Дорогой длинною

Пролог

Вечер 6 июля 1878 года был тёплым и тихим. Красное солнце опускалось за Серпуховскую заставу, и последние лучи гасли один за другим на далёких куполах Данилова монастыря. Шумные толпы людей и скота, заполнявшие Серпуховку днём, сильно поредели: в Москву тянулся лишь припозднившийся соляной обоз и цепочка богомольцев, а из Москвы катилась, подпрыгивая на ухабах, одинокая пролётка. Она миновала разбитые телеги с солью, оборванную и загорелую толпу "божьих людей" и остановилась посреди пустой дороги. Извозчик обернулся к седоку:

– Глянь, Трофимыч, вон они - ваши. Приехали, вылазь.

В полуверсте от дороги, над скошенным полем, поднимались дымки костров, виднелись полотна шатров. Оттуда доносились голоса, ржание, лай собак.

– Нашли где встать, голоштанники, - кивнул извозчик на полосатый придорожный столб. - Им тут и горка, и речка - ночуй не хочу. А завтра всем шалманом на Конную заявятся. Не ходил бы, Трофимыч… Загуляешь - ищи тебя потом, мучайся. Поехали лучше до дому, а?

"Трофимыч", которому на вид было не больше тридцати, отмахнулся и легко, по-мальчишески выпрыгнул из пролётки. Он был невысок, широк в плечах, одет в новую чёрную пару, из-под которой виднелась голубая шёлковая рубашка и тянущаяся по животу золотая цепочка часов. Котелок был лихо сбит на затылок, из-под него буйно лохматились густые чёрные волосы.

Не сводя глаз с табора, пассажир протянул извозчику два гривенника.

– Держи. Завтра за мной приедешь. К нашим заскочи, скажи - в табор уехал.

И того… нашим-то скажи, а Яков Васильичу - молчи. Понял?

– Чего не понять… - буркнул извозчик. - Не впервой. Ох, прости господи, вот гулящая душа… Смотри там себе!..

– Не беспокойся, - донеслось уже с середины поля. Извозчик некоторое время не трогался с места, провожая глазами чёрный котелок, затем, кряхтя и поглядывая на темнеющее небо, принялся разворачивать лошадей.

На пути пассажиру пролётки попалась девушка лет двадцати в красном, прорванном на локтях платье. Она ползала на коленях по скошенному жнивью, собирая в подол рассыпавшуюся картошку. Её небрежно заплетённые волосы падали вниз, и было видно, как под тканью платья по-птичьи двигаются худые лопатки. Услышав шаги, она быстро, как зверёк, повернулась всем телом. С некрасивого лица блеснули насторожённые глаза.

Пришедший остановился, улыбнулся.

– Митро?.. Арапо[1]?.. - Девушка, вскочив, всплеснула руками. Картошка посыпалась на землю. - Дмитрий Трофимыч! Митро! Ты? Ты?!

– Я, девочка. Тэ явес бахталы[2]. Как ваши, все здоровы?

– А что им будет? Ай, да я побегу скажу! Вот радость-то! Радость какая! – последние слова девушка выпалила уже на бегу, и вскоре её красное платье мелькало возле телег. Усмехнувшись, Митро подобрал со жнивья несколько картофелин и пошёл следом.

Возле шатров его встретила толпа: собрался чуть ли не весь табор.

Цыгане сдержанно улыбались, шевелили кнутовищами скошенную траву, из-за их спин выглядывали босоногие женщины. Чумазые дети бесцеремонно рассматривали гостя.

– Тэ явэн бахталэ, ромалэ[3], - обращаясь ко всем сразу, степенно сказал Митро, замедляя шаг. - О Ваня, Петька - здорово! Дядя Паша! Чтоб ваши кони сто лет сыты были и не задохнувшись бегали!

Цыгане весело зашумели. К Митро протянулось сразу несколько рук, кто-то сунулся обнять, кто-то во весь голос принялся распоряжаться:

– Эй, воды принесите, самовар, живо! Скорее вы, сороки! Что там с ужином?

Перед гостем не позорьтесь, проклятые!

Женщины бросились к шатрам. Загалдевшим детям Митро сунул горсть конфет, пряники, дал несколько мелких монет, улыбнулся на благодарные слова матерей. Обернувшись на негромкий оклик, зашагал к крайнему шатру.

Дед Корча не встал ему навстречу - лишь протянул морщинистую коричневую руку и жестом пригласил сесть рядом. Густые волосы с сильной проседью падали старику на плечи, усы и борода возле губ были жёлтыми от табака. Тёмно-карие, блестящие, по-молодому живые глаза улыбались гостю.

– Будь здоров, Арапо. Снова к нам? Варька из-за тебя на весь табор раскричалась. Сейчас ужинать будем. Эй, бабы, трубку!

У огня суетилось несколько женщин. На окрик старика метнулась самая молодая из них, влетела в шатёр, чинно вынесла из него длинную трубку, подала, перекидывая из ладони в ладонь, уголёк из костра.

– Видишь - сына женил, - объяснил дед Корча, прижимая большим пальцем – сплошной мозолью - уголёк в трубке. - Хоть и не принято невестку хвалить, но - чистое золото.

Молодуха вспыхнула, торопливо отошла к костру. Старик проводил её довольным взглядом. Весь табор был семьёй деда Корчи, и если число своих детей он помнил твёрдо - двенадцать, а подсчитывая внуков, колебался между четырьмя и пятью десятками, то невесток, зятьёв, племянников и правнуков не пытался даже перечислить. Упомнишь их всех разве?

Здоровы - и слава богу.

Митро опустился на вытертый до основы, уже покрывшийся росой ковёр.

Из уважения помолчал, дожидаясь, пока старик раскурит трубку, отыскал глазами Варьку. Та возилась над котелком у соседнего шатра. Поймав взгляд Митро, несмело улыбнулась и тут же, спохватившись, сжала губы, прикрывая некрасивые, выпирающие вперёд зубы. Митро бросил ей подобранную картошку. Варька ловко поймала её в фартук, высыпала в помятое ведро, понесла к огню.

Дед Корча выпустил изо рта клуб дыма. Покосившись на Митро, чуть заметно усмехнулся.

– Вижу, опять за тем же приехал.

– За тем же, - не стал отпираться Митро. - Голос… Голос её жалко, понимаешь, морэ[4]? Не в обиду будь сказано, только кому он тут нужен?

– Что, в хоре своих голосов не стало?

– Почему, есть… - Митро не мигая смотрел в бьющееся пламя. - Что Смоляко говорит?

– Илья-то? А что он скажет… Не знаешь его? Одни кони в голове. Весной на Кубани стояли, так он целый косяк откуда-то пригнал. Тем же месяцем на ярмарке сбыли, большие деньги взяли. Меняет, продаёт - настоящий цыган!

Зачем ему в город?

– Кофарить[5] и в Москве можно.

– А как же, слышали… - в сощурившихся глазах старика пряталась насмешка. - Как понаедут в табор хоровые, в золоте все, носы до небес задирают - господа! А сами такие же кофари[6], как наши. Ещё и не знаешь, кто на ярмарках громче орёт. У ваших-то голоса покрепче!

Митро пожал плечами, промолчал. Над полем спускались сумерки. С недалёкой речушки потянуло туманом, в небе робко, по одной зажигались первые звёзды. Мимо шатра, смеясь и болтая, пробежала стайка девушек - рваные юбки, босые ноги, увядшие ромашки и васильки в спутанных косах. Одна из них окликнула Варьку, и та, вскочив, кинулась следом. В посвежевшем воздухе отчётливо слышалось стрекотание кузнечиков.

Со стороны реки донёсся нарастающий конский топот. Дед Корча подмигнул Митро:

– Вон скачут. Поговори с ним сам, может, послушает.

Из тумана, ворвавшись в очерченный костром круг света, галопом вылетели всадники. С десяток молодых цыган, ещё мокрых, взлохмаченных, на ходу попрыгали с лошадей, и тишина разбилась смехом, криком и ржанием.

– О, Митро! Арапо! Чтоб тебе золоту счёт потерять, здравствуй!

– Будьте здоровы, чявалэ[7]. Чтоб ваши… - начал Митро обычное приветствие и, перебивая самого себя, вдруг со страстным стоном выдохнул: – О, дэвлалэ[8], дэвлалэ, дэвлалэ-э-э…

Одним могучим прыжком он вскочил с ковра. С расширившимися глазами сделал несколько шагов к лошади, которую сдерживал под уздцы один из парней. Зажмурившись, схватился за грудь, словно ему не хватало воздуха.

Цыгане вокруг понимающе усмехнулись, отошли, давая посмотреть.

Это был красивый чагравый[9] жеребец с тонкими, сильными ногами, крутой шеей и густой нестриженой гривой. Ещё разгорячённый после скачки, он не желал униматься, перебирал копытами, просился на волю, умоляюще кося на хозяина фиолетовым блестящим глазом. Жадный, опытный взгляд бывалого кофаря мгновенно определил: порода! Митро проворно залез под брюхо коня, завертелся там, восхищённо вздыхая. Дрожащим от нежности голосом запросил:

– Но-о-ожку, дай, ножку, ножку… Ах ты, душа моя, красавец, солнышко…

Ах ты, маленький, серебряный мой… Всех бы баб за тебя, сестёр всех отдал бы… Ни одна, сорока, не стоит… Илья! Смоляко! Где взял?!!

Цыгане негромко рассмеялись, но Смоляко[10] даже не улыбнулся. Лишь пожал плечами и любовно отёр круп коня рукавом ещё мокрой рубахи. Он, как и его сестра Варька, не был красив. Крутые скулы, жёсткий подбородок, большой нос с горбинкой, мохнатые брови, сросшиеся на переносице, делали Илью старше его двадцати лет. В чёрных чуть раскосых глазах с голубоватым белком никогда не мелькало улыбки. Тёмная, редкая даже для цыган смуглота лица полностью оправдывала прозвище. В курчавых волосах парня ещё блестела вода, на груди, чуть ниже худых, сильных ключиц, светился крестик на истлевшем шнуре. С минуту он молча наблюдал за копошащимся под брюхом жеребца Митро. Затем спросил:

– Заночуешь там, брат? Скажи, Варька подушку принесёт…

Цыгане грохнули хохотом. Взлохмаченный Митро выбрался на траву, встал, не сводя с коня глаз.

– Меняешь?! Душу положу! На колени встану!

Илья мотнул головой, но Митро не унимался:

– Двух донских трёхлеток за него дам! Завтра на Конную приходи, поглядишь! Золото, а не кобылки, не пожалеешь! Дорогой ты мой, всё, что хочешь, отдам! Ну - по рукам?

Илья отвернулся. Митро подозрительно сощурился, прикидывая - не пытается ли тот набить цену. Но некрасивое лицо парня не выражало ничего.

Митро, разом сгорбившись, опустился на траву, огорчённо вздохнул. Долго молчал. Наконец, собравшись с силами, выговорил:

– И чёрт с тобой. Сам катайся… Менял или так взял?

– Взял под Орлом, у гаджа[11]из усадьбы, - в голосе Ильи проскользнула чуть заметная хвастливая нотка.- Остальных продал. А этого… Ну не могу его менять!

– Ещё бы… - Митро, не выдержав, снова встал, ласково погладил большую голову жеребца, бережно выпутал из гривы комок репейника. - Только таких лучше сразу сбывать, а то мало ль что…

– Месяц прошёл. Не найдут.

С лошадей разговор сам собой перешёл на московскую конную торговлю; в него охотно вступили и другие цыгане, кружком рассевшиеся у шатра деда Корчи. Над табором совсем стемнело, перед каждой телегой легли дрожащие круги света. Костры догорали, обращались в угли. По лицам цыган прыгали красные блики. Варька сидела у котелка, задумчиво мешала в нём ложкой.

Поглядывая на шевелящиеся у полога шатра тени, запела:

Ай да, мири[12]доля, мири бедная…

Пропадаю мэ, ромалэ, боже мой…

Сильный низкий голос поплыл по табору. Разговор у шатра прекратился.

Митро оторвался от чагравого жеребца, обернулся, пристально посмотрел на Варьку. Вполголоса подтянул:

Пропадаю ни за что, хорошая моя…

Варька просияла и забрала вдруг так высоко и щемяще, что Митро, смущённо осёкшись, умолк. Кто-то другой, от соседнего шатра, подхватил песню, затем вступили ещё несколько голосов. Цыгане один за другим подходили к углям. Песня поплыла в чёрное поле, высоко над которым стояла луна. Митро слушал, закрыв глаза, силясь проглотить вставший в горле комок.

"Ах, чёрт… Ах, чёрт…" - повторял он про себя. По спине бежали мурашки.

– Что, в Москве не так поют?

Митро вздрогнул, очнулся, повернулся на голос. Стоящий рядом Илья не пел. В темноте его лицо казалось совсем чёрным, ярко блестели белки глаз.

– Знаешь, чяво[13], кто ты? - помолчав, спросил Митро.

– Ну?

– Пень безголовый. Не обижайся. Тыщу раз я тебя просил! Сам знаешь, сколько наших на конных барышничают. Без лошадей не останешься, не бойся. А то, что Варька в хоре большие деньги будет получать, - забожиться могу.

– Опять? - сердито спросил Илья. - Я тебя тоже прошу - хватит с этим!

Варьку - в город? Перед пьянью в кабаке кривляться? За деньги?!

– Да ты рехнулся?! - взорвался Митро. - Кто её кривляться заставит, голова дубовая! Мозгами-то пораскинь, чяво, я дело говорю, а ты!.. Ну и сиди здесь, лошадям хвосты крути! Что ты здесь имеешь, сам скажи… Телегу эту? Шатёр драный? Две клячи на трёх ногах?!

– Клячи?! - взвился Илья. - У меня - клячи?! Сам ты на трёх ногах!

Митро вскочил. Они стояли грудь к груди у догорающих углей, уже готовые вот-вот сцепиться. Но дед Корча негромко покряхтел, не поднимая головы, и Митро сразу пришёл в себя.

– Молодой ещё грозить мне, - сказал он спокойно. Отвернулся, заговорил о чём-то с подбежавшими цыганами и пошёл с ними прочь.

Илья, сжав кулаки, смотрел ему вслед. У его ног на огне бешено бурлил котелок.

– Варька, ослепла?

– Вижу, - сдавленно сказала сестра, наклоняясь над варевом.

Илья сумрачно смотрел в огонь. Сквозь зубы спросил:

– Чего ревёшь, дура?

– Ничего, - не поднимая головы, прошептала Варька. - Сейчас готово будет.

Садись.

– Не хочу, - зло сказал он. Шагнул через угли и исчез в темноте.

От табора Илья ушёл к реке. Здесь, на излучине, туман рассеивался, и серебристая лунная дорожка бежала по чёрной воде к заросшему камышом берегу. Тоскливо кричали лягушки. Над головками камышей бесшумной тенью пролетел лунь. Внезапный порыв ветра донес от табора отзвуки голосов, лошадиного ржания, а через минуту всё стихло. Илья отошёл к копне сена, смётанной кем-то у самого берега. Сел в сырую от росы траву, обхватил колени руками. Задумался.

За спиной послышались медленные шаги. Илья обернулся. Увидев приближающегося деда Корчу, растерянно вскочил.

– Сиди, - махнул рукой тот, с кряхтением опускаясь в траву. Но Илья не решался сесть, и старику пришлось потянуть его за рукав. - Садись, говорят тебе. Ну и роса сегодня! Завтра жарко будет…

Илья насторожённо молчал.

– Что Арапо? Обиделся? - наконец спросил он.

– Много чести - обижаться на тебя. Совсем совесть потерял?

Илья опустил голову. Сорвал головку репейника, повертел её в пальцах.

– Не хочу в город.

– Не хочет он… - хмыкнул старик. - За хвост привяжут тебя там, что ли? Не понравится - вернёшься. Мы зимовать всё равно под Смоленск поедем. Тебе какая разница, где на печи лежать - там или в Москве? О сестре подумал бы…

– А что, я не думаю? - буркнул Илья. Отвернулся, уставился в темноту.

*****

Они с Варькой родились в один день, в крестьянской избе. Мать зашла туда погадать и, внезапно почувствовав схватки, попросила разрешения прилечь на лавку. Стояла осень, ледяная, промозглая. Сжатые поля поливал дождь. Маша мучилась родами двое суток, и табор ждал её на околице села, умирая от нетерпения и споря: на кого будет похож новорождённый? Маша была красавицей, но при одном взгляде на её мужа нестерпимо хотелось перекреститься. На третьи сутки измученная Маша разрешилась двойней.

Цыганки долго рассматривали орущие коричневые комочки и разочарованно вздыхали, глядя на девочку:

"Вот горе-то - точный отец! Гришка, как девку выдавать будешь?" "Выдам, ничего", - невозмутимо отвечал муж Маши.

Маша так и не оправилась после родов. Два месяца она ещё как-то держалась на ногах - высохшая, бледная, утратившая красоту, - а зимой, возвращаясь с цыганками с базара, вдруг без единого слова рухнула на снег.

Кое-как её дотащили до деревни, но Маша больше не пришла в себя и к ночи умерла. Григорий остался один с двумя детьми.

Он не женился во второй раз. Детей воспитывали сёстры жены, а позже подросший Илья стал увязываться за отцом на конные базары. Там он научился всему - менять, продавать, до хрипоты орать и размахивать кнутом, вертясь между продавцом и покупателем, выискивать в лошади мельчайшие недостатки и искусно прятать бьющие в глаза изъяны, набивать или сбрасывать цену, требовать магарыч и хребтом чуять, в какой момент пора уносить ноги. Он до сих пор помнил скупую похвалу отца: "Настоящий цыган, чяво". Большего Илье не нужно было.

Им с Варькой было по четырнадцать, когда отец попал в тюрьму в Ярославле.

Во время кабацкой драки, где сцепились ямщики и цыгане, кто-то убил человека. Прибежавшие квартальные сумели задержать только мертвецки пьяного Григория. Он не помнил ничего, упорно не признавал своей вины, но кто сумел бы оправдать похожего на чёрта цыгана, пойманного на месте преступления с ножом за голенищем? На лезвии нашли стёртые следы крови, но Григорию так и не удалось доказать, что накануне он помогал соседке разделывать поросёнка. Его угнали на каторгу. А спустя месяц незнакомые цыгане рассказали притихшему табору о том, как при первой же остановке этапа Григорий попытался бежать и был застрелен конвоиром. Илье остались телега, шатёр, четыре подушки, пара гнедых "краснобежек" и некрасивая сестрица, которую уже пора было пристраивать замуж.

С каждым годом Варька всё больше становилась похожей на отца. "Ах, бедная, ну хоть бы нос поменьше… Да зубы не торчали б так… Ведь девочка-то какая хорошая! И старших уважает, и добыть умеет, и в хозяйстве ловкая…" – сокрушались матери подросших сыновей, поглядывая на Варьку. - "Да куда ж я соколу своему такую ворону чернющую сосватаю… а если и у детей такие носы пойдут?!. Всему роду порча!" И никто не хотел замечать Варькиных глаз - огромных, влажных, с длинными ресницами, от взмаха которых на щёки Варьки ложилась густая тень. И никому не нужны были её волосы – густые, вьющиеся крупными кольцами, заплетённые в косы, каждая - толще кулака… И Илья понимал: в таборе сестру с рук не сбыть. Можно было бы поправить дело, дав за сестрой баснословное приданое. Однажды, после удачной ярмарочной недели, Илья намекнул ей на это. И каялся до сих пор.

Варька спокойно сказала: "Делай как знаешь", а ночью Илья слушал её глухие рыдания в подушку и, стиснув зубы, клялся про себя: больше ни слова о замужестве, о приданом, - пусть, сколько хочет, сидит вековушей.

Но чего было у Варьки не отнять - это голос. Он прорезался у неё годам к двенадцати - низкий, сильный, хватающий за душу. Даже привыкший к нему Илья временами чувствовал, как замирает его сердце от Варькиного "Ай, доля мири…" Стоило табору остановиться в каком-нибудь городе - и к Илье являлись хореводы, узнававшие от цыган о сказочном голосе некрасивой девочки. Дольше остальных упорствовал Митро - дальний родственник из Москвы, племянник известного хоревода из Грузин. Но Илья всем отказывал наотрез - представить себе сестру, свою Варьку, распевающей за деньги в трактире для пьяных купцов он не мог. Варька не спорила с братом.

Просто продолжала петь - русские песни, подслушанные в деревнях, и романсы, которые переняла у хоровых цыган. До сегодняшнего дня Илье и в голову не приходило, что она хочет в город.

… - Ну, не знаю, - растерянно протянул Илья на упрек деда Корчи.

Выронив репейник, запустил обе руки в волосы. - Арапо в хоре не хозяин.

Может, Яков Васильич её послушает и скажет - своих таких немерено. Что тогда? Кому она там нужна?

– Кому? - дед Корча шлёпнул комара на щеке. - Не знаю. Здесь-то, в таборе, - всамделе никому. Жаль будет, если пропадёт. Девочка хорошая.

Илья молчал.

– Я тебя не заставляю, спаси бог. Сам думай. Ты ей хозяин. Как решишь, так и будет.

Старик выколотил трубку, сунул её за пояс, ушёл. Илья остался у стога.

Лежал на спине, чувствуя сквозь рубашку колкие стебли, смотрел в чёрное, полное звёзд небо. Незаметно уснул.

Его разбудила пробравшая до костей роса. Светало, река и ракитник утонули в молочном тумане, звёзды таяли, бледная краюха луны спускалась к дальним холмам. Дрожа от холода, Илья вскочил, передёрнул плечами. Поёживаясь, направился к табору.

Варька уже была на ногах - из-за телеги доносилось негромкое пение и звон посуды. Из шатра слышался раскатистый храп. Илья откинул заплатанный полог.

Митро спал на спине, разметавшись по старой перине. В его волосах запуталась солома и подушечные перья, шёлковая рубашка была испачкана травой, чёрными пятнами от угля, но золотая цепочка сияла на своём месте.

Илья вполголоса позвал:

– Морэ, вставай.

– Что - рая[14] приехали? - сквозь сон пробормотал тот. Сел, встревоженно огляделся. Увидев Илью, помотал головой, зевнул: - Что будишь-то, чёрт?..

– Дело есть.

Вдвоём они вышли из шатра. Митро сердито тёр кулаком глаза, бурчал о своей несчастной жизни, в которой нет ни капли покоя, и не сразу понял, о чём говорит Илья. Тому пришлось повторить. Сообразив, о чём речь, Митро вытаращил глаза:

– Отдаёшь? Отдаёшь чагравого?

– Угу.

– Вправду?! - Митро подпрыгнул на месте, с радостным воплем вцепился в Илью, взмахнул руками: - Ну, братец мой, в Москве вот такую свечу за твоё здоровье в церкви воткну! Говори цену! Всё отдам и торговаться не буду! Двух донских, как обещал, и ещё…

– Так бери.

Митро осёкся на полуслове.

– Шутишь?

– Нет. - Илья боялся, что передумает, и говорил быстро, косясь в сторону. – Забирай, чего уж. До осени так похожу. А после Спаса Варьку в Москву привезу. Поможешь устроиться?

Митро недоверчиво разглядывал его. Изо всех сил соображая, что за стих нашёл на парня за ночь, сумел только спросить:

– А сам-то?.. Останешься в Москве?

– И сам, - мрачно ответил Илья. Развернулся и пошёл к лошадям.

Митро растерянно смотрел ему вслед.

Часть 1

Таборный

Глава 1

Сентябрь был тёплым и тихим. Неяркое солнце сеялось сквозь поредевшие кроны клёнов на московских бульварах, зайчиками скакало по пыльным стёклам купеческих особняков в Замоскворечье, тонуло в палых листьях, устилавших мостовые. По небу ползли облака, но дождь не собирался - к великому облегчению Варьки, опасавшейся за свой новый наряд.

Ей - привыкшей зимой и летом бегать босиком и в рваном платье - было неудобно и жарко в длинной сборчатой юбке, плюшевой кофте и высоких ботинках со шнуровкой, и она то и дело украдкой покряхтывала. Илья искоса взглядывал на неё, молчал. Сам он выряжаться не стал. Сапоги новые, пряжка на поясе блестит - что ещё надо?

Миновали Тишинскую площадь, Грузины, трактир "Молдавия". Впереди была видна грязноватая, шумная, почти сплошь заселённая цыганами Живодёрка. Илья уже собрался было остановить первого встречного цыгана и справиться, где проживает Митро по прозвищу Арапо, когда из-за ближнего забора до него донёсся трубный голос:

– А ну, слазь! А ну, слезай, чёртова морда! Нечисть лохматая! Всё равно не уйду, пока не свалишься! Я-а-а тебя!..

Илья заглянул через забор. Его взгляду открылся небольшой, поросший травой дворик с жёлтой лужей посередине, в которой лежал сонный поросёнок. По двору бродили тощие куры. У калитки, опершись на трухлявую перекладину, стоял Митро. Ильи он не замечал: его внимание было поглощено дородной старухой, которая, задрав голову, стояла под развесистой ветлой у забора и надрывно орала:

– Слезешь или нет, каторжник?! Али мне за будошником идтить?

– Ходи, ходи за ним! - с хохотом издевался кто-то, сидящий в развилке дерева. - Вдвоём за мной и полезете! Подпою, чтоб не скучно было!

– Всё едино доберусь! Узнаешь у меня, хитрованец, как по котлам шарить! Узнаешь!

Наблюдавший за сценой Митро что-то пробурчал, шагнул было к ветле, но тут Илья тронул его за плечо:

– Будь здоров.

– О Смоляко! - обернувшись, обрадовался тот. - А я уж боялся - передумаешь, не явитесь! Ну, слава богу! Как ваши, все здоровы?

– Угу… Это что?

– Что, что… Наказание моё! - буркнул Митро. - Макарьевна, что там у вас опять?

– Вот, Трофимыч, полюбуйся! - повернулась к нему бабка. - Это как же называется? Я его зачем в дом впустила? Чтобы он, образина нечёсаная, мясо из котла таскал? Ни днём, ни ночью покою от него нету. Давеча опять околоточный приходил искать!

Митро подошёл к ветле. Коротко приказал:

– Слезай.

После минутного молчания неизвестный выдвинул условие:

– Пускай Макарьевна уйдёт.

– Тьфу, пропади ты пропадом! - плюнула бабка и размашисто зашагала к дому. Уже с порога погрозила кулаком: - У-у, облизьяна хитрованская!

"Облизьяна", ловко цепляясь за сучья, спустилась с дерева и оказалась цыганским мальчишкой лет пятнадцати. Спрыгнув на землю, он юркнул было к калитке, но Митро поймал его за ухо:

– Куда?

– Ну, Трофимыч же, ну, дела же у меня, ей-богу! - заверещал тот. - Люди ждут, цыгане! Да пусти, больно ведь!

– Дела?! Сколько тебе говорить, чтоб по Тишинке не шлялся? Выдрать тебя, что ли, ещё раз? Зачем околоточный приходил?

– Почём мне знать? Пусти - сбегаю до него, спрошу… Да что ж такое, морэ! Пусти ухо, мне же выходить, может быть, вечером!

Последний довод убедил Митро, и он выпустил мальчишку. Тот обиженно отпрыгнул, потёр ухо, одёрнул задравшуюся на животе рубашку и как ни в чём не бывало улыбнулся Илье с Варькой. Чёрные и живые, как у белки, глаза смотрели со смуглой физиономии с весёлым любопытством. В курчавых, взъерошенных волосах запутался лист ветлы. Митро протянул руку, чтобы снять его.

Мальчишка, углядев в этом прелюдию подзатыльника, шарахнулся в сторону.

– Да не трону я тебя, обалдуй! - рявкнул Митро. - Цыган видишь? Отец с матерью тебя здороваться учили?

– Будьте здоровы, ромалэ, - спохватился мальчишка.

– Чей будешь, чяворо[15]? - с трудом сдерживая усмешку, спросил Илья.

– Кузьма, ярославский, - охотно пояснил мальчишка. - Третий месяц здесь.

В тамошнем хоре плясал, а потом сбежал.

– Платили мало? - удивился Илья.

– Жениться не хотел, - насмешливо пояснил Митро. - За него там девочка была просватана, все гулянки ждали, а он за день до свадьбы - в окошко.

Явился ко мне, сюда. А мне-то он не чужой, племянник кровный… Что скалишься, проклятье моё? Подождут твои дела, зови в дом.

Домик Макарьевны был небольшим, чистым, с выскобленными полами, домоткаными половиками и недавно вымытыми маленькими оконцами.

Хозяйка уже выставила вторые рамы, и в просветах между стёклами лежали красные и жёлтые кленовые листья. У окна стоял большой некрашеный стол и пара табуреток, вдоль стены тянулись широкие деревянные нары, застланные периной и лоскутным одеялом, поверх которого были брошены две подушки - зелёная и красная. В углу висело несколько икон с теплящейся перед ними лампадкой, на стене - маленькая семиструнка.

– Где остановиться решил? - садясь на подоконник, спросил Митро.

Илья вздохнул. В глубине души он надеялся, что в хор Варьку всё равно не примут и через день-два они вернутся в табор. Он даже не стал продавать лошадей, и две гнедые кобылки дожидались в конюшнях на Серпуховской заставе, у знакомых цыган-барышников. Там Илья и рассчитывал прожить несколько дней.

Услышав про Серпуховку, Митро покачал головой:

– Не годится. Вам надо фатеру здесь, поближе искать. К нам господа ездят, иногда и среди ночи хор поднимают, - что же, каждый раз извозчика за Варькой слать? Наши все тут селятся - в переулках, в доходных домах…

– У меня оставайтесь, коли хотите, - весело предложил Кузьма. - Макарьевна недорого берёт… Эй, Макарьевна! Макарьевна! Макарьевна!

– Чего тебе? - с кухни появилась хозяйка. - Не голоси, будет сейчас самовар…

– Ещё двоих наших возьмёшь? Беспокойства не будет, платить станут вовремя, девочка по хозяйству поможет… Ну, выручай! Вот и Дмитрий Трофимыч просит… Дмитрий Трофимыч! Арапо!

Митро, спохватившись, закивал. Старуха мрачно задумалась. С ног до головы рассмотрела Илью и испуганную Варьку, скрестила руки на груди, поджала губы в оборочку и подытожила:

– Так тебе и надо, старая дура! Полна хата цыганёв насовалась - радуйся теперь!

Когда её тяжёлые шаги стихли на кухне, Илья озадаченно взглянул на Митро.

– Не беспокойся, - усмехнулся он, вставая. - Она тётка добрая, всегда нашим полдома сдавала. Песни цыганские слушать любит, романсы всякие.

Пусть ей Варька споёт как-нибудь - и хоть до Страшного суда живите… Ну, морэ, если что - я в Большом доме живу, напротив, заходите, все рады будем.

А вечером, наверно, наши к тебе набегут. Надо, чтоб всё как положено было.

Когда за Митро закрылась дверь, Илья выглянул в окно. На другой стороне улицы в зарослях густой сирени стоял старый, потемневший от дождей дом с мезонином. Сучья большой ветлы, нависая над Живодёркой, почти касались его окон. Илья отошёл от окна, вздохнул, прикидывая, во что обойдётся вечернее "как положено", и позвал сестру:

– Держи пятёрку. Беги на базар.

*****

Цыгане начали сходиться к вечеру. Первыми явились два известных на всю Москву барышника - дядя Вася Грач, прозванный так за черноту и чрезмерную носатость, и его племянник Мишка. Илья давно был знаком с ними по московским конным ярмаркам. Едва усевшись за стол, дядя Вася принялся расспрашивать Илью о "том чагравеньком", про которого Арапо врал на каждом перекрёстке, что получил его "ни за что". Последний факт Илья с большой неохотой подтвердил и был вынужден в течение получаса выслушивать мнение бывалых кофарей о своих мозгах. Его спасло появление Митро, пришедшего с целым выводком сестёр - молодых, широкоскулых, узкоглазых. Комната наполнилась шуршанием платьев, шушуканьем, смешками, цыганки начали чинно рассаживаться вдоль стола.

Илья украдкой осматривал их наряды. Шёлковые и атласные платья, скроенные на господский манер, с талиями и стоячими воротничками, тяжёлые шали, шагреневые ботиночки повергли его в уныние. Рядом с этими городскими барышнями его Варька выглядела почти оборванкой. Илья отчаянно пожалел, что сестра не надела тяжёлые золотые серьги до плеч и два перстня, оставшиеся от матери. Ведь говорил же ей, сто раз повторил! А она, дура, забыла, теперь позорит его перед этими… Делая вид, что поглощён разговором с мужчинами, Илья искоса посматривал на молодых цыганок.

В их взглядах и словах, обращённых к Варьке, ему то и дело чудилась насмешка. К тому же Варька стеснялась, отвечала коротко, почти шёпотом, то и дело краснела. "Вот бестолковая, - мучился Илья, - вот дура таборная…

Куда захотела влезть, к кому сунулась? Сидела бы под телегой, дым глотала.

Певица, черти её раздери…" Как раз в это время одна из сестёр Митро манерно понюхала вино в гранёном стаканчике, чихнула, сморщив нос, и, достав из рукава кружевной платочек, изящно помахала им в воздухе.

Илья чуть не поперхнулся водкой, отвернулся, скрывая изумление и досаду.

Дэвлалэ, да цыганки ли это?

Хлопнула, чуть не сорвавшись с петель, входная дверь. В комнату с радостными воплями ворвалась ватага братьев Конаковых, известных среди цыган как "Жареные черти", и благопристойная тишина взорвалась восторженными воплями и объятиями.

– Илья! Отцы мои - Илья!

– Смоляко! У нас! Да чтоб тебя всю жизнь целовали, - Илья!

– Иди, обниму! Будь здоров, мой дорогой, а мы тебя ещё к Спасу ждали!

Ну, всё, вздрогнет теперь у нас с тобой Конная-то!

У Ильи немного отлегло от сердца: уж эти-то тряпкой в кружевах перед носом махать не будут. С "чертями" он был знаком давно, и его слегка удивило то, что ребята пришли с гитарами. Неужто тоже поют в хоре?

Варька суетилась вокруг стола. За полдня они с Макарьевной успели наготовить целую гору еды, напечь пирогов, притащили из лавки уйму вина, и всё же по лицу сестры Илья видел: волнуется. Но стол был полон, всё было вкусно, и цыгане должны были остаться довольны.

Митро снял со стены гитару. Потрогав струны, поморщился, как от зубной боли, грозно посмотрел на Кузьму.

– Сто раз говорил - не держи у печи. Отберу к лешему!

– Трофи-имыч… - Кузьма виновато захлопал ресницами, - что я-то сразу…

Она ж на аршин от печи-то…

– Молчи. Стешка, где ты там? Иди пой.

Из-за стола поднялась одна из сестёр Митро - та самая обладательница батистового с кружевами платка. Свет лампы упал на её грубоватое лицо с густыми бровями и огромным вороньим носом. Илья, в душе уверенный, что страхолюднее его Варьки в хоре не будет, немного успокоился.

– С уважением к дорогим хозяевам… - поклонилась она, но в её интонациях Илье снова почудилась усмешка.

Митро, перестав настраивать гитару, посмотрел на сестру с неприязнью:

– Вам бы не её, а Настьку послушать… Вот голос, так голос! Обещала прийти. Ну, нет её пока, можно и эту. Давай.

Стешка фыркнула, поправила на плече складку шали, запела. У неё оказался густой, почти мужской голос, очень не понравившийся Илье.

Романса, который пела Стешка, он не знал. Слова были непонятными.

За чудный миг, за жгучее лобзанье

Я отдала душевный свой покой,

Сон миновал, и лишь одно страданье

Царит в душе моей больной.

Через стол Илья поймал тревожный взгляд Варьки, понял, что она думает о том же. По спине побежали мурашки. "Как им петь? Что? Варька, кажется, тоже какой-то романс учила - "Дышала ночь и сахаром, и счастьем…" Вдруг не то будет… Тьфу, опозоримся! Сидели бы лучше в таборе…"

– Эй, Илья! Морэ! - донеслось до него.

Он обернулся. Наткнулся на взгляд Митро.

– Нехорошо выходит - гости поют, а хозяева молчат… - заговорил тот и добавил вполголоса, - Давай, морэ, ничего… Мы ведь не Яков Васильич.

За столом наступила тишина - смолк даже девичий смех и перешёптывания. С подступающим страхом Илья понял - все, кто пришёл, ждали именно этого. Даже Митро. Даже братья Конаковы. Он сделал знак Варьке.

Та подошла, мелко ступая. Её некрасивое личико заострилось от испуга.

– Ну, пой… Прошу - пой, - прошептал он. - Хоть эту свою, что ли, "ночь с сахаром"…

Варька не смогла даже кивнуть в ответ. На её лбу выступили бисеринки пота. Стоя у стола и потупившись, она теребила край кофты. Илья недоумевал - почему сестра медлит? И чуть не упал с табуретки, когда Варька внезапно тряхнула головой и, зажмурившись, взяла отчаянно и звонко:

– Ай, доля мири-и-и!..

Господи! Она же совсем не это хотела!.. Илья со страхом уставился на сестру. У той дрожали губы. Голос, обычно красивый и чистый, звучал сдавленно и в конце концов на самом высоком "пропадаю я" - сорвался.

Тишина в комнате стала звенящей. Варька замерла, закусив губы. Илья почувствовал, как кровь ударила в лицо. По спине побежала тёплая струйка пота. Он понял, что через мгновение сестра повернётся и выбежит из комнаты. Но допустить этого нельзя было, и Илья подхватил песню. Громко, в полный голос, как никогда не пел даже в таборе:

– Ай, пропадаю я, хорошая моя!..

Варька вздрогнула, открыла глаза. Улыбнулась брату посеревшими губами, и дальше они пели вместе.

Песня кончилась, но в тесной комнате по-прежнему стояла тишина. Ни шороха, ни звука. Илье было уже всё равно. Он смотрел в окно, за которым метались от ветра ветви ветлы, думал: "Завтра же в табор уедем… Ну их!"

– Кто пел? Ромалэ! Митро, кто это пел? Да скажите вы мне!

Звонкий, тревожный голос раздался с порога. Илья обернулся - и едва успел шагнуть в сторону. Мимо него словно вихрь пронёсся - Илья успел заметить белое платье, шаль, две чёрные косы. Не взглянув на него, цыганка бросилась к Митро:

– Кто пел?! Там под забором целая толпа стоит! Мы с отцом ещё с улицы услыхали, я по Живодёрке бегом бежала, летела! Это ведь не ты, не Мишка!

Не дядя Вася же? Кто пел, кто?!

– Настька, уймись! - Митро со смехом взял девушку за плечи, развернул.

– Это Илья, Смоляко, я тебе рассказывал. А это, ромалэ, Настасья Яковлевна.

Моя сестра двоюродная, Яков Васильича дочь.

Илья поднял голову. На него жадно и взволнованно взглянули большие блестящие глаза. Лицо девушки было светлым, тонким, строгим и совсем юным: ей было не больше шестнадцати. На щеках ещё горел румянец, мягкие губы были изумлённо приоткрыты, по виску бежала выбившаяся из косы вьющаяся прядь волос. Цыганка смотрела на него в упор, а он не мог даже улыбнуться в ответ и поздороваться.

– Н-да… Хорошо спели, ромалэ.

От негромкого голоса, донёсшегося от двери, Илья вздрогнул. Яков Васильев стоял у порога, опершись рукой о дверной косяк. Знаменитому хореводу из Грузин было около пятидесяти лет. Его голова и усы лишь слегка были тронуты сединой, невысокая фигура, затянутая в синий суконный казакин, была по-молодому стройной. Тёмное горбоносое лицо казалось равнодушным. Небольшие острые глаза внимательно рассматривали Илью.

– Чей будешь, парень?

Невольно передёрнув плечами, Илья назвал себя, Варьку, родителей, деда Корчу.

– Что скажешь, Яков Васильич? - весело спросил Митро, беря на гитаре звонкий аккорд.

– То скажу, что у тебя третья врёт, подтяни, - не глядя на него, сказал хоревод. Митро смущённо схватился за гриф, а Яков Васильев скользнул неприязненным взглядом по бледному личику Варьки, осмотрел восхищённые физиономии цыган и коротко сказал Илье: - Оставляй сестру. Голоса нужны.

Радости Илья не почувствовал. Вокруг смеялись, шумели, хлопали по плечу, что-то советовали наперебой, а он отвечал невпопад и украдкой искал глазами Настю, почему-то не видя, ещё не понимая, что той давно нет в комнате.

*****

Ночью Илье не спалось. В окно домика Макарьевны глядела ущербная луна, на полу лежали полосы серого света, за печью копошились мыши. Рядом сопел Кузьма. Измученная безумным днём Варька заснула ещё два часа назад - прямо за неубранным столом, сжимая в руке тряпку. Илье пришлось на руках отнести её на большую кровать Макарьевны. Конечно, и думать было нечего о том, чтобы пойти растолкать сестру и, как привык, вывалить ей всё то, что творилось в голове. Илья с завистью покосился на безмятежно похрапывающего Кузьму, встал и начал одеваться.

На дворе захватило дух от холода. Тронутая заморозком трава серебрилась в лунном свете, смутно белели перекладины ворот. Илья передёрнул плечами, запрокинул голову, рассматривая звёзды. Не спеша прошёлся по тёмному двору.

В который раз подумал о лошадях, дожидающихся его на Серпуховской заставе, встревожился - напоили ли? Всыпали ли корма? Перекрестили ли дверь конюшни на ночь? Кто будет думать о чужой скотине…

Внезапно совсем рядом послышался негромкий смех, разговор. Илья изумлённо осмотрелся. Подойдя к воротам, выглянул на пустую, тёмную Живодёрку. Никого не увидев, поднял голову и только сейчас заметил свет в мезонине Большого дома. В жёлтом квадрате окна мелькнула тень. С минуту Илья смотрел на неё. Затем подошёл к большой ветле, ухватился за нижний сук дерева, раскачался, забрался в развилку. Цепляясь за ветки, поднялся выше - и замер.

Сквозь чёрное переплетение сучьев было отчётливо видно, как в мезонине отдёргивается занавеска и открывается окно. Ещё слышней стали голоса.

– Стеша, смотри, какая луна! Да встань, встань! - Настя, смеясь, тащила к окну упирающуюся Стешку. Она была в том же белом платье, распущенные волосы падали на грудь и плечи. Илья невольно всем телом подался вперёд, ближе к окну.

– Настька, да отвяжись ты! - в окне появилось недовольное лицо Стешки.

Она протяжно зевнула на луну. - Ночь-полночь, спать давно пора.

– А мне не хочется! И знаешь что - давай гитару…

– Не дам! - отрезала Стешка. - Весь дом спит давно, ты одна колобродишь.

В кои-то веки никуда не ехать, поспать, как люди… Она отошла в глубь комнаты, и теперь до Ильи доносилось лишь её невнятное бурчание. Настя с улыбкой слушала её, стоя у окна. Вцепившись в шершавую, влажную ветку, Илья жадно смотрел в её лицо.

Внезапно Стешка бросила какую-то фразу, и Настя нахмурилась. Пожав плечами, бросила:

– Дура.

– Чего "дура"? - Стешка снова появилась в окне, Илья отчётливо видел её вороний профиль. - Разве таких в хор берут? Эта Варька совсем петь не умеет, два раза такого петуха дала! А на кого похожа? И зачем она Якову Васильичу сдалась - не знаю. Господ пугать?

"Ах ты, выдра… На себя бы посмотрела!" - тихо выругался Илья.

– А этот… как его… Смоляко… Ну да, спел хорошо… Хотя и лучше можно.

А ты его морду видала?! Сатана! И взгляд волчий! Как встал из-за стола, как зыркнул по сторонам - я чуть баранкой не подавилась! Да господа его спьяну за чёрта примут! И что у Якова Васильича в голове - зарежь, не пойму.

– Да уж побольше, чем у тебя! - с досадой сказала Настя. Помолчав, снова улыбнулась. - Как же это было? А, Стеша? "Ай, пропадаю я, хорошая моя!.." Она напела вполсилы, мягко, едва коснувшись высокой ноты, но у Ильи по спине проползла дрожь. Судорожно вздохнув, он прикрыл глаза, облизал пересохшие губы. Вот он - голос… Куда Варьке!

– С ума сошла?! - завопила Стешка. - Ночь на дворе, перебудишь всех!

Закрой окно, лихоманку схватишь, что за горе мне с тобой!

– Сейчас…

Настя высунулась в окно почти по пояс, потянувшись за открытой створкой. Илья отшатнулся, сухая ветка с треском сломалась под рукой - и Настя, повернувшись, взглянула прямо на него. Илья замер. От страха вспотела спина под рубахой. Стороной мелькнула мысль о том, что разглядеть его в таких потёмках девушка не сможет, ведь луна светит сзади. Не свалиться бы только… Зажмурившись, он всем телом прижался к стволу.

Настя вдруг тихо рассмеялась.

– Кузьма! Ты что там делаешь? Человек ты или галка? Слезай, чяворо, иди спать! - Повисла короткая пауза, а затем девушка воскликнула удивлённо, уже чуть испуганно: - Кузьма, это ты?

Илью словно ветром сдуло с развилки. Он съехал по стволу, больно ободрав щёку о жёсткую кору дерева, чуть было не дал стрекача к дому, но вовремя сообразил, что в лунном свете будет виден как на ладони, и ничком упал на землю. Сердце бухало так, что хотелось зажать его рукой, и Илья не слышал звуков, доносящихся сверху. Лишь спустя несколько минут он решился поднять голову.

Окно в мезонине погасло, створки были плотно закрыты. На всякий случай Илья подождал немного. Затем поднялся и медленно пошёл к дому.

Глава 2

Пролетел месяц. Осень подошла к середине, вётлы на Живодёрке давно обнажились, небо было затянуто свинцовыми тучами, то и дело сыпавшими на землю дожди. Впрочем, это не мешало Илье Смоляко с утра до ночи пропадать на Конной площади. Ему везло - торговля и мена шли неплохо,

дневным наваром можно было, не стыдясь, хвастаться перед хоровыми.

В конце концов Илья вынужден был признать, что и в городе жить можно.

В то время в Москве было много цыган. Те, кто не работал в хорах – барышники, - жили возле Конной площади, у Серпуховской и Покровской застав. Целые переулки были забиты смуглыми крикливыми обитателями, дворы пестрели юбками и платками цыганок, по разбитым мостовым носились черноглазые дети. Хоровые же старались выбирать дома ближе к своим местам заработка. Многие из них селились в Петровском парке, возле знаменитых на всю Москву ресторанов "Яр" и "Стрельна". Там снимали дома Поляковы, Лебедевы, Панины, Соколовы - элита московских цыган. Многие жили в Грузинах, вокруг трактира "Молдавия". Десятки семей населяли Рогожскую заставу, Марьину Рощу и Разгуляй.

В хоре Якова Васильева было тогда около тридцати цыган. Примадоннами считались Настя и Зина Хрустальная - двадцатипятилетняя цыганка с бледным надменным лицом. Зина славилась своими романсами и имела бешеный успех у "чистой" публики. У неё был собственный дом в Живодёрском переулке, куда цыгане заходили редко: все знали, что примадонна пятый год живёт невенчанной с графом Иваном Ворониным и тот пропадает у неё целыми днями.

Граф Воронин был московской легендой. Выходец из богатого и древнего московского рода, любимец света, смуглолицый красавец с жёсткими серыми глазами был одинаково вхож и в цыганский дом в Грузинах, и в гостиную генерал-губернатора Москвы князя Долгорукова. Его видели в светских салонах и публичных домах, на скачках и благотворительных балах в пользу инвалидов последней военной кампании, в Дворянском собрании и на каруселях в Петровском парке. Ходили слухи, что Воронин разоряется. Но граф разбивал эти домыслы в пыль своими кутежами у цыган и карточной игрой, счёт в которой порой шёл на десятки тысяч. Цыгане с Живодёрки звали Воронина "Пиковый валет" - за то, что однажды он на спор не глядя выстрелил с пятнадцати шагов в карту - в пикового валета, пробив точно середину чёрного сердечка. Зина Хрустальная называла графа своим проклятием и была от него без ума. Воронин, кажется, тоже любил её, но на шутливые вопросы цыган о том, когда же свадьба, Зина отмалчивалась.

Кроме Зины Хрустальной, собственный дом был и у семьи Конаковых – удачливых барышников, для которых работа в хоре была больше развлечением, чем заработком. Мать Конаковых, цыганка невероятных размеров с лицом разбойничьего атамана и с весёлым нравом, пела вместе с сыновьями.

Цыгане называли её "Царь-пушка". Глафира Андреевна обладала редкой густоты басом, и Яков Васильев перед каждым выступлением упрашивал её:

"Глашка, Христа ради, не труби на весь ресторан! Через тебя никого не слышно!". "Не буду, Яшенька, не буду!" - умильно соглашалась Глафира Андреевна. Но цыгане знали: стоит завести "Гребешки" - и посередине песни все голоса покроет её мощное, рокочущее "Да ты восчу-у-у-уствуй!..", от которого дрожали стёкла в окнах и крестились пьяные купцы. Цыгане прятали усмешки, Яков Васильевич шёпотом ругался, а довольная "Царь-пушка" исподтишка показывала ему свой внушительный кукиш: мол, выкуси-ка, морэ! Чтоб все пели, а я молчала - не дождёшься!

Среди мужских голосов славились басы Митро и Петьки Конакова, а также голос дяди Васи, одного из лучших теноров хора. Послушать, как Васька с Живодёрки поёт "Картошку" и "Тараканов", съезжалась вся московская знать, сам граф Воронин дарил ему по червонцу за каждую песню и уверял, что даже в "Гранд-опера" не услышишь такого тенора. И всё было бы хорошо, если бы не дяди Васин запойный грех. Раз в два месяца гордость хора, никого не предупредив, уходил из дома в неизвестном направлении. Цыгане немедленно кидались на поиски, переворачивали всю Москву, рыскали по трактирам и кабакам, расспрашивали босяков и проституток. Но проходило несколько дней, прежде чем дядю Васю в совершенно непотребном виде находили в питейном заведении где-нибудь на Сухаревке или Тишинке. Ещё день-два уходили на приведение солиста в божеский вид. Затем следовало возмездие в лице разгневанного хоревода. Орать на первый голос хора в открытую Яков Васильев считал недостойным: разбирательство происходило тихо, при закрытых дверях.

Никому ни разу не удалось подслушать, какими словами пользуется при этом хоревод. После ухода Якова Васильича дядя Вася выбирался к цыганам изжелтазелёным, крестился на иконы и клялся всеми святыми, что больше - никогда, ни капли, ни единого глоточка, чтоб его черти взяли на свои вилы! Но, видимо, чертям дядя Вася был без надобности, потому что через несколько месяцев всё повторялось снова. Пела в хоре и дочка дяди Васи - тоненькая, глазастая четырнадцатилетняя Гашка, но её пока что никто не принимал всерьёз.

Появлялся иногда в хоре Гришка Дмитриев - красавец-цыган двадцати трёх лет, высокий, стройный, с огромными чёрными глазами, которые оставались грустными даже тогда, когда Гришка хохотал с цыганами во всё горло.

У него был редкой красоты баритон, и когда Гришка, играя бархатом на низах, пел модный романс "Пара гнедых", рыдала даже вполне трезвая публика.

В ресторан Гришка всегда приезжал на извозчике, а одевался, как князь, небрежно вертел золотую браслетку на запястье и демонстрировал полную коллекцию перстней. Илья долго не мог понять, откуда у этого парня, крайне редко появлявшегося в хоре и никогда - на Конном рынке, такое богатство.

– Вор он, что ли? - осторожно спросил он как-то у вездесущего Кузьмы.

Тот в ответ усмехнулся:

– Да если бы… Купчихами кормится.

– Это как? - не понял Илья.

– А вот так. Не знаешь, что ль, как у них? Муж - по закону, офицер - для чуйств и дворник - для удовольствия. Только у некоторых вместо дворника – наш Гришка.

– Врёшь! - Илью даже передёрнуло.

– Не вру. Спроси у наших, коль не веришь. Долгополова купчиха с ним жила и Пореченкова с Большой Полянки, а сейчас он вроде возле Прянишниковой вдовы из Староданиловского крутится. Купчихи его куда как любят! В ресторанах кормят, сами кольца дарят, с себя последнее снять готовы… Фу! Ладно, я не говорил, ты не слышал. Яков Васильич не любит, когда про это болтают…

Кроме цыган на Живодёрке селился бедный люд - мелкие торговцы, чиновники, прачки, мастеровые и желтобилетные девицы. По соседству с Большим домом стоял доходный дом купца Маслишина - бесформенная, заваливающаяся набок развалюха, сверху донизу набитая студентами. Эта весёлая, горластая, всегда голодная братия запросто бегала в гости к цыганам, "стреляла" на несколько дней сахар и масло, целовала ручки цыганским девчонкам и слушала "на халяву" песни. Цыгане, в свою очередь, с восторгом прислушивались к голосовым упражнениям студента консерватории Рыбникова - огромного человека с лицом былинного Добрыни Никитича и мощнейшим басом, которым он ревел оперные арии на всю Живодёрку.

"Эк его забирает - стены дрожат! Право слово - отец протодьякон! - свешиваясь из окон, восхищались цыгане. - Даёт же бог счастье такое…" Среди хоровых ходили слухи о том, что Яков Васильевич сам - лично! - просил Рыбникова попеть у него в хоре, но студент отказался "по идейным соображениям". Когда же Илья спросил у Митро, что может означать последнее, тот с умным видом заявил: "Воспитание не такое. Он же не из простых, у него мамаша - попадья под Тулой. Чего ему в кабаке петь?" В глубине Живодёрского переулка притулился старый двухэтажный особняк со звонком и кривоватой надписью на двери: "Заведение". Это был публичный дом мадам Данаи, дела которой находились в довольно сильном расстройстве. Богатые люди в "заведении" бывали редко: преобладали купцы средней руки, мещане и даже мастеровые из зажиточных. Десять девиц старались как могли, но доходы весёлого дома не повышались. По утрам мадам Даная пила чай в Большом доме, жаловалась цыганкам на бедность, иногда продавала им вязаные шали и салфетки - то был побочный заработок её девушек - и кое-как оплачивала обучение в гимназии двоих сыновей.

Богиней Живодёрки была Настя Васильева. За день её белое платье и алая шёлковая шаль умудрялись промелькнуть чуть ли не в каждом доме узкой, грязной улочки. Её голос звенел из маслишинской развалюхи (Настя брала уроки итальянского вокала у студентов), слышался из окон заведения мадам Данаи (Настя учила девиц наигрывать на гитаре), гневно гремел на всю Живодёрку, если надо было унять раскуражившегося отца семейства, рассыпался смехом на углу, где мастеровые играли в лапту или бабки, и легко перекрывал три мужских голоса, когда ссорились братья Конаковы. Стоило где-то вспыхнуть скандалу или начаться пьяной драке, как кто-нибудь из цыган грозил: "Сейчас Настьку позовем!" - и всё затихало, как кипяток под слоем масла. Илья сам был свидетелем побоища на Тишинской площади между цыганами и фабричными, не поделившими девчонок. Настя примчалась немедленно, с грозным воплем бросилась между ощетинившимися, злыми парнями, выхватила у кого-то нож, швырнула на землю, охнула, порезав ладонь, - и всё прекратилось. Через минуту цыгане бежали за водой, а мастеровые в двенадцать рук искали чистый платок - перевязывать ручку Настасье Яковлевне. Она легко успокаивала пьяных и первой входила в дом дяди Васи, когда тот на седьмой день запоя начинал ломать мебель, гонять разноцветных чертей и выкидывать на улицу жену и дочь. Из дома купца Ракитина, страдающего приступами белой горячки, за Настей раз в месяц высылалась целая делегация - чада и домочадцы, кланяясь, просили "угомонить кормильца". Настя молча надевала шляпку, набрасывала на плечи шаль, шла - и наводила порядок. Яков Васильев, кажется, не одобрял этих поступков дочери, но вслух не возражал.

Матери у Насти не было - она умерла сразу после родов. Цыгане говорили, что она была ещё красивее Настьки, во что Илья, как ни старался, поверить не мог. Разве могли быть у кого-то на свете глаза красивее этих чёрных глаз, спокойных и насмешливых, никогда не сердящихся, или такие же дрожащие ресницы, мягкие губы, густые и тяжёлые косы с вьющейся прядкой у виска?

Разве могла хоть одна цыганка спеть таким чистым и сильным голосом, то взлетающим к облакам, то падающим на бархатные низы, куда и не всякий бас мог спуститься? Разве ещё кому-то было бы так к лицу белое платье, подчёркивающее нежную смуглоту лица? У кого ещё были такие тонкие пальцы, хрупкие запястья, такие плечи? Да что тут говорить…

В Большой дом к Васильевым Илья заходил редко: мешала непонятная робость. Если ему нужен был Митро, он предпочитал свистнуть под калиткой. В первое время Илья надеялся, что на его свист хоть раз выглянет Настя. Но высовывался кто угодно - Стешка, Фенька, Алёнка, гроздь вопящих ребятишек, мать Митро Марья Васильевна, сам Митро и один раз даже сам Яков Васильевич (Илья тогда чуть не умер со страха), - а Настя не показалась ни разу. Иногда они встречались на улице. В первый раз это случилось на другой день после ночной истории с ветлой. Илья боялся поднять на Настю глаза, но та как ни в чём не бывало поздоровалась, спросила что-то о Варьке, пожелала удачного дня и пошла по своим делам. Из этого Илья заключил, что Настя так и не разглядела, кто сидел ночью на дереве.

Варька, которую приняли в хор, бегала весёлая. Целыми днями пропадала у цыган в Большом доме, учила новые романсы, заказывала платья, покупала туфли, примеривалась к персидской шали в лавке на Тверской. Илья без спора давал деньги: его сестра не должна была выглядеть замарашкой среди городских певиц. Вечерами Варька вместе со всеми шла в ресторан, возвращалась глубокой ночью или вовсе под утро, будила брата, восторженно рассказывала о заработанных деньгах, о том, что она пела, как плясала, что сказал Яков Васильич… Илья ругался, что его разбудили, отмахивался, засыпал снова.

К крайнему изумлению Ильи, у сестры быстро появились поклонники.

Сама Варька благоразумно не говорила брату об этом, но однажды проболтался Кузьма. Мальчишка со смехом клялся, что господа в ресторане "шалеют просто" от Варькиной черноты и бровастости, называя Смолякову "истинной дочерью степей", "египетской принцессой" и "кочевой красавицей".

"И от носа её тоже шалеют?!" - ни на миг не поверил Илья. - "И от зубьев?!

Воля твоя, чяворо, только брешешь ты! Я её в таборе сколько лет пристроить не мог, а ты мне здесь…" "Да много ты смыслишь!" - махал руками Кузьма. - "Тут тебе не табор!

Господам же то и нравится, что она чёрная и на воронёнка похожа!

Настоящая цыганка - чуешь? Из-под колеса выпрыгнувшая! В городе-то пойди найди такую им на радость! А как ещё Варька запоёт, так и вовсе…" Илья ничего не понял, но на всякий случай заявил, что, коли так, они немедленно съезжают обратно в табор, чтобы не вводить сестрицу в соблазн.

"Сбежит ещё с гаджом, а я потом со стыда сдохну нашим объяснять, что за…" Договорить он не смог: над головой просвистел старый, грязный валенок.

Илья еле успел пригнуться, валенок бухнулся о стену и обсыпал его пахнущей мышами трухой.

"Ещё раз так скажешь - задушу!" - угрюмо пообещала Варька, стоя на пороге горницы. - "Я - и с гаджом! Совесть у тебя есть?! Брат родной называется, тьфу!" И вышла, хлопнув дверью. Илья поднял с пола валенок, озадаченно посмотрел на Кузьму. Тот пожал плечами, осторожно мотнул головой, - иди, мол, за ней, - но Варька неожиданно просунулась в дверь снова и объявила:

"А будь ты у меня поумней - сам бы с хором ездил! В десять раз против моего заработал бы - клянусь! Сколько раз уж я тебя просила, а ты всё как…" Но тут уже Илья, выругавшись, со всей силы запустил в сестру злополучным валенком, и Варька, пискнув, скрылась в сенях. Кузьма расхохотался:

"Вот два сапога пара, Смоляковы! А она, между прочим, дело говорит!

Съездил бы с нами хоть раз, а?" "Не дождётесь. Много чести барам вашим." Илья не кривил душой: он был уверен, что никогда в жизни не будет драть глотку для господ. Всерьёз уговоры Варьки он не принимал. И впоследствии утверждал, что ноги бы его в хоре не было, не появись у Макарьевны в один из ветреных и холодных ноябрьских дней злой, как чёрт, Арапо.

– Ну, всё, ромалэ, доигрались! - мрачно сказал Митро, входя в горницу.

Илья, Макарьевна и Варька, резавшиеся за столом в дурака, прекратили игру и дружно повернулись к нему. Кузьма мгновенно вытащил из колоды козырного туза, сунул его в рукав и тоже воззрился на пришедшего:

– Чего случилось-то, Трофимыч?

Митро, не отвечая, сел на пол у порога и насупился. Цыгане переглянулись. Варька встревоженно встала из-за стола, подошла к нему:

– Дмитрий Трофимыч, да ты что? В семье что-то? Я слышала, вашу Матрёшу замуж сговорили за Ефимку Конакова… Он что, её не берёт?

– Хуже! - буркнул Митро. - У дяди Васи опять запой.

Глаза Варьки стали огромными. Она испуганно перекрестилась. Кузьма шёпотом сказал "Ой, боженьки…", выронил из рукава спрятанного туза и полез обеими руками в растрёпанную шевелюру. Макарьевна схватилась за голову.

– Сегодня ж день-то какой! - чуть не плача продолжал Митро. - У Баташева, Иван Архипыча, именины! Они весь хор к себе в Старомонетный приглашают, с друзьями гуляют, час назад от них мальчишка прибегал, беспокоятся - будем ли. Яков Васильич обещал, велел, чтоб - все до единого…

Я - к дяде Васе, а его Гашка вся зарёванная сидит. Запил, говорит, ещё вчера.

Ну, вот что я теперь Яков Васильичу скажу, что?! Он же не из него, а из меня три души вынет! Как будто нянька я вам приставленная… Если б хоть не Баташев! Если б другой кто!

Положение в самом деле было отчаянным.

Ещё пять лет назад о братьях Баташевых по Москве шла дурная слава.

Получив после смерти отца огромное наследство, Иван и Николай со всей молодой купеческой дурью кинулись в омут развлечений. Деньги лились рекой, бешеные тройки неслись по Тверской и Садовой, брались приступами публичные дома на Цветном бульваре, визжали хористки в "Эрмитаже", разбивались окна и зеркала в трактирах, летели под ноги цыганкам сотенные билеты, и осыпались золотом балалаечники из русского хора. Десятки раз братья просыпались после бурной ночи в участке или пожарной части. Десятки раз, бросив полицейскому начальству пачку червонцев, выходили оттуда, чтобы к вечеру снова помчаться к цыганам или к проституткам. На счету Баташевых числились два погрома в тестовском трактире во время выступления русского хора, увоз и насильственное лишение чести певицы Агриппины Гороховой, несколько сбитых сумасшедшими тройками прохожих, загнанные на фонарные столбы городовые, отплясывание камаринской с цыганами под окнами городской Думы, перевёрнутые сани, выдернутые из вазонов тропические пальмы во французской ресторации и разнообразные мелкие подвиги вроде площадной брани в общественных местах, зуботычин, пожалованных извозчикам, и варварского обращения с городскими мессалинами.

Всё это продолжалось целую зиму. Купеческое Замоскворечье гудело, в городскую управу и к генерал-губернатору Москвы поступали слёзные письма с просьбами унять лихих братьев, но неожиданно всё закончилось само - быстро и страшно.

Ранней весной Иван и Николай Баташевы возвращались из Петровского парка домой, на Большую Полянку. Ехали в санях, в обнимку с хористками"венгерками[16]", то и дело прикладываясь к бутылкам "перцовой" и великодушно предлагая того же извозчику. Тот не смел отказываться, быстро опьянел и на обледеневшей набережной выпустил из рук вожжи. Кони помчали, вынеслись на тонкий, подтаявший лёд Москвы-реки и там с треском провалились в полынью. Сани и лошади ушли под лёд мгновенно. На отчаянный визг женщин прибежали извозчики с набережной, вызвали пожарную команду с баграми, но вытащить из ледяной воды удалось лишь старшего Баташева. Извозчик, две женщины и младший брат Николай утонули.

Две недели Иван Баташев провалялся в сильнейшей горячке. Доктора уже советовали стряпать завещание, но могучий организм пересилил болезнь:

Баташев поправился. Едва поднявшись, он заказал панихиду по брату, пристроил в сиротский дом двухлетнего сына одной утонувшей хористки и в богадельню - старую мать другой, отвёз три сотенных билета семье извозчика, сдал дела старшему приказчику и уехал из Москвы.

Целых четыре года о Баташеве ничего не было слышно. Разговоры давно прекратились, память о страшном происшествии стихала, уже другие буянили в трактирах и домах свиданий, старый дом на углу Полянки и Старомонетного ветшал и зарастал паутиной. О Баташеве ходили разные слухи: ктото говорил, что он отправился за Урал в раскольничьи скиты, кто-то уверял, что Иван Архипыч утонул спьяну в Волге, кто-то видел его в цыганском таборе, стоявшем под Калугой, кто-то - с калмыками на Саратовской ярмарке.

Находились и те, кто божился всеми святыми, что Иван Баташев подался в монахи. Эти домыслы были опровергнуты внезапным появлением самого Баташева в Москве на масленичной неделе. Весь город сбежался смотреть, как в широкие ворота лабаза на Никольской вползает обоз из двух десятков телег, груженных кулями с белкой, соболями, лисами и норками. Город снова взорвался слухами; на другой же день на Сухаревке говорили о том, что купец Баташев был на золотых приисках под Тагилом, скупал у алеутов меха и вернулся в Москву миллионщиком. К лету Иван Архипович заново отделал дом в Старомонетном переулке, открыл две лавки в Охотном ряду, перекупил у обанкротившейся французской фирмы меховой магазин на Кузнецком мосту, сменил приказчиков, оставив лишь старого, верного Кузьмича, и женился на бесприданнице. Последнее в глазах купеческой Москвы считалось высшим шиком, и все окончательно уверились в баташевском несметном богатстве.

Город с некоторым беспокойством ждал новых выходок когда-то лихого молодца, но Иван Баташев не возвращался к прежней разгульной жизни.

Вместо этого купцы одобрительно заговорили о деловой хватке Баташева, о его уме и хитрости в торговом деле, о верности своему слову и честности при расчётах. Теперь Баташева можно было увидеть и в Купеческом клубе на Дмитровке, и в Новотроицком трактире, где за стерлядью и расстегаями вершились многотысячные сделки, и в модных загородных ресторанах.

Московское купечество охотно повело дела с новоявленным миллионщиком.

Многие, впрочем, упоминали некоторые баташевские странности, которых прежде за ним не водилось. Так, ему ничего не стоило посреди шумного гулянья в номерах "Эрмитажа", когда вино лилось рекой, а хористки целовались с молодыми купчиками под бренчание рояля, встать, зевнуть, протянуть: "Тоска-то какая, хосподи…" - и выйти, бросив под ноги половому пачку денег. Мог Баташев, проезжая в экипаже вместе с деловыми партнёрами через Китай-город, внезапно рявкнуть кучеру "Стой!", спрыгнуть на всём ходу и ввинтиться в притрактирную толпу. Когда несколько минут спустя обеспокоенные купцы входили в трактир, они видели Баташева сидящим за некрашеным, залитым дешёвым вином столом и пргружённым в беседу с косоглазым калмыком в засаленном армяке или с каким-нибудь кудлатым, подпоясанным верёвкой мужиком. Причём мужик называл купца-миллионщика Ванькой, а тот в ответ величал оборванца Ксаверием Ардальонычем. Долго ходила по Москве история о певице из русского хора Акулине Толстопятовой, которую Баташев увёз из "Стрельны", снял ей квартиру в Николоямском переулке, дал полное содержание - и не появлялся более у неё никогда, несказанно удивив и московское общество, и саму певицу. Та долго мучилась, ревела, бегала по церквям, не зная, чем ей придётся расплачиваться с благодетелем, и от расстройства завела себе жениха из Тверской пожарной части. Когда Баташев узнал об этом, то дал денег на приданое и свадьбу и был первым гостем на торжестве. Больше всего Москву потрясло то, что хористка Толстопятова оказалась девицей:

простыня висела на заборе весь послесвадебный день. "Ума лишился…" – шипели баташевские недоброжелатели. "Без ума миллионов не наживёшь, – возражали те, что порассудительней. - Всяк по-своему тешится".

Из прежних привычек у Ивана Архиповича осталась лишь неистребимая страсть к цыганскому пению. Чаще всего он появлялся в ресторане, где пел хор Якова Васильева. У Баташева был свой стол, за который он основательно усаживался, спрашивал рюмку анисовой, подзывал дядю Васю и требовал всегда одно и то же: "Поговори хоть ты со мной". Дядя Вася пел. Баташев слушал, прикрыв глаза, выражение его тёмного, словно вырезанного из соснового полена лица не менялось до конца песни, не выражая ни радости, ни удовольствия. Затем он платил положенный червонец и движением руки отсылал дядю Васю. Других певцов Баташев никогда не приглашал, весёлых песен не заказывал и через несколько минут уезжал. "Ничего не пойму, что человеку надо? - ругался после дядя Вася. - Как для стены поёшь! Не поймёшь - то ли по душе ему, то ли нет…" "Тебе какая разница, дурак? – хмурился Яков Васильевич. - Платит - и ладно".

