а все, как есть, рассказывай. От меня все равно ничего не спрячешь.

– Да. Я знаю.

– Ну-ну!

– Сережу я полюбила…

– А чем Леонид плох? Не пьет, не курит…

– Не могу объяснить, пап… А Сережа, наоборот, и пьет, и курит… а я его полюбила… Обещал со своей развестись…

– Дальше в лес – больше дров, ну-ну.

– Обманул он меня, папа. Нас, оказывается, любят, когда мы замужем…

– Понимаю. Но из квартиры-то тебя не может так просто вышвырнуть Леонид?

– В том-то и дело, что может.

– Отсуди!

– Ему мать подарила. А я не знала… Подарок есть подарок – его не заберешь… Сейчас всё пропало… всё рухнуло… И я осталась…

– … у разбитого корыта.

– Да. Буду проситься назад в свое общежитие.

– А то бери вон нашу хату и живи?

– Тоже скажешь! И между Павловной и Окрошкой на скамейке семечки щелкать – да?

– Эх, жизнь, жестянка! Ну, а ко мне чего приехала?

Анька – удивленно:

– А к кому, пап? У меня же больше нету никого…

Егор прижал к себе Аньку, погладил ее волосы шершавой ладонью, произнес:

– Ох и горе вам всем будет без Егора. А когда меня не станет, к кому приедешь?

– Не знаю… Не знаю, пап… Живи долго…

– На машине прикатила? Что-то я не слыхал вроде бы?..

– Одна беда не приходит… и другую с собой приводит…

– Все понятно. Ну так что будем делать?

– Сначала ремонтировать машину… Поможешь? В аварию попала…

Старик начал собираться в агрогородок – там сберкасса. А дочке заявил:

– А потом тебя, Анька, надо ремонтировать. Обязательно. Витька не нашелся случаем?

– Не отвечает уже долго…

– Непутевый. Ох и непутевый! Ну что, пошли пешью?

– А сколько тут до агрогородка? Пять километров каких.

– Это для тебя пять, а для меня уже и все пятнадцать будет. Сниму, так и быть, что скопил на смерть. На лавке, небось, долго лежать все равно не буду. Свет не без добрых людей.

– Спасибо тебе, папа, – Анька обняла Егора, чмокнула в щеку.

8.

Проводив дочь с деньгами в город, Егор вспомнил о своих непосредственных обязанностях. И когда заглянула во двор Окрошка, он важно сидел на чурбачке и клепал косу.

– А где твоя?

– Ты что сказала?

– Павловна где? – повысила голос Окрошка.

– Да тут где-то. Где ж ей быть? А тебе чего?

– Что, зайти нельзя? Скоро зобор возведете, как на Рублевке?

– Иди ты! Откуда знаешь про Рублевку?

– Видела, как люди живут.

– А что ты еще видела?

– Ой! Ой! Грамотный! Как же! С кем поведешься, от того и наберешься. Да?

– Ты не права, Лизка: век, говорят, учись, а дураком умрешь. А тем с Рублевки не завидуй… Они, может, нам завидуют?

– Прямо уж завидуют! Было бы чему!

– С маленьких и спрос мал.

– Анька, что ли, приезжала?

– Была…

– Что без машины-то? Аль наездилась?

Егор не ответил, он тюкал и тюкал молоточком по лезвию косы.

– И куда это она тебя водила?

– Присядь, – Егор кивнул на табуретку, а сам встал.

– Я и постоять соизволю.

Егор повысил голос:

– Присядь!

– Ну, села.

– А я постою. Перед тобой.

– Что за честь такая? С чего бы?

– Давно с тобой поговорить хотел, Лиза. Очень давно. Может, с тех пор, как на Поле женился…

Окрошка хмыкнула.

– Прости, что так все получилось, – продолжал старик, и было видно, что слова непросто даются ему.

– Как это?..

– А так вот это. Не глянулась ты мне, хотя – не дурак, видел – ты ко мне всем сердцем… Вот ведь в жизни как бывает: и на лицо хороша баба, и телом, а душа не принимает. Отталкивает, и все тут. И ничего, оказывается, поделать нельзя с собой. Теперь я не удивляюсь, если в городе пару встречу: он крокодил, она красавица… или наоборот. Хотя зачем далеко ходить? А у нас не так ли было? Полина – красавицей, скажешь, была?

– Не мне сравнивать… – уклонилась Окрошка.

– Ты красивее, и душа у тебя помягче, поласковей… а я в нее влюбился… почему-то.

– А то я не знаю, как все было!

– Что ты знаешь, Лизка?!

– Много чего.

– Ни черта ты не знаешь! Ни на грош!..

– Никак не на месяце живу! Когда Павловна на учительницу поступила, она тебе отказала: кто, мол, ты, а кто я? Ну не так было? Не так, скажешь? Поэтому и молчишь.

