Алексей Ростовцев

Резидентура. Я служил вместе с Путиным

Посвящаю эту книгу моей жене Татьяне, напечатавшей одним пальчиком все мои рукописи.

© Ростовцев А., 2016

© ООО «ТД Алгоритм», 2016

Книга первая

Резидентура

Представительство КГБ в ГДР имело статус самостоятельного управления КГБ. До начала войны в Афганистане оно было нашей крупнейшей разведывательной загранточкой. Представительство полностью дублировало структуру Центрального аппарата советской разведки и подчинялось ей в оперативном плане. В административно-кадровом плане оно подчинялось непосредственно руководству КГБ СССР. Помимо аппарата в Берлине, Представительство имело еще четырнадцать небольших резидентур, число которых соответствовало числу административных округов ГДР.

Я знаю Представительства по периоду с 1965 по 1987 год. Об этом периоде и буду писать.

Любая спецслужба является точным сколком общества, ею обслуживаемого. Поэтому можно утверждать, что Представительство в указанный период проделало ту же самую эволюцию, какую проделали наша страна и наше общество.

Один из моих знакомых кадровиков, человек беспредельно циничный, любил повторять известный афоризм: «Главное – это не работа, а отношения». Вот я и напишу не о работе, а о людях и отношениях между ними. Для дураков и подлецов это станет раскрытием самых страшных тайн, для людей умных и порядочных – чем-то вроде развлечения.

Наши установочные данные не были секретом для немецких друзой, но все-таки придется отдельные фамилии изменить. Не хочу, чтобы дети и внуки полудурков и мерзавцев думали плохо о своих отцах и дедах. Впрочем, могут быть случаи, когда возникнет необходимость зашифровать имена людей, вполне достойных. Давайте договоримся так: если фамилия изменена, то она будет под звездочкой.

Начальники

Если вы спросите у седого ветерана разведки, от кого ему досталось в жизни больше лиха – от противника или от начальников, – ответ будет один: от начальников.

Начальники бывают непосредственные и все прочие. А еще бывают разные кураторы, контролеры, проверяльщики, ревизоры, помогальщики, приезжающие за границу с целью обновления гардероба, но под предлогом повышения уровня оперативной деятельности на данном конкретном участке. Эта вертикаль власти громоздится над бедным опером, как пирамида Хеопса над жуком-скарабеем, который прилежно катит в свою норку комочек дерьма, из коего надлежит сделать конфетку.

Откуда берутся начальники? Тут возможна масса вариантов.

Вариант 1. От человека хотят избавиться из-за его мерзопакостности и поэтому переводят куда-нибудь подальше с повышением.

Вариант 2. Психическая патология – желание властвовать, повелевать, изголяться. Это отклонение от нормы. Нормального человека власть тяготит, ибо отвлекает его от любимого дела.

Вариант 3. Блатной дурак. Ничего не умеет делать, может быть только начальником.

Вариант 4. Выходец из косяка, стаи. Докарабкался до большой власти кто-то из кодлы и тут же сделал начальниками поменьше всех своих дружбанов.

Вариант 5. Попал в струю. Бывает так: выступил ты удачно на оперативном совещании в духе требований времени, глянулся руководству – и тебя повысили.

Вариант 6. Жадность. Человек идет во власть, чтоб сподручней было красть. Должен заметить, что в разведке особенно не разворуешься. Однако при наличии больших способностей по этой части можно и тут поживиться.

Вариант 7. Удачный выбор родителей. Никто не станет оспаривать того факта, что у генеральского сына шансов преуспеть в жизни больше, чем у не уступающего ему по способностям сына сельского ветеринара.

Вариант 8. Спаивание кадровиков. Кадровик, незаметный, замухрышный человечишко, может в нужный момент подсказать начальству, кого куда продвинуть.

Вариант 9. Умение строить отношения с руководством. Тут возможны подварианты – от ординарного подхалимажа до выдумывания себе одного с начальством хобби.

Вариант 10. Обольщение безобразной и больной дочери большого начальника с последующей женитьбой на ней.

Вариантов этих бесконечное множество. А то ведь бывает и так, что человека выдвигают по способностям. Как раз в разведке такой вариант не редкость.

Я прибыл в Представительство с далекой периферии в августе 1965 года. До этого служил в чечено-ингушской контрразведке в г. Грозном. Еще раньше преподавал немецкий язык и зарубежную литературу в Грозненском педагогическом институте, куда попал после окончания Ростовского университета.

В КГБ Чечено-Ингушетии сложился в то время отличный коллектив. Это был, собственно, даже и не коллектив в казенном понимании слова, а боевое чекистское братство, в котором были еще сильны традиции эпохи Дзержинского. И когда мы 20 декабря, в день основания ЧК, садились за праздничный стол в нашем клубе (кстати, обязательно вместе с женами), то, глядя на нас со стороны, можно было бы подумать, что за столом этим собралась огромная и очень благополучная семья. И с начальниками мне в Грозном везло. Каждый из них был, выражаясь словами Лермонтова, «слуга царю, отец солдатам». В Германии для меня начались иные времена.

Сразу же по прибытии в Берлин я был направлен для дальнейшего прохождения службы в Галльскую резидентуру Представительства. Все такие резидентуры официально назывались разведгруппами, а резидент именовался старшим офицером связи, поскольку в его функции, помимо руководства резидентурой, входила координация деятельности всех советских спецслужб, дислоцированных или задействованных на территории округа (в данном случае речь идет о подразделениях ГРУ и военной контрразведки), а также организация контактов с друзьями.

В Берлине меня предупредили, что Галльская разведгруппа штрафная, что я буду там единственным офицером, не имеющим ни служебного, ни партийного взыскания, и что именно по этой причине мне предстоит стать партийным секретарем нашкодившего подразделения. Мне был тогда 31 год. Мое воинское звание было старший лейтенант. Средний возраст оперсостава Представительства в 60-е годы соответствовал моему возрасту. Все это были молодые, здоровые, симпатичные, толковые мужики, полные энергии и заряженные оперативным азартом. Но речь пойдет пока не о них, а о начальниках.

За пару недель до моего появления в ГДР в Галльской разведгруппе случилось ЧП: упился до белой горячки один из сотрудников. Его вылечили и уволили из органов, старшего офицера связи откомандировали на родину, троим оставшимся объявили кому по строгачу, кому по простому выговорешнику за участие в попойках и за недоносительство.

В ходе беседы со мной начальник группы кадров Представительства полковник Дряхлов, старыйи мудрый человек, поинтересовался:

– Пьешь?

В органах на подобный вопрос принято отвечать: “Умеренно, в компании и по праздникам”. Так я и ответил. Дряхлов покачал головой.

– Здесь придется выпивать часто. Немецких друзей угощать, агентуру, объектов разработки. Они тебя тоже будут угощать. Опять же праздники – наши и немецкие. Однако спиртными напитками следует пользоваться умеючи и пить их, не спиваясь.

Вооруженный этим отеческим напутствием, я и приступил к работе на порученном участке в древнем ганзейском городе Галле, расположенном у пересечения почти всех дорог маленькой страны, которая играла тогда одну из ключевых ролей не только в европейском, но и в мировом политическом интриганстве.

Вскоре в Галле приехал еще один новый сотрудник, совсем зеленый парнишка, не состоявший даже в партии. Назовем его комсомольцем Борей. Таким образом, резидентура к осени 1965 года была полностью укомплектована. Не хватало старшего офицера. Временно его обязанности исполнял некто Арапаев, молодой человек, склонный к прохиндейству, фанфаронству и пустозвонству. Мы его не любили и с нетерпением ждали настоящего законного начальника. «Вот приедет барин – барин нас рассудит», – не уставал повторять тертый опер Женя Чекмарев, ставший на долгие годы моим близким приятелем. И «барин»-таки приехал. Нескоро, правда. Полгода ждать пришлось. Я тогда еще не знал, что вокруг каждой вакантной должности старшего офицера в Москве ведется сложная подковёрная борьба и не только потому, что эта должность давала папаху, но и по многим другим причинам.

Подполковник Тавловский появился в Галле где-то в феврале 1966 года. Это был крупный сорокасемилетний мужчина с хмурым обрюзгшим лицом, выглядевший намного старше своих лет. Первым вступил в контакт с Тавловским Арапаев. Случилось это за пределами наших служебных помещений, но по обескураженному виду Арапаева мы поняли, что новый руководитель уже успел намылить ему шею. Вторым был я. Тавловский вызвал меня по телефону на свою квартиру и устроил мне крутой разнос за то, что у него на кухне подтекал кран. Мне досталось на орехи постольку, поскольку я отвечал за быт коллектива. Надо сказать, что за сутки до этого немецкие хозяйственники вместе со мной осматривали квартиру нашего будущего шефа и никаких изъянов не обнаружили. Мне Тавловский не понравился. Я сразу понял, что с таким «барином» нам придется крепко помаяться.

В жизни подчиненного непосредственный начальник играет огромную роль. Я имею в виду прежде всего силовые структуры, ибо здесь начальника не выбирают и от него никуда не денешься. Начальник может вознести подчиненного, а может размазать его по стене, как клопа, ибо именно он формирует мнение о подчиненном в руководящих сферах. Уже однажды упомянутый мною кадровик спросил как-то у меня:

– Знаешь, за что тебе платят тут две зарплаты?

И сам же на свой вопрос ответил:

– Первую, в рублях, за работу, вторую, в марках, за то, что ты терпишь начальника.

Явившись на работу, Тавловский потребовал положить на его стол все дела и оперативные подборки разведгруппы, что само по себе было актом вполне естественным. Несколько дней он читал эти материалы, делая многочисленные пометки на полях. И вот настал судный день. Ровно в 8-00 Тавловский ударил кулаком в дверь туалета, где в этот момент находился комсомолец Боря, и зычным голосом скомандовал:

– Кончай срать, Борис! Все – ко мне!

Когда мы заняли места в его кабинете, он окинул нас взглядом Цезаря, покорившего как минимум Египет вместе с Клеопатрой, после чего изрек:

– Все ваши дела – говно. Теперь будем работать по-другому. Заберите свое барахло и ознакомьтесь с моими замечаниями.

О, эти замечания, свидетельствовавшие о напряженной работе незаурядного ума, стоят того, чтобы рассказать о них подробнее. Исполнены они были трудночитаемым, сумасшедшим, рвущимся из-под контроля почерком и содержали в себе либо констатацию («Да ведь он же нам мозги засерает»), либо предположение («Это может кончиться блядством»), либо вопрос («А ты уверен, что она ему не даст?»). Одна же пометка запала в сознание всех членов нашего маленького коллектива навеки. Видимо, Тавловский сделал ее для себя. Просто хотел разобраться в родственных связях одного из агентов. Думал-думал и в итоге начертал: «Жена “Отто” является братом “Дитера”». Жена является братом! Каково?

Разобравшись с нами, Тавловский отправился к немцам знакомиться, а мы сбились в кучку и принялись активно обмениваться впечатлениями. Быстро сошлись в одном: начальник наш получил должность в соответствии с вариантами 1 и 2. Женя Чекмарев тут же придумал шефу прозвище: Повелитель Метагалактики. Комсомолец Боря настаивал на Хулигане Квакине. Старшее поколение помнит, что это герой известной повести Аркадия Гайдара «Тимур и его команда». Немцы же прозвали Тавловского Вильдшвайном (дикой свиньей). Это произошло месяца через три после описываемых событий.

Пусть читатель не думает, что всеми четырнадцатью резидентурами командовали одни самодуры да психопаты. Нет! В большинстве случаев это были более или менее нормальные руководители. Просто нам досталась самая несчастливая фишка. Мы черной завистью завидовали своим ближайшим соседям – лейпцигским коллегам. Мы ютились в четырех скромных комнатках, выделенных городским отделом МГБ ГДР. Они сидели в роскошном особняке, принадлежавшем некогда графу Шуленбургу, тому самому, который в 1941 году был послом в Москве и вручил Молотову ноту об объявлении войны, когда война уже бушевала вовсю. У них была связь ВЧ, дававшая возможность в любой момент передать в Берлин конфиденциальную информацию и поговорить с Москвой, столицами республик и областными центрами Советского Союза. Но главное – это то, что у них был отличный начальник – полковник Николай Флорович Архипов, опытнейший оперативник и обаятельнейший человек. С Архиповым мне приходилось довольно часто встречаться в 70-е годы, когда он был резидентом в Магдебурге. Должен сказать, что мнение мое о нем осталось неизменным.

Вернемся, однако, к Тавловскому. Еще в те далекие времена я где-то вычитал, что за девять месяцев до рождения нашего начальника его родной Бердянск взяла банда батьки Махно со всеми вытекающими последствиями для жителей и жительниц этого славного городка. В армии Махно воевали преимущественно крестьяне, внуки крепостных. Значит, по генам каждый из них был раб, сорвавшийся с цепи. Эти гены у Тавловского проявлялись четко. А ведь классик сказал, что самый жестокий рабовладелец – тот, который раньше был рабом. Между прочим, я наблюдал, как Тавловский общается с высоким руководством. Куда девался в такие минуты весь его кураж! Он уменьшался в росте, съеживался, голос его становился тихим, лебезящим. Вот поэтому, когда мы жаловались на художества нашего шефа, нам никто не хотел верить. Как разведчик Тавловский обладал достаточно высокой квалификацией, и мы кое-чему у него научились. Конечно, нелегко было доставать жемчужные крупицы позитивных знаний из-под вороха матерщины, бессвязных выкриков и оскорбительных угроз. Когда у нас появились первые положительные результаты, а положительным результатом в разведке тогда считалась вербовка гражданина капиталистической страны, мы осмелели и стали полемизировать с начальником. Такая полемика обычно перерастала в перебранку или даже в скандал. Мы заметили, что атмосфера скандала – любимая сфера обитания Тавловского. Если скандала долго не было, он начинал скучать, бегать по кабинетам, хватать документы со столов и быстро находил повод для новой ссоры, поэтому каждый из нас старался с утра пораньше уехать по оперативным делам в какой-нибудь отдаленный городишко и до вечера на работу не возвращаться.

В выходные дни Тавловский рвал нервы не только нам, но и нашим женам. Его воскресные планы не всегда совпадали с нашими. Если мы хотели выехать с семьями на природу, то он хотел на рыбалку или на охоту. Один ехать не хотел. Ему нужна была свита. Кстати, рыбак и охотник он был никудышный, потому что постоянными криком и руганью распугивал все живое на сотни метров вокруг себя. Правда, однажды мы поймали с ним пятикилограммового карпа, а если по правде, то карп сам по дурости поймался на одну из наших удочек, когда мы все ушли купаться на другой берег пруда. Помню случай, когда Тавловскому удалось подстрелить зайца. Издавая торжествующие вопли, он погнался за раненым зверьком и размозжил ему голову прикладом ружья. Приклад от удара страшной силы разлетелся в щепы. Это было жуткое зрелище.

С немецкими друзьями Тавловский тоже не мог найти общего языка. И дело было не только в том, что от него исходили мощные пучки отрицательной энергии, побуждавшие любое живое существо обходить нашего шефа сторонкой. Тавловский очень плохо говорил по-немецки. Его языковые перлы били по моим барабанным перепонкам, как пушечные выстрелы. Напоминаю, что по гражданской специальности я филолог-германист. А каково было немцам? Правда, у Тавловского была секретарша, немка из фольксдочей одинаково хорошо владевшая обоими языками. Но ее допускали только до бесед с грифом «для служебного пользования». Когда планка поднималась до уровня «секретно» и выше, разговор приходилось вести самому. Часто бывало так, что после такого разговора кто-либо из немцев звонил по своей оперативной связи мне или Арапаеву и просил узнать у Тавловского, что он хотел им сказать.

– Почему же ты сам не сделал этого? – возмущались мы.

– Он все равно не смог бы объяснить, – отвечал немецкий друг.

Приходилось идти к Тавловскому и молоть дипломатичный вздор на предмет того, что вот, дескать, друзья просят уточнить один маленький момент его беседы с ними. Шеф яростно сопел, сверкал очами, ругался, но в конце концов разглашал тайну своих переговоров, которая и передавалась друзьям в доступном для понимания виде. Вскоре Арапаев уехал, и все шишки подобного рода стали валиться на меня одного. Вести бытовые беседы с друзьями Тавловскому помогала жена, в прошлом учительница немецкого языка, очень милая женщина, много моложе его. Прозвище себе она выдумала сама: Клубок нервов. Мы ей сочувствовали и искренне сожалели о том, что начальником к нам назначили Тавловского, а не ее.

Память моя часто выхватывает из далекого прошлого забавные сценки с участием Тавловского.

Вот я стою у входа в горотдел МГБ ГДР и беседую с его начальником майором Хюбелем. Последний только что приехал с банкета, где вместе с нашими военными контрразведчиками обмывал арест очередного западного шпиона. Особисты прицепили к кителю майора советский гвардейский значок и сказали, что это орден Боевого Красного Знамени. Даже соответствующий документ состряпали. Кстати, этот орден действительно походил на гвардейский знак. Майор сияет от упоения славой. Я поздравляю его с высокой наградой. Из-за угла появляется Тавловский. Пальто нараспашку. На голове шапка-ушанка. Одно ухо – вниз, другое – вверх. Жует яблоко. Чавкает. Выплевывает семена. Ни дать, ни взять хулиган Мишка Квакин. Подходит к нам. Тычет пальцем в грудь Хюбеля, спрашивает:

– Wo? (где, мол, взял?)

Я за Хюбеля объясняю, кто его «наградил». Тавловский хохочет.

– Скажи ему, что его об. бали.

Майор обеспокоенно осведомляется:

– Что говорит полковник?

– Полковник говорит, что получить такую награду высокая честь, – «перевожу» я.

Тавловский тут же срывается в крик:

– Ты неправильно переводишь мои высказывания. Не знаешь немецкого языка – не берись за перевод!

Между нами вспыхивает перебранка. Хюбель испуганно пятится к своему офису и исчезает в дверях…

А вот мы с руководством окружного управления МГБ и Народной полиции, с женами сидим за огромным празднично накрытым столом. Отмечается пятидесятая годовщина Октябрьской революции. Банкет в полном разгаре, но мы ждем еще высоких гостей из окружкома СЕПГ (Социалистической единой партии Германии). Я беру со стола посудину с тертым хреном, чтобы приправить им жареное мясо.

– Не жри хрен! – кричит мне Тавловский через стол. – Его будет жрать Зиндерман!

Зиндерман был тогда первым секретарем окружкома и членом Политбюро СЕПГ. Я ставлю хрен на место. Вскоре приходит весть о том, что визит Зиндермана не состоится. Я снова тянусь к хрену.

– Не жри хрен! – опять орет Тавловский. – Теперь его будет жрать Фельфе!

Фельфе был в то время вторым секретарем. Однако он тоже под благовидным предлогом уклонился от участия в нашем празднестве: желающих пообщаться с Тавловским среди немцев было мало. Когда наш шеф узнал о таком обидном для него решении окружного партийного руководства, он подошел ко мне сзади и сказал тихим, печальным голосом:

– Жри хрен. К нам больше никто не придет…

Поступок у Тавловского всегда опережал мысль. Подобных субъектов можно считать предтечами наших реформаторов 90-х годов. Руководители соседних резидентур быстро раскусили Тавловского. Они стали в открытую над ним издеваться и всячески его подначивать. Однажды ему позвонил старший офицер связи из Магдебурга.

– Ну как там дела у тебя в Галле? – поинтересовался он.

– Хорошо идут у меня дела! – похвастался Тавловский.

– Чего же тут хорошего, когда у тебя в Галле нет ничего, кроме картошки, а у меня в Магдебурге в каждой овощной лавке свежую редиску продают.

Тавловский швырнул трубку и выскочил на улицу. Там под парами стояла «Волга», выделенная ему друзьями. В машине сидел шофер Хорст Шуберт, старый гитлеровский вояка, служивший нам столь же ревностно, как и фюреру.

– Хорст, Магдебург, редиска, фарен! – распорядился Тавловский, швырнув шоферу сотню марок.

«Редиска» по-немецки «радисхен», поэтому Шуберт сразу все понял.

– Яволь, геноссе оберст! – радостно рявкнул он и с места в карьер рванул в Магдебург.

На дворе стоял февраль. Мела метель. До Магдебурга от Галле сто километров. Значит, туда и обратно – двести. Проехать такое расстояние по узким, кривым, обледенелым проселкам – задача нелегкая даже для очень опытного водителя. Само собой, никакой редиски в Магдебурге не оказалось. Хорст вернулся поздно вечером ни с чем и потихоньку пожаловался нам:

– Скоро он пошлет меня в Ханой за петрушкой.

К чести Тавловского надо сказать, что он никогда не крал казенных денег и казенных вещей. Руки у него были чистые. Тем не менее он любил получать подарки и очень ревностно следил за тем, чтобы они соответствовали высоте его положения на социальной лестнице. По праздникам немцы вручали нам приветственные адреса и сувениры. Помню, что все к той же пятидесятой годовщине Октября я получил маленький транзисторный приемник, а Тавловский – точную и добротно сработанную копию танка Т-34. Танк был склеен из десяти тысяч спичек. Кто-то из сотрудников МГБ потратил на его изготовление несколько месяцев личного времени. Эта поделка была подлинным произведением искусства. Когда мы садились в машину к Хорсту Шуберту каждый со своим подарком в руках, шеф, подозрительно взглянув на меня, спросил:

– Слушай, почему это тебе дали приемник, а мне соломенный танк?

Тщетно я пытался втолковать ему, сколь уникальна вещь, которую ему подарили. Он продолжал сопеть и злиться. Когда покидал Галле, выбросил танк в мусорную корзину. Я его оттуда достал и поставил на сервант в кабинете старшего офицера. Там он и простоял до конца существования ГДР и Представительства.

Книг Тавловский не читал, а подаренные друзьями книги просто вышвыривал в коридор. Я их подбирал, и сейчас они занимает почетные места в моей библиотеке…

Разведгруппы во все времена поддерживали тесные рабочие контакты с линейными отделами Представительства. Все сколько-нибудь серьезные разработки велись совместно с отделами, поэтому мы часто ездили в Берлин, стараясь решать как можно больше оперативных вопросов не с нашим непосредственным шефом, а с берлинскими товарищами, которые в основной своей массе были опытными разведчиками и хорошими порядочными во всех отношениях людьми, работящими, доступными, всегда готовыми оказать любую помощь.

Особо хочу выделить такого руководителя, как Борис Яковлевич Наливайко, возглавлявшего один из отделов; тут уж никак нельзя обойти стороной и его боевого заместителя – Мариуса Арамовича Юзбашьяна. Они прекрасно дополняли друг друга, хотя характеры и стиль работы у них были совершенно разные. Лед и пламень. Наливайко – спокойный, неторопливый, всегда серьезный, в меру строгий, Юзбашьян – экспансивный, стремительный, веселый, свойский. Сотрудники в частных беседах называли его просто Мариусом. Говорили, будто мать у него русская, будто он не знает армянского языка и будто в годы войны он был то ли сыном полка, то ли сыном какого-то партизанского отряда на Украине. Кабинет Юзбашьяна иногда походил на небольшой кавказский базар. Мариус мог беседовать с десятком людей одновременно. Мысль его работала, как молния. Он мгновенно принимал решения по делам, писал резолюции, раздавал направо и налево советы и подсказки, просматривал свежие агентурки, реагировал на сообщения немецкого радио. А как он умел вдохнуть веру и надежду в павшего духом, поддержать, приободрить! Именно Мариус помог мне завербовать моего первого иностранца, научил и показал, как это делается, за что я буду век благодарен ему, точнее, не ему, а его памяти. В семидесятые годы он стал генералом, председателем КГБ Армении и долго работал на этом посту. В один из девяностых годов телевидение донесло до меня скорбную весть: какой-то дашнак застрелил старика Мариуса, когда он гулял около своего дома с собачкой. Я часто его вспоминаю, вижу даже. Он идет мне навстречу через забранный в булыжник двор Представительства, высокий, стройный, красивый человек, машет издали рукой, улыбается:

– Привет, дорогой! Ну как у тебя дела?

А с Борисом Яковлевичем Наливайко мы недавно конспиративно встретились на страницах сборника «Внешняя разведка», где были опубликованы его очерк и мой рассказ. До того конспиративно, что он меня не узнал: ведь я спрятался под своим литературным псевдонимом.

Тавловский очень ревниво относился к нашим деловым, а иногда и дружеским контактам с коллегами из Берлина. Ему бы, дураку, радоваться, что те, помогая нам, выполняют практически значительную часть его работы.

– Ты кому служишь, Мариусу или мне?! – грозно вопрошал он, вызвав на ковер Женю Чекмарева.

– Я служу России и Советской власти, – спокойно ответствовал Женя.

Тут Тавловский издал странный протяжный звук, похожий на вой шакала. Это была крайняя степень возмущения. Наш шеф не мог допустить даже той мысли, что в мире существует власть, способная покуситься на его прерогативы.

Читатель может спросить: а что же вы целых два года терпели художества Тавловского и ничего не докладывали своему берлинскому начальству? Да не молчали мы! В Берлине о Тавловском знали все или почти все. С ним беседовали, увещевали его, но он после этих проработок еще более озлоблялся против нас. Я с ним тоже неоднократно говорил с глазу на глаз. Все тщетно. Воевать против него было трудно не только нам, но и Берлину. На Тавловского работал ряд факторов. Во-первых, он был номенклатурой Лубянки. Отзыв его на родину означал бы, что Центром допущен грубый просчет в подборе руководящих кадров. Ну кто же станет сечь себя самого? Старшим офицерам позволялось многое такое, за что простого опера вышвырнули бы из-за границы мгновенно. Как-то один из окружных начальников сильно поддал в компании немцев и средь бела дня на глазах всего честного народа скатился с крутого бережка в славную реку Эльбу, после чего был прозван Водолазом. Его пригласили на заседание парткома в Берлин.

– Ну как же вы сподобились на такое? – укоризненно говорил партийный шеф. – Ведь на вас немецкие друзья смотрели!

– У советской разведки нет друзей! – хмуро огрызнулся Водолаз.

Эти слова были встречены взрывом хохота. Его пожурили и отпустили с миром.

Во-вторых, наша разведгруппа ходила «в маяках», а для любого начальства – главное, чтоб работа шла. Все остальное – мелочи. Стерпится – слюбится, говорили нам. Никакой заслуги Тавловского в том, что дела наши шли успешно, не было. Ему просто повезло с коллективом и с подсобным агентурным аппаратом, над созданием которого поработали предыдущие поколения галльских чекистов.

В-третьих, в России спор холопов с барином на протяжении многих сотен лет всегда решался в пользу барина, поскольку холопской солидарности противостояла солидарность барская. Так продолжалось до тех пор, пока холопы не брались за рогатины. Вот и мы в конце концов взялись за рогатины. От хамства Тавловского уже плакали наши жены и дети. В общем, он нас достал. Закоперщиком бунта пришлось стать мне как партийному секретарю. Решили провести партийное собрание с повесткой дня: «Ленинские нормы взаимоотношений между коммунистами». Восстановление ленинских норм тогда было модной темой, поэтому Тавловский ничего не заподозрил. Я отправился за поддержкой в Берлин к новому секретарю парткома Ивану Никитичу Асауленко. Последний к нашей идее пропесочить Тавловского на партсобрании отнесся вполне серьезно, я бы даже сказал одобрительно. Я пригласил его на собрание, и он пообещал к нам приехать. Присутствие Асауленко было нам на руку. Статус нашего маленького локального бунта повышался. Появился серьезный шанс начистить Тавловскому морду. Конечно, мы понимали, что от нас тоже полетят перья, но делать было нечего. События уже приняли необратимый характер. Количественное преимущество было на нашей стороне. Новому сотруднику, сменившему Арапаева, наш шеф уже успел изрядно потрепать нервы, и он присоединился к заговору. Однако качество оставалось на стороне шефа, ибо самый короткий в мире дисциплинарный устав, разработанный какими-то веселыми лейтенантами задолго до нашего появления на свет, гласит: 1) начальник всегда прав; 2) если он неправ, то в силу вступает пункт 1. Это любимая шутка и немецких военных, наверное, потому, что на немецком языке она звучит по-армейски энергично, да еще и рифмуется: «Der Chef hat immer recht. Wenn der Chef nicht recht hat, da tritt der Paragraph “eins” in Kraft».

К собранию мы готовились со всей тщательностью. Каждый разучил свою роль. Вместе написали, обсудили и приняли текст моего доклада. Все это совершалось в обстановке глубочайшей конспирации.

Только на середине моего доклада Тавловский понял, в чем дело, и заревел, как раненый медведь, однако Асауленко, оказавшийся, как впоследствии выяснилось, очень добрым и мудрым человеком, тут же его осадил. Началась сеча «зла и ужасна», которая завершилась полным разгромом нашего начальника. Протокол собрания и мой доклад Асауленко забрал с собой в Берлин. Потом оба эти документа ушли в Москву.

А через пару дней к нам пожаловал руководитель Представительства генерал-лейтенант Иван Анисимович Фадейкин, умный, знающий свое дело, но очень жесткий начальник, не случайно прозванный Иваном Грозным. Фадейкин был личностью в полном смысле этого слова. Боевой офицер, дослужившийся в молодые годы до высоких должностей в армии, он стал впоследствии руководителем всей советской военной контрразведки (Третье управление КГБ). Его подстрелили на взлете, и я считаю нужным рассказать об этом. Прощу учесть, что при написании данного мемуарного труда я не пользовался никакими письменными источниками. Мой единственный источник – это моя память. Пишу о том, что видел сам и что слышал от людей, чьи слова заслуживают доверия.

В Третьем управлении в замах у Фадейкина ходил генерал Георгий Карпович Цинев, маленький коренастый человек с лицом Фантомаса, обладавший могучим задним умом и никогда не снимавший генеральской формы из опасения, что его могут принять за слесаря-сантехника. Иван Анисимович терпеливо ждал того дня, когда Цинев приблизится к своему шестидесятилетнему рубежу, и это, наконец, случилось. Тут-то Карпычу и объявили, что пора ему подумать об уходе на покой. Генералы, однако, пока их не разгрохает паралич, на пенсию уходить не хотят, потому что генерал – это счастье. Так, по крайней мере, говаривал уже неоднократно упомянутый мною кадровик. Узнав о черной задумке Фадейкина, Цинев пошел посоветоваться к свояку, а свояком его был не дядя Вася из-под пивного киоска, а сам Леонид Ильич Брежнев, кстати, почти одногодок генерала.

– Да он с ума сошел, твой начальник, – воскликнул генсек. – Шестьдесят лет – пора расцвета руководителя!

Дальнейшие события развивались стремительно. Фадейкина сослали на дальнюю периферию империи, в Берлин, а Цинев постепенно стал генералом армии и первым заместителем Ю.В. Андропова. Брежнев держал справа и слева от Председателя КГБ своих людишек – Цинева и Цвигуна.

Как-то, уже в 80-е годы, Цинев приехал к нам в ГДР. Прочел длинный и занудный доклад, провел оперативное совещание, а в заключение сказал:

– Если у кого-нибудь есть личные просьбы, прошу ко мне. Я буду принимать посетителей там-то тогда-то.

Русский человек предпочитает обходить дальней стороной больших начальников. К Циневу никто не пошел. Никто, за исключением одного опера, которому было нечего терять: парень не имел квартиры и ютился с семьей в коммуналке. Набравшись нахальства, пошел к генералу. Квартиру ему выделили немедленно. Видите, читатель, я пытаюсь найти в каждом что-то доброе.

Фадейкин был у нас не более получаса. Он спросил у каждого:

– Будешь работать с Тавловским?

И получил во всех случаях один ответ:

– Нет, не буду!

Тавловский предложил свой оригинальный план выхода из кризиса: выгнать всех нас, а ему дать другой коллектив, с которым он станет работать по-новому.

– Так не пойдет, – сказал Фадейкин. – Мы эвакуируем тебя, а их пока оставим.

Это «пока» имело зловещий смысл. В силовых структурах существует негласное правило: подразделение, восставшее против начальника, подлежит расформированию. Холоп, торжествующий победу, зрелище невыносимое для господина. А в нашем случае руководство Представительства еще и опасалось, что волна «негритянских» волнений может прокатиться по другим точкам. Тавловский уехал в конце весны 1968 года, а осенью покинули Галле комсомолец Боря и Женя Чекмарев. Вообще-то официально срок загранкомандировки был определен у нас в три года. Однако пребывание в ГДР большинству оперсостава, как правило, продляли до четырех, а то и до пяти лет. Меня нельзя было выгнать просто так: я был самым результативным сотрудником резидентуры, поэтому уехал на родину аж в конце 1969 года. Продлить командировку на пятый год мне «забыли». Четвертого участника «восстания» решили не трогать: он был в Галле, по сути дела, новым человеком. Почти полгода мы работали без начальника. Это была одна из самых светлых страниц в моей жизни. Мы не стали наслаждаться праздностью, наоборот, вкалывали, как черти, стараясь доказать, что чего-то стоим. Это был труд свободных людей на свободной земле. И наши усилия были вознаграждены: в 1968 году Галльская разведгруппа вышла в общем зачете на первое место. Берлинское руководство было шокировано. Оно восприняло наш трудовой порыв как вызов. Получалось так, что нам начальник вовсе не нужен. Какая наглость! В том году на декабрьском оперативном совещании в Берлине распределение мест впервые не объявлялось. Само собой, никому не пришло на ум поощрить кого-либо из нас за конкретные результаты в работе.

Когда я уезжал из ГДР, Иван Никитич Асауленко, ни с кем не советуясь, написал мне рекомендацию на работу в Центральном аппарате разведки. Клянусь честью, я у него о таком благодеянии не просил, но огромное ему за это спасибо. Пройдет много лет. Я стану заместителем начальника одного из отделов Первого главка КГБ (разведки). Асауленко уйдет на пенсию и будет работать в Кабинете чекистской славы (музей разведки) на нашем главном объекте в Ясеневе, но проведут его по штатам моего отдела. У нас он будет получать зарплату, так что формально я вроде бы сделаюсь его шефом. Мы будем довольно часто встречаться и со смехом вспоминать галльское «восстание» 1968 года.

А с Тавловским мои пути тоже еще неоднократно пересекутся. В 1970 году он станет начальником секретариата в том управлении ПГУ, где я продолжу службу после возвращения на родину, и от него будут реветь секретарши и девчонки-машинистки. В 1971 году нам с ним доверят обеспечение безопасности в подвалах ГУМа накануне празднования годовщины революции. Там мы сыграем с ним партию в шахматы. Он ее проиграет, но заявит, что я все равно ни хрена не умею играть, а в знак примирения подарит мне талон на кусок севрюжины, я же передарю его комсомольцу Боре, случайно оказавшемуся рядом. В конце 70-х годов Тавловский будет надзирать за строительством двух небольших зданий на территории объекта ПГУ (по гражданской специальности-то он инженер-строитель). Мне потом придется поработать в каждом из них. У одного здания будет протекать крыша, в другом весь паркет встанет дыбом. И крышу, и полы придется перестилать. Наконец, его начнут потихоньку выпихивать на пенсию. Он будет сильно упираться, но в конце концов заявит, что уйдет сам, если ему присвоят звание почетного сотрудника госбезопасности, которое дает большие льготы его обладателям. С огромным трудом ему пробьют это звание, после чего он скажет, что почетных чекистов так просто на пенсию не отправляют. Его оставят еще на несколько лет.

Но что-то не по делу залетел я в далекое будущее. А сегодня на дворе октябрь года 1968. В Галле приехал еще один будущий почетный чекист – наш новый начальник подполковник Шагал. К тому времени разведгруппа была уже в полном комплекте. Молодые сотрудники, понаслушавшись наших рассказов о Тавловском, с трепетом ждали шефа. Шагал нас приятно удивил. Он оказался полной противоположностью прежнему начальнику. Ладно скроенный, крепкий, внешне обаятельный пятидесятилетний мужчина, он внешне походил на офицера Генерального штаба царских времен, может быть, потому, что носил прическу и усы под Пржевальского. Был невозмутим, доброжелателен, улыбчив, не ругался матом и не кидался книгами. Кроме того, пил, не пьянея, прекрасно водил автомобиль и лихо печатал на машинке. Чем тебе не разведчик?

Однако кое-что в новом начальнике меня насторожило.

Во-первых, Шагал не знал ни единого немецкого слова. Правда, владел двумя другими германскими языками – английским и шведским, что должно было в значительной степени облегчить ему изучение немецкого. Но возраст есть возраст. А как же Маркс? Он изучил русский после пятидесяти.

Во-вторых, новый шеф имел, мягко выражаясь, весьма туманное представление об оперативной деятельности разведчика, хотя и прослужил в разведке уже много лет. Знаете, с чего начинается любая разработка в любой спецслужбе? С проверки объекта нашей заинтересованности по оперативным учетам (иными словами, по оперативно-справочным картотекам). Заполнять бланк проверки по учетам учат любого младшего опера в первый день его работы в спецслужбе. Так вот: Шагал, увидев в моих руках чистый бланк проверки по учетам, имел неосторожность спросить: «Что это такое?» «Ну и ну, – подумал я и тут же себя успокоил: – Не умеешь – научим, а главное, чтобы человек был хороший». Тут я должен кое-что пояснить изумленному читателю, которому наверняка известно, что на каждого солдата-окопника приходится несколько десятков человек, вкалывающих в тылу. Точно так же и в спецслужбах: на каждого опера, работающего «в поле», приходится несколько десятков человек, которые служат в так называемых обеспечивающих подразделениях. Эти люди делают очень нужное дело, но имеют отдаленное представление о разведке как таковой. А еще у разведки есть обширная и многолюдная «подкрыша». В ней имеются местечки столь уютные и теплые, что, вгнездившись на одно из них, можно в течение тридцати лет не сжечь ни одной нервной клетки, а, выйдя на пенсию и нацепив на пиджак значок ветерана разведки, со скромным достоинством рассказывать внукам, что именно ты и послужил прототипом Штирлица. Правда, «под крышами» с продвижением по службе туговато. Как выяснилось позже, Шагал до приезда в Галле служил в личной охране Сталина, в обеспечивающих подразделениях и «под крышами» культурных атташатов. В периоды работы там он объездил полсвета, сопровождая писателей, ученых, артистов, гроссмейстеров, космонавтов и прочих знаменитостей, что позволило ему обзавестись нечеловеческими связями за пределами разведки, которые он затем виртуозно использовал в личных целях.

В-третьих, в годы войны мой новый шеф находился не в действующей армии, а в Алма-Ате и войну видел только в кино. А ведь тот же Тавловский, его ровесник, воевал и был ранен. Я, мальчишка военной поры, тоже хлебнул лиха в различных прифронтовых полосах. Но Шагал в Алма-Ате не хреном груши околачивал, а получил там квалификацию инженера-конструктора, строителя самолетов. Кому-то надо же было строить самолеты! Так-то оно так, но… В середине 70-х годов один из однокашников Шагала, тоже ставший разведчиком, без малейшего смущения поведал мне следующее:

– В сорок первом, когда немец стоял под Москвой, нас эвакуировали в Алма-Ату. Проводили мы своих девок на фронт, погрузились в поезд и с песнями двинули на восток.

– О каких девушках идет речь? – не понял я.

– Ну о студентках, сокурсницах наших. Они еще до войны научились в аэроклубах самолетовождению, а в сорок первом сформировали боевую эскадрилью и улетели воевать.

– Так у вас же бронь была!

– С добровольцев-то бронь снимали. Девки почти все погибли. Жалко их.

Тут один из молодых оперов, слышавших наш разговор, сорвался и спросил в упор у матерого «разведчика»:

– А вас никогда не мучает совесть?

Того передернуло. Однако он быстро взял себя в руки, собрался и ответил:

– Нет, не мучает. Я рад, что хожу по земле, дышу воздухом и наслаждаюсь жизнью.

Мне подумалось тогда, что те девчонки тоже могли бы стать инженерами-конструкторами, а воевать должны все-таки мужчины.

Для чего я все это рассказываю? А для того, чтобы читатель знал: в советской разведке, помимо массы людей хороших и даже замечательных, было немало недостойных. Иначе откуда же тогда брались предатели? Каким образом люди недостойные попадали в разведку, я расскажу позже.

Последний год моей первой загранкомандировки прошел на редкость спокойно и плодотворно. Я занимался тем, чем считал нужным заниматься, и достиг на оперативном поприще кое-каких успехов. Еще учил немецкому языку шефа. У того выявились прекрасные лингвистические способности: спустя год он уже через пень-колоду говорил по-немецки. Собственно, весь первый год пребывания в ГДР он посвятил изучению языка. В дела не влезал, заботу о молодежи препоручил мне и еще одному сотруднику, имевшему опыт оперативной работы, к немцам ездил редко, а когда ездил, то брал с собой в качестве переводчика кого-либо из подчиненных. Год 1969 Галльская группа завершила с неплохими результатами. Тут я и уехал. А дальше случилось то, что и должно было случиться. Когда в резидентуре в течение короткого времени заменяется почти весь оперсостав, она начинает давать обои. За два последующих года Галльская разведгруппа скатилась с первого места на последнее. Нового начальника стали пощипывать и поколачивать. Встал даже вопрос о целесообразности продления ему командировки на четвертый год. Тогда он поднял свои московские связи и настоял на моем возвращении в Галле. Меня оформили быстро. В один из июньских дней 1972 года я снова вступил на немецкую землю. Войдя в кабинет Фадейкина, вытянулся в струнку и отрапортовал: «Товарищ генерал-лейтенант, капитан Ростовцев прибыл в ваше распоряжение!» Иван Анисимович, широко улыбнувшись, похлопал меня по спине и сказал:

– Ну, ты будто и не уезжал. Давай приступай к работе и трудись, как трудился прежде.

Я понял, что «бунт на корабле» мне прощен.

А Ивану Анисимовичу оставалось жить не так уж долго. Он был болен, но мы этого не знали. В 1974 году завершилась его загранкомандировка. Кажется, он служил некоторое время под крышей какого-то ведомства, потом был направлен в Тегеран. Иран – страна с тяжелым климатом. Там назревала в то время антишахская и антиамериканская революция, которая наконец-таки разразилась. Оперативная обстановка в Тегеране была очень сложной. Можно сказать, что работа в Персии Ивана Анисимовича окончательно доконала. Его привезли оттуда совершенно больным, и в 1981 году он умер в возрасте 64 лет.

Пик российской истории пришелся на период с 1945 по 1961 год (Победа – полет Гагарина). Именно на этом этапе Российская империя, именовавшаяся тогда Советским Союзом, пребывала в зените славы и могущества. Подобных высот Россия не достигнет более никогда. Потом были застой и упадок. Период расцвета Представительства полностью совпал с периодом наивысшего подъема страны. К сожалению, мне не довелось поработать под руководством умнейшего и знаменитого генерала Короткова. До меня доходили только легенды о нем и реализованных им делах, которые войдут во все учебники наших спецшкол. Фадейкин хотел и мог бы сделать то, что делал Коротков, однако у него так уже не получалось. Время настало другое. Но это теперь, стоя на вершине тысячелетия и дожив до преклонных лет, я в состоянии трезво осмыслить то, что было. А тогда я рвался в бой, на передовую линию разведки. Заряда, полученного в юности, моему поколению хватило надолго, едва ли не на всю жизнь.

Я въехал в Галле, можно сказать, на белом коне. Будучи капитаном, получил подполковничью должность помощника начальника отдела. Забегая вперед, скажу, что через пять лет вернулся в Москву подполковником. Практически я стал заместителем резидента и в таком качестве был представлен немецким друзьям и руководству округа. Вскоре по предложению Асауленко меня снова избрали секретарем первички. Таким образом, я, как иронично заметил Иван Никитич, сосредоточил в своих руках необъятную светскую и духовную власть. Шагал в день моего приезда собрал своих сотрудников, которые были хорошо мне знакомы по первой командировке, и объявил, что все оперативные вопросы они теперь будут решать со мной. Он же оставляет за собой координацию действий дружественных спецслужб и поддержание деловых контактов с немецкими друзьями. Надо сказать, что за время моего отсутствия он хорошо овладел немецким языком и не нуждался больше в переводчиках. Во всяком случае, знал язык не хуже выпускников нашей двухгодичной разведшколы. Это был так называемый рабочий язык, на котором нельзя вести ни философских дискуссий, ни других бесед, касающихся высоких сфер духовной жизни, но можно завербовать иностранца и рассказать препохабный анекдот.

Но вернемся к Шагалу. В первые же дни моего повторного сидения в Галле меня неприятно поразил тот факт, что весь коллектив разведгруппы находится в оппозиции к обаятельному, мягкому, интеллигентному шефу. Конечно, рассуждал я, русский человек традиционно не любит своего начальника тем паче, если он нерусский, но все же… Тут мне вспомнились слова Асауленко, которые он обронил в беседе со мной: «Шагал не совсем тот человек, каким он хочет казаться».

Прошло несколько месяцев, и я понял, что образ Шагала, сформировавшийся в моем сознании в 1969 году, оказался насквозь фальшивым. Мой шеф просто не успел тогда развернуться и проявиться. Он учил язык. К концу 1972 года мне стало ясно, что шеф мой пришел во власть в соответствии с вариантами 6 и 9. Странно была устроена его башка. А может, это мы были странные, а он нормальный. Не будем спорить. Сейчас речь не об этом, а о его башке. От нее же, как горох от стенки, отскакивало все, что касалось работы. Отскакивало и моментально забывалось. Однако в ней навеки оседало то, что касалось личного благополучия нашего начальника и благоденствия его семьи. Впрочем, стремление приумножить, укрепить и обезопасить свой род – естественное инстинктивное стремление всякого живого организма. Только другие организмы не всегда понимают, почему это должно делаться за их счет. Вот в этом и состоит суть всех противоречий любого коллектива, любого сообщества людей.

Шагал часто любил повторять: «Каждый телефонный звонок – это одна сожженная нервная клетка». Поступал шеф всегда в полном соответствии с этим постулатом. Когда звонил телефон, он просил меня:

– Послушайте, что они там хотят.

И когда я докладывал ему, чего именно они хотят, он делал усталую отмашку рукой.

– Ну скажите им что-нибудь.

А ведь надо было говорить не что-нибудь, а принимать решения, порой весьма ответственные. Тут уж горела не одна нервная клетка, а целая колония клеток.

Постепенно Шагал свалил на меня все свои обязанности и целиком погрузился в решение задач сугубо личного плана. Таких задач было превеликое множество, и все они лежали на востоке, далеко за пределами Центральной Европы.

У Шагала были две взрослые дочери. Обе хотели учиться не где-нибудь, а непременно в МГУ. Он это пробил. Потом надо было найти им хорошую работу. Он нашел. Обе выскочили замуж за беспородных мальчиков. Пришлось устраивать карьеру зятьям. Он устроил. Пошли внуки с вытекающими последствиями. Он обожал своих внуков. А еще у него была жена – претенциозная молодящаяся старуха, красившая свои седины в голубой цвет и постоянно требовавшая пирожных из Лейпцига, париков из Польши и развлечений в виде посещения достопамятных мест округа обязательно с возданием почестей и вручением даров немецкой стороной. А забить престижное место для себя в Москве после возвращения из командировки! Все это надо было успеть и во многих случаях хорошо профинансировать. Какая уж там работа!

Уже в то время позвонить из Галле в Москву можно было без проблем по коду. Оплачивали наши счета немцы. Разговоры шефа и его супруги с девочками и нужными людьми на родине обходились друзьям недешево. Они роптали, но не смели возвысить голос до уровня официального протеста.

Миновала пора «соломенных» танков. Шагал сказал немецким друзьям, что он любит так называемые Sachgeschenke, т. е. подарки, которые можно употребить в домашнем обиходе с пользой для семьи. Он приучил немцев дарить ему к советским праздникам и к дню рождения вещи ценные и нужные. Иногда они не помещались в «Волге» и приходилось брать микроавтобус. Наш шеф крепко оседлал гэдээровскую таможню. Пару раз в месяц ему присылали оттуда посылки с конфискатами. Это были калькуляторы, газовые зажигалки, цветные фломастеры, многоцветные ручки, порнографические журналы, каталоги торговых фирм и прочая дребедень, которой он щедро одаривал нужных людишек в Берлине и Москве. Напомню, что как в нашей стране, так и в ГДР все это было в то время большим дефицитом и отнюдь не считалось дребеденью. Кстати, самый примитивный калькулятор в комиссионке стоил сотню. Справедливости ради надо оказать, что руководство управления МГБ ГДР тоже получало такие посылки. Немцы разлагались синхронно с нами.

Сахаров как-то заметил, что КГБ был единственной некоррумпированной структурой в советском обществе. Бедный академик! Он плохо знал своего злейшего врага. Он вообще все знал плохо. Все, кроме ядерной физики. Гениальный ученый и никудышный политик, которого закоренелые недруги России использовали в качестве инструмента разрушения державы, должен был бы сказать так: «КГБ был наименее коррумпированной структурой советского общества». Конечно, никто в КГБ не брал взяток деньгами. Но там было немало лиц, которые с удовольствием брали «знаки внимания», порою весьма дорогостоящие. Габариты и стоимость «знаков внимания» стремительно возрастали. В 80-х годах это были уже цветные телевизоры и двухкассетные магнитофоны преимущественно японских марок.

Шагал отличался патологической жадностью. Он никогда не платил за обед, если приходилось обедать в кафе с кем-либо из наших сотрудников или немцев. В момент расплаты начинал суетливо шарить по карманам, делал страшное лицо и говорил, что забыл бумажник дома. Вечером в буфете Представительства подсаживался с маленьким пузырьком пива к знакомой компании. Спрашивал скромно:

– Можно посидеть с вами?

– Садись, чего там! – кричали поддатые приятели.

Ему мигом накладывали горячих сарделек и другой закуски, наливали водки. Он уходил спать сытый и пьяный.

Наш шеф что-то постоянно, пыхтя, тащил в свою квартиру, одна из комнат которой была превращена в склад. Там стояли и лежали какие-то ящики, коробки с цветной фотопленкой, картонки с обувью, тюки с барахлом, рулоны линолеума и многие другие полезные, а часто и необходимые в обиходе вещи. Все это были «дары» немецких предприятий. Я пишу дары в кавычках, ибо были они плодами элементарного вымогательства. Немецкие друзья, посмеиваясь, говорили, что только наш начальник умеет явиться на день рождения без подарка, а уйти с него с подарком.

Запускал ли Шагал лапу в казну? Когда он уже уехал, то выяснилось, что запускал. Для этого он использовал, так сказать, выгодно сложившуюся оперативную ситуацию. Однажды друзья сделали нам по случаю какого-то праздника оперативный подарок. Это был подвербованный иностранец, от которого поступала кое-какая информация. Послали мы эту информацию в Центр, и вдруг пришло оттуда указание выплатить нашей доверительной связи вознаграждение в западной валюте. Шагал моментально принял решение взять иностранца на личную связь и взял. Появившись в Берлине в ореоле работающего с агентурой резидента, он вызвал умиление и даже восторг руководства. Таких было мало, а в иные периоды и вообще не было. Вручая иностранцу пятьсот марок, он говорил: «Я выхлопотал тебе премию, поэтому деньги – пополам. Пиши расписку на тысячу». В конце концов, немцу это надоело, и он пожаловался на Шагала сотруднику друзей, у которого прежде был на связи. Однако друзья рассказали мне это в неофициальной беседе лишь через пару месяцев после того, как Шагал навсегда покинул Галле. Нам всем было невероятно стыдно перед немцами за нашего начальника. Берлин на мои сигналы реагировал вяло. Асауленко возмущался вместе со мной, но по-отечески предупредил, что повторного бунта мне не простят. Мой многоопытный приятель-кадровик доверительно сообщил мне, что у моего начальника чрезвычайно прочные позиции как в Берлине, так и в Москве и пытаться сдвинуть его с места, выражаясь языком современных политиков, – контрпродуктивно.

Мы попробовали воздействовать на Шагала своими силами и провели партсобрание с повесткой: «О моральном облике коммуниста-чекиста». Для порядка и себя покритиковали, но каждое выступление содержало весьма прозрачные намеки на неприличное поведение нашего шефа. Тот все понял и испугался. Для начала поговорил с кем надо в Берлине и при поддержке парткома низверг меня с поста партийного секретаря. Мотивировка была такая: мне, мол, слишком часто приходится оставаться за начальника, а это негоже, когда начальник и секретарь первички – одно и то же лицо. Такому ходу событий я несказанно обрадовался: с моих плеч свалилась моральная ответственность за аморальное поведение шефа, от которого я уже начал сильно уставать. Между тем Шагал во избежание бунта принялся усиленно сталкивать нас лбами, стремясь всех перессорить, однако мы быстро разобрались в его новой внутренней политике и торжественно поклялись не верить ни единому его слову, а дезинформацию, полученную от него, немедленно сообщать друг другу. Так и жили, отводя душу в работе. Фадейкин и Асауленко уехали. Руководителя Представительства сменил очень опытный разведчик генерал Лазарев. Секретарем парткома стал человек, которого в разведке, да и в КГБ мало кто знал. А задолго до этого на должность первого заместителя Фадейкина был прислан из столицы генерал Базилевич, выдвиженец из среды комсомольских вождей, пожелавший отправиться на передний край борьбы с империализмом, но знавший разведку только по знаменитому фильму с артистом Кадочниковым в главной роли. Под его руководящую длань и были поставлены все четырнадцать резидентур в округах ГДР. Месяца три нас к нему не пускали. Говорили: пусть освоится, почитает специальную литературу, овладеет терминологией. А через указанный срок, когда мы понесли ему на подпись документы, он уже бойко писал разноцветными карандашами дурацкие резолюции, от которых веяло непререкаемым комсомольским задором: «Улучшить, повысить уровень, поднять на должную высоту» и т. п. Базилевич оказался человеком неприятным во всех отношениях. Дистанция между ним и простым опером всегда была поболее, чем расстояние от колокольни Ивана Великого до острова Кунашир в Курильской гряде. Он сам установил эту дистанцию. До сих пор не могу без внутреннего содрогания вспоминать его похожие на куриную задницу губы, изрекающие глупые сентенции, исполненные спеси и снобизма.

А Лазарев оказался хорошим мужиком: простым, прямым, честным, иногда по делу грубоватым. Бывший фронтовик, он часто вспоминал о войне и о том, кто в ней кого побил, за что немцы не больно его привечали. Должен сказать, что даром дипломата Лазарев не обладал, из-за чего и не смог продержаться в ГДР более двух лет.

Помню рассказы немецких друзей, как он отмечал тридцатую годовщину Победы. В Представительство приехала немецкая делегация, возглавляемая министром МГБ Мильке. Вместе с руководством Представительства друзья вошли в банкетный зал и остолбенели от изумления. Посреди зала на столе стояли ведро с водкой и несколько десятков металлических солдатских кружек. Тут же стояло блюдо с ломтями черного хлеба и кусочками сала.

– Будем обмывать Победу по-фронтовому! – заявил Лазарев.

Правда, после первой кружки состоялся нормальный банкет за нормально сервированным столом в другом зале. Как раз эта шутка Лазарева немцам очень понравилась.

Однажды Лазарев приехал к нам в Галле. Друзья приняли его тепло, организовали посиделки в непринужденной обстановке. Генерал разговорился, и мне полночи пришлось работать переводчиком. Он много рассказывал о себе. Как рос в семье, где было более десятка детей, и как все его братья и сестры при поддержке государства выбились в люди. Потом мы вместе с немцами гуляли по тысячелетнему ночному городу, и он с детской непосредственностью восхищался застывшим каменным великолепием немецкого Средневековья, причудливыми ажурными шпилями и башнями, гулким боем старинных часов и мастерской подсветкой всей этой чудесной и таинственной красоты.

Я знавал многих больших начальников, которые в юности пришли в Москву чуть ли не в лаптях из деревенек, где даже не было сельсоветов, и устроили свою карьеру путем женитьбы на уродливых прыщавых столичных девицах с могучими родственными связями. Сколько барства, чванства и спеси проявлялось у этих подонков, вылезших в буквальном смысле из грязи в князи. Ничего подобного не было в Лазареве, потому что он сделал себя сам своим трудом.

Сменил его на посту руководителя Представительства генерал Василий Тимофеевич Шумилов, бывший секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ и бывший начальник Ленинградского УКГБ. Его почти десятилетнее правление составило целую эпоху в истории Представительства. Об этом примечательном и достопамятном времени я подробно расскажу ниже.

Незадолго до тридцатой годовщины Победы друзья отмечали двадцатипятилетие своих органов госбезопасности. Я был награжден немецким орденом «За заслуги перед народом и Отечеством», Шагалу дали какую-то медаль. Мой шеф был потрясен такой несправедливостью (читатель должен знать, что немцы к каждой награде прилагали конверт с деньгами) и пошел куда-то выяснять, не вышло ли ошибки. Немцы сказали, что ошибки нет.

– Зачем вы это сделали? – спросил я у них, отчетливо осознавая, что теперь для меня настанут совершенно черные времена.

– Так решил наш министр, – был ответ. – Ведь ты выполняешь всю работу шефа.

Я полагаю, что дело было вовсе не в этом. Просто немцы давали понять нашему руководству, каково их истинное отношение к Шагалу, и хотели поспособствовать его скорейшей эвакуации. Он к тому времени провел в Галле уже семь лет. Это было на два года больше обычного установленного срока. Шагал несколько раз объявлял друзьям, что уезжает, собирал очередную машину подарков и оставался. В начале 1976 года он все-таки уехал. На прощанье угостил нас шнапсом с бутербродами, которые натырил за двое суток до этого на собственной отвальной, устроенной ему немцами. Бутерброды были несвежие, и у нас разболелись животы, а я попал в госпиталь с отравлением.

Но не успели погаснуть огоньки поезда, увозившего Шагала на родину, как на немецкую землю вступили его дочь и зять. Последнему уже было давно приготовлено местечко в берлинском аппарате Представительства.

Новый галльский начальник не заставил себя долго ждать. Кажется, он приехал в один из выходных дней, поэтому первыми на него нарвались наши жены. Выйдя из квартиры, моя жена и жена другого сотрудника увидели здоровенного мужика с наружностью татарского мурзы эпохи Батыя, который яростно драил шваброй пол около лифта. Женщины попытались объяснить ему, что сегодня не его очередь наводить чистоту на лестничной площадке, а когда настанет черед, то немцы повесят ему на дверь соответствующую табличку.

– А мне насрать, – буркнул мужик, не поднимая головы и не оглядываясь.

Интеллигентные дамы были потрясены и поспешили ретироваться. На другой день подполковник Турёнков явился на работу. Мы тогда уже сидели в новом здании, выделенном друзьями. На первом этаже там размещалась охрана, на втором – разведгруппа, на третьем была гостиница для приезжих. Турёнков пришел пешком. Почему-то не захотел ехать на машине с немецким водителем, которого наши солдаты хорошо знали. Охрана не пустила шефа на объект. Возник небольшой скандальчик, который я быстро погасил, опустившись вниз. Войдя в свой кабинет, Турёнков сразу же громко позвал коллектив к себе:

– Эй, интеллигенты, кончайте ночевать, айда все до кучи, знакомиться будем!

«Интеллигент» у него означало что-то вроде «шелупони», «мелочи пузатой». Начал он свою деятельность с мероприятия, которое, очевидно, имело целью сплочение коллектива:

– Я знаю, что вечером вы все равно напьетесь в немецком кабаке, так давайте лучше напьемся на работе!

Немцы, увидев Турёнкова, сразу наградили его прозвищем Мафиози, но, узнав нашего шефа поближе, эту кличку отменили, а новой выдумывать не стали.

Не знаю, в соответствии с каким вариантом его направили за папахой. Скорее всего, это был вариант № 4.

Турёнков оказался человеком на редкость невыдержанным, взрывным, взбалмошным, с семью пятницами на неделе. Он мог отчебучить такое, что и Тавловскому бы на ум не взбрело. Ехали мы с ним как-то в его машине то ли из Галле в Лейпциг, то ли из Лейпцига в Галле и крепко поругались. Он загнал автомобиль на обочину, распахнул дверцу и приказал:

– Пошел на хер из моей машины!

Я рассмеялся и ответил, что никуда не пойду. Шеф поскрипел зубами, захлопнул дверцу и поехал дальше. А через пару часов он уже просил меня остаться в Галле на шестой год, и я бы остался, если бы не дочь, которой пришла пора заканчивать школу и поступать в институт. Мы прощали Турёнкову все его порою совершенно дикие выходки за одно лишь то, что он в 1942 году, прибавив себе лет, ушел добровольцем на фронт, провоевал до конца войны и в мае сорок пятого въехал на своем танке в Берлин.

Турёнков был начальником незлобливым, неподлым, нежадным и чистым на руку. Оперативное ремесло знал прилично, немецкий язык – сносно. Любил шумные застолья и выезды на природу с шашлыками, ужением рыбы и приготовлением ухи. В компании был прост, весел и не давил молодежь своим шефским авторитетом. Немцы над ним посмеивались, но в общем относились к нему по-доброму.

Мы с Турёнковым часто ссорились по оперативным вопросам. Он никак не хотел понять того простого факта, что в данном конкретном месте я знаю обстановку многократно лучше него и потому мое решение по тому или иному делу наверняка будет самым оптимальным. Несмотря на наши постоянные стычки, он написал мне самую лучшую из всех аттестаций, зашитых в мое личное дело.

В 1980 году я приехал на недельку в ГДР по делам. Посетил между прочим и Галле. Турёнков был еще там. Он принял меня как родного брата. А в середине 80-х годов мы несколько лет работали вместе в Берлине, сохраняя наилучшие взаимоотношения.

Пришло время рассказать о последнем этапе моей германской жизни. Перерыв между второй и третьей загранкомандировками был у меня достаточно длинным – четыре с половиной года. За это время в нашей стране, в ГДР и в Представительстве произошли заметные изменения. Всем, кто имел голову на плечах, было ясно, что застой перерастает в загнивание и что все структуры стран социалистического содружества нуждаются в глубоком реформировании. Этого не хотели понимать только те, кому было «тепло и сыро» – высшие руководители. Они продолжали топать проторенной дорожкой, шаг за шагом приближаясь к пропасти. Всякие намеки на необходимость реформ приводили наших вождей в ярость. Обстановка была затхлой. Все ужа гнило и воняло. Затхлостью пахло и в коридорах нашего берлинского аппарата, где мне предстояло проработать почти шесть лет.

Я прибыл в столицу ГДР в самом начале 1982 года и был зачислен в штаты так называемой группы координации – небольшого подразделения, состоявшего из пяти человек, – начальника и четырех опытных офицеров-разведчиков. Каждый курировал одну из основных линий разведки во всех наших резидентурах, дислоцированных на территории ГДР. Вообще-то, принцип работы у нас в группе был линейно-территориальным. Каждый вел свою линию во всей стране и, кроме этого, надзирал за общим положением дел в ряде резидентур. Мне, например, достались Галле, Карл-Маркс-Штадт, Дрезден и Котбус. Группу координации придумал еще Фадейкин. Может быть, толчком для принятия этого решения послужил Галльский «бунт» и еще кое-какие неприятные эксцессы. Руководство Представительства хотело знать в деталях все, что творится на периферии, дабы, случись что, вовремя принять соответствующие меры. Эта цель была достигнута. Руководство знало все, только мер не принимало точно так же, как правительство Союза, зная все о положении дел в стране, практически сидело сложа руки. Сохранить былую боеспособность Представительства было несложно: для этого требовалось всего-навсего предоставить его руководителю кадровую свободу, в частности, дать ему право назначения старших офицеров связи в округах, офицеров связи в Берлине и хотя бы заместителей начальников отделов из числа своих лучших сотрудников без согласования с Центром. Ан нет! Куда же тогда было девать уставших работать генералов и полковников, именитых погорельцев, зятьев, сватов, племянников?! Эта категория лиц считалась номенклатурой Центра, и ее надо было куда-то пристраивать. Представительство постепенно превращалось из передового отряда советской разведки то ли в отстойник, то ли в сливной бак для разного рода блатвы. Когда я приехал в Берлин для работы в группе координации, у меня в глазах зарябило от генералов. До 1967 года был один генерал. Потом их стало двое. В 80-х годах количество генералов в Берлине и в резидентурах доходило до десятка. Это при том, что количество рядовых исполнителей во все времена практически оставалось на одном уровне. Самыми «вкусными» считались должности заместителей руководителя Представительства, курировавших линейные отделы, офицеров связи в Берлине, которые осуществляли контакты с подразделениями МГБ ГДР, и старших офицеров связи в округах. За первых всю работу выполняли начальники отделов, за вторых – молодые и бегучие подручные в званиях от лейтенанта до майора, третьи злоупотребляли своей удаленностью от столицы и жили себе в охотку. Вот за эти должности и велась наиболее упорная подковерная борьба в Москве.

Конечно, знавал я и таких офицеров связи, как Кучин и Будахин, которые связали с ГДР всю свою жизнь и были подлинными корифеями своего ремесла, трудягами, да и немецкий язык знали великолепно. Кучин, кстати, был переводчиком Жукова в момент подписания капитуляции Германии. У этих людей и у немногих им подобных было чему поучиться. В большинстве же случаев мне лично хотелось только одного: зажать уши, когда я слушал, как офицеры связи объяснялись с немцами.

Забегая вперед, расскажу несколько комичных эпизодов из жизни генералов в ГДР, хотя слово «комичных» здесь, пожалуй, неуместно. Ведь это было наше общее горе, наша общая беда.

Приехал я как-то в маленький окружной центр Зуль, расположенный по гэдээровским понятиям на краю света. До него от Берлина аж четыреста километров. Что-то вроде нашей Чукотки. Мне надо было посмотреть, есть ли там что-нибудь по моей линии. Для начала я зашел к тамошнему генералу и застал его вдвоем с бутылкой в подавленном настроении. На дворе стояло жаркое лето.

– Пей! – сказал генерал, наливая мне полстакана водки и швыряя на стол плитку шоколада.

Я выпил, чтобы настроиться на его волну. Потом пожевал шоколад и спросил:

– Ну как вы тут живете?

– Да вот позавчера оса ужалила жену сотрудника, а у нее аллергия на осиный яд. Чуть не сдохла. Еле откачали с помощью друзей.

На этом новости иссякли, и я почувствовал, что ему хочется завыть. Генерал не знал ни слова по-немецки, а в Зуле, кроме него и двух его подчиненных, других русских не водилось. Квартиры всем друзья выделили в разных концах городка. Каково было жить там ему и его жене?!

– Поехали на рыбалку! – предложил генерал.

Между прочим, была самая середина рабочего дня. Я попросил разрешения побеседовать с его подчиненными. Он позволил, но велел беседу не затягивать. Его тянуло на природу. На природе, как известно, водка лучше пьется.

– Ну и чем вы тут занимаетесь? – поинтересовался я у двух одичавших оперов.

Что они скажут, мне было хорошо известно: они нянчили генерала. Выражения «нянчить генерала», «нянчить начальника» в ГДР были в широком обиходе. Генерал, да и полковник, не владеющие языком страны пребывания, – это очень тяжелая обуза для маленького коллектива. Во-первых, у таких начальников высокие зарплаты и соответственно высокая покупательная способность. Их жен надо возить по магазинам и помогать отовариваться. Во-вторых, самих начальников надо возить иногда к туземным боссам и переводить. В-третьих, их надо развлекать и ублажать, чтобы они не лезли в дела, в которых ни черта не смыслят. Ведь многие начальники приехали в ГДР с дальних окраин Союза, где они всю жизнь пытались ловить шпионов там, где их быть не могло, и сражались с диссидентами, а тут следовало заниматься разведкой.

Я не обнаружил в Зуле стоящих дел и наводок по своей линии. Мы поехали на рыбалку, а закончили трудовой день в ресторане «Калуга». Зуль, оказывается, назначили побратимом древнего русского города. Больше я туда никогда не ездил.

Примерно в то же самое время в другом маленьком окружном центре сидел другой печальный генерал. Он приехал к нам после инсульта и сразу же огорошил свой крошечный коллектив длиннющим докладом, посвященным празднику Первомая. Потом ушел в себя и занялся сочинением стихов о любви, которые издавал сборниками в одной из союзных республик, где у него были связи в писательской среде.

Однако не все генералы грустили на чужой стороне. Были среди них и люди мажорные, деятельные. Помню, один из них покинул свою квартиру, где оставил старуху-жену с внуками, и поселился на нашем объекте с молоденькой женой какого-то прапорщика. Последний подобным «родством» очень гордился. Генерал брал не шибко воспитанную девчонку даже на официальные приемы. Другой обложил немецкие предприятия данью в буквальном смысле слова. Он приезжал средь бела дня и брал по пятьдесят пар обуви, по десять кожаных курток, по штуке костюмной ткани. Не крал, не грабил, а просто брал. Видимо, у него была куча родни.

Само собой, мы докладывали нашему руководству о генеральских «шалостях». Руководство, смущаясь, отвечало, что эти люди, дескать, уже привыкли быть большими начальниками и ведут себя в соответствии со своими привычками, а перевоспитывать их уже поздно. Секретарь же парткома, выслушав нас, только рукой махнул. От партии в 80-х годах осталось одно название. Она превратилась в ритуальную службу.

Тут я вспоминаю старинную картинку из русской истории. Обедневший боярин валится царю в ноги и просит послать его «на кормление» в какую-нибудь там Астрахань. Царь идет ему навстречу. Боярин уезжает на дальнюю периферию в легкой таратайке, а через несколько лет возвращается в Москву во главе тяжелого скрипучего обоза. Вот и блатва стала ездить в Представительство не на работу, а «на кормление».

Читатель спросит: «Ну а кто же все-таки работал?» Отвечаю: московские кадровики не были идиотами. Они укомплектовывали берлинскую точку сильными начальниками отделов и сильным оперсоставом. Вот эти и работали за блатных. Примерно пятьдесят процентов старших офицеров связи в округах тоже были в порядке. И дело они знали, и язык. Однако общая атмосфера тлена, аморальности и развала сказывалась весьма негативно на оперативных результатах.

Не хотелось бы мне давать оценку моему «верховному» руководителю Василию Тимофеевичу Шумилову. Не хотелось бы, но придется. Надо. Он сам был безупречен. Никого ни разу не обидел без повода, трудился, не разгибая спины, был скромен в быту. Против него ни разу никто не проголосовал на выборах членов парткома. Это при тайном-то голосовании! Но ведь с его молчаливого согласия и при попустительстве с его стороны в структурах Представительства творились несусветные безобразия. Солдат-фронтовик удивительным образом уживался в нем с партийным номенклатурщиком. А может, он просто махнул на все рукой? Дескать, «с Божьей стихией царям не совладать». Кто знает, что творилось в его душе. Василий Тимофеевич прибыл к нам цветущим красивым мужчиной, а уехал старым, уставшим, погасшим человеком с шаркающей походкой. За десять лет он разительно изменился.

Когда обрушилась ГДР и был арестован шеф МГБ Мильке, которому Василий Тимофеевич клялся в вечной дружбе и обещал всяческую поддержку, когда обрушился и Советский Союз, старый солдат не выдержал. Вскоре после подписания беловежских соглашений он застрелился. Мир его праху!

Но пришло время вспомнить о моих непосредственных начальниках берлинского периода. Первым из них был полковник Иван Николаевич Сорокалетов. Ничего плохого при всей моей злопамятности сказать о нем не могу. Он и дело знал, и человек был хороший. Остается только сожалеть о том, что работать мне с ним довелось всего несколько месяцев. Срок его командировки истекал.

Мы все, люди много повидавшие, ждали нового начальника без всякого энтузиазма, ибо он, по слухам, происходил из среды партийных номенклатурщиков. Особого страха, правда, никто из нас не испытывал. Во-первых, мы были тертые-перетертые, битые-перебитые, а во-вторых, у нас была мощная «крыша» – первый заместитель руководителя Представительства генерал Иван Алексеевич Ерофеев, курировавший разведгруппы в округах, а значит, и нашу группу координации. Ерофеев относился к нашему коллективу очень доброжелательно, постоянно с нами контактировал, советовался. Он был в разведке известной личностью. О нем, как и о Короткове, на Западе даже фильм сняли. Я был с ним знаком, когда он руководил одним из линейных отделов Первого главка КГБ (ПГУ – разведка). Мне тогда пришлось заниматься вопросами компьютеризации нашей службы. Ученым-разработчикам автоматизированных систем управления не всегда удавалось донести свои идеи до руководителей оперативных подразделений и найти с ними общий язык. Вот и посылали меня за визами к Ерофееву и другим начальникам отделов. Иди! Ты, мол, оперработник, они тебя скорее поймут. Ерофеев вздыхал, вчитывался в ученую заумь, спрашивал:

– А не облапошат они нас?

– Как пить дать, облапошат, Иван Алексеевич, – отвечал я. – Однако в пределах допустимых норм.

Он еще раз вздыхал и визировал документ.

Был Ерофеев человеком умным, веселым, с хитринкой. Старый солдат-фронтовик, он чем-то походил на сильно постаревшего Василия Теркина. Любил рассказывать разные фронтовые истории, но и слушать чужие побасенки тоже умел с великим вниманием. Знал наизусть массу стихов редкоземельных поэтов, в которых путался даже я, филолог. Он был единственным из генералов, который мог запросто зайти в кабинет к оперу и покалякать с ним по душам. Другие все на ковер вызывали. Свое шестидесятилетие он отмечал пышно и щедро. По-моему, его поздравили по очереди все подразделения, причем заходили к нему целыми коллективами и для каждого у него нашлась стопка водки и закусь. Работать бы нам с ним и работать, да случилось несчастье. Однажды я прихворнул, зашел в медпункт и встретил там Ивана Алексеевича. Он был хмур и подавлен. Спросил, что у меня. Я ответил, что, кажется, грипп.

– Счастливый! – сказал он.

– А в чем мое счастье? – удивился я.

Он промолчал.

Вскоре его отправили в Москву на операцию. У него обнаружили рак. Вернулся он нескоро, сильно похудевший, усохший. Устроил отвальную, простился со всеми и уехал навсегда. Вскоре его не стало.

Фронтовики уходили мужественно. Никогда не забуду, как покидал наш объект в Ясеневе смертельно больной Будахин, о котором я писал выше. Пройдя через КПП, он остановился, оглянулся и некоторое время смотрел на великолепный разведывательный комплекс, ярко освещенный вечерними огнями, после чего сказал с грустинкой:

– Ну что ж, отзвонил звонарь и с колокольни – долой!

Постоял еще и твердой походкой не спеша пошел к ожидавшей его машине.

Ну вот дошла очередь и до моего предпоследнего непосредственного германского начальника полковника Забоки. Забока, в отличие от некоторых наших руководителей, навязанных органам партией, проделал обратную эволюцию: он превратился из оперработника в партийного функционера и к нам прибыл с поста секретаря парткома КГБ одной из союзных республик. На этом посту полностью разложился и утратил веру во все святое. Говорят, что во всех наших бедах виноваты Маркс и Ленин. Я же считаю, что виноваты партийные чиновники, ибо больших антимарксистов и антиленинцев не было даже в так называемом мире капитала. Мало того, что они не имели ни малейшего представления об учении Маркса и Ленина, они всем своим поведением, каждым своим поступком активно боролись против официальной государственной идеологии Советского Союза, компрометировали и разрушали ее.

Забока при кажущемся своем демократизме, показушной простоте обожал подхалимов, любил подношения и угощения, формировал в руководящих кабинетах перекошенные, искаженные образы собственных подчиненных. Мне лично он подложил свинью, рассказав генералу Титкину, сменившему Ерофеева, о том, что я окончил школу с золотой медалью, а университет – с красным дипломом. Такого генералы не прощают никогда и никому. Я тайну своего золотого дубля тщательно скрывал, однако начальники в конце концов откапывали ее в моем личном деле и с этой минуты начинали косо на меня поглядывать. Я оправдывался, что это, мол, заблуждения юности и от этого ничего не осталось. Все было тщетно.

Единственное, что сохранилось у нашего начальника от опера, так это здоровый цинизм. Он называл вещи своими именами. Всю блатву в округах пронумеровал: вор № 1, вор № 2, вор № 3 или дурак № 1, дурак № 2, дурак № 3 и т. д. и т. п. Эту нумерацию мы активно использовали в разговорах по внутренним телефонам Представительства в целях соблюдения конспирации. Скоро Забокины кликухи дошли до высокого руководства, и нашего шефа за них взгрели, но он моментально свалил все на меня и вышел сухим из воды.

Вором № 1 был веселый генерал с братской Украины, о котором я рассказывал выше. Дурака № 1 как-то привез в багаже из родного Питера сам Василий Тимофеевич и посадил его воеводой в шумном портовом городе на берегу Балтийского моря. Едва успев освоиться на новом месте, дурак начал активно проявлять себя. Он позвонил мне (а я в отсутствии начальника группы исполнял его обязанности) и испуганным голосом сообщил, что в порту на судно под либерийским флагом грузят советскую военную технику, в том числе танки. Для чего предназначалась эта техника, в порту знали все, а дурак не знал. Я для порядка сделал ему замечание: нельзя, дескать, вести служебные разговоры по открытой связи, когда под рукой есть аппарат ВЧ. Затем попросил выяснить у немцев, кто и где собирается воевать на наших танках. Через несколько минут он радостно доложил, что танки и другая техника направляются нашей союзнице – одной из развивающихся стран. Прошло немного времени, и дурак натворил такого, что с ним пришлось разбираться нескольким московским и берлинским комиссиям, в работе которых мне довелось участвовать. Когда комиссии уже свернули свою деятельность, я поехал к нему один, чтобы проверить, как он отреагировал на разносы. Решив свои задачи, отправился домой, в Берлин. Но на выезде из стольного града дорогу моему «Вартбургу» неожиданно преградила «Волга» дурака с немецким шофером. Мы оба вышли на дорогу. Дурак, никчемный, затурканный, бесхребетный человечешко с внешностью и повадками героя гоголевской «Шинели», стоял передо мной бледный с трясущимися руками.

– Что случилось? – спросил я.

– Не пишите обо мне плохо, – попросил он.

У меня ком подкатил к горлу, до того стало его жалко. Я пообещал ему, что свою докладную без согласования с ним никому показывать не буду.

Все знают, что Питер – город, где обитает наша интеллектуальная элита. Но мало кто помнит, что в этом городе живут сотни тысяч потомков коллежских регистраторов и титулярных советников, городовых, половых и вышибал из дешевых трактиров Выборгской стороны, бандерш бардачных притонов. Как раз эта «братва» с лицами гоголевских и чеховских персонажей правит сегодня бал в России. Именно она, а не интеллектуальная элита, которую у нас в реальную власть никто никогда не звал, косяком приехала в столицу, чтобы потеснить потомков московских лабазников и нэпманов. В двадцатые годы Герберт Уэллс писал, что русское правительство самое интеллигентное в мире по числу прочитанных и написанных книг. Это был российский нонсенс. После смерти Ленина интеллигентов выкинули из Кремля и пустили в расход. Историческая закономерность восторжествовала. Думаю, что России интеллигентный режим понадобится лет через триста, а пока она его просто не поняла бы.

Сегодня кухаркиных детей сменили кухаркины внуки.

Однако вернемся к Забоке. Поначалу он был в большом фаворе у руководства, а потом зазнался и решил, что ему все можно. В Представительстве определенной категории лиц можно было действительно делать все, но только потихоньку, так, чтобы никто не видел. Можно было трахать содержательниц конспиративных квартир из числа наших вольнонаемных девиц, уводить на «заклание» жен своих подчиненных, пить по-черному и т. д. и т. п. Помню, один из наших начальников секретариата любил совершать инспекционные поездки по стране в компании какой-нибудь из хорошеньких машинисток. Хорошенькие машинистки печатают протоколы сверки наличия секретных документов на уровне мировых стандартов. Некрасивая так не сделает. Окружные резиденты относились к этой паре проверяющих с пониманием и поселяли их на одну из конспиративных квартир. Никто не видел, чем они там занимаются. Может, спят, забившись в отдельные комнаты, может, музицируют на фортепьянах, а может, разучивают наизусть стихи великого Гейне:

Юность кончена, приходит

Дерзкой зрелости пора,

И рука смелее бродит

Вдоль прелестного бедра.

Такое было позволено. Нельзя было, упившись, плясать голяком при полной луне в обнимку с чужой женой на берегу озера перед дачей секретаря парткома. А Забока плясал. Правда, у него было смягчающее обстоятельство: рядом тоже нагишом плясал с его женой лучший Забокин друг. После этого мелкого эпизода репутация нашего шефа пошатнулась. Окончательно он погорел на одном конкретном оперативном деле, но мы ведь договорились: о делах – ни слова.

Забоку сменил ленинградец – полковник Юрий Сергеевич Лещёв, мужик во всех отношениях правильный. Вот как бывает: если начальник правильный мужик, то и писать о нем скучно.

Расскажу-ка я лучше о ковре. «Что еще за ковер?» – спросит читатель. Ковер этот имел славную историю. В начале века персидский шах подарил его кайзеру Вильгельму. Потом он лежал в приемных канцлеров Ваймарской республики, во времена фашизма – в рейхсканцелярии, в приемной Гитлера, с 1945 года – у нас в приемной руководителя Представительства. Ковер был огромен и великолепен. На фоне естественной небесной голубизны цвели чудесные цветы, летали диковинные птицы. Такие персидские ковры ручной работы живут века. Один служивший у нас азербайджанец, который знал фарси, перевел мне надписи, вытканные на ковре, после чего сказал:

– Я бы отдал за него все, заработанное тут за пять лет.

– И что бы ты с ним делал? – поинтересовался я.

– Продал бы умным людям, а на вырученные деньги построил бы трехэтажную дачу на берегу Каспия, машину купил бы хорошую и безбедно прожил бы остаток жизни, не работая.

Однажды ковер исчез. Вместо него на пол приемной положили модный, но дешевый ширпотреб. Хозяйственники утверждали, что ковер шахиншаха пришел в ветхое состояние. Пришлось сжечь его по акту и заменить новым. Никто не видел, как огромный ковер горел, окруженный высоким облаком вонючего желтого дыма. Выходит, его сперли прямо из-под носа руководства. Читатель может спросить: для чего ты, Ростовцев, все это рассказываешь? Отвечу! Да все для того же.

Но вот уехал Василий Тимофеевич Шумилов и на смену ему пришел генерал Титкин, последний наш главный шеф, которому предстояло похоронить Представительство и вогнать в его могилу осиновый кол. Я благодарю судьбу за то, что мне не довелось при этом присутствовать. Я уехал на родину за два года до крушения ГДР.

Новый шеф Представительства был хорошо известен в разведке, но, в отличие от Ерофеева, его известность носила минусовый знак. За ним тянулся хвост крупных провалов. Им была провалена наша резидентура в одной из европейских столиц, он оказывал покровительство знаменитому на весь мир предателю, чьи книги, написанные их автором в тесном содружестве с английской разведкой, теперь продаются у нас в каждом подземном переходе. От полной катастрофы его всякий раз спасали какие-то могущественные покровители, и он возникал на новом месте в новом, более высоком качестве.

Я хорошо помню, как начальник административного отдела ЦК КПСС, опустив глаза долу, представлял Титкина нашему коллективу, заполнившему до отказа просторный клуб Представительства. «Не стану скрывать, – говорил он, – что привез вам руководителя со строгим выговором, однако надеюсь, что тут его организаторские способности раскроются в полной мере и этот выговор вскоре будет с него снят по заслугам”. Титкина посадили сперва на должность первого зама Василия Тимофеевича, а после отъезда последнего он автоматически занял кресло Шумилова.

У меня от Титкина остались самые гадкие впечатления не только потому, что у него была неприятная внешность: огромная его голова, похожая на продолговатую кормовую тыкву с отверстиями для глаз и рта, давала повод для появления в рабочих тетрадях сотрудников десятков веселых карикатур. Нет! Дело вовсе не в голове. У нашего нового начальника был препоганый характер – капризный, своенравный, непредсказуемый. Из Титкина так и перли спесь, чванство, презрение к нижестоящим. Уязвить, унизить человека для него было высшим наслаждением. А ведь он когда-то притопал в город из дальней карельской деревеньки и рода был отнюдь не княжеского. Он принадлежал к новой советской аристократии, которой выпала историческая миссия разрушения великой Российской империи.

Говорят, что Титкин был креатурой Крючкова. А что Крючков? Умный, хитрый, осторожный, взвешенный, он семь раз отмеривал, прежде чем отрезать, и в конце концов перехитрил самого себя – в 1991 году его арестовала кучка проходимцев, в то время как он имел под рукой, в Москве, сто тысяч вооруженных чекистов. Партаппаратчик Крючков не был способен на поступок, именно поэтому могильщик Советского Союза Горбачев и доверил ему охранку. Ведь, как сказал Наполеон, стадо баранов, предводительствуемое львом, опаснее, чем стадо львов, предводительствуемое бараном. При всей своей проницательности Крючков и в людях-то не разбирался: вокруг него вечно вертелось немало личностей недостойных.

Но вернемся к Титкину. Я хочу привести только один пример, характеризующий стиль его работы. Сидел я однажды в приемной руководителя Представительства в роли дежурного офицера. Сидел – никому не мешал. Вдруг позвонил Титкин от министра МГБ ГДР и приказал мне срочно связаться с приемной председателя КГБ в Москве и сказать дежурному офицеру, что с председателем хотел бы поговорить Мильке. Если председатель не занят, то немедленно. Я быстро исполнил это указание. Через минуту снова позвонил Титкин и сказал, что Мильке, кажется, раздумал говорить с председателем.

– Что же теперь делать? – спросил я. – Ведь ваше предыдущее указание уже выполнено.

– Кто вас просил выполнять мое указание столь быстро? – напустился на меня Титкин.

Потом он сказал мне еще много «теплых» слов. Просто разряжался об меня, зло сгонял. А через полчаса, явившись на работу, устроил мне форменный разнос.

Правы старые служаки, постоянно повторяющие заповедь: «Не спеши выполнять указание начальника, ибо он все равно его отменит».

Между прочим, разряжаться о подчиненных любят многие генералы, что им даже рекомендуют холуйки-врачихи из их генеральской терапии. Говорят, что это, мол, спасает от инфаркта. Но ведь у подчиненных тоже есть сердце и нервы.

У меня с Титкиным были сложные отношения. Он то вынашивал идею о моем откомандировании, то осыпал меня милостями. Аттестацию мне написали очень хорошую. Писал ее, правда, Лещёв, но Титкин-то с текстом согласился. В качестве недостатка мне указали, что я слишком категоричен в оценках людей. Это уж точно. Умного я всегда называл умным, порядочного – порядочным, дурака – дураком, подлеца – подлецом.

Последний начальник разведки ГДР, генерал Гроссман, в своей книге «Бонн под колпаком» не скупится на резкие и даже оскорбительные выражения в адрес Крючкова и Титкина, предавших, по его мнению, гедеэровских чекистов. Оценки Гроссмана, по сути, совпадают с моими.

В трагические дни 1989 года, когда в ГДР уже всё разваливалось, Титкин с благословения своих могущественных покровителей практически сбежал из Берлина. Вскоре он вынырнул на Лубянке…и снова с повышением в должности: стал одним из руководителей КГБ СССР. Разгребать оставшийся после него в Берлине «мусор» пришлось другому генералу, который достойно с этим справился.

Вот и закончил я повествование о своих «германских» начальниках. Однако кое-где еще надо поставить точки над «и».

Хотелось бы подчеркнуть, что в структурах Представительства эпохи распада и разложения советского общества пропасть между начальниками и подчиненными продолжала углубляться. Это особенно четко проявлялось в Берлине, и прежде всего в материальной сфере. Я вовсе не имею в виду зарплату. Она и не должна быть одинаковой у всех. Я имею в виду совсем другое.

Все сотрудники Представительства были поделены на четыре категории: «А», «Б», «В» и «Г». Поясняю, что это означало на практике.

Категория «А» (руководство Представительства). Генералы жили на виллах, обставленных прекрасной мебелью и оборудованных бытовой техникой, среди хрусталя и тонкого фарфора. Жили по советским понятиям в роскоши.

Категория «Б» (руководители отделов, их заместители и офицеры связи). Жили на виллах или в очень хороших квартирах, хорошо обставленных, тоже с посудой, но попроще.

Категория «В» (руководители низшего звена и оперсостав). Жили в современных домах с удобствами, обставленных скромно, но со вкусом. Жили нормально.

Категория «Г» (вольнонаемные – шоферы, секретарши и др.). Жили в старых домах, часто с печным отоплением, в квартирах, обставленных весьма скромно. Жили неважнецки. Категория «Г» часто давала поводы для невеселого зубоскальства в связи со своим некрасивым наименованием.

Начальство утверждало, что поделили нас на категории немцы. Я в это не верю. Друзья, как правило, выполняли любые наши просьбы. И если бы руководство отказалось от такой градации, то друзья наверняка не стали бы ее поддерживат. И дело ведь было не только в квартирах и мебели. Категории «А» и «Б», убывая на родину, могли купить за символическую цену и увезти с собой понравившиеся им вещи. Категория «В» тоже могла купить кое-что из старой мебели.

Категории «А» и «Б» лечились в знаменитой клинике «Шаритэ». Остальные – в нашем военном госпитале. Впрочем, в отдельных тяжелых случаях в «Шаритэ» с разрешения руководства попадал и кое-кто из категории «В». Получить разрешение было непросто. Помню, как наши военврачи вскрыли одному оперработнику грудную клетку и не могли сообразить, что делать дальше. Пришлось срочно пробивать разрешение на приглашение профессора-немца. К счастью, все обошлось. Немец поспел вовремя и спас человека. В другом случае оперработнику в одном из округов срочно потребовалась операция с трепанацией черепа. Берлинское начальство запретило ему ложиться к немцам. Тогда я позвонил в округ и разрешил сделать это под мою ответственность. Вот живет сейчас этот парень в своем Пятигорске и не знает, кто спас ему жизнь.

Категории «А» и «Б» не ездили домой в поездах. Они летали самолетами и не простыми бортами, а спецрейсами. Чаще всего это был личный самолет Хонеккера, который довольно часто гоняли порожняком в Москву, чтобы экипаж не забыл дороги в столицу великого восточного брата. Таким спецрейсом можно было провезти в обе стороны хоть по тонне груза без всякого досмотра. Как-то один из офицеров связи не попал на спецрейс, и ему пришлось лететь самолетом то ли «Аэрофлота», то ли «Интерфлюга». Простой таможенный досмотр он воспринял как грубое личное оскорбление, и его хватил инфаркт.

Категория «А» и часть категории «Б» раскатывали по Берлину на иномарках, которые приобретались за валюту в западной части города, а это было уже совсем ни к чему. Кто-то должен был напомнить генералам, что в то время как для них покупаются за огромные деньги «Мерседесы» и «Вольво», где-то в российской глубинке в деревне Сосновке у какой-нибудь бабы Нюши не хватает трешки на хлеб и керосин. Наверное, это должен был сделать секретарь парткома. Однако тот сам хотел ездить на «Мерсе».

Я не стану перечислять всех прелестей жизни лиц двух первых категорий. Это заняло бы чересчур много места. Глупые жены начальников постоянно подчеркивали и выпячивали свою принадлежность к «элите». Одна смазливая бабенка, работавшая операторшей на ЭВМ, выскочила замуж за овдовевшего офицера связи. Через пару недель она выдала своим бывшим подружкам: «А ведь мы люди совсем иного сорта, нежели вы». Эту идею ей, конечно, внушил муж, она просто ее принародно озвучила. Впрочем, одна наша послиха в Африке примерно в то же самое время выразилась куда более определенно, заявив на одном из локальных посольских торжеств:

– Все вы тут говно, кроме моего мужа и меня!

В 80-х годах в Берлине было в моде слово «уровень». Представители высших категорий постоянно ставили на место нижестоящих. «Это не твой уровень», – говорили они. Однажды я встретил на улице своего старого приятеля по галльскому периоду Дитера Раймана, который сделал хорошую карьеру и занял высокое положение в МГБ ГДР. Дитер обнял и расцеловал меня, после чего позвал в гости с женой. Я поплелся за разрешением к какому-то из генералов.

– Да ты в своем уме! – возмутился тот. – Это же не твой уровень! С ним Василий Тимофеевич в сауне моется! Не моги даже думать про такое. Ступай.

Я не стал возражать, что, дескать, Василий Тимофеевич моется с переводчиком, а Дитер хочет пообщаться со старым другом без посредников, и смиренно покинул кабинет генерала. Во времена моей молодости нравы были попроще, и мы сами решали, с кем из немцев нам дружить. Мой сосед, начальник галльского окружного управления МГБ, захаживал ко мне в гости в тапочках. Когда Дитер позвонил мне и стал снова приглашать меня, я сказал:

– Перестань ходить в баню с моим шефом, и тогда мы снова будем друзьями.

Он вое понял, расхохотался и больше меня в гости не звал.

Нельзя не отметить того факта, что коллектив Представительства состоял практически из одних коммунистов. Что же это за партия такая, если она поделена на категории, уровни, а если называть вещи своими именами, то на касты?! Кастовость была присуща всему советскому обществу на последних этапах существования красной империи. То же самое мы наблюдаем и сегодня, причем дистанция между «элитой» и «быдлом» увеличилась в десятки и сотни раз. Но сегодня-то законы джунглей стали у нас чуть ли не официальной государственной идеологией. Во всяком случае, эти законы славит и воспевает вся пропагандистская машина. Вот люди и думают: «Раз человек человеку волк, что ж теперь поделаешь? Надо сидеть и сопеть в две дырочки, ну можно еще Богу помолиться». Прежде пропаганда, напротив, галдела с утра до вечера о том, что человек человеку друг, товарищ и брат. Но в жизни люди постоянно сталкивались с двойными стандартами, ханжеством и ложью. Это всех бесило, и в конце концов страна вышла из берегов, уничтожив саму себя.

Геракл задушил Антея, оторвав его от матери-земли, которая давала Антею силу. Советскую и партийную верхушку от народа никто не отрывал. Она сама это сделала. Она сама вырыла могилу себе и стране.

Читатель может сказать: «Что-то ты, Ростовцев, больно громко шумишь против режима, который тебя в люди вывел, видно, хочешь выслужиться перед новой властью, деньгу зашибить». Мне уже не нужны деньги, ибо если считать жизнь шагреневой кожей, то у меня остался лоскуток, который можно накрыть наперстком. Напоминаю, что тот режим лишил меня отца, сгинувшего в Гулаге. И все-таки я скорблю о несостоявшемся «рае на Земле» и оплакиваю великие идеи свободы, равенства и братства всех людей, втоптанные в грязь мерзавцами. Рыночные ценности не приемлю. Мне ближе первобытный коммунист Иисус, который изгнал торгашей из храма и заказал богачам дорогу в Царство Божие. В моих книгах – горестная история моего разрушенного предателями Отечества. Я пишу эту книгу в назидание потомкам…

В прошлом году я встретил в нашей ведомственной поликлинике Тавловского. Тогда ему было восемьдесят два. Он мне обрадовался, долго тряс мою руку, поинтересовался, как меня зовут. Я попробовал поговорить с ним, но тут же убедился, что это совершенно безнадежная затея: он был глух, как пень. Так ему и не удалось узнать, кто же я такой.

Шагала видел совсем недавно. Ему восемьдесят четыре. Он крепок и свеж, как огурец на утренней зорьке. Больше шестидесяти ему не дашь. Меня не узнал, поскольку я очень сильно изменился за долгие годы нашей с ним разлуки. Встретив его, вспомнил одну смешную историю, связанную с ним. В 1982 году его дочь, проживавшая тогда в Берлине, родила сына. Через несколько недель после этого радостного события Шагал уже стоял у колыбели внука. Устроил себе за казенный счет месячную командировку в ГДР. Когда пришла пора получать командировочные, он явился к проходной Представительства и почему-то позвонил в нашу группу с просьбой допустить его до кассы. Я заполнил пропуск и пошел подписывать его к Ерофееву. Генерал в ужасе замахал руками.

– Ни в коем случае. Я знаю, что он хочет проситься к нам на работу. Нельзя допускать его до Василия Тимофеевича. Надо вынести ему деньги за шлагбаум и пускай идет восвояси.

Так и сделали.

Титкин на пенсии, но до сих пор работает на каком-то из наших объектов по вольному найму. Выступает с пространными и подобострастными воспоминаниями о нынешнем президенте России, который в свои молодые годы служил в Дрезденской резидентуре Представительства. Полагаю, что воспоминания эти почерпнуты из мемуаров самого президента. Не думаю, чтобы Титкин его помнил. Он рядовых исполнителей, тем паче с дальней периферии, в упор не видел. Это был не его уровень.

В моем очерке читатель встретил немало персонажей, которых нельзя было подпускать к разведке на пушечный выстрел. Как же они все-таки в нее попали да еще и неплохую карьеру сделали? Прежде всего, это кадровый брак, недостаточно глубокая и основательная проверка кандидатов. В органах вообще сложилась парадоксальная ситуация: будущую агентуру проверяли куда более тщательно, чем будущих чекистов. Конечно, в разведке и блатвы было немало. Тут уж кадровики ни при чем. Им звонили – они брали. А потом все изумлялись тому, откуда берутся предатели.

Мои дорогие друзья-разведчики один за другим покидают этот мир. Я устал хоронить их, да и мне самому пора собираться. Все мы были намного моложе наших начальников и не доживем отпущенных нам лет только потому, что имели несчастье служить под их знаменами. Я лично впервые почувствовал, с какой стороны у меня сердце, в Галле после одной из «душевных» бесед с Тавловским…

А закончить эту главу мне хотелось бы словами Вольтера: «Если бы люди только знали, какие ничтожества ими управляют!»

Коллеги и я сам

В одном из укромных уголков нашего разведывательного комплекса в Ясеневе стоит невысокая беломраморная стела. Когда-то на ней было прописано золотом: «Чекистам-разведчикам, отдавшим жизнь за коммунизм». Говорят, теперь «коммунизм» заменили «Отечеством». Наверное, это правильно. Отечество непреходяще.

Все герои разведки известны поименно. Для того чтобы увидеть их лица и узнать их имена, достаточно посетить музей разведки все в том же Ясеневе. Но есть один, самый главный герой, которого никто не знает в лицо и чье имя никому не известно. Я имею в виду рядового оперативного сотрудника разведки – агентуриcта, без которого разведки быть не может, как не может быть армии без солдата. Запомни только одну цифру, читатель: средний возраст оперативного сотрудника разведки – сорок семь лет. Адский его труд, рвущий нервы и укорачивающий жизнь, дает ему право на памятник. Я не знаю, каким будет этот памятник, но вижу надпись на цоколе: «Неизвестному оперу разведки, посвятившему жизнь делу служения России». И пусть никогда не угаснет Вечный огонь у этого памятника!

Я не знаю, чем ты занят сейчас, дорогой читатель. Может, в любимую работу погружен, может, обедаешь, может, телевизор смотришь, может, ласкаешь волосы милой твоему сердцу девушки, а может, размышляешь о том, как покрепче напакостить партнеру по бизнесу. Я прошу тебя только об одном: найди время, оторвись на секунду от любого из твоих занятий и вспомни, что в эту самую секунду по всей огромной периферии планеты нашей, да и в околоземном пространстве, идет бесшумная, но жестокая и никогда не прекращающаяся борьба, в которой сталкиваются геополитические интересы десятков стран и сотен народов. Главное действующее лицо в этом противоборстве – офицер разведки со своей агентурой и доверительными связями. Задача каждого из них – добыть информацию, которая позволила бы нейтрализовать замыслы противника и нанести ощутимые удары по позициям атакующего или же изготовившегося к атаке врага. Как это ни печально, мир еще далек от состояния гармонии. И может случиться так, что если опер российской разведки в какой-то точке земной или водной поверхности не справится сегодня с поставленным ему заданием, то у тебя, читатель, через пару лет уже не будет возможности заняться любимым делом, отведать шницеля по-венски, посмотреть привычную передачу по телеку, погладить волосы милой твоему сердцу девушки и даже напакостить партнеру по бизнесу. Да и тебя самого, возможно, не будет. Не верь мошенникам пера и эфира, утверждающим, что у России нет врагов. У России нет друзей. Вот где истина. По всему по этому я прошу тебя, россиянин, не тащиться впредь от героев импортных шпионских боевиков, а отнестись со всей серьезностью и участием к тому, что я напишу ниже. Итак, вернемся к оперу разведки, который в этот самый миг, всматриваясь в мутное молоко тумана, крутит баранку где-нибудь а Австрийских Альпах, или прикорнул у окна одного из вагонов Восточного экспресса, или прогуливается с очаровательной дамой по палубе трансатлантического лайнера, или пристегивает ремни, готовясь к посадке в аэропорту Сингапура, или, вырядившись в бурнус паломника, трясется на верблюде по горам Гиндукуша, или…

В разведке бывает много чудес. Однажды в главном корпусе нашего объекта в Ясеневе, в коридоре у окошечка кассы, где офицеры, вернувшиеся из загранкомандировок, получают деньги, мне довелось наблюдать любопытную и трогательную сцену: два солидных мужика плакали навзрыд, крепко обнявшись. Впоследствии выяснилось, что это были друзья-разведчики, работавшие в паре где-то на просторах азиатского региона. Там их взяли в плен какие-то экстремисты – то ли левые, то ли правые. Долго издевались, пытали, потом вроде бы решили расстрелять. Вытащили из ямы, где они содержались, и повели в разные сторона. Наконец, выпустили поверх голов по длинной автоматной очереди и объявили каждому, что он оставлен для обмена, а друг его расстрелян.

Однако зря я забрался в Азию. Даже в такой крошечной стране, как ГДР, с городом-государством Западным Берлином в самом ее центре происходили довольно часто события чрезвычайно интересные. Само собой, я имею в виду события, связанные с деятельностью спецслужб. В разведке «интересный» и «опасный» почти синонимы. У меня есть своя теория на тот счет, где и при каких обстоятельствах разведчик может, как говорится, подзалететь. Это теория трех «А»: агентура, автомобиль, алкоголь.

Поговорим сперва об агентуре, не упоминая конкретных лиц, снабжавших нас когда-либо конфиденциальной информацией. Мы ведь условились: о секретах – молчок!

Во всех учебниках спецшкол сказано, что агент – основное оружие чекиста. Так-то оно так, если бы только оружие это не было живым человеком. С агентом может в любую минуту случиться все что угодно. Кроме того, агент по своей инициативе может отчебучить такое, от чего на голове у разведчика последние волосы встанут дыбом. Мысли об агентуре, работающей за кордоном, в тылу противника, никогда не оставляют разведчика, поэтому разведчик плохо спит по ночам, ездит на автомобиле, постоянно нарушая правила уличного движения, и частенько прибегает к снятию стрессов путем употребления алкоголя в повышенных дозах.

Подкреплю свои теоретические изыскания кое-какими примерами из собственной оперативной практики и оперативной практики моих товарищей.

Пришел я как-то на работу в хорошем настроении, сейф отпер, бумаги на столе разложил, приготовился заняться сочинением длиннющей шифровки. Потом решил, что сначала лучше чайку попить и включил электрический чайник в сеть. Тут ко мне зашел Володя Гузеев, парень из дальнего округа, прибывший в Берлин для встречи с агентом-западником. Володя работал не по моей линии. Общих дел у меня с ним не было. Он попросил у меня свежую западную прессу, сел на диван и стал одну за другой просматривать газеты, но вдруг тихонько охнул и выругался.

– Что случилось? – спросил я.

– «Штром» провалился.

Володя приблизился ко мне с газетой в руке. Я быстро пробежал корреспонденцию, в которой сообщалось об аресте органами БФФ советского агента, назывались установочные данные арестованного. Это был, несомненно, наш «Штром», точнее, его, Володин «Штром». Произошло ЧП. Надо было срочно информировать о случившемся нашего начальника, руководство Представительства, Центр, определить размер ущерба, принять кое-какие превентивные меры. День летел насмарку.

– Ты успокойся, – сказал я Володе, – посиди тут, чаю попей, а я тем временем пойду позвоню по ВЧ начальнику группы, чтобы он срочно прервал командировку и ехал в Берлин.

– Хорошо, – согласился Володя.

Когда я минут через пятнадцать вернулся, то, к ужасу своему, увидел, что оба наши чайника взорвались, и один из углов комнаты весь залеплен асбестом. Только тут мне стало ясно, что Володя пребывает в форменном шоке. Он не заметил, как выкипела вода в первом чайнике, и, когда тот взорвался, машинально включил второй. На последовавший новый взрыв тоже не обратил внимания. Его голова была всецело заполнена мыслями о провале «Штрома»…

Однажды один из моих коллег отправился на встречу с агентом-иностранцем в Западный Берлин. Встретились, сидят в кафе, беседуют. И вдруг откуда ни возьмись группа захвата из БФФ. Агента арестовывают, а оперу говорят:

– Иди домой, ты нам неинтересен.

Они не могли арестовать нашего сотрудника: у того был дипломатический паспорт. Но унизить его в глазах агента сумели. Конечно, после этого агент не стал кочевряжиться и сходу выложил контрразведке все, что знал. Вот и представьте себе состояние опера, когда он шел к руководству с докладом о провале.

Как-то я и сотрудник одного из линейных отделов послали в Западный Берлин моего агента с заданием изъять магнитный контейнер, который был «приклеен» к железному мостику, переброшенному через какой-то канал. Сидим мы в обусловленном месте час, сидим другой, ждем, а наш агент не возвращается. Ну, думаю, влип мой приятель. И мерещатся уже мне жуткие разоблачения на первой полосе завтрашней «Бецетки» (так в Представительстве называли газету «Берлинер цайтунг»). Выкурили мы тогда с моим напарником по две пачки сигарет залпом. Хотели было уже ехать докладывать о ЧП. Но тут появляется агент – рот до ушей, тащит контейнер и огромного леща в придачу. Помню, у рыбины еще жабры шевелились. Оказывается, на мостике, прямо у закладки, сидел рыбак с удочкой. Надо было с ним познакомиться, разговорить его, дождаться, пока ему захочется сходить за куст по малой нужде, ваять у него на это время удочку и занять его место.

Подобных баек можно рассказывать десятки и даже сотни. Но сейчас я хочу вспомнить всего две очень серьезные истории, которые уже однажды были опубликованы мною в периодической печати. Вспомнить для того, чтобы ты, читатель, полностью понял и осознал, во что обходится оперативному сотруднику разведки работа с агентурным аппаратом.

Осколок зеркала (история первая)

Сказать о Лотте Бургхофф, что она была некрасива, – это значит, не сказать ничего. Лотта была безобразна, как смертный грех. О таких мужики говорят: она страшней термоядерной войны.

Когда новый хозяин МИДа принял решение посадить Лотту в своей приемной, видавшее виды внешнеполитическое ведомство ахнуло от изумления. Однако через пару дней страсти улеглись. Более того, персонал постепенно стал склоняться к той мысли, что этот шаг шефа свидетельствует о его прозорливости и мудрости: в амурах с подобной секретаршей никто не заподозрил бы даже самого остервенелого охотника за юбками. В деловых же качествах Лотты никто не сомневался: она была неглупа, хорошо образована, пунктуальна, а главное – все знала и ничего не забывала. Завсегдатаям приемной министра импонировали ее ровный, спокойный характер, а также то, что она умела создавать вокруг себя атмосферу той солидной деловитости, которая может царить только в учреждениях, возникших и существующих на почве стабильности и здорового консерватизма. И анкета ее была чиста, как альпийские снега. Такие анкеты никогда не причиняют головной боли офицерам безопасности: отец, храбрый офицер, погиб на войне, мать, ревностная католичка, содержит небольшой пансион в горах, брат – депутат парламента от христианских демократов.

У Лотты но было интимных подруг, поэтому никто не ведал, что она прячет в недрах ума и сердца, а между тем душу ее обуревали нешуточные страсти. В свои тридцать два года она отнюдь не собиралась хоронить мечту о замужестве. Она хотела любить и быть любимой. Герой ее грез сошел со страниц сентиментальных бытовых романов, которые она поглощала во множестве. Он был немолод, некрасив, но умен, благороден и нежен. Она ждала его каждый день, но он не торопился нажимать на кнопку звонка ее квартиры.

И все-таки чудо однажды свершилось. Стоял тихий рождественский вечер. Рождество – семейный праздник, но у Лотты семьи не было, и в сочельник она, как обычно, осталась одна, а стол накрыла на двоих: один прибор себе, другой – герою из сказки.

Когда у ее двери позвонили, Лотта сразу поняла, что это он! Сердце ее лихорадочно забилось, кровь бросилась в голову. Однако она быстро собралась с силами, вышла в прихожую, щелкнула замками и распахнула обе створки, даже не поинтересовавшись, кто за ними. У порога стоял мужчина лет сорока пяти, стройный, элегантно одетый, с огромным букетом цветов в руках. Букет был очень дорогой. Такие дарят кинозвездам в Голливуде после вручения «Оскара».

– Добрый вечер! – сказал незнакомец. – Извините, но я хотел бы знать, здесь ли проживает фройляйн Лотта Бургхофф.

– Лотта Бургхофф перед вами, – пролепетала она.

– Нет, – мягко возразил он, – этого не может быть. Я познакомился с Лоттой вчера на рождественской ярмарке, мы чудесно провели там время, и она пригласила меня в гости, назвав этот адрес.

– Но все-таки Лотта Бургхофф – это я, – продолжала настаивать она.

Несколько секунд оба изумленно разглядывали друг друга. Наконец, незнакомец хлопнул себя по лбу и рассмеялся.

– Мне все ясно, – сказал он. – Кто-то решил зло посмеяться либо надо мной, либо над вами. Знаете, что я предлагаю: давайте мы вместе посмеемся над этой паршивой девчонкой, назвавшейся вашим именем.

И он протянул ей букет. Она приняла цветы и машинально отступила на шаг, пропуская его в квартиру.

Они обвенчались через месяц. Само собой, Лотта еще до венчания сообщила офицеру безопасности данные на своего жениха. Она поступила так в полном соответствии с действовавшей в МИДе инструкцией. Контрразведчики проверили Отто Зайделя, так звали возлюбленного Лотты, и ничего предосудительного не выявили. Господин Зайдель происходил из добропорядочной бюргерской семьи и владел фотосалоном в центре города. Он был превосходным мастером своего дела. У него снималась добрая половина столичной элиты.

Медовый месяц они провели в Баварских Альпах. Гуляли по горным тропам, катались на лыжах, обедали в маленьких уютных лесных гаштетах, болтали о том о сем. Лотта не сводила с мужа влюбленных глаз. Ей все в нем нравилось. Удивляла только его чрезмерная политическая ангажированность. Отто без устали поносил социалистов и либералов, толкающих страну к пропасти, и утверждал, что лишь истинные патриоты в состоянии спасти Отечество. Восхищался вождем неонацистов фон Штадденом, а как-то признался, что состоит в его партии. Лотта не придала этому значения, поскольку организация фон Штаддена не была запрещена и действовала вполне легально. Более того, ей покровительствовали многие представители власти. Лотта и сама благосклонно относилась к Штаддену, обладавшему всеми волшебными качествами харизматического лидера. И поэтому, когда Отто через пару месяцев после свадьбы сказал, что его партия просит ее, Лотту, о содействии, она без колебаний ответила согласием. Все, что она будет делать, пойдет на благо родины и народа, заверял он. Лотта слепо верила мужу.

Во время перерывов на обед она приносила домой в дамской сумочке секретные документы, свернутые в трубку. Он быстро их фотографировал и возвращал ей. Пленки обрабатывал в своем ателье. Возвращаясь после работы домой, пришлепывал магнитный контейнер к металлическому поручню лесенки, ведущей на мостик, переброшенный через один из каналов, которых так много в столичных парках. Через три минуты связник снимал маленькую неприметную железку. Случалось так, что тот или иной документ попадал на стол руководителя советской разведки раньше, чем с ним знакомился шеф Лотты.

Они стали жертвою предательства. Улики были столь бесспорны, что отпираться не имело смысла. Когда следователь спросил Зайделя, какие именно документы он успел передать русским, тот только плечами пожал.

– Откуда мне знать? У меня не было времени читать их.

Лотта на вопросы не реагировала. Она была в шоке. Пустые глаза ее глядели куда-то поверх головы следователя, на лице застыла маска ужаса и отчаяния. Выведенный из себя чиновник сорвался на крик:

– Да понимаете ли вы, фрау Зайдель, что ваш муж женился на вас не по любви, а по приказу русской разведки?!

– Да, это так, – вмешался Отто, – но потом я полюбил ее. Уверяю вас, господин следователь, эту женщину есть за что любить.

Зайдель явно щадил ее самолюбие, но вряд ли она поняла это.

– Уведите его, – приказал следователь.

Оставшись с Лоттой наедине, он покопался в ее личных вещах, отобранных надзирателем, и протянул ей овальное зеркальце в простой пластмассовой оправе. Это была изящно сработанная, но очень недорогая вещь.

– Возьмите зеркало в камеру, фрау Зайдель, и посмотрите внимательно на свое лицо. Ни один нормальный мужчина не может полюбить женщину с таким лицом. Кстати, у вашего мужа была любовница. Вот, взгляните!

Он рассыпал перед ней пачку бесстыдных снимков, сделанных скрытой камерой, очевидно, в номере отеля. Она увидела своего супруга в объятиях какой-то смазливой шлюхи, однако продолжала хранить молчание.

– Простите мне мою жестокость, фрау Зайдель, но почему я должен миндальничать с вами? Вы нанесли невосполнимый ущерб моей стране. Когда придете в себя, дайте знать. Я всегда готов выслушать ваши показания. Помните, что чистосердечное признание может смягчить вашу участь.

В камере Лотта присела на койку и принялась внимательно рассматривать свое отражение в зеркале. Я мразь, мразь, мразь, думала она, пошлая дура и мразь. Конечно, этот парень прав. Женщину с моим лицом не может полюбить ни один нормальный мужчина. Она в бешенстве швырнула зеркальце на пол и раздавила его каблуком. Потом подняла длинный острый осколок и снова попыталась увидеть себя. Однако он был слишком узок, этот осколок. Она вертела его и так и сяк, но ничего не получалось. Ага, я знаю, на что ты годен, сообразила Лотта. Быстро нащупав теплую пульсирующую жилку с левой стороны шеи, она глубоко вонзила осколок в свою живую плоть чуть повыше сонной артерии и изо всех сил резанула сверху вниз. Алая кровь хлынула на белую блузу. Уже падая, она успела прошептать: «Отто, я люблю…»

Потом наступил мрак.

Что необходимо добавить к этому? То, что Зайделей предал агент, находившийся на связи у одного из сотрудников Представительства. После этого акта предательства оперработника увезли в госпиталь с инфарктом, а один из генералов изволил выразить неудовольствие по поводу слабого сердца разведчика. «Нашел, когда болеть! – ругался генерал. – Тут надо бы собраться, взять себя в руки, а он – ишь ты – инфаркт устроил!» Называть фамилии большого начальника не стану. Скажу только, что впоследствии судьба жестоко покарала его как раз в части здоровья.

Фестивальная ракета (история вторая)

Погожим летним днем 1973 года Михаил Трошин, сотрудник отдела научно-технической разведки советской резидентуры в Берлине, которая скромно именовалась Представительством КГБ в ГДР, пришел к берлинскому Алексу (площадь Александерплатц) и сел на скамейку против фонтана «Нептун» – великолепного произведения искусства, сверкавшего на солнце своими струями, струйками и каскадами. Мимо Трошина текла вся красота мира: то был день открытия Всемирного фестиваля молодежи, и страны Земли прислали в Берлин самых хорошеньких своих девушек. Это был подлинный парад образчиков национальной красоты. Сидя в тот день у фонтана, Михаил чуть не запамятовал, зачем он здесь. А целью его была встреча с агентом с Запада. Тот запаздывал, видимо, застрял в автомобильной пробке у КПП на границе между двумя Берлинами. Но вот, наконец, и он – высокий нескладный парень с лицом храброго портняжки и с расхлябинкой в движениях, несвойственной большинству немцев. Он походил на героя сказки многих европейских народов не только внешностью, но и бесшабашностью нрава, что дало Трошину повод присвоить ему при вербовке псевдоним «Шустер». Это слово, хоть и переводится как «сапожник», но созвучно русскому «шустрый». «Шустер» пер прямо на Трошина, не проверяясь и выражая всем своим видом радость по поводу предстоящей встречи. Идиот, подумал Михаил, вставая и поворачиваясь спиной к агенту, чтобы тот по дурости не заключил его в объятия. Держась в нескольких метрах друг от друга, они направились к сорокаэтажному небоскребу отеля «Штадт Берлин», вместе вошли в лифт и только на двадцать седьмом этаже, в номере, дали волю своим чувствам.

– Почему не следуешь инструкциям?! – напустился Трошин на агента.

– Ах, Михаэль, – оправдывался «Шустер», – сегодня фестиваль. Кому я нужен в такой день?

Он был отчасти прав, поэтому Трошин сменил гнев на милость:

– Ладно, садись, закусим, чем Бог послал, да заодно и поговорим.

– Закусывать некогда, – возразил агент. – У меня для тебя сюрприз, Михаэль. Я тебе ракету привез.

– Что?! Какую еще ракету?! Кто тебе ставил такое задание?!

– Это ПТУРС. Наиновейшая модель. Такого шанса нельзя было упускать.

– Где ракета?

– В моей машине, на заднем сиденье. Я закутал ее в плед.

– Как ты прошел пограничный контроль?

– Ну какой сегодня контроль? Там колонны машин по три километра. Пограничники едва успевают проверять паспорта. А таможенники вообще стоят, опустив руки. Ракету надо завтра до 8-00 вернуть на склад. Осталось восемнадцать часов. Бен просит за нее пятнадцать тысяч.

– Кто такой Бен? Ты мне раньше о нем не рассказывал.

– Это мой новый американский друг. Негр. Черный, как вакса. Если мы не отдадим ему ракету в срок, то у него будут крупные неприятности. Мне добираться до места с учетом границ и пробок шесть часов…

Еще год назад Герхард Штайнбеккер даже в состоянии глубочайшего опьянения не мог вообразить, что станет агентом советской разведки. Он работал барменом в казино на американском военном объекте и был предоволен своим положением на социальной лестнице, хотя американцев в общем-то недолюбливал за их пренебрежительное отношение ко всем неамериканцам, нахальство и хвастливость. Тем не менее водил дружбу с янки, потому что у тех было много денег и дармовой жратвы. Они приходили к нему домой всегда со своими бутылками и закусками. То ли их привлекала его смазливенькая жена Ютта, то ли возможность расслабиться в домашней обстановке. В последний из дней рождения Ютты они напились до белых слонов втроем с сержантом Юджином Брэдли. Наутро, продрав глаза, Герхард увидел отвратительную картину: его жена, сладко посапывая, спала в объятиях сержанта. Оба были абсолютно голые. Он пинками ног молча растолкал их.

– Прости, Герхард, – говорил Юджин, одеваясь, – но она меня буквально изнасиловала. Я звал тебя на помощь, но ты был мертвецки пьян. Я не мог с ней совладать. Погляди-ка, что она натворила!

Тут сержант указал на искусанные мелкими зубками плечи и грудь.

– Проваливай!!! – заорал «Шустер».

Оставшись наедине с женой, он как рачительный хозяин не стал портить очаровательный Юттин фасад, а сел на стул, положил Ютту животом вниз на свои колени, поднял с пола изящную туфельку и, держа ее за каблук, крепко, с оттяжечкой врезал неверной супруге подошвой по мягкому месту. Она заорала и завизжала, но он врезал еще и еще. У него и в мыслях не было разводиться с ней. Он любил ее. Простые парни по-простому разбираются со своими женами.

Однако с тех пор «Шустер» затаил зло на янки. Навязчивая идея нагадить им не оставляла его. Посетив однажды дядю в ГДР, он поделился с ним своими мыслями. Дядя был на оперативном контакте у Трошина. Он и свел Михаила с будущим агентом. Завербовался «Шустер» легко и с желанием. Трошин обрадовался неожиданной удаче, но радость через пару месяцев сменилась тревогой и даже страхом. «Шустер» оказался практически неуправляемым. Он не слушался оперработника и творил все, что ему на ум взбредет. Как-то он привез на встречу личные документы американского офицера, которые выкрал из кармана плаща на вешалке в своем казино. Трошин терпеливо растолковал всю нелепость его поступка и объяснил, какой опасности он себя подвергал. «Шустер» кивал головой и заверял, что больше такое не повторится. Ему было поставлено несложное проверочно-тренировочное задание съездить во Франкфурт-на-Майне и изучить оперативную обстановку в окружении одного из американских объектов. Это было общежитие, в котором обитали холостые сотрудники франкфуртского филиала ЦРУ. Он должен был также запомнить несколько номеров автомашин, парковавшихся у этого здания и посмотреть, какой там режим охраны. Поболтавшись вокруг общежития, «Шустер» убедился в том, что оно вообще не охраняется, если не считать единственного солдата, сидевшего в вестибюле. За его спиной висел ящик с ячейками для входящей корреспонденции. Дождавшись, пока все сотрудники уедут на службу, а солдат выйдет на улицу поболтать с дружками, агент вошел в вестибюль, выгреб из ящика все письма, сунул их за пазуху и был таков. Неожиданному подарку очень обрадовался отдел внешней контрразведки. Еще бы! Получить десятки адресов сотрудников ЦРУ в Штатах и узнать их семейные тайны – такое случается не каждый день. Трошин же пребывал в шоке. Он накричал на «Шустера» попугал его отнюдь не уютной западногерманской тюрьмой и пригрозил прекращением сотрудничества. Агент божился, что впредь будет паинькой. И вот теперь эта ракета!..

Начальник Трошина полковник Пригарин отнесся к выходке «Шустера» спокойно.

– Эка невидаль, – сказал он, рассматривая маркировку ПТУРСа. – У меня в гамбургском порту «Леопард» стоит под мусором. Не знаю, как его незаметно погрузить на наш корабль. Когда ж я все-таки доставлю танк в Ленинград, мой московский куратор получит орден Боевого Красного Знамени, а я – благодарность… Однако ракета действительно новехонькая. Пиши срочную шифровку в Центр. Проси санкцию на пятнадцать тысяч баксов, а я поговорю по ВЧ кое с кем, чтобы тебе сделали в Москве зеленую улицу. Полетишь через полтора часа немецким спецрейсом. Скажи командиру охранного полка, чтобы его солдаты сколотили подходящий ящик.

Пригарин не врал насчет «Леопарда». Холодная война была в разгаре, и бывшие союзники крали друг у друга все, что плохо лежало или стояло.

В 16–30 Трошин взмыл в небо на личном самолете лидера гэдээровских коммунистов. Ящик с ПТУРСом стоял рядом. Кроме Михаила, в салоне не было никого. Этот самолет гоняли пару раз в неделю порожняком в Москву и обратно, чтобы экипаж не забыл дороги в столицу великого восточного друга.

От Берлина до Москвы два часа лета. Из Внукова Трошина на машине с мигалками за сорок минут домчали на другой конец города в Тушино, где в конструкторском бюро какого-то почтового ящика его уже ждали люди в белых халатах. Ракету бережно положили на стол, а Михаилу предложили удалиться. Он взглянул на часы. Было около половины восьмого вечера. Пока все шло по графику. Когда один из белых халатов вышел покурить, Трошин спросил, почему его попросили выйти.

– А чтоб не мешал.

– Там есть что-нибудь интересное?

– Конечно. Топливо, судя по цвету и структуре, содержит новые компоненты. Очевидно, у этого топлива более высокий импульс горения. Интерес представляют также система наведения ну и еще кое-какие мелочи. Впрочем, мы идем примерно тем же путем, что и противник, и нам было важно узнать сегодня, что путь наш правильный.

В половине девятого Михаил занервничал и постучал в дверь, за которой происходили демонтаж и сборка снаряда.

– Знаете, – сказали ему, – мы сломали одну небольшую деталь. Сейчас в мастерской при КБ изготавливают точно такую же.

– Из нашего материала?

– Обижаете. Из американского. В Греции все есть.

– На последний рейс аэрофлота я уже опоздал. Боюсь, что опоздаю и на последний рейс Интерфлюга.

– Не бойтесь, потому что, скорее всего, так оно и случится.

– Вы с ума сошли! Ракета должна быть в Берлине не позднее двух часов ночи.

– Не стоит так волноваться. Что-нибудь придумаем.

В 21–30 улетел в Берлин последний борт «Интерфлюга». В эту самую минуту Трошина попросили пройти к машине, ожидавшей у входа в КБ. Ракета уже лежала на заднем сиденье, завернутая в плед «Шустера».

– Мы не стали упаковывать ее, – объяснили Михаилу. – Знаем, что вам дорога каждая минута.

Дальше все шло, как в хорошо смонтированном боевике: автомобиль, выписывающий сумасшедшие виражи между мрачными корпусами гигантского предприятия, погруженного в сон, трава, полегшая от ветра, поднятого винтами вертолета, какие-то люди в комбинезонах, длинная узкая взлетно-посадочная полоса, врезанная в лесной массив, и ровный гул военного транспортника, уносящего Трошина на Запад.

Пригарин встретил его у трапа самолета и отвез на своем «Опеле» в Берлин. В одном из темных переулков они перегрузили ПТУРС в машину «Шустера». В это время часы на башне городской ратуши пробили половину второго.

– У тебя есть еще полчаса, – сказал шеф. – Прощайся с ним, а я подожду за углом.

Трошин протянул «Шустеру» блокнот и ручку.

– Зажги свет в салоне, – попросил он. – А теперь пиши: «Я, такой-то, получил от советской разведки пятнадцать тысяч долларов для вручения военнослужащему армии США…» Как его зовут, твоего негра?

– Бенджамин Франклин Китс. Его назвали так в честь какого-то их президента или ученого. Не знаю точно.

– Хорош Франклин, нечего сказать! Пиши дальше: «Бенджамину Франклину Китсу за передачу советской разведке образца новой военной техники». Распишись и число поставить не забудь… Пересчитай деньги.

– Я тебе верю, Михаэль.

– Деньги пополам поделите?

– Не думаю, что он отдаст мне половину, но на пять тысяч рассчитываю.

– Сукин ты сын. А я-то думал, что ты работаешь на нас из неприязни к янки.

– Неприязнь неприязнью, а денежки денежками.