Иногда Баташев приезжал прямо на Живодёрку, в гости к цыганам. Чаще всего это случалось глубокой ночью, но весь хор немедленно вылезал из постелей и, зевая, отправлялся в Большой дом петь для "благодетеля". Впрочем, никто не жаловался: Баташев обычно приезжал не один, а с компанией купцов, которую с удовольствием угощал "своим табором", и тогда деньги и вино лились рекой. Только в этих забавах с цыганами, продолжавшихся иногда по нескольку суток, был слабый отголосок прежних баташевских бесчинств. Но уже не бились, как прежде, оконные стёкла, не летели в реку околоточные вместе со своими будками и не дарились цыганкам броши, усыпанные бриллиантами. "Перебесился", - добродушно решила Москва.

… Кузьма вздохнул. Осторожно предложил:

– Морэ, может, я вместо дяди Васи спою?

– Ох молчи, убью! - не поднимая головы, сказал Митро.

– А Ванька Конаков не сможет? - спросил Илья. - Он тоже "Поговори" знает.

– Знать-то, может, и знает… - уныло подтвердил Митро. - А ноту не возьмёт.

А без ноты песня гроша не стоит. Ох, господи, ну как тут выкрутишься? Ведь первый раз к себе зовёт! Люди будут, купцы именитые! Все Ваську слушать захотят, а этот поганец… Ну, не знаю я, что делать, не знаю, и всё! Пойду вот да сам сейчас напьюсь! Что я - не человек?!

– Тебе ещё не хватало, - тяжёлым басом сказала Макарьевна. Сгребла со стола карты, подняла туза, уничтожающе взглянув на заморгавшего Кузьму, и ушла на кухню. В горнице снова воцарилась тишина.

Внезапно Митро поднял голову.

– Смоляко… Слушай - будь человеком…

– А чего надо? - насторожённо спросил Илья.

Митро вскочил, подошёл к столу, сел рядом.

– Морэ… Ну, ради меня! Ты же все песни наши знаешь, уж сто раз слушал.

Ну, что тебе стоит вместе с хором выйти?

– Да какого чёр…

– Смоляко, душой прошу! На колени встану! Сестёр приведу, тоже стоять заставлю!

– Не пойду! - отрезал Илья. - Совсем, что ли, рехнулся?

– Смоляко! Да что ж такое! Ну, что мне - Яков Васильича звать? - Митро вцепился в него, затормошил, умоляюще заглянул в глаза. - У тебя ведь тоже тенор, как у дяди Васи. Лучше даже! Ты и "Поговори" вытянешь, и "Долины ровныя". Весь хор выручишь, денег заработаешь, золотом засыпешься!

– Сами засыпайтесь, - фыркнул Илья. - А у меня дело вечером.

Про дело он сказал просто так - чтобы Митро отвязался. Никаких дел у Ильи не было, и вечером он рассчитывал посидеть в трактире на Грузинке с тамошними цыганами. Там можно было наслушаться разговоров о конных базарах, узнать все городские сплетни, разведать что-нибудь о своём таборе, который, по слухам, уже отправился зимовать на Смоленщину. И менять всё это на чьи-то именины? Пусть даже и баташевские? Да гори они ясным пламенем!

Митро взглянул на Илью исподлобья. Поднялся, хмуро сказал:

– Ну, дело твоё… - и вышел. Дверь хлопнула так, что закачалась занавеска.

Варька испепелила брата взглядом, вскочила и, чеканя шаг, ушла на кухню.

Кузьма расстроенно прошёлся по горнице.

– И что ты, Илюха, ей-богу… Жалко, что ли? Кусок, что ли, от тебя отвалится? Весь хор бы выручил… Право слово, как будто не цыган.

– Замолчи! - огрызнулся Илья. Ему было неловко. Может, и в самом деле стоило бы съездить? Весной, когда они с Варькой вернутся в табор, можно будет с чистой душой хвастаться, что бывал в доме у настоящих миллионщиков, а не только впаривал им на ярмарке морёных жеребцов, как вся таборная братия. Да и Арапо, кажется, обиделся… Илья тряхнул головой:

нет, не станет он петь в хоре!

Снова хлопнула входная дверь. Илья поднял голову, недовольно посмотрел на входящего Митро. Открыл было рот, чтобы спросить, чего ещё надо, но вслед за Митро в горницу вошла… Настя. Илья растерянно вскочил.

Тут же сел обратно, спохватившись, что перед ним всего-навсего цыганская девчонка. Торопливо напустил на себя безразличный вид.

– Добрый вечер, Илья, - весело сказала Настя, сбрасывая платок. От ноябрьского холода её лицо горело румянцем, живо блестели чёрные глаза, на щеках появились озорные ямочки. Глядя на них, Илья пытался собраться с духом.

– Здравствуй, - кое-как выговорил он.

Митро, стоящий у порога, усмехнулся:

– Вот, согласилась прийти упросить тебя. Хватит тебе одной Настьки, или всех шестерых девок согнать?

В лицо Ильи жарко ударила кровь. Он опустил глаза. Ну, Арапо… Вон что удумал…

– Помоги нам, Илья, - серьёзно сказала Настя. Илья, не услышав насмешки в её голосе, осторожно поднял голову. - Помоги, что тебе стоит? Некому петь.

У всех баритоны, басы, а тенор - только у дяди Васи да Кузьмы. Но Кузьма же маленький, не сможет он один. Поможешь, морэ? Или в ноги тебе падать?

– Настя быстро шагнула к нему, склонилась, и Илья с ужасом понял: сейчас и впрямь упадёт на колени.

– Не надо, я пойду! - вырвалось у него. Илья поспешно шагнул к Насте, стараясь остановить, не дать… но она уже выпрямилась, тихо смеясь, одёрнула платье и повертела у него перед глазами маленьким блестящим диском:

– Что это ты пол рублями кроешь, Илья? Я ещё с порога увидела - валяется…

Сидящий на подоконнике Кузьма расхохотался. Илья пробормотал что-то невразумительное, отвернулся.

– Последний раз спрашиваю - едешь с нами или нет? - приблизившись к нему, спросила Настя.

– Еду, - глядя в пол, буркнул Илья.

Рассмеявшись, Настя хлопнула в ладоши, бросила на стол рубль и кинулась за порог.

– Ну, морэ, вот это я тебе припомню! - сказал Илья, мрачно взглянув на Митро, когда серебряный рубль перестал вертеться на столешнице и улёгся у самого края.

– Да на здоровье, - невозмутимо отозвался Митро. Подойдя, положил руку на плечо Ильи. - Пойдём-ка к нам, прикинем на тебя мой казакин старый.

До вечера время есть, Макарьевна тебе подгонит. И не пугайся ты так. У Баташева - это всё-таки не у сиятельных. Тут попроще, свои люди.

К вечеру поднялся ветер. Старая ветла угрожающе гудела, качая над Живодёркой голыми сучьями. Сухие листья стаей неслись вдоль улицы. Над крышей Большого дома повисла луна. Илья смотрел на неё, стоя у калитки домика Макарьевны, и ему казалось, что лунный бубен тоже дрожит и раскачивается от ветра. Было холодно. Казакин Митро, который Макарьевна наспех ушила за вечер, давил под мышками, воротник казался деревянным. Хотелось есть и ещё почему-то пива. Но и о том, и о другом нельзя было и думать: четыре запряжённые парами пролётки уже стояли у ворот Большого дома.

За ними стояла коляска Зины Хрустальной - единственной цыганки в хоре, имеющей собственный выезд. Зина, закутанная в лисий салоп, неподвижно сидела в глубине экипажа; в тусклом свете фонаря Илья видел её надменное красивое лицо. Пронзительные вопли Кузьмы, торгующегося с извозчиком, разносились по всей Живодёрке:

– Эй, дорогой мой, почему двугривенный-то? В тот раз пятиалтынник был!

А по совести - и пятака тебе хватит, не в Ерусалим ехать-то! Бога побойся, разбойничья морда!

В стоящей впереди пролётке торопливо рассаживались молодые цыганки.

Вытянув шею, Илья попытался высмотреть Настьку. Та сидела спиной к нему, кутаясь в тяжёлую, расписанную розами шаль, что-то шептала на ухо Варьке.

Кто-то звонко, на всю улицу, запел: "Матушка-голубушка".

– Не петь. Голоса беречь! - отрывисто приказал Яков Васильев. Быстрыми шагами подошёл к крыльцу, с которого не спеша спускалась мать Митро Марья Васильевна в чёрном бархатном платье и собольей ротонде внакидку:

– Ну, Маша! Тебя одну ждём.

– Подождёте, не велики баре, - спокойно отозвалась та. Не спеша подошла к пролётке, взялась за край. Яков Васильев протянул было руку, но Марья Васильевна отвела её и ловко, привычно взобралась в пролётку сама.

– Кто это на козлах-то - не разберу? Савватей, что ли? Ну, трогай, милый, с богом!

Рябой извозчик, улыбаясь во весь рот, хлестнул по лошадям, и первая пролётка рванула с места. За ней тронулись остальные. Илья сидел между Кузьмой и Митро, придерживал коленом футляр с чьей-то гитарой и старался не слишком вертеть головой. Не показывать же было, что он впервые едет в господском экипаже. Да ещё за двугривенный. На взгляд Ильи, вполне достаточно было бы дать извозчику гривенник, а ещё лучше - добраться всем хором пешком.

Но вскоре он перестал сожалеть о бесполезно затраченных деньгах. Пролётки вывернули с тёмной узкой Живодёрки на Малую Бронную, с грохотом промчались по ней, понеслись по переулку, второму, третьему и карьером вылетели на Тверскую. По глазам ударил свет голубых газовых фонарей, огни трактиров, сияющие двери рестораций. Копыта лошадей дробно застучали по каменной мостовой, рябой Савватей по-чертенячьи свистнул, завертел над головой кнутом, громоподобно рявкнул: "Поберегись, крещёные!" – лошади рванули во весь опор, и у Ильи захватило дух. В ушах пронзительно свистел ветер, что-то кричал, наклонившись и скаля зубы, Митро, где-то внизу звенели, выбивая искры из мостовой, подковы, впереди языком пламени билась на ветру шаль Насти. Вот она встала, повернулась, звонко прокричала что-то - Илья увидел её смеющиеся чёрные глаза, улыбку, выбившиеся из-под платка волосы. Сидящая рядом Стешка, выругавшись, дёрнула её за руку, и Настя с хохотом упала на скамью. А над Тверской, вслед за пролётками, в чёрном ледяном небе неслась белая луна.

Пролётки промчали мимо Кремля, вылетели в Замоскворечье, пересекли Пятницкую, чуть замедлили ход, сворачивая в переулок, и Илья наконец-то разобрал, что кричит Митро:

– Приехали уже, морэ! Вот в этом доме Баташев живёт!

Дома Илья не увидел. Впереди высился чёрный забор без единого просвета. Выскочивший из пролётки Кузьма бухнул кулаком в ворота, и Большая Полянка огласилась заливистым собачьим брехом. Затем послышался голос дворника:

– Чево надоть?

– Цыгане к ихнему степенству! Отпирай, Мирон! Да собак убери!

Медленно, со скрипом отворились тяжёлые ворота. Цыгане запрыгали из пролёток. Илья выскочил вслед за Митро и успел подглядеть, как тот церемонно, совсем по-господскому, подаёт руку Насте. А та, придерживая подол платья, чинно сошла на мостовую. Глядя на них, Илья засомневался:

нужно ли ему так же помочь Варьке или, не велика барониха, сама выскочит.

Но сестра уже махала ему с другой стороны тротуара:

– Илья, иди ко мне!

– Нет, он с нами пойдёт, - сказал Митро. Развернув Илью к себе, оглядел его с головы до ног, одёрнул на нём казакин, поправил какую-то складку и удовлетворённо заключил: - Форменный анператор - короны не хватает!

Яков Васильич, глянь на него!

Яков Васильев, о чём-то договаривающийся с извозчиками, нехотя обернулся:

– Угу… Анператор. Без подштанников. Смотри, рта не открывай без нужды.

Если гости чего спросят - "да" и "нет", больше ничего. "Ваше степенство" прибавлять не забудь. По сторонам не зевай. В хоре прямо стой, следи вот за ним (кивок на Митро). И, Христа ради, не чешись - весь хор опозоришь.

В глубине огромного двора стоял дом. К удивлению Ильи, в нём горели лишь четыре окна, остальные были темны. С крыльца махала горничная.

Яков Васильев в последний раз оглядел хор:

– Ну - с богом, ромалэ. Пошли.

Купеческий особняк встретил потёмками, скрипучими ступеньками, бесчисленными галереями, лестницами и коридорами. Илья сбился со счёта, сворачивая вместе с цыганами из одного перехода в другой. Ему было не по себе. Почему-то подумалось: захочешь сбежать - и не найдешь куда, всюду клети да каморы… Но другие цыгане как ни в чём не бывало шли за мутным пятном света - керосиновой лампой в руках горничной, и Илья успокоился.

Впереди мелькнула жёлтая полоска. Распахнулась дверь.

Большая комната была залита светом. У Ильи захватило дух, когда он закинул голову и увидел две хрустальные люстры, утыканные свечами.

Люстры, громадные, с огранёнными подвесками, сыплющими на потолок и стены разноцветные искры, произвели на него такое впечатление, что потребовался довольно ощутимый тычок в спину от Митро:

– Рот закрой, морэ…

Спохватившись, Илья отвёл взгляд от сверкающего чуда. После яркого света он с трудом различил длинный стол посреди залы, заставленный блюдами, тарелками и бутылками. Цыгане припозднились: именинное пиршество шло уже давно, скатерть была залита вином и усеяна костями и хлебными корками. Гостей было человек десять - одни мужчины, все из старого купечества, в долгополых сюртуках, поддёвках, сапогах бутылками.

– Купец Бажанов… Емельянов Федул Титыч… Гречишников из Зарядья… – зашептал сзади Митро. - Вон тот, что с рюмкой сидит, - Фрол Матюшин, в Охотном две рыбных лавки держит, из промысловиков. Вахрушевы-братья, их ты знаешь… А вот и хозяин. Да кланяйся ты, чёртов сын!

Илья поклонился вместе со всеми. Подняв голову, увидел прямо перед собой невысокого кряжистого человека в расстёгнутом сюртуке. Белая рубаха была забрызгана вином. Чёрная курчавая борода топорщилась веником, с грубого, словно тёсаного из дуба лица смотрели острые маленькие глаза.

– Здорово, Яшка! - хрипло сказал Баташев. Качнулся, и Илья понял, что хозяин дома уже сильно пьян.

– Здравствуйте, Иван Архипыч, - ответил хоревод. - Позвольте с днём ангела вас поздравить. Все мы вам кланяемся…

Чёрные глаза Баташева быстро обежали хор.

– Васька где? Опять в запое, сукин сын?

– Изволили угадать… Да мы, Иван Архипыч, и без него споём, не извольте волноваться, всё любо-дорого будет…

– Без Васьки - не желаю слушать! - угрожающе заявил Баташев, и Илью снова обдало густым винным запахом. - Проваливайте ко всем чертям!

Среди цыган пробежал негромкий ропот. Возразить не решился даже Яков Васильев и уже махнул было хору рукой - мол, уходим, - но из-за стола послышались недовольные голоса.

– Эй, брат Иван Архипыч, не дело ведь это!

– Мы все цыган твоих ждали!

– Ты, знамо дело, хозяин, но и гостей уважь! Обещал, так гони!

Баташев тяжело, всем телом повернулся к столу. Илья смотрел на его широкие плечи, мощную спину, на которой даже из-под сюртука были заметны бугры мускулов. "Ему бы с медведями бороться…" - с невольным уважением подумал он.

– Ладно. Леший с вами - войте! - вдруг решил Баташев, и цыгане облегчённо загудели.

– Позволите начать? - уточнил Яков Васильич.

– Зачинай, - Баташев тяжело, по-медвежьи ступая, направился к столу.

У стены уже были выставлены полукругом с десяток стульев. Цыганки не спеша расселись, поправили платья, расстелили на коленях концы узорных шалей. За их спинами встали мужчины с гитарами. Илья очутился рядом с Митро. Если взглянуть вправо, можно было увидеть горбоносый профиль и высоко взбитую причёску Варьки, и рядом с ней - серьёзное, бледное лицо Насти. Яков Васильевич встал перед хором с гитарой в руках.

– "Петушков"… - сквозь зубы тихо приказал он.

Вздрогнули гитары.

– "На фартушке петушки…" - высоко и нежно взял девичий голос.

Ещё не видя, не повернув головы, Илья понял - Настька. Впервые он слышал её в хоре, и от первых же звуков по спине побежали мурашки - как тогда, сырой ночью, в развилке ветлы перед её окном. В горле стал комок. Илья с ужасом понял - не сможет он петь…

– "На фартушке петушки, золотые гребешки…" - довела до конца Настя.

Пауза - и могучей волной вступил хор - весь, все контральто, баритоны, басы и тоненький голос маленькой Гашки на верхах:

– "А-а-ах - да золотые - сердцу дорогие!" Илья сам не знал - поёт он или нет. В буре других голосов различить собственный было невозможно, в ушах звенело, стены с прыгающими на них бликами огней плыли перед глазами. Спина под казакином и рубахой была мокрой. Собрав всю волю, чтобы не зажмуриться от страха, Илья ждал: когда же закончится. И вот - обрыв куплета, хор молчит, заворожённый, а по душной комнате вновь плывёт голос Насти:

Уж как я тебя искал, кликал, плакал и страдал, -

А-а-ах - да ты не слышишь, слова не промолвишь.

И снова - гром всего хора. Стены, казалось, дрогнули от напора голосов.

На этот раз было легче, Илья чуть успокоился, убедившись, что всё-таки поёт и, кажется, не хуже других. По крайней мере, Яков Васильевич совсем не обращал на него внимания и больше смотрел на дочь, словно боясь, что она, в сотый раз заводящая "Петушков", сейчас что-нибудь напутает. Но Настя вела первый голос уверенно и спокойно.

После "Петушков" завели "Обманула, провела", потом - "По улице мостовой". Илья понемногу пришёл в себя, начал поглядывать по сторонам.

К его удовольствию, цыган слушали внимательно. Молодой купец Вахрушев, давно влюблённый в хорошенькую плясунью Алёнку, старательнее всех вслушивался в пение. Его толстые, по-детски оттопыренные губы шептали вслед за цыганами слова песни. Довольная Алёнка улыбалась, теребила кисти шали на коленях, сквозила лукавым взглядом из-под опущенных ресниц. "Шалава", - решил Илья, на всякий случай грозно посмотрев на Варьку - чтобы не вздумала так же. Но Варька даже не заметила его взгляда.

Бледная от волнения, стиснув в пальцах бахрому шали, она с закрытыми глазами вела второй голос.

Трезвее остальных гостей казались Федул Титыч и рыжий Гречишников, пристроившиеся с бокалами шампанского на бархатном диванчике у стены. Они сумели даже сейчас, под пение цыган, завести деловой разговор. "Три баржи с тёсом", "по весне причалят", "с Сольвычегодска вестей ждём"… - доносилось из их угла в перерывах между песнями.

Яков Васильевич нахмурился, движением бровей послал к купцам Стешку. Та умело вклинилась между ними, блеснула зубами, повела хитрым чёрным глазом - и в считаные минуты дела были забыты. Вскоре Стешка одной рукой прятала за кушак "красненькую", а другой махала гитаристам:

– Эй, Ванька, Кузьма, идите сюда! Я для ихних степенств "Час роковой" петь буду!

Хозяин дома сидел во главе стола, низко опустив лохматую голову. Было непонятно, слушает он или нет. После каждой песни Яков Васильев почтительно спрашивал: "Чего послушать изволите?" - но Баташев махал рукой:

"Чего хочешь войте…" Илья не сводил глаз с его широкоплечей тяжёлой фигуры. Ему казалось, что хозяину совсем не весело. А раз так, то зачем было звать хор? Да ещё приглашать гостей?

Молодой Вахрушев, качаясь, вышел из-за стола и направился к хору.

Алёнка, широко улыбаясь, встала ему навстречу:

– Пётр Ксенофонтыч, сокол мой поднебесный…

"Сокол" довольно грубо сгрёб её в охапку, потащил к столу. Там, усадив девчонку себе на колени, потребовал:

– "Верная"! Со свистом желаю! Яков Васильич, давай!

Дрогнули гитары. Из второго ряда высоко и звонко взял Кузьма:

Ах ты, верная, да ты манерная,

Ты сударушка моя!

Хор подхватил. Алёнка, спрыгнув с колен купца, поймала за концы шаль, пошла плясать. Вахрушев, расставив руки, пошёл за ней. Перед глазами Ильи мелькнуло его красное, лоснящееся лицо с мутными глазами, влажные губы.

– Ну, Пётр Ксенофонтыч, да ты лучше цыгана! - подбодрила его Алёнка. – Ну, давай, давай, сокол мой поднебесный!

Тот, недолго думая, пустился под гитары вприсядку. Затрещал паркет, упала и покатилась по полу бутылка вина, но никто не обратил на неё внимания. Ещё две цыганки рванулись со стульев, со смехом потащили плясать толстого Федул Титыча, а тот завопил дурным голосом "Не губите, аспидки!". Хор хватил ещё веселее:

Как чужие жёнушки - белые лебедушки!

А моя, братцы, жена - полынь, горькая трава!

Илья пел вместе со всеми, с интересом глядя, как скачут перед хором, подражая цыганам, баташевские гости. Гвалт стоял невероятный. Илья видел, как Баташев, встрёпанный и мрачный, пытается заставить Настю выпить вина. Та сердилась, настойчиво отводила руку купца:

– Иван Архипыч, грех вам. Сами знаете - нельзя…

– Можно… - глядя в пол, без улыбки, хрипло говорил тот. - Всё можно, Настька, всё что хочешь. Пей, не то рассерчаю!

– Не буду, отстаньте… Митро!

– Иван Архипыч, оставьте девку… Не положено ей…

Цыганки носились между купцами; посреди комнаты, блестя зубами, бесом вертелся Кузьма. Потный, запыхавшийся Вахрушев вытопал на паркете последнее коленце и в обнимку с Алёнкой плюхнулся на пол в углу.

Гречишников с Бажановым ещё не сдавались и под подбадривающие вопли Кузьмы продолжали отплясывать "барыню" с Глафирой Андреевной. Илья едва удерживался, чтобы не расхохотаться: уж очень потешно выглядели высокий, худой как жердь Бажанов с козлиной бородой и низенький, приземистый, похожий на яйцо Гречишников. Чтобы не упасть, оба цеплялись за Глафиру Андреевну. "Царь-пушка" стояла скалой, удерживая на ногах обоих кавалеров и поводя плечами в такт. Увесистый Федул Титыч умаялся не в пример быстрее и кулём свалился на диван, увлекая за собой хохочущую Стешку. Та с нарочитой заботливостью начала отпаивать купца шампанским:

– Выпей, Федул Титыч, за моё здоровье… А помнишь, что мне обещал?

"Радужную" обещал подарить, все наши слышали! Вы - купец, ваше слово миллиона стоит, неужели бедную цыганочку обидите?

Хозяин дома куда-то делся. Настя сидела за столом одна, переплетала растрепавшуюся косу. Наклонившийся к ней Митро что-то тихо говорил, Настя устало кивала в ответ. Илья покосился на Якова Васильича, украдкой поскрёб голову. С тоской взглянул на плотно закрытые, задёрнутые бархатными гардинами окна. Во двор бы сейчас, прочь из духоты этой, вздохнуть во всю грудь…

– Скоро уж всё, парень, - шепнул кто-то рядом. Илья оглянулся и увидел запыхавшуюся Глафиру Андреевну. Она подмигнула ему: - Видишь, уже скакать пошли, как черти. Верное дело, скоро перепьются да храпеть повалятся. Ох, боже ж мой, куда катимся… Совсем повыродился народ.

Раньше-то не то… лучше было.

– Не бурчи, Глашка, не бурчи, - усмехнулся Яков Васильевич. - И раньше пили.

– Пить-то пили! - вспыхнула "Царь-пушка". - Да до риз положения не уклюкивались! Раньше хоть господа были, а сейчас что? Толстосумы охотнорядские! Совсем стыд забыли! Виданное ли дело - домой хор тащить, в своём дому водку пить и с цыганами буянить! Хочешь погулять - милости просим в ресторан, со всеми гостями, и мы рады, и поём хоть до утра! Ещё хочешь – просим к нам на Живодёрку, сколько раз приезжали, и ночью даже. Всегда всем хором, как солдаты, вставали и пели! А в доме у купца разве цыганам место? Надо же и порядок знать! У него ведь здесь и жена где-то… Эдак твой Баташев скоро и в церковь цыган поведёт! Вот ты, Яшка, всё со мной споришь, а я точно говорю - не в себе он. И раньше блажной был, а как из Сибири вернулся - вовсе…

– Не наше дело, - сквозь зубы процедил Яков Васильевич. - Знаешь, сколько нам за эту ночь заплачено?

– Знаю! - отрезала Глафира Андреевна. - Потому и сижу тут, как баба на самоваре.

– Сейчас ты у меня ещё и петь будешь.

Дородная Глафира Андреевна стремительно развернулась к хореводу, сверкнув глазами. Но Илья не успел услышать, что она думает по этому поводу. Входная дверь с треском распахнулась. На пороге появился Баташев.

Гитары смолкли. Все головы повернулись к двери. Баташев качнулся, неловко схватился за косяк. Обвёл гостей и цыган чёрными, налитыми кровью глазами. Хрипло сказал:

– Ну - иди! - и с силой втолкнул в комнату молодую простоволосую женщину.

Она пробежала, согнувшись, несколько шагов, не удержавшись на ногах, упала на паркет. Её ладонь попала в тёмно-красную лужу разлитого вина.

Вскрикнув, женщина отдёрнула её, вскинула голову. В серых испуганных глазах стояли слёзы.

В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь всхрапыванием заснувшего на диване Матюшина. Цыгане замерли, как статуи. Яков Васильевич тихо выругался, отвернулся.

Из-за стола поднялся Федул Титыч. Несмотря на залитый мадерой сюртук и сбитую набок бороду, он выглядел внушительно и, казалось, даже протрезвел.

– Иван Архипыч, не годится это. Ты здесь хозяин, но и честь надо знать.

Бога побойся.

– Меня учить, Федул Титыч?! - нехорошо рассмеялся Баташев. - Я в своём дому! И баба моя! Что хочу, то ворочу, и бояться мне некого! Желаю, чтоб она нам "Барыню" сплясала!

При этих словах Баташева разрыдалась. Она плакала отчаянно, закрыв лицо руками, тоненько приговаривая "ой, матушка…" Серое платье было не застёгнуто, и из-под него виднелась сорочка. Видно было, что муж стащил её с постели и едва дал одеться. Худенькие плечи женщины дрожали. Светлые косы лежали, рассыпавшись, на паркете.

Гости Баташева были невероятно смущены. Гречишников и Фрол Матюшин, переглянувшись, направились к хозяину. До цыган донеслись их неуверенные увещевания:

– Ну что ты, Иван Архипыч… Ни к чему ведь это. Лизавете Матвевне здесь не место. Отпусти её, сделай милость, да и нам пора уже.

– Никто не поедет! - вспылил Баташев, топнув ногой так, что затрещал паркет.

Купцы попятились. Иван Архипыч заорал в голос: - Без моего слова - никто не поедет! Я её, дуру, без гроша взял, так пусть теперь пляшет! А кто слово поперёк скажет - жизни лишу! Троих лишил, брата родного, Кольку, сгубил…

так нешто вас пожалею?! Вас, свиньи лабазные?! Мне бояться нечего - слышите? Я людей убивал! Я в реке-Иртыше тонул по весне, между брёвнами сплавными… Меня лошадь калмыцкая по степи три версты за ногу волокла…

Я на топорах с татарами на Каспии дрался… Мне бога вашего на роду не написано! Не сметь мне указывать! Лизка, дура, пляши! Убью, кишки выну!

– Свят-свят-свят… - пробормотал побледневший Гречишников. Его блёклые глазки часто моргали.

Баташева, сидя на полу и прижав ладони к вискам, с ужасом смотрела на мужа. При последних его словах затравленно огляделась по сторонам, словно ища защиты. Взгляд её упал на цыган, встретился с глазами Ильи. Вздрогнув, она прижала руку к губам. В серых глазах мелькнул страх и изумление. Илья растерянно смотрел на неё. Не зная что делать, на всякий случай поклонился.

Все заметили это, но никто даже не улыбнулся.

– Лизка! - грозно сказал Баташев, делая шаг к жене.

Вскрикнув, она упала навзничь. Муж навис над ней, как ворон над мышонком. По толпе цыган пробежал ропот. Илья решительно шагнул из второго ряда. Он сам не знал, что будет делать, но… но не дать же замучить бабу, дэвлалэ!

– Стой… Куда? - зашептали сзади. Чья-то рука крепко ухватила Илью за плечо. Он обернулся, готовый послать к чёрту любого, но увидел Глафиру Андреевну.

– Стой, вороной. - почти ласково повторила цыганка. - Ишь, распрыгался… - и сама не спеша вышла из хора. Когда она подошла к Баташеву, стало видно, что "Царь-пушка" ничуть не проигрывает купцу первой гильдии по размерам.

– Сядь-ка, голубь сизый, - проворковала она, и в голосе её послышались грозовые раскаты. - Сядь, угомонись, не мечи икру.

– Да ты!.. - взревел Баташев, замахиваясь.

Кто-то из цыганок отчаянно завизжал, Митро и Яков Васильевич бросились вперёд, но Глафира Андреевна даже не отшатнулась. Её смуглое лицо потемнело ещё больше.

– Ну, попробуй тронь, - негромко и чуть ли не весело сказала она. - Я тебе не жёнка твоя. Я, слава богу, цыганка. Горло перерву и кровь выпью.

Она оскалилась, блеснув крупными желтоватыми зубами, сделала шаг вперёд, грудью надвигаясь на Баташева. Тот невольно отступил, опустил руку.

Неожиданно усмехнулся.

– Смотри ты… Волкиня бешеная!

– О-о, я злее! - заверила Глафира Андреевна, продолжая энергично подталкивать Баташева к стулу. - Сядь, душа моя, сядь, уймись, вина выпей.

Гляди, всех напугал, гости твои уж икнуть боятся. Слову твоему никто не перечит. Сказал жене плясать - будет плясать.

Иван Архипович тяжело опустился на стул. Глафира Андреевна встала рядом, как конвойный. Бледная Баташева, прижимая руки к груди, смотрела на неё. Старая цыганка улыбнулась, взглянула куда-то вбок, и из-за стола поднялась Настя.

Илья впервые видел её такой рассерженной. Не поднимая глаз, бледная, с плотно сжатыми губами, она быстро прошла мимо купцов, села на пол рядом с Баташевой, накрыла её своей шалью, вполголоса быстро заговорила:

– Ты не бойся ничего - слышишь? Ничего он не сделает. Платье я тебе застегну, они все пьяные, не заметят… Встань да пройдись немного, наши подыграют. Совсем чуть-чуть, чтоб он отстал. Позора тут нет никакого. Не тебе, а ему совестно должно быть. Завтра проспится, вспомнит - со стыда умрёт… Не бойся, вставай. За меня вот держись.

Баташева поднялась, цепляясь за локоть Насти. Та, ободряюще улыбаясь, поправила ей платье, перекинула на грудь косы, пробежалась пальцами по пуговицам, застегнув все до самого верха:

– Не плачь, не стоит он того. Хорошо получится, увидишь. Пусть потешится.

Лизавета Матвеевна улыбнулась в ответ. Несмотря на вымученность этой улыбки, сразу стало заметно, как хороша молодая жена Баташева. Серые глаза от слёз стали ярче, выбившиеся из кос волосы золотились в свете люстр. Сжимая в пальцах сунутый Настей платочек, она неуверенно оглянулась на цыган, и снова её глаза остановились на Илье. Ему на миг даже показалось, что Баташева вот-вот скажет что-то. Но тут окончательно пришёл в себя Яков Васильевич. Шагнув к Баташевой, он низко поклонился, поудобнее перехватил гитару:

– Уж пройдитесь, барыня дорогая. Мы все просим, - широким жестом он указал на хор. Цыгане тут же подхватили, заулыбались:

– Просим… Пожалуйста! Пляши, лебедь белая! Подари радость!

По щеке Баташевой пробежала последняя слезинка. Она смахнула её, кивнула хореводу. И развела в стороны руки, покрытые алой Настиной шалью. Яков Васильевич быстро повернулся к цыганам, взмахнул гитарой.

"Ах, матушка, грустно мне… - повёл низкий, бархатистый голос Марьи Васильевны. - Да, сударушка, скучно мне…" Дружно вступил хор. Баташева поплыла по кругу. Золотистые волосы падали ей на лицо, но она не убирала их. Гитары участили ход, звонче стали голоса цыганок. Лизавета Матвеевна смущённо взглянула на хор. И снова, снова её взгляд замер на Илье. Яков Васильев заметил, усмехнулся, громко позвал:

– Илья, дорогой! Уважь барыню!

Растерявшись, Илья чуть было не сказал "не пойду". Но взгляд хоревода был таким, что он не посмел ослушаться. И шагнул из хора вслед за Баташевой, в последний миг вспомнив, что нужно скалить зубы напоказ. Она через плечо взглянула на него, улыбнулась в ответ одними глазами, ещё блестящими от слёз. Хор медленно, протяжно вел мелодию плясовой. Илья шёл за женщиной, подняв руку за голову, кладя каждый шаг след в след за волнующимся подолом серого платья. У Баташевой порозовели щёки. Она плавно повернулась, взмахнула платочком. Илья хлопнул по голенищу, как в таборе, вскинулся в воздух, с отчаянием вспоминая, что совсем не умеет плясать по-городскому. "Да ладно… Сойдёт и так, гаджэ[17] пьяные… Яков Васильич сам велел…" Хор гремел, звенели гитары, Баташева кружилась в танце, рядом с ней метался казакин Ильи, слёз и в помине не осталось на разгоревшемся лице женщины.

Ах матушка, скучно мне,

Да сударушка, грустно мне!

Резва ноженька болит,

Ретиво сердце щемит!

– Ох, хорош, сатана… - пробормотал Митро.

Настя, обернувшись из первого ряда, ответила ему восхищённым кивком. Яков Васильев нахмурился чему-то, промолчал.

И вот наконец последний взрыв голосов, последний аккорд, взмах огненной шали. Илья закончил пляску, упав на колени перед Лизаветой Матвеевной - неделю назад он видел, как точно так же в Большом доме бухнулся капитан Толчанинов перед пляшущей Алёнкой. Баташева ахнула, закрывая глаза. Илья весь дрожал от напряжения и непрошедшего страха, не смел облизать пересохших губ. Из хора донеслось: "Ушты[18], морэ…" Опомнившись, Илья вскочил, юркнул за спины цыган. Вытерев ладонями лицо, долго переводил дыхание.

– Молодец, Илья! Какой молодец! - восторженно зашептал Кузьма. - Не растерялся, всё как надо сделал! Да кто бы ещё так сумел? Трофимыч, скажи!

Митро медленно повернулся. Взглянув на Илью, усмехнулся так, что тот покраснел, собрался было что-то сказать, но в это время от стола донеслись глухие удары.

– Ну что ещё за чёрт… - устало сказал Митро, оглянувшись на звук. Илья посмотрел через его плечо.

Баташев, с диким взглядом, с всклокоченной бородой, со всех сил лупил кулаком по трещавшему столу:

– "Семиструнную" теперь желаю! Ваську хочу! Тысячи не пожалею!

Ваську сюда, живо!

От крика звенели подвески на люстрах, прыгали тарелки и бокалы на столе. Краем глаза Илья увидел, что Гречишников и Вахрушевы по стенке пробираются к дверям. Умный Федул Титыч сбежал ещё раньше: на подлокотнике дивана сиротливо висел его шёлковый галстук. Только спящему на диване Матюшину всё было нипочём, и он безмятежно храпел, выводя носом тоненькую фистулу. Баташева, воспользовавшись шумом, выскользнула в сени. Но напоследок всё же блеснула серыми, ещё влажными глазами из-за двери, и никто, кроме Ильи, не заметил этого.

– Вспомнил всё-таки, мать его налево… - проворчал Яков Васильич. - Ну, что делать… Илья, где ты там? - иди пой.

– Да куда же, Яков Васильич? - перепугался Илья. - Он дядю Васю требует!

– А где я ему возьму? - резонно спросил хоревод. - Ступай ты, авось спьяну не разберёт. Пой как сможешь, выручай хор.

Илья шагнул к столу. За ним подошли Митро и Петька Конаков с гитарами. Глафира Андреевна присела рядом с Баташевым, обняла его за плечи, притянула к себе:

– Не шуми, радость моя, не буйствуй… Сейчас тебе Васька споёт, душа успокоится, сейчас всё пройдёт… Успокойся, ляжь сюда.

Баташев неожиданно затих. Вздохнул, перекрестился и покорно уткнулся головой в объемистую грудь Глафиры Андреевны. Та успокаивающе погладила его, кивнула цыганам. Мягко вступили две гитары. Илья запел:

Поговори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная.

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная…

Ему самому нравилась эта песня. Главным, на взгляд Ильи, было то, что почти все слова были просты и понятны. Никаких, слава богу, "восторгов сладострастья" и "жестов законченных страстей", про которые даже Митро не знает, что это такое. Кузьма рассказывал, что эту песню сложил для цыган "один хороший барин" ещё лет двадцать назад и дед Якова Васильевича придумал для неё музыку.

И сердце ведает моё,

Отравою облитое,

Что я впивал в себя её

Дыханье ядовитое…

Что такое "впивал", Илья не знал и уверен был, что петь надо "вбивал".

Так и спел. В комнате стояла тишина. На Баташева Илья не смотрел, боясь – увидит тот, что не Васька поёт, и пойдёт снова буянить. Изредка посматривал на стоящего рядом Митро, а тот ободряюще кивал: мол, всё хорошо.

Я от зари и до зари

Тоскую, мучусь, сетую.

Допой же мне, договори

Ту песню недопетую…

Смолкли гитары. Илья поднял глаза. Сразу же увидел Настю. Она сидела среди цыганок и в упор, без улыбки смотрела на Илью. "Плохо спел…" - с ужасом подумал он. В лицо бросилась кровь, Илья опустил голову.

"Опозорился… Перед ней, перед Настькой… Тьфу, дурак таборный, куда сунулся… Сидел бы и дальше под телегой…" Внезапно в тишину комнаты вплелись какие-то странные звуки. Илья оглянулся.

Баташев всё так же сидел на стуле, уткнувшись лицом в грудь Глафиры Андреевны. Его могучие плечи вздрагивали. Вместе с хриплыми рыданиями вырывались бессвязные слова:

– Господи, прости душу мою… Пропадать мне… в аду гореть… И за что, господи? Столько лет - за что? Тоска-то какая, боже мой, тоска-а-а…

– Ничего, голубь мой, ничего… - тихо гудела Глафира Андреевна, гладя встрёпанную баташевскую голову. - Ада не пугайся, все там будем, хорошая компанья подберётся… Ты поплачь, Иван Архипыч, поплачь, мой дорогой. Сразу отпустит, полегчает, я знаю, что говорю… Ромалэ, ёв мато сыр о джюкло, авэньти "Не вечернюю"[19]…

– Васька… - вдруг позвал Баташев. Илья неуверенно подошёл. Не поднимая головы, Иван Архипович вышвырнул на стол пачку кредиток. – Тебе… Забирай… Всю душу ты мне вывернул… Ох, тоска, хоть бы вы издохли все… И я с вами тож…

Илья взял деньги, сунул за пазуху. Цыгане проводили пачку уважительными взглядами, кто-то весело шепнул: "Бахтало, чяворо[20]!", а он пожал плечами и, не решаясь взглянуть на Настю, отошёл на своё место. Хор тихо запел "Не вечернюю". В окне стояла заходящая луна. На диване тяжело перевернулся на другой бок спящий Матюшин. На полу красным комком лежала брошенная Баташевой Настина шаль. Глафира Андреевна вполголоса подтягивала хору, продолжая укачивать на груди хозяина дома. Близилось утро.

Домой вернулись в шестом часу. Цыгане устали настолько, что даже отложили на завтра подсчёт прибыли и разбрелись досыпать остаток ночи. В нижней комнате Большого дома остались Яков Васильевич, его сестра, Настя, Митро и Глафира Андреевна. Настя дремала за столом, неудобно навалившись грудью на его край. Марья Васильевна сидела рядом с ней, схватившись за голову. Время от времени она воздевала руки к потолку и провозглашала:

– Чёрт знает что! Глашка! Ну скажи мне, как ты на Баташева кинуться не побоялась? Дал бы раз кулаком по башке - и готово дело! Он ведь правда на медведя с голыми руками ходил! Я бы - и то испугалась!

– Хо, ты! - зевнула во весь рот Глафира Андреевна. - Да я против тебя в три раза толще! Попробовал бы он меня тронуть! Не посмотрела бы, что домовладелец и первой гильдии купец. Ух, изверг, так бы и убила! Что с женой делает, поганец!

– Яшка, а тебе как не стыдно? - накинулась Марья Васильевна на брата. – Зачем Илью плясать погнал? Я думала, парень со страха умрёт!

– Умрёт он, как же… - буркнул Яков Васильев. - Он поумнее нас с тобой будет, не беспокойся. Видала, как эта барыня на него глядела? Видала, как он на колени перед ней упал? А сколько денег ему Баташев сунул? Ваське за то же самое в жизни больше червонца не давал… А ты чего тут расселся? Спать иди!

Последнее относилось к сидящему на полу Митро. Тот осторожно кашлянул:

– Я спросить хотел, Яков Васильич… Ты Илью как… в хоре оставишь?

С минуту хоревод молчал. Марья Васильевна, отвернувшись, улыбнулась.

Яков Васильев, не заметив этого, отрывисто сказал:

– Вот что, дорогой мой… Делай что хочешь, золотые горы ему обещай, уговаривай, - но чтоб он не вздумал обратно в табор рвануть. Ваське нашему рядом с этим подколёсником делать нечего. Через месяц-другой первые партии будет вести. Хорошо, что он пока цены своей не знает.

– Уговоришь его, как же! - фыркнул Митро. - Упрямый как чёрт. Сегодня всеми копытами упирался, никуда ехать не хотел. Настьку пришлось пригнать, чтоб упросила его.

– И что - получилось? - вдруг полюбопытствовал Яков Васильевич.

– А ка-а-ак же… - вдруг сонно отозвалась Настя. Подняв голову со стола, тихо рассмеялась. - На колени пришлось вставать!

– Чего?! - загремел Яков Васильевич.

– Ну, отец! Пошутила я! За рублём серебряным нагнулась, так Илья, бедный, даже испугался… - Настя улыбнулась, вспоминая, помолчала. - Голос у него золотой… Митро молодец, что в хор его привёл. А ещё они с Варькой такую песню пели… такую… Ну, тогда, вдвоём… Ох, не помню… - на полуслове она заснула снова.

– Отнеси её наверх, - приказал Яков Васильевич Митро.

Тот взял Настю на руки и пошёл с ней к лестнице. За окном уже светало, и на сером небе вычертились голые ветви старой ветлы.

Тем временем в маленьком домике Макарьевны бушевала буря. Варька, взъерошенная и бледная, носилась по комнате, как взбесившийся воробей. Кузьма благоразумно исчез. Илья сидел на нарах, глядя в пол. Смущённо бормотал:

– Варька, ты что… Совсем с ума сошла… И в мыслях не было…

– Не было у тебя, бессовестный?! - кричала Варька. - А зачем тогда устроил такое? Велели тебе - вышел, сплясал, встал на место - всё! А ты?

Выдумал - на колени падать! И потом сколько ещё на гаджи[21] пялился и она на тебя! Думаешь, я одна видела? Что цыгане завтра скажут? Ну, давай, давай, морэ, как Гришка Дмитриев! Давай!

– Замолчи, дура! - вспыхнул Илья. Вскочив, резко провёл рукой по своему лицу: - Не видела меня давно? На что тут пялиться?!

– Не замолчу! - завопила она, оскалив выпирающие зубы, и впервые в жизни Илья испугался сестры. Ему в голову не приходило, что его маленькая, тихая Варька может так орать.

– Только попробуй! Только посмей! Клянусь тебе, утоплюсь сразу! Не знаешь, что про тебя болтать могут начать? Как жить будем, в глаза цыганам как смотреть?! А если наши, в таборе, узнают?! Совсем ты, что ли, голову потерял, Илья? И совесть тоже? Слава богу, отец не дожил!

Илья молчал. От обиды в горле стоял ком. Оправдываться не хотелось.

В чём он был виноват? В том, что пожалел "барыню", эту девчонку зарёванную, которую пьяный муж вышвырнул простоволосой на позор перед гостями? В том, что послушался Якова Васильича, что своей пляской заставил Баташеву улыбнуться? А теперь его принимают бог знает за кого, и кто - родная сестра!

Варька поперхнулась, закашлялась, умолкла. В комнате наступила тишина. Стало слышно, как скрипит за печью сверчок.

– Иди спать, - не поднимая головы, велел Илья.

Варька подошла к нему. Где-то под полом скреблась мышь, мутно светлело окно. По мостовой простучала одинокая пролётка.

– Поклянись мне, Илья. Поклянись, что не будешь никогда…

– Чего не буду?

– Сам знаешь. Поклянись.

– Не бойся.

Сестра погладила его по голове. Илья вздохнул; облегчённо растянулся на нарах. Варька присела рядом, в изголовье. И сидела возле брата, глядя в темноту, до тех пор, пока не услышала, что его дыхание стало ровным, спокойным. Затем встала, перекрестилась на мерцающую лампадку в углу и пошла к себе.

*****

На следующий день после полудня к дому цыган Конаковых подкатил экипаж купца первой гильдии Баташева. Едва проснувшиеся обитатели Живодёрки выбежали на улицу - смотреть, как из запряжённой красивым вороным жеребцом "эгоистки", кряхтя, выбирается старший приказчик Баташева Кузьмич. Под мышкой у него торчал завёрнутый в папиросную бумагу свёрток. Сердито оглядев высыпавшихся из дома братьев Конаковых, Кузьмич потребовал:

– Мамашу позовите, черти.

Заспанная Глафира Андреевна выплыла на крыльцо, как пасхальный кулич. Кузьмич низко поклонился ей и протянул свёрток, внутри которого оказалась дорогая персидская шаль. Переливающаяся ткань заблестела на осеннем солнце. Глафира Андреевна развернула её, и из складок выпал сотенный билет. Кузьмич ловко подхватил его, с поклоном поднёс цыганке:

– Уж не побрезгуйте взять. Иван Архипыч велели кланяться, умоляли за вчерашнее не гневаться и подарочек принять. Сами в ноги кланяются и прощенья просют.

– Да леший с вами обоими, - добродушно прогудела Глафира Андреевна, пряча в рукав деньги и закутываясь в шаль. - Скажи хозяину - пусть в гости наезжает. Рады ему всегда.

Кузьмич поклонился в последний раз, полез в "эгоистку". Вороной тронул, и купеческий экипаж медленно поплыл мимо стоящих с открытыми ртами цыган.

Глава 3

Прошло недели три. Илья уже не отказывался от работы в хоре. Теперь и он, как остальные цыгане, каждый вечер залезал в чёрные брюки с золотыми лампасами, ботинки (пришлось купить), затягивался в казакин (пришлось пошить) и вместе с Варькой шёл в ресторан. "Своих" романсов у него пока что не было, но Илья не слишком расстраивался из-за этого, довольствуясь пением в хоре. Гораздо худшим ему казалось то, что он совсем не умеет играть на гитаре. В хоре имелась тогда целая плеяда замечательных гитаристов, начиная с Якова Васильева и кончая Кузьмой, который, несмотря на неполные шестнадцать лет, мог творить на маленькой семиструнке чудеса.

Иногда по вечерам в домик Макарьевны заходил Митро со своей гитарой. Он и Кузьма садились друг против друга, быстро и ловко настраивали гитары в унисон и играли часами. Митро обычно солировал, Кузьма аккомпанировал.

Илья с завистью смотрел им в руки; оставаясь один, снимал со стены гитару, пробовал брать аккорды, но ничего не получалось. Через неделю бесплодных мучений он плюнул на гордость и обратился к Кузьме: "Покажи, чяворо…" Мальчишка, к удивлению Ильи, не стал ломаться и важничать, обрадовался, с готовностью показал положение пальцев для самых главных аккордов: "Вот это - венгерка, самое первое наше дело.

Ничего особенного, ты быстро схватишь!" "Быстро схватить" не получилось. С первых же дней начали саднить пальцы, осчастливленные кровавыми пузырями. Митро, увидев их, схватился за голову: "Ты что, морэ, по три часа с гитарой сидишь?! Понемножку надо, по десять минуточек! Пока сухие мозоли не натрутся, не мучай руки!" Илья послушался, дело пошло лучше, и уже через месяц он стоял в хоре с гитарой в руках.

*****

Первый снег выпал в ночь на Агриппину-мученицу. Утром Илья проснулся от бившего в глаза света. Белая занавеска слепила, на потолке плясал солнечный луч. Некоторое время Илья лежал не шевелясь, с удовольствием думая, что никаких дел в это воскресенье у него нет и можно не вылезать из-под одеяла хоть до самого вечера. В доме стояла непривычная тишина - даже на половине Макарьевны не гремели чугунки и ложки.

– Варька! - приподнявшись, позвал он.

Никто не откликнулся. Илья выбрался из постели, начал одеваться.

Искать невесть куда заброшенный кожух было лень, и он вышел на крыльцо в рубахе.

Двор был покрыт белой пеленой - лишь под телегой чернели пятна неприкрытой земли да у крыльца топорщилась пожухлая трава. В пронзительно синем небе галдели вороны, на крестах церкви рядами расселись галки. У покосившегося сарая умывалась первым снегом Варька. Она была босая, в длинной таборной юбке, с небрежно связанной косой. Увидев брата, улыбнулась, помахала.

– Илья, иди сюда!

Он подошёл. Всё лицо Варьки было в снегу: лишь вишнями темнели смеющиеся глаза.

– Дождались, слава богу! Зима! Мороз-то какой, Илья!

– Замёрзла, что ли? - подцепил её Илья. - А ещё таборная!

Варька фыркнула, ничуть не обидевшись. Илья стянул через голову рубаху, захватил в горсти снега, потёр плечи. От холода захватило дух.

Варька шутя бросила в брата снежным комком. Илья немедленно ответил тем же. Его снежок стукнул Варьку по затылку.

– С ума сошёл! - завопила она, вытряхивая из волос снежное крошево.

Илья с нарочито зверским видом начал лепить огромный ком. Глаза Варьки стали испуганными.

– Ай! Илья! Не надо!

Она опрометью кинулась в дом. Илья запустил ком ей вслед, но Варька успела юркнуть за дверь, и снежок разбился о косяк.

– Эй, куда? Выходи! - заорал Илья. Прыгнул было к двери, но в это время от калитки кто-то тихо сказал:

– Ой, боже мой…

Илья обернулся. У калитки стояла Настя в длинном собольем полушубке.

В пальцах она комкала варежки, из-под подола платья выглядывал меховой сапожок. Накинутая на голову шерстяная шаль с кистями сползла на затылок.

В широко раскрытых глазах Насти стоял ужас.

– Илья… Дэвлалэ…

– Что случилось? - испуганно спросил он.

Настя попятилась.

– Илья… Как же ты… Тебе что - не холодно?!

– Да ничего… - растерянно сказал Илья. Машинально провёл рукой по волосам, стряхивая с них снежные комки.

– Но как же… - Настя не сводила с него глаз. - Господи, мне в полушубке-то студёно!

– Таборные мы, слава богу. - снисходительно усмехнулся Илья. Настя недоверчиво протянула руку, дотронулась до его плеча. Илья вздрогнул, как от удара.

– Ледяной весь, - сердито сказала Настя. - Не фасонь, Илья, иди оденься.

Выстудишься, петь не сможешь… Что отец скажет?

– Ах ты, чёрт бесстыжий! - вдруг визгливо раздалось от калитки, и Илья, поморщившись, понял: Стешка. Та вихрем влетела во двор в лисьей ротонде и сбившемся набок платке. Схватившись за голову, заголосила:

– Сдурел ты, что ли, чёрт таборный?! Совсем совесть потерял! Ещё бы без штанов выскочил, хоть бы девиц постыдился!

Илья вспыхнул, только сейчас сообразив, что стоит перед Настей голый до пояса. Рубаха висела на тележной оглобле. Илья поспешно натянул её.

Настя так же поспешно отвернулась, пряча в глазах смешливые искорки.

– В дом проходите, чяялэ[22], - смущённо пригласил Илья.

– Некогда нам, - огрызнулась было Стешка, но Настя с улыбкой взяла её за руку, кивнула:

– Зайдем.

В горнице Макарьевны было тепло. Войдя, Илья сразу же прижался к натопленной печи. Пахло квасом, мятой, горячим хлебом. Открыв глаза, он увидел посреди стола целую гору золотистых, осыпанных маком бубликов.

Тоненько сипел самовар. За столом сидел Митро. Варька суетилась у буфета.

– О Настенька, Стеша! - обрадовалась она. - Садитесь чай пить! Бублики берите, пока горячие!

В сенях затопали валенки, бухнула дверь. В горницу влетел запыхавшийся Кузьма. Смуглая рожица его сияла.

– Нет правды на свете! - убеждённо заявил он, одним духом опрокинув в себя чай из стакана Митро. - За что бьют - сами не знают!

– Опять по Сухаревке шлялся? - Митро с сожалением посмотрел на пустой стакан. - Честное слово, выдеру. Что украл?

Кузьма фыркнул, свалился на лавку и, мотая кудлатой головой, захохотал так, что из-за печи испуганно выглянула Макарьевна.

– У-их, Трофимыч… Да воблу же… С лотка… Воблу, говорю, прихватил!

А лоточник, ух и лютый попался! Лоток бросил - и за мной, через всю Сушку по Панкратьевскому вни-и-из… Не догнал, знамо дело… На СадовойСпасской оторвался…

– Вобла-то где? - строго спросил Митро, из последних сил пряча улыбку.

– Потерял.

– Врёшь! Покажи карманы.

Через минуту на столе образовалась горка из тарани, солёных огурцов, мочёных яблок, раскрошившихся пряников и пирогов, основательно помятых во время побега через Сухаревку. Вид у Кузьмы был довольный донельзя. Демонстративно отвернувшись от сурового взгляда Митро, он уселся верхом на стул и затараторил:

– Ой, что по Москве делается, ромалэ! На Конной татары верблюду продают - истинный крест! Такая вся из себя почти лошадь, только с битой мордой и губа сковородником, как у генеральши Манычаровой. Говорят, эта верблюда никакого овса не хочет, только воду хлещет да плюётся на два аршина. Я торговал, чуть было не купил - двух гривен не хватило, экая досада! Пока бегал занимал, купец Ситников с Ордынки перехватил, дочери на свадьбу дарить собрался… В Столешниковом у Агреховой, колдуньи, от снегу крыша провалилась, и из дыры черти повыскакивали. Умереть мне, если вру! Их там с утра с полицией ловят! А ещё говорят, что на Большой Полянке Стреминых кухарка третьего дня поросёнка родила. Вот ей-богу, поросёнка, и с хвостом - этакая стружка! Ох, и народу там! Из Академии приехали, с городовым протокол составляют!

Сочинял Кузьма бесподобно. Ещё в первую неделю своего пребывания в Москве Илья услышал от него новость о продаже на Варварке, в лавке мещанина Орешкова, заспиртованного водяного "за смеховые деньги".

Закончив свои дела на Конной, Илья заглянул на Варварку: прицениться к водяному. Часом позже, под хохот Митро и братьев Конаковых, он непотребно ругался и грозился убить проклятого мальчишку.

"Дэвла[23], морэ, да ты кому поверил? - закатывался Митро. - Кузьма же – звонарь известный! Я поначалу и сам попадался! Как он сказал, что на ипподроме моя Звезда первую ставку отхватила - я туда, как на ветре, полетел! После час за этим паршивцем с чересседельником вокруг дома бегал! Так что, Смоляко, ты его не слушай, здоровье береги." Краем уха слушая небылицы Кузьмы, Илья поглядывал на Настю. Та сидела у другого конца стола, прихлёбывала чай из расписного блюдца, разговаривала с Варькой. От горячего её лицо раскраснелось ещё ярче, живее заблестели чёрные глаза. Знакомая вьющаяся прядка, выбившись из косы, дрожала у виска. Вот Настя обернулась, что-то спросила у Митро, мельком взглянула на Илью. Влажно сверкнул белок, блеснули зубы, в раскинутом вороте мелькнула шея - длинная, нежная, смуглая… Чуть не задохнувшись от чего-то непонятного, подкатившего к самому горлу, Илья опустил руку со стаканом. Сидящий рядом Митро искоса взглянул на него, уже открыл было рот, - но в это время в окно ударил снежный ком и раздалось дружное ржание братьев Конаковых.

– Окна колотить, окаянные?! - завопила Макарьевна, хватая кочергу. Поднялся писк, смех, толкотня. Цыгане похватали полушубки и высыпали за порог.

На Живодёрке было в разгаре снежное побоище. По одну сторону тротуара сражались хохочущие, с ног до головы залепленные снегом Конаковы и весь выводок сестёр Митро; по другую - студенты из развалюхи домовладельца Маслишина. Перевес был явно на стороне последних:

Илья увидел огромную фигуру консерваторца Рыбникова, творящего из снега внушительный комок. Через минуту тот полетел в Петьку Конакова. Петька с воплем опрокинулся в сугроб, а над Живодёркой загремел торжествующий бас Рыбникова:

– Со святыми упоко-о-ой!

– Чявалэ, чявалэ, наших бьют! - пронзительно заверещал Кузьма, запуская снежок в живот Рыбникову.

Ответом был целый залп, и вскоре вся улица перед Большим домом превратилась в снежное побоище. Прохожие испуганно жались к стенам домов, а те, что помоложе, азартно вступали в битву. Макарьевна с кочергой наперевес стояла на крыльце и командовала наступлением цыганских войск:

– Дмитрий Трофимыч, слева заходи! Бей их, чертей! Стешенька, осторожнее, сзади! Кузьма, леший, вставай из сугроба, застудишься! Да суй, суй ему, дьяволу, за шиворот! Вот так! Ага! Знай наших цыганёв!

В какой-то миг Илья заметил, что Насти нет среди сражающихся.

Выпрямившись и делая вид, что отряхивается, он украдкой осмотрел улицу.

Насти он так и не увидел, зато получил снежком прямо по физиономии.

Холодные комки посыпались за ворот рубахи. Встряхнувшись, Илья обвёл диким взглядом улицу и увидел Стешку, строящую ему рожи с другого конца тротуара:

– Пожевал, морэ? Вкусно?!

– Ну, холера носатая! - взъярился Илья. Огромный снежок полетел в Стешку, та с писком увернулась, и ком угодил в спину чинно идущей по своим делам девицы в потрёпанной собачьей кацавейке. Девица взвизгнула, повернулась, и Илья увидел разгневанное курносое лицо.

– Ах! - она нагнулась, схватила горсть снега, и крепко скатанный снежок влепился Илье в грудь. Он немедленно запустил комок в ответ, едва успев подумать, что где-то видел эту веснушчатую рожицу и зелёные глаза. Но времени вспоминать не было: в воздухе стояла снежная пурга, звенели крики, смех, весёлая брань. В какой-то миг Илья оказался совсем рядом с зеленоглазой девицей. Она стояла спиной к нему, то и дело нагибаясь, лепя снежки и с разбойничьим гиканьем запуская их и в цыган, и в студентов – поровну. Платок она давно потеряла, и рыжая растрёпанная коса веником металась по спине. Мимо пронёсся Кузьма в распахнутом кожухе, толкнул девицу, та с криком ухватилась за Илью, и вдвоём они шлёпнулись в сугроб.

– Ой, крещёные, уби-и-и-и-ли! - заголосила она так, что у Ильи заложило уши. Потом вдруг стало тихо. Илья испугался было, что оглох, но оказалось, девица просто умолкла и выглядывает у него из-под мышки, блестя хитрыми, как у лисёнка, глазами.

– Не зашиблась? - буркнул он.

– Нетути…

– А чего вопишь? Вставай.

– Вставай сам. Придавил, чертяка… Да поднимайся же, Илья!

Он вскочил, как ошпаренный.

– Ты откуда меня знаешь?!

Она, не отвечая, улыбнулась, встала на колени, отряхивая косу от снега.

Огляделась, ища платок. Тот валялся в двух шагах, затоптанный в снег. Илья поднял его, встряхнул.

– Держи. Ты чья ж будешь?

– Не сопи, не вспомнишь, - рассмеялась девица, повязываясь затвердевшим от снега платком. - Катерина я, горничная Баташевых. Ты-то меня не знаешь, а я видела, как ты у нашего барина на именинах плясал.

Илья растерянно молчал. Горничная смотрела на него в упор, улыбаясь.

С круглого разрумянившегося лица блестели крепкие зубы.

– А у меня ведь дело к тебе, - вдруг сказала она.

– Ко мне? - не поверил Илья. - Какое?

– Идём, скажу, - и, не дожидаясь его ответа, она пошла по тротуару.

Илья огляделся. Вокруг по-прежнему кипело побоище, никто не обращал на него внимания. На всякий случай Илья поискал глазами сестру. Её красный платок виднелся в дальнем сугробе, откуда Варьку со смехом вытягивали Алёнка и Кузьма. Илья торопливо отвернулся и пошёл вслед за рыжей горничной.

За угол они свернули вместе. Едва оказавшись на шумной, запруженной людьми и экипажами Садовой, Илья дёрнул Катерину за рукав:

– Ну говори, чего надо?

– Больно скорый! - фыркнула она. Остановилась посреди тротуара, оглядела себя, Илью. Звонко, дробно рассмеялась на всю улицу: - Ох, и хороши же мы с тобой! Как есть снежные бабы!

– Зубы не заговаривай! - обозлился Илья, смутно чувствуя, что она валяет дурака.

Катька закатилась ещё звонче:

– Да успокойся, Илья, не съем я тебя, не укушу! А коль боишься - перекрестись, вон церква! Ой, батюшки святы, умори-и-ил! А ещё цыган!

– Не ори на всю улицу! - зашипел он, заметив, что встречные прохожие уже оборачиваются, глядя на них.

– Тьфу, надоел ты мне, - вдруг успокоилась Катерина. Задумчиво осмотрелась. - Что ж, на улице, конешно, поговорить не дадут. Идём в чайную к Авдеичу.

В извозчичьей чайной - суета, пар, ругань, овсяная солома на полу. У столов толкутся бородатые мужики в синих армяках, зычно орут на половых, требуя чайников и хлеба, за буфетом дремлет ко всему равнодушный хозяин – плешивый Авдеич в бабьей душегрейке. Катька уверенно лавировала между посетителями, таща за собой Илью. Каким-то чудом она отыскала свободный стол в самом дальнем, тёмном углу, плюхнулась на давно не скоблённую лавку, прищёлкнула пальцами. Рядом тут же нарисовался юркий мальчишка с похабной ухмылкой на плоском лице:

– Чего изволите, Катерина Потаповна?

– Сенька, два чайника и пряников! Да живо у меня!

Мальчишка исчез. Илья изумлённо проводил его глазами, взглянул на Катьку. Та как ни в чём не бывало сняла платок, вытряхнула из волос полурастаявшие комочки снега. Поймав взгляд Ильи, рассмеялась:

– Да чего ты так смотришь? Скидавай кожух, тут тёпло. Сейчас чай будет.

Э, да ты тоже в снегу весь… - и, прежде чем Илья разгадал её маневр, потрепала его по волосам. Он отшатнулся. Катька, ничуть не смутившись, погладила его снова, наигранно удивилась: - Смотри ты, а с виду - жёсткие, чисто пакля…

Илья молчал. По спине поползли какие-то непонятные мурашки. Уже принесли два исходящих паром чайника, уже Катька, посмеиваясь, впилась зубами в белый мятный пряник, уже растаял, обратившись в лужицу, снег под их ногами, а Илья всё не мог заговорить и даже шевельнуться.

– Цыган, отомри! - наконец рассердилась Катерина. - Что ты, всамделе, как у тёщи на блинах? Пей чай, покуда не простыло!

– Скажи сперва, какое дело, - хрипло потребовал он.

Катька фыркнула прямо в блюдце, брызнув горячими каплями.

– Дело куда как важное! Пряников захотела, а денег нетути! Заплотишь за девочку? Вы, цыгане, я знаю, богатые…

– Дура! - сказал он, резко поднимаясь.

Катька вскочила тоже. Тихо, почти шёпотом, сказала:

– Сядь, Илюшенька… Сделай милость - сядь, сокол мой…

– Да… чего ж тебе надо? - ошалело спросил он, опускаясь на место.

Катька навалилась грудью на стол, и её зелёные, смеющиеся глаза оказались совсем рядом.

– Не понимаешь? Эх ты, а цыган ведь… Остальные ваши - нахальные. Ну, да бог с ними, мне не они, а ты в сердце лёг. И с чего, спрашивается? Чёрный, страшный, сатана сатаной… Дура я набитая, Илья, вот что.

– Ты… что такое говоришь? - не веря своим ушам, спросил он.

– Не слыхал, что ли, никогда? - без насмешки спросила Катерина. Придвинулась ближе, и Илья почувствовал плечом её горячее, плотно сбитое тело под ситцевой кофтой. От Катьки пахло мятными пряниками, и от этого знакомого, такого привычного запаха у него вдруг пошла кругом голова. Илья отвернулся, украдкой перевёл дыхание.

– Тебе годов-то сколько, цыган? - зашептал прямо в ухо вкрадчивый голос. – Двадцать хоть есть? Бабы-то у тебя были?

От подобной наглости Илья даже пришёл в себя. Отстранился, довольно зло сказал, что ему двадцать пять, что баб у него немерено и в Москве, и в таборе и что это не её, Катькино, дело. Всё сказанное, кроме последнего, было несусветным враньём.

– А раз такой козырной, отчего меня боишься? Или я совсем никуда не годна? Или нехороша?

– Что ж… хороша, - немного осмелел Илья. Придвинувшись ближе, запустил руку за спину горничной.

Катерина захихикала:

– Ой… щекотно… Ой, не шебуршись, цыганская морда… - и сама прижалась к нему горячим крепким плечом. И тут же отпрянула: - Не годится нам тут, Илюшенька. Лучше к ночи приходи. Дом Баташевых в Старомонетном знаешь? Туда и приходи. Я ждать буду.

– С ума сошла? Кто меня туда ночью пустит? У вас дворник… собаки…

А если барыня прознает? Сама-то не боишься?

– Чего бояться? - Катька беззвучно засмеялась, уткнувшись носом в его плечо. - Меня ведь не барыня, а сам Иван Архипыч в дом взяли. Знаешь, откуда? - она покосилась по сторонам и чуть слышно прошептала несколько слов.

– Врёшь! - поразился Илья. - Чтоб из такого места - в горничные?! К жене собственной?! И… что, не знает никто?

– Нет, - легко ответила Катерина. - А если б и знали - Иван Архипычу то без вниманья. Он чужих языков не слушает. Мной они оченно довольны, к зиме жалованье обещали прибавить. Им удобнее меня под боком держать, чем кажну ночь на Грачёвку к мадам мотаться. А Лизавета Матвеевна, голубушка, ни сном ни духом не ведает.

– Так сколько же… запросишь? - угрюмо спросил Илья.

Катька перестала улыбаться. Глядя в окно, вдруг со злостью процедила:

– Не бойся, не в убытке будешь. Могу сама заплатить.

Над столом повисла тяжёлая тишина. Катька сидела надувшись, теребя бусы на шее. Илья искоса поглядывал на неё, не зная, как снова начать разговор. Видит бог, не хотел обижать… За окном смеркалось, снова посыпал снег. Посетителей в чайной стало меньше. Буфетчик, позёвывая, вязал на спицах длинный чулок. Мальчишки-половые, как воробьи, сгрудились у засиженного мухами оконца, что-то тихонько обсуждая. За стеной чуть слышно поскрипывал сверчок.

Катька не вытерпела первая.

– Последний раз спрашиваю, нехристь! - она повернулась к Илье, блеснула зубами. - Придёшь али нет?

– Приду, - сказал он, неумело притягивая Катерину к себе.

Она со смехом отстранила его:

– Будет, люди кругом… Успеешь. Приходи, когда стемнеет, я сама собак привяжу и у ворот ждать буду. Дворник не помеха, я ему вина поставлю. А хозяина нет, третьего дня в Вологду по делам фирмы умотавши… Ох Илья, вот спасением души клянусь: придёшь - всю жизнь вспоминать будешь!

Она высвободилась из его рук, вскочила, накинула на голову так и не просохший платок. Илья встал было тоже, но Катерина удержала его:

– После меня пойдёшь…

Последние слова она шепнула ему в ухо, а затем, наклонившись, поцеловала в губы. И ушла не обернувшись. На столе остался лежать надкушенный пряник, дрожала коричневая лужица пролитого чая. Подбежал половой, с преувеличенной серьёзностью начал вытирать стол. Илья бросил ему два пятака и долго ещё сидел не двигаясь, глядя в закопчённую стену.