– Да я сам посторонился, сам! Вошел в положение…

– А тут Полина под руку подвернулась. «А выходи за меня замуж назло всем врагам!»

– А веришь, я не могу тебе объяснить, как все получилось… Само как-то… Молоды были, разве ж мы загадывали намного вперед? Провел Полюшку, поцеловал, правда, а тогда как-то и вырвалось у меня: выходи за меня. Она сразу и согласилась.

– Видать, поцелуй тот очень вкусным оказался?

– Ты угадала.

– А почему же меня не провел? Может, и я бы тебе поцеловать разрешила?

– Не сошлись, Лизка, звезды, похоже… не сошлись…

– Ну и чего ты добился? Не было у тебя, Егор, счастливой семейной жизни. Разве же мы не видим и не знаем? Поперёк слово ты не мог сказать своей Полюшке – крик стоял на всю округу: она сказала белое на черное, значит, белое.

– А я потом как-то приспособился и думал, что так и надо. Белорусы такой народ. На дощечку его посадили с гвоздями, он покрутился, поматерился малость, а потом и рукой махнул: а может, так и надо?

– А мне мой рта не давал раскрыть. Им бы с твоей Полиной сойтись – все наши Шкирдюки еще раньше бы разбежались!.. Хорошо еще, что я много детей с ним не завела, с Мишкой своим… Один сын, и тот непутевый… Яблоко от яблони далеко не падает – правду говорят…

– Прости, Лиза. Не судьба.

– И это все, что хотел сказать?

– Все.

– Спасибо и на том.

– Не за что.

– Можно, и я признаюсь?

– Конечно.

– Сколько и живу, все время думаю: как бы я счастлива была с тобой, Егор!

Егор подошел в Окрошке, обнял. В это время вернулась Павловна. Чтобы обратить на себя внимание, закашляла. Сгладила обстановку Оля. Появившись, как всегда, в самое нужное время где надо, она трясла в воздухе рукой с какими-то бумажками и сама вся светилась, как ласковое солнышко:

– Ура! У меня для вас две новости! С какой начнем?

Егор, откашлявшись, предложил:

– С хорошей. Давай с хорошей, Оля.

– Так они обе замечательные, дедушка Егор!

– Не томи, Оля! – потребовал старик.

– А, какую первой телеграмму открою, та и будет первой новостью. – Чтобы придать важность моменту, зажмурилась и перетасовала телеграммы. – Вам, бабушка Елизавета.

– Мне? – удивилась Окрошка. – Никак от Мишки с того свету?

– Вам, вам! Из Москвы.

– Ой, боже!..

– Подойди, Окрошка, ближе!

– Вас приглашают на передачу «Жди меня». Сын нашелся!

– Где?

– Там, там скажут, – объяснил Егор.

– Как хорошо, ей-богу!.. – порадовалась и Павловна такому событию.

Только Окрошка враз как-то сникла, отвернулась от всех, вкрадце смахнула слезу, а потом, глядя на земляков, негромко спросила:

– А надо ли? Уже привыкла с вами, жила себе спокойно… Так нет же… Представляю: за руку – и потянет в агрогородок… в сберкассу… Пожить, негодяй, не даст спокойно…

– Вы… вы что, не рады? – удивилась Оля.

– Какая же мать не порадуется? – постаралась улыбнуться Окрошка, но улыбки не получилось. – Для каждой матери ее сын, каким бы он ни был, самый лучший сын на свете. Приезжай, Володька. Приезжай, сынок…

– Тогда распишитесь и получите! – Оля вручила телеграмму Окрошке, та расписалась. – А вторая телеграмма вам, Павловна. Можно, я зачитаю?

– Конечно, Оля! – разрешила Павловна.

Оля прочла: «Уважаемая Наталья Павловна! С днем рождения Вас! Живите и дальше так открыто для людей, живите так, уважаемая наша именинница, чтобы Вы могли еще очень долго похвалить каждый прожитый день. Здоровья Вам огромного и большой, светлой любви!.. Ваши ученики».

– Иди ты! – гордо произнес Егор и перехватил телеграмму. – Мне! Давай сюда! – и расписался в получении ее вместо Павловны.

– Ой, и правда же! А я совсем и забыла про свой день рождения. Когда ж Егор голову задурил…

– Валите всё на Егора! Валите, валите, етиттвою кочерыжку!.. Егор выдержит!

…Вы бы только видели, какой радостью светилось лицо у Егора!

Content

Василь Ткачев
На всё село один мужик

Суд

Улица Бабушкина

Выскочка

Колька, курица и бабка Антося

Перекур

Шанс

Хлопчушка

Ворона

Круглый стол

Жало

Сад

Там зимы не будет

Столб

Процент

Эстет

Делегат

Так и живем, брат…

Едет сено на телеге…

Прогноз погоды

Гороскоп

На все село один мужик