– Передай своему черному приятелю, что я желаю ему мягкого электрического стула. А тебе вот что скажу: убирайся к чертовой матери и чтоб глаза мои больше никогда тебя не видели. Я сегодня из-за тебя постарел на десять лет и не хочу, чтобы в случае твоего провала, а ты непременно провалишься, все газеты мира писали бы обо мне как о последнем придурке.

– Не надо истерик, Михаэль. Я понимаю, что у тебя был трудный день, но это не повод для разрыва наших отношений. Я приеду на Рождество. Какое будет следующее задание?

– Никакого! Один хрен, ты все сделаешь по-своему.

Трошин выругался, выскочил из машины, громко хлопнул дверцей и пошел прочь.

Добравшись до своей берлинской квартиры, он выпил стакан водки и ничком плюхнулся на кровать. Однако спасительный сон не шел к нему. Он поднялся и выпил еще. Потом распахнул окно и выглянул наружу. Все берлинское небо было расцвечено чудесными сполохами фестивального фейерверка. Ракеты, рассыпаясь на тысячи огней, медленно опадали и гасли в лучах занимающейся утренней зари.

Через пару месяцев к очередной праздничной дате Пригарин получил за операцию «Ракета» орден Красной Звезды. Трошину была объявлена благодарность.

К рассказанному могу лишь добавить, что мой друг Миша Трошин не умер тогда от инфаркта. Видимо, его спасла большая доза водки. Только вот голова у него за одни сутки сделалась из темно-русой не то, чтобы седой, а какой-то сивой.

Но ведь были у разведки и блистательные победы. Были! Еще какие! Однако большинство из них до сих пор за семью печатями секретности, ибо победы эти добыты трудом многих ныне живущих и, несмотря ни на что, не расшифрованных перед иностранными спецслужбами людей. Практика показывает, что тайны разведки перестают быть тайнами где-то по истечении полувекового срока давности. Но и такое бывает далеко не во всех случаях. Существуют тайны «вечные». Они станут доступными историкам дальних грядущих эпох или же навсегда канут в Лету. Впрочем, некоторые успехи нашей и дружественных разведок все-таки стали достоянием гласности. Вспомним хотя бы историю с привлечением к сотрудничеству с нами шефа Ведомства по охране конституции ФРГ (БФФ) доктора Йона, который сдал нам всю агентуру западногерманской контрразведки. Через тридцать лет то же самое проделал начальник контрразведывательного управления БФФ Тидге, который не только сдал агентуру контрразведки, но еще и кое-что от разведки прихватил. Начальник разведки ФРГ был его приятелем. Блестящим успехом разведки ГДР можно считать внедрение в ближайшее окружение канцлера ФРГ офицера МГБ Гюнтера Гийома, ставшего не только личным секретарем, но и интимным другом Вилли Брандта.

Кстати, о Гийоме. Меня познакомили с ним в 80-е годы на одном из приемов в МГБ ГДР. Правда, знакомство наше было шапочным. Даже поговорить толком не удалось. Гийом к тому времени уже давно вернулся в ГДР после отсидки в западногерманской тюрьме, носил звание полковника, а также бороду, которую отпустил, чтобы его не узнавали на улицах и не докучали просьбами об автографах. В свое время он прославился на весь мир фразой, которую сказал сотрудникам контрразведки ФРГ, когда те пришли арестовывать его: «Не бейте меня: я капитан Народной армии ГДР!» Это означало: я не шпион, а разведчик и честно выполнял свой долг. В 70-е годы в Германии рассказывали анекдот, навеянный делом Гийома. Играют две сборные по футболу – ФРГ и ГДР. Игра близится к концу. Судья готов зафиксировать ничейный результат, однако в последнюю минуту капитан сборной ФРГ забивает гол в свои ворота. Команда бросается бить его, но он поднимает руку и говорит: «Не бейте меня: я капитан Народной армии ГДР!»

Впрочем, зря я расхвастался, Противник ведь тоже не сидел сложа руки. Он учился у нас и во многом нас превзошел. Противник смело пошел на вербовку деятелей разложившейся государственно-партийной верхушки нашей страны. Двадцать шесть агентов влияния Эймса – это не миф. В последний год моей службы в КГБ (1990) американские и израильские дипломаты-разведчики ходили в российский Дом Советов, как к себе домой. Читатель может поинтересоваться: а почему это ты, Ростовцев, считаешь причастными к развалу СССР израильтян? Уж не являешься ли ты антисемитом? Да упаси Господь! Я просто хочу спросить у всех: что забыла в нашей гигантской державе страна с населением в пять миллионов человек, равная половине Московской области, на чьи деньги содержится ее непомерно раздутая разведка, уступающая по мощи только американской, и какие цели она преследует? Ответ напрашивается сам собой: ЦРУ и Моссад – это практически одно целое с одной задачей – установить господство финансово-промышленной олигархии Запада над планетой Земля. ЦРУ нуждается в Моссаде, поскольку Моссад располагает ценнейшей агентурой в еврейской диаспоре любой страны мира. Моссад нуждается в ЦРУ, поскольку ЦРУ – это бездонный денежный мешок.

Тогда, в последние месяцы Советской власти, Седьмое управление КГБ регулярно фиксировало встречи сотрудников американских и израильских спецслужб с высокопоставленными функционерами союзного и российского уровней. О чем они договаривались, одному черту известно, но результат налицо: Российская империя, просуществовавшая триста лет, исчезла с карты мира. Тут спецслужбы Запада явно перестарались. Вселенная не может покоиться на одном стояке, воздвигнутом финансово-промышленной элитой стран золотого миллиарда. Она уже шатается. Великие потрясения ждут нашу старушку Землю в ближайшем будущем.

Считаю, однако, нескромным брать на себя роль пророка тем паче, что меня об этом никто не просил и на пророчества мои человечеству глубоко наплевать точно так же, как было ему наплевать во все времена на любые пророчества независимо от того, кто выступал в роли провидца.

Давайте вернемся лучше в Германию последней трети минувшего века. Читатель может с полным основанием спросить: ну а ты, Ростовцев, неужто никогда не проваливался? Нет, не проваливался, хотя однажды был чрезвычайно близок к этому. Меня спасла чистая случайность. Как-то я установил оперативный контакт с очень перспективным молодым человеком, гражданином одной из западноевропейских стран. Парень, по данным наших источников, придерживался левых взглядов, и в последующем я планировал завербовать его на идейной основе. Он получил от меня несложное проверочное поручение и отбыл на родину. Мы простились очень тепло, условились встретиться через пару месяцев во время его очередного приезда в ГДР. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что, вернувшись домой, он немедленно явился в контрразведку и доложил о контакте со мной. На мое счастье в контрразведке его страны сидел агент каких-то наших тогдашних друзей. Может, болгарских, может, венгерских, может, еще каких. Не будь там этого человека, я бы крепко подзалетел. В дальнейшем мы работали с этим парнем уже как с подставой. Ну и повезло же тебе, Ростовцев, скажет читатель.

А ведь были такие, которым катастрофически не повезло из-за дурацкой случайности. Послал однажды мой приятель своего связника в одну из европейских стран для восстановления связи с ценным источником. Пришел наш человек на квартиру агента. Тот сам открыл дверь. Связник сразу узнал его по фотографии. Сказал пароль, а у агента челюсть отвалилась. Отзыва не последовало. Более того, агент попытался схватить нашего посланца за шиворот, задержать его. Еле связник унес ноги. Позже выяснилось, что дверь в квартиру ему открыл не агент, а его родной брат, похожий на нашего источника, как близнец, да еще и служивший в полиции.

Вопреки данному мною зароку, я то и дело срываюсь и начинаю писать о работе. А как же о ней не писать, когда разведчик думает о работе день и ночь? Тут и пришла пора поговорить о втором «А», таящем в себе беду для опера разведки, – об автомобиле. Всем известно, что автомобиль есть транспортное средство повышенной опасности и управлять им должен человек спокойный, уравновешенный, осторожный. А откуда взяться уравновешенности, если ты только что узнал, что твой агент, явившийся с Запада, потерял паспорт, а может, и не потерял вовсе? Может, этот паспорт спер у него сотрудник наружки, притопавший за ним в Восточный Берлин из Западного? Откуда взяться осторожности, если до встречи осталось сорок минут, а между тобой и местом встречи около ста километров. Тут я беру экстремальные ситуации. А вообще-то опер, если он едет на встречу с агентом, то обязательно думает о том, как проведет эту встречу и не случится ли каких-либо накладок. Если же он возвращается на службу после встречи, то его голова занята мыслями о состоявшейся встрече и опять же об агенте, которому предстоит еще добраться до дома. Самое же страшное – это когда агент не явился на встречу. Тут уж в воображении бедного опера разыгрываются самые буйные фантазии на темы провалов, арестов, дипломатических скандалов и т. п. По всему по этому машина, управляемая опером разведки, представляет собой транспортное средство повышенной опасности вдвойне и такую машину следует объезжать с осторожностью и с соблюдением очень солидной дистанции.

Однажды весной 1969 года, выглянув из окна своего офиса в Галле, я увидел странную и зловещую процессию: впереди ехал грузовик с длинным прицепом, а в прицепе стоял сильно покореженный «Мерседес». Далее следовала машина скорой помощи. Замыкал процессию полицейский «Вартбург». Все это остановилось под нашими окнами. Из неотложки полицейские и санитары вывели двух обмотанных бинтами людей. Их невозможно было узнать. Немецкие медики потрудились на славу. Люди эти оказались сотрудниками одного из линейных отделов Представительства. Ехали они в Эрфурт по важному делу, а в салоне машины затеяли оживленную дискуссию на производственные темы. Во время таких дискуссий обычно и происходит превышение скорости. Машина не вписалась в поворот на гололеде и полетела с автобана в лес. Там она несколько раз опрокинулась вверх колесами и, наконец, остановилась. Ребят спасли ремни безопасности и прочный кузов прекрасного автомобиля «Мерседес». Поскольку авария произошла на территории нашего округа, то потерпевшие и попросили доставить их к нам. Сломанные ребра и ключицы причиняли им невыносимые страдания, но вовсе не это они сочли главной своей бедой в тот день. Больше всего прочего их волновала огромная сумма ущерба, нанесенного «Мерседесу». Эту сумму им надлежало выложить из своих карманов. Собственно, оплатить весь ущерб должен был сотрудник, сидевший в момент аварии за рулем, но его товарищ по несчастью заявил, что берет половину расходов на себя. И все равно выходило так, что в оставшиеся месяцы командировки им пришлось бы тратить всю получку на восстановление разбитой машины. Полицейский протокол был уже оформлен, но ни один его экземпляр еще не ушел по назначению. Я срочно пригласил в наш офис начальника городской автоинспекции, который был большим нашим другом и не раз забывал у нас по пьянке свою белую фуражку. Мы в два счета состряпали новый протокол, из которого явствовало, что виноват не водитель, а ремонтно-восстановительная дорожная служба, не обеспечившая поддержания автобана в должном состоянии на том участке, где случилась авария. Читатель скажет: да ты, Ростовцев, такой же мошенник и грешник, как и кое-кто из твоих начальников. Да, я мошенник и грешник, но никогда не грешил ради собственной выгоды. А если грешил из сострадания к ближнему, то половина грехов – с меня долой.

Бывали и другие жуткие аварии. Игорь Соловьев из Лейпцига задумался как-то в пути и попал под колеса огромного рефрижератора. Его снесло с высокой крутой насыпи. Пока машина катилась кувырком под откос, Игоря выбросило в поле. Его спасло то, что он не был пристегнут. Через несколько секунд взорвался бензобак и автомобиль загорался. Игорь поднялся с земли, собрал разбросанные вокруг секретные документы, сложил их в кейс, выбрался на автобан и попросил полицейского доставить его в ближайший райотдел МГБ. Оттуда позвонил на работу и только после этого потерял сознание. Вот что такое шок!

А Коля Микешин из Геры сорвался в пропасть где-то в горах Тюрингии и вместе с машиной застрял в кроне гигантского дерева, которое вросло между скал в стену обрыва. Пришлось доставать его оттуда подъемным краном.

Подобных историй я помню десятки, а может, и более того. К сказанному необходимо добавить, что опер разведки чрезвычайно живуч. За те двадцать два года, что я знаю ГДР, аварий были сотни, но ни одной со смертельным исходом.

Сам я по счастливому стечению обстоятельств аварий не совершал, хотя проехал по хорошим, не очень хорошим и плохим дорогам ГДР около восьмидесяти тысяч километров, то есть дважды обмотал земной шар по экватору. Были, конечно, и у меня катастрофические ситуации во время езды на автомобиле, но я из них каким-то образом всякий раз выпутывался.

Выехал я однажды из Галле в Берлин, имея в салоне молоденькую спутницу. Это была невеста агента, который прилетел на встречу с нами из одной европейской державы и был поселен сотрудником Представительства в каком-то восточноберлинском отеле. Мы пообещали агенту, что невеста будет доставлена на свидание в обусловленный срок в целости и сохранности. На дворе стояла ранняя весна. Сначала все шло нормально. Потом начался дождь и резко похолодало. Автобан превратился в зеркало. Радио ГДР призвало водителей не выезжать за пределы населенных пунктов. Автобан опустел. Практически я остался один на всей дороге. Меня понесло, как сукиного сына. Девчонка, сидевшая рядом, повизгивала от восторга, восхищаясь тем, как я владею машиной. На самом деле машина владела мной. Она творила все, что хотела. Я перешел на третью скорость, потом на вторую. До Берлина вместо двух с половиной часов добирался часов шесть, за что получил втык от руководства. Однако остался-таки жить и девчонку довез. Через пару лет девчонка та стала нашим верным агентом.

Неоднократно мне угрожало на дороге столкновение с посторонним предметом. Один раз это была немецкая бабулька-велосипедистка, неожиданно вынырнувшая из леса на полотно автобана. До сих пор не могу забыть, какие чудесные белые грибы были уложены горкой в лукошко, притороченное к багажнику ее велосипеда. В другой раз дикий кабан выскочил из чащобы и перебежал дорогу, едва не коснувшись тушей переднего бампера автомобиля. В третий раз во время ночной бури с грозой и ливнем в горах Гарца перед машиной рухнуло дерево. Во всех этих случаях я каким-то непостижимым образом успевал предотвратить беду. Подобных историй любой бывалый опер может рассказать вагон и маленькую тележку в придачу.

Но вот пришло время поговорить о третьем «А» – алкоголе. Была у нас в Карловке (так разведчики называли пригород Берлина Карлсхорст, где дислоцировалось Представительство) небольшая гостиница. В ней останавливались в основном сотрудники разведгрупп, посещавшие по делам столицу. Там жили также командированные из Москвы и вновь прибывшие офицеры с семьями, которые ожидали назначения в тот или иной окружной центр. Главной достопримечательностью гостиницы считался ее буфет. Это был, скорее, даже и не буфет, а небольшой ресторан, поскольку там подавались не только холодные закуски, но и горячие сардельки, и яичница с колбасой, да еще кое-что. Ну а выбор напитков был, надо сказать, богатейший. Руководство правильно рассудило: будет лучше, если сотрудники станут пить не в немецких кабаках, а в своих собственных. Я пишу не «в своем собственном», а в «своих собственных», потому что еще один подобный буфет открыли в главном корпусе Представительства. В нем снимали стрессы после работы преимущественно сотрудники линейных отделов.

Я плохо помню обслуживающий персонал представительского буфета, а обслугу буфета в гостинице запомнил на всю жизнь. Там правила бал Тамара, симпатичная разбитная, веселая, свойская женщина, создававшая в своем заведении атмосферу семейного уюта и раскованности. Я ее увидел впервые где-то в начале семидесятых, когда приехал в ГДР во второй раз. Заказал пару сарделек, соленый огурец, граммов сто сыру, полстакана водки и бутылку пива. Тамара застыла в горестном изумлении, глядя на меня с жалостливой укоризной. Так смотрят на больного человека, совершившего грубую бестактность.

– Что же ты за мужик, – молвила она наконец, – если не можешь выпить бутылку водки?

Мне стало стыдно, и я взял предложенную мне бутылку «Столичной».

По вечерам в буфете стоял хмельной гул. Там говорили и делали много глупостей. Били посуду, опрокидывали кадку с пальмой и объяснялись в любви Тамаре. Руками ее, однако, никто никогда не трогал. Это было табу. Однажды Тамару пригласили то ли в партком, то ли в группу кадров Представительства и попросили назвать наиболее частых и куражистых ее клиентов. Она плакала, но никого не заложила. С той поры отношение к ней достигло степени обожествления.

После ужина в буфете оперработник приходил в себя только на следующий день, отведав в столовой горячей пищи. Помню один из моих друзей, отметившись у Тамары и переночевав в гостинице, зашел к нашему оперативному фотографу, чтобы сняться на новый партбилет. Фотограф подозрительно взглянул на лицо опера, понюхал воздух, несколько раз шмыгнув носом, и заметил хмуро, что мысль о необходимости чистки партии напрашивается сама собой.

Для чего я все это рассказываю? Отнюдь не для того, чтобы лишний раз позубоскалить. Я хотел бы коснуться одного очень серьезного вопроса – вопроса о необходимости создания службы психической реабилитации оперработника разведки. Такая служба нужна для того, чтобы опер лечился от нервных перегрузок не в кабаке, а у опытного психиатра. Назовите этого психиатра как хотите: психотерапевтом, психоаналитиком, психоневрологом или еще как-нибудь, но этот человек должен стать оперу ближе родного брата. Хорошо было бы, если бы такой врач прошел курс оперативной подготовки по небольшой, но компактной, насыщенной программе. Иначе он не поймет своего пациента.

У немецких друзей уже в 70-е годы служба психической реабилитации была хорошо поставлена. Немецкий опер в назначенный час откладывал в сторону свои дела и громко заявлял о том, что он идет к своему психиатру. Никому из немцев при этом не приходила в голову мысль, что их коллега сошел с ума. У нас в Центральном аппарате разведки в тот же период появились два психиатра, которых упрятали в самый отдаленный и укромный закуток поликлиники. К ним ходили украдкой, как ходят к венерологу. И даже самым близким друзьям не признавались в том, что обращаются за консультациями к психиатру. Боялись прослыть чокнутыми. Между тем заболевания из серии психоневрозов, относящиеся к числу профессиональных недугов сотрудников разведки, подлежат лечению именно у психиатров, а терапевты должны им помогать в этом, ибо почти по всем симптомам такие заболевания походят на сердечно-сосудистые. На практике же наши терапевты мешают лечению диэнцефального синдрома адренало-симпатического типа (вегетодистонии), отбирая у психиатров их больных. По крайней мере, такие эксцессы нередко происходили в нашей поликлинике. Я сам дистоник. Когда решался вопрос, ехать или не ехать мне в третью командировку (терапевт был против), психиатр научил меня, как обмануть терапевта, и дал лекарство, блокирующее вегетативную нервную систему на два часа. Кардиограмма получилась идеальной, и терапевт только руками развел. Если бы сердце было никудышным, то блокатор не помог бы. Через три года, уже в Берлине, наш врач-терапевт отправил меня в госпиталь с диагнозом: «Инфаркт». В истории болезни так и записали: «Инфаркт миокарда. Жалоб нет». Потребовалось вмешательство профессора, который, ознакомившись с моей кардиограммой и осмотрев меня, велел мне одеваться и идти домой. В Представительстве работали три врача: терапевт, дантист и педиатр. Психиатра не было. Не было даже невропатолога. Вот поэтому опер и заливал свои душевные травмы водкой. Иногда вследствие передозировки этого «препарата» с ним приключалось что-то вроде белой горячки. Тогда он бегал темной ночью в одних подштанниках по Карловке и просил спасения от коров, которые якобы залезли через балконную дверь в его квартиру на пятом этаже, а теперь хотят его забодать. В другом случае он, стоя в лоджии, вышвыривал на тротуар фарфор и хрусталь, громогласно заявляя при этом, что приехал в Германию не деньгу зашибать, а служить Отечеству. Такого опера, как правило, водворяли в обычную психушку, а вылечив, откомандировывали на родину с последующим увольнением из органов. А ведь всего этого можно было бы избежать, проведя соответствующую профилактическую работу и не силами парткома и группы кадров, а силами медиков. Я вообще полагаю, что врач-психиатр должен присутствовать в каждой крупной резидентуре. Глубоко уверен, что без работы он там не останется.

До сих пор я вел разговор об употреблении алкоголя разведчиками без служебной необходимости. Теперь хочу рассказать о том, как много его выпивалось по служебной необходимости. Пришел ты к немцу в кабинет – он тебе кофе с коньяком, пришел он к тебе – ты ему пару рюмок русской водки с соленой соломкой. А дней рождения было сколько! И у нас, и у них. А праздников! Тоже и у нас, и у них. А еще опер каждый день проводил встречи с агентурой. Если на конспиративной квартире, то пили мало, а если в гаштете, то побольше. Практически от опера почти всегда немного попахивало. Дяди с недостаточно устойчивой нервной системой такого жизненного темпа не выдерживали. Работал у нас в одном из округов с виду крепкий сибирский парень Володя Беспамятный. Так он после встречи с каким-то из своих агентов пришел на вокзал, чтобы уехать на поезде в окружной центр, и упал в траншею, где ходят поезда, прямо на рельсы. Его спасли бдительные немецкие пролетарии-железнодорожники. Земляк Володи Женя Соломин, возвращаясь со встречи, где принял несколько доппельтов (доппельт – двойная порция водки или коньяка, равная сорока граммам), взял к себе в машину приглянувшуюся ему немецкую девушку, что было строжайше запрещено, и стал объясняться ей в любви при помощи рук, хотя прилично знал немецкий язык. В результате неуправляемый автомобиль врезался по касательной в каменную ограду. Использование автомашины в сочетании с алкоголем нередко приводило к печальным последствиям. Правда, никогда ни один из наших оперов не совершил наезда на гражданина дружественной страны. А на деревья и столбы часто наезжали.

Лично я, когда получил немецкие водительские права, дал страшную клятву никогда не садиться за руль в нетрезвом состоянии. Зарок этот нарушал дважды. Один раз боялся опоздать на выступление звезд мирового фигурного катания в новом галльском Ледовом дворце. В другой раз заметил, что мой друг, который должен был вести машину после деловой встречи, гораздо пьяней меня. Пришлось отобрать у него ключи и сесть за руль самому.

Ох, уж эти мне доппелъты! Помню, как только что прибывший из Союза кадровик пытал опера, разгрохавшего машину по пьяной лавочке.

– Сколько ты выпил?

– Сто шестьдесят граммов.

– Почему не сто пятьдесят и не двести?

– Сто шестьдесят, – продолжал настаивать несчастный опер.

Кадровик по незнанию обычаев страны никак не мог понять, что речь идет о четырех двойных порциях.

Конечно, бывают в оперативной практике такие ситуации, когда не пить просто нельзя. Однажды мне пришлось проводить вербовочную беседу с иностранцем на выезде, километрах в ста пятидесяти от Галле. Я знал, что придется выпивать, поэтому попросил у начальника машину с немецким шофером. Объект вербовки оказался крепким орешком, и беседа с ним была нелегкой, тем паче, что он вздумал проверять меня на прочность. Мы выпили по четырнадцать доппельтов вперемешку с пивом. Закусывали сардельками, потому что встреча протекала в занюханном кабачке на окраине небольшого города, и другой закуски там не было. Четырнадцать доппельтов – это пятьсот шестьдесят граммов. Весь разговор мы вели, что называется, на вздернутых нервах. На то были причины. Когда же сделка состоялась, то обнаружилось, что и я, и он трезвы, как стеклышко. Мы любезно простились, я пошел к машине, рухнул на заднее сиденье и моментально вырубился. Когда шофер приехал в Галле, ему с превеликим трудом удалось растолкать меня и довести до квартиры.

Сколько водки, коньяка и пива выпили сотрудники Представительства за сорок с лишним лет его существования? Это я знаю совершенно точно: море. Какое море? Не очень большое, но не такое уж и маленькое. Поменьше Черного, но побольше Азовского.

В. В. Путин в книге-интервью «От первого лица» говорит, что в период службы в Представительстве одного только пива выпивал около четырех литров в неделю. Это значит – двести литров в год, а за время всей командировки – более восьмисот литров, что в одиннадцать раз превышает вес самого президента.

Нельзя обойти вниманием вопроса о том, как в советской разведке вообще и в Представительстве в частности оценивался труд опера. Сказать, что опера чаще лупили, чем поощряли, – это значит, далеко не все сказать. Сказать, что государственные награды навешивались преимущественно на руководящие груди, а от опера отделывались благодарностями разного уровня, – это тоже не все.

Мне кажется, партия относилась к своему вооруженному отряду с опаской и держала его в черном теле. Некоторые члены Политбюро не скрывали своего пренебрежительного отношения к органам. Такой авторитетный в партии человек, как Громыко, говаривал, например, что не может терпеть запаха сапог в своем ведомстве. «Сапогами» были мы – разведчики. Между прочим, «сапоги» эти по интеллекту и образованности часто на голову превосходили Громыкиных разгильдяев-мидовцев.

В 80-е годы партия уже слабо реагировала на информацию своей разведки, добытую зачастую с риском для жизни и свободы оперработников и агентуры, или же вообще не реагировала на нее. Политбюро мы называли братской могилой наших донесений. Информация, полученная по линии научно-технической разведки, нередко разворовывалась недобросовестными учеными, которые защищали на ее основе свои диссертации. У нас складывалось такое впечатление, что партия больше верит различным советникам с сомнительными репутациями, чем собственной разведке.

Я не знаю ни одного случая, когда разведчику присвоили бы звание Героя при жизни. Ох, простите! Убийце Троцкого, кажется, дали Героя после отсидки. Далеко было разведчику до знатного кукурузовода или свинаря. А разве в разведке не работали люди, которые заслужили высшую награду страны? Немало было таких людей. И подвиги совершали, и в тюрьмах маялись подолгу.

Неправильной была сама система оценки труда оперработника. Скажем, завербовал ты агента, а через месяц уехал на родину. Проходит какое-то время, и от источника начинает поступать ценная информация. Поощрен будет сотрудник, у которого агент в данный момент находится на связи, а о тебе никто не вспомнит. Зато, если завербованный тобой агент провалится, тебя найдут на Сахалине и накажут. Это были не единичные случаи. Это была система.

Неверным мне представляется порядок приурочивания поощрений к праздничным датам. Все три мои командировки завершались за один-два месяца до празднования годовщины Октябрьской революции. В двух случаях это были круглые даты – 60-я и 70-я. Если бы я дотянул в Берлине до праздников, то меня обязательно поощрили бы по достигнутым результатам. Кто не верит – пусть почитает мои аттестации. И так было не только со мной, а с массой других сотрудников. Когда ты возвращался на родину, тебе приходилось начинать жизнь с чистого листа. Твои прошлые заслуги никого не интересовали. Это тоже была система. Случалось порой, что лихие кадровики предлагали оперу по возвращении домой должность с понижением, хотя опер этот в загранке проявил себя с положительной стороны. Несправедливостей разного рода было много. Поэтому в органах из поколения в поколение переходила горькая прибаутка. Ее не уставали повторять, если случалось какое-нибудь ЧП: сейчас последуют поиск виновных, наказание невиновных и поощрение руководства.

Нельзя не рассказать о делении разведчиков на «бракованных» и «небракованных». «Бракованные» – это прежде всего погорельцы, сотрудники, провалившиеся во время работы в странах, нам не дружественных. Такому разведчику выезд в капиталистические государства был практически заказан. Существовала, конечно, возможность послать его в нейтральную или дружественную страну. А если он не владел языком этой страны? Можно было «слить» его в одно из обеспечивающих подразделений разведки, в контрразведку или в политический сыск. Ну а если у него тесть генерал? В подобном случае его направляли к нам, в ГДР. Здесь он получал валюту и болтался со своим английским или французским языками по западноберлинским кабакам, надеясь познакомиться там с кем-либо из англоязычных или франкоговорящих с целью их возможной вербовки. Из этого, как правило, ничего не выходило. Англоязычные и франкоговорящие охотно вступали в контакт и с удовольствием пропивали деньги советской разведки, но дальше этого дело не шло. Вербовка – сложный, часто многоступенчатый процесс. Нахрапом тут многого не достигнешь.

В разряд «бракованных» разведчик попадал, женившись на еврейке. В таком случае и в ГДР было трудно уехать. Негодовать по этому поводу не надо. Израильская разведка осуществляла вербовочные подходы к советским гражданам как раз через жен-евреек. Тут я должен сказать, что евреев в разведке вообще-то было немало. Правда, все они в графе национальность писали «русский». Да и фамилии у них были русские, украинские или белорусские. Их выдавали внешность, особенности ментальности и построение системы доказательств в спорах. В ту эпоху все они добросовестно работали на Советскую власть. Собственно, это были, вероятно, и не совсем «чистые» евреи, а в большинстве своем полукровки. Правда, знавал я и одного «чистого» еврея в разведке. Это был родной брат знаменитого на всю страну артиста. Ему велели сменить фамилию и национальность, чтобы сотрудники Моссада не портили ему нервы во время выездов за рубеж. Он был хороший, надежный мужик.

К третьей категории «бракованных» относился я сам из-за отца, репрессированного в тридцать седьмом году. Меня отвели от командировки в Бонн и приписали на всю жизнь к ГДР без права выхода в Западный Берлин. Это последнее указание Москвы приходилось неоднократно нарушать в силу разных обстоятельств. Однажды завербованный мною иностранец отказался встречаться в Западном Берлине по паролю с сотрудником линейного отдела Представительства. Испугался незнакомого человека. Пришлось идти туда мне, чтобы познакомить их. Были и другие подобные случаи. Руководство Представительства разрешало такие выходы под свою ответственность. В моем личном деле никаких отметок об этом нет. Читатель может спросить: за каким же чертом в разведку брали заведомо «бракованных» людей. Таких, как Ростовцев. Отвечаю: для работы в ГДР я подходил по всем статьям, а из ГДР практически невозможно было удрать. Там, на стыке двух миров, уже в 60-е годы восточные немцы обустроили самую охраняемую в мире границу. «Бракованным» можно было стать в одночасье. Однажды собрались двое наших ребят из Центра поехать в Рим. Получили паспорта с визами и устроили небольшую отвальную в каком-то кафе. По пути домой вступились за честь и достоинство простой советской проститутки, которую избивал мужчина. Набежала милиция. Мужчина скрылся, а проститутка показала, что драку затеяли наши ребята. Их забрали в ментовку, составили протокол, сообщили дежурному офицеру КГБ о происшествии. В Рим ребят не пустили. И вообще они стали невыездными. С той поры их называли не иначе, как «римлянами».

Описывать все варианты «выбраковки» разведчиков не имеет смысла. Их было много. Я посмеивался над своим приятелем-кадровиком и советовал ему инициировать приказ о проверке кандидатов в разведку до второго колена, то есть до дедов и бабок. С одной стороны, это было бы правильно. Там такое выплыло бы на свет божий, что множеству кандидатов пришлось бы давать отвод уже на первой стадии проверки, и тогда не состоялся бы целый ряд предательств. Но, с другой стороны, сколько достойных людей не попало бы в разведку! Детей взращивают зачастую не отец с матерью, а дед с бабкой. И патриотов они воспитывают, и предателей тоже. Все это начинается от горшка. Я сам, будучи подвергнутым такой проверке, выглядел бы в глазах кадровиков личностью крайне сомнительной. Один мой дед служил в лейб-гвардии у царя. Второй – протоиереем в большом соборе. Другое дело, что деды меня не воспитывали, а если бы и воспитывали, то воспитали бы правильно. На мой взгляд, предатели рождаются в среде, пропитанной духом меркантилизма, торгашества, погони за копеечкой. Очевидно, из такой среды вышел Иуда. Хватательный инстинкт в нем не был побежден даже высоконравственными и вдохновенными проповедями Иисуса. В любом случае предательства (я имею в виду предательство добровольное, а не под пытками) мы имеем дело с победой бездуховности над духовностью. Куда кадровикам разобраться в хитросплетениях лабиринтов человеческой души! Вот они и клепают разведчиков в соответствии с тем, что написано на проверочных бумажках. Правда, с недавнего времени в кадровый процесс стали активно вмешиваться яйцеголовые психологи, никогда не работавшие в разведке. От них тоже мало проку. На мой взгляд, кадры разведки должны формировать оперативные сотрудники этого ведомства, причем не разные там погорельцы, ставшие таковыми в силу собственной дурости, и не выползни из-под респектабельных крыш организаций с хитроумными аббревиатурными наименованиями, а удачливые, результативные агентуристы из тех, что видят человека насквозь, обладают остро развитым оперативным чутьем и, если хотите, нюхом, а также соответствующим интеллектом и высоким уровнем образованности.

Читатель не должен думать, что жизнь опера в ГДР была сплошным кошмаром, состоявшим из беспросветного труда, начальственных матюгов и выпивок с целью снятия стрессов. Работать действительно приходилось порой до обалдения, и самым обидным было то, что во многих случаях работа эта заканчивалась пшиком, ничем. У слабых опускались руки. Как-то подошла ко мне на улице жена одного из моих товарищей и спросила в упор:

– Скажи, мой муж совсем дурак?

– С чего тебе взбрело на ум такое? – возмутился я.

– Он сам к этому пришел.

Я понял, что парень просто отчаялся, его надо поддержать. И не только словами. Надо вмешаться в его дела, которые перестали клеиться, помочь советом, а может быть, и своей агентурой, что и было сделано. В другой раз я получил панический телефонный звонок от супруги моего приятеля Жени Чекмарева.

– Приходи срочно. Женя помирает, – сказала она.

Я перебежал через улицу из своего дома в дом, где жили Чекмаревы, и без стука ворвался в квартиру. Женя лежал на диване и тупо смотрел в потолок, сложив руки на груди. Я пощупал его пульс. Он был нормальный.

– Почему ты решил, что помираешь?

– Жрать не хочется.

– Так-таки ничего и не хочется?

– Ничего.

Тут налицо была депрессия на почве переутомления.

– А может, ты поел бы жареной фазанятины?

– Фазанятины поел бы, – оживился Женя.

– Знаешь, три дня тому назад я видел под Фридрихсбрунном фазана. Он сидел на дубе у самой дороги. Поедем туда, убьем его, зажарим и съедим.

– Поедем, – сказал Женя и поднялся с дивана.

Это была какая-то фантасмагория. Когда мы прибыли под Фридрихсбрунн, то увидели фазана, сидящего на том самом дубе. Конечно, это был уже другой фазан. А может быть, тот самый. Охота на эту птицу была тогда запрещена, но ради спасения товарища пришлось нарушить запрет. Женя сам застрелил фазана, сам его ощипал и зажарил, а съели мы его, собравшись двумя семьями. Дело было в воскресенье, а именно в выходные дни у опера чаще всего случались приступы хандры, поэтому мы старались каждую свободную минуту заполнять активным отдыхом.

У меня есть несколько альбомов со снимками, которые запечатлели некоторые моменты нашей жизни в ГДР. Рассматривая эти альбомы, мои московские знакомые говорят:

– Складывается впечатление, что ты в Германии ни черта не делал, а все на экскурсии ездил, охотился, рыбу ловил да грибы собирал.

Я отвечаю резонно:

– Нашу работу нельзя было снимать, а то, что вы видите, фотографировать не возбранялось, поэтому и складывается такое одностороннее, сели не искаженное, представление о моем житье-бытье в ГДР.

Когда я сам разглядываю эти снимки, то забываю все плохое и думаю про себя: «А ничего мы там жили, кучеряво жили, можно сказать!» И в самом деле. Вот я держу за жабры только что пойманного окуня, вот отрезаю себе кусок от кабаньей туши, насаженной на огромный вертел, а рядом торчат рога и копыта побитой дичи – оленей и косуль, вот прыгаю с катера на берег, чтобы взять подстреленную утку, вот устанавливаю в багажник машины большую корзину, переполненную благородными грибами-маронами, вот любуюсь красотами Саксонской Швейцарии, стоя на одном из бастионов неприступного замка Кёнигштайн, вот рассматриваю каменный лик императора Барбароссы на горе Кифхойзер, а вот сижу в шезлонге с бутылкой пива в руке на берегу живописного озера, над которым по ночам витают души мансфельдских графов, чье мрачное обиталище хорошо видно с точки зрения моего сидения. Ну чем не жизнь?! Читатель спросит, кто организовывал все эти рыбалки, охоты и экскурсии, кто платил за бензин и за все прочее? Отвечаю: рыбалки и охоты, как правило, организовывали немецкие друзья из окружного управления МГБ или из окружного управления Народной полиции. Организацию экскурсий взяли на себя функционеры из Общества германо-советской дружбы, в котором состояли почти все взрослые граждане ГДР и дети старше четырнадцати лет. Каждое из этих мероприятий завершалось шумным застольем. Мы хохмили, рассказывали анекдоты, пели, дурачились, устраивали веселые розыгрыши. Один из таких розыгрышей вспоминаю чаще других. Ранней весной 1974 года мы с немцами поехали на экскурсию в Оберхоф – столицу зимних видов спорта. В то время средства массовой информации Запада много думали по поводу высылки из Советского Союза писателя Солженицына. До провинциального Оберхофа эта информация доходила, по всей видимости, в сильно искаженном виде. Там мало кто знал, как выглядит Солженицын, поэтому моим коллегам Славе Викулову и Володе Портнову ничего не стоило убедить хозяина ресторана, где мы обедали, что Солженицын – это я. Оркестр исполнил в мою честь какую-то бравурную мелодию, а потом мне принесли Книгу почетных посетителей заведения, и я с важностью исписал несколько ее страниц какими-то благоглупостями, после чего расписался фамилией прославленного земляка. Бюргеры оберховского захолустья не разбирались в политических пристрастиях писателя. Его имя было на слуху – вот они и встретили меня, как положено встречать знаменитость. То, что «Солженицын» свободно владел немецким языком, хозяин воспринял как должное. А почему бы мне хоть раз в жизни не побывать Солженицыным? Ведь мы с ним земляки по Кисловодску, окончили один университет, да и сейчас живем в одном округе Москвы.

В Берлине наш коллектив проводил свой досуг иначе. Там мы, как я уже писал выше, были отсечены от немцев и поэтому по выходным ездили либо в дом отдыха «Грюнхайде», либо занимались ужением рыбы и сбором грибов, объединившись в пары (у нас была одна машина на двоих). Посещали, разумеется, знаменитое в то время варьете «Фридрихштадтпаласт», оперу, великолепные берлинские музеи. В берлинский период моей жизни я объездил всю ГДР по долгу службы. Не осталось там, наверное, ни одной достопримечательности, с которой бы я не познакомился. В поездки брал с собой жену. Она создавала уют в салоне автомобиля и не давала мне заснуть за рулем. Дочь моя в то время была уже взрослой. Она училась в одном из московских вузов и наведывалась к нам в Берлин летом. В Берлине я узнал о рождении внучки. Потом внучка подросла и тоже стала ездить к нам в гости. Но это уже никому не интересно.

Расскажу-ка я лучше о том, как был обустроен наш быт на разных этапах моей германской жизни. В 60-е годы жили мы очень скромно. Нам выделили квартиры в домах старой постройки с печным отоплением. Мебель была трофейная в очень плохом состоянии. Хотите верьте, хотите нет, но наша улица освещалась газовыми фонарями. Под фонарями расхаживали трубочисты в черных цилиндрах с перепачканными сажей физиономиями. Все было, как в девятнадцатом веке. О телевизорах, холодильниках и стиральных машинах мы могли только мечтать. Однако это время я вспоминаю, как самое романтическое в моей жизни. Я с головой окунулся в совершенно новый, неведомый мир, который раньше знал только по книгам. Я был молод, здоров и легко переносил всевозможные тяготы и невзгоды. Жену было жаль: она на родине оставила любимую работу, ей было неуютно и одиноко в мрачноватой, неблагоустроенной, заставленной разным хламом квартире. Но самым ужасным ей казалось то, что она не знала ни слова по-немецки. Трехлетняя дочь легко адаптировалась в новых условиях.

Все мы тогда пребывали в невысоких чинах и должности занимали невысокие, поэтому оклады наши не позволяли нам роскошествовать. Я прибыл в ГДР в августе 1965 года, а в декабре моей жене исполнилось тридцать лет. Так вот: в день ее рождения в моих карманах не нашлось денег ни на цветы, ни на подарок, ни на бутылку шампанского. И тогда я в первый и в последний раз в жизни залез в казну и купил все, что положено. До получки оставалось целых пять дней, и все эти дни меня мучала совесть. Только когда положил на место несчастные сто марок, успокоился. За время первой командировки меня дважды повышали в должности и один раз в звании. Соответственно росла зарплата. В конце командировки мы жили уже вполне сносно. ГДР в то время была на подъеме. В республике велось интенсивное жилищное строительство. В 70-е годы друзья постепенно стали переселять нас в современные квартиры, обставленные новой мебелью и бытовой техникой. Гэдээровское телевидение несколько раз в неделю показывало выпуски «Новостей» и советские фильмы на русском языке. Это была отдушина для женщин. В 80-е годы немецкое телевидение показывало на одном из своих каналов первую программу советского телевидения в полном объеме. Это делалось по просьбе наших военных. Ведь в ГДР в то время проживало около полумиллиона советских граждан. С получением школьного образования у наших детей проблем не было. Моя дочь окончила в Галле восемь классов нормальной советской школы. Если бы не подошло мне время уезжать, окончила бы и все десять.

Знаю, что читатель с нетерпением ждет, когда же я начну вспоминать о самом знаменитом опере Представительства, о том, которому было суждено стать президентом России. Тут уж мне не отвертеться. Да, я служил в ГДР в одно время с В. В. Путиным. Это были годы с 1965 по 1987. Более того, в какой-то период я даже курировал их Дрезденскую резидентуру, располагавшуюся в солидном просторном особняке по Ангеликаштрассе, 2. Время от времени наведывался к ним. Последний раз был у них перед своим отъездом. Проводил оперативное совещание по итогам предыдущего года. Они, когда приезжали в Берлин, тоже ко мне захаживали. Я хорошо помню весь их коллектив, даже секретаршу помню. О каждом могу рассказать что-либо достопримечательное. Будущего президента тоже помню хорошо, но о нем не могу ничего вспомнить. Он относится к числу людей, не оставляющих следов в памяти. Видимо, таким и должен быть настоящий разведчик. Думаете, я боюсь вспоминать? Мои предыдущие писания свидетельствуют о том, что я ничего не боюсь. Впрочем, погоди, читатель! Вспомнил! Когда В. В. Путин приехал в Представительство, кто-то обронил такую фразу: «К нам прибыл сотрудник из Питера с немецкой фамилией» (Pute – по-немецки «индюк»). Еще помню, как в моих списках оперработников разведгрупп я исправил «майора» на «подполковника», когда его повысили в звании. Больше не помню ничего. Клянусь, что не вру.

Необходимо сказать несколько слов о нравственном климате в Представительстве. Он зависел от многих факторов и на протяжении описываемого периода менялся в соответствии с изменением нравственного климата в стране.

Нравственный климат формируют люди и обстоятельства. Люди могут быть разными, даже если они живут в одно время и в одной стране. Разными могут быть и обстоятельства.

Начнем с того, как комплектовались кадры Представительства. Берлинский аппарат состоял примерно на две трети из москвичей. Резидентуры в округах приблизительно на три четверти состояли из сотрудников, взращенных периферийными органами КГБ в советской глубинке. Работать в округе было труднее, чем в Берлине. Я достаточно долго служил и в округе, и в столице, поэтому мне можно верить. Собственно, в округах начинались все сколько-нибудь интересные оперативные дела. Когда окружной опер выискивал в навозной куче наводок и зацепок жемчужное зерно и доводил дело до стадии оперативного контакта, к этой работе тут же подключался кто-нибудь из сотрудников Берлинского аппарата. Дальше трудились вместе, а в конце концов Берлин брал уже завербованного агента на связь. Брал, конечно, в том случае, если от него поступала стоящая информация. Чуете разницу между черной и белой костью? Окружной опер был загружен куда более опера берлинского. Ведь его подсобная агентура была разбросана по всему округу, и к ней надо было ездить иногда довольно далеко. А кроме того, ему вменялось в обязанность поддержание деловых контактов с рядом линейных подразделений соответствующих окружных управлений МГБ и полиции ГДР. В последнем он был сам заинтересован, так как немецкие друзья давали ему наводки. Опер берлинский был вообще отсечен от друзей и, кроме оперативной работы, ничего не знал. В Берлине связь с друзьями осуществляли другие лица. Берлинский опер часть зарплаты получал в западной валюте, о чем опер окружной не смел и мечтать. Само собой, берлинский опер одевался лучше опера окружного, он лучше одевал свою жену и своих детей. Он пил дорогой коньяк и курил дорогие американские сигареты. Правда, в 60-е и 70-е годы он был еще не жаден и делился коньяком и сигаретами с опером окружным. Валюта нужна была берлинскому оперу для прикрытия его работы в Западном Берлине. Зачем она была нужна генералам и секретарю парткома, которые видели немецкую агентуру только в фильме про Штирлица, ума не приложу.

Мы, сотрудники окружных резидентур, понимали, что у берлинского опера работа тоже не сахар и завидовать ему, если и можно, то не очень. Случалось, что наших ребят в Западном Берлине били, портили им машины, задерживали, подвергая изнурительным и унизительным допросам. Правда, такое бывало далеко не каждый день, но бывало. Все это делали преимущественно американцы, которые во все времена вели себя нагло и по-хамски. Но однажды случилось так, что наш солдат-часовой застрелил американского майора-разведчика, который проник на территорию одной из советских воинских частей и забрался в бокс с недавно поступившей на вооружение новой техникой. Вони, шума и гама было по этому поводу на весь мир. Вот англичане и французы вели себя более или менее корректно. Англичане даже взяли под охрану от хулиганских поползновений западноберлинских неофашистов памятник советским воинам, павшим при штурме рейхстага. Дело в том, что охранять приходилось не столько памятник, сколько стоявших у него советских часовых.

Однако вернемся к нравственному климату. Неравенство социального статуса сотрудников Берлинского аппарата и резидентур было очевидно. Доходило до того, что нашкодивших оперработников линейных отделов ссылали в округа на перевоспитание. Вроде как в рудники. Конечно, в Берлине было немало ребят, которые добросовестно старались помочь нам, и если брались за общее дело, то вкалывали не меньше нашего. А были и халявщики, снобы, любители покомандовать. В таких случаях возникали неприятные эксцессы, дополнительные нервные нагрузки.

С марта 1984 года небольшую часть заработка стали выплачивать в валюте всем, даже секретаршам и шоферам. С одной стороны, это было хорошо, так как повысился уровень жизни сотрудников, снялась некоторая напряженность в отношениях, в первую очередь между «валютными» и «невалютными» женами. С другой стороны, это было плохо, поскольку ручейки блатвы, устремлявшиеся в ГДР с разных концов нашей державы, сразу превратились в бурные потоки, что неизбежно должно было повлечь за собой снижение качества работы Представительства.

Но до 1984 года еще далеко. Я пока работаю в Галльской разведгруппе, поэтому давайте поговорим об особенностях существования крошечного коллектива разведчиков, состоящего из семи, пяти, а то и всего из трех человек. Здесь ты можешь иметь интимных друзей (а лучше их не иметь), но не должен иметь врагов. Если ты нарушишь этот священный принцип, то вся твоя жизнь и вся твоя работа пойдут наперекосяк. Здесь лучше скрывать свои симпатии и антипатии, поддерживая со всеми спокойные, ровные отношения. Тут ты весь на виду, поэтому не пытайся хилять от работы, лизать задницу шефу, наушничать, усмиряй гордыню свою, помогай слабому, не гнись перед сильным – и твои коллеги тебя оценят и зауважают, а может быть, даже полюбят.

В окружных резидентурах (разведгруппах) многие из основных правил конспирации не соблюдались в силу невозможности их соблюдения. Когда я уходил в отпуск, мою агентуру брали на связь товарищи и вели мои основные разработки. Когда уходили в отпуск товарищи, я брал на связь их агентуру и работал по их делам. Где-то в течение первых двух лет пребывания в Галле я познакомился со всем агентурным аппаратом и со всеми разработками разведгруппы. Мои товарищи тоже знали всю мою агентуру и все мои дела. С учетом этих обстоятельств поддержание в маленьком коллективе разведгруппы нормальных человеческих отношений было основным условием ее успешной деятельности. Конечно, в каждой из резидентур имелись свои проблемы. Случалось так, что кто-то не сразу вписывался в коллектив, кто-то с кем-то не очень уживался, кто-то завидовал удачной разработке, реализованной товарищем, иногда вспыхивали ссоры, как правило, по пустякам, которые быстро заканчивались примирением конфликтующих сторон. Все это были мелочи. Когда же дело касалось решения конкретной задачи, где предполагалось задействовать оперативные возможности двух или нескольких сотрудников, любая взаимная неприязнь гасилась усилием воли каждого участника предстоящей операции, и общая работа выполнялась добросовестно с приложением всех сил. В округах трудились хорошие надежные ребята, и я вспоминаю почти о любом из них с теплым чувством. За весь период моей работы в ГДР имел место только один совершенно отвратительный эпизод, когда сотрудник одной из разведгрупп попытался напакостить товарищу в духе наихудших традиций дешевых романов детективного жанра. Этот, с позволения сказать, чекист конспиративно записал на магнитную пленку свой диалог с одним из коллег. Последний допустил в разговоре негативные высказывания в адрес начальника. На другой день с утра пораньше магнитофонная запись была доложена руководителю разведгруппы. Надо признать, что начальник оказался на высоте. Внимательно прослушав запись, он взглянул на часы и сказал своему доброхоту:

– Сейчас половина десятого. Завтра в это время тебя не должно быть на территории Германской Демократической Республики. Я помогу тебе уехать вовремя, иди, собирайся.

Этот старший офицер связи действовал так уверенно, потому что знал: Берлин и Москва его поддержат. И его поддержали. Кажется, негодяй был уволен из органов. А что еще с ним следовало делать? Ведь он являлся потенциальным предателем.

Выше я уже писал о том, что нравственный климат в Представительстве менялся в соответствии с теми изменениями, которые происходили в Советском Союзе в 60-е – 80-е годы. Менялся в худшую сторону. Общество наше разлагалось, и то, что в 60-х годах считалось позорным и греховным, в 80-х стало чуть ли не нормой. Культ духовных ценностей вытеснялся культом вещей. Вещизм сделался своеобразным стержнем нравственности кое-кого из сотрудников разведки. Оперу 60-х годов не пришло бы и в голову заняться спекуляцией заграничными товарами. Опер 80-х не уставал возить на родину японские магнитофоны, загоняя их там за баснословные деньги, чтобы не остаться без машины и дачи, а ежели таковые уже имелись в наличии, то складывал рубли в чулок, не зная точно, на что они будут потрачены. Мысли о работе и Отечестве быстро вытеснялись из головы опера 80-х мыслями о материальных благах. Опер 80-х стал настырным и нахрапистым во всем, что касалось решения личных вопросов. Советская идеология испускала дух. Ей на смену пришли общечеловеческие (рыночные) ценности. И когда рухнула ГДР, многие офицеры Представительства этому обрадовались. Ведь исчезло МГБ, и все его имущество осталось без хозяина. Значит, можно было увезти домой принадлежавшую бывшим немецким друзьям мебель. Началось чудовищное разграбление советской собственности в ГДР. На этом многие тоже крепко погрели руки. Дурные деньги в единый миг превращали людей в скотов.

Кому достались наши военные предприятия, наисовременнейшие аэродромы, полигоны, военные городки? Кому достались крупнейшие в Европе урановые рудники, которыми мы владели совместно с немцами? Все это украдено неизвестно кем, а может быть, просто брошено. В итоге мы еще должны выплатить ФРГ контрибуцию в размере шести миллиардов советских переводных рублей. За что? Говорят, это наш старый долг ГДР. Какой долг? ГДР строилась с привлечением громадных ресурсов Советского Союза. Вот теперь и хочется спросить: так кто же победил во Второй мировой?

Рожа опера образца 1989 года стала дурацкой от барахольного счастья. Вся зарплата пошла в валюте, распродавались по бросовым ценам добротные гэдээровские товары. А то, что грохнулась вся наша огромная агентурная сеть, созданная трудом многих поколений чекистов, то, что грохнулись все наши разработки, – это уже волновало и доводило до инфарктов в основном «старичков» – сотрудников старшего поколения. Молодежь мыслила по-новому. К этому ее призывали наши лидеры.

За предательство друзей и союзников мы жестоко поплатились. Через два года рухнула наша страна.

Не думай, читатель, что все подряд чекисты оказались сволочами и продали Россию. Многие были готовы исполнить свой долг до конца, однако их полностью дезориентировало руководство партии, которому они были напрямую подчинены. Чекистам десятки лет вдалбливали в головы, что они вооруженный отряд партии и должны выполнять только приказы партии. Любой шаг в сторону – преступен. От партии и ее руководства враз ничего не осталось. Кого слушать, чьим указаниям следовать?

А сейчас сними шапку, читатель. Я процитирую предсмертную записку офицера КГБ, застрелившегося на своем рабочем месте в тот самый миг, когда торжествующие ублюдки спускали с главного шпиля Кремля государственный флаг Советского Союза. Это было 25 декабря 1991 года в день католического Рождества в 7-40 вечера. Обрати внимание, читатель, с каким садистским подспудным смыслом мировая закулиса определила день и час нашей погибели. А теперь слушай: «Мне очень больно и обидно за мою великую Родину, служению которой я посвятил всю жизнь. Никогда не стремился сделать карьеру или, что называется, “урвать кусок пирога” общенародного, общенационального достояния. Этим горжусь и считаю это смыслом жизни каждого офицера, давшего присягу служить святому Отечеству. Иногда задаюсь вопросом – почему именно нашему, моему поколению пришлось пережить эту страшную трагедию. И… не могу найти ответа.

Я верю в великую грядущую страну дружбы народов, я верю в великую святую Русь.

Верный своей присяге полковник Александр С.»

Разгром Советского Союза повлек за собой разрушение всей единой монолитной структуры Комитета государственной безопасности. КГБ распался на несколько спецслужб, которые тянут одеяло каждая на себя вместо того, чтобы тесно сотрудничать друг с другом. Из КГБ было выбито самое работоспособное офицерское звено: капитан – майор – подполковник. Распалась связь поколений, их преемственность. Кого уволили, кто уволился сам. Рынок смог предложить бывшим чекистам, в большинстве своем умным, грамотным, разворотливым мужикам, достойный человека уровень существования. Советский опер жил не богато, но и не бедно. Он принадлежал к советскому среднему классу. Когда я в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов работал в Центральном аппарате разведки в звании подполковника и в должности старшего научного сотрудника, моя зарплата составляла около пятисот рублей. В пересчете на нынешние деньги это где-то тысяч восемнадцать-двадцать. На такие деньги можно было жить и содержать семью. Сегодняшний опер, как и армейский офицер, бедствует. Он вынужден постоянно экономить на желудке, чтобы не голодали его дети. До недавнего времени ему месяцами вообще не платили зарплаты. У спецслужб не хватает средств на содержание своих лечебных учреждений и санаториев. Теперь чекисты лечатся и отдыхают там вместе с новыми русскими и иностранцами из ближнего зарубежья. Те вливают в нашу медицину необходимую валюту. Получается так, что чекисты зачастую лежат в госпитальных палатах и проводят свои отпуска с теми, кого должны разрабатывать и сажать. Здесь имеет место грубейшее нарушение правил конспирации: объекты нашей заинтересованности не должны знать нас в лицо. Но голод не тетка! Куда денешься?

В 1999 году какой-то офицер ФСБ прислал в газету «Новости разведки и контрразведки» стихотворение собственного сочинения, которое было опубликовано на первой полосе октябрьского номера. Цитирую его полностью:

Я согласен: и впредь не платите!

Пусть шатает меня на ходу,

Не давайте жилья, не кормите:

Все равно я на службу приду!

Денег нет, и не ясна причина,

Почему не дают, лишь берут.

Труд создал из меня гражданина,

Для которого важен сам труд.

День получки! Нет траурней даты,

Просто нет ее в этом году!

Не платите паек и зарплату,

Все равно я на службу приду!

Этот образчик фольклора вызвал в моей душе противоречивые чувства. С одной стороны, возмущение, с другой – что-то вроде радости. Жив курилка-опер, жив и, как прежде, вкалывает на своем посту! Значит, пусть не злорадствуют враги России по поводу постигших ее бед. Настанет час – и сволочь получит сполна за все содеянное.

Я ношу в карманах моего плаща два документа: удостоверение ветерана КГБ и удостоверение жертвы КГБ. Между прочим, оба документа гарантируют их владельцу примерно одинаковые льготы, и что же мне теперь остается делать? Мне остается пойти на площадь Лубянку и поклониться тому знаменитому на весь мир дому, где я начинал свою службу в Центральном аппарате советской разведки. Там я познакомился и подружился с замечательными людьми, умными, вдумчивыми, прекрасно образованными, государственниками, истинными патриотами России. Как же далеко до них той шушере, которая замусорила собой нынче наш политический небосклон и телеэкран. Я обязан поклониться также Соловецкому камню, ибо он память о моем отце. Это все. Больше я на этом свете никому ничего не должен.

Немецкие друзья

Впервые я увидел живых немцев летом 1942 года в селе Петровском на Ставропольщине, куда нас с теткой, заменившей мне мать, занесла эвакуация. Немцы устроили в нашей школе казарму, а в школьном дворе соорудили что-то вроде душа под открытым небом. С утра до вечера абсолютно голая солдатня, гогоча от удовольствия, плескалась в воде, загорала на травке, мочилась под наш дом и пыталась жестами привлечь внимание проходивших по улице русских женщин к своим отлично развитым половым органам. Это были молодые, здоровые, крепкие парни. Я смотрел на немцев из окна и тоскливо думал о том, что ни моему тихому доброму дяде Николаю Ильичу, ни директору школы Погребняку, ни учителю физики Щекину, ни отцу моей подружки Лельки Покровской, ни сыну моей учительницы Коле Писаренко – всем им вместе, державшим где-то далеко отсюда выгнутый отчаянной дугой фронт, – никогда не одолеть этих сильных тупых циничных животных, опьяненных запахом обильно пролитой ими крови недочеловеков, каковыми они, немцы, нас считали.

Но отцы наши совершили чудо. Они одержали верх. Может быть, в этом и не было ничего удивительного. Ведь в конце концов человек всегда побеждает зверя.

В январе немцы потекли обратно. Это были уже не воинские части, а разрозненные группы смертельно уставших, обмороженных, голодных людей, втихомолку мечтавших о плене. Мы потешались, глядя на огромные соломенные снегоступы немецких солдат. Эта обувь, надетая на сапоги, должна была, по-видимому, уберечь ноги воинов фюрера от обморожения и проваливания в глубокий русский снег. Лично я не катался верхом на убитом мерзлом немце с ледяной горки, но видел, как это делали мои друзья, те, что были постарше. Много лет я наблюдал в разных точках нашей страны, как пленные немцы, покорные и очень дисциплинированные, с большим прилежанием восстанавливали разрушенное их руками. Позже я узнал, что таких немцев вкалывало на просторах Союза более двух миллионов. Мне не было их жаль. Я всегда помнил о том, что немцы заживо сожгли брата моего отца, талантливого поэта, чьи стихи и сегодня можно прочесть в хрестоматиях украинских школ. И если бы мне тогда, в сороковых, кто-то сказал, что я назову главу одного из моих будущих очерков «Немецкие друзья», я счел бы это поганой шуткой, но тем не менее я назвал. Значит, есть тому причины и основания.

Давно уже нет на карте Ставропольского края села Петровского. Оно стало городом Светлоградом, который прославил уроженец его Разин. И вовсе не атаман казачьей вольницы, а основатель рок-группы «Ласковый май». На кухне моей московской квартиры стоит вполне современный репродуктор, сработанный в Светлограде. Жалостливые немцы шлют разгромленной России гуманитарную помощь. Дуют иные ветры. А что было между нами и немцами в пятидесятые, шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые годы, уже мало кого интересует. Поэтому мною движет сегодня лишь скромное желание летописца подарить историкам документ, повествующий о весьма примечательных событиях, свидетелем которых мне довелось стать…

Когда я впервые пересек немецкую границу, моя маленькая дочь, увидев во Франкфурте-на-Одере из окна поезда «Москва – Вюнсдорф» гэдээровских пограничников, заплакала и запричитала: «Это фашисты. Они нас убьют». В свои три с половиной года она уже успела насмотреться телефильмов о войне. Мы с женой потешались над ней. Нам не страшна была Германия. Мы с полным основанием считали себя наследниками Великой Победы сорок пятого.

На Восточном вокзале в Берлине нас веселой матерщиной приветствовал посланный за нами водитель. Он забыл номер нашего вагона и радовался тому, что все-таки нашел нас. Я спустился на перрон, вдохнул полной грудью воздух Берлина и огляделся по сторонам. Начиналась новая эпоха моей жизни, эпоха, которой предстояло растянуться на двадцать два года. В последний раз я поднялся в вагон поезда № 17 «Вюнсдорф – Москва» все на том же Восточном вокзале в октябре 1987 года. Между прочим, на наших железнодорожных билетах было тогда пропечатано: «Станция Берлин Белорусской железной дороги». Сначала эта надпись нас забавляла, потом мы к ней привыкли и перестали ее замечать.

Была когда-то на карте мира такая страна – Германская Демократическая Республика (ГДР). Ее основал Сталин в 1949 году на территории советской оккупационной зоны Германии в пику нашим бывшим союзникам, которые незадолго до этого создали на территории своих оккупационных зон Федеративную Республику Германию (ФРГ). На протяжении всех сорока лет своего существования ГДР была как бы противовесом главной европейской натовской державе ФРГ. Этим и объяснялись ее особая роль в оборонительной и экономической системе Восточного блока, а также наш особый статус в ней.

ГДР по территории (более ста тысяч квадратных километров) и по населению (17 миллионов человек) превосходила многие европейские страны. Она вошла в первую десятку индустриально развитых держав мира. С виду ГДР была вполне благополучным, процветающим государством. Впрочем, на определенном историческом этапе она таковым и являлась. Являлась бы, если бы не одно обстоятельство: она была под завязку нашпигована войсками и спецслужбами. Представьте себе, что на территории, равной нашей Ростовской области, дислоцируются две общевойсковые, три танковые и одна воздушная армии, а именно такой была ГСВГ (Группа советских войск в Германии). К сему следует добавить 165-тысячную Национальную Народную Армию ГДР (ННА), а также многочисленные подразделения Народной полиции и МГБ ГДР, находившиеся на казарменном положении. Говорят, у Гитлера в момент нападения на СССР было около шести тысяч танков. Мы в ГДР имели больше.

Теперь о спецслужбах. Главной из них было Министерство госбезопасности ГДР (Ministerium für Staatssicherjeit). От его немецкого названия и произошла знаменитая аббревиатура «штази». МГБ располагало многочисленными контрразведывательными и разведывательными подразделениями, державшими «под колпаком» все гражданские и военные структуры страны. Своя разведка была и у ННА.

Из советских спецслужб, действовавших на территории ГДР, самой мощной было наше Представительство в Берлине. В Потсдаме находилось Управление особых отделов ГСВГ – военная контрразведка. В крупных городах страны действовали подразделения Главного разведуправления Генштаба Советской армии (ГРУ). Войскам и спецслужбам в ГДР было тесно. Справедливости ради следует сказать, что на противоположной стороне, в ФРГ и Западном Берлине, дела обстояли точно так же. Спецслужбы противостоящих блоков боролись яростно и порой беспощадно. Холодная война была в разгаре. Мне предстояло стать солдатом этой войны, и я стал им.

Основная тема этой главы моего очерка – сотрудничество спецслужб СССР и ГДР, сотрудничество, которое на уровне простого опера зачастую перерастало в нормальную человеческую дружбу.

Вот я и произнес слово «дружба». За ним последует устойчивое словосочетание «немецкие друзья». Это словосочетание имело три значения. Так именовались в официальных беседах и документах, во-первых, все спецслужбы ГДР и их сотрудники, во-вторых, все силовые, государственные и партийные структуры ГДР и их сотрудники. В широком смысле слова этот термин употреблялся применительно ко всем восточным немцам. Те, в свою очередь, называли нас советскими друзьями. Поэтому в полицейских сводках можно было встретить такие вызывающие улыбку фразы, как: «Советские друзья изнасиловали, советские друзья украли, советские друзья учинили драку» и т. п. Все это о проделках наших солдат, самовольно покинувших свои части. Слово «немец» в нашем казенном обиходе не употреблялось, как у немцев не употреблялось слово «русский». Это была отрыжка войны. Слово «русский» вообще вызывает у всякого немца неприятные ассоциации, ибо «Ru?» по-немецки – сажа, копоть. В этой связи хотелось бы дать один совет всем лицам, отправляющимся в какую-либо страну с визитом: проверьте сперва, как переводится ваша фамилия на язык этой страны, а то, может, и не стоит ехать. Вся ГДР покатывалась со смеху, когда ее посетила министр культуры СССР Фурцева. «Furzen» по-немецки означает «портить воздух».

Спецслужбы ГДР укомплектовывались преимущественно лицами, подвергавшимися преследованиям при нацистах, а также бывшими солдатами вермахта, вернувшимися из советского плена и прошедшими там школы коммунистического перевоспитания и неофициального сотрудничества с советскими органами госбезопасности. Советские чекисты учили немецких друзей не только азам оперативной работы, они показывали немцам, как сшивать дела при помощи шила, цыганской иглы и дратвы, как составлять описи и регистрировать документы. На первых порах органы МГБ ГДР находились в нашем оперативном подчинении. Не мудрено, что немецкие друзья также стали именовать себя чекистами, а их офисы украсились портретами Дзержинского и стендами с его изречениями. Когда я прибыл на работу в ГДР, ее спецслужбы уже обрели полную самостоятельность, но их сотрудники продолжали видеть в нас старших братьев и переносили на нас все огромное уважение к Советскому Союзу.

Местом моей службы, как я уже писал выше, был определен тысячелетний город Галле, бывшая и нынешняя столица земли Саксония-Ангальт. В мое время это был центр крупного промышленного округа с двухмиллионным населением. Здесь, на родине Мартина Лютера и лютеранской веры, находились древний Галльско-Виттенбергский университет, академия естественных наук «Леопольдина», гиганты химической индустрии «Буна» и «Лойна», интереснейшие памятники истории и культуры. Здесь были очень сильны революционные традиции. Эрнст Тельман называл Галле «красным сердцем» Средней Германии. В Галле жил и погиб юный барабанщик – герой нашей пионерской песни. Мне, филологу-германисту, тут все было интересно. В Галле и в округе я увидел и услышал, как говорится, в натуре многое из того, о чем читал раньше в вузовских учебниках. Я любил Гейне и его «Путешествие по Гарцу». Думал ли я, что этот самый Гарц станет для меня районом оперативного обслуживания? Именно в Гарце я завербовал первого в жизни иностранца, а для оперработника разведки – это знаменательное событие.

Сейчас каждый школьник знает из телека, что у разведки три основные линии работы: политическая разведка (ПР), научно-техническая разведка (НТР) и внешняя контрразведка (КР), которая занимается разработкой спецслужб противника. Внешняя контрразведка стала моей основной линией на первые четыре года службы в Галле.

По любой линии в разведке можно работать либо с легальных, либо с нелегальных позиций. Большинство разведчиков работают с легальных позиций, используя в качестве «крыши» какие-либо загранучреждения своей страны. Разведчик-нелегал прикрывается липовыми документами и чужой биографией-легендой. Нелегалов сравнительно мало, и все они профессионалы экстра-класса. Нелегалами были Абель, Лонсдейл и великий Штирлиц. В мое время работе с нелегальных позиций придавалось огромное значение. В каждой разведгруппе один из сотрудников обязательно назначался ответственным за подбор кандидатов для работы по линии «Н». Занимались же этой работой в той или иной мере все сотрудники. В 70-х годах за этот участок в Галле отвечал я. Пришлось пару лет вести и линию ПР. Только линии НТР мне по причине моей технической безграмотности никогда не доверяли.

Я всегда работал только с легальных позиций. Иного в условиях дружественной страны и быть не могло. Уже на другой день по прибытии в Галле я получил удостоверение сотрудника МГБ ГДР. Это был чудодейственный документ. Перед его обладателем беззвучно распахивались все двери.

Я и другие офицеры разведгруппы были представлены в окружном управлении МГБ ГДР как сотрудники советской разведки, в других официальных инстанциях – как сотрудники КГБ. Советская колония звала нас «контриками». Она не ведала, чем мы занимаемся.

Прежде чем приступить к оперативной деятельности в условиях заграницы, я должен был избрать себе псевдоним. Того требовали элементарные правила конспирации. Над этим мне не пришлось долго ломать голову. Взгляд мой случайно упал на лежавшую на столе книгу Арнольда Цвейга «Повесть об унтере Грише». Так я на долгие годы стал Арнольдом, и до сих пор уже взрослые дети моих друзей зовут меня дядей Арнольдом.

Основной задачей каждого из нас было приобретение источников разведывательной информации на Западе, главным образом в ФРГ и Западном Берлине. Вербовки иностранцев осуществлялись, как правило, во время посещения иностранцами их родственников и знакомых в ГДР. Впрочем, иногда вербовочные мероприятия проводились и на той стороне. Для достижения осязаемых результатов в этой работе надо было иметь квалифицированную подсобную агентуру на территории ГДР, власти которой предоставляли нам уникальные возможности: мы получили право привлекать к неофициальному сотрудничеству любого гражданина суверенной страны, исключая сотрудников спецслужб и руководящих партийных функционеров.

Как-то один из рядовых членов Социалистической единой партии Германии (СЕПГ), которого мы попросили оказать нам помощь в разработке иностранца, обратился с жалобой на нас к секретарю райкома партии. «Что это такое?! – шумел он. – Советская спецслужба вербует меня, гражданина дружественной суверенной страны!» Секретарь сурово его отчитал: «Стыдись! – сказал он. – Советские друзья оказывают тебе великую честь. Сделай все, о чем они просят».

Самых ценных наших подсобников мы получали, как правило, от немецких друзей. Вот я и подошел вплотную к вопросу о сотрудничестве со спецслужбами ГДР. Тут надо оговориться, что когда речь шла о передаче нам на связь увольняемых или уже уволенных сотрудников МГБ, то это были в большинстве случаев люди с подмоченной репутацией, погоревшие либо на шнапсе, либо на женщинах, либо еще на чем-нибудь. «Вербовка» подобного агента проходила примерно так: кандидата приглашал в свой кабинет один из руководящих сотрудников МГБ и говорил ему: «Ты будешь помогать советским друзьям. Служи им верой и правдой. Если советские друзья будут тобой довольны, мы, возможно, когда-нибудь снова возьмем тебя к себе». Таким же образом вербовались и сотрудники криминальной полиции. Начальник первого децерната окружной полиции вызывал к себе того или иного приглянувшегося нам криминалиста и объявлял ему, что отныне и во веки веков он будет помогать на неофициальной основе советским чекистам. Тут же наш сотрудник обменивался с полицейским телефонами и оговаривал с ним прочие условия связи. Следует отметить, что все начальники первых децернатов были офицерами МГБ, работавшими под «крышей» полиции. Надо сказать, что МГБ очень плотно опекало полицию. Полиция была в буквальном смысле сверху донизу набита агентурой МГБ. Из пяти замов Вилли Энгельмана, начальника окружного управления полиции, двое были агентами МГБ. Плохо это или хорошо? Скорее, хорошо. Во всяком случае, факты коррупции в полиции были чрезвычайной редкостью.

В процессе моего повествования неизбежно придется назвать много имен и фамилий. Я не хотел бы повредить никому из немцев, искренне помогавших нам в работе. Поэтому назову подлинные имена только руководителей Галльского округа. Во-первых, эти люди уже ушли из жизни, во-вторых, их все равно легко вычислить. Имена всех прочих буду маскировать.

Первым человеком в ГДР, как и у нас, был генсек. В мою бытность в этой стране там правили сперва Ульбрихт, потом Хонеккер. На вершине галльской окружной иерархии стоял Первый секретарь окружкома СЕПГ, член Политбюро ЦК СЕПГ Хорст Зиндерман, старый коммунист-тельмановец, просидевший много лет в фашистском кацете (концлагере). Познакомился я с ним при весьма печальных обстоятельствах в день его 50-летия 5 сентября 1965 года, т. е. через две недели после моего прибытия в Галле. Мы явились с какими-то сувенирами и букетом красных гвоздик в окружком партии, чтобы поздравить Зиндермана, и, уже поднимаясь по лестнице к его кабинету, узнали такую новость: только что пьяный советский солдат зарезал без всяких к тому поводов игрока местного футбольного клуба «Химия», являвшегося также членом национальной сборной. Первый секретарь был хмур и озабочен. Предстояло погасить и локализовать стихийное возмущение населения. Этим он и занялся вместо празднования юбилея. Мы помогали ему, как могли. Хорст Зиндерман в этот и последующие годы неоднократно навещал нас в нашем офисе на Маргаретенштрассе. Он был прост, доступен, от него исходило великое обаяние борца-интернационалиста первой волны. Он рассказывал нам за бокалом пива об обстановке в округе, охотно отвечал на многочисленные вопросы. В расстегнутой у ворота рубахе, из нагрудного кармашка которой выглядывали недорогие очки, он походил на пожилого рабочего. Не знаю, каким стал Зиндерман в должности премьер-министра, а затем председателя Народной палаты (парламента) ГДР. После переезда его из Галле в Берлин мы более не встречались. Кажется, он кончил свою жизнь в Моабите. Во всяком случае, после крушения ГДР его арестовали вместе с другими руководителями этой страны. Зиндерман был верным, надежным другом Советского Союза. Он на много лет вперед задал тон отношению местной власти к нам и даже после своего отъезда продолжал оказывать советским чекистам, работавшим в Галльском округе, неоценимую помощь. Его преемник на посту первого секретаря окружкома СЕПГ, также член политбюро Вернер Фельфе, очень умный, взвешенный руководитель, был тем не менее партийным функционером совершенно иной закалки. Несмотря на все его седовласое обаяние, между ним и партийной массой всегда пролегала полоса отчуждения. К нему уже нельзя было обратиться на «ты», как к Зиндерману и даже к самому Ульбрихту, хотя он был намного их моложе. Впрочем, к нам он относился вполне доброжелательно. Я довольно часто бывал зван к нему по случаю разных праздников, немецких и советских, поскольку меня неоднократно выбирали секретарем первички нашего небольшого коллектива. Кроме того, я много лет практически являлся заместителем старшего офицера связи и в этом качестве был представлен друзьям. Накануне моего отъезда из Галле в 1977 году Фельфе устроил на своей даче в Гарце что-то вроде отвальной в мою честь. Мы там много фотографировались. Одно из фото с теплой надписью Вернера Фельфе я храню в своем архиве. На прощанье он подарил мне складной велосипед и пивную кружку с моими инициалами. Такой кружки нет больше ни у кого на всем свете. В этом и состоит ее ценность. Фельфе умер молодым от рака, уже будучи одним из секретарей ЦК СЕПГ. Слава Богу, что он не дожил до рокового конца своей страны.

Добрые отношения мы поддерживали также с председателем окружного Совета (губернатором округа) и с галльским бургомистром. Я уж не помню, кто подарил нам две конспиративные квартиры в галльских новостройках, – губернатор или бургомистр. Однажды бургомистр пришел поздравить нашего начальника с Днем Победы. У немцев этот праздник назывался Днем Освобождения. Подвыпив, наш руководитель посетовал на то, что все мы живем на улице, носящей имя какой-то там Луизы. Утром следующего дня, проснувшись, он увидел, как немецкие рабочие развешивают таблички с новым названием улицы: «Рихард Зоргештрассе».

Как-то раз я отправился в галльское кафе журналистов, где у нас намечалось мероприятие по вводу нашего агента в разработку иностранца. Агента мы на одни сутки позаимствовали у берлинских коллег. Явившись в Дом журналистов, я узнал, что кафе в ближайшие дни будет закрыто по случаю двух свадеб. Вполне естественно, что на службу я возвращался в плохом настроении. Срывалось очень важное мероприятие. На пути моем мне повстречался один из заместителей начальника городской полиции, с которым я поделился своим горем. Он расхохотался и, хлопнув меня по плечу, заявил, что немедленно все уладит. Через пятнадцать минут обе свадьбы были передвинуты на следующую неделю, а мы смогли сделать то, что планировали. Признаюсь, что у себя дома, в Союзе, я не смог бы провернуть такого.

Для чего я рассказываю эти забавные истории? А вот для чего: немцы имели установку помогать нам, но ведь это указание своего руководства они могли бы выполнять и формально, спустя рукава, а выполняли они его с душой, порой с энтузиазмом. Причина тому простая. Мы, оперработники советских спецслужб, быстро переводили отношения с немцами с официальной основы на человеческую, дружескую. Так поступали все мои товарищи по работе, но я не в праве писать о деятельности каждого из них на этом поприще. Пусть напишут сами. Я буду писать о себе. Да, я был на дружеской ноге с многими из тех самых пресловутых «штази», которых вот уже десять лет травят и поливают помоями как немецкие, так и отечественные средства массовой информации. У меня было полным-полно друзей в разведке и контрразведке ГДР. Не побоюсь сказать, что это были отличные ребята, которые честно делали свое дело. Тогда это дело было у нас с ними общим.

С немецкими разведчиками и контрразведчиками я не только сотрудничал, я с ними ходил пить пиво, охотился на зайцев, рыбачил, дружил семьями. Кстати, охотник и рыбак я был никудышный, хотя ни одной рыбалки и охоты не пропускал. Особенно неуютно я чувствовал себя на охоте. Не хотел убивать никого живого, хотя стрелок был хороший и на соревнованиях по стрельбе брал призы. Немцы эту мою слабость заметили, прозвали меня опереточным охотником и постоянно надо мной подтрунивали. Однажды они подвели меня к огромному дубу, на котором сидел коршун. «Вот, Арнольд, – сказал мне начальник одного из отделов МГБ, – если ты убьешь этого хищника, то с тебя – сто грехов». Я приложился и выстрелил. Во все стороны полетели перья, но коршун продолжал спокойно сидеть на своем месте. Я оглянулся и увидел, что немцы полегли на траву со смеху. Оказывается, я стрелял в чучело коршуна, которое немецкие колхозники водрузили на дуб для отпугивания воробьев и грызунов, пожиравших пшеницу. 9 мая 1992 года один из участников той охоты позвонил мне в Москву.

– Поздравляю тебя с праздником, – сказал он.

– Спасибо, – ответил я.

– А будет ли у вас сегодня салют? – осведомился он.

– Салют будет! – заверил я его.

– Как хорошо! – вздохнул он.

У меня перехватило горло. Он, немец, поздравлял меня, русского, с Днем Победы, в то время, как свои, русские, загадили нашу Великую Победу с головы до пят.

В моей квартире много сувениров, подаренных немецкими друзьями. В основном это бокалы с гербами разных городов, пивные кружки, предметы народных промыслов, книги. Я часто разглядываю эти вещи и вспоминаю тех, кто мне их подарил. Вот старинная медная шахтерская лампа, похожая на волшебную лампу Аладина. Впрочем, это вовсе и не лампа, а бутылка, под лампу закамуфлированная. Ее я получил в подарок от начальника Галльского окружного управления МГБ полковника Эмиля Вагнера. Стоп! Этот человек заслужил того, чтобы рассказать о нем поподробнее.

Вагнер, как говорили люди, хорошо его знавшие, сдался в плен нашим в начале войны, служил в советской разведке. У него были два советских ордена и нагрудный знак почетного чекиста. Он и его жена Гертруда любили Советский Союз и советских людей романтической, сентиментальной любовью. Их буквально тянуло к нам. Они постоянно старались сделать что-нибудь приятное для нас, наших жен и детей. Помню, как рыдала Гертруда, узнав о гибели Гагарина. Эмиль любил русскую кухню, русскую водку и русские песни. Этой его слабостью мы бессовестно пользовались, то и дело приглашая его в гости. Потихоньку он начал спиваться. Когда мы спохватились, было уже поздно. Начатое нами доделали его приятели-немцы, один из которых и стал преемником Эмиля на посту начальника управления. Это был Хайнц Шмидт, полковник, а впоследствии генерал-майор. В наше оправдание скажу, что мы никогда не вымогали у захмелевшего Эмиля ни готовых дел, ни наводок. Мы звали его в гости потому, что он был нам симпатичен. Мы ценили то, что он всегда был готов прийти нам на помощь. Помню такой случай. Супружеская пара, которая готовилась нами к выводу на Запад по линии «Н», в последний момент вдруг заколебалась и отказалась ехать. Вагнер пригласил этих молодых людей к себе в управление МГБ и очень долго с ними беседовал, после чего они отбросили прочь всякие сомнения. Он был человеком большого личного обаяния: плотный, совершенно седой мужчина средних лет, всегда приветливый, доброжелательный, спокойный. У него было хорошее лицо немецкого рабочего высокой квалификации. Иногда он любил пофилософствовать. Вклинившись однажды в нашу беседу со стариком Максом Кристиансеном-Клаузеном, радистом Рихарда Зорге, Вагнер заметил, что разведка с нашей стороны есть не что иное, как экспроприация у буржуазии ее секретов, созданных руками рабочего класса и потому являющихся собственностью пролетариата. Макс с ним согласился.

Шестьдесят девятый год мы договорились встречать вместе. Под домом Эмиля был просторный подвал, который общими усилиями мы превратили в американский салун середины прошлого века. Установили несколько грубых деревянных столов и скамеек, соорудили бар. Брат Гертруды Дитер, талантливый художник, расписал стены сценами из ковбойского быта. Он же нарисовал дружеские шаржи на участников торжества. Женщины приготовили национальные блюда. За стойкой бара стояла наряженная в бикини прехорошенькая дочка начальника горотдела МГБ Урсула. Над головой у нее сияла надпись: «В барменшу не стрелять!» Словом, все было, как надо. В 22–00 встретили советский Новый год, в 24–00 – немецкий. Веселились до утра. Помню, что Эмиль быстро захмелел и его увели домой. К тому времени он уже окончательно спился. Вскоре его уволили на пенсию, а было ему тогда всего пятьдесят лет. В восьмидесятых годах я его встречал на приемах в Берлине. Он жил в столице. Пить перестал. Очень мало изменился и был похож на прежнего Эмиля. Не знаю, жив ли он сейчас. Если жив, то ему уже за восемьдесят. После него, как я писал выше, начальником Галльского управления МГБ стал Хайнц Шмидт, высокий вальяжный хитроватый мужик и самый молодой полковник в системе МГБ. Это был руководитель нового типа, не прошедший ни кацетов, ни советского плена. Он дружил с нами в рамках установок своей партии и при всем при том сделал для нас немало доброго. Хайнц был немцем до мозга костей, а национальная черта немцев – филистерство. Это как у русских – расхлябанность. Филистером, по мнению Энгельса, был даже сам Гёте. Что такое филистерство? Я это сейчас на пальцах объясню. Как-то Шмидт в состоянии подпития сказал мне, что не может простить советским солдатам тех издевательств, которым подвергся в сорок пятом году.

– Какие же издевательства ты испытал? – полюбопытствовал я.

– Пятнадцатилетним мальчишкой меня мобилизовали в фольксштурм и бросили на советские танки, – рассказывал он. – Ваши солдаты разбили о камни мой гранатомет и сильно поколотили меня, а потом велели идти домой к родителям. Через несколько дней они заставили крестьян нашей деревни подметать лес и вытирать мокрыми тряпочками листья на деревьях, после чего накормили всех кашей из полевой кухни и отпустили.

Боже мой, думал я, слушая его, если бы немцы так издевались над нами, то в России их вспоминали бы с доброй улыбкой.

Шмидт был начальником управления девятнадцать лет, до самого краха ГДР, а после краха он отлично вписался в мир общегерманских спецслужб. Не стану винить его в предательстве. Это мы всех предали. Что же оставалось делать бедолаге Хайнцу после нашего чудовищного предательства?

Но все же… Были и другие немцы. Даже среди молодых да ранних. Взять хотя бы полковника Герхарда Ланге, моего ровесника и первого заместителя Шмидта. Этот добродушный двухметровый богатырь, блестяще окончивший юридический факультет университета и защитивший кандидатскую диссертацию, очень любил русских людей, Россию и Советский Союз. Однажды он вытащил меня из крутой замазки, когда один из западных немцев, которого я безуспешно пытался завербовать, накатал на меня истерическую жалобу на имя самого Ульбрихта, председателя Государственного Совета ГДР. Мне Ланге не раз говорил, что, будь на то его воля, он давно включил бы ГДР в состав Союза. «Ти можешь творить в Галльском округе все, что угодно, – сказал он как-то полушутя. – Прикроем. Только не убивай никого». В духе любви к России он воспитал и своих сыновей, здоровенных парней, ставших чемпионами Европы и мира по гребле. Никак не мог понять, почему это наши спортсмены, занявшие на одном из чемпионатов по гребле второе место, обозвали «проклятой немчурой» его сына, сунувшегося было поздравлять их с серебряными медалями. В 1989 году, когда за ним пришли, он застрелился со своим адъютантом. Тогда Ланге был уже генералом и начальником управления МГБ в Зульском округе. Ему ничего не угрожало, кроме пособия по безработице. Он не мог пережить гибели строя, которому поклонялся и честно служил всю жизнь.

На одной из стен моей квартиры висят два небольших панно с видами города Галле. Красная медь по дереву. Их сработал талантливый немецкий жулик в исправительно-трудовой колонии с жизнеутверждающим названием «Светлое будущее». А подарил мне эти произведения искусства начальник Галльского окружного управления Народной полиции генерал-майор Вилли Энгельман. Об Энгельмане болтали, будто он в юности служил в команде знаменитого Отто Скорцени и вызволял из неволи не то Муссолини, не то Хорти. Я полагаю, что в двадцать лет можно натворить и не таких глупостей. А помогал нам Энгельман не за страх, а за совесть. Наша агентурная сеть на треть состояла из его подчиненных. Этих полицейских-криминалистов Энгельман по нашей просьбе усаживал на нужные нам места, повышал в должностях и званиях, награждал медалями. У него было слабое здоровье. Может быть, этим объяснялась некоторая его замкнутость. В компаниях, даже очень тесных, он предпочитал отмалчиваться, редко шутил и смеялся, но был весьма обидчив. Шмидт его постоянно подначивал. Однажды рассказал в присутствии Вилли такой анекдот: «Решили однажды звери, как и люди, получить паспорта. Послали за паспортами в полицию льва, но тот вернулся ни с чем, весь израненный. Послали лисицу. Та пришла без паспортов и без шкуры. Послали осла. Через час тот каждому принес по паспорту. Звери изумились, а осел заявил, что он не совершал никаких подвигов. Просто в полиции служат все его друзья и родственники». Выслушав эту притчу, Вилли побагровел, но ничего не сказал, а очень скоро засобирался домой. Мы с женой тоже решили уйти, так как у нас дома оставалась маленькая дочь. Вилли пригласил нас в свою машину и долго катал по ночному Галле, связываясь по радиотелефону с отдаленными райотделами, выслушивая доклады дежурных офицеров и отдавая приказы. У него в округе было одиннадцать тысяч полицейских, целая полнокровная дивизия. Прощаясь с нами, генерал сказал: «Вот видите, в полиции служат не одни ослы». Энгельман умер в чине генерал-лейтенанта, не дотянув ни до пенсионного возраста, ни до катастрофы. Считаю, что ему повезло.

Читатель, очевидно, с нетерпением ждет, когда же я начну вспоминать о главном «штази» – недавно умершем министре госбезопасности ГДР генерале армии Эрихе Мильке. Весть о смерти этого человека вызвала в моем сознании массу ассоциаций – трагических, комических и не имеющих окраски. Первой из них почему-то стал кабачок Рольфа Лемана все в том же Галле. Лет тридцать пять тому назад я частенько захаживал в это заведение после работы, чтобы отведать горячих жареных колбасок-кнакеров, попить пивка, почитать готические надписи на стенах и полюбоваться женой хозяина красавицей Брингфридой, орудовавшей у стойки. Да и с Рольфом мы были на короткой ноге. Однажды я встретил Брингфриду в продуктовой лавке. Она была в слезах.

– Почему ты плачешь? – спросил я.

– Рольфа арестовали.

– За что?!

– Он негативно отозвался о товарище Вальтере Ульбрихте.

Вечером этого же дня замели и Брингфриду, имевшую наглость публично заявить о своем несогласии с действиями “штази”. Об этом мне не без злорадства сообщил немец, чья квартира находилась прямо над кабачком, Леманов.

– Эрих знает, что делает, – сказал он.

Речь шла вовсе не об Эрихе Хонеккере, который был тогда не у дел, а о Мильке. Я подумал, что, очевидно, сосед Леманов и есть тот самый стукач, который заложил их. Агентурная сеть МГБ, ориентированная на выявление внутренних врагов, была невероятно густой. Борьба с инакомыслием в ГДР велась суровая. Читатель будет смеяться, когда узнает, что мои немецкие друзья просили меня привезти из Москвы романы Ремарка и Белля на немецком языке.

Я уже писал, что у меня было много друзей в разведке и контрразведке ГДР. Что же касается политического сыска, то к этому направлению деятельности любой охранки я относился и отношусь с брезгливостью, считаю его бесполезным и даже вредным. Бесполезным потому, что ни одному политическому сыску еще не удалось спасти от краха гниющий режим. Вредным потому, что любой политический сыск постоянно лжет, вводя лидеров той или иной страны в заблуждение об истинном положении вещей в государстве и тем самым побуждая их принимать неверные, а порой роковые решения. Политический сыск развращает нацию стукачеством и тормозит общественный прогресс, поскольку борется с прошлым против будущего.

О министре МГБ в ГДР рассказывали такой анекдот. Пошли как-то Мильке с Андроповым на охоту. По зайчишкам. Ходили, ходили, ни одного зайца не убили, а подстрелили только хомяка. Сидят после охоты в избушке лесника пригорюнившись, бутылку давят, молчат. Вдруг вбегает адъютант Мильке и кричит с порога: «Приятная новость, шеф! Мы только что допросили хомяка, так хомяк признался-таки, что он заяц».

Через неделю Рольфа и Брингфриду выпустили из следственного изолятора, который местное население окрестило «Красным быком». Это мрачное кирпичное здание, окруженное высоченными стенами с вышками на углах, действительно походило на старого быка в загоне. Охрана своими руками оборудовала в тюрьме пивную с баром для себя. Комнату обставили грубой тюремной мебелью, окна забрали в решетки, а на каждый стол бросили по паре наручников. Не знаю, бывал ли в этой пивной сам Мильке, но слышал, что его заместителю такая экзотика очень понравилась.

Побывав в гостях у «быка», Рольф повесил над стойкой своего кабачка большой цветной портрет Ульбрихта, а каждого, кто непочтительно отзывался о лидере социалистической Германии, без лишних слов вышвыривал на улицу. То, что сделали с ним и его женой, оказалось просто одной из форм профилактики. Однако отпускали далеко не всех. Политические тюрьмы и исправительно-трудовые лагеря первого немецкого государства рабочих и крестьян никогда не пустовали. При Ульбрихте сажали часто, при Хонеккере реже, но во всех подобных случаях за этим угадывалась фигура Мильке. А еще была самая непроходимая в мире и опасная для жизни граница между двумя Германиями, к оборудованию которой Мильке крепко приложил руку. Собственно, эта граница и служила основным поводом для большинства негативных высказываний в адрес режима, ибо жизненный уровень и социальные гарантии в ГДР соответствовали хорошим нормам. Там в очередях за колбасой и на каморку в коммуналке никто не стоял, студенческая стипендия была самой высокой в мире, а рождаемость – самой высокой в Европе.

Меня часто спрашивают, был ли я знаком с главным «штази». Я-то с ним был знаком, да он со мною – нет. Он повесил на мою грудь много государственных и прочих наград ГДР, но всякий раз, исполнив этот ритуал, тут же обо мне забывал, ибо я обитал не на его уровне. Правда, однажды Мильке здорово меня напугал, и об этом стоит рассказать.

В один из июньских дней 1970 года меня пригласили в посольство ГДР в Москве, чтобы вручить медаль, которой я был награжден по окончании первой загранкомандировки. Я оробел, поскольку до этого никогда не бывал в иностранных посольствах.

– Не боись, – сказал кадровик. – Там будет полно наших. Только не пей много.

– Пить вообще не буду! – заверил я его.

Посольство ГДР располагалось в изящном старинном особняке на улице Станиславского. Там действительно собралось много наших, в том числе восемь генералов. Приехали Мильке и Маркус Вольф. Медаль мне вручил сам Мильке, а милая девушка из посольства тут же прикрепила ее к моему пиджаку. Вольф вручил награжденным юбилейные знаки «XX лет МГБ ГДР».

После вручения наград начался банкет. Говорили много и пили немало. Мильке, похожий на крепкого немецкого крестьянина, выпил пару больших глиняных кружек пива и положил сверху кое-что покрепче. Он в свои шестьдесят три года был совершенно здоров и никакими диетами себя не стеснял. Из его тоста мне запомнилась только первая фраза: «Я стою на этой земле так уверенно только потому, что за моей спиной стоят двести пятьдесят миллионов советских людей…» Я спрятался от генералов за колоннами с чашечкой кофе в руке. Вдруг передо мной возник сильно поддатый Мильке.

– По-моему, ты уже набрался, – брякнул он ни с того ни с сего.

Я оторопел. Скажи министр кому-либо из наших генералов, что я пьян, и мне крышка.

– Товарищ министр, я не пил ни капли!

– Будет тебе врать. Ты пьян. Хочешь, я отвезу тебя домой на «Чайке»? Ты никогда не катался по Москве на «Чайке»?

Я тогда еще не знал, что Мильке в состоянии подпития любит хохмить и разыгрывать своих сотрудников. Решив, что надо немедленно смываться, я попытался тепло проститься с министром. Он огорчился по поводу того, что напугал меня и что его розыгрыш не нашел поддержки. Похлопав меня по спине, он вытащил из кармана сувенир – памятную медаль, на одной стороне которой был изображен наш солдат, что стоит в Трептов-парке с девочкой на руках, а на другой – новый памятник Ленину на Ленинплатц в Берлине. Медаль эта хранится у меня до сих пор. В последний раз Мильке вручил мне правительственную награду ГДР через семнадцать лет, в 1987 году. К тому времени мы оба изменились. Я стал пожилым и солидным, а он превратился в усохшего забавного старичка с коричневыми пигментными пятнами на лице, которого уже никто не боялся.

– Поздравляю тебя с высокой наградой, – сказал министр, слабенько пожимая мою руку.

– Служу делу пролетарского интернационализма! – заученно ответил я, жмурясь от вспышки блица.

Фотограф запечатлел нас на фоне алых знамен, украсивших клуб МГБ в Берлине по случаю 38-ой годовщины ГДР. Республике оставалось жить два года.

Эрих Мильке прожил без малого век. Это была эпоха становления и крушения могущественных тоталитарных режимов, и только они могли породить таких личностей, как Мильке. Это был век жестокий и пламенный, век-убийца и век-художник. Было бы проще всего вывалять покойного старика Эриха в грязи и поставить на этом точку. Но давайте вспомним о том, что будущий министр еще накануне прихода Гитлера к власти встал в ряды борцов Сопротивления, что он одним из первых поднял оружие против фашизма, защищая республиканскую Испанию, что он молодым парнем был брошен в тюрьму Моабит, где впоследствии гестаповцы отрубили головы Юлисус Фучику и Мусе Джалилю. Кстати, в этой самой тюрьме прошли и последние годы уже бывшего министра. Таковы гримасы истории.

Мильке – это блестящие операции гэдээровской разведки, которые стали классикой и войдут во все учебники. Это сотни тысяч листов безвозмездно переданной нашей стране научно-технической информации, которая была похищена у тогдашнего противника. Мильке – это сотни разоблаченных натовских шпионов, кишевших вокруг наших военных объектов в ГДР.

Болтают, будто Мильке был осведомителем еще бериевских НКВД-НКГБ. Может быть. В таком случае он стал идеальным агентом влияния, в котором долг и ответственность сочетались с преданностью нашей стране и любовью к ней. Он любил не только русскую водку и русские пельмени. Он любил Россию, которая в годы войны стала ему второй родиной, и с гордостью носил на груди Звезду Героя Советского Союза.

С генералами КГБ, не владеющими немецким, Мильке общался через переводчика, но однажды огорошил нас всех, прочитав нам часовой доклад об оперативной обстановке в ГДР на хорошем русском языке. Закончив, победно оглядел восхищенных слушателей. Знай, мол, наших! Тогда ему было восемьдесят лет.

Личности, подобные Мильке, нам, россиянам, следует рассматривать не только в историческом аспекте, но и с точки зрения государственной выгоды, как это делают, скажем, американцы. Император Александр III говаривал, что у России нет друзей. Мильке был исключением из этого правила. И дай Бог, чтобы у России когда-либо появились за ее рубежами такие верные и надежные друзья, каким был у Советского Союза Эрих Мильке.

Когда американцы драпали из Вьетнама, они вывезли всех своих приспешников. Мы не помогли никому из немцев, верой и правдой служивших нам сорок четыре года. Мы выдали Колю даже смертельно больного Хонеккера, находившегося в нашем госпитале и просившего у нас убежища. Руководителям ГДР инкриминировали то, что они отдали приказ своим пограничникам открывать огонь по нарушителям границы, а это привело к человеческим жертвам. Должен заметить, что в ФРГ существовали многочисленные организации, готовившие побеги граждан ГДР на Запад. Они снабжали перебежчиков не только документами, но и оружием, которое тоже стреляло. У границы я своими глазами видел могилы пограничников ГДР. И таких могил было немало. Граница между двумя Германиями имела особый статус. Она разделяла два враждебных блока. Такими же были чешско-германская, болгаро-турецкая, болгаро-греческая границы, а также отдельные участки советской границы. Там везде стреляли и убивали. Однако под суд пошли одни восточные немцы. Они стали козлами отпущения. В их лице мировая реакция изголялась над поверженным коммунизмом. А ведь когда Хонеккер, признанный более чем ста государствами мира, был на гребне исторической волны, Коль на равных обсуждал с ним общегерманские проблемы и подписал совместное Заявление, подтверждавшее незыблемость границ обоих германских государств. Как же расценивать с точки зрения общечеловеческой морали то, что сделал он с Хонеккером после организованного Горбачевым разгрома собственной страны и ее верных союзников, в числе которых восточные немцы занимали отнюдь не последнее место?

У читателя может сложиться мнение, что советские чекисты стремились поддерживать деловые и дружеские контакты только с руководством немецких друзей. Это не совсем так, точнее, совсем не так. Контакты устанавливались и поддерживались в первую очередь с руководителями оперативных подразделений и рядовыми сотрудниками, а также с Народной полицией на всех уровнях.

В разведке любое дело начинается с наводки. Наводка – это какой-то материал на какое-то лицо, представляющее интерес для разведки. В ГДР имел право приехать с Запада любой иностранец, выехать же из ГДР на Запад могли только пенсионеры да чиновники, командируемые по линии Внешторга. Постепенно круг лиц, выезжающих на Запад, все более расширялся. Для получения разрешения на выезд или на въезд надо было заполнить специальный бланк-заявление (по-немецки антраг). Вот эти антраги и были главными наводками. Антраги к нам поступали как из полиции, так и из подразделений МГБ. При получении антрагов приходилось учитывать то обстоятельство, что разведка друзей тоже охотилась за ними. Пятнадцатый отдел Галльского окружного управления МГБ, занимавшийся разведкой, насчитывал более пятидесяти человек. Объекты проникновения и задачи у него были те же, что и у нас. Если сказать честно, то наша маломощная группа просто путалась под ногами у великолепной и могущественной разведки друзей. Военным контрразведчикам (особистам) было куда легче. Они разрабатывали и сажали вместе с контрразведкой немецких друзей одних и тех же шпионов, а славу делили пополам. Мы же были друзьям-конкурентами, и не стоило рассчитывать на то, что их разведка будет отдавать нам стоящие наводки. Хорошие наводки ей самой были нужны. Разведка друзей могла сделать установку на интересующего нас человека, жителя, скажем, ФРГ или Западного Берлина, а это была существенная помощь. Для получения наводок мы использовали главным образом контрразведывательные подразделения окружного управления МГБ, районные отделы МГБ и полиции. Друзья делали также установки на интересующих нас граждан ГДР, вели за ними наружное наблюдение, осуществляли оперативно-технические мероприятия в отношении разрабатываемых нами лиц. А для того, чтобы эта работа выполнялась быстро и качественно, с друзьями надо бы ло дружить.

Я мог бы рассказать о многих десятках совместных охот, рыбалок, экскурсий, пикников и просто посиделок. Особенно запомнилась рыбалка, состоявшаяся осенью 1972 года на большом озере у местечка Зеебург в двадцати километрах от Галле. Поймали мы с немцами одного на всех полосатого окунька. Погода стояла холодная, ветреная, и рыба уже не хотела ловиться. Каждый сфотографировался с пойманной рыбкой, после чего мы развели костер и стали жарить шашлыки. Для поддержания огня отламывали и отпиливали от деревьев сухие сучья. Попутно выпили ящик водки и пару ящиков доброго пива. От той рыбалки у меня осталось много фото. Самое веселое из них то, где один из моих коллег пилит, сидя на дереве, сук, на котором сидит. Помнится, немцы вовремя сняли его с дерева. После шашлыков зашли в какой-то кабачок, где продолжили пиршество. Ели, пили, пели советские и немецкие песни, травили анекдоты. Вместе с нами хохотал и пел хозяин кабачка. Он говорил, что так весело в его заведении не было с сорок пятого года. В память о том хмуром осеннем дне я храню грамоту о присвоении мне звания почетного рыбака ГДР и значок с изображением серебряной рыбки. Разных почетных значков у меня целая коллекция. Однажды немцы провели по пьяной лавочке щутейное партсобрание и приняли меня в члены Социалистической единой партии Германии. Поэтому имеется в моей коллекции и партийный значок члена СЕПГ.

Есть в Берлине отель «Беролина». В 60-х годах я и мои коллеги провели там сотни встреч с западной агентурой. «Беролину» мы называли «родным домом». В 70-х и 80-х годах таким «родным домом» стал для нас 38-этажный небоскреб на Александрплатц – отель «Штадт Берлин». Почему встречи с западной агентурой очень часто приходилось проводить в столице ГДР? Дело в том, что любой западный немец и любой житель Западного Берлина могли выйти в Восточный Берлин без предварительного оформления виз. Этой лазейкой широко пользовались для встреч немцы, имевшие родственников по обе стороны границы. Мы, по сути дела, подстраивались под таких немцев. Все номера для встреч с агентурой заказывали для нас немецкий друзья. «Родным домом» в периоды ярмарок становился для нас и лейпцигский «Интеротель».

Читатель может спросить: выходит, немцы знали всю нашу агентуру в обеих частях Германии? Да, знали. Если не всю, то почти всю. Степень взаимного доверия была очень высокой. К чести немцев надо сказать, что они нас ни разу не предали. Мы тоже знали многие их секреты, как служебные, так и государственные, и старались блюсти эти тайны, как наши собственные.

С добрым чувством я вспоминаю сотрудничество с подразделениями МГБ, не имевшими прямого отношения к оперативной деятельности. Друзья ремонтировали наши служебные помещения и наши квартиры, обставляли их мебелью и бытовой техникой. Естественно, все это делалось в рамках соответствующего соглашения, подписанного Андроповым и Мильке. В Советском Союзе тоже работало подразделение немецких чекистов, которое обеспечивало в контрразведывательном плане свою колонию. Им помогал КГБ. Однако, немцев в Союзе было примерно в сто раз меньше, чем нас в ГДР.

Все сотрудники советской разведки, когда-либо работавшие в Галле, помнят Пауля Гросера, начальника автохозяйства управления МГБ. В быту мы звали его просто Пашкой. Конечно, у нас было в Берлине свое автохозяйство, где наши оперативные машины ремонтировались и проходили положенные техосмотры. Но до Берлина от Галле почти двести километров, а мелкие поломки возникали чуть ли не каждый божий день. Между тем разведчик без колес не разведчик. Состояние постоянной мобильности нам обеспечивал Пашка со своей командой шоферов и слесарей. Пашку мы уважали за надежность, основательность и умение держать язык за зубами. По вечерам он любил гулять по-немецки. Гулять по-немецки – значит часами сидеть или стоять у открытого окна своей квартиры, положив локти на подоконник, смотреть на улицу и принимать активное участие в ее жизни. В том, что гуляющий по-немецки все видит и запоминает, я однажды убедился на собственном опыте. Взял в машину в одном из тихих переулков агента, чтобы вместе с ним поехать на дело, а ровно через неделю на том же самом месте и в то же самое время снова встретился с тем же агентом. Немедленно последовал звонок в полицию: кому-то из обывателей наши встречи не без основания показались подозрительными. Так вот: когда мы в конце трудовой недели отправлялись в кабачок «У Марты», чтобы снять стресс, Пашка, гулявший по-немецки, неизбежно возникал на нашем пути. «Пашка, пошли!» – кричали мы ему, и через минуту он уже бодро шагал с нами к заветной цели. Русское слово «пошли» у него ассоциировалось только с выпивкой. Бывший десантник гитлеровского вермахта, он мог выпить много и никогда не пьянел. Каждому вновь прибывшему нашему сотруднику объяснял, что против России не воевал, а наводил порядок в Греции. Он был у меня в гостях в Москве и довольно часто звонил мне, когда я стал пенсионером. Незадолго до смерти он сказал по телефону такие слова:

– Знаешь, Арнольд, я прожил долгую жизнь и много чего повидал, но большего дерьма, чем капитализм, не видел.

– Стоит ли памятник Ленину в Айслебене? – спросил я.

– Снесли, – ответил он с печалью в голосе.

– Сволочи, – сказал я.

– Это уж точно, сволочи, – согласился он. – То, чего не смогли сделать фашисты, удалось нашей новой власти.

О памятнике Ленину работы скульптора Манизера стоит рассказать подробнее. В 1943 году оккупанты вывезли его из города Пушкина под Ленинградом и отправили в Айслебен на переплавку. Однако немецкие рабочие-антифашисты, рискуя жизнью, спасли бронзовую скульптуру от уничтожения. Когда наши войска вступили в Айслебен, Ленин, приветствуя освободителей, уже стоял на главной площади города. Памятник стал символом сопротивления нацистскому режиму. Это была подлинно историческая реликвия.

Пашка умер в 1996 году. Теперь мне звонит его сын. Он всякий раз интересуется, не голодаю ли я, и порывается оказать мне гуманитарную помощь, от которой я вежливо отказываюсь.

А еще были врачи, которые нас лечили. Надо сказать, что врач в Германии одна из самых престижных и высокооплачиваемых профессий. В ГДР у врачей ничего не отбирали и платили им достаточно много. Боялись, как бы они не подались в края иные. Мы с женой дружили с врачихой по имени Эдит. Она была свойская, вполне современная баба. Лихо водила машину, выпивала, курила и сквернословила. Но все это была показуха, дань стилю эпохи. Эдит владела громадным трехэтажным особняком в самом фешенебельном районе города. Там она и жила с родителями и дочерью, студенткой медицинского факультета университета, девушкой премиленькой и вполне современной. Отец ее, дед и прадед тоже врачевали хворых. Комнаты в особняке Эдит были площадью метров по 50–70 каждая. Там застыл в полной неприкосновенности прошлый век: старинная дубовая мебель, старинные книги, дорогие картины, мраморные бюсты, бронзовые статуэтки и канделябры. Мы в этом жилище Будденброков слегка терялись и не столько из-за непривычности обстановки, а оттого, что Эдит и ее дочь выходили к нам в вечерних платьях, строгие, чопорные, в одночасье преобразившиеся из хулиганок в светских дам. Возможно, они побаивались стариков, в первую очередь отца и деда, пережившего, по его словам, три инфаркта: один при Веймарской республике, другой при нацистах и последний при коммунистах. За столом, изысканном и богатом, мы вели занудные светские разговоры. Интересными и поучительными были экскурсии по дому, в процессе которых отец Эдит и она сама показывали нам свои сокровища и книги. И все-таки самой любимой книгой Эдит был словарь немецких бранных выражений. Книжка эта размерами со спичечный коробок насчитывала около четырехсот страниц отборной ругани. Эдит читала словарь вслух, когда у нее было плохое настроение. Перед моим отъездом из Галле она подарила словарь мне. Теперь я читаю его вслух.

Настало время поговорить о нашей агентуре из числа граждан ГДР, ибо наши неофициальные помощники были как раз теми самыми немцами, с которыми мы поддерживали наиболее тесные отношения. Десятки немцев побывали у меня на связи. Одних я сам завербовал, другие достались мне в наследство. Были и такие, которые сотрудничали с нами лет по двадцать-тридцать и уже не могли представить себя без нас. Один из моих умудренных опытом агентурной работы коллег как-то заметил: «Каждый немец родился агентом. Если его не завербуем мы, то это сделает противник, и он станет работать против нас». В этом довольно-таки циничном высказывании есть доля правды. Немцы относятся к неофициальному сотрудничеству очень серьезно. Я бы даже сказал, что оно им нравится.

Были в моей агентурной сети разные люди. Были бабники, любители выпить, даже нечистые на руку. Не было дураков и бездарей. Две последние категории человеческой особи для агентурной работы вообще непригодны. С особой теплотой я вспоминаю агента «Павла», человека интеллигентного, тонкого, глубоко артистичного во всем, за что бы он ни брался. Звали его Манфредом. «Павлом» он окрестил себя сам в честь Павки Корчагина. Учитель истории по образованию, он довольно долго работал в MГБ, пока его не вытурили оттуда за связь с женщиной-осведомителем. Свое увольнение, как и свою несчастную любовь, он глубоко переживал. На одной из первых встреч с «Павлом» я обратил внимание на его понурый вид и поинтересовался, что с ним.

– Слушай, Арнольд, – сказал он, – давай съездим на улицу Лафонтена и посмотрим на Аниту.

– Что еще за Анита?

– Это та самая женщина, из-за которой со мной приключилась беда. Она сейчас моет окна своей квартиры. Ее можно с мостовой увидеть всю.

– Ну что ж, поедем, – согласился я.

Мы несколько раз проехали мимо дома Аниты, и я смог подробно рассмотреть ее всю и со всех сторон. Женщина была действительно очень хороша собой. О таких мужчины говорят: штучная работа.

– У тебя неплохой вкус, – сказал я Манфреду.

– Правда? – оживился он. – Вот ты первый сказал мне по этому поводу человеческие слова. До сих пор меня только колошматили, чистили и песочили. Все подряд: шеф, начальник отдела кадров, секретарь парткома. А ведь у каждого из них есть любовница.

Тут Манфред не врал. В ГДР, как и у нас, всегда уживались рядышком две морали: одна для начальства, другая для подчиненных. Здесь, как говаривал старик Оруэл, все были равны, но одни были более равны, чем другие. Как-то поздно вечером я заглянул на огонек в партком друзей и застал секретаря парткома и его референтку в позах, мягко говоря, эротических. Я тихонько прикрыл дверь и ушел. На другой день секретарь отловил меня в коридоре управления МГБ, и между нами состоялся такой разговор:

– Ты вчера застукал меня с Лианой.

– Да. Ну и что?

– Не надо никому об этом рассказывать.

– Почему?

– Потому что отдельные коммунисты могут это неправильно истолковать.

Ох, что-то я отвлекся от заданной темы. Продолжу рассказ о Манфреде. Он поражал меня своей пунктуальностью, дисциплинированностью и обязательностью. Как-то позвонил и, захлебываясь от плача, сообщил, что внезапно умер его двухлетний сынишка и что в этой связи он не сможет выполнить моего задания. Я выразил ему соболезнование и опечаленный отправился на доклад к шефу. Срывалось важнейшее мероприятие, в котором Манфред был ключевой фигурой. Мы с начальником судили и рядили, что будем теперь делать, но так и не смогли придумать ничего путного. Тут снова позвонил Манфред. Он уже не плакал. Сказал, что в положенное время явится на встречу, и положил трубку. Он пришел, в черном галстуке, потемневший от горя, и сделал все как надо. Манфред был мужественным человеком и в смертельно опасной ситуации не дрейфил, а принимал единственно правильное решение. Как-то накануне Рождества Манфред и мой коллега Женя Чекмарев ехали из Цайца в Галле. В Цайце они проводили встречу с агентом-западником. Женя вел машину, а Манфред сидел рядом и читал полученные от западника материалы. Вдруг со встречной полосы автобана вылетел поскользнувшийся на гололеде фольксваген и клюнул их в бок. Они сыпались с крутого косогора через редкий лес и при этом умудрились не опрокинуться и не зацепиться ни за одно дерево. Женя был классным водителем. Проехали четыреста метров, остановились и молча закурили.

– А где бумаги? – спросил Женя, выйдя из стресса.

– Я засунул документы на дно портфеля, когда мы летели вниз, – ответил Манфред. – Если бы мы разбились насмерть, то полиция не увидела бы их.

Манфред никогда не дарил мне пивных кружек. В память о нем у меня остались книги и пластинки. Однажды он подарил мне фото, наклеенное на картон и вставленное в рамочку под стекло. На фото вид чудесного города Кведлинбурга, в котором жил Манфред, города-сказки, города-музея. На картоне надпись: «В знак памяти о совместной работе в древнем городе Кведлинбурге. Павел». Сейчас, когда я пишу эти строки, подарок Манфреда висит на стене за моей спиной. «Павел» сделал нам несколько ценных вербовок. Друзья об этом прослышали и решили забрать его назад в МГБ. Как говорится, такая корова нужна самому. Манфред ушел от нас в тот день, когда я навсегда покидал Галле…

Не могу не вспомнить «Кони», бывшего шахтера, бывшего инженера, бывшего криминалиста, изгнанного из полиции за пьянство. Это был умнейший и обаятельнейший человек, к тому же абсолютно безотказный. Его можно было поднять в любое время дня и ночи и ехать с ним на край света. Он сделал для нас много полезного, однако его неоднократно приходилось выпутывать из разных неприятных историй.

– Дитер, отчего у тебя шишка на лбу? – спрашивал я его.

– Вчера вечером я повстречался с фонарным столбом, – кротко отвечал он, отводя глаза в сторону.

В другой раз Дитер сокрушался по поводу того, что полицейские не дали ему отдохнуть в трамвае.

– Я пять раз проехал туда-сюда от Аммендорфа до Троты и уже почти проспался, но тут эти легавые вытащили меня из вагона и увезли в свой ревир.

Из этого полицайревира и пришлось его вытаскивать с помощью моих друзей в городской полиции.

Приятели Дитера были все сплошь выпивохи и бабники, но, как правило, люди чрезвычайно одаренные во многих отношениях. Дитер их вербовал и передавал нам на связь. Один из них через много лет добыл нам ценнейшую информацию по линии НТР. Я сам отнес этому человеку сорок тысяч марок ФРГ для передачи агенту-западнику. Такие призы советская разведка выплачивала редко. Мы решили обмыть этот успех на квартире у нашего источника вместе с женами, а заодно и Новый год встретить. Следует заметить, что жены немцев-агентов, как правило, знают о сотрудничестве своих мужей с той или иной спецслужбой и добросовестно им помогают. Стояла новогодняя ночь. Помню, как мой помощник, задумчиво глядя на многоцветные сполохи ракет, озарившие древние готические шпили, сказал мне вполголоса: «Если бы каждая баба, с которой я переспал в этом городе, выпустила сейчас по ракете, то получился бы фейерверк почище новогоднего».

Однажды Дитер заболел. Ему сделали операцию по поводу геморроя. После такой операции нельзя пить даже пива. Я принес ему в палату полную сумку бутылок с минералкой и соками. Палата была большая. В ней лежали рабочие химкомбината «Буна» с открытыми переломами и другими тяжелейшими травмами, полученными в основном из-за злоупотребления алкоголем. Дитер был единственным ходячим больным. Он, как мог, помогал своим товарищам по несчастью. Тем не менее они пожаловались мне на него и одновременно высказали просьбу:

– Скажи своему приятелю, чтоб он не отбирал у нас водку, которую приносят друзья и родственники. Водка нам вроде наркоза и снотворного.

– Ты в самом деле отбираешь у них водку? – удивился я. – Тебе же нельзя пить!

– Да, отбираю и сливаю в унитаз.

– Но зачем?!

– Больница не место для распития спиртного, – огрызнулся Дитер, мрачнея и уходя в себя.

Я понял, что водку он уничтожал из одной лишь зависти.

Для чего я все это рассказываю? А для того, чтобы читатель знал, что немцы точно такие же люди, как и мы, и что схожего между нами гораздо больше, чем несхожего.

После катастрофы Дитер через десятые руки передал мне большое письмо, отпечатанное на машинке. Скажу только, что документ этот был трагическим по своему содержанию, а пересказывать его не стану.

Все чекисты, работавшие в Галле с 1945 по 1989 год, помнят старушку «Элен», дочь коммуниста-тельмановца, еще до войны помогавшую отцу в его справедливой борьбе. «Элен» работала в профсоюзах и в женском движении. Была она одинока и жила с любимым попугаем в однокомнатной квартире. Нам отдавала все свободное время. За абсолютную безотказность мы прозвали ее боевой подругой Галльской разведгруппы. По вечерам и выходным дням «Элен» колесила с нами по дорогам Галльского округа, мерзла на холодных сырых ветрах, мокла под дождями, отогревалась в придорожных харчевнях горячим кофе и грогом. Используя крышу своей официальной деятельности, она удачно входила в разработки женщин-западниц. Мы были ею предовольны, но вот однажды… «Элен» решила выйти замуж, устроить, так сказать, свою женскую судьбу. Ее избранником оказался бургомистр местечка, расположенного километрах в пятнадцати от Галле. Я поздравил «Элен» и закручинился. Когда женщина-агент выходит замуж, можно ставить на ней крест как на агенте и тихо радоваться ее женскому счастью. «Элен», почувствовав мой негативный настрой, принялась утешать и ободрять меня, а в итоге внесла очень дельное предложение:

– Арнольд, давай привлечем моего мужа к сотрудничеству с нами!

– Давай! – согласился я. – Ты организуй мне встречу с ним. Проведу ознакомительную беседу, а там решим, что делать дальше.

Когда я в обусловленный час пришел домой к «Элен», ее супруг уже был там. Оба они стояли у накрытого стола и чему-то смеялись. Я вручил им цветы и поздравил их с законным браком. И тут «Элен» с места в карьер объявила, что ее муж завербован ею на идейной основе для сотрудничества с советской разведкой. Супруг, радостно улыбаясь, подтвердил факт своей вербовки. Мне ничего не оставалось, как поднять бокал за здоровье нового агента великой и непобедимой советской разведки. Оба они еще много-много лет работали с нами рука об руку.

Журналист «Франк», маленький юркий веселый человечек, который, как говорится, мог пролезть без мыла в любое отверстие, не был ни бабником, ни пьяницей, но однажды подзалетел. Поехал на какой-то слет репортеров в Берлин, познакомился там с прекрасной молодой женщиной, переспал с ней и заразился триппером.

– Позор! – кричал он, размахивая ручонками. – Ведь она же член СЕПГ! Как она посмела заражать триппером товарища по партии!

Внимание, читатель! Такую фразу может произнести только немец и никто более. А во всем остальном «Франк» был таким же человеком, как и любой из нас. Однажды мы отправились с ним в Берлин на дело. Поехали поездом: автобан был весь в гололедице. Время коротали в вагоне-ресторане. Нашим соседом по столу оказался весьма контактный и словоохотливый житель Западного Берлина. «Франк» быстренько выудил из него максимум необходимых сведений о нем и толкнул меня под столом ногой: смотри-ка, Арнольд, какой интересный человек! Я активно подключился к разговору, и через два часа, на подъезде к Берлину, мы с западником уже пили на брудершафт, а «Франк» обменялся с ним адресами и договорился о встрече. В итоге мы получили неплохого источника информации на Западе. Были у нас с «Франком» и другие удачные разработки, но обо всем ведь не расскажешь…

Старик «Альтман» жил на окраине шахтерского городка Айслебена. У него был большой дом и огромный яблоневый сад. Он потчевал меня превосходными яблоками всякий раз, когда я навещал его. С помощью «Альтмана» мы завербовали одного из его родственников, проживавших на Западе, и в дальнейшем использовали старика для поддержания связи с этим источником. «Альтман» был ровесником моего отца. Давным-давно, еще в начале тридцатых годов, он окончил консерваторию и почти всю жизнь преподавал музыку в разных учебных заведениях. Когда ему хотелось уесть меня, он садился за рояль и начинал играть. Поиграет-поиграет и спросит: «Чье это сочинение, молодой человек?» И сам же отвечает, укоризненно покачивая головой: «Рахманинова, молодой человек, Рахманинова». Были в его репертуаре и Скрябин, и Танеев, и Прокофьев. В конце концов, мне это надоело, и я обрушил на его голову кучу стихотворных цитат из произведений малоизвестных немецких поэтов. По специальности-то я филолог-германист. Тут «Альтман» и сел в галошу, после чего зауважал меня и перестал донимать музыкой. Был у него один пунктик: он постоянно просил, чтобы я устроил награждение его почетным знаком Общества германо-советской дружбы. Немцы очень любят всевозможные значки и носят их на самых видных местах. Осуществить пожелание «Альтмана» мне не позволяла одна заковыка: в деле агента лежала фотография, сделанная в бытность его секретарем фашистского райкома партии. «Альтман», молодой и стройный, одетый в форму штурмовика, стоял под портретом фюрера, вскинув руку в нацистском приветствии. Когда он довел меня до исступления своими просьбами дать ему значок, легализующий его лояльное отношение к великому старшему брату, я швырнул перед ним на стол это фото. Мы поругались, и мне пришлось передать его на связь другому сотруднику…

О своей агентуре я мог бы написать целую книгу. Почему я не пишу здесь о нашей западной агентуре? Потому что западные агенты были нам не друзьями, а, скорее, партнерами. Ведь очень немногих из них мы вербовали на идейной основе. Превалировали вербовки на морально-психологической и материальной основах. Идейные попадались не так уж часто. Это в мое время. А вот в двадцатые-пятидесятые годы, когда революции было еще далеко до пенсии, разведка только на идейных и держалась.

В период моей первой загранкомандировки мне доводилось встречаться с человеком, имя которого навсегда вписано в анналы нашей разведки. Этот человек неоднократно выступал с воспоминаниями перед сотрудниками окружного управления МГБ ГДР и перед нашим коллективом. Нас было мало, поэтому беседы его с нами носили совершенно непринужденный, доверительный характер. Радист Рихарда Зорге в Шанхае и Токио Макс Кристиансен-Клаузен был в то время вполне крепким коренастым пожилым человеком, любившим пропустить рюмку-другую хорошего коньяка. Он одевался со вкусом и носил аккуратный пробор седеющих волос. Мы старались не утомлять его расспросами, но кое-что из него все-таки выуживали.

– Как вы познакомились со своей женой? – спросил однажды кто-то из нас.

Видимо, этот вопрос вызвал у него какие-то приятные ассоциации. Он засмеялся, покачал головой и стал рассказывать:

– Это было очень давно. В двадцатые годы. Меня направили в Шанхай радистом к Рихарду. В мои задачи входило, в частности, поддержание связи с Хабаровском. Мне вручили радиостанцию, занимавшую огромный чемодан. Вот так-о-ой! Теперь смешно, а тогда лучшего агрегата свет не знал. Прибыв на место и устроившись на постой в недорогой гостинице, рекомендованной мне Центром, я попытался развернуть станцию в номере и, к своему ужасу, обнаружил, что не хватает места для антенны. Между тем приближалось время сеанса связи. Единственным выходом было протянуть антенну в комнату, расположенную надо мной. Я уже знал, что там живет примиленькая одинокая девушка, финка по национальности, рабочая какой-то шанхайской фабрики. Пошел к ней знакомиться. Она меня, конечно, сначала выставила. Так было принято в то время. Потом ничего, впустила. Я-то был в те годы парень хоть куда! Вскоре Анна стала моей женой. И до сих пор ею является. Всю жизнь помогала мне во всем. Начиная с той антенны.

– Как же вы сразу доверились ей?

– Так и доверился. Интуицией понял, что не продаст. У нее уже тогда было исключительно правильное классовое сознание. Рабочая косточка!

– Расскажите что-нибудь о Зорге.

– Да-а-а… Что же я должен рассказать?.. Рихард был заметный человек… Высокий стройный шатен с голубыми глазами… Всегда живой, энергичный… Блистал остроумием и эрудицией… Успех у женщин… Любил быструю езду на мотоцикле… Обладал завидным здоровьем, уникальным сердцем. Это сердце продолжало биться, когда Рихарда вынули из петли. Вот как! А вообще – не то я говорю… Надо было, наверное, начать с того, что он был гением, имел ум ученого-аналитика, и у него все получалось, за что бы он ни брался… А сила убеждения! Рихард мог почти любого убедить в правоте нашего дела. Он таких людей привлек к сотрудничеству, что историкам это всегда будет казаться немыслимым. Ведь к сорок первому году мы имели не резидентуру, а самую настоящую разведывательную организацию, насчитывавшую тридцать пять человек. Впрочем, именно наша многочисленность, возможно, и погубила нас. То же было с «Красной капеллой». В разведке нельзя так… В конце концов противнику удалось внедрить в нашу резидентуру провокатора.

– Вы лично часто выходили на связь с Центром?

– Очень часто. И оставался в эфире подолгу. За три последних года в Японии я передал в Центр около шестидесяти пяти тысяч слов. Вы, специалисты-профессионалы, должны понимать, что это такое. Очевидно, здесь кроется вторая причина нашего провала. Правда, мы поначалу не знали, что японцы закупили в Германии партию пеленгаторов. Когда узнали, было уже поздновато. Сейчас техника позволяет выстреливать в эфир за считаные мгновенья несколько страниц информации. Мы о таком и мечтать не смели.

– Вам нравилась эта работа?

– Нет. Эта работа не может нравиться нормальному человеку, ибо она противна человеческому естеству. Но я выполнял ее на совесть, поскольку она была необходима для победы нашего дела… Я – пролетарий. У меня хорошие руки. Они были даны мне для того, чтобы я делал ими нужные людям, полезные вещи… После Шанхая мы с Анной жили в Заволжье, недалеко от Саратова. Нам там дали дом с участком. Меня взяли на МТС механиком. Колхозники ко мне с большим уважением относились: я ведь что угодно починить мог. Зарплату хорошую положили. Нам там понравилось. Решили: останемся в этих местах навсегда. Начали обзаводиться хозяйством. Но вот однажды вызвали нас и велели срочно ехать в Москву к товарищу Берзину. Мы, разумеется, сразу сообразили, в чем дело. А через несколько месяцев я уже передавал из Токио первую шифровку Рихарда.