Митро, к изумлению Ильи, не стал зубоскалить. Серьёзно выслушал его сбивчивый рассказ и лишь под конец усмехнулся:

– М-да… Не успел в Москве утвердиться, а уже девки табунами бегают…

Ну что ж, дело. Давно пора.

– Стоит, думаешь? - не мог успокоиться Илья.

– А почему нет? Катька плохому не научит, - с невинным видом заявил Митро. - Мы-то её хорошо знаем. Девка добрая, попроси - даст…

– Не хочу я так, - буркнул Илья.

– А как же тебе ещё? - возмутился Митро. - К мадам Данае я тебя сто раз звал - не идёшь ведь! А зря! Не ровён час, женишься тут, - что с женой делать будешь, дорогой мой?

Илья молчал. Его самого этот вопрос беспокоил не меньше. Жениться, конечно, было не к спеху, да и неохота, а всё-таки…

– К тому же совесть надо иметь, - продолжал уговаривать Митро. - Она же сама за тобой прибежала и на шею прыгнула. Зачем хорошую девку обижать?

Вот сейчас мы с тобой пойдём конфет купим, вина… Чего удивляешься?

Обязательно надо, не то подумает, что ты жмотина какой-нибудь. А для баб это хуже ножа. И к ночи пойдёшь. Только знаешь что? Я с тобой.

– Зачем? - испугался Илья.

– Затем, что… мало ли что. Катька, конечно, знает что делает, но кто её разберёт… Сам знаешь, каким местом бабы думают. Там всё-таки кобели цепные. Я на углу постою. Если войдёшь ладом и тихо будет - уйду. Согласен?

– Согласен… - вздохнул Илья. Отступать было некуда.

*****

К ночи разыгралась метель. Небо затянуло седой мглой, сквозь которую едва просвечивал мутный месяц. На перекрёстках крутились снежные вихри, тротуары были заметены сплошь. Единственный на всю Полянку фонарь тревожно мигал и грозил вот-вот погаснуть. Летящий в его дрожащем свете снег казался чёрным.

На углу Полянки и Старомонетного переулка остановился извозчик. Из саней выпрыгнули две фигуры.

– Вот он, дом баташевский. Ну, идёшь, морэ? Думай живей, а то холодно… – Митро ожесточённо захлопал рукавицами, бормоча: - Никакого порядка не стало… Ещё вчера солнце светило, а теперь… Конец света, что ли?

Илья молча смотрел на баташевский забор - высокий, без единого просвета. Случись неладное - как перескочишь через такой? Сам дом едва можно было рассмотреть сквозь пелену снега. Кажется, в одном окне светится огонёк. Или это мерещится ему? Может, пока не поздно, домой?..

Если бы не Митро, Илья бы так и сделал. Но тот стоял рядом, отворачиваясь от летящего в лицо снега, и скалил зубы:

– Ну что? Идёшь, морэ? Или мне заместо тебя сходить?

– Ещё чего! - огрызнулся Илья, делая шаг к воротам. И вздрогнул, когда массивная створка тихо, совсем без скрипа приоткрылась.

– Дэвлэса[24], - шёпотом сказал Митро, отступая в темноту.

В образовавшейся щели показалось лицо Катьки, до самых глаз замотанное платком. Она поманила Илью. Он молча скользнул в ворота.

Откуда-то из-за дома доносился сдавленный собачий брех. Через заметённый снегом двор тянулась цепочка следов.

– Иди след в след… - прошептала Катерина. Илья пошёл за ней, стараясь угадывать в тёмные ямки.

– Быстрей, каторжный! Не дай бог, Разгуляй сорвётся!

Он пошёл быстрее. Вот уже и низенькая дверь чёрного хода, запах смазных сапог и керосина, скрипучие ступеньки, тёмные переходы, коридоры, лестницы… Сначала Илья пытался всё запоминать, а потом махнул рукой - бесполезно. В верхних комнатах запахло соленьями и мышами. Горничная шла впереди, керосиновая лампа мигала в её руке.

– Катя… - позвал он её. Она обернулась с испуганным лицом, панически зашептала:

– Чего орёшь?! Хозяина нет, так Кузьмич, старый чёрт, не спит, бессонница у него по старости. Не дай бог, нас с тобой увидит! Он даром что восьмой десяток меняет, а глаза, как у молодого. И непременно барину скажет, лететь мне тогда белой лебедицей обратно к мадам на Грачёвку!

– Ты куда меня ведёшь?

– К себе, знамо дело! Вот уже и прибыли.

Катерина остановилась перед закрытой дверью, из-под которой выбивалась узкая полоска света. Илья потянулся обнять её. Катька отстранилась, упёрлась рукой в его грудь:

– Обожди… Что это у тебя?

Про вино и конфеты, спрятанные за пазухой, Илья совсем забыл. Катька мгновенно вытащила их, рассмотрела в свете лампы французскую картинку на коробке (Митро клялся всеми святыми, что это последняя парижская мода), тихо рассмеялась:

– Это мне? Мне?! Ах ты, мой яхонтовый… Вино какое, мадерца? Уважаю, сил нет! Вместе выпьем. Ступай сейчас в горницу, там отперто, а я - через минутку, только бутылку открою… - и, прежде чем Илья успел возразить, метнулась к лестнице, в темноту.

С минуту Илья стоял неподвижно, не решаясь зайти. Но затем вспомнил про Кузьмича с его бессонницей и поспешно потянул за ручку. Дверь, чуть скрипнув, отворилась.

Сначала Илья увидел пятно света. На краю стола стояла свеча. Жёлтый дрожащий круг ложился на пол. Света было мало, но Илья всё равно заметил, что комната, пожалуй, великовата для горничной. Два окна, занавеси с кистями, бархатная скатерть с бахромой, в углу темнеет целая божница - семь или восемь больших икон с позолоченными окладами, отделанная цветными каменьями лампадка… Забеспокоившись, Илья повернулся в другую сторону. И увидел такое, от чего на спине выступил холодный пот. У стены стояла огромная двуспальная кровать под пологом. И там, за этим пологом, кто-то был. Илья мгновенно смерил глазами расстояние до окна, сообразил - не успеть. Кинул взгляд на дверь, тут же понял, что не помнит, как выбираться из тёмных, бесконечных коридоров. Дэвлалэ… Проклятая Катька, не показала толком нужную дверь…

Полог пополз в сторону. Илья затаил дыхание, замер, готовясь услышать истошный женский крик и лихорадочно думая, как же всё-таки смываться.

Слава богу, что в доме, кроме пьяного дворника да сморчка-приказчика, мужиков нет, а уж этим двум он в случае чего наваляет, не впервой… Прошёл миг, другой… Тишина. Илья поднял глаза.

Баташева стояла в двух шагах. Она была босиком, в длинной, до пола, рубашке. Неприбранные волосы тяжёлыми прядями спускались до колен, отливали в свете свечи тусклым золотом. Как ни был растерян Илья, он всё же заметил, что женщина спокойна. В серых, широко расставленных глазах было изумление - не более.

– Ты? - шёпотом спросила она. Быстро подошла. Илья шарахнулся в сторону, нечаянно задел стоящую на столике чашку, та упала на пол, со звоном разлетелась на куски.

– Что ты… тихо… - прошептала Баташева. Нагнулась было за осколками…

и вдруг застыла, вскинув ладонь к губам.

Снаружи, приближаясь, зашаркали шаги. Илья не успел опомниться, а женщина уже метнулась к двери, бесшумно опустила тяжёлую щеколду, запираясь изнутри, схватила его за руку:

– Молчи! Христа ради, молчи!

Об этом Илью просить не надо было: он изваянием застыл у тёмной стены. Старческие шаги приближались. Вскоре послышался дребезжащий голос:

– Лизавета Матвевна, душенька! Не у вас ли грохнуло?

Баташева молчала, продолжая сжимать руку Ильи.

– Лизавета Матвевна! - медная ручка двери шевельнулась. Баташева прижала палец к губам, на цыпочках отошла к постели.

– Кузьми-и-ч… - простонала оттуда томно, с зевком. - Что тебе неймется?

Ночь-полночь…

– Извиняемси… Не у вас ли грохнуло?

– Ты с ума сошёл? По пустякам будить… Мыши бегают, поди… Иди спать.

Вот я Иван Архипычу пожалуюсь…

За дверью - нерешительное кряхтение. Затем шаги зашаркали прочь. Илья незаметно перевёл дыхание. Взглянув на Баташеву, шумно выдохнул. Глядя в пол, пробормотал:

– Прощенья просим, барыня…

– Ты только молчи, - попросила она, испуганно оглянувшись на дверь. - Не губи меня, молчи. Подойди, ради Христа, сядь сюда, за стол…

Ничего не понимая и уяснив лишь, что верещать и звать на помощь баба не собирается, Илья всё же не двинулся с места.

– Может, ты вина хочешь? У меня есть…

Он изумлённо поднял голову. Баташева сидела за столом, смотрела в упор, без улыбки. С распущенной косой, в простой, падающей с плеч рубашке она казалась совсем девочкой. Мельком Илья подумал, что "барыня", пожалуй, моложе его. Но почему же она не кричит? Почему прогнала Кузьмича?

Почему даже Катьку, эту вертихвостку, не кликнет? Она не боялась, не дивилась тому, что он вломился к ней среди ночи, что застал её в рубашке.

Она будто ждала его… Илья присел на самый край стула, напряжённый, растерянный, каждый миг готовый прыгнуть в окно.

Баташева поставила на стол бутылку наливки, серебряную чарочку.

Потеряв всякую надежду понять, что происходит, Илья одним духом втянул в себя сладковатую, крепкую жидкость. Чарка тут же наполнилась снова. Он выпил и это. Женщина следила за ним спокойными серыми глазами.

– Как это ты не побоялся сюда прийти? - вдруг спросила она. Голос её был мягким, грудным, и мимоходом Илья подумал, что Лизавета Матвеевна должна хорошо петь. - А, Илья?

Он вздрогнул, услышав своё имя.

– Вы… откуда меня знаете?

– Да разве тебя забудешь, - просто сказала она. - Я же всё помню - и как ты со мной на именинах у Иван Архипыча плясал, и как пел…

Илья осторожно промолчал.

– Можно, я на тебя посмотрю? - Баташева поставила круглые локти на стол, подалась вперёд. Жёлтый свет упал на её лицо. Илья увидел совсем близко розовые губы, мягкий, чуть вздёрнутый нос.

– Господи милостивый… сатана сатаной, - вздохнула она. - Чёрный, страшный, глаза сверкают… Когда улыбаешься - лучше… Не надеялась я, что ты придёшь. Не верила, думала, что побоишься всё-таки.

– Чего бояться? - наконец сумел заговорить Илья. Из всего, что говорила Баташева, он понял лишь одно: и эта, кажется, туда же вслед за горничной…

С ума они, что ли, посходили? Или мода на цыган по Москве пошла? И ему-то, господи, что вот теперь делать? "Не высвечивать," - шепнул кто-то, сидящий внутри, спокойный и хитрый. - "Всё равно до утра прогужеваться надо".

Илья поставил чарку на стол. Как можно нахальнее спросил:

– Плохо вам с мужем-то? Повеселиться надумали? А я, дурак, гитары не взял… Что послушать желаете?

Она удивлённо посмотрела на него. Отвернулась. Спустя минуту тихо сказала:

– Ты, пожалуйста, не беспокойся. Кузьмич через полчаса-час захрапит, я тебя из дома выведу. Твоя правда, если Иван Архипыч узнает - убьёт.

Мне-то что, я ко всему привычна, а тебя жалко.

– Себя пожалей! - разозлился Илья, не заметив, что сказал Баташевой "ты".

Она, впрочем, не обиделась. Криво улыбнулась:

– На том свете пожалеют. Всё равно скоро…

– Хвораешь чем? - удивился он.

– Нет. Но убьёт же он меня когда-нибудь, - буднично ответила она, глядя на пламя свечи. - Только бы поскорее.

– Это… муж?

– Вестимо… Боже правый, как подумаю, что мне с ним всю жизнюшку…

Что двадцать годов ещё, а может, тридцать, а может, и боле… Свет в глазах чернеет. Я, Илья, давно бы уж сама… но только геенны огненной боюсь. Это ведь грех смертный, за кладбищем схоронят. Не могу этого, боюсь. Ох, отец небесный, как боюсь…

Она вдруг заплакала. Тихо, без рыданий, без всхлипов. Две дорожки побежали из-под коротких ресниц, капнули на бархатную скатерть.

– Не в себе он, Иван Архипыч, понимаешь? Бес на него накатывает.

Иногда - ничего, месяцами ничего, я тогда в церкви свечи пучками ставлю, все колени перед божницей стираю, всех угодников молю… А потом - снова:

уедет к цыганам, прогуляет у них три дня, а то и неделю, возвернётся пьяным, грязным, от соседей страм, по всему дому обстановку раскрушит…

Я хозяин, кричит, я всё могу! Но то ничего ещё. Спрячешься в людской или у кухарки и пересидишь. Хуже, когда среди ночи в опочивальню явится, и не поймёшь - тверёзый ли, хмельной ли… Сядет на постель, лицо белое, глаза мёртвые… и давай мне рассказывать, как он своего брата и ещё три души христианские в ледяной воде утопил. Я уж и молилась, и ревела, и на коленях его упрашивала - хватит, мочи нет слушать такое… А он снова и снова. Потом очнётся, видит, что я уже ревмя реву, и давай меня таскать и за косы, и всяко…

Вытаскает, в угол швырнёт, как тряпицу, и вон из дома. Тогда, на именинах, знаешь, как я напугалась? Ведь уж спать легла, седьмой сон видела. А Иван Архипыч медведем вломился и прямо с постели на пол меня тянет да рычит - одевайся, гости у нас! Я - реветь, кричу, бога побойся, я жена тебе…

А он не слушает, тащит, еле-еле платье накинуть дал. Ты прости меня, Илюша… Негоже тебе про такое говорить. Я бы и не сказала ни за что… если бы не ты тогда со мной плясал. Когда ты на колени упал, у меня сердце зашлось. Думала - выскочит. Я про тебя каждый день вспоминала. Верь не верь, а только о тебе и думала. Не в силах я больше, Илюшенька… Жены-то…

жены-то нет ли у тебя?

Илья встал. Баташева поднялась тоже, тревожно взглянула непросохшими от слёз глазами. Тяжёлые пряди волос, золотясь, падали ей на плечи, бежали по груди. Он смотрел на них, отчётливо понимая, что теряет разум. Затем, как во сне, протянул руку… и женщина прильнула к нему, обожгла дыханием щёку, неловко обняла за плечи:

– Илья… Ненаглядный… Богом данный… Богородица всеблагая, матерь божья… Услышал господь мои молитвы… Да и есть жена - всё равно… Как она узнает?.. Ты же не скажешь никому? Правда ведь? Не скажешь?..

По спине поползла дрожь - тяжёлая, вязкая. Застучало в висках, ладони стали липкими от пота, и Илья, прежде чем обнять Баташеву, вытер их о штаны.

Она погладила его по волосам, и от этой незамысловатой ласки стало жарко.

Закрыв глаза, Илья прижал к себе горячее, дрожащее, сладко пахнущее тело женщины. Вдруг она подалась из его рук, и Илья, уже не в силах отстраниться, потянулся вслед за ней, в мягкую, ещё холодную глубину двуспальной кровати. Тёплые руки обняли его, и он едва успел сообразить, что женщина помогает ему раздеваться.

…Оплывший свечной огарок замигал, засочился воском. Лиза досадливо дунула на него из-под полога, и в комнате стало темно.

– Илья… Илюшенька… Спишь?

– Утро скоро, - не поднимая головы, сказал он.

– Ну и что с того? - она прильнула к нему, погладила по спине, по гладким, твёрдым буграм мускулов. - Илюша, милый… Куда спешить? Иван Архипыч нескоро явится…

– Надо идти, - Илья осторожно отстранил её, приподнялся.

– Ещё немного, голубь… - Лиза обняла его за шею, прильнула к плечу, и ему волей-неволей пришлось опуститься на смятую подушку. Рука Лизы лежала на его груди. Тонкие, светлые пальцы на смуглой коже казались совсем прозрачными.

– Цыган… Аспид… Чёрный, как головешка. Господи Иисусе, и за что ты мне свалился? Знаешь, я теперь ничего не боюсь. Ничего - лишь бы ты со мной был.

Илья отстранил её во второй раз - уже жёстко, с силой. Поднявшись, огляделся в поисках одежды.

Лиза не мешала ему. Сидела на развороченной постели, обняв руками колени, следила за каждым его движением расширившимися глазами. Только когда Илья, одевшись, встал у двери, она поднялась. И не обняла даже - упала на грудь, намертво обхватив обеими руками:

– Ты ведь придёшь? Ещё придёшь? Илья! Поклянись!

– Ей-богу, - сказал он, точно зная: не придёт никогда. Но Лиза поверила, улыбнулась сквозь слёзы. И, отперев дверь, требовательно крикнула в пустой, гулкий коридор:

– Катька!

Подумать о разговоре с Катериной Илья ещё не успел и, когда та вошла в комнату барыни, не знал куда девать глаза. Но Катька, уже умытая, одетая в серое платье и белый фартук горничной, лишь мельком скользнула по нему взглядом. Как ни в чём не бывало сложила руки на животе и смиренно спросила:

– Что изволите приказать?

– Проводи, - сухо велела Лиза.

Катька кивнула и юркнула за дверь. Илья вышел следом.

– Ну, кобе-е-ль… - задумчиво протянула Катька, стоя перед Ильёй на пустой, ещё тёмной улице. - Ну, ко-от мартовский… Ох, и дура же я набитая! Знамо дело, зачем тебе на пятаки размениваться, коли "радужная" сама в руки падает!

Илья молчал. Что было говорить?

– Ладно, бог с тобой, - Катерина вдруг прыснула. - Коль уж так вышло – знать, судьба. Мне-то что… Я мужиками не обиженная, у меня таких, как ты, сотня была… И, дай бог, столько ж ещё будет. А вот Лизавету Матвеевну, голубушку мою, впрямь жалко. Ты, Илюха, не теряйся, заходи в гости. Я всё улажу, комар носа не подточит. Приходи!

– Идите вы обе к чёрту! - зло сказал Илья. Повернулся и, слыша, как за спиной звонко, на весь переулок хохочет бессовестная Катька, зашагал к набережной.

Когда он вошёл в домик Макарьевны на Живодёрке, уже начинало светать.

Всю дорогу Илья думал, что соврать Варьке, но в голову, как назло, не лезло ничего путного. К счастью, в доме все спали: даже Макарьевна, встающая и зимой, и летом с третьими петухами, ещё выводила носом заливистые трели в своей горнице. Илья сбросил в сенях валенки, осторожно ступая по скрипучим половицам, прокрался в комнату. Застыв на пороге, огляделся, соображая:

то ли ложиться рядом с Кузьмой, то ли, чтобы не будить мальчишку, пристроиться на печи, но с нар вдруг поднялись сразу две лохматые головы:

– Во, Илюха…

– Смоляко?..

– Ты-то что здесь делаешь? - зашипел Илья, разглядев рядом с Кузьмой Митро. - Дома не спится?!

Неожиданно кто-то зашевелился на полу в дальнем углу, и Илья невольно отпрыгнул. С раскатанного половика смотрел, зевая, Петька Конаков. Рядом приподнялся на локте его брат. С полатей, из-под ситцевой занавески, свесились головы Ефима и Гришки Дмитриевых.

– Ну как? - спросили все хором.

– Да какого лешего?!. - взвился Илья. - Вы чего здесь? Другого места не нашли?!

– Да мы… здесь… того… вот… У Макарьевны сидели! - Кузьма состроил невинную рожицу. - В карты бились, потом Варька спать пошла, а мы решили уж не расходиться… Ну как? С придачей тебя?

– Спи. - коротко велел Илья.

Митро внимательно взглянул на него. Кивнул на прикрытую дверь в кухню.

– Вино осталось. Поди выпей.

На кухонном столе в самом деле стояла початая бутылка мадеры, и Илья только сейчас понял, чего ему страшно хотелось с самого мига пробуждения.

Он приник к горлышку бутылки. И глотал крепкую, обжигающую рот жидкость до тех пор, пока не поперхнулся и струйка мадеры не пролилась на рубаху. Затем он стянул кожух, бросил его на пол, растянулся сверху сам.

И заснул в ту же минуту - словно умер.

*****

Медный тульский самовар вскипел и, одышливо пыхтя, выпустил из-под крышки струю пара. Катерина, напевая, подставила под начищенный носик чашку. Наполнив, установила чашку на подносе с сахаром, мёдом и кренделями, умело, не пролив ни капли, увернулась от щипка Мирона-дворника и под его гоготанье пошла с подносом по галерее в комнату барыни.

– Лизавета Матвевна! Я это, Катька… Дозволите?

– Входи…

Катька толкнула дверь, вошла, огляделась.

– Чайку испить изволите? Лизавета Матвевна! Вы где?

Катька поставила поднос на стол, пошла к кровати.

– Ну? Говорила я вам?

Лизавета Матвеевна лежала, закутавшись в одеяло, крепко обняв подушку. Улыбалась. Из-под опущенных ресниц бежали слёзы.

– А ревёте-то чего? - удивилась Катерина, садясь рядом. - Он, аспид, что, обидел вас чем? Так вы скажите, барыня! Я на Живодёрку живо сгоняю и все патлы ему повыдергаю!

– Ох, Катька… ох, молчи… - простонала Лизавета Матвеевна. - Господи, грех мой, до второго пришествия не замолить… Но хорошо-то как, Катька… Боже всемилостивый… Я ведь знать не знала, что такое на свете бывает! Год мужней женой прожила - и не знала! Ведь чуть не умерла от этого разбойника…

Право слово, чуть не умерла…

– Умереть не умерла, а время чудно провела! - хмыкнула Катька. - Уж я ли вам не говорила, что Илюха по вас сохнет? Говорила, что только помани – и примчится сломя голову? Говорила, что никто не узнает, что всё в лучшем виде устрою? Да я ему только слово про вас шепнула - сейчас загорелся! Чуть средь бела дня к вам не помчался… жить, кричит, без них не желаю… Я на нём, как Трезорка на штанах, висела, умоляла вас не погубить!

– Ох, Катька… Ох, пропала душа моя… Гореть мне, гореть до Страшного суда…

– Ничего, бог простит, - весело сказала Катька. - С богом-то договоримся, а вот первая задача - чтоб благоверный ваш не пронюхал чего. Вот погодите, уедет Иван Архипыч к зиме на соляные копи - вот тогда душа в рай и понесётся. А сейчас чайку испить извольте. Я нарочно для вас смородинный лист заварила. Оч-ч-чень пользительно после забав амурских, уж вы мне поверьте!

Глава 4

Первый снег так и не растаял. Москва долго ждала привычных оттепелей с запруженными талым снегом и грязью мостовыми, но зима оказалась ранней и дружной. Мороз усиливался день ото дня, с сизого неба валил снег, сугробы вдоль тротуаров росли и уже изрядно беспокоили городские власти: по утрам оказывалось, что даже центральные улицы завалены до самых окон. Извозчики давно сменили пролётки на сани, в Сокольниках залили ледяные горы, с которых с визгом и уханьем летала московская молодёжь. По вечерам за город, к "Яру", мчались бешеные ечкинские тройки с горланящими купцами. В "Стрельне" тогда блистал тенор Коля Шишкин с новомодным романсом "Не шути, не смейся". В ресторане Осетрова сводили посетителей с ума Настя Васильева и Зина Хрустальная. По Москве всерьёз шли разговоры о том, что молодой граф Воронин собирается-таки жениться на цыганке Зине. Цыгане, слыша это, пожимали плечами: собираться, мол, всю жизнь можно… Сама Зина загадочно молчала.

Однажды вечером Илье зачем-то понадобилось зайти в Большой дом. Было уже поздно, по небу летели снежные тучи. На улице свистел ветер, по пустой Живодёрке носилась метель, и, перебежав улицу, Илья успел сильно замёрзнуть. Вспрыгнув на крыльцо, он заколотил в дверь:

– Эй, кто-нибудь там! Ромалэ, Стешка! Алёнка! Митро! Открывайте уже, холодно!

Дверь открылась. За ней оказалась Марья Васильевна.

– Чего голосишь, чяво? Живей заходи, - она прислушалась к завываниям ветра. - К утру только успокоится… Тебе Митро? Проходи в зало, они там с Настькой новый романс учат.

Из большой нижней комнаты доносились звуки гитары, голоса.

– Так я потом зайду… - застеснялся Илья.

– Ещё чего! - удивилась Марья Васильевна. - Иди прямо туда, не сворачивай! Скоро ужинать сядем! И не бойся - Якова нету. К Поляковым уехал, раньше полуночи и ждать нечего.

Последнее сообщение несколько ободрило Илью, и он пошёл вслед за Марьей Васильевной по коридору, к освещённой двери.

В нижней комнате Большого дома никто не жил - здесь собирались вечерами и принимали гостей. Вдоль стены стояли рядком стулья, у окна - два плюшевых дивана, между ними гордо высился рояль. Из всех обитателей дома на нём более-менее умели играть только Митро и Настя, около года бравшие уроки у соседей, студентов консерватории. Митро ничего не стоило подобрать на клавишах любой романс или песню, но подружиться с роялем понастоящему он так и не сумел и предпочитал всё же гитару. И сейчас он сидел на диване в обнимку со своей семистрункой и сердито втолковывал Насте:

– Ты ничего не понимаешь! Раз я говорю - надо как "Тараканов" начинать, значит, так и есть! Куда ещё выше тебе? Хочешь, чтоб я, как канарейка, пищал?

– Митро, ну как же? - спокойно возражала Настя. - Ты-то возьмёшь на низах, а я-то - нет. На что похоже будет? Прошу, попробуй, как я говорю. Если не получится - начнём как "Тараканов"… О, Илья! Здравствуй, что ты в дверях стоишь? Проходи скорее, садись! Хочешь выпить, поесть? Сейчас всё готово будет!

– Здравствуй, Настя. Ничего не хочу, спасибо. Я на минутку… - упёрся Илья, но Настя со смехом взяла его за руку, повела к дивану. Она была в простом домашнем платьице из чёрного сатина, делающего её ещё тоньше и стройнее.

Небрежно перевязанные красными лентами косы наполовину распустились.

Идя вслед за Настей, Илья жадно смотрел на тяжёлые, вьющиеся пряди её волос.

Митро был явно не в духе.

– Ни днём ни ночью покоя нет! - едва поздоровавшись, сразу начал жаловаться он. - С утра привязалась, как банный лист, - наладь ей "Не пробуждай". Сел, начал налаживать - не так! С "Ваньки-Таньки" - не так, с "Махорки" - не так, с "Тараканов" - не так![25] Доведёт она меня до греха, право слово! А ведь хочет уже завтра это в ресторане спеть. И Яков Васильич велел…

Настя молча улыбалась. Илья знал, о чём идёт речь: романс "Не пробуждай воспоминаний" появился у цыган недавно, Митро услышал его в хоре Лебедевых в Петровском парке и решил, что у Настьки он получится — лучше не надо. Тогда в большой моде были дуэты, в каждом ресторане можно было услышать "Как хорошо", "Живо, живо", и "Слышишь", исполняемые в терцию или, в терминологии хоровых цыган, - "со вторкой". Романс "Не пробуждай" тоже был рассчитан на дуэтное исполнение. Обычно Настя, певшая первым голосом, брала "вторкой" Стешку с её грудным контральто или - если тема романса требовала мужского голоса - Митро.

– Вот, Илья, послушай! Вот скажи этой дуре, что она дура! - кипятился Митро. - Хочет, чтоб я ей, как в церкви, "Богородицу" спел. Чёрт знает что такое!

Он положил на колено гитару и взял аккорд. Настя села рядом с братом, взяла дыхание.

Не пробуждай воспоминаний

Минувших дней, минувших дней…

Митро скорчил Илье гримасу, - мол, слушай, - и вступил:

Не возродить былых желаний

В душе моей, в душе моей…

С первых же звуков Илья убедился - Митро "не вытянет". Куда ему за Настькой в поднебесье… Так и вышло: на втором куплете Митро закашлялся, сплюнул, швырнул на диван гитару и раскричался:

– Говорил я тебе или нет?! Хочешь, чтоб я завтра сипел, как самовар тульский? Что мне, по-твоему, Яков Васильич скажет? Отстань от меня, Настька, отстань, и всё! Не доводи до преступления!

– Ещё раз играй. Я одна буду петь, - ровно сказала Настя. Она даже не повысила голоса, но Митро сразу перестал орать, только что-то смущённо буркнул себе под нос и снова взял гитару:

– С "Тараканов"?

– Да.

Митро взял аккорд, Настя запела одна, на сей раз вторым голосом:

И на меня свой взор опасный

Не устремляй, не устремляй…

Илья сам не понял, как это вышло. Минуту назад у него и в мыслях не было нарушить плавное течение чистых нот, вмешаться в них, перебить…

И казалось, это и не он, а кто-то другой вдруг уверенно и спокойно вступил первым голосом:

Мечтой любви, мечтой прекрасной

Не увлекай, не увлекай…

Настька вздрогнула, подняла глаза. Они встретились взглядами.

Испугавшись, Илья чуть было не умолк посреди песни, но Настя отчаянным жестом велела: продолжай! - и дальше они запели вместе.

Мельком Илья увидел широко открытые глаза Митро. Тот машинально продолжал аккомпанировать на гитаре, а когда романс кончился и Илья с Настей уставились друг на друга, растерянно сказал:

– Говорил я - с "Тараканов" надо…

– Ох, боже мой… - простонала Настя, закрывая лицо руками. - Илья… морэ…

что за голос у тебя…

Илья вспыхнул, приняв её слова за насмешку.

– Прощенья просим, - сухо сказал он, вставая с дивана. Он даже успел сделать несколько шагов к двери, но Настя кинулась вслед, схватила за руку.

– Ты с ума сошёл! Куда ты?! Да кто, кроме тебя, это споёт?! Митро, ты слышал, ты же слышал? Он же первым голосом пел! Первым! Вот так надо, а не как мы с тобой. Постой, Илья, прошу тебя, подожди, ещё попробуем!

Митро, играй!

Митро, усмехнувшись, снова взялся за гитару. Илья молча смотрел на Настю. Её лицо горело, полураспустившиеся волосы копной лежали на плечах.

Она улыбалась, забыв отпустить его руку. И спохватилась только на втором куплете. Но Илье и этого было достаточно, и до самого конца песни он держал руку сжатой в кулак, словно мог таким образом сохранить ощущение горячих её пальчиков в своей ладони.

Скрипнула дверь. В комнату вошла Зина Хрустальная, на ходу снимая запорошенный снегом платок. Следом за ней шагнула Марья Васильевна.

Митро отложил гитару, поднялся с дивана.

– Здравствуй, Зинка. Случилось что?

– Где Яков Васильич? - не отвечая, спросила Зина.

– Нету его. Мне говори, - нахмурился Митро.

Зина улыбнулась, и её надменное лицо сразу стало проще и моложе.

– Граф Воронин завтра цыган к себе просит!

– Да ты что? - обрадованно переспросил Митро. - Вправду? Всех? Или только тебя?

– Зачем ему я одна? И так каждый день перед глазами. - Зина села на диван.

Отблеск свечей заиграл в её иссиня-чёрных, гладких, уложенных в высокую причёску волосах, упал на бриллиантовую брошь у ворота, отбросил на бархат платья россыпь голубых искр. - У них праздник, князь Сбежнев из деревни возвращается, они всей компанией завтра отмечают. И Толчанинов будет, и Строганов, и ещё кто-то… Я уговорила хор пригласить.

– Сбежнев вернулся? - вдруг переспросила Настя.

В её голосе прозвучало что-то странное, заставившее Илью оторваться от созерцания тяжёлого перстня с изумрудом на пальце Зины Хрустальной.

Подняв голову, он уставился на Настю. Та, в свою очередь, смотрела на Зину.

– А ты не слыхала? - усмехнулась та. - Он к тебе разве не писал?

– Писал, конечно. Но я думала - к Рождеству… - растерянно прошептала Настя. - Ой, боже мой… как снег на голову…

– А ты не рада вроде? - серьёзно изумилась Зина.

– Да нет… рада. - Настя улыбнулась. Задумалась, глядя на огоньки свечей.

Илья, чувствуя, как растёт в душе невесть откуда взявшаяся тревога, не сводил с неё глаз. К счастью, этого никто не заметил: Митро, Зина и Марья Васильевна взахлёб обсуждали перспективы завтрашнего ангажемента.

– Ну, Зинка, ну, чёрт-цыганка! - восхищался Митро. - Завтра все озолотимся! Да как же ты Воронина надоумила?

– Ай, помолчи… - проворчала Марья Васильевна. - Ночная кукушка дневной всегда вернее. Давайте-ка подумаем, кого взять завтра. Всех ни к чему, только голосистых самых. Васька запить не собирается?

– У-убью! - застонал Митро. - Право слово, убью! Сейчас сам к нему пойду и на ночь останусь, чтоб, змей, не смылся никуда!

– Вот это верно, последи. Наших девок возьмём, Стешку с Алёнкой.

Феньку Трофимову нужно будет у родителей попросить. Ну, это я сама схожу.

Варьку непременно… И Илью. Илья, пойдёшь завтра к графу? Илья! Илья!!!

– Чего? - наконец очнулся он.

– Замёрз, что ли, парень? Я спрашиваю, завтра с сестрой поедете с нами?

– Конечно, поедут, - весело ответила вместо Ильи Настя. - И петь будут обязательно. Тётя Маша, ты послушай, как Илья "Не пробуждай" поёт. Мы с Митро весь вечер мучились, а он пришёл - и сразу! Илья, прошу, давай ещё раз, пусть тётя Маша послушает! Надо упросить отца, пусть они с Варькой это споют завтра.

Илья пожал плечами. Петь совсем не хотелось. Перед глазами ещё стояло изумлённое лицо Насти, слышался её изменившийся голос: "Вернулся?.." Но отказаться было нельзя, и Илья молча кивнул взявшемуся за гитару Митро.

Он ушёл из Большого дома около полуночи, когда Настя и Марья Васильевна, сославшись на усталость, отправились спать. За весь вечер Илья так и не решился спросить у Митро - кто этот Сбежнев, из-за которого так вскинулась Настька. "Завтра сам посмотрю", - твёрдо решил Илья, идя по обледеневшему тротуару домой.

*****

Весь следующий день был холодным и сумеречным. Только к вечеру сквозь свинцовые тучи, обложившие небо, пробился багровый луч. Кузьма немедленно вскарабкался на обледенелую ветлу и заявил оттуда, что закат - "как в аду":

– Тучи, ромалэ, красные, и крыши в Замоскворечье все в киселе. Ох, не к добру!

– Чтоб твой язык в узел завязался! - рассердился Илья. Он стоял на крыльце и с беспокойством посматривал на пламенеющее небо. - Это к ветру.

Завтра опять снежных туч нагонит. Варька, скоро ты там?

– Сейчас, господи… - раздался плачущий голос из горницы. Варька, у которой перед самым выходом оторвалась оборка на любимом синем платье, наспех пришивала её, от волнения то и дело обрывая нитку.

На крыльцо вышла Макарьевна с пустым ведром, озабоченно спросила у Ильи:

– Поесть не хотите, печенеги? Надо бы перед работой…

– Нет, - коротко отказался Илья. Он и сам не думал, что будет так волноваться. За весь день у него крошки не было во рту, но при одной мысли о еде становилось дурно.

– Чявалэ, скоро вы? - в калитке показались двое из братьев Конаковых. – Наши уже все на улице, ждут. От Ворониных сани прислали.

– Идём. Кузьма, слезай! Варька, живо!

Как и предсказывала Марья Васильевна, хоревод велел ехать к Ворониным лишь некоторым. Десять человек уже стояли у ворот Большого дома. Их ожидали двое просторных саней, запряжённых красивыми игреневыми лошадками. Илья с Варькой последними вскочили в сани, и игреневые, подняв снежную пургу, рванули с места.

На Пречистенку подкатили в сумерках. Большой особняк дома Ворониных смутно белел из-за чугунного узора решётки. С высокого крыльца навстречу цыганам сбежал седой слуга:

– Яков Васильич, ну наконец-то!

– Ждут, Феофилактыч?

– А как же! Ещё бы! Уже три раза спросить изволили! Просим к их сиятельству наверх!

– С богом, чавалы, - серьёзно пожелали привёзшие хор извозчики.

Чугунные ворота распахнулись, и цыгане цепочкой пошли по расчищенной от снега дорожке к дому.

Сначала Илья увидел лестницу. Широкую, белую, всю сверкающую, покрытую ковром, на который, казалось, страшно ступить сапогом. Илья так и замер у его мохнатого края, но, увидев, как решительно идут по нему другие, шагнул тоже. Украдкой посмотрел наверх. Потолок был высоко-высоко, голова закружилась от сияния свечей в огромной хрустальной люстре. По розовым стенам вилась позолота, толстые белые ангелы поддерживали макушки колонн. Илья растерянно шагнул в сторону. Уж на что у Баташева богато было, но такого…

– Идём, - чуть слышно сказал Митро. Сбоку мелькнуло улыбающееся лицо Варьки. Сестра держалась совершенно свободно, и, глядя на неё, Илья немного успокоился.

Они толпой поднялись по сказочной лестнице, миновали длинный, освещённый гроздьями свечей коридор, прошли бесконечную анфиладу комнат. Взгляд Ильи натыкался то на белую статую, то на массивный, увешанный бронзовым виноградом канделябр, то на картину с голой, развалившейся поперёк кровати бабой. Илья даже замедлил шаг возле неё и убедился: точно, совсем голая. В лицо ударила кровь, он поспешно отвернулся и поискал глазами Варьку: не видела ли, спаси бог, она. Но другие цыгане почему-то не обратили на срамную бабу никакого внимания. Хор пересёк последний коридор и остановился перед распахнутыми дверями.

Это была небольшая комната с натёртым паркетом, канделябрами и диванами вдоль стен. Горели свечи, жёлтые огоньки отражались в паркетном зеркале, прыгали по стенам, дрожали в чёрных стёклах высоких окон. У дальней стены темнел камин с догорающими в нём углями. На диванах и стульях сидело несколько человек. Все они были молоды, все - в офицерской форме.

Цыган встретили восторженными возгласами. Один из гостей, почти мальчик, в форме корнета радостно отсалютовал цыганам бутылкой с шампанским, помахал Насте. С низкого, обитого зелёным бархатом дивана поднялся хозяин - граф Воронин. Он быстрыми шагами пересёк комнату.

– А, Яков Васильич, добрый вечер! Что ж так долго? Мы все вас ждём!

– Здравствуйте, Иван Аполлонович! - чинно поздоровался хоревод. - Так спешили, что с ног сбились. Какая честь - для вас петь, сами знаете…

– Сергей Александрович… - вдруг послышался тихий голос Насти.

Илья вздрогнул и обернулся. Настя смотрела на бархатный зелёный диван в дальнем углу, и весь хор повернулся туда же. С дивана поднялся и, чуть прихрамывая, пошёл к цыганам невысокий человек в тёмном шевиотовом костюме.

Он один из всех гостей был в штатском, но его выправка и широкий разворот плеч выдавали человека военного. На вид ему было около тридцати. Подойдя к цыганам, он улыбнулся. Со смуглого лица блеснули яркие синие глаза.

– Сергей Александрыч! Здравствуйте! Вот радость-то, а мы вас к Рождеству ждали! - взахлёб загомонили цыгане, и Илья догадался: они действительно рады.

– Это кто? - тихо спросил он у Митро.

– Сбежнев, - так же тихо отозвался тот. - Сергей Александрович. Князь, в турецкую кампанию воевал, герой Плевны, ранен был и по ранению в отставку выведен, награды имеет… Хороший человек.

Вздрогнув, Илья впился глазами в лицо князя. Тот тем временем здоровался с окружившими его цыганами. Он всех знал по именам, осведомился у Марьи Васильевны о здоровье её племянницы, свалившейся два дня назад с лихорадкой, поздравил заулыбавшегося Ваньку Конакова с рождением сына, озабоченно спросил у Матрёши, верно ли то, что та выходит замуж, и, получив подтверждение, попросил разрешения приехать на венчание. Матрёшка закраснелась:

– Много чести мне, Сергей Александрович. Лучше почаще в гости жалуйте. Рады вам всегда.

– Ну что твой Пегас? - с улыбкой спросил Сбежнев у Митро. - Взял заезд?

– Да вашими бы устами, Сергей Александрыч… - отмахнулся Митро, страстный игрок на тотализаторе. - Плахинская Одалиска на два корпуса обошла.

– А уговор наш помнишь?

– Как не помнить… Ладно, воля ваша, продаю за первую цену. Только не надейтесь, ему Одалиску в жизни не обойти. Плахин петушиное слово знает, он её к татарам за Крестьянскую заставу водил. Они нашептали ему что-то, так теперь ни одного заезда у неё не выиграешь. Зефир бубликовский - и тот обремизился…

– Настенька… - вдруг произнёс Сбежнев, и Митро на полуслове замолк.

Настя, до этого не проронившая ни слова, шагнула вперёд. Сбежнев улыбнулся, взял её за руку, поцеловал тоненькие пальчики.

– Настенька, радость… Наконец-то я тебя вижу.

– Отчего ж не предупредили, Сергей Александрович? - как бы сердясь, укорила Настя, но Илья с острой болью под сердцем почувствовал: рада до смерти, проклятая… - Я вас к Рождеству жду, а вы… Ну что бы вам написать было?

– Видишь ли, я и сам не думал… - виновато ответил князь. - По правде сказать, дела мои ещё не окончены, но… но… Я ужасно скучал по тебе. И по всем вам! - он с улыбкой повернулся к цыганам. Те понимающе засмеялись.

– Когда вернулись? - строго спросила Настя.

– Вчера. Хотел в первый же день к вам в гости, но Ваня Воронин сказал, что вы все сегодня - у него. Ты ведь не обижена на меня, правда?

– Господь с вами, Сергей Александрович, - Настя улыбнулась, опустив ресницы. - Я рада, сами знаете. Мы все вас ждали. Вы у нас гость самый дорогой.

Тем временем хозяин дома обратился к главе хора:

– Ну что же, Яков Васильич, чем сегодня порадуешь? Романс, который я вам в прошлый раз напел, выучили?

– И его выучили, и других много, - сдержанно улыбнулся Яков Васильевич. - Позволите начать?

– Прошу, - кивнул Воронин, взял за руку Зину Хрустальную и, нашёптывая что-то ей на ухо, отошёл вместе с ней к бархатному дивану.

У стены были выставлены полукругом стулья. Цыганки расселись, за их спинами встали мужчины с гитарами. Десять пар чёрных глаз выжидающе уставились на хоревода.

– С чего начинать прикажете? - повернувшись, спросил тот у молодого графа.

– Ах, да всё равно, - неохотно оторвавшись от беседы с Зиной, отмахнулся тот. - Ну, хоть с "Тройки".

Короткий гитарный аккорд. Чей-то взволнованный вздох. Тишина. И - серебряный голос Насти, взлетевший под потолок:

Запрягу я тройку борзых,

Тёмно-карих лошадей,

И помчуся в ночь морозну

К милой любушке своей!

Цыгане подхватили. Илья пел вместе со всеми, украдкой осматривая комнату. К своему неудовольствию, он заметил, что гости, кроме Сбежнева, слушают плохо. Хозяин дома был полностью поглощён разговором с Зиной.

Сидя друг напротив друга, они негромко, почти по-семейному обсуждали что-то. Воронин держал в руке унизанные перстнями пальцы цыганки, Зина опустила ладонь ему на локоть. На её всегда надменном лице сейчас появилось необычно мягкое выражение. Остальные курили, бродили по комнате, пили вино, довольно громко переговаривались друг с другом. До Ильи доносились незнакомые имена: Милютин[26], Горчаков[27], Скобелев[28]. Один из офицеров в форме гвардии поручика возбуждённо рассказывал:

– И вот вообразите, господа, третий час штурма, Гривицкий редут уже взят, Плевна практически наша, а подкрепления нет! Михаил Дмитриевич рвёт и мечет: "Дайте, чёрт возьми, один полк, - и Плевна моя!"

– Разумеется, не дали?

– Разумеется… Кому, спрашивается, в главном штабе была нужна победа русского боевого генерала, когда там полно всяческих Тотлебенов? И что в итоге?

Позорный Сан-Стефанский мир. А ведь мы были в двух шагах от Константинополя! Когда в России кончится засилье идиотов, господа?

Илья не мог отвести от офицеров глаз, чувствуя острую обиду. Не за себя, не за цыган, даже не за Варьку… но вот как они могут Настьку не слушать?!

После "Тройки" завели новый романс "Ты любила его всей душою", следом Алёнка и Стешка спели дуэтом "Живо-живо", потом затянули "Среди долины ровныя". Наконец низкий голос Варьки довёл до конца "…тошно мне, молоденькой", и Яков Васильевич сказал:

– Позволите, Иван Аполлонович, Настька моя одна споёт?

Воронин нехотя отстранился от Зины Хрустальной.

– Настя, спеть хочешь? Ну - попросим, господа!

Настя поднялась со своего места, и Илья наконец увидел её лицо. Оно было тёмным от гнева.

– Ого… - тихо сказал кто-то из цыган.

– Настька… - предупреждающе шепнул Яков Васильевич. Настя метнула на отца быстрый взгляд из-под ресниц, закусила губу… и вдруг резко, с вызовом повернулась к Воронину:

– Что же петь вам, Иван Аполлонович? Вы нас нынче и слушать не желаете.

Не так громко это было и сказано, но разговоры в комнате разом стихли.

Князь Воронин привстал с дивана. Зина изумлённо взглянула на него, на Настю, на цыган. Нахмурившись, поднялась с дивана и, быстро перейдя комнату, заняла своё место рядом с Марьей Васильевной.

– О чём ты, Настенька? - Воронин, казалось, был удивлён. - Я тебе всегда рад.

– Нет, не рады, - отрезала Настя. - Песню слушать надо! Понимаете – слушать! Мы душу для вас кладём, а вы… А, ладно, пустой разговор! - вдруг, топнув в паркет, оборвала она саму себя. - Чего петь вам, господа? Мы споём, раз заплачено, мы люди честные.

Она стояла перед графом, который был выше её на две головы, невысокая и тоненькая, вытянувшись в струнку. Шаль скользнула с её плеча на пол, красными волнами улеглась на паркет. Илья покосился на Якова Васильевича. Тот не старался заставить дочь замолчать. Стоял, глядя в пол, сдвинув чёрные густые брови. В комнате повисла тяжёлая тишина.

– Господа, Настя права, - вдруг нарушил молчание негромкий голос.

Сбежнев поднялся с дивана, быстро подошёл к цыганам. Его смуглое лицо было взволнованным.

– Господа, мы ведь ещё не очень пьяны, - начал он, переводя укоряющий взгляд с одного лица на другое, - и мы не какие-нибудь загулявшие купцы в трактире. Настя права, мы их обижаем своим небрежением. Строганов, поставь бокал! Тебе же не придёт в голову пить бордо в опере!

Кто-то неуверенно рассмеялся. Строганов, совсем юный гусарский корнет в расстёгнутом на груди мундире, покраснев, неловко опустил на стол бокал.

– Серж, твой пример неудачен, - рассмеялся Воронин. Видно было, что хозяин дома озадачен, его красивое лицо слегка побледнело, но он старался держаться уверенно. - Здесь не опера, а Настька, при всём моём почтении, - не примадонна…

– Вот как? - вспыхнул Сбежнев. - А не тебе ли она в твой день ангела пела арию Аиды? И не ты ли кричал, что сама Патти - девчонка и бездарность рядом с ней? И не у цыган ли ты бываешь чаще, чем на премьерах? Право, как не стыдно, господа…

– Серж, не горячись. Ты и сам не трезв, - Воронин уже оправился от изумления, в его голосе прибавилось снисходительности. - Что ж, я готов признать свою неучтивость. Настя, прелесть, ты простишь меня? Споёшь нам ещё?

– Бог с вами, Иван Аполлонович, - сквозь зубы отозвалась Настя, неохотно давая графу поцеловать свою руку. - Сергей Александрович, теперь уж вы заказывайте. Для вас, знаете сами, - до утра согласна.

Гроза миновала. Цыгане оживились, зашептались, затолкали друг дружку локтями. Каждый восхищённо взглядывал на Настю и тут же насторожённо оборачивался на Якова Васильевича. Но тот как ни в чём не бывало улыбался господам. Илья украдкой перевёл дух, передёрнул плечами. Ну и Настька…

Все цыгане чуть со страху не померли, а ей - хоть бы что.

Сбежнев тем временем продолжал стоять перед Настей и, держа её за обе руки, с улыбкой ждал её решения. Та, сдвинув тонкие брови, задумчиво перечисляла:

– "Надоели ночи"… "Слышишь-разумеешь"… "Голубочки"… Да нет, это всё вы слышали, всё старое…

– Да мне, право же, всё равно, Настенька! - весело уверял Сбежнев. Его синие глаза блестели, белые зубы открылись в спокойной, немного смущённой улыбке.

Граф Воронин что-то тихо сказал друзьям, показывая глазами на Сбежнева. Как показалось Илье, что-то нехорошее, потому что молодые офицеры негромко рассмеялись. Но князь не слышал этого.

– Настенька, ну хоть "Не смущай", вы с Митро так чудесно в прошлый раз на два голоса…

– Нет! Знаю что! - радостно вскрикнула Настя. Повернулась к отцу, просящим жестом сложила руки на груди: - Дадо[29]! "Соловья"! Можно?

– Что же ты меня просишь? - пожал плечами Яков Васильевич. - Машина песня, её проси.

– Тётя Маша! - метнулась Настя. Марья Васильевна улыбнулась, не поднимая ресниц.

– Что ж… Спой, чяёри[30]. Я своё отпела.

– Митро, Кузьма, Петька! - не позвала - потребовала Настя, повернувшись к гитаристам. Молодые цыгане весело рванулись с мест. Сбежнев предложил Насте сесть рядом с ним на диван, но та отказалась, и князь, поднявшись, встал перед ней. Сейчас Илья мог видеть тонкий профиль Насти, стоящей у камина.

Розовый свет гаснущих углей отблескивал на её платье, скользил по лицу.

Пальцы Насти всё так же были в руке князя. Она улыбнулась и запела:

Соловей ты мой, соловей, голосистый, молодой,

Ты куда, куда летишь, куда бог тебя несёт?

Я лечу на высокие места, по ракитовым, ракитовым кустам!

Кабы куст да не был мил - соловей гнезда б не свил.

Весёлая мелодия песни показалась Илье совсем простой, в мыслях тут же сложилась вторая партия. Если б можно было подпеть, подтянуть Настьке…

даже и без слов ничего. И чего этот князь так глядит на неё?!

Последний взлёт голоса, последний гитарный аккорд. Тишина. Мельком Илья увидел серьёзные лица офицеров, широко раскрытые глаза молоденького Строганова. Настя стояла неподвижно, опустив ресницы, улыбаясь. Сбежнев зачарованно смотрел в её лицо.

– Машенька… - вдруг раздался чей-то слабый возглас от дверей. Он был настолько неожидан в мёртвой тишине, заполнившей комнату, что Илья чуть не выронил гитару.

Хозяин дома, нахмурившись, вскочил с дивана. В дверях комнаты, держась за косяк, стоял белый как лунь старик в длинном домашнем халате.

Под халатом угадывались панталоны и рубаха, но мягкие войлочные туфли были надеты на босу ногу.

– Машенька… - растерянно повторил он, озираясь по сторонам. - Машенька, это ты?

Граф Воронин, хмурясь, быстро подошёл к дверям:

– Отец, зачем вы встали? Вы же знаете, вам нельзя! Позвольте, я провожу…

– Жан, оставь… - старый граф слабо отмахнулся, сделал несколько шагов, подслеповато прищурился на притихших цыган.

– Боже мой… хор… Я думал, мне чудится… Добрый вечер, господа! – вдруг спохватился он, взглянув на друзей сына.

Те ответили смущёнными поклонами. Старик суетливой походкой пересёк комнату и приблизился к цыганам. Илья увидел его сморщенное лицо, выцветшие голубые глаза, дрожащий подбородок.

– Яшка, ты? - неуверенно спросил старый граф, задирая голову, чтобы взглянуть в лицо Якову Васильичу.

В глазах хоревода мелькнула растерянность.

– Господи… Аполлон Георгиевич… Господи, лет-то сколько! - он торопливым движением сунул кому-то свою гитару, протянул руки - и старый граф оказался в объятиях цыгана.

– Яшка… Яшка… Чёртов сын… Да нагнись же ты, дай взглянуть на тебя! – дрожащим голосом просил старый граф.

Яков Васильевич упал на колени, и они снова обнялись. Илья видел взволнованное, незнакомое лицо хоревода. Яков Васильевич не отстранился, когда сухая старческая рука, как мальчишку, потрепала его по волосам:

– Чёрный… Чёрный, как головешка, сукин ты сын… Ни одного седого нет… - срывающимся голосом повторял старый граф. - А на меня посмотри!

Помнишь, Яшка? Помнишь, как мы с тобой в Петровском гуляли? Когда я в отпуск от полка приехал - помнишь? Помнишь, как "Ласковую" пели на два голоса? Как вино бутылками, французское, из Парижа выписанное… На лодках в Коломенское плавали… Матушка, Пресвятая Богородица, думал – помру и не увижу больше вас всех…

– Да бог с вами, Аполлон Георгиевич, вы ещё сто лет проживёте, - Яков Васильевич осторожно сжимал хрупкие стариковские плечи. - Мы вам и "Ласковую", и "По улице мостовой" споём, и в Коломенское на лодках по весне поплывем! Да чтоб мне пропасть на месте - поплывем! На Пасху! На эту!

– Нет уж… Нет уж, Яшка. Куда мне… Кончились мои гуляния. Теперь одно осталось - на погост, - старый граф, наконец, оторвался от хоревода. Голубые блёклые глаза тревожно заметались по лицам цыган. - Яшка, а что же мне показалось вдруг… как будто Машенька… будто где-то она здесь…

– Аполлон Георгиевич!!! - вдруг хрипло, со стоном вырвалось у Марьи Васильевны.

Она вскочила, уронив на пол шаль. Старый граф повернулся к ней всем телом. Беззвучно ахнул, поднял руку, чтоб перекреститься… и не донёс.

Среди офицеров поднялся ропот, молодой Воронин уже сделал шаг к отцу.

Но тот неожиданно властным жестом остановил его. Сделал несколько шагов и тяжело опустился на колено.

– Машенька…

– Аполлон Георгиевич! Господь с вами, встаньте! Не годится это… – взмолилась Марья Васильевна. Она протянула руки, желая поднять графа, но тот поймал их, притянул к себе, покрывая неловкими поцелуями, сбивчиво шепча:

– Я знал… Понимаешь, я всегда знал… Знал, что не умру, тебя не видевши…

Машенька, боже мой, Маша… Я думал - снова снится, а это вправду ты была… Это ты пела…

– Не я, Аполлон Георгиевич, - грустно улыбнулась Марья Васильевна. – Это племянница моя, Настя. Якова дочь.

– Твоя дочь? - поразился старый граф, выпрямившись и поворачиваясь к Якову Васильевичу. - Яшка, ты что же - женился?!

В его голосе было столько изумления и негодования, что цыгане рассмеялись. Яков Васильевич подтолкнул к графу Настю.

– Вот она - Настька. Моя единственная.

Настя улыбнулась. Подошла, поцеловала графа в плечо. Тот в ответ чмокнул её в щёку, восхищённо взглянул в лицо:

– Яшка, но ведь она красавица… Следи, чёртов сын, не то украдут.

– Как уследишь? - усмехнулся тот. - За полком солдат можно уследить, а за девкой…

– Господи, и эта поговорка… Вы же и раньше всегда так говорили! Я не забыл! - всплеснул руками граф. Он был сильно возбуждён, и Якову Васильевичу почти насильно пришлось усадить его в кресло.

– Машенька… - тут же забеспокоился Аполлон Георгиевич, и Марья Васильевна торопливо подошла к нему. Кто-то из офицеров придвинул ей пуф. Граф тихо заговорил:

– Ты уж не смотри на меня, Маша. Ничего прежнего не осталось. Старая развалина - и только…

– Не грешите, Аполлон Георгиевич, - глядя в сторону, глухо сказала Марья Васильевна. - Вы бы знали, сколько раз я вас вспоминала. Всё думала, думала…

Уж и не в радость вспоминать-то было, а - не могла забыть.

Граф молчал. Марья Васильевна осторожно взяла его руку, прижалась к ней щекой. Высохшие дорожки слёз ещё были видны на её лице.

– Яшка, хоть что-нибудь… - шёпотом попросила она. Яков Васильевич, с тревогой наблюдавший за сестрой, быстро отошёл к хору, взял гитару, взмахнул ей:

– "Распошёл"! Ну!

Цыгане опомнились мгновенно - и хор взял с места сильной, дружной волной. Запевал Митро, и его густой бас тут же заполнил комнату. Илья вел вторую партию вместе с Конаковыми. Он стоял с краю и не мог отвести глаз от застывшего в кресле старика-графа и прильнувшей к его руке Марьи Васильевны. Бледные, сморщенные губы графа шевелились, он тихо повторял вслед за цыганами:

– "Эх, чёрные очи да белая грудь"… "До самой зари мне покоя не дадут"…

Да, всё так… Всё, как было… Машенька, ну а как же…

Но тут вступил хор, и ни вопроса графа, ни ответа Марьи Васильевны Илья не услышал. Из первого ряда поднялась Стешка, вскинула голову, крыльями развела в стороны руки, придерживая за концы узорный полушалок, - и поплыла с опущенными ресницами, чуть волнуя подол платья, едва поводя плечами в такт:

Эх, распошёл, мой серенький, пошёл, да ну!

Эх, распошёл, - хорошая моя!

– Умер он… - донёсся до Ильи шёпот Марьи Васильевны.

– Почему же ты мне не сказала? Совести у тебя, разбойница, нет! Я ведь ничего не знал! Хоть окрестить успели?

– Успели, не беспокойтесь… А к чему вам было знать? Вы жениться собирались, мне ведь рассказали. А я не пропала, не волнуйтесь. Поплакала – и только. Замуж через год вышла. За Трофимку-гитариста, вы его помнить должны. Такой лохматый, чёрный, как жук, "Тараканов" у нас тогда пел вместо Яши. Хорошо жили, ничего. Я десятерых родила, семерых вырастила.

Слышите, как бас выводит? Это Митро, старший мой.

– Твой сын? Красивый парень.

– А пляшет Стеша, дочка. Ей скоро замуж выходить.

– Знаешь, а я потом всё думал… Я ведь за всю жизнь так счастлив не был, как с тобой. Помнишь, как в Воронинке весной черёмуха цвела? Как ты себе венок из неё сделала, а потом у тебя голова разболелась? Как я тебя через поля три версты на руках до дома нёс? Как пели дуэтом по вечерам и ты меня петь "Красну девицу на зорьке" учила? Если б знать, если б только понимать тогда…

Время давно перевалило за полночь. Кое-кто из гостей уже распрощался и уехал. Маленький Строганов спал в углу дивана, заботливо прикрытый Варькиной шалью. Молодой Воронин сидел за столом, пил вино, изредка посматривая на отца. Старый граф, не замечая ничего вокруг, разговаривал с Марьей Васильевной. По комнате пластами плавал табачный дым. Цыгане подустали, молодые цыганки обмахивались шалями, даже Яков Васильевич несколько раз украдкой вытирал пот со лба. Сквозь завесу дыма Илья едва мог разглядеть Настю. Она уже не пела. Сидела на диване рядом с князем Сбежневым, внимательно и серьёзно слушала, что тот говорит ей, не отнимала руки. Зачем она с ним, мучился Илья, не в силах отвести глаз от фигурки в белом платье, сидящей спиной к нему. О чём он шепчет ей? И почему Яков Васильевич как будто не замечает ничего?

Наконец Воронин-младший встал из-за стола.

– Ну что же, други-цыгане, пора и честь знать. Спасибо вам всем, спасибо, Яков Васильич. И в другой раз непременно за вами пошлем. Отец, я позволю себе настаивать…

Старый граф недовольно взглянул на сына, что-то резко сказал пофранцузски. Тот ответил негромкой холодной фразой. Марья Васильевна тревожно наблюдала за ними. Цыгане подошли, встали рядом.

– Что же, Аполлон Георгиевич… - дрогнувшим голосом сказала Марья Васильевна. - Прощаться нам надо. Утро уж.

– Машенька, нет… Нет, Машенька! - граф всплеснул сухими руками, его сморщенное личико стало несчастным. - Но… как же так… Всё? Уже всё?

– Светает скоро, душа моя, - отворачиваясь, тихо повторила Марья Васильевна. - Уж вы-то помнить должны - на рассвете песни стынут.

– Но ты даже не спела мне, Маша! Яшка, не смей уводить своих! - вдруг решительно потребовал Аполлон Георгиевич. Голубые глаза его гневно блеснули. - Пока ещё я этому дому хозяин!

– Папа-а… - скучным голосом протянул молодой Воронин.

– Молчать! - по-военному гаркнул старый граф. Тут же поперхнулся, закашлялся, и Марье Васильевне пришлось осторожно постучать его по спине. Едва отдышавшись, он запросил снова:

– Ещё одну! Последнюю, отъезжую - как раньше. Спой, Машенька, "Долю мою". Помню, лучше тебя никто её не пел!

– И сейчас никто не споёт, - с неожиданной гордостью улыбнулась Марья Васильевна. Но тут же снова забеспокоилась: - Да она же грустная, Аполлон Георгиевич!

– А с чего мне веселиться? Я ведь тебя не увижу больше.

– Апол…

– Молчи, Машенька. Я наверное знаю. Пой.

Яков Васильевич подошёл к сестре, вопросительно взял короткий аккорд на гитаре. Марья Васильевна медленно кивнула ему. Её лицо казалось спокойным. На чёрных, чуть тронутых сединой волосах дрожали отблески свечей:

Доля моя горемычная,

Прошли мои дни - дни отрадные.

На свет глядеть мне не хочется,

И, как змей, тоска моё сердце сосет…

Низкий, густой голос плыл по комнате. На миг Илье показалось, что откудато запахло сыростью и полынью. Так пели в таборе. Такими же голосами выводили "долевые[31]" песни цыганки у вечерних костров. Так пела его мать. Илья был почему-то уверен, что она пела именно так, хоть никогда не видел её. И хотя та, что пела песню сейчас, никогда не заходила в кочевой шатёр, Илья вздрагивал от каждого перелива её голоса, от каждой горестной ноты.

Скажите вы мне, люди добрые,

Научите меня, бесталанную,

Куда бежать одинокой мне,

Где искать мне его, ненаглядного?

Яков Васильевич прибавил дрожи гитарным струнам. Коротко взглянул на Митро, и уже две гитары зашлись стонущими переборами. От взлетевшего к потолку голоса зазвенели стёкла. Широко открытые глаза Марьи Васильевны блестели от слёз, руки, стиснутые на коленях, побелели в суставах.

Кого же теперь я буду ждать

В эту тёмную ночь под заветным окном?

О, где же ты, друг желанный мой?

Отчего не придёшь ты в последний раз?

Отчего не придёшь… ты… в последний…

Гитары вдруг смолкли. Оборвался, как отрезанный, низкий, пахнущий полынью голос. Марья Васильевна беззвучно заплакала, обняв склонившуюся на её колени седую голову графа Аполлона Георгиевича Воронина. Цыгане молча сгрудились возле них. Молодой Воронин стоял, отвернувшись к стене.

В уголке дивана тихо всхлипывала Настя, и князь Сбежнев, шёпотом утешая её, никак не мог вытащить дрожащими пальцами носовой платок.

Уезжали под утро. На улице было холодно, небо над куполом строящегося храма Христа Спасителя уже серело, две последние жёлтые звёзды болезненно мерцали над безлюдной Пречистенкой. Сонные извозчики подогнали сани, уставшие цыгане медленно полезли в них. У крыльца дворецкий Ворониных рассчитывался с Яковом Васильевичем. Илья сидел у края саней, старался не шевелиться: на его плече лежала лохматая голова заснувшего Кузьмы. Чуть поодаль на покрытой изморозью мостовой стояли, держась за руки, Сбежнев и Настя.

– Целый вечер с ним одним…

Илья сказал это очень тихо, но вроде бы спавший Кузьма тут же заворочался.

– Ты про князя, что ли? - сонно пробормотал он. - Ну и что? С кем же ей ещё быть? Жених всё-таки…

– Кто?! - задохнулся Илья.

От его голоса Кузьма проснулся окончательно, поднял голову, удивлённо захлопал глазами.

– А наши тебе не рассказали, что ль, ещё? Он, Сбежнев, нашу Настьку год назад в ресторане увидал и чуть не умер. Не поверишь, каждый день ездил, золото возил! Девки от зависти все локти искусали. А к весне - бух! – предложение сделал. И не какое-нибудь, а взаправдашнее! Он, правда, не особо богатый, одно только прозванье, что князь… Но именье под Тулой имеется, и вроде даже доход с него какой-то. Весной сорок тысяч заплатит и обвенчается с Настькой.

– Уж прямо и обвенчается… - насмешливо протянул Илья, а Кузьма рассмеялся:

– Ты что! Это - обязательно! Настька иначе ни в жисть не согласится. Да и Яков Васильич так не отдал бы нипочём. Он и о венчанье-то полгода слышать не хотел, и так и этак вертелся, чтоб и князя не обидеть, и при своём остаться, наши прямо со смеху помирали… Очень ему нужно, чтоб Настька из хора ушла, да ещё к гаджу! Уж чтоб отвязаться повежливей, говорит:

за чем дело стало, пусть ваша милость, как положено, хору сорок тыщ заплатит да берёт… А князь взял да и пообещал! Яков Васильич аж расстроился, что все пятьдесят не попросил…

– И согласился?!

– А куда было деваться? Слово-то его все слышали… Да и дочке-то единственной зачем несчастье в жизни делать?

Что… любит князя?.. Настька-то?…

– А то! - зевнул Кузьма. - Так что после Рождества свадьбу сыграем. Сбежнев Настьку в своё имение заберёт. И будет она княгиней всамделишной!

Авось нас не забудет тогда!

– Ну, дай бог… - пробормотал Илья, отворачиваясь. На его счастье, сани тронулись с места, и Кузьма, крепко обняв обеими руками футляр с гитарой, заснул снова.

*****

Луна упала за купола церкви. Последний серый луч пробился в окно Большого дома, скользнул по роялю, задрожал на паркете. Яков Васильевич зажёг свечу, и рыжие блики, отразившись от полированной поверхности стола, легли на лицо Марьи Васильевны. Она молча отодвинулась в тень.

Яков Васильевич искоса взглянул на сестру. Чуть погодя негромко сказал:

– Может, чаю выпьешь? На кухне Дормидонтовна гоношит.

– Скажи ей, чтобы спать шла. Не хочется.

Яков Васильев подошёл к столу. Поколебавшись, положил ладонь на руку сестры.

– Ну, будет уже, Машка. С самой Пречистенки ревёшь. Что ты, ей-богу…

– Да замолчи ты! - с сердцем отмахнулась Марья Васильевна, сбрасывая руку брата и доставая огромный носовой платок. - Я думала - не увидимся с ним больше. А вот сподобил господь…

– Да ты же давно забыла…

– Дурак ты, Яшка. Такое не забудешь.

Тишина. Яков Васильевич, нахмурившись, барабанил пальцами по столу.

Луна зашла, и дымчатый луч, тянущийся по полу, растаял. За стеной, на кухне, смолк гром посуды и приглушённые чертыханья: кухарка Дормидонтовна ушла спать. В углу дивана дремала, сжавшись в комочек, Настя. Её причёска совсем рассыпалась, и чёрные волосы свешивались на пол.

– Девку заездили совсем, - всхлипнув в последний раз, Марья Васильевна сердито посмотрела на брата. - Чуть живая приехала, из саней, как мёртвая, вывалилась…

– Ничего. Не барыня небось.

– Скоро барыней станет.

– Вот тогда и выспится, - Яков Васильевич прошёлся по комнате, замер у окна. - Спроси у неё завтра, долго ещё князь со свадьбой тянуть будет?

– Это не он, а ты тянешь. Он ещё на Покров собирался.

– Ну да! Её на Покров выдать, а на рождественских кто будет "Петушки" петь? Стешка твоя, что ли? Хватит реветь, иди спать. Завтра забудешь про всё.

*****

Наутро по Москве пролетела новость: после долгой болезни, на шестьдесят шестом году жизни, в своей постели в семейном доме на Пречистенке умер старый граф Воронин. Отпевание и панихида прошли в храме Успения в Кремле, церковь была полна народу, гроб утопал в белых розах и хризантемах. В стоящей на улице толпе вспоминали о вечере с цыганами в доме Ворониных накануне, уверенно говорили, что на этой самой гулянке старик-граф и довёл себя до смерти.

"Виданное ли дело, православные, - назвать к себе полон дом цыган и с ними "Барыню" отплясывать! Уж в свои-то годы и успокоиться бы мог!

Молодой-то был - куды-ы-ы! Вся Москва от него дрожала! Говорили, что чуть было на цыганке не женился, да отец не дал, проклясть погрозился".

"Уж будто прямо и "Барыню" плясал?" "А то нет? Цыгане из Грузин у него были, всю ночь гуляли, пели, скакали, как черти, под утро только и упороли. Они его и укатали".

"Царствие яму небесное…" "И земля пухом… Хороший барин был. Хоть и непутёвый".

Глава 5

По Живодёрке мела метель. Позёмка с воем носилась вдоль улицы, белыми страшными столбами взметалась у заборов, у кирпичных ворот церкви великомученика Георгия. Редкие фонари не горели: ночь была лунной, и, по мнению городской управы, освещения в таком случае не полагалось. Но мутное пятно месяца то и дело пропадало за косматыми клочьями туч. Снег валил густо, как перья из вспоротой перины. На улице не было ни души, и лишь одна мохнатая лошадёнка, нагнув голову, тащила по Живодёрке широкие извозчичьи сани. Извозчик, весь заметённый снегом, изредка вытягивал лошадь кнутом, оборачиваясь к седокам, ныл:

– Добавить бы надо, барышни… Виданое ли дело, непогодь какая…

Дороги в двух шагах не видать… Скотина с утра не поена…

– Обойдёшься! - ответствовал из саней голос Стешки. - Тебе и так двоегривенный дают за пустяк сущий. Совесть поимей, бородатая морда!

Ну как, Настька? Не лучше тебе?

– Да ты не волнуйся… - хрипло сказала Настя, не открывая глаз. На её ресницах комьями лежал снег. Стешка закричала на извозчика:

– Да живее ты, домовой! Не видишь - худо человеку!

Сегодня праздновали крестины у богатых цыган-кофарей Фёдоровых, живущих в Петровском парке. Фёдоровы, среди цыган больше известные, как Балычи[32] (глава семейства одно время торговал поросятами), пригласили к себе всю семью Якова Васильева. Отказ приравнялся бы к кровному оскорблению, и васильевский хор с самого утра в полном составе тронулся к Балычам.

Крестины были великолепными, стол - роскошным, много пили, ели, плясали.

И всё было бы чудесно, но ближе к вечеру Настя вдруг почувствовала жар.

Сначала она пыталась держаться, но уже через час Марья Васильевна заметила её бледность и усталый вид. В тот же миг Настя была извлечена из-за стола, закутана в шубу и уложена в извозчичьи сани. "Домой сей же минут! Не хватало ещё в горячке свалиться! Стешка, поезжай с ней, дай вина горячего с мёдом и спать уложи!" Настя не спорила: ей в самом деле было плохо.

– Допрыгалась, чёртова кукла! - бурчала Стешка, загораживая сестру от ветра. - Долазилась, дурища, по сугробам, доигралась в снежки бог знает с кем… Ты бы ещё, как этот чёрт таборный, голяком по снегу пробежалась!

Мы, слава богу, цыгане порядочные, нагишом по двору не шлёндраем! Вот, не дай бог, захвораешь - что тогда?

Настя вдруг открыла глаза. Нетерпеливым жестом велела Стешке замолчать, прислушалась, затеребила извозчика за край армяка:

– Эй, милый… Останови!

– Одна - "живей", другая - "останови"… - забурчал извозчик, придерживая лошадь. - Вы уж договоритесь промеж себя, барышни, а то у меня скотина с утра…

– Помолчи! - с досадой перебила Настя, приподнимаясь в санях и вглядываясь в темноту Живодёрского переулка. Стешка, вскочив, тоже вытянула шею:

– Что там?

– Погляди-ка… Не Воронин катит?

– Он. Его лошади, - уверенно сказала Стешка, вглядываясь в летящую по переулку пару каурых. Подумав, хихикнула: - Куда это граф на ночь глядя от Зинки? Об это время он не оттуда, а туда…

Топот копыт, свист полозьев, кучерское "Поберегись!"… Снег веером брызнул из-под саней, извозчичья лошадёнка шарахнулась, и Стешка, не удержавшись на ногах, с воплем повалилась на дно саней:

– Да чтоб тебе пусто было! Держи лошадь, вахлак, смерти нашей ты хочешь? Настька, ты живая? Эй, Настька, Настька! Куда ты?! - Стешка вскочила на ноги, но было поздно: Настя выпрыгнула из саней и побежала вниз по Живодёрскому переулку.

В узком переулке - кромешная тьма. В низеньких, скрытых заснеженными деревьями домах - ни одного огня. Изредка взлаивают собаки, свистит ветер, пурга бьёт в лицо. Стешка, надвинув до самого носа ковровую шаль, догнала Настю, уцепилась за локоть:

– С ума сошла! Куда ты?

– А ты что, не слышала ещё? - голос отворачивающейся от ветра Насти звучал глухо. - Воронин женится… Все наши знают, вчера отец с тётей Машей весь вечер говорили…

– На нашей Зинке? - недоверчиво спросила Стешка.

– Если бы… На генерала Вишневецкого дочке. Вчера помолвку объявили. Воронину же дела поправлять надо, от Аполлона Георгиевича долгов на полмиллиона осталось. Кто их выплатит? А у Вишневецких дочь одна, генерал за ней триста тысяч даёт, да дом доходный, да имение под Богородском… Я думала, ты знаешь!

– Ну дела… - озадаченно протянула Стешка, вглядываясь в конец переулка, где уже виднелся дом Зины Хрустальной. - Ты смотри, у неё во всех комнатах свет горит! Ой, Настька… Ну тебя, пойдём домой, а? У тебя же жар, дура, пойдём! Женится, венчается, причащается - нам какое дело? Нам эта Зинка и не родня даже, это она врёт, что её мать Якову Васильичу племянница, я точно знаю, что нет. Пойдём домой, а…

– Отстань! - Настя побежала к дому.

Крики, доносящиеся оттуда, становились всё отчётливее. Уже можно было разобрать голос - вопила горничная Зины, рябая Фенька:

– Ой, господи, ой, Богородица пречистая, ой, маменька… Да отоприте же, Зинаида Лексеевна, отоприте, душенька, не стращайте меня! Зинаида Лексевна, я за будошником, ей-богу, побегу-у-у…

Ворота были распахнуты настежь, снег ещё не замёл широкие следы от полозьев, оставленные санями графа. На снегу валялись вещи - платья, ротонды, салопы, шубы, шали. Среди них на четвереньках, путаясь в юбке, ползала Фенька. Она бестолково пыталась сгрести одежду в кучу, затем бросала её, кидалась к крыльцу и барабанила в дверь:

– Зинаида Лексевна, отворите! Отворите, Зинаида Лексевна! Ой, что ж это делается, православные, поможьте-е-е…

Настя промчалась через двор, наступая на шали и платья, взлетела на крыльцо, встряхнула Феньку за плечи:

– Чего кричишь?

– Ой, Настасья Яковлевна! - изумилась горничная. - Откудыть вы?

– Что случилось, дура?!

Фенька мешком повалилась в снег и завыла:

– Ой, беда-а-а-а… Ой, граф Иван Аполлоныч нас с барыней бросили-и-и…

Ой, и чево ж нам, горемычным, теперя делати-и-и-и…

О помолвке графа Воронина Зина узнала вчера. Всю ночь она проплакала в подушку, утром выглядела ужасно, и Фенька целый день восстанавливала хозяйке цвет лица с помощью льда из погреба, сметаны и пудры. Вечером приехал Воронин. Зина приняла его в гостиной - затянутая в чёрное бархатное платье, бледная, замкнутая и похожая, по словам подглядывавшей в замочную скважину Феньки, "на каменный статуй".

Самого объяснения Фенька не слышала: граф и Зина не повышали голоса.

Через десять минут Воронин вышел было, но с полпути вернулся.

– Хотели Зинаиде Алексеевне ручку поцеловать, так они не далися, – спешила рассказать подробности Фенька. - Вырвалися, ещё больше побелели и ти-и-ихо так что-то сказали. Я не слыхала чего, но их сиятельство весь зелёный сделались, из дома как ошпаренный выскочили да кучеру закричали:

"Пошёл, мерзавец!" Тот - по лошадям, и только их и видели. А Зинаида Алексеевна как ума лишились - ну шмотья в двери выбрасывать… "Не надо мне! - кричит. - Ничего от него не надо, пусть ей дарит, пусть ей всё отдаст!" Я голосю, в ноги ей бухаюсь. Хоть шубу, кричу, соболью пожалейте, ведь большие деньги плочены… Куды там! Полетела и шуба, и две ротонды лисьих, и салоп чернобурый… Слава царице небесной, до золотишка не добралась…

Настя повернулась к дому. Из-за запертой двери не доносилось ни звука.

– А как последнее выкинули - заперлися, - рыдая, поведала Фенька. - Я-то, дура, барахлишко побегла собирать и не заметила… А дверь-то хлоп - и всё!

Я - стучать, вопить… Откройте, кричу, грех это смертный…

– Что - грех?.. - одними губами спросила Настя. И опрометью кинулась к двери. Грохот кулаков по мёрзлому дереву сотряс тишину дома.

– Зина! Открой! Открой, это я, Настя! Отвори, бессовестная, что ты вздумала?! Отопри!

Дом молчал. Фенька снова завыла, зажав пальцами рот.

– Замолчи!!! - Настя спрыгнула с крыльца и, проваливаясь в снег, бросилась к черневшему в глубине двора сараю.

Стешка и Фенька, переглянувшись, помчались следом:

– Куда ты, куда?

Но Настя уже бежала обратно, едва удерживая в руках тяжёлый топор-колун.

– Помогите! Окно выбьем!

– Ой, не нады-ыть… - снова заблажила Фенька. - Я лучше за дворником сбегаю, не смогете вы…

– Поздно за дворником! - Настя тяжело дышала. - Помоги мне!

– Да ты же не поднимешь его, безголовая! - вскричала Стешка, но Настя уже волокла через двор обледенелый бочонок, валявшийся у забора.

Стешка и Фенька тоже вцепились в него, вместе прикатили под светящееся окно. Бочонок был поставлен на "попа", Настя, сжимая в руках топор, взобралась на него. Стешка, громко ругаясь от страха, держала качающийся бочонок, а Фенька благоговейно придерживала балансирующую на нём Настю за ноги. Чугунный обух ударил в окно. Брызнули осколки, затрещали рамы. Покачнувшись, Настя занесла топор снова, но на этот раз не удержала его. Тяжёлый колун, сокрушая рамы, упал в комнату, а Настя свалилась с бочонка, увлекая за собой Стешку и Феньку. Платок сорвался с её головы, причёска рассыпалась.

– Живы, Настасья Яковлевна? - шёпотом спросила горничная.

– Жива! - Настя вскочила. - Быстрей, подсадите меня!

– Куда, бешеная?! Там осколки торчат!

– Я платком завяжусь! Да живее вы, курицы! Кому я говорю!

Настя завязала лицо платком, оставив лишь щель для глаз. Фенька нагнулась, подставив широкую спину. Настя взлетела по ней, как по ступенькам, и, путаясь в отяжелевшем от снега подоле платья, забарахталась на подоконнике.

– Подтолкните же!

Кинувшаяся на помощь Стешка тоже взобралась на спину горничной и, по-извозчичьи ухнув, так толкнула сестру, что Настя тут же исчезла в окне – мелькнули только ноги в меховых сапожках. Глухой звук падения, крики:

"Зина! Зинка, где ты?!" - и тишина.

Стешка, сидя в снегу, задрала голову. С сомнением посмотрела на ощетинившееся осколками окно. На одном из них повис красный клочок Настиной шали. Стешка вздохнула и перекрестилась:

– Ну, кобылища, подставляйся. Полезла и я.

Горничная, слезливо причитая, снова согнулась в три погибели. Стешка, пыхтя, перевалилась через подоконник, кулём плюхнулась на пол комнаты.

Первым делом ощупала лицо, волосы.

– Степанида Трофимовна! - раздался плачущий голос снаружи. - А мнето что делати?

Стешка высунулась в окно:

– К нашим беги! На Живодёрку! Буди всех, кто есть!

На полу темнели следы сапожек Насти. Стешка помчалась в глубь дома, оглушительно взывая:

– Настька, Настька, где ты? Отзовись!

Ответа не было. Стешка ворвалась в большую нижнюю комнату. Ахнув, замерла на пороге.

На диване сидела Зина Хрустальная. Перед ней стояла Настя и молча, с остервенением трясла её за плечи. Зина не сопротивлялась, её голова безвольно моталась из стороны в сторону, из-под распущенного корсета была видна грудь, край рубашки. Глаза её были плотно зажмурены.

– Живая она? - хватаясь за косяк, пискнула Стешка.

– Чего напилась, дура?! - вместо ответа выкрикнула Настя. Зина молчала, и Настя с размаху отвесила ей две пощёчины. - Чего, я спрашиваю, глотнула? А? Говори же!

– Вот чего! - завопила Стешка, кидаясь под стол и появляясь оттуда с пустым стаканом.

Настя вырвала стакан, понюхала, побледнела:

– Керосин, что ли? Ах, дура несчастная…

– Хасия-я-я-м[33]… - заблажила перепугавшаяся Стешка.

Настя резко повернулась:

– Замолчи! Беги на кухню, ищи молоко!

Стешка с топотом понеслась на кухню. Там, в потёмках, не сразу догадавшись зажечь лампу, принялась крушить Фенькины полки в поисках молока. Падали тазы и миски, бился фарфор, с грохотом катился по полу медный бидон, опрокинулась корзинка с яйцами, и липкое месиво растеклось по полу. Когда Стешка с корчагой молока примчалась назад в комнату, Настя уже сидела на диване, а Зина лежала поперёк её колен.

– Не могу больше, девочка… не могу… Оставь, хватит… - хрипло, со стоном говорила она.

– Можешь! - кричала Настя. - Ещё раз надо! Ну! Пальцы в рот суй и давай!

Давай, проклятая!!!

Два сдавленных звука, бульканье. Стешка, поморщившись, отвернулась.

– Тряпку принести?

– Потом. Давай молоко! - Настя откинула с лица волосы, протянула руку.

Взяв стакан, тихим, свистящим голосом приказала Зине: - Пей, дура несчастная, не то задушу!

Зина молча начала глотать молоко. Стакан плясал в её трясущихся пальцах, молоко бежало по подбородку, каплями стекало по чёрному бархату платья. Настя сидела рядом, глядя остановившимися глазами в стену.

*****

Примчавшаяся на Живодёрку Фенька сначала кинулась к Большому дому. Через пять минут буханья кулаками в дверь и истошных воплей на крыльцо вышла заспанная кухарка. Протирая кулаком глаза, она объявила, что "господа в гостях, сегодни никого не будет, а боле ничего знать не могём".

Фенька бросилась к Макарьевне. Та сразу же побежала будить Илью – единственного, кто ночевал сегодня дома. Илья не пошёл к Фёдоровым, поскольку два дня назад поругался с одним из них на Конной площади изза жеребца: дело чуть не дошло до кнутов. Спать одному, без Кузьмы, на широких нарах было одним удовольствием. Макарьевне пришлось довольно долго трясти Илью за плечо, прежде чем он открыл глаза.

– Чего надо, мать?

– Парень, проснись! Илья, вставай! - Макарьевна со свечой в руке была похожа на испуганное толстое привидение. - Там у Зины вашей беда!

– Я-то при чём… - спросонья пробурчал было Илья и перевернулся на другой бок, но Макарьевна решительно сдёрнула с него одеяло.

– Поднимайся, разбойничья морда! Настя велела сей же час бечь туда!

– Настя? - Илья тут же вскочил. - Она не у Балычей разве?

– Не знаю ничего! Вставай да беги!

Ничего не понимая, Илья оделся, выскочил на улицу и понёсся в Живодёрский переулок. Фенька, побежавшая было следом, безнадёжно отстала, и во двор Зины Хрустальной он влетел один. Остановился, растерянно осмотрелся. На снегу перед крыльцом словно рота солдат маршировала: всё было истоптано. Кругом валялись какие-то тряпки, одежда, и кружившая по двору пурга почти целиком засыпала их. Входная дверь была заперта, а под светящимся окном лежал мёрзлый бочонок. Илья подошёл, изумлённо осмотрел блестевшие осколки стекла, обломки рам. Задрав голову, заорал:

– Зинка! Эй! Обокрали тебя, что ли?

Тишина. Подумав, Илья вскочил на бочонок, схватился обеими руками за край окна, подтянулся и проскользнул внутрь. Оказавшись в пустой комнате, осмотрелся. В глубине дома слышался тихий разговор. Илья пошёл на голоса.

Сначала он увидел Стешку. Та сидела, поджав под себя ноги, на пороге комнаты, сморкалась в скомканный платок. Увидев Илью, она не удивилась и лишь прижала палец к губам: тише, мол. Движением подбородка указала на диван.

Зина была по горло закутана в одеяло. Под головой у неё были две подушки, лицо на фоне распущенных волос казалось совсем белым. Рядом сидела, сжимая её руку, Настя. Зина что-то говорила: хрипло, не открывая глаз.

Настя слушала, сдвинув брови.

– Четыре года, девочка… Четыре года с ним… как жена… Ничего не хотела, ни о чём не просила… Что я ему сделала, что? Ведь каждый день приезжал, неделями целыми жил со мной, обещал, что… что повенчаемся, что дети будут… Я не верила, мне и не надо было, зачем… Я цыганка, а он – граф, ни к чему это было… Но вот так… к другой… уже помолвку объявили…

Господи, да за что же?..

– Дура! - зло сказала Настя, отбрасывая её руку. - Тебе всего-то двадцать пять! Ну, женится и женится, скатертью дорога! Что теперь - травиться?

Да стоит ли он, паршивец, того? И чем - керосином! Уж хоть бы мышьяка в аптеке купила или вовсе - пошла бы да повесилась. И быстрее, и вернее!

– Я хотела, - серьёзно сказала Зина. - Только подумала: вдруг Иван опомнится и вернётся? Войдёт, а я в кухне на крюке болтаюсь, язык наружу… фу… Помнишь, ваша горничная, Наташка кривая, повесилась? Такая страшная была, лицо синее, язык толстый…

– Ума у тебя нету! - горько сказала Настя, отворачиваясь. Илья увидел бусинки пота на её лбу, резкую складку у рта.

– Не говори никому, девочка, - тихо попросила Зина, опять закрывая глаза. - Не нужно, чтобы люди… чтобы цыгане… знали. Я завтра, как всегда, в ресторане выйду, буду петь. И… не беспокойся, больше уж не стану.

– Не бойся, - Настя плотнее укутала её одеялом, - никто не узнает.

Поспать попробуй.

Зина кивнула, молча отвернулась к спинке дивана. Настя, наклонившись, вслушивалась в её дыхание, затем повернула голову на звук шагов.

– Добрый вечер, Илья. Зря тебя разбудили…

– Чего зря? - пробормотал он. - Пойду хоть того… окно заткну чем-нибудь.

Не то к утру весь дом выстудит.

– Подожди, - удержала его Настя, - поди сюда. Стеша, и ты тоже.

Слышали, что она просила? Чтоб ни одна живая душа не узнала!

– Всё равно пронюхают, - буркнула Стешка. - Шило в мешке не удержится.

Настя пристально посмотрела на неё. Встала, взяла за руку:

– Идём-ка…

Растерявшаяся Стешка без спора прошла за ней в угол, где висела озарённая лампадкой икона Божьей матери. Настя остановилась прямо под образом. Красный свет лампады упал на её лицо, забился в глазах.

– Божись на икону! - велела она. - Божись, что никому не скажешь!

– Ну-у-у…

– Живо! А то знаю я тебя…

Стешка насупилась. Перекрестилась, обиженно проворчала:

– Чтоб мне от чесотки помереть, если сболтну кому…

Настя кивнула, выпустила её руку. Илья заворожённо смотрел на её потемневшее, усталое лицо с блестящими глазами, в которых плясал огонёк лампады. Казалось - две Богородицы перед ним, одна - там, за лампадой, а другая - тут, в двух шагах, смуглая и тонкая… Он заморгал, едва сумел выговорить:

– Мне… тоже забожиться?

– Ну что ты, Илья… - Настя слабо улыбнулась. - Я знаю, ты никому не скажешь. Спасибо, что пришёл. Правда, окно как-то заслонить надо.

Кивнув, Илья пошёл в сени.

– Сестре своей она не верит, - оскорблённо выпалила Стешка ему в спину, – а чёрт знает кому, конокраду таборному…

– Не шуми! - Настя, стоя у дивана, вслушивалась в дыхание Зины. – Заснула, кажется. Знаешь, нельзя её одну оставить. Я посижу тут до утра.

– Свихнулась? - покрутила пальцем у виска Стешка. - У тебя же жар, забыла?

– Забыла, - удивлённо подтвердила Настя. Присев на край кресла, дотронулась до висков. - Ох… и правда, голова болит.

– Ещё бы ей не болеть! - восторжествовала Стешка. - Видел бы Яков Васильич, как ты тут по окнам скачешь кверху пятками, - убил бы!

– Ему тоже говорить ничего не надо… - Настя прикрыла глаза, облизала пересохшие губы.

– Вот что - давай-ка я тут останусь, - решила Стешка. - Мы с этой коровой Фенькой хоть вещи соберём да просушим. И за красавицей нашей я пригляжу. А тебя Смоляко проводит.

Полчаса спустя Илья и Настя вышли из дома. Близилось утро, но на улице было по-прежнему темно. Снег перестал.

– Ты идти-то можешь? - обеспокоенно спросил Илья. - Не то понесу…

Сказав это, он почувствовал, что краснеет. Но Настя ничего не заметила.

– Ничего, я сама. Ох, как голова кружится… Только бы к завтрашнему прошло, ведь вечером работать. Отец рассердится.

– Держись за меня.

Он был уверен - откажется, но Настя послушно уцепилась за его локоть.

Вдвоём они медленно пошли по заснеженному переулку. Вокруг - тишина, сугробы, чёрные дома. Изредка мимо глаз пролетит, вертясь, заблудившаяся снежинка. Илья чувствовал, как вздрагивает у него под локтем тонкая, без рукавицы, рука.

– Холодно тебе? Хочешь мой кожух?

– Нет… Не вздумай. Это не от мороза, просто руки дрожат… после топора.

Илья промолчал. Они уже вышли из переулка, пошли по пустой, заваленной снегом Живодёрке. Илья думал о том, что вот он идёт вместе с Настей, и её рука зажата у него под мышкой, и рядом - ни души, и когда ещё так получится… "Ну и что? - тут же поинтересовался кто-то ехидный и злой, сидящий внутри. - Ну, давай, спроси - не пойдёт ли она за таборного вместо князя? Мало из тебя дурака делали - ещё раз окажешься…" Илья вздохнул.

Глядя в сторону, спросил совсем о другом:

– Как ты не побоялась в окно лезть? Высоко же… И осколки, я видел какие, торчали…

– Я уж потом испугалась. А тогда даже не думала ни о чём, только бы – скорее… - голос Насти вдруг задрожал, как у ребёнка. - Но какой же мерзавец! Хуже собаки, так бы и убила! Вот что она теперь делать будет? Ты ведь не знаешь, Илья… За Зиной многие бегали. Купцы-миллионщики с ума сходили, Рябушин ей содержание тысячное предлагал, дом обещал купить и всё, что пожелает. Не шла же! Четыре года с Ворониным прожила. Он, конечно, тоже на неё денег не жалел, Зина много в хор отдавала. Она ведь не жадная совсем, у неё только вид такой… очень гордый. Любила его сильно… Как теперь будет, не знаю даже. Ох, голова как кругом идёт…

Илья молчал. Сам он был о Зине Хрустальной очень нелестного мнения, но, слыша дрожащий от негодования голос Насти, не спешил его высказывать. Бог с ней, с Зинкой… Может, и правда любила она этого, только какая теперь разница. Язык так и чесался сказать какую-нибудь гадость про князя Сбежнева, который вот тоже второй год обещает кое-кому, да всё никак не женится. Но впереди уже показался фасад Большого дома, старая ветла. Настя, вымученно улыбнувшись, вытянула руку из-под его локтя.

– Спасибо, Илья. Пойду я. Сейчас бы чаю с малиновым листом выпить…

– Лучше водки, - вспомнил Илья проверенный отцовский способ. - С колёсной мазью и керосином. Всё как рукой снимает.

– С керосином? - вздрогнула Настя. - Бр-р… нет. Я лучше чаю. Иди досыпай, морэ. Спасибо тебе.

– Подожди…

Илья сам не понял, как это вырвалось у него. Он тут же испугался сказанного, умолк, отчаянно понадеявшись, что Настя не расслышала, не поняла. Но она тут же выпустила перекладину калитки и вернулась на улицу.

– Что, Илья?

Он молчал, как дурак, уставившись себе под ноги. Слышал прерывистое, тяжёлое дыхание Насти: она молча ждала. "Ведь больна же… мёрзнет…

Тьфу, пень безголовый, нашёл время…"

– Что ты, морэ? - уже немного встревоженно повторила Настя, касаясь его рукава.

– Я давно спросить хотел… - с трудом выговорил он. - Только не сердись… Ты князя своего… Сбежнева… взаправду любишь, или просто в княгини хочется?

Тишина. Илья боялся поднять голову. Глядя на тускло мерцающий в лунном свете снег, ждал насмешки, хлёсткого слова. И правильно… И мало ещё будет! Додумался, Настьку - Настьку! - спрашивать о таком…

Молчание затягивалось. Нужно было как-то выкручиваться.

– Прости. Не хотел. Забудь, не говори никому. Я… я пойду, Настя, утро скоро.

– Постой! - тихо сказала она. - Скажи… зачем тебе это?

Илья осторожно поднял глаза. Настя не смеялась. Пристально смотрела ему в лицо. Вьющаяся прядка, выскользнув из-под платка, упала ей на ресницы. Она досадливо смахнула её. Илья перевёл дыхание. И сам не ожидал, что так спокойно скажет то, что с самой осени торчало в голове.

– Затем, что я бы тебя взял. Не бойся, деньги будут. И дом будет, и лошади, и в золоте ходить станешь с головы до ног. Он, Сбежнев, нищий, только и дохода, что князь, я через год-другой больше иметь буду… - Илья говорил всё быстрее и быстрее, опасаясь, что Настя вот-вот оборвёт его, и с каким-то пьяным восторгом чувствовал - пропадает. Настя слушала молча, внимательно.

– В табор не повезу тебя, не бойся. В Москве останемся жить, в хоре будешь петь, платья носить какие захочешь… Всё будет, как захочешь. И… и… денег, сколько хочешь, будет…

Настя вдруг опустила глаза. Тяжёлая тень от ресниц задрожала на её щеках, возле губ обозначилась суровая складка. Илья растерянно умолк, соображая, что сказал не так.

– Ох, Илья… Ох уж вы мне, цыгане… - низко, со странным смешком выговорила Настя. - Всё думаю, думаю, - неужели мы все такие? Одно золото в голове… Что я его, по-твоему, солить буду? Думаешь, мне золото нужно?

Что я, по-твоему, кукла? Или кобыла, чтобы вы меня торговали? Да пропадите вы пропадом - цыгане! Век бы мне вас всех не видеть!

Он понял наконец. И, уже не боясь выглядеть дураком, схватил её за руку:

– Настька! Стой, глупая, подожди… Ты сама-то кто - не цыганка, что ли?

Да я же… Я не это совсем хотел! Я подумал, может, что князь… Ведь сорок тысяч… У меня откуда?.. Яков же Васильич… Он же…

Настя прервала его усталым жестом.

– Ступай домой, Илья. И я пойду, - попыталась она высвободить руку, но Илья держал крепко.

– Илья! - гневно повысила Настя голос.

– Нет уж, ты дослушай! - выпалил он. - Добром спрашиваю - за меня пойдёшь или за князя? Повторять не буду!

– Вон ты какой… - насмешливо сказала Настя.

Нахмурившись, Илья потянул её на себя. Настя, сопротивляясь, упёрлась рукой в его грудь. Платок соскользнул с её волос, и у Ильи остановилось дыхание, когда он уткнулся лицом в мягкие пушистые пряди.

– Пусти! - взвилась она.

– Не пущу…

– Ето чево тут?

Вздрогнув, Илья отпрянул от Насти. Та тоже метнулась в сторону. Оба испуганно уставились на длинный силуэт, выросший на крыльце Большого дома. По скрипучему, как несмазанные петли, голосу Илья узнал кухарку Васильевых - Дормидонтовну. Этой вредной сухопарой бабы в чёрном вдовьем платке побаивался, по слухам, даже Яков Васильич.

– Ето чево тут?.. - Дормидонтовна размашистым солдатским шагом двинулась к калитке. - Настасья Яковлевна, вы откуда? А тебе, образина, чево надобно?

– Язык прикуси! - вызверился Илья. - Я Настьку привёл, она вон едва на ногах стоит! Додумалась, старая ведьма, её больную в гости отпускать!

– Не твово ума дело, - огрызнулась кухарка. - Привёл - и спасибо, проваливай подобру-поздорову.

– Дормидонтовна, замолчи, - чуть слышно попросила Настя. Не глядя на Илью, прошла в калитку, оперлась на руку кухарки. - Пойдём, пожалуйста.

Чаю очень хочу… и спать.

Дормидонтовна напоследок ещё раз смерила Илью взглядом василиска и, бурча под нос проклятия собачьей погоде и бестолковому папаше, повлекла Настю к крыльцу. Илья повернулся и быстро зашагал домой. На душе было - противней некуда.

*****

В ресторан на следующий день собрались идти, как обычно, к восьми часам. На дворе немного распогодилось, метели не было, редкие снежинки, кружась, садились на полушубки и шали, таяли на ресницах цыганок. Весь хор уже собрался у Большого дома. Илья нашёл глазами Настю. Она стояла у калитки, кутаясь в новую вишнёвую шаль, и о чём-то разговаривала с Марьей Васильевной. Увидев Илью, вспыхнула, закусила губу. Он отвернулся.

Зина Хрустальная пришла последней. Она была в своём лисьем, крытом атласом салопе, из-под которого виднелся подол чёрного шёлкового платья, и в белом оренбургском платке поверх причёски. Её лицо было, как обычно, надменным. Илья уставился на неё во все глаза. До последней минуты он был уверен, что Зина не придёт. Она безразлично скользнула по нему взглядом, отвернулась. Спросила:

– Кого ждём?

– Тебя, - сухо ответил Яков Васильев. - Идём.

Толпа цыган с гитарами в футлярах двинулась вниз по Живодёрке к ресторану. Встречные торговцы здоровались, улыбались:

– На работу, чавалы?

Двое студентов в натянутых на уши от холода фуражках на ходу чмокнули ручки цыганкам:

– Настасья Яковлевна! Степанида Трофимовна! Здорово, Митро! В субботу мы - у вас!

– У нас, у нас… Вот босота… - пробурчал вслед студентам Яков Васильевич. - Придут, весь чай выхлещут, ни копейки не оставят…

– Ладно, ладно тебе, Яшка! - рассмеялась Марья Васильевна. - Они пустые не приходят. Не пряников, так селёдку из трактира притащат.

Смотри, вон тебе мадам кланяется!

С соседнего тротуара в самом деле махала рукой в чёрной митенке толстая содержательница дома свиданий:

– Яков Васильевич, добрый вечер! Помните, что я у вас просила?

– Помню, Даная Тихоновна! Все будем! - с неожиданной улыбкой ответил Яков Васильевич.

"Мадам" благодарно улыбнулась в ответ, запахнула на мощной груди рыжую ротонду и юркнула в бакалейную лавку. Цыгане с усмешками переглянулись. Неделю назад две девушки из заведения мадам Данаи робко постучались в Большой дом, попросили позвать Якова Васильевича и, запинаясь, передали "нижайшую просьбу": в воскресенье мадам справляет именины и "покорнейше умоляет" Якова Васильева прийти самого и привести "всех, кто не побрезгует, господ цыган". Яков Васильев дал согласие.

– А чего это ты зубы скалишь? - подозрительно осведомилась Марья Васильевна через несколько шагов. - Яшка! А ну, посмотри на меня!

– Маша, отвяжись… Тебе какое дело?

– Да никакого, старый кобель! Хоть рожу такую довольную не делай, дети смотрят.

– Дети… Твои дети давно сами… Если хочешь знать, Митро…

– Ох, молчи, поганец, убью! Ничего знать не хочу! Когда ты его, наконец, снова жениться заставишь? Ни на кого надеяться нельзя, всё самой думать, всё самой…

Ресторан Осетрова находился на Большой Грузинской, в десяти минутах ходьбы от Живодёрки. Заведение уже было открыто, у входа стояло несколько экипажей, извозчичьи пролётки. На морды лошадей были надеты торбы с овсом. По тротуару, у самых лошадиных ног, подбирая зёрна, бесстрашно сновали воробьи. Цыгане привычно прошли через грязный, залитый помоями и засыпанный золой задний двор к чёрному входу.

В небольшой "актёрской" комнате было тесно, как в селёдочной бочке.

Мужчины начали настраивать гитары. Цыганки наспех одёргивали платья перед выходом, поправляли причёски, переругивались. У дверей Яков Васильев разговаривал с половым:

– Кто сегодня в зале?

– Как обнакновенно… - плоское рябое лицо парня изобразило глубокую работу мысли. - Купец Сбитнев с компаньонами сидят, сейчас поросёнка с хреном спросили… Рябушины, оба брата, трезвые пока что, уже два раза про Настасью Яковлевну интересовались. А ещё граф Воронин уже час сидят. В расстройстве, кажется, сильном, коньяк глушат…

– Воронин? Здесь? - удивился Яков Васильевич. Покосился на побледневшую Зину, сквозь зубы пробормотал: - Этого не хватало…

Зина подошла к хореводу. Стоящий у двери Илья видел её изменившееся лицо. Наклонившись к Якову Васильеву, она что-то прошептала. Тот нахмурился, подумал.

– Ладно, ступай.

– Спасибо… - тихо сказала Зина. Сдёрнула с гвоздя салоп и, забыв на подоконнике свой пуховый платок, выскользнула за порог. В крошечное грязное окно было видно, как она бегом, склонив голову и закрывая лицо ладонью, пересекает тёмный двор.

– Так Зинаида Алексеевна сегодня не… - заикнулся было половой.

– Не выйдет! - отрезал Яков Васильев. - Скажи Воронину - больна, не смогла прийти.

– Скажем, нам какое дело… - пожал плечами парень. Сунул пальцы за пояс, шагнул к двери. - Скоро вы, Яков Васильич? Мне к гостям пора.

– Сейчас выйдем.

В этот вечер ресторан был полон. Цыган встретили доброжелательными аплодисментами. Яков Васильевич взмахнул гитарой, и хор затянул "Чарочку". Илья, стоявший на своём обычном месте - вторым слева, рядом с Митро, - не смог удержаться, чтобы не кинуть взгляд на стол у окна, который занимал Воронин. Было видно, что он много выпил сегодня:

красивое лицо графа было бледнее обычного, серые глаза странно блестели. Взгляд его нервно заметался по лицам цыган. Не увидев Зины, Воронин нахмурился, подозвал полового, что-то отрывисто спросил у него, показывая на цыган. Тот рассыпался быстрым шёпотом, прижимая ладонь к груди. Воронин поморщился, не дослушав, отослал полового, отвернулся к чёрному окну. За весь вечер он больше ни разу не взглянул на хор и ближе к ночи ушёл в отдельный кабинет.

В этот вечер пели много. После выступления "для всех" в общем зале пошли по кабинетам. Братья Рябушины, недавно заключившие удачную сделку, спешили прогулять барыши и наперебой заказывали песни.

Предпочтение они отдавали Варьке и Насте. Илья уже начал злиться, глядя на то, как старший Рябушин, огромный парень, на саженных плечах которого чуть не трещал модный французский сюртук, тряс жирными волосами и совал уставшей Варьке скомканные деньги:

– А теперь желаю - "Ты не поверишь!" И ты, Настька, подпевай! Небось деньги плотим!

– Для вас, Пётр Никитич, хоть до завтра! - кланялась Варька. Настя, бледная и сердитая, неохотно подтягивала ей:

В твоих глазах я вижу рай,

И, глядя в них, я замираю…

К облегчению певиц, Рябушины довольно быстро упились и попадали головами на стол. Варька побежала умыться. Стешка, оглядевшись по сторонам, подскочила к столу и ловко вытащила из-под руки старшего Рябушина оставшиеся кредитки:

– Всё равно по дороге разбросают, а нам пригодится. Ну - всё, ромалэ?

Домой?

– Надо бы… - пробурчал Митро, протягивая упавшей на стул Насте свой платок. Та торопливо вытерла пот со лба, поправила волосы:

– Господи! Для вот этих - терпеть не могу! Хуже босяков пьяных…

– Не рано ли барыню из себя строишь? - вполголоса проворчал Яков Васильевич. Настя вспыхнула, но промолчала.

В дверь кабинета просунулась плешивая голова хозяина ресторана.

Осетров осмотрел цыган, нашёл взглядом хоревода. Тихим, надтреснутым голосом сказал:

– Граф Воронин к себе в кабинет просят…

– Это верно? - недоверчиво переспросил Яков Васильевич. - Ты ему сказал, что Зинки не будет?

– Да знают они… Только всё равно желают…

– Н-да… Ну, ладно, скажи - идём.

В кабинете горели свечи. Они уже наполовину оплавились, их неровный свет прыгал по стенам, дрожал на столовом серебре. Граф Воронин сидел за столом один. Цыгане цепочкой, друг за другом, вошли в кабинет.

– Добрый вечер, Иван Аполлонович. Что изволите?

– Где Зина, Яков Васильевич? - не ответив на приветствие, хрипло спросил Воронин.

– Больна, ваше сиятельство, - не моргнув глазом заявил хоревод. - Ещё вчера свалилась. Вы и сами, наверно, знаете…

– Откуда мне знать, merde! - сорвался граф. Но, тут же опомнившись, умолк, отодвинулся в тень. - Ладно… Хорошо. А кто же будет петь "Ночи безумные"?

– Обижаете, Иван Аполлонович. Разве в хоре голосов нет? Разве плохи голоса? Вот Гашка, поверьте, не хуже Зины споёт. Гашка, поди сюда.

Четырнадцатилетняя Гашка, самая маленькая из хоровых певиц, несмело выдвинулась вперёд. Она совсем недавно начала выезжать с хором и до сих пор стеснялась солировать, хотя имела прекрасное звонкое сопрано. У Гашки была смуглая, очень живая мордашка, большие, опушённые мягкими ресницами глаза и чудесные, по-детски пухлые губки, по которым сходили с ума молодые купчики Замоскворечья. За считаные недели у Гашки завелось множество поклонников. Дядя Вася, Гашкин отец, был очень рад успеху дочери и открыто заявлял, что "ещё до Пасхи" его девка станет первой солисткой. Цыгане посмеивались, но не спорили.

– Как - Гашка? - переспросил Воронин. Он подался вперёд, прыгающий свет упал на его бледное лицо с сильно блестевшими глазами. Его рука, протянутая к Гашке, слегка вздрагивала. - Подойди, милая. Споёшь "Ночи безумные"?

– Спою, Иван Аполлонович, - глядя в пол, прошептала Гашка. Её пальчики испуганно теребили подол платья. Из ряда гитаристов за ней обеспокоенно наблюдал отец.

– Ну, сделай милость. Послушаю.

Девчонка растерянно посмотрела на гитаристов.

– На дар, на дар, чяёри[34]… - тихо бормотнул дядя Вася.

Гашка испуганно кивнула. Дождалась первого аккорда, взяла дыхание, запела:

Ночи безумные, ночи бессонные,

Речи несвязные, взоры усталые,

Ночи, последним огнём озарённые,

Осени мёртвой цветы запоздалые.

Пусть даже время рукой беспощадною

Мне указало, что было в вас ложного,

Всё же лечу я к вам памятью жадною,

В прошлом ответа ищу невозможного…

Илья терпеть не мог этот романс. Он не понимал в нём ни слова и мог бы поклясться, что Гашка не понимала тоже. К тому же пела девчонка из рук вон плохо, забывая слова и не дотягивая фразы до конца. "Вот дура…

вот кобылища… - ругался про себя Илья, вздрагивая от каждой неверно взятой ноты, - нашли кого заставить, лучше бы Настьке дали…" Через головы цыган он взглянул на Настю. Та стояла, вытянувшись в струнку, сжав кулаки, не сводя глаз с поющей девочки. Губы её чуть заметно шевелились - она повторяла вслед за Гашкой слова романса.

Кое-как Гашка дотянула "Ночи безумные" до конца.

– Прекрасно! Замечательно! - восхитился Воронин. - Яков Васильич, она же в сто раз лучше Зинки! Право, лучше! Поди сюда, милая, сядь за стол.

Как это я раньше тебя не видел в хоре? Что ты ещё умеешь петь?

Цыгане изумлённо переглянулись. Кто-то прыснул, но на него тут же зашикали. Дядя Вася стоял гордый и довольный. Приободрившаяся Гашка спрятала в рукав десятирублёвку и, загибая пальцы, начала перечислять:

– "Ты не поверишь" знаю, "Чёрт с тобой", "Не гляди на меня"… Всё знаю!

– Прелесть цыганочка! И какая красавица! Васька, это твоя?

– Слава богу! - сияя, поклонился дядя Вася. - Что прикажете спеть, Иван Аполлонович? Моя Гашка вам до утра сможет! "Ты не поверишь" желаете?

Воронин медлил с ответом. Хор ждал. Глядя на то, как Яков Васильевич постукивает пальцами по грифу семиструнки, Илья почувствовал тревогу.

– Пожалуй, пусть споёт "Догорели огни", - решил Воронин. Среди цыган пробежал негромкий взволнованный ропот. Это был уже второй романс, принадлежащий Зине Хрустальной.

– Джинэс[35]? - тихо спросил Яков Васильевич Гашку. Та, помедлив, кивнула. - Нэ, сбага[36], - сквозь зубы велел хоревод.

Девчонка запела:

Мы расстались с тобой в этот день золотой…

Гашка явно чувствовала себя не в своей тарелке и даже любимые высокие ноты брала неуверенно. Но Воронин не успокаивался. За "Огнями" последовало "Нет, не тебя так пылко я люблю", "Сияла ночь", "Не надо клятв". Гашка послушно пела, раз за разом пряча в рукав смятые ассигнации. Её личико заострилось, взгляд тревожно метался по лицам цыган, но рядом стоял отец и жадным взглядом провожал каждую десятирублёвку, исчезающую в рукаве дочери. Он даже не замечал, что Воронин почти не слушает Гашку. Молодой граф смотрел в сторону, на пламя свечи. В его глазах отражались жёлтые блики, лицо было жёстким, неподвижным. Когда Гашка заканчивала, он ещё несколько мгновений не отводил взгляда от огней. Затем удивлённо, словно не понимая, где находится, смотрел на цыган. Улыбался, хлопал в ладоши, осыпал комплиментами растерянную девчонку и требовал новых песен.

– Ой, хась явэла, ромалэ, - пробормотала Марья Васильевна. - Яшка, трэби тэ утрадэс[37]…

– Дыкхав… - буркнул в ответ Яков Васильевич. - Нэ рай на мэкэла э чя[38].

Всё-таки он попробовал:

– Иван Аполлонович, позвольте Настьке спеть…

– Нет! - не дослушав, перебил Воронин. - Гашенька, прошу дальше.

В кабинет заглянул половой, жестами дал понять, что время уже далеко за полночь.

– Сгинь с глаз! - замахнулся на него Яков Васильевич.

Половой исчез. Напряжение в маленькой комнате возрастало, гитаристы стояли с каменными лицами, цыганки обменивались беспокойными взглядами. Под конец не выдержала даже сама певица.

– Устала я, ваше сиятельство… - жалобно пропищала она, сжимая ладошки.

Воронин медленно поднял глаза - шальные от выпитого.

– Устала? Ну что ж, садись со мной, отдохни. Поди, сядь сюда. Хочешь вина? У Осетрова хорошее бордо… А вам, любезные, спасибо, ступайте.

В кабинете воцарилась тишина, через мгновение сменившаяся возмущённым перешёптыванием цыган. Яков Васильевич быстро пересёк кабинет, встал рядом со столом. Илья из второго ряда видел хмурое лицо хоревода, напрягшиеся на его скулах желваки.

– Простите великодушно, Иван Аполлонович, - негромко выговорил Яков Васильевич. - Но у нас так не положено. Без девочки не уйдём. Вы ведь и сами знаете, нельзя так…

– Яшка, пошёл прочь! - гневно выкрикнул Воронин. Гашка, пискнув, кинулась было со стула, но граф поймал её за руку. - За кого ты меня принимаешь, цыганская душа? Что я ей сделаю? Оставьте её здесь и подите! Васька, ты меня слышишь?

Дядя Вася испуганно молчал. Взгляд его метался между хореводом и Ворониным. Граф поднялся. Пошатнувшись, неловко удержался за край стола, вытащил из внутреннего кармана сюртука пачку денег, швырнул на скатерть, и дядя Вася дрогнул:

– Чяёри, бэш райеса[39].

– Васька… - предупреждающе начал Яков Васильевич.

– Бэш райеса, - повторил дядя Вася и, не глядя на цыган, быстро вышел из кабинета. Хор потянулся следом.

В маленькой "актёрской" повисла тягостная тишина. Молодые цыганки не решились присесть и кучкой стояли у дверей, изредка делая друг дружке большие глаза. Марья Васильевна, нахохлившись и как-то разом постарев, сидела возле окна, теребила кисти шали. Яков Васильевич стоял, отвернувшись к стене, лица его не было видно. Гитаристы сгрудились у стола.

То один, то другой бросал негодующий взгляд на дядю Васю. Тот притворялся, что не замечает этого, лениво ерошил руками волосы, но было видно, что он сидит как на иголках. Митро, потемневший и злой, ни на кого не глядя, поставил ногу на стул и начал настраивать гитару. Та не слушалась, тянула своё, и жалобный писк струны один нарушал тяжёлое молчание в комнате.

Первой не выдержала Глафира Андреевна. Встала, подбоченилась, прошлась по комнате.

– Вот ведь, ромалэ, какие цыгане бывают! За лишний рубль родную дочь опозорить не жаль!

– Правду говоришь, - проворчала Марья Васильевна. - Такие и в церкви петухом заголосить могут.

– Совсем у цыган стыда не стало… - послышалось ещё чье-то бурчание.

– А девочке ещё замуж идти… - подхватили из угла.

– Ведь родной отец, родной отец, дэвлалэ… Как совести хватило!

– Ай, оставь, милая… Кто-то свою совесть давно в кабаке за полштофа заложил!

– Слава богу, Прасковья не дожила. У бедной бы сердце лопнуло! Такой позор, такой стыд, ромалэ… Бедная девочка!

– Гнать таких из хора надо к чёртовой тётке! Цыгане… Холуи, а не цыгане!

Голоса гудели, нарастая, шёпот становился криком, и вскоре в комнате орали все. Молчали лишь Яков Васильев, стоявшая у окна Настя да дядя Вася, всё ниже и ниже опускавший голову. Когда на страшный гвалт прибежал половой, никто даже не заметил открывшейся двери. Яков Васильевич махнул рукой испуганному парню - мол, сгинь, - резко прикрикнул на цыган:

– Закройте рты! - и стало тихо. В наступившей тишине отчётливо послышался звук гитары Митро: "Тин… тин… тин…"

– Перестань, черти бы тебя!.. - вдруг взорвался дядя Вася, вскакивая с места.

От неожиданности Митро чуть не уронил гитару. Глаза дяди Васи заметались по лицам цыган, губы его дрожали. Взгляд его остановился на бледном лице Насти. Та сделала шаг к нему, оглянулась на отца, но Яков Васильевич упорно смотрел в стену.

– Дядя Вася… - тихо сказала Настя. - Что же ты? Иди, иди скорей туда, забери Гашку. Боишься - пойдём вместе! Ну - пошли!

Она потянула дядю Васю за руку, шагнула к двери, и он, споткнувшись, неловко пошёл за ней. Цыгане побежали следом.

В кабинет влетели всей толпой. Было темно, свечи давно оплыли и, мигая, вот-вот грозили погаснуть. На потолке шевелились тени. Откуда-то тянуло сквозняком. На столе, среди бокалов и тарелок, валялись скомканные деньги, со спинки стула свешивалась Гашкина шаль. В первый момент Илье показалось, что в кабинете никого нет.

– Гашка! - топнув об пол ногой, вскричала Настя. - Где ты?!

– Я здесь… - раздался придушенный писк из угла, и растрёпанная Гашка выпрыгнула в свет свечей.

Вслед за ней шагнул Воронин. Он был без сюртука, распахнутый ворот рубахи открывал грудь с блестевшим в тусклом свете золотым крестом.

Лицо его было искажено яростью.

– Кто вас звал?! - выкрикнул он. - Вон отсюда! Пошли прочь!

– Уджя, чяй[40]… - пробормотал дядя Вася, и Гашка метнулась к хору. Оказавшись среди цыганок, она совсем по-детски, морща нос, расплакалась и, хватая за руки то одну, то другую, всхлипывала:

– Я честная, ромалэ, честная, честная… Я его не пускала, укусить уже хотела… Чтоб мне умереть, чтоб меня мама с того света прокляла, я - честная…

– Васька! - Воронин ударил кулаком по столу. Покачнувшись, едва удержался на ногах. - Ты с ума сошёл? В чём дело? Или тебе не заплатили, сукин сын?!

– Дядя Вася, отдай деньги! - приказала Настя.

На лице дяди Васи отразились все муки ада. Он медлил, стараясь не смотреть на цыган. Илья стоял рядом и видел, как каменеет лицо Насти, как презрительно сжимаются её губы.

– Тьфу, продажная твоя шкура! - впервые на памяти Ильи выругалась она. Выхватила из рук дяди Васи пачку смятых кредиток и швырнула их на стол. - Заберите, Иван Аполлонович! Мы вас за своего держали, сколько раз к себе в дом приглашали, сколько раз без денег пели для вас, а вы… Вы за Гашку перед богом ответите! И за Зину, за Зину нашу тоже! Она из-за вас…

да сами вы всё знаете! Грех вам, грех!

Воронин изменился в лице. Качнулся к цыганам, в его руке мелькнуло что-то, и Илья, ещё не поняв, что это, услышал пронзительный визг Стешки:

– Хасиям[41], ромалэ!

Крик прозвучал в полной тишине. Цыгане застыли, не сводя глаз с пистолета в руке графа. Воронин стоял, широко расставив ноги, качаясь, едва удерживая равновесие. На его лице прыгала кривая усмешка, пистолет был направлен прямо в грудь Насти. Та, побледнев, подняла руку, замерла. По белому лицу графа бежал пот, сумасшедшие глаза смотрели поверх голов цыган в чёрный угол. Он что-то хрипло бормотал, не переставая бессмысленно улыбаться, и из невнятной речи Илья уловил только имя Зины.

"Выпалит… Ей-богу, выпалит… В туза с десяти шагов попадает…" Илья, как и все, боясь шевельнуться, мельком вспомнил, что его Варька, слава богу, застряла где-то в дверях. Кричать было нельзя, шагнуть в сторону – страшно. Как во сне, Илья подумал, что не успеет ни оттолкнуть Настю, ни выдернуть её из-под дула пистолета. Да даже если бы и успел… Гаджо выстрелит и непременно зацепит кого-то из цыган. Много он соображает, спьяну-то. Разве что, может… Всё внутри вдруг подобралось, сжалось в комок, как в ночном поле, возле чужого, всхрапывающего и недоверчиво косящегося жеребца. И когда Воронин, не опуская пистолета, что-то сдавленно выкрикнул, - Илья прыгнул.

Грянул выстрел. Послышались крики, отчаянный женский визг, Илья и граф, сцепившись, покатились по полу. Сквозь бьющий в виски жар Илья видел, как переворачиваются стулья, как сползает со стола вместе с посудой и смятыми деньгами скатерть, как летит на пол канделябр со свечами.

"Спалим к чертям ресторан… - мелькнуло в голове. - Яков Васильич убьёт…" Последнее, что помнил Илья, - перекошенное, белое лицо графа Воронина, лежащего на полу. А потом - сильный удар по голове, темнота и - ничего.

Он очнулся в бешено несущихся санях. Копыта лошадей грохотали по мёрзлой мостовой, визжали полозья, в лицо летел снег. Илья почувствовал, что лежит на холодном, жёстком дне саней, что голова его - на чьих-то коленях, что где-то рядом плачет Варька и гремит ругань Митро:

– Да погоняй же, чёрт, живей! По червонцу за версту даю, каторжная морда, гони!!!

Тут Илья разом вспомнил всё.

– Эй, морэ, наши все живы? Гаджо стрелял, я слышал! Все живы? Где Настя, что с ней? Она впереди стояла, перед ним прямо стояла, она…

– Я, Илья, здесь, я живая… Не кричи, прошу тебя… Молчи.

Только сейчас Илья понял, на чьих коленях лежит его голова. Встрепенулся было вскочить, но Настя удержала его:

– Сиди, не шевелись… Ты же графа чуть не задушил! Христом-богом прошу, не высовывайся, увидят!

Откуда-то сбоку появилась Варька, заревела в голос, прижимаясь к брату всем телом, как испуганный зверёк:

– Дэвла, дэвла… Что ж с нами будет-то… Барина чуть не убили… А ежели помрёт?.. Ой, пропали наши головы, пропали-и-и…

Илью начало колотить. Господи… Как же так вышло? Он, таборный цыган, чуть не отправил на тот свет настоящего, всей Москве известного графа, которому ничего не стоит сдать за это в каторгу весь хор… Ох, всё, пропал, к чёртовой матери пропал… А с Варькой-то что будет, куда её-то?..

Весь дрожа, Илья уткнулся в колени Насти.

– Дэвла… Настя… чяёри… Что же будет?

– Ничего, Илья… Ничего, морэ… - Настя гладила его по голове, и Илья чувствовал, что её руки тоже трясутся. - Митро знает, что делает, всё уладится, молчи…

Шёпот её рвался, пропадал куда-то, перебивался оглушительным стуком копыт по ледяной корке. Сверху летел снег, набивался за ворот, в волосы, ветер свистел в ушах. Оставалось лишь прятать лицо в ледяных складках атласного платья да молиться богу.

Сани остановились в тёмном, без единого фонаря, проулке. Митро спрыгнул на тротуар, сунул извозчику комок мятых денег:

– Ну, каторга, - не видел ты нас!

– Знамо дело, - прогудели басом.

Митро, как ребёнка, взял на руки плачущую Варьку и вместе с ней исчез в темноте. Илья тоже выбрался из саней, но земля тут же качнулась под ногами.

– Что ты, морэ? - тихий голос рядом. - Идти можешь?

Настька… Почти невидимое в темноте лицо, огромные провалы глаз.

Она в одном платье, даже шали нет, волосы прядями рассыпались по плечам. Дыхание горячее, жжёт щёку, ледяные пальцы ищут его руку. Сон ли?

Явь? Пьяная горячка?

– Настя, слушай… Что будет теперь, не знаю. Может, нам с Варькой теперь с Москвы съехать придётся, так ты бы… Ты бы не сердилась на меня, а?

Короткое молчание.

– За что, глупый?

– Что вчера про деньги сказал. Обижать тебя не хотел.

– Я знаю.

– Я тебя всё равно замуж возьму, - хрипло сказал Илья. - Плевать мне на Сбежнева. Пойдёшь?

– Нашёл время свататься… - Настя шагнула в сторону. - Идём, Илья, ты замёрзнешь.

– Куда… идём?

– Митро знает.

– Эй, где вы? - послышался недовольный окрик из темноты.

Настя дёрнула Илью за руку:

– Живо.

Тёмные сугробы, низкий забор, крыльцо в две ступеньки, чёрная дверь, приоткрывшаяся навстречу. Илья шагнул внутрь, пошёл вслед за удаляющимся огоньком свечи. Где-то впереди раздалась цыганская речь, и, услышав её, Илья почувствовал, как с сердца падает камень. Свои… Слава богу - свои!

Свеча горела на столе в маленькой комнате с низким потолком.

Остановившись на пороге, Илья увидел дощатый пол, застеленный потрёпанным ковром, большую печь, полати, на которых виднелись чёрные головки спящих детей. У стола замерла старуха цыганка. Её блестящие, как у мыши, глаза не мигая смотрели на стоящего перед ней Митро.

– Где Коля, пхури[42]? - спрашивал тот.

– В Ярославле, по делам, - у старухи был низкий, скрипучий голос. - И Ефимка с ним.

– Ты одна?

– Две невестки да дети. Чего хочешь, серебряный?

– Двоих наших подержи у себя. Никто знать не должен.

– Не узнают, - старуха отстранила Митро и зашаркала к двери.

Илья увидел её лицо - морщинистое, коричневое, с крючковатым носом и густыми чёрными, как у молодой, бровями. Приблизившись, старуха спокойно спросила:

– Убил кого, чяво?

Илья вздрогнул:

– Нет.

– Не врёшь?

– Не вру.

– Ляжешь вон там. Самовар сейчас будет.

Сказала - и отошла, скрывшись в темноте полатей. Илья увидел широкие нары, покрытые лоскутным одеялом, из-под которого виднелись две подушки - синяя в горошек и красная в желтых бубликах. В углу нар уже лежала, свернувшись в комок, Варька.

– У меня на руках заснула, - пояснил стоящий сзади Митро. - Со страху, наверно. Вон сопит, как суслик. И ты ложись. Поешь да ложись.

– Что будет-то, морэ? - тихо спросил Илья.

– Что будет, что будет… Я откуда знаю? Посмотрим… Слава богу, ты Воронина насмерть не придушил. Мы тебя в десять рук от него насилу оторвали.

Как это ты не растерялся, а? Все с перепугу к полу примёрзли, а ты, таборная душа… - Митро неожиданно усмехнулся. - Это ведь я тебя по башке-то… Бутылкой. Извиняй уж.

– Зачем?! - поразился Илья. - Я думал - граф умудрился как-то…

– Затем, что надо было, значит! - вновь рассердился Митро. - Говорю - впятером отодрать тебя от Воронина не могли! Коли б ты его уходил - что б со всеми нами сталось? И с тобой, дурья голова?!

– Ну, спасибо, коль так… - подумав, проворчал Илья. - Мог бы и полегче приложить.

– Да уж как вышло, не взыщи… - Митро умолк, напряженно соображая что-то. Илья ждал, морщился, ощупывая шишку на затылке.

– Главное - не бойся, тут вас никто не найдёт. Здесь Деруновы живут, лихие ребята, вроде тебя. Тюля, мать их, - могила, жены тоже. Не бойся ничего. А я завтра приду, расскажу новости. Может, и обойдётся как-нибудь.

Подошедшая Настя тронула брата за плечо. Они отошли к двери и начали тихо шептаться. До Ильи доносились лишь обрывки фраз: "К князю Сбежневу…", "завтра", "всем хором - в ноги…". Затем Настя, не простившись, выбежала из комнаты. Митро вышел вслед за ней, на ходу бросив: "Яченьте дэвлэса[43]".

– Джяньте дэвлэса[44]. - машинально ответил Илья.

Чёрная, разбухшая дверь захлопнулась. В наступившей тишине отчётливо слышался вой ветра в печной трубе. Кто-то из детей зашевелился, захныкал во сне. Илья присел на край застеленных одеялом нар. Откуда-то появились две молодые цыганки, тихо, как тени, начали собирать на стол. Какое-то время Илья следил за ними. Отяжелевшая голова клонилась к коленям, глаза слипались. "На минутку только…" - подумал Илья, опуская голову на синюю в горошек подушку. И заснул мгновенно - как провалился.

Глава 6

Илья прожил у цыган с Рогожской заставы с неделю. Варька осталась с ним, как Илья ни гнал сестру назад, на Живодёрку, справедливо рассудив, что ей-то наверняка ничего не будет. Но Варька проявила никогда не виданную прежде твёрдость характера, решительно заявив: "Шагу отсюда не сделаю.

Только вместе уйдём". Ругаться с ней на людях Илье не хотелось, и он был вынужден уступить.

Деруновы ни о чём не спрашивали - наверное, сами знали, что случилось.

Во всяком случае, братья Николай и Ефим, вернувшись из Ярославля и, застав дома незнакомых цыган, даже бровью не повели. Вечером, за самоваром, говорили о делах, базарах, лошадях, вспоминали знакомых кофарей, искали общую родню. И лишь глубокой ночью, когда усталые женщины, зевая, убирали со стола остатки ужина, старший, Николай, отозвал в сторону Илью и негромко сказал: "Арапо велел не беспокоиться. Всё хорошо идёт". Илья вцепился в цыгана с вопросами, но тот лишь многозначительно хмурил брови и качал лохматой головой. В конце концов Илья понял, что Колька больше ничего не знает.

Митро появился в маленьком домике на Рогожской на второй неделе, в день, когда на Москву упала оттепель и крыши маленьких старых домиков зачернели сырым тёсом. Илья встретил друга суровым молчанием: он был очень обижен на то, что Арапо не приходил так долго. Но Варька обрадовалась, засуетилась, кинулась за самоваром, в горницу немедленно набились Деруновы, и сохранять оскорблённый вид далее стало трудно.

– Ну, что там, на Живодёрке? - как можно равнодушнее спросил Илья. – Все здоровы?

– Слава богу, - Митро прятал усмешку. - А ты как, морэ?

– Тоже ничего. В табор вот собираюсь возвращаться.

– Ну и кто ты после этого? - поинтересовался Митро. - Стоило с тобой возиться столько времени! Право слово, ни стыда ни совести у цыгана. Ну-ка вот взгляни, что про тебя в газетах пишут.

– Про меня?!. - поперхнулся Илья. Растерянно взглянул на скомканную газету в руках Митро, почесал в затылке, насупился: - Что ты мне бумажку-то суешь? Что я - поп, чтоб читать? Сам давай…

Ни хозяину ресторана, ни цыганам, ни тем более немного протрезвевшему от страха графу Воронину не нужна была огласка ночного происшествия. Поэтому примчавшимся на звук выстрела будочникам были предложены два пятирублёвика и клятвенные заверения Осетрова и цыган, что все в ресторане живы, здоровы и счастливы. Однако история с пистолетом всё же вылезла наружу. То ли проболтались будочники, то ли кто-то из половых не удержал язык за зубами, но на другой день в газете "Московский листок" появилась коротенькая заметка о том, как некое сиятельное лицо только чудом не застрелило в осетровском ресторане цыгана, отказавшегося предоставить в его распоряжение свою дочь.

Москва загудела. Разумеется, весь тираж газеты немедленно был изъят из продажи, само издание в тот же день закрыли, но новости уже переходили из уст в уста, летали по улицам и переулкам, пересказывались из одного дома в другой. Рождались невероятные сплетни, и к вечеру уже говорили о том, что граф всё же застрелил отца девушки, а молодой цыган из хора, в свою очередь, "зарезал насмерть" самого Воронина. Подлила масла в огонь и разорванная помолвка Воронина с дочерью генерала Вишневецкого, и поспешный отъезд графа из Москвы. Несмотря на то, что в газетах об этом не мелькнуло ни строчки, вся Москва знала, что вместе с Ворониным в его владимирское имение уехала примадонна хора из Грузин Зина Хрустальная. По Живодёрке забегали полицейские и репортёры, но хоровые цыгане все разом ослепли, оглохли и забыли русский язык. Поцыгански изъясняться начала даже Макарьевна, и добиться хоть каких-то подробностей от обитателей Живодёрки газетчикам так и не удалось.

Полиция оказалась упорнее, но Яков Васильевич, вызванный в участок, упрямо твердил, что ни Гашки в кабинете Воронина, ни выстрела, ни тем более драки хорового цыгана с "ихним сиятельством" не было и быть не могло. Затем воспоследовало подношение в завязанном узелком платочке ("От всех нас, ваше высокородие, не побрезгуйте, подарочек, вашей дочке к свадьбе, покорнейше просим принять…"), и полицейское начальство махнуло на цыган рукой. Поговаривали, что просить за цыган ходил сам князь Сбежнев, и это сыграло решающую роль.

– Так что дешёво отделался, чёрт таборный, - весело заключил Митро. – Твоё счастье, что Воронин шума не стал поднимать. Оно ему и незачем, конечно. И так и свадьба, и приданое большое накрылись, да ещё на всю Москву опозорили. А у нас-то что на другой день было! Прямо столпотворение египетское! Яков Васильич дяде Васе говорит: "Вон из хора к чертям!" Васька – к дочери, Гашка - к Настьке, Настька - ко мне, я - к матери… А потом все вместе - Якову Васильичу в ноги! Вой стоял до небес, от соседей прибежали, думали - хоронят кого. Слава богу, мать Яков Васильича уговорила, оставил он Ваську в хоре… А всё из-за тебя, каторга. Ну, едем домой. Варька, одевайся!

У меня извозчик у забора.

На Живодёрке Илья привычно свернул к домику Макарьевны, но Митро удержал его:

– К нам не зайдешь? С утра пироги ставили… В сенях Илья долго топал сапогами, стряхивая с них снег. Между делом прислушивался: странная, непривычная для Большого дома тишина казалась подозрительной.

– Эй, морэ, где ты там? - позвал из комнаты Митро.

– Иду! - отозвался Илья. Последний раз провёл ветошью по сапогам, пригладил ладонью волосы, потянул на себя высокую дверь в зал… и, споткнувшись, замер на пороге.

В зале, выстроившись полукругом, как для приёма гостей, стоял хор.

Собрались все: перепугавшийся Илья заметил братьев Конаковых, сестёр Дмитриевых, дядю Васю, Глафиру Андреевну, Марью Васильевну, Кузьму, Якова Васильевича… и Настю. Она стояла впереди всех, рядом с хореводом, и в руках её был серебряный поднос с единственным бокалом. Загомонили сразу шесть гитар. Голос Насти взлетел над хором:

Что может быть прелестнее, когда, любовь даря,

Друзей встречает песнею цыганская семья?

Нам в дружбе нет различия, живя семьёй своей,

Мы свято чтим обычаи и любим всех друзей!

Хор на-а-а-аш…

– …поёт припев старинный! - грянул весь хор.

Прижавшись спиной к двери, Илья растерянно смотрел в улыбающиеся лица цыган. Только сейчас он понял, что всё это - песня, гитары, бокал вина на серебряном подносе, белое платье Насти и её улыбка - для него.

Хор наш поёт припев старинный,

Вина полились рекой, –

К нам приехал наш любимый

Илья Григорьич да-а-а-а-арагой!

Настя пошла к нему. В её глазах бились озорные искорки, чёрные косы спускались на грудь, падали к коленям, путаясь в концах красного кушака, влажно блестели в улыбке зубы. Илья смотрел на неё - и не мог поверить, что всего неделю назад он сидел на дне промёрзших саней, весь дрожа и уткнувшись лицом в её колени, а она гладила его по голове. Настька… Ей он сказал:

"Возьму тебя замуж"… Да полно, было ли это?

– Выпей, гость дорогой, за моё здоровье! - важно поклонилась Настя.

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна! - заорали цыгане.

Пожелание Илья исполнил без особого усилия: во рту совсем пересохло.

Настя приняла пустой бокал, тронула губы Ильи своим платочком и, едва коснувшись, поцеловала - как обожгла.

– Ура-а-а-а! - завопил Кузьма, прыгая из ряда гитаристов и летя к Илье обниматься. Следом за ним помчались другие, и Илья оказался в плотной толпе. Его хлопали по спине, плечам, вертели: "Дай посмотреть на тебя, морэ!" - целовали, смеялись. Илья не успевал отвечать на вопросы, отмахивался, сердился: "Отвяжитесь, черти!" - но цыгане унялись только тогда, когда к Илье подошёл Яков Васильевич.

– Явился, герой… Ну-ка пойдём.

Только сейчас Илья заметил, что в комнате есть чужие. У круглого стола верхом на стульях сидели молоденький поручик Строганов и капитан Толчанинов - старый друг цыганского дома. А ещё за столом расположился незнакомый Илье молодой человек - судя по сутулой фигуре и подслеповато моргающим из-под пенсне глазам, штатский. Он не принимал участия в общей беседе и, низко склонившись над столешницей, что-то быстро писал на измятом листке бумаги. Возле окна стоял князь Сбежнев. Яков Васильевич подвёл Илью прямо к нему. Остальные офицеры, кроме сидящего за столом человека, тоже подошли ближе.

– Вот он, Сергей Александрович. Сколько шума наделал, чёртов сын.

– И не стыдно так говорить, Яков Васильич? - упрекнул Сбежнев. - Он ведь твою Настю от пистолета спас! Да, некрасивая история… Высший свет кипит до сих пор, у генерала Вишневецкого - удар, Натали Вишневецкая лежит с мигренью, помолвка - в клочья! Но Ванька Воронин сам виноват.

Я, конечно, знал, что от него можно ждать подобного, но что он схватится за пистолет… Могло бы и совсем прискорбно кончиться.

– Ещё как прискорбно… - проворчал хоревод. - Упекли бы весь хор в каталажку - и готово дело. Как раз сорок бочек арестантов…

– Полно, Яков Васильич! Не наговаривай на московскую управу, там попадаются и благородные люди! - рассмеялся Сбежнев.

– Попадаются… только я не видал. Вот вам спасибо, Сергей Александрович. Если б не ваша заступа, этот дурак уже бы в каторгу отправился.

Илья, дурак, что стоишь? Благодари князя, пустая башка!