– Как вас завербовали?

– Никто меня не вербовал. Один из заместителей Тельмана по партии сказал, что я должен ехать в Советский Союз и что там я буду служить в разведке Красной армии. Для меня это была огромная честь.

– Какой же приговор вынес вам японский суд, товарищ Макс?

– Я был приговорен к пожизненному заключению. Анна – к семи годам. Однако сидеть пришлось не так уж долго: в сорок пятом американцы выпустили всех оставшихся в живых из тюрьмы. Деловые люди! Сразу предложили работать на них. Мы, само собой, отказались и попросили немедленно передать нас советским властям…

В 1977 году я познакомился на одном из приемов с легендарной «Соней» (Рут Вернер), которая была содержательницей явочной квартиры Рихарда Зорге в Шанхае, а затем работала в Польше, Швейцарии, Англии. Ей удалось побывать и радисткой, и рядовым агентом, и руководителем нелегальной резидентуры. В 1946 году связь с ней внезапно прекратили. Двадцать три долгих года таинственно молчала родная советская разведка. И вот в 1969 году, когда Рут уже жила в Восточном Берлине, ее вдруг пригласили в наше Представительство. Рут охватило волнение. Радость сменялась тревогой. От этих ребят можно ждать чего угодно, думала она. В Представительстве ей в торжественной обстановке вручили второй орден Боевого Красного Знамени. Первый, под номером 944, она получила из рук Калинина. Рут душили слезы. Она вспоминала тех молодых красноармейцев, которые провожали ее в Кремль в далеком 1938 году, и думала о том, что все они, вероятно, полегли на фронтах Отечественной, и своих боевых товарищей-разведчиков, которые сгорели в огне невидимого фронта, так и не получив никаких наград, хотя были достойны их более, чем она.

Рут Вернер, которой в 1977 году было уже семьдесят, запомнилась мне живой обаятельной женщиной, сохранившей полную ясность ума. От нее я получил на память книгу «Рапорт Сони». На титульном листе своих мемуаров Рут учинила глубокомысленную, чисто немецкую надпись: «Каждый автор при написании воспоминаний испытывает трудности: надо отобрать и обобщить главное, да к тому же еще нигде не наврать. Рут Вернер, 14 апреля 1977 года».

Помнится, и с Максом, и с «Соней» мы говорили о моральном аспекте разведки и сошлись в одном: джентльменом в разведке оставаться трудно, почти невозможно, хотя какой-то господин из СИСа и сказал, что разведка – это грязная работа и потому делать ее должны истинные джентльмены. Разведка – это война. Попробуйте остаться джентльменом на войне. Разведчик воспитан так, что он выполняет свою грязную работу во имя блага Отечества, во имя блага людей всей Земли. Помните у Высоцкого: «Грубая наша работа позволит вам встретить восход». Этот благородный идеал поддерживает разведчика в его деятельности, не позволяет ему опуститься, стать циником. Разведка – это сплошная ложь, сплошное коварство по отношению к противнику, но разве можно обвинять в коварстве или подлости Ганнибала, устроившего Канны римлянину Паулюсу, разве можно обвинять в коварстве и подлости наших генералов, устроивших Сталинград немцу Паулюсу?

Читатель имеет право спросить: оплачивались ли нами услуги немецкой агентуры? Да, оплачивались. Дело в том, что немецкая ментальность не позволяет немцу работать бесплатно. Он хорошо знает, сколько стоит его труд. Это советская агентура вкалывала на голом энтузиазме. В Германии такое не прошло бы. На оперативные расходы наш маленький коллектив тратил около ста тысяч марок ГДР (где-то около тридцати двух тысяч рублей советскими деньгами) в год. Были и валютные траты, иногда немалые. Конечно, эти деньги выдавались агентуре под расписки, а все расходы оформлялись в строгом соответствии с правилами финансовой отчетности. Каждый немец планировал свой семейный бюджет с учетом получаемых от нас сумм. Слухи о жадности и скаредности немцев – это миф. Немец расчетлив, экономен. Он вместе с женой планирует экономику своей семьи по меньшей мере на месяц вперед. Планируются и расходы, связанные с приглашением гостей. Если немец позвал вас в гости, то будьте уверены, что он накроет стол по первому разряду. А если вы завалились к нему без приглашения, то получите початую бутылку водки и вазочку с соломкой. Наверное, это правильно. Хотелось бы добавить к сказанному, что немцы достигли высочайших высот в области экономического развития своей страны только потому, что тщательно все планируют как на уровне семьи, так и на уровне родного города, земли, государства. Бывает, разумеется, и дурацкое планирование. Немцы планируют по-умному. Недавно умер мой старый друг, с которым я отработал в ГДР все три командировки. Умер на операционном столе. Сердце не выдержало, а если бы выдержало, он долго бы еще жил. Так вот: операцию, стоившую пять тысяч долларов, оплатил немец, знакомый моего друга. Это к вопросу о так называемой немецкой скаредности.

Читатель имеет основание задать такой вопрос: действительно ли отношения между советскими чекистами и немецкими друзьями были такими уж безоблачными, какими их рисует автор? Нет, они далеко не всегда были безоблачными. Имели место трения, случались и скандалы. Начну с истории трагикомической. В 1968 году, когда мы еще сидели в здании Галльского горотдела МГБ, из нашего холодильника стали одна за другой исчезать бутылки с представительской водкой. Запирать свой офис на ночь мы не могли: его убирали и протапливали немцы. Этой нехорошей информацией наш шеф поделился с заместителем начальника окружного управления МГБ подполковником Райхом. Тот воспринял неприятную новость очень серьезно. На другой день он вручил нам бутылку польской водки, обработанную невидимым порошком. Не прошло и суток, как бутылка исчезла. Тут же примчались сотрудники оперативно-технического отдела МГБ во главе с Райхом. Офицеров горотдела буквально согнали в клуб, усадили и предложили положить руки на стол ладонями вверх, после чего прошлись вдоль стола со специальной лампой. Руки вора засияли фосфоресцирующим светом. Он был немедленно арестован. Это происшествие оставило у меня на душе неприятный осадок. Между нами и сотрудниками горотдела пробежала кошка. Я сам слышал, как один из немцев совершенно серьезно сказал своему приятелю: «Советские друзья могут простить все. Одного они не прощают: когда у них воруют водку». Такое опять же мог сказать только немец.

В 1985 году произошло событие, о котором лучше не вспоминать. Но вспомнить придется. Один наш начинающий разведчик из небольшой резидентуры на севере ГДР получил от какого-то партийного функционера сообщение на Хонеккера. Немцы часто в доверительной форме рассказывали нам разные любопытные подробности о жизни и деятельности своего руководства. Сообщение показалось нашему сотруднику интересным, и он попросил функционера записать его информацию на пленку. Тот записал, а кассету с пленкой забыл на рабочем столе. Одна из его сослуживиц от нечего делать решила прослушать запись, а прослушав, пришла в ужас и доложила кассету по инстанции. Наш источник, будучи допрошенным, сразу раскололся. Его исключили из партии, а злополучную кассету отвезли в Берлин самому генсеку. Назревал грандиозный скандал. Мы боялись, что Хонеккер позвонит Горбачеву и попросит закрыть все наши резидентуры в окружных центрах. Однако до этого дело не дошло. Нас выручил Мильке. В жертву принесли только двух человек: сотрудника, допустившего грубый просчет, и его непосредственного начальника. Они были в течение суток откомандированы на родину и вскоре заменены другими офицерами внешней разведки. Руководитель Представительства КГБ в ГДР извинился перед Хонеккером во время возложения венков к памятнику советскому солдату в Трептов-парке. Генсек усмехнулся и махнул рукой: какие, дескать, мелочи! По правде сказать, Хонеккера в ГДР недолюбливали. Он допустил серьезные просчеты в экономической политике, вследствие чего снизился жизненный уровень населения. Любил часто и много говорить. Ему не хватало скромности и доступности старых коммунистов-тельмановцев, хотя он изо всех сил старался казаться и скромным, и доступным.

В том же 1985 году в Берлине проводилось много торжественных актов, посвященных празднованию 35-ой годовщины МГБ ГДР. Мне довелось быть на собрании сотрудников МГБ во Дворце Республики и слышать пространное выступление Хонеккера по поводу знаменательной даты. Хонеккеру было тогда семьдесят три года, но выглядел он бодрым, подтянутым, моложавым. Голос у него был высокий, звонкий. Говорил он длинными обтекаемыми периодами. Это была обычная политическая трескотня той эпохи. Слова генсека, влетев в одно ухо, тут же вылетали из другого, не оставляя в сознании даже малого следа. Так тогда говорили все лидеры стран социалистического содружества. Это был стиль времени. Наверное, они умели и по-другому, но такое никому не было нужно. Хонеккер во время процесса над ним доказал, что умеет говорить иначе. Его речь на суде была хорошо аргументирована и исполнена достоинства. Как и все мы, Хонеккер был грешником. Однако своим мужественным поведением в конце жизненного пути он искупил все грехи, какие были на его совести.

В 80-х годах, когда я уже сидел в Берлине и курировал линию внешней контрразведки во всех округах, мне представилась возможность судить об уровне сотрудничества между советскими и немецкими чекистами в разных регионах ГДР. Следует признать, что не везде этот уровень был достаточно высоким. Тут многое зависело и от личности секретаря окружкома партии, и от личности начальника окружного управления МГБ, и от личности старшего офицера связи КГБ. Я уже писал выше, что наши резиденты в округах, мягко выражаясь, не всегда полностью соответствовали своему предназначению, поэтому начальники окружных управлений МГБ иногда капали на них своему министру. Мильке, печально улыбаясь, говорил им: «Русские нам братья, а братьев не выбирают. Вы должны работать с такими партнерами, каких вам прислали советские друзья».

А как относился к нам рядовой немецкий обыватель? За полвека он привык к советским людям и относился к ним вполне лояльно. Приведу один только пример: моя дочь много лет ездила трамваем в школу через весь город. Она была в советской школьной форме, пионерском галстуке и носила на груди сначала пионерский, потом комсомольский значки. Ее ни разу никто не обидел. Летние месяцы дочь проводила в немецких пионерских лагерях, и я был уверен в том, что там с ней ничего не случится.

Возможно, немцы и полюбили бы нас, если бы не бесчинства наших военных. Случались драки, случались грабежи, случались изнасилования. Один эпизод прямо-таки поразил меня, видавшего виды человека, своим цинизмом. Советский прапорщик за солидные деньги продал немцу кусок танкового полигона под Магдебургом, продал, демобилизовался и спокойно уехал на родину. Весной немец разбил на «своей» новой земле сад, а через несколько дней его перепахали наши танки. Немец прибежал в советскую комендатуру, плача и потрясая филькиной грамотой, которую ему выдал прапорщик. Имели место случаи совершенно дикие. Как-то наши солдаты забрались ночью в подвалы кведлинбургского коньячного завода, расстреляли из автоматов двадцатитонную цистерну с коньяком, напились и утонули в коньяке. Обязан добавить, что наши бывшие союзники на той стороне безобразничали и продолжают безобразничать куда больше советских военных. Они богаче, а где деньги, там порок…

Есть в одном из моих альбомов старое фото: Вернер Фельфе, Хайнц Шмидт и я стоим в высокой траве на опушке леса. За нами голубые горы Гарца. Мы в светлых летних костюмах. Наверное, это был ясный теплый день. И настроение у нас хорошее, поэтому все мы улыбаемся. Мы еще молоды, здоровы и не ведаем, какие бури пронесутся над этими краями всего через полтора десятилетия.

В последние часы существования ГДР офицеры МГБ выносили в карманах из зданий своего министерства целые блоки картотек и другие материалы и передавали их нашим сотрудникам. «Берите, берите, – говорили они, – берите, чтоб не досталось противнику». Этим людям уже нечего было защищать, кроме чести. Разведчики ГДР просились в Союз вместе с семьями и агентурой. Нашему ведомству запретили оказывать какую-либо помощь нашим теперь уже бывшим друзьям. Мы сами летели в тартарары.

Сердцем мне жаль ГДР, хотя умом я понимаю, что Германия в конце концов должна была стать единой. Это было исторической необходимостью. Непонятны мне две вещи: почему Горбачев и Коль объединили страну таким варварским способом и почему объединение Германии осуществлялось исключительно за счет России, страны, вынесшей на своих плечах главную тяжесть войны с фашизмом и избавившей мир, да и самих немцев, от Гитлера?

В заключение хотелось бы вот что сказать. Германия – великая страна, а немцы – великий народ. Враги Германии и России на протяжении многих веков только тем и занимались, что сталкивали лбами немцев с русскими, и довольно часто это им удавалось. На потеху всему свету мы дрались друг с другом до озверения, доказывая, что русский и немец – лучшие в мире солдаты. Пока счет в нашу пользу: мы брали Берлин трижды, они Москву – ни разу. Однако нам, русским и немцам, двум самым мощным нациям Европы, надо навсегда забыть об этом. У русских есть то, чего нет у немцев, у немцев есть то, чего нет у русских. Я имею в виду наши национальные характеры. Мы прекрасно дополняем друг друга. Вместе мы неодолимая сила. Я никого не зову к созданию новых военных блоков. Я говорю о совместном труде во благо наших народов и всего мира. Наша работа в ГДР была не напрасной. Мы доказали всем, что можем и умеем не только жить, но и вкалывать рядом, плечо к плечу. Мы почувствовали взаимную симпатию и научились с полуслова понимать друг друга. Когда-то, в эпоху Петра и Екатерины, немцы оставили в России частицу своей цивилизации, в нынешнем веке мы оставили в Германии частицу своей. Это навсегда.

Поколения чекистов, работавших в ГДР на протяжении нескольких десятилетий, вымирают с катастрофической быстротой. Все мы старики, и если бы я не сочинил этого опуса, то его вместо меня сочиняли бы историки, а на исторические факультеты, как известно, людей, умеющих писать и говорить правду, не берут.

Ну вот и все. Напоследок скажу то, что сказал, завершая свой труд, пушкинский летописец: «Исполнен долг, завещанный от Бога мне, грешному…»

Книга вторая

Последняя анкета

Говорят, самое трудное в создании книги – это первая фраза. Она сложилась. Значит, можно начинать книгу. Значит, с Богом…

Вот и прошла жизнь. Как всегда. Как у всех. Это была обычная жизнь обычного человека. В детстве я не сидел на коленях у Сталина, как Юлиан Семенов, в зрелые годы не стал зятем Хрущева, как Аджубей, в старости не помогал Горбачеву разрабатывать основы нового мышления, как Яковлев. В жизни моей мне довелось видеть и слышать многих людей выдающихся и знаменитых. Однако я никогда не был близок ни с кем из них и не оказал заметного влияния на эпохальные процессы и события. В великой исторической драме мне была отведена роль всего лишь статиста. «Так зачем же ты взялся за перо? – могут спросить у меня. Разве тебе есть о чем рассказать? Разве у тебя есть, чему научить идущих вслед за тобой?» Я полагаю, что все это есть. Более того, считаю себя обязанным писать. Во-первых, потому, что храню в памяти очевидца более полувека истории моей земли. Во-вторых, потому, что, относя себя к числу людей порядочных, смогу воздержаться от вранья. В-третьих, потому, что, владея в достаточной степени русской речью, сумею грамотно и точно ответить на все вопросы моей последней анкеты. «Что еще за анкета?» – спросите вы. Обыкновенная анкета, личный листок по учету кадров, основной кадровый документ большинства совучреждений. Я таких в жизни заполнил десятки и ознакомился с сотнями заполненных другими. Вопросы анкеты будут главами книги. О! Я расскажу об интересных и капитально забытых или основательно перевранных событиях. Ведь жил я в жуткое и прекрасное время на земле горестной и радостной. Другого времени и другой земли я для себя не хочу. Прошу мне верить. Я некрещеный и не имею права, положа ладони на Библию, дать клятву, что стану писать правду, только правду, одну только правду. Я не могу поклясться Отечеством в том, что не позволю себе лгать, ибо того Отечества, которому я присягал на верность и служил, как умел, больше нет. И все-таки еще раз прошу верить мне. Я, хоть и некрещеный, но не нехристь. Я, хоть и отставной, но русский офицер. И хоть нет больше Отечества, но осталось пепелище на том месте, где оно было, осталась память о нем, а это уже кое-что. Итак, я начинаю заполнять мою последнюю анкету.

1. Фамилия ____________________________

имя Александр отчество Алексеевич.

Фамилия моя происходит от слова, которое есть во многих славянских языках и наречиях. Людей с такой фамилией полным-полно на Украине, в Белоруссии и в Польше, что давало основание и хохлам, и белорусам, и полякам считать меня своим.

Имя мое на Украине звучало как Олесь, Олесик. В России же меня звали то Шурой, то Сашей. Чаще, правда, Сашей. А в общем все это значит Александр, что переводится с греческого как защитник людей.

Отчество получено мною от отца, работавшего в момент моего рождения учителем в городке Красилове нынешней Хмельницкой области. Об отце, однако, разговор пойдет в другой главе.

2. Пол мужской.

3. Год, число и м-ц рождения 24 марта 1934 года.

Такое число проставлено в паспорте. В свидетельстве о рождении указана другая дата – 29 марта. Воспитавшая меня сестра моей матери настаивала на 24 марта, именно по ее инициативе эта дата и попала в паспорт. Вообще-то история с числом моего рождения – дело темное. 29 марта – день священномученика Александра, и моя бабушка, дочь и жена священников, не могла этого не знать. Может быть, я родился не 24, а 29 марта. Не исключено, что бабушка меня тайно окрестила.

Если мы заглянем в четырехкилограммовый немецкий справочник «Хроника XX века», изданный Вестерманном, то обнаружим, что 24 марта 1934 года ничего знаменательного в мире не произошло. Зато 1 марта короновался император Манчжурии Пy И, 8 – Гитлер открывал международную выставку автомобилей в Берлине, 9 – родился Юрий Гагарин, 20 – Конрад Генлейн основал фашистскую партию судетских немцев, а 29 – состоялась премьера фильма «Золото» с Гансом Альберсом в главной роли. В общем, месяц моего рождения был относительно тихим. Вроде бы и не горел недавно рейхстаг, и не гремел на Лейпцигском процессе Димитров, и не взрывался овациями в честь великого вождя ХVII съезд ВКП(б) – съезд расстрелянных победителей. Другие месяцы 1934 года были отмечены событиями куда более значительными. Взять хотя бы громкие политические убийства. Друг и соперник Гитлера Рём, друг и соперник Сталина Киров, австрийский канцлер Долльфус, король Югославии Александр, французский министр иностранных дел Барту. В том году много строили, смеялись и в который раз заново учились чтить память героических предков. Мир готовился к самой ужасной в истории человеческой бойне. Миру не нужны были слабые телом и духом. Не нужны были такие и нашей стране. И потому страна спасла челюскинцев и отлила первую звезду Героя. И потому засияли в витринах новенькими обложками «Петр Первый», «Педагогическая поэма» и знаменитая книга Николая Островского, поскакал по экранам «Чапаев» с занесенной для удара шашкой, запели о любви и счастье с других экранов Любовь Орлова с Леонидом Утесовым. В том году зажглись звезды на башнях Кремля. В том году появились на свет прекрасные женщины – София Лорен и Брижит Бардо.

4. Место рождения город Чернигов.

Любая женщина хочет, чтобы в момент появления на свет ее ребенка рядом с ней была мать. В 1934 году в Чернигове жила мать моей матери – бабушка Женя, вот почему я родился не в Красилове, где тогда проживали и работали мои родители, а в Чернигове.

Чернигов, сосед и младший брат Киева, – колыбель Руси. Именно здесь Россия, Украина и Белоруссия плавно переходят друг в друга. Тут топтал папоротник конь Ильи Муромца, посвистывал Соловей-разбойник, отсюда уходила на половцев Игорева рать, здесь, на Черниговско-Северской земле плакала Ярославна, тут учился и начинал свою литературную деятельность Гоголь, в красоте этих мест черпали вдохновение Шевченко, Глинка, Коцюбинский, Врубель, Ге, Довженко и многие другие.

Я всегда говорю о Черниговщине с любовью не только потому, что тут впервые увидел свет, но и потому, что эта земля на протяжении веков была родиной всех моих предков по линии матери.

Теперь Черниговщина злой волей мерзавцев-политиков с подлыми хитрыми рожами, раздувшимися от обжорства и пьянства, стала заграницей, и письма туда не доходят. Хорошо бы поместить здесь портреты этих людей, дабы потомки видели, что я не был голословным, характеризуя тех, кого грядущие поколения проклянут во веки веков.

5. Национальность украинец.

Что еще можно к этому добавить? Оказывается, можно и немало. Дело в том, что я вырос в России и при получении паспорта назвался русским. Тетя Вера, родная сестра моей матери, воспитавшая меня, ничего против этого не имела, хотя сама считала себя украинкой, и именно такая национальность была проставлена в ее паспорте. Мы жили тогда на Кубани. Тамошние казаки говорят по-украински, но считают себя русскими. У них очень развито чувство именно русского патриотизма. А в общем, они совершенно справедливо считают, что русские и украинцы – одна кровь, один народ. Как полагал хохол Гоголь: да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая пересилила бы русскую силу?! Тетя Вера, будучи учительницей русского языка, в одинаковой степени владела как русским, так и украинским. Она морщилась, немедленно внося коррективы, когда слышала, как я болтаю со своими приятелями на кубанском наречии украинского языка, и шлепала меня по губам, когда я по-южному смягчал звук «г», говоря по-русски. В русском она требовала от меня только московского выговора.

Русским я оставался до 36 лет, то есть до 1970 года, а в упомянутом году поменял национальность по указанию руководства. Деле было так. В июне 1970 года меня назначили на должность старшего оперуполномоченного Первого главного управления КГБ СССР, иными словами, я стал сотрудником центрального аппарата советской разведки. За плечами у меня уже было семь лет работы в периферийных органах ЧК, из них – четыре года в загранпредставительстве. Я считал себя достаточно опытным оперативным сотрудником, да так оно и было в самом деле. Однако мой первый московский шеф подполковник Туляков придерживался на сей счет иного мнения. После ознакомительной беседы он дал мне документ, исполненный им самим, заявив при этом, что я должен начинать свою деятельность в столице с постижения искусства подготовки оперативной документации. Его бумага, как он полагал, являла собой эталон министерского бумаготворчества. Меня такая постановка вопроса задела за живое. Я исправил в документе Тулякова все ошибки, подчистил стиль и молча вернул ему бумагу. Туляков был далеко не лучшим экземпляром чекиста старой закваски. Недостаток образованности с лихвой восполнялся в нем избытком жизненного опыта, помноженного на совершенно иезуитский нрав. На другой день он вызвал меня к себе и спросил, коварно улыбаясь:

– А уж не еврей ли ты?

– Нет, – ответил я. – Но почему возникли такие подозрения?

– Шибко ты грамотный!

– Я филолог. Быть грамотным – моя профессия.

Тулякова такое мое объяснение не удовлетворило. Он заявил обо мне в отдел кадров, и полетели запросы в Чернигов, а также по местам рождения моих родителей. Надо сказать, что такой интерес Тулякова к моей национальности не был случайным. Как раз в том году офицер КГБ Лялин, совершив предательство, провалил всю нашу Лондонскую резидентуру, а заодно и резидентуру ГРУ. Лялин, как поговаривали, оказался скрытым евреем. После этого случая евреев в разведку, да и вообще в органы старались не брать, хотя исключения иногда делались.

Через пару месяцев меня пригласил кадровик и объявил, что я по национальности украинец. Он велел впредь во всех кадровых и партийных документах указывать только эту национальность. Я выслушал данное известие с равнодушием, ибо с детства привык воспринимать русских, украинцев и белорусов как один народ.

6. Социальное происхождение служащий.

Я прямо-таки испытываю потребность добавить к этому единственному, очень емкому и вместе с тем почти ничего не значащему слову несколько страниц текста. Тут надо писать о родителях и вообще о предках, а также о среде, условиях, в которых проходило становление меня как личности. Но сначала пару слов о понятии «служащий». Сын министра, привыкший с детства к фешенебельной квартире, госдаче и курортам – служащий. Сын сельской учительницы, пробирающийся зимним утром по пояс в снегу к холодному нужнику, – тоже служащий. Вроде бы оба одинаковые. А так ли это?

Девичья фамилия моей матери – Иваницкая. Есть на Черниговщине большое село Иваница. Все Иваницкие оттуда. Украинский казак Петр Иваницкий, чья молодость пришлась на середину позапрошлого века, был лихим воином и хорошо послужил своей саблей России. Когда блестящие полководцы Екатерины отодвинули пределы далеко на юг и на запад, надобность в украинских казаках отпала. Более того, строптивые и драчливые, они стали занозой в теле империи. Поэтому часть из них матушка-государыня переселила к новым границам, а другая часть осела навсегда в родных краях, утратив постепенно все привилегии казачества. Старший сын Петра Андрей принял духовный сан. У Андрея было два сына – Маркел и Максим, а также дочь, имя которой мне неизвестно.

Маркел стал священником. О нем я знаю лишь то, что он был моим прапрадедом.

Максим Иваницкий был яркой личностью. Блестяще окончив Черниговскую духовную семинарию, отказался от предложенного ему места священника при черниговском кафедральном соборе, а также от поступления в Киевскую духовную академию. Предпочел стать актером. Писал бунтарские стихи. Был знаком с декабристами, с И. П. Котляревским, играл в одной труппе со Щепкиным. Подвергался преследованиям со стороны властей. Вынужден был долгие годы прожить в селе Мезин Коропского уезда Черниговской губернии под надзором урядника и священника.

Дочь Андрея Петровича Иваницкого доводилась родной бабкой человеку, чье имя навсегда вошло как в историю революций, так и в историю науки. Имя этого человека – Николай Иванович Кибальчич. Это тот самый народоволец Кибальчич, который сделал бомбу, убившую Александра II, и разработал в мире проект космического аппарата с реактивным двигателем. Кибальчич рано потерял мать и воспитывался в семье Максима Иваницкого. От него будущий «химик» «Народной воли» получил революционный заряд на всю жизнь. И не случайно под именем Максима Иваницкого Кибальчич жил в Одессе и Петербурге, находясь на нелегальном положении.

Сын Маркела Иваницкого Николай, хоть и приходился Н. И. Кибальчичу двоюродным дядей, был старше него всего на два года. Они вместе учились в духовном училище и до ранней гибели Кибальчича оставались добрыми друзьями. Даже в одну девушку влюбились. Звали ее Катюша Зенькова. Портрет Катюши вклеен в мой семейный альбом. Лицо ее прелестно. Им можно любоваться без устали. На фотографии есть пометка – 1875 год.

Николай Маркелович Иваницкий и Екатерина Ивановна Зенькова стали моими прадедом и прабабкой. Прадед мой после окончания духовной семинарии некоторое время работал учителем и только к тридцати годам стал священником в селе Пальчики Сумской области, где и закончил свои дни.

Первенца своего – моего будущего деда – супруги Иваницкие нарекли Рафаилом. Ну и угораздило же их! Старшая дочь Рафаила, моя тетя Вера, которая большую часть прожила среди казаков донских, ставропольских и кубанских, натерпелась от своего отчества, как говорится, под завязку. Я много раз слышал, как она со слезами в голосе рассказывала знакомым, что Рафаил – это не простой ангел, а целый архангел и что он в ангельской иерархии старше Николая-угодника, что в российском императорском флоте был броненосец «Святой Рафаил», который утоп при Цусиме, что в одной из новелл Константина Федина главный герой – игумен монастыря отец Рафаил и т. д. и т. п. В ответ на все эти тетины россказни казаки только улыбались да качали головами, продолжая считать тетю еврейкой и, хотя относились к ней и к ее образованности с большим уважением, в «свои» никогда не принимали.

Дед мой родился под сенью виселицы народовольцев. Его родителей жандармы замордовали тогда допросами. Все докапывались, не помогал ли чем прадед Кибальчичу. Для Катюши допросы эти не прошли бесследно, и Рафаила она родила семимесячным. Мой дед приходился Кибальчичу троюродным братом, значит, я ему троюродный внук. Седьмая вода на киселе, а все ж родня. И потому портрет знаменитого бунтаря и ученого нашел почетное место в моем альбоме.

Рафаил пошел по стопам родителя. Окончив семинарию и приняв духовный сан, получил место священника в уездном городке Козельце, который расположен на большой дороге как раз посредине между Киевом и Черниговом, в шестидесяти верстах от того и другого. В 1904 году Рафаил женился на Евгении Ивановне Яснопольской, дочери человека тоже духовного звания. Будущая моя бабушка, судя по фотографиям, была девушкой прехорошенькой. Рафаил жил в Козельце до конца своей недолгой жизни. Служил он там и простым священником, и законоучителем в местной прогимназии, и протоиереем в храме Рождества Богородицы. Собор этот цел и сейчас. Он вместе с колокольней парит над утопающим в садах Козельцом, ведущим счет своим годам со времен Киевской Руси. Дед Рафаил, насколько мне известно, вел жизнь, достойную доброго христианина. Во время первой русской революции он каким-то образом предотвратил в Козельце еврейский погром. В 1918 году спрятал от петлюровцев в своем доме комиссара-большевика. По этим причинам новая власть относилась к нему вполне лояльно. Умер он от тифа в 1920 году. Перед смертью благословил семью, стоявшую у изголовья, попросил старшую дочь Веру не оставлять в беде младшую – Лидию.

Прадед Николай Маркелович Иваницкий намного пережил старшего сына. Смерть нашла его в 1933 году в бедной церковной сторожке, голодного и обобранного до нитки собственными прихожанами, коим он полвека отпускал грехи. Он не дожил до моего рождения нескольких месяцев. Ему было 82 года. Прабабушка моя Екатерина Ивановна умерла двумя годами раньше. Помнят ли в Пальчиках моего прадеда? Вряд ли. Много воды утекло. Но пусть знают жители этого села, что Николай Иваницкий был не только честным духовным пастырем, но и искусным садоводом. Многие сорта плодово-ягодных культур завезены в Пальчики им.

После смерти деда Рафаила семья его впала в крайнюю нужду. Имевшееся золотишко и другие ценные вещи быстро сожрали торгсин да спекулянты. Вера, успевшая кончить четыре класса гимназии, поступила в педучилище и в восемнадцать лет стала учительницей начальной школы. Младшую сестру взяла к себе.

Моя мать, Лидия Рафаиловна Иваницкая, как и все ее родичи, училась прекрасно. В 1929 году она легко поступила на филологический факультет Киевского пединститута. Казалось, все складывается хорошо. Но тут начались знаменитые классовые чистки. Осенью того же года маму исключили из института как дочь священника. Недолго думая, мама пошла на берег Днепра и бросилась в холодную воду. Добрые люди ее вытащили и откачали, но она сильно простудилась. Простуда дала осложнение на сердце, которое с тех пор не давало ей покоя до конца ее очень коротенькой жизни. После попытки самоубийства институтское начальство сжалилось над мамой. Ее снова приняли в студенты, но только не на филологический, а на биологический факультет, который тогда еще не был столь идеологизированным, каким стал в тридцатые и последующие годы. Подготовка учителя средней школы продолжалась в то время всего три года. В 1932 году мама окончила пединститут и была направлена учителем биологии в одну из школ уже упоминавшегося мною городка Красилова. Тут-то она и познакомилась с моим отцом.

Об отце я знаю немного. Дед мой по отцу жил с женой в деревне Липки Корнинского района Житомирской области. В молодости служил в лейб-гвардии в Петербурге. Происходил по слухам из окрестьянившихся шляхтичей, что не позволяло ему ни подняться до уровня сельского мироеда, ни податься в батраки. Поэтому к известному Великому перелому он пришел крестьянином-середняком и раскулачиванию не подвергся. Сыну его как представителю победившего класса была при новой власти обеспечена зеленая улица. В 1932 году он без проблем окончил филологический факультет Винницкого пединститута и получил назначение в ту же самую школу, куда попала по распределению мама. Поженились они весной 1933 года. И вот передо мной их фотография, сделанная в день регистрации брака. Мои родители красивы. У них открытые, одухотворенные, не омраченные горем лица. Если бы они только знали, какая судьба уготована им!

Моя мама умерла, когда мне было полтора года, а ей 23. Тетя Вера говорила, что от воспаления легких. И сердце было слабое. В 1936 году отец женился вторично на красивой девушке по имени Ядвига, тоже учительнице. А еще через год отца арестовали. Так я остался круглым сиротой.

Арест отца и обыск в нашей квартире я проспал. И слава Богу. Последующие несколько месяцев моей жизни протекали в доме отцовых тестя и тещи. Детей в этой семье было много. Братья и сестры мачехи приняли меня в свою компанию сразу и без церемоний. Никто из них ни разу не обидел меня. Я думаю, что в данном случае мне просто повезло, и я попал в семью хороших людей. К чести Ядвиги надо сказать, что она, будучи очень красивой женщиной, ждала отца до тех пор, пока не получила официального извещения о его смерти. Такая бумага пришла лишь после войны, а умер отец в 1942 году в одном из лагерей Гулага, расположенном в Республике Коми. Было ему тридцать три года.

В 1990 году, в день ухода на пенсию, я зашел к своему кадровику и попросил его показать мне справку на отца. Кадровик почесал затылок, крякнул, но достал-таки заветную папку из моего личного дела. Это было коротенькое заключение, написанное сотрудником Хмельницкой прокуратуры уже в 50-е годы. В заключении говорилось, что в тридцатые годы троцкистской организации в г. Красилове не существовало, и потому отец не мог быть участником такой организации, следовательно, он подлежит реабилитации. Справку о peaбилитации отца добывала тетя Вера. Она вручила мне этот столь много значивший для меня документ в 1957 году. Но между 1937 и 1957 годами пролегли двадцать лет, и все эти двадцать лет мне приходилось врать при сочинении автобиографий и заполнении анкет. Врать приходилось тете Вере, ее мужу Николаю Ильичу и еще миллионам других наших сограждан.

После ареста отца мои родственники стали прикидывать, что со мной делать дальше. Ведь я был не просто живым существом, я был сыном врага народа и, значит, мог принести людям, меня приютившим, массу неприятностей. Не знаю, почему родители отца не взяли меня. Может, побоялись, что старые уже и не успеют поставить малого пацана на ноги. Бабушка Женя жила в коммуналке с матерью и сестрой. У них не было лишнего места. Оставалась еще тетя Вера.

И теперь я чувствую себя обязанным рассказать об этом человеке, сыгравшем в дальнейшей судьбе роль весьма значительную, если не определяющую. Тетя Вера, как я уже писал выше, начала работать с восемнадцати лет. В этом же возрасте вышла замуж. По большой любви, между прочим. Через год у нее родилась дочь Люся. Моя двоюродная сестра умерла в двенадцать лет от скарлатины. Это было тяжелейшим ударом для тети Веры. Больше она не могла иметь своих детей, поэтому постоянно занималась воспитанием чужих. С родственниками мужа отношения у нее сразу не сложились. Муж был коммунист, брат его работал в ЧК. Дочь попа не пришлась им ко двору. Она отрицательно влияла как на карьеру мужа, так и на карьеру его брата. В итоге – серия стычек и разрыв. В конце 20-х годов тетя Вера работала ответственным секретарем в козелецкой районной газете. На работе ее ценили. Она была абсолютно грамотна и обладала журналистской жилкой. Такие люди тогда на дороге не валялись. Однако, в конце концов, кто-то вспомнил о тетином происхождении, и редактору было предложено уволить дочь священника из партийного органа массовой информации. Редактор уволил ее по собственному желанию с блестящей характеристикой. Тетя Вера сообразила, что надо уехать далеко-далеко, туда, где ее никто не знает. Оставив дочь у бабушки Жени, она поехала в Киев и села там вечером на первый подвернувшийся поезд, а на следующее утро проснулась в большом красивом городе, привольно разбежавшемся по крутым холмам над тихой широкой рекой. Это был Ростов-на-Дону. В Ростове тетя сразу устроилась в какое-то издательство. Это была хорошая работа. Платили неплохо и продовольственные карточки давали. Да и город был теплый, приветливый, зеленый, щедрый дарами юга. Одним словом, можно было начинать новую жизнь. А почему бы и не начать ее сызнова, если тебе только двадцать пять лет? Ан нет! Тетя Вера была слишком грамотным корректором, и ей стали поручать самую ответственную работу. Вопрос стал о допуске к секретам. Тут ЧК и занялась тетиной проверкой. Ее моментально вывели на чистую воду и потихоньку уволили снова по собственному желанию и снова с блестящей характеристикой. Тетя Вера несколько дней бродила по Ростову с мыслью о самоубийстве, но потом вспомнила, что у нее есть еще одна специальность – учительская. Она зашла в областной отдел народного образования, рассказала там все как есть и попросила направить ее на работу в какой-нибудь медвежий угол, где о ней никто никогда не вспомнит. Медвежий угол для нее нашелся быстро. Это было село Миллерово. Не следует путать его с городом Миллерово на севере Ростовской области. Сельцо это расположено не так уж далеко от Ростова и других городов, но в те годы являло собой место достаточно дикое. Самым мощным культурным очагом в нем была начальная школа, которая с минуты на минуту могла превратиться в семилетнюю.

Вслед за тетей Верой в Миллерово приехал Николай Ильич Казачок, тоже лишенец. Отец его был то ли царским, то ли белым офицером, а мать происходила из семьи купца второй гильдии. Николай Ильич встречался с тетей еще в Козельце. Однажды ночью кто-то разбросал по городу антисоветские листовки. Николая Ильича арестовали. Тогда тетя пошла в ЧК и наврала, что он ту ночь провел у нее. Его отпустили. Этот эпизод сблизил их еще больше. Когда тетя уехала в Ростов, они начали переписываться, а в Миллерово решили пожениться. Голодный и холодный 1932 год стал годом их счастья.

Вот и закончил я повесть о своей родне, попавшей под каток революции и частью погибшей, частью уцелевшей для того, чтобы верой и правдой служить новой власти, а точнее, не новой власти, но прежнему и вечному своему Отечеству. Родина! Непутевая ты, моя Родина! За что же так беспощадно карала ты нелюбимых детей твоих?! Помни: дети твои никогда не держали на тебя зла. Они любили тебя всякую. Они согревали и спасали тебя, расхристанную, поруганную, недужную, они плакали от счастья, когда была ты в зените могущества и славы, они спасут тебя снова и снова, куда бы ни увлекли тебя сукины сыны, ставшие волею судеб твоими правителями.

Если бы кадровик, оформлявший меня на службу в ЧК, знал о моих предках всю правду, впервые изложенную на этих страницах, то последние волосы на его лысине встали бы дыбом от ужаса! «Кого же это мы берем в святая святых?» – завопил бы он. И зря! От казака Петра Иваницкого пошла по Руси целая плеяда учителей, врачей, инженеров, ученых, священнослужителей, военных. Я могу поклясться, что ни одного предателя среди них не нашлось. Предатели рождаются от босяков, не помнящих отцов и дедов своих и проигрывающих уркам на крышах вагонов последние трусы, а также от чужаков, для кого Россия не кожа, которую нельзя сбросить, а очередной модный костюм, легко заменяющийся другим, более изысканным и богатым.

Далее речь пойдет преимущественно обо мне самом. С четырех лет я хорошо помню себя и все, вокруг меня происходившее. С той поры я не нуждаюсь более в услугах посторонних лиц для воспроизведения фактов моей биографии и тех событий новейшей истории, очевидцем которых мне довелось стать…

Есть в приазовских степях маленькая станция Матвеев Курган. Я проезжал здесь около сотни раз и всегда подходил к окну, чтобы увидеть приземистое строение вокзала, а если случалось так, что поезд останавливался, я спускался на перрон и шел к тому месту, где в марте доисторического 38-го года бабушка Женя оставила меня около чемоданчика в потертом матерчатом чехле, оставила, чтобы отыскать тетю Веру, которая должна была увезти нас отсюда в Миллерово. Мимо меня ползет грузовая платформа, а на ней, как дрова, покрытые брезентом, штабелями уложены совершенно одинаковые памятники одному и тому же человеку. Правая рука у памятника заложена за борт военной куртки, левая висит вдоль туловища. Все памятники покрыты серебристой краской. Я уже знаю, что это Сталин. И что он у нас самый главный. Но мне еще неизвестно, что, пока я отсиживался в Красилове, на одной шестой Земли победил социализм, что последним врагам его именно сейчас в подвалах Лубянки доламывают последние кости: второго марта начался процесс над остатками ленинской гвардии во главе с Бухариным и Рыковым, а пятнадцатого марта их уже пустили в распыл. В эти же дни вермахт ввалился в Австрию, и началось поглощение Европы нацистским удавом, в эти дни рушилась и захлебывалась в крови под фашистскими бомбами красавица Барселона, а испанская революция корчилась в предсмертных судорогах, в эти дни началось победное шествие по экранам мира немецкого приключенческого фильма «Индийская гробница», а великий акын Джамбул сложил такую песню:

Кто барсов отважней и зорче орлов? —

Любимец страны, быстроглазый Ежов!

И сыпались, сыпались густым дождем листовки на главные магистрали и площади Москвы – это папанинцы вернулись с Северного полюса.

Миллерово в 1938 году уже не являлось медвежьим углом в полном смысле этого слова. Оно было электрифицировано. В клубе пару раз в неделю крутили фильмы. Открылась библиотека. Очагом культуры была школа-семилетка, где директорствовала и одновременно преподавала русский язык и литературу тетя Вера. Ее муж Николай Ильич преподавал в той же школе математику и физику. Коллективизация осталась далеко позади, и крестьяне начали потихоньку втягиваться в новый свой хозяйственный быт. Жизненный уровень сельского населения в то время был достаточно высоким. Во всяком случае, голодных и раздетых среди своих сверстников я не встречал. Обстановка в стране и в данной конкретной деревне была стабильной. Тетю Веру и дядю Николая Ильича в 38-ом году уже никто открыто не шпынял их происхождением. Дело в том, что в 1936 году была принята новая Конституция Советского Союза, написанная прекраснодушным и восторженным идеалистом Бухариным. Эта самая демократическая конституция XX века, а скорее всего – самая демократическая конституция в человеческой истории, осталась в большинстве своих статей пустым звуком. Но кое-что и выполнялось. Сталин сказал: «Сын за отца не отвечает». Многие восприняли это с удовлетворением и в буквальном смысле.

Три с половиной года, проведенные в Миллерово, были самой безоблачной порой в моей жизни. Дом у дяди и тети был просторный и по тогдашним понятиям хорошо обставленный. Все мы были хорошо одеты, нормально питались. Из Ростова мне привозили дорогие игрушки, конфеты, мандарины. Оторванности от Большой Земли не чувствовалось. У дяди был мощный радиоприемник, который работал без умолку, когда дома были взрослые. Выписывалось много газет и журналов. В доне царил культ хорошей книги. Книг у нас было много. Правда, в основном я видел вокруг себя в детстве книги для взрослых. И самой главной из них была Книга книг. Священное Писание многих поколений советских людей, в том числе и моего, – «Краткий курс истории ВКП(б)». Ее написал Миней Губельман, известный партии и народу под псевдонимом Емельян Ярославский. Нельзя сказать, чтобы «Краткий курс» был сплошной ложью. Он был лживым в той степени, в какой лжив любой без исключения учебник истории. Помимо прочей лжи, в нем весьма тенденциозно подавалась роль Сталина и его окружения в русском революционном движении и в партийном строительстве. Этой книгой Ярославский купил себе жизнь. Написана она была просто, доходчиво, я бы даже сказал, талантливо. Иногда автор поднимался до высот подлинной поэзии. Взять хотя бы пророческую легенду об Антее, которого Геракл задушил, оторвав его от матери-Земли, питавшей героя силой. Пророчество это сбылось в наши дни. КПСС погибла, когда ее вожди, холеные, спесивые, зажравшиеся, коррумпированные, полностью обуржуазившиеся, оборвали последние нити, которые связывали партию с народом. Позднее «Краткий курс» стали приписывать великому вождю и включать в полное собрание его сочинений. Вообще-то Сталин имел некоторое касательство к написанию этой книги. Его работа «О диалектическом и историческом материализме» вошла в «Краткий курс» четвертой главой. Работу Губельмана изучала в специальных кружках вся страна. Изучение продолжалось два года. Потом все начиналось сызнова. Я в молодости многие страницы «Краткого курса» знал наизусть. Правда, значительная часть населения державы сильно спотыкалась о четвертую главу. Эта часть в любой державе весьма многочисленна. Она не замечает смены режимов, не принимает участия в референдумах, любит фильмы про богатых, которые тоже плачут, собирает деньги на памятник Веронике Кастро и при любом общественном укладе чувствует себя достаточно комфортно. Это как раз те самые люди, о которых мудрец сказал: они живут лишь только потому, что каким-то образом ухитрились родиться. «Краткий курс» имелся почти в каждой семье, и лежал он на самом почетном месте. У дяди и тети эта не очень толстая книжка в скромном картонном переплете серо-зеленого цвета бала небрежно брошена на середину письменного стола в гостиной около вазочки с цветами.

Был ли в те годы у взрослых постоянный страх, что за ними придут? Вскоре после того, как я приехал в Миллерово, ежовщине пришел конец, самого Ежова расстреляли, кое-кого выпустили из мест заключения, и страх несколько поослаб. Но определенная опаска у того поколения осталась навсегда. Имена Сталина и Берии тетя и дядя произносили шепотом, озираясь по сторонам. С родственниками своими, оставшимися в живых, восстановили связь только в пятидесятые годы. О моих родителях тетя рассказывала, что они погибли в автоаварии. Мне было валено говорить то же самое, и я до 1957 года никому из своих самых близких друзей не рассказывал правды об отце. Тут я должен помянуть добрым словом тогдашнего начальника отделения НКВД нашего района. Он быстро докопался до того, чей я сын, и сказал тете Вере: «Правильно сделали, что взяли мальчишку. Ничего не бойтесь. Об этом будем знать во всей Ростовской области только мы с вами».

Тетя с дядей часто уезжали по делам в райцентр или в Ростов. Тетя была депутатом то ли районного, то ли областного Совета, дядя повсюду искал наглядные пособия и приборы для школьных предметных кабинетов, а они у него были не по чину богаты. Деньгами школе помогал председатель колхоза. Школу планировали в 1941–1942 годах сделать десятилеткой, и к этому тетя как директор готовилась заблаговременно и очень тщательно. Сама она поступила на заочное отделение историко-филологического факультета в Ростовский пединститут. Дядя учился тоже заочно на физмате университета.

Тетя Вера и дядя Николай Ильич вели в своем селе большую просветительскую работу: воевали с неграмотностью, читали лекции на общеобразовательные темы, организовывали вечера, посвященные великим писателям. Иногда тетя устраивала громкие читки и брала меня с собой в клуб. Она читала колхозникам «Капитанскую дочку» и «Белеет парус одинокий», всякий раз делая перерыв на самом интересном месте. Зал всегда был полон. Как они слушали! А ведь это были в основном люди среднего возраста. Приходили и совсем пожилые. Однажды я спросил у тети:

– Зачем ты читаешь им? Разве они сами не могут прочесть этого?

– Могут, – ответила тетя, – только по складам. Они ведь почти неграмотные. Но когда-нибудь мы научим их всех читать бегло.

Учились тогда все. Это была стихия, захватившая страну. За двадцать лет новая власть построила 20 000 школ. Это больше, чем было построено за предыдущие двести лет. Вузов в Советском Союзе за те же двадцать лет открыли в семь раз больше, чем их было в дореволюционной России. По уровню образованности мы уверенно выходили на первое место в мире. Французский премьер Эррио сказал тогда: «Наука стала кумиром новой России». И это соответствовало действительности. У меня могут спросить: а как же Вавилов и другие? Страшны эти потери. Однако, несмотря ни на что, приобретения были весомее потерь.

Я полагаю, что победное шествие культурной революции стало основной причиной того, что мои родственники простили новой власти свои обиды и приняли всю революцию целиком. Приняли и поверили в нее. Ужасы Гулага были известны только тем, кто там сидел. Немногие вернувшиеся молчали как рыбы. Об истинных масштабах репрессий знал малый круг посвященных. Знал и тоже молчал десятилетия.

Как же должен относиться к революции я сам? Ведь Советская власть лишила меня родителей и на протяжении всей моей жизни относилась ко мне с некоей долей подозрительности. Об этом я еще напишу подробнее в последующих главах. Да, революция оставила меня круглым сиротой, но она же дала мне самое дорогое – жизнь. «Как так?» – спросит читатель. Очень просто. Не случись революции, моя мама, дочь весьма состоятельных родителей, никогда не вышла бы замуж за моего папу, сына бедняка. Тетя Вера рассказывала, что как Николай Маркелович Иваницкий, так и родители бабушки Жени в день рождения обязательно дарили каждой из своих внучек по десять золотых червонцев. Это помимо обычных подарков. Уверен, что отцу моему ничего подобного не дарили. Конечно, не будь революции, у моей матери, возможно, все равно родился бы сын, но это был бы уже не я, а кто-то иной. Другая сторона вопроса заключается в том, что революции своей Россия ждала сто лет. Она ее выносила, выстрадала. А то, что протекала наша революция так жестоко и дико, виноваты мы сами, русские. Такой уж мы народ. Революция была продолжением бунтов Стеньки и Пугачева. Чего же вы хотели от нее? Я прощаю революции всю боль, какую она мне причинила, и скорбно склоняю голову над ее могилой.

Тетя Вера и дядя Николай Ильич были хорошими учителями. Я говорю так потому, что в 40-е годы сам у них учился. Они и воспитателями были хорошими. Потому ученики их не забивали, писали им, заходили в гости. Почти все учителя миллеровской школы в прошлом учились у них. Я пошел в первый класс тоже к бывшей их ученице. Особенно мне запомнились красавцы-командиры Красной армии с кубарями в петлицах. Это были рослые, физически сильные степные парни. Это было поколение, заслонившее собой страну в годину войны. Мало кто из них остался в живых. В 1947 году тетю Веру разыскал кто-то из коллег по работе в миллеровской школе. Помню, как тетя плакала, читая письмо, полученное будто из прошлого. В письме сообщалось, что в 1942 году девять бывших учащихся миллеровской школы во главе с Иваном Яровым, которого я хорошо помню, создали в тылу у немцев подпольную организацию. Никакого существенного ущерба оккупантам эти мальчишки не успели нанести. Немцы их быстро переловили и уничтожили всех до одного. Тетя Вера эту весть пережила очень тяжело. Она все снова и снова вспоминала, как прекрасно Ваня Яровой читал наизусть «Песню о Соколе». Даже поэму написала о своих учениках – героях Сопротивления. Поэму эту никто не напечатал, а черновик во время наших переездов был утерян. Мертвый Сокол, ощипанный и оплеванный, выброшен теперь на корм собакам. Победоносные ужи, обвивая своими скользкими телами микрофоны и телекамеры, поднимая маленькие плоские головки с газетных полос, глумливо шипят, издеваясь над памятью павшего героя. О, им неплохо заплатили, этим ужам! Им тепло и сыро! Как хорошо, что тетя Вера не дожила до наших похабных дней! И все-таки я прощу тебя, гориллоподобный парень с пустыми глазами и неподъемной сумкой через плечо, несущийся невесть куда по делам своих коммерческих структур, я прошу тебя: остановись и вспомни, что ты человек и что ты русский!

Круг моих друзой в раннем детстве был весьма ограниченным. Со двора мне отлучаться не разрешали, а когда не было бабушек, вообще запирали одного дома. Такие дни я проводил в гостиной среди книг и игрушек, незаметно для всех научившись читать. У меня были кубики с картинками и буквами. Похожие кубики и теперь делают для дошколят. Вот из таких кубиков я и научился складывать слова, а затем перешел к чтению книжек. Однажды дядя, сидя за обеденным столом, читал областную газету «Молот». Глядя через его плечо на крупные заголовки, я прочел: «Прокурор». Дядя опешил.

– А ну-ка это прочти! – попросил он.

Я прочел.

– А это, а вот это!

Я прочел все, что он просил.

– Быть тебе прокурором, – сказала, смеясь, тетя Вера, а дядя накинул плащ и отправился в школу, откуда принес букварь, который я тут же прочел от корки до корки вслух своим изумленным родственникам.

Забегая вперед, скажу, что прокурором я не стал. Наоборот, значительную часть моей жизни мне пришлось нарушать законы. Правда, это были законы чужих стран…

Войну ждали все как неизбежность, и все знали, с кем будем воевать. И ненавидели фашизм, несмотря на политические игры, затеянные Сталиным и Гитлером. Войны не ждали 22 июня 1941 года. Думали, она придет позже. Я хорошо помню тот день. Он выдался погожим, жарким. С утра мы остались дома вдвоем с бабушкой Женей, которая в то время гостила у нас. Тетя с дядей уехали на курорт. В полдень бабушка разожгла на веранде керосинку и стала разогревать обед. Я играл во дворе. Радио было выключено. Мы включали приемник только с дядиного разрешения. Пришла соседка и без всякой паники пересказала нам основные положения выступления Молотова. Все мы по дурости не вполне осознали серьезности момента. Бабушка занервничала только потому, что бомбили Киев, а ее Чернигов совсем рядом. Соседка ее успокоила, заявив, что немцу все равно скоро крышка. Так якобы сказал товарищ Молотов. Мы пообедали и продолжали заниматься своими делами. Однако вечером появились вернувшиеся с ростовского вокзала тетя с дядей, которые популярно разъяснили нам, что война будет тяжелой и кровавой и что всех нас ждут суровые испытания. Бабушка, маленькая и шустренькая, начала собираться домой, в Чернигов.

В первом классе я проучился всего месяц с небольшим. Обстановка становилась все более тревожной. Приближался фронт. Однажды темным дождливым октябрьским вечером около нашего дома остановилась целая вереница повозок, набитых домашним скарбом и людьми обоего пола, молодыми, старыми и малыми. Через минуту все наши комнаты заполнило районное начальство с семьями. Кто-то сказал, что немцы то ли прорвались, то ли высадили десант и Ростов дал указание эвакуировать наш район, расположенный на западе области. Дядя пошел к председателю колхоза договариваться насчет лошадей. Ему быстро выделили крепкую телегу и тройку лошадей. С ними дядя умел управляться. Кроме того, у него были хорошие руки мастерового человека. За ночь он превратил нашу телегу в цыганскую кибитку. Тетя между тем собирала и укладывала в телегу саже необходимые вещи. Пока тетя с дядей работали, приезжие спали вповалку на полу по всему нашему дому. Я в последний раз задремал в своей кроватке. Выехали на рассвете. Мне поначалу все это даже правилось. Я был еще слишком глуп и плохо представлял перспективу своей дальнейшей, жизни. Я не понимал, что в то октябрьское утро оборвалось навеки мое короткое детство и мне придется вместе со взрослыми испить до дна огромную чашу огромного горя, выпавшего на долю моей страны и моего народа.

Путь наш лежал на восток, к Дону. Ехали через Новошахтинск и Шахты в направлении станицы Раздорской. Казалось, вся страна сдвинулась с места. Вереница повозок змеей петляла по холмам Донецкого кряжа от горизонта до горизонта. Вдоль обочин дороги брели стада коров и овечьи отары. Вперемешку с людьми и животными отступала армия. Сначала ехали, стараясь не терять из вида своих, но через двое суток потерялись в гигантском водовороте повального бегства, потерялись навсегда. Ночевали в шахтерских городках и поселках. Принимали нас рабочие хорошо, доброжелательно, сострадательно. Когда кончился Донбасс и начались казачьи поселения, обстановка резко изменилась. Мы почувствовали, что попали во враждебную среду. В Раздорах нас никто не пустил на ночлег. Простоволосая казачка гналась за нашей повозкой и, потрясая кулаками, орала во весь голос: «Коммунисты проклятые! Вот напеку из последней муки блинов и буду немцев встречать! У жиды-ы-ы!» Кто-то из мужиков остановил и увел ее. Так впервые в жизни меня обозвали коммунистом и, надо сказать, не случайно. А между прочим, дядя с тетей не были тогда членами партии. Их бы в нее и не приняли из-за нечистого происхождения. Дядя вступил в партию на фронте, скрыв правду о своих родителях. Проверить его не представлялось возможным. Его родной Козелец был в том году под немцем.

Через Дон переправились на пароме в Раздорах. Паром был сильно перегружен, колеса телег уходили под воду, лошади нервно ржали. Мне тоже было страшно. И все-таки мы благополучно пересекли реку и выгрузились на противоположном берегу.

Первый большой привал сделали на железнодорожной станции Зимовники. Когда немцы заняли Ростов, то по этой ветке пошел в Россию через Тихорецк и Сталинград основной поток горючего из Баку Цистерны постоянно мелькали в просветах между домами, когда я смотрел в сторону вокзала из окна снятой нами комнаты. В Зимовниках дядя с тетей решили дождаться ясности в развитии событий. И тут на наши головы впервые посыпались немецкие бомбы. А дело было так. Я стоял у ворот дома, который уже считал своим, и наблюдал за самолетиком, вынырнувшим внезапно из низких облаков. От самолетика отделилось несколько черных точек, которые понеслись к земле компактной группой. Внезапно воздух взорвался оглушительным трескучим грохотом, земля качнулась и ушла из-под моих ног. Я упал и пополз к дому. Животный ужас на несколько мгновений лишил меня рассудка. Когда я пришел в себя, то увидел крупные клубы черного дыма, поднимающиеся в районе недалекой станции. Дым быстро заволок полнеба. Говорят, что страшнее горящей нефти только зрелище атомного взрыва. Не случайно во время учений для имитации ядерного взрыва подрывают емкость с горючим. В дальнейшем нас стали бомбить ежедневно. Но теперь о приближении немецкой авиации жителей всегда оповещали прерывистыми гудками сирены, и мы успевали спрятаться в подвал, а после отбоя собирали во дворе и на улице еще теплые осколки. Иногда нашим летчикам-истребителям и зенитчикам удавалось отогнать немцев еще на подходах к Зимовникам. Но чаще фашистские бомбы достигали цели. И если загоралась хотя бы одна цистерна, от нее вскоре вспыхивали и рвались соседние. Начиналось дикое буйство пожара. Тушение продолжалось долгие часы. Во время налетов и борьбы с огненной стихией погибало много людей как гражданских, так и военных, после каждой бомбежки мимо нас ехали возы с гробами.

Поздней осенью и в начале зимы немцев разбили под Москвой, Ростовом и Тихвином. Освободили даже наше родное Миллерово. Однако фронт остановился всего в 20–30 километрах от него. Возвращаться туда не было смысла. Поэтому дядя с тетей приняли решение ехать дальше, в Орджоникидзевский (Ставропольский) край, где они рассчитывали получить постоянную работу и жилье. Помню, что именно в это время я впервые захотел есть без рыбьего жира и уговоров. Начинался голод. Голод на много лет.

В конце декабря мы снова тронулись в путь. Верениц обозов больше не было. Мы ехали одни. Степь, занесенная снегом, казалась безжизненной пустыней. Все, что было у нас теплого, мы с тетей напялили и намотали на себя. Но холод все равно пронимал нас до костей. Дядя в фуфайке и в брюках на вате часто соскакивал с облучка и брал коней под уздцы, чтобы помочь им найти полотно дороги под снегом. Страшный случай произошел с нами, когда мы были почти у цели. Стояла новогодняя ночь. Вовсю свистела метель. От ветра не было спасения. Я почувствовал, что замерзаю, и впал в безразличие. Лошади сбились с пути и остановились. Нас стало засыпать снегом. Дядя посмотрел на часы и охрипшим голосом поздравил нас с наступлением нового 1942 года. По всем канонам реальной действительности мы в ту ночь должны были погибнуть. Однако с нами произошло то, что случается только в романах со счастливым концом. Забрехала собака. Дядя потащил коней по снежной целине туда, откуда доносился лай. Вскоре наша кибитка остановилась перед какой-то изгородью. Замелькал свет в окнах большого строения, полузанесенного снегом. Через несколько минут мы все уже сидели раздетые в просторной теплой горнице и пили горячий сладкий чай, окруженные шумными и веселыми людьми самых разнообразных возрастов – от совсем старых до совсем маленьких.

Люди, приютившие нас, заслуживают того, чтобы рассказать о них подробнее. По их словам, в 1929 году они были раскулачены односельчанами. В Сибирь ехать не пришлось. У них отобрали имущество, выгнали всю семью за околицу и сказали, что они могут либо убираться ко всем чертям, либо строиться заново прямо тут, в чистом поле. Бывало, оказывается, и такое. Они решили строиться и через пару лет воссоздали заново свое процветающее хозяйство. Их милостиво приняли в колхоз, где они тут же стали передовиками. Главу семьи даже в правление избрали. Когда мы попали к ним, в сборе была не вся семья. Старшие сыновья воевали. Мы жили у этих людей около трех недель. Ни за питание, ни за постой они не взяли с нас ни копейки, более того – снабдили продуктами, когда мы от них уезжали. Жена главы семейства, перекрестив каждого из нас, сказала жалостливо: «Храни вас Господь!» Они помогли нам добраться до станции и погрузиться в поезд, а потом долго махали нам вслед. А за пару дней до этого тетя с дядей съездили на поезде в Ворошиловск (Ставрополь), пошли в краевой отдел народного образования и без всяких проблем получили работу в неплохом месте. Молох войны быстро перемалывал многотысячную армию учителей, не защищенных никакой бронью, и вакансий в школах было навалом. Тетю назначили директором одной из школ райцентра Петровского (ныне г. Светлоград), а дядю туда же учителем.

В Петровском нам отвели половину так называемого директорского дома во дворе школы. Тетя приняла школу на. другой день после приезда. Дядя тоже приступил к работе. Меня решили в школу пока не посылать. Я был слишком слаб. Мне принесли из школьной библиотеки книги Жюля Верна и Майн Рида. Я читал их одну за другой, отогреваясь у печки и отщипывая маленькие кусочки от своей пайки хлеба. Во двор до весны почти не выходил. Боялся холода и снега. От нашего дома до школы было метров семьдесят, иногда я смотрел из окна, как мои сверстники играли во время перемен в снежки и валялись в сугробах. Мне от этого становилось холодно, и я снова уходил к печке. Но вот пришла весна. Я выполз, наконец, из моего убежища и стал помогать взрослым в обработке клочка земли, прилегающего к дому. Короткий наш покой в Петровском был весьма призрачным. В нескольких сотнях километров от нас бушевала война, уносившая ежедневно десятки тысяч жизней. Похоронки приходили на нашу улицу и в школьный коллектив все чаще. Чувствовалось, что где-то бьют наших и бьют страшно. Так оно и было на самом деле. В конце июня немцы прорвали наш Юго-Западный фронт и хлынули к Сталинграду и на Кавказ. В начале июля дядя получил повестку из военкомата. Забирали всех мужчин, способных носить оружие, старшеклассников. Это было правильно, потому что все равно мобилизовали бы их либо для службы в своих тыловых частях, либо в полицию, либо на трудовой фронт. Дядя собрался быстро. Он потрепал меня по голове и уехал с тетей Верой на станцию в школьной пролетке. Кучер привез тетю назад поздно. Тетя прижала меня к себе, всхлипнула и сказала сквозь слезы: «Ну вот, ты теперь у меня один мужик в доме». Эти ее слова я воспринял очень серьезно.

Накануне прихода в Петровское немцев тетя Вера принесла из школы большую деревянную коробку из-под шахмат. Однако в коробке лежали не фигуры. Тетя достала оттуда знамя школьной пионерской организации. На знамени был портрет Ленина. Я взял в руки красное полотнище. Тяжелый прохладный шелк заструился между пальцами. «Это надо куда-то спрятать», – сказала тетя. В конце концов, решили зарыть знамя в огороде, упаковав его все в ту же коробку из-под шахмат. На дно коробки тетя положила школьную печать и медаль, полученную накануне войны из рук Калинина. Коробку завернули в клеенку и стали ждать ночи. Когда совсем стемнело, мы пошли в огород и захоронили коробку, договорившись никому, даже добрым соседям, об этом рискованном поступке не рассказывать, пока не вернутся наши. Когда свои-таки вернулись, знамя не раз брали у школы напрокат для проведения всевозможных торжественных актов районного масштаба. В нашем поступке я не вижу ничего необычного. Красное знамя было тогда символом сопротивления ненавистному убийце-фашизму. Подобно нам поступали тысячи людей во многих странах, в том числе – в самой Германии. В одном из музеев ГДР я видел красное знамя, которое немецкие рабочие прятали от гестаповских ищеек все двенадцать лет гитлеровского режима. Погибали под пытками, но знамени не выдали.

Немцы появились во дворе нашей школы лишь через два дня после того, как пришли в Петровское. Эти два дня показались нам вечностью. Мы были напряжены до предела, не спали, не ели, почти не разговаривали друг с другом. У каждого в глазах был немой вопрос: как поведут себя оккупанты? Поэтому, когда тете Вере сказали, что приехал немецкий офицер и требует ее на разговор, она даже обрадовалась. Вот, дескать, все теперь и прояснится. Я того офицера не видел, а содержание его беседы с тетей передаю с ее слов. Офицер объявил, что школу со всеми служебными постройками занимает немецкая воинская часть Лошади подлежат реквизиции. Мебель не трогать. Партами будет по наступлении холодов отапливаться школа. Библиотека подлежит немедленному уничтожению. Если фрау директор не в силах справиться с этой работой, немецкие солдаты окажут необходимую помощь. Тетя поспешила ответить, что книг немного и она уничтожит их сама. Офицер откозырял тете Вере и уехал, сказав напоследок, что его солдаты займут школу завтра утром.

Тетя Вера обманула офицера. В школьной библиотеке насчитывалось несколько тысяч томов. Это были прекрасные книги: почти вся русская и зарубежная классика. Большинство книг появилось на свет при Советской власти. Дореволюционных изданий было мало. Всю короткую ночь учительницы растаскивали по своим квартирам книги и наиболее ценное оборудование физического и других учебных кабинетов. Большую часть библиотеки свалили в нашей квартире у печки.

Немцы, как и обещали, прибыли на следующее утро. Школьный двор наполнился ревом моторов, вонью отработанных газов и военными в зеленых мундирах. Это были фронтовики, молодые, наглые, злые и хамоватые. У этих парней, воспитанных фюрером, интеллект был на нулях. Должен заметить, что в те годы степень образованности среднего русского значительно превышала степень образованности среднего немца, а наша система моральных ценностей в сопоставлении с системой германской была примерно тем же, чем является Священное Писание в сопоставлении с матерной надписью на заборе. Вот сейчас мы по уровню образованности и обалдения стоим на уровне немца образца 1942 года, только не августовского немца, а немца декабрьского, уже окруженного в Сталинграде и не знающего, как поступить: застрелиться или поднять вверх руки.

К нашей великой радости очень скоро школу заняла другая часть – тыловая. А те, молодые и наглые, ушли воевать дальше. Их ожидали разгром, смерть, плен и долгие годы тяжелой работы по восстановлению разрушенной ими страны. Их ожидало трудное прозрение. И не было через двадцать лет более яростных противников войн, чем те, кто купался голяком и мочился на глазах у женщин и детей летом 1942 года в Петровском.

Нельзя сказать, что новые немцы пришлись нам по душе, но с этими, новыми немцами, можно было сосуществовать. Всем им, сорокалетним, война давно обрыдла. Они тосковали по дому, роняли слезы на фотографии жен и детей, играли на губных гармошках, понимали, что войне не видно конца и, будучи воспитанными в догитлеровские времена, вполне корректно относились к жителям оккупированного ими населенного пункта. Служил в той немецкой части переводчик Фишер из фольксдойче. Ему было лет 30. Жизнь его прошла среди русских, и потому его постоянно тянуло к нам. Он заходил в наш дом попить чаю и покалякать о том о сем. Приносил шоколад и печенье. Сначала мы ему мало доверяли, потом поняли, что этот человек ничего общего с фашизмом не имеет, что он добр и интеллигентен. Фишер сразу разгадал блеф со школьной библиотекой. Однажды он застал меня сидящим у печки с раскрытой книгой в руке. При его появлении я хотел швырнуть книгу в огонь. Раньше мы говорили ему, что используем эти советские издания в качестве топлива. Фишер остановил меня. «Нельзя жечь книги, – сказал он. – И вообще, не бойтесь меня. Я порядочный человек. Я не причиню вам зла». Это Фишер первый рассказал нам об окружении немцев под Сталинградом. Это он первый известил нас о том, что немцы бегут с Кавказа. Он прощался с нами тепло и печально, сказав напоследок слова, меня поразившие: «Германия будет разбита наголову. Она это заслужила. Я немец, но хотел бы с самого начала быть по ту сторону линии фронта». Правда, первые в моей жизни карикатуры на Сталина я тоже увидел в тех фашистских газетах, которые приносил Фишер. Они были, как две капли воды, похожи на антисталинские карикатуры, публикуемые нынче в нашей демократической печати.

В своей автобиографии я всегда писал, что во время немецко-фашистской оккупации моя тетя не работала, а я не учился. Это неправда. И тетя работала, и я учился. Дело в том, что немцы разрешали открывать начальные школы в оккупированных ими районах. Там обучали письму, чтению и счету. Именно такую школу и решила открыть тетя Вера вкупе с другими учительницами в одном из свободных жилых домов на самом краю бывшей школьной территории. Занятия начались 1 октября и продолжались месяца полтора. Помню, что учились мы по старым советским учебникам, и готов дать голову на отсечение, что портрет Гитлера в нашем классе не висел, а висела там физическая карта Советского Союза. Вскоре немцы нас из этого помещения вытурили, и нашим благодетелем стал сторож бескрайних петровских садов, имевший двухкомнатный домик в самой их чащобе, там, где они уже переходили в лес. Сторож был старым, ворчливым, сумрачным человеком. Он растапливал печи и куда-то исчезал, а учителя начинали свой педпроцесс, при этом первый класс занимался в одной комнате с третьим, а второй – с четвертым. В сторожке мы чувствовали себя куда вольготнее, чем на глазах у немцев. Тут можно было прочесть наизусть «Бородино» и даже спеть «По долинам и по взгорьям». Вскоре мы обнаружили, что у старика-сторожа есть тайна, которую ему не удалось от нас спрятать. За одной из его печей жила прелестная девочка лет пяти явно еврейской национальности. У нее было нежное тонкое личико и густые курчавые черные волосы. Дед каким-то образом сберег ребенка, когда за родителями девочки пришли немцы. Все мы приняли живейшее участие в судьбе этого очаровательного создания. Каждый считал своим долгом принести ребенку либо игрушку, либо какой-нибудь съедобный гостинец. Думаю, что вскоре о девочке узнали сотни людей. Думаю, что о ней узнала и агентура гестапо. Иначе просто не могло быть. Тем не менее не нашлось в Петровском такого нелюдя, который смог бы опуститься до предательства этой несчастной божьей твари.

Самонадеянный сын Сиона! Сегодня ты победил Россию, победил не силой, но коварством. Сегодня ты управляешь миром. Сбылась вожделенная мечта твоих пращуров и пророков. Я прошу тебя, поставь памятник старику-сторожу, спасшему еврейскую девочку. Поставь! Что тебе стоит? Это будет памятник русскому мужику, спасшему твой народ от поголовного уничтожения. Не будь этого мужика, твой народ полвека назад стал бы дымом крематориев. Помни: Гитлер клялся наградить последнего еврея высшим орденом рейха. За то, что он последний. И не забывай, что Россию нельзя победить навсегда.

Школа наша прекратила свое существование сама собой в декабре. Ударили сильные морозы, а одежонка у большинства из нас была совсем хлипкая. Мы просто перестали посещать занятия. Да и наши были уже близко. Стали ждать их.

Никто никогда не ставил тете Вере в упрек того, что она в период оккупации организовала обучение русских детей грамоте. Более того, в 1945 году все в том же Петровском ее наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

В одну из январских ночей немцев как ветром сдуло. Следом повалили отступавшие с ними калмыки и донские казаки. Последние были злы и бесшабашны. Население попряталось, а мы остались дома. Будь что будет. Вот эта беспечность чуть не стоила тете Вере жизни. Кто-то из ее недоброжелателей сказал пьяным казакам, что она еврейка и коммунистка. Те немедленно приняли решение пустить ее в расход. Они пришли к нашему дому, вызвали тетю на улицу, поставили ее к стенке и передернули затворы винтовок. Их было трое. Я стоял рядом, окаменевший от ужаса. Тетя держалась очень спокойно. Она сказала казакам, что сама казачка из станицы Вешенской, да еще и дочь священника. Здесь ее Шолохов выручил. «Прочти молитву!» – потребовал кто-то из казаков. Тетя без запинки прочла «Отче наш». Казаки засомневались, опустили винтовки и стали переминаться с ноги на ногу. В этот момент появился их командир, тоже крепко поддатый. Он разогнал казаков к такой-то матери, попросился к нам на постой, сразу же улегся на мою кровать и захрапел. Я заснул на соломе у печки под книжной горой, а тетя заперлась в своей комнате. Утром следующего дня казачий офицер тихонько оделся и ушел. В Петровском установилось безвластие.

Наши пришли, по-моему, 19 января, на Крещение. Помню, бабы судачили: «Вот святой праздник, и наши пришли». Это была огромная радость. Против школы в убогой хибаре жил одинокий дед, о котором говорили, что Советская власть обобрала его до нитки. Так этот дед в день прихода наших вывесил на крыше самое дорогое из всего, что у него было, – красное байковое одеяло. Школу заняли красноармейцы. С удивлением мы рассматривали погоны на плечах наших военных. До сих пор военный в погонах неизбежно ассоциировался с белогвардейцем. Я продолжал сидеть на книжной горе и глотать одну книгу за другой. Хотите верьте, хотите нет, но как раз тогда я прочел всего Шекспира. И с тех пор в моих ушах звенит голос Фортинбраса: «Пусть Гамлета, как воина, поднимут на катафалк четыре капитана». Там была не только беллетристика. Из книжной кучи я выуживал и такие издания, как «Переписка Тургенева с Фетом» или «Переписка Пушкина с Вяземским». Это уж было совсем не для детей. Но так или иначе именно в те месяцы я стал филологом. Впрочем, филологическая жилка была фамильной чертой Иваницких. Да и отец мой писал стихи. А известный украинский поэт Микола Шпак, зверски убитый немцами, доводился ему двоюродным братом.

Осенью 1943 года я пошел в третий класс. Тут-то и началось мое систематическое образование, а два практически пропущенных класса продолжают тяжелым камнем висеть на моих ногах по сей день: у меня ужасный почерк, и, кроме того, я не умею читать по слогам.

Еще весной 1943 года у тети Веры и у одной из наших соседок появилась навязчивая идея – купить совместно корову, чтобы поддержать детей. Жили мы, как и все, трудно. Учительская зарплата имела чисто символическое значение. Реальный смысл имели хлебные карточки и подсобное хозяйство, основой которого были 15 соток земли, полагавшиеся учителю. Я с девяти лет не за страх, а за совесть вкалывал на своем огороде, зная, что хорошо возделанная земля – это жизнь. Кое-что с нашего участка я продавал на рынке, чтобы купить себе какую-нибудь одежонку. В конце концов женщины собрали сумму, необходимую для покупки коровы. В основном – за счет продажи вещей мужиков, пребывавших в армии. В 1944 году корова была куплена. Собственно, это была еще и не корова, а всего-навсего телка на сносях, но молока оставалось ждать уже недолго. Эти прозаические события происходили в преддверии Великой нашей Победы над Германией и, само собой, я не могу не коснуться этой темы.

Однажды тетя Вера попросила меня написать лозунги, которые должны были украсить школьный актовый зал в день какого-то праздника. Я нарезал газетной бумаги, склеил куски в длинные полосы и быстро вывел на одной из них плакатным пером призыв: «Под знаменем Ленина, под водительством Сталина – вперед, к нашей победе!» Когда лозунг повесили, тетя обнаружила в нем опечатку и потребовала, чтобы я сам ее нашел.

– Мне отсюда не видно, – сказал я.

До лозунга было метров семь.

– Не выдумывай! – возмутилась тетя.

– Мне правда не видно.

Тетя испугалась. Она решила, что я слепну, и повела меня к окулисту.

– Ерунда! – сказала врачиха, осмотрев меня. – Это от недоедания. Нужны мясо, масло, яйца, сахар, витамины – и все восстановится.

Потом действительно все восстановилось. Первые очки мне понадобились в 47 лет.

К чему я вспомнил этот эпизод? К тому, что теперь мы тоже живем трудно, но все же легче, чем во время войны. А сколько сейчас нытья, стенаний, проклятий, злобы невысказанной! Потому что не знаем мы, ради чего должны страдать. Тогда нытья не было, а было всеобщее молчаливое подвижничество во имя великой цели. Говорят, Бог тогда Бог, когда он в человеке. Я, атеист, могу сегодня сказать с уверенностью: я знаю, что это такое. Я знаю, что в годы моего детства во мне был Бог, он был в моих друзьях, во взрослых, окружавших меня. Люди той поры были добры, отзывчивы, подельчивы, сострадательны, порядочны, благородны даже. В основной своей массе, конечно. А ведь большинство из них не верило ни в Бога, ни в черта. Что же произошло с нами теперь? А теперь в нас нет Бога, хоть и звоним мы во все колокола, крестами увешались, стоим со свечой во храме, стараясь придать оскотинившимся нашим физиономиям выражение благолепия. Бог ушел от нас, а заменил его, вопреки заветам Иисусовым, другой кумир – золотой телец. Алчность сделалась нашим Господом. Хищная жадность выжгла Бога из наших душ. Кто же будет тем святым, пусть даже безумным, как большинство святых, который благочестивой мольбой своей вернет нам нашего оскорбленного Бога, а тот будет настолько великодушен, что простит нам все ужасные прегрешения наши и снова зажжет свет веры в наших холодных опустошенных сердцах?

Передвигать на карте флажки, маркирующие линию фронта, поручили мне. В конце апреля 1945 года я воткнул один из флажков в кружочек, у которого чернела жирная надпись: «Берлин». Воткнул и торжественно провозгласил под одобрительные крики моих сверстников: «Фашистскому зверю закрыты дороги, его мы прикончим в берлинской берлоге!» Второго мая ненавидимый всем миром последний оплот фашизма пал. Третий рейх издыхал в конвульсиях. По случаю капитуляции Берлина я совершил прыжок с крутой черепичной крыши нашего дома и при этом сильно повредил руку, за что тетя Вера впервые в жизни поколотила меня.

День Победы запомнился мне как день всеобщего светлого и горького счастья. Вторым днем всеобщего счастья был день полета Гагарина. Третьего такого дня на моем веку не было и, боюсь, не будет. Мне жаль молодых. Они не видели и не увидят своей Родины в час ее триумфа.

Жарким июльским днем на нашей улице появился немолодой солдат в обмотках, в пилотке, со скаткой шинели через плечо. За спиной у него висел вещмешок, в руке он нес обшарпанный чемоданчик. Солдат был усталый, припорошенный пылью. Он вошел в школьную калитку и направился к нашему дому. «Тетя Вера! – заорал я. – Наш дядя Коля вернулся!» Тетя выбежала на крыльцо и стала медленно спускаться навстречу мужу. Дядя обнял ее, потрепал меня по голове, тяжело вздохнул и, сбросив вещмешок, сел на лавочку у дома. На его погонах краснели лычки старшего сержанта…

После войны мы несколько лет мыкались по Северному Кавказу в поисках лучшей жизни и, наконец, бросили якорь на кубанской земле, в станице Удобной. Здесь тете Вере суждено было прожить более тридцати лет. Здесь она умерла и здесь похоронена.

Я жил в Удобной всего два года. В дальнейшем бывал там лишь наездами. Но это место на Земле стало моей любовью. Удобная, в то время один из райцентров Краснодарского края, протянулась десятикилометровой полосой вдоль неширокого быстрого Урупа – притока Кубани. Северная ее часть рассыпалась по степи, южная – втягивается в лесистую долину реки, бегущей меж невысоких, но крутых гор. Здесь благодатный мягкий климат, плодороднейшая почва, роскошные сады, чистейшая родниковая вода, самые крупные на Кавказе звезды и самый дешевый в стране рынок. И хотя до ближайшей железнодорожной станции – Армавира отсюда более ста километров, Удобная – станица отнюдь не дикая. Тут задолго до революции открыли казачью гимназию. Я бы сказал, что здесь сложилось некое подобие своей культурной традиции. Народ в Удобной живет надежный, основательный, знающий себе цену. Это очень здоровый духом и телом и очень работящий народ. Как-то я, наблюдая за издерганными, непредсказуемыми, хамоватыми столичными подростками, подумал: «А ведь у меня не было трудного, переломного возраста. Не было его и у моих школьных товарищей. Спасибо за это Удобной и другим сельским поселениям, где проходили наше детство и отрочество, где начиналась наша юность. Нас миновало все дурное, потому что росли мы на земле, на природе».

С последними учителями мне повезло. Удобненская средняя школа была укомплектована квалифицированными кадрами. Должен заметить, что почти все мои последние учителя, помимо профессионализма, обладали еще одним ценнейшим качеством – они были порядочными, высоконравственными людьми.

Я кратко расскажу о трех моих учителях.

Словесник Михаил Калинович Журавель был суховатым пожилым человеком. Образование получил до революции. Русский язык любил больше русской литературы. Терпеть не мог Маяковского. Любовь к Маяковскому у меня от тети Веры. Он давал нам длиннющие диктанты из Толстого, Чехова, Тургенева. Потом, принеся испещренные красными пометками тетради, дотошно разбирал с нами каждое слово, каждую фразу, каждый знак препинания. Мы спорили с классиками, и иногда наш учитель соглашался с нами: вот, дескать, Толстой мог бы и не ставить здесь запятой, а тут вместо тире ему лучше было бы поставить двоеточие. В конце концов, Толстой всего лишь недоучившийся студент Казанского университета, шутил он. А уж у Лермонтова мы столько ошибок находили! В фотокопиях рукописей, конечно. Меня Михаил Калинович не любил. Видимо, из-за излишней эмоциональности. Он больше любил Генку Бондаренко, умного, въедливого, строгого аналитика. Но если мое сочинение было лучше Генкиного, он ко мне и обращался: «Ну, вставай сегодня ты, читай свой опус, пускай другие учатся». На мою выпускную работу он написал восторженную рецензию. Половина моей золотой медали от него.

Математику Георгию Елисеевичу Гладченко было года 43–44. Образование он получил в советском вузе. Предмет свой преподавал легко и увлекательно. Меня считал математически одаренным человеком и очень обиделся, когда узнал о моем намерении стать филологом. Так обиделся, что начал относиться ко мне с подчеркнутой холодностью. Меня это несколько шокировало, и вот однажды, через семь лет после окончания школы, я, прихватив с собой пару бутылок и друга, с которым вместе приехал на побывку в Удобную, отправился к Георгию Елисеевичу в гости, чтобы потолковать с ним по душам. Он нам очень обрадовался и, когда мы выпили по три рюмки, вдруг предложил: «Хотите, расскажу, как воевал?»

Война началась для него осенью 1941 года в Крыму. А в июле следующего года, когда их батарея выпустила последний снаряд, когда была брошена последняя граната и кончились патроны, его в числе немногих оставшихся в живых взяли в плен. Это случилось за день до падения Севастополя. Потом были лагеря и многочисленные попытки побега. Его травили собаками, ловили, нещадно били и снова водворяли за колючую проволоку. В конце концов, одна из попыток удалась. Его прятали украинские крестьяне, передавая из рук в руки. На Украине дождался наших. Фильтровали его долго. Он спасся от своих тем, что запомнил все фамилии и адреса людей, оказавших ему помощь. Затем снова фронт и как самое яркое воспоминание – штурм Одессы. Перед штурмом написал заявление о приеме в партию. Чудом остался жив. Пришел за партбилетом, а парторг ему и говорит: «Вот если бы ты погиб, мы считали бы тебя коммунистом. А так – живи беспартийным, в плену находился». Были еще другие штурмы. Было освобождение Европы, на груди не осталось свободного места для наград, а в партию его не принимали… Давно была выпита водка, давно мы протрезвели, а Георгий Елисеевич все рассказывал, смахивая слезы со щек. Мы ушли от него на рассвете. По дороге друг сказал мне: «Он коммунист в большей степени, чем все партийцы, каких я знаю». Вторая половина моей золотой медали от Георгия Елисеевича.

Учительница немецкого языка Таисия Даниловна Трофимовская в коллективе учителей была старше всех. Дочь богатого казачьего офицера, она получила образование в Швейцарии. До войны преподавала немецкий язык в Краснодарском пединституте. У нее были два сына. Оба, находясь на фронте, попали в плен и служили то ли у Власова, то ли еще в каких-то немецких формированиях. После войны каждый получил солидный срок. Ее выдворили из Краснодара, а самый дальний в крае район был Удобненский. Таисия Даниловна терпеливо ждала сыновей и дождалась, но нескоро. Когда я окончил университет, они еще досиживали. Со скудной учительской зарплаты она регулярно собирала и отправляла им посылки. У Таисии Даниловны был очень сильный характер. Никто не видел ее в минуты слабости. Держалась она независимо. Ходила, не горбясь, не шаркая ногами, хотя ей давно было пора на пенсию. Предмет свой заставила уважать и сделала чуть ли не главным в школе. Когда она, высокая, прямая, в неизменном черном платье, в затемненных очках с чудовищной диоптрией, входила в класс, мы замирали в священном трепете. Я привык быть круглым отличником, но Таисия Даниловна ставила мне «двойку» за «двойкой», нимало не интересуясь тем, что там я представляю из себя как личность. Ее предмета я не знал и на «кол», ибо до нее немецкому языку меня учили сплошные проходимцы. Ее предмета нельзя было одолеть нахрапом, способностями, безбрежной эрудицией. Здесь нужны были труд, труд и еще раз труд. Когда накануне нового, 1950 года, Таисия Даниловна, выставляя четвертные оценки в классный журнал, подошла к моей фамилии и уже готовилась с легкой душой вкатить мне заслуженный «неуд», кто-то из моих доброжелателей пробасил с задней парты на кубанском наречии:

– Нэ ставтэ ему «двойку», вин на мэдаль тягнэ!

Тут Таисия Даниловна впервые посмотрела на меня с интересом.

– Ты что, в самом деле круглый отличник?

Я кивнул.

– Подойди ко мне на перемене, – сказала она.

На перемене я подошел к ней.

– Вот что, – объявила свое решение Таисия Даниловна, – сейчас я поставлю тебе «пятерку», дабы не портить табель. Но на каникулах ты будешь каждый день приходить ко мне домой, и мы будем заниматься немецким языком до упаду. Кроме того, в течение третьей четверти ты прочтешь со словарем все сказки Вильгельма Гауффа. У тебя плохой словарный запас.

Я сделал все, как она велела. В конце учебного года Таисия Даниловна уже не натягивала мне «пятерку». А в десятом классе я ходил у нее в любимчиках. Когда подошел экзамен по немецкому языку на аттестат зрелости, я на этом экзамене ни одного слова не произнес по-русски. Даже грамматические правила говорились по-немецки. Впрочем, так знал ее предмет почти весь класс. От Таисии Даниловны у меня гражданская специальность: филолог-германист.

В Удобной я завершил изучение первоначального курса истории, в том числе – истории нашей страны. В десятом классе мы узнали подробности убийства царской семьи. Мы хорошо усвоили, что жестокость революции оправдана, но внутренне я никогда не мог примириться с казнью мальчишки-наследника и девушек-царевен. Это всегда казалось мне бессмысленным кошмарным злодеянием тем более, что многие Романовы все равно сбежали за границу, они все равно стали там знаменем контрреволюции и все равно ничего с революцией не сумели поделать. Я не мог с этим примириться, хотя великий гуманист Пушкин учил меня:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу.

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Это я о детях. А что касается царей и цариц, то у меня к ним особое отношение. Я прожил долгую жизнь. Я был свидетелем многих событий новейшей истории. Я прочел много книг, написанных историками отечественными и зарубежными. И вот к чему я пришел: любой властитель России, будь то великий князь, царь, вождь или президент, в конце своего правления заслуживал исключительной меры, ибо число совершенных им злодеяний всегда превышало и перевешивало добрые дела. Ни один из властителей России не любил своего народа, почитал его быдлом и как с быдлом с ним обходился. Однако у большинства царей и вождей имелось смягчающее обстоятельство: они пеклись о величии державы. Последние наши правители даже этого не делали. Казнь Николая Второго я оправдываю. Царицу нельзя было казнить как психически невменяемого человека.

Удобная в конце 40-х – начале 50-х годов не была дремучей глухоманью. Ее связывали с городом Армавиром два ежедневных автобусных рейса. Центральные газеты доставлялись сюда на вторые сутки, а краевая – «Советская Кубань» – в день выпуска. Почту регулярно привозил самолет-кукурузник. Центральные улицы станицы были электрифицированы и радиофицированы. Удобненцы не стали взрывать свою церковь и не устроили в ней овощного склада, а превратили ее в отличный кинотеатр. Священника они не изгнали, а отвели ему для отправления службы дом поскромнее на почтительном удалении от райкома партии. Фильмы нам показывали те же, что и городскому зрителю. Правда, с недельным опозданием. Ни одного нового фильма мы, естественно, не пропускали. Имелись в Удобной Дом культуры с разными кружками, хорошая библиотека и книжный магазин. Молодежь активно занималась спортом. В основном это были футбол, волейбол и шахматы. Так что деревенскими вахлаками нас нельзя было назвать. Мы не путали королеву Марго с графиней Рудольштадтской, мы знали в лицо Дину Дурбин и Джанет Мак-Дональд, не говоря уже об отечественных звездах, мы понимали толк в сицилианской защите и системе «Дабл ю». Помимо этого, каждый из нас мог самостоятельно проделать весь цикл сельскохозяйственных работ на приусадебном участке, наловить добрый кукан голавлей, усачей и плотвы к обеду, а также заготовить на зиму необходимое количество лесных груш, фундука, кизила, шиповника и других даров природы.

Нас было в классе 26–13 девушек и 13 парней. К своим девушкам мы относились уважительно. Об одноклассницах никогда не говорили похабно. Были в нашем классе, как водится, влюбленности. Некоторые закончились впоследствии браками. Мы не знали радости секса, но нам были неведомы и радость СПИДа, восторг наркомании, счастье алкоголизма. Свою первую водку я выпил, когда получил аттестат зрелости, и после этого меня года два тошнило при одном взгляде на нее. Класс наш был дружным, сильным. Все мои одноклассники поступили в вузы или военные училища, и все их закончили. Многие вернулись в родную станицу и стали работать там учителями, врачами, агрономами, но большая часть, подобно мне, осела в городах.

Мне могут сказать: вот твои детство и ранняя юность прошли в сельской местности. Почему ты не пишешь, как жили тогда крестьяне? Напишу. Бедно жили крестьяне. Они неплохо питались, а если бы они питались плохо, то мои друзья, большей частью крестьянские дети, не играли бы на спортплощадке двухпудовыми гирями и были бы не в состоянии подтянуться на турнике тридцать раз. Но одежонка у них была жалкая. Когда я стал городским жителем, то сразу заметил, что одеваются горожане куда лучше крестьян, а питаются хуже. У крестьян не было денег. А откуда было им взяться? Трудодень оплачивался крайне низко и преимущественно натурой. Деньги колхозник добывал в основном на рынке, продавая плоды своего тяжкого труда. Надо заметить, что уровень жизни крестьян медленно, но верно повышался, как и уровень жизни населения всей страны, которая удивительно быстро выгребалась из послевоенной разрухи и нищеты.

Сейчас болтают, что колхозник был тогда вроде как крепостной. Это не совсем так. Из истории мне неизвестно, чтобы крепостных награждали орденами за доблестный труд и чтобы дети крепостных учились в университетах и кадетских корпусах. Ложь и то, что колхозник не имел права никуда уехать из своего села. Он всегда мог завербоваться на какую-нибудь стройку. Он всегда мог с разрешения правления съездить куда угодно к родственникам или знакомым. Но покинуть колхоз просто так, без всякого основания, чтобы пополнить собой ряды городских алкоголиков и бомжей, он не мог. Спросите у любого человека, переселившегося в город из деревни, доволен ли он, нашел ли он себя в новой обстановке, уверяю вас: почти каждый ответит на такой вопрос отрицательно. Зачем же было снимать крестьян с земли и осуществлять пауперизацию по-советски?

Вскоре после переезда в Удобную мы решили купить дом с участком. Надоело снимать квартиры. Весной 1950 года такой дом был куплен. Вообще-то домом наше приобретение можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, это была большая хата с русской печью и под камышовой крышей. В хате имелись две большие комнаты, кухня и сени. В ней было тепло зимой и прохладно летом. На участке росло несколько деревьев. К ним мы с дядей той же весной добавили десяток яблонь, слив и вишен. Получился неплохой садик. На более солидное имение у нас не было денег. Вот из этой хатки я и отправился в большую жизнь. Напоследок заботливые родственники решили подправить мою биографию, изъяв из нее папу и маму. В этом нам помог хороший человек Петр Прохорович Голый, старый кисловодский учитель, проработавший в народном просвещении более полувека и награжденный звездой Героя социалистического труда. По просьбе тети Веры он написал бумагу, в которой торжественно лжесвидетельствовал, что мои тетя и дядя взяли меня из черниговского детдома в 1934 году. Эта бумага спасала меня от ненужных расспросов о родителях в мои студенческие годы. Она, наверное, и сейчас в моем личном деле, если таковое до сих пор хранится в архиве Ростовского университета. А портрет Петра Прохоровича можно увидеть в краеведческом музее города Кисловодска. В детстве я хорошо знал этого чудесного старика и его семью. Вот, пожалуй, и все о моем социальном происхождении.

7. Партийность член КПСС партстаж с июня 1962 года партбилет № 14293726.

В «Полном православном богословском энциклопедическом словаре», изданном в Лондоне в 1971 году, сказано: «Первым коммунистом можно считать Ликурга, реформатора, и законодателя спартанского. Но ярко и последовательно впервые строит свою теорию коммунизма философ Платон».

Так вот когда все это началось! Оказывается, коммунизм намного древнее мировых религий: буддизма, магометанства и христианства. Потом был Иисус. Фарисеи распяли его не за то, что он объявил себя царем Иудеи (экая невидаль: еще один царь!), а за то, что он исподволь вел в народе пропаганду коммунистических идей. Христу был глубоко отвратителен дух стяжательства и наживы, и потому он учил: «Как трудно имеющим богатство войти в царство божие!.. Как трудно надеющимся на богатство войти в царство божие!.. Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим…» Иисус изгнал торгашей из храма. Он давал шанс рабу стать человеком: «Многие же будут первые последними, а последние первыми». Иисус призывал властителей быть слугами народа: «И кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом».

Заповеди Иисуса: не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй, почитай отца и мать, люби ближнего своего, как самого себя.

Некоторые извлечения из Морального кодекса строителя коммунизма:

– добросовестный труд на благо общества;

– забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния;

– гуманные отношения и взаимное уважение между людьми;

– честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни;

– взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей, непримиримость к несправедливости, тунеядству, нечестности, карьеризму, стяжательству;

– дружба и братство всех народов СССР, нетерпимость к национальной и расовой неприязни.

Основной недостаток Морального кодекса в многословии, а, в общем, суть его сводится все к тем же заповедям Иисуса. Общечеловеческие и коммунистические ценности – одни и те же. Главная беда в том, что ни заповеди, ни Кодекс практически никем не выполнялись.

Многие святые христианской веры и подвижники коммунистической идеи были великомучениками, страдальцами за народ. Коммунистами были Кампанелла, Мор, Мюнцер, Бабёф, Чернышевский, Тельман. Коммунистом был комиссар Клочков, который сказал: «Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва!» И пошел с гранатой под танк.

Власть жестоко карала как истинных христиан, так и истинных коммунистов. Сотни тысяч из них умерли не своей смертью.

Когда я летом 1962 года явился в Ленинский райком партии г. Грозного за партбилетом, первое, что я там услышал, была визгливая ругань двух сотрудниц партаппарата. Предметом ругани стала квартира, предназначавшаяся одной из них, а доставшаяся другой. На столе секретаря я увидел банку с кукурузными зернами. Кукуруза тогда была в почете. «Ты знаешь, что есть партия?» – спросил секретарь. Я ответил утвердительно. Мне действительно было известно, что есть партия. Я уже шестой год воспитывал взрослых людей, работая преподавателем в педагогическом институте. Но секретарь все-таки счел необходимым дать кое-какие пояснения на этот счет. Он взял из банки кукурузное зернышко.

– Что значит одно-единственное зерно? Ничего. А что можно сделать из целой банки таких зерен? Сварить кашу. Ты один тоже ничего не значишь, а все вместе мы можем горы свернуть. Вот что есть партия. Понял?

– Понял.

– Очень хорошо!

Секретарь вручил мне партбилет, тепло пожал руку и проводил меня до двери.

Я не из тех коммунистов, что ездили в черных лимузинах. Я из тех, что первыми вылезали из окопов. В фигуральном смысле, конечно: в горячих войнах мне не довелось участвовать. Своему формальному членству в партии я никогда не придавал мистического значения. Я коммунист по убеждению. Я всегда им был. Даже в ту пору, когда закапывал с тетей Верой красное знамя накануне оккупации Петровского немцами. Поэтому мне до конца моих дней суждено быть нелюбимым пасынком как прокоммунистических, так и антикоммунистических скоморохов от политики. Возможно, они в конце концов объединятся, чтобы свести счеты с такими, как я.

8. Состоите ли членом ВЛКСМ, с какого времени и № билета. Состоял с сентября 1950 года по июль 1961 года, билет № 04749066.

В комсомол я вступал в Удобной. Раньше не получилось из-за наших частых переездов и моих болезней. Накануне этого торжественного дня наш районный комсомольский вождь гулял на свадьбе, и там с ним приключилась белая горячка. Его связали и отвезли в больницу. Однако, очухавшись, он перегрыз веревки, сбежал от врачей и явился на работу в положенный срок. Слух об этом моментально облетел всю Удобную, после чего рейтинг этого парня стремительно пошел вверх. Я влился в резерв партии точно по графику. А между прочим, тогда в комсомол не загоняли скопом, а принимали по одиночке, с большим разбором. Я, после того как вступил в комсомол, перестал ходить в кино зайцем, выражаться, обманывать учителей и вообще начал жить по совести. С моей комсомольской юностью у меня связано много самых светлых воспоминаний. Об этом я еще напишу ниже. Когда пришла пора уходить из комсомола, я написал заявление с просьбой оставить мне комсомольский билет. И мне его оставили.

9. Образование высшее.

Название учебного заведения и его местонахождение: Ростовский государственный университет, г. Ростов-на-Дону.

Факультет или отделение: Историко-филологический факультет, отделение романо-германской филологии.

Год поступления: 1951.

Год окончания: 1956.

Какую специальность получил в результате окончания уч. заведения, № диплома: Филолог-германист, диплом с отличием № 560643.

Если вам когда-нибудь придется проезжать город Армавир, обратите, пожалуйста, внимание на армавирский вокзал. Он был первым крупным объектом, восстановленным в этом городе после войны. У вокзала великолепный классический портал с высокими колоннами на площадке каменной лестницы. Вот на этой самой лестнице под колоннами я и мой дружок Генка Бондаренко сидели в одну из душных июльских ночей 1951 года, ожидая поезда на Москву. Станционные огни, отливающая сталью змеевидностью рельс, гудки локомотивов настраивали на романтический лад. Мы, двое самонадеянных провинциальных юнцов, чьих щек еще не касалась бритва, строили грандиозные планы завоевания мира. Наглость наша подкреплялась медальными аттестатами, которые тогда давали право поступления в любой вуз Советского Союза без экзаменов. Первым объектом наших честолюбивых устремлений стал Московский университет. Именно в его стенах я хотел стать журналистом примерно таким, как Симонов. Генка же надеялся, что, окончив юридический факультет, переплюнет Плевако. Однако таких, как мы, оказалось чересчур много. Гораздо больше, чем вакантных мест. Поэтому с абитуриентами-медалистами в МГУ стали проводить собеседования, дабы отобрать наиболее достойных, а точнее, наиболее соответствующих. Детище Сталина, высотное здание университета, еще стояло в строительных лесах. Приемная комиссия работала на Моховой. Со мной беседовал доцент Ухалов, флегматичный мужчина лет сорока пяти. Беседовал мягко, тактично. Ни на чем он меня не срезал, но я, видимо, и не блистал, поскольку был оглушен и ослеплен Москвой, чувствовал себя стесненно в незнакомой обстановке. Мне было неуютно с Ухаловым еще и потому, что я по каким-то неуловимым интонациям его голоса сразу почувствовал свою обреченность. В завершение беседы Ухалов сказал буквально следующее: «Вот вы были на оккупированной территории. Почему бы вам не поехать в Ростов? Он сам был на оккупированной территории. Там все такие».

В этот день я узнал, что являюсь бракованным не только из-за отца (а о нем Ухалов ничего не знал), но и из-за того, что побывал под немцем. Мне это показалось диким и нелепым. Только придя на работу в контрразведку, я стал относиться с долей понимания к графе о пребывании на оккупированной территории. Дело в том, что абвер и другие спецслужбы рейха оставили на нашей земле густую сеть агентуры, исчисляемой тысячами человек. После разгрома Германии большая часть досье на этих агентов попала в руки американцев. С некоторыми американцы впоследствии восстановили связь. Мне неизвестны случаи, когда кто-либо из этих агентов завербовал своих детей для работы на американскую разведку. Но мне известен факт, когда наш агент из числа западных немцев, побывавший в советском плену, завербовал для работы на нас своего сына, родившегося после войны. Вот что бывает на свете. Однако я считаю, что подобные единичные случаи не давали нашим властям основания относиться с долей подозрительности ко всем без исключения своим гражданам, побывавшим в оккупированных немцами областях.

Я последовал совету Ухалова, поехал в Ростов и за полчаса устроился там на отделение романо-германской филологии местного университета имени В. М. Молотова. Впрочем, моя ростовская alma mater не была совсем уж провинциальной. В прошлом она звалась Варшавским университетом. Ее эвакуировали в Ростов во время Первой мировой войны. На старинных книгах нашей научной библиотеки стояли большие четкие печати-экслибрисы: «Императорский Варшавский университет». Почему я решил стать филологом-германистом? Да потому что в Ростове не было факультета журналистики, а изучение западной филологии представлялось мне тоже делом солидным и увлекательным. Естественно, тут не обошлось без влияния Таисии Даниловны.

Генку, как и меня, турнули из МГУ. К чему придрались, не помню. Он поступил в Новочеркасский политехнический институт. Его специальностью стали котлы и трубы.

В конце августа я приехал в Ростов в сопровождении дяди Николая Ильича, который хорошо знал этот город и быстро нашел для меня неплохую квартиру в десяти минутах ходьбы от университета. Собственно, это была и не квартира, а койка в комнате, где жили еще два студента и два сына хозяев, отделенные от нас ширмой. Проводив дядю на вокзал, я вернулся в свое новое жилище, погасил свет, открыл окно, выходившее прямо на трамвайную остановку у пересечения улицы Горького с проспектом Чехова, и уселся на подоконник. Смеркалось. Внизу звенели трамваи, шумела вечерняя толпа, народ валил с работы по домам, мороженщица громко предлагала свой товар, три пузача у пивного киоска не спеша наполнялись пивом и заедали его огромными красными раками. Начиналась моя самостоятельная, совершенно взрослая жизнь. А история тем временем продолжала крутить свое колесо. Доживал последние месяцы Сталин, полыхала кровавая, казавшаяся бесконечной Корейская война, полыхала объявленная Черчиллем холодная война, тоже казавшаяся бесконечной, готовили к испытанию первую водородную бомбу, готовили к пуску первую атомную электростанцию, готовили к открытию Волго-Донской канал, первую великую стройку коммунизма, катил тележку с рудой гулаговский зек и пел серебряным ангельским тенором Лемешев:

Светит солнышко на небе ясное,

Цветут сады, шумят поля.

Россия вольная, страна прекрасная,

Советский край, моя земля!

Ростов начала 50-х годов был городом, еще не вполне оправившимся от последствий войны. Зияли черными глазницами окон обгоревшие коробки Дома Советов, театра, гостиницы «Ростов» и некоторых других монументальных зданий. Но главную улицу – красавицу Садовую, а по-новому – улицу Энгельса, к тому времени уже привели в порядок. Садовая, застроенная еще до революции большими каменными домами с массой милых архитектурных излишеств, производила нарядное, праздничное впечатление, а наш университет был одним из ее любимых украшений. В Ростове насчитывалось тогда семь крупных вузов и около тридцати техникумов, поэтому был он городом молодым, шумным, веселым. Таким его видели в 30-е годы тетя Вера и ее муж. Функционировали в Ростове драматический театр с очень неплохой труппой, театр музыкальной комедии, ТЮЗ, филармония, цирк и масса кинотеатров как стационарных, так и открытых, летних. Часто наведывались эстрадные знаменитости из столицы. Словом, жизнь тут протекала совсем нескучно. С харчами проблем тогда не было. Проблемы возникали с деньгами. Стипендия на первом курсе составляла сумму весьма скромную – 225 рублей, повышенная – 275 (по нынешним деньгам это примерно 800 и 1000). К последнему курсу она возрастала до 325 и 375 рублей. Тетя с дядей по мере возможности помогали мне: одежду покупали, квартиру оплачивали, да и на питание подбрасывали. И если я когда-нибудь ходил голодный, так это по причине собственной безалаберности. Обед в студенческой или рабочей столовке стоил 4–5 рублей, еще столько же уходило на завтрак и ужин. Во время перемен к университету подтягивались лоточницы с горячими пирожками. Этими дешевыми пирожками с мясом или печенкой можно было отлично заморить червячка. Получалось так, что тогдашний студент ел мясо несколько раз в день. Интересно, сколько раз в день кушает мясо теперешний средний работающий гражданин свободной России? О студентах я уже молчу. К сказанному хочу добавить, что мы, как и все люди, отмечали праздники и дни рождения далеко не за нищенским столом. Может быть, зря я начал с хлеба насущного? Но, будучи марксистом, по-другому не могу. Ведь не случайно Энгельс в слове на могиле Маркса сказал, что человек, прежде чем заниматься политикой, искусством или наукой, должен есть, одеваться и иметь крышу над головой. В открытии этой простой истины и заключается величие Маркса.

Первого сентября 1951 года начались мои студенческие будни. Должен сказать, что программа романо-германского отделения была весьма и весьма насыщенной. Помимо двух современных и одного древнего языка – латыни, нам предстояло изучать на всю катушку как зарубежную, так и русскую литературу, а кроме того, целый букет общественных наук. Были еще русский язык, история зарубежная и отечественная, языкознание, педагогика и разные спецкурсы. Занимались по восемь часов в день, а потом надо было еще готовиться к семинарам и практическим занятиям следующего дня. Дисциплина была строгая. За несколько пропущенных без уважительных причин занятий, даже за несколько опозданий, могли исключить из университета. Стипендию платили только тем, кто учился на «хорошо» и «отлично». Многие наши девицы этого напряжения не выдержали и разбежались по различным пединститутам. На первый курс нашей немецко-английской группы пришли 19 человек. Дипломы получили 11. Ребят еще донимала военная подготовка, которая велась по программе артиллерийского офицерского училища.

Я рассказал, чему нас учили. Но ведь нельзя обойти вниманием и тех, кто нас учил. Сейчас Ростовский университет – один из авторитетнейших вузов страны. Но и тогда в нем были неплохие профессорско-преподавательские кадры. Кафедрой немецкого языка заведовал доцент Шпарлинский. Он читал теоретические курсы. Лет ему было много. «Знаете, коллеги, я учился в Цюрихе, – говаривал он в минуты ностальгии. – Я занимался в одной библиотеке с Лениным. Наши столы стояли рядом. Если бы я знал, кем станет Ленин, я бы с ним обязательно сблизился». Для чего Шпарлинскому надо было сближаться с Лениным, не ведали ни он, ни мы. Практические занятия по немецкому языку вел А. А. Гердт, в будущем известный профессор-германист. В течение некоторого времени языку учила нас Е. Е. Щемелева, в прошлом переводчица на Нюрнбергском процессе, а в будущем профессор Института им. М. Тореза. Прекрасную память о себе оставили профессор Г. С. Петелин, читавший курс зарубежной литературы XIX–XX веков, и Ф. А. Чапчахов, специалист по литературе советского периода. Последний стал известным критиком и многолетним членом редколлегии «Литературной газеты». Были среди преподавателей, как водится, и комические персонажи, такие, как профессор Немировский, крупный специалист в области языкознания, и латинист Сурин. Эти замечательные добрые старики, осколки далеких прошлых времен, чувствовали себя потерянными в современной круговерти. О первом студенты старших курсов рассказывали, что после выхода в свет работы Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» он собрал пятикурсников и, поднявшись за кафедру, произнес краткую и трагическую речь: «Товарищи! Все, чему я учил вас пять лет, оказалось ложью». И зачитал вслух брошюру вождя. Второй жутко боялся чекистов. Он то и дело предупреждал нас: «Осторожно, осторожно, вас же из пуговки могут сфотографировать!» Преподавателя основ марксизма-ленинизма Дьяченко ждали, как ждут в цирке любимого клоуна. У Дьяченко, партийного номенклатурщика с огромным стажем практической работы, было о чем вспомнить. «Приехал я в 1925 году в Москву, – рассказывал он. – Подходит ко мне Лев Давидович Троцкий, руку пожимает. А я беру его руку и чувствую, что она липкая, скользкая. Не наш человек, думаю, не наш!» Или о коллективизации: «Как стал я станичных баб насчет колхоза агитировать, они меня ведрами, ведрами. Избили до полусмерти. А убежать я от них не смог. Уже тогда полный был». Но подлинный апофеоз наступал, когда Дьяченко, налившись кровью, бросался в атаку на философов-агностиков Юма и Беркли. «Эти подлые апологеты буржуазии, – кричал он, – утверждают, что мир есть всего лишь комплекс наших ощущений и существует лишь до тех пор, пока существуем мы. Исчезли мы – исчез мир. Но посмотрите, что получается! – Тут Дьяченко прятался за кафедру. – Разве вы перестали существовать от того, что исчез я? Разве перестал существовать я от того, что вы меня не видите?» – «Нет!» – орали мы, плача от смеха. Дьяченко возникал из-за кафедры, победно улыбаясь и вытирая лицо платком. Юм и Беркли были повержены, развеяны в прах. Впрочем, диамат, истмат и история философии читались у нас на достаточно хорошем уровне. А на пятом курсе нам просто повезло. Мы прослушали несколько лекций по современной философии в исполнении нашего нового ректора Юрия Андреевича Жданова. Да, да, это был сын того самого Жданова, крупнейшего партийного идеолога сталинской эры, это был второй муж Аллилуевой и, следовательно, зять самого Сталина, это был будущий академик, блестящий ученый и при всем при этом хороший человек. Вот когда Жданов читал лекции, то я не однажды слышал звук полета мухи в большом, переполненном студентами зале. От Жданова я впервые узнал правду о генетике, кибернетике и многих других интересных вещах.

Весной 1952 года я познакомился с будущим своим закадычным приятелем Левушкой Бардановым, который тоже приехал с Кубани и учился курсом выше на отделении славянской филологии. Точнее, Лев со мной познакомился. Подошел запросто, представился и заговорил. Осенью того же года мы оба получили места в общежитии. Решили поселиться в одной комнате. Общежитие РГУ было новое, хорошо благоустроенное, чистое, теплое, уютное. В комнату вселяли по шесть человек. Пятикурсников – по четыре. Молодожены могли рассчитывать на отдельное жилище. В нашей комнате первоначально жили четверо русских и два поляка. В следующем году прибавилось двое немцев, а мы с Левушкой представляли нашу великую Родину, пребывая в абсолютном меньшинстве. В то время в Ростовском университете училось много иностранцев. Преимущественно это были поляки, венгры, немцы, румыны, корейцы. Мы с ними быстро сходились и вскоре забывали, что они не совсем наши. Иностранцы же, в свою очередь, признавались в том, что среди нас быстро утрачивают ощущение заграницы. Все мы были тогда молоды, все верили во всемирное братство людей и в рай на Земле. Эта вера сплачивала нас и облагораживала отношения. Больше дружили с поляками и, как ни странно, с немцами. А, впрочем, что тут странного? Мы представляли наиболее пострадавшие от войны народы. Очень бережно, участливо относились к корейцам. Все они были травмированы войной, что заливала в те дни горящим напалмом их страну.

Левушка Барданов, поэт и художник, ввел меня в редакцию факультетской стенной газеты, которая была отнюдь не скучной и занудной, как большинство изданий подобного рода. Газета выходила ежедневно, и каждое утро под ней толкалась и шумела солидная толпа читателей. Редакция на несколько лет сделалась родным домом. Здесь я, несостоявшийся журналист, отводил душу и оттачивал перо. Сколько тут было написано фельетонов, пародий, басен, эпиграмм и обычных репортажей! И все это одним махом, и все это на краешке редакционного стола! Здесь царил вольный дух интеллектуальной раскованности и чистого юного товарищества. Здесь всегда было весело. Здесь украдкой можно было полюбоваться самой красивой девушкой факультета Томкой Романовой, которую в мужских кругах величали не иначе, как Первой Леди. Кстати, о девушках. Они стали обращать на меня внимание, когда мне стукнуло восемнадцать. Я на них – еще раньше. Но всегда случалось так, что я влюблялся в хорошеньких дур, меня же любили девушки умные и содержательные, но не очень красивые. Наверное, поэтому я уехал из университета без спутницы жизни.

Сегодня то время называют черной дырой, а нашу страну того периода сплошным концлагерем. Чушь собачья! Вы послушайте лирические песни той поры. Такие песни не поются в черных дырах и концлагерях. Все дело в том, что Сталин строил свою империю в двух измерениях, в двух плоскостях, которые никогда не пересекались. Первая плоскость была для большинства. На ней люди жили обычной жизнью: трудились, влюблялись, радовались весеннему ветру и солнцу, ездили в отпуска, отмечали праздники, вливались вечерами в толпы на ярко освещенных улицах больших городов, непринужденно шутили, смеялись. Вторая плоскость была для меньшинства, хотя и весьма многочисленного. Там мела поземка, лаяли сторожевые псы, маячили на вышках часовые, тянулись до дальних горизонтов ряды колючей проволоки. Это был архипелаг Гулаг, где вместе с уголовниками и фашистскими пособниками отбывали немыслимые сроки бывшие люди, осужденные еще в 30-е годы. Для большинства это была terra incognita. Клянусь, что слово «Гулаг» я впервые услышал только в 60-е годы, когда начал работать в ЧК. Говорят, что в людях той поры сидел постоянный страх. Не было страха! Чего следовало бояться, если за все время моей учебы в университете в нем не арестовали ни одного человека? Да и ради чего требовалось сажать людей? Они ведь в огромном большинстве своем были преданы режиму, верили ему, шли за ним. В тот момент Сталин имел как раз тот народ, который он хотел иметь. Со мной учились дети репрессированных в 30-е годы. У Анатолия Слинько, Владимира Барсукова, Дмитрия Джавахидзе отцы были видными партийными работниками. Все они сгинули в Гулаге. Как видите, это не послужило препятствием для поступления их детей в советский вуз. Анатолий Слинько даже получал Сталинскую стипендию. Таковы были парадоксы того времени. К сему следует добавить, что я хорошо знал всех троих и ручаюсь: любой из них в случае необходимости отдал бы жизнь за власть, оставившую его сиротой. Так же поступил бы и я, ибо власть эта была освящена столетиями самой что ни на есть праведной борьбы многих поколений за счастье человечества. Во имя священных идеалов власти этой дозволялось и прощалось очень многое.

Итак, политический сыск госбезопасности в последние годы эры сталинизма спрятал зубы и ограничивался тотальной конспиративной слежкой за всем и вся. О масштабах этой слежки я узнал только лет через десять. Один старый сотрудник КГБ рассказал мне, что во время моей учебы в университете каждая академическая группа была «закрыта», то есть обеспечена осведомителем. Вот я теперь и думаю: а кто же из моих сокурсников исполнял эту роль в нашей группе? Вспоминаю одну девушку, которая относилась ко мне как старшая сестра. Она и в самом деле была старше меня на пару лет. Эта девушка иногда отзывала меня в сторону и, сделав строгие глаза, предупреждала: «Сашка, не болтай лишнего! Сашка, попридержи язык! Сашка, не сносить тебе головы!» Тогда такое ее поведение меня удивляло. А теперь мне все ясно: она была единственной из нас, кто соприкасался с той, невидимой плоскостью, которая, как я сказал выше, вроде бы никогда не пересекалась с измерением нашего обитания.

В последний раз бериевский политический сыск обнажил свои клыки за несколько недель до смерти Сталина. Это было так называемое «Дело врачей». Помню крысу в белом халате со шприцем в лапках на обложке «Крокодила». Шприц для вящей убедительности был снабжен надписью «Яд». Помню комсорга нашего курса Ирину Креммер, плачущую навзрыд на лестнице, и утешающих ее русских подружек. Иришка была девушкой обаятельной, умной, с очень сильным характером. Я никогда не видел ее хнычущей. А тут – на тебе! Видно, кто-то прошелся по поводу ее национальности. Помню, как били в трамвае врача-еврея. Нам, воспитанным в духе интернационализма, все это казалось диким. В то время вообще мало кого интересовала национальность соседа. Мы на пятом курсе жили вчетвером: русский, украинец, грек и грузин. И не было в общежитии более дружной комнаты, чем наша. Это теперь, под сенью парада суверенитетов, оскорбление или даже убийство на национальной почве стало таким же привычным, как, скажем, матерщина. Тогда только за одно словечко, уязвляющее национальное достоинство, полагался срок – и немалый. Вы спросите: а как же депортация целых народов? Об этом напишу ниже. Сейчас речь идет о «Деле врачей» 1953 года. Для чего Сталину понадобилось сажать ни в чем не повинных врачей-евреев? Сталин решил ударить по сионизму, который, как и любой национализм, есть явление отвратительное и опасное, тем паче, что сионисты сыграли весьма зловещую роль в новейшей русской истории. Почему выбрали врачей? Так было нагляднее и проще. По статистике, в мире всего 15–20 миллионов евреев. В сионистских организациях состоит лишь каждый десятый еврей. Остальные девять ни при чем. Величайшая глупость приплетать к сионизму всех без исключения евреев. Тогда, весной 1953 года, партийные органы быстро погасили поднявшуюся было в нашей стране волну антисемитизма. Нам очень четко разъяснили, в чем разница между евреем-сионистом и евреем – советским патриотом. У меня был знакомый, который в те годы учился на факультете иностранных языков в Североосетинском пединституте. Этот парень всегда желал выглядеть католиком в большей степени, чем папа. Как только по радио передали сообщение о врачах-убийцах, он поспешил обозвать жидовкой свою преподавательницу английского языка. Его исключили из комсомола в тот же день, а в институте он удержался, только благодаря влиятельным связям.

В самом начале марта 1953 года во время лекции по английскому романтизму вдруг неожиданно заговорил висевший на стене аудитории динамик. Левитан стал читать сообщение о болезни Сталина. Через несколько дней страна оделась в траур, а весь мир приспустил знамена. Умер могущественнейший из владык, каких когда-либо знала история. Любил ли народ Сталина? Вряд ли. Не было любви. Но уважение было огромное, искреннее. Так уважают отца-самодура, который может вздуть совсем не по делу, но который кормит, одевает и дом которого воры и разбойники обходят стороной за сто верст. Скажу по-честному, у меня во время похорон Сталина было муторно на душе, а девчонки и преподавательницы плакали. Смахивал слезы и кое-кто из ребят-фронтовиков. Но время и молодость брали свое. Скоро все вошло в обычную колею. Потеплело. Нам объявили, что надо принять участие в кроссе имени маршала Берии. И мы приняли участие. А скоро Берию расстреляли. В тот самый день, когда его официально на всю страну объявили агентом мирового империализма, я как раз приехал на побывку к тете Вере. Вечером пошел погулять по милым удобненским улицам. Навстречу мне попался подвыпивший гармонист с компанией дружбанов. Они, никого не таясь, весело орали свежую частушку:

От Берия Лаврентия

Да не осталось ни х..!

А памятники Сталину снесли только через восемь лет. Дух его и теперь бродит по земле. Было в этом человеке что-то мистическое. Я хорошо помню выставку подарков Сталину в Музее имени А. С. Пушкина на Волхонке. Помню античных богов, стыдливо обмотанных простынями, и гигантскую картину художника Хмелько «Триумф победившей Родины». На картине был запечатлен тот момент парада Победы, когда наши солдаты швыряли фашистские знамена к подножью Мавзолея. Где она теперь, эта картина? На выставке той я видел тысячи экспонатов. И были там не только шикарные лимузины, хрусталь, фарфор и оружие. Там была масса подарков простых и даже бедных людей со всего света. Много лет писал индус на рисовом зернышке письмо любви к Сталину. Прислал свой головной убор и трубку какой-то индейский вождь, были вышивки и другое рукоделие. Тогда человечество еще хорошо помнило, кто и какой ценой его спас. Свою любовь к нашей стране оно переносило на Сталина. И любовь эта была неподдельной. Ведь в те годы еще жив был премьер-министр великой европейский державы, которого наши солдаты сняли с нар гитлеровского концлагеря. Он прижимался щекой к грязной колючей пропахшей порохом и махрой шинели, гладил эту шинель слабой костлявой рукой и повторял, всхлипывая: «Спасибо тебе, русский солдат! Спасибо! Спасибо!»

Началась хрущевская оттепель. Мы продолжали учиться, летом ездили на уборку урожая в колхоз, на военные сборы, на экскурсии. Особенно мне запомнилась поездка из Ростова в Сталинград по Волго-Дону. У костра на полевом стане, в армейских палатках, на палубе теплохода мы много пели. Под гитару и просто так. Пели советскую эстраду, песни Петра Лещенко, Вертинского, песни на стихи Есенина, вечные студенческие песни. Но пели и «Марш энтузиастов»:

В будних великих строек,

В веселом грохоте, в огнях и звонах,

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна ученых!

И все это было правдой. Повсюду, куда ни глянь, что-то строили. Именно в те годы расцветал гений Королева, Курчатова, Сахарова, Семенова, Ландау, Туполева, Басова, Колмогорова, Тамма, Прохорова и сотен других ученых, принесших стране мировую славу. Герои жили среди нас. На Садовой можно было встретить запросто прогуливающегося с женой командующего округом маршала Еременко или командующего авиацией округа генерала Покрышкина с тремя звездами на кителе. А мечтателями были мы сами, верившие, что до счастья остался один поворот. Это было то самое время, когда папа римский рекомендовал католической молодежи всего мира смотреть советские фильмы как наиболее нравственные.

А потом пришел XX съезд, и по нашим мозгам грохнули закрытым докладом Хрущева, приподнимавшим завесу над мрачными тайнами режима. Мы и это переварили. Слишком сильна была инерция Великой Победы в войне и многих других побед.

Пришла пора государственных экзаменов. Первым, как водится, шел экзамен по основам марксизма-ленинизма. Ох, и трудно было его сдавать в том году! Ни преподаватели, ни студенты не знали, с каким подсветом преподносить тот или иной материал. А тут еще Хрущев приехал! Экзамен прекратился. Все высыпали на Садовую, чтобы лицезреть нового вождя. Никита пребывал тогда в зените славы и никого не боялся. Он ехал в открытой машине. На нем сияла ослепительной белизной вышитая украинская рубашка. Он был розовый, как поросенок. В него кидали цветы, и он улыбался, превозмогая июньскую жару. Вокруг были только сияющие от восторга лица. Через восемь лет эти же люди будут обниматься от радости, узнав, что Никиту, наконец, скинули.

Дипломы нам вручили в начале июля. Вечером, 14 июля 1956 года я переправился на левый берег Дона, сел там на опрокинутый рыбацкий баркас и долго разглядывал Ростов, оставивший в моей душе на всю жизнь след неизгладимый и счастливый. Утром следующего дня я навсегда уехал из своей юности.

10. Какими иностранными языками и языками народов СССР владеете? Немецким (свободно), английским (читаю и перевожу со словарем) украинским (могу изъясняться).

11. Ученая степень, ученое звание? Ученой степени и ученого звания не имею.

12. Какие имеете научные труды и изобретения? Научных трудов и изобретений не имею.

13. Выполняемая работа с начала трудовой деятельности (включая учебу в высших учебных и средних специальных учебных заведениях, военную службу, участие в партизанских отрядах и работу по совместительству)

Каким же образом я попал в свою родную Удобненскую школу? Ведь распределили-то меня в г. Грозный. В Удобной мне пришлось ждать, пока в Грозненском пединституте для меня освободится место на кафедре иностранных языков, а в школе мне предоставили возможность заменить заболевшую тетю Веру. Там я проработал всего сорок дней. Большинство из них провел со своими учениками на уборке картофеля и кукурузы в колхозе. Эти дни остались светлым пятнышком в моих воспоминаниях. Меня окружали сильно постаревшие мои любимые учителя и быстро полюбившиеся ученики. Я был поражен тем, как сильно улучшилось положение дел в станице за пять лет моего отсутствия. Это было видно по школе. Наш класс в составе 26 человек был единственным в районе. Теперь передо мной сидело четыре 10-х класса по сорок человек в каждом. Страна перешла ко всеобщему обязательному среднему образованию. Все дети были хорошо одеты, сыты, а главное – хорошо настроены. Дебилов и хулиганов среди них я не встретил, у этих детей были открытые смышленые лица. С ними хорошо работалось. Я покидал Удобную с сожалением.