"А вот чёрта лысого!" - зло подумал Илья, уставившись в угол. Не помог даже довольно сильный толчок в спину от Якова Васильевича. Князь доброжелательно и немного удивлённо посмотрел в сумрачное лицо парня.

Повернулся к хореводу:

– Не боишься держать его в хоре, Яков Васильич? Наше купечество суеверно, могут принять его за Люцифера.

Илья вспыхнул, сделал шаг к князю… но тот уже смеялся - весело, без всякого ехидства, и в его синих глазах не было издёвки. Илья растерянно остановился.

– Как тебя зовут? - спросил Сбежнев. - Илья? Почему ты так на меня смотришь? Неужели обиделся?

Илья счёл за нужное промолчать и отвернуться. О том, что через некоторое время ему скажет Яков Васильевич, он старался не думать.

– Не обижайся и не сердись. Ведь не ты меня, а я тебя должен благодарить. За мою Настю. Настенька, подойди! - повернувшись к цыганам, ласково позвал Сбежнев. Настя подошла, встала рядом. Князь взял её за руку - она не выдернула её. Без улыбки сказала:

– А что я, Сергей Александрович? Я его уж и благодарила, и песню пела, и целовала. Нешто мало?

Илья смотрел на неё, и в горле снова встал горький комок. Смеётся она, что ли, над ним? Ведь видела, слышала, знает… Всё знает, чёртова цыганка, и понимает всё. Конечно, он не князь, не сиятельный. Рылом не вышел. Над ним и посмеяться можно.

– Извините, барин, - хрипло сказал Илья. Отвернулся, отошёл к столу, за которым восседали старые цыганки, присел рядом с ними.

– Можно, Глафира Андреевна?

– Садись, парень, сделай милость, - прогудела та. - Расскажи-ка нам:

как это ты не побоялся на графа кидаться? Ох, жаль, я всей фигурой в двери застряла, не видала… Пришлось пересказывать всю историю заново. Говоря, Илья время от времени посматривал на диван, где расположился князь Сбежнев. Он был один:

Настя куда-то вышла. Напротив князя устроились Строганов и Толчанинов.

Офицеры курили, вели негромкий разговор. Штатский за столом по-прежнему что-то писал. Рядом с ним сидела Стешка и, следя взглядом за движениями карандаша, вполголоса напевала романс "Не смущай ты мою душу". Илью удивило то, что она пела в три раза медленнее обычного, то и дело останавливалась по знаку невзрачного человечка в пенсне, ждала и по новому жесту покорно начинала снова. Заинтересовавшись, Илья встал и подошёл ближе.

– Ничего не понимаю, - озадаченно произнёс человечек, откладывая карандаш и близоруко вглядываясь в написанное. - Это же другая вариация, вовсе не так, как в прошлый раз. Степанида Трофимовна, как же это? Вы напели мне по-другому…

– Совсем всё то же самое. И в тот раз я то же пела. Морочите вы мне голову, Пётр Романыч.

– Ну нет, позвольте, - заспорил тот и полез в карман сюртука. - У меня, к счастью, при себе… Вот… - на стол лёг ещё более измятый лист бумаги с оборванным краем. Илья, приглядевшись, рассмотрел на нём смешные, выстроившиеся в ряд закорючки. Человечек затыкал в них пальцем: - Вот же, вот! В прошлый раз вы пели: "Не смущай ты мою душу, не зови меня с собо-о-о-ой…" Голосок у человечка оказался неожиданно звонкий и сильный. Стешка, дослушав до конца, с уважением кивнула:

– Да, всё так, верно.

– Но как же… - поперхнулся Пётр Романович. - А то, как вы пели это сегодня?

– Ой, ну, драгоценный же вы мой… Сегодня я вам спела, как моя тётка Катя. Она этот романс завсегда так пела.

– А…

– А можно ещё как Глафира Андреевна, как Зина, как баба Паша… – самозабвенно перечисляла Стешка. - По-всякому можно, Пётр Романович, не мучайтесь. И всё время правильно будет, уж я-то наверное знаю.

Человечек в изнеможении схватился за растрёпанную голову, и хрупкое пенсне упало на пол. Стешка сочувственно подняла его, положила на край стола.

– Кто это? - тихо спросил Илья у Кузьмы.

– Майданов, Пётр Романович, - шёпотом ответил тот. - Дворянин, Сбежнева друг, музыкант большой. У нас часто бывает. Всё записывает, как наши поют. Иногда ничего, а иногда прямо из штанов от злости выскакивает.

Вы, кричит, каждый день новые партии находите, никакой бумаги на вас не хватит! На Стешку кидается: зачем, мол, опять филитуру вставила, в прошлый раз не было! А Стешка и знать не знает никакой филитуры, пугается до смерти, по первости даже ревела… Мы раз сговорились да для смеху вшестером ему спели "Не тверди", так с Петром Романычем чуть удар не сделался, плакал почти. Каждый-то свою партию тянет, а вместе всё равно слаженно выходит. Куда же ему записывать сразу шестерых-то! И опять же, филитуры отовсюду лезут…

– Что за штука?

– А я почём знаю? Что-то ненужное, наверно, раз так серчает. Гляди, Стешку уже замучил совсем, она ему в восьмой раз поёт. И каждый раз по-новому!

– Что ж она, дура, человека изводит… - проворчал Илья, отворачиваясь. Он так и не понял, почему смешного человечка раздражают Стешкины рулады, и решил не ломать над господскими причудами голову.

Офицеры, судя по всему, чувствовали себя в цыганском доме совершенно свободно: громко говорили, смеялись, окликали цыганок. Но гораздо больше Илью удивило то, что и цыгане не чувствовали себя стеснёнными. Никто не готовился петь, не бежал за гитарой, не улыбался и не льстил гостям. Цыганки лущили семечки, зевали не прикрывая ртов, почёсывались, а Митро и братья Конаковы даже затеяли в дальнем углу, на подоконнике, карточную игру. Яков Васильевич сидел у стола спиной к гостям и негромко разговаривал с сестрой.

Все вели себя так, словно в доме не было чужих людей. Недоумевая, Илья подошёл к Митро, прикупающему к даме семёрку:

– Слушай, чего это наши-то… Ведь вроде гаджэ в доме…

– Не обращай внимания, - отозвался тот. - Эти так любят, нарочно просят, чтобы мы петь не становились. Нравится им, что они здесь свои… Играть будешь? Нет? Ну так, сделай милость, не порть карту, у тебя глаз нехороший.

Илья, не споря, отошёл, сел на пол возле дивана, снова поискал глазами Настю. Не найдя, взял в руки чью-то гитару и, делая вид, что поправляет настройку, прислушался к негромкому разговору на диване.

– Так что же, Серж, ты решился окончательно? - вполголоса спрашивал капитан Толчанинов. Он был старше других присутствующих офицеров, в чёрных гладких волосах блестела седина, около карих, насмешливо сощуренных глаз собрались мелкие морщинки. Илья знал, что Толчанинов уже давным-давно свой человек у цыган, что он приходит сюда запросто и иногда даже неделями живёт в Большом доме, ночуя в нижней комнате на продавленном диване и никого этим не стесняя. Цыгане рассказывали, что несколько лет назад Толчанинов был до смерти влюблён в солистку хора, дочь Глафиры Андреевны, красавицу Таню Конакову. Но Танюша отдала руку и сердце блистательному кавалергарду Налимову и укатила с ним в Париж. Толчанинов страшно мучился, бросил карьеру, пил запоем, чуть не застрелился, но потом, по выражению Глафиры Андреевны, "передурил" и страдания бросил. Затем грянула турецкая кампания, Толчанинов носился со своей ротой по Балканам, бил башибузуков, брал Плевну, мёрз в Карпатах и форсировал Дунай. В Москву вернулся георгиевским кавалером, героем и законченным циником. Московские кумушки с воодушевлением кинулись сватать Толчанинову девиц, но тот ловко увёртывался от женитьбы, говоря, что подобные развлечения ему уже не по возрасту и не по карману. На тёмном, сожжённом загаром лице Толчанинова навсегда, казалось, застыло насмешливое выражение. При разговоре он то и дело поднимал ко рту длинную мадьярскую трубку, с наслаждением затягивался, выпускал дым, и речь капитана из-за этого казалась медленной.

– Решился давно, - так же тихо ответил Сбежнев: Илье пришлось напрячь весь слух, чтобы услышать этот ответ. - Будь моя воля, увёз бы Настю под венец ещё на Покров. Но Яков Васильевич только совсем недавно дал согласие. По-моему, он не верил, что я найду деньги, и не хотел напрасно обнадёживать Настю…

– И всё же, mon ami, это опрометчиво, - пожал плечами Толчанинов. В его глазах блестела ироничная искорка, было непонятно - серьёзен он или потешается. - Не хмурься, я говорю на правах старого друга и из искреннего расположения к тебе. Настя - хорошая девушка, великолепная певица, красавица – никто не собирается с этим спорить. Пожалуйста, забирай её в Веретенниково, живи, сибаритствуй… Но венчаться?.. Для чего подобные жесты? Зачем шокировать свет? Москва и так гудит после выходок Воронина. У него тоже шальная голова, но даже он не додумался сделать Зине предложение. А ей, разумеется, в голову не пришло этого предложения требовать. Я не хочу казаться старым занудой и долбить тебе прописные истины, но ты - дворянин, Сбежневы - известнейшая фамилия, старинный дворянский род…

– Большая честь, да нечего есть, - рассмеялся Сбежнев. - Финансовые дела мои, Владимир Антонович, возмутительно плохи. Московские барышни из благородных семейств предупреждены своими маменьками и опрометчивых амуров мне не обещают…

– Серж, не мели чепухи! - сердито отозвался Толчанинов. - Дела, в отличие от женитьбы, - вещь поправимая. Поедешь весной в имение, выгонишь управляющего, займёшься хозяйством сам, выпишешь книги и журналы по сельскому хозяйству из-за границы… Через год-другой-третий дела наладятся, и ты снова - выгодный жених. А Настя на это время с удовольствием составит твоё общество. Она - славная девочка, и я даже понимаю тебя, мой милый, но… каждому своё.

– Владимир Антонович, к чему этот разговор? - с плохо сдерживаемой досадой отозвался Сбежнев. - Дело уж решённое, и к тому же…

– Да, а сорок тысяч-то? - негромко рассмеялся молоденький Строганов. - Серж, поделись секретом! Господа, в самом деле, где можно взять сорок тысяч на выкуп хорошенькой цыганочки при таком отвратительном положении финансов?

– Никита, перестань, право, - улыбнулся Сбежнев. - Уж ты-то хорошо знаешь, откуда они взялись. Мы с тобой носились по всей Москве, занимая деньги.

– Сорок тысяч, боже правый! - усмехнулся капитан. - Яков Васильич, ей-богу, не продешевил. Как будто всю жизнь, старый леший, сватает своих красавиц за столбовых дворян.

– Будто и раньше не было таких случаев! - неожиданно вспыхнул Сбежнев. – Вспомните графиню Ланскую, вспомни Нащокину…

– М-м-м-гм… - неопределенно промычал Толчанинов. - Что-то не припомню, чтобы этих "графинь" водили с сужеными вокруг аналоя… Впрочем, вру.

Был случай с Толстым-Американцем…

– "В Камчатку сослан был, вернулся алеутом"? - обрадованно процитировал маленький Строганов.

– Ну да, именно с этим. Хотя сей граф, кажется, был наполовину умалишённым. Играл, пил, дрался, будоражил Москву, а под занавес женился на своей подруге, цыганке Прасковье. И то лишь после того, как она уплатила все его карточные долги. Если тебя, мой милый, прельщает подобный карьер…

– Владимир Антонович! - Сбежнев повысил голос. - Вы… вы - мой друг, но я не буду терпеть… Настя - невеста мне, и… и вы не меня, а её оскорбляете!

– Полно, полно, Серж… Успокойся, не напугай цыган, нас могут слышать… - капитан Толчанинов, неловко крякнув, тронул Сбежнева за рукав. – У меня в мыслях не было обидеть ни тебя, ни Настю. Всё это, конечно, очень благородно с твоей стороны…

– Благородство тут ни при чём, - отрывисто сказал Сбежнев. Наступило молчание. Илья напряжённо ждал: вот, сейчас снова заговорят о Настьке… Но офицеры молчали. Илье страшно хотелось обернуться и посмотреть на их лица, и он уже начал думать, как бы понезаметнее это сделать, когда услышал смущённый голос Толчанинова:

– Серж, ну что же ты, право… Извини, брат, прости старого осла. Как знать, может, это я из зависти…

– Боже мой, господа! - вдруг раздался от рояля пронзительный голос музыканта Майданова, и Илья чуть не уронил гитару на пол. - Я с этими неожиданными групетто Степаниды Трофимовны совсем забыл, зачем явился сюда! Вы уже знаете, что цыгане не устают хвастаться новым тенором хора?

– Да-а? - с явным облегчением заинтересовался Толчанинов, вместе со стулом поворачиваясь к столу. - И кто же это? Почему мне ничего не известно? Яков Васильевич, как же тебе не стыдно?! Скрыл от старого друга новое приобретение!

– Это приобретение пока мало известно Москве! - переглянувшись с Майдановым, рассмеялся Сбежнев. - Хотя, что я говорю… известно, очень даже известно, даже на один день попало в газеты! Оно чуть было не задушило нашего Ваню Воронина! К счастью, вовремя оторвали…

Илья почувствовал, что пол качнулся под ним. На лбу выступила испарина, он вскочил, дико осмотрелся вокруг, соображая, в какое окно лучше выскочить… но рядом стоял и ржал во всё горло Митро, чуть поодаль заливался дробным смехом Кузьма, сдержанно улыбался Яков Васильевич, хохотали, держась за бока, цыганки. Ничего не понимая, Илья посмотрел на Митро:

– Арапо, рая[45] что - знают?!

– Знают, конечно… - Митро вытер ладонью выступившие слёзы. - Да ты не бойся. Это свои, никому не сболтнут. А князь Сергей Александрыч и вовсе могила. Ты сам слышал, он про нас всё знает. Хороший человек, хоть и гаджо, дай ему бог здоровья… Да ты чего стоишь? Иди туда, бери гитару. Ведь они тебя слушать пришли!

– Чего петь-то? - перепугался Илья.

– Да хоть что-нибудь. "Не тверди" пой.

– Илья, поди к нам, пожалуйста! - позвал Сбежнев. - Вот, господа, Илья Смоляков, прошу любить и жаловать. Дитя табора, знатный барышник, в хоре не так давно, но уже успел наделать много шуму. Правда, он за что-то сердит на меня сегодня. Может, и совсем не станет петь.

Илья покраснел. На всякий случай поклонился. Покосился на Якова Васильевича и, решив не доводить того до греха, спросил:

– Чего изволите, барин?

Синие глаза Сбежнева смеялись.

– Зови меня Сергеем Александровичем. Видишь, мы о тебе уже наслышаны. Настя только и говорит, что о твоём чудесном голосе.

Вздрогнув, Илья взглянул на Настю. Та смотрела на него прямо, спокойно, не выпуская из ладоней руку Сбежнева. Улыбнувшись, сказала:

– Спой господам, Илья. То, что в прошлый раз пел. "Не тверди". Я подвторю.

Сзади подошли Митро и Кузьма с гитарами. Илья вздохнул. В который раз подумал: и чего в таборе не сиделось?.. Взял дыхание, запел, глядя в дальний угол.

Не пойму - для чего

Мне смотреть на тебя…

И зачем, и за что

Полюбил я тебя?

В твоих дивных очах

Утоплю сердце я

И до гроба любить

Буду только тебя…

На третьем куплете Настя начала вторить ему. Она вступила чуть слышно, мягко, почти незаметно, но Илья уже не мог смотреть ни на кого, кроме неё. Звонкий чистый голос девушки уверенно шёл вслед, взлетал в заоблачную высоту, а чёрные глаза были совсем близко - как в ту метельную, страшную ночь, как в тех промёрзших насквозь санях. И сейчас он мог смотреть в них сколько угодно - ведь они пели вместе, и неважно для кого.

Вдвоём они довели песню до конца.

– С'est parfait[46]! - восхитился Толчанинов. - Бесподобно! Серж, ты прав, у парня редкий тенор. Возьми-ка, друг мой. Вот и вот… и ещё. Такой талант стоит того, чтобы его озолотили.

– Благодарю, ваше сковородие… Спасибо. - Илья передал деньги Варьке.

– Вот вам, пожалуйста, - феномен в чистом виде! - сердито проворчал из-за стола музыкант.

– Вам не понравилось, Пётр Романович? - почти с ужасом спросила Настя.

– Бог с вами, Настасья Яковлевна, я не это имел в виду! - отрывисто сказал тот. - Но кто здесь мне объяснит, как из глупой и довольно пошлой песенки этот разбойник ухитрился смастерить древнегреческую трагедию?

С дивана грянул хохот. Маленькому Строганову пришлось даже ухватиться за край стола, чтобы не соскользнуть на пол. Ничего не понимающий Илья растерянно взглянул на Настю. Та пожала плечами, нахмурила брови.

– Не обращай внимания… Он всегда так.

– Глупая песня! Дурацкие слова! - кипятился Майданов. - Совсем как у шарманщиков: "И до гроба любить", "не могу позабыть"… Но вы послушайте, как этот фараонов сын их подаёт! Как будто весь мир вокруг него рушится и сердце вырывается из груди! Вы слышали, где он взял дыхание?

Перед "я смотрю", посередине музыкальной фразы! И пауза после фиоритуры против всех законов гармонии! А каков эффект? Неземное страдание, и, чёрт возьми, хочется рыдать! Настоящий tenor di forza[47]!

– Пьер, mon cher, уймись, - наконец перестал смеяться Сбежнев. - Ты до смерти перепугал наших артистов. Ещё не все они привыкли к твоим восторгам. Ведь это же восторг, не правда ли?

– Да! Да, да, да! - топнул ногой Майданов. Его голубые глазки разгорелись, пенсне съехало набок, галстук сбился к плечу. Подошедшая Стешка обеспокоенно погладила его по спине. Музыкант схватил её за руку, решительно чмокнул в худое запястье и продолжал: - А ты, Серж, - варвар!

Варвар и дикарь!

– Вот тебе раз! - развёл руками Сбежнев.

– Именно дикарь! Настасье Яковлевне место на оперной сцене, а ты хочешь замуровать её в четырёх стенах своего Веретенникова! Что она будет там делать? Варить варенье, бегать с ключами по подвалам, рожать тебе потомство и толстеть?! Пфуй, как не совестно!

Снова раздался хохот. Привлечённые таким весельем другие цыгане побросали свои дела и подошли к дивану.

– Воля ваша, Пётр Романович, только вы глупости говорите, - вдруг резко сказала Настя. - Куда мне в оперу? Что я там делать стану? Разве там без меня петь некому? Здесь меня вся Москва знает, а там я кем буду?

– Вы могли бы быть примой! - замахал короткими ручками музыкант. – Вы могли бы блистать в Италии, если бы послушали меня и занялись наконец нотной грамотой. Ведь это вовсе не так сложно, тем более при вашей музыкальности, при абсолютном слухе…

– Ску-учно это, Пётр Романыч… - жалобно протянула Настя. И вдруг, хитро улыбнувшись, напела: - "Слыхали ль вы за рощей глас ночной…"

– Боже! - схватился за грудь Майданов. - Боже! "Евгений Онегин", дуэт Ольги и Татьяны! Неужели получилось?!

– А как же! Мы вчера весь вечер учили. Стеша, поди ко мне! Пётр Романыч, окажите милость…

Музыкант подпрыгнул на стуле, вскочил, растолкал цыган и каким-то козьим аллюром поскакал к роялю. Кузьма предупредительно поднял крышку инструмента и, не желая пропустить самое интересное, уселся на полу рядом с педалями.

– Па-а-апрашу вас, юноша! - безжалостно вытолкнул его из-под рояля Майданов. - Педали мне понадобятся! Настасья Яковлевна, Степанида Трофимовна!

Обе девушки подошли к роялю. Стешка картинно облокотилась на полированную крышку, Настя обняла её за талию. Цыгане сгрудились вокруг, для господ офицеров придвинули стулья. Илья не пошёл вместе со всеми. Он сел у порога, обхватив руками колени, и через головы сидящих офицеров смотрел на Настю. Та, не замечая этого, что-то шептала Стешке, которая солидно кивала в ответ. Майданов взял звучный аккорд на рояле, рассыпал по клавишам мягкое адажио. Цыганки дождались паузы, одновременно кивнули друг другу и запели.

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук унылый и простой

Слыхали ль вы?..

В комнате воцарилось безмолвие. Из кухни пришли и застыли на пороге комнаты Марья Васильевна и Глафира Андреевна. Дядя Вася опустил руку с козырным королем, досадливо отмахнулся от ждущего хода Петьки Конакова. Впрочем, вскоре и Петька бросил карты и зачарованно уставился на поющих девушек. Мельком Илья видел широко раскрытые, блестящие глаза Кузьмы, восхищённую улыбку Митро, недоверчивое выражение на лице Якова Васильевича. Офицеры сидели спиной к порогу, и их лиц Илья не видел. Стешка вела нижнюю партию, вела неплохо, но Илья, подавшись вперёд, весь сжавшись, словно в лютый мороз, слушал только Настю, только её высокие и чистые ноты. Дэвлалэ, дэвлалэ… Как же так вышло, какой чёрт подшутил над ним, что теперь ему, Илье Смоляко, не жить без этой проклятой девки? Что делать, как вырваться? Ведь не будет доли, не будет судьбы, и думать незачем… Пропади она пропадом!

Чистые голоса умолкли, рояль исторг последний мягкий звук. Тишина.

Бледный Майданов снял пенсне, зачем-то потёр его о полу сюртука, дрожащей рукой положил на рояль. Чуть слышно прошептал:

– Богиня… - и взревел во всю мочь, так, что задребезжали замёрзшие стёкла и взвизгнула от страха Стешка: - На колени! На колени, варвары!!!

Перед святыней красоты и таланта!!!

Первым упал на колени капитан Толчанинов.

– Настя, я сражён. Прости меня…

– За что, господь с вами?!

– Застрели - не сознаюсь… Я - старый одичавший дурак… Просто - прости…

– Владимир Антонович, да встаньте же! - всполошилась Настя. - Пол холодный, вы застудитесь! Сергей Александрович, и вы туда же! Господа, ну, я прошу вас!

Но офицеры уже поделили её руки: князь Сбежнев горячо целовал один за другим тоненькие пальчики правой руки, Толчанинов уткнулся в ладонь левой. Настя растерянно переводила взгляд с одного на другого:

– Господа, ну будет… Ну хватит… Да что ж такое, никогда больше вам петь не буду! Никита Петрович, ну скажите хоть вы им!

Но маленький Строганов вдруг пружиной взвился с дивана, подлетел к Насте, схватил её на руки и галопом заскакал по комнате под грохот падающих стульев и вопли цыганок, выкрикивая:

– Волшебница! Венера! Прелесть! Мимолётное виденье! Гений чистой красоты! С своей пылающей душой! С своими бурными страстями! О жёны севера, меж вами она является порой! И мимо всех условий света… Сбежнев, отстань… стремится до утраты сил! Как беззаконная комета… Серж, я тебя застрелю, уйди! В кругу! Расчисленном! Светил!!!

– Талант! Примадонна! - вопил Майданов, колотя кулаком по гудящей крышке рояля. - Никакого замужества! Никаких деревень с вишнёвым вареньем! Только сцена! Опера! Париж!

– Никита Петрович! Господи! Оставьте меня! Митро, отец! Тётя Маша!

– Никита Петрович, сделайте милость, поставьте девку… С ней ещё судороги с перепугу сделаются… Душой прошу, поставьте, где стояла…

– Ни за что! Никогда!

– Настенька, позволь ручку! Вторую! Ура!

Падали стулья, гремели сапоги, гудел рояль, хохотали цыгане. Строганов носился по комнате с Настей на руках, за ним бежали Сбежнев, Толчанинов, Майданов и Митро. Конаковы и Кузьма, осипнув от смеха, лежали головами на столе, Марья Васильевна вытирала слёзы краем платка, Яков Васильевич, один из всех сохранивший серьёзность, задумчиво тер подбородок. Молодые цыганки завистливо переглядывались. Обиженная Стешка, на которую никто не обратил внимания, ушла от рояля и села на пороге рядом с Ильёй.

– Чего орут, чего скачут… Татары какие-то, а не господа. А что такого?

Вчера всего час посидели и спели. А я, между прочим, тоже тянула.

– Куда тебе до Настьки, - равнодушно сказал Илья.

– Ну, конечно! Где уж нам! Она - княгиня, а мы - немытые… - надула Стешка губы. Но Илья даже не повернулся к ней, и цыганка резко толкнула его в плечо: - Знаешь, что скажу тебе? Зря таращишься. Не твой товар.

Илья мрачно взглянул на неё. Стешка скорчила гримасу.

– Ой, спалил, сейчас рассыплюсь… Что я такого сказала? Что я - слепая, да?

Ничего не вижу, да? Ты же о Настьку все глаза стёр! Только без толку, дорогой мой, сам гляди, с кем она. Цыгане ей уже не пара, её господа на руках таскают.

– А тебе что?

– Ничего! На чужую дурь смотреть противно!

– Не смотри.

– Пошла прочь, дура! - раздался злой голос Митро, и Стешку как ветром сдуло.

Илья смотрел в стену. Митро покряхтел, помялся. Сел рядом. С минуту молчал, барабаня пальцами по колену. Затем, запинаясь, сказал:

– Пойми, морэ… Стешка, конечно, безголовая, но ведь и правда… Ты знаешь, я для тебя - всё что хочешь. Любую сестру бери, какую пожелаешь, хоть двоих сразу, - отдам! Любую из хора сватай - побежит на рысях! А Настьку…

Она… Ты ведь цыган, понимать должен. Прошу тебя, как брата прошу, - не смотри на неё так. Цыгане видят, нехорошо. Ей замуж совсем скоро. Не дай бог, разговоры какие пойдут, зачем?.. Не обижайся.

– Я понимаю, - не поднимая глаз, сказал Илья. Уши его горели.

– Вот и слава богу, - торопливо сказал Митро, вставая. - Значит, договорились.

Из угла за ними со страхом следила Варька. Илья не замечал её взгляда. Он подождал, пока Митро уйдёт, посидел ещё немного, глядя в пол и слушая радостный шум, поднятый цыганами и гостями. Затем поднялся и, неловко споткнувшись на пороге, вышел.

…На тёмной Живодёрке не было ни одного прохожего. К ночи снова сильно похолодало, ледяной ветер заметался между домами, загудел в чёрных ветвях ветлы. По небу неслись лохматые обрывки туч. Иногда между ними проглядывало пятно луны. К воротам цыганского дома прижался занесённый снегом экипаж князя Сбежнева. Кучер Потапыч, дожидаясь господ, то и дело отлучался от лошадей в питейное заведение в конце улицы. В очередной раз сбегав "за подогревом", Потапыч ожесточённо заплясал камаринского вокруг саней, хлопая рукавицами и на все лады проклиная и господ, и цыган. Вокруг не было ни души, ветер задувал ему за овчинный воротник, сверху насмешливо смотрела луна.

Неожиданно в доме хлопнула дверь, вторая, третья. Загремели сапоги в сенях, во двор вылетел молодой цыган и, к величайшему изумлению Потапыча, повалился на колени прямо в снег. Кучер торопливо спрятался за санями, замер. Прошла минута. Цыган не двигался, Потапыч тоже боялся шевельнуться. Из дома доносились смех, гитарная музыка, поющие голоса.

Луна вновь скрылась за тучей, и стало темно. Кучер потопал валенками.

Осторожно позвал:

– Эй, сердешный…

Тот не услышал. Налетевший ветер взлохматил его волосы. Отняв ладони от лица, цыган подхватил горсть снега и принялся торопливо, жадно глотать его, что-то хрипло бормоча при этом. От такого зрелища Потапыч протрезвел окончательно. Сообразив, что парень пьян, а не замерзать же во хмелю божьей твари, пусть она даже и цыганского рода, он решительно полез из-за саней. Но совершить богоугодное дело Потапыч не успел. Снова хлопнула дверь, и по крыльцу сбежала девчонка-цыганка. В свете луны мелькнула растрепавшаяся причёска, сбившаяся на спину шаль, некрасивое глазастое личико. Повалившись в снег рядом с цыганом, девчонка обхватила его за плечи, что-то взахлёб затараторила по-своему. Цыган, зарычав, толкнул её так, что она кубарем отлетела в призаборный сугроб. Потапыч уже и не знал, что делать: бежать спасать девчонку, звать будочника или вовсе уносить ноги.

Но цыган вдруг начал подниматься. Медленно, словно на дворе не стоял лютый холод, он стряхнул с себя снег, подошёл к сугробу, молча помог подняться девчонке. Вдвоём они пошли к дому. Тяжёлая дверь захлопнулась за ними, и на дворе вновь стало темно. На всякий случай Потапыч подождал ещё немного. Затем вздохнул, перекрестился, задумчиво задрал голову, ища на небе луну. Прошло несколько минут, прежде чем кучер понял: ноги сами собой вновь понесли его к кабаку.

Глава 7

– Ну что ты, любезный, обманываешь меня? При чём тут зубы, если по бабкам видно - твоему одру лет пятнадцать? И к тому же, что это за наросты у него под глазами? Ещё не хватало, чтобы боевой кавалерийский конь страдал одышкой… Сгрудившиеся вокруг зрители грохнули. Пегому жеребцу было не пятнадцать лет, а все двадцать, но Илья не повёл и бровью. Он стоял возле своего "товара" во всеоружии: сдвинутая на затылок мохнатая шапка, перехваченный по талии верёвкой зипун, кнут с махром, угрожающе торчащий из валенка, и презрительное выражение лица. Он даже не моргнул, когда молоденький офицерик с важным видом полез под брюхо лошади.

Зимний день перевалил на вторую половину, белёсое солнце падало за башни Серпуховского монастыря, в воздухе мелькали редкие снежинки.

Несмотря на нешуточный мороз, Конная площадь была полна народу.

Повсюду толпились барышники и покупатели, носились цыгане, орали татары, разгружали обозы солидные деревенские мужики, стояли лошади, мешки с овсом, возы сена, рогожные кули, сани и розвальни, голосили сипло торговки сбитнем и бульонкой, сновали оборванные мальчишки, вездесущие воробьи выхватывали зёрна овса прямо из-под лошадиных копыт. Всё это галдело, свистело, спорило до хрипоты, нахваливало товар, кричало "Держи вора!", толкалось, бранилось и размахивало кнутами. Гам стоял невероятный.

– Да что вы его латошите, ваше благомордие? - поморщился Илья. - Вы животину не латошьте попусту, а глядите по-умному, с головы до хвоста.

Душу положу - молодой конь. Вот гляньте сюда, в зубки. Ах ты, мой красавец, умница, золото неразменное, дай зубки, зубки покажь барину…

Красота какая, ваша милость, сам бы ездил, да денег надо, на прокорм семьи продаю! Видите - ямки в зубах? У старого коня такого не бывает, у одров зубы гладкие, стёртые. А у моего - глядите! Воз свеклы в такие ямы свалить можно!

Офицерик с серьёзным лицом засунул кулак в пасть лошади. Илья, придерживая голову пегого, небрежно наблюдал за этим процессом. Насчёт зубов он был уверен: вчера с Ванькой Конаковым и дядей Васей они битый час выдалбливали жеребцу зубы стамеской. Дело было долгое, но возиться, безусловно, стоило. "Комар носа не подточит, чявалэ!" - радовался дядя Вася, любуясь на результаты своих трудов. Оставались сущие пустяки: вставить одру рожки в уши "для торчания", кое-где подчистить шерсть, навести печёной репой белые пятна, подчистить ваксой растрескавшиеся копыта, - и сегодня с утра Илья вывел на продажу упитанного весёлого конька пегой масти в звёздочках. Вдобавок повезло с покупателем: после часа стояния на морозе без почина подошёл совсем зелёный кавалерийский офицерик в потрёпанной шинельке, с двумя сотнями рублей в кармане и твёрдым желанием купить "на грош пятаков". Подобных намерений Конная площадь не прощала. Вокруг офицера и цыгана с "задошливым" конем уже столпился народ. Бывалые барышники втихомолку посмеивались в бороды, глядя на то, как Илья с Живодёрки "работает военного". После первых пяти минут торга и Илья, и зрители убедились в том, что в лошадях мальчишка ничего не смыслит.

– Послушай, цыган, имей же совесть наконец! - кипятился офицерик, дёргая фыркающего доходягу за ногу. - Посмотри на его бабки!

– А чего "бабки"? - обиделся Илья. - Самые что ни на есть распрекрасные! У билирины в тиятре таких ножек не увидите! А что малость бухлые, так это для устойчивости, вам же легче будет, не сбрыкнёт вашу милость набок при всём параде да при начальстве! Вот помяните моё слово, барин, вы у меня после этого золотенького всю жизнь покупать станете! Даже когда генералом заделаетесь, Илью вспоминать будете! Эх, ваше благомордие, для вас, как для брата родного, стараюсь, товар со всех сторон показываю, а вы… Сто пятьдесят.

– Сколько?! - вскинулся офицерик. - Бога побойся, цыганская душа!

Восемьдесят!

На коричневой физиономии Ильи сменились все оттенки недоумения.

– Прощенья просим, барин, не дослышал - сколько?..

– Ну… ну, восемьдесят пять, ну, девяносто, наконец! Не арабского же скакуна ты продаёшь, бессовестный!

– Не арабского, а лучше, - отрезал Илья. - И совесть мою не трожьте, спросите здесь хоть кого, - Илья Смоляков по чести торгует. Ко мне с гвардейских фатер за лошадями приходят, потом всей душой благодарны… А не хотите - не берите, покупатель найдётся. - Илья покосился вбок и, подавая знак, лениво почесал кнутовищем в затылке. Через минуту в обход возов с мёрзлым овсом к ним неспешной походкой двинулся Ванька Конаков. Столпившиеся вокруг барышники незаметно и весело перемигнулись, дали место.

Лучший кофарь Живодёрки выглядел настоящим барином - длинный "польт" из дорогого серого сукна с куньим воротником, лаковый цилиндр, тросточка, скучающий взгляд из-под полуопущенных тяжёлых век. Незаконный сын графа Орлова и хоровой певицы, Ванька был похож на цыгана лишь пронзительно-чёрными, круглыми и хитрющими глазами. При этом он считался одним из самых удачливых барышников Москвы, а аристократическая наружность не раз способствовала осуществлению наглейших сделок.

Брезгливо отбрасывая тростью с дороги грязные клочья сена, Ванька не спеша приблизился к торгующимся. Барышники, переглянувшись, стянули шапки:

– Наше почтение, Иван Владимирыч. Лошадок посмотреть пришли?

Ванька не удостоил их взглядом. Небрежно отстранил поклонившегося до земли Илью, привычным движением раздвинул челюсти жеребца, окинул быстрым взглядом грудь, храпок, обрез, бегло осмотрел копыта и бабки, выпрямился и отрывисто спросил:

– Сколько?

– Для вас только, Иван Владимирыч… - завертелся, показывая все зубы в улыбке, Илья. - Сами видите - красавец жеребчик, месяц продавать не хотел, всей семьёй репу жрали… Сто пятьдесят рубликов хотелось бы…

– Ладно.

– И магарыч в "Молдавии"…

– Идёт.

Илья торопливо поклонился, молясь только об одном: чтобы застывший с открытым ртом офицерик не заметил пляшущих в глазах Ваньки чертей.

– Вот спасибо вам, Иван Владимирыч! И что за удовольствие с понимающим человеком дело иметь! Мне бы ваш глазок, я бы на ярмарках тысячами ворочал! Подошёл, взглянул - и готово дело! Эх, беда, конька жалко…

Вы его на племя пустите, через год-другой ещё один заводик откроете!

– Обойдусь без твоих советов, дурак! - окончательно вошёл в роль Ванька. – Ну - по рукам?

– Нет, постойте, как же так? - очнулся от столбняка молоденький поручик. – Я… я же был первым покупателем! И за ту же цену! Илья!

Илья и Ванька оглянулись на него с одинаковым выражением изумления на лицах. Илья, чуть не пуская слезу от сочувствия, упрекнул:

– Говорил я вам - берите, не прогадаете… Я к вам всей душой, а вы торговаться изволили… Извините, постоянному покупателю за хорошую цену никак отказать невозможно. Ну - бьём по рукам, Иван Владимирыч?

– Нет, постой! - распетушился поручик, роняя в смешанный с овсом и навозом снег новенькую фуражку. - Я не желаю отступать! Ты просил сто пятьдесят? Сто пятьдесят пять!

– Сто семьдесят, - небрежно уронил Ванька, глядя в сторону. Его сощуренные глаза горели зелёным продувным огнём.

– Сто семьдесят пять!

– Сто восемьдесят.

– Сто девяносто пять! Двести! Двести рублей! - Юное, с лёгким пушком на щеках лицо офицера побледнело, широко открытые глаза чуть не с ненавистью смотрели в равнодушную физиономию Ваньки. Дрожащими пальцами он уже лез в карман за деньгами.

– Авэла[48]… - чуть слышно бормотнул Илья, наклоняясь и стряхивая с валенка комок навоза. Ванька оскорблённо поджал губы. Окинул уничтожающим взглядом мирно хрумкающего сеном лошадёнка, процедил Илье:

"Ну, смотри…" - повернулся и вразвалку пошёл прочь.

– Ох ты, господи… - сокрушённо сказал Илья ему вслед. - Перебили человеку цену. Теперь, как бог свят, запьёт. У Иван Владимирыча всегда так: как хорошую лошадь углядит, а купить не сможет - готово дело, запой на две недели. Вот беда-то, и такой покупатель хороший… Давай руку, твоё благомордие! Двести, и магарыч с тебя! Фуражечку пожалуйте…

Мальчишка со счастливой улыбкой натянул на голову поданную Ильёй фуражку, вынул деньги, протянул хрупкую, по-девичьи тонкую в запястье руку. Илья не удержался от удовольствия - хлопнул по этой детской ладошке так, что офицерик ойкнул.

– По рукам, барин! Забирайте коника! Магарыч пить будем? Чистое золото тебе продал…

– Нет, извини, мне… у меня, видишь ли, ещё дела здесь… - испугался офицерик. - Будь здоров, цыган.

– И тебе здоровья, барин. Не поминай лихом! - скаля зубы, пожелал Илья. Теперь, по всем законам благоразумия, ему следовало немедленно смыться. Последнее, что услышал Илья, пролезая между огромными, мёрзлыми санями с солью, был ожесточённый спор барышников: дойдёт или не дойдёт "чистое золото" хотя бы до выхода с рынка.

Ванька Конаков должен был ожидать в трактире. Илья выбрался из суетливой, орущей и пахнущей лошадиным потом толпы на площадь, быстро пересёк улицу и уже свернул на Серпуховку, когда сзади раздался вопль:

– Илья! Илья! Илья, чтоб тебе провалиться!

От неожиданности Илья чуть было не "дёрнул" в ближайший переулок, но, увидев бегущего к нему Кузьму, неохотно остановился:

– Чего орёшь, каторга?

– Слава те господи, догнал! - Кузьма, споткнувшись, остановился, одёрнул кожух, пригладил встрёпанные волосы. - Я за тобой от самой Конной рысю…

Ты что же - не видал меня? Ох, и лихо же вы гаджа обработали, любо-дорого глядеть было! Я так думаю, что остальным кофарям незачем бесплатно на такую работу глядеть. Вам с Ванькой по рублю за погляд брать надо. Ей-богу же, с места мне не сойти, - заплатят! Я чуть с хохоту не помер, когда ты Ваньке посоветовал пегого на племя пустить! И откуда из тебя всё это выскакивает, скажи, Христа ради? Дома - так кажное слово клещами тянуть надо, с утра до ночи молчишь, даже девки пугаются, а на Конной - и пошёл, и пошёл…

рот и не закрывается… Пробку ты, что ли, у себя где вытаскиваешь, а, Илюха?

– Вот сейчас я тебе пробку вытащу! - обозлился Илья, и Кузьма проворно отскочил на несколько шагов. - Чего надо?

– Да меня твоя Варька за тобой послала! Бежи, кричит, скорей и доставь в каком хочешь виде немедля. Быстрее, у меня извозчик за углом! Ваши приехали, таборные. В гости!

– Да ты что?! - Илья сорвался с места. Уже заворачивая за угол, крикнул на ходу: - Дуй в трактир, предупреди Ваньку: я - домой!

Извозчик оказался резвый: через полчаса Илья был уже на Живодёрке. Едва выпрыгнув из саней, он увидел во дворе Макарьевны юбки и платки цыганок.

– Ромалэ… - тихо сказал он, входя во двор. Женщины обернулись, заулыбались. Он узнал невесток деда Корчи - Симку, жену кривого Пашки, и маленькую толстую Катю. Они кинулись к нему, затеребили, засмеялись:

– Илья, дыкхэньти[49], Илья!

– Тэ явэс бахтало[50], чяво! Как живёшь?

– Видали - на извозчике прикатил! Большим барином стал!

За спинами цыганок Илья углядел своего друга Мотьку - некрасивого крепкого парня с тёмным острым лицом, младшего внука деда Корчи.

– Мотька! Эй! Поди сюда!

Они обнялись так, что одновременно крякнули. Рассмеявшись, захлопали друг друга по плечам.

– Как ты тут, Илюха? - Мотька обрадованно сверкал чёрными, огромными, как у коня, глазами. - Сто лет тебя не видал! Без тебя на ярмарках хоть пропадай - нет торговли, и всё! Совсем забыл родню? Совесть есть?!

Илья уже возмущённо взмахнул рукой, собираясь протестовать, но за спинами цыган послышался весёлый скрипучий голос:

– А ну-ка покажите мне этого барина!

Женщины с радостным гомоном расступились, и к Илье, прихрамывая, подошла старая Стеха. Из-под овчинного полушубка была видна вылинявшая красная юбка, старый зелёный платок окутывал голову и плечи цыганки, съезжал на лоб. Чёрные, слезящиеся глаза улыбнулись Илье.

– Ну что, дорогой мой, миллионщиком в городе заделался? Родню таборную совсем позабыл?

– Стеха… - Илья упал на колени, уткнулся лицом в холодную морщинистую руку. Старуха улыбнулась одними глазами, погладила его по голове.

– Встань, парень, встань. Вон Корча идёт.

Илья вскочил - и тут же оказался в объятиях деда Корчи. От старика пахло луком, дёгтем, крепким лошадиным потом и дымом - горьким дымом костра, и от этого запаха у Ильи перехватило дыхание. Как же давно он их не видел!..

– Откуда вы? Откуда?

– В Ярославль едем, на свадьбу. Через Москву проездом, вот и решили к тебе заглянуть… - Корча отстранил его, глянул в лицо, одобрительно похлопал по плечам. - Ты-то как здесь, парень? Нам сказали - князем заделался, большие рубли имеешь.

– Да, слава богу, ничего, - как можно равнодушнее сказал Илья, отчаянно жалея, что стоит перед цыганами в своём драном зипуне, воняющем конским навозом. Таким они его и в таборе видели, вместе ведь орали и махали кнутами на ярмарках… А вот посмотрели бы они на него в хоре! Увидели бы казакин, сапоги с блеском, золотую цепь и перстни! Но тут на крыльцо выбежала Варька, и Илья понял, что дела не так уж плохи. На сестрёнке было бархатное платье цвета бордо и переливающаяся персидская шаль, накинутая через плечо. На шею Варька умудрилась навесить все свои золотые цепи и кулоны, и они болтались перепутавшейся гроздью, свешиваясь до самого пояса. В ушах у Варьки были огромные серьги, а надела ли она кольца, Илья не сумел рассмотреть: руки сестры были по локоть в тесте.

– Чяялэ, да где вы там? - полусердито закричала она. - Кто обещал помогать? Ой, Илья, ну слава богу, наконец! Илья, они до завтра у нас побудут! Все - и Стеха, и Пашка, и Катенька… Девки уже в лавку побежали, я такой жар-пар развела!

– Годьвари[51]! - похвалил её Илья. И шагнул вслед за дедом Корчей в дом.

В комнате за широким столом Макарьевны сидели мужчины. Илья увидел и кривого Пашку в пёстрой повязке через глаз, и лучшего друга Мотьку, и дядьку Сыво с длинным грустным носом, и двух братьев Ваньку и Ваську, лихих кофарей по прозванью "Два шила". При виде Ильи они повскакали с мест, кинулись к нему:

– Илья! Чтоб мне света не дождаться! Смоляко!

– Как ты, морэ? Как живёшь? Не скучаешь без тележки своей?

– Сказали, в хоре глотку дерёшь вместе с Варькой - правда, что ли? Не женился ещё? Мы тут тебе присмотрели одну, из наших же, старого Чоро дочка…

– Гнедых своих продал, не прогадал? Левая у тебя вроде прихрамывала…

– А слыхал, что нашего Саньку посадили? И добро бы за дело, а то ведь за драку, дурака! Шесть человек детей оставил, жену! Совсем голов у цыган не стало!

– А у нас так тебя вспоминали, когда под Смоленском встали, так вспоминали! Ох, и лошадочки же там, дэвлалэ, дэвлалэ… Кроме тебя, никто бы не взял!

Перед Ильёй вертелись знакомые смуглые физиономии, блестящие глаза, ухмылки, белые зубы. Спина и плечи уже трещали от похлопываний и объятий.

Илья едва успевал отвечать направо и налево, что живут они хорошо, что гнедых продавать он пока не стал и что он не женится под ружьем даже из уважения к старому Чоро. Наконец наобнимались, наорались, успокоились, полезли обратно за стол. Илья уже по второму разу слушал новости, узнал, что сестру Ваньки Жареного Таньку выдали за богатого цыгана-коновала из Орла, что Пашка и Сыво подрались спьяну на свадьбе из-за какого-то пустяка и не разговаривают по сей день, что у Чоро умерла жена, и старик ломает голову, как распихать по мужьям четверых оставшихся девок, что надо же иметь совесть и помочь родственнику, девки-то очень даже неплохие, вон хоть бы Ташка, погляди сам, какая красота подросла, а всего-то четырнадцать… Илья из вежливости поглядел. Ташку он помнил воробьёнком, девчонкой-подлеточкой, бегающей по табору в рваной одежонке.

Сейчас Ташка стояла вместе с женщинами, помогала Варьке резать капусту.

Когда Илья взглянул на неё, обернулась. На него с вызовом, в упор посмотрели чёрные глазищи из-под стрел-бровей. М-да, неплоха…

– Красавица-девка, Илья! - стучал себя кулаком в грудь кривой Пашка. – Посмотри на глазки, на волосы! Фигуристая, как лошадка беговая! Я бы за такую трёх коней дал! Нет, двух… двух коней и жеребчика! А добычливая, ловкая - настоящая цыганка, козла за корову на базаре сбудет! Мать-то её, Билю, помнишь? Лихая была гадалка, всю семью кормила… Подумай, морэ!

– Отвяжись, - поморщился Илья. - Что ты так для Чоро стараешься?

Должен ты ему, что ли?

– Дурак, - обиделся Пашка. - Не для старика, а для тебя стараюсь. Нам уж тут рассказали, что ты на ноги хорошо встал. Теперь можно и о семье думать, цыган ведь! Бери жену, морэ, семью начинай! Детей пора делать!

– Успеется… - отмахнулся Илья.

Пашка с досадой взмахнул руками, набрал было воздуху для новых уговоров, но сидящий рядом дед Корча опустил на Пашкино колено тяжёлую ладонь, и тот умолк. Цыгане поторопились заговорить о другом.

Цыганки суетились на кухне. По дому плыли запахи жареного мяса, тушёной капусты, пирогов. То и дело кто-то из женщин пробегал через горницу в сени с исходящим паром котлом, ведром солёных грибов, ковшом молока. Там же крутились дети, всё звенело от голосов, смеха, воплей и генеральского гласа Макарьевны:

– Эй, неси воду! Соли много не сыпь! А кто это куру щипать начал и не кончил? Эх вы, ворожеи базарные, откель у вас только руки растут! Живо дощипывайте да в печь её, мужичье голодное сидит!

– Макарьевна! Эй, Макарьевна! - позвал Илья.

Хозяйка появилась из кухни красная и распаренная, вытирая лоб углом фартука.

– Чего тебе, чертогон?

– Скажи нам романэс[52]! - Илья подмигнул цыганам.

– Да ну тебя! Нашёл скомороха! - отмахнулась было Макарьевна, но стол взорвался голосами:

– Скажи, хозяйка!

– Мы все просим!

– Уважь общество!

– Это вы, что ли, общество, черти немытые? - фыркнула Макарьевна.

Подумала, подбоченилась и выпалила на одном дыхании: - Дэ-кхэр-ловэнанэ-о-кхынвало-кэрдём[53]!

Миг ошеломлённой тишины - и хохот, чуть не обваливший потолок.

Цыгане хватались за головы, падали друг другу на плечи, держались за животы. Из кухни прибежали испуганные женщины. Илья, едва справляясь с душившим его смехом, спросил:

– А что сказала - знаешь?

– А то! - обиделась Макарьевна. - По-человечески это - "Желаю доброго здоровья!" Цыгане в изнеможении попадали головами на столешницу. Макарьевна, скрестив руки на груди и выпятив губу, презрительно наблюдала за этим весельем. Затем махнула рукой:

– Заржали, жеребцы… тьфу! - и величественно удалилась на кухню.

А вытирающему слёзы Илье достался сердитый взгляд деда Корчи:

– Не стыдно тебе, безголовый? Старая ведь гаджи…

– А чего я-то?.. - осёкся он. - Это же Кузьма её выучил. Она сама к нему приставала: хочу, мол, по-цыгански хоть два слова знать. Вот - знает теперь…

Женщины принесли жареное мясо - духовитые, горячие, сочащиеся коричневым жиром ломти. Счастливая Варька бухнула на стол блюдо с курицей, заулыбалась гостям:

– На здоровье! Если б мне знать, что вы все в гости будете, - ещё лучше бы приготовила!

– Не пристроил её ещё? - тихо спросил Илью дед Корча, принимаясь за мясо.

– Нет пока, - нехотя отозвался Илья. - Да ей и так неплохо, кажись.

– Не жалеешь, что в хор ушёл?

Илья задумался, не зная, что сказать. Старик цыган ждал, посматривая из-под седых бровей блестящими, внимательными глазами. Но Илья так и не успел ответить ему - в сенях снова хлопнула дверь. Знакомый голос поприветствовал всю компанию:

– Тэ явэн бахталэ, ромалэ-чявалэ!

– О! Арапо! Здравствуй! - цыгане обрадованно повскакали с мест. Митро вошёл в комнату, стряхивая с головы снег. Обернувшись к двери, весело позвал: - Настька, где ты там? Заходи!

Настя вошла - опустив глаза, смущённо улыбаясь. Илья ещё не увидел её – а сердце уже прыгнуло к горлу. Вот уж скоро месяц, как он заставлял себя не смотреть на неё, не разговаривать, даже и не замечать её совсем… Но, боже правый, как можно не смотреть на это чудо?

– Ох ты, красота! - крякнул дед Корча.

Цыгане притихли, уставившись на стоящую у порога Настю. Она пришла в простом чёрном барежевом платье. Оно было дешевле Варькиного, но делало Настю ещё тоньше и стройнее. Причёски у неё не было, тяжёлая коса бежала, распадаясь на вьющиеся прядки, через грудь к коленям. Глаза растерянно смотрели на таборных.

– Сестрица моя Настька, - представил девушку Митро. - Первая в хоре певица. Верите ли - никогда таборных цыган не видала. Ну, кроме вот этого чёрта, конечно! - и он указал на Илью.

Цыгане рассмеялись. Илья молча отмахнулся.

Каждый день по сто раз он клялся сам себе: не будет смотреть на Настю, не будет думать о ней… Да и что толку, если она даже не глядит на него?

Прав Митро, и нечего тут обижаться. Были бы хоть деньги, мучился Илья, лёжа ночью без сна и слушая, как скрипит от ветра и стучит ветвями по крыше старая ветла. Купить бы дом в Москве, хоть маленький поначалу, выдать замуж Варьку, завести лошадей, своё дело… Но в глубине души он понимал, что и деньги не помогут. Будь у него хоть мешок с золотом, а всё-таки Настьке за князя хочется.

Варька, конечно, всё видела. Молчала, вздыхала, крепилась. А однажды ночью, выйдя на кухню, где Илья уже больше часа сидел без огня, не выдержала:

– Вот наказание! Зачем только приехали сюда!

– О чём ты? - прикинулся он дураком.

– О чём, о чём… Сам знаешь. Может, посватаешь?

– Сдурела?! - взорвался Илья.

Варька испуганно поднесла руку к губам, оглянулась на комнату Макарьевны, но раскатистый храп не прервался ни на минуту. Илья молчал, сгорбившись, глядя в пол. Варька подошла, положила руку ему на плечо.

Вздохнув, Илья отвернулся к окну.

– Ну, куда свататься, Варька? Позориться только. Её ж князю обещали!

– Ну и что? - неуверенно сказала Варька. - Вдруг плюнет на князя?

– Да как же… Ты бы, может, у меня и плюнула. А эти городские… Сама видишь, какие они тут. Цыгане им уже без надобности, князей подавай, сиятельных! Чёрт нас вовсе сюда понёс… Вот через тебя всё! Певица, навязалась на мою душу, за какой грех только… Варька молчала, продолжая поглаживать его по плечу. Илья в потёмках притянул сестру к себе, уткнулся лицом в тёплые складки её шали.

– Уеду я, Варька, а?

– Ну, давай, давай, морэ! - рассердилась она. - Бросай сестру одну на зиму глядя! Куда поедешь-то? Под Смоленск к нашим на печи лежать?!

Илья не ответил. Варька погладила его по голове.

– Давай хоть перезимуем здесь. А весной, слово даю, уедем.

Он молчал. Варька была права: зимой в кочевье не ударяются. Нужно было потерпеть.

– Гостям - почётное место! - заявил дед Корча, усаживая Митро рядом с собой.

Настя села с цыганками. Её глаза живо, жадно оглядывали таборных, их пёструю потрёпанную одежду, лихо повязанный зелёный платок Стехи, широкий кожаный пояс деда Корчи, красную, в бубликах кофту толстенькой Кати, связки дешёвых бус на шеях, босые ноги женщин, тёмные обветренные лица, - всё, чего она, выросшая в Москве, в хоре, никогда не видела. Цыгане, в свою очередь, украдкой рассматривали её. Из кухни прибежал грязный коричневый мальчишка, встал перед Настей, выпучив глаза и засунув палец в рот. Настя улыбнулась, протянула руки и посадила его к себе на колени.

Митро взял в руки гитару, тронул струны, извлекая из них мягкий перебор, и за столом притихли. Кузьма тут же понёсся в дальнюю горницу и вернулся со своей ободранной семистрункой. Ловко и быстро настроил её, сел рядом с Митро и обвёл цыган весёлым взглядом:

– Ну, чявалэ, кто первый на круг?

Дед Корча покряхтел.

– Я знаю, по закону, хозяева разжигать должны. Варенька!

– Варька, Варька! - наперебой закричали из-за стола.

– Варька! - гаркнул Илья.

Испуганная Варька прибежала из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем:

– Что, что, что? Чего вам подать? Чего не хватает?

– Спой нам, чяёри, - с усмешкой сказал Митро.

Варька уронила полотенце. Растерянно посмотрела на брата.

– Спой, - Илья тоже взял гитару. - Тебя все просят.

Варька не стала ломаться. Встала рядом с братом, привычно кивнула Митро и Кузьме, подождала первого аккорда. И взяла - высоко и весело:

Шэл мэ вэрсты[54], шэл мэ вэрсты, милая, прошёл, – Ай, нигде пары себе я не нашёл!

Варька пела, как в хоре, - чисто, звонко. На лицах цыган появились улыбки. Никто из таборных не знал этой песни, и второй куплет подхватили только Настя, Митро и Кузьма:

Ай, дрэ форо, дрэ Москва[55]мэ пришёл –

Гожона ромня[56] себе нашёл!

Сашенька-Машенька, чёрные глаза –

Зачем сгубила бедного меня?

Мелодия стала чаще, и Варька пошла плясать. Цыгане весело загудели, раздвинулись. Илья взволнованно смотрел на разгоревшееся лицо сестры, на качающиеся тяжёлые серьги, на вьющийся вокруг ног бархат платья. И никак не ожидал, что она вдруг остановится перед ним, поклонится до земли, мазнув по полу кистями дорогой шали, и улыбнётся лукаво и широко, как не улыбалась ни одному гостю в ресторане. Она вызывала брата плясать, и цыгане восторженно заорали:

– Давай, морэ!

– Помоги сестре! Гостей уважь!

Песня носилась по тесной комнате, хлопали в ладоши цыгане, подкрикивали женщины, две гитары захлёбывались озорной плясовой, - и разве можно было удержаться на ногах? Илья сорвался с места, взвился в воздух рядом с сестрой, припечатал каблуком загудевший пол. Как где-нибудь в деревенской избе под Смоленском, или в таборе, на вечерней заре, у гаснущих углей, или на свадьбе какой-нибудь черноглазой девчонки. И не нужно смотреть по сторонам, дрожать - вдруг получится плохо, вздрагивать от острого, неласкового взгляда хоревода, совать за пазуху пожалованные рубли… А Варька уже кинулась к порогу, за руки втянула в круг невесток деда Корчи, и те заплясали тоже, мелькая босыми ногами из-под обтерханных юбок. Илья подлетел к столу, топнул сапогом перед старой Стехой. Все покатились со смеху:

– Ну, давай, пхури[57]…

– Такой чяво вызывает…

– Да пропадите вы все пропадом! - объявила старуха, вставая с места. И поплыла по кругу, мелко-мелко дрожа плечами, и развела руками, и поклонилась мужу. Дед Корча вскочил, по-молодому взъерошив пятернёй седые кудри, ударил по голенищу сапога раз, другой, третий… Вскоре плясали все.

Дети вертелись под ногами у взрослых, с визгом носилась по кругу Варька, вскидывался в воздух, колотя себя по груди и голенищам, кривой Пашка, и бешено сверкал его единственный разбойничий чёрный глаз. Пол гудел, трещали ветхие половицы, содрогалась посуда в шкафах Макарьевны, и сама она кораблём плыла среди пляшущих цыганок вслед за крутящимся мелким бесом Кузьмой. Мельком Илья увидел Настю. Она не плясала, сидела за столом, зачарованно смотрела на разошедшихся цыган. Лохматый мальчишка по-прежнему сидел у неё на коленях и сосал палец.

К ночи повалил снег. Все уже наелись, наплясались, наговорились. Дети заснули на полу, поделив пёстрые подушки. Старая Стеха о чём-то разговаривала с Макарьевной, рядом, отдыхая, сидели женщины. Заплакал ребёнок, и его мать выпростала из кофты грудь, прикрыв её шалью. Усталая Варька внесла в комнату самовар, зажгла лампу, и оранжевые отблески заскакали по лицам цыган. Илья сидел рядом с дедом Корчей, вполголоса говорил:

– Так что к весне вернусь в табор. Здесь, конечно, неплохо, деньга вроде хорошая…

– Чего ж тебе, лешему, ещё надо?

– Да ну… - Илья не знал, что ответить, и небрежно пожал плечами. - Когда кочуешь, каждый день - живой барыш. А здесь на Конной примелькаешься - и всё.

– А в ресторане? - прятал усмешку дед Корча. Цыгане, придвинувшись к ним, с интересом ловили каждое слово. Митро хмурился, уткнувшись подбородком в гитарный гриф, смотрел в сторону.

– Что - в ресторане? Не век же мне здесь киснуть. Надоело, сил нет. Бог с ними, с деньгами, я в кочевье больше возьму.

– Дурак ты, ей-богу! - усмехнулся дед Корча.

Возразить Илье было нечего. Настроение пропало. Чтобы не портить его и остальным, он посидел ещё несколько минут, затем встал, извинился и вышел из дома.

На дворе было темно, морозно, снег голубел под лунным светом, высокие зимние звёзды дрожали над крестами церкви. Илья подошёл к забору, обнял руками мёрзлые колья, замер, глядя на пустую улицу. То ли был виноват дед Корча с этим разговором, то ли сказалось выпитое за вечер, но к сердцу вдруг подкатила острая тоска.

Уедут. Завтра - уедут. И дед Корча, и Стеха, и Сыво, и Мотька… Уедут, а он останется. Зачем, дэвлалэ? Дальше драть глотку в ресторане? Сшибать рубли с пьяных купцов? Издали смотреть на Настьку и вздрагивать от непрошедшего стыда, вспоминая слова Митро? Плясать на её свадьбе со Сбежневым, желать молодым счастья? Отец небесный, как надоело всё…

Не дожидаться бы весны, уехать сейчас… Прямо завтра и уехать! А Варька пусть как хочет. Теперь она и без него не пропадёт.

За спиной заскрипел снег. Кто-то подошёл, встал рядом.

– Варька, ты? - не поворачиваясь, спросил Илья.

– Это я, Илья.

Он обернулся. Рядом стояла, кутаясь в пуховой платок, Настя. Поймав его изумлённый взгляд, улыбнулась краем губ.

– Постою с тобой немного… Разрешишь?

– Двор не купленный, - резко сказал он, отодвигаясь. Думал - обидится, уйдёт, но Настя подошла ближе, тоже оперлась на забор.

– Хорошо вы спели сегодня.

– Спасибо.

– И песня красивая… Я давно её петь хочу, да у Варьки лучше выходит.

– Тебе зачем? Князю твоему больше романсы подавай.

– Да что с тобой, Илья?

– Ничего. Ступай в дом, холодно.

Она ничего не сказала. Но и не ушла, продолжая стоять рядом с ним у забора. Начал падать снег, крупные хлопья ложились на сугробы. Со старой ветлы вдруг снялась и полетела над Живодёркой ворона. Несколько снежных комьев мягко упали на забор.

– Илья… - Настя вдруг тронула его за рукав, и ему волей-неволей пришлось повернуться к ней. - Не обидишься, если спрошу?

– Ну?

– Тогда, осенью, когда вы приехали только… Это ведь ты на ветле сидел?

Ты, а не Кузьма? Да?

Кровь бросилась ему в лицо. Смеётся… Смеётся над ним. Столько времени молчала, проклятая девка, а ведь разглядела всё-таки его тогда…

Илья опустил голову, благодаря темноту вокруг.

– Илья… - осторожно позвала Настя.

– Ну, что?!! - взорвался он. - Ну да! Я это был! Я сидел! Довольна теперь?

Беги, Стешке расскажи, вместе похохочете! Можешь и остальным сказать!

И князю своему, тоже посмеётся!

– Что ты, Илья… Что с тобой?

– Ничего, - устало сказал он, опираясь на забор. - Можешь сколько хочешь смеяться. Только мне без тебя жить незачем.

– Что?..

– Вот так.

Тишина. Илья смотрел себе под ноги, на синий искрящийся снег и не понимал - почему Настя ещё здесь, почему не расхохочется ему в лицо, не убежит? Стоит рядом и как будто ждёт ещё чего-то. А ему больше нечего было ей сказать.

– Я уеду. - не поднимая глаз, сказал Илья. - Завтра, со своими. Варька останется, вы уж не бросайте её тут, всё-таки родственники.

– Что ж… - Настя помолчала. - Тебе решать, конечно. Только чего же тогда твоё слово стоит?

– Какое слово? - нахмурился он. - Я никому слова не давал.

– Забыл, значит? У меня, конечно, свидетелей нет…

– Настя… - Илья резко повернулся к ней. - Да… да о чём ты?!

– Ты меня замуж звал, или мне приснилось?

"Всё. Помираю", - буднично подумал Илья, прислоняясь спиной к забору.

Заговорить он не мог, как ни старался, и только смотрел во все глаза на Настю, стоящую перед ним. Она тоже молчала. Опустив глаза, теребила бахрому шали. И подалась, когда Илья, шалея от собственной наглости, притянул её к себе. Как во сне - хрупкие плечи под его ладонями, холодные пальчики, взволнованное дыхание. Как во сне - тонкое лицо Насти в его руках, присыпанные снегом волосы, лихорадочно блестевшие глаза. Она приникла к нему. Даже во сне, даже в самых отчаянных мечтах ему не виделось такое.

– Но как же… - собственный голос казался ему чужим, - как же… В самом деле? Не… не морочишь ты меня?

– Дурак… - простонала она, прижимаясь щекой к его ладони. - Я же ещё осенью… как увидела тебя - сразу… Ты что, чёрт, не видел ничего, что ли?

Не понимал?

– Нет… Нет. Ты бы… ты бы хоть шепнула мне… - Илья упал на колени в снег.

Поймал дрожащую руку девушки, уткнулся в неё лицом.

– Настя… Настька… Чяёри, лачинько[58]…

– Илья! - перепугалась она, вырывая руку. - Встань! С ума сошёл, увидят нас! Что со мной отец тогда сделает! Иди сюда, иди скорей!

Она заставила его подняться, насильно утащила к тёмной стороне дома, прижалась спиной к обледенелым брёвнам. Илья, боясь открыть глаза, боясь проснуться, целовал её испуганно приоткрывшиеся губы, глаза, брови, пальцы.

– Настька… Настька… Настька… уедем… Завтра же уедем с нашими… не догонят… А догонят - так ты уже жена мне будешь. Хорошо будем жить, увидишь! Я для тебя всё сделаю, всё что захочешь, про князя и думать забудешь!

– Подожди… Постой, Илья! - Настя, словно спохватившись, резко отстранила его. - Нельзя так. Понимаешь - нельзя.

– А… как же можно? - растерялся он. - Что мне - свататься приходить?

А… а князь?

Настя задумалась. Илья ждал, жадно глядя в её лицо.

– Подожди, Илья. Один день подожди. - наконец, сказала она, в упор, без улыбки глядя в лицо Ильи. - Я всё равно с тобой уеду, твоя буду, но… подожди.

– Чего ждать? - забеспокоился он. - Чего ты хочешь, Настя?

– Я знаю чего. Не спрашивай. И спасением души клянусь - выйду за тебя.

– Ты… точно решила?

– Да.

Илья потянулся к ней, но совсем рядом вдруг протяжно скрипнула дверь, на голубой снег упала тень. Настя, тихо охнув, прижалась спиной к стене.

Илья, загородив её, шагнул вперёд.

– Арапо! Чего тебе?

– Мне-то ничего… - задумчиво раздалось с крыльца. - А вот ты что здесь пасёшься?

– Так… подышать вышел.

– М-гм… Настьки не видал?

– Вроде домой побежала.

– Да? - успокоился Митро. - Ну ладно. Ты это… возвращайся. Там тебя Варька ищет, петь хочет.

– Скажи - сейчас иду.

Дверь закрылась. Илья тут же обернулся, но Насти уже не было рядом.

Он дошёл до крыльца, медленно опустился на ступеньку, запустил обе руки в волосы. Посмотрел на следы маленьких ног, убегающие к калитке. Из дома доносился разговор, звон стаканов, смех. А ему так хотелось - хоть кричи! - вылететь за калитку, догнать Настю и ещё раз прижать её к себе, спря-тать лицо в рассыпавшихся чёрных волосах, ещё раз спросить – правда ли? Не привиделось ли ему? Не приснилось ли…

Глава 8

На другой день таборные ушли ещё потемну. Провожала их Варька: Илья, заснувший лишь под утро, не слышал ни приглушённых голосов, ни звона посуды, ни топота и детского плача. Ночь он просидел на постели, прислонившись к стене и глядя в темноту. Ближе к рассвету не выдержал, на цыпочках прошёл в кухню, зажёг лучину перед осколком зеркала, висящего на стене. Долго и недоверчиво рассматривал свою чёрную физиономию, лохматые, сросшиеся на переносице брови, торчащие скулы, диковатые, чуть раскосые глаза. Попытался улыбнуться - вышло ещё хуже. На полу кто-то зашевелился, сонно забормотал: "Что ты, чяво?" - и Илья поспешил дунуть на лучину. Вернувшись в комнату, навзничь повалился на постель и заснул.

Варька разбудила его, когда за окном давно стоял серенький день.

– Илья, подниматься думаешь? Наши уже уехали.

– Как уехали? - он сел на постели, поскрёб голову. - Куда? Чего не разбудила, дура?!

– Стеха не велела. Зашла, посмотрела на тебя, сказала: "Не тронь…" - Варька присела на край постели. Помедлив, спросила: - Ты только не сердись, но…

вчера что случилось? Ты сам не свой сидел.

– Вчера? - недоумевающе переспросил он. И сразу вспомнил всё. И рявкнул: - Да ничего не случилось! Пьяный был! Отвяжись! Где Кузьма?

– Кажется, на Тишинку пошёл.

– Ну, и я пойду. - Илья решительно встал и начал одеваться. Варька пожала плечами и ушла в кухню.

Оставаться дома было ни к чему: Варька явно что-то учуяла. Не глядя на сестру, Илья наспех опрокинул в себя стакан чаю, сунул в карман бублик и выскочил за дверь.

На дворе слегка вьюжило, по небу неслись лохматые облака, из чего Илья заключил, что к ночи разойдётся метель. Первой мыслью было - зайти в Большой дом и если не поговорить, то хоть посмотреть на Настю. Но на это Илья, подумав, не решился. Если Варька что-то заметила, то могут догадаться и остальные. Митро ещё когда всё сообразил, а теперь и вовсе…

Нет, в Большой дом идти незачем. Лучше кое-как докрепиться до вечера, ночь переспать, а завтра - к чёрту с Настькой из Москвы.