У меня нет намерения описывать в деталях мою более чем шестилетнюю деятельность в Грозненском, а затем в Чечено-Ингушском пединституте. Это скучно. Скажу только, что годы эти даром не пропали. Я набрался в педвузе жизненного опыта, умения работать с людьми и вообще возмужал во всех отношениях. За шесть лет произошли существенные изменения в моей личной жизни. Я женился на выпускнице пединститута, которую хорошо знал в ее студенческие годы. Свадьбу сыграли веселую, шумную, а вот обручальных колец у нас не было: в интеллигентских кругах кольца тогда считались мещанством, а стоили они баснословно дешево. Не было и лимузинов с лентами, марша Мендельсона, толпы друзей и свидетелей. В скромный грозненский ЗАГС мы оба пришли с работы в обычной одежде. Процедура оформления брака заняла несколько минут, а живем мы вместе уже тридцать три года, деля пополам все невзгоды и радости. У нас есть дочь и внучка. В общем, мы довольны тем, как прожили жизнь.

Пришла пора начать рассказ о том, ради чего я решил написать этот очерк. Каким образом я попал в ЧК? Что меня к этому привело? Начну издалека. В 1960 году военкомат направил меня, офицера запаса, на трехмесячные курсы при Главном разведывательном управлении Генштаба Советской армии. Это мероприятие проводилось в рамках обычных военных сборов. Нас готовили в качестве резерва военной разведки на случай возможной войны. При этом, само собой, учитывалось знание иностранного языка. На курсах ГРУ я получил первичную оперативную подготовку сотрудника секретной службы. После моего возвращения в Грозный местный Комитет госбезопасности положил на меня глаз и, как говорят опера, запустили меня в проверку на предмет решения вопроса о приобретении в моем лице нового кадра для себя. Как ни странно, проверка дала положительные результаты. Это говорило о том, что агентура органов, вертевшаяся вокруг меня, сообщила сотрудникам КГБ, что я предан делу партии, настроен патриотично, не жаден, не завистлив, не склочник, не пьяница, не бабник, а кроме того, честный и добросовестный работник. Все это могла одним махом перечеркнуть наша квартальная тетя Маша, которая однажды видела, как я вернулся домой сильно поддатый, не мог попасть ключом в замочную скважину и вынужден был обратиться к ней за помощью. Однако тетя Маша, родственница моей жены, этого не сделала. Более того, она пришла к нам и подробнейшим образом передала мне содержание своей беседы с установщиком из КГБ. Так я узнал, что меня проверяют. Было это летом 1962 года, а через пару месяцев я был приглашен на беседу в одно из помещений республиканского военкомата. Должен заметить, что Грозненская область прекратила свое существование в 1957 году, а на ее месте была восстановлена Чечено-Ингушская республика. Беседовали со мной начальник оперативного отдела А. С. Бойко и начальник контрразведывательного отделения Б. Н. Белов. Это были умные, хорошо образованные люди. Они поведали мне об оперативной обстановке в мире, в Союзе, в республике, о происках вражеских разведок и дали понять, что хотели бы видеть меня в кадрах местного КГБ. Я сразу же рассказал им всю правду об отце, которая, как выяснилось, была им давно известна. Они ответили, что в настоящее время этот факт моей биографии не имеет никакого значения, и как раз теперь одна из основных задач органов не допустить повторения трагедии 1937 года. Я, естественно, попросил время на размышление.

Надо сказать, что они выбрали подходящий момент для беседы со мной. Я был на распутье. Работа преподавателя меня не устраивала. Конечно, годам к сорока я написал бы какую-нибудь пошлую диссертацию и получил бы степень кандидата и звание доцента. Дальше этого дело не пошло бы. В душе-то я оставался, хоть и несостоявшимся, но журналистом, репортером, и в тихом омуте института мне порой становилось тошно. Хотелось смены обстановки. Ко всему этому примешивалось ощущение некомфортности, которое испытал каждый русский преподаватель, работавший в национальном вузе. Поставил восемь «двоек» на экзамене студентам коренной национальности – и ты уже великодержавный шовинист со всеми вытекающими последствиями. Приходилось все время подлаживаться под местные условия. Это было мне отвратительно. Поэтому, когда на следующую беседу прибыл сам председатель КГБ А. А. Хлестков и повторил предложение своих коллег, то я дал согласие. А. А. Хлестков был высоким красивым мужчиной и человеком большого личного обаяния. Оперативное ремесло знал прекрасно. Впоследствии он стал генерал-лейтенантом, руководил управлениями КГБ в Челябинске, Свердловске, Ростове. Четверть века спустя после нашего первого знакомства я, седой полковник, стоял в почетном карауле у его гроба в нашем траурном зале на Пехотной в Москве.

Прошло ровно тридцать лет с того апрельского утра, когда я впервые пришел на свою новую работу, но день этот помню хорошо. Он был солнечный, теплый. Борис Николаевич Белов в форме майора встретил меня у проходной и проводил в кабинет. На нем был мундир, поскольку он дежурил по Комитету. Белов собрал отделение и представил меня сотрудникам. Затем познакомил меня с непосредственным куратором – Петром Ивановичем Погодиным, который должен был обучать маня основам контрразведывательного искусства. Тот сразу ушел со мной в свою комнату, где для меня уже были приготовлены рабочее место и сейф.

КГБ Чечено-Ингушетии размещался тогда в приземистом двухэтажном доме в самом начале улицы Дзержинского на берегу реки Сунжи. Здание имело форму замкнутого треугольника, а стены его по толщине не уступали крепостным. До революции тут был публичный дом, и госбезопасность совсем неплохо вписалась в бывшие отдельные кабинеты веселых девушек. После 1917 года это здание повидало много разных ужасов, о которых к моменту моего появления здесь вряд ли помнил кто-либо из сотрудников. В 50-х годах многие подразделения Комитета были упразднены, его состав сократился в несколько раз. Лица, причастные к репрессиям, были либо осуждены, либо уволены. Спешно подбирались и обучались новые кадры из числа нормальных выпускников советских вузов. Высшее образование стало непременным условием зачисления в кадры КГБ. Органы к началу 60-х годов утратили статус государства в государстве. Их полностью подмяла под себя партия. Секретарь обкома мог в любой момент потребовать на свой стол любую разработку КГБ. Начальник отдела административных и хозяйственных органов обкома был в курсе всех основных дел Комитета. По нашим коридорам шлялась какая-то мымра из райкома КПСС, которая, оказывается, тоже нас курировала. В то время Председателем КГБ СССР стал бывший Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Семичастный. Он сменил на этом посту тоже бывшего комсомольского вождя Шелепина. Шелепин и Семичастный привели в органы немалое количество партийных и комсомольских функционеров. Их никто не проверял. Подразумевалось, что они от горшка патриоты, трезвенники, целомудренники и честняги. Эти люди занимали, как правило, сразу руководящие должности и получали большие звезды на погоны. Вначале они слегка терялись, но через месяц-другой начинали изъясняться с прежним металлом в голосе и писать поперек документов дурацкие резолюции, в которых проглядывал знакомый стиль: «Усилить… улучшить… поднять на должную высоту…» Надо сказать, что этих пришельцев в органах недолюбливали, иногда над ними откровенно посмеивались. Один очень глупый генерал из «комсомольцев» похвастался как-то в моем присутствии: «У меня в КГБ было всего два звания – полковник и генерал». Чего можно было ожидать от руководителя крупного подразделения спецслужбы, которому не довелось преодолевать основных ступеней оперативной лестницы?

Что ж, оно, может, и правильно, что карающий меч пролетариата оказался, наконец, под жестким контролем. Но в этом деле была и другая, негативная сторона. Еще до моего появления в Грозненской ЧК сверху был спущен документ, запрещающий органам проверять и брать в разработку партийную и советскую номенклатуру. Этот документ выдавал номенклатуре карт-бланш на вседозволенность. Отсюда и пошло сращивание партийного и государственного аппарата с преступным миром. Сколько раз оперативные сотрудники, матерясь, на моих глазах швыряли в огонь документы с компроматом на местное начальство! Сколько раз такие документы вырывались из дел и заменялись другими! Вы можете сказать: ведь бывало, что их тоже сажали. Да, бывало! Но санкцию на это надо было получить в ЦК. И далеко не всякий начальник республиканского или областного органа КГБ был способен отважиться на такое.

Меня в Чечено-Ингушском Комитете госбезопасности приняли хорошо как молодые, так и старые чекисты. Более того, я почувствовал, что окружен постоянным добрым вниманием. Там был хороший коллектив. Настоящие крепкие мужики. Негодяев среди них не помню.

В первый же день моей работы в ЧК меня экипировали, вооружили пистолетом Макарова и выдали удостоверение, из которого следовало, что я являюсь лейтенантом и оперуполномоченным, а также имею право на хранение и ношение огнестрельного оружия. Кое-что из униформы пришлось шить в военном ателье. Это было сделано быстро. Во всяком случае, Первого мая я уже стоял разряженный, как петух, у трибуны, на которой возвышалось правительство Чечено-Ингушетии, приветствовавшее протекавших мимо демонстрантов.

Меня ознакомили с теми параграфами Уголовного кодекса, которые предусматривали ответственность за разглашение государственной и военной тайны, после чего отобрали соответствующую подписку. Пришлось еще раз расписаться и под текстом воинской присяги. Я уже делал это ранее при присвоении офицерского звания.

Огромное количество государственных и ведомственных секретов посыпалось на меня, будто из дырявого мешка. Петр Иванович хорошо понимал мое состояние. «Если захочешь поделиться с кем-либо нашими тайнами, пойди в поле и расскажи все ветру. Человеку не рассказывай ничего!» – говорил он. Постепенно я привык к секретам, перенасытился ими и научился сразу же забывать о них, выйдя из здания Комитета.

Один из секретов лежал в большом дерматиновом конверте на столе Погодина, когда я впервые перешагнул порог его и своего служебного кабинета. «Вот с этого и начнем», – сказал Петр Иванович, натягивая тонкие перчатки и вытряхивая на стол содержимое пакета. Это были обыкновенные письма в обыкновенных почтовых конвертах. «Не смотри на меня как на нарушителя Конституции, – продолжал он. – Мы читаем чужие письма, но тайну переписки гарантируем».

У обывателя сложилось мнение, что КГБ читал чуть ли не все письма подряд. Это глубочайшее заблуждение. Читалось мизерное количество писем от их огромного общего вала. Это были, в первую очередь, письма лиц, находящихся в оперативной проверке и разработке, а также письма, вызывавшие подозрение своим внешним видом. Контролировалась также входящая и исходящая заграничная корреспонденция. В первой содержалось много пропагандистских материалов, которые конфисковывались и уничтожались. Вторая просматривалась на предмет предупреждения возможной утечки секретов. К сказанному должен добавить, что получить санкцию на перлюстрацию переписки гражданина СССР было не так уж просто. Для этого были нужны веские основания. Так же обстояло дело и с прослушиванием телефонных разговоров. Перлюстрация существует спокон веков во всех странах. Как-то один из президентов США решил запретить ее. «Джентльмены не читают чужих писем», – заявил он. На. другой же день подали в отставку его начальники полиции и контрразведки. Перлюстрация дает порой в руки секретных служб сведения, которым нет цены. Однажды мне довелось видеть апофеоз, триумф перлюстрации. Это было в 1964 году в Киеве, когда в результате поджога сгорела библиотека Академии наук Украины. Погибли бесценные рукописи времен Руси Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Этим делом занялся КГБ УССР. Целую неделю всю исходящую переписку города Киева возили на специальных автобусах в контрразведывательную школу, где я в то время учился. Там ее читали офицеры-слушатели. Это не одна сотня человек. Все, что касалось пожара, откладывалось на отдельный стол. Поджигателя-таки нашли. Он оказался душевнобольным человеком.

Несколько слов о структуре КГБ того времени. Поскольку структура любого периферийного органа госбезопасности была повтором в миниатюре структуры Центра, то я ограничусь описанием скелета КГБ Чечено-Ингушетии. Основным подразделением этого органа в описываемый период был оперативный отдел под номером 2. «Двойкой» в ЧК всегда обозначали контрразведку. Первый номер (разведка) у нас отсутствовал. Во 2-ом отделе было 4 отделения:

1 – контрразведка (занималась разработкой иностранцев или других лиц, в чьих действиях просматривались признаки шпионажа);

2 – политический сыск;

3 – розыск скрывающихся преступников (преимущественно это были немецкие пособники военной поры);

4 – контрразведывательное обслуживание промышленных и научных объектов, а также транспорта.

Всего в отделе насчитывалось человек 40–45. Вокруг него вертелись все остальные подразделения: оперативно-техническое отделение, отделение установки и наружной разведки (слежки), следственное отделение, шифровальная группа, учетно-архивная группа, отделение правительственной связи, секретариат, группа кадров, хозяйственное отделение, отделение охраны. В районных центрах республики сидели крошечные (2–4 человека) группы чекистов. Назывались они районными отделениями КГБ. Вот, пожалуй, и все. Нас в республике было вместе с вахтерами, шоферами и уборщицами человек 150–200. Мы все знали друг друга в лицо. Мой полный титул, коим я подписывал исполненные мною документы, читался так: оперуполномоченный 1 отделения 2 отдела КГБ при СМ ЧИАССР лейтенант такой-то.

У каждой секретной службы, помимо гласного аппарата, имеется аппарат негласный, который в количественном отношении намного превышает число официальных сотрудников. Это так называемая агентурная сеть. Какой только грязи не лил обыватель на головы агентуры КГБ! Особенно в последние годы. «Стукач» тут было самым безобидным оскорблением.

К началу 60-х годов агентурно-осведомительная сеть госбезопасности сократилась во много раз. В ней были оставлены лишь наиболее ценные, необходимые для нормального функционирования органов источники. К моменту моего появления в ЧК в республике действовало не более 500–600 агентов КГБ. Правда, были еще так называемые доверительные связи и официальные контакты. Гражданин обыватель, знай и помни: ни одно дело ни в разведке, ни в контрразведке не было бы реализовано без помощи агентуры. Мы должны склонить головы перед светлой памятью тысяч агентов разведки и контрразведки, вклад которых в победу над фашизмом поистине огромен. Многие из них приняли мученическую смерть в застенках гестапо. Вечная им слава! В послевоенные годы агентура добывала ценнейшую разведывательную информацию, с ее помощью были обезврежены сотни иностранных разведчиков и шпионов. Что же касается сотрудников и агентуры, работавших по линии политического сыска, то мне всегда было жаль их. Получалось так, что они против своей воли часто оказывались втянутыми в борьбу за неправое дело. Политический сыск отстаивает настоящее, воюя не только против прошлого, но и против будущего. Единственная сфера, где я на стороне политического сыска, – это борьба с националистами всех мастей. А вообще необходимо помнить, что политический сыск никогда и нигде не смог предотвратить ни одной революции.

Хотелось бы рассказать о двух известных мне делах политического сыска. Я преднамеренно беру дела времен так называемой хрущевской оттепели. Одно из них было реализовано в Ростове в 1967 году. Группа студентов младших курсов университета организовала кружок по углубленному изучению истории СССР. Многое там подвергалось острой критике. Они даже внесли поправки в действующую Конституцию страны. Эти ребята не делали из своих собраний тайны, факультетского комсорга приглашали к себе на посиделки. Таких можно было брать голыми руками. В конце концов, их посадили, припаяв каждому приличный срок. Как же! Попытка изменения конституционного строя! Людям искалечили жизнь, а ведь это тот случай, когда можно было ограничиться простой воспитательной беседой. Второе дело касалось моего коллеги по институту Тёмина. Тёмин, человек глубоко невежественный, носил в кармане диплом кандидата филологических наук. Где он его взял, одному черту ведомо. Он был горьким пьяницей, совращал студенток и вообще действовал разлагающе на окружающую среду. Кроме того, графоманствовал – сочинял антисоветские стихи, пересыпанные площадной бранью. Одну из своих поэм послал в посылке вместе с бутылкой водки брату. Вот эта бутылка его и погубила. Сотрудник КГБ, знавший о содержимом ящика, грохнул его об пол, бутылка разбилась, после чего патриотически настроенные почтари вскрыли посылку, прочли поэму и передали ее в госбезопасность. Тёмина арестовали, судили и дали ему аж восемь лет. На мой взгляд, его следовало просто вышвырнуть из института с волчьим билетом.

Должен заметить, что подобные случаи были тогда единичными. Хотите верьте, хотите нет, но во все время моей работы в Грозненской ЧК наша внутренняя тюрьма пустовала. Иногда, правда, в следственном изоляторе КГБ отдыхал от своей трудной и опасной работы какой-нибудь занюханный валютчик, по нынешним понятиям – уважаемый человек, бизнесмен.

Политический сыск в описываемый период переключился в основном на профилактику. Тут работы было невпроворот. Я позволю себе отвлечься и обратить внимание читателя на мальчика из песочницы или просто со двора. Присмотритесь к самому плюгавенькому, самому лупоглазенькому, самому конопатому, самому большеротому, самому ушастенькому, самому тонкошеему, самому, самому тихонькому. Это он научил дурачка-одноклассника забить гвоздь в стул учителя острым концом вверх, это он порекомендовал младшему братишке помочиться в соседкину кастрюлю с супом на коммунальной кухне, это он подбил приятеля проделать дыру в стенке женского туалета, а потом занимался у этой дыры онанизмом. Такого нещадно лупят сверстники, а учителя считают дни, оставшиеся до окончания им школы. Повзрослев, он отпускает усы или бороду, чтобы спрятать дегенеративность черт. Иногда отпускает и то и другое. Этот мальчик – будущий советник лидера. Неважно, какого лидера: главаря воровского клана или главы великой державы. Именно такие мальчики посоветовали недотепе Хрущеву сеять кукурузу в Архангельской области, обобществить домашний скот колхозников, укрупнить колхозы, искоренив начисто горемычную русскую деревеньку. Потом они давали советы маразматику Брежневу, продолжают советовать и теперь. Академиками стали, живут в достатке, а державы нашей больше нет. Работа советника безопасна для его жизни и здоровья. С него какой спрос? Дебил он и есть дебил. К чему я гну? К тому, что в 1963 – 64 годах недовольство реформаторскими загибами Хрущева достигло высокого накала, ибо реформы эти привели к снижению уровня жизни народа. Появились ощутимые трудности с продуктами питания. Не хватало молока, масла, мяса. В очередях и на работе люди допускали резкие, а порою и оскорбительные высказывания в адрес Никиты. К чести последнего он никого не велел за это сажать, а распорядился усилить разъяснительную и воспитательную работу. В КГБ такая работа называлась профилактической. Как выглядела профилактика советского гражданина в жизни? Сотрудник КГБ приглашал проштрафившегося в свой кабинет и в течение долгих часов ласково, по-отечески доказывал профилактируемому его неправоту, ходил с ним в столовку и туалет, после чего продолжал качать права. В конце концов, измочаленный приглашенный со всем соглашался и писал бумагу, в которой обещал нездоровых высказываний впредь не допускать и пресекать таковые, ежели кого другого бес попутает брякнуть лишнее. В разгар профилактической деятельности политического сыска случился октябрьский Пленум ЦК 1964 года, на котором Хрущева заменили Брежневым. Народ снова стал ждать перемен. Вспоминая то время, я думаю: а молодец все-таки Никита, что не опустился до уровня своего предшественника и не развязал массового террора против собственного народа. И выплывает из моей памяти одно архивное дело 30-х годов. Передам коротко его содержание. В глухую сибирскую деревню приехал уполномоченный райкома агитировать насчет вступления в колхоз. Народ собрался в избе-читальне. И тут в самый разгар агитации один из мужиков испортил воздух. Все вышли под предлогом проветривания помещения. Вышли и не вернулись. Приговор злоумышленнику гласил: «За срыв мероприятия партии и правительства по коллективизации сельского хозяйства приговорить такого-то к высшей мере наказания – расстрелу». Вот ведь какие они были, 30-е годы!

У меня могут спросить: ты работал в Чечено-Ингушской контрразведке, а видел ли ты там живого шпиона? Нет, живого шпиона я в те годы в Чечено-Ингушетии не встречал. Но живых иностранных разведчиков-дипломатов повидал много. Они не обходили Грозный своим вниманием. Приезжали американцы, англичане, французы, канадцы даже. Они занимались тем, чем и положено заниматься разведчикам: вели сбор разведывательной информации. Наша задача заключалась в том, чтобы максимально помешать им в этой деятельности. Мы обставляли их соответствующей техникой, подсовывали им на каждом шагу своих людей, их автомобили на подъездах к секретным объектам неизбежно ломались. Мы доводили их до изнеможения и сами валились с ног от усталости. Помню, как помощник военного атташе одной великой державы, войдя в купе вагона, который должен был увезти его в Москву, и увидев, что на верхней полке уже лежит наш агент, печально сказал своей супруге: «Дорогая моя, в этой проклятой стране, даже занимаясь любовью с женой, не можешь быть уверенным, что под кроватью никого нет». Чудак зря обижался. Мои друзья-разведчики, работавшие в его стране, рассказывали мне, что они там чувствовали себя не лучше, чем он у нас.

Много времени у контрразведки отнимала проверка специалистов, направляемых на длительные сроки за рубеж. Это были прежде всего нефтяники разных профилей. Мы старались отобрать добросовестных, во всех отношениях порядочных людей, за которых нашей стране не было бы стыдно. Мы блюли честь державы. Теперь стране нечего терять, и вся наша мразь за рубежом, а у порядочного человека нет денег, чтобы поехать не то что за рубеж, а даже к собственному отцу в Хабаровск.

Но вот пришла пора написать о том, о чем другой и не стал бы писать. Уж очень болезненную тему я сейчас затрону. Прощу моих друзей-чеченцев и ингушей не обижаться, если я изложу что-то не так, как им хотелось бы. Речь пойдет о так называемом восстании Исраилова и о депортации чеченцев и ингушей в 1944 году. Работая в грозненской ЧК, я изучил большое количество архивных материалов по этим вопросам и имел на сей счет свое суждение. Начну с того, что горцы в массе своей до революции считались людьми третьего сорта, жили они в своих аулах бедно и в города ездили в основном на базар. Была почти поголовная безграмотность, не было никакого медицинского обслуживания, отсюда болезни и эпидемии. Революцию горцы поддержали. Они увидели в ней символ национальной свободы, потому и спасали Кирова с Орджоникидзе от белогвардейцев. Однако извечные мечты национальных элит о независимости (читай: о единовластном праве ограбления собственных народов) не сбылись. Возможно также, что чеченцы и ингуши со своим старинным родовым укладом жизни перенесли насильственное втаскивание их в социализм болезненнее других. Надругательство властей над религией отцов и дедов усугубило недовольство. Да и тень газавата со времен Шамиля продолжала витать над этими горами. Короче говоря, уже накануне войны в Горной Чечне было неспокойно. Об этом немецкая разведка знала. В своих планах завоевания Кавказа Гитлер придавал немалое значение горскому фактору. Однако после завоевания Кавказа он планировал поголовное истребление всех горцев, которых считал человеческим отребьем. На этот счет имелась его секретная директива. Исраилов, адвокат по профессии, который возглавил антирусское восстание в Горной Чечне, в свою очередь, делал ставку на Гитлера. Он основал в горах Особую партию кавказских братьев, которая позже была переименована в Национал-социалистическую партию кавказских братьев. В момент приближения немцев к границам Чечено-Ингушетии у него появились опытные советники, заброшенные в горы кадровые сотрудники абвера – полковник Губе и обер-лейтенант Ланге. Их рекомендациям Исраилов следовал беспрекословно, но славу с ними делить не хотел и потому писал собственноручно обстоятельные отчеты «О личном вкладе в борьбу с большевизмом» на имя самого фюрера. Генерал К. Г. Латышев рассказывал мне, что видел документы, подтверждающие факт присвоения Исраилову звания полковника германского вермахта. Осенью 1942 года ‘боевые действия против отрядов Исраилова отвлекали значительные силы Красной армии. При этом с обеих сторон имели место проявления жестокости, а иногда и зверства. Писать о том, сколько и когда было вспорото животов, вырезано звезд на спинах и сожжено живьем людей, считаю нецелесообразным. Давайте лучше послушаем, что говорили о событиях тех дней чеченские и ингушские историки на научной конференции по теме «Чечено-Ингушетия в Великой Отечественной войне». Материалы конференции были опубликованы в газете «Грозненский рабочий» от 13 июля 1975 года. Цитирую: «Отдавая должное славным подвигам лучших сынов и дочерей Чечено-Ингушетии, героически отстаивавших честь, свободу и независимость нашей социалистической Родины в период небывалого противоборства сил прогресса и сил реакции, мы не можем замалчивать имевшую место в годы войны враждебную деятельность националистических элементов… В тесном контакте с гитлеровскими диверсантами и в угоду своим корыстным целям они стремились помешать борьбе советских людей с немецко-фашистскими захватчиками, ставили задачу нанести поражение Советской власти. Эта проблема была исследована в докладе С. А. Сангариева и особенно подробно – в выступлении старшего преподавателя Чечено-Ингушского университета М. А. Кодзоева, заострившего внимание участников конференции на мероприятиях партийных и советских органов по ликвидации гитлеровских диверсионных групп и их сообщников… Расценив нападение фашистских варваров на СССР как благоприятный момент для осуществления своих вожделенных целей, националистические элементы… перешли к активным контрреволюционным действиям. Объединившись в бандитские группы, возглавляемые… Х. Исраиловым, А. Бадуевым, И. Кагаировым, М. Шериповым и другими, они совершали диверсионно-террористические акты, разворовывали социалистическую собственность, разлагали колхозы, срывали мобилизационные и хозяйственные мероприятия, распространяли провокационные слухи… В этих условиях чечено-ингушская партийная организация возглавила борьбу против активизировавшихся враждебных элементов. В сельские районы выезжали руководящие партийные и советские работники республики, направлялись группы агитаторов и пропагандистов с предприятий, из организаций и учреждений г. Грозного. Были приняты и другие меры по пресечению вооруженных выступлений бандитов. В район их действий перебрасывались чекистско-войсковые оперативные группы, курсанты Грозненского пехотного училища и авиационной школы. В результате вооруженные выступления удалось ликвидировать. Но их организаторы не прекратили враждебных действий. Они перешли к политическому бандитизму, вступили в прямую связь с гитлеровскими диверсантами. Выброшенная в район села Чишки парашютно-диверсионная группа Ланге установила связь с руководителями банд, ставила задачу захватить нефтяную промышленность в момент подхода германской армии к городу Грозному. Как известно, целям врагов Советской власти не суждено было сбыться. В республике за годы войны были уничтожены все действовавшие бандитские группы. У них была изъята не одна тысяча единиц оружия. В борьбе против контрреволюционных действий националистов принимало участие и местное население. Подлинный пример патриотизма показали колхозники колхоза имени Андреева Чемберлоевского района. В ночь на 27 апреля 1943 года бандитская группа напала на колхозную ферму, чтобы угнать скот. Но колхозники М. Ахмадов, Ш. Зукуев, О. Чинаев во главе с председателем сельсовета М. Абаевым отбили вооруженное нападение и не позволили похитить народное добро. Мужество и героизм в борьбе с бандитами проявили колхозники колхозов “Комсомолец” и “Красный партизан” Веденского района, имени Кирова и имени Ворошилова Итумкалинского района, имени Куйбышева Хароевского района и другие».

В 1944 году Хасан Исраилов был убит в перестрелке с чекистами. Полковника Губе задержали, доставили в Москву, судили и расстреляли. Сохранились протоколы его допросов. Я с ними знакомился. Губе, в частности, выражал недоумение по поводу того, что многие чеченцы, которым новая власть дала материальный достаток, а также письменность, школы, больницы, электричество и прочие атрибуты цивилизации, продолжают ненавидеть своих благодетелей почти так же, как во времена Шамиля, и с легкостью их предают. Оберлейтенанту Ланге удалось перейти линию фронта и бежать к своим. Однако вскоре он погиб в бою, командуя одним из подразделений Северо-Кавказского национального легиона (СКНЛ) – небольшой воинской части, сформированной немцами преимущественно из числа пленных горцев.

Во время депортации в Чечено-Ингушетии было изъято около 20 000 единиц огнестрельного оружия, в том числе около 500 автоматов и пулеметов. В 1943 году 13 000 призывников из числа чеченцев и ингушей дезертировали и укрылись в горах. (Журнал «Служба безопасности», № 1–2 за 1996 год).

Сколько же чеченцев и ингушей были причастны к бандповстанческому движению? Трудно сказать. Вероятно, в этом движении были прямо или косвенно замешаны несколько десятков тысяч человек, но не весь же полумиллионный народ! Гораздо большее количество чеченцев и ингушей сражалось в рядах Красной армии против гитлеровцев. На Мамаевом кургане в Волгограде я видел могилу Героя Советского Союза пулеметчика чеченца Ханпаши Нурадилова. Он один уничтожил несколько сот немцев, защищая Россию и Чечню.

Депортацию чеченцев и ингушей считаю преступлением. Выселили всех – от простого пастуха до Председателя Президиума Верховного Совета республики. Выселяли старых коммунистов – участников революции, выселяли стариков, чьи сыновья в это время сражались на фронте, выселяли женщин-солдаток с грудными детьми, выселили и родственников пулеметчика Ханпаши Нурадилова. Акция проводилась суровой зимой. Можно было взять с собой только узелок с вещами и продуктами. Погибли от холода и голода самые слабые и самые безвинные – дети и старики. Бандиты, молодые здоровые мужчины, выжили и благополучно вернулись через 13 лет домой. Многие из них и сейчас живы.

Когда я еще работал в пединституте, у меня был студент, по национальности ингуш. У него отсутствовали руки. Писал он, зажимая авторучку или карандаш пальцами ног. Для этого приносил на занятия специальную скамеечку. Писал быстро и красиво.

Однажды я спросил у него:

– Где твои руки?

– Их ампутировали. Они были отморожены во время высылки, – ответил он просто.

– Сколько тебе тогда было?

– Два года…

Считаю себя обязанным рассказать еще одну правду – правду об Авторханове, одном из крупнейших зарубежных советологов. Материалы на Авторханова лежали когда-то в моем сейфе. Авторханов в 30-е годы был наркомом просвещения Чечено-Ингушетии. В 1938 году во время учебы в Институте красной профессуры в Москве арестовывался, кажется, по бухаринскому делу, но вскоре был освобожден, после чего работал директором санатория в Серноводске. В тот период состоял в агентурной сети ЧК, но никого не заложил и не оклеветал. Когда началась война, от призыва в армию уклонился, а осенью 1942 года переправился с группой единомышленников через Терек и ушел к немцам. Сотрудничал сначала с абвером, потом с ЦРУ. Долгие годы работал преподавателем в американской разведшколе, что в Обераммергау под баварским городом Гармиш-Партенкирхеном. Сейчас ему за восемьдесят. Он живет в Мюнхене и продолжает сочинять объемистые труды по советскому периоду нашей истории. Я знаком с работами Авторханова. Она написаны просто, живо и увлекательно. К чести Авторханова должен заметить, что его книги намного объективнее того, что сочиняют теперь наши отечественные историки и лжеисторики.

Хочу коснуться еще одного мифа, рожденного современной пропагандой. Речь идет о судьбе советских военнопленных, освобожденных нашими войсками и войсками наших союзников. Сейчас у населения сложилось мнение, будто каждый, побывавший в плену, должен был отсидеть как минимум десятку в Гулаге. Это неправда. Были разные пленные. Большинство из них честно несло свой крест, но ведь десятки тысяч стали власовцами, полицаями, многие служили осведомителями в СД, в лагерной охране, обслуживали печи крематориев, участвовали в казнях своих же товарищей. Кое-кто пошел на немецкие военные заводы и ударным трудом завоевал такое расположение немцев, что был расконвоирован и мог даже иногда сходить в кино, пивную или немецкий бардак. Между прочим, почти все 6000 агентов абвера, заброшенных немцами на нашу территорию и разоблаченных советской контрразведкой в годы войны, были навербованы преимущественно из числа военнопленных. В моем сейфе лежали списки жителей Чечено-Ингушетии, побывавших в плену. Они были многотысячные. Против некоторых фамилий имелись пометки: власовец (10 лет ИТЛ), агент СД (15 лет ИТЛ), каратель (25 лет ИТЛ) и др. Вот эти и сидели. Другие же проходили фильтрацию, иногда многомесячную, после чего направлялись либо в действующую армию, либо домой. Многие из осужденных не досидели своих сроков до конца и были амнистированы. Я допускаю, что кое-кто из военнопленных был оклеветан и пострадал безвинно от своих. Судебные ошибки имели место в то время не так уж редко.

Хочу рассказать о судьбах двух бывших военнопленных. Каждая из них весьма примечательна.

В 1965 году, накануне 20-летия Победы, Петр Иванович Погодин объявил мне, что обком КПСС дал нам поручение найти героя. Нового, свежего героя. Все старые уже были обкатаны прессой и приелись читательской публике.

– КГБ не то место, где следует искать героев, – мрачновато заявил я.

– Не скажи, – ответил умудренный опытом Петр Иванович. – Сходи в архив, посмотри там материалы на власовцев, перебежавших к партизанам.

Искать пришлось недолго. Я нашел героя в подлинном смысле этого слова. Он, действительно, пару недель служил у Власова, но при первом же подходящим случае перебежал к партизанам. Там он проявил чудеса героизма, уничтожив своими руками более пятидесяти немцев. Я повторяю: не автоматным огнем и гранатами, а своими руками. Он душил немцев и разбивал им головы о срубы крестьянских изб. Не мог простить им лагерного унижения. Статья об этом человеке была опубликована в республиканской газете. С его портретом. Он разыскал автора статьи и разрыдался у него в кабинете. Он говорил, что заново родился, что вновь почувствовал себя человеком, что мужики в его коллективе теперь крепко жмут ему руку, хлопают его по спине, приглашают пить пиво. Раньше вокруг него веяло холодком. Кто-то пустил на работе слух, что он служил у немцев. Оправданиям не верили.

Другой случай произошел через 20 лет. Я служил тогда в Представительстве КГБ в ГДР. Из Москвы пришел запрос в отношении одного бывшего военнопленного, который в течение продолжительного времени обивал пороги военкоматов и других учреждений, требуя присвоения ему звания Героя Советского Союза на том основании, что он якобы возглавлял всю подпольную борьбу советских военнопленных на территории Германии. Я, в ту пору уже много повидавший оперработник, сразу заподозрил неладное. Уж слишком много лагерей сменил этот человек, оставаясь при этом живым и невредимым. Решил обратиться за помощью к немцам, которые владели архивами гестапо. Немцы быстро размотали это дело. Даже нашли живого гестаповца, у которого этот «герой» был на связи. Этот человек загубил сотни душ. Прибывая в каждый новый концлагерь, он по заданию гестапо создавал в нем подпольную организацию Сопротивления. К нему тянулись люди, вокруг него быстро собирались подлинные патриоты. В один прекрасный день всех их отправляли в печь, а нашего «героя» под новой фамилией этапировали в новый лагерь, где он все начинал сначала. Я не знаю, как с ним распорядилась Москва, но полагаю, что этот подонок заслужил свою смертную казнь.

Нельзя не сказать несколько слов о том, как к нам относилось в те годы население. В КГБ обращались по всевозможным поводам, часто не имеющим никакого отношения к специфике нашей работы. Наш новый председатель – Василий Ильич Жигалов, сменивший на этом посту А. А. Хлесткова, распорядился принимать к рассмотрению все без исключения заявления и по мере возможности оказывать заявителям помощь. По республике прошел слушок, что мы последняя инстанция, где можно найти правду. А ведь мы в самом деле многим помогли своим авторитетом и связями. Пробили даже нескольким бабулям без волокиты заслуженные ими пенсии. Одна из них, явившись в нашу приемную, потребовала генерала. Василий Ильич, суровый, жесткий человек, не снимавший галстука даже в июльскую жару и всегда застегнутый на все пуговицы, спустился вниз. Бабуля вынула из хозяйственной сумки бутылку коньяка и поставила ее перед генералам. «Магарыч прими, сынок!» Василий Ильич, наверное, впервые за все годы службы в ЧК покраснел до корней волос. Сотрудники, стоявшие вокруг навытяжку, давились со смеху. Да, неспособен был наш брат принять взятку. Даже во сне. Недаром Сахаров, ненавидевший КГБ, заметил, что все-таки это единственная в Советском Союзе некоррумпированная структура. Таковой она и была на самом деле в период моей молодости.

Люди в массе своей были настроены тогда патриотично и относились к нам уважительно, дружелюбно. На контакт шли легко, помогали бескорыстно и охотно. Иногда случалось так, что придешь в какой-нибудь дом с серьезным разговором, а хозяин сразу сажает за стол, где ужинает семья, бутылку тащит. Мы с удовлетворением отмечали, что нас перестали бояться и помогают сознательно, а не из чувства страха.

Отношения с агентурой строились на нормальной человеческой основе. У контрразведки агентура была преимущественно интеллигентная, поэтому на явочных квартирах, помимо служебных вопросов, обсуждались новинки литературы, кино, науки. Говорили, конечно, и о своих детях. Бывало, что и анекдоты рассказывали. Со стороны это могло походить на встречу добрых старых знакомых. Бытует мнение, что агентура КГБ зарабатывала много денег, была платной. Это ложь. Подавляющее большинства источников работало абсолютно бескорыстно. Не обходилось, конечно, без мелких знаков внимания. Женщине – цветы или духи ко дню рождения, мужчине – хорошая книга. Случались и хохмы. Пришел однажды молодой сотрудник к начальнику и доложил, что влюбился в «Коринну» (псевдоним девушки-агента). Начальник, конечно, чертыхнулся про себя, так как «Коринна» была очень ценным источником, но сотруднику сказал: «Поздравляю! Сдавай дело на “Коринну” в архив и женись». Свадьба получилась очень веселой.

В КГБ Чечено-Ингушетии я работал недолго. За вычетом шести месяцев учебы в Киевской контрразведывательной школе – менее двух лет. В конце 1964 года заезжий столичный кадровик заметил в моем личном деле роковую отметку: «Свободно владеет немецким языком». И забрал мое дело в Москву. А в марте следующего года меня вызвали в КГБ СССР на смотрины. «Пахнет загранкомандировкой», – сказал Петр Иванович. И, словно в подтверждение этих слов, меня стали срочно оформлять в отпуск. Отпуск зимой? Кому он нужен? Но раз надо, придется ехать, тем паче, что кадровики даже путевки мне с женой добыли. И не куда-нибудь, а в Сочи. Эти путевки «горели» в обкоме партии, и их перебросили нам. Я бы не стал рассказывать об этом отпуске, но тут случай особый и небезынтересный для читателя.

Дом отдыха «Зеленая роща», куда мы приехали, оказался бывшей дачей Сталина, превращенной в филиал санатория ЦК КПСС. Проснувшись утром, мы узнали, что живем в одной из опочивален великого диктатора. Таких спален в доме было три. Только начальник охраны знал, в которой сегодня ночует вождь. Дом был обставлен удивительно скромно. Там просматривались всего три элемента роскоши: самшитовая обшивка стен, от которой исходил запах вечной свежести, шикарная библиотека и небольшой бассейн с морской водой. Вода в нем едва достигала подмышек. Сталин не умел плавать и боялся утонуть. Гораздо интереснее всего этого был состав отдыхающих. Я никогда не видел столько комсомольских и партийных функционеров, собранных воедино для свободного времяпровождения. Эти люди много пили, распутничали, рассказывали пошлейшие анекдоты и не касались книг. Во дворе дома отдыха была установлена муляжная голова быка с огромными рогами, на которые накидывались валявшиеся вокруг в изобилии деревянные кольца. Кое-кто из отдыхавших все 24 путевочных дня только тем и занимался, что бросал кольца, делая перерывы для приема пищи, отправления естественных надобностей и сна. А ведь в Сочи было что посмотреть! Партийная верхушка уже тогда начала втягиваться в последнюю стадию своего разложения и перерождения. В 40-е и 50-е годы я знал других партийных руководителей. В восьмом классе со мной учился сын первого секретаря райкома. Хорошо учился. Но была в нем одна непонятная черточка. Не выучив урока, он поднимал руку и признавался в этом растерявшемуся учителю.

– Для чего тебе эти фокусы? – спросил я его однажды с раздражением.

– Мой отец никогда не лжет и мне не позволяет лгать, – ответил он спокойно.

К его отцу казаки относились с величайшим уважением. Он был настоящим коммунистом. Я помню нашего «первого» в Удобной. Он раньше всех в районе вставал и позже всех ложился. За один день объезжал все горячие точки. Это был истинный хозяин района, умный, заботливый, рачительный. Куда ж они девались потом, такие партийцы?

В Москву я прибыл во второй декаде марта. Остановился в гостинице «Пекин», правое крыло которой тогда принадлежало Комитету госбезопасности. В номере я привел себя в порядок и пошел в приемную КГБ на Кузнецком мосту, где мне уже был заказан пропуск в отдел кадров Первого главного управления (ПГУ). Выйдя на площадь Воровского, остановился, чтобы получше рассмотреть гигантский комплекс мрачноватых зданий на Лубянке, известный всему миру. Здесь замышлялись и осуществлялись жесточайшие преступления. Но отсюда начинался также путь героев, совершивших ослепительные подвиги самопожертвования во имя Отечества. Мрак и блеск империи сплелись тут в причудливый клубок, распутывать который потомки будут не один век.

Я пересек улицу Дзержинского и вошел в 5-ый подъезд знаменитого дома. С первых минут почувствовал, что все здесь не так, как в Грозном. Народ тут был официальнее, суше, холоднее. Ощущалось легкое пренебрежение к провинциалу. Кадровики вертели, трепали и мяли меня несколько дней, пока не убедились, что я не полудурок. Проверили даже, как я владею немецким языком, для чего послали меня на собеседование к седенькой бабушке, которая сидела в комнате одна и что-то вязала. «Закройте форточку!» – сказала по-немецки старушка, возможно, в прошлом отважная нелегалка. Я исполнил ее просьбу. «Садитесь и расскажите о последней немецкой книге, которую вы прочли». Я сделал на немецком языке краткий анализ романа Карла Цухардта «Ну и умри, дурак!» («Stirb du, Narr!») Книга эта повествует о жизни средневекового коммуниста Томаса Мора, который был еще и тому же и лордом-канцлером Англии. Король Генрих VIII прощал своему первому министру коммунистические чудачества, но, когда католик Мор отказался присягнуть королю как главе английской церкви, голова его легла на плаху. Католическая церковь причислила коммуниста Мора к лику святых.

Бабушка слушала меня с большим интересом, отложив в сторону вязанье. По всему было видно, что книги Цухардта она не читала. После старушки кадровики объявили, что теперь меня можно показать оперативным сотрудникам разведки. Еще пару дней мою персону мяли и мурыжили оперативники. В конце концов, я попал к заместителю начальника 4-го (немецкого) отдела ПГУ, мужику умному и веселому. Поговорив со мной немного, он спросил в упор:

– Хочешь поехать в Бонн?

– Хочу, – ответил я.

– Выйди за дверь на пять минут.

У меня отличный слух. Не музыкальный, а шпионский. Стоя за дверью, я слышал весь его телефонный разговор с каким-то высоким начальством. Он дал мне лестную оценку, но в конце разговора сказал: «Вот только отец у него был репрессирован в 37-ом». Что ему ответили, не знаю, но, когда я вернулся, он, словно оправдываясь, стал говорить, что вот я, дескать, еще неопытен, молод и лучше мне сначала поехать в дружественную Германскую Демократическую Республику. Я, как положено, поблагодарил за доверие и вышел. На душе саднило. Не из-за Бонна, а из-за моего несчастного отца. В витринах на улице Горького были включены все телевизоры. Первый в мире человек, вышедший в открытый космос, широко и радостно улыбался мне со всех экранов. Черт с ним, в ГДР тоже есть чем заняться, подумал я и зашагал к гостинице.

Оттепель кончилась. Начиналась брежневщина. Это было далекое преддверие нашей погибели. Мы будем сползать в пропасть медленно, очень медленно. Нам будет казаться, что мы все еще движемся вверх. Еще будет парад Победы с Егоровым и Кантария и тем бессмертным знаменем. Еще будет 50-летие Октября с выстрелом «Авроры», еще будут столетие Ленина и великолепная Олимпиада. Еще будут атомоходы, луноходы, гигантские электростанции и БАМ. Еще будет ядерный паритет с Америкой. А мы будем медленно сползать в грязь, в мразь, в тартарары. И возникнет из этой грязи похабное мурло торгаша, который одним махом сгребет все наши ракеты, знамена, ордена и святые идеалы, сгребет и, торжествующе гогоча, крикнет нам: «Я все это покупаю вместо с вами, падлы!» И скроется за бронированной дверцей коммерческого ларька. А мы вздохнем и покорно встанем в очередь за мойвой и гнилой капустой. Счастливы будут те, кто не доживет до этого и кого опустят в могилу под Гимн величайшей из империй…

Я прибыл в ГДР с женой и маленькой дочкой в воскресенье 22 августа 1965 года, а в понедельник мне объявили, что местом моей службы в ближайшие годы будет город Галле, расположенный в ста восьмидесяти километрах южнее Берлина. В эти дни ничего особенного в мире не произошло. Но август тот был не так уж беден событиями. Именно в том августе авиация США совершила свой тысячный налет на города и села Северного Вьетнама, а президент Джонсон потребовал у конгресса 1,7 миллиарда долларов на эскалацию войны против этой страны. Взорвалась пусковая установка ракеты «Титан» в Арканзасе. Погибло 53 человека. Еще 33 человека погибли в результате подавления негритянских волнений в Лос-Анджелесе. Умер величайший архитектор Ле Корбюзье.

ГДР была развитой индустриально-аграрной страной. Там все имелось везде и в изобилии. Отсутствовал обычный атрибут нашей жизни – очередь. Говорят, что мы здорово подкармливали эту страну. Да, в 40-е – 50-е годы прикармливали, отрывали продукты от себя. Но потом ГДР встала на ноги и кормила себя сама, а в наши засушливые годы еще и нам подбрасывала картошки и других овощей. Зерна колхозы ГДР собирали на их поганой земле вкруговую по 40 центнеров с гектара. За пятнадцать лет жизни в этой стране я не видел ни одного бедного колхоза и ни одного бедного колхозника. Более того, крестьяне там жили лучше горожан. А что у них себестоимость продукции была несколько выше западной, то они от этого особых неудобств не испытывали. Ведь эта сельхозпродукция почти целиком реализовывалась на внутреннем рынке. Овощи в магазинах всегда были свежие, с росой. Колхозы работали с магазинами напрямую, без посредников. Базары в нашем понимании этого слова в ГДР практически отсутствовали. Все продавалось в магазинах. Если бывало так, что восточным немцам случалось подзанять у нас хлеба, то расплачивались они за него добротными товарами, как за нефть и другое сырье. Одних пассажирских вагонов поставляли в год около тысячи. А цейсовская оптика на наших спутниках, а скафандры на наших космонавтах, а морские суда, а речные теплоходы, а ширпотреб, а косметика, а лекарства? Валокордин-то помните? Но самое главное – это уран. Да, да, в ГДР находились крупнейшие в Европе урановые разработки. Из немецкого урана была сделана наша первая атомная бомба. Весь урановый комбинат носил кодовое название «Висмут». Его шахты и заводы располагались в Рудных горах. Комбинат был совместным советско-германским предприятием. Контейнеры с обогащенным ураном под усиленной охраной следовали в Советский Союз непрерывным потоком. Где они теперь, наши друзья и союзники? Мы барахтаемся в безбрежном океане свободы, уцепившись за осклизлое районное бревно, и с ужасом ожидаем того момента, когда нас накроет девятый вал одиночества.

Восточные немцы в 60-е годы жили лучше нас. Они жили лучше итальянцев, испанцев, греков, но не лучше своих западных собратьев. Потому и пришлось Ульбрихту строить свою ужасную границу. А не то остался бы он с одними стариками и дураками. У немца есть четкая формула: «Родина там, где лучше живется». Сейчас эту формулу навязывают нам. Немец не хотел слушать, что на Востоке, де, все было превращено в пепелище, а на Западе все осталось целехоньким. Это неправда, что всем нам после войны пришлось начинать с нуля. С нуля начинала Восточная Европа во главе с нами, а Запад никогда не знал вкуса жмыха и не бегал босиком по уже схватывающемуся льду уличных лужиц. Сытый и одетый, навязавший голодному и голому гонку вооружений, должен был неизбежно в этой гонке победить. Впрочем, тогда ни мы, ни наши противники об этом не думали. Каждый полагал, что одолеет именно он.

Испытывал ли я трудности, начиная оперативную деятельность на новом месте? Конечно, и немалые. Прежде всего, как ни странно, это были языковые трудности. Попробуйте разобрать хотя бы одно слово в той фразе, с которой к вам то и дело обращаются дети на улицах немецких городов, тем более, что выпаливается эта фраза писклявым голосом и на единой ноте: «Konnten Sie mur nicht saglu, wie spatisrws?» (Не могли бы вы мне сказать, который час?) А если ко всему прочему примешивается еще и диалект? В первый же день моего пребывания в Галле я отправился побродить по городу. Очень скоро ко мне подошел плачущий замурзанный немецкий мальчишка и о чем-то стал мне рассказывать. Я не понял ни слова и попросил его несколько раз повторить рассказ. В конце концов, до меня дошло, что его вздули какие-то пацаны и он просит проводить его к матери, поскольку боится, что будет избит снова. Он говорил на галльском варианте саксонского диалекта. Я испугался. Как же я буду тут работать? Вот тебе и филолог-германист, с отличием закончивший университет и преподававший немецкий язык в институте! Галльский диалект я стал понимать только через полгода. Поначалу знакомые немцы щадили меня, изъясняясь со мной на hochdeutsch – литературном немецком языке. Заговорил же я на их диалекте только года через три к великой радости моих галльских коллег-немцев. Так что не верьте авторам шпионских романов, где наш разведчик, окончивший два курса советского иняза, наряжается эсэсовцем и на чистейшем берлинском диалекте выуживает из фашистских генералов заветные тайны рейха. Кстати, берлинский диалект – один из наиболее трудных. Он менее других диалектов приближен к литературному языку, интеллигентные берлинцы на нем не говорят. И вообще современный образованный немец старается говорить на hochdeutsch. Правда, совсем на hochdeutsch получается только у артистов. А так – даже у дикторов радио и телевидения проскакивают диалектизмы. Что же касается звука «R», то он звучит правильно только в опере, да и при исполнении классических романсов. Остальные немцы произносят «R» примерно так, как это делают европейские евреи. Кстати, последние именно у немцев такое «R» и позаимствовали вместе с немецким языком и его мелодией. Идиш – это сильно искалеченный, но все-таки немецкий язык.

Я испытывал затруднения также при постижении немецкого менталитета, манеры немцев вести себя в обществе и на улице. Однажды попросил одного из своих агентов назвать те приметы, которые изобличают во мне иностранца. Агент, не задумываясь, назвал около десятка таких признаков. Надо было, помимо всего прочего, избавиться от той расхлябинки, которая присуща образу поведения русского человека, даже его походке.

И последнее – автоезда. В контрразведке меня возил шофер. Разведчик должен водить машину сам, независимо от занимаемого им положения. Немецкие дороги хороши, но степень опасности их использования меняется несколько раз в сутки, как несколько раз в течение суток может меняться немецкая погода. У Представительства КГБ в ГДР было большое автохозяйство. В среднем одна машина приходилась на двоих оперработников. Мы ездили на встречи по очереди: одни день был моим, другой – моего напарника. В теплое время года ездить было приятно, зимой, в пору туманов и гололеда, езда становилась изнурительной, нервозной, опасной. И все же постепенно я полюбил доставшееся мне оперативное пространство и даже стал его патриотом. Это был воспетый Гейне и знакомый по книгам со студенческой скамьи Гарц с его великолепными горными ландшафтами и городишками из старых немецких сказок.

Вот и настала пора поговорить о главном содержании разведки: о вербовочной работе, о получении так называемых агентурных данных и агентах влияния.

Передо мной фото из старого журнала. Сталин беседует с руководителем великой державы. За спиной последнего в почтительных позах замерли министры и советники. Один из них склонился к уху Хозяина и что-то шепчет ему. Я улыбаюсь, потому что знаю: этот, нашептывающий, что сказать вождю русских, – наш агент. И еще один из тех, которые стоят за спиной высокого гостя, – тоже наш человечек, тоже агент влияния. Сталину известно, кто есть кто, поэтому он улыбается, как и я. А ведь рано мы улыбаемся! Придет время, и точно такие «советники» встанут за спинами наших руководителей. Тогда захохочут враги.

В разведке существуют три вербовочные основы: идейная, морально-психологическая и материальная. Жестокая разновидность морально-психологической основы – компрматериалы. В вербовочной работе редко используется какая-либо одна основа в чистом виде. Обычно в вербовочном процессе используются элементы нескольких основ.

Я уже писал выше, что в разведке все начинается с наводки и что в ГДР основной наводкой был антраг, т. е. заявление на въезд или на выезд из страны какого-то лица. Таких заявлений были тысячи. Работая по ним методом «тыка», можно было либо очень быстро прийти к успеху, либо не прийти к нему никогда. Надо было сразу искать основу вербовки, а если таковая не просматривалась, бросить наводку, невзирая на всю ее привлекательностъ.

Однажды на одном из антрагов я увидел сделанную карандашом приписку: «Имеет намерение переселиться через пять лет к дочери в ГДР». Речь шла об одинокой женщине 45 лет, которая работала в одном весьма интересном для нас учреждении ФРГ. Через две недели эта женщина – назовем ее «Амалия» – была завербована нами. Она обязалась предоставить в наше распоряжение интересующую нас информацию, мы обещали помочь ей с квартирой и работой после переселения в ГДР. Семнадцать раз наш агент-связник ездил к «Амалии», пока не перефотографировал все содержимое огромного сейфа ее начальника. В основе этой вербовки лежала привязанность «Амалии» к дочери и ее желание жить рядом с ней. Тут налицо типичный пример приобретения источника информации на морально-психологической основе с привлечением материального фактора.

В другой раз наводка была получена от агента, который сообщил, что его родственник работает у американцев и в то же время люто их ненавидит. Дело было в том, что друзья-американцы однажды напоили его до положения риз и изнасиловали практически у него на глазах его красавицу-жену. «Рудольф», так мы назовем этого человека, вынашивал планы убийства кого-либо из американцев или взрыва их объекта. В ходе его изучения выяснилось также, что он хорошо относится к Советскому Союзу, не приемлет фашизм, симпатизирует коммунистам. Познакомившись с ним, мы предложили ему более изощренные способы мести его врагам. «Рудольф» стал нашим агентом. Это пример вербовки на морально-психологической основе с привлечением идейного фактора.

Однажды наш агент из числа местных полицейских по кличке «Композитор», возвращаясь рано утром с ночного дежурства, увидел на тротуаре одной из улиц легковой автомобиль. Пьяный вдрызг водитель спал, склонившись на руль. «Композитор» достал из его карманов документы и обнаружил, что спящий – иностранец, и не простой иностранец, а инженер с одной чрезвычайно интересной для нас западногерманской фирмы, взятый в эту фирму с испытательным сроком. Как выяснилось позже, парень провел ночь с проституткой, выпил лишнего, и сил добраться до гостиницы у него не хватило. За езду в нетрезвом виде в ГДР была положена тюрьма. По моему предложению «Композитор» сказал задержанному, когда тот проснулся в участке, что он сбил человека и человек этот находится в больнице. С парнем случилась истерика, ему дали сильного успокоительного и завербовали его в течение пятнадцати минут. Впоследствии от него поступала ценная документальная информация. Это типичный пример вербовки на компрматериалах.

Я не любил вербовок на материальной основе. Собственно, я таких вербовок и не осуществлял. Продажные твари мне были просто отвратительны. Индивид, способный продать Отечество за деньги, способен продать всех и вся. Впрочем, человек рыночного общества относительно легко продается именно за деньги. Мои коллеги из научно-технической разведки не раз покупали ценнейшие технологии за обыкновенный чистоган, считая этот способ получения информации едва ли не основным.

Я никогда не давил на вербуемого, исключая случаи, когда вербовка шла на компрматериалах. Но тут давили сами компроматы. Считаю, что неофициальное сотрудничество должно быть сугубо добровольным делом. При этом вербуемый должен четко представлять, что его ожидает в случае провала. Объяснить все это вербуемому – джентльменский долг сотрудника разведки.

Завербовать агента – это только полдела. Главное – научить его конспиративно выполнять наши задания и конспиративно же поддерживать с нами связь. Не хотелось бы утомлять читателя описанием способов поддержания связи с агентурой, хотя именно на плохо организованной связи агентура и горит. Связь бывает личная и безличная. Иногда агента обучают тайнописи. Иногда вручают ему радиопередающее устройство, учат радиоделу. В некоторых случаях активно используется тайниковая связь. Тут существует целая система сигналов оповещения (о закладке тайника, об изъятии его, сигнал опасности). В общем, разведка дело серьезное, любящее точность, сосредоточенность, наблюдательность, выдержу и терпение. И еще разведка любит очень крепкие нервы.

Я не был разведчиком от Бога, и все мои дела обычные, ординарные. Таких дел было много.

Хотелось бы рассказать об одном неординарном деле, которое известно профессионалам всего мира, а может быть, уже и позабыто ими. Был в 50 – 60-е годы у Центра и Представительства КГБ в ГДР общий разведчик-нелегал «Марк». Общих разведчиков вообще-то не бывает, как не бывает общих агентов. Но этого вместе готовили, вместе выводили в ФРГ, вместе получали ордена за его оперативные подвиги. «Марку» в течение короткого времени удалось приобрести ценных источников. Один из них был камердинерам французского военного атташе в Бонне. Он похитил у хозяина ключ от сейфа, по слепку с этого ключа изготовили его дубликат. Из сейфа были похищены коды, которые использовались в радиопереговорах армий НАТО. С того момента наисекретнейшие сводки этих переговоров читались в Москве как простая беллетристика. Другой источник «Марка» был официантом и обслуживал правительственные приемы. Казалось, что может официант? Но однажды этот человек поставил между канцлером и его высокопоставленным собеседником пепельницу с вмонтированными в нее микрофоном и радиопередающим устройством. Впоследствии он неоднократно повторял эту простую операцию. Оба источника были завербованы на материальной основе. В конце концов, один из них и провалил «Марка». Но еще до этого его резидентура была укреплена ценным агентом Зайделем, который по нашему заданию женился на сотруднице МИДа ФРГ. Та была дочерью нациста, и поэтому вербовка ее осуществлялась, так сказать, «под чужим флагом» – от имени неонацистской организации. Любящая супруга Зайделя ежедневно выносила мужу все, что попадало на ее стол в МИДе. Тот фотографировал документы и закладывал их в тайник. Бывало так, что диппочта ФРГ попадала в руки боннского министра иностранных дел. Мы не знаем, когда точно провалился «Марк». Он попал в руки американских контрразведчиков. Те пригрозили ему тридцатью годами тюрьмы и предложили работать на них. «Марк» согласился. Когда я знал его, он был уже двойником, жил в Восточном Берлине и использовался в проверочных мероприятиях по линии нелегальной разведки. «Марк» был черноволосым смуглым мрачноватым сорокалетним мужиком, часто раздражался без видимой причины. Может быть, его грызла совесть. Накануне празднования 50-ой годовщины Октября американцы вывели «Марка» с семьей на Запад. На другой день он уже выступал по западногерманскому телевидению и в тридцать три струи поливал как Советскую власть, так и советскую разведку. С той поры «Марка» переименовали в «Гниду». Он написал книгу о своей работе в нашей разведке. Книга называлась «Когда Москва играет танго». Мелодия популярного танго предшествовала сеансам радиосвязи «Марка» с Центром. Я излагаю события так, как их изложил «Марк» в своей книге, и если где-нибудь согрешил против правды, то спрос с него. Зайделя и его жену арестовала западногерманская контрразведка. Когда жена Зайделя узнала, что работала на Москву и что Зайдель женился не ней не по любви, а по заданию, она покончила с собой. Другая агентура «Марка» также была арестована и отсидела положенные сроки. Вот такие пироги, дорогой мой читатель!

В самой середине моей первой загранкомандировки имел место эпизод, который заслуживает того, чтобы рассказать о нем. В ГДР приехал Брежнев. Я был тогда партийным секретарем первички, то есть принадлежал к активу, и потому удостоился чести быть приглашенным на собрание этого самого актива в большой зал заседаний Посольства Советского Союза в ГДР. Зал этот роскошный. Не у всякого театра есть такой. Посольство России в Берлине еще при царе было самым большим и самым помпезным. Построили его на Унтер-ден-Линден неподалеку от дворца кайзера. Там оно и осталось при новых правителях России и Германии. В положенный час зал был битком набит сотрудниками посольства, торгпредства и нашего ведомства. Брежнев вышел на сцену бодро, как конферансье, знающий себе цену. Места в президиуме заняли похожий на мопса вечный наш посол в ГДР Петр Андреевич Абрасимов и еще какие-то люди, которых я не знал в лицо. Зал по привычке взорвался бурными, долго не смолкающими аплодисментами. Брежнев поднял руку. «Ни к чему это, – сказал он. – Не те сейчас времена. Прекратите. Я бы попросил у вас разрешения закурить». Такой оборот дела нам понравился, и мы еще похлопали. Надо же! Какой простой и скромный человек наш новый генсек! Брежнев закурил и, расхаживая по сцене, стал делать обзор международного положения, ибо так звучала повестка собрания. В то время это был здоровый розовощекий шестидесятилетний человек с быстрыми энергичными движениями, подтянутый, безупречно одетый. Говорил он без всяких бумажек и подсказок. Слова произносил четко, мысли облекал в краткую и доходчивую форму. Правда, язык его, как и у всех наших правителей после Ленина, не был языком интеллигента. Это был язык «докyмента» и «инстрyмента». Но мы ему такую мелочь простили, тем более, что рассказывал он о вещах интересных. Дела у нашего главного противника шли неважно. Американцы по уши увязли во вьетнамском дерьме. Президент Джонсон требовал у конгресса уже не 1,7, как два года назад, а 22,3 миллиарда долларов на это безнадежное предприятие. Но и у нас были кое-какие сложности. Продолжалась напряженность в отношениях с Кубой и Румынией. Кастро прослышал, что мы откладываем на неопределенное время мировую революцию и не собираемся ввязываться в мировую войну из-за Кубы. Он обиделся на нас и задружил с китайцами. «Только для вас, – говорил Леонид Ильич. – Я ему письмо написал. Может, прочтет и одумается». Чаушеску хотел быть чересчур суверенным, и это тоже тревожило генсека. «Я ему говорю: товарищ Чаушеску, ну кто покушается на твой суверенитет? Где ты видишь ущемление твоего суверенитета? А он молчит, не отвечает, но чувствуется, чем-то недоволен».

– А что с Китаем? – крикнул кто-то из зала.

Брежнев улыбнулся и широко развел руками.

– А вот об этом я у вас хотел спросить, – сказал он, имея в виду сидевших в зале сотрудников разведки.

Все засмеялись.

Иногда все-таки чувствовалось, что склероз уже начинает есть его мозг. Он забывал некоторые известные имена и названия. Тогда Абрасимов ему подсказывал.

– Так где это я выступал вчера?

– В Йене, Леонид Ильич.

– Да, да, спасибо, в Йене.

– С кем это мы сегодня беседовали из ихнего Политбюро?

– С Миттагом, Леонид Ильич.

– Да, да, спасибо, с Миттагом.

Встреча продолжалась часа полтора, и мы разошлись, вполне довольные своим генсеком. Он казался трезвее, взвешеннее, глубже Хрущева.

Впоследствии я еще много раз видел Брежнева. Серия инфарктов и инсультов потрясла его до основания. Он на глазах превращался в трагикомическое чучело с выражением начального идиотизма на лице. Только гнилой режим мог терпеть такого лидера, именно при Брежневе властью в стране овладела буржуазная мафия. Она вначале правила из подполья, дергая за веревочки влиятельных номенклатурщиков. Потом ей надоело делить власть с Политбюро. Последнего генсека она смахнула с трона, как смахивают со стола дохлую муху. Смахнула и воцарилась на троне сама.

В ГДР мне довелось пережить и ввод наших войск в Чехословакию. События в этой стране с приходом к власти Дубчека в начале 1968 года стали развиваться стремительно. Началась Пражская весна. Однако империя дяди Джо была в то время еще достаточно могущественной. Она наступила солдатским сапогом на зарвавшегося длинноносого демократа, и он затих аж на 20 лет. А западные его друзья не отважились тогда прийти ему на помощь. Мы знали истинные причины чешского взрыва. Знали о коррупции в окружении Новотного, знали о снобизме и оторванности от народа чешских партийных боссов. Знали, потому что все это уже проросло и у нас. Было тяжело видеть на экранах телевизоров, как волосатые чешские юнцы малюют свастики на броне наших танков, как они пробивают ломиками баки с горючим и поджигают его, как выпрыгивают наши солдаты из горящих машин, как облако дыма расползается над Прагой.

В ГДР тогда все обошлось. Правда, кое-кто из членов СЕПГ разорвал партийный билет, а немецкие волосатики с гитарами собрались на центральной площади Галле и стали распевать крамольные частушки:

Wenn du willst kein Bruder sein,

Bricht man dir den Schao?del ein[1].

Или еще:

Der gro?te Schuft im ganzen Lande

Ist Walter Ulbricht mit seinor Bande[2].

Приехали полицейские с собаками. Они загнали волосатиков в черные «воронки» и увезли их на перевоспитание в колонию для несовершеннолетних правонарушителей, которая называлась «Frohe Zukunft», что означает по-русски «Светлое будущее».

Наша гвардейская дивизия, дислоцированная в Галле, вкупе с другими частями и соединениями ушла в Чехословакию. Она без выстрела овладела курортным городком Карловы Вары, за что начальник ее особого отдела получил сразу два ордена Боевого Красного Знамени – первый по линии Министерства обороны, второй – по линии КГБ. Впрочем, один выстрел все же был. Это застрелился наш солдатик, не вынесший оскорблений со стороны чехов, оравших без устали: «Фашисты! Оккупанты!» Его закопали у обочины и поехали дальше.

Через двадцать три года русские волосатики прогонят Советскую власть. Я в то время буду уже пожившим, умудренным человеком. И мне вспомнится одна старая притча из эпохи Великой французской революции. Взбесившаяся толпа тащила почтенного аббата к фонарному столбу, чтобы вздернуть его. Глядя на искаженные яростью лица своих палачей, священник крикнул: «Ну хорошо, вы меня повесите. Станет ли вам от этого светлее?» «Стало ли нам от этого светлее?» – спрашиваю я себя, вглядываясь в беспросветный холодный мрак за окном, и, независимо от того, что это было – бархатная революция или бархатная контрреволюция, – цвет бархата отливает чернотой ночи.

Последние мои яркие впечатления от ГДР той поры – это выступление звезд мирового фигурного катания в галльском Дворце спорта и празднование 20-летия Республики на Александерплатц в Берлине. Ирине Родниной и Габи Зайферт было тогда тоже по двадцать. Юные и прелестные, они кружились в вихрях ледяной пыли, щедро одаривая современников своих блистательной красотой высочайшего искусства, красотой, которая так и не смогла спасти мир.

Заканчивалась моя первая загранкомандировка. За несколько дней до отъезда на родину маня пригласила на ужин молодая супружеская пара. Это были граждане ГДР, завербованные мною для последующего вывода на Запад в качестве агентов-нелегалов. Ужин состоялся в ресторане «Будапешт» в Берлине как раз в день их национального праздника. Этот вечер запомнился мне навсегда. Карл-Маркс-Аллее и Новый Алекс были запружены молодежью. Парни и девушки в ярких нейлоновых куртках-анораках стали главным украшением столицы. Да и сам город помолодел, похорошел. Почти полностью исчезли военные развалины. Воткнулась в небо игла телебашни с шаром вращающегося кафе. Вышка по высоте – вторая в Европе после Останкинской. Рядом тридцативосьмиэтажный небоскреб супермодернового отеля. Рассыпались ракеты фейерверка, переливались в струях теплого дождичка огни иллюминации. Гремела музыка, звучали песни, полоскались мокрые флаги. Все это поднимало тонус, заставляло забыть о плохом. А может быть, все не так уж гнусно, а может быть, все обойдется? Усатый мадьяр, прижав подбородком скрипку, склонился к нашему столику, который был уставлен высокими бутылками с белым вином и деревянными плошками с дымящимся мясом, обильно приправленным специями. А голубой-то Дунай, должно быть, в самом деле расчудесная река, черт побери! Мадьяр уплыл к соседнему столику вместе с вальсом о прекрасном голубом Дунае. Мой визави налил своей жене и мне вина. Но прежде чем произнести тост, он спросил: «Ты заметил, Арнольд, какой фильм идет сегодня в кинотеатрах?» Да, я заметил. В кинотеатрах шел документальный фильм «Товарищ Берлин». Четыре года назад у меня язык не повернулся бы назвать этот город товарищем. А теперь ничего – поворачивается. Итак, будь счастлив, товарищ Берлин! Будь счастлив и прощай!

В Грозный я вернулся поздней осенью 1969 года. Завершилась моя первая загранкомандировка. Встал вопрос о том, где я продолжу службу: в Грозном или в Москве. Представительство готово было рекомендовать меня на работу в Центр. Но этого было мало. Захочет ли Центр взять меня? Ведь я считался «бракованным» из-за отца. А пока в отделе кадров Первого главного управления КГБ решался вопрос о возможности моего использования в Центральном аппарате разведки, я должен был служить там, откуда уехал за границу…

В Чечено-Ингушской ЧК меня удивили необычная тишина и почти полное отсутствие оперсостава. Я спросил первого же знакомого сотрудника, что все это значит. «Уехали вместе с ротой войск МВД брать банду шейха Али», – был ответ. На меня снова пахнуло ветром Азии.

4-го февраля 1970 года в газете “Грозненский рабочий” была опубликована статья Магомета Мамакаева и Владимира Прядко «Кровь на чалме», повествовавшая о «подвигах» шейха Али. Я процитирую ее с большими купюрами, хотя бы для того, чтобы читатель мог судить об уровне сознания рядового горца: «…с чего началось падение этого человека? С подделки документа, по которому увильнул от службы в армии в трудные годы войны? С убийства на свадьбе своего односельчанина или с того самого момента, когда искал связи с немецкими агентами-парашютистами? А может, с той поры, как, провозгласив себя “святым”, уверовал, что аллах простит любые прегрешения, даже если кровь невинных останется на чалме?.. В умах суеверных людей шейхи и муллы представляются набожными седыми старцами, увенчанными высокими чалмами из белого шелка; руками они постоянно перебирают четки, а сами все шепчут священные суры из Корана на непонятном народу языке. Однако двуликий “шейх” Хамад Газиев, о котором мы вам рассказываем, резко отличался от них: чалму ему заменила связка гранат, а четки – пистолет иностранной марки и автомат последнего образца. Волк в овечьей шкуре – это определение по отношению к нему звучит слишком мягко. Пользуясь невежеством окружающих людей, он прибегал к явному надувательству. Хамад носил темно-коричневую папаху, внутри которой были нашиты “талисманы” – завернутые в тряпицы кости черного петуха, высушенные останки ящериц, черепахи, когти орла, и уверял, что она обладает магическими свойствами шапки-невидимки. “В ней я остаюсь невидимым моим врагам, – говорил он своим единомышленникам. – В ней меня не берут ни пули, ни острый кинжал…” Поддавшись религиозному фанатизму, люди уверовали в его “святость”, со страхом рассказывали легенды о его способности читать чужие мысли и исчезать в момент опасности, превращаясь в животных, быть невидимым, излечивать от болезней, открывать двери банков и магазинов, останавливать поезда и тому подобное… Кровавыми преступлениями отмечен путь Газиева… Он разжигал межнациональную рознь, внушал своим последователям ненависть к иноверцам… Оперативные сотрудники оцепили дом, где скрывался Газиев. Хамад и его телохранитель Ибрагим Исмаилов выскочили из окна и, отстреливаясь из автоматов и пистолетов, босые побежали в сторону леса. В перестрелке Хамад Газиев был убит. Пораженный телохранитель, увидев, что “святой” Али упал и больше не стреляет, подошел к нему и стал тормошить его, не веря своим глазам. Он хотел наощупь удостовериться в смерти “шейха”. Как же так, ведь на нем была его знаменитая папаха, увешанная “талисманами”? Исмаилов снова начал отстреливаться, но был ранен…»

За время моего отсутствия в структуре органов произошли изменения. Было создано 5-е управление КГБ СССР (политический сыск). На местах соответственно возникли 5-е отделы областных, краевых и республиканских органов КГБ. В больших республиках были созданы свои 5-е управления. В Чечено-Ингушетии на долю 5-го отдела выпала еще и борьба с бандитизмом, который редко утихал там надолго. Через семь лет после ликвидации банды «святого» Али бандит Хасуха Магомадов за несколько минут до своей гибели застрелил начальника Советского (Шатойского) райотделения КГБ подполковника Салько и дружинника чеченца Чабдарханова. Хасуха тоже во время войны помогал немцам, как и Газиев. А уж сколько сотрудников милиции полегло под ножами и пулями бандитов – не счесть.

Сразу же по прибытии в Грозный я был назначен начальником 1-го отделения 2-го отдела КГБ Чечено-Ингушетии. Это было то самое отделение, где я начал мою работу в ЧК. Борис Николаевич Белов к тому времени стал уже начальником Грозненского райотделения. Таким образом, я сел в его освободившееся кресло и получил в подчинение моих бывших, немного постаревших, но все еще бодрых, веселых и энергичных коллег-контрразведчиков. Были в отделении и совсем молодые сотрудники, недавно окончившие спецшколы. Петр Иванович Погодин в мое отсутствие вступил в конфликт с руководством ЧК и ушел в МВД бороться с жуликами. Я отправился к нему домой с бутылкой. Он был один. Моему появлению очень обрадовался. Но в то же время смутился. Причиной смущения было то, что у него в холодильнике не оказалось ничего, кроме пачки сливочного масла и литровой банки черной икры. Я его успокоил, и мы неплохо посидели с такой закуской тем паче, что в квартире отыскалась еще одна бутылка.

В конце 1969 – начале 1970 года в моем отделении появилась интересная вербовочная разработка на иностранца (назовем его «Джек»), который «приглянулся» нам постольку, поскольку его сын работал на одном важном объекте НАТО. Через «Джека» мы намеривались выйти на этого парня. Руководство поручило вести это дело мне. Приезд «Джека» ожидался весной. К этому времени надо было подвести и его родственникам надежную опытную агентуру. Я попросил на свой стол всю агентуру отделения. Мне принесли более сотни дел. Листая их, я обнаружил в числе наших помощников много добрых знакомых. К тому времени я уже утратил способность удивляться чему-либо и всматривался в знакомые лица на фотографиях с приязнью и сочувствием. Когда-то эти люди работали со мной на одной кафедре, встречались за бутылкой в одних компаниях, ездили на уборочную в колхозы, на экскурсии, в научные командировки. В своих агентурных сообщениях они писали обо мне хорошо, иначе я не держал бы теперь в руках их личных дел. А ведь могли написать и плохо. Во всяком случае, могли обнаружить что-либо негативное в моей персоне. Я же не святой. Однако никто из них ничего такого не сделал. Значит, они были порядочными людьми и поддерживали хорошие отношения со мной отнюдь не по заданию КГБ, а из простого чувства симпатии ко мне. Нужная агентура быстро была отобрана. Она осталась на связи у прежних сотрудников. Как правило, работа с агентами из числа бывших приятелей у оперативников не клеится. Контакт с «Джеком» я решил установить сам. Он был мужик, на котором, как говорится, пробы негде ставить. Во время войны попал в плен к немцам, служил у них, участвовал в карательных операциях на Украине, бежал с немцами и, в конце концов, осел в одной из стран Ближнего Востока, где обзавелся семьей и стал мелким предпринимателем. У нас не было достоверных данных о том, что «Джек», находясь на службе у немцев, кого-то убил, хотя не исключено, что за ним такой грех числился. Если бы мы располагали достоверными сведениями о том, что у «Джека» кровь на руках, мы бы его просто посадили без лишних разговоров. Но я все-таки думаю, что не было крови, иначе он не решился бы приехать на родину. Тяжелая у нас вышла первая встреча. Он меня боялся, он меня ненавидел. Агентуре говорил, что убил бы меня с наслаждением. Однако постепенно «Джек» привык ко мне, напряженность в наших отношениях спала, мы даже стали вместе пить пиво и травить анекдоты. Завербовал я его в одном из люксов гостиницы «Пятигорск» в одноименном городе на Кавминводах. Я попросил его написать собственноручно, почему он хочет сотрудничать с нами. «Джек», человек очень нервный и экспансивный, целую ночь сочинял многочисленные варианты подписок. Всего написал их девять. Мне вручил последний, девятый вариант, а восемь изорвал в мелкие клочья и выбросил в урну. Однако добросовестные сотрудники оперативно-технической службы собрали и склеили все эти клочки. Таким образом, в деле на «Джека» оказалось девять подписок. Простились мы с ним в Москве, в отеле «Националь». Расстались тепло, договорились о следующей встрече, об условиях поддержания связи. Для себя лично я тоже кое-что извлек из этого дела.

По дороге из «Националя» на Лубянку я встретил одного старого знакомого по совместной работе в ГДР. Тот дал мне телефон П. С. Ваганова, тоже хорошего знакомого по той же ГДР. Ваганов теперь работал в ЦК, в отделе административных и хозяйственных органов, то есть курировал КГБ. Я решил проявить нахальство и обратиться к Ваганову с просьбой помочь мне перебраться в разведку. Должен сказать, что человек, вкусивший однажды работы в разведке, будет стремиться вернуться к ней всю жизнь. Позвонил. Ваганов отреагировал на мою просьбу положительно. Он, не кладя трубки, связался по другому телефону с начальником управления кадров КГБ генералом Пирожковым, и тот пообещал ему в течение месяца перевести меня в ПСУ. Ваганов стал потом одним из руководителей МВД СССР, дослужился до генерал-лейтенанта. Я его часто вспоминаю добрым словом. И сейчас вспомню: спасибо этому человеку за умение разбираться в людях и отзывчивость.

Итак, когда я вышел из телефонной будки у Большого театра, участь моя была уже решена. Это случилось 22 апреля 1970 года, в день столетней годовщины рождения В. И. Ленина. Шел холодный проливной дождь. Знамена и транспаранты, пропитавшиеся водой, казались черными. С Красной площади доносился гул многотысячного молодежного митинга. Быстро решив на Лубянке все служебные вопросы и получив там билет на завтрашний авиарейс до Грозного, я отправился в «Пекин», где в последние годы всегда находил пристанище.

На следующее утро заказанное такси увезло меня во Внуковский аэропорт. После промежуточной посадки в Ростове я заметил, что один из правых моторов сильно дымит. Из моего хвостового отсека хорошо была видна правая плоскость. Неожиданно наш АН-10 сделал разворот и повернул назад, к Ростову. Первой подняла панику стюардесса. Она ворвалась в салон и крикнула сквозь плач: «Горим! Пристегнитесь! Будем садиться в степь!» Начался переполох. Заревели бабы я детишки. Самолет стал быстро снижаться. Он почти падал. Вцепившись в подлокотники кресла, я всматривался в знакомые кварталы стремительно улетающего назад Ростова и думал: будет некая закономерность в том, что я найду здесь свои конец. Все обошлось благополучно. Нас посадили около аэропорта, мотор загасили пожарные машины, а нам предложили другой, более современный лайнер. Мало кто согласился лететь. Большинство пассажиров решило ехать дальше поездом. Я же подумал, что согласно теории вероятности сегодня уже не погибну в авиакатастрофе, и полетел. Через час меня встретили в аэропорту Грозного жена с дочуркой. Они совсем изнервничались из-за опоздания самолета.

Прошло несколько недель, и я, простившись с коллегами, уехал в Москву. Семья пока оставалась в Грозном. Все мы знали, что в Москве главное вовсе не работа, а жилье и прописка. С этим, последним, нам придется повозиться года полтора. Мы сожжем миллионы нервных клеток, пока столичная милиция влепит в наши паспорта прописочные штампы и тем самым, наконец, позволит нам считать себя москвичами.

Временное жилье мне помогли найти родственники жены, проживавшие в Москве. Это был чуланчик при кухне. Такие чуланчики с оконцем сооружались для домработниц или кухарок в руководящих домах еще до войны. Мой дом как раз таким и был. Он стоял на Крымском валу почти против входа в ЦПКиО им. М. Горького. Стоит там и сейчас. Хозяйку мою звали тетя Шура. Она была вдовой профессора и дочерью екатеринославского ювелира. Видела живого Махно.

– Жид? – спросили махновцы ее отца.

– Ювелир, – ответил тот и тем спасся.

Тетя Шура оказалась свойской бабой без комплексов и выпендрежей. Она брала с меня 180 рублей в месяц за постой с питанием, так что от моей трехсотрублевой зарплаты еще оставалась кое-какая толика.

Начался долгий процесс моего оформления в Центральный аппарат разведки, святая святых КГБ. Меня определили во вновь создаваемое подразделение – управление «И», которое должна было заняться разработкой автоматизированной системы управления разведкой (АСУ ПГУ). Это была первая попытка внедрения достижений кибернетики в деятельность советской разведки. Западные спецслужбы к тому времени уже намного опередили нас в этом отношении. Само собой, разработка большой системы должна была начаться с создания малых подсистем. К моменту моего прибытия одна из таких подсистем уже функционировала. Вот я и попал в группу, обслуживающую эту подсистему. Тут в закодированном виде ставились на учет все оперативные контакты разведки. Затем данные о таких контактах набивались на перфокарты, и массив для обработки на счетно-перфорационной машине, именуемой в быту «трясучкой», был готов. ЭВМ приобрели в том же году, однако требовалось время, чтобы укомплектовать кадры для ее обслуживания и подготовить информацию для ввода в нее. Первоначально работа на «трясучке» велась с ужасающими нарушениями элементарных правил конспирации. Вольнонаемные девчонки на руках таскали ящики с перфокартами в другое здание, где стояла «трясучка», и таким же путем возвращали их назад. При желании отнять у них эти ящики на улице ничего не стоило. Вся наша подсистема хранилась в сейфе с наборным замком. Шифр знали мой начальник и я. Однажды начальник ушел в отпуск, а я заболел. Руководству понадобилось залезть в сейф. Ко мне домой был послан вольнонаемный лаборант Дима, только что демобилизованный из армии. По записке руководства я сообщил ему шифр. Дима вернулся на работу, недолго думая, вскрыл сейф и стал доставать из него дела. За этим занятием его и застал начальник отдела Борис Владимирович.

– И ты все это видел? – трагическим голосом спросил наш шеф. – Ты видел всю агентуру советской разведки?

– Она же закодирована, – лепетал Дима.

– Да! Но кодовые таблицы лежат рядом!

В общем, этот инцидент для общего спокойствия решили замять, а лаборант Дима и по сей день служит в разведке. Он достиг высоких должностей, заматерел и давно учит молодежь элементарным правилам конспирации.

В конце 1971 года мы с женой получили, наконец, квартиру – трехкомнатный кооператив неподалеку от метро «Каховская». Это было почти счастье. В декабре я перевез свой скарб из Грозного, а в январе приехала дочка, которая после нашего возвращения из ГДР жила у дедушки с бабушкой. Теперь вся семья была в сборе. Началась новая, нормальная человеческая жизнь. И тут в который раз в моей судьбе возник опять незаметный человечек-кадровик и сказал, спокойно улыбаясь: «Собирайся! Поедешь снова в Германию. На пять лет».

На этот раз подготовка к загранкомандировке велась более квалифицированно. Нас заставали прослушать месячный курс лекций о стране командирования и об оперативной обстановке в ней. А чтоб мы шибче любили Родину, кадровик водил нас в Мавзолей, в Музей-квартиру Ленина, в Грановитую палату, в Алмазный фонд и еще куда-то. Не будь его, мы с женой никогда не увидели бы короны Российской империи со всеми пятью тысячами бриллиантов, ни пудовых слитков золота и платины, ни алмазов «Шах» и «Орлов». В квартире Ленина нас поразили обилие книг и простота обстановки, а также утюг, который разогревался древесными угольями. Жена сказала, что если бы я купил ей такую мебель, то она выставила бы меня из дома.

А уж совсем накануне отъезда знакомая врачиха-косметолог достала нам билеты на капустник в Дом литератора. Литераторы в тот день совместно с актерами Большого и других театров ставили «Севильского цирюльника». Но что это был за «Цирюльник»! Альмавиву пел Козловский, Фигаро – какой-то актер из театра Станиславского и Немировича-Данченко, доктора Бартоло играл Павел Антокольский, Розиной была Белла Ахмадулина. Вообще-то она была всем: и Россини, и Бомарше, и сама собой. Стихи, прочитанные ею, были превосходны. Понравился нам также писательский кабачок и стены его, покрытые автографами знаменитостей. А стоял ли ты, дорогой читатель, в очереди за водкой впереди Владимира Солоухина? Я думаю, что если и стоял, то только позади него. Когда публика начала расходиться, Козловский, стоя на верху парадной лестницы, в полный голос исполнил: «Я встретил вас…» Вот это и было нашим подлинным прощаньем с Родиной. На другой день поезд увез нас в Берлин.

В столицу ГДР мы прибыли вместо с Фиделем Кастро. Только он прилетел самолетом. Местом моей работы на ближайшую пятилетку вновь стал Галле. Основной линией работы мае определили политическую разведку, и я кое-что успел сделать на этом поприще, но вскоре линия была заменена на другую – подбор и подготовка агентуры для работы на территории противника с нелегальных позиций.

Прежде чем рассказывать о моей оперативной деятельности в период второй загранкомандировки, должен заметить, что ГДР 70-х годов существенно отличалась от ГДР 60-х. Это не была уже презренная «зона». Это было государство, уверенно входящее в мировое содружество. Население Восточной Германии хорошо питалось, хорошо одевалось, в стране была решена квартирная проблема. Многочисленные города-спутники вознеслись рядом с готическими башнями средневековых человечьих поселений. Молодоженам вместе со свидетельством о браке вручали ключи от квартиры и ссуду на обзаведение. Стипендия в вузах ГДР была самой высокой в мире. Самой высокой в Европе стала рождаемость. В ГДР практически были ликвидированы уличное хулиганство и уличная преступность, чем соседка – ФРГ никогда не могла похвастаться. На недосягаемую высоту в ГДР был поднят спорт. ГДР стала третьей, если не второй в мире, спортивной державой. Тем не менее, уровень жизни на Западе в отдельных его аспектах оставался более высоким. На Западе, имея хорошую голову и руки, можно было разбогатеть. Социализм ограничивал эту возможность. Поэтому попытки нелегального перехода из ГДР в ФРГ и в 70-е годы имели место довольно часто, и граница по-прежнему была на замке.

Когда я прибыл в ГДР во второй раз, ею практически уже правил не Ульбрихт, а Хонеккер, ставший генсеком. Однако Ульбрихт оставался Председателем Государственного Совета, то есть формальным главой государства. Готовилось официальное развенчание культа его личности. Но тут прибыл Брежнев, наградил Ульбрихта орденом Ленина, обласкал его, и немцы угомонились. Об отношении государственных чиновников и партийных функционеров ГДР к Ульбрихту на склоне его жизни говорит такой факт. В конце 1972 года я вел вербовочную разработку на одного из граждан ФРГ. Тот поначалу согласился со мной сотрудничать, но потом передумал и накатал на меня злобную жалобу Председателю Государственного Совета, то есть Ульбрихту. Знакомые девушки-немки из службы «ПК» (перлюстрации корреспонденции) предупредили меня об этом. Конфисковать документ, адресованный главе государства, они не имели права. Я струхнул и отправился к своему давнему приятелю, заместителю Галльского управления МТБ ГДР полковнику Герхарду Ланге. Выслушав меня, тот расхохотался.

– У тебя на работе есть печь? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– Из канцелярии старого полудурка (имелся в виду Ульбрихт) эта жалоба поступит к нам. Я подарю ее тебе, и ты лично швырнешь ее в печь.

Так оно и вышло…

Погожим летним утром 1973 года я пришел на берлинский Алекс и сел на скамейку против фонтана «Нептун». Мимо меня текла вся красота, мира: то был день открытия Всемирного фестиваля молодежи, и все страны Земли, кроме нашей, прислали в Берлин самых хорошеньких своих девушек. Это был подлинный парад образчиков национальной красоты. Советский Союз, как обычно, сформировал свою команду по производственному принципу. Он послал в Берлин ударниц труда и учебы. Это были славные, умные, но не очень красивые девушки. Сидя в то утро у фонтана, я совсем было запамятовал, зачем я здесь. А целью моей была встреча с агентом с Запада. Агент в тот день не явился, он не смог выстоять длиннейшую очередь у КПП «Фридрихштрассе» и вышел в Восточный Берлин только через сутки на запасную встречу. Вместо агента ко мне подошел знакомый немец из правительственной охраны и сообщил о смерти Ульбрихта: «Unser Chef hat Kalten Arsch? – сказал он. – In paar Tagen werfen nir sein Fell versaufen»[3].

Пускай другие правители не воображают, что их охрана скажет о них лучше, когда они покинут мир. Никто так не презирает охраняемых, как охраняющие.

Народу ГДР о смерти Ульбрихта объявили только после окончания фестиваля. Тут же состоялись его торжественные похороны. У Хонеккера с Ульбрихтом были плохие взаимоотношения. Вечером по телевидению показывали, как Хонеккер вовсю веселится с молодежью. В это время его старый недруг и обидчик уже валялся в морозилке морга. Хонеккер хохотал и пел. Его но хватило на то, чтобы соблюсти приличия. Ему тогда было 60 лот. Он на здоровье не жаловался, интенсивно занимался спортом. Однажды приехал в одну воинскую часть Народной армии и увидел, что молодой солдат не может подтянуться на турнике положенное число раз. Хонеккер спокойно скинул пиджак и выполнил необходимое упражнение. Этот человек был, как и все мы, грешником. Однако своим мужественным, достойным поведением в конце жизненного пути он искупил все грехи, какие были на его совести.

С чего начать рассказ о подборе кандидатов в агенты-нелегалы? Наверное, с того, чем отличается положение сотрудника легальной резидентуры от положения нелегала. Сотрудник легальной резидентуры живет за границей, как правило, под своей фамилией, имеет в кармане загранпаспорт своей страны и работает под прикрытием посольства, торгпредства или другого загранучреждения либо своей страны, либо международной организации. Часто пользуется дипломатическим иммунитетом. Если таковым не пользуется, то его могут, поймав за руку, арестовать. Один мой приятель из легальной резидентуры, отсидев год в американской тюрьме, сказал, что американская тюрьма отнюдь не дом отдыха. И. это действительно так. Но надо заметить, что когда в иностранную тюрьму садится сотрудник легальной резидентуры, его страна сразу бросает на его защиту весь свой международный авторитет и довольно быстро оказывает ему необходимую поддержку.

Нелегал живет и работает в чужой стране, имея в кармане безупречно изготовленный, но липовый паспорт, он пользуется чужим именем и чужой биографией. Когда проваливается нелегал, он не имеет права признаваться в своем истинном гражданстве. Бывает так, что его родина публично и с негодованием отрекается от него. Кому-то из них везет, и, в конце концов, его обменивают. Другие досиживают до упора огромные сроки. Некоторые исчезают бесследно.

Однажды рано умерший Конон Молодый, выступая перед сотрудниками советской контрразведки, попросил их: «Товарищи! Больше разоблачайте шпионов. Много наших коллег сидит по тюрьмам. Не на кого их менять». В Англии Молодого больше знали под фамилией Лонсдейла. Некоторые элементы его оперативной биографии были использованы в кинофильме «Мертвый сезон». Я сделал полковника Арнольдо, героя повести «Иностранный легион», опубликованной в журнале ФСБ России «Служба безопасности», тоже разведчиком-нелегалом.

Первый директор ЦРУ Аллен Даллес сказал как-то: «Советский разведчик – это высший конечный продукт эпохи». Чего стоит заслужить такую похвалу из уст врага!

У читателя может сложиться неправильное представление, что разведка с нелегальных позиций – основной вид разведывательной деятельности. Это далеко не так. Все виды разведки разумно дополняют друг друга и составляют в хорошо организованной разведывательной службе единый монолитный комплекс.

Откуда берутся нелегалы? Bee опять же нажинается с наводки. Живет где-то хороший парень: умный, внешне обаятельный, физически крепкий, веселый, общительный, уравновешенный, не теряющий головы в критических ситуациях и во всех отношениях порядочный. Вы скажете: такие парни давно перевелись. Да нет! Есть они! И когда разведка выходит на такого парня, она тут же нажинает давать вокруг него круги. Но исключен и девичий вариант.

Методы проверки кандидатов в агенты-нелегалы чрезвычайно многообразны. Они по сути своей граничат с искусством, с художественным творчеством. К сожалению, я не могу здесь открыть их. В противном случае отдел безопасности спецуправления: Службы внешней разведки России зарубит на корню мою книгу за расконспирацию наисекретнейших методов нашей работы.

Кандидатов в агенты-нелегалы надо обучать радиоделу, тайнописи, правилам проведения тайниковых операций. Надо подобрать им конспиративные адреса для возможной связи с нами через почтовый канал и привлечь к сотрудничеству содержателей этих адресов. А язык! Даже немцев приходилось учить их собственному языку, точнее, вылущивать из их «домашнего» языка диалектизмы. Знаете ли вы, чего стоит обучить в совершенстве иностранному языку русского человека?! Я дал только некоторые штрихи подготовки нелегала. Это невероятно сложный и трудный процесс. Многие не выдерживают высоких требований и снимаются с подготовки.

В течение нескольких лот у меня на связи находился «Клаус», сначала студент, потом инженер, мрачноватый, немногословный парень. Однажды он вышел на встречу через два часа после смерти отца и заявил, что, несмотря на постигшее его горе, готов выполнить мое задание. От выполнения задания я тогда «Клауса» освободил, но про себя решил, что буду готовить его в нелегалы для работы на Западе. За. два года я сделал из него агента высочайшей квалификации. Он умел все: получать наводки, делать установки с легендой прикрытия и без нее, знакомиться с первым подвернувшимся человеком, если это был интересный для нас человек, в течение короткого времени сближаться с ним, входить в круг его интимных друзей. Он умел также устанавливать оперативные контакты и осуществлять вербовки, не имея в кармане ни одного документа прикрытия. «Клаус» прошел специальную подготовку в нашем берлинском Представительстве и был выведен на Запад, где благополучно осел и проработал несколько лет. После возвращения захотел повидаться со мной. Я поехал к нему в отель, где он временно проживал, приводя в порядок потрепанные нервы. Вопреки моим ожиданиям, «Клаус» встретил меня прохладно. Он был хмур и расстроен. Когда я осведомился, в чем дело, «Клаус» ответил:

– Смотрел сегодня ваш фильм про Штирлица. Помнишь, как ваш разведчик укокошил своего верного агента, моего тезку? Когда-нибудь и вы меня вот так же… За минованием надобности…

– Не дури! – сказал я. – Выкладывай, что у тебя на душе. Разберемся вместе.

– Сердце у меня болит. Это от вашей чертовой работы. Скоро сдохну.

– Ерунда. Невроз. Отдохнешь, и все пройдет. Кстати, у меня тоже болит сердце и тоже от нашей чертовой работы.

– С чего болеть твоему сердцу? – спросил он. – Разве ты, сидя тут, каждый день ожидаешь, что за тобой могут прийти?

– Я боялся того, что прийти могут за тобой. И учти, что ты у меня не один такой.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что все эти годы вспоминал обо мне ежедневно?

– Да, вспоминал.

– Не верю тебе.

Я пожал плечами и в качестве последнего аргумента выложил на стол перочинный ножик, подаренный мне «Клаусом» много лет назад. Он как-то сразу сбросил с себя всю колючесть. Мы обнялись и обменялись крепким рукопожатием.

Не знаю, где теперь “Клаус” и жив ли он вообще. Однако его нож храню по сей день. В рукоятку ножа вделано множество железок, полезных в жизненном обиходе. Он всегда при мне, и я всерьез уверовал в то, что это талисман, приносящий удачу.

Были у меня и другие разработки по линии нелегальной разведки. Были удачи, были срывы. Думаю, что нет надобности повествовать об этом в деталях. Расскажу только, как нелегалы переносят свою многотрудную долю. По-разному. Один из них, вернувшись после выполнения задания, заявил:

– Это было самое счастливое время в моей жизни!

– Что ж тебе там так понравилось? – поинтересовался я.

– Отсутствие партсобраний и партучебы. А еще начальство то и дело нахваливало по радио. Боялось, видимо, меня травмировать.

В другом случае вернувшегося с Запада нелегала врачи-психиатры два года вытаскивали из тяжелейшей депрессии…

У читателя может сложиться мнение, что мы в ГДР с утра до вечера занимались интересной и увлекательной оперативной деятельностью. Это совсем не так. Точнее, не совсем так. Бывало, что и глупостями занимались. Произнесет Брежнев речь в каком-либо из дальних уголков нашей бескрайней Родины, а нам – тут же указание: получить реакцию населения ГДР на эту речь (на оперативном жаргоне – реагаж). Населению эта речь до фонаря. Оно о ней и вспоминать не хочет, а ты – кровь из носа, давайреагируй. Однажды пришло совсем уж идиотское указание: реакция населения ГДР на смерть Мао Цзедуна. Я, не выходя из кабинета, сочинил примерно такую шифровку для Центра: «Население ГДР восприняло известие о смерти Мао Цзедуна с чувством глубокого удовлетворения. Рабочие таких крупных предприятий, как “Буна”, “Лойна”, электрохимический комбинат в Биттерфельде, фабрика кинопленки в Вольфене, вагоностроительный завод в Аммендорфе и др., после окончания смены отправились в гаштеты (кабачки), чтобы отметить это событие». Говорили, что моя информация получила положительную оценку.

Много времени уходило на разбор и улаживание последствий разного рода бесчинств, устраиваемых нашими военнослужащими. Как правило, драки и другие конфликты наших с немцами начинались по инициативе советских солдат, прапорщиков или молодых холостых офицеров. Солдат после этого надолго сажали в холодную, а прапорщики и офицеры отписывались и объяснялись со своим начальством и судами чести. Попытаюсь по памяти воспроизвести одну из лейтенантских отписок: «12 ноября 1973 года я, лейтенант Бронников B. C., пошел вместе с другом, лейтенантом Шурыгиным М. И., в гаштет “Белый олень”, чтобы вдвоем отпраздновать день рождения Шурыгина. В гаштете мы выпили по стакану водки и съели по две сардельки. Потом выпили еще по стакану водки и съели еще по две сардельки. После этого нам понравилась официантка Рита. Мы пригласили ее вместе с матерью к столу. Мать Риты тоже работает официанткой в “Белом олене”. Все вместе выпили по полстакана и съели по сардельке. Когда гаштет закрылся, пошли провожать Риту и ее мать домой. По пути нам встретились три гражданина ГДР. Они что-то стали нам говорить. Мы немецкого не знаем (в школе учили английский), поэтому сняли шинели (они у нас тесные) и начали бить граждан ГДР досками, которые оторвали от забора. Тогда один из граждан ГДР ударил меня перочинным ножом. Претензий к гражданам ГДР не имею. В. Бронников». От себя добавлю, что немцы спрашивали у лейтенантов и женщин, как пройти к вокзалу. Оскорблять советских офицеров они и не помышляли. Все немцы оказались в больнице с увечьями разной степени тяжести, а Бронникову его царапину залепили пластырем. Вот потому он и не имел претензий к гражданам ГДР.

Иногда наши военнослужащие совершали преступления и на половой почве, а попросту изнасилования. Поначалу меня поражала одна запись, которою делали немецкие полицейские в протоколах об изнасиловании: «Потерпевшая после изнасилования пришла, на работу и выполнила дневную норму на 123 %».

– Зачем это? – спросил я однажды у полицейского.

– Чтобы было видно, как изнасилование отразилось на ее здоровье, – ответил страж порядка.

Может быть, он был прав. Обязан добавить, что наши бывшие союзнички на той стороне безобразничали куда больше советских солдат. Они были богаче, а где деньги, там порок.

Но что это я все о работе да о работе? Надо хотя бы какой-нибудь отпуск вспомнить. Летом 1974 года я поехал в Крым, в Дом отдыха «Пограничник Севера». Поехал вместе с женой и дочерью. Мы так никогда не отдыхали, а тут потрафило. Погода стояла чудесная, море было ласковое, даже медузы – и те были теплые. Мы гуляли по Царской тропе до самого «Ласточкина гнезда», купались, загорали, а вечерами бродили под пальмами Ливадийского парка и любовались императорским дворцом, где была знаменитая Ялтинская конференция и где снимали не менее знаменитый фильм «Собака на сене».

Вдруг в одно прекрасное утро все вокруг нас пришло в тревожное движение. В небе зависли вертолеты, в бухте взбурлили воду надстрочных курсах торпедные катера, трасса из Ялты на Севастополь опустела. Прошел слушок: едут Брежнев с Никсоном. И они действительно приехали. Мы долго ждали их, стоя у пустынной дороги. Даже «девятка» «устала» ждать. Прямо против меня остановился мужик с баулом и спросил:

– Саша, хочешь кушать?

– Хочу, – ответил кто-то за моей спиной.

Из куста высунулась волосатая лапа и взяла бутерброды с колбасой.

Наконец, промчались мотоциклисты, а за ними показалась кавалькада черных лимузинов. Владыки мира охали в машине с полуопущенными стеклами, улыбались и вяло приветствовали публику, едва шевеля кистями рук. Какая-то женщина зарыдала от избытка чувств. Есть люди, которые при лицезрении большого начальника могут исцелиться от тяжелого недуга и даже забеременеть. Это они голосуют во время проведения референдумов за что попало только потому, что референдумы выдуманы хозяевами жизни и им выгодны. Это они сотворяют всех идолов, земных и небесных, это они пихнули когда-то человечество на путь рабства и не дают ему свернуть с этого пути.

Кавалькада черных лимузинов скрылась за поворотом. Внизу, в долине Ореанды, над дачей Брежнева взвился звездно-полосатый флаг. Хозяева мира подписали какие-то бумажки и уехали. Никсона очень скоро турнули из Белого дома путем импичмента. «Доездился! – сказал кто-то из прохожих на улице. – Когда же нашего турнут?» Но нашему оставалось царствовать еще целых восемь лет. Еще целых восемь лет он будет путешествовать по свету и по своей необъятной стране, становясь то тут, то там героем веселых сенсаций. За год до крымской встречи с Никсоном Брежнев побывал в Бонне. Надравшись на приеме, он, по выражению одной местной газеты, «с медвежьим шармом» принялся ухаживать за женой канцлера. «Приезжайте ко мне, вся Москва будет у ваших ног!» – кричал он ей. Тут ему подарили белый «Мерседес». Пьяный Брежнев сел за руль, проехал сотню метров и врезался в декоративный обломок скалы, лежавший на обочине. Ему немедленно прикатили новую машину, на этот раз черную.

В 1975 году наш генсек, собравшись с такими же, как он, в Хельсинки подписал знаменитое соглашение о неприменении силы и о незыблемости границ на Европейском континенте. Сейчас пол-Европы охвачено пожаром войны, а от тех границ, что были тогда, мало что осталось.

В 1978 году Брежнев поехал в Бонн и, приземлившись в тамошнем аэропорту, начисто забыл фамилию канцлера ФРГ. Он поманил к себе старика Громыко и, указав пальцем на Гельмута Шмидта, спросил прямо в микрофон: «Как его зовут?» Вопрос этот прогремел на весь мир, и весь мир повалился с ног от хохота.

Последний вояж Брежнева был в Баку. О нем мне рассказывал мой знакомый, сотрудник Ставропольского краевого УКГБ, который в числе прочих обеспечивал безопасность этого путешествия. Теплой сентябрьской ночью литерный поезд подкатил к пустынному перрону изящного, как выставочный павильон, минераловодского вокзала. Редкие сотрудники охраны сновали вдоль поезда. Брежнев тяжело опустился на землю и оказался лицом к лицу с моим знакомым.

– Так куда это мы едем? – спросил он.

– В Баку, – почтительно ответил маленький капитан госбезопасности.

– Это хорошо! – сказал Брежнев.

– А что это за деревья тут растут?

– Это тополя, Леонид Ильич.

– Тополя? Это хорошо! А кто это так громко верещит?

– Это цикады, Леонид Ильич.

– Цикады? Это хорошо!

Через два месяца Брежнева не стало. Об этом еще пойдет речь ниже.

Летом 1975 года в Галле проходил фестиваль германо-советской дружбы. В город приехали тысячи юношей и девушек со всех концов ГДР и СССР. Началось мероприятие с безобразного скандала. Кто-то изнасиловал и убил пятилетнюю девочку. Трупик нашли у общежития, где остановилась наша делегация. В тот день спецслужбы обеих стран, объединившись, сделали невозможное: преступник был найден в течение трех часов. Им оказался молодой немец, внешне добропорядочный человек, имевший жену и ребенка.

Вечером на городском стадионе состоялись манифестация и митинг. Помню огромные портреты Брежнева и Хонеккера впереди колонны демонстрантов. Тогда я впервые увидел живого Хонеккера совсем близко. Он шел к центральной трибуне с нашим секретарем ЦК ВЛКСМ Тяжельниковым и своим комсомольским боссом – молодым, улыбчивым Эгоном Кренцем, который всегда носил синюю эфдейотовскую рубаху с расстегнутым воротом. Через 14 лет Кренц предал Хонеккера. Во всяком случае, Хонеккер назвал его предателем. Кренцу удалось на несколько дней стать генсеком. Потом предали и его.

В том же 1975 году произошло событие, намного превзошедшее своей значимостью наш Галльский фестиваль. Закончилась вьетнамская война, которую почти без перерыва вели несколько десятилетий против небольшой азиатской страны сначала японцы, потом французы, потом американцы, вали и уходили ни с чем, признав крах своего безнадежного дела. Но прежде чем уйти, они убили миллионы людей, искалечили судьбы других десятков миллионов, уничтожили древнейшие памятники человеческой цивилизации. Сейчас все больше вспоминают Афганистан, а вьетнамское безобразие ведь было куда грандиознее афганского. 30 апреля 1975 года пал Сайгон, а вскоре в ГДР приехал Ле Зуан, новый лидер Вьетнама, преемник Хо Ши Мина. Ле Зуан в числе прочих городов ГДР посетил Галле. Я хорошо помню прием, устроенный в его честь местными властями в самом шикарном из галльских ресторанов – Морицбургкеллере. Это средневековый подвал епископского замка, переоборудованный под фешенебельную харчевню. Мебель – деревянная, резная. На столах – толстые свечи. Верхний свет приглушен.

Хозяином приема был Ламберц, член Политбюро ЦК СЕПГ, умный красивый мужчина с благородными манерами. Его прочили в преемники Хонеккеру. Видимо, поэтому он вскоре и погиб в авиакатастрофе во время визита в Алжир. Рухнул вертолет, который перевозил его из аэропорта в столицу.

Ле Зуан был маленьким старым человеком. Зато промеж нас посадили молоденьких вьетнамочек, похожих на прекрасные тропические цветы. Это сравнение я, кажется, своровал у Грэхема Грина, но лучше о вьетнамках сказать нельзя. Правда, вступать с ними в контакт они никак не хотели. Только улыбались и кивали головками. Официанты подавали какие-то непонятные вьетнамские блюда: рачков, мелкую рыбешку, части неизвестных моллюсков. Мы до них почти не дотрагивались. Выпили по стопке рисовой водки – сакэ. Кто-то из наших генералов преподнес Ле Зуану сувенир – маленькую латунную копию танка Т-54. Вьетнамский лидер отнесся к подарку очень серьезно. Он взял танк, погладил маленькой смуглой рукой холодный металл, поднялся и произнес тост: «Товарищи! Я предлагаю выпить за советский танк Т-54, который 30 апреля 1975 года, проломив ворота президентского дворца в Сайгоне, поставил точку в одной из самых кровопролитных и жестоких войн, какие когда-либо знала история». Все выпили в почтительном молчании.

После приема секретарь галльского горкома СЕПГ Фриц Эвельт повел меня на кухню. Там мы съели по огромному куску жареного мяса и запили его добрым пивом.

Ле Зуан давно умер. В конце 80-х годов я ездил на работу по улице его имени. Это в Ясеневе. Там, где кинотеатр «Ханой».

Конец моей второй загранкомандировки ознаменовался XXII чемпионатом Европы по боксу, проводившимся в галльском Дворце спорта. Мы пошли посмотреть финальные бои вместе с коллегой из разведгруппы Юрием Катарановым. Это был триумф Советского Союза. Большинство поединков выиграли наши спортсмены. Гимн наш то и дело звучал под сводами зала. Однако в самом конце произошла накладка. Западногерманский боксер послал в нокдаун нашего тяжеловеса (кажется, это был Горстков). Правительство ГДР ушло за кулисы, чтобы не вставать при исполнении гимна ФРГ. Наш тренер подошел к лежавшему на ринге боксеру, над которым рефери отсчитывал последние секунды, и сказал ласково: «Ну чего ты лежишь? Вставай!» Тот встал и нокаутировал немца. Что тут творилось! Звуки советского гимна потонули в грохоте овации. Мы с Юрием вышли из Дворца спорта очень довольные, купили по сувенирной пивной кружке с эмблемой чемпионата и решили зайти в любимый подвальчик, чтобы выпить в честь нашей победы. Хозяин кабачка хорошо знал нас, но свободного столика у него не оказалось, и он предложил нам сесть за большой круглый стол в центре зала, где пировали студенты и студентки университета. Их было человек пять. Мы вежливо поздоровались, постучали костяшками пальцев по краю стола в знак наших благих намерении, заняли свои места, заказали выпивку и закуску и завели вполголоса беседу о чемпионате на русском языке. И вдруг одна из девушек брякнула такое, что мне лично за все время моего пребывания в ГДР никогда не говорили.

– Я ненавижу русский язык и русских, – сказала она.

– Будьте добры, объясните причину вашей ненависти, – попросил я ее, переходя на немецкий язык. – Может быть, русские обидели вас или кого-либо из членов вашей семьи?

Девица испугалась. Она не думала, что мы свободно владеем ее родным языком и сразу же среагируем на оскорбительное высказывание, допущенное ею. Кроме того, она прекрасно знала, что в ГДР за оскорбление любых союзников положен срок. Я успокоил ее. Сказал, что просто хочу разобраться в данном конкретном инциденте. Мне это, дескать, интересно как журналисту. Студентка успокоилась и рассказала, что в университете из нее готовят учительницу русского и немецкого языков, а она никак не может осилить русских падежных окончаний, в чем и кроется главная причина ее ненависти к русскому языку. Что же касается самих русских, то представление о них у нее сложилось от общения с солдатами строительного батальона, который дислоцируется в ее родном местечке. Кстати, в таких батальонах большинство, как правило, составляли представители не русской национальности, а различных нацменьшинств.

Немецкое население за тридцать лет общении с нами привыкло к советским людям, и отношение его к старшему брату было лояльным, часто даже доброжелательным. Если бы не пьяные дебоши и другие выходки военных, то нас, возможно, и полюбили бы. Наше присутствие вносило в жизнь восточного немца элемент уверенности, стабильности, он чувствовал себя причастным, хоть к темной и не совсем понятной, но к огромной, несокрушимой силе. А кому не нравится быть причастным к силе?

– Что вам не понравилось в тех русских, с которыми вы имели дело? – спросил я у студентки.

– Они грубы, невежественны, неопрятны и помышляют только о сексе. Наши женщины боятся ходить мимо их объекта в темное время суток.

– Есть предложение, – сказал я. – Давайте устроим состязание. Каждый из вас будет по очереди состязаться со мной. Мы будем декламировать стихи немецких классиков. Кто первый иссякнете тот проиграет. Одних и тех же стихов не повторять. Если проиграю я, ставлю вам всем по пиву и водке. Проиграет кто-либо из вас, мы с моим коллегой получаем то же самое. Вы ведь, кажется, германисты. Вам карты в руки.

Студентам мое предложение понравилось.

– Сегодня мы уползем отсюда на четвереньках, – предположил кто-то из них.

– Боюсь, что вы покинете гаштету трезвые, как стеклышки, – сказал мои коллега, хорошо знавший меня.

Соревнование началось. Кажется, мне впервые в жизни пригодилось то, чему меня учили в университете. Все они быстро и дружно проиграли. Получился колоссальный конфуз. В заключение я угостил их водкой и пивом, после чего мы с видом триумфаторов покинули подвальчик. Студентка, допустившая недружественный выпад против русского языка и русских извинилась передо мной за свою дурость более десятка раз. А кто во все это не верит, пусть спросит Юру Катаранова. Он сейчас на пенсии, живет-здравствует в Тамбове. Там его все знают. Адрес и телефон могу дать…

В конце лета 1977 года я вернулся на родину, отгулял отпуск, а в сентябре вышел на работу. Это было мое родное управление «И» ПГУ. Когда я уезжал в последнюю командировку, вся советская разведка размещалась на двух этажах комплекса зданий КГБ на Лубянке. Там было тесно. Каждый мог в любой момент столкнуться в коридоре с начальником разведки Александром Михайловичем Сахаровским или даже с кем-либо из первых замов самого Андропова. Теперь в одном из подмосковных лесов возник целый городок, хозяином которого стала разведка. Все тут было новое, красивое, модерновое, на работу нас возили служебными автобусами, которые ждали по утрам у конечных станций метро. Увозили в город тоже автобусами.

В создании и развитии советского разведывательного комплекса большую роль сыграл начальник ПГУ В. А. Крючков. Он в 70-80-е годы довольно часто навещал Представительство КГБ в ГДР и всякий раз выступал перед оперсоставом с сообщениями об оперативной обстановке в мире и в Союзе. Крючкова я часто слушал и в периоды моей работы в Центральном аппарате разведки. Должен сказать, что он производил впечатление думающего, осторожного, осмотрительного, тщательно взвешивающего каждое слово человека. У него был острый глубокий ум аналитика. Казалось, Крючков на опрометчивый поступок неспособен. Я не могу понять, как он мог оказаться в центре плохо подготовленного, обреченного на провал заговора, который к тому же претворялся в жизнь на крайне низком профессиональном уровне. В течение всего путча у меня было такое впечатление, что какая-то мощная сила парализует любые инициативы его организаторов. А руки Крючкова там вообще не ощущалось. Крючков располагал в тот момент такими человеческими ресурсами и средствами, которые могли в считаные минуты развеять в прах все, что собралось вокруг Белого дома, и все, что находилось внутри него.

Часто бывает так, что разведчик, вернувшийся из-за границы, некоторое время болтается без дела. Работа наша там, а тут мы пересиживаем. Ну, конечно, бывает, что и здесь находится дело. Так случилось и со мной. Однажды меня вызвал начальник и сказал:

– Пойдешь ловить армянских террористов. Возглавишь оперативный наряд на Курском вокзале.

– Есть! – ответил я и отправился на Курский вокзал. И чем только не приходилось заниматься мне в период моей службы в разведке! Сотруднику ЦРУ такое не могло присниться даже в угарном сне. Я убирал капусту на заснеженных подмосковных полях, я перебирал картошку на овощных базах, я вместе с милицией и служебными овчарками выкуривал занимавшихся любовью молодых люден из подвалов ГУМа накануне парадов и демонстраций, я хоронил маршалов и членов Политбюро, обеспечивал безопасность всевозможных фестивалей и Олимпиад. И вот теперь армянские террористы. Их москвичи уже, наверное, подзабыли. А летом 1977 года только о них было и разговоров, ибо они взорвали три мощные самодельные бомбы: одну – в переполненном вагоне метро и две – у «Детского мира». Погибло и было искалечено много людей. Таким образом, армянские националисты хотели привлечь внимание мировой общественности к проблеме воссоздания Великой Армении с горой Араратом в самом ее центре. В то время как я пошел на Курский вокзал, бомбистов уже поймали, но опасались, что будут новые взрывы, поэтому усиленные дежурства, нарядов КГБ и милиции продолжались на всех вокзалах, в аэропортах и в других многолюдных местах. Предметом нашего особого внимания стали различные бесхозные вещи, ибо именно в бесхозных сумках находились те самые бомбы. Мы дежурили по двенадцать часов, а сутки отдыхали. За несколько месяцев обрели вид вокзальных бомжей, и милиция не трогала нас только потому, что знала всех в лицо. Первое мое дежурство началось с эпизода, который почему-то крепко мне запомнился. Выло раннее утро. К вокзальному буфету подошли два алкоголика. Они принесли с собой бутылку водки и жареную рыбу. Рыбу положи на одноногий мраморный столик, налили водку в пластмассовые стаканы, закурили в предвкушении блаженства. В этот момент к ним сзади подкралась грязная голодная проститутка. Она схватила со столика рыбу и тут же стала жадно ее есть. Алкоголики выпили и вспомнили о рыбе. «Где рыба?!» – завопил один из них и полез под стол, чтобы заняться там поисками пропавшей закуски. Его товарищ хотел прийти ему на помощь, но опрокинул столик. Водка упала и разбилась. Началась драка. Пришел милиционер и забрал обоих. Проститутка спокойно доела рыбу и ушла. Зал ожидания, наблюдая эту сцену, задыхался от смеха. Тут я, наконец, понял, что вернулся в Россию. Здесь мне теперь жить и трудиться. О том, что я пережил на Курском вокзале, надо писать отдельную книгу. Скажу только, что, если вы не жили хотя бы месяц на большом вокзале, вы не знаете своей страны. Тут она вся перед вами: ест, пьет, испражняется, спит, гутарит, занимается любовью, ворует, спекулирует, убивает и умирает просто так, а иногда рождается. Сюда она откуда-то приезжает, и отсюда она куда-то едет. И что-то тащит, тащит, тащит. Чемоданы, узлы, корзины, баулы, мешки – несть им числа. Это собственность. Это то, чего нет у зверя. Это есть только у человека.

Ночами мы одним махом вскрывали все автоматические камеры хранения. Чего только в них не обнаруживали! Раз нашли динамит – обрадовались. На поверку вышло, что это браконьеры украли его у геологов рыбу глушить. Как-то нашли сразу сто «Королев Марго» и вообще находили много товаров, взятых в большом количестве на складах московских магазинов и на столичных торговых базах. Массу жуликов арестовала тогда милиция с нашей подачи. Оставшихся на свободе бомбистов нам изловить не удалось. В Армении чекисты нашли их мастерскую и арестовали тех, кто не был арестован прежде. Вскоре их судили и расстреляли. Может, и не всех расстреляли, но замазанных кровью пустили в распыл. Это уж точно. Государство тогда еще было в силе.

Вернувшись на работу, я занялся своим непосредственным делом – проектированием автоматизированной системы комплексной обработки данных для Представительства КГБ в ГДР – объекта, который был знаком мне по десятилетнему опыту работы. Дома у меня все было нормально. Жена преподавала русский язык иностранцам, обучающимся в Губкинском институте, дочь заканчивала школу. Но в стране-то не все было в порядке. И еда имелась, и одежда, и мебель, а ощущение было такое, будто садим мы в локомотиве, колеса которого вертятся с бешеной скоростью, высекая искры из колес, а сам он стоит на месте. Коммунизмом, который партия обещала построить к 1980 году, не пахло. Вместо коммунизма был построен мафиозный бюрократизм, сохранявший еще некоторые атрибуты социализма. Буржуазия готовилась выйти из подполья и взять власть. Торжествующее мурло дельца выглядывало из всех окон и щелей. Все гнило, все разлагалось, все воняло. Коррупция проникла даже в разведку. За хорошую командировку надо было платить хорошим подарком – телевизором, магнитофоном, а бывало, что и автомобилем. Подарки надо было нести врачам, чтобы не зарубили командировку по состоянию здоровья. В разведку приняли много элитной блатвы. Было душно. Однажды я встретил на Кузнецком мосту старого знакомого по работе в ГДР.

– Как живешь? – спросил я.

– А я и не живу вовсе, я уже давно умер, – был ответ.

Как-то в отделе кадров ПГУ я стал свидетелем такой сцены. Кадровик просил блатного элитного мальчика выбрать себе страну для командировки. Тот ломался, выпендривался и кочевряжился. В одной стране был слишком жесткий контрразведывательный режим, в другой – неустойчивый климат, а третья просто не считалась достаточно престижной. Я пришел в ярость и хлопнул дверью, чтобы уйти от скандала, который я же сам и мог устроить себе на горе. Я, заматерелый подполковник, прошедший огонь и медные трубы, считался из-за отца бракованным. У меня даже не было разрешения Центра на выход в Западный Берлин, и мое начальство в ГДР выпускало меня туда на свой страх и риск, а этот щенок выламывался и отказывался от почетнейшей работы. Он больше думал о том, где он будет лучше жить материально. И кадровик, зная, чей он племянник, суетился и лебезил перед ним, боясь его травмировать. Все это наводило на отчаянные мысли. Наши друзья из стран социалистического содружества топали след в след за нами навстречу своей погибели.

В такой невеселой обстановке я и принял решение погрузиться в дни своей молодости, написать книгу о годах студенческих и о периоде работы в Чечено-Ингушском пединституте. Постепенно книга выходила за рамки первоначального замысла, она обретала форму повествования о судьбе моего поколения, поколения коммунистов и вообще советских людей, преданного руководством партии и государства. Роман я сначала назвал “Обыкновенная жизнь”, потом изменил заголовок. Теперь книга называется «Преданные». Да, мы были преданы идеалам революции, с нами можно было построить счастливую жизнь на земле, но нас предали. Наступали 80-е годы. Вместо коммунизма мы оказались в таком же кровавом и грязном дерьме, в каком сидели американцы в 60-е – 70-е годы. Только наше дерьмо называлось не Вьетнамом, а Афганистаном. А роман мой написан в стиле ретро, там нет секса, герои его не шлюхи, не убийцы, не бизнесмены, не менеджеры, не брокеры, не рэкетиры, не педерасты, а обыкновенные русские люди, из тех, что стоят теперь в очереди за мойвой. У них за плечами долгая честная жизнь, а в глазах их печаль, потому что их предали. Вот почему эта книга скорее всего не увидит света на моем веку. Я завещаю ее грядущим поколениям. Верю, что наступит время, когда человек вновь осознает свое высокое предназначение, выплюнет жвачку, отодвинет в сторону пиво, выключит кабельное телевидение и захочет почитать грустную и правдивую историю о том, как жили его недалекие предки. Вот тогда ему и понадобится моя книга.

Но что это я настроился на финал? До финала-то еще далеко. Мне еще служить, как медному котелку. И служить не за страх, а за совесть, потому что наступил 1981 год и в дверь моего кабинета снова постучалась судьба в образе кадровика, который был намного моложе меня, а потому обратился на «вы»: «Собирайтесь! Поедете в Берлин на пять лет. Прошу поторопиться со сборами». Моя последняя загранкомандировка продолжалась не пять, а почти шесть лет. В Москве мы оставили 19-летнюю дочь, студентку Губкинского института. Она нас успокаивала, убеждала, что выживет. Выжить-то она выжила, да вышла в наше отсутствие замуж. Брак ее оказался неудачным. Пришлось через некоторое время мужа поменять. Выехали мы с женой в Берлин в самом начале 1982 года. По дороге со мной случилась неприятность: от сильного рывка поезда в Минске я упал во сне с полки, ударился головой об откидной столик и рассек до кости надбровную дугу около виска. Сел на сиденье, включил свет. Из раны обильно текла кровь. Вся одежда и пол были в красных пятнах. Жена проснулась и сразу запаниковала. Я ее успокоил. Вдвоем мы продезинфицировали рану и залепили ее лейкопластырем. Навели порядок в купе. Меня беспокоило лишь одно: как оценит мою заклеенную физиономию начальство в Берлине. Наверняка подумает, что разбил по пьянке. На меня работал в данном случае лишь тот фактор, что это начальство давно знало меня лично. Заместитель руководителя Представительства КГБ в ГДР генерал-майор Иван Алексеевич Ёрофеев принял меня через несколько часов после моего прибытия в Берлин и сразу спросил, что у меня с бровью.

– Иван Алексеевич, – ответил я, – если я скажу, что это не по пьянке, а несчастный случай, вы все равно не поверите.

– Вот и молодец, что говоришь правду, – похвалил генерал.

На этот раз мы не уехали в один из округов страны, а остались в Берлине. Я влился в маленький коллектив группы координации, курировавшей деятельность наших разведточек в окружных центрах. Мне было поручено вести линию внешней контрразведки, то есть разработку спецслужб противника.

Я приступил к работе с первого дня пребывания в стране тем паче, что знал ее к тому времени, как знают собственный двор. Моим полем деятельности стала теперь вся республика, вернее все наши 14 точек, рассеянные по ее территории. Я должен был объезжать эти точки, знакомиться с материалами по своей линии, помогать сотрудникам в организации работы на их участках, учить молодежь оперативному искусству и грамотному составлению оперативной документации, а также правильному ведению дел. Надо было добиться такого положения, чтобы все разведточки и отдел внешней контрразведки Представительства действовали в едином целенаправленном потоке.

Скажу несколько слов о том, что представляла из себя ГДР в 80-е годы. В конце 1980 года я побывал здесь в короткой командировке по делам управления “И” ПГУ. Проехал по пустынной бастующей Польше, утром сошел с поезда на Восточном вокзале Берлина и, обменяв деньги, первым делом отправился в магазин, чтобы купить перчатки. Старые были утеряны в Бресте. Перчаток в этом магазине не было. Не оказалось их и в другом магазине. Только в универмаге на Алексе я увидел перчатки. Однако за ними пришлось, совсем как у нас, постоять в очереди. Тогда же я обратил внимание на отсутствие в магазинах ГДР некоторых товаров первой необходимости. Не хватало дешевой обуви, дешевой одежды, совсем исчезла дешевая посуда. С продуктами питания пока был полный порядок. Я съездил тогда и в Галле. Хотел показать приехавшему со мной из ПГУ коллеге свой любимый город, провести его по заветным подвальчикам, попить пива в уютной обстановке. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил многие из этих милых пивнушек закрытыми. У некоторых даже окна были забиты досками. Что же произошло? Оказывается, Хонеккер в запале социалистического энтузиазма одним махом решил уничтожить многоголовую гидру частнособственничества. Он разом закрыл 10 000 мелких частных предприятий, полагая, что от них все беды. Для такой маленькой страны, как ГДР, это очень большая цифра. Хонеккер нанес сильнейший удар по экономике государства, разрушив целую инфраструктуру, складывавшуюся столетиями. Суровый марксист Ульбрихт до такого не додумался, а легкий, либеральный, веселый Эрих – на тебе!