Илья сам не знал, куда повезёт Настю. О том, чтобы вернуться с ней в табор, он старался не думать, хотя, конечно, и неплохо было бы. Но Настька?..

Как она станет там жить? Что делать? Идти вслед за телегой босиком по пыльной дороге? Бегать по площадям и улицам - "Дай погадаю, красавица"?

Жечь лицо под солнцем, царапать руки, разжигая костёр, носить воду?

Смех и думать. Они вон тут туфли на каблуках носят, шляпы, будто сроду цыганками не были… Нет, видно, придётся оставаться. Взять Настьку в жёны где-нибудь у знакомых цыган в Рогожской или Таганке, а утром вдвоём явиться в Большой дом и, как полагается, повалиться в ноги Якову Васильичу.

Ну, покричит, ну, может быть, пояс снимет да отходит обоих… Так дело-то уже сделано, не воротишь, женой ему будет Настька. Сорока тысяч, конечно, жаль, уплывут, а цыгане их уж загодя поделили, поди… Илья усмехнулся, вспомнив о том, как по воскресеньям в гостиной Большого дома собираются цыгане и Марья Васильевна кладёт на стол огромную расходную книгу.

Среди хоровых она называлась "зелёной" из-за обтягивающего её сафьяна и пользовалась невероятным почитанием: кое-кто даже крестился при её виде, словно на выносе иконы. Следом появлялась большая шкатулка из красного дерева с инкрустацией. Ключик от неё Марья Васильевна носила на шее.

В шкатулке хранились все деньги, собранные хором за неделю работы в ресторане. Шкатулка торжественно отпиралась, и начинался расчёт. В зелёную книгу были записаны все песни и романсы, которые исполнялись за вечер, учтена каждая пляска, указано, сколько заплачено гостями каждой певице, каждому гитаристу. Марья Васильевна, вооружившись счётами, подсчитывала это всё, делила, складывала. Цыгане заворожённо следили за её действиями. Кое-кто, не доверяя счётам, считал в уме и на пальцах, сравнивал свои расчёты с цифрами Марьи Васильевны и успокаивался:

ошибок сестра хоревода не делала никогда. Если при дележе денег и возникали скандалы, то совсем не из-за этого. Илья хорошо помнил, как однажды молоденькая плясунья Симка, скаля зубы, кричала на Настю:

– Лопни мои глаза, если я сама не видела! Тебе князь кольцо дарил с красным камнем за песню, за "Надоели ночи" дарил. Что я, слепая?! Все видели, милая, не беспокойся, все! Ты его хоть бы спрятала да напоказ не таскала, совсем стыда не осталось!

Бледная Настя сорвала с пальца кольцо. Яков Васильич тяжело взглянул на Симку:

– Ну-ка замолчи. Ей жених дарил, это - другое! Настька, натяни обратно.

– Не надо, отец, - сказала Настя. Сказала тихо, но Симка захлебнулась на полуслове, растерянно оглянулась на цыган, ища поддержки, но все молчали.

Настя повернулась к Симке:

– Возьми. Мне не жаль, - золотое кольцо с большим рубином, звеня, покатилось по столешнице. - Может, это ты свои цацки в рукав прячешь. А я не научена.

– Я прячу? Я, ромалэ? Да что же это такое?! - заголосила было Симка, но Яков Васильевич взглядом остановил её. Взяв со стола кольцо, протянул его Насте:

– Надень.

– Не буду! - отрезала Настя, отворачиваясь. - Оставь, отец, клади вместе с остальными. Сергей Александрович не обидится.

Яков Васильевич не стал настаивать, бросил кольцо в шкатулку с деньгами.

Испуганная Симка спряталась за спины цыган, но на неё уже никто не обращал внимания. Все сделали вид, что ничего не произошло. Делёж продолжался.

После окончания расчёта с теми, кто работал в хоре, в комнату входили старые цыгане. Илья знал их всех: Татьяну Михайловну, высохшую и маленькую старушку с поблёкшими глазами, в своё время сводившую с ума всю Москву романсом "Плакали ивы", семидесятилетнюю Ольгу-Птичку, прозванную так когда-то за звонкий голос, тетю Пашу, которую длинно именовали Бессменная Графиня: она трижды была на содержании, и все три раза, как нарочно, - у графов. Приходили когда-то гремевший тенор Колька, теперь согнутый в три погибели, разбитый ревматизмом старик Николай Фёдорович; гитарист Грачё, у которого дрожали покрытые коричневыми пятнами руки; бас Бочка, седой как лунь, охрипший и сгорбившийся. Хор не оставлял своих, и деньги выделялись каждому. Получив свою долю, старики спокойно и с достоинством благодарили и, не считая денег, уходили.

Конечно, солисты зарабатывали больше остальных. Но Илья знал, что Зина Хрустальная содержит чуть ли не полсотни родственников, проживающих в Таганке; что Митро должны деньги - и чёрта с два вернут! – два десятка нищих цыганских семей из Марьиной Рощи. По поводу последних Митро ругался: "И надо же было туда сестру замуж отдать! Теперь, хочешь не хочешь, вся Марьина Роща нам родня. Чуть что - являются, просят.

Тьфу! Что я им - Попечительский совет?! А куда денешься?" Кузьма слал деньги в Ярославль; в доме братьев Конаковых постоянно толклись какие-то тётки, дядья, племянники… Так было всегда. И в таборе Илья видел то же самое: стоило кому-нибудь из цыган зажить побогаче, как немедленно объявлялись какая-то нищая родня, седьмая вода на киселе, которую нужно было брать в семью, кормить, одевать и считать кровными. Всё это называлось "романэс" и обсуждению не подлежало. У семьи Васильевых такой родни тоже было не счесть. И все цыгане Москвы слышали, что после Рождества Настя выходит замуж за князя Сбежнева. Все знали, сколько денег после этого пойдёт хору. Все ждали. Ни за одну хоровую девчонку ещё не давали таких денег. Илья озабоченно подумал: не съедят ли эти городские Настьку после того, как она им кукиш с цыганским мужем покажет вместо сорока тысяч? Кто их разберёт, может, они тут совсем обрусели, да и деньги немалые… Не табор здесь, всё не так, как положено. Илья ухмыльнулся, подумав, что никому из таборных папаш даже в пьяном сне не могло привидеться, что он отдаст дочь за гаджа, дай тот хоть миллион золотом. Да и девчонка утопилась бы, а не пошла! А эти тут… Ну и ладно! И наплевать! Других мест нету будто? Уедут в Смоленск, в Тулу, в Калугу. Даже и в Санкт-Петербург можно. Настьку любой тамошний хор с руками оторвёт - здесь, в Москве, она королева, а там ещё выше будет.

Может, и его возьмут. А не возьмут, тоже не беда, - если в городе хоть какой-то конный базар будет, с голоду они не помрут. И как бы ни кричала Настька, что никаких денег ей не нужно - о них тоже думать надо. Дети пойдут, святым духом сыты не будут.

Хорошо бы сына первого… И второго. И третьего тоже, а потом Настька пусть делает что хочет, хоть табун девок рожает одну за другой. К тому времени они уже точно станут на ноги, и можно будет с чистой душой откладывать хоть на десяток приданых… Размечтавшись, Илья не особенно следил за дорогой и уже прикидывал, во что ему обойдётся свадьба старшего сына, когда вдруг обнаружил, что стоит посередине Большой Садовой.

Тишинка, где он рассчитывал отловить Кузьму, была совсем в другой стороне. Выругавшись, Илья развернулся, подождал, пока мимо не спеша проедет извозчик с пассажиром, перебежал улицу… и нос к носу столкнулся с Катькой - рыжей горничной Баташевых.

– Илья, чёртов сын! - заверещала она на всю Садовую. - Да ты это или нет?! Ну, бог тебя послал, я как раз к вам бегу!

– Что стряслось? - испугался он.

– Совесть у тебя есть или нет, вурдалак?! Ты что, не слыхал?

– О чём?

– Да Иван же Архипыч в Пермь уж неделю как укатимши!

Только тут Илья понял. И сам не ждал, что так испугается.

– Ну и чёрт с ним. Мне какое дело?

– Илья, да ты что? - всплеснула Катька руками. - Неужто тебе в тот раз плохо было? Барыня, голубушка, исстрадалась за ним, исплакалась, голубица моя сизая, каждую ночь подушку слезами мочит, а он… Чёрт неумытый, совсем стыд потерял! Хоть бы раз зашёл, образина ты адская!

Илья молчал. С той ночи, проведённой в спальне Баташевой, прошло больше месяца, но он лишь недавно перестал вспоминать о случившемся.

В первые дни было совсем никуда - так и стояли перед глазами серые, мокрые от слёз глаза, светлые косы, белые плечи под сползающей рубашкой, грудь… Мгновенно делалось жарко, в глазах темнело, и он едва удерживал себя от того, чтобы не понестись сломя голову туда, в Старомонетный… Но об этом и думать было нельзя: Баташев был в Москве, вёл свою коммерцию и несколько раз даже заезжал к цыганам: послушать Глафиру Андреевну.

Потом понемногу схлынуло, Илья уже почти и не вспоминал о Баташевой и даже раза два, поддавшись на уговоры, смотался с Митро к мадам Данае.

Хорошего, конечно, в этом было мало, но Митро успокаивал: "Ничего не поделаешь, чяво. Раз мужиком родился - надо". И вот теперь Катька… Неужели не забыла его Лизавета Матвеевна?

Горничная словно угадала мысли Ильи.

– Тебе, кобелю, хорошо, дело своё паскудное сделал, позабавился - и в сторону! А мне каково? Я ведь каждый божий день вижу, как Лизавета Матвевна убивается. И добро бы по красавцу сохла, а то - лешак лешаком, господи прости, во сне узришь - не открестишься… Раньше я её всё успокаивала: не плачьте, говорю, не может он прийти, хозяин дома, поостеречься надо… Она вроде бы верила. А сейчас что я ей скажу?! Что у тебя, цыганская морда, последняя совесть почернела и отвалилась?!

– Послушай… - Илья собрался сказать всё как есть - что он женится и завтра уезжает из Москвы, что у него и в мыслях не было обижать Лизавету Матвеевну, что баба она хорошая и дай бог ей какого-нибудь военного или хотя бы приказчика для забав, коль уж с мужем совсем худо. Но взгляд его случайно упал на другую сторону улицы. И слова застряли в горле: по Садовой шла Настя.

Она была одна. В своём чёрнобуром полушубке, красном полушалке, накинутом на голову, и с каким-то узелочком в руках. Шла торопливо, почти бежала, то и дело оглядываясь через плечо. Не сводя с неё глаз, Илья отстранил с дороги Катьку.

– Прости… тороплюсь. После поговорим.

– Эй, Илья! - растерянно закричала та вслед. - Куда ты, проклятый? Что мне барыне говорить? Придёшь вечером, ворота отпирать али нет?

– Отпирай что хочешь… - не думая бросил он и пошёл за красным полушалком.

Сначала Илья хотел просто догнать Настю. Но уже через несколько шагов в душе заскреблось что-то нехорошее. Куда она бежит? Одна, даже не взяла извозчика… И наверняка никому не сказала… А почему она отказалась уехать с ним сразу, выпросив себе один день? Для чего он ей понадобился, день этот?

А ему, ошалевшему от радости, даже в голову не пришло спросить об этом…

С Большой Садовой Настя свернула на шумную, запруженную санями и людьми Тверскую, потом пошла к Столешникову переулку. Илья шёл за ней, отставая на несколько шагов. Ему отчаянно хотелось, чтобы Настя заметила его. Тогда бы он смог подойти, удивиться, мол, как это они встретились, проводить её туда, куда она так спешит… Но Настя не оглядывалась. Когда же она повернула на Большую Дмитровку, у Ильи встал в горле комок. Он уже знал: там, в переулке, стоял особняк князей Сбежневых.

Может, не туда, уговаривал он себя, не сводя глаз с мелькающего в конце Дмитровки красного полушалка. Может, по делам, в магазины на Кузнецком мосту. Может, на Петровку, в гости к тётке… Но красный язычок исчез в переулке, и Илья, чувствуя, как каменеют ноги, остановился на углу. Торговка сбитнем, сидящая на кадушке со своим товаром, изумлённо посмотрела на него из-под надвинутого на глаза платка, предложила:

– Сбитеньку, молодец? Горяченького, с огонька? Утресь варила!

Илья хотел было сказать "не хочу", но голос куда-то делся. Дико посмотрев на торговку (та отшатнулась, перекрестилась), он чуть не бегом бросился в переулок.

Она была там. Стояла у заснеженных ворот особняка, разговаривая с дворником. Слов Илья, застывший в подворотне, слышать не мог. Затем Настя торопливо вошла в ворота, и тяжёлые створки сомкнулись за ней.

*****

Дворник проводил Настю до крыльца, постучал в дверь. Её долго не отворяли. Наконец высунулась повязанная повойником голова старой кухарки:

– Кто беспокоить?

– Князь Сергей Александрович дома? - отрывисто спросила Настя.

Бабка, пожевав губами, пристально осмотрела её с головы до ног.

– Может, и дома. Как сказать-то?

– Скажи - Васильева Настасья Яковлевна, с Грузин.

Старуха снова недоверчиво оглядела её. Настя ответила спокойным взглядом, решительно вошла в переднюю, выпростала руки из муфты, сняла шаль.

– Пожалуйста, поди доложи.

– Арефьевна, кто там? - послышался голос князя.

Старуха тяжело повернулась:

– Барышня к вам, Сергей Лександрыч.

– Ко мне?.. - Сбежнев появился из боковой комнаты. Арефьевна поднесла свечу к самому лицу Насти, и князь обрадованно всплеснул руками:

– Настя? Здесь?.. Но… как же? Арефьевна, поди вон… - он быстро подошёл, сам взял у Насти муфту и шаль, помог снять полушубок, передал это всё недовольно поджавшей губы кухарке, склонился над рукой Насти. – Глазам своим не верю! Ты - здесь, у меня! Прошу, прошу в комнаты!

Стоя на пороге, Настя осматривала небольшую, хорошо протопленную комнату. Печь в синих и зелёных изразцах, огромный дубовый шкаф, сверху донизу забитый книжными томами в кожаных переплётах, стол с зелёным сукном, заваленный бумагами, утонувшее в чернильнице перо, коробка сигар, гитара на стене. Оконные стёкла были затянуты морозом, и блики свечей прыгали на затейливых ледяных узорах. По паркету, задрав хвост трубой, важно ходил полосатый кот.

– Васька, брысь! - прогнал его Сбежнев. Поправил подушки на обтянутом потёртым бархатом диване, подвёл к нему Настю. - Садись, прошу тебя, садись! Что же ты не предупредила, Настенька? Я бы выслал за тобой лошадей, сегодня такой немыслимый мороз… Я распоряжусь насчёт чаю. А может быть, ты голодна? Арефьевна! Арефьевна!

– Ничего не надо, Сергей Александрович, - сказала Настя, опускаясь на диван.

Князь отошёл от двери. Обеспокоенно взглянул на неё.

– Что-то случилось?

Настя не отвечала. Сбежнев сел рядом, попытался заглянуть ей в лицо.

Настя отвернулась.

– Что-то произошло… - упавшим голосом сказал князь. - Я должен был и сам догадаться. Ты здесь, одна… В такой час… Прежде ты никогда не хотела прийти. Яков Васильевич знает?

– Что вы… Нет, конечно.

– Может, послать человека известить его? Он может бог знает что подумать, я не хочу, чтобы…

– Нет, Сергей Александрович, нет! - хрипло сказала, почти выкрикнула Настя. В голосе её послышалось рыдание.

Сбежнев торопливо опустился на колени, повернул Настю к себе.

– Настенька! Но отчего?.. Что произошло, ангел мой, кто тебя обидел? Почему ты не хочешь мне рассказать? Через неделю венчание, всё готово, в Веретенникове нас ждут, шафером согласился быть Никита Строганов… Откуда слёзы?

– Простите вы меня, Сергей Александрович, - тихо сказала Настя. Нагнувшись, погладила тершегося о её юбку кота, поправила складку у пояса. – Простите дуру. Не пойду я за вас.

В маленькой комнате наступила тишина. Стало отчётливо слышно, как потрескивают угли в печи. Кот толкнул было головой упавшую Настину руку, но ласки не дождался и, недовольно муркнув, снова заходил кругами по полу. Из-за двери донёсся звон посуды, ворчание Арефьевны. Настя сидела не поднимая глаз. Князь молча, тревожно смотрел на неё.

– Вот, я принесла всё. - Настя неловко развязала узелок. Тускло блеснуло золото, камни. - Все подарки ваши, все колечки, серьги… Возьмите.

Кольца вот только с рубином нет, это я виновата, простите, передарила, сестре понравилось…

– Настя… - изумлённо прошептал Сбежнев, глядя на сверкающую россыпь. - Но… почему? Чем я виноват? Чем я обидел тебя? Слово чести, я решительно ничего не понимаю! Мы виделись три дня назад, всё было хорошо, ты была весела, пела… Скажи мне, дружок, голубчик Настя, что случилось?

Чем я провинился перед тобой?

– Сергей Александрович, не мучьте меня… - Настя закрыла лицо руками. – Я уже сама ничего не знаю! Знаю только, что дура набитая и ноги вашей не стою! Раньше надо было, а я…

– Подожди… Но как же… Ты хочешь сказать, что Яков Васильевич… Он принуждал тебя?!

– Нет, нет… Я сама хотела, правда, сама… - Настя заплакала. - Одному поверьте - я вас не обманывала! Я видела, вы человек добрый, любите меня, знаю… Думала, что, как вы, меня никто не полюбит, нельзя такими божьими дарами бросаться… Да кто бы другой из господ цыганку замуж взял?.. Но не могу я теперь, видит бог, не могу! Не надо свадьбы, и денег, и ничего не надо!

– Ты не любишь меня? - тихо спросил князь.

Настя молча, отчаянно помотала головой.

Сбежнев встал, подошёл к окну. Настя, отняв руки от лица, испуганно следила за ним. Кот вскочил на печь, завозился там, устраиваясь потеплее.

За окном пошёл снег, и в комнате потемнело.

Сбежнев быстрыми шагами вернулся к дивану. Снова опустился на колени, взял Настю за обе руки.

– Настя… Голубчик. Не сердись, постарайся выслушать меня спокойно.

Я старше тебя. Смею думать, опытнее. Я немного знаю эту жизнь и…

и, вероятно, понимаю тебя. Ты очень молода, ты боишься замужества, это всё - простые девичьи страхи перед венцом. Поверь мне, всё будет хорошо. Может быть, ты не хочешь уезжать от цыган? Не хочешь расставаться с отцом, семьёй? Но, дружок, мы можем остаться в Москве, я думаю, средств хватит, хотя… нет, что я говорю, конечно, это возможно! Ты даже сможешь петь, как прежде, в хоре, и…

– Не годится это, Сергей Александрович, - Настя попыталась высвободить руки. - Вы - князь, вас вся Москва знает, вы в большие дома вхожи, а жена… в ресторане поёт? Вы себе пассаж сделаете…

– Мне это безразлично! - вспыхнул князь. - Настя, поверь, мнение света меня ничуть не волнует. Я хочу лишь, чтобы ты была счастлива. И разумеется, со мной.

– Не с вами, Сергей Александрович, - тихо, твёрдо сказала Настя. - Не с вами. Я… я уже обещала. Слово дала.

– Дала слово? - медленно переспросил Сбежнев. - Но… когда же? Кому?

– Вы его знаете. Цыган, из наших. Смоляков Илья.

– Чёрт побери… - растерянно выговорил князь. Провёл рукой по лицу, нахмурился. Настя с тревогой следила за ним.

Неожиданно Сбежнев рассмеялся:

– О да… Можно было предположить… Толчанинов, старый циник, снова оказался прав. Кровь! Проклятая цыганская кровь взяла своё. Настя, но…

но подумай, девочка! Подумай, на что ты решаешься! Из-за глупой влюблённости ты можешь сломать себе жизнь! Я знаю Илью, он, кажется, неплохой парень, но… но цыган… Таборный цыган!

– И я цыганка, Сергей Александрович, - сдавленно сказала Настя. – Забыли вы?

– Но почему ты в нём так уверена? Да любит ли он тебя хотя бы?! – взорвался наконец князь, и Настя облегчённо вздохнула. Слабо улыбнулась.

– Да ведь я его люблю, Сергей Александрович.

– Нет, это уже не лезет ни в какие ворота… - пробормотал князь, отворачиваясь. - Ну, а… Яков Васильевич знает?

– Что вы… Отец своё слово помнит, он вам обещал… - Лицо Насти вдруг потемнело, она закусила губу. - Сергей Александрович, я ведь с вами жить теперь ни за что не стану! Моё слово крепкое, завтра меня и в Москве не будет! Я… я… я же проститься пришла. Не могла я от вас вот так… Я ведь лучше вас человека не знаю.

– Настя, но… - голос князя вдруг сорвался. - Но как же так… Ты уезжаешь? Уже завтра? И я не увижу тебя больше?

– Так уж вышло.

– Но… почему бы вам не остаться, в конце концов? Бог с вами, женитесь и оставайтесь в хоре, вас знает вся Москва! Зачем куда-то бежать?

– Не куда-то, Сергей Александрович… - глухо сказала Настя. - Илья меня к своим увезёт, а весной - в кочевье… Он же таборный, здесь, в городе, еле держится, и то из-за сестры. Я уж какой месяц смотрю, вижу… Митро каждый день бурчит, что по весне они с Варькой непременно сорвутся.

Говорит, что, как только снег сойдёт, так таборные уж над собой и не вольны, никакими цепями не удержишь…

– Но он мог бы остаться ради тебя! Коль уж он так влюблён!

– Разумеется, мог бы… Он и обещал. - Настя слабо улыбнулась. - Только я-то разве смогу так? Изо дня в день глядеть, как он… как в кандалах… да ещё песенки в ресторане петь? Нет, Сергей Александрович, что же это за жизнь у нас тогда будет… Мне - забава, ему - каторга?..

– Господи, какая нелепость… - процедил сквозь зубы Сбежнев. - Варварство… Ехать бродяжить по дорогам… ради чего?! Настя! Подумай, девочка, на что ты себя обрекаешь! Право, ты не можешь даже представить, что тебя ждёт!

– Простите, Сергей Александрович. - шёпотом сказала Настя, и Сбежнев оборвался на полуслове. - Видит бог, я не знала, что так обернется. Прощайте.

Она встала. Платок с золотом соскользнул на пол, два кольца с тихим звоном покатились под диван. Настя, опустившись на колени, аккуратно собрала всё, сложила обратно в платочек.

– Вот… возьмите. Здесь всё дорогое, хорошее. Пригодится, когда жениться соберётесь, пошли вам бог барышню добрую.

– Настенька… - мягко сказал Сбежнев. - Голубчик мой черноглазый, не надо так. Я дарил от сердца, оставь себе.

– Не могу, Сергей Александрович.

– Прошу тебя.

– Нет. - Настя положила платок на край стола.

Сбежнев, подойдя, провёл ладонью по пригоршне колец и серёг.

Вытянул длинную жемчужную нить.

– Прими хотя бы это. На память.

– Жемчуг - к слезам, Сергей Александрович, - горько сказала Настя, но не отстранилась, когда Сбежнев бережно застегнул ожерелье на её шее.

Руки князя задержались на Настиных плечах. Она подняла голову.

– Сергей Александрович…

– Настенька… - князь вдруг обнял её, прижал к себе, она уткнулась лицом в бархат его домашней куртки. - Прошу тебя об одном. Может случиться всякое… Может быть, ты поймёшь, что ошиблась, может быть, тебе понадобится любая помощь, совет, деньги - всё что угодно… Прошу - сразу же извести меня. Напиши, пошли человека… Всегда, в любое время, что бы ни случилось - я твой.

– Сергей Александрович! - Настя вдруг зарыдала: тяжело, глухо. - Да что же я… Что ж я, дура… Простите меня, дорогой вы мой, изумрудный, алмазный, простите… Пошутила я, клянусь… Ничего не надо, за вас я выйду, приезжайте завтра к нам, с отцом говорите и берите меня поскорее…

Вы ведь, господь сохрани, застрелитесь ещё! Что я тогда делать буду, а?

– Настенька… - Сбежнев достал платок, бережно вытер её лицо, глаза, дрожащие пальцы. Улыбнулся. - Не плачь. И не беспокойся за меня.

Стреляться я не стану.

– Правда? - всхлипывая, спросила Настя. - Забожитесь…

Сбежнев молча перекрестился. Настя поймала его руку, прижалась к ней мокрым от слёз лицом. Князь погладил её растрепавшиеся волосы.

– Я велю заложить сани. Уже поздно, ты не должна идти одна.

– Нет… Не губите меня. Я украдкой убежала, дай бог, ещё не хватились.

На Дмитровке извозчика возьму. - Настя выпустила руку князя, подняла голову. Мерцающая нитка жемчуга спускалась до её талии. Князь молча смотрел на неё. - Прощайте, Сергей Александрович. Когда-нибудь перетерпится - тогда простите меня.

– Мне не за что тебя прощать. Скажи этому фараонову сыну - пусть бережёт тебя.

Князь проводил её до передней. Сам, отстранив Арефьевну, помог Насте одеться, поцеловал её холодную руку. И открыл дверь.

На улице было уже темно. Настя пересекла двор, вышла за калитку.

Остановившись на тротуаре, достала из рукава платочек, поднесла его к лицу…

и, сдавленно охнув, уронила батистовый лоскут на снег. Перед ней стоял Илья.

– Что ты здесь делаешь? - испуганно спросила она.

Илья молчал. Свет фонаря упал на его лицо, и Настя, ахнув, отшатнулась. Илья схватил её за руку, резко дёрнул на себя:

– Думала, не узнаю?

– Ты с ума сошёл! - Настя вырвалась. - Что… что тебе в голову пришло?

– Зачем ты мне голову морочила? - он уже разглядел всё: и заплаканное лицо Насти, и растрёпанные, кое-как собранные в косу волосы, и незастёгнутый полушубок. Ах, дрянь… Какая же дрянь, боже великий… Он с силой сжал Настины плечи, встряхнул её:

– Ты была у него? Давно ты с ним? Отвечай! Может, он уже и жениться не хочет? - Илья, не помня себя, орал на весь переулок, редкие прохожие опасливо ускоряли шаг, но он не замечал этого.

– Илья! - Настя тоже повысила голос, сбросила его руки. - Постой, послушай меня! Я…

– Молчи! Что ты мне скажешь? Что ты там с ним два часа делала? И на кого ты похожа? Хоть бы косу заплела! За такое в таборе волосы режут, ты… – слово всё-таки вырвалось - грязное, злое.

Отпрянув, Настя закрыла лицо руками. Илья, сам испугавшись того, что сорвалось с языка, умолк. С минуту было тихо: слышалось лишь тяжёлое дыхание Ильи. Наконец Настя опустила руки. Илья увидел её застывшее лицо с зажмуренными глазами, влажные полоски слёз.

– Настька…

– Прочь! - хрипло, сдавленно сказала она, и Илья невольно отдёрнул руку. Настя, поправив платок, быстро прошла мимо.

– Ну и вали к чертям! - закричал он ей вслед. - Иди, не держу! Что, правда думала, что женюсь на тебе? На чужой подстилке - женюсь? Перед цыганами позориться с такой женой?! Пропади ты пропадом! - он осёкся, сообразив, что Насти уже нет рядом.

Цепочка её следов убегала за угол, к Дмитровке. Илья с минуту не мигая смотрел на неё. Затем, пробормотав сквозь зубы "дэвлалэ…", сел прямо в снег, ударил кулаком по обледенелому тротуару, отчаянно выругался - вслух.

Бегущая по переулку бабёнка, закутанная по самый нос в платок, с воплем метнулась в сторону, Илья услышал донёсшееся до него: "Господи спаси – кромешник!". Но ему неожиданно стало легче. Вытерев рукавом лицо, Илья встал, отряхнул кожух и быстро пошёл вниз по переулку.

*****

Ночь была ясной, морозной. Фонарь на углу Полянки и Старомонетного не горел, и по пустой улице стелился лунный свет. Он скользил по мерцающему снегу, терялся в темноте, полосами отпечатывался на воротах дома Баташева. Ни снежинки, ни ветерка. Пробежала, задрав хвост и побрёхивая от холода, бездомная собака, с гамом и смехом прошла загулявшая допоздна компания приказных, проворчал что-то им вслед высунувшийся из ворот дворник с заиндевевшими усами. И снова - тишина, и холод, и тени фонарных столбов, тянущиеся по голубому снегу.

Подходя к дому Баташева, Илья в который раз подумал: не надо было столько пить. Сразу с Дмитровки он пошёл к Трубной, где было много заведений под зелёной казённой вывеской. Он собирался напиться соответственно случаю - до смерти, потому и потребовал у кривой хозяйки сразу же целый полуштоф. Но водка казалась горькой, вставала поперёк горла:

последнее Илья допивал лишь потому, что деньги были уже заплачены.

В глубине души он был уверен: Катька пошутила. Но стоило ему подойти к воротам, как тяжёлая створка скрипнула.

– Явился? Тих-х-хо… Собак всполошишь. Иди за мной.

Он, как вор, скользнул в образовавшуюся щель, прикрыл за собой створку ворот. Бесшумно, след в след пошёл за Катькой к чернеющему в глубине двора дому.

– Чего поздно так? - ворчала Катька, ведя его по бесконечным коридорам. – Я у ворот застыла вся, дожидаючись… Не травень-месяц, поди, стужа-то какая! А откеля так сивухой несёт? Вражий сын, да ты нарезался, что ли? Как ума хватило-то?! К барыне пьяным закатиться?! - она даже остановилась посреди коридора и гневно упёрлась кулаком одной руки в бедро. В другой руке у неё была свеча, и в её прыгающих красных бликах Катькино лицо казалось особенно грозным.

– Не пущу! - объявила она. - Видит бог, не пущу!

– Куда ты денешься… - тяжело сказал Илья. От тепла его в самом деле слегка "повело", голова начала кружиться. - А не к барыне, так к себе пусти.

– Да пошёл ты к богу! Лешак… Нужон ты мне… - Катька вновь зашагала по галерее, чеканя шаг, как новобранец. Илья, ухмыльнувшись, пошёл за ней.

– Сюда. Надо будет чего - покличете.

Пропищала дверь. Илья, наклонившись, вошёл. Стоя на пороге, оглядел полутёмную комнату. Всё было, как и в прошлый раз, только на столе вместо чадящего огарка стояла новая восковая свеча в серебряном подсвечнике. Как и тогда, Илье показалось сперва, что он один в комнате. Но полог кровати рванулся в сторону, стукнули в пол босые ноги, и Илья ещё не успел сказать ни слова, а тёплые, неожиданно сильные руки уже захлестнулись на его шее.

– Пришёл… Господи Иисусе, пришёл… Дождалась, господи… - застонал прямо в ухо низкий грудной шёпот. - Да где же ты был, окаянный, где ты пропадал, где носило-то тебя, душа каторжная?..

– Что ты? - испугался Илья, взглянув в бледное лицо Баташевой с закрытыми глазами.

Она, не отвечая, отчаянно замотала головой, прижалась к нему:

– Я ведь все глаза выплакала… Всю душу из себя выцедила… Ждала, ждала, ждала… На картах гадала, в воду смотрела… К колдунье в Ветошный бегала, впору в петлю лезть было… А ты… Хоть бы весточку послал! Да что же я тебе сделала, что тебе - плохо было тогда? Илья, ласковый мой, любушка, да скажи, скажи-и-и… - она вдруг соскользнула на пол, обняла его колени.

С Ильи мгновенно слетел весь хмель.

– Лизка! С ума сошла, дура… - смущённый, растерянный, он нагнулся, чтобы поднять её, нечаянно задел грудь под сползшей с плеча рубашкой, и Лиза смолкла. Подняв глаза, задержала его руку на своей груди, и Илья, теряя голову, тоже опустился на пол. Её лицо было теперь совсем близко:

серые, расширившиеся глаза, приоткрывшиеся губы, влажная полоска зубов.

Светлые волосы, распустившись, рассыпались по спине. Илья провёл по ним дрожащими пальцами.

Лиза, всхлипнув, приникла к нему, обхватила руками плечи, уткнулась лицом в грудь:

– Никуда не пущу… Ни к кому…

Он рванул её рубашку - надвое. Не слыша испуганного вскрика, уронил голову ей на грудь, в тёплое, мягкое, вздрагивающее. Руки бесцельно зашарили по телу женщины, дыхание отяжелело, в голову толчками ударял жар.

– Лизка… Лизка… Лизка…

– Ох, постой… По-дож-ди… - Лиза, вырвавшись из стиснувших её рук, метнулась к кровати. Илья кинулся за ней, догнал, опрокинул на постель. Две подушки тяжело упали на пол. Лиза сдавленно застонала, обнимая его, русые волосы разлетелись по пухлой, собранной пёрышко к пёрышку перине.

*****

Мигнув, погасла свеча, и на полу комнаты отпечатался серый лунный луч.

– Где Настька?! Я вас спрашиваю - где она? Кто последний её видал?! – Яков Васильев стукнул кулаком по столу. Его лицо казалось спокойным, и от этого было ещё страшнее. Треск ни в чём не повинной столешницы слился с истошным визгом Стешки:

– А что я-то, дэвлалэ?! Не видала я, не знаю! Я к ней не приставленная!

– Ещё утром дома была… - вспомнил Митро.

– Была? А сейчас где? - повернулся к нему Яков Васильев.

Митро, опрокинув стул, шарахнулся в сторону:

– Як-к-ков Васильич… Провалиться мне, не знаю…

– О, чтоб вам всем!.. - теперь уже оба кулака обрушились на столешницу, и сидящая на полу Стешка завыла в голос. Митро, осторожно обойдя Якова Васильевича, подошёл к сестре, помог ей подняться. Одними губами спросил:

– Правда не знаешь?

– Истинный крест святой… - всхлипывая, перекрестилась Стешка.

Митро растерянно поскрёб руками и без того встрёпанные волосы, огляделся. По углам зала жались не успевшие сбежать домочадцы. С комода негодующе сверкал зелёными глазищами кот Дорофеич. В дверях застыла испуганная Марья Васильевна.

– Яша… Подожди, не кричи… - попыталась она успокоить брата, - может, ничего такого… Может, у цыган она…

– У каких цыган?! - взорвался Яков. - Твой сын уже всех соседей обегал!

Это было правдой. Настя пропала ещё днём, но Большой дом был забит людьми, и сначала никто не обратил внимания на её отсутствие.

Первой забеспокоилась Стешка. Она сама обошла комнаты, заглянула к Дормидонтовне, к Марье Васильевне, сунулась даже в чулан. Но сестры нигде не было, а за окном уже темнело. Взволнованная Стешка вытащила прямо из-за обеденного стола Митро и шёпотом поведала, что, может, конечно, ей глупости мерещатся, но Настьки-то давно нету, и чернобурки её нету, и полушалка красного… Митро велел Стешке прикусить язык и вылетел из дома.

Поиски обещали быть нелёгкими: никто из цыган не должен был догадаться, что стряслось. В результате в каждом доме на Живодёрке Митро пришлось сесть за стол, поесть, выпить чаю, а у Конаковых и водки, поболтать под вишнёвочку с Глафирой Андреевной о её сестрах и невестках, наладить Феньке Трофимовой на гитаре модную песенку "Целуй - не балуй", одолжить денег мучающемуся похмельем дяде Васе и насадить Макарьевне на новую палку чугунный ухват. Но все старания оказались напрасными: Насти у соседей не было. Не на шутку встревожившись, Митро понёсся домой. Как назло, в дверях ему попался Яков Васильевич, только что вернувшийся из Петровского парка. Он первым делом спросил о дочери, растерявшийся Митро не нашёлся что соврать, и в Большом доме грянула буря.

– Где она может быть?! У кого?! - голос Якова Васильева сорвался, и хоревод умолк. Опустившись на стул, шумно выдохнул, потёр лицо ладонями.

В наступившей тишине отчётливо было слышно, как в кухне тикают хрипатые ходики. Через минуту Яков Васильевич, не поднимая глаз, сказал:

– Думайте. Вспоминайте. Кто с ней утром был? Что делали, о чём говорили?

Стешка! Алёнка! Любка! Митро… Бог ты мой, времени-то… Девять скоро…

Все молчали. Марья Васильевна тяжело вздохнула, незаметным знаком приказала молодёжи выйти. Повторять дважды не пришлось: цыган как ветром сдуло. Из сеней послышался приглушённый рык Митро:

– Болтать будете, сороки несчастные, - языки повырываю и в карман сложу… Всем до одной! Стешка, тебе особо говорю! Собирайтесь, шалавы, сейчас работать идти!

Марья Васильевна прикрыла дверь, вернулась. Яков сидел сгорбившись, не шевелился. Сестра осторожно тронула его за плечо.

– Господи, да что ж это… - сдавленно вырвалось у него.

Марья Васильевна вздохнула.

– Ты… не полошись раньше времени, вот что. Настя - не прошмань какая-нибудь, просто так не стала бы…

– Да я об этом разве!.. - вскинулся Яков Васильевич. - Сто раз говорил

– не пускай их на улицу одних! Девки молодые, любой хлюст привяжется, обидит… или похуже чего приключится… А люди, цыгане что скажут?

Сейчас все сбегутся, в ресторан идти пора. По всей Москве слух пойдёт…

Языками молоть начнут…

– Про Настьку - подавятся, - как можно твёрже сказала Марья Васильевна и умолкла, задумавшись. Молчал и Яков. За окном носилась вьюга, ветер с рёвом бросал в замёрзшие стёкла пригоршни снега. В глубине дома часы пробили девять.

– Яшка… Слушай, а может… К Сбежневу не посылали?

Яков вздрогнул. Не поднимая глаз, очень тихо спросил:

– Рехнулась ты? Зачем? У них же свадьба со дня на день. Что Настька – ума лишилась?

– Да мало ли…

– Что "мало"?! - заорал он, вскакивая. С грохотом повалился стул, взлетела над полом сорванная скатерть, со звоном разбился упавший стакан.

Марья Васильевна всплеснула руками, бросилась к брату… но в это время хлопнула входная дверь. В комнату ворвался Митро.

– Мать! Яков Васильич! Настька…

– Что Настька?! - рявкнул Яков Васильевич.

Митро попятился. Чуть слышно сказал:

– Пришла…

Внизу, в тёмных сенях столпились все обитатели дома. Из кухни мрачным призраком появилась Дормидонтовна с лампой в руках. Прыгающие блики осветили стоящую у двери Настю.

– Дормидонтовна, прими шубу, - хрипло сказала она, роняя с плеч незастёгнутую чернобурку и медленно стягивая платок.

Свет лампы упал на её растрёпанные, свисающие неопрятными прядями волосы. Яков Васильев, растолкав цыган, шагнул к дочери. Настя повернула к нему бледное, усталое лицо. В сенях повисла звенящая тишина.

– Где ты была?! - сквозь зубы спросил Яков Васильевич.

Настя не отвела глаз. Отбросила за спину падающие на лицо волосы.

Тихо, но твёрдо выговорила:

– Не скажу.

Кто-то отчётливо ахнул. Митро, отвернувшись к стене, перекрестился.

– Не скажешь? - чуть слышно переспросил Яков Васильев. - Не скажешь?

Она покачала головой. Марья Васильевна делала ей за спиной брата отчаянные знаки, но Настя словно не замечала их.

– Потаскуха! - Яков Васильевич шагнул вплотную к дочери, замахнулся.

Настя отпрянула к стене. Шёпотом сказала:

– Не смей.

– Что?! - задохнулся он. Настя закрыла глаза. Вздохнула и, прислонившись к стене, сползла по ней на пол.

– Встань, курва! - зарычал было Яков, но к Насте уже кинулись Стешка и Марья Васильевна. Последняя, тронув Настин лоб, оскалилась на брата так, что тот отшатнулся:

– Совсем ополоумел?! Она же горит вся! Эй, Митро! Что стоишь столбом, неси её наверх! Дормидонтовна, самовар! Водки! Вара липового! Все вон отсюда!

Поднялся страшный гам. Цыганки вслед за Дормидонтовной помчались в кухню, Митро на руках понёс бесчувственную Настю наверх, за ним бежали Марья Васильевна и Стешка. Яков Васильевич стоял у стены с опущенной головой, с добела сжатыми кулаками. Никто из цыган не решился подойти к нему.

*****

Среди ночи Лиза бесшумно откинула одеяло. Подойдя к столу, на ощупь нашла свечу, зажгла её. Чёрный фитилёк затрещал, пламя высветило круг на столе, упало на лицо разметавшегося по постели Ильи. Тот, недовольно заворчав, прикрыл глаза рукой. Лиза улыбнулась. На цыпочках вернулась к кровати, легла рядом. Приподнявшись на локте, осторожно погладила чёрные всклокоченные волосы Ильи, коснулась пальцем губ, провела по мохнатым, сросшимся на переносице бровям.

– Цыган… Аспид… Душа каторжная.

– За что ругаешь-то? - не открывая глаз, спросил он. - Нешто плохо было?

– Что ты… как в раю. - Лиза прижалась к его плечу. - Рано ещё, Илюша…

Темно, холодно… Не уходи.

– Я и не иду… Чего всполошилась? Через час, может… - он не договорил.

Рядом послышались тихие всхлипы. Он поморщился:

– Ну вот… ревёт теперь. Чего ты?

– Да ничего… Так… Ох, господи…

Вздохнув, Илья сел на постели, потянулся. Лиза, притихнув, разглядывала его блестящими от слёз глазами.

– Ты, верно, колдун… Нарочно присушил меня, всё ваше племя такое…

Что теперь будет - подумать страшно.

– А что будет? - удивился он. - Хозяина-то твоего не скоро принесёт.

– Не скоро, да… Но ведь принесёт же! - Лиза села, откинувшись спиной на стену, обхватила колени руками. В её глазах забился огонёк свечи. Илья украдкой следил за ней из-под прикрытых век.

– Жаль, что духу во мне мало, - медленно сказала она. - Не поверишь, Илья, иной раз лежу рядом с ним, как вот сейчас с тобой, смотрю на него и думаю: взять бы подсвечник или чего потяжельше, да и…

– Совсем рехнулась? - резко спросил Илья.

Лиза смолкла. Внимательно, с чуть заметной насмешкой взглянула на него.

– А ты уж и испугался? Не думай, я всё равно не смогу, не сумею. На мне и так грехов полно. Жаль только, что он своей смертью не скоро помрёт.

Говорят, кого смерть однажды поцеловала, да не взяла, тот долго живёт.

А его она сто разов целовала, сам рассказывал. Я от этих его сказок по три ночи спать не могу. Уж и молишься, и "Верую" семь раз прочтешь, и Параскеву-Пятницу вспомнишь… Всё едино не спишь. А у тебя… жена есть?

– Нет.

– Правда?! - она радостно всплеснула руками. - Ох, слава тебе, царица небесная…

– Чего радуешься? - испугался Илья. - Я на тебе жениться не буду.

– Конечно, не будешь! - весело подтвердила Лиза. - При живом супруге-то.

Но я-то, дура, боялась, что ещё и этот грех на душу беру, от жены мужика тащу, а ты, оказывается, вольный! - Она даже перекрестилась на икону - несколько раз, истово, благодарно. - Слава тебе, царица небесная и все угодники…

Почему-то Илье была неприятна её радость. Он отвернулся к ещё тёмному окну, вздохнул, вспоминая минувший день. Подумал о том, что Варька, наверное, с ума сходит, думая, где он… Ничего. Пусть привыкает.

Слава богу, что не успел рассказать ей ничего про Настьку. Ещё, чего доброго, жалеть бы взялась, а так - никто ничего не знает. И он забудет.

Не было ничего. Не обнимал он эту сбежневскую потаскуху, не клялась она, что будет ему женой, не стоял он на коленях, не ждал её у ворот княжеского дома. Не было ничего! Приснилось! Причудилось!

– Илья… - осторожно спросила Лиза, заглянув в его изменившееся лицо. - Что с тобой?

– Ничего.

– Да ладно уж, знаю… Настька-то эта кто тебе, если не жена? Зазноба али невеста?

Его словно подбросило на постели. Илья сгрёб слабо охнувшую женщину за волосы, притянул к себе, встряхнул:

– Откуда знаешь её?!

– Пусти… Илья… не… не надо, больно мне… - испуганно прошептала она.

Он отбросил её. Лиза упала на перину. - Что ты, Илюша… Я её знать не знаю.

Но… но ты же меня два раза Настькой назвал. И ещё всякое говорил, нехорошее…

Илья опустил голову. Лиза пристально смотрела на него. Волосы падали ей на лицо, и она не убирала их.

– Я пойду, - наконец буркнул он.

– Подожди… - Лиза обняла его, прильнула всем телом, жарко, сбивчиво зашептала: - Прости, Илюша… Не знала я, не хотела… Слова больше про неё не скажу, вот тебе крест святой… Кто бы ни была она - бог с ней…

Только останься… Я без тебя - как в колодце каменном, ни света не вижу, ни людей… Ты один - счастье моё, воля моя… Не уходи, Илюша, цыган мой чёрный, не уходи! Не сердись на бабу глупую…

Вздохнув, Илья обнял её. Пальцы привычно утонули в густых мягких волосах, проползли по шее, нашли грудь. Лиза, не открывая глаз, спросила:

– Я же… не совсем противная тебе? Любишь меня? Хоть на полушку?

Или просто потешиться захотелось?

– А тебе, что ли, не захотелось? - снова начал злиться Илья. - С мужем житья нету, так ты к первому, кто подвернулся! Не случись я - приказчика бы себе завела иль офицера! Что - вру, что ли? - он осёкся, увидев, что Лиза улыбается сквозь бегущие по лицу слёзы.

– А ино болтай, коли язык даден! - с коротким смешком выговорила она. – Я-то всё равно правду знаю, меня и не язвит…

– Какую правду?! - рявкнул окончательно сбитый с толку Илья.

– Ту самую. Ты не веришь, а я-то знаю. Мне без тебя больше жизни нет, люблю тебя. Вот и всё. Не бойся, тебе это ничего стоить не будет. Даже если не придёшь больше ни разу - всё равно люблю тебя.

Илья молчал. Чуть погодя потянулся к Лизе, смущённо поцеловал выпроставшееся из-под рубашки круглое плечо.

– Это, Лизка, не любовь… Не знаю я, что это… но всё равно спасибо. Ты на меня тоже не сердись.

– И в мыслях не было! - она обняла его.

Илья опустил голову ей на грудь, в тёплую, сладко пахнущую мятой ямку. Почувствовал, как тёплая рука гладит его волосы. Незаметно уснул.

Уже поутру, в темноте, заспанная Катька провела его по коридорам и клетям спящего дома, открыла дверь на улицу.

– Иди уже, кобель заулошный… Да смотри, приходи снова! Грешно бедную женщину тиранить!

– Тир… Чего?

– Тиранить, да! Значит - душу мотать без стыда, без совести! - Катька прошла с ним через двор, толкнула створку ворот, вслед за Ильёй вышла в пустой переулок. - Ты, Илюха, того… взаправду пожалей её. Ей с Иван Архипычем не мёд-житьё. Вот со мной бы он хорошо жил, крест на том поцелую, а с этой голубицей иерусалимской…

Илья промолчал. Не глядя сунул Катьке гривенник (та спокойно сунула его в рукав кацавейки), сквозь зубы пообещал заглянуть на днях и, ёжась от утреннего мороза, зашагал вниз по Старомонетному переулку.

Зайдя во двор Макарьевны, Илья вдруг подумал: куда деваться, если хозяйка заперла, как обычно, дом на ночь? Варька, конечно, встаёт с петухами, но даже до петухов ещё больше часа. Что же - промерзать во дворе, как псу на цепи? Без всякой надежды он толкнул дверь, и та неожиданно подалась. Облегчённо вздохнув, Илья шагнул внутрь, в тёмные сени. Осторожно, боясь ненароком своротить что-нибудь в потёмках, сделал несколько шагов… и вдруг замер, чувствуя, что совсем рядом кто-то есть.

– Илья… - послышался чуть слышный шёпот.

Так и есть - Варька.

– Ну что?

– Это ты? Дэвлалэ… Ты… где был-то? Я чуть с ума со страху не сошла.

Он молчал.

– Слышишь ты меня? Где был целую ночь?

– Слышу, - Илья благодарил кромешную темноту в сенях. - Не твоё дело.

Короткий вздох - и тишина. Илья чувствовал, что сестра стоит в двух шагах, слышал её дыхание. Молчал. Скулы горели. И даже когда чуть слышно скрипнула и закрылась за Варькой дверь в горницу, он не почувствовал облегчения. Постояв с минуту, шагнул в угол, на ощупь нашёл бочку с водой, черпнул ладонью наугад и, захлёбываясь, тянул из пригоршни студёную, с кусками льда воду до тех пор, пока не провалился горький, мешающий вздохнуть ком в горле.

Глава 9

После Рождества ударили морозы, да такие, что старые цыгане всерьёз уверяли: грядет конец света. По утрам застывала вода в вёдрах и рукомойниках, стёкла домов прочно затянуло ледяными узорами, мостовая промёрзла так, что копыта лошадей цокали по ней, как в летний день по камням. Дни стояли ясные и солнечные, но на улицах было пусто: москвичи предпочитали отсиживаться дома, у тёплых печей. Даже цыгане не отваживались выбираться на Конную площадь. Только Кузьма продолжал геройски носиться по Тишинке - до тех пор, пока не отморозил себе нос и уши. Варька оттирала мальчишке пострадавшие места гусиным салом, Митро хватался за ремень, а сам Кузьма охал и клялся всеми угодниками, что ноги его больше не будет на Тишинке, – только бы нос не отвалился. К счастью, нос остался на месте.

В один из вечеров в дверь Большого дома постучали. Марья Васильевна, Стешка и Митро, игравшие за столом в лото, удивлённо переглянулись.

– Кого в такой мороз несёт? - пожал плечами Митро. - Стешка, отвори.

Стешка с неохотой отложила мешочек с потёртыми бочонками, закуталась в шаль и побежала в сени. Через минуту оттуда послышался её радостный голос:

– Ах вы, мои дорогие, мои золотые, бралиянтовые! Владислав Чеславыч, Никита Аркадьич! Проходите, дорогие, рады вам! Что это за демон печальный с вами? И вы, чяворалэ, заджяньте[59]!

– Скубенты… - улыбнулась Марья Васильевна. Отодвинула карточку лото, поправила волосы и скомандовала выскочившей на стук младшей дочери: – Алёнка, ступай, вели Дормидонтовне самовар гоношить.

Девчонка, блеснув зубами, кинулась в кухню. Митро сгрёб в мешок бочонки лото вместе с карточками и зашарил ногой под столом в поисках снятых сапог. Обуться он не успел: из передней грянуло оглушительным басом:

– Здра-а-авствуйте, девы юные и непорочные-е-е!!!

Марья Васильевна рассмеялась:

– Вот ведь глотка лужёная… В хор бы хоть одного такого. Эй, Никита Аркадьич! Сделай милость, умерь голосок! Стёкла вылетят, а на дворе чай не лето!

"Скубенты" уже входили в комнату. За ними протиснулись синие от холода Илья и Кузьма. Они наспех поздоровались со всеми и кинулись к печи.

– Мир дому сему-у-у! - снова загудел Рыбников, входя в двери и, по обыкновению, стукаясь лбом о притолоку. Студенту последнего курса консерваторского училища было всего двадцать, но из-за гигантского роста, необъятных кулаков и "стенобитного", по выражению Кузьмы, баса он казался настоящим атаманом Кудеяром. Ходил Никита Аркадьич в одном и том же старом, сером, расползающемся на швах сюртуке (зимой к нему добавлялась ещё и куцая шинелька), всегда был голоден, никогда не имел денег и не знал, что такое печаль. Цыгане, к которым Рыбников захаживал запросто, прозвали его "Медведь-гора".

Из-за плеча Медведь-горы выглядывал Заволоцкий - тонкий голубоглазый мальчик со светлыми, нежно пушащимися над губой усиками. Поляк из Кракова, Заволоцкий заканчивал курс фортепьяно у самого маэстро Донатти, но средств на оплату учёбы хронически не хватало. В Краков к отцу, судебному следователю, шли слёзные письма, в ответ на которые иногда приходило несколько ассигнаций, но гораздо чаще - такие же слёзные жалобы на отвратительное положение дел и нерегулярную выплату жалованья. Кроме Владислава в семье было семеро детей, и надежда русского фортепьянного искусства вынуждена была бегать по урокам за пять рублей в месяц. Немногим лучше дела обстояли у Рыбникова, который иногда пел в хоре церкви великомученика Георгия и ссужал друга деньгами. Когда же наступали чёрные дни полного безденежья, приятели садились сочинять драматическое воззвание к матери Рыбникова - попадье-вдовице в Тамбовскую губернию.

Попадья была уверена, что единственное чадо учится в Москве в семинарии, и исправно высылала деньги, на которые двое друзей-студентов жили безбедно в течение целой недели.

Видимо, в этот раз тамбовская попадья оказалась особенно щедра:

Рыбников потрясал пакетами с пряниками и конфетами.

– Вот, фараоново племя, - гуляем! Заволоцкий, где ты там? Доставай сердешную!

Бутылка зелёного стекла была преподнесена Марье Васильевне с поясным поклоном:

– Не извольте отказать, сударыня! Этого года наливочка, от матушки.

– Вот угодил, дорогой мой! - обрадовалась Марья Васильевна. - Эй, Алёна, Стешка, кто-нибудь там! Бегите за Глашей, за тётей Таней. Вот рады будут! Да вы садитесь, молодцы, сейчас все девки наши сбегутся!

"Молодцы" устроились на диване, растирая красные, замёрзшие руки. Их окружили молодые цыгане:

– Что-то давно вас видать не было, Никита Аркадьич. К маменьке ездили?

– В ниверситете-то всё слава богу?

– А вы нам "Кольцо души-девицы" споёте? С фигурой наверху? Сейчас гитару принесу!

– Отстаньте, ироды, - басовито хохотал Рыбников, - хоть согреться дайте! Вот этих (энергичный кивок в сторону Ильи и Кузьмы) в трактире встретили, так, черти египтянские, даже выпить не дали. "К нам, к нам, у нас есть…" А Заволоцкий-то опять стих сочинил! Всю ночь свечку жёг, для Настасьи Яковлевны лично…

– Никита… Перестань сейчас же, как не стыдно… Митро, не слушай его!

Третий гость пока не сказал ни слова. Сидя в уголке дивана, он с интересом поглядывал на цыган. Его чёрные, блестящие глаза из-под густых бровей не улыбались. Худое, нервное, очень смуглое лицо было бы привлекательным, если бы не мрачная мина "печального демона", как выразилась Стешка. Он так же, как и Рыбников с Заволоцким, был бедно одет, и чёрный потрёпанный сюртук был основательно протёрт на локтях.

– Никита Аркадьич! - Стешка затеребила Рыбникова за рукав. - А что это с вами за господин? Как звать-величать-то?

– Ах я, башка осиновая! - спохватился Рыбников и вскочил так стремительно, что чуть не опрокинул диван со всеми сидящими на нём. - От холода последнее воспитание выстудило, право слово! Марья Васильевна, Митро, барышни, рекомендую - Иван Николаевич Немиров, наш добрый приятель.

Немиров без улыбки встал, раскланялся.

– Тоже скубент, стало быть? - уточнила Марья Васильевна.

– Ну, что вы - гораздо хуже, - со скорбным видом заметил Рыбников. - Ваня Немиров - художник. Тьма таланта и грош дохода - всё, как полагается.

– Никита, прекрати, - нахмурился Немиров, и сразу стало заметно, что он очень молод - не больше двадцати.

– А нам это без вниманья, - улыбнулась Марья Васильевна. - У нас любой гость мил да дорог. К самовару прошу, господа ненаглядные.

– Митро, а что же Настасья Яковлевна? - улучив минуту, спросил Рыбников. - Всё ещё нездорова?

– Плоха, Никита Аркадьич, плоха, - неохотно отозвался Митро. - Не выходит.

– Вот жалость! - огорчился студент. - А я ведь специально притащил этого князя Тьмы, - небрежно кивнул он в сторону Немирова. - Ему, видишь ли, нужна модель из народа. Лавры Крамского не дают покоя, а рисовать кабацких девчонок ему уже прискучило, да и капризны эти этуали сверх меры… Неужто совсем худо?

– Говорю - не выходит. Вот разве что к вам спустится? Стешка, сбегай, покличь.

– Без толку, - поморщилась Стешка. - Не пойдёт.

– Иди, иди.

Стешка убежала.

– Про Сбежнева ничего не слышно? - ещё тише спросил Рыбников.

– Не слышно, - глухо сказал Митро. - И слава богу. Пропади он пропадом.

Прошло больше месяца, но все цыгане помнили скандал, потрясший дом в тот вечер, когда пропала Настя. От Насти так и не смогли добиться ни слова: она свалилась в сильнейшей лихорадке и всю ночь прометалась в жару. У её постели сидели Марья Васильевна и зарёванная Стешка: Яков Васильев уехал с хором в ресторан.

А наутро грянула ещё одна новость. Принёс её Кузьма, который примчался с Сухаревки, ворвался в залу Большого дома прямо в облепленных снегом валенках и дурным голосом завопил, что князь Сбежнев уехал из Москвы. Тут же сбежались цыгане, комната потонула в воплях, проклятиях и вопросах, Кузьму чуть не разорвали на части. Митро, дубася кулаком по столу, орал, что убьёт проклятого мальчишку, если тот выдумал хоть слово. Кузьма бил себя в грудь и клялся всеми родственниками и святыми, что не врёт. На Якова Васильева было страшно смотреть. Через несколько минут он вместе с сестрой мчался на извозчике на Дмитровку.

Увы, всё подтвердилось. Особняк в переулке был заперт, цыган встретил сонный дворник, объявивший, что барин уехал ночью по срочному делу, куда - не сказал и велел не ждать. На осторожный вопрос Якова Васильева, не приходила ли вчера к барину молодая цыганка, дворник заявил, что никакихтаких цыганок он здесь не видал и, даст бог, не увидит до конца дней своих.

В молчании брат и сестра вернулись на Живодёрку.

В течение недели в Большом доме проходили заседания заинтересованных лиц. Предположения высказывались различные, но все они сводились к одному: барин одумался и пожалел отдавать сорок тысяч за хоровую цыганку.

В конце концов это вынужден был признать даже Митро, до последнего защищавший князя. Марья Васильевна тоже всё никак не могла поверить в вероломство Сбежнева и даже предприняла отчаянную поездку на Ордынку, к капитану Толчанинову. Но и Толчанинов, и маленький Никита Строганов были изумлены не меньше цыган и ничего вразумительного по поводу исчезновения своего друга сказать не могли. В качестве последнего средства Митро битых два часа угощал водкой в трактире дворника из переулка, но тот даже во хмелю был твёрд и непреклонен: барин уехал невесть куда, цыганки в особняке не было, а он - человек маленький и господские причуды разбирать не нанимался.

Стало очевидным, что внести ясность в происходящее может только Настя.

Жар её быстро прошёл, но с постели она не вставала. Целыми днями лежала, отвернувшись к стене и закрыв глаза - непричёсанная, неодетая, почерневшая.

Цыгане ходили на цыпочках. Каждый, вошедший в Большой дом, едва поздоровавшись, спрашивал: как Настя? Марья Васильевна только разводила руками. Стешка не вылезала из Настиной комнаты. Стараясь расшевелить больную, она рассказывала той московские новости, напевала романсы, делилась сплетнями. Настя слушала её молча, не открывая глаз. Если и разжимала губы, то лишь для того, чтобы попросить: "Уйди, ради бога".

Стешка спускалась в залу и ревела в кольце цыган:

"Ничего не хочет! Есть не хочет, пить не просит, не поёт, не плачет, гитару под самый нос сую - отпихивает… Ну, что мне делать? Ну, что, дэвлалэ, ну, что…

Ух, попадись мне только Сбежнев этот! Пёс паршивый, я его на лоскутья своими руками порву! Да что она - любила его, что ли?!" Цыгане только переглядывались.

Положение осложнялось ещё и тем, что посетители осетровского ресторана сорвали себе голос, требуя к столикам "несравненную Настю". Раз за разом Яков Васильевич объяснял, что солистка хора серьёзно больна и петь не может.

Но поклонникам Насти этого было мало, и они целыми компаниями являлись в дом на Живодёрке, желая лично справиться о здоровье "божественной".

Доходы хора, утратившего сразу двух ведущих солисток (Зина Хрустальная не появлялась в Москве с ноября), заметно упали. Кое-как выручали Илья и Варька, давно освоившие весь репертуар хора и густо обросшие почитателями.

В ресторан уже специально приезжали "на Смоляковых", ахали, слушая хватающий за сердце тенор некрасивого хмурого парня, восхищались бархатным голосом его сестры, просили всё новых и новых романсов. Якова Васильевича беспокоило лишь одно: за четыре месяца пребывания Ильи в хоре он так и не смог добиться от него улыбки на публику.

– Пойми, парень, люди повеселиться пришли, - терпеливо объяснял он, – отдохнуть, себя показать, деньги швырнуть цыганкам. А ты перед ними стоишь, как дух нечистый. Поёшь весёлое, а лицо - будто всю родню похоронил. Трудно тебе зубы показать?

– Забываю я, Яков Васильич… - бурчал Илья. Открыто пререкаться с главой хора он не смел, но в душе был твёрдо уверен: делать из себя скомороха на потеху барам он не будет. Пускай Кузьма им скалится, да Митро, да девки, - им привычно. А он, Смоляко, - ни за что, пусть лучше недоплатят. Без этого тошно.

Гости понемногу отогрелись, разговор стал оживлённее, а торжественно внесённый Дормидонтовной самовар был встречен дружным возгласом восторга. Все - и студенты, и цыгане - собрались за большим столом. Чай разливала Марья Васильевна, расписные чашки с позолотой плыли по рукам.

Кузьма и Митро, весело переглянувшись, взялись за гитары, Стешка поставила на серебряный поднос самую большую чашку и тронулась с ней к Рыбникову:

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал налитый гостя выпить просит!

Выпьем за Никиту, Никиту дорогого,

Свет ещё не создал красивого такого!

Под общий смех Рыбников пригубил чай и картинно положил на Стешкин поднос вместо ассигнации огромную воблу:

– На здоровье дорогим хозяевам! - и внезапно загремел так, что дрогнули оконные стёкла и задребезжал фарфор: - Мно-о-о-огая лета!

– Чашки! Чашки мои! - Марья Васильевна шутливо замахнулась на хохочущего Медведь-гору. - Ума ты лишился, Никита Аркадьич? Посуда дорогая, старинная, от твоей голосины полопается ещё! Что я дочерям в приданое пущу?

Чуть поодаль Немиров донимал насторожённого, как ёж, Илью:

– Это займет совсем немного времени… Как тебя зовут - Илья? Чудесно, а я - Иван, можешь сразу на "ты", без церемоний…

– Не положено, - сомневался Илья. - Вы - барин всё-таки.

– То-то и оно, что всё-таки, - поморщился Немиров. - Тятенька имел скобяную лавку в Старом Осколе… Ну, не об этом речь. Я тебя очень прошу – посиди покойно несколько минут, я хочу сделать наброски. Будет интересно…

Настоящий цыган из табора… У тебя, видишь ли, очень характерный типаж.

Илья пожал плечами, сел так, как просил чудной барин, - на полу, положив гитару на колени и поджав под себя ноги. Хотел было сказать, что у них в таборе гитар не имелось: никто не умел на них играть. Вот гармонь сипатая у Мотьки да, была, у девок бубны водились… Но, подумав, Илья промолчал.

Чего зря объяснять, пусть господа тешатся.

Стешка вытащила из вазы самый большой пряник. Впилась в него зубами, с набитым ртом напомнила:

– Владислав Чеславыч, стих обещали…

Заволоцкий вспыхнул. Сидящий рядом Рыбников добродушно ткнул его кулаком в бок:

– Спой, светик, не стыдись… Не мучь общество.

– Да я… в общем-то и не… Так, сущая безделица… - смущённо пояснил Заволоцкий. - Просто вдруг пришли в голову какие-то глупейшие строчки.

Право же, даже неловко читать.

– А если я попрошу-у-у? - сладко сощурилась Стешка.

От её кокетливой гримаски бедный студент покраснел ещё гуще и забормотал что-то о собственной безнадёжной бездарности и злоупотреблении благожелательностью друзей. Потребовались дружные уговоры всех присутствующих, прежде чем Заволоцкий, отчаянно конфузясь, вышел на середину комнаты и начал читать.

После первых же строчек в комнате воцарилась тишина. Чуть слышно трещали дрова в печи. Отблески свечей дрожали на паркете, искрились синие морозные узоры на окнах. Негромко звучал голос Заволоцкого:

Как хочется хоть раз, последний раз поверить…

Не всё ли мне равно, что сбудется потом?

Любви нельзя понять, любви нельзя измерить, –

Ведь там, на дне души, как в омуте речном.

Проглянет солнца луч сквозь запертые ставни,

И всё ещё слегка кружится голова.

По-прежнему звучит наш разговор недавний,

Под струнный перебор звучат твои слова…

Не нужно ничего - ни слёз, ни сожалений.

Былого никогда мне больше не вернуть.

Но хочется хоть раз, на несколько мгновений

В речную глубину без страха заглянуть…

Дочитав последнюю строку, бледный Заволоцкий осторожно поднял глаза на Стешку. Но, к его великому изумлению и негодованию, цыганка не удостоила его даже взглядом. Она с открытым ртом смотрела через его плечо.

Недоумевая, студент обвёл глазами цыган и увидел, что все они как один уставились на что-то за его спиной. Заволоцкий обернулся.

В дверях залы стояла Настя. Даже в полумраке залы было заметно, как сильно она похудела. С осунувшегося лица лихорадочно блестели запавшие глаза. Под резко обозначившимися скулами лежали тени. Небрежно заплетённые косы, как растрёпанные смолёные верёвки, висели до колен.

Настя молчала. Молчали и цыгане. Звенящую тишину внезапно разорвал гулкий звук: это упала с колен Ильи на пол гитара.

– Осторожнее, чёрт… - машинально сказал Митро. И, опомнившись, кинулся к сестре: - Настька! Дэвла! Ну… как ты? Как ты, девочка? Ты… зачем встала-то?

– Добрый вечер всем, - тихо произнесла Настя. Слабо улыбнулась. Под ошеломлёнными взглядами цыган подошла к Заволоцкому:

– Владислав Чеславович, вы это свои стихи читали? Что за прелесть… Помоему, куда лучше, чем раньше.

– Настасья Яковлевна… - растерянный Заволоцкий взял её за руку, коснулся губами запястья. - Как вы себя чувствуете?

– Хорошо… Хорошо. Это наши дурни вас напугали? - Настя снова улыбнулась. - Я давно уж и не больна, всё прошло. Ой, да гостей-то много!

Никита Аркадьич, и вы, барин, - здравствуйте. Давно что-то не захаживали. К маменьке ездили или экзаменья сдавали?

– Чёрт возьми, как я рад вас видеть! - смущённо проворчал Рыбников, поднимаясь и беря Настю за обе руки, утонувшие в его огромных ладонях до самого локтя. - Как ваше драгоценнейшее? Вы изрядно перепугали всю Живодёрскую общественность. Помилуйте, разве можно так себя вести?

– Да уж простите меня, дуру, - в тон ему повинилась Настя, присаживаясь на диван. - В самом деле - распустилась… А какие стихи-то чудесные, Владислав Чеславович! Особенно вот это - про глубину речную… Давайте из этих стихов новый романс сделаем!

Бледный от счастья Заволоцкий теребил в пальцах край сюртука и бормотал, что ради бесценнейшей Настасьи Яковлевны он готов не только романс, но и кабацкую песню сотворить из собственного опуса. Стешка сидела надутая. Цыгане взволнованно переглядывались. На лице Митро появилась недоверчивая улыбка. Илья, сидящий на полу, жадно, во все глаза смотрел на Настю.

Вот уже месяц, как он не видел её. Месяц - с того самого проклятого вечера, когда у ворот княжеского особняка отказался от своего слова. Слышал, конечно, о ней - от Варьки, от забегавших в дом цыган, знал, что больна.

Иногда настоящий смертный ужас подкатывал к горлу - вдруг помрёт… Илья заходил в церковь на углу, до рези в глазах смотрел в тёмные, неласковые лики святых, пробовал молиться - не выходило, неумелые просьбы застревали в горле. А потом, ночами, чуть не выл, вспоминая - по кому сохнет, из-за кого умирает Настька. Ведь любила же князя, проклятая! Любила, дрянь, любила, потаскуха, любила, подстилка барская, любила… Так любила, что не боялась ни отца, ни хора, сама, средь бела дня ходила к нему… Если б он, Илья, раньше знал про то - шагу бы к ней не сделал. И тут к горлу подступала нестерпимо горькая, до слёз, обида. За что же Настька так обошлась с ним? Он ведь не просил… Не бегал за ней, не докучал, ничего не хотел, душу не мотал всякой любовной чепухой… Зачем же обманывать было, клясться, что любит, что согласна уехать с ним? Неужто просто хотела позабавиться? При мысли об этом темнело в глазах, Илья до боли вжимался лицом в подушку, шептал самые страшные ругательства, какие только знал… А перед глазами, хоть режься, стояло бледное лицо с мокрыми от слёз глазами, растрёпанные косы, дрожащие губы… Он вставал, крестился, пил воду в сенях. Помогало, успокаивался. Ненадолго.