У меня в Галле был знакомый парикмахер по фамилии Брудер. Я всегда у него стригся. Он работал один в крошечной комнатке, которая была частью его квартиры. Порядок в парикмахерской наводила жена Брудера. Осенью 1980 года я увидел на двери его заведения трогательную афишку: «Mein Betrieb ist fur immer geschlossen»[4].

Позже я нашел Брудера в большой государственной парикмахерской. Он все так же ловко орудовал ножницами и был все так же любезен. К этому времени руководство ГДР одумалось и решило дать кое-какую свободу частнику. Поэтому я спросил у Брудера, не намерен ли он вновь открыть свое заведение. «Нет, – ответил он. – Мне тут лучше: работаю меньше, а денег получаю примерно столько же». Брудеру стало не хуже, но хуже стало его клиентам. Раньше все они звонили ему или заходили к нему и договаривались о времени стрижки, и для всех он находил это время. Теперь клиенты сидели в длинной очереди, а он не торопился. Ведь денег ему платили примерно столько же. Исчезли крошечные горячие булочки, с которыми немец привык пить свой утренний кофе. В огромных государственных ресторанах обслуживали медленнее, чем в маленьких гаштетах. В больших магазинах перестали обращать внимание на покупателей. Продавцы, особенно молодые, быстро научились хамить. Правда, уровень обслуживания в ГДР никогда не опускался до нашего. Это была все-таки Центральная Европа.

Другим важным фактором, подорвавшим экономику ГДР, явились миллиардные займы. Основным заимодавцем была ФРГ. В 80-е годы ГДР едва успевала выплачивать проценты по этим займам. Причем, выплачивала она их своими первоклассными товарами. В каталогах торговых фирм «Квелле», «Неккерман» и др. четвертая часть рекламируемых к продаже товаров была восточногерманского производства, но пришиты были к ним западные этикетки. На полках магазинов ГДР оставалось преимущественно низкопробное барахло. Конечно, небольшая часть доброкачественных вещей оседала в республике, но это был уже дефицит. Его добывали по блату. В середине 80-х годов я не мог купить там по доступной цене ни приличного костюма, ни плаща, ни пальто. Все это покупалось во время отпусков в Москве. Наши столичные универмаги в то время были богаче берлинских. Правда, были в республике продовольственные магазины фирмы «Деликат» и промтоварные – фирмы «Эксквизит», где продавались за большие деньги любые товары, в том числе импортные, очень высокого качества. Однако товары эти были по карману только немногим весьма состоятельным людям. Размножался и жирел класс коррумпированных партийных бонз и государственных чиновников. Население роптало. С продуктами питания, повторяю, был порядок. Мы никогда не поднимались до уровня ГДР в плане снабжения населения доброкачественной пищей в необходимом количестве. Естественно, на еду уходила часть займов. Но мы ведь тоже растранжирили все свое золото и сделали громадные займы, а народ не накормили. Наше золото и взятые взаймы миллиарды были просто разворованы. Немцам русского размаха в разграблении собственной страны никогда не достичь. Куда им, несчастным колбасникам! Кстати, разворовывание нашего Отечества шло уже тогда по нарастающей кривой во всех сферах и измерениях нашей жизни. По роду службы мне приходилось знакомиться с документами, характеризующими уровень коррупции в Группе советских войск в Германии (ГСВГ) в 80-е годы. Существовала целая прослойка населения ГДР, кормившаяся за счет продуктов гниения нашей армии. Спекулировали и торговали все – от рядового до генерала, но центральной фигурой в этом действе был прапорщик, оборотистый деляга в погонах. В армии о прапорщиках сложили такую песню:

Вот они расселись по складам

И воруют до самозабвенья.

Узнаю я их по «Жигулям»,

Купленным за счет подразделенья.

Торговали бензином, автопокрышками, запчастями, предметами униформы, другим военным имуществом. Надо сказать, что оружие немцев не интересовало. Огромный ущерб Советскому Союзу наносил незаконный вывоз в ГДР драгоценных металлов. По данным надежнейшей агентуры, наши военные продавали немецким ювелирам ежегодно 800 килограммов золота и 16 тонн серебра. Была еще и платина. ГДР покупала советское золото за свои бумажки и покрывала наших валютчиков, одетых в офицерские мундиры. ГДР это было очень выгодно. Однажды во время учений на один из населенных пунктов ГДР упала ракета, выпущенная с нашего самолета. Упала и не взорвалась. Мы обрадовались такому исходу, а военные закручинились. Золотые контакты в ракете были заменены латунными. Они успели окислиться, в результате чего взрыва не последовало. Значит, золото было украдено на военном заводе. Кстати, в ГДР, помимо золотых и серебряных украшений, поступало и наше промышленное золото. Мы неоднократно информировали об этом Москву, предлагали создать при нашем Представительстве специальное подразделение по борьбе с валютчиками, которое скусило бы себя за год на много лот вперед. Военная контрразведка ГСВГ нас не поддерживала. Она сама была замазана в этом деле. Однажды мы получили материалы на агента военной контрразведки, который интенсивно торговал советским золотом. По его словам, это золото ему давали наши особисты. Москва не внимала воплям Представительства о необходимости пресечения махинаций с изделиями из драгоценных металлов. Это был писк навозного жука в гигантской гниющей куче, каковой тогда стала уже наша империя. Армия просто была, как и положено, сколком общества. Тут ничего нельзя было поделать. Безобразия творились внутри любой части. Самые лучшие товары (ковры, шубы, изделия из кожи, дорогие плащи, костюмы, шерстяные вещи) откладывались в сторону на пару лет, не достигая прилавка, а потом уценялись до умопомрачительно низкого уровня как немодные, не находящие сбыта, и распределялись промеж начальства. Генеральше норковая шуба обходилась в 800 марок, то есть в 270 рублей. Некоторые ловкачи наживали в ГДР целые состояния. Генерал Третьяк отправил домой до десяти контейнеров. Мой знакомый, побывавший у него на квартире, рассказывал, что все жилище Третьяка набито барахлом до потолка. В этом барахле генерал проделал узкие ходы сообщения, по которым перемещался, останавливаясь иногда и лаская любимые вещи.

Важнейшим событием 1982 года стала смерть Л. И. Брежнева. В этот день, 10 ноября 1982 года, мы с женой находились в городе Гере в Тюрингии. Я часто брал жену в поездки по стране. Ей было скучно одной дома, хотелось смены впечатлений, хотелось встретиться с подругами и знакомыми, которых за предыдущие десять лет моей службы в ГДР набралось немало. Они жили почти в каждом крупном городе. Жена не давала мне заснуть за рулем и тем оказывала нам обоим неоценимую услугу, В Гере старшим офицером связи был тогда генерал-майор Э. Б. Нордман, старый белорусский партизан. Когда пришло известие о смерти Брежнева, мы – да простят нас родственники усопшего – начали весело прилаживать траурный креп к его портрету. Ждали немцев, которые должны были явиться с соболезнованиями. Первым пришло руководство управления МТБ. Когда они удалились, Нордман пошутил: «Не убирайте портрета, может, еще кто захочет поздравить». Из Геры мы направились в Галле и там застали ту же картину: старший офицер приладил к портрету умершего генсека черную ленту, но никак не мог утвердить портрет в вертикальном положении. Я отлично знал, где в Галле хранятся подходящие для такого случая вещи, быстро нашел все необходимое и помог установить портрет. Скоро пришли немцы. Я от них спрятался, поскольку это были мои старые друзья. Я не хотел нарушать торжественность минуты.

На другой день мы вернулись в Берлин. Представительство походило на растревоженный муравейник. У всех была на уме одна мысль: кто станет новым хозяином и что этот хозяин будет делать. Наследство Брежнев оставил после себя тяжелое. Потом смотрели по телевизору похороны, похожие на праздничное представление. Неприятное впечатление оставили только могильщики, с грохотом уронившие гроб в забетонированную яму.

Выборы на пост генсека Ю. В. Андропова в наших кругах были восприняты с удовлетворением. Своего бывшего руководителя мы уважали. Я никогда ни от кого не слышал плохого слова в его адрес. Народ, кажется, тоже ничего не имел против Андропова. Ждали, что будет объявлена война коррупции, что произойдет очищение партии от примазавшееся сволочи, что будет порядок, что станет легче дышать честным людям. Однако вслед за Брежневым генсеки начали умирать так часто, что похороны их стали привычным делом. Наконец, к власти пришел молодой и энергичный Горбачев. То-то уж было радости! Как раз той весной я с женой поехал на отдых в подмосковный санаторий «Семеновское». Это бывшее имение графа Владимира Орлова, брата знаменитых фаворитов Екатерины – Григория и Алексея Орловых. Очень интересное и красивое место на реке Лопасне близ города Ступино. Так вот в «Семеновском» я и узнал о готовящемся принятии «сухого закона», узнал и испугался. Как же наш новый руководитель не понимает того, что ясно любому уличному ханыге? К тому же имеется печальный опыт введения и краха «сухих законов» в других державах, в том числе в Соединенных Штатах. Прогуливаясь по роскошному лесу вдоль Лопасни, я сказал жене: «Татьяна, а ведь наш новый генсек опять чудак!» К несчастью, это оказалось трагической истиной. Ущерб, нанесенный России Горбачевым, несопоставим ни с чем. Разве что Чингисхана и Батыя можно поставить рядом с ним. Псы-рыцари, чертовы ляхи, Карл XII, Наполеон, Гитлер по сравнению с Горбачевым просто котята, от столкновений с ними Россия только крепла. Несчастьем России на сей раз стало то, что ее новый царь родился чудаком чрезвычайно деятельным, активным и падким на лесть закоренелых врагов державы.

Хочу отвлечься от мрачных мыслей, вернуться в 1984 год, когда я отмечал в кругу друзей мое 50-летие. Мы с женой сняли на один вечер небольшую лесную гостиницу с рестораном. Вообще-то эту гостиницу МГБ ГДР выделило Представительству для ночлега и отдыха его сотрудников. Там в рабочие дни останавливались наши командированные из окружных центров, а по выходным туда ездили на отдых сотрудники, работавшие в Берлине. Эта гостиница вместе с накрытым столом на 16 персон обошлась мне в одну месячную зарплату. Зато повеселились от души. Гости были довольны и говорили в мой адрес много грубой лести, создав в своих тостах образ человека выдающегося и достойного доли гораздо лучшей, нежели та, что выпала мне. В конце слово взял я и сказал примерно следующее: «Друзья мои! Внимательно проанализировав сказанное вами в мой адрес, я пришел к выводу, что именно мне присущи все те человеческие и деловые качества, которыми должен обладать властелин великой страны, скажем, такой, как наша. Отчего же тогда генсеками в свое время были избраны такие люди, как Хрущев и Брежнев? Разве меня в это время не было дома? Спасибо вам за добрые слова! И ваше здоровье!»

Шутки шутками, а партия, имеющая внутри себя массу умнейших людей, была, действительно, устроена так, что генсеками, как правило, становились наиболее выдающиеся посредственности. Горбачев, парень из-под комбайна, тоже был выдающейся посредственностью, умело загримированной под героя наемными отечественными и зарубежными мошенниками пера и эфира. Россия его понесла. Он не справился с управлением, как не справляется с ним водитель-новичок на гололеде. А в результате мы все оказались в грязной канаве на обочине большой дороги.

Примерно в одно время со мной в «Семеновском» отдыхал Олег Гордиевский, один из руководящих работников ПГУ и давний агент английской разведки, которая лет за двадцать до этого сняла его с проститутки в одном из борделей и завербовала на компрматериалах. Гордиевский находился в санатории под слежкой. Он ее обнаружил, перешел на нелегальное положение и нелегальным же способом покинул Советский Союз. Ущерб нашей разведке он нанес огромный. Теперь Гордиевский – боец за идеалы свободного мира. Его книга, великолепно изданная, продается на каждом углу. А по мне – предатель остается предателем независимо от смены режимов. В ПГУ в последние годы Советской власти было выявлено немало предателей. Анализ показал, что в большинстве своем это были мальчики из элитных буржуазных семей, где витал дух презрения ко всему отечественному, где сущностью человеческих отношений был цинизм во всех его вариантах, а понятие «совесть» стало предметом глумления с младенческого возраста. Как-то мы спросили Рудольфа Ивановича Абеля, не приходила ли ему в голову мысль о возможности компромисса с противником, когда он был арестован. Если бы вы видели его в ту минуту! Абель был оскорблен. Он весь подобрался, посуровел и ответил коротко, почти зло: «Нет, не приходила!» Этот нерусский человек превыше всего ставил честь русского офицера, коим был долгие годы, и идею, в которую беззаветно верил. И то и другое развилось на основе порядочности, культивировавшейся в его семье. И не смейтесь, пожалуйста, над контрразведкой, когда она болеет шпиономанией. Помните: из ста шпионов проваливаются только десять. Остальные девяносто продолжают работать. Разоблачить опытного шпиона очень трудно. Такие субъекты, как Гордиевский, для противника царский подарок.

В 1985 году к нам в семью пришла большая радость: родилась внучка Сашенька. Увидел я девочку только через десять месяцев после ее рождения, когда приехал в отпуск весной 1986 года. Сашенька уже ходила, но была худенькой, слабенькой. Мы решили взять ее с собой в Берлин, зная, что немецкое детское питание разнообразнее, качественнее, вкуснее нашего. В этот момент и разразилась Чернобыльская катастрофа. Масштабы бедствия мы сразу не постигли, так как они были первоначально скрыты от населения. Только в Бресте, у парадных ворот страны, мы начали соображать, что произошло. «Не ставьте ребенка на землю! Это опасно!» – крикнули нам с перрона брестского вокзала. Шел май. В это время здесь обычно продавали много зелени, молочных продуктов, яиц, сала. Ничего такого теперь не было. Санитарные кордоны не пускали на перрон женщин, желающих продать свои продукты. «Не покупайте здесь ничего, кроме консервов!» – снова предупредили нас. Мы покатали Сашеньку около поезда в коляске и вернулись в вагон. Добрались до Берлина и сразу же увидели машины, дезактивирующие городские улицы. Посыпались сообщения о радиоактивных заражениях в Скандинавии, ФРГ, Италии, других странах. Казалось, чем дальше от Чернобыля та или иная страна, тем сильнее она заражена. Только наше ТАСС хранило тупое спокойствие.

Вслед за нами приехала в Берлин наша дочь, которая рассказала, что в Союзе по поводу Чернобыля никто не паникует и авария подается как локальное бедствие.

Сашенька жила у нас все лето. Осенью мы вернули ее родителям, а в следующем году взяли на более длительный срок. Девочка заговорила, она росла резвым, веселым, забавным ребенком, доставляя нам с женой много радостных хлопот.

Близилась к концу моя последняя загранкомандировка. Хорошо запомнился один из эпизодов этих месяцев – приезд в Берлин Горбачева на совещание глав государств-участников Варшавского договора. Наш генсек обнял и расцеловал встречавшего его Хонеккера. Потом они отправились в отель «Метрополь», где проходило совещание. После него состоялся концерт в только что восстановленном Шаушпильхаузе (Концертном зале) с великолепным интерьером. Когда ехали на концерт, почему-то забыли в “Метрополе” советского министра обороны маршала Соколова. Старенький маршал семенил по вестибюлю отеля и спрашивал у всех: «Где моя фуражка, где моя фуражка?» Один из наших сотрудников разыскал маршальскую фуражку и отвез его на концерт. Кажется, на этом самом концерте Горбачеву и вручили телеграмму о приземлении западногерманского парнишки Руста в районе Красной площади. Горбачев расстроился и тут же улетел в Москву, где прогнал с должности Соколова и еще каких-то генералов. Теперь всему свету стало ясно, что в империи дела идут из рук вон плохо. На нашу страну надвигалась катастрофа пострашнее Чернобыльской. И сразу же, как всегда бывает в таких случаях, там и сам возникли хитрые и подлые рожи людей, именовавших себя спасителями Отечества. Число этих рож увеличивалось с каждым годом в геометрической прогрессии. И, в конце концов, Отечество-таки рухнуло.

Осенью 1987 года мы вернулись в Союз. У нас были путевки в санаторий «Кратово» под Москвой. Но великое детище Жуковского и Туполева – Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ) – в том году не дал нам отдохнуть. В его гигантской трубе постоянно что-то продували днем и ночью, продували даже 7-го ноября. Здание санатория стонало и вибрировало, стекла дребезжали. Я не спал все 24 дня пребывания в санатории. Удавалось только задремать ненадолго. Невеселые мысли посещали меня по ночам. Мне 53 года. Могут турнуть на пенсию, а полной выслуги еще нет. Года не хватает до двадцати пяти. Может, пожалеют, не турнут. Как быстро и незаметно прошла жизнь! Вся в работе, ибо учеба тоже труд. Кого я знал, кого видел? Партийных вождей, знаменитых разведчиков, генералов с большими звездами. Ах, да! Еще видел артистов, поэтов. Видел Пьеху, молодую, красивую, на концерте в Грозном. Видел Дорду, тоже молодую и красивую. Однажды столкнулся в магазине с Аллой Ларионовой. Потом она пришла к нам в институт с Рыбниковым, и они дали небольшой концерт. Встретил как-то на улице у Вахтанговского театра Юлию Борисову, засмотрелся на нее, и она мне улыбнулась. Видел Элину Быстрицкую в какой-то пьесе Уайльда. Слушал Вертинского, Штоколова, Образцову, Биешу, Беллу Руденко, Магомаева, Чавдар. Слушал Аркадия Райкина и Ираклия Андроникова. Видел, как танцует Махмуд Эсамбаев. Марка Бернеса видел, Эди Рознера, Мирова и Новицкого, да и мало ли еще кого. Нет, я повидал многих знаменитых своих современников. А самое главное – мне везло в жизни на хороших людей. У меня немало друзей. Вот уйду на пенсию и буду ездить к ним в гости. Правда, кое-кого уже и нет в этом мире. Но кое-кто еще и остался. Почему-то вспомнились мои студенты из Чечено-Ингушского пединститута. Однажды мы поехали с ними на экскурсию на Кавминводы. Огни Пятигорска замаячили впереди поздно вечером. Ночь была ясная, с ущербным месяцем среди приветных южных звезд. Машук заслонил полнеба. Девушки пели «Не искушай меня без нужды…» Это звучало чудесно в ту ночь. Нет, я не был нищим на этой земле…

Вернувшись из санатория, я выспался дома и отправился в управление кадров ПГУ наниматься на работу в последний paз. Я был стар, и охотника укрепить мною свое подразделение не находилось. Пока кадровики искали для меня какое-нибудь занятие, я подшивал им дела и писал описи. Наконец, меня взяли в родное управление «И», причем на руководящую должность. Я стал заместителем начальника того самого отдела, куда пришел старшим оперуполномоченным 17 лет тому назад. В отделе было много постаревших друзей и знакомых, но и молодежь имелась. Мне как потенциальному пенсионеру серьезной работы не стали поручать. Да я бы и не потянул ее. Они слишком далеко ушли вперед в деле создания и развития автоматизированных систем управления процессами разведки, пока я носился по автобанам Германии, стремясь напакостить спецслужбам противника и не позволить им напакостить нам. Основной моей обязанностью стала воспитательная работа и составление всевозможных планов, не имеющих прямого отношения к деятельности отдела. Я расследовал чрезвычайные происшествия, проводил душеспасительные беседы с нерадивыми сотрудниками, знакомился с их взбалмошными женами, которых тоже пытался воспитывать, организовывал учебные стрельбы, спортивные состязания, посещения выставок и даже хождение по азимуту вокруг нашего лесного объекта. Таким путем я и дослужился до полковника. Папахи брать не стал, а взял деньги и купил на них жене французские духи.

Как и всех пожилых людей, меня потянуло к местам, где прошли годы детства и юности. Захотелось посетить родину предков – Черниговщину. Родину предков жены – Грозный, мы до известных событий в Чечено-Ингушетии посещали довольно часто.

У меня в Киеве был друг – Крынин Валентин. С ним рядом прошли все три мои загранкомандировки. Он-то и взялся свозить меня на Черниговщину. В течение суток мы на его машине проехали насквозь всю Черниговскую область и вернулись в Киев. Сначала посетили Козелец – родину матери и тети Веры. Постояли у церкви дедушки Рафаила. В храме шли реставрационные работы. Войти в собор мы не смогли. Проехали мою родину – Чернигов, пообедали там у знакомых Валентина. К вечеру добрались до Мезина – большого села над Десной. За рекой уже Сумская область. Мезин, где мой двоюродный прапрадед Максим Иваницкий воспитывал будущего ученого и революционера Николая Кибальчича, ныне известен истерикам всего мира. Трудом археологов здесь открыта поселения позднего палеолита (35–10 тысяч лет тому назад). Хижины свои тутошний древний человек строил из бивней и костей мамонта, а укрывал их мамонтовыми же шкурами. В Мезине найдены древнейшие в мире ударные музыкальные инструменты, цветные росписи по кости, женские статуэтки, украшения из бивня мамонта. В Мезине богатейший краеведческий музей, где представлены сотни интереснейших находок археологов. Создатель музея – замечательный человек Василий Елисеевич Куриленко, историк и художник. Уже одно то, что он написал для своего музея портреты всех земляков, павших на войне, можно считать подвигом. Есть в музее и мемориальная комната Максима Иваницкого. С удивлением я увидел на стене большое фото тети Веры и свою собственную фотографию. Оказывается, Василий Елисеевич решил проследить судьбу потомков и родственников Максима и преуспел в этом. Тетю Веру Василий Елисеевич чтит. После ухода на пенсию она занялась сбором материалов о Н. И. Кибальчиче и Максиме Иваницком, кое-что публиковала, хотела написать книгу, но не успела. Мы с двоюродной сестрой передали в дар музею часть собранных ею материалов. К сожалению, моя встреча с Василием Елисеевичем была очень короткой. Договорились, что через год-два я приеду в Мезин снова. А через два года с небольшим я поехал в Киев, чтобы схоронить своего друга Валентина Крынина. Я стоял у его гроба в киевском крематории рядом с людьми, которые долгие годы были моими товарищами и соратниками. Мы служили одной Родине, одному делу. Теперь они стали в одночасье иностранцами. Украина только что объявила о своем суверенитете. И вдруг, когда гроб уже поплыл в черную пропасть, военный оркестр под залпы салюта грянул Гимн Советского Союза. Такова была последняя воля покойного. Офицеры взяли под козырек. Меня душили слезы. Я подумал, что слышу эту гордую и величавую мелодию последний раз в жизни. Шел декабрь 1991 года.

А годом раньше меня проводили на пенсию. Я получил от коллег великолепный адрес в кожаной папке. Адрес, который вручается пенсионеру, – это что-то вроде черной метки. Помните «Остров сокровищ» Стивенсона? Я считаю своим долгом процитировать этот документ, исполненный глубочайшей тривиальности. Вы должны его прочесть, ибо каждый из вас когда-нибудь такой получит. Итак, цитирую: «Провожая Вас на заслуженный отдых, руководство, партийное бюро и весь коллектив сотрудников подразделения выражает Вам искреннюю благодарность и признательность за безупречную долголетнюю службу в органах государственной безопасности СССР. Мы знаем Вас как принципиального коммуниста, опытного специалиста своего дела, инициативного работника, отзывчивого и скромного товарища. Находясь на различных ответственных участках работы по обеспечению безопасности нашей Родины. Вы с честью справлялись с возложенными на Вас обязанностями. Ваше трудолюбие, высокая общественная активность, деловитость, забота о воспитании молодежи, наряду с большим личным обаянием, человечностью и чуткостью, снискали Вам признание и уважение всего коллектива. Желаем Вам крепкого здоровья, благополучия, личного счастья! Просим передать самые наилучшие пожелания Вашей семье и близким».

Вместе с этим адресом коллеги вручили мне прощальный подарок – большую немецкую дорожную сумку. Недолго думая, я взял ее и отправился в Ростов, чтобы разыскать старых друзей, вспомнить вместе с ними студенческую юность и помянуть тех, кого уже нет. Ехал сухумским поездом. Вагон был грязен, раздолбан и беспризорен, как вся наша держава. Пьяный в дым проводник за всю дорогу носа не высунул из своей конуры. Чаю не было. Да и простой воды не было тоже. В Харькове в один из тамбуров запихали живого козла, который производил страшную вонь и другие неудобства при пользовании туалетом.

Я нашел в Ростове того, кого искал. Левушка Барданов, друг-приятель по общежитию и совместной работе в стенной печати, в прошлом ответственный секретарь областной молодежной газеты, был уже на пенсии. Он жил бобылем в однокомнатной квартире, писал хорошие стихи, которых не печатали, и рисовал не очень хорошие картины, пользовавшиеся спросом. Я был в Ростове четыре дня. Кажется, мы много пили в те дни. Но памятные места посетить успели. Общежитие, маленькое и старое, еще стояло на своем месте среди высотных башен, а вот Магнитогорский переулок, где я прожил четыре года и где в кинотехникуме училась великая колдунья Джуна, пропал начисто. Мы спросили у женщины лет тридцати, куда девался наш родной переулок. Она пожала плечами и ответила, что тут было так всегда. Я закручинился и почувствовал себя совершенно старым и лишним в этом мире. Потом мы пошли в университет. Постояли в вестибюле у книжного киоска, а дальше нас не пустили. Мимо неслись на верхние этажи бородатые акселераты и очень рослые, модно одетые девицы, которые знали толк в духах, кремах, румянах и помадах. Мы и наши девушки были мельче, тусклее. А до того, что было в нас, теперь никому нет дела. Когда вернулись в квартиру Льва, ему позвонили какая-то армянка и сказала, что хочет приобрести его копию известной картины Левитана, выставленную в одной из городских витрин.

– Только мальчика нарисуй под березкой, – просила она.

– Какого мальчика? – удивился Лев.

– Моего сына.

– Хорошо, нарисую, – печально согласился мой друг и потянулся за бутылкой.

На прощанье Левушка подарил мне один из своих натюрмортов. Вернувшись в Москву, я повесил его на кухне. Он полдня у меня перед глазами. Под Левушкиной картиной я и написал эту книгу.

Постой, скажет читатель, ты пытаешься увильнуть от ответа на один очень важный вопрос: что ты думаешь о нынешнем режиме и о наших последних правителях? О моих политических убеждениях я уже писал выше. А правители… Горбачев мне глубоко отвратителен. Что-то склизкое, холодное. Вроде моллюска. Говорят, Горбачеву можно все простить за то, что он, де, отпустил нас на волю. А кому нужна свобода ценой нового рабства, нищеты, всесветного позора, унижения, предательства и духовной опустошенности? Когда были выборы в Верховный Совет СССР, голосовал за Ельцина только потому, что Горбачев мне обрыдл. Но на выборах президента России я уже за Ельцина голосовать не стал. И вот почему. В своей автобиографической книжке Ельцин пишет о том, что в юности любил путешествовать по России на крышах вагонов вместе с уголовниками. Однажды он проиграл уркам в карты последние трусы и даже жизнь. Скажите, в какой еще другой стране в президенты выберут человека с психологией босяка? Только в России такое возможно. Босяк сегодня проигрывает трусы, завтра жизнь, свою или чужую, послезавтра – Отечество, потому что для него и жизнь, и Отечество стоят не дороже грязных трусов. Именно это и произошло в случае с Ельциным. Мог ли Ельцин предотвратить развал Союза и спасти все то доброе, что в нем было? Да, мог, если бы действовал в согласии с Горбачевым. Но для парня из-под комбайна и для парня с вагонной крыши Союз был до фонаря. Для них главным было покрепче нагадить друг другу и захватить верховенство в гигантской воровской малине, каковой стал Союз в ходе перестройки. Вина этих людей перед Отечеством не поддается оценке.

Правителей лучше всего характеризуют анекдоты, которые рассказывает о них народ. Вот, к примеру, анекдот сталинских времен:

Летят на воздушном шаре американец, русский и англичанин. Шар начинает падать. Выброшен весь балласт, но падение продолжается. Надо кому-то прыгать. Потянули жребий. Покинуть кабину первым выпало англичанину. Тот воскликнул: «Боже, храни королеву!» и кувыркнулся вниз. Шар все падает. Снова потянули жребий. Теперь пришла очередь прыгать русскому. Русский крикнул: «За Родину, за Сталина!» и выбросил американца, после чего благополучно добрался до земли.

Анекдот времен Хрущева:

Как расшифровать аббревиатуру совнархоз (СНХ)? А вот так: стране нужен хозяин. Наоборот: Хозяин нашелся сам. Опять сначала: самый настоящий хам. Наоборот: Хрущев Никита Сергеевич.

Анекдот времен Брежнева:

Едут в поезде Ленин, Сталин, Хрущев и Брежнев. Вдруг поезд остановился. Оказывается, кто-то разобрал впереди путь. Ленин вышел из вагона и обратился к рабочим с пламенной речью. Дорога была мигом восстановлена. Едут дальше. Снова остановка по той же причине. Вышел Сталин и велел расстрелять начальника станции. Через полчаса поезд тронулся. На следующей вынужденной остановке вышел Никита. Он велел разобрать рельсы сзади поезда и уложить их впереди. Поехали, но в конце концов снова встали. Брежнев никуда не пошел. Он предложил: «А давайте будем раскачивать вагон и думать, что мы едем».

О наших последних правителях народ не рассказывает анекдотов. То ли потому, что они не личности, то ли потому, что они отучили людей смеяться.

Большевики потерпели поражение, в частности, потому, что силой хотели навязать России свою модель счастья. По той же причине потерпят поражение либералы, которые желают, действуя большевистскими методами, осчастливить Россию своей, воровской моделью процветания.

14. Пребывание за границей.

15. Участие в центральных, республиканских, краевых, областных, окружных, районных партийных, советских и других выборных органах: В работе выборных органов не участвовал.

К сказанному могу добавить, что однажды меня избрали членом комитета комсомола Чечено-Ингушского пединститута и назначили ответственным за стенную печать. Но это было только один раз. Секретарем первичной парторганизации избирался неоднократно. Однажды даже стал заместителем секретаря партбюро отдела. Это был пик моей партийной карьеры.

16. Какие имеете правительственные награды.

Девять медалей СССР, один орден и три медали ГДР.

Как видите, я отнюдь не герой. Чтобы получить в разведке орден, надо либо совершить что-нибудь экстраординарное, либо быть большим начальником. Добавлю к этому, что заработать орден на уборке свеклы гораздо легче, чем в разведке.

Практика показывает, что при проводах в последний путь для такого количества наград следует закупать две красные подушечки.

17. Имеете ли партвзыскания? Партвзысканий не имею.

18. Отношение к воинской обязанности и воинское звание: военнообязанный, полковник в запасе

Если мне удастся дожить до 60 лет, то я стану невоеннообязанным и полковником в отставке. Мое личное дело направят из мобилизационного отдела разведки в один из сибирских архивов, кажется, в Омск. Через двадцать лет после моей смерти дело будет уничтожено, и от меня останется только небольшой минимум данных в электронной памяти ЭВМ на каком-то из магнитных дисков, хранящихся в службе внешней разведки России. Но все это произойдет уже в XXI веке.

19. Семейное положение в момент заполнения личного листка.

Я живу вдвоем с женой. Оба мы пенсионеры. Живем дружно. Ссоримся редко. Жена – первый мой читатель. Иногда она печатает то, что я сочиняю. Дочь с зятем живут отдельно. Они работают в каких-то коммерческих структурах. Где точно, не знаю. Внучка живет с ними, но в гостях у нас бывает часто и подолгу. Эта очаровательная белокурая бестия с серыми глазами семи с половиной лет от роду имеет богатую родословную. Ее прямой предок по отцу – имперский рыцарь барон фон Штайн, премьер-министр Пруссии в начале XIX века. Он отменил в этой стране крепостное право. Его имя известно каждому немцу. Барону пришлось бежать от Наполеона в Россию. Кое-кто из его потомков тут и остался. Прапрадед внучки Владимир Штейн сопровождал в тобольскую ссылку последнего русского царя, за что и был впоследствии расстрелян большевиками. Его сын и прадед моей внучки Николай Штейн забыл о своем баронстве и стал знаменитым спортсменом, чемпионом Советского Союза по боксу. Он погиб в 1941 году под Москвой, защищая Россию.

Внучка моя по национальности, конечно, русская. Она пока ничего о своих предках не знает, но очень любит смотреть, как я пишу. Когда я что-нибудь зачеркиваю или переписываю заново, Сашенька всплескивает ручонками и жалостливо говорит: «Дедушка, я так хочу, чтобы ты писал без ошибок!»

Эту книгу, независимо от того, будет она опубликована или нет, написал для Сашеньки и ее сверстников. Внуки должны знать о нас все, уметь понимать и прощать наши прегрешения. Да разве только одни грехи были в нашей жизни? Внуки обязаны рассказать о нас и о себе своим внукам. Рассказать правду. На правде должен стоять человеческий род.

20. Домашний адрес ______________________

«18» февраля 1993 года

Личная подпись______________

Р. S. Осталось наклеить фотокарточку. Я не стыжусь своего сегодняшнего лица, но работа в разведке приучила меня с осторожностью относиться к собственным изображениям. Поэтому наклею старое фото. Оно сделано в тот день, когда меня приняли в разведку.

Дарю написанное на добрую память потомкам. Хочу напомнить им, что и в наше время трава была зеленая, небо голубое, солнце жаркое, ветер прохладный, цветы благоуханные. Хотелось жить, любить и быть любимым. Не поминайте нас лихом, друзья. Помните: мы думали о вас и желали вам добра. И знайте, что благоденствие на Земле наступит только тогда, когда отпадет надобность в людях моей профессии. Счастья вам, внуки наших внуков!

Книга третья

Шпионские истории

Лет сорок тому назад, когда я после окончания романо-германского отделения Ростовского университета преподавал немецкий язык и западную литературу в пединституте города Грозного, на меня положили глаз сразу две спецслужбы: ГРУ и КГБ. Очевидно, и тем и другим понадобился физически здоровый парень с нордической внешностью, владеющий немецким языком. В таких кадровых спорах обычно одерживал верх КГБ. Однако служить в Чечено-Ингушской контрразведке мне пришлось недолго. Не прошло и двух лет с момента моего зачисления в органы, как меня пригласили на смотрины в Москву, а через пару месяцев я был направлен за границу уже по линии разведки. В разведке прослужил ровно четверть века, из них шестнадцать лет за рубежом.

После ухода на пенсию пошел по пути, проторенному миллионами пенсионеров: занялся воспитанием внучки и наведением порядка на дачном участке. Однажды холодным осенним вечером, сидя у русской печи с валенком в одной руке и шилом, вмонтированным в перочинный нож, в другой, я вдруг вспомнил, что с этим самым ножом связана одна любопытная история. А не написать ли рассказ о нем? Задумано – сделано! К моему удивлению, рассказ вскоре был опубликован одним из московских журналов. Где-то после полутора десятков рассказов и двух повестей, когда мне уже стали платить приличные гонорары, жена сказала:

– Зря ты пошел в разведку. Наверное, из тебя вышел бы неплохой писатель.

– Не зря, – возразил я. – Если бы я не пошел в разведку, мне было бы не о чем писать.

Думаю, что я был прав. Контрразведка и разведка дали мне неисчерпаемый материал для моих литературных экзерсисов на всю оставшуюся жизнь.

В моих рассказах – жестокая правда оперативной работы, которую надо делать чистыми руками. Из соображений конспирации я заменил клички агентов, установочные данные фигурантов, сместил временные и пространственные рамки событий. Все остальное – правда. Правдив даже рассказ «Начало», хотя героем его я шутки ради сделал никогда не существовавшего Джеймса Бонда.

Я попросил бы читателя быть снисходительным к моим героям, которым по роду их деятельности приходится поступать порой жестоко, порой цинично. Помните слова Высоцкого: «Грубая наша работа позволит вам встретить восход»? Не забывайте, что разведчик переступает не только через противника, но часто и через самого себя. И делает он это не корысти ради, а с мыслью о благе Отечества.

Начало

Билл Саймонс не считал себя неудачником. На скользком и ухабистом пути оперативного сотрудника разведки фортуна не раз осеняла его своим крылом. Случались, правда, и провалы. Последний выплеснулся на первые полосы газет вместе с фотографией Билла, запечатленного в момент проведения тайниковой операции.

Провалившихся разведчиков в зависимости от наличия или отсутствия у них влиятельных связей либо выдвигают в начальники, либо задвигают на преподавательскую работу. У Билла связей не было. Он сделал себя сам, и потому его без промедлений и колебаний слили в одну из спецшкол ведомства, которому в обозримом будущем предстояло стать самой могущественной разведывательной службой мира. Шел 1947 год – год основания ЦРУ.

Билл легко вписался в новый коллектив и, засучив рукава, принялся за работу, поскольку справедливо полагал, что карьеру можно сделать на любом месте. К своим воспитанникам он относился с тихим презрением, хотя все они казались ребятами толковыми и суетливыми. Ему было наплевать на то, что каждый из них, прежде чем попасть в спецшколу, прошел сквозь сотни тестов, придуманных яйцеголовыми психологами, никогда не работавшими в разведке. Он знал, что разведчика нельзя воспитать в спецшколе, как нельзя воспитать в ней поэта. Разведчиком и поэтом надо родиться. Это от Бога, а быть может, от Дьявола. Я вам покажу, супермены паршивые, чего стоит любой из вас, думал он, дайте только срок.

Тест, предложенный Биллом, был прост и гениален. Руководство после некоторых колебаний разрешило ему провести эксперимент.

Однажды после завтрака Билл усадил два десятка своих питомцев в автобус, предварительно отобрав у них все документы и деньги, загадочно улыбнулся и велел водителю ехать на запад.

– Куда именно? – поинтересовался шофер.

– Все равно, – ответил Билл.

Ехали долго. Останавливались дважды: для обеда и ужина. Говорили о чем угодно, но только не о предстоящем деле. В разведке так принято. Начальство само знает, когда открыть исполнителям тайну предстоящей операции и поставить задачу. Поздней ночью остановились на окраине маленького сонного городка. В салоне автобуса вспыхнул свет. Билл обвел лица курсантов испытывающим взглядом и сказал:

– Вот что, ребята, сейчас вы покинете автобус и разойдетесь в разные стороны. Через неделю каждый должен вернуться в учебный центр, имея при себе не менее пятисот долларов и документ, удостоверяющий личность. Разрешается все. Не разрешается одно: преступать закон. Пользоваться моим телефоном можно в крайнем случае. Гуд бай, ребята! На вас смотрит Америка. Вылезайте-ка на дорогу и да поможет вам Господь!

Ошарашенные курсанты молча покинули автобус, который тут же развернулся и уехал.

Прошла неделя. К концу установленного срока в шпионскую alma mater вернулись семнадцать изрядно исхудавших и пообносившихся подопытных суперменов. Двоих пришлось вызволять из полиции, а один так и вовсе не явился. Это был курсант под номером 007. Его Билл считал самым неспособным и питал к нему хорошо скрываемую антипатию. Никто не принес пятиста долларов, а кое-какие легализационные документы добыли немногие.

Читая отчеты своих учеников, Билл ругался и плевался. Сукины дети! Они думали не о том, как подойти к интересному объекту, как создать предпосылки для внедрения в нужные круги. Все их помыслы были направлены только на то, как набить брюхо. А где выдумка, где изобретательность, полет фантазии, вдохновение наконец?! Один добыл деньги посредством таскания тюков, ящиков и картонных коробов с товарами на пристанях и в супермаркетах. Жалкий пошляк! Другой торговал рецептами эликсиров от импотенции и бесплодия. Мошенник! Жаль, что тебя не упекли в каталажку! Третий принял участие в состязании любителей свиных бифштексов и одержал победу, слопав шестнадцать кусков жареного мяса, о чем получил соответствующее свидетельство – пустую бумажку с изображением поросячей хари. Конечно, голод не тетка, но почему голодный так стремительно опускается до уровня скотины, отшвыривая интеллект в сторону, как ненужный хлам? Четвертый всю неделю вкалывал при кухне Армии спасения. Был сыт и заработал на билет до места дислокации учебного центра, для чего же ты, полудурок, оканчивал Колумбийский университет? Пятый читал лекции о том, как одержать верх в борьбе за существование и добиться успеха у противоположного пола. Вступил в Клуб друзей белой хризантемы. Приложил к отчету членский билет Клуба. Неплохо для начала, но документ без фотографии – не документ.

– Седьмой вернулся! – доложил по телефону сержант с проходной.

– Выгребся-таки, кретин! – раздраженно бросил Билл, швыряя трубку и не зная, радоваться ему или печалиться.

Этот парень, на чьем лице дебильство удивительным образом уживалось с хитростью и наглостью, ему определенно не нравился.

Он подошел к окну и оторопел от изумления. Длинный пепельный «Линкольн», тихо шурша шинами, вкатился во двор и замер в десяти метрах от Билла. Из машины вышел Седьмой. На нем был отличный костюм, белоснежная сорочка и галстук-бабочка. Он выглядел, как истинный джентльмен. Лениво потянувшись, зевнув и сделав несколько упражнений для разгона крови, курсант направился на доклад к шефу. Поздоровавшись, выложил на стол пачку зеленых банкнот и водительские права, которые в Штатах вполне заменяют паспорт.

– Где ты все это взял? – спросил Билл, успевший опустить на лицо маску холода и спокойствия.

– Я трахался с богатыми старухами, сэр, – ответил Седьмой без малейшего смущения.

– Так… Рассказывай все по порядку.

– Мне очень хотелось есть. Меня прямо-таки шатало от голода. Я прошел много миль, но так и не смог добыть какой-либо пищи. И тут на пути моем возник храм и я подумал, что это Господь дает мне последний шанс. Я вошел в церковь и, опустившись на колени перед распятием, принялся усердно молиться, прося Господа о хлебе насущном. Однако чувство голода отвлекало меня от молитвы. Я поднял голову и увидел рядом пожилую женщину в черном. Она молилась истово, страстно. Так молятся только великие грешницы, сэр. Она почувствовала, что на нее смотрят и подняла голову. Мы встретились взглядами, и я сразу понял, что ей надо. Из церкви мы вышли вместе. Она хорошо кормила меня, а через двое суток отпустила, сунув мне в карман триста долларов. И я пошел от храма к храму, безошибочно находя среди молящихся своих клиенток.

Билла охватило чувство гадливости, и он вспомнил знаменитый постулат о том, что разведка – это грязная работа, которую надо делать чистыми руками.

– Кто подарил тебе машину?

– Вдова сенатора Кольриджа, сэр. И права тоже она достала. Это очень добрая женщина, сэр, хотя в постели сущий зверь! Она обещала положить в банк кругленькую сумму на мое имя, если я буду навещать ее дважды в неделю. Вы мне позволите это, сэр?

– Не позволю. Деньги сдай в кассу. «Линкольн» будем использовать в оперативных целях.

Седьмой вздохнул.

– Почему ты так осунулся? Тебя ведь хорошо кормили.

– Это тяжелая работа, сэр. Бабульки не хотели отдавать своих денег зазря.

– А сколько лет вдове сенатора?

– Лет сорок пять – сорок семь.

– Какая же она старуха, болван!

– Но мне-то она – в матери.

Билл скорчил брезгливо гримасу и покачал головой.

– Если отвлечься от этической стороны вопроса, то ты обошел всех на два корпуса, бездельник. Получишь благодарность и денежный приз. Иди отсыпайся. Отчет напишешь после…

Билл рассказал о приключениях Седьмого мистеру Филби, советнику из СИСа. Тот смеялся от души и пожелал своими глазами увидеть будущего супершпиона.

– Чересчур атлетичен, бросок, но по личным качествам почти готовый нелегал, – подытожил Филби свои впечатления от знакомства с Седьмым. – Ничего, что у него левое ухо больше правого. Такая особая примета маскируется прической. Странное выражение лица у этого субъекта – симбиоз тупости с прохиндейством. Люди с такими лицами частенько выбиваются в президенты, премьеры или диктаторы. Непонятно, зачем его понесло в разведку. С вашего позволения, мистер Саймонс, я расскажу о его похождениях моему лондонскому приятелю, который после выхода в отставку намерен заняться сочинением детективов…

Оперативная биография Седьмого сложилась удачно. Везде, где бы он ни появлялся, его уже ждали. Противник то и дело подставлял ему свою агентуру, напичканную дезинформацией, поэтому он никогда не проваливался. У начальства Седьмой числился в маяках. Сейчас он на пенсии и заканчивает мемуары. Что же касается его литературного и киношного двойника, то тому повезло куда больше! Молодой и здоровый, он до сих пор бодро шагает по полотняным Бродвеям киноэкранов, разбивая табуретки о головы чекистов и лишая невинности юных и очаровательных агентесс КГБ. Его оперативную кличку, короткую и звонкую, как выстрел, знает весь мир. Мы, русские, пока не смогли никого противопоставить ему. Штирлиц не в счет. Это герой совсем иного плана. Он – разведчик-мудрец, разведчик-философ. Думай, соображай, размышляй, дерзай, сотрудник российских спецслужб, если природа одарила тебя легким и быстрым пером. Слово за тобой!

Грезы любви

Это было так давно, что, может быть, этого вовсе никогда и не было.

Стояло ясное майское утро. Атташе советского посольства в Италии, он же оперуполномоченный римской резидентуры КГБ Коля Лиходеев, битый час шлялся по Палатинскому холму, делая вид, что ему жутко интересны развалины дворца Флавиев и облупившиеся фрески на стенах дома божественной Ливии, супруги императора Октавиана. Навеки застывшее безбрежное каменное море стилей и эпох простиралось перед ним. У ног его лежал античный Форум, утыканный останками колонн, триумфальных арок, базилик и храмов. Рядом темнела мрачноватая громадина Колизея. Левее, поодаль, сиял вознесенный на стопятидесятиметровую высоту золотой крест, венчающий гигантский купол собора Святого Петра.

Коле не было дела до всего этого великолепия. Он нервно прохаживался взад-вперед, сжимая в потных руках опознавательный знак – пухлую «Стампу» за тринадцатое число, и вожделенно ждал агента, который явно не спешил выходить на встречу, а это была первая Колина встреча в условиях заграницы. Уж эти мне итальянцы! Они столь же непунктуальны и необязательны, как русские.

Почему молодому и неопытному оперу поручили проведение встречи с ценнейшим источником, который к тому же в течение долгого времени находился вне связи? Это была очередная выдумка резака, любившего алогизмы со скрытым глубинным смыслом. Расчет генерала как раз и базировался на Колиной оперативной девственности, незасвеченности. Контрразведка противника пока не принимала его всерьез и не ходила за ним стаей, подобно голодным волкам, плетущимся за медведем-шатуном в ожидании проявлений глупости или слабости с его стороны. Встреча эта не таила в себе ничего опасного. Надо было всего лишь оговорить с агентом новые условия связи и ничего более. Опытные сотрудники резидентуры, держась в отдалении, с двух точек вели наблюдение за местом встречи, готовые в любой момент прийти на помощь. Коли видел ребят краешком глаза, и их присутствие помогало ему не впасть в панику.

Ага, наконец-то! Он сразу узнал агента по фото, имевшемуся в резидентуре: пожилой, совершенно содой человек с густыми черными бровями и лицом, изборожденным глубокими морщинами. Поблескивал значок с изображением Гарибальди на лацкане пиджака. Все было как надо. Старик остановился, ожидая, когда к нему подойдут, и Коля подошел.

– Простите меня, сеньор, – сказал он. – Я иностранец. Мне все интересно в Риме. Не могли бы вы показать место, где находился Золотой дворец Нерона?

Старик смотрел на него, улыбаясь.

– Это было колоссальное сооружение, сеньор…

– Никколо.

– Это было колоссальное сооружение, сеньор Никколо. Оно занимало все пространство между Палатином и Эсквилином. От него сохранилось только северное крыло. Теперь там музей.

Пароль и отзыв были сказаны, но старику явно хотелось поболтать, и он принялся увлеченно рассказывать:

– Вестибюль дворца был такой, что в нем поместилась статуя императора высотою в тридцать пять метров. В остальных покоях все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями и перламутровыми раковинами; в обеденных залах потолки были штучные, с поворотными плитами, чтобы рассыпать цветы, с отверстиями, чтобы рассеивать ароматы; в купальнях текли соленые и серные воды. Так говорит великий историк древнего Рима Светоний… Видите эту мраморную плиту, сеньор Никколо? Под нее я еще вчера вечером положил сверток. Возьмите его после моего ухода – не пожалеете… Когда дворец был закончен, Нерон заметил, что теперь он, наконец, будет жить по-человечески.

Коле стало легко и весело. Ему захотелось продолжить беседу, хотя это было вовсе не обязательно.

– А откуда Нерон любовался пожаром?

– С Меценатовой башни. Он поджег город совершенно открыто. Консулы ловили у себя в домах его слуг с паклей и факелами, но не решались их трогать. Целую неделю свирепствовала страшная огненная стихия, а народ искал убежища в каменных склепах. Кроме бесчисленных жилых построек, горели дома великих полководцев, украшенные военными трофеями, горели древние храмы, горело все достойное и памятное, что сохранилось от старых времен, а император, наслаждаясь великолепным зрелищем, пел в театральном одеянии «Крушение Трои».

– Однако он был способен на поступок, – пробормотал Коля, и агент, уловив в его голосе нотки восхищения, осекся и с изумлением взглянул на него.

Но Коля уже взял себя в руки и принялся объяснять старику новую систему связи.

Когда агент ушел, Коля еще полчаса гулял среди исторических развалин, никак не решаясь залезть под плиту. Ему категорически запретили принимать что-либо от источника, в чьей оперативной биографии было немало сомнительных моментов, подлежавших проверке. Возможна провокация, думал он, а если нет, тогда… Коля стремительно направился к плите, на глазах удивленных прохожих опустился на колени, извлек из-под плиты небольшой целлофановый пакет, сунул его в карман и почти бегом спустился к Виа Кавур, где его ждала машина. Никто не предпринял попыток задержать его.

– Идиот! – ласково сказал ему резидент, когда Коля доложил о результатах встречи. – Ты мог всех подвести под монастырь. Всех нас и страну нашу! Слава Богу, что все обошлось. Пошел вон! Получишь взыскание.

Генерал развернул сверток и ахнул. Он держал в руках информацию, которой не было цены. Далеко не каждому разведчику удается получить такую за тридцать лет безупречной службы. Генерал сам написал победную реляцию в Центр и сам отнес ее шифровальщику. Затем отыскал в кулуарах посольства Колю Лиходеева и, хлопнув его по плечу, прорычал:

– Ты схватил Бога за яйца, парень! Крути дырку!

– Я вас не понимаю, – пролепетал Коля, ошалело глядя на шефа.

– А чего тут понимать? Восстановил связь с ценным источником и сразу же получил ценнейшую информацию… А вообще так больше никогда не делай. Один раз пронесет, другой, а в третий – подзалетишь!

Резидента потянуло на лирику.

– Ты плохо знаешь Рим, – продолжал он. – Даю тебе три дня отпуска. Употреби их на знакомство с городом. Ты помнишь, где Гоголь написал «Мертвые души»?

– Думаю, что в Москве.

– Ну и дурак. Тут он их написал, тут, в Риме, в доме № 126 по Виа Феличе, на Счастливой, значит, улице, возле площади Испании. Улица теперь называется Виа Систина, а прочее – как при Гоголе. Пойди посмотри, что есть стиль барокко, посиди у фонтана «Лодочка», проникнись….Но это завтра. А сейчас готовься к приему. Между прочим, Сильвия Бернари будет. Тебе как культурному атташе не мешало бы с ней познакомиться. Действуй, сынок! Сегодня твой день!

Коля, не чуя под собою ног, поплелся на свое рабочее место, достал из недр сейфа бутылку коньяка, шарахнул граммов сто пятьдесят, закусил конфеткой, сел и погрузился в сладостные воспоминания. Сильвия Бернари! Он еще студентом увидел ее в «Грезах любви» и понял, что никакая другая женщина ему не нужна. В свои двадцать пять лет он не помышлял о женитьбе, хотя девки висли на нем, как репьи на собаке. Знаменитая звезда экрана снилась ему по ночам, мешала работать днем, улыбаясь со стены своей знаменитой невинно-порочной улыбкой, будоража воображение, волнуя кровь… Коля выпил еще и отправился домой переодеваться к приему.

Явившись вечером в Большой зал посольства, он сразу увидел Сильвию. Она стояла у открытого окна и о чем-то беседовала с женой посла. На ней было очень открытое вечернее платье. Тугой корсет сделал совершенно осиной и без того тонкую талию, приподнял и без того высокий бюст. Тяжелые волосы, уложенные короной, оттягивали назад прелестную гордую головку на лебединой шее. Бриллиантовое колье переливалось волшебным сиянием на мраморной груди. У Коли аж дух захватило, когда первый секретарь посольства, представив его звезде, покинул их. Он принялся лопотать какую-то чушь о необходимости дальнейшего укрепления культурных связей между Советским Союзом и Италией, но мысли его были совсем о другом. Господи, спаси и помилуй, думал он, неужели эта принцесса когда-то была портовой шлюхой? Но ведь была же! От того периода ее жизни осталось только одно: низкий хрипловатый прокуренный голос.

– Сколько ты стоишь, Сильвия? – брякнул он вдруг ни с того ни с сего и сам ужаснулся своей наглости.

Но сегодня был его день. Актриса не плюнула ему в лицо и не ударила его, а, продолжая спокойно улыбаться одними кончиками губ, окинула юного атташе оценивающим взглядом прекрасных черных глаз, светившихся влажным блеском. А почему бы и нет? Высок, строен, красив. Голубоглазый шатен. Таких не каждый день встретишь в Италии, где мужчины от злоупотребления пивом и спагетти рано толстеют.

– Я стою миллион, – ответила она просто.

Миллион лир – это не так уж много. По тем временам – одна тысяча долларов. Сильвия Бернари, пребывавшая тогда в расцвете красоты и в зените славы, стоила гораздо больше. У ног актрисы валялись президенты, кардиналы, знаменитые гангстеры, арабские эмиры и африканские царьки, которые по одному мановению ее ручки, затянутой в тонкую душистую перчатку, готовы были осыпать кинодиву золотом, и они с восторгом делали это. Подлинная рыночная цена ее была в то время миллионов пятьдесят, однако Сильвия не стала пугать Колю астрономической цифрой, поскольку он ей понравился. Сказать же, что она не стоит ничего, ей не позволяла прежняя профессия.

На Колину беду он накануне был назначен казначеем резидентуры и в его служебном сейфе лежало несколько миллионов лир, поэтому он спросил уже совершенно уверенным тоном:

– Когда и где?

– Через час у моей машины. На парковке слева. Светлый «Шевроле».

В машине она болтала с ним, как со старым приятелем.

– Я живу на Виа дель Корсо. Это в двух шагах от фонтана Треви. Ты уже бросил в фонтан монетку, Никколо?

– Еще не бросил.

– Надо бросить. Не бросишь – потеряешь Рим.

Что ему было до Рима? Закончился его день, наступила его ночь, и в эту ночь он чувствовал себя Нероном, спалившим Вечный город, а она была его покорной рабыней, сгоревшей в огне великого пожара любви.

Утром Сильвия приготовила ему душистый кофе и, когда он допил чашку, положила перед ним пачку ассигнаций.

– Возьми свои деньги, дурачок. Разве ты не видишь, как я богата? Мне было хорошо с тобой. Возьми деньги. У тебя могут быть неприятности по службе.

– Я могу иногда навещать тебя, Сильвия?

– А вот это ни к чему. Ни одного мужчину я не любила более одной ночи. Любовь не должна становиться повседневностью, дорогой Никколо.

– Но Сильвия!

– Чао, бамбино, сорри! – пропела она и, послав ему воздушный поцелуй, исчезла в глубине роскошных покоев.

Коля взял деньги и вышел на улицу. Он отдал миллион владельцу цветочной лавки у фонтана Треви и велел ему каждый день отвозить корзину белых роз на виллу сеньорины Бернари.

– Конечно, сеньор, – ответил лавочник, – но этого хватит ненадолго.

– На сколько хватит, на столько и хватит! – отрезал Коля и отправился в посольство муниципальным транспортом. Карманы его были пусты. У него не осталось монетки, которую надлежало бросить в фонтан, известный всему свету по фильму «Дольче вита». Бросить, чтобы не потерять Рим.

В посольстве Коля написал короткий рапорт о случившемся на имя шефа, а через три часа он уже летел в Москву в сопровождении двух сотрудников резидентуры. В аэропорту незнакомые ребята с Лубянки защелкнули на Колиных запястьях наручники и отвезли его в следственный изолятор «Лефортово», а еще через неделю, после трибунала, он уже валил лес где-то в окрестностях Нижнего Тагила…

Начальник разведки, досадливо морщась, говорил кадровику:

– Придется докладывать в ЦК. А не доложу я, доложит Громыко. Как же он, сукин сын, отважился на такое?

– Не иначе как гормоны шибанули в башку, Александр Михайлович, – ответствовал кадровик.

– Подготовь распоряжение мне на подпись, чтоб неженатиков больше в загранку не направляли…

Был когда-то на Урале исправительно-трудовой лагерь, в котором отбывали наказание сотрудники правоохранительных органов, совершившие уголовные преступления. Народ там сидел тихий, послушный, по-своему интересный. Колю в том лагере приняли как родного сына. Охрана и зеки его баловали, а узнав Колину историю, так и вовсе полюбили и зауважали. Лагерный повар по кличке Цицерон – прокурор, мотавший чудовищный срок за взятки, норовил подбросить в Колин котелок кусок получше, и никто не завидовал бывшему атташе черной гадючьей завистью. Нехай ест, говорили зеки, его ж любила сама Сильвия Бернари!

Обязательство

В апреле 1945 года старший лейтенант госбезопасности Копылов выехал из Москвы в Краснодар с ответственным заданием, которое было не столько сложным, сколько щепетильным. И хотя щепетильность отнюдь не являлась фамильной чертой рода Копыловых, молодого офицера это нимало не беспокоило.

За окном вагона плыл безотрадный пейзаж. Страна была разорена войной в прах. Повсюду громоздились груды битого кирпича и бесформенные глыбы бетона, из-под которых торчали искореженные металлические балки и обгоревшие деревянные стропила. В развалинах копошились люди – наши и пленные немцы. Они что-то тащили, копали, чинили. Работали споро. Наши вдохновлялись привычным энтузиазмом, немцы знали, что не видать им фатерланда, как своих ушей, пока они не восстановят разрушенного. Одно вселяло в душу радость: Красная армия, словно мстя за горечь поражений сорок первого и сорок второго, неудержимой лавиной катилась по Европе, ломая и кроша тысячелетний рейх десятками тысяч гусениц, миллионами бомб и снарядов. Одна за другой падали перед ней древние и блистательные столицы. Одни отчаянно сопротивлялись, другие осыпали русских цветами. Бои шли уже в Берлине. «Так их, так их, сукиных детей!» – с удовлетворением повторял Копылов, слушая сводки Совинформбюро. Он успел послужить в Смерше, был ранен и чувствовал себя на все сто процентов причастным к приближающейся победе.

Московское начальство разъяснило ему, что после окончательного разгрома Германии война будет продолжена иными средствами и к новой, тайной войне надо готовиться уже сегодня. Эта установка и лежала в основе задания, которое получил Копылов.

Начальнику Краснодарского управления Народного комиссариата госбезопасности он сказал, что начнет, пожалуй, с армавирского лагеря, потому что именно там находится антифашистская школа, известная всем немцам, поднявшим руки на южных фронтах. Начальник кивнул и выделил ему симпатичную переводчицу и машину с водителем.

Маленький Армавир был разбит не лучше Орла или Курска. В руины были обращены вокзал, гостиница и жилые дома против него, главная улица, носившая имя Кирова, прилегающая к ней площадь и соседние переулки. Тут тоже повсюду работали пленные.

К началу мая Копылов с помощью местных чекистов отобрал три десятка дел на приглянувшихся ему немцев. Преимущественно это была внутрилагерная агентура, имевшая опыт сотрудничества с нашей контрразведкой и учившаяся в антифашуле.

3 мая Копылов явился на службу в отличном настроении, несмотря на то, что накануне крепко отметил в компании смершевцев взятие Берлина. Подмигнув переводчице Вале, достал из сейфа кипу папок, швырнул их на стол и сказал:

– Ну что ж, приступим!

– С кого начнем? – весело спросила Валя.

– Тащи любого из кучи, все будут наши.

Валя сняла пилотку, поправила прическу, поводила ладошкой над столом и наугад взяла одно из дел. «Вебер Эгон, 1913 года рождения, уроженец Карлсруэ, юрист», – прочла она.

– Конвойный! – крикнул Копылов. – Давай сюда Вебера из седьмого барака!

Вскоре конвоир, оставшись за дверью, пропустил в кабинет длинного тощего остроносого немца в очках, который, вытягиваясь в струнку перед офицерами, назвал свои данные.

– Садитесь! – приказал Копылов.

Вебер неуверенно опустился на край стула. Его Копылов отобрал, можно сказать, из идейных соображений. Вебер, если верить делу, никогда не состоял в НСДАП, в свое время был разжалован из офицеров в рядовые за пораженческие высказывания, в плен пришел сам, в антифашуле попросился тоже сам. Еще в сорок третьем сдал контрразведке двух бывших эсэсовцев, прятавших татуировки с группой крови под зелеными армейскими мундирами с чужого плеча, за что был премирован куском сала и краюхой черного хлеба, которые съел в присутствии опера, о чем имелась отметка в деле.

Листая папку, Копылов с брезгливостью поглядывал на пленного. «И как это они дошли до Волги? – думал он. – Тоже мне вояка! Соплей перешибешь!» И тут ему вспомнилось высказывание известного историка о том, что отдельно взятый немец в штатском никакой опасности ни для кого не представляет; страшен немец, одетый в униформу и построенный в колонны.

Копылов спросил у пленного, что он собирается делать после возвращения на родину. Вебер намеревался снова заняться адвокатской практикой, о чем честно сказал русскому. Копылов морщился. Общение с немцем было затруднено. Между ними стоял языковый барьер, а он не привык общаться с людьми через переводчика. Он задал немцу еще пару пустяковых вопросов, а затем спросил без обиняков, согласен ли Вебер помогать советским органам госбезопасности не только на территории СССР, но и на территории Германии.

Вебер помедлил немного и кивнул. Отказываться в его положении было рискованно. Он мог лишиться тех немногих тайных преимуществ, которыми пользовалась агентура Смерша.

– Скажи ему, Валя, нехай пишет подписку, – велел Копылов и начал диктовать.

Валя переводила: «Обязательство – Verpflichtung. Далее с новой строки. Я, Эгон Вебер, родившийся 20 февраля 1913 года в Карлсруэ, проживавший до мобилизации в Мюнцере по Шиллерштрассе, 12, добровольно даю согласие оказывать помощь советской разведке в любое время, когда это потребуется, и в любом месте, где бы я ни находился. Свои донесения буду подписывать псевдонимом “Мюнцер”. Об ответственности за разглашение факта моего сотрудничества с советской разведкой предупрежден. Подпись. Армавир, 3 мая 1945 года».

– Вот и все, – сказал Копылов, забирая у Вебера листок. – Условия связи будут оговорены позднее. Валя! Принеси ему второе из нашей столовки!

Через несколько минут переводчица поставила перед Вебером дымящуюся миску с макаронами по-флотски. Вебер утер рукавом обветшалого кителя нос, постоянно пребывавший на мокром месте, и начал жадно, как голодная собака, есть, давясь и чавкая. Военнопленных в победном году кормили неважнецки, однако средний русский питался в то время значительно хуже.

Копылов отошел к окну, чтобы немец не видел, какие чувства отражались на его лице, и стал смотреть на развалины, которые весенняя зелень уже маскировала в защитный цвет…

Прошло тридцать лет, и однажды в мой кабинет, расположенный на втором этаже советской военной комендатуры в большом немецком городе, вошел начинающий разведчик Коля Юмашев, держа в руках папку с оперативными подборками.

– Добрый день, Алексей Дмитриевич!

– Добрый день! Садись. Что там у тебя?

– Вот сдаю дела в архив. Подпишите, пожалуйста.

Я начал быстро просматривать подборки, одно за другим подписывая постановления о сдаче дел в архив. С одним из них помедлил.

– «Ленца» жалко архивировать. Перспективный парень.

– Конечно, жалко. Но здесь полная безнадега. Вчера выставил нагого человека за дверь. В грубой форме отзывался о нас.

– А что в этом конверте?

– Фотокопия подписки его отца о сотрудничестве с нами. Отец «Ленца» был завербован в плену, но в дальнейшем с ним не работали. Обычная история! К агентуре, завербованной методом Копылова, никто не относился всерьез. Почти все эти люди по возвращении на родину заявили в БФФ[5] о факте их вербовки советской разведкой и были тут же прощены. Случались, само собой, приятные исключения, но… Я вынул из конверта фотокопии и усмехнулся. Третье мая сорок пятого года, Армавир! Мне очень хорошо запомнился этот день. Передвинув на школьной карте флажки, обозначавшие линию фронта, я отправился домой и в ознаменование взятия Берлина совершил прыжок с крутой камышовой крыши нашей хатки, сильно повредив при этом руку, за что был нещадно порот теткой, которая заменила мне родителей, взятых войной. Было это на окраине Армавира, и шел мне тогда двенадцатый год.

– А что, отец «Ленца» жив?

– Недавно умер.

– Он ездил в ГДР?

– Ежегодно. У него тут куча родни: брат, племянники.

– Каковы были его взаимоотношения с сыном?

– Думаю, что неплохие. Мать «Ленца» давно умерла, и воспитанием сына занимался как раз он. Вместе они ездили отдыхать к морю и в горы. Он обучил «Ленца» всем премудростям адвокатского ремесла и завещал ему свою контору.

– «Ленц» еще не уехал?

– Уезжает через неделю.

– Тогда пойди к нему и скажи, что отец завещал ему работать на нас.

– Алексей Дмитриевич, вы шутите?

– Нисколько. Предъяви ему подписку отца и скажи.

– Алексей Дмитриевич, но это…

– Застеснялся?! Чистоплюй! И все потому, что на тебя не пикировал «мессер», когда тебе было семь лет. И ты не знаешь вкуса жмыха. И папа с мамой твои все в наличии, дай им Бог здоровья! Да немцам во веки веков не расплатиться за то, что они натворили у нас! Однако же мировое сообщество посчитало, что они должны только евреям. Остальным – дулю с маком! А между тем больше всех пострадали от них славянские народы. И они еще о реституциях возмечтали! Я им устрою реституцию! Дай сюда подписку!

Коля присмирел и протянул мне фотокопию.

– Алексей Дмитриевич, может, я сам?

– Не справишься ты! Хотя именно тебе с руки говорить с ним. Вы ведь одногодки? Послевоенные мальчики?

– Это так.

– Ладно, – смилостивился я. – Пойдем вместе. Поучишься.

Наш агент «Гендель», служивший в городской полиции инспектором уголовного розыска, пригласил «Ленца» в отдел виз и регистраций, придравшись к мелкой погрешности, допущенной иностранцем при оформлении пребывания в ГДР.

«Ленц» оказался высоким крепким парнем весьма независимого и, я бы даже сказал, ершистого вида. Чтобы он сразу не послал нас к чертовой бабушке, мне пришлось с места в карьер объявить ему, что речь пойдет о завещании его отца.

– О духовном завещании, – уточнил я, когда он сел. – Ваш отец не рассказывал вам о годах, проведенных в русском плену?

– Конечно, рассказывал. Должен заметить, что он никогда не говорил плохо о России и русских.

– Думаю, что у него не могло быть оснований для высказываний подобного рода. Не упоминал ли он о городке Армавире на Северном Кавказе?

– Упоминал. Там отец учился в антифашистской школе, там у него был роман с русской поварихой и там ему вырезали аппендицит.

Про аппендицит я ничего не знал, но уверенно стал развивать предложенную тему.

– Это была нелегкая операция. Запущенная болезнь на грани перитонита. Наши врачи буквально вытащили его из могилы.

– Откуда вам известны такие подробности?

– Из досье вашего отца.

Он удивленно поднял брови. И тут я положил перед ним подписку покойного Вебера. Подобные документы обычно производят впечатление разорвавшейся бомбы. Не давая «Ленцу» опомниться, я продолжал:

– Когда ваш отец вернулся из плена, он был беден, как церковная мышь. Мы помогли ему открыть адвокатское бюро и помогали в дальнейшем, когда ему приходилось туго. Его заслуги перед советской разведкой трудно переоценить. Под скромной личиной провинциального адвоката скрывался гений разведки. Многие крупнейшие скандалы века связаны с его именем, но об этом никто никогда не узнает. Тридцать лет мы рука об руку боролись вместе против фашизма и милитаризма, охраняя мир на земле, но только когда его не стало, мы почувствовали всю невосполнимость утраты. Мы низко склоняем головы перед его памятью.

– Вы хорошо знали отца? – спросил «Ленц», поднося платок к глазам.

– Когда я говорю «мы», то имею в виду не себя, а нашу очень солидную и всемирно известную фирму.

– Вы говорили о каком-то завещании.

– Разве отец ничего не успел сказать вам об этом? Мы ему позволили, потому что давно знаем вас как человека, которому можно доверить любую тайну.

– Он ничего не говорил мне.

– Значит, не успел. На последней встрече с нами он сказал, что после смерти его место в наших рядах займете вы.

«Ленц» помолчал с минуту, опустив голову, потом спросил:

– Я должен написать такое же обязательство?

– Да, – ответил я и начал диктовать ему подписку о сотрудничестве.

Когда мы с Колей возвращались на службу, мой юный коллега поинтересовался:

– Алексей Дмитриевич, если бы у вас был сын, вы порекомендовали бы ему пойти в разведку?

– Ни в коем случае, – ответил я. – Оперативные сотрудники разведки мало живут. Их средний возраст сорок семь лет.

– Это единственная причина?

– Единственная.

Коля стушевался и на всем пути до комендатуры не проронил более ни слова.

Ночевала тучка золотая…

Это было лет сорок тому назад. Я служил тогда в Нефтегорском областном управлении КГБ, и стаж моей работы в ЧК исчислялся не десятилетиями, а месяцами. Однажды меня вызвал начальник отдела полковник Прядко и велел составить справку по архивному делу «Суржа».

– Даю тебе две недели, – сказал он. – Не управишься, прибавлю дня два-три, но не больше.

– Зачем мне столько? – удивился я. – Завтра справка будет у вас на столе.

– Нэ кажи гоп, – хохотнул полковник. – И запомни: самонадеянность не украшает чекиста.

Он протянул мне подписанное им требование на получение дела в архиве и погрузился в чтение длинной шифровки из Центра. Я повернулся через левое плечо и покинул руководящий кабинет. В архив спустился вприпрыжку, насвистывая марш Радамеса. Во мне кипела жизнь. Мне было двадцать четыре года, и на здоровье я не жаловался.

Архивариусу старику Семикову понадобилось менее минуты, чтобы испортить прекрасное мое настроение.

– А где мешки? – спросил он.

– Какие мешки?!

– В деле между прочим тридцать семь томов. Так что иди за мешками.

Я принес мешки и перетаскал все тома в свой сейф, после чего с головой зарылся в дело, которое оказалось более увлекательным, нежели любой из романов, читанных мною доселе. От пожелтевших страниц тянуло гарью пожарищ и порохом. Десятки жутких историй сплелись в один кошмарный клубок. Агентурные сообщения, свидетельские показания очевидцев, справки оперработников – все эти документы сурово и беспристрастно повествовали о кровавом пути банды Хасана Исраилова, орудовавшей в горах Туркистана в годы войны. Попади многотомная «Суржа» в руки опытного беллетриста, тот, возможно, написал бы на ее основе роман похлестче «Тихого Дона». Мне романа не потянуть. Поэтому попытаюсь воскресить в памяти и предать огласке лишь отдельные наиболее яркие эпизоды бандитской эпопеи…

Кавказская лесная чащоба мало походит на чащобу средней полосы. Крутизну высоких холмов густой зеленовато-серой массой укрывают тянущиеся к солнцу длинные побеги дубняка, орешника, боярышника, кизила, шиповника, карагача. Над подлеском там и сям возвышаются пышные кроны буков, чинар, дубов, ореховых деревьев и диких груш. По мере приближения к небу лиственные породы сменяются хвойными. Над горными джунглями царит птичий рай, внизу – полумрак, сырость, скользкие звериные тропы, усыпанные полусгнившей листвой. Здесь комфортно чувствует себя вепрь, рысь, медведь, шакал, змея и человек, если он абориген. Чужаку тут не протянуть и суток.

Два горца, пожилой и совсем еще юный, оба сухощавые, жилистые, ловкие, осторожно, стараясь не шуметь и не пораниться о колючий кустарник, спускались по склону лесистой горы на дно глубокой балки, где, поблескивая сквозь сучья темной голубизной, покоилось небольшое озерцо, холодное, как сердце красавицы, н бездонное, как ее глаза.

– Не спеши, Арби! – учил Абубакар племянника. – Ты должен не идти, а стелиться над землей так, чтобы ни один сучок не хрустнул под твоей ногой. Слышишь, сойка кричит? Это она рассказывает зверью о том, что мы идем.

Арби мельком взглянул на дядю и еще раз ужаснулся тому, как здорово тот похож на человека с объявления на нефтегорском рынке.

– А может быть, сойка рассказывает нам о приближении крупного зверя? – сказал он, улыбаясь и снимая с плеча берданку, заряженную жаканом.

Будто в подтверждение его слов, мимо них, метрах в пятидесяти, с шумом и треском пронесся полосатенький выводок диких поросят. Мелькнула в высокой траве массивная черная туша кабанихи-матери. Арби не стал стрелять, а Абубакар даже ружья не снял. Им нужна была благородная дичь, и они продолжили свой путь к озеру. Абубакар сосредоточенно молчал, прокладывая в зарослях дорогу себе и племяннику. Арби шел за ним след в след, а мысли его были все о том же объявлении, обещавшем сто тысяч рублей за голову неуловимого Хасана.

Исрапилова знал в лицо весь Таркистан. Он всегда и повсюду был первым, потому что любил быть первым. О нем рассказывали по радио и писали в газетах как о первом пионере, первом комсомольце, первом коммунисте. Когда Хасан стал первым врагом народа, о нем мигом забыли, а когда стал первым политбандитом, метившим в имамы всего Кавказа, вспомнили снова. Звездный час Хасана Исрапилова пробил летом сорок второго, когда немцы вплотную приблизились к Нефтегорску. Банд-повстанческое движение в горном Таркистане набирало силу по мере продвижения вермахта в глубь Кавказа. Исрапилов видел себя наместником фюрера в бывших горских республиках. Он основал национал-социалистическую партию кавказских братьев, о чем сообщил Гитлеру в личном послании. Фюрер отреагировал незамедлительно. Исрапилову было присвоено звание полковника немецкой армии, а советником к нему направили кадрового сотрудника абвера полковника фон Штубе. Последний по прибытии в Таркистан поначалу соблюдал все академические правила конспирации: обосновался под самым небом в конспиративной пещере, велел своим подручным разработать графики проведения явок, пароли, подобрать места для закладки тайников. Однако со временем, убедившись в исключительной лояльности местного населения, видевшего в нем чуть ли не посланца Аллаха и потенциального избавителя от русского ига, обнаглел и стал средь бела дня совершенно открыто разгуливать по улицам райцентров. Погубила его вера в благородство таркинского народа, но об этом позже.

Юному таркинцу Арби было в высшей степени наплевать на все вышеизложенное. Ему хотелось иметь велосипед, изящный, сверкающий никелем, пахнущий металлом, резиной и хорошо выделанной кожей. Велосипед стал главным героем его снов, голубой мечтой, манией. Сотни раз он видел себя подъезжающим к нефтегорскому рынку не на скрипучей повозке, запряженной старым плешивым ишаком, а на велосипеде с притороченной к багажнику бараньей тушей. Резкие трели звонка заставляли прохожих поспешно расступаться перед ним, а барышень – бросать на него восхищенные взгляды. Но велосипед стоил дорого, а денег, даже малых, у Арби не водилось. Многочисленные родственники, такие же безденежные, как он, внушили ему с малолетства, что разбогатеть честным путем невозможно. Гены предков-абреков, подкарауливавших богатых купцов в придорожных кустах, бродили в нем, мутя рассудок и побуждая хвататься за кинжал при виде вероятной добычи, однако налет цивилизации, возникший как следствие семилетнего пребывания в советской школе и осевший в недрах сознания мономолекулярным слоем, пока не позволял преступить запретной черты. Арби шел след в след за дядей Абубакаром, тупо глядя на его спину, терзаясь и горько сожалея о том, что дядя как две капли воды похож на великого воина Аллаха Хасана Исрапилова, объявившего джихад неверным.

Вскоре они достигли озера. Им было недосуг любоваться открывшимися красотами, да они и не могли воспринимать как нечто необычное и достойное восхищения то, что видели вокруг. Все это они знали, как знают собственный двор. Это были их земля, их горы, их лес, их озеро. Они обитали тут с момента появления на свет и давно стали частью этого девственного мира, не склонного к самолюбованию, а потому вдвойне прекрасному.

Берега у озера были крутые, но кое-где они осыпались, образовав пологости. К этим пологостям и вели все звериные тропы. По ним животные спускались с гор на водопой. Абубакар и Арби затаились в кустах метрах в двадцати от мокрой полянки у воды, хранившей следы многих копыт и лап. Не прошло и получаса, как на полянке появилась косуля. Легкая и грациозная, она не стала пить, а замерла, как изваяние, у самой воды. Подняв голову, она ловила ветерок трепещущими ноздрями. Что-то косуле не понравилось. Почуяв опасность, она вся напряглась, подобралась, чтобы прыгнуть обратно в лес, но в это мгновенье прогремели два выстрела. Косуля и Абубакар упали одновременно, забившись, задергавшись в предсмертных конвульсиях. Дядя стрелял в косулю, племянник стрелял в дядю.

Арби несколькими ударами кинжала отделил голову Абубакара от тела. Это была его первая голова, поэтому он сильно нервничал, руки его дрожали, и с одного удара не получилось: мешали шейные позвонки. А тут еще полуметровая форель выплеснулась из воды и, блеснув на солнце, подобно клинку сабли, с шумом плюхнулась в озеро. Рыба сильно напугала Арби. Она все видела. Однако Арби успокоил себя, подумав о том, что форель ничего никому не сможет рассказать. Недаром говорят: нем как рыба. Светлая кровь затухающими толчками хлестала из обезглавленного тела. Из головы крови вытекло немного, и была она почти черной. Арби засунул за пазуху трупа плоский пятикилограммовый валун и спихнул тело с кручи. Озеро, плотоядно булькнув, приняло его в свое бездонное лоно. Арби засыпал кровавую лужу толстым слоем земли, забросал галькой и трухлявыми сучьями, оружие убитого и его папаху спрятал в укромной расселине среди скал, голову Абубакара положил в мешок, предварительно швырнув туда большую охапку крапивы. Крапивой горцы в жаркие дни перекладывают свежую рыбу, чтобы она не протухла в одночасье. Мешок с головой засунул в дупло мощного дуба, заслонив свой трофей от зверья и хищных птиц толстыми ветками. Одежда его была в крови, но это не смутило Арби. Взвалив косулю на плечи, он направился в сторону родного аула. Пусть люди думают, что на нем кровь убитого животного. Родственники спросят, где дядя. Он скажет, что они с Абубакаром у озера разошлись в разные стороны, решив охотиться порознь, и каждый пошел к своей засидке. Вероятность добыть зверя таким образом удваивалась. Убив косулю, он стал звать Абубакара, не тот не откликнулся. Конечно, дядю будут искать. Не найдут – успокоятся. Решат: кровник убил. Такое в здешних местах не редкость. Еще Арби думал о Боге. Дядя Абубакар был веселым человеком, он потихоньку богохульствовал, когда они оставались одни. Все люди, говорил Абубакар, молят Аллаха о том, чтобы он ниспослал страшные беды на головы их врагов, и каждый народ молит Аллаха о том, чтобы он ниспослал страшные беды на соседние народы. Поэтому Аллах решил никому не помогать и никого не карать. Он плюнул на дела земные и занялся делами небесными. Молится же человек для того, чтобы успокоить замутившуюся душу. Тут Арби вспомнил, что пришло время творить намаз. Он положил косулю на землю, расстелил рядом куртку, замаранную кровью, разулся, встал на импровизированный коврик, повернулся лицом в ту сторону, где, по его разумению, находилась Мекка, опустился на колени, сложил ладони и, коснувшись лбом травы, принялся истово молиться…

Вечером того же дня заместитель начальника отдела «ББ»[6] Нефтегорского управления НКВД старший лейтенант Прядко доложил начальнику отдела капитану Рубакину о последнем «подвиге» Исрапилова. Банда кандидата в имамы Кавказа напала минувшей ночью на большой аул Рахманюрт. Председатель сельсовета, коммунисты и активисты с семьями успели укрыться и забаррикадироваться в здании школы. Оттуда они вели редкий огонь из единственного нагана и охотничьих ружей, не подпуская бандитов к своему убежищу. Председатель послал сына, двенадцатилетнего пацана, в райцентр за подмогой. Бандиты поймали мальчишку и притащили его к своему главарю. Ребенка нещадно били, но он молчал и на глазах нукеров Исрапилова проглотил записку отца. Хасан, не колеблясь, вспорол кинжалом животик мальчика, чтобы прочесть записку, а когда у защитников школы кончились патроны, сжег ее вместе с председателем, коммунистами и активистами.

– Зверье! – со злостью процедил сквозь зубы Рубакин. – Поймаю, спалю живьем!

– Ты сначала поймай, – засмеялся Прядко.

Они были неразлучными друзьями, эти два совершенно разных человека: гремучий холерик Рубакин, у которого за душой не было ничего, кроме детдома и ШРМ[7], а в душе полыхала одна лишь ненависть к врагам Отечества и Советской власти, и ироничный строгий аналитик Прядко, выпускник Московского иняза, прочитавший уйму полезных, бесполезных и даже вредных книг. Рубакина в Нефтегорске знали с малолетства, а Прядко был пришлый. О нем в управлении болтали, будто его поперли из разведки то ли из-за скандальной пьянки, то ли из-за очень красивой бабы. Однако все это было чистой воды вымыслом. Он действительно служил в разведке и готовился в нелегалы для заброски в тыл противника, но был снят с подготовки ввиду неизбежности провала: у него не ладилось с фонетикой. По-немецки Прядко говорил вполне бегло, но славянский акцент прорывался повсеместно. С этим нельзя было ничего поделать, и его бросили «на укрепление» в Нефтегорскую ЧК.

– И чего им, бл…м, не хватает?! – продолжал Рубакин. – Грамоте их научили, от трахомы, сифилиса и туберкулеза вылечили, электрический свет зажгли, ссать стоя научили, а они все туда же…

– Мечети взорвали, мулл постреляли, – встрял в его монолог Прядко.

– Так то ж был оплот контрреволюции!..

– А ты таркинца не защищай. Узнаешь его поближе – примешь мою сторону. Это мы все совестью маемся: то нехорошо, это нехорошо, то нельзя, это нельзя. А он, коли захочет есть, отнимет кусок хлеба у ребенка, сожрет его и будет сыт. И никаких тебе угрызений, потому как зверь он, притом зверь безжалостный, коварный, хищный, и обходиться с ним надо по-звериному.

– Вот-вот, – снова возник Прядко. – На этой неверной посылке основана вся твоя порочная теория. Никому нельзя навязывать насильно своей правды, своего счастья. Неизбежно получишь противодействие, равное по силе действию. В соответствии с законом Ныотона… Ехал я сегодня в троллейбусе на работу и слышал интересный такой разговор. Русская женщина ругалась с таркинкой. Мы вам, говорит русская, университет построили, больницы, дома культуры, лампочку Ильича зажгли, троллейбус пустили, а вы нас ненавидите. Таркинка ей в ответ: мы бэз этат ваш гавно тры тышшы раз лучшэ жылы. Забырай свой нырсытэт, забырай свой тарлэйбус, забырай свой лэтрычэство и катыс атсуда!

– Говоришь, нельзя никому навязывать силком своей правды? – перебил друга Рубакин. – Не бывает правды, общей для всех. У каждого класса своя правда, у каждого народа своя правда. Чья правда верх возьмет, тот и на коне!

Зазвенел телефон. Рубакин снял трубку, послушал и весело оскалился.

– Пошли в дежурку. Голову принесли.

– Да ну?! – изумился Прядко.

– Вот тебе и да ну!

– Ведь мы оценили голову Исраилова всего в десять ящиков водки!

– Или в четыре коровы. Пошли, пошли!

В дежурке было полно народа. У двери, робко и застенчиво улыбаясь, стоял симпатичный парнишка-таркинец. На вид ему было не более шестнадцати лет. В дальнем углу, у сейфа дежурного офицера, лежала на окровавленной мешковине бородатая голова. Выпученные глаза ее с жутким безразличием смотрели на сбежавшихся со всего управления оперов. Рубакин несколько секунд разглядывал голову Абубакара, после чего вынес заключение:

– Вроде бы он. Во всяком случае, похож здорово.

Приблизившись к голове, осторожно раздвинул синие губы большим и указательным пальцами правой руки, в то время как левой придерживал страшный трофей за волосы.

– А ну посветите кто-нибудь ему в рот фонариком!

Луч фонарика высветил два ряда отличных зубов. Лицо Рубакина исказилось яростью. Он подбежал к таркинцу и схватил его за грудки обеими руками.

– Говори, сучонок, кого зарезал!

Арби молчал. Рубакин шарахнул его о косяк, а когда парнишка опустился на пол, наподдал еще ногой.

– Говори, паскуда!!!

Плача и путаясь в соплях, Арби рассказал все, как было.

– В подвал его! – велел Рубакин. – Утром разберемся с ним. И расстрелять ведь нельзя! Несовершеннолетний.

Он устало поплелся в свой кабинет. Прядко последовал за ним.

– Ты как его опознал?

– У Исрапилова зубы вставные, а у этого все свои. Хасановы зубы я вот этим самым кулаком лично высадил на допросе в тридцать восьмом.

– Что же вы его тогда не пустили в расход?

– Так он же сбежал.

– Сбежал?! Отсюда?!

– Ну да! Был у нас такой следователь Козлов. Хороший мужик, но растяпа. Так он этого Козлова оглушил следственным делом по башке и выпрыгнул со второго этажа в Суржу.

Прядко выглянул в окно. Внизу, в кромешной темноте, раздраженно урчала, спотыкаясь о валуны, быстрая горная речка Суржа. Прядко подумал, что норовом она походит на таркинца. Сейчас на дворе стоял август, и кто бы мог поверить, что в июне, в период таянья снегов, эта самая Суржа с ревом волокла к Тереку вырванные с корнями деревья, камышовые кровли бедняцких жилищ и трупы домашних животных. Одна из стен здания нефтегорской ЧК обрывалась прямо в воду. Эта сырая замшелая стена была сложена из огромных каменных блоков. Вид она имела мрачный, угрюмый даже. Да и все здание не отличалось приветливостью, хотя его выкрасили в белый цвет. Было оно приземистым, подслеповатым. Окна первого этажа, забранные в толстые стальные решетки, постоянно напоминали перепуганным обывателям о пятьдесят восьмой статье, чудовищных сроках и длиннющих этапах. А ведь до революции здесь размещалось что-то вроде культурного центра. Тут можно было хорошо выпить, закусить и в картишки перекинуться. Отдельные «нумера» с веселыми девушками тоже имелись. Старый бардак царских времен привлек чекистов своей неприступностью. Его метровой толщины стены могли выдержать любую осаду, а воды было сколько угодно прямо под окнами.

– Ну Козлов очухался и сиганул вслед за ним, – продолжал свой рассказ Рубакин. – Плывут они, а мы выскочили на берег и шмоляем из тэтэшников. Своего убили, а бандит ушел.

– Черт знает что! – изумился Прядко. – Это, значит, могила того самого Козлова в сквере у моста?

– Его, его. Геройски погиб при исполнении служебных обязанностей. Так сообщили родственникам и общественности. А нам всем, кто стрелял, кому по строгачу, кому по служебному несоответствию, кого уволили.

Снова зазвонил телефон.

– Еще одна голова, – ухмыльнулся Рубакин, выслушав доклад дежурного. – Пойдем глянем!

Новую голову он приветствовал почти весело, как старую знакомую:

– Так это ж итумкальский завмаг! Хороший был человек! Ворюга, правда, но гостя принять умел! Мир его праху, и пусть земля ему будет пухом!

Мельком окинув взглядом здоровенного сорокалетнего башибузука, заросшего волосами до такой степени, что лицо под ними даже не угадывалось, и только черные глаза-уголья посверкивали среди растительности, Рубакин бросил коротко:

– И этого тоже в подвал!

Уже в кабинете расслабился, позвонил в буфет и попросил два стакана чаю с лимоном. Через три минуты буфетчица Зоя поставила на его стол два наполненных до краев стакана с коньяком, а рядом положила две шоколадки. Рубакин хлопнул Зою по крутому заду и пообещал выдать ее замуж за хорошего человека, когда закончится война и если удастся дожить до победы. Друзья выпили и закурили. Ночь только начиналась, и было еще неизвестно, чем она завершится. Они работали по ночам, потому что Сталин был совой, а спали днем после обеда. По такому распорядку функционировал тогда весь управленческий аппарат гигантской империи, и никто не сомневался в том, что жить иначе невозможно.

– Спать хочется, – сказал Рубакин, мотая головой, и, неожиданно впав в лирику, добавил:

– Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана… Хорошо, а? И чисто как! А мы в крови и в говне по шею. Но по-другому разве можно?! Не делают в перчатках революцию!

– Как думаешь, возьмут немцы Сталинград? – спросил Прядко.

– Может, и возьмут, но России им не взять. Кишка тонка. Да и выдохся уж фриц. По сводкам чую. А ты как думаешь, усмирим мы с тобой таркинцев?

– Побьем немцев, они сами усмирятся. Только жить нам вместе будет еще труднее, чем до войны. Westen ist Westen und Osten ist Osten und sie kommen nie Zushmmen.

Киплинга Прядко зачем-то процитировал по-немецки. Рубакин сделал ему замечание:

– Чего лопочешь не по-нашенски?!

– Я говорю, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и они никогда не сойдутся.

– Это уж точно, – согласился Рубакин.

Он заказал Зое еще по полчая, а когда принесли третью голову, даже не захотел взглянуть на нее. Послал к дежурному опера и распорядился утром снять все объявления, сулившие сто тысяч за голову Исраилова…

После разгрома немцев под Сталинградом банда Исраилова стала таять, как сугроб в апреле. Сподвижники Хасана разбегались по аулам, принимая мирное обличье. Весной сорок третьего года остатки некогда огромной банды были окружены батальоном внутренних войск и полностью уничтожены. Главарю едва не удалось вырваться из кольца, но на его пути возник Рубакин. Они молча стояли друг против друга на краю неубранного кукурузного поля, и каждый читал в глазах противника ненависть, одну только лютую ненависть. Две очереди слились в одну. Оба повалились на землю ничком голова к голове, ломая сухие кукурузные стебли и обильно оросив пожухлую прошлогоднюю траву горячей алой кровью. Когда Прядко с солдатами нашел их, кровь еще дымилась, и от ее запаха одного из молодых бойцов стошнило. А Прядко смотрел на мертвого друга, и в голове его ни с того ни с сего вдруг всплыли стихи великого поэта и храброго воина о золотой тучке, ночевавшей на груди утеса-великана. Потом он вспомнил, что эти стихи любил покойный. Приехал оперативный фотограф Коля Маркушин и попросил усадить всех убитых бандитов под длинную изгородь, сложенную из крупных голышей. Бандитов было много, и фотографу пришлось щелкать затвором около десятка раз. В лаборатории Коля изготовил фотографии, склеил их в одну ленту, полученный панорамный снимок сложил гармошкой и засунул его в большой конверт, который стал предпоследней страницей дела «Суржа». А последний лист подшил к делу Прядко. Это было постановление о сдаче групповой разработки «Суржа» в архив. Разрабатывать было больше некого, ибо все основные фигуранты были физически уничтожены. «Хранить вечно как представляющее историческую ценность», – написал Прядко в заключение, а архивариус Семиков, в то время совсем еще нестарый человек, перенес красным карандашом последнюю фразу постановления на обложку дела и водрузил все тридцать семь томов разработки на соответствующую полку.

Еще раньше пятеро бандитов повязали полковника фон Штубе и его подручных, привезли их в Нефтегорск и сдали в ЧК. Предательством таркинцы хотели купить себе жизнь. Всех их расстреляли вместе под одним забором…

Когда я положил справку по делу «Суржа» на стол начальника, тот, хитровато подмигнув мне, сказал, что она ему не нужна, поскольку он и так все помнит наизусть.

– Зашей ее в папку для учебных материалов, – сказал Прядко. – Пускай молодежь читает да набирается ума-разума.

– А что, товарищ полковник, – спросил я, – были и другие банды?

– Конечно, были. Немцы поддерживали с ними теснейшие контакты. Оружие им сбрасывали на парашютах, советников слали. Но не это переполнило чашу терпения союзной власти. В 1941–1943 годах таркинцы-призывники в большинстве своем дезертировали и уходили в горы к бандитам. Объективно Таркистан стал пятой колонной Гитлера на Кавказе. А вообще Гитлер считал таркинцев недочеловеками и планировал их полное уничтожение после разгрома России. Таркистан он хотел превратить в зону отдыха для раненых и уставших воевать солдат вермахта…

В феврале 1944 года таркинцев выселили за Урал. «Определите им такое место жительства, чтобы там не было ни одной горы», – велел Сталин. Это указание вождя было исполнено неукоснительно. Полумиллионный народ перекочевал в казахские степи за пару суток. В ходе выселения у таркинцев было изъято двадцать тысяч стволов огнестрельного оружия, из них пятьсот автоматов и пулеметов. Еще столько же они успели завернуть в промасленные тряпки и зарыть в землю до лучших времен. Таркинское начальство вместе с чекистами ездило по аулам и уговаривало сограждан не оказывать сопротивления. «Мы предали Россию и должны понести наказание», – говорили отцы нации. За это Берия дал им отдельный поезд, разрешил взять с собой необходимые вещи, пообещал квартиры и хорошую работу в Алма-Ате. Таркистан стал русской областью, и в нем на полвека воцарилась правда Рубакина. В период четвертой русской смуты таркинцы вернули себе земли предков и отомстили русским самым зверским образом. Снова на этом клочке кавказской земли победила правда Исраилова.

Таркистан на карте мира можно накрыть копеечной монетой. Когда Россия окрепнет, она наступит на него солдатским сапогом, и на таркинской земле опять одержит верх правда Рубакина. Так будет продолжаться до тех пор, пока на планете нашей не восторжествует одна правда, общая для всех.

Бокал шампанского

В истории разведки много драматических эпизодов, иногда с трагическим исходом. Разведка часто ломает и корежит человеческие судьбы, а порою убивает, сама того не желая. О таких эпизодах разведчики предпочитают помалкивать, между тем как из самых неприятных историй следует извлекать уроки, которым отнюдь не возбраняется быть публичными.

В один из погожих сентябрьских дней 197… года молодой инженер Дитер Крюгер выехал из Мюнхена в свою первую загранкомандировку. Фирма поручила ему ответственную работу – монтаж своего электронного оборудования на одном из крупных предприятий ГДР.

Голубой жук-«фольксваген» весело бежал по широкой ленте автобана. Остались позади пограничный КПП и сказочно прекрасная Тюрингия с Айзенахом, Веймаром, Бухенвальдом и бесчисленными развалинами замков-бургов на высоких лесистых холмах. Впереди в полуденном мареве загадочно маячил абрис огромного незнакомого города. Над готическими шпилями царили девяностометровый каменный колокол монумента, сооруженного в память о Битве народов, и скошенный кверху небоскреб университета, который современные бурши окрестили «Зубом мудрости». По пивнушкам этого города шатался некогда юный студент Гёте, а Мефистофель, вскочив однажды в подвальчике Ауэрбаха на бочку с вином, спел знаменитые куплеты про золотого тельца, царящего во всей вселенной, и про людей, гибнущих за металл. В одной из церквей тут много лет служил органистом великий Бах. О том, что Ленин напечатал в Лейпциге первый номер «Искры», Дитер не знал, потому что в Высшей технической школе Аахена получил сугубо буржуазное воспитание и образование.

Заняв забронированный фирмой номер в «Интеротеле», Дитер спустился с высотных этажей и вышел на улицу, очутившись сразу в пестрой шумной предъярмарочной толпе. Впереди был целый свободный вечер. Знакомство с городом он решил начать с известного всему свету кабачка Ауэрбаха, который на поверку оказался фешенебельным рестораном, где подавали изысканные яства, а кельнеры, чуявшие иностранца за километр, были предупредительны до холуйства. С помощью обера Дитер с трудом отыскал свободное место и, усевшись, осмотрелся. Прямо перед ним сидела очаровательная девушка, с которой он не замедлил познакомиться. Девушка представилась студенткой. Она была начитана, остроумна, мила, и он предложил ей разделить с ним трапезу. Она согласилась. После нескольких рюмок русской водки и пары бокалов отличного местного пива Дитер почувствовал, что влюблен. С каждой новой рюмкой девушка все более хорошела. И она действительно была красива. Таких небесных созданий в Лейпциге в эту пору года всегда бывало навалом. Проститутки социалистической Германии и Польши с Чехословакией в придачу съезжались сюда к началу ярмарки на заработки.

Девушка обошлась с Дитером в полном соответствии с нравами и традициями представительниц древнейшей профессии. Когда он после бутылки шампанского, увенчавшей ужин, пригласил ее в машину, где окончательно забалдел, она обчистила его до нитки. Паспорта и технической документации не тронула. Они были ей ни к чему…

Ранним утром следующего дня наш агент «Гендель», возвращаясь домой после ночного дежурства, обратил внимание на голубой «фольксваген», заехавший одним колесом на тротуар и словно бы уснувший в крайне нелепой позе. «Гендель» служил в криминальной полиции. Он был шустрым сметливым малым. Такой псевдоним выбрал не потому, что любил музыку, а потому, что обожал свою хорошенькую жену, торговавшую граммофонными пластинками в музыкальной лавке.

Обнаружив за рулем «фольксвагена» мертвецки пьяного Дитера, агент отогнал машину к своему полицайревиру, а задержанного уложил спать в кладовой, предварительно изъяв у него все документы, после чего позвонил мне и попросил срочной встречи. Я знал, что «Гендель» зазря не поднимет человека с постели, поэтому без лишних слов оделся и поохал к нему. У агента было возбужденно-приподнятое настроение. Он чувствовал, что подцепил стоящую рыбину.

– Конечно, – пустился я в рассуждения, выслушав «Генделя», – фирма очень интересная, и нам не помешало бы иметь там своего человечка. А что, он сильно пьян?

– Тотально!

– Значит, ничего не помнит?

– Не должен помнить ничего.

– Ты, когда он очухается, дай ему кофе с бутербродом, а потом допроси по всем правилам. С протоколом. Скажи, что он задавил человека. Дай почитать соответственную статью Уголовного кодекса. О реакции немедленно проинформируй меня.

Задержанный оказался простодушным до наивности. Он, как на духу, поведал «Генделю» о том, что долгое время был безработным, а теперь принят на фирму с испытательным сроком и что ему придется регулярно навещать ГДР с целью профилактики установленного им оборудования.

После подписания протокола допроса агент швырнул на стол перед Дитером снимок трупа, раздавленного тяжелым грузовиком.

– Разве ты не помнишь, что натворил ночью?

– Боже мой! Кто это?

– Ты убил человека.

Рядом со снимком «Гендель» положил раскрытый УК ГДР. Нужная статья была подчеркнута карандашом. Несчастному парню светил чудовищный срок.

Дитера бил колотун. Он плакал, причитая.

– Спасите меня! Помогите мне, господин офицер!

– Ничего не могу поделать, – хмуро отвечал «Гендель», напялив на свою полицейскую физию маску сострадания. – Однако мне по-человечески жаль тебя… Попробую позвонить кое-кому. Возможно, тебе и помогут, если ты не будешь дураком.

Выйдя в соседнюю комнату, он коротко доложил мне по телефону:

– Парень спекся.

– Сейчас буду, – ответил я…

Это была самая быстрая вербовка в моей оперативной практике. Написав обязательство о сотрудничестве с советской разведкой, Дитер спросил:

– Вы подсунули мне ту шлюху?

– Клянусь честью, нет!

– Она была так походка на студентку.

– Разве студентка не может быть шлюхой? Кстати, не кажется ли тебе, что она подсыпала какой-то дряни в твой бокал с шампанским?

– Это не исключается. Но нет худа без добра. Мой опыт общения с женщинами теперь настолько богат, что пора подумать о женитьбе.

Дитер рассмеялся. Он радовался тому, что стал не зеком, а всего лишь шпионом. Я дал ему денег под расписку, поставил первое задание, оговорил условия связи и отпустил его с миром.

Он сотрудничал с нами около года. Вначале отношения наши были несколько натянутыми, потом же все пошло как по маслу. От него поступала стоящая документальная информация из объекта нашей заинтересованности. Я всякий раз при встречах выплачивал ему денежные вознаграждения. Небольшие, правда. Один из моих многочисленных начальников говаривал, что на советской разведке никто не разбогател. Дитер принимал деньги охотно и даже стал планировать свой личный годовой бюджет с учетом этих сумм. Вообще-то многие немцы не рассматривают шпионаж как нечто постыдное. Это для них дополнительный заработок, разновидность шабашки. Шпионаж стал шабашкой и для граждан новой России, о чем свидетельствует астрономическое число дел, реализованных нашей контрразведкой. Это из-за размытости понятия «Отечество» и поклонения тому самому мефистофелевскому «златому тельцу».

Погубила Дитера опять-таки женщина, точнее, прелестная и очень порядочная девушка из хорошей бюргерской семьи. Он встретил ее на зимнем курорте под Нармиш-Партенкирхеном в Баварских Альпах и сразу втюрился без памяти. Она ответила ему взаимностью. Дело стремительно шло к свадьбе.

Однако Дитер не хотел, чтобы у него были какие-либо тайны от любимой. За несколько часов до венчания он, глядя прямо в прекрасные серые глаза невесты, признался ей, что является русским шпионом. Девушка отреагировала мгновенно и беспощадно:

– Я не выдам тебя, но твоей женой не буду никогда.

– Стой! – отчаянно крикнул он, но она ушла, часто цокая каблучками.

Дитер вернулся в свою холостяцкую квартирку, наполнил шампанским бокал, швырнул в шипучее вино горсть снотворных таблеток, выпил все залпом и повалился ничком на диван…

Люди много судачат о том, что есть счастье. Для меня же этот вопрос давно решен. Счастье – это когда человечество больше не будет нуждаться в таких, как я.

Экстракт верблюжьей колючки

Я не стану называть страны, где произошли описываемые события, ибо не исключено, что участники их еще продолжают здравствовать, и мне не хочется подвергать риску разоблачения людей, которые в свое время помогали мне в многотрудной моей работа. Скажем так: это было где-то в Европе…

Агент «Авиценна», ливиец по рождению и экстремист левого толка по убеждениям, окончил медицинский факультет в Англии. Там он женился на ирландке, которая одного за другим родила ему трех сыновой. Когда «Авиценна» получил диплом доктора медицины, эта женщина, походившая кротостью облика и твердостью характера на героинь английского романа викторианской эпохи, наотрез отказалась ехать в Африку. Пришлось «Авиценне» осесть в одной из европейских столиц, где он открыл медицинскую практику.

В то время наши позиции в любой арабской колонии за рубежом были очень прочны, поэтому я быстро вышел на «Авиценну» и получил его исчерпывающую характеристику. Завербовать ливийца оказалось долом несложным: он жаждал отомстить империалистам за все те беды, которые они причинили арабскому и вообще мусульманскому миру.

Я ходил на встречи с агентом под видом его пациента, сидел в общей очереди, заводил знакомства с болящими, наблюдал, оценивал, прикидывал, какую пользу можно извлечь из моего нового приобретения. Иногда захаживал к «Авиценне» по вечерам, когда в его особняке не оставалось ни медсестры, ни прислуги. Мы попивали кофе с коньяком во внутреннем дворике, курили и размышляли о том, как покрепче напакостить врагам мира и прогресса. Постепенно отношения наши стали совершенно дружескими, и мы перешли на «ты». В один из таких вечеров я попросил агента показать мне медицинские карты его пациентов.

– А как же врачебная тайна? – засомневался он.

– Если ты присягнул на верность советское разведки, то у тебя не должно быть тайн от меня, – возразил я.

Мы прошли в его кабинет и стали просматривать карты. Меня, естественно, интересовали не столько болезни, сколько личности больных. Я листал медицинскую документацию и делал кое-какие пометки в записной книжке.

– Не понимаю, как в этой рутине можно откопать что-нибудь стоящее, – пробормотал за моей спиной «Авиценна».

– Как-то раз я видел в твоем приемной молодого крепкого мужчину очень высокого роста. Он постоянно хмур и чем-то озабочен. Мне удалось перекинуться с ним парой слов. Кажется, он служит в МИДе.

– Это Шенк Лорбеер. Он действительно там служит.

– А что у него за болезнь?

– Он здоров, как бык.

– Почему же ходит к тебе?

– Знаешь, есть такие люди, которые жутко любят лечиться, хотя у них ничего не болит. Вот они и ходят по врачам. У него были какие-то неприятности по службе. Кто-то из коллег обошел его на повороте. Должность увел из-под носа. После этого у бедняги расстроился сон, аппетит пропал. Он даже в весе сбавил.

– Сбавил в весе? Разве это не повод для проведения обследования?

– Кто из нас врач, ты или я? – психанул «Авиценна». – Конечно, я послал его на анализы. Все у него в порядке. Тут чистой воды депрессия. От нее он и лечится.

– Надо послать его на рентген и ультразвук.

– Не надо.

– Ты это сделаешь. А когда он вернется к тебе с результатами, скажешь ему, что у него канцер, ну или там тумор. Я не знаю, как вы, медики, называете сегодня рак.

– Но это бесчеловечно!

– Бесчеловечно, говоришь?! А ведь тебе известно, что на планете Земля ежедневно сорок тысяч детей гибнут от голода и эпидемий. Ты прекрасно знаешь, что ни одному из жителей стран «золотого миллиарда», в том числе твоему депрессивному пациенту, нет до этого никакого дела. Вот она где бесчеловечность!.. Мы с тобой никого не собираемся убивать. Дай ему понять, что его положение не столь безнадежно. В одном из медицинских журналов ты вроде бы прочел, что в Казахстане живет народный целитель, который лечит рак снадобьем, приготовленным из верблюжьей колючки и других трав. Верблюды, мол, никогда не болеют раком, потому что питаются этой самой верблюжьей колючкой. Излечение стопроцентно гарантированно… Тебе понятен ход моих мыслей?

– Понятен. Потом я должен познакомить его с тобой?

– Зачем же тебе светиться? Он сам попросит меня о помощи. Мы уже знакомы…

План мой удался на славу. Через неделю Лорбеер подкараулил меня у выхода из дома «Авиценны» и заплетающимся языком допросил помочь ему, рассказав предварительно о постигшей его беде. Я отнесся к его горю со всем сочувствием и пообещал оказать содействие.

– У меня, правда, нет никаких связей в Казахстане, но один мой приятель из нашего посольства увлекается горным туризмом и проводит все свои отпуска в Заилийском Алатау, а это как раз там. Думаю, он разыщет целителя. Готов познакомить вас с моим другом хоть завтра. Надеюсь, вы понимаете, что не в ваших интересах афишировать знакомства с русскими. Ведь вы государственный служащий.

– Да-да, мне все понятно, все понятно. Благослови вас Господь! Я нарочно отфутболил его моему коллеге, чтобы даже тень подозрения не пала на «Авиценну».

Вскоре Лорбеер был завербован от имени несуществующего Евразийского аналитического бюро, и от агента сразу стала поступать стоящая информация.

Я скупил в посольской аптеке пузырьки с настойками боярышника, пустырника, лимонника и календулы, вылил все это в семисотграммовую бутылку из-под бренди и отнес снадобье «Авиценне». Тот понюхал содержимое бутылки и заявил, что моему эликсиру не хватает восточной специфики.

– Если ты имеешь в виду ослиную мочу, то ее нелегко добыть в здешних широтах, – заметил я.

– Вот вы, европейцы, полагаете, что на Востоке нет ничего, кроме ишаков и зыбучих песков, – возмутился ливиец, – а между тем наша культура древнее и тоньше вашей! Я добавлю сюда только три капли из этого флакончика, и ты не узнаешь своих помоев!

– На то ты и врач, – смиренно ответил я.

Через четыре месяца настудило чудесное исцеление Лорбеера. И депрессия его тоже прошла. Одним стрессом мы вышибли из него другой. А сотрудничал с нами он еще много лет.

С тех пор прошло более четверти века. Многое из содеянного мною я переосмыслил и переоценил. Однако воспоминания о волшебном эликсире не вызывают у меня угрызений совести. Я никому не навредил, я совершил акт мошенничества не корысти ради, а с мыслью о благе Отечества, чего никак не скажешь о российских гангстерах от медицины, наводнивших страну просроченными или не прошедшими клинических испытаний, таблетками, а также пилюлями и настойками с замысловатыми китайскими названиями, которые скупаются за бугром оптом по бросовым ценам, а у нас продаются в розницу по заоблачным. Преступное сообщество «Врач – фармацевт» стало одной из главных примет нашего времени. Врач выписывает рецепты, фармацевт продает по этим рецептам лекарства, отстегивая врачу проценты от выручки. Оборотистый фармацевт становится миллионером за год. Его богатство приумножается на крови и костях нищих стариков-пенсионеров, ибо болеют в основном они. Недавно знакомая врачиха на голубом глазу предложила мне пузырек мутноватой жидкости за одиннадцать тысяч рублей. Это снадобье, по ее словам, должно было растворить все холестериновые бляшки в моих сосудах и вернуть сосудам молодую эластичность. А знаешь ли ты, дорогой читатель, что милая девушка, которая отпускает тебе в аптеке валидол, зарабатывает куда больше академика РАН или командира атомного подводного крейсера? На фоне разрушительной деятельности эскулапов мой безобидный экстракт верблюжьей колючки – это нежная незабудка в зарослях чертополоха.

Одна прислуга, драившая полы и кастрюли в роскошной квартире новых русских аптекарей, подслушала такие новогодние тосты своих вальяжных раскованных и очень веселых хозяев:

– Давайте выпьем за то, чтобы в России в новом году было больше больных!

– Поднимем наши бокалы за новую эпидемию гриппа!

Прислуга, кандидат технических наук, работавшая некогда в оборонке, навсегда ушла из этой квартиры, написав губной помадой на евродвери провизоров: «Долой хамодержавие!»

А я предлагаю заменить клятву Гиппократа клятвой Герострата. Представьте себе такую картину: выходит на сцену актового зала медицинской академии ректор и произносит слова клятвы, а выпускники в белых халатах повторяют за ним: «Клянусь истребить как можно больше граждан России, а если я нарушу эту мою священную клятву, то пусть отсохнет моя правая рука и вытекут мои глаза…» Ну и так далее.

Конечно, я не намерен хаять огулом всех наших медиков. Те из них, которые не ушли из бюджетной сферы и несут свой крест вместе с горемычным нашим народом, заслуживают глубочайшего уважения.

Заканчиваю свой рассказец словами Бальзака: «Правда – горькое лекарство, неприятное на вкус, но зато восстанавливающее здоровье».

Запрос

Оперативные сотрудники спецслужб очень любят направлять запросы в различные инстанции, однако чужих запросов исполнять не любят, ибо исполнение запросов, порой совершенно рутинных, отвлекает от работы с агентурой и ведения дел. Получив запрос, любой опер прежде всего стремится сбагрить его кому-то из сослуживцев, а уж если это никак не выходит, чертыхаясь, принимает злополучную бумажку в свое производство.

Мне не удалось сбагрить запрос в отношении Ведерникова, и я, ругаясь, расписался в его получении. Пришел на свое рабочее место, бросил раздраженный взгляд на замшелую от времен и эпох черепичную крышу бывшей офицерской столовки бывшего военно-инженерного училища, крышу, изрядно намозолившую глаза, несмотря на то, что именно под ней была подписана капитуляция Германии, – и стал читать шифровку. Из документа следовало, что некий Ведерников Борис Семенович, 1910 года рождения, пенсионер, обивает пороги военкоматов большого русского города и требует присвоения ему звания Героя Советского Союза на том основании, что он в годы войны якобы возглавлял движение Сопротивления в крупнейших концентрационных лагерях на территории Германии. В Ризентале руководил восстанием заключенных, которые разоружили охрану и удерживали лагерь до подхода наших войск. Попав в окружение в 1942 году, он, будучи политруком, воспользовался документами убитого бойца Красной армии Кудрявцева Николая Ивановича и в плену находился под этой фамилией. Центр просил подтвердить или опровергнуть эти сведения, прибегнув к помощи немцев, которым в свое время были переданы архивы службы безопасности рейха и СС.

Надо сказать, что сотрудники ведомства Кальтенбруннера к моменту штурма их цитадели, соседствовавшей с рейхстагом, успели многое из своих архивов эвакуировать на Запад, а многое сожгли, так что рассчитывать на быстрый и легкий успех не приходилось.

Немцы оказали мне посильную помощь. Они выложили несколько десятков томов с различными материалами по кацетам, где имелись и списки участников Сопротивления. Я работал по вечерам и к исходу третьего вечера раскопал двух Кудрявцевых. Против одного из них была карандашом поставлена галочка. Подобными галочками были помечены некоторые фамилии в каждом списке. Я на всякий случай выписал всех помеченных в свой блокнот и спросил у старичка-архивариуса, что могли означать эти птички.

– Кто ж его знает, – ответил архивариус. – Может, это были руководители групп, а может, осведомители гестапо. Какая теперь разница? Все они стали дымом крематориев.

– Осведомители-то, положим, не стали, – проворчал я. – Ну что ж, и на том спасибо. Возьмите ваши фолианты. Еще раз благодарю за оказанную поддержку.

– А знаете что, – вспомнил вдруг старичок. – Тут у нас живет один фрукт. Служил в гестапо, занимался, между прочим, кацетами, а потом сам угодил в ваш Гулаг. Отмотал огромный срок и строит теперь социализм в новой Германии. Хотите поговорить с ним?

– Конечно, хочу!

Он поковырялся в каких-то бумагах и выудил из них нужный адрес.

На следующее утро я отправился в деревушку Ленин, спрятавшуюся в грибных лесах у самого Потсдама. Ленин читается с ударением на последнем слоге и не имеет никакого отношения к вождю мирового пролетариата. Тут произрастают самые большие и красивые во всей Германии тыквы. Желтые, розовые, голубые, оранжевые, зеленые, полосатые, они покоятся на крышах, свисают со стен и заборов, поддерживаемые деревянными подпорками, горделиво возлежат на огородных грядках и надменно возвышаются над цветами палисадников. Среди этих тыкв и коротал свой век бывший гауптштурмфюрер, а по-нашему старший лейтенант СС Бруно Кнайзель. Вопреки моим ожиданиям, этот неприметный человек предпенсионного возраста принял меня весьма радушно.

– Очень рад, очень рад! Я десять лет помогал в Сибири советским чекистам. Мы вместе разоблачили немало врагов мира и социализма из числа бывших нацистов.

– Вы были нашим агентом?

– Да. Хотите пива? Или может быть чего-нибудь покрепче?

– Спасибо. Я за рулем. Но от бутылки минеральной воды не отказался бы.

Мы уселись в саду под старой яблоней. Кнайзель налил себе пива, а мне плеснул минералки.

– Ну и что же привело вас ко мне? – спросил он на чистейшем русском языке и тут же рассмеялся, прочитав удивление на моем лице. – Я из фольксдойче. Меня взяли в гестапо из-за того, что я владел русским. Знаете, иногда в нашей работе лучше без переводчика. А ведь мне приходилось иметь дело преимущественно с военнопленными.

– Вы обслуживали концлагеря?

– Да.

– Меня интересуют сведения о деятельности антифашистов-подпольщиков в кацетах.

– Группы Сопротивления? Разумеется, они возникали повсеместно, однако мы успешно противостояли им.

– Каким образом?

– Путем внедрения в эти группы агентуры.

– Этой агентурой руководили вы?

– Я работал с наиболее ценными источниками.

– Назовите их.

– «Лилиенштайн», «Клюге», «Краус», «Вальтер», «Марианна».

– И кто же был самым удачливым?

– Несомненно, «Краус». Талантливейший актер! А как он говорил! Когда «Краус» появлялся в бараке, послушать его сползались даже полуживые из самых дальних углов! Он быстро создавал группу, сдавал ее нам, и мы тут же переводили его в другой лагерь, но уже под новой фамилией. Таким способом мы быстро избавлялись от наиболее активных.

– Какова судьба этих наиболее активных?

Кнайзель развел руками.

– Вы же взрослый человек!

– Да, очевидно, мой вопрос неуместен. А почему вас не повесили?

Кнайзель обиделся.

– Лично я никого не убил. Отсидел положенный срок, перековался. Теперь я совершенно иной человек.

На его пиджаке блистали Почетный знак Общества германо-советской дружбы, значки Ударника социалистического труда, члена Объединения свободных немецких профсоюзов, Общества «Спорт и техника». Немцы обожают всевозможные значки и носят их на самих видных местах.

– Не помните фамилии «Крауса»?

– Коллега, с тех пор прошло тридцать пять лет, сотрудники спецслужб, как вам известно, быстро забывают фамилии своих агентов. Клички же помнят всю жизнь… А знаете, кто заложил меня, когда кончилась война? Тот же «Краус»! Опознал в толпе военнопленных. Я скромно стоял у русской полевой кухни с миской в руках, одетый в форму простого солдата. И вдруг слышу: «Хватайте фашистского гада!» Я сразу сказал русским, что он предатель, но они не поверили. Ведь он подбил людей на бунт в ризентальском лагере. В его поведении было что-то истеричное. Я понимаю: он ненавидел меня. Но работал честно. Жить хотел и знал, что его проверяют через таких же, как он.

– Значит, фамилии не помните? «Краус» по-немецки кудрявый. Может быть, Кудрявцев?

– Может быть. Нет. Не помню.

– У него не было особых примет?

– У него были густые черные вьющиеся волосы, короткие ноги, короткое туловище и вот такая голова!

Тут Кнайзелъ похлопал по лежавшей рядом тыкве.

– Больше ничего?

– Могут быть шрамы на лице. В Заксенхаузене его сильно избили заключенные. Видимо, заподозрили неладное. Но это сыграло нам на руку. В следующем лагере он появился уже в ореоле жертвы гестаповских палачей.

– Сколько лет ему было?

– Думаю, где-то около тридцати пяти.

Я откланялся и уехал в Берлин. Скажу честно, что ни одного запроса в жизни я не исполнял с таким рвением.

А как же Ведерников? Он скоропостижно скончался в приемной управления КГБ, когда ему сообщили собранные мною сведения. Пал жертвой собственного негодяйства и маразма. Награда нашла «героя».

Фестивальная ракета

Погожим летним днем 1973 года Михаил Трошин, сотрудник отдела научно-технической разведки советской резидентуры в Берлине, которая скромно именовалась Представительством КГБ в ГДР, пришел к берлинскому Алексу[8] и сел на скамейку против фонтана «Нептун» – великолепного произведения искусства, сверкавшего на солнце своими струями, струйками и каскадами. Мимо Трошина текла вся красота мира – то был день открытия Всемирного фестиваля молодежи, и страны Земли прислали в Берлин самых хорошеньких своих девушек. Это был подлинный парад образчиков национальной красоты. Сидя в тот день у фонтана, Михаил чуть не запамятовал, зачем он здесь. А целью его была встреча с агентом с Запада. Тот запаздывал, видимо, застрял в автомобильной пробке у КПП на границе между двумя Берлинами. Но вот, наконец, и он – высокий нескладный парень с лицом храброго портняжки и с расхлябинкой в движениях, несвойственной большинству немцев. Он походил на героя сказки многих европейских народов не только внешностью, но и бесшабашностью нрава, что дало Трошину повод присвоить ему при вербовке псевдоним «Шустер». Это слово хоть и переводится как «сапожник», но созвучно русскому «шустрый». «Шустер» пёр прямо на Трошина, не проверяясь и выражая всем своим видом радость по поводу предстоящей встречи. Идиот, подумал Михаил, вставая и поворачиваясь спиной к агенту, чтобы тот по дурости не заключил его в объятия. Держась в нескольких метрах друг от друга, они направились к сорокаэтажному небоскребу отеля «Штадт Берлин», вместе вошли в лифт и только на двадцать седьмом этаже, в номере дали волю своим чувствам.

– Почему не следуешь инструкциям?! – напустился Трошин на агента.

– Ах, Михаэль, – оправдывался «Шустер», – сегодня фестиваль. Кому я нужен в такой день?

Он был отчасти прав, поэтому Трошин сменил гнев на милость:

– Ладно, садись, закусим, чем Бог послал, да заодно и поговорим.

– Закусывать некогда, – возразил агент. – У меня для тебя сюрприз, Михаэль. Я тебе ракету привез.

– Что?! Какую еще ракету?! Кто тебе ставил такое задание?!

– Это ПТУРС. Наиновейшая модель. Такого шанса нельзя было упускать.

– Где ракета?

– В моей машине, на заднем сиденье. Я закутал ее в плед.

– Как ты прошел пограничный контроль?

– Ну какой сегодня контроль? Там колонны машин по три километра. Пограничники едва успевают проверять паспорта. А таможенники вообще стоят, опустив руки. Ракету надо завтра до 8-00 вернуть на склад. Осталось восемнадцать часов. Бен просит за нее пятнадцать тысяч.

– Кто такой Бен? Ты мне раньше о нем не рассказывал.

– Это мой новый американский друг. Негр. Черный, как вакса. Если мы не отдадим ему ракету в срок, то у него будут крупные неприятности. Мне добираться до места с учетом границ и пробок шесть часов…

Еще год назад Герхард Штайнбеккер даже в состоянии глубочайшего опьянения не мог вообразить, что станет агентом советской разведки. Он работал барменом в казино на американском военном объекте и был предоволен своим положением на социальной лестнице, хотя американцев в общем-то недолюбливал за их пренебрежительное отношение ко всем неамериканцам, нахальство и хвастливость. Тем не менее водил дружбу с янки, потому что у тех было много денег и дармовой жратвы. Они приходили к нему домой всегда со своими бутылками и закусками. То ли их привлекала его смазливенькая жена Ютта, то ли возможность расслабиться в домашней обстановке. В последний из дней рождения Ютты они напились до белых слонов втроем с сержантом Юджином Брэдли. Наутро, продрав глаза, Герхард увидел отвратительную картину: его жена, сладко посапывая, спала в объятиях сержанта. Оба были абсолютно голые. Он пинками ног молча растолкал их.

– Прости, Герхард, – говорил Юджин, одеваясь, но она меня буквально изнасиловала. Я звал тебя на помощь, но ты был мертвецки пьян. Я не мог с ней совладать. Погляди-ка, что она натворила!

Тут сержант указал на искусанные мелкими зубами плечи и грудь.

– Проваливай!!! – заорал «Шустер».

Оставшись наедине с женой, он как рачительный хозяин не стал портить очаровательный Юттин фасад, а сел на стул, положил Ютту животом вниз на свои колени, поднял с пола изящную туфельку и, держа ее за каблук, крепко, с оттяжечкой врезал неверной супруге подошвой по мягкому месту. Она заорала и завизжала, но он врезал еще и еще. У него и в мыслях не было разводиться с ней, он любил ее. Простые парни по-простому разбираются со своими женами.

Однако с тех пор «Шустер» затаил зло на янки. Навязчивая идея нагадить им не оставляла его. Посетив однажды дядю в ГДР, он поделился с ним своими мыслями. Дядя был на оперативном контакте у Трошина. Он и свел Михаила с будущим агентом. Завербовался «Шустер» легко и с желанием. Трошин обрадовался неожиданной удаче, но радость через пару месяцев сменилась тревогой и даже страхом. «Шустер» оказался практически неуправляемым. Он не слушался оперработника и творил все, что ему на ум взбредет. Однажды он привез на встречу личные документы американского офицера, которые выкрал из кармана плаща в своем казино. Трошин терпеливо растолковал ему всю нелепость его поступка и объяснил, какой опасности он себя подвергал. «Шустер» кивал головой и заверял, что больше такое не повторится. Ему было поставлено несложное проверочно-тренировочное задание съездить во Франкфурт-на-Майне и изучить оперативную обстановку в окружении одного из американских объектов. Это было общежитие, в которому обитали холостые сотрудники франкфуртского филиала ЦРУ. Он должен был также запомнить несколько номеров автомашин, парковавшихся у этого здания и посмотреть, какой там режим охраны. Поболтавшись вокруг общежития, «Шустер» убедился в том, что оно вообще не охраняется, если не считать единственного солдата, сидевшего в вестибюле. За его спиной висел ящик с ячейками для входящей корреспонденции. Дождавшись, пока все сотрудники уедут на службу, а солдат выйдет на улицу поболтать с дружками, агент вошел в вестибюль, выгреб из ящика все письма, сунул их за пазуху и был таков.

Неожиданному подарку очень обрадовался отдел внешней контрразведки. Еще бы! Получить десятки адресов сотрудников ЦРУ в Штатах и узнать их семейные тайны – такое случается не каждый день. Трошин же пребывал в шоке. Он накричал на «Шустера», попугал его отнюдь не уютной западногерманской тюрьмой и пригрозил прекращением сотрудничества. Агент божился, что впредь будет паинькой. И вот теперь эта ракета!..

Начальник Трошина полковник Пригарин отнесся к выходке «Шустера» спокойно.

– Эка невидаль, – сказал он, рассматривая маркировку ПТУРСа. – У меня в гамбургском порту «Леопард» стоит под мусором. Не знаю как его незаметно погрузить на наш корабль. Когда ж я все-таки доставлю танк в Ленинград, мой московский куратор получит орден Боевого Красного Знамени, а я – благодарность… Однако ракета действительно новехонькая. Пиши срочную шифровку в Центр. Проси санкцию на пятнадцать тысяч баксов, а я поговорю по ВЧ кое с кем, чтобы тебе сделали в Москве зеленую улицу Полетишь через полтора часа немецким спецрейсом. Скажи командиру охранного полка, чтобы его солдаты сколотили подходящий ящик.

Пригарин не врал насчет «Леопарда». «Холодная война» была в разгаре, и бывшие союзники крали друг у друга все, что плохо лежало или стояло.

В 16–30 Трошин взмыл в небо на личном самолете лидера гэдээровских коммунистов. Ящик с ПТУРСом стоял рядом. Кроме Михаила в самолете не было никого. Этот самолет гоняли пару раз в неделю порожняком в Москву и обратно, чтобы экипаж не забыл дороги в столицу великого восточного друга.

От Берлина до Москвы два часа лета. Из Внуково Трошина на машине с мигалками за сорок минут домчали на другой конец города в Тушино, где в конструкторском бюро какого-то почтового ящика его уже ждали люди в белых халатах. Ракету бережно положили на стол, а Михаилу предложили удалиться. Он взглянул на часы. Было около половины восьмого вечера. Пока все шло по графику. Когда один из «белых халатов» вышел покурить, Трошин спросил, почему его попросили выйти. А чтоб не мешал. Там есть что-нибудь интересное?

Конечно. Топливо, судя по цвету и структуре, содержит новые компоненты. Очевидно, у этого топлива более высокий импульс горения. Интерес представляют также система наведения ну и еще кое-какие мелочи. Впрочем, мы идем примерно тем же путем, что и противник, и нам было важно узнать сегодня, что путь наш правильный.

В половине девятого Михаил занервничал и постучал в дверь, за которой происходили демонтаж и сборка снаряда.

– Знаете, – сказали ему, – мы сломали одну небольшую деталь. Сейчас в мастерской при КБ изготавливают точно такую же.

– Из нашего материала?

– Обижаете. Из американского. В Греции все есть.

– На последний рейс Аэрофлота я уже опоздал. Боюсь, что опоздаю и на последний рейс Интерфлюга.

– Не бойтесь, потому что скорее всего так оно и случится.

– Вы с ума сошли! Ракета должна быть в Берлине не позднее двух часов ночи.

– Не стоит так волноваться. Что-нибудь придумаем. В 21–30 улетел в Берлин последний борт Интерфлюга. В эту самую минуту Трошина попросили пройти к машине, ожидавшей у входа в КБ. Ракета уже лежала на заднем сиденье, завернутая в плед «Шустера».

– Мы не стали упаковывать ее, – объяснили Михаилу. – Знаем, что Вам дорога каждая минута.

Дальше все шло, как в хорошо смонтированном боевике: автомобиль, выписывающий сумасшедшие виражи между мрачными корпусами гигантского предприятия, погруженного в сон, трава, полегшая от ветра, поднятого винтами вертолета, какие-то люди в комбинезонах, длинная узкая взлетно-посадочная полоса, врезанная в лесной массив, и ровный гул военного транспортника, уносящего Трошина на запад.

Пригарин встретил его у трапа самолета и отвез в своем «Опеле» в Берлин. В одном из темных переулков они перегрузили ПТУРС в машину «Шустера». В это время часы на башне городской ратуши пробили половину второго.

– У тебя есть еще полчаса, – сказал шеф. – Прощайся с ним, а я подожду за углом.

Трошин протянул «Шустеру» блокнот и ручку.

– Зажги свет в салоне, – попросил он. – А теперь пиши: «Я такой-то, получил от советской разведки пятнадцать тысяч долларов для вручения военнослужащему армии США…» Как его зовут, твоего негра?

– Бенджамин Франклин Китс. Его назвали так в честь какого-то их президента или ученого. Не знаю точно.

– Хорош Франклин, нечего сказать! Пиши дальше: «Бенджамину Франклину Китсу за передачу советской разведке образца новой военной техники». Распишись и число поставить не забудь… Пересчитай деньги.

– Я тебе верю, Михаэль.

– Деньги пополам поделите?

– Не думаю, что он отдаст мне половину, но на пять тысяч рассчитываю.

– Сукин ты сын. А я-то думал, что ты работаешь на нас из неприязни к янки.

– Неприязнь неприязнью, а денежки денежками.

– Передай своему черному приятелю, что я желаю ему мягкого электрического стула. А тебе вот что скажу: убирайся к чертовой матери и чтоб глаза мои тебя больше никогда не видели. Я сегодня из-за тебя постарел на десять лет и не хочу, чтобы в случае твоего провала, а ты непременно провалишься, все газеты мира писали бы обо мне как о последнем придурке.

– Не надо истерик, Михаэль. Я понимаю, что у тебя был трудный день, но это не повод для разрыва наших отношений. Я приеду на Рождество. Какое будет следующее задание?

– Никакого! Один хрен, ты все сделаешь по-своему.

Трошин выругался, выскочил из машины, громко хлопнул дверцей и пошел прочь.

Добравшись до своей берлинской квартиры, он выпил стакан водки и ничком плюхнулся на кровать. Однако, спасительный сон не шел к нему. Он поднялся и выпил еще. Потом распахнул окно и выглянул наружу. Все берлинское небо было расцвечено чудесными сполохами фестивального фейерверка. Ракеты, рассыпаясь на тысячи огней, медленно опадали и гасли в лучах занимающейся утренней зари.

Через пару месяцев к очередной праздничной дате Пригарин получил за операцию «Ракета» орден Красной Звезды. Трошину была объявлена благодарность.

Письмо

История, которую я хочу рассказать, началась в середине шестидесятых годов в Германии, а закончилась через десять лет в краях совсем иных.

Я, молодой оперработник разведки, принимал дела у моего сослуживца Жени Чекмарева, завершавшего загранкомандировку. Женя, по-немецки Ойген, был битым-перебитым, прошедшим огонь и медные трубы старшим опером. Мне еще только предстояло стать таким.

Мы сидели друг против друга у открытого окна, вдыхая запах цветущих акаций, потягивая «Колу» и приводя в порядок секретную документацию, которая подлежала передаче. Было жарко, несмотря на то, что между нами гудел, как аэроплан на бреющем полете, огромный старинный вентилятор, взятый в сорок пятом в качестве трофея.

Женя спешил и, поругиваясь, один за другим быстро заполнял бланки постановлений о сдаче в архив «дохлых» разработок. Мне спешить было некуда.

Зазвонил телефон.

– Послушай, чего они там хотят, – попросил Женя, не поднимая головы от бумаг.

Немец, представившийся Якобом, просил соединить его с Ойгеном. Я сказал об этом Жене, прикрыв трубку ладонью.

– Он уже в архиве, – ответил мой коллега. – Пьянь, бесперспективен. Скажи ему, что я умер.

– Как?! – изумился я. – Ведь он может встретить тебя в городе.

– Тем лучше. Сообразит, что с ним не хотят встречаться.

– Должен огорчить вас, – сказал я в трубку, старательно вплетая в свой голос нотки печали, – Ойген скончался сегодня на рассвете.

– Mein Beileid[9]! – горестно завопил «Якоб» после некоторой паузы. – Когда и где похороны?

– Ойген завещал похоронить его на родине.

«Якоб» прокричал еще несколько фраз, содержание которых было чрезвычайно лестным для безвременно покинувшего нас товарища по общей борьбе, и повесил трубку.

Вечером того же дня после трудов праведных и неправедных мы с Ойгеном отправились поужинать в подвальчик «У Марты», который местное население за его мрачноватую тесноту именовало не иначе, как «Крышкой от гроба». Несмотря на полное отсутствие комфорта, подвальчик пользовался у аборигенов необычайной популярностью. Возможно, причиной тому была жена хозяина – высокая статная красавица Брингфрида, разливавшая пиво и шнапс у стойки.

Я расправился с боквурстами-сардельками, выпил одно пиво и заказал другое, полюбовался Брингфридой, почитал готические надписи на стенах, посудачил с Ойгеном о том о сем и хотел было закурить, но тут внимание мое привлек полный краснолицый мужчина лет тридцати пяти, сидевший в дальнем углу с недопитой кружкой в руке. Он смотрел в нашу сторону, нет, он смотрел на Ойгена, и по лицу его блуждали то мистический ужас, то радость, то грусть с обидой.

– Почему тот тип уставился на тебя? – поинтересовался я.

– А это и есть «Якоб». Видимо, он рассчитывает на восстановление с ним связи, но такого не произойдет. С того света не возвращаются.

Мне стало неловко перед нашим бывшим агентом, и я предложил закончить ужин в «Баварском дворе», где по слухам сегодня подавали не пошлые боквурсты, а жареные колбаски-кнакеры. Мы ушли из подвальчика, и вскоре я надолго позабыл о «Якобе».

Случилось так, что через много лет мне пришлось снова отправиться в Германию. На этот раз я возглавил небольшую резидентуру. Ту самую, в которой начинал опером.

Снова стояло жаркое лето. Снова цвели акации. Только трофейные вентиляторы были заменены новыми, малогабаритными, жужжавшими тихонько, как пчелки, нагруженные медом. И снова раздался телефонный звонок, без которого этот рассказ не имел бы ни конца, ни смысла. Звонил сотрудник гэдээровской контрразведки Шумахер.

– Послушай, – сказал он после обмена приветствиями. – Тут к нам явился какой-то подозрительный тип асоциального вида. От него разит мочой и водкой. Тем не менее он настырно требует, чтобы его срочно связали с кем-нибудь из советских разведчиков. На всякий случай мы посадили его в каталажку. Если он тебе интересен, приезжай.

– Сейчас буду, – ответил я, доставая из кармана ключи от машины.

В приемной следственного изолятора мне указали на пожилого неряшливо одетого мужчину с лицом, заросшим рыжей щетиной, и мутными глазами неопределенного цвета. От него действительно нехорошо пахло.

– Рот фронт, геноссе! – радостно воскликнул он, завидя меня.

– Рот фронт! – неуверенно ответил я. – В чем дело?

Субъект заговорщически подмигнул мне и вытащил откуда-то из-за пазухи грязный измятый конверт.

– Что это? – спросил я, брезгливо взяв письмо двумя пальцами.

– Когда-то твой коллега Ойген говорил, что если в мой почтовый ящик будет опущена какая-нибудь корреспонденция из-за рубежа, я должен немедленно передать ее оперработнику.

На конверте стоял штемпель далекой азиатской страны, отношения с которой у нас были традиционно недружественными.

– Вы с нами сотрудничали? – спросил я.

– Да.

– Ваш псевдоним?

– «Якоб». Я тебя помню. Ты пил с Ойгеном пиво в «Крышке от гроба». Твой приятель обошелся со мной, как свинья. Но я выше личных обид. Для меня долг и честь кое-что значат.

Немцы любят говорить напыщенно, и это иногда делает их смешными. Однако в данном случае мне было не до смеха. И если бы я к тому времени не разучился краснеть, то краска стыда залила бы меня по самые уши. Так вот оно что! Оказывается, адрес «Якоба» был дан для конспиративной связи кому-то из наших закордонных агентов или кадровых разведчиков-нелегалов. Видимо, как запасной вариант. И если наш источник воспользовался им через столько лет, значит, у него не было другого выхода. Это был последний шанс! Но почему же Ойген не сделал отметки об этом в деле «Якоба»? Боялся, что в таком случае дело не позволят сдать в архив, а работать с пропойцей не хотел.

Я не стал вскрывать конверта, поскольку знал, что безобидный бытовой текст письма наверняка содержит только посвященному понятные условности. В тот же день письмо улетело в Москву, а через некоторое время из Центра пришла короткая шифровка с указанием выплатить «Якобу» солидное денежное вознаграждение. Я понял, что письмо было архиважным и стал соображать, как использовать премию во благо «Якобу», который по причине пьянства давно остался без жены и без работы. Для начала велел ему помыться и сходить в парикмахерскую, потом повез агента в соседний город, где нас никто не знал, и там мы вместе одели его с ног до головы во все новое. «Якоб» в одночасье превратился из бомжа в симпатичного мужчину средних лет, благоухавшего хорошим одеколоном. Мне захотелось пригласить его в ресторан на ужин, что я и сделал.

Вскоре удалось устроить «Якоба» на работу в нужное место, и от него стали поступать интересные наводки на иностранцев. «Якоб» ожил, подтянулся, стал уверенным в движениях и суждениях. Осознание собственной значимости придало его облику солидность и респектабельность. Агент бросил пить, к нему вернулась жена. Он сотрудничал со мной несколько лет, и мы расстались большими друзьями.

Прошло еще много-много времени, и однажды в холле здания Ассоциации ветеранов внешней разведки ко мне подошел незнакомый человек моего возраста, который весело, словно старого сослуживца, приветствовал меня.

– Простите, я вас не знаю, – холодно ответил я, вглядываясь в его лицо.

– Савченко. Бывший полковник бывшей советской разведки. Конечно, мы незнакомы. А ведь когда-то вы вытащили меня из каменного мешка и, возможно, спасли мне жизнь. Они грозили посадить меня на кол, если я не сдам свою агентуру и радиста. Чтобы отправить то письмо, пришлось отдать надзирателю два золотых моста. Следователь никак не мог сообразить, почему это я вдруг начал шепелявить, а когда сообразил, было уже поздно… Меня обменяли на еврейского диссидента.

– Историю с вашим обменом я помню по газетным публикациям. Но о каком письме идет речь?

– Ну как же!

И тут Савченко назвал адрес и фамилию «Якоба».

Уже за чаем я сказал ему:

– По сути дела, вы ничем не обязаны мне. Вас выручил простой немецкий пропойца, который, несмотря ни на какие жизненные обстоятельства, всегда оставался человеком и помнил, что такое честь и долг.

Русская рулетка

Башир приехал из Америки. У него был широкий длинный галстук с пальмами и обезьянами, и когда он наклонялся над столом, чтобы взять еду, кончик галстука касался пола. А в остальном Башир почти во всем походил на своих родственников, собравшихся в доме его брата Алихана для чествования заморского гостя. Многие из этих людей родились уже после того, как Башир покинул Родину. А покинул он ее в сорок четвертом году вместе с немцами, у которых служил в составе Северо-Кавказского национального легиона[10]. СКНЛ активно использовался в карательных акциях, но мы рассудили так: если бы руки Башиpa были в крови, он не отважился бы поехать в Россию. Поэтому было решено не ковыряться в недрах его прошлого с целью извлечения оттуда посадочных компроматов, а повести разработку совсем в ином плане. Старший сын Башира Руслан заканчивал Гарвардский университет – alma mater американских разведчиков и высокопоставленных чиновников. Он представлял для нас несомненный интерес, и к приезду Башира мы приготовили для него и Руслана кое-какую наживу. За противоположным от американца торцом стола сидела, застенчиво опустив глаза долу, девица неописуемой красоты. Это была троюродная племянница Башира Мадина, а по совместительству агент Нефтегорского управления КГБ «Бэла».

«Бэлу» завербовал я, когда она еще училась на последнем курсе женского педагогического училища. Заведение это, порога которого никогда не переступала нога ни одного мужчины, а только при этом условии истинные горцы отпускали своих дочерей на учебу в город, готовило учительниц начальных классов для небольших школ, открытых в отдаленных горных аулах, где эти девушки могли преподавать что угодно – от арифметики, чистописания, физкультуры, рисования и пения до истории с географией и двух языков в придачу, родного и русского.

До сих пор не пойму, почему Мадина пошла на вербовку: то ли от темноты, то ли от привычки во всем слушаться мужчину, особенно если этот мужчина официальное лицо. Работать с ней на конспиративной квартире было чрезвычайно трудно. Я из кожи лез вон, чтобы как-то расшевелить ее и увидеть, наконец, какого цвета у нее глаза, а она молча сидела передо мной, сжавшись в комочек, и я не вдруг понял, что она боится во мне не сотрудника спецслужбы, а особь противоположного пола. Эта прелестная дикость начинала выводить меня из себя, и я уже подумывал о том, что после отъезда Башира сдам ее в архив как брак в собственной работе. Но Башир неожиданно клюнул на «Бэлу», да еще как клюнул! Прожженный, не однажды женатый сорокасемилетний сукин сын без памяти влюбился в девчонку, которой едва исполнилось восемнадцать.

Чтобы не навлечь на себя гнева родни, он умело маскировал свои чувства, придавая им шутейный вид, но, оставаясь с Мадиной наедине, раскрывался полностью. Девушка грозила пожаловаться отцу, и тогда он утихомиривался, но ненадолго. И только в день отъезда говорил с ней спокойно, серьезно и с некоторым оттенком печали. Сказал, что от имени всей своей семьи приглашает ее в гости и необходимые документы вышлет сразу же по возвращении домой, в Америку. Обещал даже оплатить дорогу в оба конца. Мадина, не высказав в этой связи особой радости, вежливо, поблагодарила американского дядю и, простившись с ним, отправилась в Нефтегорск на встречу со мной.

Честно говоря, мы не очень-то верили, что Башир всерьез намерен пригласить ее в Нью-Йорк, где жила его семья и где он владел небольшим кавказским рестораном. Но через пару месяцев приглашение все-таки пришло, и это заставило нас задуматься над тем, что делать с «Бэлой» дальше. Как женщина она была дика и неопытна, как агент – сыра и не обучена.

– Знаешь, что она будет делать в Америке? – рассуждал мой многоопытный шеф Петр Иванович Погодин. – Спрячется в день приезда под юбкой у жены Башира, а в день отъезда оттуда вылезет, помашет ручкой родственникам и улетит. И тем не менее Башир даже в такой ситуации сумеет лишить ее невинности. А ведь нам что нужно? Нам нужно, чтоб в нее влюбился Руслан, причем влюбился намертво, навеки, с перспективой женитьбы на ней.

Петр Иванович протер очки и вдруг спросил:

– Ты где намерен провести отпуск?

– В Кисловодске, в нашем санатории.

– Вот и хорошо. А ее мы в это же самое время отправим в один из кисловодских пансионатов. Ты будешь встречаться с ней каждый день в непринужденной обстановке, ходить в театр, в кино, в филармонию, в кафе, ездить на экскурсии, ну и все такое прочее. Твоя задача сделать из дикарки цивилизованную девушку, знающую себе цену и умеющую постоять за себя. Она должна перестать бояться мужчин и держаться с ними как равная с равными. Мужчин надо но бояться, а любить.

Последнее было сказано уже так, за кадром, а я понял, что мой отпуск накрылся, и уныло побрел на свое рабочее место…

Мы с «Бэлой» прибыли в Кисловодск с интервалом в один день и встретились, как и было обусловлено, у Стеклянной струи.

– Сними косынку! – сказал я вместо приветствия. – Ты находишься на территории Ставропольского края, где обычаи адата не в моде.

Она сняла косынку и спрятала ее в сумку. Этого платочка она не снимала во время занятий в школе. У нее были чудесные волосы: густые, мягкие, шелковистые. Позже я узнал, что они всегда теплые, даже в непогоду. Я внимательно оглядел Мадину. На ней было очень дорогое, очень закрытое и очень длинное платье. Шею украшали крупные красные бусы. В мочках ушей поблескивали сережки кубачинской работы – единственная вещь, которая ей шла. Губы, щеки, брови и ресницы девушки носили следы активного применения макияжных красителей.

Это счастье, что в то время в Кисловодске жила моя двоюродная сестра Наташа, молодая женщина одного роста и одной комплекции с Мадиной. Я отвел «Бэлу» к Наташе и сказал:

– Сестра! Сделай так, чтобы мне не было стыдно путешествовать с этой девушкой по Кавминводам. Поделись с ней кое-какими вещичками из своего гардероба. И, вообще, поработай над ее обликом. За это ты получишь вот такую коробку конфет «Птичье молоко» и торт того же названия.

– Ой, какая красавица! – пискнула Наташа, взглянув на Мадину.

Улучив удобный момент, она спросила шепотом:

– Ты что, собираешься жениться на ней?

Я покачал головой.

– Все мужчины подлецы, – заметила Наташа и принялась усердно отрабатывать свои конфеты и торт.

Через полчаса я получил из ее рук очаровательное существо неопределенной национальности, но вполне определенного пола. И тут я впервые увидел глаза «Бэлы», потому что она подняла голову и улыбнулась мне. И сразу стало ясно, почему восточные поэты сравнивают глаза своих красавиц со звездами, хотя черных звезд не бывает: их глаза теплы и лучисты, как южные звезды.

– Что будем делать с ее волосами? – спросила Наташа. – Для хвоста их слишком много, косы – примитив, резать жалко. У нее профиль Дианы. Может быть, сделать все, как у римской богини?

– А если оставить в свободном падении? – предложил я.

– Простоволосая ходить не буду! – резко возразила Мадина.

Она впервые не согласилась с мнением мужчины. Решили сделать, как у Дианы, и вышло совсем неплохо.

Интересно, из каких соображений исходил старый хрыч Погодин, поручая воспитание прелестной девушки молодому парню? Возможно, он рассчитывал на то, что я и Мадина будем руководствоваться в наших поступках исключительно чувством гражданского долга? А может быть, ему как раз и нужно было, чтобы из его затеи вышло то, что вышло: мы с Мадиной влюбились друг в друга. Вначале наши отношения носили характер то ли нежной дружбы, то ли легкого флирта. Мы посещали все заслуживающие внимания зрелищные мероприятия и чинно рука об руку прогуливались по достопамятным местам Кавминвод. Я останавливался перед каждым зданием, интересным с точки зрения архитектуры, перед каждой мемориальной доской, перед каждым бюстом, перед каждым памятником и рассказывал, рассказывал, рассказывал, а она слушала и спрашивала, спрашивала. С удивлением я обнаружил, что природа наделила мою спутницу глубоким острым умом и очень цепкой памятью. То, что попадало в ее головку, оставалось там навсегда.

Прорыв в наших отношениях произошел во время совместной экскурсии к Замку коварства и любви. Это небольшая гостиница с рестораном, построенная еще при царе в ущелье реки Аликоновки и отлично врисованная в скальный ландшафт. Поужинав, мы взобрались на самую высокую из скал и огляделись. Местечко было что надо. Вокруг торчали поросшие кое-где лесом и кустарником обрывистые желтовато-серые утесы, над которыми уже сияла золотисто-серебряным светом ущербная луна и одна за другой вспыхивали звезды.

Внизу поблескивала заблудившаяся среди валунов речка-форелька, темнел переброшенный через нее мостик, ведущий к Замку, откуда доносились шум и музыка. Стояла середина августа, но из ущелья тянуло бодрящей прохладой. Воздух был так чист и прозрачен, что его хотелось пить длинными глотками, как животворную влагу из источника вечной молодости.

– Ты знаешь, почему замок носит такое название? – спросил я у Мадины.

– Нет. Расскажи!

– Много лет тому назад в городе жили юноша и девушка, которые очень любили друг друга. Однако родители не позволяли им жениться. Почему – не помню. Тогда влюбленные решили броситься в пропасть с этой скалы. Они поднялись сюда, и юноша, не долго думая, прыгнул и разбился, а девушка испугалась. Она вернулась в город и вскоре вышла замуж.

– Какая дрянь! – возмутилась Мадина.

– А ты могла бы прыгнуть в подобной ситуации?

– Одна – нет, с тобой – да!

Она, как кошка, вцепилась в мою руку и шагнула в бездну. Свободной рукой я быстро обхватил тонюсенькую талию девушки и о трудом удержал ее от падения со стометровой высоты. Да и сам едва удержался. Некоторое время мы стояли молча, крепко обнявшись.

– Ты ненормальная, – сказал я.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Я поцеловал ее в голову.

– А в кино целуют в губы.

Губы у нее были сухие и холодные, как у мраморной статуи.

– Фу! – поморщилась Мадина. – Ничего приятного в поцелуе нет. Мне больше нравится, когда ты обнимаешь меня и ласкаешь мои волосы.

Я понял, что в ней еще не проснулась женщина и она не позволит мне преступить границу дозволенного. Когда мы возвращались в город, она спросила:

– Почему ты хочешь выдать меня замуж за чужого парня?

– Это нужно нашему государству.

– Лучше укради меня и увези куда-нибудь далеко-далеко, буду тебе хорошей и верной женой.

– Дурочка ты. Если я украду тебя, меня найдут через неделю и посадят, а тебя замордуют родственники. Нет уж, поезжай лучше в Америку, но не забудь вернуться.

– Чихать я хотела на твое государство! – заявила Мадина. – Почему я должна любить его, если оно заставляет меня делать то, чего я не хочу, что мне противно и отвратительно… Но я сделаю это ради тебя. Я знаю, что это нужно тебе.

Я поцеловал ее глаза и почувствовал, что они мокры от слез… После нашего возвращения в Нефтегорск Погодин сходил на контрольную встречу с «Бэлой» и остался предоволен.

– Можно выпускать! – сказал он. – Подготовь ей письменное задание.

Потом подозрительно взглянул на меня и спросил:

– Ты что с ней сделал?

– Того, о чем вы подумали, не было! – обозлился я.

– Ладно, ладно, не пыли…

Прощаясь со мной, Мадина проплакала насквозь мои пиджак и рубашку.

– А как ты узнаешь о моей жизни в Америке? – поинтересовалась она.

– Из твоих писем к родителям. Пиши чаще и подробнее.

– Вы читаете все письма?

– Еще чего не хватало! Мы читаем только письма людей, нас интересующих.

– А как же тайна переписки?

– Но ведь мы никому не рассказываем о содержании чужих писем.

– Вы жулики и прохиндеи, – сказала она и снова заплакала, а в заключение, поднявшись на цыпочки, робко поцеловала меня в щеку.

На другой день Мадина улетела, и в течение последующих трех лет я узнавал все новости о ней только из ее писем к родителям. Новости были разные: и ничего не значащие, и жуткие, и радостные.

Сначала все развивалось по плану. В семье Башира ее приняли как родную, окружили вниманием, осыпали подарками. Руслан активно занялся с ней английским языком. Он проводил с Мадиной почти все свободное время, показывая ей Нью-Йорк с окрестностями, и, видимо, всерьез увлекся ею. А Башир ревновал. Тяжелая страсть стареющего мужчины вгоняла его в злую тоску, возбуждала в нем ненависть к собственному сыну. В одном из писем девушки я нашел строки, обращенные ко мне: «Женщина должна умело пользоваться своей красотой. В противном случае красота принесет беду и ей, и окружающим ее людям. Лермонтова погубили две смазливые девицы. В час ссоры с Мартыновым он сидел рядом с одной из них и рисовал в ее альбом карикатуру на своего приятеля, а Мартынов любезничал с другой, стоя поблизости. Злая шутка Лермонтова долетела до слуха Мартынова. Он подошел к Лермонтову и сказал: “Мишель, сколько раз я просил тебя не острить в мой адрес при дамах!” “Что ж ты на дуэль меня вызовешь из-за этого?” – засмеялся Лермонтов. «И вызову!» – ответил Мартынов. Два молодых парня петушились перед девчонками, а. те не пытались помирить их. Им было приятно, что ради них ссорятся мужчины. В итоге мир потерял великого поэта». Мадина слово в слово пересказала то, что говорил ей я на месте дуэли Лермонтова с Мартыновым, и я понял, что обстановка вокруг нее складывается тревожная. Трагедия разразилась в день рождения Руслана. В самый разгар пиршества Башир позвал сына в одну из подсобок своего ресторана, в котором происходило праздненство, и предложил Руслану сыграть в русскую рулетку.

– А что это за игра такая? – спросил Руслан.

– В нее играли пьяные русские офицеры. Судьбу испытывали. Зарядят револьвер одним патроном, раскрутят барабан, и револьвер к виску. Так все по очереди. Бывало, что после игры кое-кого и не досчитывались. Но зато какие острые ощущения! Какая закалка духа!

– Дурость это! – сказал Руслан.

– Ты просто боишься! Вот посмотри! Ничего страшного в этом нет.

Башир достал из ящика стола кольт, зарядил его одним патроном, засунул дуло в рот, раскрутил барабан и нажал на спуск. Раздался сухой щелчок.

– Вот видишь! Ничего со мной не случилось. Теперь ты попробуй.

– Он протянул сыну револьвер и патрон.

– На кой дьявол мне это нужно! – возмутился Руслан.

– Трус!

Руслан побледнел от обиды. Он зарядил револьвер, раскрутил барабан и приставил оружие к виску.

– Лучше в рот. Так надежнее.

– Хорошо.

Грохнул выстрел. Мозги Руслана повисли на потолке подсобки. Вообще-то никто не знал, о чем на самом деле говорили отец с сыном и сколько раз они заряжали револьвер. Может быть, они договорились испытывать судьбу до конкретного результата.

Мадина покинула ресторан, как только узнала о гибели Руслана. Она шла куда глаза глядят. В сумочке ее не было ни цента. Однако девушке с внешностью кинозвезды пропасть в Штатах не так-то просто. Не успела она пройти и двухсот метров, как ее забрал в свой «Паккард» друг и сокурсник Руслана Стив Блэкфилд, сын одного из богатейших людей Америки. Через месяц он женился на ней, а еще через месяц после скоропостижной кончины отца стал наследником огромного состояния. Когда новая фамилия Мадины замелькала в светской хронике Соединенных Штатов, когда ее фотографии появились на обложках иллюстрированных журналов, когда ее письма заполнились поросячьими восторгами по поводу богатств мужа, перечислением тряпок и драгоценностей, подаренных им, описанием раутов, на которых она блистала в этих тряпках и драгоценностях, мое начальство махнуло на нее рукой.

– Спеклась девка! Она не вернется никогда, – сказал мой шеф и велел сдать дело на агента «Бэлу» в архив.

Один я знал, что «Бэла» обязательно вернется…

Прошло три года. За это время я женился на милой девушке из хорошей интеллигентной семьи, и у меня родилась дочь Оленька. Я перестал читать дурацкие письма Мадины и снял ее с почтового контроля. Красавица «Бэла» потихоньку уходила из моей жизни, и образ ее таял в дымке прошлого. Но вдруг…

Однажды утром мне позвонил из ОВиРа[11] знакомый офицер МВД и предупредил о том, что интересующая меня гражданка США по имени Мадлен Блэкфилд намерена прибыть в Нефтегорск по частным делам в период с 1 по 20 апреля 1972 года. У меня екнуло сердце. Господи! Так это же Мадина!

– Ага! – сказал я Погодину, входя к нему с этой вестью. – «Бэла» приезжает.

– Не спеши радоваться, – ответил мой шеф. – Не исключено, что визит ее обусловлен лишь желанием плюнуть тебе в морду.

– И все-таки я хотел бы встретиться с ней.

– Встретиться надо обязательно. Порой на свете случаются удивительные вещи.

Прибыв в Нефтегорск, Мадина сняла самый дорогой интуристовский люкс, и я мысленно обругал ее: в этом номере останавливались именитые иностранцы, и он был обставлен всеми видами оперативной техники. Она позвонила мне в день приезда, голос ее был тих и спокоен, будто и не прошло этих трех лет. Мы договорились, что я зайду к ней в семь вечера. В назначенное время я толкнул дверь в ее люкс и замер на пороге гостиной: передо мной стояла очень знакомая и совсем чужая юная женщина блистательной красоты. Она молчала, слегка откинувшись назад, опустив руки и затаив на губах загадочную манящую улыбку. В конце концов я сообразил, что надо обнять и поцеловать ее. Когда мы поцеловались, у меня даже дух захватило: уж чему-чему, а целоваться она в Америке научилась. Мадина кулачками оттолкнула меня, подошла к входной двери, заперла ее, вынула ключ и выбросила его в окно.

– Ну и что ты теперь станешь делать? Начальнику пожалуешься? Или жене?

Она держалась уверенно, раскованно, была иронична и чуть-чуть кокетлива. Светскость вошла в женщину-горянку и растворилась в ней, став ее второй натурой. Но и прежняя Мадина, легкая, трепетная и горячая, как огонек свечи, продолжала жить в ней. И я понял, что прежнюю Мадину она сохранила в себе для меня, а поняв это, решил остаться у нее. Я подошел к столику, сервированному на двоих, взял самую большую рюмку, наполнил ее коньяком и выпил залпом. Будь что будет! Пускай старые девы из оперативно-технического отдела, цокая языками от возмущения и зависти, пишут на магнитную ленту нашу с ней любовь. Пускай меня выгонят с работы в соответствии с нормами ханжеской нашей морали. Пускай!

Утром я встал пораньше, принял душ, оделся, поцеловал спящую Мадину и собрался уйти, но тут вспомнил, что уйти не могу, так как номер заперт.

– Ключ в столе, – сонным голосом сказала Мадина, которая, оказывается, все время подглядывала за мной. – Какой же ты ненаблюдательный! Я выбросила в окно ключ от шифоньера. И еще там лежат три тетради. Это мой дневник. Я писала его для тебя и прятала в тайнике, который соорудила сама. Там подслушанные мною беседы и высказывания представителей американской элиты. Их имена знает весь мир. Когда они собираются в узком кругу, то напиваются, как скоты, и сорят секретами, бахвалясь друг перед другом своей осведомленностью. Другой дневник я веду для мужа. Он регулярно просматривает его и остается предоволен моей глупостью. В Америке я создала себе имидж красивой дуры, поэтому меня там никто не остерегается, и все меня любят.

– Так вот почему так изменились твои письма!

– Ну да! Я подумала, что если ты читаешь их тут, то там их тоже кто-нибудь читает…

Войдя в кабинет Петра Ивановича, я понял, что ему уже все доложили. Лицо его было каменным.

– Вот бегунок, – сказал он. – Сдай документы, оружие, удостоверение, ну и что там еще, и через три часа чтоб духу твоего в управлении не было. Тетрадки «Бэлы» оставь мне.

Я взял бегунок, положил на стол дневник Мадины и пошел выполнять указание начальника. Придя домой, завалился спать. В семье знали, что после ночного дежурства мне положен суточный отдых. Однако через три часа я был поднят с постели Погодиным. Уже во дворе, где стояла его машина, он вернул мне служебное удостоверение, объяснив при этом, что меня решили не выгонять со службы, а объявить строгача за аморалку и вычеркнуть из наградных списков. Я незадолго до этого был представлен к медали «За боевые заслуги».

– Дневникам «Бэлы» нет цены, и мы завтра же отошлем их в Центр для анализа, – продолжал Петр Иванович, – но с ней ты больше работать не будешь. Ее надо передать на связь другому оперработнику.

– Кому же?

– Мне.

– Хорошо, – тут же согласился я, смеясь в душе.

Я знал, что Мадина ни с кем, кроме меня, работать не станет. Так оно и вышло. А вскоре из Москвы пришла шифровка, предписывающая передать «Бэлу» на связь в нашу Нью-йоркскую резидентуру. И тут снова вышла осечка.

– Я согласна работать в Штатах только с ним, – заявила Мадина, тыча пальчиком в мою сторону. – В противном случае катитесь ко всем чертям!

– Но он не знает английского языка. Человек, не владеющий английским, не может жить и работать в Америке.

– Пускай выучит. Я же выучила.

Меня на полгода отправили в Москву на интенсивные курсы английского языка. И вот сегодня, 27 декабря 1972 года, я с женой и дочерью лечу в Америку под крышу нашего генконсульства в Нью-Йорке. Лечу, чтобы работать с ценным источником «Бэлой».

Не исключено, что когда-нибудь мы с Мадиной сядем на электрический стул за шпионаж и умрем вместе, взявшись за руки. Впрочем, возможны и другие варианты. В разведке, как в русской рулетке, – надо только удачно раскрутить барабан.

Память

4 октября 1995 года я с утра пораньше отправился на станцию метро «Полежаевская», где купил три розочки и, радуясь тому, что заплатил за этот хилый букетик всего пять тысяч, поднялся из подземного перехода на проспект маршала Жукова. Прошел метров сто пятьдесят до небольшого сквера по правой стороне проспекта и остановился. Вот он и памятник. Хороший памятник. Рихард идет навстречу ветру, засунув руки в карманы плаща. Лицо его сурово, сосредоточено. А за спиной шумит улица его имени, галдит ребятня в школьном дворе. Говорят, есть в той школе мемориальная комната, где хранятся его личные вещи, подаренные детям последней спутницей Рихарда, японкой Исии Ханако. А был еще теплоход «Рихард Зорге». Я сам некогда совершил на нем путешествие по Волге и Дону от Москвы до Ростова и обратно. Рихард был бы доволен, доживи он до ста лет. Родина его матери и его родина достойным образом почтила память своего сына, которого не слишком привечала при жизни. Так часто бывает. И не в одной России.

Ну а как же сегодня? Вспомнит ли о нем Россия в день его столетия? Или, может быть, я один во всей Москве пришел к нему со своими жалкими розочками?

Я приблизился к памятнику и ахнул. Пьедестал был буквально засыпан цветами. Тут лежали и скромные одинокие гвоздики, и целые букеты хризантем, стояли вазы, полные цветов.

Подошли совсем молодые офицеры во главе с молодым полковником. Наверное, это были слушатели какой-нибудь академии. Они тоже возложили цветы к цоколю памятника.

– Что, отец, служил вместе с ним? – спросил у меня полковник, и в голосе его мне почудилась насмешка.

– Нет, я не служил с ним. Когда его казнили, мне было всего десять лет. Но я был знаком с его сподвижниками.

Полковник оживился.

– Вы что же разведчик?

– Бывший.

– Как интересно! Расскажите об этих людях моим слушателям.

Ну что им рассказать, этому молодому незнакомому племени? Станут ли они слушать меня? А воспоминания уже налетели и замелькали, закружились в памяти, как осенние листья.

– Хорошо, я расскажу… В 60-х годах, в период моей первой загранкомандировки, мне довелось встречаться с человеком, имя которого навсегда вписано в анналы нашей разведки. Этот человек неоднократно выступал с воспоминаниями перед сотрудниками окружного управления МГБ ГДР и перед нашим коллективом. Нас было мало, поэтому беседы его с нами носили совершенно непринужденный, доверительный характер. Радист Рихарда Зорге в Шанхае и Токио Макс Кристиансен-Клаузен был в то время вполне крепким коренастым пожилым человеком, любившим пропустить рюмку-другую хорошего коньяку. Он одевался со вкусом и носил аккуратный пробор седеющих волос. Мы старались не утомлять его расспросами, но кое-что из него все-таки выуживали.

– Как вы познакомились со своей женой? – спросил однажды кто-то из нас.

Видимо, этот вопрос вызвал у него какие-то приятные ассоциации. Он засмеялся, покачал головой и стал рассказывать:

– Это было очень давно. В двадцатые годы. Меня направили в Шанхай радистом к Рихарду. В мои задачи входило, в частности, поддержание связи с Хабаровском. Мне вручили радиостанцию, занимавшую огромный чемодан. Вот так-о-ой! Теперь смешно, а тогда лучшего агрегата свет не знал. Прибыв на место и устроившись на постой в недорогой гостинице, рекомендованной мне Центром, я попытался развернуть станцию в номере и к своему ужасу обнаружил, что не хватает места для антенны. Между тем приближалось время сеанса связи. Единственным выходом было протянуть антенну в комнату, расположенную надо мной. Я уже знал, что там живет премиленькая одинокая девушка, финка по национальности, рабочая какой-то шанхайской Фабрики. Пошел к ней знакомиться. Она меня, конечно, сначала выставила. Так было принято в то время. Потом ничего, впустила. Я-то был в те годы парень хоть куда! Вскоре Анна стала моей женой. И до сих пор ею является. Всю жизнь помогала мне во всем. Начиная с той антенны.

– Как же вы сразу доверились ей?

– Так и доверился. Интуицией понял, что не продаст. У нее уже тогда было исключительно правильное классовое сознание. Рабочая косточка!

– Расскажите что-нибудь о Зорге.

– Да-а-а… Что же я должен рассказать?.. Рихард был заметный человек… Высокий стройный шатен о голубыми глазами. Всегда живой, энергичный. Блистал остроумием и эрудицией… Успех у женщин… Любил быструю езду на мотоцикле. Обладал завидным здоровьем, уникальным сердцем. Это сердце продолжало биться, когда Рихарда вынули из петли. Вот как! А вообще – не то я говорю… Надо было, наверное, начать с того, что он был гением, имел ум ученого-аналитика, и у него все получалось, за что бы он ни брался… А сила убеждения! Рихард мог почти любого убедить в правота нашего дела. Он таких людей привлек к сотрудничеству, что историкам это всегда будет казаться немыслимым. Ведь к сорок первому году мы имели не резидентуру, а самую настоящую разведывательную организацию, насчитывавшую тридцать пять человек. Впрочем, именно наша многочисленность, возможно, и погубила нас. То же было с «Красной капеллой». В разведке нельзя так… В конце концов противнику удалось внедрить в нашу резидентуру провокатора.

– Вы лично часто выходили на связь с Центром?

– Очень часто. И оставался в эфире подолгу. За три последних года в Японии я передал в Центр около шестидесяти пяти тысяч слов. Вы, специалисты-профессионалы, должны понимать, что это такое. Очевидно, здесь кроется вторая причина нашего провала. Правда, мы поначалу не знали, что японцы закупили в Германии партию пеленгаторов. Когда узнали, было уже поздновато. Сейчас техника позволяет выстреливать в эфир за считанные мгновения несколько страниц информации. Мы о таком и мечтать не смели.

– Вам нравилась эта работа?

– Нет. Эта работа не может нравиться нормальному человеку, ибо она противна человеческому естеству. Но я выполнял ее на совесть, поскольку она была необходима для победы нашего дала… Я – пролетарий. У меня хорошие руки. Они мне были даны для того, чтобы я делал ими нужные людям, полезные вещи… После Шанхая мы с Анной жили в Заволжье, недалеко от Саратова. Нам там дали дом с участком. Меня взяли на МТС механиком. Колхозники ко мне с большим уважением относились: я ведь что угодно починить мог. Зарплату хорошую положили. Нам там понравилось. Решили: останемся в этих местах навсегда. Начали обзаводиться хозяйством. Но вот однажды вызвали нас и велели срочно ехать в Москву к товарищу Берзину. Мы, разумеется, сразу сообразили, в чем дело. А через несколько месяцев я уже передавал из Токио первую шифровку Рихарда.

– Как вас завербовали?

– Никто меня не вербовал. Один из заместителей Тельмана по партии сказал, что я должен ехать в Советский Союз и что там я буду служить в разведке Красной армии. Дли меня это была огромная честь.

– Какой же приговор вынес вам японский суд, товарищ Макс?

– Я был приговорен к пожизненному заключению. Анна – к семи годам. Однако сидеть пришлось не так уж долго: в сорок пятом американцы выпустили всех оставшихся в живых из тюрьмы. Деловые люди! Сразу предложили работать на них. Мы, само собой, отказались и попросили немедленно передать нас советским властям…

– В 1977 году я познакомился в Берлине на одном из приемов с легендарной «Соней» (Рут Вернер), которая была содержательницей явочной квартиры Рихарда Зорге в Шанхае, а затем работала в Польше, Швейцарии, Англии. Ей довелось побывать и радисткой, и рядовым агентом, и руководителем нелегальной резидентуры. В 1946 году связь с ней внезапно прекратили. Двадцать три долгих года таинственно молчала родная советская разведка. И вот в 1969 году, когда Рут уже жила в Восточном Берлине, ее вдруг пригласили в наше Представительство. Рут охватило волнение. Радость сменялась тревогой. От этих ребят можно ждать чего угодно, думала она. В Представительстве ей в торжественной обстановке вручили второй орден Боевого Красного Знамени. Первый, под номером 944, она получила из рук Калинина. Рут душили слезы. Она вспоминала тех молодых красноармейцев, которые провожали ее в Кремль в далеком 1938 году, и думала о том, что все они, вероятно, полегли на фронтах Отечественной, и своих боевых товарищей-разведчиков, которые сгорели в огне невидимого фронта, так и не получив никаких наград, хотя были достойны их более, чем она.

Рут Вернер, которой в 1977 году было уже семьдесят, запомнилась мне живой обаятельной женщиной, сохранившей полную ясность ума. От нее я получил на память книгу «Рапорт Сони». На титульном листе своих мемуаров Рут учинила глубокомысленную, чисто немецкую надпись: «Каждый автор при написании воспоминаний испытывает трудности: надо отобрать и обобщить главное, да к тому же еще нигде не наврать. Рут Вернер, 14 апреля 1977 года».

Помнится, и с Максом, и с «Соней» мы говорили о моральном аспекте разведки и сошлись в одном: джентльменом в разведке оставаться трудно, почти невозможно, хотя какой-то господин из СИСа и сказал, что разведка – это грязная работа и потому делать ее должны истинные джентльмены. Разведка – это война. Попробуйте остаться джентльменом на войне. Разведчик воспитан так, что он выполняет свою грязную работу во имя блага Отечества, во имя блага людей всей Земли. Помните у Высоцкого: «Грубая наша работа позволит вам встретить восход». Этот благородный идеал поддерживает разведчика в его деятельности, не позволяет ему опуститься, стать циником. Разведка – это сплошная ложь, сплошное коварство по отношению к противнику, но разве можно обвинять в коварстве или подлости Ганнибала, устроившего Канны римлянину Паулюсу, разве можно обвинять в коварстве или подлости наших генералов, устроивших Сталинград немцу Паулюсу?..

Я поднял голову и посмотрел на офицеров. Парни в форме слушали внимательно. Лица их были строги, серьезны, и я пожалел о том, что время мое истекло. Мне надо было торопиться на митинг оппозиции. Столетие великого разведчика совпало со второй годовщиной расстрела Советской власти, за которую он отдал жизнь.

Воронья посадка

Получив в свое производство наблюдательное дело на «Изменника», старший оперуполномоченный Нефтегорского УКГБ Игорь Коршунов сразу понял, что дело это необычное. У него даже холодок пробежал по спине, когда он открыл первый лист. Вверху справа заглавными буквами было пропечатано: «Товарищу Сталину», за сим следовала копия докладной записки министра обороны руководителю государства о чудовищном преступлении, совершенном офицером ВВС лейтенантом Андреем Савочкиным, который угнал с одного из прибалтийских аэродромов в Швецию новейший истребитель МиГ…

Савочкин летал нормально. Как все. А садиться на умел. Вы видели когда-нибудь как садится ворона? Она не садится, а плюхается. Вот и Савочкин не садился, а плюхался на взлетно-посадочную полосу. Летчики подобную посадку так и называют «вороньей». Во время разбора полетов комполка Семин всякий раз долго и с плохо скрываемым пристрастием материл Савочкина, умудряясь окрашивать площадную брань то в юмористические, то в саркастические тона, затем делал безнадежную отмашку рукой в его сторону. Друзья же пилота хихикали при этом, прикрывая рты ладонями.

В полку болтали, что Семин как-то пытался приволокнуться за хорошенькой женой лейтенанта, медсестрой из медсанбата, однако получил отлуп, да еще в оскорбительной форме, что, вероятно, и послужило основанием для особо изощренных издевательств командира над подчиненным.

В день, предшествовавший ЧП, Савочкин сел, как не садился никогда. Он почувствовал это всеми клетками своего тела, как только его истребитель коснулся колесами бетонного покрытия аэродрома. Вылезая из кабины, увидел приятеля-летчика, который улыбнулся ему, высоко подняв большой палец правой руки. И тогда Савочкину впервые за много месяцев захотелось услышать мнение командира о своих действиях в воздухе и на земле. И он впервые направился на командный пункт полка, откуда Семин руководил полетами, не с заячьим страхом в душе, а с чувством человека, без сучка и задоринки выполнившего порученную ему работу. Перед разбором полетов комполка и его начштаба решили размяться за бильярдным столом, установленным в вестибюле Пилоты сгрудились вокруг, наблюдая за игрой. Рядом жена Савочкина Тоня оказывала первую помощь механику, пропоровшему ладонь стамеской.

Лейтенант нарочно задержался у входа, чтобы не смешаться с другими пилотами и чтобы командир заметил его. И Семин увидел Савочкина, хотя казалось, что все свое внимание полковник сосредоточил на кончике кия.

– Наконец-то, Савочкин, ты сел не как жопа, а как летчик, – поощрительно заметил он.

Такая форма поощрения, тем паче в присутствии жены, в глазах которой ему хотелось выглядеть орлом, лейтенанта не устраивала, и он сорвался в штопор, нагрубив командиру. Тот несколько мгновений изумленно смотрел на Савочкина, а придя в себя, рявкнул:

– Да я тебя, мышь летучая, с говном смешаю!

И пошел на летчика с кием наперевес. Тоня встала между ними, и Савочкин уже из-за плеча жены жалостливым голосом крикнул:

– Ну почему вы меня мордуете, товарищ командир? Что я вам соли на х… насыпал?!

Тоня с помощью начштаба уладила конфликт, а через сутки Савочкин на родной аэродром не вернулся. При посадке в Швеции сломал шасси.

Все газеты западного мира сообщили на первых полосах о мужественном поступке советского летчика, прорвавшего «железный занавес». Сталин написал на рапорте министра: «Разобраться и наказать виновных». Семин пошел под трибунал, с командира эскадрильи сорвали погоны, командира дивизии отправили на пенсию, а главком ВВС получил строгача. Тоня с годовалым сынишкой уехала в Нефтегорск к матери мужа и устроилась на работу в одну из городских больниц. Сам же лейтенант, словно в воду канул. Прошло несколько лет со дня злополучного его перелета через Балтийское море. а советским спецслужбам так и не удалось выяснить, где он находится и чем занимается. Возникло подозрение, что противник завербовал его и нелегально перебросил в Советский Союз для проведения шпионской деятельности. Комитет госбезопасности справедливо полагал, что в таком случае бывший лейтенант в нарушение всех инструкций когда-нибудь захочет повидаться с близкими родственниками. Мать и жену Савочкина взяли в разработку. Однако это не принесло результатов, и тогда было принято решение установить оперативный контакт с женой исчезнувшего летчика.

– Контакт установить под нейтральной легендой, – наставлял Коршунова его непосредственный начальник майор Погодин. – Посмотрим, что за баба, а там решим, как дальше быть. В работе с ней учитывай ее польское происхождение и католическое воспитание. И еще: красивая она. В больнице вокруг нее собачья свадьба. И доктора, и хворые – все этой самой Тоньке проходу не дают. Ты не попадись к ней на крючок. Помнишь сына Тараса Бульбы, а! И погиб казак, погиб для всего казацкого рыцарства! То-то!.. Ну давай! С богом!..

Коршунов не спешил. Он ждал подходящего момента для знакомства с женой Савочкина и пошел к ней лишь тогда, когда ее свекровь и сын на какое-то время уехали к родственникам в Нальчик. Не случись этого, ему пришлось бы перехватывать Тоню на пути к дому или месту работы. Это был наихудший вариант. Лучше всего человек идет на контакт в своем собственном жилище, в привычной неофициальной атмосфере.

Тоня жила в одноэтажном частном доме на окраине города. Кнопки звонка у ее калитки не было, поэтому он постучал в окно. Она сразу же появилась на крыльце – очень миниатюрная женщина-брюнетка в светлых брючках и розовой блузе, похожая издали на девочку-подростка. Коршунову такие не нравились. Ему импонировали длинноногие девицы в юбках с разрезом, работавшие переводчицами в местном «Интуристе». «Да и не больно она красивая, – подумал он, – миловидная, симпатичная – это точно, но красавицей ее не назовешь. Тип лица не польский, не славянский, скорее, южный. Все врал старик Погодин».

Он предъявил Тоне служебное удостоверение. Она не испугалась, не удивилась. Кивнула так, будто давно ждала этого визита, и жестом пригласила Коршунова войти в дом. Они прошли в гостиную и сели за стол, украшенный букетом полевых цветов в фарфоровой вазочке.

– Слушаю вас, товарищ старший лейтенант, – сказала Тоня, приняв позу прилежной школьницы. Ему приходилось устанавливать подобные контакты десятки раз, и он заученно принялся излагать нейтральную, то есть отвлекающую легенду. Вот, дескать, у вас тут сосед собрался в длительную загранкомандировку, так не могли бы вы подсветить нам этого человека. Не пьет ли, не бабник, не скандалист, ну и все такое прочее. Тоня не дала ему договорить. Личико ее исказилось возмущением и обидой.

– Зачем вы все это?! Ведь вы ко мне из-за Андрея пришли!

Коршунову стало неловко оттого, что девчонка сходу расколола его, однако он мгновенно перестроился И сделал ответный выпад:

– Вы любили своего мужа?

– Что значит любила? Я люблю его и всегда буду любить. Это хороший, добрый человек, красивый, сильный. Да что вы о нем знаете?!

– Простите, если обидел.

Коршунов потер виски.

– У вас что, голова болит?

– Да, я метеопат. Видно, погода меняется.

– Постойте, я вам сейчас давленьице измерю.

Она присела рядом с ним, обдав его волной чудесных запахов, и, когда он обнажил рук, принялась прилаживать к ней манжетку манометра. У Тони были быстрые ловкие пальцы, от которых исходили целительные теплые импульсы. Так, по крайней мере, ему почудилось, да и головная боль прошла почти мгновенно. Тоня наклонилась, чтобы лучше видеть тонкую, прыгающую стрелку, и он осторожно сдул с ее вьющихся темных волос белые тополиные пушинки. Она подняла голову и улыбнулась.

– У вас нормальное давление. Это просто спазм сосудов. Сейчас я вам заварю чай покрепче, и все мигом пройдет.

Глаза у нее серо-зеленые, как у кошки, отметил про себя Коршунов. Странные глаза. Грустные и лукавые одновременно. Почему она не спрашивает, где ее муж? А вдруг знает? А вдруг встречается с ним? Пускай заваривает свой чай. У меня будет время обдумать ситуацию.

Тоня на пару минут словно забыла о нем. На кухне она по-польски распекала проворовавшегося кота и напевала польскую песенку:

В цземном ляску пташек спева.

Там дзивчина травки сбера.

Ку-ку-ку, ку-ку-ля-ля,

Ой, ку-ку-ку-ку загазуля.

Вскоре она принесла чай Игорю и себе. Они поболтали о том о сем, и вдруг она спросила в упор:

– Если вы поймаете Андрея, его расстреляют?

– Если его найдем мы, то приговор суда может быть очень суровым. Однако существует другой вариант.

– Какой же?

– Явка с повинной. Понимаете: Сталина давно нет. Пришли другие времена. И если бы он явился к нам сам, по доброй воле, то отношение к нему было бы совсем иным.

Коршунов нарочно не сказал Тоне, что органам ничего не известно о местонахождении ее мужа. Пусть думает, что КГБ располагает кое-какими сведениями на сей счет. Игорь почувствовал, что она оживилась и старается разговорить его, но вместо этого разговорилась сама. У нее был небольшой акцент: нелады с твердым «л» и с ударением, которое она изредка относила на предпоследний слог, но тут же, смеясь, корректировала себя:

– Тоня, так не правильно: не вóда, а водá.

Наблюдая за ней, Коршунов понял, почему мужчины считают ее красивой: милое личико плюс певучий голосок, богатые мимика и жестикуляция, естественность движений и речи – все это вместе взятое быстро и неизменно очаровывает и завораживает любое существо противоположного пола. Он также понял, что она из кожи вон лезет, желая понравиться ему. Зачем ей это нужно? Ведь она распинается в любви к мужу. Не хочет ли Тоня приобрести в его лице союзника в борьбе за спасение заблудшего Савочкина?

Она неожиданно перестала болтать и поинтересовалась:

– Почему вы так смотрите на меня?

– Разве вы не привыкли к мужскому вниманию?

– Другие мужчины смотрят на меня совсем не так.

– Я не просто смотрю на вас. Я разглядываю, как картину в музее, любуюсь вами.

От такого комплимента Тоня зарделась, а Коршунов понял, что попал в самую точку и что на сегодня он свою задачу выполнил. Уходя, на всякий случай оставил ей свой служебный телефон и предложил встретиться через неделю в городском парке для продолжения разговора. От встречи она не отказалась, даже не спросила, зачем такая встреча нужна. Видимо, у нее был свой интерес к продолжению контакта.

Погодин действия Коршунова одобрил.

– Правильно, сказал он. – Надо приручить ее до такой степени, чтобы она верила тебе так, как верит своему католическому Богу.

– У католиков вообще-то культ Мадонны, Божьей Матери, – заметил Игорь.

– Значит, будь ей Маткой Боской, – хохотнул начальник. – Только руками ее не лапай и в интимную связь не вступай, не то она станет бегать к нам под окна и звать тебя. Бывали такие случаи. Вон Мишка Сергеев кричал давеча со второго этажа своей стукачке, чтоб уходила, потому как от него все равно идиоты рождаются.

Игоря руководящие сентенции покоробили, однако он сдержался и спросил, имеет ли он право обещать Тониному мужу свободу в случае его явки с повинной.

– Пообещай, пообещай, – с необыкновенной легкостью согласился шеф. – Чего мы только не обещаем бабе, когда нам приспичит. Конечно, так сразу не отпустим. Сначала будет радиоигра, потом пресс-конференция для советских и иностранных журналистов, где он, как на духу, поведает советскому народу и народам всего мира о подрывной деятельности западных и израильских спецслужб, и только после этого можно будет ставить вопрос о свободе. Ты проверял: самолет, что он угнал, рассекречен?

– Да, теперь это уже устаревшая модель.

– Ладно. А что, думаешь, он в самом деле когда-нибудь придет?

– От таких женщин мужчины не уходят, а если и уходят по дурости, то обязательно возвращаются.

– Ну-ну. Смотри не влюбись. Я тебя предупреждал…

Можно ли назвать работой то, что делал Коршунов, встречаясь с Тоней? И да, и нет. Да, потому что он исподволь, мелкими шажками двигался к поставленной цели – завоевывал доверие этой женщины. Нет, потому что внешне их встречи походили на свидания двух молодых людей, если не влюбленных, то испытывающих глубокую взаимную симпатию. Он не давил ее своей университетской эрудицией, а отыскивал в мире, простиравшемся перед ними, то, что нравилось им обоим. Это были Шопен и Рахманинов, лунная дорожка на зыбкой воде и облачко тумана над вечерней рекой, пчела на цветке подсолнуха, запах скошенной травы и еще многое-многое другое. Но игрушечная женщина Тоня, легкая и подвижная, как мотылек, тоже не теряла времени даром. Коршунов чувствовал, что она с каждым днем все глубже забирается к нему в душу, постоянно являясь там и сям среди мыслей и образов, теснившихся в его голове, несмотря на то, что он изо всех сил гнал прочь подобные видения. Это не кончится добром, думал Игорь, надо скорее проводить с ней решающую беседу. Однако Тоня первая завела разговор на тему, одинаково интересовавшую обоих.

В один из дождливых осенних вечеров Коршунов, нарушая все правила конспирации, пригласил Тоню в кафе. Там было тепло и уютно. Они ели мороженное с клубникой, пили крюшон и хохотали, рассказывая друг другу дурацкие анекдоты.

– А не сходить ли нам с тобой в кино? – предложил Игорь.

Тоня даже пискнула от радости. Оказывается, она не была в кино с момента приезда в Нефтегорск.

– Если кто спросит, с кем была, скажи, что с братом, – предупредил Игорь.

– Я хотела бы иметь такого брата.

– Я тоже не возражал бы против такой сестренки.

В кинотеатре Тоня смотрела фильм, а Игорь смотрел на Тонин профиль и проклинал тот день, когда Погодин всучил ему дело на «Изменника». Хорош чекист, думал он, втюрился в жену объекта разработки.

Он провожал ее домой пустынными переулками.

– Ты веришь в Бога? – ни с того ни с сего спросила Тоня.

– Не верю.

– Врешь. Все люди верят во Всевышнего, только боятся признаться в этом. Власть у нас такая.

– Посмотри-ка сюда!

Она поднесла к его лицу раскрытую ладошку, и он увидел крошечное распятие, снятое, по-видимому, с шеи.

– Поклянись на Кжешче Пана Иезуса, что Андрей не пойдет под трибунал, если приведу его к вам.

– Когда же ты его приведешь?

– Не знаю точно. Но скоро.

– Я не стану клясться на кресте, но даю тебе честное слово чекиста, что с ним ничего плохого не случится.

– Хорошо. Я тебе верю, – вздохнула Тоня и спрятала распятого Христа в сумочку.

Утром Коршунова послали в командировку в один из отдаленных горных районов. Вернулся он через пять дней и сразу же направился с докладом к Погодину. Но тот не стал его слушать, а огорошил сногсшибательной новостью:

– Сдала твоя Тонька «Изменника». Раскололся мигом. Агент ЦРУ. Молодец! Будешь поощрен на самом высоком уровне.

– Сдала мужа?’ И где же он?!

– В Москве. Арестован по указанию Центра и этапирован в столицу. Понимаешь, в Штатах взяли нашего нелегала. В данный момент у Центра нет другого материала для обмена.

– Я же ей честное слово чекиста дал, что с мужем ничего не случится!

– Зачем давал слово б…ди?

– Она не б…дь!

– Все бабы б…ди!

Последнее прозвучало как непререкаемый постулат, как приказ, и Коршунов понял, что с начальником спорить сейчас бесполезно. Он горько усмехнулся в душе, вспомнив, что у Погодина есть мать, жена, дочь и две сестры.

– Наплюй и забудь, – продолжал шеф. – Дело сделано. Сегодня у тебя есть задача поважнее. В партию тебя будут принимать. Пришла твоя очередь. И быть тебе на бюро райкома в 17–00. Иди готовиться. Устав почитай, Программу, ну и что там еще. Удачи тебе!..

Коршунов явился в райком злой и взъерошенный. Порядок был такой, что сначала с ним должен был побеседовать кто-либо из секретарей. На столе у секретаря стояла банка с зернами очень модной в хрущевскую пору кукурузы. Игорю было непонятно, что должна была символизировать кукуруза в самом промышленном районе их города, и это еще больше взбаламутило его душу.

– Ты знаешь, в чем сила партии? – спросил секретарь.

Игорь медлил, ибо на подобный вопрос можно было отвечать и так и этак. И тогда секретарь взял из банки одно зернышко.

– Что можно приготовить из одного зерна?

– Ничего.

– Верно! А из целой банки?

– Кашу сварить, – догадался Игорь.

– Правильно мыслишь. Сила партии в единстве и сплоченности отдельных ее членов.

На бюро вначале все шло гладко. Игорь отвечал на вопросы уверенно, четко и подробно. Но вот настала очередь последнего, дежурного вопроса, того самого, после ответа на который кандидату вручали партийный билет.

– Поддерживаете ли вы внутреннюю и внешнюю политику партии?

– В целом – да. Но с политикой партии в области сельского хозяйства я не согласен. Могу пояснить свою позицию. Осенью прошлого года я гостил у тетки в станице. Там колхозники стояли у ларька в очереди за молоком, потому что их скот обобществили, согнали в колхозное стадо. Зимой же этот скот пришлось забить на мясо, так как для него не заготовили кормов. Теперь в станице нет ни молока, ни мяса. Все это было сделано вроде бы с целью искоренения частнособственнического инстинкта в крестьянской среде. Полагаю, что инстинкты не отменяются декретами…

– Довольно! – гневно перебил его секретарь. – Вы, молодой человек, пришли вступать в партию, а сами прёте против ее генеральной линии. Ступайте! Вы не можете быть коммунистом!

Именно этого и хотел Коршунов. Он совершенно спокойно среагировал на истерику, которую закатил Погодин.

Ты раз…бай и засранец! – кричал на него шеф. – Все знают, что Хрущев мудак, но никто не говорит этого вслух, тем более на бюро райкома. Чему тебя учили в твоем долбаном университете?! Запомни одну простую вещь: чекистов, не согласных с политикой партии, не бывает. Поэтому на службу можешь больше не ходить. Наши врачи комиссуют тебя по состоянию здоровья. Напишут, что ты чокнутый, но не совсем. Одним словом, в органах работать не можешь, а на гражданке можешь. С учетом того, что ты непьющий, устроим тебя юрисконсультом на коньячный завод… Что же ты натворил?! Все управление ославил. В ЦК про это будут знать… Я тебя ценил и любил, но тут, брат, извини, ничем помочь не могу…

Погодин врал. Он не любил Коршунова как раз за этот самый красный университетский диплом и разные интеллигентские выкрутасы. Он вообще не любил людей с «поплавками», совершенно справедливо полагая, что в скором времени один из них займет его место. У самого Погодина за душой не было ничего, кроме десяти классов, фронтовой школы «Смерша» и огромного опыта оперативной работы, который часто восполнял недостаток общих знаний. Он неоднократно пытался продолжить образование, но всякий раз книжная заумь, непригодная для жизненной практики, отшвыривала его на исходные позиции. Он знал, что городом, областью и страной управляют люди, которые либо вообще нигде не учились, либо учились мало и плохо, а те, что с «поплавками», бегают у них в шестерках, и поэтому ему было вдвойне обидно, что кадровики укоряют его в недостатке образованности и косяками вербуют в органы сопляков с дипломами, хотя сопляки эти для чекистской работы вовсе не годятся. Коршунов тому пример. Он с удовольствием отобрал у Игоря пистолет, ключи от сейфа и служебное удостоверение, проводил его до выхода, крепко пожал ему руку и, пожелав успехов в труде и личной жизни, тут же забыл о нем.

Когда Коршунов перехватил Тоню на ее пути с работы домой, уже смеркалось. Он вышел из-за дерева и преградил ей дорогу.

– Холера ясна! – полыхнула Тоня. – Как ты посмел явиться мне на глаза?!

Она осыпала его градом польской брани, из которой он мало что понял. Потом перешла на русский:

– Я знаю, зачем ты все это сделал: ты влюбился в меня и посадил Андрея, чтобы я стала твоей. Но этому не бывать. Конечно, ты красивее и умнее его, но я тебя не люблю, не люблю, не люблю!!! Будь ты проклят вместе со своей дефензивой[12]!

Тут Тоня разревелась и уткнулась лицом в его куртку. Он гладил ее волосы, а дождавшись, когда она успокоится, сказал:

– Я там больше не работаю.

Тоня подняла голову и, поправляя разрушенную им прическу, удивленно спросила:

– Ты ушел из органов?

– Да.

– Из-за Андрея?

– Скорее, ты тому причина. Не стану таиться: я полюбил тебя и потому хочу, чтобы вы с Андреем были счастливы. Знаешь, мне кажется, Андрей скоро вернется. Ну на кой ляд он нужен теперь американцам? А нам с тобой не следует больше встречаться.

– Ты есть бардзо кжечшный человек, – прошептала она.

– Что такое?

– Я говорю, что ты очень хороший человек.

– Поцелуй меня, Тонечка!

Тоня расцеловала его в обе щеки, осенила католическим крестом слева направо, и они пошли молча каждый своей дорогой…

Не знаю, о чем думала в тот вечер Тоня, а Игорь думал, что если не умеешь красиво сесть, то надо лететь, пока работает мотор.

Боевик

Володя Самохин пёр на себе немца полтора часа. «Язык» попался с норовом и оказал сопротивление, поэтому пришлось хрястнуть его по башке рукояткой пистолета, после чего он превратился в безжизненный пятипудовый мешок. Когда до своих оставалось метров триста, немец обделался и стал источать ужасающее зловоние. Самое тяжелое в таких случаях – полнейшая невозможность облегчить душу матом. Самохин выдержал и это испытание. Уже занижалась заря, когда он, наконец, вместе с «языком» свалился в воронку от снаряда, где его поджидали свои. Впереди, совсем близко, темнела линия окопов. Это была передовая.

Немца положили на полянке под дубом и предприняли несколько попыток привести его в чувство. Поначалу Самохин пнул свою добычу ногой под ребро и почти дружелюбно попросил:

– Ну вставай, хватит дурака валять!

Появился командир разведвзвода Колыванов, и Володя похвастался:

– Вот, товарищ лейтенант, на подходе к штабному сортиру взял.

Колыванов понюхал воздух, поморщился и проворчал:

– Надо было дать ему опорожниться.

– Никак нет, товарищ командир, опорожненного противника труднее брать, потому как он концентрирует внимание уже не на своей требухе, а на окружающей обстановке.

Лейтенант опустился на колени и похлопал немца по щекам. Потом подозрительно взглянул на Володю.

– Чем бил?

– Известно чем: тэтэшником.

– А надо было кулаком. У тебя что, силы в руках нет?

Прибежала медсестра Танечка, пощупала пульс «языка», приподняла у него одно веко и, вздохнув, констатировала:

– Неживой он.

Разведчиков, вернувшихся «оттуда», ругать было не положено, поэтому командир взвода усилием воли обуздал обуревавшие его чувства и тихо сказал:

– Ты вот что, Самохин, ступай поешь, отоспись, а вечером пойдешь снова.

Все знали, что сходить «туда» вторично может только Самохин и никто другой: проход в нашем минном поле для него проделали свои, а в немецком – он сам, начинавший войну сапером…

У Советского Союза врагов было навалом. И все из-за того, что в красной империи предали поруганию священный и незыблемый принцип божественного происхождения частной собственности, являющийся со времен античного мира краеугольным камнем власти голубой элиты над прочим человеческим быдлом. Страна взбунтовавшихся рабов подлежала уничтожению любыми средствами. Западные промышленники и банкиры заботливо пестовали своих выкормышей Гитлера и Муссолини, потакали во всем наглевшим с каждым годом японцам. По всему периметру советских границ бесилась эмиграция, утратившая в результате победы революции в России собственность, а вместе с нею власть. Шестая часть Земли ощетинилась штыками, готовясь к войне, а ее спецслужбы наводнили мир своей агентурой, состоявшей большей частью из стойких закаленных бойцов, которые, не колеблясь, жертвовали жизнью, когда того требовала от них Родина. Первую схватку с врагом Россия выиграла с триумфом и колоссальными жертвами. Но уже через год после окончания Великой Отечественной войны бывший премьер Великобритании Черчилль призвал Запад к новому крестовому походу против Советского Союза. Началась «холодная война», опасная тем, что на протяжении десятков лет невооруженный глаз обывателя, занятого своими повседневными делами, ее практически не замечал. Что же касается спецслужб то их деятельность в этот период не ослабевала, а, наоборот, становилась все более интенсивной и жесткой. Разведки не останавливались ни перед чем, вплоть до физического устранения противников своих стран в том или ином регионе планеты. Советская разведка совершила наиболее известные свои теракты в дохрущевскую эпоху…

Володе Самохину повезло. Он не только уцелел в кошмарном пекле войны, но и вернулся домой к родителям живым, здоровехоньким, без единой царапины на шкуре. Жизнь бурлила ключом в его богатырском теле. Хотелось скорее наверстать то, что было упущено в годы войны. Его взяли слесарем на завод «Компрессор». Одновременно он поступил в десятый класс вечерней школы, после окончания которой намеревался продолжить учебу в автодорожном институте тоже на вечернем отделении: не хотелось быть обузой родителям. А тут на горизонте подходящая девушка появилась, так что надо было думать о собственной семье.

Радужные Володины прожекты были развеяны в прах погожим апрельским днем 1947 года, когда его прямо с работы вызвали по телефону в райвоенкомат. «И на кой черт я им снова понадобился», – размышлял Самохин, переодеваясь, – войной-то вроде пока не пахнет». Его провели прямо в кабинет военкома. Там сидел мужчина лет сорока в кожанке с холодным, суровым лицом, обожженным жизненными бурями.

– Жихарев, капитан госбезопасности, – представился он, раскрывая перед Володиными глазами красную книжечку.

– Самохин, старший сержант запаса, – произнес Володя упавшим голосом.

Не было в те годы в стране человека, если не считать Сталина и Берию, у которого слово «госбезопасность» возбудило бы в сознании радостные ассоциации.

– Вот что, товарищ Самохин, – предложил между тем Жихарев, – давай не будем мешать людям, а поедем на моем джипе за город и там поговорим о деле.

«Забирают, – решил Володя, – за что, однако?»

Капитан остановил машину на обочине в укромном уголке Измайловского лесопарка. Они выбрались на узкую безлюдную грунтовую дорогу и медленно пошли рядом, обходя лужицы и колдобины.

– А что это мы грязь месим? – сказал капитан. – Айда в лес!

Они свернули на едва угадываемую тропу, при этом Жихарев пропустил Володю вперед, а сам потопал сзади, тяжело дыша ему в затылок. У капитана были прострелены легкие, о чем Володя, естественно, не ведал, и все в нем возмутилось от этого тяжелого сопения и от предчувствия скорого неминуемого своего конца. Нет, брат, не для того я войну выиграл, чтобы подохнуть ни за что ни про что на родной земле! Он резко повернулся и мощным ударом кулака свалил Жихарева на землю. Сидя на прошлогодней листве, тот медленно приходил в себя, мотал головой, кашлял, плевался и матерился. В конце концов, он неожиданно разразился хохотом.

– Ай молодец, парень, будешь работать у нас!

Поднявшись, он достал из кармана тяжелый нож и протянул его Володе.

– Сможешь попасть в ту сосенку?

Тонюсенькое дерево затрепетало, словно от обиды и возмущения, когда нож вонзился в его ствол.

– Жалко, – сказал Володя.

– Кого жалко? – не понял Жихарев.

– Сосенку жалко.

– Тьфу! Нашел, что жалеть! Видишь вон там старое птичье гнездо? Попал бы в него с тридцати шагов?

– Из тэтэшника что ли?

– Не из винтовки же.

– Давайте оружие.

– Не положено, но возьму грех на душу. Держи пистолет!

Володя выстрелил, почти не целясь, и гнездо разлетелось в куски и труху.

– Хорошо, товарищ Самохин! Не утратил, значит, навыков! Ну а что касается ближнего боя, то тут я на собственной шкуре удостоверился. Молодец! Я тебя, товарищ Самохин, давно держу в поле зрения и должен заметить, что надежды мои ты пока оправдываешь.

Встреча с Жихаревым круто развернула Володину жизнь на сто восемьдесят градусов. Ему дали закончить десятилетку, после чего зачислили в кадры МГБ и определили на учебу в спецшколу, расположенную в лесу под Москвой. С женитьбой велели пока повременить, хотя против его свиданий с невестой не возражали. Курсантам спецшколы было объявлено, с что их готовят для борьбы с политбандитами, террористами и диверсантами, засылаемыми в нашу страну иностранными разведками. Некоторые курсанты, в том числе Самохин, пользовались особым расположением московского начальства. С ними проводились индивидуальные занятия на конспиративных квартирах в городе. Тут Володю научили носить европейский костюм, завязывать галстук и есть, держа вилку в левой руке, а нож – в правой.

– Для чего мне это? – удивлялся он.

Ему намекнули, что, возможно, в интересах дела придется иногда и за границу выезжать. Он не догадывался, что его готовят под конкретного врага Советской власти, обитающего за кордоном.

Прошло несколько месяцев, и вот однажды на встречу с Володей вместе с Жихаревым явился незнакомый человек, представившийся майором Лященко. Беседой майор остался доволен, а в заключение сказал:

– Мы тебе решили небольшие каникулы устроить. Надо на недельку съездить в загранку для выполнения спецзадания. Конечно, ты там не один будешь. Тебе помогут, но ты – основной исполнитель. Не исключено, что в ходе операции возникнут различные непредвиденные осложнения, поэтому надо пройти еще одну проверку, хотя для тебя это чистая формальность. Ты ведь фронтовик и не одного фашиста отправил в преисподнюю…

Тут Лященко сделал небольшую паузу, закурил и с улыбочкой поинтересовался:

– Свинью сможешь зарезать?

– Я не стану резать свинью, – тихо сказал Володя.

После такого ответа его куратор Жихарев готов был от срама провалиться сквозь все пять этажей дома, где находилась конспиративная квартира.

– А курицу? – спросил он, хватаясь за последнюю соломинку.

– И курицу тоже не стану. Я, как война кончилась, зарок дал – никого живого в мирное время не убивать. Я…

– Так, товарищ Самохин, – перебил Володю Лященко, свирепо зыркнув на него, – значит, ты полагаешь, что живешь в мирное время. А разве тебе неизвестно, что по западным нашим рубежам идет война и там от рук бандеровцев и литовских «лесных братьев» ежедневно гибнут десятки мирных жителей, солдат и чекистов?

– Если пошлете меня туда, буду воевать на совесть.

– Ты нам не там нужен, а вот тут.

Майор встал, подошел к висевшей на стене карте Европы и пальцем ткнул в самую середину полотнища.

– Здесь, в Мюнхене, Франкфурте, Вене и других городах осели нынче паханы всей той сволочи, что воюет против нас на Украине и в Литве. Их оружие не нож, не автомат и гранаты, а валюта западных разведок, микрофон и авторучка.

Лященко достал из нагрудного кармана пиджака записную книжку и вынул из нее фото мужика с разбойничьей рожей.

– Ты и такого не смог бы пришить?!

– Такого, пожалуй, смог бы.

– Спасибо, уже не надо. А такого?

И он показал Володе другое фото, на котором был изображен интеллигентный старичок с бородкой. Володя засомневался.

– Безвредный вроде бы человек.

– Безвредный, говоришь? Мерзавец наипервейший! Мне с тобой, товарищ Самохин, все ясно: ежели противник мордой не вышел, значит, ты готов за милую душу отправить его на тот свет, а ежели благообразненький, так ты еще подумаешь. Боевика из тебя не выйдет. Нашему подразделению такие сотрудники не нужны. Мы ликвидируем тех, кого приказывают ликвидировать. А что теперь с тобой делать, не знаю. Отпустить тебя на все четыре стороны нельзя, потому что ты есть секретоноситель первой категории. От нас только ногами вперед уходят… Давай, Жихарев, порекомендуем его на оперативную работу.

– А что это? – робко возник Володя.

– Будешь стукачей вербовать да бумажками шелестеть. Правда, у них тоже иногда перестрелки случаются, но это больше для понта…

Через пару дней Володю перевели в другую спецшколу в другой лес, и ему пришлось вновь начинать жизнь с чистого листа.

Такую вот историю поведал мне однажды на своей подмосковной даче отставной генерал разведки Владимир Михайлович Самохин.

– На «Компрессоре» я быстро в стахановцы выбился, – закончил он, перемешивая в камине остывающие уголья. – Там мой портрет на Доске почета висел. В президиум меня сажали. Глядишь, стал бы Героем Труда или депутатом Верховного Совета. А как с завода ушел, так больше никогда нигде и никаких тебе портретов.

Впускать только рыжих

Как доехать или дойти до Клуба журналистов, в Галле в 70-е годы знал каждый. Это вовсе не значило, что жители древнего ганзейского города на Востоке Германии сверх меры почитали вторую древнейшую. Их осведомленность о местонахождении Клуба объяснялась другими причинами: в этом большом четырехэтажном здании было несколько ресторанов и ресторанчиков, каждый их которых имел свою специфику и соответствовал кошельку определенной толщины. Внизу аппетитно благоухала жареными цыплятами дешевая бройлерная, на втором этаже находились вместительный ресторан подороже и маленькая вайнштубе. О ней и пойдет речь, поэтому живописать другие достопримечательности Клуба не имеет смысла.

«Вайнштубе» трудно перевести на русский одним словом. «Винница» не подходит. Здесь изысканная кухня, хорошие вина и коньяки. Водки не подают. Цены солидные, и публика тоже солидная, состоятельная. Тут почти всегда можно найти свободное место и расслабиться на часок-друтой в атмосфере уюта, покоя и доброжелательной предупредительности, излучаемой элегантным кельнером.

Вайнштубе Клуба журналистов вмещала не более восьми столиков. У одной из стен стояло пианино. За пианино сидел старый тапер Гизе. чья память хранила всю музыку мира. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы он в ответ на просьбу сыграть ту или иную мелодию развел руками и сказал: «Das kann ich nicht»[13]. Публика относилась к старику и его консерваторской эрудиции с почтением. Многие пытались угощать тапера. Он охотно выпивал с завсегдатаями заведения, однако пьяным его никогда не видели. Гизе был со всеми одинаково ровен в обращении, весел, остроумен.

Мы иногда использовали вайнштубе для встреч с иногородней агентурой из числа интеллигенции и деловых людей, а также для проведения других оперативных мероприятий. Об одном из них я вспоминаю всегда с улыбкой.

Надо было организовать знакомство нашего агента с объектом разработки (назовем его «Отто»), располагавшим весьма многочисленными и интересными связями на Западе. «Отто» был гурманом, меломаном и бабником. Каждую пятницу он посещал вайнштубе с одной из своих любовниц, которую угощал ужином и музыкой в исполнении старика Гизе. Познакомиться с «Отто» было поручено агенту «Клюге», асу своего ремесла. На этот случай я позаимствовал его у берлинских коллег. В назначенную пятницу «Клюге», явившись в вайнштубе и заказав ужин, должен был в присутствии объекта разработки затеять дискуссию на музыкальные темы с Гизе. В ходе этого спора ему надлежало преднамеренно допускать мелкие ляпсусы, на один из которых неизбежно клюнул бы «Отто». Человек тщеславный и хвастливый, он не упустил бы возможности блеснуть познаниями в области музыки перед своей дамой и сам пошел бы на контакт с «Клюге». Вот это и есть экстра-класс в оперативной деятельности. Когда же агент по своей инициативе прет на объекта, то тут налицо брак, грязная работа, достойная порицания.

За два часа до начала мероприятия я пришел в вайнштубе ознакомиться с обстановкой. Через минуту у моего столика возник оберкельнер Рольф. Мы были с ним хорошо знакомы. Он давно сотрудничал с криминальной полицией и мне оказывал кое-какие мелкие услуги. Отношения наши носили официально-дружеский характер. Сделав заказ, я осведомился, много ли посетителей ожидается вечером.

– Очень много, – сказал Рольф.

– Вот как! – удивился я. – При такой погоде все должны после работы двинуть на дачи. Прогноз не предвещает дождя.

– Прогноз врет, как репортер. Правду говорит мой радикулит, – возразил кельнер. – Надвигается гроза.

И он отправился на кухню.

Радикулит никогда не обманывал Рольфа, а при плохой погоде кабаки всегда полны. Я закручинился. Если вайнштубе будет набита битком, наше мероприятие провалится. Нам нужен оперативный простор для маневра, да и каждое слово должно быть услышано. Надо срочно что-то придумывать. А если…

– Слышал новость? – спросил я, когда кельнер вернулся с подносом.

– О какой новости идет речь? – заинтересовался он.

Надо сказать, что Рольф при всем своем внешнем лоске был весьма недалеким парнем. Его домашняя библиотека состояла из трех книг: телефонной, Правил уличного движения и Библии. Вся информация о положении в стране и мире шла к нему от клиентов. Он верил в то, что ему рассказывали, и нес услышанное дальше. Как раз на его дремучести и был основан мой расчет.

– В Стокгольме, – начал я доверительно, – завершил работу Всемирный конгресс рыжих. Решением ЮНЕСКО все рыжие заносятся в Красную книгу природы.

– Правильно, – заметил Рольф. – Рыжих не так много на свете.

– Это еще не все, – продолжал я. – Сегодняшний день объявлен Международным Днем рыжих. Не исключено, что галльские рыжие захотят отметить свой праздник в лучших ресторанах города, в том числе здесь. Учти, что среди рыжих иного влиятельных людей. Будет нехорошо, если для них не найдется свободных мест.

Рольф молча разбросал по столикам таблички с надписью «Re serviert»[14].

– Как ты думаешь, – спросил он, – уместно ли будет поздравить их с праздником?

– А вот это лишнее. Далеко не каждый из них гордится колером своих волос.

Я расплатился и на время покинул вайнштубе. Когда я снова вернулся туда, за окном уже шелестел дождь и погромыхивало. Рольф встретил меня у входа в зал.

– Впускаю только рыжих, – похвастался он.

– Ты умный человек, шеф, – похвалил я его. – Принеси-ка мне форелей и бокал легкого вина.

Заняв место в дальнем углу зала, я осмотрелся. Прямо передо мной маячил рыжеватый затылок «Отто», любезничавшего со своей пассией. За другими столиками сидело еще несколько рыжих. Две дамы были явно крашеные. Вскоре появился «Клюге», полный, вальяжный сорокалетний сангвиник. У входа он притормозил, вытирая носовым платком пот с лысины, покрытой рыжеватым пухом, незаметно озираясь и оценивая обстановку. Затем проследовал к свободному столику, бросив на ходу таперу: «Bitte “Berliner Luft, Meistre”!»[15]. При этом он фамильярно подмигнул Гизе, которого видел впервые. Тот, привыкший ко всему, поднял руки над клавиатурой, и зал от плинтусов до плафона заполнила бравурная, ликующая мелодия. «Отто» оглянулся и обратил внимание на «Клюге». Игра началась.

Нормальная агентура не любит, когда оперработник наблюдает за тем, как она выполняет задание. Но «Клюге» был артистом своего ремесла. Он нуждался в публике, и этой публикой должен был стать я. Агент работал талантливо. Он все сделал на уровне мировых стандартов. Я ушел домой, когда «Клюге» уже пил на брудершафт с «Отто», а девица последнего хохотала, задыхаясь и повизгивая от острот агента.

«Клюге» позвонил мне на следующее утро и сказал только одну фразу: «Die Sashe ist gelaufeu!» На русском это означает нечто среднее между «дело в шляпе» и «процесс пошел». Забегая вперед, скажу, что разработка, начатая в Клубе журналистов, завершилась через год вербовкой источника информации на Западе.

А я спустя пару дней навестил Рольфа в его заведении. Кельнер был хмур и обслуживал меня подчеркнуто официально.

– Ты чем-то недоволен, шеф? – полюбопытствовал я.

– Скажи по-честному, для чего тебе понадобилась вся эта канитель с рыжими? – спросил он.

– Ах, ты вот о чем! Это был обычный розыгрыш. Ничего более. Прости, если обидел. Кстати, я принес тебе кое-что. Вот, взгляни-ка. Механическая бритва. Незаменимая вещь в твоем бунгало, где, если я не ошибаюсь, нет электричества.

Рольф принял подарок и рассыпался в благодарностях.

Людоед

Транспортный «Юнкерс», набрав многокилометровую высоту, крался над безбрежным лесным морем русского Севера. Стояла темная зимняя ночь. Шел декабрь 1941 года.

В пассажирском отсеке самолета сидели лейтенант абвера Хюбель и пятеро его подопечных, навербованных в лагерях для советских военнопленных и прошедших специальную подготовку в одном из учебных центров немецкой военной разведки. Это была диверсионная группа, перед которой поставили задачу хотя бы на короткое время вывести из строя Транссибку в районе Шарьи. По ней перебрасывались к осажденной Москве дальневосточные и сибирские дивизии.

Хюбель был бодр и то и дело отпускал мажорные шуточки, стремясь поднять дух у хмурых сосредоточенных парней с пристегнутыми парашютами, которым через минуту предстояло провалиться в холодную неизвестность.

Командир экипажа обеспокоенно поглядывал на приборную панель: горючего осталось мало, едва на обратный путь, а штурман все колдовал над картой.

– Мы над целью, – доложил он наконец.

– Слава Богу! Приступайте к десантированию.

Штурман и второй пилот направились в пассажирский отсек. Трое русских, перед тем как шагнуть в черную дыру открытого люка, матюкнулись. четвертый перекрестился, пятый медлил, судорожно вцепившись в скобы, приваренные к фюзеляжу.

– Ты что?! – заорал лейтенант.

– Боюсь.

Это был самый сообразительный и хитрый из агентов. Из-за ранней седины он получил кличку «Серый». Как раз ему и надлежало возглавить группу.

Хюбель дал знак штурману и второму пилоту. Те отодрали пальцы «Серого» от скоб, а лейтенант мощным пинком под зад вышвырнул русского из самолета, после чего захлопнул люк. «Юнкерс» лег на обратный курс.

Ночное десантирование непростое дело. Во время приземления один повис на дереве метрах в пятнадцати от земли. Замерзая, он долго орал и просил, чтобы его сняли, но в конце концов умолк и перестал раздражать остальных. Те довольно быстро нашли сброшенные вместе с ними ящики с оружием и взрывчаткой, а вот контейнера с продовольствием никак не могли обнаружить. Истоптав в безуспешных поисках десяток квадратных верст дремучего леса, умаялись и развели костер. Дико хотелось есть. «Серый» первым подал мысль насытиться мясом подвешенного. Автоматными очередями они перешибли стропы и, когда покойник свалился к их ногам, проворно раздели и расчленили труп. Жаркое, приготовленное на самодельном вертеле, оказалось неожиданно вкусным. Горячая пища вернула им самообладание. Быстро построили землянку и начали судить да рядить, как быть дальше. То, что их выбросили не туда, куда планировалось, сомнений вызвать не могло. Трущоба, в которую они попали, лежала где-то за пределами имевшейся у них карты. Разногласия между диверсантами носили чисто тактический характер: одни предлагали немедленно пробираться лесами на запад к своим, то есть к немцам, другие – ждать оттепели, а дождавшись ее, опять-таки идти к линии фронта. О явке с повинной речи не было, поскольку всех, прежде чем послать на задание, повязали кровью. В итоге решили отсиживаться в землянке до весны. Питаться предполагали дичью. Ее, однако, не оказалось в звеневшем и потрескивавшем от сорокаградусного мороза бору. Пришлось есть человечину. К закланию приговаривали слабейших. Последние двое долго боролись во тьме вонючей норы, рыча и полосуя друг друга ножами. Победил «Серый».

Обнаружили его только в апреле, совершенно озверевшего и почти разучившегося говорить. Для вышки не хватило уликовых материалов. Отмотав чудовищный срок на лесоповале, он вернулся в родной курортный городок, где четверть века торговал чебуреками на привокзальном перроне. Все любили и привечали чистенького услужливого старичка с его отменного качества продукцией. Он стал как бы визитной карточкой города.

И все-таки года брали свое. «Серый» уже начал было подумывать о вечном, но тут задули ветры перестройки, вдохнувшие в него новые, молодые силы. Он выпрямился, голос его окреп, в глазах появился живой блеск, в характере пробудились дремавшие доселе нахрапистость с настырностью. Он засуетился, забегал. Ему, фронтовику, жертве сталинизма, испытавшей ужасы Гулага, без очереди выдавали лицензии, ссужали крупные ссуды. Сегодня он владеет всеми кафе, ресторанами и ночными барами курорта. Конкурентов смёл легко и беспощадно. Его уважает и лелеет городская власть, а на прочих ему наплевать.

Однажды внук попросил «Серого» рассказать что-нибудь о войне.

– В той войне, – ответил «Серый», загадочно улыбнувшись, – каждый воевал за свое.

Больше ничего рассказывать не стал. Подумал только: «Жаль, что не родился пятьюдесятью годами позже. Времечко-то мое все впереди!»

Папаха

Папаху шили на заказ. Когда серая каракулевая красавица была готова, я установил ее рядом с цинковым ведром уборщицы тети Шуры и, убедившись в том, что папаха и ведро равны по высоте и прочим параметрам, удовлетворенно потер руки. Можно было начинать операцию.

А в это время пожилой горский эмигрант второй волны Абдул-Межид Тагиров сидел в одной из уютных кофеен Франкфурта-на-Майне и размышлял о том, как бы похлестче напакостить своей ненавистной и любимой родине. Из окна кофейни было хорошо видно гигантское здание бывшего концерна «Фарбениндустри», построенного еще до войны в стиле модерн. Теперь тут размещался филиал ЦРУ в Европе. Вокруг копошились щедро финансируемые американской разведкой эмигрантские центры и организации. Цель у них у всех была одна – разрушение Советского Союза и реставрация капитализма на его территории. В те далекие времена они вовсе не были уверены в том, что эта цель может быть когда-либо достигнута. Мы были могущественной монолитной супердержавой и боролись с ними на равных с переменным успехом.

Тагиров на протяжении долгой своей жизни неоднократно менял хозяев. В тридцатые он, будучи осведомителем НКВД, сдавал под вышку мулл и горских националистов, в сороковые перебежал на сторону Гитлера и служил поначалу в абвере, потом – в гестапо, после войны приютился под крылом Си-Ай-Эй. На нем, как говорится, негде было ставить пробы.

Тагиров принимал непосредственное участие в подготовке агентуры, засылаемой в Советский Союз. Он очень много знал, этот человек, утративший чувство причастности к земле предков. Люди КГБ вертелись вокруг него, но он быстро распознавал их волчьим чутьем и либо со смехом прогонял от себя, либо закладывал американцам, не делая при этом различий между русскими и кавказцами. Правда, иногда ему снились синие горы с бездонными расселинами мрачных ущелий, пенистые ручьи, где плескалась форель, запах кизячного дыма и вкус подгорелых бараньих шашлыков, но, проснувшись, он со злобой гнал от себя даже воспоминания о таких снах. А между тем подкатывала старость, и смутные видения юности постепенно перерастали в навязчивую манию, в звериную тоску, в неодолимое желание побывать там, где он появился на свет.

Когда я получил в свое производство наблюдательное дело на Тагирова, то, ознакомившись с ним, понял, что велось оно вяло, шаблонно, без выдумки. И у меня возникла мысль подкинуть объекту оперативного наблюдения человека в папахе, но сделать это не совсем обычным образом. Начальство мой замысел одобрило.

В группу туристов, направлявшихся в Западную Германию, был включен агент «Гарун», умный интеллигентный кавказец средних лет. Вручая ему папаху, я говорил:

– Это приманка, наживка для горской эмиграции. Вам не нужно никого искать. Они сами придут к вам. Нас интересуют настроения, намерения и связи. Запомните: настроения, намерения и связи. Конечно, адреса и телефоны, но лишь в том случае, если сами будут давать. Никаких инициатив с вашей стороны! Все инициативы должны исходить только от них!

– Не нравится мне эта затея, – сказал «Гарун», рассматривая папаху. – Я всю жизнь ходил в шляпе. А в Европе буду вообще гороховым шутом смотреться. Да и в райком партии могут пригласить после возвращения…

– Папаху наденете, как только сойдете с трапа самолета, – перебил его я, – и будете снимать ее только ночью, перед сном. В папахе вся соль операции. А райкома не бойтесь. Мы вас прикроем… Главные сюрпризы вас могут ожидать во Франкфурте.

– Родина Гёте, – вспомнил агент.

– Правильно. Но там вам будет не до автора «Страданий юного Вертера», потому что Франкфурт – место дислокации штаб-квартиры ЦРУ и место проживания Тагирова. Знаете Тагирова?

– Слыхал.

Тагирова на Северном Кавказе знали, главным образом, по газетным публикациям. Знали как отъявленного негодяя и предателя.

– Вот если он к вам придет, гоните его в шею. Скажите, что не хотите рисковать служебным положением и будущим своих детей.

– А если он возьмет и уйдет?

– Значит, будем считать операцию провалившейся. А если не уйдет, тогда…

И я подробно проинструктировал «Гаруна» по всем возможным вариантам развития его контакта с объектом.

Сначала операции «Папаха» развивалась успешно. Представитель никому не известного народа в экзотическом головном уборе сразу попал в западногерманскую прессу. Вокруг него роем закружилась горская эмиграция. «Гарун» был со всеми вежлив, обходителен, дружелюбен, но не более. Близко к себе никого не подпускал. Держался с достоинством.

Трехдневное пребывание во Франкфурте прошло на удивление спокойно. Последний вечер «Гарун» провел в компании наших туристов, угощавших немецкого гида, который оказался чрезвычайно обаятельным и хорошо подготовленным в профессиональном отношении парнем. В свой номер агент вернулся поздно и застал там незнакомого пожилого человека кавказской внешности, сидевшего перед включенным телевизором.

– Кто вы? – удивленно спросил «Гарун».

– Я Тагиров, – ответил незнакомец, прибавляя телевизору громкости. – Не бойся меня. Я не сделаю тебе ничего плохого.

– Уходи! – сказал «Гарун». – В нашей группе полно кагебешных сексотов. Я не хочу рисковать…

– Постой! – отмахнулся от него неожиданный визитер. – Ты меня не интересуешь, хотя должен заметить, что законы гостеприимства ты не блюдешь. Дай-ка мне твою папаху.

Он внимательно осмотрел головной убор и вынес приговор:

– Ей не более недели от роду, и носить ты ее не умеешь. Ты похож в ней на чучело. Не позорься. Но сам по себе замысел был хорош. Приятно иметь дело с умными людьми.

– Уходи! – повторил опешивший «Гарун».

– Вот что, – продолжал Тагиров, не обращая внимания на его реплику. – Передай людям, которые тебя послали, что я готов работать на них. Мои условия: три года честного сотрудничества и спокойная старость в родном ауле. Все. Пусть шлют связника. Пароль будет такой: «Пускай я судьбой на заре моих дней, о южные горы, отторгнут от вас…» А отзыв: «Как сладкую песню отчизны моей, люблю я Кавказ…» Ты знаешь, чьи это стихи?

– Лермонтова, – пролепетал «Гарун».

– Молодец. Прощай.

Тагиров похлопал агента по спине и исчез.

Что было дальше, я расскажу как-нибудь в другой раз. А папаху мы подарили «Гаруну». Он сделал из нее воротник к зимней куртке, которую носил, пока я его знал.

Предатель

В один из апрельских дней 1965 года меня вызвал начальник отдела полковник Прядко и объявил с усмешечкой, что в связи с празднованием двадцатилетия Победы обком партии велит нам, чекистам, найти в архивах свежего героя для прославления его в областных средствах массовой информации. Старые, записные герои, дескать, публике приелись. Нужен новый.

– По-моему, КГБ не самое подходящее место для поиска героев, – засомневался я.

– Не скажи, – возразил многоопытный Прядко. – Сходи в учетно-архивное отделение к Семикову и попроси его подумать на эту тему.

Ровно через сутки Семиков вручил мне замызганную папку с обгоревшими углами толщиной не более половины сантиметра. Документы этого дела были исполнены карандашом, а карандаш, как известно, гораздо надежнее чернил, поэтому текст сохранился весь до последней буковки.

– Партизанская летопись, – пояснил архивариус. – Ты поаккуратнее с этими бумагами. Несколько лет они хранились в экстремальных условиях и частично истлели. Рассыпаться могут.

Я поднялся в свой кабинет и стал читать…

Сержант Иван Канаичев попал в немецкий плен в котле под Вязьмой. Немцы нашли его в воронке от разорвавшегося снаряда, безоружного, полузадохнувшегося от страха и гари. Он покорно поднял руки и похромал под конвоем туда, где темнела за наспех сооруженной оградой громадная масса таких же горемык, как он. Через несколько часов страх сменился жаждой и голодом, однако им не давали ни воды, ни пищи.

Сначала немцы провели обычную селекцию: отобрали и пустили в расход всех евреев, комиссаров и коммунистов. Затем они сформировали команду из наиболее здоровых и крепких пленных, способных выполнять тяжелую работу. В эту команду и попал Иван, потому что был он мужиком сильным, выносливым и жилистым. Под присмотром немцев они восстанавливали мост, разрушенный войной. Воды было много, а питаться приходилось овощами с заброшенных колхозных полей.

По окончании работ конвойные устроили себе развлечение: положили посреди небольшой изумрудной лужайки несколько караваев хлеба да пару здоровых кусков сала – ешьте, мол, на здоровье. Когда изголодавшиеся люди бросились к пище, на лужайке земля поднялась дыбом: все пространство вокруг хлеба с салом оказалось плотно заминированным. Немцы едва не полопались от хохота. Иван тогда чудом уцелел. Взрывом его шмякнуло о дерево и повалило на землю. Поднялся с земли уже не жалкий покорный раб, а человек, заряженный ненавистью к оккупантам и готовый к борьбе с ними.

Потом был концлагерь в Польше. Иван пытался бежать. Его травили собаками, поймали, сняли штаны и били палками по заднице до тех пор, пока она не превратилась в кровавый бифштекс. Иван снова выжил и еще больше укрепился в своей ненависти к немцам.

Летом сорок второго в их лагерь пожаловал эмиссар генерала Власова с целью вербовки добровольцев в Русскую освободительную армию. Иван первым вышел из строя и потому был назначен заместителем командира взвода. Напялив на себя новенькую немецкую форму, прицепив к рукаву повязку с надписью «РОА» и впервые за много месяцев наевшись до отвала, он принял твердое и окончательное решение в первом же бою перебежать к своим. Однако немцы не были дураками и власовцев в боях против частей регулярной Красной армии не использовали. Воевали власовцы в основном с партизанами в оккупированных гитлеровцами странах Европы на всей огромной территории от Нормандии до Днепра. Ивану повезло: его батальон направили на Украину. Там он довольно быстро выследил мальчишку-связного, то и дело мотавшегося из села в лес, поймал его за шиворот и заставил показать дорогу в партизанский отряд. Нельзя сказать, что партизаны приняли его с распростертыми объятиями. Дело обстояло как раз наоборот. Начальник контрразведки Дрозд, у которого власовцы за неделю до этого сожгли дом, где жили его родители, настаивал на немедленной казни «фашистского провокатора». Командир отряда Бутенко либеральничал и предлагал организовать жесткую проверку перебежчика. Спорили долго и наконец Ивана позвали в штабную землянку, чтобы объявить его судьбу.

– Вот что, гражданин Канаичев, – сказал Бутенко, – не верим мы тебе. Ты бросил оружие на поле боя, добровольно сдался в плен врагу, воевал против нас под проклятым трехцветным флагом предателя Власова…

– Я не воевал против вас.

– Так это ты просто не успел. Руки не дошли. А друзья твои успели.

– У меня к немцу ненáвисть.

Иван произнес слово «ненависть» с ударением на втором слоге. Дрозд зло усмехнулся:

– Ненáвисть, говоришь, – процедил он сквозь зубы, передразнивая Ивана. – С чего ж это ты так возненавидел благодетеля твоего? Он тебя накормил, одел, а ты…

Иван не стал распространяться насчет ужасов и унижений немецкого плена. Он спустил штаны и повернулся к начальству израненными ягодицами.

– Ага! – обрадовался Дрозд. – Значит, ты решил мстить ворогу за свою поруганную жопу? Чуешь разницу между тобой и нами? Мы ведь за поруганную Родину нашу мстим!

– Я буду глотки им рвать, вот увидите! – почти взмолился Иван. – Дайте мне другую одежду!

Дрозд расхохотался.

– Нет, друг, ты нужен нам именно в этой одежде…

Воевал Иван Канаичев в отряде «Смерть фашизму» два года и воевал доблестно. Из его партизанских характеристик следовало, что он был трижды награжден боевыми орденами. Летом сорок четвертого получил тяжелое ранение в грудь, заслонив собой командира от пули фашистского снайпера, после чего его перебросили на Большую землю, а вылечив, признали негодным к воинской службе.

Иван вернулся в родной Нефтегорск и устроился шофером на мясокомбинат, где работал еще до войны. Кадровик, читая его автобиографию и анкету, хмыкал и тряс головой.

– Черт знает, что ты есть за человек. И нашим, и вашим служил. Ну ладно, предприятие у нас несекретное. Работай, а там поглядим.

Неизвестно, каким путем из отдела кадров утекла информация о том, что Канаичев служил у Власова. Кличка «Власовец» прочно закрепилась за ним. Коллеги-шофера его сторонились и общались с ним лишь в случаях крайней необходимости, а уж о том, чтобы выпить вместе пива после окончания трудового дня, вообще не могло быть и речи. Друзей у Ивана не было. Однажды он сделал отчаянную попытку реабилитировать себя в глазах коллектива: надел пиджак с наградами и явился в нем на праздничный вечер в заводской клуб. Его встретили изумленными взглядами.

– А пиджачок-то, видать, с чужого плеча, – брякнул кто-то за спиной. – Ишь вырядился, предатель!

После этого случая Иван окончательно замкнулся в себе и озлобился, а кольцо отчуждения вокруг него стало еще шире. Он чувствовал, что люди его побаиваются, и начал испытывать стеснение от своего высокого роста и огромной физической силы. Иван знал: его не выгоняют с комбината только потому, что водитель он классный, безотказный и практически непьющий. Так прошло двадцать лет.

Все эти детали послевоенной жизни Канаичева я узнал из установки, которую срочно сделал для меня Седьмой отдел нашего управления. В областной газете «Нефтегорский рабочий» у меня был приятель – лихой репортер Яша Бергер. В последний день апреля, вечером мы с Яшей купили бутылку водки, пару бутылок пива, кое-какую закусь и отправились прямиком в дом Ивана Канаичева.

Конечно, пришлось представиться и предъявить ему удостоверения. Само собой, Иван не выразил радости по поводу нашего неожиданного появления, однако в дом пригласил и за стол усадил для беседы. Когда же я разложил перед ним изъятые из дела желтые листки партизанских характеристик, хмурое с крупными чертами лицо Ивана, будто вырубленное из серого камня, сначала посветлело, потом просияло.

– Сохранили! Вот же она, подпись Федора Бутенко, командира нашего! Все доподлинное. Ой, спасибо вам, ребята, спасибо!

Я не стал разъяснять ему, что листочки эти КГБ хранил лишь только потому, что он – бывший власовец. Мы выпили за знакомство, потом я спросил, почему Федор Бутенко заканчивал все характеристики одной и той же странноватой фразой: «Своими руками уничтожил столько-то фашистских гадов». В общей сложности выходило, что Канаичев порешил пятьдесят два гада.

– Почему он писал «своими руками», а не просто «уничтожил»?

Иван снисходительно улыбнулся.

– Они мне поверили после того, как увидели меня в деле, и стали в разведку посылать и отпускать вроде как на вольную охоту. Я приносил командиру солдатские книжки и оружие, а он вел учет. Аккуратнейший был человек. До войны бухгалтером работал. Я нападал на одиноких немцев, которые отбились от войсковых колонн, или на часовых по ночам. Разбивал им головы о срубы изб, душил их, шейные позвонки ломал.

Тут Иван поднял над столом свои огромные лапы и показал, как повертывал голову фашистского гада на сто восемьдесят градусов.

– А то у меня еще ломик был. Так я этим ломиком немца оглоушу по каске, потом, словно таракана, пришпандорю его к земле и гляжу, как он подыхает. Гляжу и думаю: «Пей, русская земля, вражью кровь. Пей, родимая, набирайся силы».

Честно сказать, у меня от Ивановой исповеди стало жутковато на душе, и я подумал, что человек, который не прошел через войну и плен, вряд ли понял бы его. В то же время мне на ум пришла мысль, что если бы каждый наш солдат уничтожил столько врагов, то война окончилась бы летом сорок первого.

– А тех немцев, которых я убил в боях, – продолжал Иван, – командир не считал. Как их сосчитаешь?

– Товарищ Канаичев, – перебил его Яша, – наденьте ваш пиджак с орденами и медалями. Я хочу вас сфотографировать.

Иван достал из шифоньера заветный пиджак, надел его, и Яша сделал насколько снимков с разных точек, озарив комнату вспышками блица.

– Ты только не пиши, что я у Власова служил, – попросил Иван. – Я ведь только три недели у него…

– Ладно, не буду, – пообещал Яша.

Седьмого мая «Нефтегорский рабочий» вышел с большим портретом Ивана Канаичева на первой полосе. Заголовок статьи «Герои живут среди нас» не блистал оригинальностью, но сама статья была написана хорошо, от души. С утра газету продавали во всех киосках, Иван смотрел на нас со всех газетных витрин, когда мы с Яшей отправились к нему поздравить с наступающим праздником. Мы тогда еще не знали, что в тот день изумленные рабочие мясокомбината рвали эту газету из рук друг у друга, читали ее вслух, подходили к Ивану, чтобы похлопать его по спине и сказать ему добрые слова, а секретарь парткома велел на завтра явиться при всех регалиях, потому как он будет сидеть на торжественном собрании за столом почетного президиума.

Иван плакал, разливая водку, и пытался поймать наши руки, чтобы поцеловать их, а мы с Яшей прятали руки за спины.

Я подумал тогда, что человеку для полного счастья нужен, в сущности, один пустячок – малая толика человечности.

Вербовка на идейной основе

Разведка, несмотря на свою таинственность и засекреченность, во все времена была точным сколком общества, ее породившего и ею же обслуживаемого. Советская разведка эпохи застоя не являлась исключением из этого правила. В семидесятые-восьмидесятые годы в организме красной империи уже копошились трупные черви. От гниющей головы сильно пованивало. Гангрена быстро поражала все государственные структуры, не исключая спецслужб, где наличие влиятельных связей стало, как и повсюду, почти непременным условием получения престижной должности, а значит, и повышения в воинском звании. В разведке доморощенные острословы разработали принципы волосатой руки, косяка и струи, в соответствии с которыми осуществлялась кадровая политика. Ребят со связями почему-то называли «блатными зямами», хотя люди эти не могли иметь никакого отношения к еврейской нации по той простой причине, что евреев в советские спецслужбы не брали. Блатные тихо презирали бессвязных, последние, в свою очередь, сильно недолюбливали блатных. Не знаю, как в спецслужбах решается кадровый вопрос теперь, но, принимая в внимание высокую степень коррумпированности власти и всего общества, полагаю, что дела там обстоят по-старому, если не хуже…

Игорь, он же Гоша Ванюшкин, был смазлив, кудряв и спортивен. Его любили отец с матерью, а также жены, своя и чужие, да и судьба была к нему благосклонна с колыбели: он оказался единственным ребенком в элитной, хорошо обеспеченной семье. Его высадили в жизнь, как высаживают из теплицы в хорошо удобренную грядку любимый помидор. Высадили и не сводили с него глаз, дабы с ним не приключилось какого-нибудь лиха. После окончания Института восточных языков и женитьбы на некрасивой, но породистой девочке отец Игоря собрал семейный совет, на котором обсуждался один единственный вопрос: кем быть. Папа полагал, что Гоше самое место во МИДе, мама же считала, что Внешторг, хоть и прозаичнее, но доходнее. Победила, как всегда, мама, но тут Гоша вдруг выдал такое, что родители даже привстали с дивана, на котором сидели рядышком, а помалкивавшая доселе жена тихо ойкнула.

– Хочу стать разведчиком!

Спроси у Гоши сегодня, зачем он тогда брякнул это, вряд ли ему удалось бы вспомнить, каковы были побудительные мотивы такой опрометчивости: то ли желание разыграть семью, то ли блажь, то ли стремление самоутвердиться, то ли на подвиги потянуло, а может, на приключения. Во всяком случае, прыжок был выполнен, двухметровая высота взята, и он завис над планкой, ожидая реакции публики.

Первой пришла в себя мама:

– Ты сдурел, сын мой, – сказала она. – Вон их сколько сидит, разведчиков-то. Не успевают менять!

Папа, который ни разу в жизни ни в чем не согласился с женой, был вынужден принять сторону сына.

– Это нелегалы да черная кость сидят. Наш сидеть не станет. У него будет диппаспорт. Опять же разведчики все работаю из-под крыши: они те же дипломаты и внешторговцы, только с двойным дном.

Гоша ухмыльнулся и обратился к жене:

– А ты что молчишь? Быть мне разведчиком аль не быть?

– Как решишь, Гошенька, – ответствовала юная супруга, опустив глаза долу.

Она была влюблена в мужа и никогда ему не перечила.

На другой день папа позвонил Пал Палычу, Пал Палыч – Иван Иванычу, тот еще кому-то, и бюрократическая машина завертелась, медленно набирая обороты. Вскоре объективка на Гошу попала в управление кадров внешней разведки с хитрой резолюцией высокого лица: «Осуществить проверку и по возможности оформить». Кадровик, коему предстояло исполнить это указание, был мужиком битым-перебитым и хорошо умел читать между строк. Он происходил то ли из погорельцев, то ли из неудавшихся оперработников, и управление кадров было его последним пристанищем в структурах спецслужб, пристанищем, за которым маячила плохо оплачиваемая неизвестность. Немудрено, что парень этот боялся собственной тени. Спецпроверка Игоря Ванюшкина по месту жительства затруднялась тем, что его родители относились к касте неприкасаемых и потому никаким проверкам не подлежали, а Ванюшкин жил вместе с ними. Пришлось ограничится проверкой по месту учебы. Собрав нужно количество бумаг, характеризующих Гошу, кадровик принялся за написание обобщающей справки, старательно выпячивая положительные качества кандидата и приглаживая негативы. Конечно, абсолютно всего замазать было никак невозможно, и если бы кто-нибудь из источников сообщил, что Гоша украл у него трешку, наблевал по пьянке на лысину проректора или непочтительно отозвался о товарище Брежневе, то не видать бы ему разведки как своих ушей. Однако подобных гадостей во всех агентурках и установках не содержалось, а выражения типа «пустозвон, верхогляд, склонен к завышенным самооценкам» кадровик перекрыл отработанным словосочетанием: «его аналитические способности еще не получили должного развития». Гошу зачислили в спецшколу, а после ее окончания и стажировки в соответствующем линейном отделе Центрального аппарата разведки направили на работу в одну из стран Среднего Востока под крышу посольства…

Эль Джихар буквально плавал на нефти. Он возник среди горячих зыбких песков на берегу пролива с матерным названием, которое с русского на арабский переводилось вполне поэтично: Врата слез. Врата вели прямиком из Европы в Азию, а может быть, из Азии в Европу, поэтому вкупе с нефтью они сделали крошечный эмират центром соприкосновения геополитических интересов великих и не очень великих держав. Эмир Эль Джихара был добрым малым. Он щедро делился нефтедолларами с немногочисленными подданными. За короткий срок ему удалось построить в своем княжестве нечто вроде коммунизма в одной отдельно взятой пустыне. Уровень жизни в Эль Джихаре был чрезвычайно высок, а социальные гарантии незыблемы. И все это при полнейшем несоблюдении основного принципа коммунизма: эмират был погружен в лень и дрему, а бездельники трескали тут за обе щеки. Приезжего уже в аэропорту поражал тот факт, что местные таксисты, небрежно поигрывая массивными золотыми перстнями, число которых превышало количество пальцев на руках и ногах, соглашались везти клиента в недалекий город, выглядывавший из-за пальм, барханов и нефтяных вышек, как минимум за полсотни баксов. Напряженно работали в Эль Джихаре лишь иностранные разведки.

Резидент советской разведки в Эль Джихаре генерал Сорокин был пролетарием по происхождению и убеждению, поэтому «блатных зям» не привечал, тем более, что последние доставляли ему немало мороки. Они были, как правило, заносчивы, развязаны и работой себя не утруждали. Сидели целыми днями по прохладным кабинетам и смотрели телевизор, положив по-американски ноги на стол, или же шлялись по магазинам, удовлетворяя барахольные претензии хищных и завистливых жен. Свою бездеятельность оправдывали тем, что их якобы слишком плотно опекает эмирская наружка. в то время как у эмира вообще не было никаких спецслужб. Информацию о происках своих противников он в изобилии получал от иностранных разведок, которые из шкуры выскакивали вон, чтобы снискать его расположение и доверие.

– Правда, что ты мастер спорта по прыжкам в высоту? – спросил Сорокин у Гоши, мрачно глядя на него поверх очков.

– Правда.

– Это здесь не понадобится. Бегаешь как?

– Первый разряд.

– А вот это может пригодиться.

Впрочем, на поверку Игорь Ванюшкин оказался не таким уж плохим парнем. Он был прост в обращении, коммуникабелен, легко устанавливал контакты с нужными людьми, знал массу анекдотов, играл на гитаре, пел бардовские песни и был душой любой компании. На него с вожделением поглядывали молодые жены послов с торгпредшей, но он чужих баб близко не подпускал, неукоснительно следуя завету отца, считавшего, что в условиях заграницы моральный кодекс следует блюсти с особым тщанием, ибо там, случись что, позвонить некому.

Искусство устанавливать контакты с носителями секретной информации едва ли не главный из талантов, которым должен обладать разведчик. Он должен обладать также оперативным чутьем, нюхом, умением с ходу разбираться в людях. Третий дар – это аналитический склад ума, способность быстро разбираться в информационном хламе, выуживать оттуда жемчужные зерна и делать на основе полученных фактов и фактиков правильные выводы. С первым даром у Гоши было все в порядке, с двумя остальными – не очень. Сорокин быстро его раскусил и решил проучить начинающего разведчика самым жестоким образом. Такой случай вскоре представился.

Был в ближайшем окружении эмира некий Али Гасан, рыжий тридцатипятилетний мужик почти двухметрового роста, занимавший пост министра внутренних дел, но тем не менее прекрасно информированный обо всех прочих делах, в том числе внешних. Он считался автором сухого закона и слыл в Эль Джихаре исламским фундаменталистом. Однако люди осведомленные знали, что Али Гасан распорядился вылить в море пять миллионов бутылок коньяка, виски и пива отнюдь не из ненависти к спиртному. Он получил колоссальную взятку от зарубежных фирм, производящих алкоголь, и таким актом резко поднял чернорыночные цены на горячительные напитки. Али Гасан с удовольствием посещал приемы в советском посольстве, напиваясь там до белых верблюдов и совершал экстравагантные поступки, выходящие порою за рамки приличия. Однажды он подхватил на руки тощенького легкого Ванюшкина, посадил его на плечо и, гогоча, долго носился с ним по посольскому парку, а когда устал, то свалил свою ношу в фонтан и уехал домой. На другой день он явился в посольство с извинениями и в знак примирения пригласил Гошу с женой в гости, что было великой честью, так как у мусульман не принято звать в гости чужих жен. Вскоре Али Гасан и Гоша стали неразливными друзьями. «Мой кент», – говорил Гоша об эльджихадском генерале, который по пьянке выбалтывал Ванюшкину кое-какие секреты, тут же принимавшие облик шифровок, направляемых резидентурой в Центр. Информация, поступавшая от Гасана, получала положительные оценки, и Гоша, возгордившись, вошел к Сорокину с предложением о вербовке своего приятеля в лоб на идейной основе. Прочитав Гошин рапорт, Сорокин отодвинул его в сторону. Вот ты и попался, голубчик, подумал он и спросил с невинным видом:

– Так уж и на идейной?

– Гасан любит Советский Союз, его голубая мечта – посетить Москву и увидеть Ленина.

– Голубая, говоришь? Для чего ему Ленин?

– Черт его знает.

– Выясни, почему он любит Ленина. О вербовке говорить рано. Объект недоизучен. Речь может идти только об установлении оперативного контакта. Действуй, но с осторожностью. Основа установления контакта – морально-психологическая, твои с ним дружеские отношения. Кстати, ты не задумывался над тем, в чем истоки этой вашей дружбы?

– Сошлись характерами. Он во мне души не чает, и я к нему отношусь с симпатией. Он отличный мужик.

– Нельзя влюбляться в объектов разработки, – проворчал резидент, с любопытством разглядывая фото, на котором Гасан обнимал Ванюшкина за талию, как женщину, крепко прижимая его к себе. – Ну и рожа! На ней все пороки мира.

Гоша обиделся, но виду не подал. Зависть, решил он, старик жизнь прожил, а генерала-то ни разу, видать, и не завербовал.

Разговор этот произошел в последний вечер рамадана – месяца мусульманского великого поста. А через пару дней Али Гасан позвал Гошу в гости. Вилла генерала находилась в тихом переулке в двух шагах от проспекта имени шейха Хуссейна, главной магистрали столицы Эль Джихара. Они сидели во внутреннем дворике в тени развесистой смоковницы, услаждая свои души приятной беседой. Рядом в бассейне ворковали белые лебеди, тихо плескался фонтан. Красивые смуглые мальчики бесшумно приносили все новые лакомства и напитки. Гоша предусмотрительно пил через рюмку, разбавляя коньяк гранатовым соком. Али Гасан дивился этому его чудачеству и пил чистый коньяк, не пропуская ни одного бокала. Солнце клонилось к закату. Муэдзин с минарета призвал правоверных совершить вечерний намаз. Вообще-то он и не думал подниматься на минарет. Сидя в прохладной мечети, оборудованной кондиционерами, он нажимал кнопку, и его высокий голос, записанный на пленку и многократно усиленный мощной техникой, разносился едва ли не до окраин города. По багровому лицу генерала было видно, что он налился коньяком до самых ушей. Пора брать быка за рога, решил Гоша.

– Мы должны сегодня обсудить с тобой нечто очень важное, – начал он. – Согласен ли ты выслушать меня?

– Валяй, – милостиво разрешил Али Гасан, опрокидывая пятнадцатую рюмку.

– Тебе хорошо известно, – продолжал Гоша, – что у арабов нет более верного и надежного друга, чем великий Советский Союз, и нет более жестокого и коварного врага, чем империалисты Запада, которые хотят лишить арабов независимости и отобрать у них нефть – главное их богатство.

– Вонючие собаки! – возмутился генерал. – Приведи этих братьев шайтана сюда! Я прикажу отрезать у них уши и посадить их на кол!

– В том-то и дело, – возразил Гоша, – что в открытом бою нам пока не одолеть нашего общего врага, как и ему не одолеть нас, ибо силы примерно равны. Сначала надо выиграть войну тайную…. По роду службы ты ежедневно знакомишься с такой информацией, которая не может стать достоянием гласности. Я имею в виду сведения секретного характера. Я бы был бы весьма признателен тебе, если бы ты согласился знакомить меня с такой информацией. Конфиденциальность гарантируется. Наша дружба будет залогом нашей общей работы…

Ванюшкин мельком взглянул на генерала. Тот смотрел на Гошу странным обволакивающим взглядом и сально улыбался. От этого взгляда и от этой улыбки Гоше стало не по себе. Он стушевался и осекся. Али Гасан поднялся, медленно подошел к Гоше и обнял советского друга за плечи так, что у него хрустнули кости.

– Дашь в задницу – буду на тебя работать!

Гоша задохнулся от ужаса. Он молчал, как молчит кролик в объятиях удава.

– Ну чего ты дрожишь, дурачок? – удивился Али Гасан. – Америкашка дает, а чем ты лучше него?

Гоша не смог выдавить из себя ни звука. Приняв его молчание за согласие, генерал попытался одной рукой расстегнуть штаны, другой продолжал обнимать Ванюшкина. Наконец, Гоша собрался с силами, рванулся и, оставляя в руках Али Гасана клочья сорочки, отпрянул в сторону. Оценив в мгновенье ока расстояние до ограды и высоту ее, он разбежался, перемахнул через двухметровую металлическую изгородь и, не оглядываясь, понесся по проспекту имени шейха Хуссейна в сторону посольства. Говорят, что Али Гасан гнался за ним на «Мерсе», но так и не смог догнать.

У Ванюшкина хватило мужества доложить резиденту все, как было. Сорокин, хохоча в душе, но напустив на себя серьезность, внимательно его выслушал, а выслушав, заметил презрительно, что разведчик, который ставит интересы своей задницы выше интересов Отечества – не разведчик.

– Так вы полагаете, что я должен был?.. Нет, если вы прикажете, я…

Пролепетав это, Гоша с недоумением уставился на шефа.

– Я ничего не полагаю и ничего не буду приказывать. Пускай все это остается на твоей совести… Я вот о чем думаю. Али Гасан веселый малый. Он не обременен никакими комплексами, и ему неведомо, что такое порядочность, поэтому завтра о твоих приключениях будет знать весь Эль Джихар. Как тебе после этого будет здесь работаться?

– Право, не знаю…

– А я знаю… Вчера твоя супруга говорила, что плохо переносит жару. Показан ли ей тутошний климат, а?

– Вас понял, – тихо сказал Гоша и понуро поплелся в свой кабинет писать рапорт об откомандировании на родину в связи с ухудшением состояния здоровья жены.

Хромой в два часа пополудни

В один из погожих августовских дней 1969 года ко мне в Галле приехал из Магдебурга Виктор Балашов, мой старый приятель-офицер военной разведки. С ним мы познакомились еще в пятидесятых годах, когда Виктор был розовощеким лейтенантом и командовал комендантским взводом в одном из южных городов России. Я работал там же в органах контрразведки. Прошло несколько лет, и мы оба стали разведчиками, продолжая служить в разных ведомствах. В середине шестидесятых годов судьба забросила нас в ГДР, где мы быстро нашли друг друга и возобновили наши контакты…

– Впервые вынужден обратиться к тебе по служебному вопросу, – начал Виктор после взаимных приветствий.

– Давай! Помогу, чем могу, – ответил я.

– Вот какое дело. Мой шеф убыл в очередной отпуск, поручив мне встретиться с его агентом, который должен приехать сегодня с Запада. Оставил план проведения встречи, задание агенту, схему места встречи. Одно забыл – указать населенный пункт. Но мне думается, что это у вас, в Галле. Взгляни-ка на схему.

– Конечно, это у нас, – сказал я, рассматривая четко выполненный чертеж. Вот река Заале, вот замок Гибихенштайн, вот парк у стены замка, вот калитка и скамейка рядом с ней.

Под скамейкой стоял крестик и было тонким карандашом едва заметно написано: «Хромой в два часа пополудни».

– Ты его хоть раз видел? – спросил я Виктора.

– Ни разу.

– А фото?

– Не требуется. У него есть особая примета. Он воевал, был ранен и с тех пор сильно хромает на левую ногу. Опять же – пароль и отзыв. Ты мне покажешь это место?

– С удовольствием!

– Ну и ладушки. Заодно посмотришь, нет ли за ним «хвоста».

После обеда мы поехали к месту встречи на «Опеле» Виктора. Машину припарковали в полукилометре от заветной калитки. В парк вошли порознь. Виктор направился к скамейке, помеченной на схеме крестиком, а я занял удобную позицию метрах в ста от него, намереваясь вести контрнаблюдение. Парк был почти пустынен. Он расположен в отдалении от многолюдных городских кварталов, и народа здесь всегда немного.

Сначала все шло по плану. В 13.55 из боковой аллеи появился пожилой мужчина с портфелем, осмотрелся и прямиком двинулся к Виктору, сидящему на скамейке. Мужчина сильно припадал на левую ногу. Поравнявшись с Виктором, он остановился и что-то сказал. Очевидно, попросил разрешения сесть рядом. Так принято в Германии. Сел. «Хвоста» за ним не было. Дальнейшее его поведение показалось мне странным и совершенно нелогичным. Не просидев на скамье и пяти минут, он вдруг вскочил и бросился прочь от Виктора, постоянно оглядываясь и все убыстряя шаг. Если бы не больная нога, он перешел бы на бег. Выглядел он в эти мгновения смешным, жалким и до смерти перепуганным.

Уже в машине я спросил приятеля, что же, собственно, случилось.

– Сам ничего не понимаю, – ответил Виктор. – Когда я сказал пароль в первый раз, он посмотрел на меня как на идиота. Когда я повторил пароль, он очень вежливо попросил оставить его в покое. Что было после третьего раза, ты сам видел.

– Знаешь, попытался успокоить я Виктора, – агентура не любит незнакомых оперативных сотрудников. Некоторые вообще отказываются от встреч по паролям.

– Черт с ним! – сказал Виктор. – Пускай шеф сам разбирается с этим делом, когда приедет.