Сколько раз Илья представлял себе их встречу. Сколько раз уверял себя, что в сторону её не повернётся, не взглянет даже, уйдёт, как только увидит…

И вот - сидит и смотрит, как дурак, во все глаза! А она, проклятая… Как будто его тут нет вовсе. Сидит и разговаривает с Рыбниковым, и манит к себе Митро с гитарой, и смеётся над Стешкиными глупостями, и… и как будто не было ничего.

Цыгане, смеясь и подталкивая друг друга, сгрудились возле рояля, за который важно уселся Рыбников:

– Послушайте, Настасья Яковлевна! - он рассыпал по клавишам арпеджио, взял аккорд, вполголоса запел: - "Как хо-о-очется хоть раз, последний раз поверить…" Так?

– Да нет, Никита Аркадьич. Мне по-иному слышится… - Настя облокотилась на рояль, тихо напела: - "Любовь нельзя понять, любо-овь нельзя измерить…" Выше, понимаете? Тогда за самое сердце берёт.

– Любопытственный термин… - буркнул Рыбников, беря мощное фермато. – Но что-то гениальное в этом есть… Эй, Заволоцкий! Автора на сцену! Хватит краснеть, дуй сюда! Как, по-твоему, будет ли сдиезированный соль-минор должным образом "забирать за сердце"? "Любо-о-о-овь нельзя понять…"

– Боже правый, да не так! - раздосадованно сказала Настя. - Митро, поди сюда! Ну, ты-то понимаешь, что я хочу? Играй!

По лицу Митро было отчётливо видно, что он понимает ещё меньше Рыбникова, но готов играть что угодно - лишь бы Настя не загрустила снова.

Перехватив гриф гитары, он наугад взял несколько аккордов, и, к изумлению всех присутствующих, Настя радостно воскликнула:

– Да, так! Ещё! Играй ещё!

Вскоре и самовар, и пряники были забыты. Молодые цыгане, усевшись возле рояля, жадно следили за схваткой Рыбникова, Митро и Насти. Мелодию для новоиспечённого романса подобрали довольно быстро, спели несколько раз под одобрительное покряхтывание присутствующих. Стешка уже сорвалась было звать Якова Васильевича на прослушивание, но Настя снова забеспокоилась:

– Нет… Опять не то что-то… Владислав Чеславыч! Господин сочинитель!

Нельзя ли ещё строчечку? Сюда бы припев хорошо, просто сам просится!

– Но… как же? - растерялся Заволоцкий. - Матка боска, не слишком ли будет длинно?

– А вы ещё что-нибудь про глубь речную. Это самое красивое, - серьёзно сказала Настя. Свечи тронули оранжевым отсветом её лицо, заблестели в глазах. Она стояла в двух шагах от Ильи, и на какой-то миг ему даже показалось - вот-вот взглянет… Но она не обернулась. Выжидательно смотрела на смущённого студента: - Пожалуйста, Владислав Чеславыч! У меня уж и первая строчка есть! Что, если так: "Пусть эта глубь - безмолвная…"

– Пусть эта даль - туманная… - неуверенно продолжил Рыбников из-за рояля, и Настя восхищённо закивала. Вдвоём они уставились на Заволоцкого, который, нахмурившись и раскачиваясь на пятках, напряжённо думал.

Цыгане боялись и рот открыть и лишь заворожённо следили за качанием "господина сочинителя", сопровождающимся невнятным бормотанием:

– Размер совсем другой… Меняется рифма… С женской на мужскую… Чёрт знает что… "Пусть эта глубь - безмолвная… Пусть эта даль - туманная…" Хорошо, чёрт возьми! - он перестал качаться, обвёл цыган загоревшимися глазами. - Настасья Яковлевна, а что, если так - "сегодня нитью тонкою связала нас судьба"?

– Правильно! - хором закричали Рыбников и Настя. - А дальше?

– Твои глаза бездонные… - подсказал, усмехнувшись, Митро.

– Твои стихи бездарные… - буркнул в рифму Рыбников, но на шутника гневно обрушились всей компанией, и он, замахав руками, завопил: - Отстаньте, вражьи дети! Дальше вам любой раёшник сложит! Твои глаза бездонные – и губы твои алые! И руки твои белые! И грудь твоя безмерная… прощенья просим у дам-с… Ну же, Заволоцкий! Кто из нас, в конце концов, пиит?

"Пиит" наконец добился внимания, перекричав поднявшийся в комнате хохот. Он заявил, что если некоторые варвары и неучи закроют рот, то он прочтёт почти сложившийся в голове вариант припева.

Настя отчаянно замахала руками на цыган, и стало тихо. Заволоцкий, запинаясь, прочел:

Пусть эта глубь - безмолвная, пусть эта даль — туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба!

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие…

Заволоцкий запнулся, виновато пожал плечами. Цыгане все как один подались к нему, чувствуя - рождается что-то небывалое. Настя сжала ладони, как на молитве. Рыбников сморщился, словно от сильнейшей боли, застонал:

– Ну давай же, Владька! Давай, сукин сын! Сущий пустяк остался! "Твои глаза бездонные, слова твои обманные и эти песни звонкие…"

– Свели меня с ума… - вдруг раздалось с пола.

Тишина. Чье-то тихое "ах…"

– Не сгодится так? - хрипло спросил Илья.

Вокруг молчали. Илья видел два десятка ошеломлённых взглядов, буравящих его. Ещё месяц назад он сквозь землю бы провалился от такого внимания к своей персоне. А сейчас видел лишь чёрные, лихорадочно блестящие глаза Насти. Впервые за вечер она повернулась к нему.

– Ура! Браво! - грянул Рыбников. - Недурно пущено! Илья, да ты, оказывается, тоже поэт!

– "Судьба - с ума"… Довольно слабая рифма, - нахмурился Заволоцкий, но профессиональная критика утонула в радостном гаме.

Вся компания кинулась к роялю, но Митро с грохотом захлопнул крышку и, перекрыв своим басом взрыв возмущённых голосов, заорал, что романс должен пойти только под гитару, а петь должен только Илья.

– Настька! Ну скажи ты им, скажи сама! Кто лучше Смоляко споёт?!

– Никто, - хрипло сказала Настя, глядя в тёмное окно. - Илья… окажи милость.

За мёрзлыми стёклами летел снег. Красные язычки свечей дрожали, отражаясь на крышке рояля. Где-то в глубине дома мерно тикали часы.

Перебивая их, чуть слышно всхлипывала гитара Митро. Негромко, вполсилы звучал голос Ильи:

Не нужно ничего - ни слов, ни сожалений,

Былого никогда нам больше не вернуть,

Но хочется хоть раз, на несколько мгновений

В речную глубину без страха заглянуть.

Пусть эта глубь - безмолвная, пусть эта даль –

туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба.

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие свели меня с ума…

Если бы это пение услышал Яков Васильев, Илья вылетел бы из хора в тот же день. Не хватало дыхания, голос срывался, пересохшие губы дрожали. Он пел, глядя поверх голов цыган в синее, покрытое ледяной росписью окно, словно со стороны слыша собственный голос. Впервые за полгода, проведённые в хоре, он видел, ясно видел то, о чём пел. Стояла перед глазами чёрная речная гладь, подёрнутая седым туманом, мутным пятном светился огонь на дальнем берегу. Даже холодную прибрежную сырость Илья ощущал всей кожей, и молчание воды, и лунный обманчивый свет, и бездонную, стылую глубину реки. И стояло перед глазами бледное лицо с двумя чёрными ямами глаз. Настя… Настя… Настя… Почему, за что? Что он сделал, чем обидел её? За что…

Гитара смолкла. В комнате повисла тишина. Илья стоял глядя в пол. Больше всего хотелось повернуться и выйти вон.

– М-да-а-а… - нарушил тишину задумчивый голос Рыбникова. - Это, пожалуй, будет посильнее "Невечерней"… Как вы думаете, Настасья Яковлевна… Настасья Яковлевна?!

Илья вскинул голову. И успел заметить лишь мелькнувший подол чёрного Настиного платья. Закрыв лицо руками, она молча метнулась прочь из комнаты. Хлопнула дверь. Стешка, ахнув, вскочила было, но нахмурившийся Митро поймал её за рукав:

– Сиди, кобыла…

– Ну вот, мы её расстроили, - огорчённо сказал Заволоцкий. - Не нужно было разводить эту вселенскую печаль, она ещё нездорова…

– Нет, брат, тут другое, - Рыбников ожесточённо поскрёб в затылке. - Да-а-а уж… Ну что ж, Илья, давай ещё раз? Репетнём? Что-то ты, душа моя, петухов пускать начал.

– Не буду, - процедил сквозь зубы Илья. И, не замечая обиженного взгляда студента, ушёл на диван. Там присел рядом с художником, про которого в пылу сочинительства все забыли.

Немиров, за весь вечер не проронивший ни слова, торопливо чиркал сточенным карандашом по бумаге. Илью он даже не заметил. Тот осторожно поднял с пола упавший листок бумаги. Усмехнулся, рассмотрев собственную физиономию с тем самым выражением на ней, которое Яков Васильев называл "всю родню похоронил". Получилось очень похоже. Заинтересовавшись, Илья глянул через плечо Немирова.

Даже в небрежном, сделанном на скорую руку наброске легко узнавались Настины черты. Фигура, одежда были изображены лёгкими торопливыми линиями - художнику явно не хотелось задерживаться на них. Зато, казалось, половину листа заполняли огромные, широко раскрытые глаза. Чёрные глаза Насти, полные слёз. Художник захватил тот момент, когда она, стоя у рояля и сжав ладони, слушала новорожденный романс. Илья в тот миг не смел и взглянуть на неё. "Твои глаза бездонные, слова твои обманные…" - снова вспомнилось ему. Сглотнув вставший в горле ком, он хрипло сказал:

– Хорошо вышло…

– Ты находишь? - рассеянно отозвался Немиров, стирая пальцем какой-то ему одному заметный недостаток на рисунке. - Редкой красоты девушка, мой друг… Несомненно, в её лице есть что-то библейское… Что с ней? Она, кажется, страдает от любви? С неё нужно писать Агарь в пустыне… Наверное, я буду просить её позировать.

– А это куда денете? - кивнул Илья на рисунок.

Студент, опустив карандаш, изумлённо взглянул на него. Усмехнулся краем губ. Илья отвёл глаза. Понизив голос, попросил:

– Продайте, барин. Вам на что, вы ещё нарисуете… Сколько хотите?

– Изволь, - Немиров протянул ему набросок. - Возьми в подарок. А ты, я вижу, всерьёз…

– Чепуха! - оборвал его Илья, поспешно пряча за пазуху рисунок. Чувствуя, что художник улыбается, быстро встал и вышел из комнаты.

В сенях было темным-темно. На ощупь перебирая сваленные на лавке полушубки и кожухи, Илья никак не мог найти свой. Вытащив один, растерянно повертел его в руках, пожал плечами. Пошёл с кожухом в кухню, всю залитую луной.

Тусклые лучи просеивались сквозь искрящуюся ледяную роспись окон.

Свет полосами лежал на полу, высвечивая каждую соринку. От окна тянулась длинная тень, и Илья замер на пороге, узнав Настю. Она стояла у окна, кутаясь в шаль. Водила пальцем по серебристым ледяным узорам. Лунный свет дрожал на её волосах. Она не слышала, как вошёл Илья, и продолжала что-то рассматривать сквозь чёрный, оттаявший кружок на стекле. Илья сделал шаг, другой. Старая половица скрипнула под каблуком. Настя резко повернулась.

На её лицо упала тень, но Илья успел заметить - она плачет.

– Ты?.. - хрипло спросила она. Невольным движением подняла руку к лицу.

– Я. - Илья отвернулся. Ждал - думал, Настя кинется прочь, убежит, как недавно… Но она не шевелилась. Глядя себе под ноги, Илья чувствовал её испытующий взгляд. Что сказать? И нужно ли говорить что-то? "Как хочется хоть раз, на несколько мгновений…" Наконец, он тихо выговорил:

– Ты не плачь. Чего зря… Он, Сбежнев… может, ещё вернётся.

Молчание. Илья поднял голову. И вздрогнул, увидев кривую, неестественную усмешку на лице Насти. Она беззвучно смеялась, а лицо её морщилось, словно от боли. По щекам бежали слёзы. Испугавшись, не лишилась ли девушка ума, Илья шагнул было к ней, но Настя отпрянула.

– Знала, что дурак… - сдавленно сказала она, - но что паскудина такая!.. Как земля носит, господи… И, не договорив, выбежала в сени. Дробный, удаляющийся перестук каблуков. Хлопнувшая наверху дверь. Тишина.

Илья постоял немного у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Затем медленно вытащил из-за пазухи свёрнутый набросок Немирова. Не глядя, изорвал его, сунул обрывки в печь, натянул на одно плечо чужой кожух и, споткнувшись на пороге, вышел из кухни.

Глава 10

По ночной Живодёрке гуляла февральская метель. Белые смерчи поднимались выше заборов, снег летел косыми полосами. Низкие домики замело до самых окон. Время перевалило за полночь, и обитатели улочки давно спали. Горело лишь маленькое окно в домике Макарьевны.

На кухне за столом сидели Варька, Кузьма и хозяйка дома. Свеча, вставленная в горлышко старой бутылки из-под мадеры, отбрасывала на лица цыган шевелящиеся тени. Насупленная Макарьевна пыталась вязать носок. Кузьма вертел в пальцах ржавый гвоздь, смотрел в пол. Варька всхлипывала, вытирая глаза полотенцем. Никто не утешал её. За печью трещал сверчок. Ветер визжал и бросался на оконные рамы.

– Не знаю я, что с ним… Ничего не пойму… На дворе ночь-полночь, метель, а его где носит? Ушёл, ни слова не сказал. И так вторую неделю уже!

– Будет он докладываться, как же! - проворчала Макарьевна, подцепляя спицей упавшую петлю. - Что он у тебя - подлеток сопливый? Двадцать лет парню, дело известное. Кралю себе завёл, только и всего.

– Да?! - вскинулась Варька. - Если так, я в церковь пойду и сто свечек Богородице воткну! На здоровье, пусть бегает!

– Так что ж ты маешься?

– А то! - Варька смолкла. Шумно высморкалась в полотенце, уткнулась подбородком в кулаки. Свеча треснула, уронив каплю воска. По стене метнулся сполох света.

– Злой, как чёрт, ходит. Разговаривать совсем разучился. Целыми днями сидит, молчит, в стену смотрит. Даже гитару не мучит. Даже на Конную не идёт! Второго дня Конаковы приходили, звали, так отказался. А чуть вечер – за ворота, и нет его всю ночь. И вчера тоже под утро явился! У меня уже терпёж лопнул, сунулась к нему, спрашиваю: "Где ты был?" В "Молдавии", говорит, с цыганами сидел. Да какая "Молдавия", когда трезвый, как архиерей! Врёт, и сам видит, и знает, что я вижу, а всё равно врёт. Сроду у нас такого не было!

– А чего ж ты хочешь? - удивилась Макарьевна. - Чтоб он тебе про свою кралю со всех сторон обсказал? Ты - девка, тебе ни слышать, ни думать про такое не годится. А его дело холостое, пусть гуляет. На то и молодость дана.

Вот когда я ещё у покойника-батюшки в Устюгах жила…

– Может, мне знать и не годится, - с горечью отозвалась Варька, - только что это за краля, после которой человек с единственной сестрой разговаривать не хочет? Какая от неё радость? Ей-богу, лучше бы женился.

– Жени-и-ился… - усмехнулась Макарьевна. - Уж с этим хомутом успеется, не беспокойся. Тебе-то что за радость с невесткой грызться?

– Нет, я бы не грызлась, - Варька вздохнула. - У них бы дети пошли, и я бы с ними хоть возилась…

– У, куда! Ещё со своими навозишься.

– Ай, чепуха… Кузьма! А ты что молчишь? С тобой разговариваю!

– А что я? - Кузьма выронил гвоздь, захлопал глазами. - Что я-то? Я же совсем ничего не знаю!

– А мог бы и знать, - Варька придвинулась к нему. - Макарьевна правду говорит, я - девка, сестра, мне он не скажет, а тебе… Друзья же вы! Неужто ни словом не обмолвился? Где его нелёгкая по ночам носит?

– И понятья никакого нету… - поёжился Кузьма.

Варька недоверчиво сощурилась.

– Что - и не спрашивал ты ни разу?

– Я ещё жить хочу. - Кузьма нагнулся, отыскивая на полу гвоздь. - Илюха и раньше не сахарный был, а теперь совсем… И не вяжись ко мне с этим, сто раз говорил! Всю плешь уже проела…

– Нету у тебя никакой плеши!

– Нет, так скоро будет от такой жизни. - Кузьма отвернулся, умолк.

Макарьевна сердито загремела спицами. Варька, приблизив к самой свече мокрое от слёз лицо, задумалась.

Внезапно Кузьма поднял голову.

– Стучат, кажись.

– Взаправду? - Макарьевна отложила вязанье, повернулась к двери. - Да нет, парень, послышалось. Ветер это.

– Стучат, - упрямо повторил Кузьма.

Теперь прислушались все трое. Сквозь визг ветра донеслись удары.

Варька и Кузьма одновременно вскочили.

– Явился, что ли? - растерянно пробормотала Варька.

– Рано, - заявил Кузьма. - Наверное, из Большого дома кто-то. Варька, живо нос вытри, сейчас петь побежим.

– Боже святый, хоть льда, что ли, приложить… - Варька кинулась в сени.

Макарьевна, прихватив на всякий случай кочергу от печи, отправилась открывать. Кузьма пошёл за ней.

Дверь в сенях сотрясалась от ударов ветра. Стук больше не слышался.

Макарьевна с трудом отодвинула щеколду, насторожённо спросила:

– Кого черти среди ночи несут?

– Макарьевна, я это… Пусти, ради бога… - послышался глухой голос. – Уморилась стучать.

У порога по колено в сугробе стояла заметённая снегом женщина.

Макарьевна прищурилась, заслоняясь ладонью от ветра. Недоумённо сказала:

– Прости, милая, не признаю. Ты чья будешь-то?

– Ольга… - вдруг тихо сказал Кузьма за её спиной. - Дэвлалэ… Ольга, ты?

– Это я, чяворо. Впустите… пожалуйста.

– Господи Исусе, святые угодники! - всполошилась Макарьевна. - Да заходи! Заходи живее, дура! Откуда ты? Откуда? Что стряслось? Кузьма, где свеча?!

Кузьма метнулся в кухню, тут же вернулся с огарком. Неровный свет упал на тёмное, исхудавшее лицо пришедшей. Это была молодая цыганка, закутанная до самых глаз в серую, грубую шаль. Поймав испуганный взгляд Макарьевны, она усмехнулась углом посинелых губ. Знаком приказала Кузьме опустить свечу, и пятно света упало на её огромный живот.

– Вот и всё. Больше ничего с собой не взяла.

– Так это правда? - внезапно осипшим голосом спросила Макарьевна. – Правда, доченька?

Цыганка кивнула. Закусила нижнюю губу, и по её впалым щекам поползли слёзы.

– Пешком с самого Сивцева Вражка шла, все ноги отстудила… Метель…

– Одурела, шишига?! - завопила Макарьевна. - Хоть бы утра дождалась да извозчика взяла, ты же тяжёлая, бестолочь!

– Денег нет… - Ольга вдруг качнулась, неловко ухватившись за косяк.

Макарьевна, ругаясь, схватила цыганку за плечи и повлекла в глубь дома.

Кузьма остался стоять в сенях, растерянно почёсывая в затылке. Из темноты на цыпочках вышла Варька. Шёпотом спросила:

– Слушай, кто она?

Кузьма протяжно вздохнул. Варьке пришлось потеребить его за рукав, требуя ответа, и тогда он неохотно выговорил:

– Вот, значит, как вышло… Это Ольга. Жена… Митро.

Варька ахнула. Из горницы доносилось ворчание Макарьевны, слабый голос пришедшей. За дверью пронзительно визжал ветер.

Варька знала эту историю. Ещё в первые дни своего пребывания в хоре она простодушно спросила у Стешки, отчего Митро, которому шёл двадцать восьмой год, всё ещё не женится. В ответ Стешка сделала круглые глаза, прижала палец к губам, потащила Варьку в тёмный закуток под лестницей и уже там страшным шёпотом поведала историю "этой потаскухи" - жены Митро.

…Ольга была из тульских цыган, пела с сёстрами в хоре и там, в трактире, во время выступления, попалась на глаза Митро, бывшему в Туле по "лошадиным делам". Двадцатилетний Митро, увидев высокую красавицу с неласковым взглядом тёмных глаз, звонко и сильно выводящую "Не томи, не спрашивай", потерял голову. Через неделю в Тулу приехали сваты от семьи Васильевых, через месяц в Москве сыграли свадьбу. Ольга тут же запела первые партии и начала пользоваться бешеной популярностью у гостей хора на зависть Зине Хрустальной. Особенно ей удавались протяжные русские песни, и слушать "Ништо в полюшке не колышется" и "Не шумите, ветры буйные" съезжалась половина московского купечества. К тому же Ольга прекрасно плясала: перенять её плавную, живую "венгерку" так и не смогла ни одна из хоровых цыганок. А в один из вечеров в ресторане Осетрова появился Прокофий Игнатьевич Рябов - русоголовый богатырь с косой саженью в плечах, старший сын знаменитого купца-промышленника Игнатия Рябова.

Прокофий Рябов был известен среди москвичей не менее своего папаши-толстосума, но слава его была иного рода. У всей Москвы на устах было недавнее происшествие, когда выходящего из трактира Рябова сбила бешеная тройка. Кубарем отлетевший в сугроб Прокофий не пострадал, но осерчал сверх меры. Тут же, даже не отряхнувшись, голыми руками разорвал упряжь на саврасой лошадёнке какого-то извозчика, взвился верхом, галопом нагнал тройку и остановил её, вцепившись мёртвой хваткой в задок саней. Вскоре в придорожный сугроб с воплями полетели и ямщик, и седок. Рябов же вскочил в тройку, по-разбойному свистнул и умчался, успев на ходу бросить горсть рублей владельцу савраски.

Эта история надолго сделала Прокофия Игнатьича героем. А затем последовали и другие события, восхищённо передававшиеся из уст в уста по всей Москве. То Прокофий Рябов на спор боролся с медведем на Ходынском поле; то нёс на плечах через весь Охотный ряд десятипудовых братьев Разорёновых, купцов первой гильдии; то один выходил "на кулачки" против "стенки" разгуляевских фабричных. На его огромной ладони запросто можно было танцевать – что и проделывали раз за разом цыганки васильевского хора. Рябов сажал их по три на каждую руку и носил по трактиру под восторженные вопли всех присутствующих, оглушительным басом подпевая хористкам: "Гей вы, улане!" Прокофий Игнатьевич был щедр, без счёта дарил цыганкам кольца и ассигнации, любил сам петь с хором, неплохо играл на гитаре и был своим человеком в Большом доме. Никто, даже всё подмечающие старухи-цыганки, не видели, чтобы он уделял жене Митро больше внимания, чем остальным солисткам. Никто не замечал, чтобы он делал ей особенные подарки, искал встреч наедине. Никто не знал, когда они успели сговориться. И поэтому громом с небес грянуло известие о том, что Ольга сбежала от мужа к Рябову.

Эта весть мгновенно облетела Москву. Сухаревка гудела. Рассказывали, что старик Рябов, услышав о случившемся, встал на дыбы, загрозил лишением наследства, и отец с сыном разругались насмерть. Замоскворецкую родню Рябова успокаивало лишь то, что он не мог жениться на Ольге, поскольку та была венчана с Митро. Прокофию пришлось снять дом в Сивцевом Вражке, водворить туда Ольгу и жить с ней "во грехе".

Митро, до последнего момента не догадывавшийся ни о чём, был потрясён.

Первый месяц после ухода Ольги он ходил чёрный и злой, ни с кем не разговаривал, много пил, пропадал в публичных домах на Пироговке, и даже Яков Васильевич не пытался удержать его дома. Кто-то из цыган однажды увидел Митро сидящим в трактире вместе с Прокофием Рябовым. Но разговор, состоявшийся между ними, так и остался в тайне: Митро никому не рассказал о нём. Жениться во второй раз он не захотел. Хоровые цыгане, справедливо рассудив - не век же ему сохнуть по потаскухе, - начали водить в Большой дом своих дочерей, сестёр и племянниц, но Митро в упор не желал замечать невест. Марья Васильевна с утра до ночи расхваливала молодых цыганок, уговаривала, сердилась, плакала, снова упрашивала сына и, возможно, добилась бы своего, но как раз в это время Митро, к его облегчению, забрали в армию. Когда через четыре года он вернулся, к нему уже никто не приставал.

Так прошло семь лет. Ольга жила с Рябовым в Сивцевом Вражке – кажется, в любви и согласии. Прокофий, несмотря на уговоры купеческой родни, так и не пожелал вступить в законный брак с подходящей особой своего круга. Ольга родила ему трёх дочерей, но все три умерли во младенчестве. С цыганами она больше не виделась. Иногда хоровые встречали Ольгу на улице - одетую по последней моде, в шляпе, собольем салопе. Отворачивались, быстро проходили мимо.

Неделю назад по Москве прокатилась страшная весть: тридцатилетний Рябов, богатырь и могута-человек, умер от глупейшей простуды - через три дня после того, как напился ледяного кваса в парной Сандуновских бань. Панихиду служили в церкви на Арбате, куда съехалась вся родня. Ольгу, беременную на последних сроках, видели у гроба. На поминки она не пришла…

– Им-то, наследникам, Ольга зачем? - Кузьма задумчиво чесал в затылке. – Там их человек сорок сбежалось на рябовские тысячи. Небось, кровная родня, им всё отойдёт, а с Ольгой он невенчанным жил. По закону ей ничего не положено. Если бы хоть дети были…

– Как же они её выпустили-то? - пробормотала Варька. - На сносях, среди ночи, через всю Москву… Да ещё в метель такую!

– А кто она им? Цыганка… Небось, ещё боялись, что она отступного потребует.

– И потребовала бы! Она с ним, как жена, семь лет жила! Ребёнка донашивает! Что, дитё им тоже не нужно?

Кузьма с сожалением посмотрел на взъерошенную Варьку.

– Очумела ты? Да кому оно нужно? Прокофий Игнатьич старшим сыном был, ему все лавки-магазины да дом на Остоженке отошли бы. Если Ольгино дитя законным признать, то остальная родня вся в дураках окажется. Вот они её и выставили. - Кузьма сквозь зубы выругался. - Хоть бы дня дождались, христопродавцы!

– Что же теперь будет? - прошептала Варька. - Как же ей…

Кузьма не успел ответить. Снаружи послышалось глухое топанье: кто-то отряхивал на пороге валенки от налипшего снега. Затем ударили в дверь.

Кузьма и Варька переглянулись.

– Дэвлалэ, ещё-то кого несёт?

– Я открою. - Кузьма взялся за щеколду. Дверь открылась, и в сени, стряхивая с головы снег, шагнул Митро.

– Лачё бэльвель[60]… - пискнула Варька.

Митро молча кивнул и, не раздеваясь, пошёл в горницу. Варька перекрестилась, торопливо поймала за рукав шагнувшего было следом Кузьму:

– Нет, ты не ходи туда. Лучше дверь закрой, сквозит. Ох-х… - она медленно прислонилась к стене, взялась за виски. - Приехала кума, да не ведала куда.

…В горнице Макарьевна запалила лампу. Красный круг света лёг на выщербленные половицы, вполз по лоскутному одеялу на кровать, остановился на измученном, худом лице Ольги. Она больше не плакала, но дышала тяжело и хрипло, обеими руками держась за грудь. То и дело её сотрясал сухой кашель, к которому Макарьевна прислушивалась с беспокойством. Ворча, она вытащила из-за печки мешочек сушёных трав, поставила самовар, достала берестяной туесок с мёдом.

– Да ты простыла вся, милая. В уме ты - с тяжёлым животом по метели скакать? Утра дождаться не могла?

– Ты бы слышала, как они орали… - не открывая глаз, сказала Ольга. – Визжали, как поросята недорезанные… особенно невестки. "Ни гроша не получишь, судиться станем, по Владимирке пойдёшь, оторва!" Я ни одного платья, ни одной шали взять не успела. Денег у меня не было. То, что Прокофий Игнатьич дарил - отобрали. Вроде люди не бедные, а каждое колечко пересчитали! Я перед уходом даже серьги из ушей вынула и им бросила. Думала - побрезгают, не возьмут… нет, гляжу - ползают, собирают. Тьфу… И в кого эта гнилая порода? Прокофий Игнатьич - он другим был…

Она снова заплакала. Макарьевна тяжело вздохнула.

– Ладно уж, девка… Плачь не плачь - не вернёшь.

– Никогда не хворал… ничем не болел… - сдавленно говорила Ольга. – Всякое утро на снегу со своими приказными боролся. Пока каждого головой в сугроб не воткнёт - не уймётся. Такой шалый был, хуже дитяти малого. Всё ждал, когда я разрожусь. Бог, говорил, троицу любит, троих детей прибрал, четвёртого нам оставит. И вот…

Скрипнула дверь. В комнату вошёл Митро. Макарьевна ахнула:

– Господи Исусе! Дмитрий Трофимыч! Ты это… ты зачем?

Митро не ответил. Из-за мохнатого овчинного кожуха его широкоплечая фигура казалась ещё огромнее.

– Митро? - хрипло, без удивления спросила Ольга.

– Да, я. - Он помолчал. - Здравствуй.

– Здравствуй.

Тишина. Юркнувшая за печь Макарьевна испуганно поглядывала то на Ольгу, то на застывшего у порога Митро. На всякий случай украдкой придвинула к себе ухват. Сверчок, казалось, заскрипел ещё громче. Вьюга сотрясала оконные рамы.

Митро в последний раз провёл ладонью по волосам, стряхивая тающий на них снег. Неловко стянул кожух, бросил его на лавку. Оставляя за собой мокрые следы, подошёл к кровати.

– Что, плохо совсем?

– Плохо. - С минуту Ольга молчала. Её глаза не мигая смотрели в тёмный потолок. Митро ждал, стоя рядом.

– Ты прости, что я сюда пришла. Завтра уйду.

– Куда?

– В Тулу поеду, к своим.

– Не надо. - Митро сел на край постели. - Я, конечно, советовать не стану. Но подожди хотя бы, пока родишь. Долго ещё?

– Месяц. И денег нет.

– Про деньги не думай. Я не нищий.

– А я - нищая. - Ольга с трудом поднялась на локте. Спутанные волосы упали на её лицо, она отвела их, пристально посмотрела на Митро. - Думаешь, смогу взять у тебя?

– Отчего же нет? - с натяжкой усмехнулся он. - Вроде венчаны.

– Вспомнил… - Ольга вновь откинулась на подушку. На её лбу выступили бисеринки пота. Худая рука потянулась ослабить ворот.

– Знаешь что, Митро… Уходи. Спасибо тебе, прости меня, но… уйди.

Ради бога.

Митро встал. Молча, зацепившись плечом за косяк, вышел из горницы.

Ольга отвернулась к стене. Из-за печки за ней со страхом следила Макарьевна. Когда за Митро захлопнулась дверь, в горницу вбежали Варька и Кузьма. Последнего немедленно отправили на двор за дровами, Варька вызвалась готовить липовый отвар, Макарьевна сосредоточенно смешивала в ступке гречишный мёд со смородиновой настойкой. Никто даже не заметил, как вернувшийся из Старомонетного переулка Илья тенью проскользнул в свою горницу.

*****

Утром следующего дня Варька насела на Илью:

– Зайди к ней, хоть поздоровайся.

– Не пойду! - упёрся он. - Много чести - здороваться с этой… Она Арапо всю жизнь спортила!

– Тебе какое дело? Они сами меж собой разберутся! А Ольга, между прочим, нам родня. Она нашего отца знала и маму помнит.

– Врёшь! - недоверчиво встал Илья.

– Да чтоб наши кони сдохли! Она же из Тулы, откуда мама была. Зайди к ней!

Илья, пожав плечами, тронулся к двери.

Утром Ольге стало немного лучше, но встать ей Макарьевна не позволила. О том, чтобы ехать в Тулу, не могло быть и речи: сухой кашель не прекращался, липовый отвар лишь ненадолго сбил жар.

Илья вошёл в горницу. Не без любопытства взглянул на лежащую под лоскутным одеялом цыганку. Волосы Ольги были распущены и закрыли собой всю постель, спадая до пола. На Илью поднялись лихорадочно блестящие чёрные глаза.

– Тэ явэс бахталы, - поздоровался он.

– Здравствуй. - Ольга знаком велела ему подойти. - Дэвлалэ… Вылитый отец. Его цыгане Бэнго[61] звали. Ты меня совсем не помнишь?

Илья пожал плечами.

– Моя сестра Сима за твоим дядькой замужем.

– Сима? - начал припоминать Илья. - За дядей Колей? В Туле живут?

– Ну, слава богу, вспомнил. - Ольга слабо улыбнулась. - Вот уж не думала, что у Бэнго дети в хоре петь будут.

Илья тут же счёл нужным сообщить, что основные доходы у него - с Конной площади, что тут они недавно и весной, скорее всего, уедут. Ольга слушала, кивала, иногда задавала вопросы - нравится ли в хоре, хватает ли денег, не сватается ли кто к Варьке, вспоминала общих родственников. Илья уже не спешил уходить. Отвечая на вопросы Ольги, он пристально всматривался в её измождённое, восковое лицо с сизыми кругами возле глаз, пытался понять - что такого в этой цыганке, что Митро до сих пор не найдёт себе никого лучше? Мягкий, чуть хрипловатый голос Ольги сразу же понравился ему. Очень красивыми показались руки, лежащие поверх одеяла, – узкие в запястьях, с длинными, тонкими, почти прозрачными пальцами.

Большие блестящие глаза. Волосы… Да. Не дурак Рябов был. Да и Митро тоже.

– Может, тебе нужно чего? - неожиданно спросил он. - Ты скажи…

Ольга внимательно посмотрела на него. Илье почудилась усмешка в её полуприкрытых глазах. Покраснев, он добавил:

– Родня как-никак. Друг друга держаться должны.

– О, да ты настоящий цыган. - Ольга улыбнулась уже в открытую, хотела что-то сказать, но, давясь кашлем, упала в подушки. Илья растерянно отступил. Вбежавшая в горницу Макарьевна повелительным жестом указала ему на дверь.

Прошло несколько дней. Хуже Ольге не становилось, но и лучше - тоже.

Целыми днями она лежала в постели, безропотно пила приготовленные Макарьевной отвары, содрогалась от приступов кашля. Ночью, мечась в жару, просила пить, днём дрожала от озноба. Митро больше не приходил. Другие цыгане, уже знавшие о том, что потаскуха-Олька ни с чем, голая, босая и беременная, вернулась на Живодёрку, демонстративно перестали заходить в гости к Макарьевне. Имени Ольги никто вслух не упоминал, о ней не говорили, но то одна, то другая цыганка, оглядываясь, ловила в сенях за рукав Варьку и шёпотом расспрашивала: как она? В самом ли деле готовится рожать? Правда ли, что Митро заходил к ней, собирался убить, и только Макарьевна не дала свершиться смертному греху? Варька злилась, отмахивалась: "Дуры! Ничего не скажу! Зайдите да спросите у неё сами!" Однажды на улице её остановила Настя.

– Как Ольга?

– Да не очень хорошо, - растерянно ответила Варька. - Ты, если хочешь, зайди к ней… а?

– Да нет, - на минуту Настя задумалась. - Ты, если что понадобится, сразу ко мне беги. Я Митро передам. А то он ведь сам теперь удавится - не зайдёт… Понятно?

– Понятно, - вздохнула Варька. Рассказывать об этом разговоре она никому не стала.

Как-то раз Ольга попросила:

– Мне бы книжку какую-нибудь… Макарьевна, нет у тебя?

– Я достану! - вызвался Кузьма. Натянул кожух, схватил шапку и унёсся на Тишинку.

Илья, опустив гитару и изумлённо разглядывая Ольгу, спросил:

– Ты грамотная? Училась?

Потрескавшиеся губы Ольги дрогнули в улыбке.

– Ещё в Туле. Три года при церкви обучалась. Учёна не много, но читать хорошо умею. Когда с Прокофием Игнатьичем жила - много прочла. Его-то нету целыми днями: то в присутствии он, то в лавке, то с покупателями в трактире, - а мне скучно. Он мне много книжек приносил, и с картинками, и серьёзные. Раз сочинение графа Толстого приволок, уж я мучилась-мучилась с ним!

Две недели сидела, а там ещё и по-французски! Бросила, нет, говорю, Прокофий Игнатьич, не могу, воля ваша. А он, лиходей, хохочет-заливается… – глаза Ольги наполнились слезами, она махнула рукой и умолкла.

Через полчаса прибежал Кузьма, возбуждённо потрясающий растрёпанной книжонкой:

– Вот! Дорогущая вещия, пятнадцать копеек отдал, а продавец, жила такая, полтину без пятака просил! Я насмерть торговался, чуть весь голос к чертям не сорвал. Господина Гоголя сочинение, "Вечера на хуторе" называется, нервным барышням читать не следует! Вот только первого листа и конца нету… И середину малость крыса поела да бросила - видать, не понравилось ей. Будешь читать, Ольга?

– Буду. - С постели протянулась исхудавшая рука. - Хотите - вслух стану?

Заинтересованные цыгане с готовностью придвинулись ближе. Илья даже позвал из кухни сестру, но явившаяся вместо Варьки Макарьевна решительно отменила чтение вслух:

– Ты в своём уме, Олька? И так в чём душа держится, прозрачная вся.

Устанешь, опять ночь промечешься. Хочешь читать - читай сама. А вы, голота, брысь отсюда!

"Голота" нехотя потянулась к двери. Макарьевна заботливо поправила Ольге подушки, придвинула ближе керосиновую лампу, постояла рядом, подождав, пока цыганка устроится с книгой на краю стола, и лишь тогда ушла обратно в кухню.

– Вот если бы и мне читать… - с завистью сказал на другой день Илья.

Ольга, только что закончившая пересказывать ему и Кузьме "Ночь перед Рождеством", подняла брови:

– Совсем не умеешь?

Илья только вздохнул. В таборе, где никто не знал ни одной буквы и даже дед Корча сроду не держал в руках книжки, он не особенно мучился своей безграмотностью. Ему даже в голову не приходило сожалеть об этом. Но в Москве хоровые цыгане более-менее разбирались в грамоте, Илья видел книги у Митро и Насти, и даже Кузьма вполне сносно разбирал по складам названия вывесок. Сначала Илья считал, что выучится этому так же быстро, как игре на гитаре, но учитель азбуки из Кузьмы был никакой, а просить Митро было стыдно. Понемногу Илья смирился с тем, что, видно, придётся ему помирать неучёным, и даже убедил себя, что надобность в грамоте для ярмарочного кофаря невеликая. Но сейчас, жадно слушая приключения лихого кузнеца, оседлавшего чёрта, он снова пожалел о своей дремучести.

Вот бы самому прочесть! Там, дальше в книжке, Ольга говорила, про русалок и колдунов… Да бог с ними, с колдунами, - хоть бы вывески читать!

– Хочешь, покажу?

– Взаправду? - недоверчиво спросил он. Тут же оглянулся на дверь. - Макарьевна заругается.

– А мы тихонько. - Ольга задумалась. Затем велела: - Принеси уголь из печи.

Илья вышел. Вернулся с огромной тлеющей головешкой. Ольга рассмеялась, закашлялась, замахала руками:

– Куда такое полено, дэвлалэ, маленький нужно! Ну ладно, садись сюда, – взяв головешку, Ольга начертила на скоблёной половице две сходящиеся наверху палочки, соединила их в середине перекладиной. - Запоминай, чяво.

Это - "аз"…

Вернувшаяся через час с базара Макарьевна застала в горнице замечательную картину. Ольга, подбоченившись, сидела в подушках и требовательно спрашивала у Ильи:

– Ну, какой из себя "аз"?

Илья, вспотевший и лохматый, мучительно чесал в затылке. Затем, радостно ударив кулаком по лбу, выпаливал:

– Шатра[62] с перекладиной!

– Верно. А "буки"?

– "Буки" - купец Егорьев в картузе!

– "Веди"?

– "Веди"… Сейчас… Как же их, дышло им в зубы… А! Крендель на боку!

– Это что же здесь такое сотворяется?! - возвопила Макарьевна, перешагивая порог. Взгляд её упал на исписанный углём пол. Прямые и ровные буквы, выведенные Ольгой, перемежались скособоченными и шатающимися, как мастеровые в воскресенье, каракулями Ильи. Особенно ему не давались "буки", и изображения купца Егорьева в картузе тянулись неровными рядами до самой двери.

– Печенеги! Мыть кто будет?! Варька как проклятая всю субботу пол скоблила, а вы…

В Илью немедля полетела мокрая тряпка. Тот ловко увернулся, подхватил стёртую головешку и вылетел из комнаты, на ходу бросив: "Спасибо, Ольга Ивановна!"

– И что ты удумала, ей-богу? - Макарьевна, шумно переведя дух, присела на край кровати. - Этого дьявола учить - что мёртвого лечить. Одни вертихвостки на уме и кони морёные.

– Ладно, Макарьевна, не бурчи. - Ольга откинулась на подушки. Чуть погодя медленно спросила: - Как ты думаешь… Прокофий Игнатьич мой – он в рай или в ад попадёт?

– Знамо дело в рай, - осторожно сказала Макарьевна.

Ольга повернула голову. По её бледной щеке вдруг поползла тяжёлая слеза.

– А то, что он со мной… с чужой женой жил… Это разве ничего?

Макарьевна озадаченно умолкла, перебирая в лукошке клубки серой некрашеной шерсти. Ольга в упор, не мигая, смотрела на неё.

– Батюшка у него перед смертью был? - нашлась Макарьевна.

– Да, я звала.

– Исповедался? Святых тайн причастился?

– Да…

– Ну, и не мучайся, - авторитетно заявила Макарьевна. - В рай прямиком твой Прокофий отправился. Что за грех для мужика - чужая баба? Главное - покаяться вовремя. Подожди вот, сорок дён минет - и упокоится душа его в мире…

– А я?

Макарьевна, вздрогнув, выронила клубок. Подойдя к Ольге, озабоченно пощупала её лоб. Та вдруг судорожно обхватила горячими руками запястье старухи.

– Макарьевна! Милая! Изумрудная! А я-то куда денусь тогда? Я-то, бог мой, как же? Мой грех при мне останется, я и на исповеди не откажусь! И не пожалею! Святый боже, как же мне… Как же я в аду-то… без него…

– Ума лишилась?! - рявкнула Макарьевна, с силой вырывая руку. - Да тебе до ада этого ещё пять десятков, дуреха! Тебе о дитяти думать нужно, а ты, бессовестная… Бога не гневи! Лучше уж Илюху грамоте учи, всё занятие, авось дурь из головы у обоих вылезет…

– Хорошо, хорошо… Не ругайся. - Блестящие от слёз глаза Ольги смотрели в потолок. Длинные худые пальцы перебирали край одеяла. Из дальнего угла мрачно смотрел чёрный лик Спаса.

В тот же день Макарьевна объявила:

– Ей больше одной быть не нужно. Со дня на день рожать будет. Вы, черти, ей долго думать не давайте, вредно это.

С этого дня Ольга ни на минуту не оставалась одна. То около её постели сидела Макарьевна, стуча спицами и громогласно рассказывая сказки про попов и домовых; то Варька делилась с ней последними сплетнями, то бренчал рядом на гитаре Кузьма. Иногда Ольга поднималась на подушках и сама брала в руки гитару. Она играла забавные польки и гусарские вальсы, но быстро уставала, и часто Кузьма едва успевал подхватить гитару из её ослабевших рук. Но чаще остальных с ней оставался Илья. Про себя он уже сто раз проклял тот день, когда ему взбрело в голову начать учиться грамоте. От "глаголей" и "ижиц" распухала голова. По ночам вместо племенных жеребцов, Настиных глаз и Лизкиной груди снились собственные кривые "азы" и "буки". Несколько раз терпение Ильи лопалось, и старая псалтырь Макарьевны летела в угол:

– Не могу больше, мозги уже вылезают! Не цыганское это дело – грамота. Пропади пропадом, пусть господа читают!

– Ну, ну… Успокойся. Подними книгу. Иди сюда. У тебя уже хорошо выходит… - увещевал с кровати слабый, то и дело прерывающийся голос.

Илья смущённо умолкал. Вставал, шёл за псалтырью - и его мученье начиналось сызнова. В сенях насмешливым бесенком хихикал Кузьма, Варька смотрела с восхищением, Макарьевна недоверчиво качала головой, но не вмешивалась.

– Чем бы дитё ни тешилось… Пусть хоть на картах гадать его учит – лишь бы про ад не заговаривала.

Ольга с каждым днём уставала всё быстрее. Когда она с покрытым блёстками пота лбом откладывала псалтырь, Илья поднимался, чтобы уйти.

Иногда нарочно медлил, ожидая ставшей уже привычной просьбы:

"Посиди со мной, чяворо". Его не тяготила эта просьба, и, оставаясь наедине с Ольгой, Илья не чувствовал ни капли смущения. Может быть, оттого, что она была на семь лет старше, а сейчас, больная, с измождённым лицом и сизыми кругами у глаз, выглядела на все сорок. Она, не задумываясь, звала Илью "чяворо" и могла, как несмышлёныша, погладить по голове, если он правильно прочитывал длиннющие слова вроде "бакалейная лавка" или "околоточный". К тому же Варька и Макарьевна, занятые по хозяйству, с радостью спихнули на него обязанность развлекать больную и вскоре уже напоминали сами: "Иди с Ольгой побудь, ей одной скучно".

Разговорами их общение можно было назвать с трудом. Обычно Илья молча сидел на подоконнике или на полу возле кровати и слушал, как Ольга вспоминает свою жизнь с Рябовым. Она заметно оживлялась во время этих рассказов. Вспоминала, как на Пасху Прокофий Игнатьич принёс ей инкрустированную перламутром маленькую "гитарку"; как она пела для него "Матушка, что во поле пыльно", как он носил Ольгу на руках по их новому, ещё пустому дому в Сивцевом Вражке, а она, уже беременная, пугалась и умоляла отпустить её; о том, как они вдвоём катались с гор в Сокольниках, как опрокинулись сани и как она испугалась за Прокофия Игнатьича, а он, озорник и кромешник, хохотал так, что с елей сыпался снег. Илья слушал не перебивая, боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть появившуюся на бледных губах слабую улыбку и живой блеск глаз. Но через какое-то время Ольга спохватывалась сама. Бросала виноватый взгляд на Илью, опускала ресницы: "Ох, прости, чяворо… Замучила тебя своей болтовнёй. Расскажи лучше ты. Про табор, про родню расскажи." Илья смущался, поскольку рассказывать был не мастер, да и чувствовал, что Ольге не интересны его таборные похождения. Через несколько неловких фраз разговор снова возвращался к Прокофию Игнатьичу.

Несколько раз Илья осторожно интересовался, что Ольга собирается делать после родов. В глубине души он был уверен, что Митро согласится взять блудную жену обратно - даже рискнув поссориться с матерью и Яковом Васильевым. Но Ольга твёрдо говорила: "Вернусь в Тулу, к своим". О своей недолгой жизни с Митро в Большом доме она вспоминать не любила.

В ответ на вопросы Варьки (Илья о том же спрашивать не осмеливался) болезненно морщилась: "Что говорить… Дело прошлое".

Однажды разговор зашёл о Насте. Ольга помнила сестрёнку мужа десятилетней девочкой. Узнав, что теперь по подросшей Настьке сходит с ума половина Москвы, она ничуть не удивилась:

– Ну, это мне сразу видно было. Ещё когда меня Митро первый раз в дом привёл, стою я на пороге, смотрю на цыган… а они на меня… Страшно - все незнакомые, чужие, а мне двадцать лет всего. Тихо в доме так. И вдруг слышу - поёт кто-то. Голосок вроде детский, а хорошо поёт - сил нет!

"Меня в толпе ты не узнала" - это модный тогда романс был, новый. Я и бояться забыла, кручу головой, не могу понять - где певица. Вдруг вижу - на четвереньках из-под стола лезет! Глазастая, ресничищи до полщеки, волосы копной, куклу за ногу волочит - малявка! Я сразу поняла - первая певица будет. Значит, красавицей выросла?

– Да… хороша, - нехотя отозвался Илья.

Ольга искоса взглянула на него.

– Раз хороша, отчего не сватаешь?

– Куда нам… - отмахнулся он. Хотелось сказать это как можно равнодушнее, но Ольга понимающе улыбнулась:

– Что так? За тебя отдать могут. Деньги хорошие имеешь, если захочешь - и дом свой купишь, в хоре первый тенор… Я слышала, как про Смоляковых в Москве рассказывают, только не знала, что это вы с Варькой.

Да тебе сейчас только пригрозить, что из хора уйдешь, - и Яков Васильич Настьку не глядя отдаст.

Илья молчал. И вздрогнул от неожиданности, когда ладонь Ольги легла ему на плечо.

– Ты с ней самой не пробовал говорить?

Он пожал плечами, отвернулся. Вздохнул… и вдруг, сам не зная как, рассказал Ольге всё. О том, как впервые увидел Настьку тёплым осенним днём. О том, как лазил ночами на ветлу, чтобы только взглянуть на неё, как ему снились блестящие чёрные глаза и косы до колен. О князе. Об уговоре вдвоём бежать из Москвы. И обо всём, что случилось после.

Ольга слушала внимательно, не перебивая. Её сухая горячая рука поглаживала Илью по плечу.

– Ну так что ж, - медленно выговорила она, когда Илья умолк, уставившись в пол. - Сбежнев, говоришь, уехал? Тебе и карты в руки. Сватай.

– Ещё чего! - вспыхнул он.

Рука Ольги сползла с его плеча.

– А-а, вон что… - протянула она. - Не хочешь порченую брать?

– Не хочу, - зло сказал Илья. Ольга, откинувшись на подушки, в упор посмотрела на него.

– Что ж… Настоящий цыган.

Илья молчал. Он привык слышать эти слова как похвалу, но в голосе Ольги так явно сквозила насмешка, что Илья не смог даже глаз поднять на неё. К счастью, в горницу вошла Варька с кружкой травяного отвара. За спиной сестры Илья незаметно выскользнул за дверь.

*****

Между тем к Живодёрке подбиралась весна. Ещё стояли морозы, ещё мели мартовские метели, выл ветер, колотя по гудящей крыше сучьями ветлы, и под утро домики оказывались заметёнными до окон. Но в полдень солнце уже поднималось высоко, снег пластами сползал с повлажневших ветвей деревьев, уже по-другому пахла кора старой ветлы, веселее делались лица живодёрцев.

Длинная, холодная, надоевшая всем зима шаг за шагом отступала.

На Масленицу солнце снопами било в окна. Слепящий свет весело дробился на грифах висящих на стене гитар. По полу скакали солнечные пятна, на осколок Варькиного зеркала нельзя было взглянуть. С улицы слышались песни и радостный гам: ребятишки катали из липкого снега последнюю бабу. С кухни доносилось шлёпанье теста и мощные басовые раскаты Макарьевны, распевавшей "Гей, матушка-солдатушка". Варька, выставив из дома парней и подоткнув выше колен старую юбку, взялась мыть полы. Ольга, всю ночь накануне промучившаяся кашлем, лежала с закрытыми глазами, запрокинув серое, осунувшееся лицо. Варька с тревогой посматривала на неё.

– Ты бы хоть сейчас заснула, - с досадой сказала она, вытирая локтем потный лоб. - Поспи, сделай милость, пока блины дойдут, а то… Илья!!! Да чтоб тебе, куда ты?!

Варька замахнулась тряпкой, и Илья, с грохотом ворвавшийся в горницу в облепленных грязным снегом валенках, едва успел отпрыгнуть назад, в сени.

– Варька, выйди! - не обидевшись, позвал он. - Там на улице Масленицу провожают!

– Ну вот, только мне и дела… - пробурчала Варька, снова нагибаясь к ведру.

Но едва за братом захлопнулась дверь, она бросила тряпку и подбежала к окну.

Ольга слабо улыбнулась, глядя на то, как Варька, плюща нос, прижимается к запылённому стеклу.

– Что там, девочка?

– Масленицу несут! - Варька подошла поправить ей подушку. - Вот я тебя сейчас к окошку поверну, сама посмотришь.

По Живодёрке валила весёлая орава молодёжи - мастеровые, фабричные девчонки, половые из трактира "Молдавия", девушки мадам Данаи, подмастерья из ткацкой, студенты, цыгане. Вышедший за ворота Илья увидел смеющиеся глаза Гашки Трофимовой в новой шали поверх полушубка, Ваньку Конакова в расстёгнутом на груди кожухе, Стешку, откусывающую от сложенного "конвертиком" блина. Под ногами у взрослых вертелась детвора.

Вдоль по улице неслась залихватская песня на мотив "Барыни":

Ах ты, Масленица, Масленица,

Сударыня-Масленица!

Куда тебя, Масленица, посадить?

Чем тебя, Масленица, угостить?

В середине процессии Илья разглядел фигуры студента Рыбникова и Митро. Они несли на плечах чучело Масленицы. Сначала Илье показалось, что Масленица, как обычно, скручена из соломы и тряпок, но, приглядевшись, он заметил в чучеле некоторую странность. Оно вело себя необычайно бойко, вертелось по сторонам и вовсю размахивало руками и ногами - так что Митро, ворча, уже примеривался дать чучелу шлепок. Илья нахмурился, озадаченно потёр глаза - и вдруг, хлопнув себя по коленям, расхохотался. На плечах Митро и Рыбникова восседал Кузьма, наряженный в вывернутую наизнанку овчину и подпоясанный мочалом. Его кудлатую голову венчал парик из соломы, перевязанный праздничным платком Макарьевны, который та тщетно искала всё утро. Физиономия Кузьмы была разрисована жжёной пробкой и сажей, намазанные свёклой щёки горели, как у самоварной бабы, а зубы сверкали в ухмылке. В руках Масленица держал целую пачку блинов и уминал их с завидным аппетитом, при этом почтительно отворачиваясь от Митро и капая маслом и сметаной точно на голову Рыбникову. Тот ревел:

– Эй, ты там, Масленица! Хватит жрать, сброшу не то!

– Ах, извиняйте, Никита Аркадьич! - сверху торжественно спускался золотистый, круглый, измазанный сметаной блин. - Извольте откушать, не побрезгуйте!

Блин целиком исчезал в огромной пасти Рыбникова, а Кузьма уже размахивал следующим. Увидев стоящего у ворот Илью, он заболтал ногами, требуя остановиться, и через всю улицу запустил свёрнутым вчетверо блином. Илья ловко поймал его, сунул в рот, поклонился:

– Спасибо, матушка Масленица!

– На здоровье, дорогой мой, не обляпайся, - важно ответил Кузьма.

– Илья, к нам! - закричали цыганки.

Илья дожевал блин и, перешагивая через осевшие сугробы, пошёл к процессии. Оглушительно ревела гармонь в руках рябого Сёмки, фабричные девки приплясывали на ходу, стреляли глазами в ухмыляющихся цыган.

Девушки мадам Данаи жались к тротуару, не очень уверенно подпевали Масленице. Неожиданно все остановились, толпа раздалась, расступилась изнутри, и Илья, протолкавшись к этому освободившемуся пятачку, увидел, как в середине его пляшет Настя. На ней было новое голубое платье, мечущееся под распахнутым полушубком. Красная шаль сползла с волос на шею, и чёрная растрепавшаяся коса прыгала на плече. Свежее, разрумянившееся лицо Насти сияло. Подбоченившись, она притопывала по-русски, как деревенская баба: снег комьями летел из-под её сапожек. Солнце дробилось на её золотых серьгах.

Ах ты, Масленица, Масленица,

Сударыня-Масленица!

Мы проводим Масленицу –

Колесом покатится!

Мельком она взглянула на Илью. Он неуверенно улыбнулся, шагнул было вперёд, но Настя, не поздоровавшись, глянула куда-то через его плечо, блеснула зубами - и из толпы фабричных к ней медведем вылез рыжий ткач Ерёмка в драном зипуне. Настя серьёзно поклонилась ему. Ерёмка смущённо хмыкнул, покраснел так, что не видно стало веснушек. Фабричные загоготали. Ерёмка ухнул, крякнул, бросил в снег потрёпанный картуз - и затопал вокруг смеющейся Насти, взмахивая длинными рукавами, и не в склад не в лад заорал камаринского:

Эх, камаринский мужик,

Он бежит, бежит, бежит!

Сам подпёрдывает,

Штаны поддёргивает!

Настя закружилась перед Ерёмкой. Она была совсем близко от Ильи: кисти её шали мазнули его по лицу, но Настя, не заметив этого, ещё пуще забила дробушки. Вокруг смеялись, кричали, хлопали в ладоши. Дурниной ревела гармошка. Маленькая Аделька из заведения мадам Данаи, повизгивая, отплясывала что-то вроде французской польки, и золотистые кудряшки подскакивали у неё на затылке. Настя со смехом схватила её под руку, вдвоём они ухватились за Ерёмку, тот поймал за рукав высоченного полового с испитым сизым лицом, и вскоре по Живодёрке закружился, запрыгал разрастающийся хоровод.

Настроение у Ильи упало. Он уже начал оглядываться, прикидывая, как бы поскорее выбраться из праздничной толпы, и вдруг увидел Варьку, сломя голову бегущую по Живодёрке. Она была без платка, без полушубка, в едва накинутой на плечи шали, и Илья сразу же понял: что-то стряслось.

– Варька, куда ты?

Варька, не ответив ему, врезалась прямо в танцующую толпу. Растолкала всех, пробилась к Митро, повисла у него на плече и что-то взахлёб, сбивчиво зашептала. Митро молча слушал, и с его лица медленно сползала улыбка.

Нахмурившись, он кивнул, сбросил Кузьму на руки Рыбникову и, не слушая возмущённых воплей обоих, быстро вышел из толпы.

С другой стороны улицы, оттеснённая туда хороводом, к брату проталкивалась Настя. Шаль упала с её плеч на снег. Илья, помедлив, поднял её, но Настя даже не обернулась.

– Варенька! - тревожно окликнула она. - Что случилось?

Варька запнулась, неуверенно оглянулась на Митро. Тот хмурился, смотрел в землю.

– Ольга… Наша Ольга… Началось, кажется.

– Как?! Уже? Прямо сейчас?! - всполошилась Настя. - А Макарьевна там?

За Колесихой послали кого-нибудь? Живо, бежим туда!

Она рванулась было с места - и остановилась. Выжидающе взглянула на Митро. Тот стоял не двигаясь, упорно смотрел на свои сапоги. Лицо Насти напряглось.

– Ты не пойдёшь? - в упор спросила она.

Митро пожал плечами. Хмуро сказал:

– Ни к чему.

– Да ты с ума сошёл, что ли? - отчаянно и звонко, так, что все обернулись на неё, закричала Настя. - Идём! Идём! Идём!

Она вцепилась в рукав брата, дёрнула раз, другой, топнула сапожком – и добилась всё-таки того, что тот сделал несколько неохотных шагов. Варькина шаль мелькала уже у ворот. Настя ускорила шаг, таща за собой Митро и поминутно оборачивая к нему рассерженное и испуганное лицо. Илья с шалью Насти в руках шёл следом. Сердце колотилось, как зажатый в кулаке птенец.

По дому плавали сизые пласты дыма. В первую минуту Илья испугался, что начался пожар. Но из дымной завесы вынырнуло сморщившееся, с зажмуренными глазами лицо Варьки. Она бежала к двери, держа в вытянутых руках чадящую сковородку. Сильно пахло горелым тестом.

– Макарьевна про блины забыла! - Варька, размахнувшись, отправила сковородку прямо в снег у крыльца. - Ольга закричала, она всё бросила - и к ней…

Фу-у-у… Дверей не запирайте.

Рванувшийся в дверь сквозняк затеребил ситцевую занавеску, сбросил со стола на пол обрывок газеты. Из горницы появилась Макарьевна. Её всегда аккуратно повязанный платок был сбит набок, сморщенные руки суетливо мяли передник.

– Вас какие черти принесли? - закричала она на цыган. - На что вы тут сдались? Под ногами вертеться?

– За Колесихой послали? - перебила её Настя.

– Послали, тебя не спросились… - проворчала Макарьевна.

Мимо с ушатом кипятка пробежала соседка - низенькая, круглая, как колобок, Аграфена. На припечке грелись полотенца. Из горницы доносились странные, низкие стоны. Илья, как заворожённый, стоял у двери и вслушивался в них до тех пор, пока прибежавшая Варька не дёрнула его за рукав:

– Примёрз, что ли? Нельзя тут. Идём на кухню.

В маленькой кухне не было никого. Возле печи стоял почти полный чугунок теста, рядом - повязанная тряпицей корчага молока. Занавеска слепила, как первый снег. Настя, бледная, большими шагами ходила по кухне. Илья подал ей шаль. Она взяла не глядя, торопливо набросила её на плечи. Стоящий у порога Митро исподлобья взглянул на сестру.

– На кой чёрт ты меня сюда притащила? - тихо и зло спросил он. Настя метнула на него сердитый взгляд, отвернулась. Митро шагнул к двери.

– Бэш[63]. - не оглядываясь, сказала Настя.

Митро, помедлив, послушался. Сел за стол, отвернулся к сияющему солнцем окну. Илья сидел на полу у стены; понимая, что он нужен тут ещё меньше, чем Митро, не мог заставить себя уйти.

– Чем меньше мы болтаем - тем ей легче будет, - хлюпнув носом, вспомнила Варька таборное поверье. - Давайте блины печь.

Она подбросила в лениво вспыхивающее красным светом нутро печи несколько поленьев. Настя, зашпилив косу в узел и повязавшись фартуком, подошла помогать. С улицы прибежал Кузьма. Замер на пороге, скользнул взглядом по сумрачным лицам цыган и поспешно полез на печь. Вскоре дверь хлопнула снова. Через кухню, не взглянув на цыган, быстро и озабоченно прошла Колесиха - известная всем Грузинам повивальная бабка. Варька, проводив глазами её рваную лоскутную кацавейку, перекрестилась вслед.

Время тянулось бесконечно. Солнце уже ушло из окна, в кухне потемнело, по полу потянулись длинные вечерние лучи. Блины давно были готовы и горкой высились на припечке, но никто их не ел. Настя, за весь день так и не присевшая, то стояла у печи, скрестив руки на груди, то принималась мерить шагами кухню. И чего мечется, с досадой думал Илья, следя за тоненькой, кутающейся в шаль фигуркой. Кто ей Ольга? Ни тётка, ни сестра, ни невестка даже… Иногда их глаза встречались, и Настя досадливо пожимала плечами, отводила взгляд, словно говоря: "Нашёл время…" Он тоже отворачивался.

Митро всё так же сидел за столом, ссутулившись и глядя вниз. Иногда Настя, подойдя, трогала его за плечо. Митро вздрагивал, словно разбуженный.

Поднимал глаза и смотрел на сестру чуть ли не с удивлением, словно не понимая, как и зачем они оба оказались здесь. Настя молча отходила, Митро снова опускал голову. Он не обращал внимания даже на женщин, которые время от времени вбегали в кухню, торопливо мыли руки, хватали полотенце или котелок с водой. Варька и Настя бросались к ним с вопросами, но женщины лишь отмахивались и сразу убегали обратно. С улицы доносились песни, пьяные голоса, рёв гармоники - там всё ещё провожали Масленицу.

То и дело уличный шум заглушался хриплыми, протяжными стонами из горницы. Они то умолкали совсем, то становились громче и мучительнее, перемежаясь сдавленными "О, даё, даё… даёри[64]…" Митро болезненно поморщился.

– Отчего она так кричит? - хрипло спросил он у сидящей напротив Варьки.

Та растерянно оглянулась на Настю, накрыла ладошкой кулак Митро, успокаивающе зашептала:

– Это ничего, ничего, Дмитрий Трофимыч, право слово, совсем ничего… Ей не впервой, дело известное. Долго, правда, что-то, но это же у всех по-разному бывает. Вот у нас в таборе одна цыганка, наша невестка, двое суток почти…

Варька не договорила. Из горницы донёсся страшный грудной крик. Задрожали кружки в буфете, взвизгнула, прижав пальцы к губам, Настя. Митро вскочил, опрокинув табуретку, и Варька мёртвой хваткой вцепилась в него:

– Митро! Дмитрий Трофимыч! Бог с тобой, нельзя туда, нельзя!!!

– Да что ж это!.. - Настя решительно шагнула к двери. Но та вдруг распахнулась, чуть не сбив её с ног, и к рукомойнику быстро прошагала Колесиха.

– Что, что, что? - кинулись к ней.

Повитуха, не отвечая, яростно тёрла руки. Её плоское безбровое лицо напоминало злую маску.

"Почему такая розовая?" - машинально подумал Илья, глядя на воду, сбегающую в таз. И вздрогнул от тихого вскрика Насти. Та с ужасом смотрела на Колесиху. Повитуха подняла водянистые глаза, молча погрозила кулаком.

Настя тут же умолкла, но продолжала испуганно смотреть на покрасневшую от крови воду в тазу.

– Тише! - вдруг вскочила Варька. Все обернулись к ней. В наступившей тишине послышался низкий и сердитый писк.

– Ой, мамочки… - раздалось с полатей, и из-под цветастой занавески высунулась взъерошенная голова Кузьмы. - Дитё…

– Вестимо, дитё, - проскрипела Колесиха, вытирая руки. - А вы кого ждали, окаянные? Енарала в орденах?

– Слава богу… - пробормотала Настя. Её руки, стягивающие на груди шаль, мелко дрожали.

Митро стоял, отвернувшись к стене. К нему подошла Варька. Взяв за руку, подвела к столу, заставила сесть.

– Посиди, Дмитрий Трофимыч… Туда пока нельзя.

Колесиха ушла обратно на половину роженицы. Писк ребёнка вскоре умолк, но вместо него всё громче становились взволнованные голоса женщин.

Настя прислушивалась, прильнув к дверной щели, но было видно, что разобрать слов она не может. Илья почувствовал, как в сердце снова кольнула тревога. Как назло, из горницы больше никто не приходил. Слышались приглушённые голоса, мягкий топот ног, суета. Что-то вдруг со звоном разбилось, хлопнула дверь в сенях. Выглянув в окно, Илья увидел, как по темнеющему двору, переваливаясь на коротких ногах, бежит Аграфена.

– Куда она? - спросили сзади. Оглянувшись, Илья увидел стоящего за своей спиной Митро. Илья беспомощно пожал плечами, уже точно зная:

происходит что-то страшное.

Настя бросилась к двери, рванула её на себя и исчезла в тёмных сенях.

Никто не решился следовать за ней. Вскоре до цыган донеслись её вопросы:

"Что Ольга? Как она? Да скажите мне!" Затем вдруг голос Насти умолк.

Из сеней послышались шаги. В кухню, тяжело переступив через порог, вошла Макарьевна. Илья увидел её сморщенное, растерянное, залитое слезами лицо. Она сразу пошла к Митро. Тот медленно встал ей навстречу.

– Что?.. - начал было он. И умолк.

– Поди туда, Дмитрий Трофимыч, - всхлипнула старуха. - Поди. Кон…

кон… кончается она.

– Ты в своём уме? - тихо спросил Митро.

– Аграфена за попом побегла. Бог даст, поспеют. Ты иди к ней, Дмитрий Трофимыч. Христом-богом прошу, иди. Прости её, помирает ведь… Не бери греха на душу! Ежели она…

– Звала она меня? - вдруг перебил её Митро. На его лбу сизыми жгутами вздулись жилы. Макарьевна умолкла, со страхом глядя на него. – Спрашиваю тебя… звала?

– Да нет… нет, кажись…

– Я не пойду. - Митро опустился на табуретку, положил на столешницу белые в суставах кулаки. Лицо его пряталось в тени.

– Побойся бога, Трофимыч, - прошептала Макарьевна. - Помирает… Не держи сердца, иди, прости её…

Митро молчал. В тишине отчётливо слышалось его тяжёлое дыхание.

– Макарьевна, иди туда, - наконец глухо сказал он. - Если спросит – скажи, что… давно простил. А нет - значит, нет.

Макарьевна зажмурилась. По её сморщившемуся лицу снова побежали слёзы. Она хотела сказать что-то ещё, но, взглянув на Митро, резко махнула рукой и вышла.

Илья уткнулся лицом в колени. Вскоре до него донеслись осторожные шаги и чуть слышный скрип двери - это потихоньку выбирался из кухни Кузьма. На другой половине кто-то громко заплакал. На дворе взвизгнула калитка, тягучий голос спросил: "Сюда, что ли?" - и сорочий говорок Аграфены угодливо затараторил: "Сюда, батюшка, сюда! Ручки обмыть не угодно ли?" Быстрые шаги в сенях, шелест одежды, хлопанье дверей. Снова тишина.

Внезапно Илья услышал странные звуки. Они доносились не из-за стены, а были где-то здесь, совсем рядом. Недоумевая, он поднял голову.