Он ругнулся и пригласил меня в гаштете на кружку пива…

Прошли годы. Я осел в Москве. Виктор стал начальинком разведотдела в штабе одного из приграничных округов. Мы потеряли друг друга из вида и перестали встречаться. Но однажды он все-таки разыскал меня в столице, будучи командированным на пару суток в Генштаб. Я пригласил его к себе. За ужином мне почему-то вспомнился случай с хромым агентом.

– Между прочим, – сказал Виктор, – та встреча планировалась в другом городе. Это был Бернбург. Он тоже стоит на Заале, там есть замок, парк и скамейка у калитки.

Мы дружно расхохотались.

И чего только не случается в оперативной работе!

Родине не мстят

Луч карманного фонарика бьет в лицо, ослепляет.

– Документы!

Черепков молча достает левой рукой паспорт и протягивает его невидимому оперу. Правая рука в кармане брюк. Указательный палец на спусковом крючке пистолета, патрон в патроннике, предохранитель опущен.

– Возьмите ваш паспорт.

Опер направляет луч на соседа с верхней полки, и теперь Черепков может рассмотреть парня в штатском, который, несомненно, является офицером местного управления КГБ. Свет матового плафона на потолке тускл, но проверяющего видно достаточно хорошо. Молод, неопытен. К тому же невнимателен. Ладно, дурачок, поживи еще на белом свете, решает Черепков, снимая палец со спускового крючка.

Всесоюзный розыск! Досматриваются все поезда, все самолеты, все суда, все автомобили и автобусы дальнего следования, все вокзалы и аэропорты. Десятки тысяч секретных агентов КГБ и милиции участвуют в розыске. Всем им предъявлено переданное по фототелеграфу фото Черепкова, всем объявлены его приметы. Огромная страна третьи сутки, день и ночь, не смыкая глаз, с мрачным азартом ведет охоту за предавшим ее негодяем. Ищет и не может найти, ловит и не может поймать…

Анкета подполковника Петра Тимофеевича Черепкова была безупречной. Сын крестьянина-бедняка, в годы войны служил во фронтовой разведке, не раз брал «языков», был ранен, награжден несколькими боевыми орденами. После войны окончил разведшколу МГБ, где овладел азами оперативного ремесла и английским языком. Пройдя стажировку в Центральном аппарате разведки, съездил в загранку. Ценных источников информации ему, правда, завербовать но удалось, однако провалов и проколов за ним тоже не числилось. Возвратившись на родину, был определен на службу в Первое главное управление Комитета госбезопасности[16], который возник на месте сталинского МГБ. Довольно быстро дорос до должности старшего помощника начальника отдела. Аттестациями характеризовался как вдумчивый, склонный к анализу, преданный делу партии офицер, активный общественник, примерный семьянин и прочее…

Петр рос единственным пацаном в семье, остальные были девки. Поэтому тяжелый мужицкий труд лег на его плечи с малолетства. Приходилось во всем помогать отцу, суровому, нелюдимому, щедрому на пинки и тумаки человеку, подорвавшему здоровье на Гражданской войне. С весны до осени они вместе вкалывали в поле: пахали, сеяли, косили, отрываясь от работы лишь на время сна и еды. Потом ночевали в стогах. Тут бы и поговорить отцу с сыном душевно, да не получались разговоры: утомившись за день, оба мгновенно засыпали. Впрочем, иногда отец все же делился с Петром житейскими премудростями. Однажды они подсмотрели, как лисица с хрустом пожирала зазевавшегося хомяка. Это была кровавая жестокая картина. Отец сказал тогда:

– Вот и промеж людей так. Слабым быть не моги: слопают и не подавятся.

Эта нехитрая сентенция запала в душу мальчика, однако с годами он понял, что слова отца имели не столько прямой, сколько глубинный, переносный смысл. Промеж людей хлипкий, но хитрый мог запросто сожрать с потрохами сильного, но простодушного, ибо простодушие, доверчивость, доброта суть различные проявления слабости. Его, Петра, природа, слава Богу, не обделила ни здоровьем, ни умом. Он вырос крепким, ловким, смекалистым и крутым парнем. Дружки ему во всем уступали, но не из уважения, а, скорее, из трусости. Это льстило самолюбию. В армии Петра побаивались даже офицеры. Пленные немцы в его присутствии съеживались и сбивались в кучку, а ведь он никого из них ни разу пальцем не тронул. От него исходила неведомая и недобрая сила, злая энергии. Вот из-за этого многие его тайно недолюбливали и близко с ним никто не сходился, хотя никаких поводов для такого к себе отношения он не давал. Люди, в том числе его агентура, не торопились открывать ему свои души, поэтому все контакты Черепкова носили неглубокий, поверхностный характер. Он это чувствовал, выходя порой из равновесия и впадая в хандру, что, в общем, было несвойственно его натуре. «Ну чем я им не вышел? – рассуждал он про себя. – Высок, статен, красив даже. Улыбаться, улыбаться мне надо чаще! Вот в чем собака зарыта!» Но улыбался он только с фотографии. Во всех остальных случаях лицо его оставалось зеркалом души.

Начальник Черепкова полковник Булгаков быстро раскусил своего подчиненного, недавно вернувшегося из загранки, и пришел к выводу, что для работы с закордонной агентурой он непригоден, Петра загрузили аналитической работой, которую он выполнял весьма добросовестно, дожидаясь следующей загранкомандировки. Но шли годы, а в загранку его больше не посылали. Он стал замечать, что более молодые, бегучие и шустрые, которые на фронте-то не были, начали обходить его на поворотах. Они ездили в престижные страны, стремительно продвигались по службе, поощрялись и награждались по праздникам, между тем как он, Черепков, коптел и кис в своем кабинетишке, наживая себе устойчивую репутацию бумажного червя. Вот уже и его враг Булгаков засобирался на должность резидента в один из прекраснейших городов мира. В душе Черепкова потихоньку копилась мутная и яростная злоба на шефа, подстрелившего его, как он полагал, на взлете. Когда в голове Петра зародилась мысль отомстить начальнику неслыханным доселе способом, он и сам точно не помнил. Кажется, это произошло летом на пляже в Сочи, где он нашел оброненный кем-то паспорт. Открыл документ и подивился: на него смотрел мужчина одного с ним возраста, чем-то очень на него похожий. Только владелец паспорта в момент фотографирования не напустил на свое лицо выражения фальшивого добродушия, что обычно делал Черепков. Вместо того чтобы сдать документ в милицию, Петр спрятал его в надежном месте – пригодится, мол.

Для конкретного действия по части мести Петр окончательно созрел, после того как его по призыву горкома партии бросили во главе отряда девиц из секретариата и курсантов разведшколы на одну из овощных баз столицы спасать гниющую капусту. Его, кадрового разводчика, – на капусту! Ничего подобного сотруднику Си-Ай-Эй или, скажем, Ми-6 не могло присниться даже в угарном сне!

Судьба сама подбросила ему шанс нагадить Булгакову. В конце года его включили в комиссию по уничтожению отслужившей свое секретной документации. Сначала все шло чин-чинарем. Комиссия собрала документы, подлежащие сожжению, сложила их в стопку, составила акт. Осталось только сжечь бумаги и расписаться. Однако идти в подвал к печке и пачкать копотью белые манжеты никому не хотелось.

– Ладно, уж давайте я это сделаю! – предложил Петр.

Комиссия дружно одобрила его альтруистский порыв, расписалась в. акте и разошлась, а Черепков бросил бумаги в мешок и отправился вниз. У печки он тщательно рассортировал документы. Ценные отложил, остальные сжег. Самым ценным оказался план работы одной из резидентур на предстоящий год. Точнее, не план, а его черновик. Это была как раз та самая точка, где Булгаков намеревался стать резидентом. Через пару суток Черепков, проходя поздним вечером мимо посольства одной из великих держав Запада, незаметно бросил через ограду конверт с упомянутым планом. В конверт была вложена записка, исполненная печатными буквами. Автор ее распинался в своей приверженности демократии западного образца, предлагал секретное сотрудничество и просил о встрече с кем-либо из офицеров спецслужб. Условия встречи прилагались.

Испытывал ли Петр угрызения совести от содеянного? Вряд ли. Ненависть к шефу затмила его разум. Это были уже мания, психоз, если хотите.

Черепкова постигла катастрофическая неудача. Посольский дворник оказался агентом Второго главка КГБ[17]. Утром он издали увидел на желтой опавшей листве белый конверт, взял его и в тот же день передал оперработнику контрразведки.

Всю неделю перед встречей с иностранным разведчиком Петр как ни в чем не бывало ходил на службу, составлял аналитические справки, докладывал их Булгакову, выступал на собраниях, оперативных совещаниях и на политсеминаре, пожимал руки, даже анекдоты рассказывал в курилке. Товарищи, не ведавшие о случившемся, не отмечали никаких особенностей в его поведении.

Роль сотрудника западной спецслужбы сыграл нелегал, который провел за границей около двух десятков лет и только что вернулся на родину. В ходе встречи с Черепковым «иностранный разведчик» вручил начинающему шпиону солидную сумму советских денег за предоставленную им ценную информацию, а также инструкцию об условиях конспиративной связи. Черепков, в свою очередь, передал «иностранцу» некоторые из похищенных документов. Тут-то его и можно было брать с поличным тепленького. Однако контрразведка хотела знать, какие документы ему еще удалось похитить и где он их спрятал. За объектом разработки пошла наружка.

Если вы хотите проверить, не следят ли за вами, то отправляйтесь в сельскую местность, а то и просто на природу. Именно так и поступил Петр. Он поехал не домой, а на дачу. Такое его поведение было внешне оправданным: стоял субботний вечер. На безлюдных сельских улицах он моментально обнаружил за собой «хвост» и понял, что влип, но мысль о капитуляции не пришла ему на ум. Он решил бороться до конца. Вошел в свой загородный домик, быстро затопил печь и сжег в ней все компрометирующие его бумаги, в том числе похищенные секретные документы, которые хранил тут в специально оборудованном тайнике. Из того же тайника достал заначенный еще на фронте пистолет ТТ с комплектом патронов и паспорт, подобранный на сочинском пляже, поднялся на чердак, осмотрелся и, убедившись в том, что дача еще не обложена, спрыгнул в сад и растворился в сумерках среди деревьев и кустов.

Дымок, вьющийся над трубой черепковской дачи, усыпил бдительность ребят из «семерки». Будет ночевать, посчитали они. Пока начальство решало, вламываться ли в дом или брать преступника, когда он выйдет во двор, наружка обложила дачу скрытыми постами наблюдения и стала терпеливо ждать. Дымок над трубой перестал виться, однако свет в окнах продолжал гореть, хотя время шло к полуночи. Вот и новые сутки наступили, а хозяин дачи не подавал признаков жизни. Тогда и было принято запоздалое решение взломать входную дверь. Черепкова объявили в розыск лишь утром. В это время несостоявшийся шпион был уже далеко от Москвы. Он выбрал один из поездов южного направления. Почему? Черепков хорошо понимал, что в Советском Союзе ему больше нет места. Нужно было скорее пересекать границу. Но не любую. Его устраивала только страна, следовавшая в фарватере США. Таких в то время на рубежах СССР было всего две: Иран и Турция. Все прочие пребывали либо в состоянии нерушимой дружбы с нами, либо вынуждены были в силу сложившихся обстоятельств поддерживать с красной империей теплые добрососедские отношения.

Черепков слышал, что в многоцветном, многоликом и многоязыком Закавказье легко затеряться, что тамошние контрабандисты знают тайные горные тропы, ведущие за кордон, что ночью там можно в густом осеннем тумане пересечь морскую границу на лодке под носом у зеленых фуражек. Все это при наличии хороших денег в кошельке, а деньги у него были.

Первый раз у Черепкова проверили документы в Ростове, потом были Тихорецкая, Кавказская, Армавир, Минеральные Воды. Он сначала не понял, что ищут именно его, но, когда увидел у одного из оперов свою фотографию, все стало ясно. Черепков даже усмехнулся. Он не знал случаев, когда фоторобот помог бы в поимке преступника. Фоторобот – это так, для понта, что-то вроде имитации кипучей деятельности, а тут настоящее фото, и ни черта не выходит! Еще бы! С фотографии на розыскников смотрел респектабельный, улыбчивый, уверенный в себе, здоровый, ухоженный сорокалетний мужчина, у которого не было даже отдаленного сходства с хмурым, плохо выбритым, измученным бессонницей оригиналом, враз постаревшим на десять лет.

В Орджоникидзе, так тогда назывался Владикавказ, его ждала вторая фатальная неудача: из-за схода снежных лавин перекрыли Военно-Грузинскую дорогу – кратчайший путь в Закавказье. Тут Черепков решил временно лечь на грунт, отсидеться, подождать, пока пыль уляжется и контрразведка устанет ловить его. От Беслана, ворот Владикавказа, он быстро добрался до тихой, лежащей в стороне от больших дорог Астрахани, взял на тамошнем вокзале проститутку и поехал ночевать к ней. Она была не нужна ему как женщина, ему хотелось просто отоспаться, поэтому, хорошо заплатив, он попросил постелить ему отдельно. Такой поворот дела показался проститутке странным, тем более, что она была осведомителем милиции. Дождавшись, когда клиент уснет, она решила выйти на улицу, чтобы позвонить по автомату, кому следует. Но Петр не спал. Он внимательно следил за ней из-под опущенных век.

– Ты куда?!

– К подруге, поболтать.

– Какая подруга? Первый час ночи уже!

Он вскочил с кровати, отвесил шлюхе пару затрещин, быстро оделся и ушел. Надо было срочно покидать этот негостеприимный город. К полудню он снова достиг великой Северо-Кавказской магистрали, очутившись в Грозном. Выйдя из вагона, направился прямиком к продовольственному ларьку, где купил шесть горячих пирожков с печенкой, которые стал жадно поглощать. Тут у него еще раз проверили документы. Без всякого страха в душе, не переставая есть, он протянул оперу обкатанный паспорт и тут же получил его обратно. Однако отойдя немного, опер задержался. Он открыл служебное удостоверение и посмотрел на вложенное туда фото разыскиваемого, затем на Черепкова. Тот перестал есть и опустил правую руку в карман куртки, где лежал пистолет. Но мальчишка-опер легкомысленно захлопнул свою ксиву и пристал к другому человеку, который показался ему подозрительным. Черепков же купил билет на бакинский поезд и утром следующего дня достиг столицы Азербайджана. В этом огромном шумном городе он мог чувствовать себя достаточно уверенно.

Истекали уже третьи сутки розыска, и контрразведка занервничала. Объект как в воду канул. Тогда-то и было принято решение направить в «горячие точки» людей, знавших Черепкова лично в разные периоды его взрослой жизни.

Поток пассажиров вынес Петра на привокзальную площадь. Осмотревшись, он побрел к стоянке такси, соображая, какую легенду выдать водителю. Скажу, что писатель, приехал для работы над книгой о нефтяниках и хочу снять месяца на три комнату в одном из пролетарских кварталов. Может, таксист знает подходящую бабульку, а если не знает, то пусть наведет справки у коллег. Он поднял голову и оторопел. В двух метрах от него стоял Андрей Санько, командир их опаленного войной полкового разведвзвода. Откуда он взялся, черт бы его побрал, этот Андрюха!

– Здоров, Петро! – приветствовал Черепкова бывший старлей, не подавая ему, однако, руки.

Черепков покосился в обе стороны. За его спиной уже стояли два добрых молодца.

– Как же ты сподобился на такое, Петро? – продолжал Андрей. – Мы ведь с тобой вместе в разведку ходили!

– Ну и слава Богу! – выдохнул Черепков. – Наконец-то отосплюсь! Возьмите пистолет. Он в правом кармане куртки.

Уже в оперативной машине он сбивчиво и суетливо втолковывал боевому своему товарищу, что хотел всего лишь отомстить сукиному сыну Булгакову, а ничего другого у него на уме не было.

– Да не Булгакову ты отомстил, а Родине. Ей же мстить не принято, – буркнул в ответ Санько.

Через месяц Черепкова судили и расстреляли. Власть имущие и в те годы любили разыгрывать фарсы на политической арене, но понятие «Родина» было свято. И никому не пришло бы в голову объявлять предателя узником совести, защитником общечеловеческих ценностей и борцом за права людей. И не примчалось бы к стенам знаменитого дома на Лубянке сонмище адвокатов с одесскими фамилиями, готовых за баксы доказывать, что Дьявол – это Дух Святой, а Дух Святой – вор, казнокрад и убийца.

Мне тоже довелось ловить Черепкова. Это я проверял у него документы, когда он ел пирожки на перроне грозненского вокзала. Мой оперативный стаж исчислялся в то время семью месяцами, и, узнай я тогда беглого разведчика, вы не прочли бы сегодня этого рассказа.

Осколок зеркала

Сказать о Лотте Бургхоф, что она была некрасива, – это значит не сказать ничего. Лотта была безобразна, как смертный грех. О таких мужики говорят: она страшней термоядерной войны.

Когда новый хозяин МИДа принял решение посадить Лотту в своей приемной, видавшее виды внешнеполитическое ведомство ахнуло от изумления. Однако через пару дней страсти улеглись. Более того, персонал постепенно стал склоняться к той мысли, что этот шаг шефа свидетельствует о его прозорливости и мудрости: в амурах с подобной секретаршей никто не заподозрил бы даже самого остервенелого охотника за юбками. В деловых же качествах Лотты никто не сомневался: она была неглупа, хорошо образована, пунктуальна, а главное, все знала и никогда ничего не забывала. Завсегдатаям приемной министра импонировал ее ровный спокойный характер, а также то, что она умела создавать вокруг себя атмосферу той солидной деловитости, которая может царить только в учреждениях, возникших и существующих на почве стабильности и здорового консерватизма. И анкета ее была чиста, как альпийские снега. Такие анкеты никогда не причиняют головной боли офицерам безопасности: отец, храбрый офицер, погиб на войне, мать, ревностная католичка, содержит небольшой пансионат в горах, брат – депутат парламента от христианских демократов.

У Лотты не было интимных подруг, поэтому никто не ведал, что она прячет в недрах ума и сердца, а между тем душу ее обуревали нешуточные страсти. В свои тридцать два года она отнюдь не собиралась хоронить мечту о замужестве. Она хотела любить и быть любимой. Герой ее грез сошел со страниц сентиментальных бытовых романов, которые она поглощала во множестве. Он был немолод, некрасив, но умен, благороден и нежен. Она ждала его каждый день, но он не торопился нажимать на кнопку звонка ее квартиры.

И все-таки однажды чудо свершилось, стоял тихий рождественский вечер. Рождество – семейный праздник, но у Лотты семьи не было, и в сочельник она, как обычно, осталась одна, но стол накрыла на двоих: один прибор себе, другой – герою из сказки.

Когда у ее двери позвонили, Лотта сразу поняла, что это он! Сердце ее лихорадочно забилось, кровь бросилась в голову. Однако она быстро собралась с силами, вышла в прихожую, щелкнула замками и распахнула обе створки, даже не поинтересовавшись, кто за ними. У порога стоял мужчина лет сорока пяти, стройный, элегантно одетый, с огромным букетом цветов в руках. Букет был очень дорогой, такие дарят кинозвездам в Голливуде после вручения «Оскара».

– Добрый вечер! – сказал незнакомец. – Извините, но я хотел бы знать, здесь ли проживает фройляйн Лотта Бургхоф.

– Лотта Бургхоф перед вами, – пролепетала она.

– Нет, – мягко возразил он, – этого не может быть. Я познакомился с Лоттой вчера на рождественской ярмарке, мы чудесно провели там время, и она пригласила меня в гости. Назвав этот адрес.

– Но все-таки Лотта Бургхоф – это я, – продолжала настаивать она.

Несколько секунд оба изумленно разглядывали друг друга. Наконец, незнакомец хлопнул себя по лбу и рассмеялся.

– Мне все ясно, – сказал он. – Кто-то решил зло посмеяться либо надо мной, либо над вами. Знаете, что я предлагаю: давайте мы вместе посмеемся над этой паршивой девчонкой, назвавшейся вашим именем.

И он протянул ей букет. Она приняла цветы и машинально отступила на шаг, пропуская его в квартиру.

Они обвенчались через месяц. Само собой, Лотта еще до венчания сообщила офицеру безопасности данные на своего жениха. Она поступила так в полном соответствии с действовавшей в МИДе инструкцией. Контрразведчики проверили Отто Зайделя, так звали возлюбленного Лотты, и ничего предосудительного не выявили. Господин Зайдель происходил из добропорядочной бюргерской семьи и владел фотосалоном в центре города. Он был превосходным мастером своего дела. У него снималась добрая половина столичной элиты.

Медовый месяц они провели в Баварских Альпах. Гуляли по горным тропам, катались на лыжах, обедали в маленьких уютных лесных гаштетах, болтали о том о сем. Лотта не сводила с мужа влюбленных глаз. Ей все в нем нравилось. Удивляла только его чрезмерная политическая ангажированность. Отто без устали поносил социалистов и либералов, толкающих страну к пропасти. И утверждал, что лишь истинные патриоты в состоянии спасти Отечество. Восхищался вождем неонацистов фон Штадденом, а как-то признался, что состоит в его партии. Лотта не придала этому значения. Поскольку организация фон Штаддена не была запрещена и действовала вполне легально. Более того, ей покровительствовали многие представители власти. Лотта и сама благосклонно относилась к Штаддену, обладавшему всеми волшебными качествами харизматического лидера. И поэтому, когда Отто через пару месяцев после свадьбы сказал, что его партия просит ее, Лотту, о содействии, она без колебаний ответила согласием. Все, что она будет делать, пойдет на благо родины и народа, заверял он. Лотта слепо верила мужу.

Во время перерывов на обед она приносила домой в дамской сумочке секретные документы, свернутые в трубку. Он быстро их фотографировал и возвращал ей. Пленки обрабатывал в своем ателье. Возвращаясь после работы домой, пришлепывал магнитный контейнер к металлическому поручню лесенки, ведущей на мостик, переброшенный через один из каналов, которых так много в столичных парках. Через три минуты связник снимал маленькую неприметную железку. Случалось так, что тот или иной документ попадал на стол руководителя советской разведки раньше, чем с ним знакомился шеф Лотты.

Они стали жертвами предательства. Улики были столько бесспорны, что отпираться не имело смысла. Когда следователь спросил Зайделя, какие именно документы он успел передать русским, тот только плечами пожал.

– Откуда мне знать? У меня не было времени читать их.

Лотта на вопросы не реагировала. Она была в шоке. Пустые глаза ее глядели куда-то поверх головы следователя, на лице застыла маска ужаса и отчаяния. Выведенный из себя чиновник сорвался на крик:

– Да понимаете ли вы, фрау Зайдель, что ваш муж женился на вас не по любви, а по приказу русской разведки?!

– Да, это так, – вмешался Отто, но потом я полюбил ее. Уверяю вас, господин следователь, эту женщину есть за что любить.

Зайдель явно щадил ее самолюбие, но вряд ли она поняла это.

– Уведите его, – приказал следователь.

Оставшись с Лоттой наедине, он покопался в ее личных вещах, отобранных надзирателем, и протянул ей овальное зеркальце в простой пластмассовой оправе. Это была изящно сработанная, но очень недорогая вещь.

– Возьмите зеркало в камеру, фрау Зайдель, и посмотрите внимательно на свое лицо. Ни один нормальный мужчина не может полюбить женщину с таким лицом. Кстати, у вашего мужа была любовница. Вот, взгляните!

Он рассыпал передней пачку бесстыдных снимков, сделанных скрытой камерой, очевидно, в номере отеля. Она увидела своего супруга в объятиях какой-то смазливой шлюхи, однако продолжала хранить молчание.

– Простите мне мою жестокость, фрау Зайдель, но почему я должен миндальничать с вами? Ведь вы нанесли невосполнимый ущерб моей стране. Когда придете в себя, дайте знать. Я всегда готов выслушать ваши показания. Помните, что чистосердечное признание может смягчить вашу участь.

В камере Лотта присела на койку и принялась внимательно разглядывать свое отражение в зеркале. «Я мразь, мразь, мразь, – думала она, – пошлая дура и мразь. Конечно, этот парень прав. Женщину с моим лицом не может полюбить ни один нормальный мужчина». Она в бешенстве швырнула зеркальце на пол и раздавила его каблуком. Потом подняла длинный острый осколок и снова попыталась увидеть себя. Однако он был слишком узок, этот осколок. Она вертела его так и сяк, но ничего не получалось. «Ага, я знаю, на что ты годен», – сообразила Лотта. Быстро нащупав теплую пульсирующую жилку с левой стороны шеи, она глубоко вонзила осколок в свою живую плоть чуть повыше сонной артерии и изо всех сил резанула сверху вниз. Алая кровь хлынула на белую блузу. Уже падая, она успела прошептать: «Отто, я люблю…»

Потом наступил мрак.

Перочинный нож

Это было четверть века тому назад. Я служил тогда в ГДР и занимался помимо прочего подбором агентуры из числа немцев, способных выполнять наши задания на Западе, работая с нелегальных позиций, то есть под чужим именем с поддельными документами в кармане. Подобная категория агентуры готовится долго и тщательно. На задание уходят только специалисты высочайшей квалификации, просеянные, если можно так выразиться, через десяток сит. Оно и понятно. Тут как раз могут потребоваться многие из тех талантов, какими обладают незабвенные герои всех кинобоевиков о разведчиках.

В один из октябрьских дней 1967 года я прощался с агентом «Клаусом», который через пару часов должен был уходить на дело. В подготовке «Клауса» участвовало около десятка наших сотрудников. Но я был ему вроде крестного отца. Я его нашел, приобщил к разведке, обучил азам оперативного искусства. Мне пришлось крепко повоевать за него в руководящих кабинетах, поскольку в биографии «Клауса» была одна «заковыка», из-за которой его чуть не сняли с подготовки. Дело в том, что отец агента состоял в НСДАП, служил в ваффен-СС и геройски погиб в самом начале войны с нами. «Клаус» отца не помнил. Он был воспитан матерью – дочерью активного антифашиста, умершего в кацете. Казалось бы, что отец тут ни при чем, однако анкета есть анкета, тем более, что сам «Клаус» правду об отце знал и страдал от этого неким подобием комплекса неполноценности. Он был хорошим, исключительно порядочным парнем и из кожи вон лез, чтобы доказать нам полную свою непричастность к заблуждениям родителя.

Однажды мы ехали с ним вдвоем на моем «Фольксвагене» из Лейпцига в Берлин. В Лейпциге у нас были кое-какие делишки на ярмарке. Погода стояла чудесная, и «Клаус» предложил остановиться, чтобы немного погулять на природе. Я свернул с автобана на парковку, взял из машины папку с документами и пошел за «Клаусом» в лес. Это был чистый, сухой, хорошо прибранный сосновый лес. Деревья прямыми свечами уходили в ясное небо. На каждом стволе висел горшочек, куда по специальному желобку стекала целебная смола. Все было по-немецки аккуратно и скучновато красиво. На одной из сосен стучал дятел.

– Дай пистолет, я собью его, – сказал вдруг «Клаус».

От неожиданности я даже споткнулся и остановился. Он тоже остановился, повернувшись ко мне вполоборота. Просьба «Клауса» была нахальной и противозаконной. Он отслужил положенный срок в армии и прекрасно знал, что личное оружие запрещено передавать посторонним лицам. Однако здесь был особый случай. Я внимательно посмотрел на него. Передо мной стоял рыжеватый, ладно скроенный молодой немец и, прищурившись, насмешливо разглядывал меня стального оттенка глазами. Мне подумалось, что, вероятно, точно так же выглядел его отец в том проклятом июне.

– Ты все равно не попадешь в дятла, – сказал я. – Он сидит слишком высоко.

– Не то говоришь, – сказал он. – Ты ведь о моем отце сейчас вспомнил.

– Да, – признался я.

«Клаус» повернулся и быстро пошел вперед.

– Постой! – окликнул я его. – Остановись и подойди ко мне.

Он повиновался. Я расстегнул пиджак, достал пистолет из кобуры, висевшей на поясе, спустил предохранитель и, передернув затвор, протянул ему оружие. Он выстрелил в дятла, почти не целясь, и тут же вернул мне пистолет. Дятел даже взлетать не стал. Он только прекратил свой стук и затаился, удивляясь, очевидно, нашей дурости.

– А теперь бежим! – крикнул я. – Не то кто-нибудь запишет номер нашей машины и донесет об охоте с применением боевого оружия.

Мы бросились к автобану.

Надо сказать, что после этого между мной и «Клаусом» установились отношения глубочайшего взаимного доверия. Начальству о вышеописанном эпизоде я, разумеется, не стал докладывать.

Все это случилось довольно давно, а вот теперь «Клаус» уходил на дело. Бутылка сухого вина выпита, бутерброды съедены, все слова, которые принято говорить в таких случаях, сказаны. Мы поднялись из-за стола. Я порылся в карманах, достал ключи от машины, снял с кольца брелок – тяжелого оловянного медвежонка, гербового зверя старой прусской столицы, купленного в Западном Берлине, и протянул сувенир «Клаусу».

– На, возьми на память. Там у тебя будет шикарный автомобиль. Пригодится.

«Клаус» тоже полез в карман и отдал мне свой перочинный нож.

– Его все равно нельзя брать с собой. Он сработан в ГДР.

Мы обнялись и крепко пожали друг другу руки. «Клаус» ушел…

Вернулся он через восемь лет, выполнив задание и ухитрившись не оказаться за решеткой. Кто-то из наших сотрудников рассказал ему, что я снова пребываю в Берлине, и «Клаус» пожелал увидеться со мной. Я поехал к нему в отель, где он временно проживал, отдыхая и приводя в порядок потрепанные нервы.

Вопреки моим ожиданиям, «Клаус» встретил меня весьма прохладно. Он был хмур и расстроен. Когда я осведомился, в чем дело, «Клаус» ответил:

– Смотрел сегодня фильм про Штирлица. Помнишь, как ваш разведчик укокошил своего верного агента, моего тезку? Когда-нибудь и вы меня так же… За минованием надобности.

– Не дури! – сказал я. – Выкладывай, что у тебя на душе. Разберемся вместе.

– Сердце у меня болит. Это от вашей чертовской работы. Скоро сдохну.

– Ерунда. Невроз. Отдохнешь, и все пройдет. Кстати, у меня тоже болит сердце и тоже от нашей чертовой работы.

Во взгляде «Клауса» я увидел иронию.

– С чего болеть твоему сердцу? – спросил он. – Разве ты, сидя тут, каждый день ожидаешь, что за тобой могут прийти?

– Я боюсь, что прийти могут за тобой. И учти, что ты у меня не один такой.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что все восемь лет вспоминал обо мне ежедневно?

– Да, вспоминал.

– Не верю тебе.

Я пожал плечами и в качестве последнего аргумента выложил на стол его перочинный нож. «Клаус» как-то сразу сбросил с себя всю свою колючесть.

– Прости, – сказал он. – А вот я твой брелок не сберег. Пришлось оставить его вместе с машиной. Была такая ситуация.

– Ничего. В нашей работе все бывает. Давай-ка лучше поздороваемся как следует.

Мы обнялись и обменялись крепким рукопожатием…

Я не знаю, где теперь «Класу» и жив ли он вообще, однако нож его храню по сей день. В рукоятку ножа вделано множество железок, чрезвычайно полезных в жизненном обиходе. В течение дня я пользуюсь ножом неоднократно. Он всегда при мне, и я уже всерьез уверовал в то, что это талисман, приносящий удачу.

Была у дурака жемчужина

Вернувшись после обеденного перерыва на свое рабочее место, я занялся анализом свежих сводок наружного наблюдения за объектом «Рита». Сводки были скучные, и когда ко мне в кабинет заглянул начальник группы перлюстрации корреспонденции Барбошкин, мужчина неопределенных лет с несмываемой сальной ухмылочкой на губах, я приветствовал его весело и без обычных подковырок. Барбошкин был, пожалуй, единственным офицером в Нефтегорском УКГБ, который испытывал от своей работы не удовлетворение, а плотское наслаждение. Работа же его заключалась в чтении чужих писем. Там Барбошкин, помимо оперативно интересной информации, откапывал разного рода «клубничку», которой щедро потчевал своих приятелей и добрых знакомых из числа сослуживцев. Герой гоголевского «Ревизора» почтмейстер Шпекин наградил его кличкой, которая прочно к нему прилепилась. Барбошкина, правда, чаще звали просто Почтмейстером.

– Ты тут сидишь и не знаешь, какие интересные, даже, я бы сказал, захватывающие события происходят в двух шагах от тебя. Возьми почитай!

И Почтмейстер метнул на мой стол тощенькое письмецо без обратного адреса. Писала, по всей видимости, москвичка, приехавшая в наш город погостить у родственников: «Милая моя Верочка! Сегодня я глубоко сожалею о том, что решила провести отпуск именно здесь. Нефтегорск – поганый городишко, жаркий, пыльный, до мозга костей провонявшийся мазутом и разной другой нефтехимией. А кавказской экзотикой и романтикой тут не пахнет. Разве что Казбек, который хорошо виден из окон, напоминает том, где я нахожусь. Позавчера решила развеяться: вышла вечером погулять на их главную улицу – проспект Революции, где познакомилась с одним из аборигенов по имени Алисултан. Красавец мужик: высокий, плечи широкие, талия узкая, усы, кудри черные, в глазах огонь. Он пригласил меня в ресторан, хорошо угостил. Танцевали много, потом пошли в городской парк, и там в полночь я отдалась ему при луне на берегу пруда, где плавали белые лебеди. После этого Алисултан сказал: «У нас, у горцев, такой обычай: если ты отдалась мне, значит, ты должна отдаться и моим друзьям». Тут он свистнул, и из-за кустов вышли его друзья. Их было много. Я считала до двенадцати, после чего сбилась со счета. Представляешь, эти кобели даже домой меня не проводили, а разбежались кто куда. Еле доползла я до квартиры, и теперь у меня болит все нутро. Оклемаюсь – сразу уеду в Москву. Посмотри на всякий случай в энциклопедии, какие признаки сифилиса. Крепко обнимаю и целую. Твоя Нина».

– Вот видишь, – сказал я, – даже у романтики, как и у любого явления, две стороны – лицевая и оборотная. А от Канцельсонов ничего нет?

– От Канцельсонов пока ничего. Ну, бывай. Пойду дальше по ребятам.

Я снова углубился в чтение сводок, но тут мне позвонил заместитель начальника «Семерки» и попросил срочно зайти. Когда я увидел его, мне показалось, что шеф наружки чем-то обескуражен.

– О таких вещах надо предупреждать! – раздраженно заметил он.

– Что вы имеете в виду?

– Как что? Твой начальник собирался лично войти в разработку «Риты»?

– Нет. Такое планом оперативных мероприятий по делу не предусмотрено.

– Почему же тогда Лагутин в данную минуту гуляет под ручку с «Ритой» по проспекту?

Тут пришла моя очередь удивляться.

– Черт его знает! Вообще-то Николай Иванович рассказывал, что в детстве они с «Ритой» были соседями, играли в одной песочнице, дружили. Скорее всего, произошла случайная встреча. Что ему оставалось делать, как не погулять с ней? Придет – расскажет.

– Ну ладно, ступай. Руководству я все-таки доложу.

– Зря. Дело не стоит выеденного яйца.

– Много ты понимаешь! Молодой еще.

Я вернулся к себе, но меня тут же снова отвлекли от работы. Теперь это сделал начальник оперативно-технического отделения. Он вошел в мой кабинет, держа в руках массивную кожаную папку, на которой красивой вязью было выдавлено всего одно лишь слово: «Меню». Папку эту знало все управление. В ней были закамуфлированы микрофон и миниатюрное передающее устройство. Через агентуру из числа официантов ее подсовывали объектам нашей заинтересованности в ресторанах и кафе.

– Так что, Алексей, запирай сейф и дуй в «Кавказ», – сказал начальник ОТО. – Там Лагутин собрался пировать с твоей «Ритой». Через десять минут камуфляж должен лежать на их столике.

– Зачем это?! – возмутился я. – Николай Иванович придет и напишет справку о беседе с нашей подопечной. Что, мы ему не верим?

– Это не я придумал. Указание свыше.

Тут он ткнул пальцем вверх, сделав при этом страшное лицо. Я взял папку, завернул ее в газету и почти бегом направился к гостинице «Кавказ», первый этаж которой занимал ресторан того же названия. Мне стало ясно, что разработка пошла по незапланированному сценарию и руководство приняло решение вытряхнуть меня из нее и взять дальнейшее ведение дела в свои руки…

За пятнадцать лет до описываемых событий в одну из теплых лунных ночей августа 1953 года двое очень молодых людей, парень и девушка, пришли в нефтегорский Парк культуры. Они легко преодолели невысокую ограду летнего театра и направились мимо пустых скамеек к белой концертной раковине, красиво врисованной в черную вечность звездного неба.

Все огни были давно погашены, и свет софитов заменила полная луна. Парень занял место в первом ряду, а девушка поднялась на эстраду и несколько раз прошлась взад-вперед по скрипучим облупившимся доскам, осваиваясь в незнакомой обстановке.

– Давай, Лелька, начинай – ночь заканчивается! – крикнул снизу парень.

– Подожди, Коленька, подожди, я в образ вживаюсь, – ответила девушка.

Наконец, она вышла на авансцену и объявила:

– Уважаемая публика! Сегодня наша любимая, наша народная артистка Ольга Владимировна Сташинская выступает в своем заключительном концерте.

Парень похлопал в ладоши и прокричал: «Браво!» Сторож, наблюдавший за ними из-за кустов, хотел было разогнать хулиганов к такой-то матери, однако любопытство одержало верх над служебным рвением. Он подошел к ограде и стал слушать. Девушка читала наизусть рассказ о короткой любви наполеоновского маршала и знаменитой итальянской певицы. Рассказ назывался «Ручьи, где плещется форель».

– Он не видел и не знал ничего, кроме утомительных переходов и сражений. Ему никогда не приходило в голову нагнуться с седла и запросто спросить у крестьянина, как называется трава, которую топтал его конь, или узнать, чем знамениты города, взятые его солдатами во славу Франции. Непрерывная война научила его молчаливости, забвению собственной жизни…

Сторож тихонько отпер калитку, вошел в театр и сел рядом с парнем, который не обратил на него ни малейшего внимания, поскольку был всецело поглощен тем, что произносила со сцены самозваная артистка.

– Не будем говорить о любви, потому что мы до сих пор не знаем, что это такое. Может быть, это густой снег, падающий всю ночь, или зимние ручьи, где плещется форель. Или это смех и пение и запах старой смолы перед рассветом, когда догорают свечи и звезды прижимаются к стеклам, чтобы блестеть в глазах у Марии Черни. Кто знает? Может, это обнаженная рука на жестком эполете, пальцы, гладящие холодные волосы… Это мужские слезы о том, чего никогда не ожидало сердце: о нежности, о ласке, несвязном шепоте среди лесных ночей. Может быть, это возвращение детства…

Когда Лелька дочитала рассказ, сторож вместе с парнем аплодировал и орал: «Браво!»

– Хорошая девчонка! – восхищенно заметил он. – Ты ее одну не оставляй. Увести могут.

– От меня не уведут, – самонадеянно бросил Николай.

Между тем неугомонная Лелька продолжала откалывать номер за номером: она пела романсы и народные песни, плясала «Барыню», декламировала отрывки из «Демона» и «Анны Снегиной». Наконец, когда утренняя заря уже осветила верхушки деревьев, дошла очередь и до стихов собственного сочинения. Лелька спустилась в зал, остановилась в двух шагах от «публики» и тихо сказала, что в заключение Ольга Сташинская прочтет свои стихи о любви.

Вспоминай обо мне без упреков,

Вспоминай обо мне каждый час,

Когда весело и одиноко,

Когда ночь, как кошачий глаз,

Когда тают последние льдинки,

Когда март побеждает февраль,

На мальчишнике, на вечеринке,

На удачу, на грех вспоминай.

Когда будешь сидеть у окошка

Просто так, успокоившись вдруг,

Пусть напомнит тебе наша кошка

Легкий шелк моих рук, моих губ.

Лелька приходила на свидания в скверик у их дома с рыжей пушистой кошкой на руках. Кошку звали Ксюша. Она не давала им целоваться: все норовила ударить Николая когтистой лапой по носу. Николай прощал Лельке все ее причуды. Она была его божеством, его Принцессой Грёзой. Ему хватало того, что она милостиво разрешала подышать ароматом ее волос, которые в любую пору года пахли солнцем и весенними цветами. Когда Николай попытался выяснить, в чем кроется разгадка такого необыкновенного явления, Лелька важно объяснила, что мужчина не должен знать, отчего волосы любимой женщины пахнут так или этак, ибо каждая женщина есть тайна, в которой мужчине предстоит разбираться всю жизнь. В их тандеме верховодила Лелька. Она была не то чтобы умнее, а тоньше, грамотнее. Он во всем слушался ее. Это стало уже привычкой. И последнюю свою гастроль в летнем театре придумала Лелька, хотя эту прощальную гастроль должен был давать Николай, потому что именно он уезжал, а она оставалась. Но у Николая начисто отсутствовали актерские данные, и Лелька все решила по-своему. Они поклялись в вечной любви и расстались навеки. Через несколько часов после окончания Лелькиного концерта поезд увез Николая Лагутина в столицу. Горком комсомола направил своего лучшего активиста и сына боевого офицера на учебу в Высшую школу МГБ. Лелька продолжила образование в Нефтегорском пединституте, где ее отец заведовал кафедрой.

Осенью того же года в Нефтегорск на свадьбу к младшей сестре Генриэтте, сильно перезрелой и очень некрасивой девице, пожаловал богатый австрийский предприниматель Альберт Канцельсон. До войны Канцельсоны жили во Львове. Когда Гитлер напал на Польшу, Альберт уже учился в Гарварде, в Штатах. Генриэтта была еще гимназисткой. Немцы управились с поляками за три недели и по старой привычке поделили их земли с русскими. Львов заняла Красная армия, а Генриэтта и ее родители в одночасье стали гражданами Советского Союза. Через два года им пришлось бежать от новой войны на Кавказ, где они и осели. Альберт, вернувшись в Европу после разгрома Гитлера, бросил якорь в Вене и быстро пошел в гору. Веселые австрийцы прозвали его Кайлером. Кайлер по-немецки – дикий кабан. Канцельсон действительно походил на дикого вепря и внешностью, и норовом. У него были огромная голова, мощная грудь и короткие ноги. Вы видели когда-нибудь, как ведет себя вепрь, поднятый с лежбища? С треском и злобным хрюканьем он несется через лесной бурелом напропалую, сметая все на своем пути. Точно так же и Канцельсон продирался сквозь житейский бурелом, снося всех, кто попадался ему под ноги, и неизбежно достигая намеченных целей.

Генриэтта работала на кафедре Лелькиного отца, поэтому Сташинских пригласили на свадьбу. Поначалу Лелька не хотела идти, сказываясь больной, однако женское любопытство заставило ее в последнюю минуту изменить свое решение: ей захотелось увидеть живого капиталиста. А если бы она не пошла, то не было бы и этого рассказа.

Альберт Канцельсон принимал решения мгновенно. Бросив на Лельку лишь один мимолетный взгляд, он сказал сестре:

– Я покупаю этот товар.

Лелька сразу поняла, что речь идет о ней. Она съежилась, стушевалась и ушла со свадьбы, но было уже поздно. Миллионер принял решение. Что же побудило цивилизованного сорокалетнего хама мертвой хваткой вцепиться в девочку-тростинку с тонким нервным личиком и ясными серыми глазами? Тело? Но у Лельки тогда еще не было тела. Были кожа да кости, искусно маскируемые рюшами, оборками и расклешенными юбками. Интеллект? Да, Лелька была разумным существом высочайшей человеческой пробы. Но Канцельсон не ведал, что такое интеллект. Нет! Он положил глаз на роскошные Лелькины волосы необыкновенного пепельного колера с золотистым отливом. Таких нет и никогда не будет ни у кого во всей Вене, рассуждал он. Об этих волосах будут говорить и писать все. Его, Канцельсона, фамилия постоянно будет на слуху в самых элитарных кругах, а значит, и его бизнес попрет в гору совершенно сногсшибательными темпами. Тут же, на свадьбе, он переговорил с Лелькиными родителями, показал им цветные снимки своей виллы, своей яхты, своих машин. С матерью он сразу нашел общий язык, а отец некоторое время кочевряжился, прося месяц на размышление. Через час он просил уже неделю, а еще через полчаса – всего три дня.

У себя дома Лелька оказалась в катастрофическом меньшинстве. На ее стороне был лишь младший брат – девятиклассник Владислав, который заявил, что если она продастся буржую, то останется без брата. Зато мамаша подвергла Лельку сильнейшему прессингу.

– Что лучше, – кричала она, – гулять в элегантных нарядах по Елисейским полям, любоваться афинским Парфеноном и видеть свое отражение в водах Женевского озера или простоять всю жизнь у классной доски в дешевеньком, перепачканном мелом костюмчике, пытаясь наудить ораву балбесов их родному языку, которым они так никогда и не овладеют в той степени, которая давала бы им право называться не человекоподобными существами, а людьми?

Лелька попыталась просить поддержки у отца.

– Почему ты молчишь, папа? Ты ведь коммунист.

Отец популярно объяснил ей, что в партии идейных коммунистов не более десяти процентов, остальные же вступили в эту организацию корысти ради.

– И ты тоже?

– Конечно. Я хотел получить кафедру.

– Но из-за такого моего замужества ты можешь ее потерять.

– А я как раз и хочу этого. На данном этапе меня больше устроила бы должность рядового доцента. Сердце стало пошаливать. Советую тебе послушаться матери. Мы хотим тебе счастья.

– Разве счастье в богатстве?

– И в нем тоже. Во всяком случае, богатство и счастье могут соседствовать, в то время как нищета всегда соседствует с несчастьем.

В конце концов они дожали бедную Лельку. Само собой, в то время увезти советскую девушку за «железный занавес» было не так-то просто. Но не случайно Канцельсона прозвали Кайлером. Он поднял все связи в обоих полушариях, но своего добился: ему разрешили брак с советской гражданкой Ольгой Сташинской.

Николай уже все знал, когда приехал к родителям на побывку в середине зимы. Ему написали. Он не захотел видеть Лельку, но она сама ему позвонила и попросила зайти.

– Привет тебе, буржуйская невеста! – бодро воскликнул Николай, когда она открыла перед ним дверь.

Это была домашняя заготовка. Лелька никак не среагировала на злобную подковырку, а кротко пригласила его войти и усадила в кресло. Вид у нее был несчастный.

– Дома никого нет, – сказала она.

– Зачем мне это знать?

Лелька опустилась на колени рядом с ним и прижалась щекой к его руке.

– Пожалей меня!

Николай не удержался и погладил злополучные благоуханные Лелькины волосы. Она вскинула голову и посмотрела ему в глаза.

– Хочешь – возьми меня… Боишься? Я тебе коньяку дам…

Его словно током шарахнуло. Даже мысль о физической близости с Лелькой показалась ему глубоко отвратительной. Он просто не был морально готов к этому. Она по-прежнему оставалась для него бесплотной мечтой, звездой.

– Не надо, – пробормотал он, вскакивая. – Пусть у нас с тобой останется все, как было. Так будет лучше.

Когда он шел к выходу, она лепетала, что не стоит отчаиваться, что все образуется и перемелется и что детским играм в песочнице когда-нибудь неизбежно приходит конец.

Потом Лелька ревела и прижимала к груди рыжую Ксюшку. Целуя усатую кошкину морду, она записала в заветную тетрадь для стихов такие строки:

Я предательница любви,

Я отступница и изменница.

Накажи меня, прокляни.

Мне самой до сих пор не верится,

Что смогла я сказать: «Прости,

Все забудется, перемелется».

Лелька вышла замуж и убыла в Вену, Николай уехал в свою Вышку в Москву. Летом мать отдала ему письмо от Лельки. Собственно, это было вовсе и не письмо, а всего четыре строки на половинке листка:

Наверное, смоют тебя, наконец,

И годы, и слезные росы,

Но след твой вплету, как увядший венец,

Смеющейся памяти в косы…

В начале 1956 года случилась беда с Владиком Сташинским, братом Лельки. Любознательный парнишка, окончив школу и поступив в нефтяной институт, организовал там кружок по углубленному изучению трудов классиков марксизма-ленинизма. Они читали не только то, что было рекомендовано учебной программой, а все подряд, причем от корки до корки и скоро пришли к печальному выводу: общественно-политическая система нашей страны не во всем соответствует тому, о чем мечтали и за что боролись основоположники научного коммунизма. По дурости они поделились своим открытием с очень широким кругом лиц. Однако настоящим подарком для КГБ, возникшего на месте бериевского МГБ, было их решение подправить некоторые статьи Конституции СССР. Такое деяние квалифицировалось Уголовным кодексом как заговор с целью изменения существующего строя.

Всех их взяли утром на пути в институт, а после обеда поехали по квартирам с обысками.

Николай Лагутин в ту пору проходил стажировку в Нефтегорском УКГБ, где должен был работать после окончания Вышки. В день ареста «истинных марксистов-ленинцев» его куратор сказал:

– А ведь ты еще ни разу не участвовал в обыске. Сегодня такая возможность тебе будет предоставлена. Поедешь с нами.

Николай сел в машину, не переодеваясь, в курсантской форме и через пятнадцать минут очутился перед дверью квартиры Сташинских. Пока опер со следователем подбирали понятых, он лихорадочно проигрывая в уме возможные варианты бегства, но ничего достаточно убедительного так и не успел придумать.

Старшего Сташинского дома не оказалось, а мать Лельки и Владика при виде чекистов впала в полушоковое состояние, и понятым пришлось заняться приведением ее в чувство. Кошка Ксюша вела себя спокойно. Она узнала Николая, подошла, стала ластиться к нему. Он погладил рыжую дуру, и к горлу его подкатил спазм.

Обыск был коротким. Они забрали исчерканную Конституцию и Владиковы конспекты, а заодно прихватили дневник и тетрадку со стихами буржуйки Лельки. Николай едва успел незаметно выхватить из-под носа у коллег и спрятать в карман свои письма к бывшей возлюбленной.

Понятые хорошо знали Николая: он жил в соседнем подъезде. Когда кагебешники уехали, на квартире Сташинских началось бурное и горестное обсуждение случившегося.

– А ведь он у них за старшого: в форме явился, – заметила одна из понятых.

– Это он твоей дочке за измену мстит, – подхватила другая.

Так родилась легенда о том, что Николай Лагутин погубил Лелькиного брата и отца, который, не пережив ареста Владика, умер от инфаркта. Эта легенда пришлась по вкусу Лелькиной матери, которая Николая терпеть не могла, считая, что он ее дочери никакая не пара. Когда Лелька прилетела на похороны отца, мать со сладострастной ненавистью в душе к опричнику Кольке довела до сведения дочери свои соображения и выводы об истинном виновнике их бед.

– Он еще твой дневник и стихи унес, – закончила она.

Лелька потемнела от ярости.

– Я отомщу, но не теперь, а когда он будет на взлете.

Владика Сташинского и его друзей освободили из мест заключения и реабилитировали вскоре после Двадцатого съезда КПСС. Все «истинные марксисты-ленинцы» вернулись в институт, все, кроме Владика. После пережитого им психического надлома он не смог продолжить учебу. Пошел рабочим на буровую, там постепенно спился и загремел в психушку с белой горячкой. Его вылечили, но он на работу не вернулся, а уехал из Нефтегорска на Север, где пополнил великую армию бичей.

А в КГБ в том памятном году началась большая ломка. Чекисты много месяцев только тем и занимались, что пересматривали дела периода массовых репрессий. Кого-то из сотрудников отдавали под суд, кого-то увольняли. Потом все устаканилось и пошло своим чередом на новом, более либеральном уровне…

Лелька не была в Нефтегорске двенадцать лет. Зато ее мать ездила к ней в Вену каждый год. Она возвращалась с огромными баулами и потихоньку реализовывала дорогое барахло через комиссионки, что позволяло ей жить не только безбедно, но даже припеваючи.

В 1967 году мы получили из нашей Венской резидентуры информацию о том, что Альберт Канцельсон активно сотрудничает с одной из западных спецслужб. А тут и Лелька неожиданно засобиралась в гости к маме. Пришлось заводить на нее дело оперативной разработки с окраской «шпионаж». Делу была присвоена кличка «Рита».

Прибыв в родной город, «Рита» повела себя совсем не по-шпионски. Она не шастала на Октябрьскую гору, где стояли радары, обращенные параболоидами антенн к нашим южным рубежам, не шлялась вокруг пусковой шахты, на дне которой, словно гигантская заноза, торчала ракета «Сатана», готовая за считаные минуты обратить в прах какой-нибудь там Амстердам и еще пол-Голландии в придачу, не пыталась обзаводиться связями в местных научных кругах, не скупала в книжных киосках открытых источников по экономике региона, а целыми днями сидела дома. Лишь перед вечером выходила в скверик с книгой. Разработка текла вяло. Но памятуя о том, что шпион иногда неделями водит контрразведку за нос ради одной моментальной встречи или короткой тайниковой операции, мы продолжали внимательно наблюдать за «Ритой».

Хотел ли Лагутин увидеть Лельку? Может, и хотел, да боялся этого. Анализ сводок наружного наблюдения показал, что именно «Рита» явилась инициатором их встречи. Она подкараулила Лагутина в скверике, когда он вышел из подъезда, где была квартира его родителей и где когда-то жил он сам. Подкараулила и пошла ему наперерез. Что оставалось делать Лагутину? Самым правильным было бы поболтать с ней пару минут и, сославшись на занятость по работе, уйти. Но ему очень не хотелось уходить. Прошлое враз всколыхнуло и взбаламутило всю его душу. Показалось, что новая Лелька куда красивее той, прежней. Да так оно и было. Тощая девчонка превратилась в светскую даму, элегантную и обольстительную. В свои тридцать три года она выглядела лет на двадцать пять. Она изменила прическу: собрала волосы сзади в тугой узел, и Лагутин впервые заметил, какая у Лельки изящная посадка головы и какая красивая у нее шея. Лелька мгновенно прочла в глазах Лагутина все его мысли. Она звонко рассмеялась и похвасталась:

– У меня еще и профиль Нефертити. Взгляни-ка!

Он взглянул на Лельку сбоку и убедился, что она не врет.

Тут она взяла его под руку и предложила прогуляться по проспекту.

– В кои веки еще встретимся. Повспоминаем?!

Краем глаза он видел плетущихся за ними топальщиков – сотрудников службы наружного наблюдения и прикидывал в уме, что получит за это прогуливание – строгача или служебное несоответствие. Когда в ресторане его собственный агент, заговорщически подмигнув ему, положил перед ними хорошо знакомое меню-камуфляж, он понял, что руководство управления посылает ему «черную метку»: либо ты немедленно оставишь «Риту» в покое, либо пеняй на себя.

Он проводил Лельку домой, и она позвала его на чашку кофе. Он знал, что Лелькина квартира под техникой и что там не то что каждое слово, каждый шорох ложится на магнитную ленту, но тем не менее зашел. Он был будто под гипнозом. Лелька захлопнула входную дверь и, как много лет назад, сказала:

– Дома никого нет.

Потом повернулась к нему лицом, расстегнула блузку, сдернула и отшвырнула лифчик.

– А теперь целуй меня!

Он молча подхватил ее на руки и понес к тахте.

Через час Лагутин ушел от Лельки. На лестничной площадке у ее квартиры они обменялись фразами, содержание которых было интересно только им.

– Почему твои волосы пахнут теперь другими цветами? – спросил он.

– Тогда я полоскала их в бабушкиных настоях из трав, – ответила она, – а бабушки давно нет.

Он отправился на службу, прямиком в группу кадров – писать покаянную объяснительную.

А еще через час «Рита» вышла из дома и опустила в ближайший почтовый ящик письмо, которое тут же было изъято и доставлено нам…

Перед вечером Почтмейстер заглянул ко мне с новой «клубничкой». Это было коротенькое заявление некоей гражданки Востриковой, адресованное начальнику областной милиции. «Гражданин начальник! – писала Вострикова. – Вчера, 16 августа 1968 года, в 9 часов вечера мой сын Василий, 15 лет, проходил мимо дома нашего соседа Гасана Мамедова, который в это время стоял пьяный у своих ворот. Мамедов затащил моего сына к себе во двор и там учинил ему насилие через задний проход. Прошу, чтоб такое больше не повторялось. Заранее благодарная вам Анна Вострикова».

– Так, – резюмировал я. – Значит, гнусное насилие над жопой Василия.

Почтмейстер захихикал.

– Да ты у нас поэт!

– И до чего же смирен русский человек! – продолжал я. – Она ведь не требует наказать насильника, а нижайше умоляет, чтобы он так больше не делал! Кстати, от Канцельсонов ничего нет?

– Есть, да не про твою честь. Велено доложить лично генералу.

Почтмейстер гаденько ухмыльнулся, забрал свою «клубничку» и покинул мой кабинет. Я понял, что мне на работе сегодня больше делать нечего, и ушел домой…

О начальнике управления генерале Латышеве подчиненные говорили, что он не только «слуга царю», но и «отец солдатам», и это вполне соответствовало действительности.

Когда генерал ознакомился с письмом «Риты», он сразу понял, что писалось оно не для венской подружки, а дли него, Латышева. В письмо, помимо разной бабьей дребедени, были вкраплены такие строки: «Я встретила одного хорошего парня – старую мою любовь. Говорят, он у них тут теперь главный контрразведчик. Мы замечательно провели время. Я сделала с ним все, что хотела. Он по-прежнему любит меня. Когда мы прощались на лестничной площадке у моей квартиры, он сказал, что хочет поехать в круиз по Дунаю и остаться в Вене, чтобы быть рядом со мной». Это был приговор Лагутину, которого Латышев любил и ценил. Генерал взял письмо и пошел с ним в свой персональный туалет. Там он чиркнул зажигалкой, намереваясь уничтожить компромат, но вовремя вспомнил, что письмо читал Почтмейстер, а тайна, известная двоим, уже не тайна. Он вернулся в кабинет и начертал на конверте: «Группа кадров. В личное дело майора Лагутина Н. И.» Затем позвонил кадровику.

– Разыщи Лагутина и зайди с ним ко мне.

– Лагутин у меня, – ответил кадровик.

– Вот как! Что он там делает?

– Объяснительную пишет.

– Ишь, какой прыткий! Как только напишет, заходите оба.

Ознакомившись с докладной, генерал сказал Лагутину:

– Знаешь, в чем твоя ошибка? В том, что ты утаил от нас всю подноготную твоих взаимоотношений с «Ритой». Мы бы тебя в командировку услали или в отпуск и спасли бы от нее. Ты до сих пор ее любишь?

– Люблю, товарищ генерал.

– Ну и дурак! Она же тебя ненавидит.

– Неправда.

– Правда. На, прочти!

Латышев положил перед Лагутиным письмо «Риты».

– А вот здесь она врет! – возмутился Лагутин, дойдя до того места, где Лелька пересказывала их беседу на лестничной площадке. – Не было разговора о круизе и о Вене!

– Конечно, врет, но как докажешь? Вот тут и есть твоя погибель, Николай Иванович. За что она мстит тебе?

– Не знаю. Может быть, в моем лице она мстит всей нашей конторе за отца и брата.

– Может быть, может быть… Не будем пороть горячки. Сдавай потихоньку отделение Ростовцеву и думай заодно, что скажешь жене и детям.

– Скажу все, как есть.

– Опять дурак. Хочешь семью развалить? Ладно, я послезавтра вечером приду к тебе домой и сам все объясню супруге и потомству твоему.

– Как будете объяснять?

– Ты допустил серьезный просчет в работе, который повлек за собой тяжелые последствия, поэтому принято решение тебя уволить. Так пойдет?

– Так пойдет.

– Мужа и отца вашего прошу уважать и любить, как прежде. Он хороший, честный человек.

– Спасибо, товарищ генерал.

– Насчет твоего трудоустройства подумаем. У тебя гражданская специальность какая?

– У меня нет гражданской специальности.

– Так это же замечательно! Значит, быть тебе, пока живешь, начальником. А этой сучке «Рите» мы за ее художества закроем въезд на родину на всю оставшуюся жизнь…

Лагутин вышел от Латышева поздно, где-то около полуночи. Домой идти было страшно, и ноги почти сами принесли его в городской парк. Там уже никого не было. Только на одной из скамеек сидела группа поддатых молодых людей, громко распевавших хором под гитару бардовскую песню:

Была у дурака жемчужинка,

Да и ту дурак потерял.

Была одна-единственная,

Да и ту дурак просрал.

Стоит дурак посреди двора,

Ищет в кармане и никак не найдет.

Да и как тут найдешь, когда в кармане дыра,

Да и в голове-то ветер гудёт.

Ой, слеза с кипятка, ой, кручина-тоска,

А у дурака была жемчужинка!

Лагутин перелез через изгородь летнего театра, прошел мимо пустых скамеек к белой концертной раковине, занял место в первом ряду и стал смотреть на погруженную в полумрак сцену. Там, склонив головку, стояла тоненькая девочка в белом выпускном платье. Она вживалась в образ. Лагутину стало душно. Он снял пиджак, вынул из подмышечной, кобуры пистолет и положил его на скамью. «Ах, Лелька, Лелька, проклятая и любимая моя стерва! За что же ты меня так? А знаешь, для чего мы с тобой родились и встретились? Для счастья! Но нам никто не сказал тогда, что жизнь – больший ад, чем сам ад. Пришлось доходить до этого самим. Мы потеряли время и проиграли. Я проиграл – это уж точно. Не думаю, что ты осталась в выигрыше… Почему молчишь? Скажи что-нибудь?..» Лелька не захотела дискутировать с ним. Она стала белым прозрачным облачком, а затем и вовсе исчезла.

– А я тебя узнал, – сказал кто-то сзади. – Лет пятнадцать назад ты приходил сюда ночью с девчонкой. Она тут такие номера откалывала! До сих пор не могу забыть! Разве вы не поженились?

Лагутин оглянулся.

– А-а-а! Я тебя тоже узнал. Ты тот самый сторож. Нет, не поженились.

– Почему?

– Потому что я не послушался тебя, дед.

Сторож сел на пистолет и выругался.

– Ты пушку-то спрячь. С кем воевать собрался?

– Кажется, с собой.

– Ну и дурило! Дети есть?

– Двое.

– Вот об них и надо думать, а не о своих печалях.

Лагутин засунул оружие в кобуру и надел пиджак.

– На этот раз я последую твоему совету, дед.

Потом они молча сидели радом, курили и слушали, как трещат цикады в листве деревьев и квакают лягушки в недалеких прудах. Старик прав, думал Лагутин, надо жить ради детей, внуков, правнуков и тех, кто придет вслед за ними. И Лелька тоже была права: все забудется, перемелется. Значит, будем жить. Быть посему!

Стукачи

Немцы подошли к Липовцу душным июльским вечером сорок второго года. То ли фронт где прорвали, то ли десант выбросили. О появлении противника в городе начальник районного отдела НКВД капитан Дроздов узнал от директора лесопилки, расположенной на дальней окраине Липовца.

– Они у меня под окнами! – кричал в телефонную трубку перепуганный насмерть директор.

– Много их?

– Трое. На мотоцикле с коляской. Все с автоматами. Заходят в контору. Прощай, Николай Ильич! Концы!

На этом связь оборвалась.

Дроздов приказал своим сотрудникам вынести во двор дела и папки с документами, сложить их в одну кучу, облить бензином и поджечь. Пока горел бумажный костер, он реквизировал проезжавший мимо грузовичок, прогнал водителя, посадил за руль личного шофера, велел ему в течение пятнадцати минут погрузить в кузов семьи чекистов, проживавшие в одном доме, и дуть на восток со скоростью света.

– А коли окажется, что и в той стороне немцы, сворачивай в Бороздинский лес. Как отыскать нас, знаешь.

– Лады! – ответил видавший виды шофер и дал газ.

– Пошевеливайтесь! – крикнул Дроздов, обращаясь к своим подчиненным. – Немец мужик серьезный. Он ждать не станет. Подлейте еще бензинчику и айда! Само сгорит. Без нас.

Костер загудел с новой силой. Чекисты расхватали вынесенное во двор оружие, вскинули за плечи тревожные вещмешки и быстро ушли, подорвав гранатой сломавшийся накануне газик Дроздова и даже не закрыв дверей райотдела.

За всей этой суетой с любопытством и не без злорадства наблюдал сквозь щель в заборе бывший подкулачник Петр Прохорович Кулагин, чей дом еще в тридцатом году ЧК заняла под свое учреждение, выселив его с женой в небольшую сторожку, расположенную в глубине их же сада, и отмежевавшись от недруга Советской власти высокой прочной изгородью.

По совести сказать, не являлся Кулагин ни подкулачником, ни врагом нового режима, а был знаменитым на всю округу садоводом. Деньги на черенках и саженцах зарабатывал неплохие; когда же сыновья выросли и разлетелись по стране, стал нанимать для работы в своем саду бродяг-сезонников, что дало повод лихим местным начальникам отнести его к эксплуататорскому классу и подвергнуть экспроприации. В Сибирь он не загремел лишь благодаря заступничеству соседа – директора сельскохозяйственного техникума Трофимова, который входил тогда в состав бюро райкома партии. Трофимова в тридцать седьмом посадили, а через год выпустили, после чего он стал работать в школе учителем биологии. Это был единственный человек, с которым Кулагин во все времена поддерживал дружеские отношения. Похоронив жену накануне войны, жил Петр Прохорович бобылем в одиночестве и печали. Сыновья отца-лишенца вниманием не жаловали.

И надо же было такому случиться, что вскоре после бегства чекистов над Липовцом разразилась гроза, и обильно пролившийся дождь загасил костер, в котором горели энкавэдэшные бумаги. А немцы все не появлялись. Видимо, решили в незнакомый город на ночь глядя не входить.

Когда стало темнеть, Кулагин отодрал от забора две доски и приблизился к родному дому, в котором не был более десяти лет, но порог переступить побоялся: вдруг заминировано. Оглядевшись, увидел мокрое кострище с обуглившимися амбарными книгами на нем. Взял одну из таких книг и прочел на обложке: «Дело агентурной разработки “Куркуль”». Открыл дело и увидел анкету необычной формы с собственной фотографией. Из анкеты следовало, что фигурант «Куркуль» разрабатывается Липовецким райотделом НКВД по окраске «антисоветская агитация и пропаганда». Кулагин забрал дело в свою сторожку, зажег керосиновую лампу и углубился в чтение. Увидев, что разработку вел его давний недруг опер Сашка Игумнов, он хмыкнул и покачал головой. Лейтенант госбезопасности в бытность пацаном нередко забирался в сад Петра Прохоровича, чтобы полакомиться яблоками. Однажды Кулагин изловил его и нажарил ему задницу крапивой, испортив тем самым отношения с будущим чекистом на всю жизнь.

Ночь летела, а Кулагин все читал и читал. Оперативные справки, материалы перлюстрации писем, сводки наружного наблюдения и установки перемежались там и сям агентурными донесениями. Больше всех таких донесений написал агент «Черемуха», и чем внимательнее вчитывался в дело Петр Прохорович, тем сильнее он убеждался в том, что «Черемуха» есть не кто иной, как его лучший друг учитель Трофимов. Это открытие возмутило Кулагина до глубины души. Он даже принял лекарства от сердца и нервов. Успокоившись, продолжил ознакомление с разработкой, и постепенно неприязнь к учителю сменилась чувством благодарности: получалось так, что Трофимов не топил его, а, напротив, выгораживал, доказывая невидимому Сашке Игумнову, что Кулагин никакой не враг, что к Советской власти он относится лояльно, а Россию так и вовсе любит и готов жизнь за нее положить. Тут «Черемуха» явно перебирал. Кулагин неоднократно в его присутствии ругал Советскую власть, Сталина и политику партии, а о своей любви к России никогда ничего не говорил.

Кулагин поднял голову от дела и задумался. Конечно, он России не враг. А почему тогда радовался, глядя на то, как наши драпают? Негоже это, Петр Прохорович, ох негоже! И нельзя, чтоб те секретные бумаги попали в руки ворога. Он еще раз сходил в родной двор, собрал в мешок все несгоревшие дела и документы и перенес их к себе. Близился рассвет, поэтому Кулагин не стал читать остальных разработок, а зарыл их все вместе с делом «Куркуль» в дальнем углу сада. Не закопал только черновиков списка агентуры, оставленной в Липовце для подпольной работы, поскольку этот документ счел особо важным. Решил отдать его Трофимову, тем более, что сам Трофимов проходил по списку.

Немцы явились только к обеду. Очевидно, упомянутые выше мотоциклисты были всего лишь их разведкой. А утром Кулагин сходил к Трофимову и имел с ним серьезный разговор.

– Я не спрашиваю, почему и как ты стал их стукачом, – говорил Петр Прохорович, передавая учителю список агентов-подпольщиков, – но за то, что спас меня от Колымы, низкий тебе поклон.

– Чего уж там? Свои люди, – залопотал Трофимов, краснея и смущаясь. – А тебе за бумагу эту спасибо. Ей цена – десятки жизней.

Кулагин засмеялся.

– Ты-то сам за что сидел? Небось, анекдот про Сталина рассказал?

– Да ведь и не рассказал, а только выслушал, но при этом антисоветски улыбался.

– За улыбку, значит?

– Выходит, за улыбку.

– Почему же служишь им?

– Если поп взял церковную казну или обрюхатил хорошенькую прихожанку, то это еще не повод для отречения от веры. Замысел же коммунистов построить рай на Земле прекрасен.

– Да ну тебя! – возмутился Кулагин и направился в свой сад.

Даже его спина выражала негодование по поводу дурости соседа.

В бывшем родовом гнезде Кулагина теперь обосновалось уездное гестапо. Все деревья и кусты во дворе дома и на прилегающей улице немцы снесли под корень.

– Партизан боятся, – пояснил Трофимов.

Петру Прохоровичу было жаль берез, рябин и сирени, посаженных некогда руками его отца и его руками. Он любил каждое растение, как любят живое существо, и полагал, что растение, когда его убивают, испытывает такую же боль, как животное или человек.

– Какие еще партизаны! – сказал он, безнадежно махнув рукой.

– Партизаны будут! – заверил его Трофимов. – Между прочим, нас с тобой, Прохорыч, немцы станут привечать как лиц, пострадавших от большевиков, и этим надо воспользоваться.

– Для чего?!

– Как для чего? Для борьбы с оккупантами.

Кулагин покачал головой и ничего не ответил.

Учитель как в воду глядел. На другой день новая власть поставила его бургомистром Липовца. В самом деле, лучшей кандидатуры на этот пост было не найти. Исключен из партии, сидел, имеет опыт руководящей работы. Трофимов поломался для вида и согласился возглавить новую администрацию города. А еще через день пришли и по душу Кулагина. В гости к нему пожаловали оберштурмфюрер СС Хорст Хандке и переводчик из фольксдойче Гюнтер Шваб. Оба служили в гестапо, и идти им было недалече. Петр Прохорович встретил гостей настороженно, однако яблоками и бражкой угостил. Толстый и румяный потомок мясников и пивоваров Хандке жрал, как свинья. Пережевывая яблоки, он громко чавкал, а бражка булькала в его глотке с такой сдавленной безысходностью, будто проваливалась в преисподнюю. Бывший советский инженер-электрик Шваб ел почти бесшумно, изредка бросая на своего начальника укоризненные взгляды.

– После нашей полной победы над Россией мы вернем вам дом и землю, – пообещал Хандке.

– Где же тогда будет гестапо? – полюбопытствовал Кулагин.

– Русские пленные рабы возведут для наших нужд новое прекрасное здание.

– Господа хорошие считают, что я доживу до их победы над Россией? Мне ведь уже под шестьдесят.

Хандке расхохотался.

– Разгром России – вопрос нескольких месяцев, и каждый русский патриот должен помочь нам в избавлении его страны от большевистского ига. Согласен ли со мной господин Кулагин?

– Согласен, – выдавил из себя Петр Прохорович.

– Очень хорошо. Тайная государственная полиция рейха предлагает вам секретное сотрудничество.

– Но какую пользу могу принести великому рейху я, старый человек со слабым здоровьем?

– То, о чем мы намерены просить вас, не потребует ни молодых сил, ни железного здоровья. Вы являетесь близким другом нового бургомистра Трофимова, так?

– Да, это так.

– Он делится с вами сокровенными мыслями, вы видите из ваших окон его окна и вход в его дом.

– Все правильно.

– Мы высоко ценим Трофимова, поэтому намерены со всей ответственностью обеспечивать его безопасность. Ведь враги рейха могут войти к нему в доверие с целью получения секретных сведений, они могут шантажировать его и, наконец, убить. Жизнь вашего друга в ваших руках.

Черт с ними, подумал Кулагин, соглашусь и признаюсь во всем учителю. Будет хуже, если они завербуют под него кого-то другого.

– Я согласен, – твердо сказал он.

– Это замечательно. Я предлагаю выпить за наше сотрудничество, – воскликнул оберштурмфюрер.

Они выпили бражки и закусили яблоками.

– Осталась одна маленькая формальность, – продолжал Хандке. – Для конспирации в работе с нами необходимо избрать псевдоним, которым вы будете подписывать ваши донесения.

Кулагин смешался, а немец подбросил одно из яблок, поймал его и, осклабившись, закончил:

– Я предлагаю «Апфель» – яблоко.

– Нy, «Апфель», так «Апфель», – согласился Петр Прохорович.

– Вот мы и договорились. Осталось написать подписку о сотрудничестве.

Вечером Кулагин рассказал Трофимову о том, как нежданно-негаданно стал агентом гестапо. Учитель обрадовался.

– Хорошо, что так получилось. Будешь, Прохорыч, писать им только то, что я скажу. И ни шагу в сторону!

На том и поладили, а через пару дней Трофимов, встретив Кулагина на улице, поприветствовал его вполголоса:

– Здорово, стукач!

– От стукача слышу! – обозлился Петр Прохорович.

В этот момент взрыв огромной силы потряс Липовец до основания – взлетела на воздух привокзальная водокачка. Так заявил о начале своей деятельности партизанский отряд капитана Дроздова.

После взрыва в городе начались облавы, обыски и аресты. Подвал гестапо превратился в пыточную. По ночам оттуда доносились душераздирающие вопли и стоны. Кулагин пытался укрыться от этого ужаса двумя подушками и периной, но те мало помогали. С наступлением дня он садился к столу писать очередной «донос» на соседа, а по вечерам приходил Шваб, чтобы забрать его сочинения. Иногда переводчик приносил подарки: водку, консервы, сигареты, шоколад. Петр Прохорович по-братски делился этими дарами с Трофимовым, а тот, в свою очередь, приносил старику то, что перепадало ему от немцев. Кое-какие из агентурных донесений они сочиняли для Хандке вдвоем – учитель имел богатейший опыт написания подобных бумаг по заданиям НКВД.

Между тем Дроздов со своим отрядом довел гитлеровцев до белого каления: он пустил под откос несколько поездов с подкреплениями для фронта, сжег склады с боеприпасами и продовольствием. На улицах города почти каждое утро находили убитых военнослужащих вермахта. Немцы беспощадно расстреливали десятки ни в чем не повинных заложников и, наконец, отправили в Бороздинский лес роту карателей с целью уничтожения набившего им оскомину отряда. Эта экспедиция не принесла результатов. Рота вернулась ни с чем, потеряв в непролазных топях несколько солдат и служебных собак. Вот тогда и встал вопрос о проводнике. Кто-то показал на Кулагина как на человека, прекрасно знающего окрестные леса. Хандке несказанно обрадовался: его агент поможет покончить с партизанами. Однако верный холуй «Апфель» на поверку оказался последней сволочью. Он завел карателей в засаду под кинжальный огонь партизанских пулеметов, а во время боя переполз к русским. Немцы в отместку раздавили танком хижину Кулагина, страшно перепахали гусеницами его сад и питомник, повалив все деревья. Узнав об этом, Дроздов пригласил Петра Прохоровича в свою землянку.

– Я тебе клянусь, отец, – говорил он, крепко сжимая руку старика в своих, – ты будешь доживать век в отчем доме в почете и уважении. А сегодня прости нас, мудаков, если сможешь. Прости за все.

Кулагин зажмурился и смахнул набежавшие слезы.

Наступило лето сорок третьего года. Над полями Центральной России занималась кровавая заря Орловско-Курского побоища. По команде из Москвы все партизаны начали беспощадную рельсовую войну. Отряд Дроздова не составил исключения. Немцы, власовцы и бандеровцы обложили Бороздинский лес плотным кольцом. В отряде заканчивались боеприпасы и продовольствие. И тогда Дроздов принял решение прорываться в сторону линии фронта. В этом последнем бою отряд потерял более половины своего состава, а несколько раненых попали в плен. В числе их был Кулагин.

И вот, наконец, спустя много лет, Петр Прохорович вновь оказался в доме своих предков. Там ему устроили очную станку с арестованным накануне Трофимовым, которого выдал провокатор, внедрившийся в подполье, их долго били и ломали, но они никого не выдали и приняли смерть достойно. Уже под виселицей обнялись и попросили друг у друга прощения. Хандке распорядился повесить каждому из них на грудь по куску фанеры с надписью: «Partisan. Kommunist».

Через несколько дней Липовец заняли наши. Подчиненные майора Дроздова похоронили казненных в сквере у главной площади города. Оперуполномоченный Игумнов спросил у начальника, что написать на обелиске под фамилиями.

– А напишите то, что написали немцы. Только слова поменяйте местами, – приказал майор.

– Но они не были коммунистами, – возразил Игумнов.

– Делай, что велят, – отрубил Дроздов.

Так и сделали. А уже после Победы вышел Указ о посмертном награждении героев-подпольщиков Трофимова и Кулагина боевыми орденами.

Землепроходец

Галлскую тюрьму, а точнее следственный изолятор, местные жители называют «Красным быком». Построил тюрьму какой-то из кайзеров. Кирпичные стены ее забурели от времени. Она огромна, мрачна, неуклюжа и подслеповато поглядывает на окружающий мир узкими решетчатыми оконцами поверх высоченного каменного забора, дополненного сторожевыми вышками и несколькими рядами колючей проволоки. Может быть, тюрьма действительно напоминает старого быка в загоне.

В середине 70-х годов в «Красном быке» сидел студент одного из местных вузов Дитер Шольце. Сидел по обвинению нелепому и, я бы даже сказал, комическому. Впрочем, самому Дитеру в прохладной сырой одиночке было не до смеха. Он то впадал в тихое уныние и замыкался в себе, то кричал следователю, что не совершил ничего дурного, а если с точки зрения Закона его поступок квалифицируется как преступление, то наказание, которым ему грозят, чересчур завышено. Парень явно не понимал, что нарушил целый частокол параграфов не одного, а сразу трех Уголовных кодексов.

Дитер с детства мечтал стать путешественником. Стены его комнатки в родительском доме пестрели географическими картами, на столе навалом лежали книги о великих землепроходцах. Маленькую страну, гражданином которой он являлся, можно было за несколько часов проехать из конца в конец на автомобиле. Эта страна казалась ему тесной, скучной, истоптанной туристами в кожаных шортах и туристками, насыщающими своих чад из пластмассовых бутербродниц. Некоторые его сверстники мечтали драпануть на Запад, чтобы разбогатеть. Дитера материальные ценности не прельщали. Он хотел познать мир, овладеть еще не раскрытыми тайнами Земли. Однако сначала надо было проверить себя, подготовить тело и душу к физическим, а возможно, и нравственным испытаниям. Полигоном для такой проверки и закалки мог стать только необъятный и загадочный Советский Союз.

К встрече с нашей страной он готовился несколько лет. Читал соответствующую литературу, учил русский язык, в деталях продумал и вычертил на карте маршрут путешествия, раздобыл в молодежных журналах адреса советских граждан, желающих познакомиться с иностранцами, и затеял активную переписку с теми из них, кто проживал в городах, лежащих на прочерченном пути. Всем своим «почтовым друзьям», которых насчитывалось более полусотни, сообщил, что скоро приедет в Советский Союз и обязательно навестит их.

В июле 1974 года, сдав экзамены за третий курс и имея при себе небольшой рюкзак и летнюю стипендию, а также внутренний паспорт гражданина ГДР, он выехал в Чехословакию. Виза для такой поездки не требовалась. Все, что произошло потом, было, как полагали юристы, грубым попранием норм, установленных человечеством задолго до рождения Дитера Шольце.

В Карпатах он целый день пролежал на лесистом пригорке, внимательно наблюдая из кустов за действиями чехословацких и наших пограничников, а ночью без осложнений проник на советскую территорию и стал быстро продвигаться в глубь страны, чтобы скорее выйти из режимной зоны.

«Почтовый знакомый» в Ужгороде принял его так, как умели принимать желанных гостей из дружественного зарубежья только у нас. Его кормили, поили, показывали ему город, а на другой день купили билет до Львова и вручили на перроне прелестные сувениры. И пошло, и поехало! Никто ни разу не поинтересовался, каким путем он попал в Советский Союз. На него обрушилось сначала славянское, потом кавказское, затем среднеазиатское и, наконец, сибирское гостеприимство. Дитер все увереннее двигался по намеченному маршруту. Он загорел, возмужал, окреп. Советский Союз оставался за его спиной сплошным праздником, сказочной страной, где живут сильные мужественные парни и очаровательные девушки, где много душистого вина и необыкновенно вкусны национальные блюда, где города громадны, просторны, шумны, зелены и непохожи друг на друга. Ослепленный улыбками многочисленных новых приятелей и приятельниц, он не заметил у нас ничего дурного. Он был счастлив. Перед ним уже маячил Тихий океан, когда произошла осечка.

Поезд прибыл в Хабаровск ночью, и Дитер решил дождаться утра на вокзале, а уже с наступлением рассвета идти к очередному «почтовому знакомому». Тут, в зале ожидания хабаровского вокзала, на него и обратил внимание бдительный опер местного управления КГБ. Что-то едва уловимое еще выделяло Дитера из массы «наших» пассажиров.

Около недели землепроходец из ГДР просидел в камере следственного изолятора хабаровской ЧК. Тут он познакомился с корейцем, который, подобно ему, тоже хотел проехать Советский Союз, но только с востока на запад. Кореец оказался менее удачливым.

Разобравшись с Дитером, чекисты хохотали до упаду. Они хлопали его по спине, угощали сигаретами и говорили, что он молодец. Пищу в камеру носили из ресторана. Дитер снова почувствовал себя героем.

В Москву его отправили самолетом. В аэропорту Хабаровска он заявил оперработникам, что мог бы добраться до столицы и сам. Именно Москва была конечной целью его путешествия. Там он намеревался явиться с повинной в свое посольство.

Из Москвы в Берлин Дитера доставили лайнером «Интерфлюга». В аэропорту «Шёнефельд» сотрудники МГБ ГДР защелкнули на его запястьях наручники, и только тогда он понял, что влип.

В «Красном быке» Дитеру дали много бумаги и предложили подробно описать свой вояж в СССР. Дитер трудился несколько дней. В конце пространного сочинения в пику тюремщикам начертал: «Нет в мире страны более прекрасной, чем Советский Союз, и нет людей более благородных, щедрых и добрых, чем советские люди!..»

Когда мне рассказали эту историю, я отправился к полковнику Хайнцу Шумахеру, одному из руководителей Галлского управления МГБ, чтобы побеседовать с ним о необычном правонарушителе. После обмена приветствиями и традиционного кофе с коньяком Шумахер осведомился о цели моего визита.

– Меня интересует тот парень, начал я, – который два месяца болтался по Советскому Союзу без виз и денег. Ты не мог бы подарить его мне?

– Для чего тебе понадобился этот босяк? – изумился Шумахер.

– Скажи откровенно, Хайнц, ты сумел бы провернуть такое, как этот босяк?

– Вряд ли.

– И я не сумел бы. Полагаю, что в основе его успеха лежит не только гостеприимство моих сограждан, но также трезвый расчет, личное обаяние и умение устанавливать контакты. Это же готовый разведчик-нелегал, причем разведчик от бога. После шифровки в спецшколе ему не будет цены.

Шумахер задумался. Через несколько секунд он хитровато взглянул на меня и произнес с расстановкой:

– Я тебе никогда не отказывал. Но тут – извини. Дитер Шольце противозаконным образом покинул пределы ГДР и понесет за это заслуженное наказание.

Я ушел ни с чем, до крайности раздосадованный…

Через десять лет мы с Шумахером встретились случайно в Кисловодске. В свое время на наших курортах отдыхало и лечилось много иностранцев из дружественных государств. Гуляя по терренкурам, мы предавались воспоминаниям о прошлом, хотя и настоящего не обходили вниманием, поскольку оно постоянно напоминало о себе. В те дни средства массовой информации Запада громко шумели по поводу исчезновения ценнейшей информации из сейфа министра одной великой державы. Были небольшие публикации на сей счет и в наших газетах. Само собой, я заговорил об этом с Шумахером.

– Интересно, чья разведка здесь сработала? Мне доподлинно известно, что «рука Москвы» тут ни при чем. Тем не менее Запад обвиняет в пропаже именно нас.

Шумахер засмеялся.

– Хочешь знать правду? – спросил он.

– Хотелось бы.

– Помнишь того парня, которого ты намеревался вытащить из «Красного быка» и сделать разведчиком?

– Конечно, помню. Сколько же лет ему пришлось отсидеть?

– Нисколько. Мы решили реализовать твою идею и не просчитались. Спасибо тебе… Ты не обиделся?

– Нет. Вы имели на него больше прав. Ведь он же все-таки немец… Я думаю о другом. Не кажется ли тебе, Хайнц, что мы оба здорово навредили человечеству? В конце концов, эти бумаги мог спереть кто-либо другой, а Дитер Шольце должен был стать выдающимся землепроходцем, первооткрывателем тайн природы. По нашей милости в нем погиб большой ученый.

Шумахер покачал головой и ткнул пальцем в синее небо, где крошечный истребитель плавно выписывал светлую инверсионную дугу.

– Пока эти летают, мы всегда правы, – сказал он. – Мир подл и жесток. В нем нет места сантиментам. Добреньких, сомневающихся и колеблющихся бьют. Я не раскаиваюсь в содеянном.

Так мы и разошлись, оставаясь каждый при своем мнении.

Враги народа

В 1969 году, после завершения первой загранкомандировки, меня направили в Нефтегорск на должность начальника первого отделения Второго отдела областного управления КГБ. В подразделении этом было двенадцать офицеров. Занималось оно иностранными и советскими гражданами, подозреваемыми в причастности к спецслужбам противника, поэтому в нем работали наиболее подготовленные и опытные оперативные сотрудники. В сферу деятельности отделения входил рутинный довесок – проверка жителей Нефтегорской области, выезжающих в длительные загранкомандировки. Довесок этот доставлял немало хлопот: надо было проверить по оперативным учетам как командируемых, так и их ближайших родственников, собрать официальные характеристики, сделать агентурные установки по местам жительства и работы и, наконец, подготовить соответствующее заключение для выездной комиссии обкома КПСС. Тот, кто полагает, что вопрос о выезде за границу того или иного человека решался в КГБ, глубоко заблуждается. Окончательный вердикт всегда выносили партийные органы. Начальник нашего управления был лишь рядовым членом выездной комиссии обкома. Он докладывал комиссии наши заключения, которые, как правило, заканчивались сакраментальной фразой: «Материалами, препятствующими выезду такого-то в капстрану, не располагаем». Комиссия была вольна согласиться или не согласиться с нашими выводами. «Препятствующими материалами» могли быть сведения о чрезмерном корыстолюбии, пьянстве, распутстве, буйном нраве или политической неблагонадежности проверяемого. Последнее встречалось в те годы весьма редко. Мы старались, чтобы за границей нашу страну представляли достойные люди. Это теперь вся российская мразь резвится и снимает стресс на Лазурном берегу, в то время как у порядочного человека нет денег на то, чтобы съездить в соседнюю область к отцу с матерью. Тогда такое было невозможно. Впрочем, тут я допускаю неточность: существовала одна категория граждан, которая проверке не подлежала, – партийная и советская номенклатура, образовавшая касту неприкасаемых, а как раз там дерьма было навалом. У любого режима голова гнилая. Вспомнился мне такой случай. Захотел один неприкасаемый поехать в Африку, кажется по линии ЮНЕСКО. Захотел – и поехал, но очень скоро вернулся: жена подвела. Он на работу, а к ней в окно негр. Сначала был один негр, потом негры стояли уже под окном в очереди. По джунглям прошел слух, что приехала добрая белая леди, которая решила отдать себя, всю без остатка, черному человеку. Пришлось откомандировывать обоих.

Однако же разболтался я что-то, как старый Мазай в сарае, отвлекшись от заданной темы. В заключении на выезд обязательно указывалось наличие судимостей у проверяемого и его родственников первой категории: родителей, взрослых детей, братьев, сестер, жены, а также близких родственников последней. Однажды принесли мне на подпись заключение на некоего Худых Михаила Федоровича, сорока восьми лет, инженера-нефтяника, командируемого в одну из стран арабского мира. Прекрасный специалист, отличный семьянин, уважаемый в коллективе человек, не пьет без повода, скромен, деловит, молодым бескорыстно помогает, знает английский язык. Но есть одна «заковыка»: отец его был в 1929 году репрессирован за антисоветскую деятельность. Я потребовал на стол следственное дело на отца Худых. Собственно, это было вовсе и не дело, а несколько листиков, сшитых воедино. Тридцать лет прошло с того дня, но помню я содержание этих листиков так, будто прочел их сегодня утром…

Тот теплый апрельский день начался для Федора Худых, можно сказать, удачно. Отелилась его Буренка. Бычка принесла. Новорожденный, еще не вполне просохший, лежал у печки на соломенной подстилке и уже пытался подняться и встать на тонкие неверные ножки. Федор сидел рядом и, обращая к теленку ласковые слова, пил желтый самогон, который заедал вареной картошкой, квашеной капустой, обильно сдобренной постным маслом, и черным хлебом. В отношении бычка у Федора были далекоидущие планы: обратить его осенью в мясо, мясо продать на городском рынке, а на вырученные деньги купить обувь себе, жене и двум сыновьям. Старшему, Мишке, первого сентября в школу. Да и самому Федору новые сапоги ой как нужны. Вон соседи подначивают: чего, мол, ходишь по весне в черных валенках, пора бы сменить их на белые, майские.

Федор хотел было сходить к роженице, чтобы накормить и напоить ее, навоз убрать и подстилку сменить, но тут в окно стукнул кнутовищем председатель сельсовета Егор Кузьмин и крикнул, что надо идти на собрание в избу-читальню. Приехало начальство из города – говорить будет. Федор велел жене идти в хлев к Буренке и торопливо завершил трапезу: выпил еще полстакана первача, пожевал капусты с хлебом. Особенно налегал на капусту. Ее было много. Быстро одевшись, окинул взглядом избу с образами в красном углу и Лениным под ними, остатки выпивки и пищи на столе, теленка у печки, улыбнулся и вышел на улицу. Солнце уже садилось, и он обратил внимание на то, что бревна его избы за день полностью просохли после вчерашнего дождя со снегом и из черных сделались коричневато-серыми, отчего многочисленные мелкие трещинки на них обозначились еще более явственно. Поверхность мощных бревен походила на испещренную морщинами кожу древних стариков. О, эти бревна могли поведать многое, умей они говорить! Здесь прошла жизнь отца Федора и его собственная жизнь. Здесь будут жить его дети. Федор коснулся избы рукой, словно благодаря ее за то, что она сберегала его от стужи лютыми зимами и укрывала от жары летом. Надо бы заново проконопатить мхом кое-какие щели, подумал он, постоял немного у крыльца, посмотрел на дымок, вьющийся над трубой, почему-то махнул рукой и зашагал в сторону избы-читальни.

Изба-читальня по случаю наступления весны не отапливалась, поэтому мужики не стали снимать верхней одежды, а некоторые даже шапок не скинули. Человек двадцать пять расположились на скамейках, еще столько же остались стоять у стен и в проходе. Последними пришли Егор Кузьмин и уполномоченный по проведению коллективизации на селе Ефим Бухбиндер.

Это неправда, что люди не обнюхивают, подобно животным, незнакомых человеческих особей. Еще как обнюхивают! Только делают они это незаметно даже для самих себя. Пока Ефим шел к столу президиума, он успел унюхать, что от мужиков пахнет портянками, дымком сгоревших сосновых поленьев, конским и коровьим пометом, щами, махрой и сивухой. Мужики, в свою очередь, унюхали, что от тужурки уполномоченного пахнет хорошо выделанной кожей, а от него самого – дорогим туалетным мылом, одеколоном, папиросами, копченой колбасой и коньяком. Взаимное обнюхивание не способствовало установлению тесного контакта между приезжим и аудиторией, хотя Бухбиндер был превосходным оратором и пересыпал свою книжную речь пословицами и поговорками, подтверждающими преимущество коллективного труда. Мужиков отпугнула и фамилия пришельца, которая звучала если не устрашающе, то предостерегающе. Конечно, если бы они знали, что «бухбиндер» в переводе на русский это всего лишь переплетчик, то, возможно, исход общения был бы иным.

До 1913 года Ефим был профессиональным революционером, а в упомянутом году его сослали на поселение в Сибирь, где он женился и осел навсегда. После победы большевиков служил сначала уполномоченным по продразверстке, потом уполномоченным по сбору продналога, потом уполномоченным по претворению в жизнь новой экономической политики, наконец, уполномоченным по коллективизации деревни. И везде, куда бы его ни швырнула партия, он проводил ее политику жестко и яростно. Он любил повторять завет Троцкого: «Железной рукой загоним человечество в счастье!» И еще один завет Учителя пронес через жизнь: «Если из нашей затеи ничего не выйдет, значит, человечество – это куча гниющих отбросов, не более».

Федор мало понял из сказанного Бухбиндером, а что понял, тут же забыл. И вообще ему было не до Бухбиндера. Его мучил кишечник, чудовищно вспучившийся от огромного количества съеденной капусты. Федор кряхтел, ерзал на скамейке и, наконец, пустил-таки в тулуп злого духа. Хотел тихонько, а получилось громко. Его толкнули в спину и обругали черным словом. Он хотел было огрызнуться, но замер и съежился под испепеляющим взглядом председателя сельсовета. Федор сделал вид, что с напряженным вниманием следит за ходом мыслей товарища Бухбиндера, а сам продолжал потихоньку выпускать на волю злого духа. Небольшое помещение быстро наполнилось отвратительным запахом сероводорода. Птичье лицо Бухбиндера исказилось брезгливой гримасой, однако он сдержался и спокойным голосом объявил, что доклад его окончен и можно задавать вопросы.

– Надо бы сделать перерыв для проветривания помещения, – предложил Кузьмин.

– Перерыв! Перерыв! – загудели мужики.

Толпа выкатилась на улицу, оживленно обсуждая выступление Бухбиндера. И волновало мужиков не столько то, что будут перепаханы межи, а коней сгонят в общий табун, а то, по какому принципу будет распределяться конечный продукт сельскохозяйственного производства.

– Ежели всем поровну, то это неправильно. Один в поле на жаре от зари до зари хребет ломает, другой в ту пору в тенечке хреном груши околачивает.

– А ежели судить по тому, кто сколько дней работал?

– Работают-то все по-разному.

– Как же налог теперь: с души, с десятины аль с того, что намолотим?

– Что намолотим, то и заберут.

Тем временем наступила ночь. В темноте лица едва угадывались, а огоньки самокруток светились ярко, словно уголья. Народ продолжал возбужденно галдеть.

– Не нравится мне эта ихняя затея! – крикнул вдруг кто-то. – Опять дурят нашего брата. Пошел он на хрен, Цугцндер этот! Он ить сам сказал, что колхоз дело добровольное. Айда по домам, мужики!

Тут все и разошлись. В избу-читальню никто не вернулся. Сообразив, что произошло, Бухбиндер пришел в бешенство. ОН всегда презирал эту страну и вонючих, диких, бородатых ее обитателей, которые воспринимали его, Бухбиндера, словно инопланетянина, посланного Сатаной. Сегодня он эту страну возненавидел. Не давая воли эмоциям, Бухбиндер тихо спросил у Кузьмина фамилию того мужика, что испортил воздух. Бывший красный партизан Кузьмин, который в девятнадцатом под пытками не выдал колчаковцам товарищей, покривился, но фамилию назвал. Он ведь состоял с Бухбиндером в одной партии.

На другой день Федора Худых арестовали, а через неделю судили. Приговор был суровым: «Худых Ф. Н. за срыв мероприятия партии и правительства по коллективизации сельского хозяйства приговорить к высшей мере наказания – расстрелу». Прослышав про такой оборот дела, земляки Федора разом все как один записались в колхоз. Бухбиндера расстреляли аж через восемь лет, в тридцать седьмом как троцкиста. В том же году схлопотал десятку бывший красный партизан Егор Кузьмин, сболтнувший по пьяной лавочке неосторожное слово. Ряды партии от репрессий сильно поредели, но оставшиеся в живых и на свободе большевики продолжали железной рукой загонять Россию в счастье. Теперь мы уже знаем, что ничего из этого у них не вышло, потому что никого нельзя загнать в счастье насильственным путем. Получилось другое: Россия стала супердержавой, устремленной в космос и поразившей мир грандиозностью своих свершений. Пусть большевиков судят потомки, а я полагаю, что Петр Великий, живи он в двадцатом веке, делал бы то же самое, что делали они. Люди будущего еще не раз застынут в восхищении перед призраком красной империи. И только историки будут помнить, что воздвигнута она была, как и все империи, на костях сынов и дочерей ее.

Дети Федора Худых, Егора Кузьмина и Ефима Бухбиндера поначалу жили неважнецки: ведь были они детьми врагов народа. Однако постепенно все устаканилось. Они выучились, получили хорошие профессии, стали уважаемыми людьми. Потомки Федора и Егора простили непутевую свою Родину и не держали на нее зла, потому что была она им матерью, их породившей. Потомки Ефима Родину не простили, потому что была она им мачехой, а мачехе не прощают даже самых малых обид. Шипящую злобу и жажду мести они пронесли через поколения. Внуки Ефима дождались своего часа. Улучив подходящий момент, они разрушили красную империю и построили на ее развалинах счастье, но уже не для всех, а только для себя. Построили его на костях внуков Федора Худых и Егора Кузьмина.

Но что это я снова ушел от заданной темы? Инженер Михаил Федорович Худых благополучно выехал в загранкомандировку. Дальнейшая его судьба мне неизвестна, поскольку через пару месяцев после его отъезда меня перевели из Нефтегорска в Москву, где я продолжил службу в Центральном аппарате разведки.

Сети шпионажа

Нигде Сергей не видел столько нищих, как в Париже. Самые живописные из них – клошары, обитающие под мостами через Сену. Постелью им служат газеты. Газетой же клошар прикрывает лицо, когда спит. Каждый клошар втихомолку мечтает об очень большой газете, которую можно было бы использовать в качестве одеяла, но, к сожалению, такой газеты пока никто не издает.

Лиловый смог уже рассеялся, и утреннее солнце заиграло на колокольне, башнях, крыше и нарядных контрфорсах Нотр-Дама, когда Сергей вышел на набережную Монтебелло. Последние бродяги выползали из-под мостов и исчезали в утробе гигантского города. Глядя им вслед, Сергей вспомнил о том, что в годы войны гестапо переловило всех засланных в Париж агентов хваленого СICa[18], кроме одного – того, что «косил» под клошара.

Он провел ночь с женщиной, к которой испытывал физическое отвращение, поэтому на душе у него было грязно и паскудно. Душу можно было выстирать в кальвадосе, а алкоголь заесть куском жареной ягнятины, уложенным между двумя ломтями хлеба. Рядом, в Латинском квартале, дешевая арабская кухня была в чести. Однако ни напиваться, ни наедаться не хотелось. Наступила полная опустошенность – признак накатывающейся депрессии. Сергей зашел в бистро и выпил одну за другой две чашки черного кофе. Мозги будто сквозняком продуло. Пришло просветление. В конце концов, сегодня у меня выходной, подумал он, и я могу не ходить на улицу Гренель, а Калюжному все завтра доложу. Он без видимой цели побрел по набережной вдоль реки и шел так, пока не наткнулся на старика с детской коляской, в которой стоял древний музыкальный агрегат – шарманка. Старик поставил коляску в тени могучего платана, положил на тротуар ветхую шляпу и приналег на ручку музыкального ящика. Сергей трижды прослушал весь небогатый репертуар шарманки, состоявший из нескольких забытых шлягеров, швырнул в шляпу старика всю мелочь, какая была в карманах, и, не дожидаясь благодарности, направился на противоположную сторону набережной, где у стен домов вытянулись, покуда видит глаз, книжные ларьки и развалы. Он не собирался ничего покупать там, ему просто нравилось перелистывать старые книги, а кроме того, он внезапно ощутил острую потребность полностью вытравить из сознания нечистую одурь минувшей ночи. Сергей взял с лотка томик Аполлинера, открыл его наугад и прочел первые попавшие на глаза строки:

Бреду, сам не зная куда

Со старою книгой над Сеной.

А боль, как речная вода

С ее бесконечною сменой.

И дни мои словно года[19].

Он полистал книжку и прочел еще одну строфу:

Под мостом Мирабо тихо катится Сена

и уносит любовь.

Лишь одно неизменно:

Вслед за горем веселье идет непременно[20].

Сергей улыбнулся, поднял голову и вдруг увидел девушку, которую уже не раз замечал прежде у книжных развалов на набережной. Девчонка работала под Бардо: узкие джинсы, белая блузка и полный беспорядок в светлых выгоревших волосах. У нее была прелестная мордашка, явно не французского происхождения. «Если бы ей приладить русую косу и одеть ее в ситцевое платьишко, – подумал Сергей, – то она сошла бы за миленькую русскую простушку из какой-нибудь Кинешмы». Отчего ему захотелось заговорить с ней? Вовсе не оттого, что она стояла рядом так близко, что он уловил запах ее волос. В руках девушка держала «Вешние воды» Тургенева на русском языке. Именно это и побудило его спросить, не изучает ли мадемуазель славистику в Сорбонне. Она спокойно и с достоинством объяснила, что готовится стать гидом и для этого совершенствует языковые знания на специальных курсах при университете. Немецким языком владеет с детства, так как родом из Эльзаса, английский выучила в колледже, а вот русский приходится зубрить на склоне лет. Тут она засмеялась, а Сергей уже по-русски заметил, что мог бы оказать ей помощь в изучении своего родного языка.

– Это предложение заслуживает самого пристального внимания, – ответила она с напускной важностью. – Но неужели вы не француз? Вы говорите по-французски лучше меня!

Это было сущей правдой. То, на что обычные люди тратят долгие годы напряженного труда, досталось Сергею даром. Он взял язык с детства, общаясь с юными жителями Парижа, Брюсселя и Женевы. Его отец, сотрудник Внешторга, всю жизнь служил в разных франкоговорящих странах. Учеба в институте Тореза стала для Сергея чисто формальным делом. Преподаватели его побаивались и радовались, когда он не приходил на занятия. После института Сергея с подачи отца затребовали в МИД и направили в Париж переводчиком посольства.

– Нет, я не француз. Я русский, – сказал он.

– Русский?! – удивленно повторила она, мило грассируя «р». – Я люблю тебя, Россия, дорогая наша мать!

Ее произношение сильно хромало, и на лице Сергея девушка прочла негативную оценку своих фонетических способностей.

– Что, плохо? – спросила она.

– Плохо. Но это неважно. Вы говорите по-французски с эльзасским акцентом, по-русски будете говорить с французским. Главное, чтобы вас понимали.

– Вы изъявляете готовность помочь мне в изучении языка. А чем я стану расплачиваться с вами? Я бедна.

– Платой будет общение со мной и ничего более.

– Это занятно. То же самое обещая поначалу Абеляр Элизе.

– Кто, кто?

– Абеляр был одним из основателей Сорбонны. Он обольстил студентку Элизу, за что был кастрирован.

Сергей расхохотался.

– А у вас острый язычок. Знаете что: давайте пообедаем вместе! Только не говорите, что вам не хочется есть. Неголодных студенток не бывает.

– Я действительно голодна, но я не из тех девушек, которые способны продать себя за роскошный обед.

– Вы опять за свое! Да не нужно мне от вас ничего. Я повторяю, что платой во всех случаях будет общение со мной. Мы будем соприкасаться душами. И это все.

Она посмотрела на него с недоверием.

– Ну хорошо. Тогда я предлагаю кафе «Эльзас» на Перекрестке Одеон. Там вы познакомитесь с кухней моей родины. Это обойдется вам примерно в триста пятьдесят франков, если вы намерены платить за двоих.

Ее звали Женевьева Вебер. Свою немецкую фамилию девушка произносила с ударением на втором слоге, наверное, дли того, чтобы она звучала по-французски. По дороге в кафе они перешли на «ты», а за обедом болтали уже как стародавние друзья. Сергей с удовольствием смотрел на то, как ест Женевьева. Девушка походила на молодую кошечку: ее движения были исполнены мягкой грации, а обгладывая поросячью ножку, она плотоядно заурчала. Будь на ее месте другая женщина, Сергея это покоробило бы, но здесь был совсем не тот случай. Ему нравилось все, что она делала, и он смотрел на нее с нежным умилением. Женевьева перехватила его взгляд и смутилась.

– Мы такие же обжоры, как герои Хемингуэя, – сказала она.

– Они, скорее, пьяницы, – возразил Сергей.

– Нет, нет. Они прежде всего обжоры, а пьяницами только притворяются. Их любимые напитки пиво и легкое вино. Как у нас. Вот герои Ремарка – те пьяницы. В Германии они бутылка за бутылкой лакают все, что попадается под руку, во Франции – предпочитают нормандскую яблочную водку. В «Триумфальной арке» слово «кальвадос» встречается чаще, чем имя любимой женщины. Даже перед тем как заняться любовью, они ставят у кровати бутылку кальвадоса. Как ты думаешь, Серж, почему в Париже есть бар «Хемингуэй», а бара «Ремарк» нет?

– Хемингуэй любил Париж, а Париж любил его. С Ремарком все обстояло наоборот. Он был здесь изгоем.

– Все! – объявила Женевьева через час. – Я сыта.

Девушка раскраснелась и вспотела, отчего стала еще более привлекательной. «Она похожа на повзрослевшую внучку Кола Брюньона, – подумал Сергей, – в ней аккумулировалось все физическое и нравственное здоровье, какое еще осталось у этого грешного города».

– А сейчас мы пойдем в Люксембургский сад, – сказал он, – и ты проведешь со мной экскурсию по возможности на русском языке.

– Разве ты не знаешь Люксембургского сада, Серж?

– Конечно, знаю. Это будет учебная экскурсия. И запомни: в работе гида главное – здоровая наглость. То же относится и к работе переводчика. Большинство людей невежды и тупицы. Им глубоко наплевать на то, что ты там мелешь. Они приезжают в Париж, чтобы отметиться. Ах! Я была в Париже. Ничего, знаете, городишко, но Рим лучше. Там колготки вдвое дешевле, а итальянцы гораздо любезнее французов!

– Ты циник, Серж. Я не стану следовать твоим советам. В любой группе туристов есть люди, которые заслуживают того, чтобы получить исчерпывающую информацию об объекте показа.

Девушка надула губки и умолкла, а когда они приблизились к цели, начала так:

– Дамы и господа! Перед вами Люксембургский сад – любимое место отдыха парижан. Парижане любят его за элегантность и месторасположение в центре города. Здесь, в Люксембургском дворце, заседает Французский сенат…

– Да будет тебе! – перебил ее Сергей. – Покажи мне лучше место, где расстреляли маршала Нея.

Она повела его вдоль ограды.

– Вот здесь, здесь погиб князь Московский.

– Он кончил, как большинство завоевателей.

– Ней был славой Франции.

– Ты патриотка, Женевьева?

– Да, я люблю Францию и чту ее великую историю.

– А я люблю Россию… Но не будем ссориться из-за Нея. Знаешь, что сказал граф Орлов, когда явился в штаб маршала Мармона для ведения переговоров о капитуляции Парижа? Он попытался утешить французских офицеров: «Не огорчайтесь, господа! Мы просто обменялись визитами. Сначала вы побывали в Москве, теперь мы пришли в Париж». Посмотри-ка, оказывается, отсюда виден купол базилики Сакре Кёр. Я полагаю, что это величайший из памятников, воздвигнутых когда-либо в честь героев революции.

– Парижане считают, что купол похож на жирного белого краба, обосновавшегося на загривке города, и, вообще, кто ведет экскурсию, я или ты?

– Прости меня, Женевьева. Но если ты ведешь экскурсию, то скажи, почему бронзовый Ней установлен не тут, а на бульваре Монпарнас. Хемингуэй смотрел на него из окна и любил беседовать с ним, когда пил пиво в «Клозери де Лила».

– Я этого не знаю.

– Вот видишь, в твоем образовании есть пробелы. Тебе надо еще учиться, учиться и учиться.

Женевьева хлопнула Сергея по голове «Вешними водами» и объявила, что в следующий раз они посетят музей художников-импрессионистов в саду Тюильри.

– Там ты будешь нем, как рыба, – сказала она. – Русские никогда не знали разницы между Манэ и Моне.

В Люксембургском саду они провели остаток дня, угощая друг друга перлами книжной эрудиции, мороженым, жареными фисташками и колой. Вечером к ним подошел сторож и позвонил в колокольчик.

– Что это значит? – удивился Сергей.

– Это значит, что мы должны убираться восвояси. Сейчас закроют и запрут все ворота. Ночью тут нельзя находиться посторонним.

Он проводил девушку до улицы Сен-Мартен на нравом берегу Сены, где она снимала комнату в недорогом пансионе. На прощанье Женевьева чинно протянула ему руку. Они условились встретиться через неделю в саду Тюильри. Сергей вернулся в свою квартиру совершенно счастливый и умиротворенный. За один неполный день он успел по уши втюриться в незнакомую девицу. Раньше с ним такого никогда не случалось. «Не скажу о ней Калюжному, – решил он, засыпая, – имею я, в конце концов, право на личную жизнь или нет?» Таким образом, в тот и в последующий день он нарушил сразу два пункта инструкции: вступил в контакт с неустановленным лицом и не доложил об этом ни офицеру безопасности посольства, ни кому-либо другому из сотрудников КГБ, работавших под посольской крышей. Ему, человеку, имевшему солидный опыт неофициального сотрудничества с советскими спецслужбами, подобные ошибки были непростительны…

Лет за пять до описываемых событий, когда Сергей еще учился на третьем курсе иняза в Москве, его завербовало Пятое управление КГБ для внедрения в среду диссидентствующей молодежи и интеллигенции. Тогда ему было двадцать лет, а в том возрасте он любил, бреясь перед зеркалом, напевать строки Высоцкого: «Я вышел ростом и лицом, спасибо матери с отцом…» Он вышел не только ростом и лицом. Природа и умом его не обделила. Ему не приходилось бегать за девками, они бегали за ним сами, оставалось только выбирать лучших из них. Чекисты считали Сергея ценным приобретением. Агент «Антон», как нож в масло, вошел в круг диссидентствующих поэтесс, исполнительниц бардовских песенок, однако те не приобщали его к святая святых диссидентства, пока он не переспал с каждой из них. Эти претенциозные потасканные дурно пахнущие бабы называли Россию сукой, много курили, пили, сквернословили и боролись с тоталитаризмом преимущественно посредством полнейшего высвобождения своих сексуальных инстинктов и вожделений. Из общения с ними Сергей вынес стойкое отвращение к женщине как таковой. Он сильно отощал и едва не спился, но отправить на лесоповал двух мужей своих любовниц все-таки успел. После того как незадачливые правозащитники, посыпав пеплом ранние лысины и поведав суду всю правду о своей подрывной деятельности, а заодно и о подрывной деятельности Запада, загремели в Сибирь, оставшиеся на свободе диссиденты не без основания стали косо поглядывать на Сергея: ведь он был единственным русским в их компании. Агента «Антона» пора было выводить из игры. А тут как раз подвернулась парижская синекура, и все образовалось само собой. «Антона» передали на связь в разведку. Здесь, в Париже, его отцом-наставником стал немолодой, умудренный жизненным опытом весельчак и циник подполковник Калюжный, замаскированный под одного из секретарей посольства.

Калюжный три месяца не ставил Сергею никаких заданий. Порекомендовал отъедаться, лечить нервы и отпускать усы. Через три месяца Сергей снова превратился в красавца-мужчину, этакого Жоржа Дюруа, Bel Ami, дамского угодника и любимца. Тут-то на него и положила глаз мадам Журден, переводчица французского МИДа, молодящаяся бабенка в климактерическом возрасте. Как женщина она уже давно вышла в тираж, но для разведки еще представляла несомненный интерес. Калюжный наметанным оком перехватил на одном из приемов взгляд, которым мадам Журден пронзила Сергея, и тут же, отозвав своего подопечного в сторонку, шепнул ему:

– Настала пора тряхнуть стариной, сынок!

– Как, эта?! – ужаснулся Сергей.

– Эта, – печально подтвердил Калюжный. – Мужайся, Сереженька, интересы Отчизны иногда велят нам перешагивать через самих себя.

В деле «Мадлены», а так наша разведка окрестила мадам Журден, Сергею пришлось играть роль ложного следа для Сюртэ[21] и гаранта безопасности Калюжного. Если бы контрразведка вздумала подслушивать разговоры Сергея с мадам Журден, то не нашла бы в них ничего предосудительного, а если бы мадам Журден, с которой Калюжный работал с соблюдением всех правил конспирации, вздумала выкинуть какой-нибудь фортель в отношении советского разведчика, она в тот же миг лишилась бы своего любовника, который стал ее Богом и смыслом жизни. Сергей всякий раз шел «на дело», стиснув зубы и скрепя сердце. Однажды на одной из встреч с Калюжным он разрыдался и стал истерично кричать, что с него довольно и он требует немедленно отправить его на родину.

– Те московские шлюхи с гитарами были лучше, – говорил Сергей, преодолевая спазмы в горле и размазывая по лицу слезы. – Они требовали только секса, а эта хочет, чтобы я ее еще ласкал и говорил ей нежности.

– Возьми себя в руки, сынок, – сурово перебил его Калюжный, наливая в стакан «Мартеля». – На, выпей и вспомни о том, как предки наши горели за идею на кострах, шли на виселицы и под расстрел, падали на амбразуры, десятилетиями гнили в одиночках. То, что я заставляю тебя делать, – это всего лишь легкая разминка на пути к истинному подвигу во славу Отечества.

После этого случая Сергей замкнулся и ушел в себя. Он затосковал по родине, но не по порочной Москве, а по российской глубинке. Где-то в недрах его сознания постепенно формировался образ прекрасной женщины с русой косой, которая умела бы варить вкусный борщ, лепить аккуратненькие пухленькие пельмешки, рожать детей и не ведала бы ничего о политике, авангардистских веяниях в искусстве и виртуальном мире. Возникшая из пены парижских книжных развалов Женевьева была частичным воплощением этого образа.

Между тем роман его с Женевьевой развивался с бурной стремительностью. Встречи их становились все более частыми, так как им было все труднее обходиться друг без друга. «Соприкосновение душами» первой наскучило Женевьеве, и однажды в погожий сентябрьский день, когда они забрели в уединенный уголок Булонского леса, она спросила в упор:

– Серж, неужели тебе никогда не хотелось обнять меня?

– Мне только этого и хочется, черт побери! – ответил он. – Но я ведь дал зарок.

– Кому?

– Тебе.

– Я этот зарок с тебя снимаю.

Он схватил ее в охапку и стал целовать спутанные душистые волосы, широко распахнутые зеленый глаза, вздернутый нос, пухлые свежие губы:, шею и грудь там, где был вырез блузки. У нее было чистое дыхание и нежная атласная кожа. Он быстро пьянел, и она, хохоча, принялась отбиваться от него кулачками. Наконец, это ей удалось. Она отошла на шаг и укоризненно сказала:

– Серж, любимую женщину нельзя выпивать всю сразу, как рюмку водки, ее надо дегустировать маленькими глоточками, как дорогое вино.

Она взяла его под руку, заглянула ему в глаза, улыбнулась и добавила:

– Жаль, что хозяйка нашего пансиона не позволяет своим постояльцам приглашать в гости особей противоположного пола, не то я позвала бы тебя на день рождения.

– А когда твой день рождения?

– Ровно через неделю.

– Мы отпразднуем его в каком-нибудь кафе, скажем, в «Курящей собаке».

– Нет, так не пойдет. Я хочу, чтобы мы были только вдвоем. И никого вокруг. Знаешь, у меня есть знакомый портье в «Амбассадоре». Он даст нам номер на сутки и документов у тебя не спросит. Я принесу закуски, ты – бутылки, кое-что закажем в ресторане. Ты согласен?

– Почему бы и нет. Где этот «Амбассадор»? Кажется, в районе Оперы?

– Ты прав. Это старый четырехзвездочный отель на бульваре Османа в двух шагах от Оперы.

– Кто был Осман? Турок какой-нибудь?

– Темнота! Барон Осман был префектом Парижа в эпоху Наполеона Третьего. Он проложил и застроил все двенадцать проспектов, расходящихся от площади Этуаль, а кроме того, разбил Большие Бульвары.

«Амбассадор» Сергею не понравился. Старая мебель, нет смесителя в ванной, сливной бачок барахлит, да еще и вид из окна на помойку во дворе-колодце. Когда он сказал об этом Женевьеве, она выдала на ужасном русском языке знаменитую пословицу: «С милым рай и в шалаше». Он рассмеялся, подошел к ней сзади и стал целовать ее теплый затылок, пахнущий липовым цветом. Она мягко его отстранила.

– Не мешай мне готовить салаты. Нацелуемся еще. Хорошо, что ты принес одно шампанское. Любовь не должна быть пьяной. Расскажи лучше что-нибудь. Ты много читал и много знаешь.

– Я расскажу о смесителе. Это чисто русское изобретение. Когда Черчилль в сорок первом прилетел в Москву и впервые увидел смеситель, то заметил глубокомысленно, что такое может позволить себе только тоталитарный режим, но все же попросил у Сталина один экземпляр для своей лондонской квартиры.

Он снова попытался обнять ее.

– Я же просила тебя не мешать! Воткни лучше свечи в торт.

– И зажечь?

– Зажжем, когда стемнеет.

Ему показалось, что она чем-то расстроена и озабочена. Он снова подошел к девушке сзади и осторожно надел ей на шею свой подарок – золотой кулон с изумрудом.

– Я подбирал камень под цвет твоих глаз.

Она пискнула от восторга и, повиснув у него на шее, влепила ему полновесный поцелуй в губы.

– Зачем ты тратишься на меня? Ты ведь не богач!

– К Рождеству я подарю тебе колечко с изумрудом. Кулон будет хорошо смотреться только в паре с ним.

Женевьева повеселела. Она уселась на диван рядом с Сергеем и, тесно прижавшись к нему, объявила, что праздник можно считать открытым. Сергей аккуратно откупорил первую бутылку шампанского и наполнил бокалы.

– Сначала мы выпьем за тебя, потом за меня, потом за нас, потом закусим, чем Бог послал. Салют!

Сергей сосчитал свечи на торте и сказал, что, когда они загорятся, он поцелует Женевьеву двадцать один раз – по числу ее лет.

– Молодец, что пришла сегодня не в джинсах, а в юбке. Я смогу, наконец, поцеловать твои коленки. С них и начну.

– Сегодня ты сможешь поцеловать все, что захочешь. Я, кажется, захмелела.

– Это оттого, что ты редко и мало пьешь.

Он зажег свечи и выключил свет. Женовьева быстро таяла под его поцелуями. Наконец, она откинулась на подушки, прошептав, что не в силах более держать осаду.

Ни с одной из женщин Сергей не испытывал того, что испытал с ней. Это было счастье.

– Ты счастье, – сказал он ей.

– Я хочу иметь от тебя ребенка, – ответила она. – Прежде со мной такого не бывало. Это значит, что я люблю тебя.

Женевьева приподнялась на локтях и посмотрела ему в глаза, а он снова подумал, что она похожа на молодую кошку, и погладил ее по спине, как гладят кошек. Тело ее было горячим и упругим, и от этого он вновь почувствовал желание, а она закрыла глаза, покорно уступая ему себя.

Ночью Женевьева плакала. Ее слезы упали ему на лицо и разбудили его.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

– Я плачу оттого, что всему на свете приходит конец, – ответила она.

Сергей не придал значения ее словам и снова уснул. Разбудили его яркие вспышки блица. Он открыл глаза и увидел двух незнакомых мужчин, стоявших у постели. Один из них держал в руках фотоаппарат. Женевьева торопливо, но без паники собрала свои вещи и ушла в ванную одеваться.

– Мы агенты Сюртэ, – представился один из мужчин, чем-то похожий на комиссара Мегрэ. – Приведите себя в порядок, мсье Серж, нам надо обстоятельно побеседовать.

Женевьева вышла из ванной одетая, причесанная, со следами макияжа на лице, сухо кивнула неизвестно кому и покинула номер.

– Классно сработала девчонка, а? – ухмыляясь, проквакал человек с фотоаппаратом. – Не расстраивайся, парень! И не такие, как ты, попадались к ней на крючок!

– Попридержи язык, Гастон! Не твоего ума это дело, – перебил его комиссар Мегрэ. – Вы, мсье Серж, оденьтесь, умойтесь, а я пока кофейку заварю. Разговор у нас будет серьезный.

Сергей уже полностью овладел собой. Он понял, что с ним стряслось. Мылся и одевался не спеша, чтобы в деталях продумать линию своего поведения. Спасибо Калюжному, думал он, к подобной ситуации он меня хорошо подготовил. В том, что его сейчас будут вербовать, он не сомневался. Горькая обида на Женевьеву отошла на задний план. Наплевать и забыть. Вырвать из сердца проклятую стерву с корнем. Весь ум, все силы духа сосредоточить на предстоящем поединке с противником!

Комиссар Мегрэ сварил отменный кофе. Сергей отпивал его крошечными глотками, стараясь поменьше сказать, а побольше услышать. Картина вырисовывалась примитивная до пошлости. Выходило так, что если он не даст согласия на секретное сотрудничество, то завтра все газеты выйдут со снимками, изображающими его в объятиях сотрудницы Сюртэ и с соответствующими комментариями.

Через два часа Сергей твердой походкой вышел из «Амбассадора», спустился в метро и поехал в свое посольство на улицу Гренель. Когда до посольства оставалось совсем немного, рядом, взвизгнув тормозами, замерло такси. Из машины выпрыгнула Женевьева и преградила ему путь.

– Что это значит? – удивленно спросил он.

– Я люблю тебя, – ответила она.

Он отвесил ей здоровенную оплеуху, но она удержалась на ногах и продолжала стоять перед ним, очаровательная и жалкая. И тут в голове его в мгновение ока созрело дьявольское решение.

– Любишь?! Я поверю тебе, если станешь работать на наших.

Она не колебалась ни секунды.

– Стану.

– А как же маршал Ней?

– Я на семьдесят пять процентов немка. Что мне до этих лягушатников? Если говорить честно, то моими героями всегда были фельдмаршал Блюхер и Старый Фриц[22].

– Ты иди домой, Женевьева. Успокойся, проспись. Может быть, я позвоню тебе вечером.

В кабинет Калюжного он ввалился без стука.

– Будем знакомы. Агент Сюртэ «Антуан».

Он положил на стол подполковника увесистую пачку франков.

– Что за деньги?

– Это плата за предательство.

– Так. Садись и подробненько-подробненько все докладывай.

Калюжный слушал и потирал руки от удовольствия. В голове его уже складывалась первая фраза шифровки в Центр: «Согласно разработанному плану нами внедрен в агентурную сеть противника наш надежный, многократно проверенный источник «Антон»…

– Мне что, паковать чемоданы? – спросил Сергей, закончив свой рассказ.

– С какой стати?! Самое интересное только начинается.

– Но я хочу домой. Меня там невеста ждет.

– Какая еще невеста?

– С косами.

Калюжный едва не задохнулся от хохота.

– Врешь ты все. Не нужна тебе никакая невеста, потому как ты бабник.

– Бабником я стал по вашей милости. С Журденкой спать больше не буду!

– Да и не надо. Она прокололась и находится под колпаком. Я сдаю ее в архив. А какое задание они тебе поставили?

– Они хотят получить стенограмму беседы нашего посла с лидером их компартии. Беседа, если не ошибаюсь, состоится послезавтра. Переводить и документировать буду я.

– Это проверка. У них в компартии полно своей агентуры, и о содержании беседы их информируют другие источники. Хорошо, они получат стенограмму. А посла мы предупредим, чтоб острые вопросы спустил на тормозах.

– Что же будет со мной?

– С тобой? Месяца через три ты женишься на Женевьеве. Ты ведь любишь ее, не так ли? А она любит тебя. Как видишь, я устраиваю твое счастье. Ты запомни одно, сынок: как бы горячи и эластичны ни были ляжки какой-нибудь там Женевьевы, или Люсьенны, или Флоранс, или даже Анастасии, они ничто в сопоставлении с геополитическими интересами нации, державы. После женитьбы на любимой женщине тебя вышвырнут из МИДа. Сотрудник МИДа с женой-иностранкой – нонсенс. По той же причине Женевьеву вышвырнут из контрразведки. По крайней мере, выведут за штат. Вы оба потеряете всякую ценность для спецслужб. И вот тогда мы сделаем вилку конем. На одной из встреч с твоим комиссаром Мегрэ ты расскажешь, что у тебя в Москве широкие связи в диссидентских кругах и что через эти связи ты рассчитываешь получить должность референта в Академии наук СССР. Возможно, и для Женевьевы там местечко найдется. Люди со знанием языков в Академии нужны. Вот на такую приманку клюнет любой Мегрэ. Французские спецслужбы продолжат сотрудничество с вами в Москве, но уже под нашим полным контролем. Через вас в стан противника будет продвигаться дезинформация о состоянии советских научных разработок. Женевьева будет посещать родственников во Франции? Это прекрасно! Возможно, через нее мы получим контролируемый канал связи диссидентов с Западом.

Калюжный импровизировал гениально. В минуты импровизаций он походил на Остапа Бендера, переходившего два срока в управдомах. Надо было остановить этот словесный понос, и Сергей с невинным видом поинтересовался, почему левая щека шефа заклеена лейкопластырем.

– Родинку повредил во время бритья, – ответил Калюжный.

Он утратил нить монолога и принялся распекать Сергея за то, что тот не проинформировал его своевременно об отношениях с Женевьевой. Ругался вяло, без энтузиазма, а в заключение сказал, что победителей не судят, и велел Сергею до конца рабочего дня написать подробный отчет обо всех его приключениях.

– Между прочим, композитор Гектор Берлиоз умер от того, что повредил во время бритья родинку на щеке, – обронил Сергей, уходя. – В вашем примерно возрасте.

Последнее было ложью. Берлиоз отбросил коньки на седьмом десятке. Сергей просто хотел испортить Калюжному настроение, и это ему удалось. Он отправился в свой кабинет и несколько часов сряду, не разгибая спины, писал сочинение на заданную тему. Не перечитывая отчета, сдал его Калюжному и ушел из посольства. Ноги сами несли его к реке. И вот он снова очутился на набережной Монтеблло. Солнце уже клонилось к закату. Гордый профиль Нотр-Дама зеркально отражался в Сене. Лиловый смог постепенно окутывал город. Клошары уходили под свои мосты, запасшись газетами. Исчез старый шарманщик. Закрывались книжные лавки. Сергей подошел к парапету и глянул вниз в черную воду. Река медленно и торжественно влекла к Ла-Маншу апельсиновые корки, щепки, масляные пятна, использованные презервативы, пластмассовые бутылочки из-под лимонада и другие общечеловеческие ценности. Он знал, что прямо за его спиной на противоположной стороне набережной висит таксофон. Оттуда можно позвонить Женевьеве. Если они с Женевьевой поженятся, у них, несомненно, родятся дети. А сумеют ли два негодяя, на которых негде ставить пробы, вырастить своих детей порядочными людьми? Впрочем, часто бывает так, что от негодяев рождаются порядочные люди, а от порядочных людей – негодяи. Неисповедимы пути Господни. Она его предала? А скольких женщин предал он? Они стоят друг друга. Может быть, как раз они и есть самая подходящая пара? Как те два сапога. А если так, тогда…

Тут я и оставляю моего героя наедине с самим собой и своими мыслями. Что было с ним дальше – не знаю. Скорее всего, они с Женевьевой стали агентами-двойниками, а если это так, то я им не завидую. Агенты-двойники быстро сгорают под двойным колпаком непрерывной слежки. Они, как рыбы в аквариуме, как канатоходцы в перекрещенных лучах прожекторов, как инфузории под мощными линзами микроскопа. Какие нервы могут выдержать это в течение длительного времени?! Наличие подобных агентов оправдывается интересами державы, так что объективно они герои и потому достойны не презрения, а восхищения. Никто не помнит имен этих людей, никто не знает, где их могилы. О них молчит история. Давайте и мы помолчим, поминая их.

Ящик для писем от покойника

Немецкий язык очень точен и конкретен. Образность ему присуща в гораздо меньшей степени, чем, скажем, языку русскому. К примеру: по-немецки Genuisegarten – сад для овощей, а по-русски – огород; по-немецки Mahdrescher – косящая молотилка, а по-русски – комбайн; по-немецки Hauptstadt – главный город, по-русски – столица.

Прогуливаясь с корзинкой из ивовых прутьев по чистому, ухоженному лесу в окрестностях Бонна и собирая мароны – благородные грибы, цветом напоминающие спелые каштаны, Петр Сутырин размышлял как раз об этой особенности немецкого языка. Вспомнил, как однажды, когда он еще учился в разведшколе, его подвела беззаветная убежденность в неспособности немцев мыслить образно. Была весна. Он размечтался и засмотрелся на дерущихся за окном аудитории воробьев. И тут преподаватель немецкого языка назвал его оперативную кличку и предложил перевести написанное на доске немецкое слово Totenbriefkasten (ТВК). Петр вскочил и сходу выпалил: «Почтовый ящик для писем от покойника». Вся группа покатилась со смеху. Немец, печально взглянув на Петpa, объяснил, что покойник тут вовсе не при чем, а слово это переводится как «тайник». Компонент «tot» – (мертвый) подчеркивает надежность данного способа связи. Дескать, не продаст, как мертвый, надежен, как мертвый.

С тех пор прошло много лет. Петр давно перестал быть новичком в разведке. Он пять лет работал в Восточной Германии, часто совершал ходки из столицы ГДР в Западный Берлин, где встречался с агентурой и решал другие оперативные задачи. Тайниковой связью пользовался неоднократно, и ТВК давно перестал быть для него почтовым ящиком для писем от покойника. Правда, здесь, в ФРГ, оперативная обстановка была посложнее, чем в Западном Берлине, но жить и работать можно в общем-то в любой обстановке. Сегодня Петру предстояло изъять закладку из тайника, оборудованного в лесу агентом «Вальтером»…

«Вальтер» достался Петру «по наследству» от предшественника. Этот долговязый чудаковатый парень с лицом Тиля Улленшпигеля мечтал приобрести одноместный самолетик и на нем облететь вокруг Земли. Воплощение мечты требовало денег, и поэтому он пошел на сотрудничество с нами. Агент работал лаборантом в исследовательском центре крупного химического концерна, и от него поступала кое-какая информация, представлявшая интерес для научно-технической разведки. Однажды «Вальтер» принес радостную новость: его перевели в секретную лабораторию, занимавшуюся разработкой психотропных препаратов по заказам спецслужб. В одночасье он превратился из середнячка в ценнейшего источника. Петр тут же решил ограничить до минимума количество встреч с «Вальтером» и использовать для связи с ним тайники. Этого требовали правила конспирации.

Сутырин хорошо помнил их последнюю встречу. Они сидели в загородной гаштете[23], уютно расположившейся на склоне лесистого холма. Германия, давно оправившаяся от разгрома, сытая, благополучная, лежала перед ними. Красные вагончики фуникулера, смотровая вышка, телевизионный ретранслятор, высоковольтная линия, крутые черепичные крыши игрушечных домиков, шпили кирх. Внизу поблескивал в лучах закатного солнца неширокий Рейн. За дальним столиком подвыпившая компания негромким стройным хором пела песни о батюшке Рейне, о золотом вине и о древних германцах, осевших на берегах великой реки. Петр расчувствовался и продекламировал строфу из стихотворения Гейне «Русалка», известного ему со школьной скамьи:

Die Luft ist khl und es elunkelt,

Und ruhig fliet der Rhein;

Der Lipfil des Berges funkelt

Im Abendsonnenschein[24].

– Мне будет не хватать тебя, Петер, – с печалью в голосе сказал «Вальтер». – Я успел привязаться к тебе и всегда ждал этих встреч с нетерпением.

– Но ведь мы не навеки расстаемся, – успокоил агента Петр. – Давай встретимся через полгода в Париже или в Брюсселе. Там мы сможем спокойно поговорить и о деле, и на отвлеченные темы.

Сошлись на Париже… «Вальтер» Петру нравился. Ему импонировало то, что агент на встречах вел себя спокойно, расковано и при появлении посторонних лиц не вздрагивал, как другая агентура, видевшая в каждом встречном сотрудника БФФ[25].

На той встрече «Вальтер» передал Сутырину описания трех тайников. Первый был уже отработан. Сегодня настала очередь второго. Петр вышел на заветную полянку, когда его корзина была уже полна грибов. Полянку окружали невысокие, в рост человека кусты, а посреди нее стоял невысокий, но кряжистый дуб. В стволе дерева метрах в полутора от земли чернело небольшое дупло. Петр поморщился. Высоковато. Лучше бы оно было где-то на уровне травы. Нагнулся, будто гриб сорвал, а на самом деле изъял контейнер из тайника, но делать было нечего. Петр обошел кусты и, никого там не обнаружив, приблизился к дубу и засунул руку в дупло. Черт побери! «Вальтер» не учел, что Петр на голову ниже него и руки у Петра соответственно короче. Сутырин не смог дотянуться до дна дупла. Мысленно выругавшись, он еще раз обследовал кусты вокруг поляны и остановился перед дубом. Эх, была не была! Скинув туфли, залез на дерево и, раскорячившись на нижних ветвях так, что таз поднялся выше головы, дотянулся-таки до проклятого контейнера. Подняв голову, увидел вдали крышу какого-то строения с круглым чердачным оконцем в торце, до строения было более километра. Конечно, Петр знал, что для телеобъектива это не расстояние, но был настолько уверен в надежности «Вальтера», что не придал значения увиденному и сунул контейнер в карман, вместо того чтобы отшвырнуть его подальше и, выражаясь языком правонарушителей, рвануть когти. Когда Сутырин уже хотел сесть в свою машину, припаркованную на стоянке у автобана, его задержали и обыскали полицейские и еще какие-то люди в штатском. Нашли контейнер, содержимое которого было тут же предъявлено невесть откуда появившимся «свидетелям». Петр протестовал, потрясал диппаспортом и клялся, что нашел контейнер в траве во время сбора грибов и поднял его из чистого любопытства. Полицейские и люди в штатском, улыбаясь, составляли протокол, а «свидетели» громко возмущались наглостью русского шпиона. Подписывать протокола Петр не стал, однако, все остальные его подписали, и этого было достаточно. Старший группы задержания издевательски откозырял ему и разрешил ехать, пожелав счастливого пути.

Прибыв в посольство, Петр тут же подробно проинформировал о случившемся резидента.

– Что же ты натворил, сукин сын! – грустно пожурил его генерал. – Вроде бы и не мальчик уже. Подстава любимый твой «Вальтер», чистой воды подстава! Ну что ж, иди домой, пакуй вещи. Завтра тебя объявят персоной non grata.

– Сволочи! – проворчал Петр. – Моего предшественника они не трогали, так как он все равно готовился к отъезду, а меня решили подстрелить на взлете.

Фотография Сутырина, раскорячившегося на дубе, обошла большинство газет западного мира. Весь передний план снимка занимал зад, но и лицо можно было обнаружить при внимательном рассмотрении. Одну такую фотографию Петр вырезал, вставил в рамку и повесил над диваном в гостиной своей московской квартиры.

– Это я, – объяснял он, отвечая на недоуменные вопросы гостей. – Да, да, это я. Просто немецкий фотограф оказался авангардистом. Он увидел меня именно таким.

Как Вася разведчиком стал

Только очутившись перед великолепным беломраморным алтарем Зевса, Гаррисон спиной почувствовал, что ему наконец удалось оторваться от наружи. Опытные разведчики почти всегда чувствуют это. На душе стало легко и свободно. Он полюбовался знаменитыми фризами алтаря, изображавшими битву богов с титанами, побродил по пустым в этот послеобеденный час залам Пергамского музея, уставленным каменными сокровищами, которые были награблены европейцами в период колонизации Востока, и не спеша покинул здание. Улочками и переулками добрался до главной улицы старого Берлина – Унтер ден Линден. Гитлер, любивший парады и боявшийся покушений, велел вырубить роскошные липы, которые дали имя главной магистрали германской столицы, а вновь посаженные деревья были совсем молоды, поэтому улица свободно просматривалась из конца в конец. За спиной Гаррисона вросла в землю старинная громада университета. Братья Гумбольдты расположились в позах мыслителей по обеим сторонам парадного входа в университетский двор. Напротив красовался величественный дворец с классическим порталом. Это была опера. Именно здесь произошла завязка романа Жорж Занд «Графиня Рудольштадт». На пути американца возник бронзовый король Фридрих, ехавший шажком на коне благородных кровей от Бранденбургских ворот в сторону Алекса. Треуголка Старого Фрица съехала набок, и потому вид у знаменитого полководца, не единожды битого русскими, был залихватским.

Гаррисон, проверяясь, обошел вокруг статуи. Выпускник исторического факультета Гарварда, он, в отличие от своих коллег, хорошо знал историю и с большим уважением относился к потенциальному противнику, загадочному и коварному.

Слежки не было. Легкий поджарый американец быстро достиг площади, носившей имя русского царя Александра, который некогда выгнал из Берлина французов, а потом еще и Париж взял. Тут Гаррисон вскочил в вагон городской электрички и сошел с поезда на Восточном вокзале. До встречи с агентом оставалось полчаса. Разведчик, не переставая проверяться, поболтался по этажам привокзального универмага, где купил сувенирного медвежонка, гербового зверя столицы, с гэдээровской символикой на ленте, повязанной через плечо, после чего вернулся к вокзалу…

Когда руководитель Берлинской резидентуры КГБ генерал Федоров узнал, что его наружка потеряла «Герда» – такова была кличка, присвоенная советской разведкой Гаррисону, – он пришел в ярость. «Герд» был опытным волком, но это не снимало ответственности со службы наружного наблюдения. Появление американца в Восточном Берлине было архиинтересным фактом. Это означало, что «Герд» намеревался встретиться с человеком, не имевшим возможности выйти в западную половину города. Выручить нашу наружку в данной ситуации могли только немецкие друзья из МГБ ГДР. Генерал снял трубку с аппарата «ВЧ» и попросил соединить его с заместителем министра МГБ, курировавшим восьмое управление. «Восьмерка» у немцев соответствовала нашей «семерке». Разговор был коротким. Через несколько минут все сотрудники дружественной «восьмерки», не задействованные в срочных разработках, рассыпались по «горячим» точкам центральной части города. Их работа облегчалась тем, что все они знали Гаррисона в лицо. Он, правда, тоже знал многих из них. «Герда» засекли в тот момент, когда он вышел из универмага и направился к вокзалу. С этой минуты все его действия кинодокументировались. Американец встал в очередь у одной из касс городской электрички с явным намерением купить проездной билет. В руках он держал небольшой коричневый кейс и сувенирного медведя. Тут же за его спиной возник высокий молодой блондин с точно таким кейсом в одной руке и с полиэтиленовой сумкой в другой. Хвост очереди в основном состоял из подгримированных сотрудников наружки. Подойдя к окошку кассы, «Герд» поставил кейс на пол и полез в карман за мелочью. Блондин сделал то же самое. Два одинаковых кейса на несколько секунд оказались рядом. Уходя, американец взял кейс блондина, а блондин – кейс американца. Они поднялись на разные платформы и поехали в разные стороны: один – до КПП «Фридрихштрассе» на границе двух Берлинов, другой – до вокзала Лихтенберг в одном из окраинных районов столицы ГДР.

Уже в вагоне электрички «Герд» заметил знакомого сотрудника гэдээровской наружки и машинально с ним поздоровался. Такое бывает в оперативной практике. По спине американца пробежал холодок, но он прогнал прочь неприятные мысли. «Парень здесь не по мою душу, – подумал “Герд”, – ведь утром за мной “ходили” русские».

Это была классическая «моменталка» – моментальная встреча, когда оперработник и агент обмениваются информацией, не вступая в контакт. Обмена кейсами не заметил никто. Никто, кроме опытных сотрудников наружной разведки и бесстрастного объектива кинокамеры.

Генерал Федоров удовлетворенно потирал руки. Он быстро договорился с немецким коллегой о том, что «Герда» надо оставить в покое, поскольку он уже сделал свое дело, а все внимание сосредоточить на «Блондине» – человеке, который унес кейс американца. Наблюдая за «Блондином», «восьмерка» друзей пришла к выводу, что объект в шпионском деле новичок, а по характеру мужик нахальный и крутой.

На Лихтенбергском вокзале «Блондин» покинул электричку и, неумело проверяясь, пошел к автомобильной парковке у привокзальной площади. Здесь он сел в советский военный «газик» и с места в карьер рванул в сторону Карлсхорста – района, в котором жила почти вся местная советская колония, давно переименовавшая Карлсхорст в Карловку. Когда «Блондин» садился в «газик», его снова приняла под наблюдение наружка нашей Берлинской резидентуры. По рации начальнику «семерки» были тут же кодом переданы номера машины объекта, а через пятнадцать минут военные контрразведчики установили личность человека, сидевшего за рулем. Это был некий майор Сомов, который служил в штабе бригады, дислоцированной в Берлине на стыке районов Карлсхорст и Шёневайде. Выяснилось, что после обеда Сомов отпросился по личным делам в город. Свою отлучку из части мотивировал тем, что скоро-де у него отпуск и надо купить подарки родне. Попросил на пару часов одну из служебных машин.

Начальник «семерки» Александр Иванович Беглов пошел с докладом к Федорову. Генерал выразил удивление по поводу того, что американцы решили провести встречу с «Блондином» в Восточном Берлине. Большинство офицеров и многие солдаты его части имели право на выход в Западный Берлин. Там они несли караульную службу у памятника нашим воинам, павшим при штурме рейхстага, а также, наряду с бывшими союзниками, охраняли крепость-тюрьму Шпандау, где отбывал пожизненный срок один из ближайших сподвижников Гитлера Рудольф Гесс. Беглов объяснил, что «Блондину» недавно на полгода зарубили выходы в Западную зону. так как он был уличен в мелких спекулятивных и валютных сделках. Такое решение принял офицерский суд чести.

– Раз он военный, пускай его и военные берут, – решил генерал. – Не будем вмешиваться в их дела. Может, он простой связник, а его ждет птица поважнее.

– Мы передадим его особистам у их КПП и свернем работу.

На том и порешили. Однако дальнейшие события стали развиваться по совершенно непредвиденному сценарию.

«Блондин» въехал в Карловку по широкой шумной Дункерштрассе. Солнце уже клонилось к закату. До родной части оставалось по прямой не более километра, и тут он вроде бы ни с того ни с сего свернул влево на длинную узкую Вальдоваллее, проложенную еще в запрошлом веке среди садочков, вилл и коттеджей, в которых обитало некогда прусское офицерье, исполненное воинственного гонора, а также иллюзорных мечтаний о покорении мира.

Ехал «Блондин» небыстро. Чувствовалось, что спешить ему некуда. Он миновал Карловку и остановил машину в лесопарковой зоне, подаренной детям. Называлась она Пионерской республикой имени Эрнста Тельмана. Дети тусовались в основном вокруг шикарного Дворца пионеров, спортивных площадок и аттракционов, но и на дорожках парка их было немало. Взрослые тоже любили гулять здесь. Однако вечером парк быстро пустел, так как расположен он был на солидном удалении от городских кварталов.

«Блондин» посетил открытое кафе, перекусил там сарделькой с горчицей и ломтиком хлеба, не спеша, со смаком выпил кружку пива, после чего закурил.

– Похоже, что этот сукин сын собирается провести тут еще одну встречу, – сказал кто-то из сотрудников «семерки».

– Похоже, – ответил другой. – Через полчаса в парке никого не останется, кроме нас. Мы должны рассредоточиться. Давайте определимся с постами наблюдения.

Спустя несколько минут «семерочники» заняли отведенные им места в густых кустарниках. Теперь они контролировали всю территорию парка. Каждый имел в кармане портативную рацию, похожую на современный мобильник. Связь работала надежно. Остались неперекрытыми только две мертвые зоны. Это были стадионы – новый и старый. Вероятность того, что «Блондин» станет встречаться с кем-либо на одном из совершенно пустых стадионов, была минимальной, поэтому туда и направили самых молодых и самых неопытных сотрудников.

– Если он кого-либо из вас прищучит, – напутствовал ребят старшой, – орите: «Zu Hilfe!»[26]. Прибежим и под видом хулиганов начистим ему морду.

Вот тут и пробил звездный час Васи Кузовлева, невысокого вихрастого паренька, походившего более на подростка, нежели на двадцатитрехлетнего молодого человека. Стаж Васиной службы в наружке исчислялся тремя годами, а в Германию он прибыл всего за десять месяцев до описываемых событий.

Кузовлев происходил из семьи потомственных рабочих и сам намеревался стать рабочим. Ему все нравилось на заводе, который стал родным домом деду, отцу и старшим братьям. После окончания школы отец, знатный токарь, с позволения начальства взял его к себе учеником. У Василия были хорошие руки. Все у него ладилось, все получалось. Однако близилась пора призыва в армию, а об армии восьмидесятых годов отслужившие свое парни рассказывали нехорошие вощи. Поэтому, когда вместо службы в армии ему предложили альтернативу – службу в органах, – он после некоторых колебаний согласился.

«Работа в «семерке» – особая работа. Здесь не нужен красный университетский диплом, здесь требуются специфические качества ума и характера, а как раз эти качества у Кузовлева имелись в наличии.

К заданию взять под визуальное наблюдение круглую чащу старого, гитлеровских времен стадиона Вася отнесся со всей ответственностью, хотя мало верил в то, что «Блондин» придет сюда. Стадион располагался в дальнем углу парка, подходы к нему хорошо просматривались, а внутри все пришло в запустение и унылую ветхость: скамьи трибун сгнили, разрушились и заросли кустами и бурьяном в человеческий рост, арена же походила на нескошенный луг. Трудно было представить, что некогда фюрер, упражнялся тут в красноречии перед своим оцепеневшим от священной преданности гитлерюгендом, а десять тысяч глоток орали: «Зиг хайль!» И маленький человек, похожий на Чарли Чаплина, выдержав паузу, снова и снова звал это восторженное пушечное мясо в бессмертной поход за смертью.

Вася Кузовлев поднялся к верхним трибунам и огляделся. Стадион был как на ладони. Начинало темнеть, и Вася решил спуститься пониже, чтобы лучше видеть арену. Затаившись в кустах, он стал ждать, когда коллеги подадут ему по рации сигнал отбоя. Увидев на стадионе «Блондина», Вася обомлел. Он даже рот разинул, однако быстро обуздал нервны и принялся внимательно наблюдать за объектом. «Блондин» выбрал скамейку покрепче в первом ряду, хорошо замаскированную буйной растительностью, и уселся на нее. По всему было видно, что он кого-то ждет. Вася подкрался поближе и замер, потому что в этот момент на арене стадиона появилась женщина. Вася хорошо знал эту особу, тем паче что она дружила с женой его шефа Александра Ивановича Беглова, а ему, Васе, неоднократно приходилось возить обеих дам по берлинским магазинам на служебной машине начальника. Это была молоденькая и очень смазливенькая супруга престарелого советника нашего посольства Стекольникова. Ее звали Мариной, но Вася тут же присвоил ей кличку «Светлана», поскольку Светлана было его любимое женское имя.

«Блондин» условным свистом позвал Марину в свое укрытие. Та засмеялась и быстро пошла к нему.

Кузовлев был неиспорченным парнем. Втихомолку он мечтал о большой романтической любви и к женской красоте относился благоговейно, поэтому все увиденное в последующие минуты показалось ему глубоко омерзительным. Он даже рвотные позывы испытал. Но служба есть служба. Вася смотрел и запоминал.

Не надо было обладать большим жизненным опытом, чтобы сообразить, для чего «Светлана» пришла на свидание к «Блондину». Вероятно, это была далеко не первая их интимная встреча. Время трепетных любовных прелюдий давно миновало, поэтому «Блондин» сразу приступил к делу. Он расстегнул блузку женщины, стянул с нее лифчик и принялся жадно целовать хорошо развитые молочные железы. Вскоре оба слились в любовном экстазе, огласив сладострастными стонами обезлюдевшую Пионерскую республику имени Эрнста Тельмана…

Утром следующего дня каждый из сотрудников «семерки» написал свой «кусок» сводки наружного наблюдения за объектами «Герд», «Блондин» и «Светлана». Каждый писал то, что видел лично. А тут и материалы немецких друзей подоспели. Теперь предстояло сочинить единый документ для доклада руководству и последующей передачи военной контрразведке. К трем часам пополудни сводка была готова и ее понесли на подпись Беглову, а через пятнадцать минут Александр Иванович вызвал Кузовлева.

– «Светлану» надо убрать, – то ли приказал, то ли попросил шеф наружи.

– Ну почему?!

– Вася, как ты не понимаешь, что это бл. дская связь, не имеющая никакого отношения к делу. Надо написать, что после ужина в парке «Блондин» поехал в свою бригаду, где и был сдан особистам.

– Александр Иванович, вы же сами меня учили: пиши все, что видел, никогда не лги, лучше некрасивая правда, чем красивая ложь.

– Ну, учил, учил… Здесь ведь особый случай. Ты пойми: Стекольников уважаемый человек, а его жену трахает пол-Карловки. Он же, бедолага, ничего про это не знает. После такой сводки их надо откомандировывать на родину. Будут великая вонь и не менее великий скандал. У Стекольникова братан в ЦК, у Маришки пахан в Совмине. Куда нам против них?.. Лет пять тому назад мы взяли одного щенка с поличным. Чистой воды шпион. Но и что ты думаешь? У него оказались нечеловеческие связищи. Задолбали нас звонками из высочайших инстанций: вы, мол, опричники проклятые, вам бы только сажать да казнить! Нет чтобы воспитательную работу с ребенком провести. Мальчик-де оступился, поскользнулся… Мальчику-то было между прочим двадцать семь… Ну так как, Вася?

Никто, даже руководство самого высокого ранга, не имело право давить на сотрудника «семерки». Слишком многой зависело от того, что тот писал в своих сводках. Малейшая фальсификация могла сломать судьбы людей, привести к трагическим последствиям.

– Нет, – твердо ответил Вася, – я ничего не стану вычеркивать.

– Иди! – вздохнул Беглов и отправился за советом к Федорову.

У Александра Ивановича было конкретное предложение:

– Давайте переведем Кузовлева в хозяйственный отдел с повышением в должности. Будет закупать в Западном Берлине запчасти для наших иномарок.

– Так не пойдет, – решил генерал. – Мы его на учебу пошлем. В Москву, в Высшую разведывательную школу. Там через месяц вступительные экзамены.

– Да какой из него разведчик? Мал ростом, неказист.

– Канарис тоже был неказистым, а Мату Хари завербовал и сделал ее своей любовницей.

Беглов знал, что Канарис никогда не вербовал Мату Хари и не был ее любовником, но он знал также и то, что спорить с начальством контрпродуктивно, а потому смолчал.

– Особо отметьте в аттестации Кузовлева такие его качества, как честность и принципиальность, – продолжал Федоров, – таких же качеств, как дурость и упрямство не выпячивайте. И чтоб завтра духу его в Берлине не было…

Вася успешно окончил разведшколу, получив диплом юриста-международника. Дослужился, между прочим, до полковника. Отдел возглавляет в разведке. И если вы когда-нибудь встретите в Ясеневе невидного человечка с родинкой под правым глазом, – это он и есть. Вот такие пироги, дорогой мой читатель!

Костер

Старый Хасухá умирал долго и трудно. Сначала его трясла и ломала простудная горячка, потом душила хриплым кашлем пневмония, а завершил все это отек легких. И когда старик понял, что скоро не сможет дышать, то знаком руки позвал младшего сына, пятнадцатилетнего Ширвани, стоявшего у его изголовья. Старшие сыновья давно ушли в абреки и погибли в стычках с красноармейцами и чекистами.

– Принеси Коран, – прошептал Хасуха.

Когда эта просьба была исполнена, он продолжая:

– Положи руки на книгу и повторяй за мной: «Я, Ширвани, сын Хасухи, клянусь убить русского до того, как похоронят отца…»

Мальчик срывающимся голосом повторил слова клятвы. Ему было непонятно, кого именно из русских следовало убить, и он спросил об этом родителя, но тень смерти уже легла на лицо Хасухи, и ангел Азраил встал у его смертного одра, чтобы принять душу усопшего.

Сакля быстро заполнилась родственниками. Ширвани вытер слезы, снял со стены отцовское ружье и незаметно выскользнул на улицу. Хасуху должны были похоронить до захода солнца, и поэтому клятву надлежало исполнить незамедлительно. Ширвани знал, что оба ствола ружья заряжены и каждая пуля в нем надпилена спереди крест-накрест. Такая пуля, попадая в живую плоть, распускается наподобие цветка и производит в мягких и костных тканях смертоносные разрушения.

Задача, поставленная Хасухой, не была сложной. Русских в райцентре Бентарой было много: добрая половина местного начальства, да и командированные из города нередко наведывались.

Мальчишка недолго выбирал цель. Подходящим для исполнения отцовского завета ему показался высокий крепкий молодой блондин в кожанке, который не спеша шел от автобусной остановки, пересекая центральную площадь Бентароя. Пропустив парня мимо себя, Ширвани с пяти метров выстрелил ему в голову. Голова гяура будто взорвалась, разлетевшись на куски. Обезглавленное тело сделало по инерции еще два шага и повалилось на землю. На глазах ошалевших прохожих Ширвани, не выпуская из рук ружья, перемахнул через изгородь, сложенную из плоских голышей, и исчез в садах и огородах местных жителей. Он бежал долго, а почувствовав себя в безопасности, перевел дух и зашагал в сторону синевших на юге гор. Дорога у него теперь была одна – в банду Муртазы Заурбекова, который приходился дальним родственником его матери…

За три дня до описываемых событий Бентаройский район конспиративно посетил старший оперуполномоченный отдела «ББ» Нефтегорского областного управления НКГБ Сергей Казаринов. Он встретился здесь с агентурой, внедренной в банды, а полученную информацию изложил в обстоятельной докладной записке, которую отнес начальнику отдела капитану Дятлову.

– Везучий ты! – сказал тот, огладывая Сергея с головы до ног. – Снова живой и ни одной царапины.

– Значит, такова воля Аллаха, – ответил Сергей, смеясь. – Времена нынче не те. Даже их бог отвернулся от них.

Времена, действительно, были не те. На дворе стоял октябрь 1943 года. Немцев изгнали с Северного Кавказа. Красная армия, нанеся противнику сокрушительное поражение под Орлом и Курском, широким фронтом выходила к Днепру. В горском бандповстанческом движении происходил полный упадок духа, царили разброд и уныние. Тем не менее оперативная работа в горах представляла невероятную опасность. Встречи с агентурой проводились по ночам в пещерах, заброшенных кошарах, на потаенных лесных полянках. Они были смертельно опасны для обеих сторон. Но если оперработник рисковал только жизнью, то агент в случае провала ставил под удар всю свою семью, а то и весь свой род.

Центральное место в докладной записке Казаринова занимала информация о перемещении из Арданского ущелья на равнину банды Заурбекова – самой крупной и боеспособной из всех банд, орудовавших в Нефтегорской области. Муртаза Заурбеков разбил свой лагерь на полевом стане животноводческой бригады колхоза имени Чапаева, всего в десятке километров от Бентароя. Он намеревался грабануть несколько колхозных ферм и продуктовых складов и, пополнив таким образом запасы продовольствия, вернуться в ущелье.

– Мы должны ликвидировать базу Заурбекова в первую очередь хотя бы потому, что она лидирует по количеству отрезанных ушей, отрубленных голов и рук, вспоротых животов и звезд, вырезанных на спинах пленных красноармейцев, по числу изнасилованных русских учительниц, врачих и медсестер, а также по объему материального ущерба, нанесенного народному хозяйству, – говорил Дятлов шефу Нефтегорского управления НКГБ полковнику Ерохину. – Я предлагаю сделать это завтра, незаметно окружив банду небольшими мобильными группами, составленными из обстрелянных бойцов батальона внутренних войск и наших офицеров. В качестве основной ударной силы использовать эскадрон Удальцова. Для усыпления бдительности Заурбекова и с учетом настроений в его банде вступить с ним в переговоры о возможной почетной капитуляции. Ведение переговоров поручить моему заместителю старшему лейтенанту Никанорову.

Никаноров был опытным переговорщиком, и, если бы дурацкая пуля туземного дикаря Ширвани не оборвала его жизни до того как он приступил к выполнению задания, то, возможно, дальнейшие события развивались бы совсем по другому сценарию.

Когда в управлении узнали о гибели Никанорова, почти все офицеры отдела «ББ» уже были задействованы в планируемой операции. Оставался Сергей Казаринов. Его берегли для работы с особо ценными источниками, и к участию в боевых операциях он, как правило, не привлекался, что не давало никаких оснований для неуважительного отношения к нему со стороны коллег-чекистов. На то был свой резон. Смуглый, черноволосый, сухощавый, Казаринов походил на молодого горца. Он вырос в горском ауле, где отец заведовал больницей, и в совершенстве владел языком местного населения, знал его обычаи и прочие элементы ментальности. При себе Сергей имел документ прикрытия на имя лесничего Кадырова, и его появление в самых глухих уголках области ни у кого не вызывало подозрений. Дятлов решил послать Казаринова для ведения отвлекающих переговоров с Заурбековым не по дурости, а потому что в отделе более не осталось достаточно опытных свободных сотрудников.

– Ничего с тобой не случится, – успокаивал он скорее себя, чем Сергея. – Муртаза знает, что его отец сидит у нас в подвале, и, случись что с тобой, он может в единый миг остаться сироткой.

– Что я могу обещать им? – спросил Сергей.

– Ты можешь обещать им скорый и праведный советский суд с вышкой в конце приговора. У них у всех руки по локоть в крови. Поэтому ничего не обещай. Меньше говори, больше слушай. Внимательно записывай все их условия. Съезди в Бентарой, якобы для того, чтобы посоветоваться по телефону с нефтегорским начальством. В общем, тяни время, бей по аутам. Твоя задача – продержаться сутки. И больше солидности, важности, спеси. Ты значительная персона, посол. А что пацан еще по виду, это, конечно, плохо. Хоть бы усы отпустил!

– Вы мне, товарищ капитан, какой-нибудь мандат дайте, коли я посол.

– А что? Неплохая мысль. Мандат для ведения переговоров мы тебе выпишем. И отправляйся сегодня же. До наступления темноты ты должен быть у Муртазы.

Когда Казаринов вышел, Дятлов подумал: «А хорошо, что у него ни жены, ни детей. На страшное дело идет парень. Ну что ж. Будем верить в его звезду».

В лагерь Заурбекова Сергей въехал на лошадке каурой масти, выделенной ему Бентаройским райотделом НКГБ. Оружия при нем не было, а была палка с прикрепленной к ней белой тряпицей. Вечерело. Бандитский бивак жил полнокровной жизнью. В нескольких огромных котлах варились, судя по запаху, баранье мясо и кукурузные початки. Вокруг костров сидел звероподобный увешанный оружием разбойный люд. Каждый из воинов Аллаха занимался своим делом: кто ужинал, кто прочищал винтовку, кто чинил обувь, кто выжигал огнем костра вшей, забравшихся в складки одежды.

Посреди лагеря, под раскидистым тутовым деревом, стоял вагончик на колесах, в каких обычно живут механизаторы во время посевной и уборочной. Наверное, это и есть резиденция Муртазы, подумал Сергей. Правее, в просторной кошаре, разместилось, очевидно, ближайшее окружение главаря, его нукеры. Прочая шелупонь нашла пристанище в стогах сена под открытым небом. Полевой стан животноводческой бригады колхоза имени Чапаева широким клином, протянувшимся в сторону гор, вдавался в непролазный кавказский лес. Только с севера к нему вплотную подступало еще не убранное кукурузное поле. На самом краю его стоял сожженный бандитами трактор. Рядом в луже солярки валялась опрокинутая железная бочка.

Сергей подъехал к одному из костров.

– Ты кто такой? – спросили его.

– Чрезвычайный и полномочный посол из Нефтегорска. Направлен для ведения переговоров с Муртазой, – ответил Сергей на их языке.

Бандиты заржали.

– Разве посол такой бывает? Ты бы бороду приклеил да папаху надел или чалму. А свита твоя где?

Но тут прозвучал вопрос, который заставил всех утихнуть:

– Если ты из Нефтегорска, то скажи, как там насчет амнистии для нас. Слышно что-нибудь?

– Решение об амнистии принимает Москва, – пояснил Сергей. – Однако в зависимости от вашего поведения мы можем направить в Москву предложения об амнистировании участников бандповстанческого движения.

– Кто это «мы»?

– Мы – это Советская власть.

– А ну-ка слезай со своей кобылы и иди сюда! – повелительным тоном приказали Сергею сзади.

Он оглянулся. В дверном проеме вагончика стоял рыжий детина лет сорока в высокой папахе, надвинутой на лоб. Густая черная борода с редкой проседью прикрывала почти всю его широченную грудь. Это и был Муртаза Заурбеков, в прошлом главный агроном колхоза имени Чапаева, а ныне головорез и погромщик, известный всему Северному Кавказу. Сергей без суеты спешился, передал поводья и белый флаг одному из бандитов и не спеша пошел к вагончику.

– С чем пожаловал?

Сергей протянул Заурбекову мандат.

– Ах, вот оно что! НКГБ! Надо же! Ну заходи, гостем будешь… Эй, люди! Подайте-ка нам сюда что-нибудь поужинать!

Муртаза усадил Сергея за стол, а сам сел напротив.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать три.

– Я бы больше двадцати не дал. Что, у вас не нашлось человека посолиднее для такого серьезного дела?

– Какое у тебя было звание в Красной армии, Муртаза?

– Ну, лейтенант запаса.

– Вот и я лейтенант.

– Ты шути да меру знай. Я командир повстанческой бригады имени имама Шамиля. Комбриг как минимум.

В бригаде Заурбекова даже в лучшие времена было не более трехсот сабель. Теперь же оставалось человек семьдесят.

– Комбригов давно отменили.

– Значит, я полковник, а то и генерал. Знаешь что, давай мы будем говорить с тобой по-русски. Мои нукеры почти все из горных аулов. Вашего языка они не знают.

– По-русски, так по-русски.

Принесли ужин: вареную баранину, вареные кусочки теста, похожие на галушки, да крепкую чесночную приправу – все в отдельных мисках.

– Может, выпьешь?

– На работе не пью.

– Ну а мне Аллах не велит.

Мясо и галушки брали руками, обмакивали в соус и отправляли в рот. Лакомясь национальной стряпней, Сергей подумал, что продукты, награбленные в колхозе, ничуть не хуже, а, может быть, даже и вкуснее яств, купленных в лучшем гастрономе. Одновременно он украдкой разглядывал Муртазу, главным образам его лицо, хорошо знакомое по фотографиям, имевшимся в оперативном деле. Это было, собственно, и не лицо, а совершенно круглая прохиндейская рожа, и если бы не волевые складки у рта да не волчьи огоньки в глазах, то обладатель этой рожи вполне сошел бы за доброго торговца лавашами с бентаройского рывка. «Типичный кавказский лидер, – думал Сергей, – впрочем, если его побрить и выстирать с мылом, да нахлобучить сверху шляпу вместо папахи, он вполне мог бы возглавить любой цивилизованный народ».

Когда они совершили омовение рук и остались одни, Муртаза сказал:

– Ну говори, с чем пришел.

– Мое начальство полагает, что нам пора заканчивать войну в горах.

– Правильно мыслит твое начальство, да как это сделать? Войну легко начать, а кончить – ой-ой-ой!

– Не мы начали эту войну.

– А что там мой отец? – как бы между прочим поинтересовался Муртаза, меняя неприятное для него направление разговора.

– Если бы твой отец умел писать, я привез бы от него письмо.

Муртаза вдруг расхохотался.

– А вот я возьму тебя в заложники и обменяю на отца.

Сергей тоже рассмеялся. Он знал, что Муртаза в данной ситуации этого не сделает, и предложил свой вариант:

– У тебя есть более достойный товар для обмена. Я имею в виду немецкого инструктора.

– Да я это дерьмо вам за так отдам. Вояка он никудышный, а жрет много. Говорит, что его готовили для войны умов. Партизанить не хочет. Ты посмотри в оконце – он сидит как раз напротив, кукурузный кочан гложет.

Сергей последовал совету Муртазы и увидел у котла с вареными кукурузными початками тощего оборванца, обросшего рыжей бородой и ничем не отличающегося от прочих бандитов. Неужели это и есть Штайниц? Рядом стоял агент Сергея «Хасан», внедренный в банду еще в начале сорок второго, и о чем-то оживленно дискутировал с офицером абвера, часто прибегая к языку жестов.

– Так что предлагает нам уважаемый НКГБ? Положить оружие на землю и построиться вдоль забора для расстрела?

– Ну зачем так круто? Ты мог бы оказать нам помощь в ликвидации мелких банд. Тогда к тебе было бы совсем другое отношение.

– Воевать против своих? Мои мюриды не пойдут на это.

– Тогда давай свои предложения!

Муртаза задумался.

– Легко сказать – давай предложения! Вот если бы вы пропустили нас через один из перевалов в Грузию, мы растворились бы там среди мирных горцев, пастухами стали бы, земледельцами…

Идея бандита была явно неприемлемой для НКГБ, но Сергей, наморщив лоб, тщательно записал эту и другие мирные инициативы Муртазы в свой блокнот.

Говорили долго. В конце концов, Сергей объявил, что утром должен съездить в Бентарой, чтобы по телефону связаться с начальством для консультаций.

– Ну вот, – недовольно проворчал Муртаза, – а мы утром хотели сняться и уйти в свое ущелье.

– Подождите до моего возвращения, – попросил Сергей. – Я к полудню вернусь.

– Ладно уж, подождем, – буркнул Муртаза.

Спать легли заполночь. У обоих выходов из вагончика замаячили часовые с немецкими «шмайсерами». Муртаза сразу захрапел, а Сергею не спалось. Сквозь дыру в крыше он видел кусок кавказского неба с самыми крупными на свете звездами, и мысли об иных мирах без войн, ненависти, коварства и горя заполнили его сознание. Он улыбнулся и стал думать о Вере…

Они познакомились перед войной. Сергей тогда учился на третьем курсе пединститута, а Вера работала в райкоме комсомола. Свои стихи Сергей читал только ей. Вера стихи хвалила, а он сердился:

– Это просто зарифмованная проза! Рифмоплетство. Поэзия есть вид искусства, а специфика искусства – образность. «Оружия любимейшего род, готовая рвануться в гике, застыла кавалерия острот, поднявши рифм отточенные пики». Вот где искусство! А мне, видно, поэтом не стать.

Но однажды он все-таки стал поэтом. В июне Вера взяла отпуск. Она хотела навестить старую больную бабку, которая жила в Раздорах на Дону. Сергей проводил ее до Ростова. Там она села на старинный пароходик и под «Прощанье славянки» уплыла в сиреневые дали, помахав ему платочком с верхней палубы. Пароходик невероятно дымил, и вскоре, кроме дыма, ничего не осталось над водой. В поезде на пути в Нефтегорск Сергей легко сочинил прекрасные, как ему показалось, стихи:

Причал. Гудок. И твой платок.

И сердца стук. И кровь – в висок.

И хорошо быть молодым.

Остался дым. Остался дым.

В какой базальт, в какие льды

Твои впечатаны следы?

И где зарницы дальних гроз

Твоих касаются волос?

В каких краях каких земель

Твою крутую параллель

Пересечет, летя в туман,

Упрямый мой меридиан?

Вере стихотворение понравилось, однако она заявила, что нужна еще одна строфа. Сергей с ней не соглашался. Они чуть было не поссорились, но вспомнили, что нынче не время для ссор по пустяковым поводам. Началась война. Их призвали в органы в один день: его – в оперативный отдел, ее – в секретариат. Любовь их приняла затяжной характер. Им она казалась вечной. В боях с бандами за два года полегло два полных состава управления, и, хотя Сергей считался везучим, они договорились пожениться в первый день мира, не ранее. Строгая девушка Вера стала необыкновенно ласковой и нежной женщиной. Тайком она молилась за Сергея, а он, случайно узнав об этом, поверил, что ее молитвы оберегают его от всех бед и напастей…

Сергей заснул перед рассветом, а через пару часов встал и поехал в Бентарой. Из райотдела НКГБ он связался по телефону с Дятловым и сразу понял, что тот куда-то спешит и потому почти не слушает его. Сергей обиделся, но, когда начальник проявил заботу о нем, обида прошла.

– Ты больше туда не езди, – велел Дятлов. – Возвращайся в город.

– Но если я к полудню не вернусь к ним, они могут сняться и уйти.

– Ладно, поезжай, но помни: в 12–45 духу твоего там не должно быть.

Сергей понял, что в 13–00 начнется операция по ликвидации банды, и поспешил в лагерь Заурбекова.

Муртаза был среди своих мюридов. Отозвав главаря в сторонку, Сергей сказал, что его мирные инициативы будут рассмотрены в трехдневный срок, а через три дня с ним хотел бы встретиться сам начальник отдела «ББ» капитан Дятлов.

– Слыхал про Дятлова? – поинтересовался Сергей.

– Кто ж не слыхал про Дятлова!

– А как мы с тобой свяжемся?

Муртаза осклабился.

– Нет ничего проще. Бентаройский мулла – ваш стукач и наш по совместительству. Вот он и будет связующим звеном.

Сергей взглянул на часы. Была половина первого.

– Ну я поехал.

– Э нет! Погоди немного. Тут с тобой хотел побеседовать мой начальник контрразведки. Мовлади, иди-ка сюда! И Аюба прихвати с собой.

Подошел Мовлади, узколицый молодой человек с жиденькой бородкой. За ним плелся «Хасан». У Сергея похолодело сердце. Неужто их с «Хасаном» засек кто-нибудь во время последней встречи?

– Меня вот что интересует, – начал Мовлади. – Что вы оба делали в Галашкинском лесу в среду на рассвете? Вас видели там примерно в одном месте и в один час.

Если бы Мовлади был опытным сыскарем, он сказал бы: вас видели вместе. Вот и выкручивайтесь тогда! Но из его слов Сергей понял, что их вместе не видели, и мальчишеское лицо его осветилось неподдельной радостью. Каждый оперработник и каждый агент имеют легенду посещения места встречи, поэтому Сергей уверенно предложил:

– Давайте послушаем Аюба!

«Хасан» не спеша запустил руки в карманы штанов и достал оттуда по пригоршне круглых коричневых лесных орешков.

– Фундук! Я там фундук рвал. Мое любимое лакомство, между прочим.

– Что тебе в нашем лесу фундука не хватает?

– Ха! Каждый знает, что самый крупный и вкусный фундук растет в Галашкинском лесу.

– Шайтан с тобой! Ну а ты? – обратился Мовлади к Сергею.

– У меня девушка живет в Галашках.

– Ее имя?

– Если я назову ее имя, вы же первые ее зарежете за то, что она, мусульманка, путается с неверным. Должен сказать, что это очень красивая и достойная девушка.

– Оба вы лжете! – взъярился начальник контрразведки, но Муртаза поставил его на место, сказав, что непойманный вор вором не считается, и позволил Сергею ехать.

Сергей пошел к своей кобылке и еще раз взглянул на часы. На беседу с Мовлади ушло всего пятнадцать минут, но это были те самые минуты, которые стоили ему жизни.

В лесу неожиданно возник шум, какой производит крупный зверь. Сквозь шелест подлеска и треск сучьев на полевой стан прорвался всадник, который крикнул сходу:

– Муртаза, дорога на ущелье перекрыта войсками!

Заурбеков и бровью не повел.

– Эй, чекист, погоди уезжать! – остановил он Сергея. – Объясни: что все это значит?

– Откуда мне знать? У нас свои задачи, у армии – свои.

– Нет, брат, так не пойдет. Сейчас я пошлю разведчиков проверить лесные тропы. Если окажется, что и там войска, ты умрешь.

– Я посол.

– Ты не посол. Ты говно на лопате. Я с тобой говорил как с человеком, а ты целые сутки засерал мне мозги, чтобы погубить меня и моих людей!

Сергей знал, что в лесу уже полно солдат и что играть в дипломатию не имеет смысла, а потому сказал главарю банды все, что думает о нем и его людях:

– Ты зверь, Муртаза, и люди твои – звери. Все вы по горло в крови и человеческого обращения не заслуживаете. Сегодня вас убьют, и это самая справедливая участь для тебя и твоих приспешников.

– Но ты погибнешь раньше нас, русская собака, и смерть твоя будет во сто крат страшнее нашей.

Муртаза обернулся к бандитам и крикнул, указывая на Сергея:

– На костер его!

Гора сухого хвороста в мгновенье ока вознеслась под тутовым деревом. Сергея втащили наверх и прикрутили к стволу электрическим проводом. Убийца Никанорова Ширвани намотал белый флаг Сергея на палку, окунул импровизированный факел в солярку и запалил его.

– Без моего приказа не поджигай! – приказал Муртаза и пошел к своему коню, который был давно оседлан и ждал его.

Конь слегка просел под грузным бандитским комбригом, но затем легко и бодро понес его по лагерю. В седле Муртаза чувствовал себя уверенней, чем на земле. Да и командовать было сподручней.

Похожий на обезьяну мальчишка Ширвани, держа в одной руке отцовское ружье, а в другой факел, кривляясь, корча ужасные рожи и издавая визгливые вопли, скакал у ног Сергея, исполняя древний языческий боевой танец, который его далекие предки отплясывали вокруг приговоренных к смерти еще до принятия мусульманства. Вдруг он остановился и спросил:

– Слушай, гяур, а это правда, что земля круглая?

– Земля круглая, – убежденно ответил Сергей.

– Вот и наша русская училка врала про круглую землю. Мы сожгли ее дом вместе с ней.

«Самоутверждение дикаря осуществляется через зверство, и чем слабее и меньше племя, тем страшнее зверство», – подумал Сергей. Он поднял голову и увидел за кукурузным полем быструю горную речку Ардан и зыбкую солнечную дорожку на ее воде. Так вот же она, та самая последняя строфа, о которой говорила Вера! Как он раньше не догадался! В ней вечность жизни и любви:

То солнца луч, то лунный свет

На волны бросят зыбкий след.

Он путеводная мне нить —

Искать тебя, любить и жить.

Мимо прошел «Хасан», ведя в поводу тяжело груженную лошадь. Он не смел поднять глаз, чтобы хотя бы взглядом проститься с Сергеем.

– Бентаройский мулла предатель, – громко, так чтобы слышал агент, сказал Сергей.

«Хасан» кивнул, давая понять, что информация принята.

В лесу с обеих сторон затрещали выстрелы. Это разведчики Муртазы наткнулись на чекистские дозоры.

– По коням! – крикнул Муртаза. – Уходим через кукурузу к реке и по руслу – в ущелье. Все лишнее бросить!

И уже обращаясь к Ширвани, добавил:

– Поджигай!

В этот миг метрах в четырех от Муртазы с трескучим грохотом взорвалась тяжелая мина. Взрывом его обожгло, ослепило, оглушило, сбросило с коня, но не ранило. Ему понадобилось минут десять, чтобы оклематься. Ширвани получил несколько мелких осколков в спину и шею. Он выронил ружье и факел и на пару секунд потерял сознание. Очнувшись, пополз к факелу, оставляя за собой кровавые следы, дотянулся-таки до заветной палки и сунул ее под кучу хвороста. Быстрый огонь молниеносно превратил безобидные сухие ветки во всепоглощающий высокий и жаркий костер. Но Сергей ничего этого уже не знал, не видел, не чувствовал. Ему повезло даже в момент казни: осколок все той же мины чиркнул по его сонной артерии, и он безжизненно обвис на своих путах, окунувшись с головой в дым и пламя. А между тем другие мины продолжали рваться в бандитском стойбище, сея смерть, хаос и панику, усугубляемую работой снайперов, которые укрывались в лесу.

Взрыв первой мины был сигналом к атаке эскадрону Удальцова. И не успело эхо этого взрыва прокатиться по горам, как Удальцов, спрятавший свой эскадрон под крутым обрывом на берегу Ардана, обернувшись к своим бойцам, сказал вполголоса: «Время, ребята!» По узкой дороге они гуськом выбрались из-под кручи – сто конников и две пулеметные тачанки – и очутились на косогоре в километре от кукурузного поля, за которым уже шел бой. Эскадрон быстро развернулся для атаки – конники в центре, пулеметы на флангах.

– Пулеметчики! Не дайте им поднять глаз от земли! – крикнул Удальцов. – Пошли, ребята!

Они со свистом выдернули клинки из ножен и в лихом намете распластали коней над полынным косогором.

Комэск Удальцов был огромен, могуч и отважен. Он брил наголо голову, а на боку вместо тэтэшника носил давно снятый с вооружения маузер. И от тачанок никак не хотел отказываться. Словом, «косил» под Котовского. Над ним посмеивались, но за храбрость, удаль, мужество и по-детски наивную веру в высшую справедливость и всеобщее счастье уважали, даже любили.

Пулеметчики, выдвинувшись вперед, плотным огнем прижали бандитов к земле. Когда эскадрон ворвался в бандитский бивак, Удальцов с удивлением увидел посреди лагеря только двух человек, которые не предпринимали ни малейших попыток укрыться от атакующего противника. Первый, низкорослый и тщедушный, вооруженный охотничьим ружьем, пошатываясь, бродил вокруг тлеющего кострища, над которым висел на стволе дерева обгоревший скелет. На конников бандит не реагировал. Удальцов легко снес ему голову, пожалев, что вложил в удар столько силы: шея оказалась слишком тонкой. Второй, рослый, бородатый, с виду безоружный, попытался сопротивляться. Схватив валявшуюся на земле винтовку, он быстро прицелился и выстрелил. Комэск увернулся от пули, и тогда бандит, широко расставив ноги и подавшись вперед, изготовился принять коня на штык. Сверкнула шашка, и винтовка с лязгом отлетела в сторону, а вороной жеребец Удальцова грудью опрокинул бандита на землю. Комэск принялся гарцевать на поверженном враге. Тяжелый конь копытами крушил ему ребра, вдавливал в землю внутренности. Бандит выл и орал, пока одна из стальных подков не опустилась на его разбойничье сердце. Тут он трепыхнулся в последний раз, захрипел и застыл, раскинув в стороны конечности. Муртаза Заурбеков, мечтавший стать имамом всего Кавказа, закончил свой жизненный путь.

Том временем скоротечный бой завершился полным разгромом банды. Санитары перевязывали раненых, чекисты обыскивали мертвых, собирая и сортируя документы, при этом офицерская книжка оберлейтенанта Штайница, обнаруженная в кармане одного из убитых, никого из сотрудников НКГБ не удивила. Оперативный фотограф снимал трупы, бойцы стаскивали на середину поляны трофейное оружие и укладывали его рядами: винтовки отдельно, автоматы отдельно, ножи, кинжалы и шашки отдельно, гранаты тоже отдельно. Из Бентароя приехали две полуторки: забрать своих убитых и раненых. На одну из машин погрузили останки Сергея. Появились местные старики с телегами. Они просили отдать им тела родственников для захоронения. Им пообещали выдать трупы после их идентификации.

К Удальцову, прихрамывая, подошел раненный в бедро навылет Дятлов и попросил водки. Комэск протянул ему свою флягу. Дятлов сделал несколько глотков и вернул алюминиевую посудину. Одна штанина его галифе была разрезана во время перевязки, после чего начальник отдела «ББ» частично утратил боевой вид. Он осознавал это и испытывал некоторое смущение и раздражение.

– Кого это они сожгли? – поинтересовался Удальцов.

– Серегу Казаринова сожгли.

– Серегу?! У шакалье! У зверье! В Барабинскую степь их! Всех!!! И чтоб ни одной горы вокруг!

– Товарищ Сталин знает, куда их определить.

Душа Удальцова жаждала мести. И тут взгляд его упал на кошару.

– А там кто?

– Там пленные.

– Сколько их?

– Одиннадцать человек.

– Спалить всех к е….. матери! Давай вали сено под стены и поджигай!

Конники, потерявшие в боях с бандитами не один десяток товарищей, с величайшим рвением бросились исполнять приказ своего командира.

– Не смей! – крикнул Дятлов. – Это же ведь пленные! Я тебе запрещаю!

– Кто ты такой, чтобы мне запрещать? Начальник? Или, может, старший по званию?

– Тебя посадят, идиот!

– Пускай! Зато Сереге в раю будет весело! Хромай отсюда и занимайся своим делом!

– Ты хоть перепиши их, – попросил Дятлов. – Они все в розыске.

– Переписать – перепишу, ладно уж.

Дятлов отошел к чекистам, радуясь в глубине души тому, что зверей сожгут и что приказ поджечь кошару отдал не он.

Только один пленный владел русским языком, и только он один понял, о чем говорили Удальцов с Дятловым. Это был «Хасан». Он прильнул глазами к щели в стене и увидел Удальцова, а рядом местных жителей, которые приехали за своими убитыми. Дятлова поблизости не было. Если открыться Удальцову, старики все услышат и тогда ни ему, ни его родителям, ни жене, ни четырем детишкам все равно не жить. «Хасан» решил молчать, а когда пленных переписывали, шепотом попросил солдата передать капитану Дятлову, что бентаройский мулла – предатель. Солдат ошалело взглянул на него и пообещал исполнить эту последнюю просьбу приговоренного к смерти.

Когда кошара запылала и люди в ней стали кричать и биться телами о дверь, чтобы вырваться наружу, бойцы, громко обсуждавшие отдельные эпизоды только что отгремевшего боя, разом умолкли и лица их потемнели…

Приехал старшина с полевой кухней. Запахло борщом и макаронами по-флотски, однако вонь горелой человечины, витавшая над поляной, забивала эти вкусные запахи, и кусок никому не лез в горло.

Прибыл полковник Ерохин на ленд-лизовском[27] джипе. Выслушал рапорт Дятлова, жестом подозвал Удадьцова и, когда тот подъехал, тихо сказал ему:

– Клади оружие.

Начальник областного управления HKГБ обладал необъятной властью, и никому, даже Удальцову, не пришло бы в голову ослушаться его. Комэск расстегнул ремень, стянул с себя кожаную сбрую вместе с маузером и шашкой и бросил все это на заднее сиденье автомобиля.

– Слезай с коня. Негоже распоясанному командиру сидеть в седле. Сдай эскадрон заместителю и иди ко мне в машину.

Читая список сожженных пленников, Ерохин наткнулся на фамилию «Хасана». Он ахнул, застонал даже. «Господи! Что же я скажу его отцу?! Отец агента был другом Кирова еще по временам Гражданской войны. Он воспитал сына в духе беззаветной преданности Советской власти и России». Ерохин с жестокой неприязнью взглянул на отважного полудурка Удальцова, которого все считали любимчиком полковника. Бывший комэск безмятежно дымил папироской, поглаживая густую черную гриву своего жеребца. Ерохин подумал, что многие сотни лет прошли с тех пор, как землю посетили Иисус, Магомед и Будда, но люди за это время не стали лучше. Значит, какая польза от учений великих пророков? И если великие не смогли превратить зверя в человека, то куда уж ему, Ерохину, достичь положительных результатов на этом безнадежном поприще.

– Поехали! – приказал он.

Эскадрон эскортом проводил до Бентароя арестованного командира.

– У меня к вам две просьбы, Анатолий Степанович, – заговорил вдруг молчавший доселе Удальцов.

– Валяй! Что смогу – сделаю.

– Не выгоняйте с работы Верку Измайлову.

– За что ж ее выгонять?

– Беременная она. Ребенок будет у нее от Сереги. Серега был кореш мне.

– О Вере и ее ребенке позаботимся.

– Вторая просьба касается лично меня: не сваливайте меня в Гулаг, а сдайте в штрафбат. Я кровью смою…

– Постараюсь что-нибудь сделать.

У въезда в райцентр эскадрон отстал от машины. И тут новый комэск решил поднять боевой дух вверенного ему подразделения.

– Запевай! – скомандовал он и, приосанившись, оглядел строй своих конников.

Запевала послушно начал: «Шел отряд по берегу…» Но песня не пошла. Запевала попробовал: «Там, вдали за рекой…» И эта песня не пошла тоже. Комэск все понял и дал отбой:

– Отставить песню!

Вечерело. Кровавое солнце окуналось в кровавую зарю…

И еще будет много кровавых зорь над этими горами, лесами и степями. И внуки погибших сегодня падут через полвека в смертельной битве на этой самой благословенной кавказской земле. Сгорит в танке внук Сергея Казаринова. Разлетятся в клочья на минном поле, пытаясь вырваться из осажденного русскими Нефтегорска, оба правнука Муртазы Заурбекова. И тысячи матерей, заломив руки, завоют по своим сыновьям, и голодные собаки будут жрать трупы своих убитых хозяев, и безногие дети на костылях будут играть в прятки среди развалин.

Как долго будет продолжаться это? Кто знает. Быть может, до той поры, когда человек перестанет притворяться человеком, но станет им.

Сестра Анюта

Поздней ночью в доме, где квартировал начальник «Смерша» майор Круглов, прогремели два выстрела. Часовой, охранявший дом, вызвал начальника караула. Прибежал офицер с двумя солдатами. Они вошли в дом и обнаружили там, кроме перепуганной хозяйки, два трупа: Круглов застрелил свою полевую походную жену, а по-простому любовницу медсестру Анну Зырянову, и застрелился сам. Их закопали в тот же день в дальнем углу городского кладбища. Через месяц из Камышина приехала старенькая мать Круглова и поставила на могиле скромный памятник. ЧП прошло во всех отчетах как чистой воды бытовуха – приревновал, дескать, сорокатрехлетний майор молодую девчонку к одному из своих оперов, и потому так вышло. Начальству Круглова на всех уровнях в связи с чрезвычайным происшествием пришлось долго отмазываться и отписываться, поэтому в высоких штабах покойного майора именовали не иначе, как сукиным сыном и дерьмом собачьим, а, отмазавшись и отписавшись, его тут же забыли, сдав тощенькое следственное дело в архив. Стояла весна 1944 года. Войска 1-го Белорусского фронта готовились к большому наступлению…

Святогорск переходил из рук в руки шесть раз. В конце концов, он остался-таки за нашими, но стабилизировавшийся на пару месяцев фронт продолжал греметь и полыхать всего в двадцати километрах от него. От боев больше других пострадал район, примыкавший к железнодорожной станции. Он был застроен преимущественно деревянными избами, которые сплошь выгорели. Одни печные трубы торчали на пепелищах. Жители этого района частью погибли, частью разбежались кто куда. Среди головешек и развалин победителей, помимо одичавших домашних животных, встретили два голодных и грязных человеческих существа: беженка Аня Зырянова, недоучившаяся студентка Одесского иняза, и глухонемой придурок Митя, неизвестно откуда взявшийся. Аню определили в полевой госпиталь сиделкой к тяжелораненым, поставив ее на пищевое и вещевое довольствие, что было по тем временам почти счастьем. Митю кормили солдаты, и, казалось, что статус приблудного пса его вполне устраивал.

Когда Аня отмылась и отъелась, обнаружилось, что девушка она премиленькая и даже прехорошенькая. Раненые и персонал полюбили ее за терпение, трудолюбие, ласковую обходительность и веселый нрав. Доброе прозвище «сестра Анюта» прочно приклеилось к ней с первых дней работы в госпитале; получив обмундирование, Анюта сразу же подогнала его по фигуре, пилотку лихо сдвинула на правое ушко, а поверх левого пустила волнистый белокурый локон, после чего не спеша прошлась по полянке перед госпиталем, покачивая бедрами и постреливая туда-сюда синими глазищами. Легкораненые, наблюдавшие за ней из окон, враз остолбенели.

– Вот это девка! – восторженно обронил кто-то.

Тут на Анюту и положил глаз проезжавший мимо на ленд-лизовском джипе начальник дивизионного «Смерша» майор Круглов, сумрачный седой человек, ни разу не замеченный доселе в слабости к прекрасному полу.

Круглов потерял семью в первый день войны на границе. Из близких у него не осталось никого, кроме матери, которой он и переводил деньги по аттестату. К немцам майор относился с суровой беспощадностью, а разоблаченных агентов абвера и фашистских пособников казнил собственноручно.

На войне события развиваются стремительно, как в ускоренной съемке. Через трое суток после знакомства с Анютой Круглов забрал ее к себе в дом, ни у кого не спрашивая на то разрешения. Институт полевых жен был почти узаконен. Каждый командир, начиная с полкового уровня, при желании мог обзавестись такой женой из числа военврачих, медсестер, связисток и переводчиц. Даже Верховный смотрел на это сквозь пальцы. Когда Берия доложил однажды Сталину о том, что один из маршалов явочным порядком увел у знаменитого писателя жену, не менее знаменитую актрису и очень красивую женщину, Главнокомандующий сделал раздраженный жест рукой, отмахиваясь от всемогущего начальника охранки, как от назойливой мухи. Берия его не понял и спросил, что делать с нашкодившим полководцем.

– Что делать, что делать? – ухмыльнулся Сталин. – Завидовать!

Круглов Анюту баловал и многое ей позволял. В свободное время она шлялась по расположению части, где дислоцировался его отдел «Смерша», кокетничая с кобеляжничавшими вокруг нее молодыми офицерами, которых держала однако на расстоянии вытянутой руки, ездила на работу в его служебном джипе, выменивала у спекулянтов на продукты белье и косметику. Анюта платила майору заботой и лаской. Она была аккуратна, чистоплотна, хорошо готовила и очень рачительно вела их несложное хозяйство. Скромную комнату Круглова в домике вдовой старушки Серафимы Егоровны Клочковой она в одночасье превратила в уютное семейное гнездышко. Начальник «Смерша», к великой радости подчиненных, стал уходить со службы пораньше, подобрел, помягчел. Дома, в обществе Анюты, он расслаблялся, становился веселым, шутил. Хлопоча вокруг него, она без умолку щебетала, рассказывая о красотах Одессы, о великолепной опере, о своем институте и проделках студентов, о морских прогулках на катере и о запахе свежей кефали в порту. В его Камышине не было ничего, кроме Волги да арбузов, поэтому он больше помалкивал, исподволь любуясь красивой, ладной молодой женщиной, благоухавшей тонкими трофейными духами, и лишь изредка подшучивал над ее одесским жаргоном и легким подкартавливанием.

– Ну и что? – говорила она. – Мне с таким природным «р» было легче осваивать немецкий язык. А мои сокурсники в большинстве своем так и не научились правильно произносить этот звук.

«Женюсь на ней, – думал Круглов, – вот закончится война, и начну жизнь с чистого листа. Детишек заведем. Я не такой уж старый, а здоровьем и силой Бог меня не обидел. Главное, до победы дожить».

Иногда майор использовал Анюту как переводчицу при допросах военнопленных. Она умела подойти к немцам, и даже самые ершистые из них в ее присутствии оттаивали и кололись, будто свою в ней чувствовали. Круглов давно оформил бы Аниту переводчицей, однако в таком случае ее надлежало сначала проверить по прежнему месту жительства, а сделать это было весьма сложно, так как Одесса пребывала пока под пятой оккупанта.

Одно не нравилось Круглову: в постели Анюта всякий раз вела себя как здоровая тридцатилетняя баба, просидевшая полгода в камере-одиночке и дорвавшаяся наконец-таки до мужика. Это разнузданное бесстыдство его шокировало. «Конечно, – рассуждал он про себя, – Одесса – не Камышин. Международный порт, почти Европа. Нравы там совсем другие, но все же хотелось бы иметь жену поцеломудренней. Насытившись любовью, Анюта мгновенно засыпала, и тогда Круглов подолгу с нежным умилением разглядывал ее розовое фарфоровое личико, не искаженное более гримаской страсти, а по-детски чистое, умиротворенное. Взгляд его скользил по беспорядочно разметавшимся белокурым кудряшкам, густым пушистым ресницам, полуоткрытым алым губкам, нежной шее и неизменно останавливался на двух безупречной формы округлых холмиках, полуприкрытых кружевами комбинашки. Иногда он осторожно отодвигал кружева и целовал то место под левым соском, где едва заметно подергивалась кожа: там билось Анютино сердце.

Конец их счастью наступил в мае. Причиной этой катастрофы явилась одна особенность женской природы: женщина в двух случаях может совершенно бессознательно обронить одно слово или пару слов на родном языке: когда рожает и на пике любовного экстаза. Вот и Анюта в соответствующий момент обронила однажды четыре слова на немецком языке: «Ich habe dich gern». Круглов со школьной скамьи знал каждое из этих слов в отдельности, но ему было неведомо, что они значат, будучи уложенными в одну фразу. Об этом он и спросил переводчицу из штаба дивизии.

– Это то же самое, что «Ich liebe dich», – безмятежно ответила девушка.

– Почему же мы не учили такого в школе?

– Тот немецкий, которому учат в наших школах, и тот немецкий, на котором говорят немцы, – две совершенно разные вещи.

Тот язык, на котором говорят немцы! И тут Круглов вспомнил, что в Одессе до войны была большая немецкая колония со своими школами, библиотекой и огромным собором; домой он пришел хмурым. В это время началась первая весенняя гроза, и Анюта вздрогнула, испуганная раскатами грома.

– Перекрестись! – повелительно сказал он.

– Я неверующая, – отшутилась она.

«Я тоже неверующий, – подумал Круглов, – а вот креститься по-православному умею».

На другой день он изготовил в своем служебном кабинете несколько липовых документов с грифом «секретно», положил бумаги в папку, а папку после обеда «забыл» на столе в их комнате. Между листами спрятал волосок. Уехал, а через полчаса вернулся за «забытой» папкой. Анюта сидела у трельяжа и чистила перышки. Именно за этим занятием он оставил ее, когда уходил. В машине открыл папку и похолодел: волосок исчез. Значит, она читала документы! Круглов пытался успокоить себя: может быть, это простое женское любопытство? А может быть, ревность? Искала воображаемые письма от другой женщины? Чушь собачья! Ну что ж, устрою ей еще одну проверку.

Вечером Анюта объявила Круглову, что у них будет ребенок. «Врет, – думал он, целуя ее. – Почуяла неладное и врет. А если правда?» Он пошел к хозяйке дома, бабушке Клочковой, сунул ей в руки пачку рафинада и попросил, краснея, как мальчишка:

– Ты, Егоровна, посмотри завтра утром, куда моя пойдет. Не будет ли встречаться с кем?

– Ревнуешь? – понимающе осведомилась старуха.

– Ревную, ой как ревную! Старый я, а она молодая. Сдается мне, что хахаля завела.

– Это ты правильно придумал. Нашей сестре доверять никак нельзя. Дело житейское. Все исполню в лучшем виде.

– Ты уж постарайся, Егоровна. Получишь еще банку тушенки.

Бабка рассыпалась в благодарностях.

Поздним вечером, перед тем как лечь в постель, Круглов сказал Анюте, лаская ее волосы:

– Выслушай меня внимательно, девочка. Ровно через неделю начнется наше большое наступление. Наша дивизия – на острие прорыва. Пойдем через непролазные топи. Потери будут большие. Поэтому мой тебе приказ: собирай вещички и поезжай к моей матери в Камышин. Там жди конца войны. Он не за горами. Родишь – мать тебе поможет. Деньги буду высылать. Вернусь с фронта – поженимся.

– Наши Одессу взяли, – робко возникла Анюта.

– Приказ обсуждению не подлежит, – отрубил Круглов.

Анюта понимающе кивнула, тесно прижалась к нему и всхлипнула.

Утром следующего дня Круглов, как обычно, отправился к восьми на службу, но через три часа вернулся. Он знал, что Анюты нет дома: у нее было дежурство в госпитале. Егоровна четко доложила ему о выполнении задания:

– Все у тебя в порядке, сынок. Ни с кем не встречалась, ходила на базар, ничего не купила, вернулась, ушла в госпиталь. Так что спи спокойно.

– Может, останавливалась где?

– Останавливалась. У березки, что возле почты. Постояла, дотронулась до дерева рукой, вроде как попрощалась с ним, и пошла дальше.

– Спасибо тебе, Егоровна! Век не забуду. Держи тушенку!

Он осмотрел березу. На белой коре увидел крестик, нарисованный губной помадой. «Требует срочно встречи», – сообразил Круглов. Он спросил у часового, стоявшего около их крыльца, не приходил ли кто-нибудь к Анюте.

– Никто не приходил. Вот только придурок этот. Ну, глухонемой – Митя. Анна Сергеевна вынесла ему покушать. А так – больше никто.

Митя и раньше к ним наведывался. Анюта давала ему поесть и дарила кое-какие его, Круглова, обноски.

– Давно он был тут?

– Да с полчаса уж миновало.

– Куда направился?

– Туда.

Круглов отпустил солдата-водителя, забрал у него автомат ППШ, сел за руль джипа и дал газ. Он перехватил Митю за околицей у леса и бил его до тех пор, пока глухонемой не заговорил, причем с сильным прибалтийским акцентом. Тогда Круглов ударил его ногой в пах, после чего Митя, корчась на траве, вытащил из потайного кармашка штанов листок, исписанный столбцами пятизначных цифр, а также назвал имя и адрес радиста. Круглов застрелил связника, а труп утопил в болоте, привязав к его ногам трак от танковой гусеницы, ржавевший без дела в придорожной пыли.

Радиста он застал за обедом. Это был неказистый мужичонка лет сорока с бабьим лицом и редкими волосами. Как раз такой мусор немцы и вербовали в лагерях для военнопленных. Покупали за кусок сала и бутылку водки. Потом повязывали кровью и использовали по своему усмотрению. Попадались, конечно, и идейные враги, ненавистники России, но таких было немного.

Увидев майора, радист сразу все понял. Он поперхнулся пищей и медленно поднялся из-за стола. Лицо его сделалось серым.

– Ну чего ты испугался? – ласково спросил Круглов. – Нельзя так расстраиваться по пустякам, не то, глядишь, почерк испортится со страху. У тебя когда сеанс связи?

– В четверг, в 19–00. Имеется еще волна экстренной связи. На ней могу работать, когда угодно.

– Доставай рацию и передавай вот это.

Круглов положил перед ним Анютину шифровку. Радист принес с чердака небольшой, но тяжелый ящик, распаковал его и стал дрожащими руками настраиваться на нужную волну.

– Э нет, брат, так не пойдет. Ты успокойся. Ничего с тобой не случится. Будешь жить и работать под нашим контролем.

– Радиоигра?

– Ну да.

Когда радист передал шифрограмму, Круглов с великой ненавистью разрядил в него половину автоматного диска. Потом прикладом разбил рацию, а обломки и осколки ее опустил в нужник. После этого как ни в чем не бывало вернулся на службу, а вечером тоже как ни в чем не бывало приехал домой.

Анюта укладывала в вещмешок свои нехитрые пожитки. Интересно, куда это она собралась? Ведь не к маме же моей! Скорее всего, решила рвануть когти пока не поздно. Я бы на ее месте слинял на пути к Камышину, чтоб увольнительная и проездные документы были в ажуре. А там… Ну, не захотела ехать к свекрови. Решила жить самостоятельно… Такие мысли вертелись в голове Круглова, в то время как он разбавлял водой спирт, открывал консервы, резал хлеб и расставлял на столе рюмки и другую посуду. Анюта отварила картошку и испекла пирожки с повидлом к чаю.

– Эх, гульнем мы с тобой сегодня! – говорил Круглов, обнимая ее за плечи. – Выпьем и за любовь нашу, и за дальнюю дорогу, и за тихую пристань!

– А ведь я люблю тебя, Круглов! – сказала вдруг Анюта, круто обернувшись и опалив его душу синим пламенем своих глаз.

«Неужто вправду любит? – Он ужаснулся этой мысли и жестоко прогнал ее прочь. – Не раскисай, Круглов, не раскисай! Исполни свой долг до конца».

Тихая грусть осеняла их небогатое пиршество. А потом они любили друг друга. Он исцеловал ее всю, и теперь уже она испугалась его дикой необузданности.

Когда Анюта уснула, Круглов сел за стол и начал писать письмо матери: «Прости меня, мама…» И тут же решил: ни к чему это, потому что нет мне прощения. Хотел написать начальнику армейского «Смерша» и сразу отказался от этой затеи. Пускай все думают, что «бытовуха». Так будет лучше.

Он сел на край постели и принялся рассматривать спящую. До чего хороша! Он не испытывал к ней ни ненависти, ни злобы. Были жалость и нежность.

Короткая майская ночь близилась к своему исходу. Круглов встрепенулся и посмотрел на часы. Пора! Он достал пистолет и передернул затвор. Движения его были спокойны и точны. Осторожно отодвинул край сорочки на груди Анюты и выстрелил туда, где едва заметно подрагивала кожа. Затем, не медля ни секунды, пустил пулю себе в висок…

23 июня 1944 года началась операция «Багратион». Наши войска в течение нескольких недель разгромили и уничтожили группу армий «Центр» под командованием фельдмаршалов Буша и Моделя. Оставшиеся в живых гитлеровцы сдались. Шестьдесят тысяч немцев во главе с корпусными и дивизионными генералами, понурив головы, под конвоем прошли по улицам Москвы. В тот самый день смершевцы, разбиравшие трофейные документы немецкой разведки, нашли личное дело агента «Клары», материалы которого пролили свет на гибель майора Круглова и сестры Анюты… До конца войны оставалось восемь с половиной месяцев.

Отечества ради

В феврале 1992 года на одной из продовольственных баз города Придонска умер ночью от сердечного приступа пожилой сторож Иван Павлович Чугуев. На базе этой и охранять-то уже было нечего. Ее полностью разворовали как старая власть, так и новая и даже не разворовали, а, скорее, разграбили: продукты вывозили средь бела дня машинами, а дедушка Чугуев приходил вечером и сторожил до утра то, что осталось. Чугуев работал на базе лет тридцать, и его держали там в качестве трухлявого символа ускользающих в небытие правопорядка и законности.

Похоронили старика дочка с зятем да еще какие-то родственники. Перед похоронами вышла небольшая заминка: с руки усопшего сняли красивые старинные часы, а на задней их крышке обнаружили надпись, о происхождении и существовании которой никто из родственников даже не ведал: «И. П. Чугуеву за выполнение важного государственного задания – Управление КГБ по Придонской области, 1961 год».

– Из-за такого сувенира нынче могут выйти одни неприятности, – сказал зять. – Лучше от него избавиться.

Он велел жене надеть часы на руку покойного. Так Ивана Павловича и похоронили с ними…

Помощник военного атташе Джек Митчел слыл разведчиком от Бога. Природа наделила его острым зрением, цепкой памятью и ухватистым умом аналитика. Он не знал ни провалов, ни проколов в работе с агентурой, стоящую разведывательную информацию умел выудить даже из номера «Красной звезды», продающейся во всех газетных киосках, а уж если его отправляли в шпионский вояж по территории потенциального противника, то он всегда привозил нечто экстраординарное, вызывающее зависть менее способных коллег. Только Джек мог увидеть из окна скорого поезда опору высоковольтной линии, спрятанной в глухой тайге, только он мог заметить колею, убегающую в ту же тайгу от неказистого полустанка, только он мог унюхать, чем пахнет от желтых емкостей, скопившихся на запасных путях по обе стороны от упомянутой колеи. Беспорядочные, сделанные наспех зарубки на память по возвращении в Москву приобретали вид строгих аналитических записок, от которых начальство Джека просто млело. За одну поездку он исписывал до десятка блокнотов, которые хранил в отсеках толстой кожаной, папки. Заглянуть в эту папку мечтали чекисты всей провинциальной России, да и не одной России, а всего огромного Советского Союза, однако Джек был не из тех, кого относят к числу растяп и простофиль. Палку свою он из рук никогда не выпускал, даже спал с ней в обнимку, а обедая в ресторанах и кафе, клал ее под себя. Холодная война была в разгаре, а Джек претендовал на роль образцово-показательного солдата этой войны…

Самые интересные новости приходили в периферийные органы КГБ, как правило, из Москвы. Бывали новости хорошие, бывали плохие. Хорошие – это когда сотрудников награждали и повышали в звании, плохие – все прочие. Разносчиком плохих новостей в Придонском управлении КГБ был шифровальщик Миша Ермолаев. С утра пораньше он раскрывал перед начальником управления папку с шифрограммами из Центра, генерал расписывал их начальникам отделов, и Миша немедленно передавал высокие руководящие указания исполнителям.

Когда начальник второго (контрразведывательного) отдела полковник Буханцев получил шифровку о предстоящем визите в Придонск Джека Митчела и его коллеги из малой страны натовского блока Роальда Юхансена, он мысленно матюкнулся. Юхансен был телком, не представляющим серьезной опасности, а вот с волком Митчелом у полковника били старые счеты. В позапрошлом году безупречный служака Буханцев схлопотал из-за Джека служебное несоответствие и тогда же поклялся, что когда-нибудь достанет неуловимого шпиона. Буханцев еще раз внимательно прочел шифровку. Она содержала всего лишь один маленький фактик, доселе ему неизвестный, один крошечный штрих, дополняющий характеристику Митчела: увлекается восточными единоборствами. «Зачем писать такую дребедень? – с раздражением подумал полковник. – Нe будем же мы хватать его с поличным! В городе появились новые оборонные предприятия и военные объекты. Митчел наверняка займется их визуальной разведкой. Не будет же он встречаться у нас с агентурой и проводить тайниковые операции. Впрочем, чем черт не шутит!»

Восточные единоборства! Буханцев улыбнулся, вспомнив эпизод из своей ранней молодости, когда он еще служил в уголовном розыске. В те годы на гигантском придонском рынке орудовала наглая и удачливая шайка карманников, сущих артистов своего преступного ремесла. Работа этой шайки отличалась высокой степенью слаженности и коллективизма. Время от времени группа молодых парней допризывного возраста устраивала на базаре шумные драки, имитируя приемы джиу-джитсу, каратэ и дзюдо. Драки эти, похожие на цирковые представления, привлекали внимание массы зевак и торговцев, покидавших свои рабочие места, чтобы досыта насладиться ярким зрелищем. По окончании представления карманы, сумки и мешки всей этой публики оказывались выпотрошенными до невозможных пределов. Руководил шайкой вор по кличке Чуг, здоровенный тридцатилетний мужик, потерявший на фронте кисть левой руки. И с какой стати он подался в карманники? Те все щуплые, юркие, верткие, поджарые, а Чуг походил на живой памятник.

– Стоп, Юрий Васильевич! – сказал сам себе Буханцев вслух. – Стоп, стоп, стоп…

Он подвинул поближе один из телефонов и набрал номер давнего приятеля, который за долгие годы работы в угрозыске превратился из опера Паши в полковника Павла Степановича Кормщикова, наизнаменитейшего в Придонске сыщика.

– Понимаешь, Паша, – сказал Буханцев после взаимных приветствий, – надо украсть одну вещь.

Кормщиков хохотнул.

– Украсть – дело нехитрое. Однако перед тем, как совершить хищение, каждый гражданин Советского Союза должен вспомнить о необъятности Сибири. Есть у нас на Ямале поселочек Лабытнанги – идеальное, по моему мнению, место для отсидки. Тут тебе и белые ночи, и северные сияния, и вечная мерзлота. Сама природа настраивает на общение с космосом, на размышления о вечности и смысле жизни.

– Я не шучу. Мне на самом деле нужен вор, но вор умелый, талантливый и чтоб на вора не походил. Помнишь, был у нас с тобой в сорок четвертом такой Чуг. Первое наше дело…

– Отчего же был? Он и сейчас есть. Живет в пяти кварталах от тебя и в трех от меня. Вернулся недавно после отсидки.

– Он что, так все семнадцать лет и просидел?

– Отнюдь! Чуг прожил жизнь яркую, богатую приключениями. Сидел, конечно, долго, но бывало, и на воле гулял. Теперь, говорят, вроде бы завязал.

– Паша, ты своди меня сегодня вечером к нему!

– Не хрен вам, чекистам, делать! Сел бы ты на мое место, было бы тебе не до Чуга. Но раз ты просишь…

Вся шкура Чуга была разрисована наколками. Были тут и профили вождей, и храм о семи куполах, количество которых соответствовало числу его судимостей, и колокольчик, напоминавший о том, что все свои срока он отмотал от звонка и до звонка, и звезда, предупреждающая, что Чуг – человек гордый и на колени ни перед кем никогда не становился.

Стоял жаркий августовский вечер. Было душно, поэтому, прежде чем попить кваску, который ждал Чуга в стареньком коммунальном холодильнике на коммунальной же кухне, он разделся до пояса, отстегнул протез и швырнул его на протертый кожаный диван. Настроение у Чуга было препоганое. Очередная попытка устроиться на работу потерпела неудачу. В заднем кармане брюк ждала своего конца последняя десятка.

Чуг принес квас, достал из шкафчика тарелку с ломтями черного хлеба и собрался поужинать, но тут покой его был нарушен уже известными нам лицами, которых он встретил без тени удивления и с достоинством.

– Эк тебя расписали! – заметил Кормщиков, а Буханцев залюбовался литым торсом бывшего вора.

– Это все от тоски и от дурости, – ответил Чуг. – С чем пришли, граждане начальнички? Что-то вас, Юрий Васильевич, я с войны не видал. Думал, уехали вы куда. Постареть вы с той поры не постарели, но заматереть заматерели.

Буханцев молча открыл портфель и поставил на стол бутылку коньяку, а рядом разложил кое-какую снедь.

– Вот это дело! – оживился Чуг и пошел мыть рюмки.

Вернувшись, он разлил коньяк и предложил выпить за встречу.

– Как у тебя с работой? – поинтересовался Кормщиков.

– А никак. Кто меня возьмет с такой биографией?

– Возьмут. Я помогу.

– Поможете? Благодарствую. Видно, здорово нужен я вам!

– Лично мне, Чуг, ты не нужен. Я тебе помогу просто как человек человеку.

– Ну, значит, я нужен ему. – подумал Чуг.

Тут Чуг кивнул на Буханцева.

– Угадал, Иван Павлович, ты нужен мне.

– Для чего, позвольте спросить?

– Надо украсть одну вещь.

– Украсть?! А вы, Юрий Васильевич, не угорели случайно?

– Я пребываю в здравом уме и твердой памяти.

– Красть не стану. Я зарок дал. На кресте. У меня внучата растут. Я не желаю, чтоб они меня боялись и чурались. Я детей люблю. Сдохну с голоду, но красть не стану.

– Ты, Чуг, не дергайся, – вмешался Кормщиков. – Раньше ты обчищал карманы и сумки соотечественников, а нынче речь идет о заклятом враге Отчизны нашей. Покажи ему свою ксиву, Юра!

– Не хотелось бы, но придется.

И Буханцев положил перед Чугом раскрытое служебное удостоверение.

– Вот так штуки! – изумился Чуг.

– Это надо сделать, – твердо сказал Буханцев. – Отечества ради. Родина тебя просит. Знаю, что не больно она тебя жаловала, но ведь и ты ей спать спокойно не давал.

– Это уж точно, – согласился Чуг. – Помню, мать меня в детстве мокрой веревкой стегала, если шкоду какую сделаю. Так я ж на нее за это не в обиде. А Родина – она та же мать.

– Правильно мыслишь, Иван Павлович.

– А что увести надо? Портмоне?

– Ну допустим. Только надо иметь в виду, что хозяин этой вещи очень ею дорожит и из рук ее никогда не выпускает. Даже когда ест, сидит на ней.

– Сидит на ней? Ну, это задачка для второго класса.

Чуг встал и с кошачьей грацией прошелся по комнате. В глазах его засветился молодой блеск.

– Мне понадобятся ассистенты: напарник и два статиста…

– Только вот что учти, – перебил Чуга Буханцев, который уже уловил ход его мыслей. – Статисты должны иметь восточную внешность. Восточную, понимаешь? Кавказцы или среднеазиаты подошли бы.

– Тогда предлагаю Буланого, Ходжу и Акопа.

– Что за народ?

– Это воры высшего пилотажа, – пояснил Кормщиков. – Вот ты, Чуг, сам с ними и договаривайся. Но чтобы никто из них не догадался, откуда ветер дует.

– Обижаете, Павел Степанович! У нас конспирация не хуже вашего поставлена. Но вот какая заковыка, граждане начальнички, эти ребята за голую идею работать не будут.

– Мы им хорошо заплатим, – сказал Буханцев. – Через тебя, конечно.

Они выпили еще и принялись обсуждать детали предстоящей операции…

Через неделю в Придонске похолодало, пошли дожди. Вместе с непогодой в город прибыли Митчел с Юхансеном, посетившие до этого Харьков и доставившие там массу хлопот местным чекистам. Самолет из Харькова приземлился в Придонске вечером. Прямо из аэропорта разведчики отправились в гостиницу «Дон», где для них был забронирован люкс. После ужина, поболтавшись около часа по центру города, вернулись в отель и легли спать. Утром встали рано и после завтрака поехали трамваем в район хлебозавода. Здесь Митчел легко и изящно оторвался от наружки, и та уныло поплелась за Юхансеном, который вернулся в центр города и посетил краеведческий музей, а также кинотеатр «Комсомолец», где посмотрел обе серии фильма «Идиот», снятого по роману Достоевского. На выходе из кинотеатра его поджидал Митчел. Коллеги отправились в ресторан «Московский». Там они заказали обед из блюд кавказской кухни и бутылку грузинского вина. Юхансена удивило то обстоятельство, что на их столе нет пепельницы, и он попросил официанта принести ее. Тот мигом притащил большую красивую посудину для окурков из болгарского керамического набора. Митчел сразу догадался, что это камуфляж с микрофоном, и сделал предостерегающий жест напарнику. Сидя на знаменитой папке, уплетая хинкали и попивая хванчкару, он в издевательских выражениях высмеивал действия гостиничной и ресторанной агентуры Второго отдела КГБ, того самого отдела, которым руководил Буханцев. После обеда Митчел и Юхансен зашли в магазин иностранной книги, и здесь женщина-агент, владевшая английским языком, подслушала, как они договаривались о том, что ужинать будут в кафе «Колос». Это было единственное жемчужное зернышко в навозной куче информации о друзьях-разведчиках, собранной за целый день. Буханцев, стиснув зубы, ждал своего часа…

В «Колосе» Митчел и Юхансен позволили себе расслабиться: прошедший день можно было считать удачным. Основные задачи они решили. Оставалось только скупить в книжных магазинах и киосках так называемые открытые источники по местной тематике, не гнушаясь даже старыми «Блокнотами агитатора». Из таких газет, книжек и брошюрок любая разведка черпает до восьмидесяти процентов всех собираемых ею сведений о противнике.

Они выпили по рюмке коньяку и стали ждать появления на их столе тарелок с пловом.

– Больше всего в Придонске мне понравился железнодорожный мост через Дон, – сказал Юхансен. – Если его разбомбить или взорвать, то Россия окажется отрезанной от Кавказа.

– На Кавказ из России можно попасть еще через Сталинград – Тихорецкую и через Астрахань – Гудермес, – возразил Митчел. – Однако значение Придонска как ворот Кавказа нельзя недооценивать… Странно, что я не могу выявить среди окружающей нас публики сотрудников службы наружного наблюдения.

Последнее было сущей правдой. Прямо перед их столом двое молодых азиатов с хулиганскими рожами давили бутылку водки, которую принесли с собой. Они не стали дожидаться, пока им дадут поесть, и потому быстро косели. Сзади мирно потягивали пивко почтенные ветераны войны с орденскими планками на пиджаках. У одного из них не хватало руки, у другого – ноги. Слева было окно, справа высилась толстенная колонна.

– Они решили бросить нас на произвол судьбы, – предположил Юхансен.

– Такого не бывает. А вот и наш плов!

Митчел ощупал обеими руками пресловутую палку и хотел уже приняться за еду, как вдруг один из азиатов с руганью выплеснул содержимое своего стакана в лицо собутыльника. Тот не остался в долгу. Хулиганы в мгновение ока опрокинули стол и вцепились друг в друга. Завязалась драка, сопровождаемая криком и визгом.

Юхансен брезгливо поморщился.

– Где же их полиция?

– Не полиция, а милиция, – поправил его Митчел. – Но посмотри: тут не простая потасовка, тут единоборство. Они применяют неизвестные мне приемы!

Эти приемы в течение многих десятилетий отрабатывались в беспощадных лагерных побоищах и заботливо передавались одним поколением зеков другому, всякий раз в улучшенном виде.

– Нет, ты только посмотри, что они вытворяют! – восхитился Митчел. – Жаль, что со мной нет кинокамеры.

В этот момент единоборцы закатились за опрокинутый стол, и Митчел на мгновенье приподнялся, чтобы лучше видеть их. Когда прославленный разведчик снова сел на свой стул, папки под ним уже не было. Он круто обернулся. Соседи сзади вели тихий душевный разговор. Лица их были безмятежны. Митчел с ног до головы покрылся холодным потом: в палку он успел насовать около десятка харьковских и придонских блокнотов с записями.

– Что с тобой? – удивленно спросил Юхансен.

– Папку сперли.

– Не может такого быть! Как ее могли спереть? К тебе сзади никто не подходил!

– Все может быть на свете, друг Гораций, – печально сказал Митчел. – Мы немедленно вылетаем в Москву.

Милиция уже волокла к выходу драчунов…

Когда все вещи были упакованы, в люксе зазвонил телефон.

– Добрый вечер, господин Митчел! – сказал в трубке голос Буханцева. – Это вас придонская контрразведка беспокоит. Палку мы можем вернуть. Нам чужого не надо. А за блокноты спасибо…

Митчел выругался по-английски и швырнул трубку на стол. Его ждали выдворение из страны и конец карьеры разведчика. Однако через минуту он взял себя в руки и начал спокойно один за другим защелкивать замки чемоданов.

Ошибка волчары

Дядя мой Константин Григорьевич почти всю свою трудовую жизнь ходил в больших начальниках. Строил какую-то железную дорогу на Дальнем Востоке, был председателем облисполкома (а по-нынешнему – губернатором) в большом сибирском регионе, руководил главком в столице. Под старость купил дом в курортном городке Нарзанске на Северном Кавказе и уже совсем было собрался принять обличье тихого неприметного пенсионера, но тут партия швырнула его на новый ответственный участок – он стал председателем горисполкома, то бишь мэром Нарзанска, и проработал на этом посту почти пятнадцать лет. Умер Константин Григорьевич совсем недавно, прожив без малого девяносто годов.

Я люблю Нарзанск не только потому, что жил там в детстве, и не только за то, что над ним витает дух Лермонтова, но и за то, что он хранит память о дядюшке Константине Григорьевиче, добром мудром веселом старике, знавшем Нарзанск, как знают собственный двор, и всегда готовом рассказать массу былей и небылиц о своем городишке и его обитателях.

Мне нравилось гулять с дядей по Нарзанску. Константин Григорьевич болтал без умолку, а я слушал и запоминал.

– Вот здесь, – рассказывал дядя, тыча палочкой в сторону ажурного мостика, переброшенного через горный ручей, – Лермонтов повстречал графиню Ростопчину. Она была холодна с ним в тот день… В этом доме Чехов писал «Даму с собачкой». Занятно, а? Жил у нас, а писал о Ялте… Тут пел Шаляпин… Тут останавливался Рахманинов… С того балкона читал стихи Маяковский… В том санатории, что на горке, Станиславский сочинял книгу о своей системе… А вот на этих лужайках и тропинках Коротышка обхаживал Андропова…

«Коротышкой» дядя называл своего бывшего секретаря обкома КПСС, неказистого болтливого мужичка с лицом деревенского придурка, развалившего хозяйство области, мужичка, который, благодаря выдающимся холуйским способностям, вознесся на невиданные высоты, оказавшись вроде бы ни с того ни с сего у кормила величайшей из империй…

Я и без дяди знал, что Андропов сильно болел и часто ездил на лечение в Нарзанск. Коротышка бессовестно использовал болезнь могущественного члена Политбюро и шефа КГБ в корыстных целях. Он, как комар, вился вокруг Андропова, выстилался перед ним сухим листом, рассыпался мелким бесом. Это было отвратительное зрелище. В дядиных альбомах я видел снимки, которые запечатлели Коротышку, изгибавшегося в наираболепнейших позах перед сильным мира сего, и Андропова, с любопытством взиравшего на пигмея с высоты своего внушительного роста.

Пигмеи любят власть и, как правило, достигают ее, говаривал дядюшка. Коротышка достиг. Этот фигляр и пустомеля был неплохим актером. Он умел казаться работящим, энергичным, напористым. В конце концов, Андропов составил ему протекцию для перевода в Москву. Дальнейшее было делом техники, ибо старые, впадающие в маразм байбаки из Политбюро быстро один за другим выходили в тираж. Власть должна была автоматом достаться самому молодому и здоровому.

Однажды дядя – это было уже в начале девяностых годов – предложил мне экскурсию по нарзанскому кладбищу. Показал, между прочим, место, где будет лежать он со своей старухой, а остановился у весьма любопытного захоронения. Мне сразу стало ясно, что это и есть главная цель экскурсии. На территории в добрых полторы сотки был по всем признакам недавно выстроен то ли мавзолей, то ли мемориал. Мы прошли под арку высокой ограды, сложенной из каменных блоков, и увидели над массивным серым гранитным надгробием обелиск из черного мрамора, на котором была выбита какая-то пространная надпись на армянском языке, а чуть пониже золотом сверкала крупная кириллица: «Манукян Сурен Гургенович (1918–1992)». Еще ниже снова кириллица: «Он любил жизнь и умел жить». Хозяин могилы, изваянный из белого мрамора, расположился перед обелиском. Он сидел в кресле в позе, весьма непринужденной. На нем были свитер и джинсы. Каменное лицо добродушно улыбалось. Я тоже улыбнулся, увидев на ногах скульптуры домашние шлепанцы. У подножья памятника вился под легким ветерком Вечный огонь. За обелиском умиротворяюще шелестел и булькал многочисленными струями и струйками невысокий, но очень красивый фонтан. К ограде с внутренней стороны примыкали одна против другой две беседки, где можно было посидеть, отдохнуть, поразмышлять о космосе и помянуть усопшего тем более, что початые и непочатые бутылки с коньяком стоили тут в изобилии. Я забыл сказать о том, что могила Манукяна была буквально завалена свежими цветами. Родственники и близкие его не забывали.

Константин Григорьевич присел на скамейку в одной из беседок, а я последовал его примеру.

– Помянем, – предложил дядюшка, доставая из карманов пиджака складные пластмассовые стаканчики, какие курортники употребляют для питья минеральных вод.

– Помянем, – согласился я, не зная, кого мы намереваемся поминать, и плеснул в стаканчики коньяку из первой подвернувшейся под руку бутылки, себе побольше, дяде поменьше.

Мы выпили, не чокаясь.

– Почему ты не спрашиваешь, чей прах покоится под этими плитами? – поинтересовался дядюшка.

– Жду, когда вы сами расскажете.

– И правильно делаешь. Самое главное – не спугнуть источника информации. Терпение и еще раз терпение… Ты, наверное, удивишься, когда узнаешь, что под этими плитами покоится мой бывший заведующий курортторгом.

– Чему же тут удивляться. Ворюга, видать, был знатный.

– Поначалу я и сам думал так. Особенно после того, как он построил охотничий домик в Приэльбрусье. Места там благословенные! Дичи в лесах прорва, а в зоне альпийских лугов белые грибы по полкило, и каждый без единого червячка. Я, когда увидел этот домик, то, как говорится, аж заколдобился: не домик то был, а роскошная трехэтажная вилла с бассейном, сауной, баром и вообще чёрт-те с чем! Эх, Сурен Гургенович, сказал я ему тогда, ты уж на меня не обижайся, но нашлю я на тебя финансовую комиссию, и пощады в случае чего не жди! А он рассмеялся, обнял меня за плечи ласково так и ответил: «Это очень правильно, друг ты мой и начальник Константин Григорьевич! Я сам хотел просить насчет комиссии, чтоб лишних разговоров не было. И запомни одну простую вещь: серьезные люди не трахают соседок и не воруют там, где работают. А домик этот соорудили методом ударной коммунистической стройки мои родственники. Ты же знаешь, сколько их у меня?» Тут он был прав. Ты открой телефонную книгу нашего города. В ней его фамилия три страницы занимает… Комиссия ничего предосудительного не выявила. А на приеме по случаю 175-летия Нарзанска он подкатился к Первому, к Коротышке то есть, и пригласил его к себе на дачу поохотиться. Тот согласился. После этого они неразлучными друзьями стали. Дружба их меня удивляла – слишком несоизмеримы были величины. А с другой стороны… Это теперь Коротышка пьет на приемах одни соки. В молодости же он жрал водку в три горла. Бывший тракторист все-таки. Я сам не единожды вынимал его из «Чайки» пьяного в сиську. И до баб он был сильно охочий. Впрочем, насчет баб – в другой главе…

Дядюшка поднял голову и долго глядел на белые облака, плывущие над нашими головами, потом предложил помянуть усопшего еще раз. Мы помянули. Константин Григорьевич сходил к фонтану, ополоснул стаканчики, разложил их по карманам и строго посмотрел прямо мне в глаза.

– Значит так, Алешка, дай честное слово чекиста: ты никому до самой моей смерти не расскажешь того, что сейчас от меня услышишь.

Я не опустил глаз долу и очень серьезно ответил:

– Даю слово.

– Ну, тогда слушай… Так вот: Манукян не только заведовал нашим курортторгом, но и верховодил во всей громадной и могущественной северокавказской мафии, ворочая миллионами, а кличка его в мафиозных структурах была Волчара. Об этом я узнал после ухода на пенсию, когда он уже возглавлял один из крупнейших российских банков. Почему Волчара? Знаешь, у него два зуба в верхнем ряду немного выдавались вперед. Это делало его улыбку похожей на оскал. И взгляд у него был бешеный, с искрой. Вот тебе и волк в натуральном виде. Свирепость и хищность он умело прятал до поры под личиной скромного советского служащего. Представляешь, чего это ему стоило?

– Зачем вы рассказываете мне все эти банальности, дядя? – спросил я. – Ну, стал мафиози банкиром, ну дружил он с партийной номенклатурой. Кого этим сегодня удивишь?

– Ты, Леша, подожди, подожди. Мой рассказ только начинается, и самое интересное впереди… В тот день, когда Коротышка поехал на охоту в Приэльбрусье, Волчара подсунул ему Гюльнару.

– Ого! Когда на сцене появляется женщина, интрига, как правило, становится захватывающей, а иногда даже переходит в плоскость детектива.

– Так оно и случилось… Ах, какая это была женщина! Что личико, что голосок, что стан, что походка – все на уровне мировых стандартов. Я ее только один раз видел, но это было, как удар тока, как вспышка молнии. Болтали, будто она то ли кабардинская, то ли нагайская княжна. Она хозяйничала в охотничьем домике Волчары. Теперь-то я понимаю, что Гюльнара была хозяйкой всей их воровской малины. Коротышка сразу положил на нее глаз. По-другому и быть не могло. Конечно, после охоты они выпили как следует, потом Волчара на какое-то время оставил гостя вдвоем с Гюльнарой. Когда вернулся, то Коротышка уже ползал по ковру и целовал коленки Шахразады.

– Это ее кличка?

– Так я ее прозвал.

Волчара прогнал Гюльнару, велел Коротышке подняться с пола и спросил в упор:

– Хочешь ее?

– Очень хочу, – был ответ.

– Тогда скажи областному прокурору, чтобы он закрыл дело на… – Тут Волчара назвал имя одного из своих подельников.

– Скажу, – сразу же согласился Коротышка…

Так наш партийный босс влился в ряды мафии. И кликуху ему криминальные авторитеты придумали подходящую – Хомяк. Работал он на них в общем-то за бесплатно. С него было довольно хорошего угощения, охоты и Гюльнары. Брала его жена. Потом они и ее приручили. Брала камушками и золотишком. А он, человек абсолютно бесхребетный, пребывал у нее под каблуком. Получилось так, что мафия руководила им через супругу. Умнющая и хитрющая была баба. Волчара решил, что лучше иметь дело с ней, чем с дураком Коротышкой. Иногда она, правда, взбрыкивала из ревности к Гюльнаре. Однажды в присутствии членов бюро обкома отхлестала его грязным веником по роже… Когда Коротышку перевели в Москву, северокавказская мафия утратила к нему интерес. У московский мафии своя сфера влияния, и посторонним туда лучше не соваться. Вот поэтому, когда Коротышка уехал от нас, в башке Волчары родилась, казалось бы, совершенно безумная, но на деле вполне осуществимая идея – продать Коротышку какой-либо из спецслужб Запада, что и было сделано. В одну из туристических групп, направлявшихся в Англию, включили доверенного человечка Волчары, владевшего английским языком. В Лондоне ему удалось связаться с британской разведкой. Как бишь ее зовут?

– СИС или МИ-6.

– Вот-вот. Через пару месяцев к нам тоже под видом туриста прибыл связник из Лондона. Все в том же охотничьем домике состоялась его встреча с Волчарой. Связнику были предъявлены магнитофонные записи всех разговоров Коротышки, какие он вел на вилле, видеозаписи его любовных игр с Гюльнарой и кое-какие документы. Волчара попросил за все за это миллион баксов, и ему был выписан чек на такую сумму. Потом Коротышку пригласили в Лондон. Он уже знал о сделке, поэтому сразу потребовал, чтобы все его беседы с англичанами переводил переводчик британской стороны.

Все, что рассказывал дядюшка, было похоже на бред сивой кобылы, но проскальзывали в его болтовне и неопровержимые факты: в начале восьмидесятых Коротышка действительно ездил в Лондон и там он действительно отказался от услуг своего переводчика. По крайней мере, во время одной очень ответственной встречи тет-а-тет.

– Дядя, откуда вам известны такие вещи?

– От Волчары. Он сам мне все рассказал. Это было в декабре позапрошлого года, вскоре после подписания беловежских соглашений. Он завалился ко мне домой в два часа ночи. Помню, буря была страшная с проливным дождем. На нем сухой нитки не осталось. Я дал ему во что переодеться и напоил чаем с коньяком. Он очень плохо выглядел: похудел сильно, осунулся. Его жрал рак, и жить ему оставалось совсем немного. Он был в ту ночь жалок. Я впервые видел его плачущим. «Пусть меня судит Бог, – говорил он, – но я не хотел развала империи. Думал, Хомяк станет производить меньше оружия, войну в Афгане закроет, ну там америкашкам кусок шельфа подарит, а япошкам продаст какую-нибудь скалу в Тихом океане. Что нам от этого? Он же, падла, конец света устроил. Теперь мой народ остался за хребтом один на один со всем мусульманским миром. Будь я проклят! Нет прощения ни мне, ни всему моему роду! Доигрался ты, Волчара! А ведь хвастал, что играешь без проигрышей, потому что не способен допустить ошибку».

– Зря он убивался, – встрял я в дядин монолог. – Одному человеку, да еще такому ничтожеству, как Коротышка, не под силу разрушить супердержаву. Тут орудовала огромная свора, хищная, жадная, беспощадная. Цель – власть, разграбление государства, личное обогащение. Эти ребята из высшей номенклатуры давно снюхались с криминалом и со спецслужбами Запада. В девяностом и девяносто первом годах они ходили в американское посольство, как к себе домой, а наша наружка ежедневно засекала их встречи с иностранными дипломатами-разведчиками. Их опорой в столице были диссиденты с одесскими фамилиями, а на окраинах – представители национальных элит, получившие образование в Москве у тех же диссидентов. В деньгах недостатка эта сволочь не испытывала. Американцы сегодня открыто признают, что разрушение Советского Союза обошлось им в сто шестьдесят миллиардов долларов: телеканалы, газеты, финансирование политических партий и групп, а также мятежей в национальных образованиях. Коротышка сыграл всего лишь роль катализатора. Когда он всем надоел, его смахнули с политической арены, как смахивают со стола дохлую муху. А прозвище Хомяк удачное для этого типа. Хомяк сексуален и прожорлив. Он с удовольствием поедает собственных детей, если хомячиха не углядит за ним. Набив брюхо, набивает защечные мешки и очень часто испражняется. Много спит.

– Я удивляюсь, – перебил меня дядя, – как этот человек может после всего, что сотворил, спокойно ходить по земле, дышать воздухом и наслаждаться жизнью.

– Какой же он человек! Он Хомяк. Правильную кликуху придумала ему мафия. Хотя, с другой стороны, Хомяк не совсем подходящий псевдоним для Нобелевского лауреата. Однако тот же Нобель сказал как-то, что демократия – это диктатура подонков, а Коротышка – отец российской демократии. Вот теперь сами и делайте вывод, кто он есть такой.

– Ты уж о том, что от меня услышал, пока я жив, никому, молчок.

– Как вам не стыдно, дядя! Я же вам слово дал…

С той поры прошло десять лет. Давно оставил этот мир дядюшка Константин Григорьевич, да и мне пора собираться, законы природы неумолимы. Престарелый Коротышка все еще порхает по свету, рассказывая профессуре и студентам прославленных университетов мира о своем уникальном опыте развала великой державы, суверенные ошметки которой до сих пор трепыхаются в дерьме, голоде, холоде, стагнации и прострации. Глупая мировая общественность ему рукоплещет, не ведая того, что жизнь в однополюсном мире чревата великими бедами. Коротышка – мультимиллионер. Его внучки шлендают по Парижу в юбчонках от Диора по тысяче долларов за штуку. Многочисленные сыновья Волчары стали банкирами, министрами, депутатами. Дочь Гюльнары вышла замуж за арабского шейха и уехала с матерью на Ближний Восток. Я живу в Москве и сочиняю мемуары, которые при моей жизни никто не издаст, потому что в них голая и потому нелицеприятная для власть имущих правда, одна только правда, но ведь именно на ней, на правде, должен стоять человеческий род.

Моника

В 1974 году несколько молодых сотрудников контрразведки ГДР организовали у себя в управлении кружок по изучению русского языка и обратились ко мне с просьбой вести его. Они решили, что у меня это должно получиться, поскольку по гражданской специальности я преподаватель-филолог. Их интерес к русскому языку был обусловлен двумя причинами. Во-первых, по роду службы им приходилось часто общаться с нашими военными контрразведчиками, по-простому – особистами. Во-вторых, многие из них проводили свои отпуска в нашей стране и хотели обходиться у нас без переводчиков.

Мне, откровенно говоря, не хотелось влезать в это дело: нелегко было выкроить время для таких занятий.

– Русский язык один из труднейших в мире, – сказал я немцам. – Лишь немногие русские могут похвастаться тем, что они прилично овладели собственным языком. В кружке вы ничему не научитесь. Тут нужны долгие годы систематического труда.

– Нам много но надо: уметь вести простейшие диалоги с русскими людьми. Этому можно научиться в кружке, – настаивали немцы.

В конце концов, они меня уговорили. Было решено собираться дважды в неделю после работы у них в управлении.

На первое занятие пришли семнадцать человек: шестнадцать парней и одна девушка. Парни все подобрались крепкие, энергичные и немного грубоватые. Девушка же была хрупкая, изящная и тихая.

Ребят сейчас уже никого не помню по имени, а девушку звали Моника. Я, когда увидел ее, сразу подумал: «И какой болван затолкал тебя в спецслужбу? Скорее всего, это Союз свободной немецкой молодежи постарался. Тебе фарфоровые вазочки расписывать, а не шпионов ловить».

Кстати, о шпионах. Их в те годы водилось на Востоке Германии великое множество. Каждая уважающая себя разведка стран НАТО старалась иметь в ГДР по возможности больше агентуры, основная масса которой была задействована против наших войск. Так что на отсутствие работы мои ученики жаловаться не могли. Иногда кто-нибудь из них являлся на занятия прямо с операции и, повесив на спинку стула пиджак, укладывал на стол рядом с тетрадью и учебником сбрую подмышечной кобуры с пистолетом. Как-то раз и Моника пришла с оружием. Мне она в тот вечер не понравилась. Оружие в ее руках смотрелось, как смотрелась бы бутылка шнапса в руках герцогини.

Я был требовательным преподавателем. Через три месяца десять шпионоловов сникли перед великим и могучим. В кружке осталось семь человек. Среди них была и Моника. Надо сказать, что у этой девушки обнаружились прекрасные лингвистические способности. Училась она легко и радостно… Чувствовалось, что наш кружок – светлое пятнышко в ее невеселой жизни, до краев заполненной тяжелой, безотрадной работой. Она быстро обошла своих коллег и стала моей любимой ученицей.

Кружок просуществовал год. По завершении учебы шпионоловы устроили нечто вроде выпускного вечера. Они пригласили меня в ресторан, пообещав, что будут говорить только по-русски. Однако после третьей рюмки пришлось перейти на немецкий. С одной лишь Моникой я говорил по-русски весь вечер. Она очень мило коверкала мой родной язык, но в общем у нее почти все получалось…

Лет этак через двенадцать после описываемых событий я был командирован на несколько суток в тот самый немецкий город, где служил в семидесятые годы. Остановился у знакомого немца, с которым нас в свое время связывали дела, весьма серьезные и деликатные. Мой хозяин принял меня очень радушно, посулив лично приготовить мне суп из бычьих хвостов, айсбайн, завтрак крестьянина и еще какую-то национальную чертовщину.

– А кроме того, – сказал он, приняв таинственный вид, – у меня есть для тебя потрясающий сюрприз. Пока не спрашивай. Увидишь сам.

Вечером, после ужина, я напомнил ему о сюрпризе.

– Сюрприз живет в квартире напротив, – сказал хозяин. – Подожди минутку!

Он исчез и через некоторое время вернулся, пропуская вперед миловидную женщину лет тридцати-тридцати двух. Я встал, ожидая, когда он представит нас друг другу. Женщина улыбнулась.

– Нас не надо знакомить, – сказала она по-русски. Мы давно знакомы. Я – Моника, ваша ученица. Здравствуйте, дорогой мой учитель!

Хозяин оставил нас вдвоем, удалившись в соседнюю комнату, а мы пили кофе и говорили, говорили. Говорила, собственно, она. Я же больше слушал. Моника рассказала, что уволилась из контрразведки в год окончания занятий в нашем кружке. Со скандальчиком, конечно. Поступила в университет на славянское отделение. Аспирантуру оканчивала уже в Москве. Теперь преподает русский в родной альма-матер. Замужем. Растит сына и дочь. Счастлива.

Бог мой! Она преподавала русский язык в одном из старейших и знаменитейших университетов Европы! Там в разное время учились Гамлет, Мартин Лютер и я. Правда, я – всего полтора года и то вольнослушателем.

Я воспринимал ее русскую речь, как музыку, улавливая в ней знакомые московские интонации и жаргонные словечки. Мне подумалось тогда, что Моника, возможно, – самое доброе из всех дел, совершенных мной в этой стране.

Эрих Мильке

(штрихи к портрету)

Весть о смерти Эриха Мильке вызвала в моем сознании массу ассоциаций – трагических, комических и не имеющих окраски. Первой из них почему-то стал кабачок Рольфа Зайделя в древнем ганзейском городе Галле на востоке Германии. Лет тридцать пять тому назад я частенько наведывался в это заведение после работы, чтобы отведать горячих жареных колбасок-кнакеров, попить пивка, почитать готические надписи на стенах и полюбоваться женой хозяина красавицей Брингфридой, орудовавшей у стойки. Да и с Рольфом мы были на короткой ноге. Однажды я встретил Брингфриду в продуктовой лавке. Она была в слезах.

– Почему ты плачешь? – спросил я.

– Рольфа арестовали.

– За что?!

– Он негативно отозвался о товарище Вальтере Ульбрихте. Вечером этого же дня замели и Брингфриду, имевшую наглость публично заявить о своем несогласии с действиями «штази». Об этом мне не без злорадства сообщил немец, чья квартира находилась прямо над кабачком Зайделей.

– Эрих знает, что делает, – сказал он.

Речь шла вовсе не о Хонеккере, который был тогда не у дел, а о всесильном министре госбезопасности ГДР генерал-полковнике, а впоследствии генерале армии Эрихе Мильке. Я подумал, что, очевидно, сосед Зайделей и есть тот самый стукач, который заложил их. Агентурная сеть МГБ, ориентированная на выявление внутренних врагов, была невероятно густой. Борьба с инакомыслием в ГДР велась суровая. Читатель будет смеяться, когда узнает, что мои немецкие друзья просили меня привезти из Москвы романа Ремарка и Бёлля на немецком языке.

О министре МГБ в ГДР рассказывали такой анекдот. Пошли как-то Мильке с Андроповым на охоту. По зайчишкам. Ходили, ходили, ни одного зайца не убили, а подстрелили только хомяка. Сидят после охоты в избушке лесника, пригорюнившись, бутылку давят, молчат. Вдруг вбегает адъютант Мильке и кричит с порога: «Приятная новость, шеф! Мы только что допросили хомяка, так хомяк признался-таки, что он заяц».

Через неделю Рольфа и Брингфриду выпустили из следственного изолятора, который местное население окрестило «Красным быком». Это мрачное кирпичное здание, окруженное высоченными стенами с вышками на углах, действительно походило на старого быка в загоне. Охрана своими руками оборудовала в тюрьме пивную с баром для себя. Комнату обставили грубой тюремной мебелью, окна забрали в решетки, а на каждый стол бросили по паре наручников. Не знаю, бывал ли в этой пивной сам Мильке, но слышал, что его заместителю такая экзотика очень понравилась.

Побывав в гостях у «быка», Рольф повесил над стойкой своего кабачка большой цветной портрет Ульбрихта, а каждого, кто непочтительно отзывался о лидере социалистической Германии, без лишних слов вышвыривал на улицу. То, что сделали с ним и его женой, оказалось просто одной из форм профилактики.

Однако отпускали далеко не всех. Политические тюрьмы и исправительно-трудовые лагеря первого немецкого государства рабочих и крестьян никогда не пустовали. При Ульбрихте сажали часто, при Хонеккере реже, но во всех подобных случаях за этим угадывалась фигура Мильке. А еще была самая непроходимая в мире и опасная для жизни граница между двумя Германиями, к оборудованию которой Мильке крепко приложил руку. Собственно, эта граница и служила основным поводом для большинства негативных высказываний в адрес режима, ибо жизненный уровень и социальные гарантии в ГДР соответствовали хорошим нормам. Там в очередях за колбасой и на каморку в коммуналке никто не стоял, студенческая стипендия была самой высокой в мире, а рождаемость – самой высокой в Европе.

Я проработал в Представительстве КГБ в Берлине около шестнадцати лет, и меня часто спрашивают, был ли я знаком с главным «штази». Я-то с ним был знаком, да он со мною – нет. Он повесил на мою грудь много государственных и прочих наград ГДР, но всякий раз, исполнив этот ритуал, тут же обо мне забывал, ибо я обитал не на его уровне. Правда, однажды Мильке здорово меня напугал, и об этом стоит рассказать.

В один из июньских дней 1970 года меня пригласили в посольство ГДР в Москве, чтобы вручить медаль, которой я был награжден по окончании первой загранкомандировки. Я оробел, поскольку до этого никогда не бывал в иностранных посольствах.

– Не боись, – сказал кадровик. – Там будет полно наших. Только не пей много.

– Пить вообще не буду! – заверил я его.

Посольство ГДР располагалось в изящном старинном особняке на улице Станиславского. Там действительно собралось много наших, в том числе восемь генералов. Приехали Мильке и Маркус Вольф. Медаль мне вручил сам Мильке, а милая девушка из посольства тут же прикрепила ее к моему пиджаку. Вольф вручил награжденным юбилейные знаки «XX лет МГБ ГДР».

После вручения наград начался банкет. Говорили много и пили немало. Мильке, похожий на крепкого немецкого крестьянина, выпил пару больших глиняных кружек пива и положил сверху кое-что покрепче. Он в свои шестьдесят три года был совершенно здоров и никакими диетами себя не стеснял. Из его тоста мае запомнилась только первая фраза: «Я стою на этой земле так уверенно только потому, что за моей спиной стоят двести пятьдесят миллионов советских людей…» Я спрятался от генералов за колоннами с чашечкой кофе в руке. Вдруг передо мной возник сильно поддатый Мильке.

– По-моему, ты уже набрался, – брякнул он ни с того ни с сего.

Я оторопел. Скажи министр кому-либо из наших генералов, что я пьян, и мне крышка.

– Товарищ министр, я не пил ни капли!

– Будет тебе врать. Ты пьян. Хочешь, я отвезу тебя домой на «Чайке»? Ты никогда не катался по Москве на «Чайке»?

Я тогда еще не знал, что Мильке в состоянии подпития любит хохмить и разыгрывать своих сотрудников. Решив, что надо немедленно сматываться, я попытался тепло проститься с министром. Он огорчился по поводу того, что напугал меня и что его розыгрыш не нашел поддержки. Похлопав меня по спине, он вытащил из кармана сувенир – памятную медаль, на одной стороне которой был изображен наш солдат, что стоит в Трептов-парке с девочкой на руках, а на другой – новый памятник Ленину на Ленинплатц в Берлине. Медаль эта хранится у меня до сих пор. В последний раз Мильке вручил мне правительственную награду ГДР через семнадцать лет, в 1987 году. К тому времени мы оба изменились. Я стал пожилым и солидным, а он превратился в усохшего забавного старичка с коричневыми пигментными пятнами на лице, которого уже никто не боялся.

– Поздравляю тебя с высокой наградой, – сказал министр, слабенько пожимая мою руку.

– Служу делу пролетарского интернационализма! – заучено ответил я, жмурясь от вспышки блица.

Фотограф запечатлел нас на фоне алых знамен, украсивших клуб МГБ в Берлине по случаю 38-й годовщины ГДР. Республике оставалось жить два года.

Эрих Мильке прожил без малого век. Это была эпоха становления и крушения могущественных тоталитарных режимов, и только они могли породить таких личностей, как Мильке. Это был век жестокий и пламенный, век-убийца и век-художник. Было бы проще всего вывалять покойного старика Эриха в грязи и поставить на этом точку. Но давайте вспомним о том, что будущий министр еще накануне прихода Гитлера к власти встал в ряды борцов Сопротивления, что он одним из первых поднял оружие против фашизма, защищая республиканскую Испанию, что он молодым парнем был брошен в тюрьму Моабит, где впоследствии гестаповцы отрубили головы Юлиусу Фучику и Мусе Джалилю. Кстати, в этой самой тюрьме прошли и последние годы уже бывшего министра. Таковы гримасы истории.

Мильке – это блестящие операции гэдээровской разведки, которые стали классикой и войдут во все учебники. Это миллионы листов безвозмездно переданной нашей стране научно-технической информации, которая была похищена у тогдашнего противника. Мильке – это сотни разоблаченных натовских шпионов, кишевших вокруг советских военных объектов в ГДР.

Болтают, будто Мильке был осведомителем еще бериевских НКВД-НКГБ. Может быть. В таком случае он стал идеальным агентом влияния, в котором долг и ответственность сочетались с преданностью нашей стране и любовью к ней. Он любил но только русскую водку и русские пельмени. Он любил Россию, которая в годы войны стала ему второй родиной, и с гордостью носил на груди звезду Героя Советского Союза.

С генералами КГБ, не владевшими немецким, Мильке общался через переводчика, но однажды огорошил всех нас, прочитав нам часовой доклад об оперативной обстановке в ГДР на хорошем русском языке. Закончив, победно оглядел восхищенных слушателей. Знай, мол, наших! Тогда ему было восемьдесят лет.

Любимым детищем Мильке стало Mfs, министерство госбезопасности – Ministerium fur Staatssicherheit, отсюда «штази». У меня было много друзей в разведке и контрразведке ГДР. Я с ними работал, дружил семьями, ездил на охоту, рыбалку, выпивал, в конце концов. Это были отличные ребята, которые честно делали свое дело, и никто не заставит меня говорить о них плохо. Что же касается политического сыска, то к этому направлению деятельности любой охранки я относился и отношусь с брезгливостью, считаю его бесполезным и даже вредным. Бесполезным потому, что ни одному политическому сыску еще не удалось спасти от краха гниющий режим. Вредным потому, что любой политический сыск постоянно лжет, вводя лидеров той или иной страны в заблуждение об истинам положении вещей в государстве и тем самым побуждая их принимать неверные, а порой роковые решения. Политический сыск развращает нацию стукачеством и тормозит общественный прогресс, поскольку борется с прошлым против будущего.

Личности, подобные Мильке, нам, россиянам, следует рассматривать не только в историческом аспекте, но и с точки зрения государственной целесообразности, государственной выгоды, как это делают, скажем, американцы. Император Александр III говаривал, что у России нет друзей. Мильке был исключением из этого правила. И дай Бог, чтобы у России когда-либо появились за ее рубежами такие верные и надежные друзья, каким был у Советского Союза Эрих Мильке.

Фото с вклейки

Студент 5-ого курса романо-германского факультета Ростовского университета. 1955 год.

Молодой лейтенант КГБ. Грозный, 1963 год.

Первая командировка в ГДР.  Экскурсия в горы Гарц вместе с военным советником Большаковым. Особая приграничная зона с ФРГ. Январь 1969 года.

На совместном отдыхе с сотрудниками МГБ. Округ Галле.

Третья командировка. В рабочем кабинете. Берлин, 1984 год.

Глава МГБ ГДР генерал-полковник Эрих Мильке вручает серебрянную медаль подполковнику Шпаковсому. Главное управление разведки Штази. Берлин. Рушештрассе. 1987 год

Примечания

1

Если ты не хочешь быть братом,

тебе проломят череп.

2

Самый большой негодяй во всей стране —

это Вальтер Ульбрихт со своей бандой.

3

У нашего шефа холодный зад. Через пару дней мы пропьем его шкуру. (Идиома. Означает: наш начальник умер, через пару дней мы будем справлять поминки по нем).

4

Мое предприятие закрыто навсегда.

5

БФФ – контрразведка ФРГ

6

Отдел «ББ» – отдел по борьбе с бандитизмом

7

ШРМ – школа рабочей молодежи

8

Алекс – площадь Александерплатц

9

Примите мои соболезнования

10

Небольшое воинское формирование, созданное немцами, преимущественно из горцев Северного Кавказа

11

ОВиР – Отдел виз и регистрации МВД

12

Дефензива (польск.) – контрразведка.

13

Я этого не умею

14

Заказано.

15

Пожалуйста, «Воздух Берлина», маэстро!

16

Первый Главк КГБ (ПГУ) – основная разведслужба СССР.

17

Второй Главк КГБ – советская контрразведка.

18

СIC – британская разведка

19

Перевод А. Гелескула.

20

Перевод Н. Стрижевской.

21

Сюртэ – французская контрразведка.

22

Старый Фриц – Фридрих Великий.

23

Кафе.

24

Прохладой сумерки веют,

И Рейна тих простор.

В вечерних лучах алеют

Вершины дальних гор. (перевод А. Блока).

25

БФФ – контрразведка ФРГ.

26

На помощь! (нем.)

27

Ленд-лизовский – поставленный из Америки в годы войны.

Content

Алексей Ростовцев
Резидентура. Я служил вместе с Путиным

Книга первая Резидентура

Начальники

Коллеги и я сам

Осколок зеркала (история первая)

Фестивальная ракета (история вторая)

Немецкие друзья

Книга вторая Последняя анкета

Книга третья Шпионские истории

Начало

Грезы любви

Обязательство

Ночевала тучка золотая…

Бокал шампанского

Экстракт верблюжьей колючки

Запрос

Фестивальная ракета

Письмо

Русская рулетка

Память

Воронья посадка

Боевик

Впускать только рыжих

Людоед

Папаха

Предатель

Вербовка на идейной основе

Хромой в два часа пополудни

Родине не мстят

Осколок зеркала

Перочинный нож

Была у дурака жемчужина

Стукачи

Землепроходец

Враги народа

Сети шпионажа

Ящик для писем от покойника

Как Вася разведчиком стал

Костер

Сестра Анюта

Отечества ради

Ошибка волчары

Моника

Эрих Мильке (штрихи к портрету)

Фото с вклейки

Примечания