В кухне было уже совсем темно, а зажечь лампу никто не догадался. В окно пробивался свет месяца. В его сером луче Илья разглядел Варьку, стоящую у стола рядом с Митро. Тот сидел согнувшись, уронив голову на кулаки. Его широкие плечи вздрагивали. Варька гладила его по голове. Свет месяца блестел на её мокром от слёз лице с закушенными губами: Илья видел, что сестра едва удерживается, чтобы не разрыдаться самой. Поймав его взгляд, Варька резким движением подбородка приказала брату выйти. Он поспешно поднялся и юркнул за дверь.

В сенях было ещё темнее. Илья осторожно, стараясь не задеть что-нибудь впотьмах, прошёл к двери в горницу, из-под которой выбивалась полоса света.

Осторожно просунул голову внутрь. Возле постели, на которой лежала Ольга, суетились Колесиха и соседки. Поп, покряхтывая, натягивал через голову епитрахиль. На вошедшего Илью никто не обратил внимания.

Первым делом ему бросился в глаза жгут из окровавленных полотенец, валяющийся в лоханке. Илья поспешно отвернулся, подошёл к постели.

Увидел бледное лицо Ольги с закрытыми глазами, на котором застыло выражение болезненного недоумения. Макарьевна, всхлипывая, прилаживала в её изголовье горящую свечу. Свеча не держалась, падала, капая воском на затоптанный пол. Сильно пахло кровью и ладаном. Илья долго смотрел, как Макарьевна безуспешно пытается установить свечу. Затем повернулся и, неловко споткнувшись на пороге, вышел.

В сенях он торопливо открыл дверь на улицу, и в лицо дохнуло сырым холодом. Сразу стало легче дышать, провалился саднящий комок в горле. Полоса лунного света протянулась по полу. Встав у стены, Илья прижался спиной к ледяным брёвнам. Из горницы доносился плеск воды, причитания. Затем забасил поп. "Пафнутий, из Георгиевской…" - машинально подумал Илья.

Рядом прошелестело платье. Илья обернулся. Из темноты блеснули белки чьих-то глаз.

– Настя?

Настя не ответила. Сделала шаг, и серый свет упал на её лицо. Она не отстранилась, когда Илья обнял её за плечи.

– И хорошо, наверно, что умерла, - низким, незнакомым голосом сказала она. - Всё равно ей идти было некуда. К Митро назад она ни за что бы не пошла. А в Тулу… Не нужна она там никому. Ни отец, ни мать не примут…

Отрезанный ку… ку… кусок.…

Илья почти не слышал того, что говорит Настя. Он с бьющимся сердцем сжимал её худенькие плечи, уже касался губами её волос, уже брал в ладонь хрупкое запястье. "Права Ольга была… Любую возьму! Плевать, что с князем была, кому какое дело… Уедем, никто не узнает…" Он уже собрался было сказать всё это вслух, но Настя вдруг, словно очнувшись, ахнула и с силой толкнула его в грудь. Одним прыжком оказалась на пороге. Обернувшись через плечо, отчаянно крикнула:

– Да иди ты к чёрту от меня! Ненавижу тебя! Ненавижу! - и кинулась за порог. Звонко, на всю улицу стукнула калитка.

Илья постоял немного на крыльце. Затем вернулся в дом, плотно прикрыл за собой дверь, так что сени вновь погрузились в кромешную тьму, на ощупь нашёл кованый сундук Макарьевны, покрытый домотканым половиком. Сел на него и долго сидел в темноте, обхватив руками колени. Рядом то и дело хлопала, выплёскивая жёлтый свет, дверь, бегали бабы, прошёл усталый отец Пафнутий. Илью, сжавшегося на сундуке, никто не замечал. Он видел, как из кухни вышел Митро, как он вызвал из горницы Макарьевну и что-то спросил у неё. Выслушав ответ, кивнул и медленно пошёл через двор на улицу.

В тёмной кухне у окна стояла Варька.

– Пхэнори[65]… - войдя, тихо позвал Илья. Варька не ответила.

Илья зажёг свечу, подождал, пока выровняется прыгающий язычок пламени. Взяв с тарелки холодный блин, медленно начал жевать. Только сейчас он понял, как страшно, до тошноты хочется есть. Варька молчала, комкала в пальцах занавеску. На залитой луной улице чей-то хмельной бас во всю мочь орал: "Светит месяц, светит ясный". За печью скрипел сверчок.

– Не ходи сегодня никуда, - вдруг сказала Варька, не оборачиваясь. - Не ходи, Илья. Грешно…

Илья, опустив блин, недоумевающе смотрел на сестру. Потом вдруг понял, о чём она.

– Сдурела? - кровь бросилась в лицо.

Варька молчала. Илья коснулся её плеча. Она резко оттолкнула его руку, отвернулась и быстрыми шагами вышла из кухни.

*****

Ольгу хоронили в первый день Великого поста. После похорон Макарьевна собрала у себя поминки, но за столом сидели лишь Аграфена с Колесихой, Илья, Варька и Кузьма. Из Большого дома не пришёл никто. А вечером, когда бабы ушли и зарёванная Макарьевна перетирала посуду, в дом постучали. Вошла нахмуренная, бледная Марья Васильевна. Едва поздоровавшись с растерянно вставшими из-за стола цыганами, потребовала:

– Покажите девку.

Макарьевна, одними губами прошептав "Боже, помоги…", метнулась в горницу. Вышла с рогожным, отчаянно ревущим кульком. Марья Васильевна умело и быстро распеленала новорождённую. Недоверчиво осмотрела тёмно-коричневый сморщенный комочек с чёрным пухом волосенок.

– Хм… Цыганка вроде.

– Самая что ни на есть, - торопливо подтвердила Макарьевна. Марья Васильевна искоса взглянула на неё. Макарьевна вздохнула, с жалостью поглядела на сучащую ногами девочку.

– Дитё ж ни при чём, Васильевна.

– Ну да, - недовольно сказала цыганка. - Вот и… этот… так же говорит.

И добро бы хоть его дочь была, а то… тьфу… И в кого он такой уродился?

Она смерила Макарьевну сердитым взглядом, поудобнее перехватила пищащий кулечек и понесла его в Большой дом.

*****

Ночью на Живодёрке поднялся ветер. Он глухо гудел в ветвях деревьев, гнал по небу рваные клочья чёрных облаков. Когда сук большой ветлы особенно сильно ударил в окно на втором этаже, проснулась Стешка.

– Боже праведный… - сонно пробормотала она. - Ни днём ни ночью покоя нету… Настька, ты спишь?

Сестра лежала рядом, с головой накрывшись одеялом. Казалось, спала.

Стешка спустила ноги с постели, подошла к окну. С минуту молча смотрела на пустую тёмную Живодёрку. Затем вздохнула, перекрестилась, повернулась было, чтобы снова забраться в постель… и внезапно замерла, словно навостривший уши заяц. Из-под одеяла доносились тихие всхлипы. Ахнув, Стешка совершила головокружительный прыжок от окна прямо на кровать:

– Настька! Ты что?

Нет ответа. Лоскутное одеяло сотрясалось. Стешка круглыми от ужаса глазами смотрела на него. Затем схватилась за край и дёрнула.

– Что ты? Настенька… Приснилось что-то, да? Водички принести? Мать позвать? Ставни закрыть?

– Ох, отвяжись… - простонала Настя, таща одеяло на себя.

Стешка воздела руки к потолку:

– Вот говорила я! И мать говорила! И Глафира Андреевна! Зачем только потащилась туда! Теперь вот из-за этой Ольки воешь, а кто она нам?

Шлюха, и больше ничего, хоть и померла! Как только совести хватило сюда рожать явиться! Всем голову заморочила… Митро вон прямо от Макарьевны в заведение к Данайке убежал, а чего там хорошего? Теперь неделю дома не жди, Яков Васильич всем за это баню устроит, а мы чем виноваты… Ну, Настенька, ну скажи, чего принести? Чего хочешь? Хочешь, пойду Дормидонтовну разбужу и велю самовар поставить? Конфетки мятной хочешь? У меня есть, необсосанная…

– Отста-а-ань… - Настя ударила кулаком в подушку. - Спи…

– Заснёшь с тобой, как же… - Стешка подползла к сестре, погладила её растрепавшуюся косу, плечи, худенькую спину.

– Ты мне скажи… только не рычи, а скажи… Я клянусь, я никому, вот Христом-богом, вот чтоб меня до двадцати лет замуж никто не взял… Ты ведь не из-за Ольки это вовсе, да?

– Уйди!!! - раздался придушенный шёпот. Из темноты бешено сверкнул мокрый глаз: - Оставь меня в покое! Жизни нет! Ей-богу, уйду на сундук спать!

Стешка обиженно надула губы:

– Ну и пожалуйста… Ну и на здоровье… Беги, целуйся тогда со своими Смоляковыми, они тебе лучше, конечно, чем сестра! Самое…

– Замолчи! - вдруг отчаянно вскрикнула Настя, и Стешка, ойкнув, юркнула под одеяло.

– Ты что голосишь? Весь дом перебудим…

– А мне плевать, плевать! Слышишь? Плевать! - крепкий маленький кулак Насти бил в перину, утопая в ней по локоть. - Что ты сказала, несчастная?

Что ты про Смоляковых сказала? И про меня? Откуда ты взяла это, откуда?!

– Да я же ничего… - запищала Стешка. - Просто так, к слову… И думать ничего не думала… Да сгори они, эти Смоляковы, чтоб их громом разбило, явились тут на наши головы, подколёсники немытые… ой!

– И вправду дура, - устало сказала Настя, переворачиваясь на спину.

Стешка, на всякий случай загородившись подушкой, испуганно смотрела на неё. Луна вышла из-за тучи, высветила гитару на стене, обозначила чёрные тени кровати и комода, скользнула по лицу Насти. Та лежала с закрытыми глазами. Молча глотала слёзы.

– Знаю я, чего ты воешь, - сердито сказала Стешка. - Только, по-моему, уже успокоиться пора. Всё-таки три месяца прошло. Он, Сбежнев, всё равно не вернётся, а раз так - плевать на него. Он сапога твоего не стоит, хоть и князь. Я так думаю, что…

– Не смей князя трогать, - сквозь зубы приказала Настя. - Ты не знаешь ничего, так и молчи.

– А откуда мне знать? - пожала Стешка плечами. - Ты же не говоришь ничего, ревёшь только. Думаешь, я глухая, не слышу? Каждую ночь почти хлюпаешь. А кто мне миллион даст за то, что я всё это слушаю и сплю из всех сил, а? И чего ревёт - сама не знает…

– Да уж не из-за Сбежнева. - Настя повернулась на бок. Взяв подсунутый Стешкой платок, медленно вытерла слёзы. Её глаза тускло заблестели в лунном свете. Изумлённая, растерянная Стешка молча смотрела на неё.

– Скажи, Стеша… То, что ты тут про Смолякова говорила… Откуда ты это взяла? Цыгане что-то болтают? Да? Может быть, Илья…

– Да никто не болтает! - Стешка в порыве отчаянной искренности стукнула себя в грудь так, что сама же охнула. Спрыгнув с постели, перебежала комнату, торжественно остановилась под образами, перекрестилась, с силой вдавливая пальцы в лоб, живот и плечи. - Ну, вот тебе крест! Второй! Третий! Языком мету, и больше ничего! Ну, Настька, ну будет, хватит… Что ж ты опять ревёшь?

– Боялась, понимаешь… - низким, чужим голосом выговорила Настя. – Боялась, что Илья… скажет кому-нибудь… Спьяну или так, со злости…

– Да что скажет-то?! - завопила Стешка. - Совсем ты меня задурила!

Илья-то тут при чём? Что он рассказать должен?

Настя села на постель. Обхватила колени руками. С досадой сказала:

– Не реви.

– Расскажи, а? - Стешка взяла её за руку. - Я - никому, вот Христом-богом…

Хочешь - руку в печь суну и поклянусь?

– С ума сошла… - Настя опустила голову. С минуту сидела молча, перебирая дрожащими пальцами пряди распущенных волос. На пол ложились чёрные тени обеих девушек. А потом луна ушла, и в наступившей темноте мягко замерцал красный свет лампадки в углу.

…Через четверть часа Стешка сказала замогильным голосом:

– Боже праведный и милосердный… Только этого нам не хватало. Господи!

Князю отказать! И из-за кого?!

Настя молчала, закрыв лицо руками. Глядя на её сгорбленную, жалкую фигурку, Стешка вдруг почувствовала прилив ярости.

– Ну подожди, Илюха! Ну дай только до утра дожить… Да чего дожидаться! - Стешка вскочила, забегала по комнате, хватая то платье, то кофту, то шаль. - Прямо сейчас пойду! Пойду, разбужу и ни единого волоса на нём не оставлю! Ах ты, оборванец таборный! Ах ты, вор базарный, конокрад, паскудник! Попомнишь ты Стешку Дмитриеву! Будешь у меня знать, как…

– Посмей только! - Настя вскочила, схватила Стешку за запястья, несколько раз с силой встряхнула её. - Не смей! Слышишь - не смей! Не виноват он.

Понимаешь - не виноват!

– Да как же не виноват?! Как он смог только, как ему в голову такое прийти могло! Что ты, ты… Ты!!! - Стешка схватилась за голову. Настя наблюдала за ней с горькой усмешкой.

– Ты ничего не понимаешь… Они таборные… Что Илья подумать должен был? Я от Сбежнева вышла, ночь на дворе, косы врастрёпку…

– Ну и что?! - возопила Стешка. - Мог бы подумать башкой своей пустой!

Кто угодно, а не ты! Все цыгане знают, все наши! Когда ты после этого домой пришла, тебя все видели, и никому не забрело в башку такое! Никому!

– Все цыгане… - Настя снова заплакала: на этот раз тихо, без всхлипов. – Цыгане… наши… меня шестнадцать лет знают, а он - полгода всего… Откуда ему знать, какая я?

– Говорю - дурак набитый… - Стешка обняла сестру, и Настя уткнулась в её плечо.

– Не могу я, Стешенька… Не могу - понимаешь? Главное - если б это хоть правда была… Не так обидно было бы…

– Слушай, давай я завтра к нему пойду? - азартно предложила Стешка. – Я ему, паршивцу, всё расскажу, всё выложу! Да он у тебя в ногах валяться будет! На руках в церковь венчаться понесёт! А мы ему кукиш покажем!

Голоштанник ярмарочный, только что из-под колеса вылез, а туда же - на Настьке жениться… Да сходи рожу свою чёрную умой сначала!

– Перестань! - снова вскинулась Настя. - Не смей про него так! Сказала уже, сто раз сказала тебе - не виноват он.

– А кто виноват? Ты?!

– И я не виновата… Но ты не вздумай к нему пойти! - угрожающе сказала Настя. - Я тебе по секрету, как сестре… Вспомни - ты мне крест целовала!

– Ну, как хочешь, - буркнула Стешка. - Только делать же что-то надо…

– Ничего не надо, - покачала головой Настя и легла навзничь, обняв смятую подушку. - Весна скоро. Они с Варькой в табор уедут. А я… замуж выйду.

– За кого?!

– Не знаю. За первого, кто отцу глянется. Какая теперь разница… Мне без него… всё равно не жить… - Голос Насти снова задрожал. - Не могу я без него, Стеша… Не могу… Не могу. Я его ещё знаешь когда полюбила? Когда – помнишь? - первый снег выпал. Я к ним на двор зашла, и вижу - он без рубахи, лохматый весь, в Варьку снежками… У меня тогда аж душа зашлась.

Сразу поняла - никого другого не хочу. Ни князя, ни цыгана. А ещё помнишь, как он на крещенских, когда скубенты приходили, "Твои глаза бездонные" пел? Плохо пел, голос рвался… а я чуть на людях не завыла, так сердце болело, на него глядя. Иногда кажется, что… пришёл бы он, сказал бы, что верит мне… всё бы простила без оглядки!

– Дожили… - со страхом пробормотала Стешка, натягивая на голову одеяло.

На крыше бесился ветер, сучья ветлы колотили по раме. В окно насмешливо смотрело кривое лицо луны.

Глава 11

Оттепели пришли в марте, перед самым Благовещением. Ночами уже не замерзали лужи, за закрытыми окнами слышался мягкий шелест, шуршание, шёпот капель. Снег таял, пластами сползая с крыш и ветвей деревьев. Ночь была полна приглушённых звуков. Потеплел даже лунный свет, заполняя улочки спящего Замоскворечья желтоватым сиянием. Пахло сыростью, мокрой корой вязов. На крышах слышались первые кошачьи песни.

Лиза в рубашке стояла у окна, глядя на пустынный, залитый луной переулок. Где-то вдалеке провизжали полозьями по тающему льду запоздалые сани, прочавкала копытами лошадь. Внизу влажно блестел чёрный, обнажившийся местами тротуар. Лиза, опершись локтями о подоконник, молча смотрела на него.

– Что ты там стоишь? - спросили с кровати. - Иди сюда.

Она подошла к постели. Илья протянул руку. Лиза молча легла рядом, прижалась к его плечу. Он взглянул в тёмное окно.

– Пора мне, что ли?

– Рано ещё.

Снова замолчали. Илья, прикинув, что у него в самом деле ещё почти чистый час времени, запустил руку в вырез рубашки Лизы, нашёл мягкую, податливую грудь. Но, к его изумлению, Лиза отстранилась.

– Да что с тобой? - с досадой спросил Илья. - Не хочешь, так я уйду.

– Господи, одно только на уме, - без обиды вздохнула она. Взяв руку Ильи, прижалась к ней щекой. - Знаешь что? Я тебе всё сказать хотела…

– Ну… - он почувствовал лёгкую тревогу. - Говори.

– Иван Архипыч…. Человек от него утром был, с Кузьмичом толковали.

А Катька, умница, подслушала. К Пасхе, кажется, возвернуться должны.

Илья молчал. Лиза обеспокоенно заглянула ему в лицо. Он отвернулся от её глаз. Постарался сдержать облегчённый вздох.

Что ж… Всё равно рано или поздно нужно было это заканчивать. И так затянулось дальше некуда. Илья был уверен в том, что вся Живодёрка знает, где он проводит ночи. Хорошо ещё, что Катька, бессовестная и бесстрашная, с готовностью взяла всё на себя. Илья мог с чистой душой рассказывать цыганам, что бывает у горничной Баташевых. Кузьма завистливо вздыхал, Митро хмурился:

– Ты, брат, смотри… того… осторожнее. Пока хозяина нет - ещё куда ни шло, а как явится - лучше сворачивайся. Незачем это. Он, кажется, и сам с этой Катькой… Правда, неправда - а лучше постеречься. Найди себе другую какую…

– Не твоё дело, - огрызался Илья. А про себя усмехался, думая: знал бы Митро…

Но Баташев и в самом деле застрял в Перми на всю зиму. То ли задерживали дела, то ли загулял с тамошними девками да цыганами и думать не думает о том, что дома томится молодая жена.

Илья уже дал себе слово: как только вернётся Баташев, - всё. Но язык не поворачивался сказать об этом Лизе. Каждый раз, когда он приходил, она бросалась к нему на шею так, словно встречала с того света и уж не чаяла увидеть. Сыпала горячими, торопливыми поцелуями, плакала, упрекала, гладила по голове, смеялась и проклинала - всё сразу: "Аспид чёрный… Ненаглядный мой… Илюша, сердце, цыганёнок мой единственный… Совести нет у тебя, где был? Почему не шёл, я все глаза выплакала… Захочешь бросить меня - сразу скажи, не мучь… Любушка мой, Илюшенька…" Он смущённо молчал. Что было отвечать ей? Ведь ещё никто, ни одна баба ему такого не говорила. И неизвестно - скажет ли когда-нибудь. Вскоре он даже перестал спрашивать её, не слышно ли что о возвращении Баташева. При упоминании имени мужа у Лизы сразу темнело лицо, в серых глазах появлялся незнакомый угрюмый блеск. И говорила она одно и то же:

– Не сказывай мне про него! Слышать не могу… Думать не хочу даже.

Однажды Илья не выдержал:

– Что ты от него открещиваешься? Вернётся - и заживёте, как жили. Он тебе муж всё-таки.

Лиза ничего не сказала тогда. А часом позже, когда уже лежала, уставшая и счастливая, на руке Ильи, блаженно прошептала:

– Ты что ж думаешь, я ему теперь дам такое со мной делать? Ему?! После тебя?! Да никогда, Христом - сыном Божьим клянусь и всеми угодниками!

– Ну, спросит он тебя, - усмехнулся Илья.

– Он, конечно, не спросит, - задумчиво сказала Лиза. - Но себе-то я хозяйка!

Вон - ножик лежит, вон - верёвка. Или головок спишных наломать в стакан…

Выбирай, что мило.

Секунду Илья озадаченно смотрел на неё. А затем рявкнул так, что Лиза испуганно зажала ладонью рот:

– Ошалела, дура?! Что несёшь? Совсем с ума сбесилась!

– Илюша! - всполошилась она. - Милый, не кричи, услышат… Ох, замолчи, Христа ради…

– Выкинь с головы, - немного успокоившись, буркнул он. - Муж есть муж, обратно привыкнешь.

– Не будет такого, - тихо, но твёрдо сказала Лиза.

Илья исподлобья взглянул на неё, ничего не сказал. Больше они не говорили об этом, но про себя он решил: пора откочёвывать…

– Значит, к Пасхе вернётся… - медленно сказал Илья. Лиза, приподнявшись на локте, тревожно смотрела на него. Илья видел: она чего-то ждёт.

Каких-то совсем других слов. А у него их не было. - Ну, до Пасхи больше месяца. Пока жить можно. А если ещё ледолом его на Каме подержит, тогда вовсе… Лизка! Ну что ж ты, господи, дура, опять-то…

Она заплакала. Тихо, без всхлипов и рыданий, прижавшись к его плечу. Горячие капли побежали ему под мышку, защекотали. Илья неловко отстранился.

– Ли-изка… Ну, будет, хватит… Вон мадеры выпей. Иль воды. Чего реветь-то? Да что бормочешь, не пойму?

– Уйду я… - сбивчиво, не поднимая головы, говорила она. - В монастырь попрошусь, на богомолье убегу… Не буду с ним, не буду, ни за что не буду…

В монастыре грех отмолю, бог простит… Да как же мне с ним теперь, как же теперь, господи всемилостивый, ка-а-ак…

Илья растерянно погладил её по растрёпанным волосам.

– Да не вой ты… И зачем в монастырь? Лучше детей нарожала бы… Что там, в монастыре? Стучись лбом об пол с утра до ночи… Я был раз, коней ковали в Серпуховском, Богородицком. Тоска одна да ладан. Сёстры, как утки, бегают, слова не скажут. Тебе там не место.

– На погосте мне место, - всхлипнула Лиза.

– Да и я ведь уеду, - помолчав, сообщил он. - Весной к своим подамся, в табор.

Он не ждал, что Лиза так испугается. Но она тут же умолкла, вскинула над подушкой побелевшее лицо. Одними губами шепнула:

– Что?..

– Уеду, говорю, - как можно твёрже повторил Илья.

– Ох-х… - сдавленно вырвалось у неё. Лиза сжала голову руками, повалилась лицом в смятую подушку. И затихла.

Илья подождал минуту, другую. Затем тронул её за плечо:

– Ну… что ты?

Тишина. Он помедлил ещё немного. Затем взял Лизу за плечи, насильно заставил повернуться. Вздрогнул, увидев бледное лицо с закушенной губой и зажмуренными глазами.

– Ли-и-изка… Ну, а что ж мне делать? До Страшного суда киснуть здесь?

Я цыган… Нам в таборе жить положено.

– Врёшь, - не открывая глаз, сказала она. - Полны Грузины вашими. И в Петровском, и на Таганке. Живут и никуда ехать не собираются.

Илья вздохнул. Ну как ей растолковывать? Он встал, избегая глядеть на сжавшийся комочек под одеялом. Подошёл к столу, несколько раз хлебнул мадеры прямо из горлышка. Взглянул на улицу. Луна уже ушла, пустой переулок потемнел. Мокрые шорохи стихли, и только где-то на дальних крышах надсадно орали коты. Близился рассвет.

– Илюша… - Лиза тоже встала. Неслышно ступая, подошла сзади, обняла, прижалась тёплой грудью. - Илюшенька, не сердись только… Послушай…

Что, если… и я с тобой?

– Куда - со мной? - не понял он.

– В табор…

– Чего? - рассмеялся он.

Лиза сердито шлёпнула его по плечу:

– Ты не гогочи… Что, думаешь, забоюсь? Думаешь, я ваших баб не видала?

Вон шляются, ноют под заборами, детей в тряпках кажут… Чем я хуже?

Тоже платком повяжусь, дитя рожу и - ну людей православных дурить!

Захочу - как настоящая цыганка стану!

Илья смотрел на неё, напряжённо соображая: рехнулась или нет?

Лиза зашла вперёд, встала перед ним, положив руки ему на плечи. Из темноты блеснули белки её глаз.

– Илюша! Ну, что тебе стоит? Я хорошей цыганкой буду, ни слова поперёк не скажу. Ваши, я знаю, жён бьют… Видела раз, на Троицкой горке, как цыган свою кнутом хлестал. Ну так бей меня, раз у вас положено…

Я и не пискну, не охну, всё стерплю… По-цыгански говорить выучусь.

Побираться буду для тебя! Илюша, ну?..

Он даже усмехнуться не мог. Стоял и смотрел в её блестящие от слёз глаза, отчётливо понимая: доигрался. Лиза, ожидая его ответа, вплотную приблизила лицо. Илья опустил голову.

– Совсем одурела…

Она сразу как-то сникла, съёжилась. Медленно ступая, вернулась на постель. Хрипло сказала:

– Прости меня, Илюша.

Он вздохнул, уже готовый сам просить о том же. Лёг рядом, притянул Лизу к себе. Она подалась, уткнулась лицом в его грудь. Илья облегчённо обнял её круглые, смутно белевшие в темноте плечи. Кажется, пронесло пока.

Когда за окном начало светлеть и в сером свете отчётливо проступили кресты церкви Григория Неокесарийского, за дверью заскреблись:

– Барыня… Илья Григорьич… Пора!

– Сейчас, - натягивая сапоги, отозвался Илья.

Лиза проводила его до порога. Уже у дверей взяла за руку. Глядя в глаза, сказала спокойно и серьёзно:

– О том, что я болтала тут, - не думай и забудь. Над сердцем твоим я не вольна… Так, чую, для тебя копейкой разменной и останусь. Я от тебя любви не прошу, крест на том поцелую. Но ты… хоть приходи ко мне. Приходи пока. Потом видно будет. Я ведь тебя дни напролёт жду. Дай мне ещё хоть неделю-другую в счастье пожить. Всё, иди. Господь с тобою.

Она отвернулась, быстро отошла к окну. В дверь просунулось обеспокоенное лицо Катьки. Илья поспешил выйти.

Глава 12

В начале мая как-то сразу, в несколько дней, пришло долгожданное тепло. Окончательно высохла талая вода не деревянных тротуарах, солнце целый день стояло высоко в безоблачном небе, деревья покрылись нежной кружевной листвой, зацвели вишни и почти сразу же - яблони, ночи стали короткими и тёплыми, полными запахов цветов, в дремучих купеческих садах Замоскворечья защёлкали первые соловьи. В ресторанах и кафешантанах прибавилось народу, и хоровые цыгане не могли нарадоваться на растущие доходы.

Около полуночи в комнату Якова Васильева осторожно постучали.

– Яша, не спишь? Можно к тебе?

– Заходи, - откликнулся тот и отложил гитару, осторожно прислонив её к спинке дивана.

Дверь открылась, вошла Марья Васильевна. Целый день сестры хоревода не было дома: она гостила у своей дальней родни, семьи Волковых, в Петровском парке. Волковы, все четырнадцать человек, пели в загородном ресторане "Яр", имели хороший дом в Зубовском проулке, собственный выезд, женщины щеголяли атласными платьями и бриллиантами, и среди московских цыган Волковы считались "миллионщиками".

– Душно у тебя. Я окно открою. - Марья Васильевна откинула занавеску, толкнула ставень - в комнату ворвался сладкий аромат цветущей яблони. На пол легло голубое лунное пятно. На дёрнувшееся пламя свечи тут же прилетели два мотылька, и их мохнатые тени заплясали на потолке.

– Чего не ложишься, Маша? - Яков Васильев усмехнулся. - Опять, что ли, расстройство приобрела? Невесты у Волковых хороши?

– Ой, не смейся, Яшка. - без улыбки отмахнулась Марья Васильевна. – Невесты - царские, красавицы, таланные, другой бы кто бога бы всю жизнь благодарил за такую, а мой…

– Что, Митро опять жениться не хочет? - насмешка пропала из глаз хоревода.

– Не хочет, каторжник! Не желает! Нет, и всё тут! - с сердцем сказала Марья Васильевна. - Господи, и за что на меня такое проклятье… Сначала восемь лет отбрыкивался - грех при живой венчаной жене другую брать. А по бабам срамным бегать, стало быть, не грех! Ну ладно, я молчала! А теперь что? Олька померла, дитё оставила - и ладно бы хоть его дитё! Бог весть от кого прижитое, прости меня господи… Он меня в дом эту девчонку взять заставил - а кто с ней возиться должен? Да только для этого мог бы жену взять! Я ему долблю, долблю - а он знай отмахивается… Яшка, что молчишь, старый чёрт?! Вели Митро жениться, он тебя послушает!

– Не велю. - коротко сказал Яков Васильев, глядя в окно на тёмную Живодёрку. - Митро не мальчишка бесштанный. И голова у него своя хорошая.

Придёт время - сам решит, как ему лучше. И ты бы его не трогала, а то как бы ещё хуже не вышло.

– Тьфу… - с сердцем сплюнула цыганка. - Дураки вы дураки, дураково царство…

– Ты только за этим пришла?

– Нет.

Марья Васильевна поправила шаль на плече, села за стол напротив брата. Яков отвернулся от окна; внимательно взглянул в её лицо.

– Ну… говори.

– Я вот что… - Марья Васильевна, не поднимая глаз, вертела на пальце изумрудный перстень. - Время, Яша, идёт, а… Что ты думаешь с Настей делать?

Яков Васильев побарабанил пальцами по столу, пожал плечами.

– А что я с ней сделаю? Засолю и в бочку сложу…

– Всё шутишь! А девке семнадцать скоро, давным-давно замуж пора. Чего ты дожидаешься? Второй-то князь навряд ли найдётся, надо поближе искать.

– А где я вам жениха возьму? - нахмурился Яков Васильев. - Ей за гаджа хотелось, так мало ли случаев было? Купец Воротников двадцать тысяч давал, на коленях стоял, корнет Запольский два месяца ездил, всех остальных отвадил, потом ещё промышленник этот тульский… Сапогов, что ли…

– Ездить-то все ездят, да никто замуж не берёт.

– Ну, знаешь… Кто она такая, чтобы её господа замуж брали? Тебя твой Воронин тоже не больно брал, да ты с ним пять лет прожила и в хор пятьдесят тысяч принесла. Зинка Хрустальная где сейчас? Живёт с графом в его имении и не печалится. Остальные тоже как-то устраиваются…

– Ты своей дочери не знаешь? Не пойдёт она так.

– Не пойдёт - пусть в девках сидит. Я её нудить не буду. - Яков вдруг грустно улыбнулся. - Другой раз думаю - и откуда в ней это? Другие цыгане все как люди, Стешка твоя за лишний рубль одна за весь хор петь готова, а эта…

Вся в мать. Помнишь, какой Анька была? Попробуй тронь кто её - взглядом спалит! Цыгане, и те боялись. Господа возами в ноги падали, а она плевала на них всех. Пела себе и горя не знала…

Марья Васильевна молчала. Умолк и Яков, снова взяв на колени гитару и легонько пощипывая струны. По комнате поплыла мелодия старинного вальса.

– Я, Яшенька, если по чести, с этим и пришла. Про жениха поговорить… – Марья Васильевна старательно откашлялась. - Тут вот что. Настю нашу сватать хотят.

Яков Васильев выпустил из рук гитару. Та скользнула по ворсу старого дивана, ударилась о ручку, обиженно загудела, но хоревод даже не заметил этого.

– Настьку? Сватать? Кто?! - он пристально всмотрелся в лицо сестры. – Волковы, что ли?

– Ну вот, а я и рта-то открыть не успела… - Марья Васильевна придвинулась ближе, положила руку на кулак брата. - Ты не кричи, а меня послушай.

Думаешь, зря я у них цельный день просидела? Ихняя Прасковья меня, как квартальный, допрашивала: что там у Насти с князем было, да чем кончилось, да не желаем ли мы её выдавать… Федька Волков по нашей Настьке давно с ума сходит, отца с матерью замучил - сосватайте да сосватайте… То вроде бы князь дорогу загораживал, а тут вот как раз освободилось. И нам не в накладе, Волковы - цыгане богатые, Настька тут же брульянтами обвесится, на своих лошадях в ресторан приезжать будет. Да и "Яр" - не осетровский трактир всё-таки. Распроизвестнейшие господа бывают! Прасковья меня так впрямую и спросила - можно ли сватать приходить? Не откажем ли?

– Откажу, - хмуро сказал Яков.

– Почему?

– Да потому!

Он встал, отошёл к окну. Марья Васильевна взволнованно перебирала кисти шали. Тени брата и сестры скрестились в лунном пятне. Мотыльки летели всё гуще: у свечи уже толклась целая туча.

– Не знаю, Маша. Чёрт знает что… - Яков отвернулся от окна, начал ходить по комнате. - Коль уж так вам приспичило - что, на Живодёрке своих женихов мало? Так в хоре скоро совсем голосов не станет! Зинка уехала, Настьку - замуж, будет с мужем в "Яре" распевать, Илья спит и видит, как бы в табор обратно сбежать, и Варьку за собой утащит, бессовестный… Кто петь-то будет? И потом, ты же как-то говорила, что Илья на Настьку вроде…

– Илья таборный.

– Он бы из-за неё остался.

– Ну так сходи к нему, подсунь дочь! - вспылила Марья Васильевна. – Что-то я не слышала, чтобы Илья Настьку сватал! Ты же сам кричал на всех углах, что за голодранца дочь не выдашь - вот и радуйся теперь, что наши цыгане к ней и подходить боятся…

– Замолчи! - сердито оборвал сестру Яков. Остановился у стола, попытался отогнать от свечи мотыльков. Ничего не выходило: бабочки летели и летели, опаляя крылья, на бьющееся под сквозняком пламя.

– Ладно, Маша. Делайте, что хотите. Если Настя согласна - я спорить не стану. Пусть хоть за чёрта лысого выходит. Ты с ней не говорила?

– Нет ещё. - Марья Васильевна пошла к двери. - Если не спит - пришлю её к тебе.

Она толкнула дверь. Послышался звук удара, чье-то жалобное шипение.

– Так… - сказала Марья Васильевна, глядя на потирающую лоб Стешку. – Ты что же здесь делаешь?

– Сижу-у-у… - заныла Стешка. - Только-только мимо проходила…

– На четвереньках, что ли, проходила? Ну, ладно. Позови сюда Настю.

*****

– Ромалэ! Эй! Слыхали, что у нас? Настю сватать пришли!

Пронзительный голос Алёнки Дмитриевой донёсся с улицы и разбудил Илью, отсыпающегося после ресторанной ночи. Ничего не поняв и ухватив только имя Насти, он поднялся на локте и крикнул в окно:

– Чяёри, зайди!

Через минуту Алёнка вбежала в комнату. Маленькая, растрёпанная, с блестящими глазами, она возбуждённо подпрыгивала на месте и была похожа на галчонка.

– Настьку сватать пришли! Волковы из Петровского! В Большом доме сидят!

– Брешешь! - не поверил Илья.

– Шавка брешет, - обиделась Алёнка, - а я чистую правду говорю! Василий Алексеич с женой и с сыном пришли, с Яковом Васильичем договариваются. Наши все уже там.

Илья медленно сел на постели.

– Такие богатые! Такие красивые! - тараторила Алёнка. - Золотое колье с яхонтами для невесты принесли! Вот будет дело, если Яков Васильич согласится… Будет наша Настя в "Яре" великим князьям романсы петь!

Дэвлалэ, и за что ей всегда счастье? Никому, только ей одной!

За спиной Алёнки Илья увидел Варьку. Сестра, бледная, с закушенной губой, теребила в пальцах край кофты.

– Беги, чяёри, - встретившись глазами с братом, сказала она. - Спасибо за новость. Мы тоже сейчас придём.

– Не пойду я туда, - сказал Илья, когда за Алёнкой захлопнулась дверь.

– Как хочешь, - отозвалась Варька, - а я схожу. Интересно всё-таки.

Илья зло, исподлобья взглянул на неё. Варька, не обращая на него внимания, надела серьги, бросила на плечи шаль и, поправив перед зеркалом волосы, вышла за дверь. Спустя минуту Илья поднялся тоже.

В Большой дом они вошли вместе. Зал уже был забит цыганами. Илья протолкался вперёд.

За столом сидели Волковы - старик Василий Алексеевич, его жена и сын Фёдор в новом синем костюме. Это был парень лет двадцати двух, широкий в плечах, со смугловатым, тонким, довольно красивым лицом. Среди московских цыган он был известен как неплохой баритон и ещё лучший гитарист. Его тёмно-карие глаза смотрели на новых родственников спокойно и весело, пушистые усы курчавились над губой, на пальцах поблёскивали золотые перстни. Напротив Волковых Илья увидел Якова Васильева. Марья Васильевна в своём лучшем платье сидела рядом, а за спиной у неё стоял Митро. Мужчины негромко разговаривали. Женщины молчали, дружелюбно улыбались друг другу.

– Ну, что тут? - шёпотом спросил Илья у стоящего рядом Ваньки Конакова.

– Уже сговорились, - прошептал в ответ тот. - Яков Васильич за Настькой пять тысяч даёт и всю обстановку, как положено. Свадебное платье ей жених подарит, брульянты там ещё, и венчаться здесь, в Грузинах будут.

– А где Настя?

– Уже послали вино гостям подавать, придёт сейчас. Да вот она!

Илья вздрогнул, обернулся. На пороге залы стояла Настя.

Она казалась спокойной, даже безмятежной. Чуть дрожали опущенные ресницы, на плотно сомкнутых губах не было улыбки. В руках Насти был большой поднос, на котором стояла бутылка вина и хрустальные стаканы.

– Ну-ка, дочь, подай вина дорогим гостям, - с улыбкой сказал Яков Васильев.

Настя подошла к столу, разлила вино по стаканам. Она не подняла глаз даже тогда, когда подавала стакан жениху. Федька немного смущённо улыбнулся ей. Настя поклонилась, не взглянув, положила перед ним, как и перед другими, чистую полотняную салфетку и отошла за спину отца.

"Только б не выпили… Господи, дорогой, сделай, чтоб не выпили…" - молился Илья, по-дурацки надеясь, что сейчас произойдёт что-то такое, что не даст Якову Васильевичу выпить с Волковыми. Что угодно, господи… Гром грянет, дом развалится, Настя ударит отца по руке и велит не пить со сватами, скажет, что не хочет замуж… Ведь не может же, не может она выйти за этого Федьку!

Гром не грянул. Цыгане выпили, встали, обнялись, и дом взорвался радостными поздравлениями. Цыганки кинулись к Насте, мужчины столпились за столом.

– Принесите гитару! Эй, гитару сюда! - заорал Митро. - Невеста плясать станет!

Тут же зазвенели сразу три гитары. Середина комнаты мгновенно очистилась, и Настя вышла на паркет.

– Ну, давай, давай, пхэнори! - подбодрил её Митро, взяв рассыпчатый аккорд.

Настя приподняла руки, пошла по кругу, чуть заметно волнуя подол белого платья. Чёрные косы, откинутые за спину, мягко покачивались в такт.

– Дэвла, лебедица… - восхищённо сказал Ванька Конаков. - Право слово, сам бы засватал, да кто ж отдаст…

Илья молчал, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. Не в силах отвести глаза, смотрел, как Настя останавливается перед женихом и, низко кланяясь ему, улыбается скупо, краем губ. Федька просиял. Вскочил, с победным видом оглянулся на цыган и под их одобрительное ворчание пошёл по кругу вслед за невестой. Ещё раз, другой, третий проплыло перед глазами Ильи бледное лицо Насти с будто примёрзшей к нему улыбкой. Он сделал шаг назад. Отступил за спины цыган и незаметно выскользнул из комнаты.

Илья был уверен, что пойдёт домой. Но в тёмных сенях, рядом с сундуком старой Малаши, его словно палкой ударили по ногам, и он сел на пол. Сильно, как никогда в жизни, болело сердце, в горле засаднило, стало трудно дышать.

Илья спрятал лицо в коленях. Глаза вдруг сделались горячими и сразу же – мокрыми. Он вцепился зубами в рукав рубахи, но было уже поздно. К счастью, в сенях было пусто и никто не мог увидеть, как Илья Смоляков, первый тенор хора, известный кофарь и конокрад, таборный цыган, ревёт как баба, уткнувшись головой в колени и колотя кулаком по холодному полу.

Скрипнула дверь из залы. Илья затих, торопливо провёл рукавом по лицу, вжался спиной в стену.

– Ну что, доигралась?! - послышался совсем рядом высокий, резкий голос, и Илья узнал Стешку. - Ну скажи мне, дорогая моя, зачем тебе это понадобилось?

– Ох, замолчи… - отозвался усталый Настин голос. Послышался шелест платья: она села прямо на порог.

– Молчать? Мне молчать?! - заголосила Стешка. - Да тут кричать надо, на всю улицу кричать! Если Яков Васильич ничего не понимает, так я сама всё сделаю! Я к Илье пойду! Я ему всё расскажу! Не допущу тебя за Федьку выйти!

– Не дашь? - сдавленный смешок. - Смешная ты, право… Уж всё сговорено, отец слово дал, а она кричит "не допущу". Не тереби меня лучше, я и так сейчас зареву.

– Заревёшь, потому что дура! - убеждённо сказала Стешка. - Илья, конечно, без головы, но и ты его не лучше. Да виданное ли дело - друг за другом страдать и носы друг от друга из гордости отворачивать?

– Это не гордость. Сто раз я тебе говорила. Он меня уже сейчас за лубни[66] держит, так что же потом будет? - Настя помолчала. - После свадьбы простыню же мою на забор повесят? Вот и пусть поглядит своими глазами, какая я лубни!

А я через неделю думать о нём забуду.

– Да почём ты знаешь, что забудешь?! - завопила Стешка.

– Знаю. - отчеканила Настя. - Насмерть разобьюсь, в семь узлов себя завяжу - а забуду. Нельзя же всю жизнь мучиться… Вчера второй седой волос у себя нашла. Где ты седину в семнадцать лет видела? У меня уже вся душа высохла, не могу больше… Я даже обрадовалась, когда мне тётя Маша вчера сказала.

Мне ведь всё равно ждать нечего… А теперь, даст бог, семья будет, дети пойдут. И вовсе, с глаз долой - из сердца вон. Всё забуду. Вот так! - Настя поднялась с порога.

– Дура! - крикнула Стешка, но Настя уже ушла. Стешка постояла немного в темноте, шумно вздохнула, проворчала: "Дура и есть…" и вышла на двор.

Она уже взялась за кольцо калитки, когда сзади послышались шаги.

Обернувшись, Стешка ахнула:

– Илья! Боже праведный, ты откуда взялся? Что с лицом-то у тебя? Ты…

да ты плакал, что ли?!

– Идём, - сказал Илья вместо ответа и, сжав Стешкино запястье, потянул её за собой.

– Эй, одурел? Куда ты меня тащишь? - завизжала та, но Илья, не обращая внимания на протестующие крики, пошёл через улицу к дому Макарьевны.

Перепуганная Стешка семенила за ним.

На задах огорода, за покосившейся, заросшей лопухами и полынью поленницей Илья выпустил Стешку. Та неловко села на гнилое бревно, потёрла запястье.

– Чуть руку не оторвал, бешеный… Что с тобой? Последние мозги на репу поменял?

– Нет. - Илья сел рядом. - Что ты такое Насте про меня говорила?

– Ничего я не говорила, вот Христом богом…

– Говорила. Я слышал. Что ты знаешь, рассказывай. Не скажешь - задушу.

В его тихом, охрипшем голосе не было угрозы, но Стешка всё же отодвинулась подальше. Торопливо сказала:

– Я ничего, Илья, я понимаю… Думаешь, не понимаю? Я тебе всё расскажу…

*****

– …Так что не было у неё ничего с князем! - мстительно закончила Стешка через пять минут. - Просто Настька дурой родилась и дурой помрёт. Пожалела его, видишь ли, помчалась объяснять, что другого любит, будто не цыганка, а барышня кисельная… Эй, ты меня слышишь?

Илья не ответил. Стешка, сощурив глаза, смотрела на него.

– Слышишь, спрашиваю, или нет? Послушай, что скажу: иди к ней. Время есть ещё, не завтра выдают. Скажи, что согласен её взять, Настька согласится, честное-благородное слово даю! Не будь дураком распоследним. На тебя-то мне наплевать, а вот Настьку жалко. И чего она только в тебе нашла? Я бы за такого дурня и за тысячу рублей не вышла бы! Иди к ней. Я помогу, вызову.

– А я бы тебя за миллион не взял, - глухо сказал Илья. - Не пойду я никуда.

– Ну и дурак! - взвилась Стешка. - И я дура набитая, что распинаюсь тут перед тобой. Права Настька, права! Не нужна она тебе! И никто не нужен, одни шалавы на уме! Ну, давай, морэ, давай, скачи, хвост задравши, в Старомонетный! Думаешь, я не знаю? Да все знают, все цыгане знают, какой ты кобель! И Настька знает! Была ей нужда за потаскуна идти, мучиться всю жизнь… И… и… да пропади ты пропадом, на кишке своей удавись, червя тебе в печёнку! Тьфу!

Она кинулась бежать. Илья проводил её глазами. Опустил голову на руки. Долго сидел так. Солнце давно закатилось за дом, вокруг стемнело.

По траве потянуло холодом, с улицы донеслась гитарная музыка, песня.

"Сватов провожают…" - машинально подумал Илья.

Рядом зашуршали шаги. Илья догадался: Варька. Сестра подошла, села рядом. Он не глядя подвинулся.

– Я слышала, что Стешка кричала, - тихо сказала Варька. - Правда это? Илья?

Он не ответил.

– Почему ты мне ничего не сказал?

Снова молчание.

– Я ведь видела, что ты к кому-то ходишь. Конечно, это твои дела, я тут лезть не стану… А как же Настя? - Варька вдруг заплакала. - Дэвлалэ, зачем ты сделал-то так? Почему, почему мне ничего не сказал?

– Зачем? Что бы ты сделала?

Варька, не ответив, всхлипнула. Илья смотрел в землю, вертел в пальцах сырую щепку.

– Почему ты к ней не пойдёшь? Сходи, повинись, может, ещё получится…

– Не пойду, - сквозь зубы сказал он. И вздрогнул от неожиданности, когда сестра погладила его по волосам.

– Одни слёзы нам с тобой от этой Москвы.

– Уедем, Варька, - попросил он, утыкаясь в её плечо. - Сил нет. Чего дожидаться? Наши наверняка уже снялись. Разыщем их. Будем жить, как жили.

– Уедем. - Варька обняла его, снова погладила. - Прямо завтра узел свяжу.

Только ты не мучайся и не думай ни о чём. Я всегда с тобой буду, а на других - плевать.

В темноте Илья поднялся, нашёл мокрую, холодную руку сестры, помог ей встать. Медленно, отводя нависшие ветви яблонь, пошёл с ней к светящемуся окнами дому.

Глава 13

На углу Полянки и Старомонетного мигал фонарь. Серый конус света прыгал по мостовой. Погода портилась, по переулкам гулял ветер, небо было в тучах, между которыми иногда проглядывало мутное пятно луны. Где-то за церковью выла, лязгая цепью, собака. В конце улицы, у набережной, ругались извозчики. В переулке не было ни души. Илья, стоя под фонарём, смотрел на чёрный, без единого огня дом Баташева, ждал, когда откроется створка ворот, думал - не слишком ли пьян? Он не собирался напиваться, но то ли вино в кабаке оказалось чересчур крепким, то ли надо было больше брать закуски: в голове отчаянно шумело.

Утром они с сестрой готовились к отъезду. Варька украдкой увязывала вещи, складывала посуду, стараясь, чтобы эти сборы не заметила Макарьевна.

Илья же сходил на Конную, на Таганку, раздал долги, договорился с братьями Деруновыми о том, чтобы забрать своих лошадей, стоящих на конюшне в Рогожской слободе. К счастью, никто из Живодёрских не увязался за ним. Сам он не стал заходить в Большой дом. Делать там было больше нечего, да и Митро мог заподозрить неладное.

Договорились уйти ночью, перед рассветом. Варька не плакала, но Илья не мог смотреть на её бледное, расстроенное лицо. Ему самому было не лучше, и после полудня он, не выдержав, ушёл из дома. Без цели бредя по Большой Садовой, он старался думать о таборе, о цыганах, о том, что начинается лето, что они поедут на Кубань менять коней… Но на душе по-прежнему скребли кошки.

Свернув на Тверскую, Илья вдруг вспомнил о Лизе. Вот и с ней вышло чёрт знает как. Не сегодня завтра объявится муж, и опять ей мучиться с его завихреньями, и так до смерти, да ещё кто кого переживёт: у Баташева здоровье лошадиное. Только зиму и весну прожила баба счастливо. И ведь любила же его, Илью, дурака таборного… Ждала, мучилась, посылала Катьку, ревела ночами в подушку. В табор собиралась вслед за ним, а он бы даже Настю, цыганку, не посмел просить о таком. А вот Лизка пошла бы за ним куда угодно.

Пусть и не знала, на что идёт, не выдержала бы бродячей жизни, надорвалась бы, помогая лошадям выбираться из непролазной грязи, свалилась бы с лихорадкой после первого же дня с картами на базаре, замёрзла бы ночью на холодной земле у погасших углей. Гаджи, купчиха, непривычная… смех и думать.

Ей бы мужа хорошего да детей. А вместо этого полюбила таборного цыгана, у которого в голове только лошади да Настька… Катьку Илья нашёл в лавке на Полянке. Выслушав Илью, она обрадовалась, заверила, что Лизавета Матвеевна "на седьмые небеса от радости вознесётся", и пообещала к ночи отпереть ворота. У Ильи немного отлегло от сердца. Он даже догадался забежать на Сухаревку и прикупить в лавке Симона-армянина золотое колечко с зелёным камешком. А то, в самом деле, что ж это - почти полгода лазит к бабе под одеяло и даже платочка ей не подарил. Не по-цыгански как-то. А теперь сам бог велел: не увидятся больше.

Илья не собирался говорить Лизе о своём отъезде из Москвы. Рассчитывал лишь быть с ней поласковее, чтобы та, вспоминая после о нём, не держала зла.

А он, перед тем как выйти за ворота, скажет обо всем Катьке. Пусть передаст сво-ей барыне. Бабе с бабой всегда легче договориться, да и ему спокойнее будет.

Варьке он не сказал, куда идёт: лишь, пряча глаза, предупредил, что вернётся ночью. Сестра только махнула рукой. До темноты Илья сидел в трактире на Ордынке, тянул вино, старался не очень пьянеть, но всё же не уследил за собой и сейчас, стоя под фонарём, чувствовал, что его отчаянно ведёт в сон. Не хватало только опозориться перед Лизкой напоследок. И где эта Катька проклятущая?

Катька оказалась легка на помине. Смазные ворота чуть слышно скрипнули, появилась рука.

– Сюда.

Илья скользнул в образовавшуюся щель. Прикрывая за собой створку ворот, он краем глаза успел заметить какое-то движение в конце тёмной улицы. Но Катька потянула его за рукав, и он тут же забыл об этом.

– Ни стыда ни совести у тебя, антихрист, нет… - привычно бурчала Катька, таща Илью за собой по тёмным коридорам. - Опять с пьяных глаз явился, вонища от тебя на весь дом, как будто не к благородной женщине идёшь, а к мамзельке какой… И так Лизавета Матвевна через тебя снова наплакамшись и валерьянки напимшись. Право слово, никакого…

– Стой! - вдруг сказал Илья, останавливаясь. - Слышишь?

– Чего? - Катька тоже замерла. - Где? У нас?

Со двора донеслись приглушённые звуки. Илья напряг слух и отчётливо различил разговор и скрип колёс.

– Это во дворе, - севшим голосом сказал он Катьке.

– Быть не может… - ахнула та. - Не ждали, ей-богу… Пойду гляну…

– Стой, дура! - прошипел Илья, впотьмах ловя её за руку. Вдвоём они вернулись к тёмной лестнице на первый этаж. Теперь звуки стали ещё явственней. Послышалось ржание лошадей, сонная ругань.

– Гос-по-ди-и… - простонала Катька. - Иван Архипыч с мужиками…

Боже мой, барыню упредить… - и, прежде чем Илья успел её остановить, метнулась по коридору в темноту.

Илья остался один. От страха взмокла рубаха на спине. Сохранить самообладание помогала лишь кромешная тьма вокруг: Илья понимал, что обнаружить его в таких потёмках будет непросто. Но не век же здесь будет темно.

Сейчас станут заносить мешки и вещи, запалят свечи, и куда он денется?

Чёрт же принёс Баташева… С самой Пасхи ждали, ждать устали, - а он, не предупредив, среди ночи явился. Надо выбираться отсюда. Вот только как?

Прижимаясь спиной к тёплым брёвнам стены и прислушиваясь к нарастающему снаружи шуму, Илья перебрал в мыслях все возможные способы.

Выбраться через "чёрную" дверь в сад и дёрнуть через забор, пусть и полуторасаженный, в переулки… Подняться к Лизке и из её окна сигануть опять же в сад… Взобраться по лестнице на чердак и отсидеться там, покуда не утихнет…

Но первый способ отпал сразу: пробравшись на ощупь к "чёрной" двери, Илья убедился, что она заперта. Вдобавок по галерее зашуршали старческие шаги, и Илья едва успел юркнуть под лестницу. Ни о чердаке, ни о Лизкиной спальне теперь уже нельзя было думать. Сжавшись в комок под скрипучими ступеньками, Илья увидел пробирающегося к двери Кузьмича.

– Ваше степенство, Иван Архипыч! - зашамкал он, поднимая свечу в дрожащей руке. - А уж мы не чаяли дождаться, кормилец! Слава богу, слава господу богу всемилостивому!

– Ладно, будет, Филька! - сурово сказал знакомый голос.

Илья увидел в пятне света массивную, взъерошенную фигуру Баташева.

Отстранив старого приказчика, он пошёл в дом, и лестница затряслась под его шагами. Едва сдерживая дрожь, Илья подумал о том, что бог всё-таки есть.

Приди он сегодня в Старомонетный хоть на пять минут раньше - накрыли бы его прямо у Лизки под одеялом.

Как выбираться из дома, Илья не знал. Двор был полон людей, а по их крикам, брани и тяжёлым ударам мешков о землю было ясно, что мужики разгружают подводы. Путь в сад отрезан. Оставался лишь один способ:

подождать, пока скроется луна, и в темноте перебежать через двор к воротам.

Авось не сообразят в суматохе, кто такой. А сообразят - не догонят.

Сердце бухало, как чугунная баба, когда Илья приоткрыл тяжёлую дверь.

Проклятая луна сияла во всю мочь. Её свет заливал широкий, перегороженный подводами двор, спины фыркающих лошадей, суетящихся мужиков. Сти-кивая зубы, Илья дождался небольшого облачка. И бесшумно выскользнул из-за двери, молясь: господи, пронеси…

Не пронесло. Через два шага его окликнули:

– Эй, парень, чего надо?

Илья, уже не прячась, бросился к открытым воротам. Сзади - удивлённый возглас, топот ног, крики "Держи, держи!". Оставалось добежать совсем немного - но кто-то повис на плечах, сбил на землю. "Эх, нож бы…" - отчаянно пожалел Илья, вскакивая на ноги и награждая этого "кого-то" ударом "под дышку". Двор взорвался руганью, воплями. Лежащий на земле мужик выл диким голосом. Отовсюду сбегались люди.

– Робя, да это цыган, кажись…

– Ах, харя черномазая! Красть сунулся?

– Держи его! Держите, черти! Как есть удерёт!

– А-а, нечисть, кусается!

– За хозяином бегите! Да вяжите кромешника, вожжами вяжите!

"Убьют ведь", - подумал Илья, тщетно пытаясь выбиться из кольца мужиков. Спасало его пока лишь то, что, сгрудившись кучей, они мешали друг другу. Сзади кто-то, изловчившись, снова прыгнул ему на спину. Илья размахнулся было, но за плечи его схватили сразу четверо, и он понял, опуская руки, что это - всё.

И вдруг отчаянно взвизгнули створки ворот. Несколько тёмных фигур ворвались во двор, и до Ильи донёсся страшно знакомый, пронзительный голос:

– Чявалэ, чявалэ-э-э! Наших бьют!

Услышав это, Илья - откуда силы взялись? - рванулся из держащих его рук, прыгнул к воротам. Рядом рявкнуло по-цыгански с десяток голосов, луна вышла из-за облака, и в её свете Илья увидел Митро и Ваньку Конакова, стоящих спина к спине и размахивающих цепями. По земле, молотя друг друга, прокатились визжащий по-поросячьи Кузьма и огромный мужик. У ворот шло настоящее побоище, в сцепившемся клубке Илья успел разглядеть лишь чьюто бороду и оскаленную, зверскую рожу Ефима Дерунова. Илья кинулся было на помощь, но страшный удар сзади оглушил его, свалил на землю. Кровь тёплой волной хлынула на глаза, острая боль пронзила голову. "Господи, мама моя!" - взмолился Илья, неожиданно вспомнив давно умершую мать. Сквозь рубаху просочился ледяной холод земли, и луна над головой погасла.

*****

– Барыня, Иван Архипыч возвернулись! - завопила Катька, вбегая в горницу. Лиза, сидящая за столом в розовом атласном платье и новой шали, подняла на неё глаза.

– Шутишь? - тихо спросила она.

– Какое! Вот вам крест святой! Внизу уж, подымается!

– А… Илья?

– Сбежал ваш Илья, не волнуйтеся! Что ему, дьяволу, будет! - Катька забегала по горнице, суетливо убирая со стола бутылку вишнёвой наливки, хрустальные стаканы, блюдо с пирогами. Лиза не помогала ей. Прямая, как столбик, она сидела за столом и остановившимися глазами смотрела в угол, на иконы. Катька бросила посуду, кинулась на колени перед Лизой, схватила её за руки.

– Лизавета Матвевна, свет мой, не губите! Стягайте новое платье да в постелю лезьте скорейча! Не ровён час, догадается змей ваш! Что мы с вами делать-то станем? Стягайте платье, барыня, голубушка!

– Змей… - шёпотом повторила за ней Лиза. Словно во сне, встала, позволила Катьке расстегнуть крючки на платье, сама отнесла в комод шаль. Она казалась спокойной, но глаза её по-прежнему смотрели в одну точку, а губы беззвучно шевелились.

Катька, запихнув злополучное платье под кровать, с беспокойством посмотрела на свою барыню.

– Сделайте милость, послушайте меня - ложитесь. Да не забудьте разудивиться, когда сам взойдёт! На шею киньтесь, заголосите, как положено.

А там видно будет!

– Я лягу, Катя, лягу. Поди. - Лиза села на край постели. Катька недоверчиво посмотрела на неё, открыла было рот, но в это время скрипнула дверь.

– Пошла прочь, дура! - раздался из коридора низкий, тяжёлый голос, и Баташев шагнул через порог. Он был сильно пьян, и в горнице сразу запахло сивухой.

– Ну, здравствуй, жёнка, - хрипло сказал он. - Спишь, что ли? Ждала?

Лиза молча смотрела на него. Катька из-за спины Баташева подавала ей отчаянные знаки, но Лиза не шевелилась. Её пальцы судорожно сжимали край шёлкового одеяла.

– Онемела, коровища? - уже сердясь, спросил Иван Архипыч. - Аль не рада?

Шесть месяцов не видались…

– А по мне и ещё бы столько же - не заплакала б… - сквозь зубы сказала Лиза.

Катька ахнула, закрывая глаза. Баташев покачнулся. С угрозой спросил:

– Чего?

– Да чего ж ты явился, кровосос… Кто ж тебя ждал-то тут? - ровно, не повысив голоса, спросила Лиза. Она всё так же не шевелилась, но её пальцы быстро сжимали и выпускали одеяло. Широко открытые глаза глядели куда-то вбок, через плечо мужа. Баташев в упор, изумлённо рассматривал её.

– Кто ж тебя ждал-то? - вдруг тонко, по-птичьи выкрикнула Лиза. Вскочила, и Баташев невольно отшатнулся. - Мучитель, царь Ирод, каторга моя… Когда же смерть ко мне придёт?! Чтоб не видеть мне тебя и не слышать боле! Сдохни сам аль меня убей, не в силах я на тебя смотреть! Сил нету!

– Ах, сука!!! - загремел опомнившийся Баташев. Рывком сдёрнул с плеч сюртук, швырнул его на пол, шагнул к жене, но она первой метнулась к столу, схватила что-то блестящее, острое.

– А-а-а-а, изверг! - пронёсся по всему дому пронзительный визг. Следом – грохот, шум падения, ругань, Катькины вопли: "Иван Архипыч, грех!

Помилосердствуйте, без ума она! Барин! Барин! Барин!!!" Внизу мужики побросали мешки и колья, скопом кинулись в дом. А там уже упало на пол что-то тяжёлое, страшно вскрикнула Катька. И наступила тишина.

Глава 14

Глаза не открывались, хоть убей. В висках словно засели горячие гвозди, затылок ломило. Во рту было сухо и кисло. "Дэвла, чего же так напился-то?.." Илья попытался приподнять голову, но в затылке выстрелило так, что он застонал сквозь зубы и снова опрокинулся навзничь. Подождав, повернулся, осторожно попробовал открыть глаза. По ним резко ударил свет из окна.

Вскоре его заслонила встрёпанная, повязанная красной тряпкой голова молодой цыганки.

– А-а, лебедь сизый, никак очухался… Ну что, чяво, живой ай нет?

Илья попытался ответить ей, но вместо слов сквозь зубы снова протиснулся хриплый стон. Цыганка, смеясь, тронула его за плечо.

– Молчи уж, недощипанный. Благодари счастливую судьбу свою, что жив.

Да и меня заодно.

Она ушла, а Илья, стараясь не обращать внимания на разламывающуюся голову, начал вспоминать, что случилось и почему он валяется в доме этой цыганки. Последнюю он, впрочем, быстро вспомнил. Это была Манька с Рогожской, жена младшего из братьев Деруновых.

После Маньки понемногу всплыло в памяти и остальное. Илья вспомнил, как пришёл к Лизе, как неожиданно приехал Баташев. Вспомнил перегороженный подводами двор, лунный свет, размахивающие цепями фигуры.

Страшный удар по голове и сырую, холодную землю под лопатками. Но после этого начиналась чёрная яма. Промучившись с полчаса, Илья закрыл глаза, твёрдо решив больше ни о чём не думать. Но когда в комнату снова вошла Манька, он окликнул её:

– Марья! Я что, с ночи тут валяюсь?

– С но-о-очи? - прыснула Манька. - Да ты, яхонтовый, здесь уже третий день мешком отдыхаешь!

– Ошалела?! - дёрнулся он, и голову снова пронзило болью.

Манька с хохотом закричала в открытую дверь:

– Да живой, живой ваш недощипанный… Очухался! Заходите, чявалэ!

В комнату, заслонив на миг свет, шагнул Митро. Следом юркнул Кузьма.

– И вправду, оживел, - с удивлением сказал Митро, садясь на пол и оглядывая Илью. - А лежал совсем мёртвым телом. Мы уж думали за попом бечь…

Всё ж таки бог дураков любит!

– Вы откуда взялись тогда? - с трудом выговорил Илья.

Митро усмехнулся.

– Варька сказала. Видишь, знала, где тебя искать.

– Варька?.. - Илья запнулся. Чуть погодя спросил: - Сама-то она где?

– Здесь, за стенкой. Уморилась рядом с тобой сидеть, заснула. Шутка ли, трое суток не ложилась. Уж реветь устала, икала только. Наказал же бог братом без мозгов…

Илья молчал. Митро хмурился, тёр кулаком лоб.

– Мы-то ведь знали, что Баташев возвращается, - наконец сказал он. – Ещё днём по Сухаревке слух прошёл, вот он, - Митро кивнул на Кузьму, – принёс. Баташев с мужиками с утра через Крестовскую приехали и в трактире остановились, да так, что до самой ночи. Кузьма с Сушки прибежал и раскричался, что Баташев приехал и надо готовиться всем хором к нему в Старомонетный ехать, величать! Мы обрадовались было, а Варька твоя вдруг вся побелела да как зайдётся… Вот тебе крест, морэ, - в жизни не думал, что твоя сестрица так вопить может!

– Может, когда хочет… - Илья покосился на Варьку, вошедшую и тенью замершую у порога. По измученному, с чёрными тенями у глаз лицу сестры было видно, что она так и не выспалась.

– Мы сразу тебя искать кинулись, - продолжал Митро. - И по Тишинке бегали, и по Сушке, и Конную площадь сверху донизу облазили, и по кабакам… Нету цыгана, и всё тут! А время-то к ночи. Тогда прихватили мы Конаковых, Деруновых, Дмитриевых Гришку да Ефима - и всем обществом прямо на Полянку, думали у ворот перехватить. Только опоздали малость – тебя там уже метелили. Уж не знали, что и делать, мужиков-то тоже немало было. Слава богу, Кузьма не растерялся. Дрын от ворот схватил, заорал дурниной - и в ворота! Ну, и мы следом. А там тебя как раз колом по башке огрели. Еле успели тебя подхватить и сбежать. Кузьму чуть было не скрутили. Да он, бес мелкий, извернулся, цапнул там кого-то и выдрался. Никого наших не поймали. Но ты как мёртвый был, и мы тебя побоялись домой нести, отволокли в Рогожскую, к Деруновым. И что у тебя за страсть такая – в газеты попадать? Полгода всего в хоре - а уж второй раз…

– Спасибо. Долг за мной.

– На том свете угольками воротишь. - ухмыльнулся Митро. И тут же снова нахмурился: - Не моё, конечно, дело, морэ… Но почему у вас узлы в горнице стоят? Съезжать, что ли, собрались?

Илья покраснел. Искоса взглянул на Варьку. Та в ответ беспомощно пожала плечами. Митро с подозрением наблюдал за братом и сестрой.

– Съезжать собрались, я спрашиваю?

– Да вот… - Илья опустил голову. -Ты извини, так уж вышло… В табор уезжаем.

– А мне сказать - язык отсох? - зло спросил Митро. - Чего боялся? Повисну я, что ли, на тебе? То я не знаю, что у вас, таборных, весной мозги переворачиваются. Да проваливай куда хочешь, чёрт с тобой! Сколько волка ни корми…

Илья молчал. В наступившей тишине отчётливо слышалось тиканье старых часов. По полу полз солнечный луч, в котором кружилась пыль. Из-за стены доносилось негромкое пение Маньки. Глядя на пляску пылинок, Илья спросил:

– А что у Баташева слышно? Никого из нас не признали?

– У Баташева-то? - Митро странно улыбнулся, помолчал. - Не до нас ему сейчас.

– Почему? - охрипшим голосом спросил Илья.

– Он ведь жену убил, морэ. Как раз в ту ночь, когда приехал, и…

– Как убил? - Илья, забыв о боли, рывком сел на постели. - Лизу? Он Лизу убил?! Из-за меня, что ли?! Арапо, бога ради…

Митро молча, изумлённо смотрел на него. Опомнившись, Илья увидел, что и у Кузьмы широко открываются глаза и рот. Варька, прижав пальцы к губам, тихо ахнула.

– Лизу? - медленно переспросил Митро. - Ну да. Лизавету Матвевну. А тыто тут при чём, дорогой мой? Постой… - он вдруг нахмурился. - Ты… к кому по ночам бегал? К горничной или…

– Как он её убил? - перебил Илья. - За что? Про меня болтнул кто-то? Катька проговорилась? Чего молчишь, отвечай!

– Не ори… Я почём знаю? Я свечи не держал… - Митро не сводил с него взгляда. - Но, по-моему, ты ни при чём тут. Говорят, что она умом помешалась и на мужа с вилкой кинулась. И свидетели есть, подтвердили. Баташев вроде бил её сперва, а потом тяжёлым чем-то по голове… Его уж в участок забрали.

А барыню жалко, молодая была. Красивая.

Илья тяжело дышал, не поднимал головы. Кузьма из-за плеча Митро испуганно смотрел на него.

– Пойдём, Трофимыч, - шепнул он Митро.

Тот, помедлив, кивнул. Цыгане молча поднялись, вышли. Наступила тишина.

Илья боялся взглянуть на сестру, сидящую у стены. Рассматривая пыльные половицы у себя под ногами, он слышал, как Варька старается подавить рыдания. Наконец ей это удалось.

– Как будем теперь, Илья?

– Уеду, - не поворачиваясь, сказал он. - Завтра же. За Рогожской чей-то табор стоит. Если ещё не снялись - уеду с ними. Ты, если хочешь, оставайся.

– Молчи уж… Совсем совесть потерял… - Варька села рядом с ним, прислонилась к стене. Илья видел, как дрожит её худая, некрасивая, с выступающими костяшками рука. Но заговорить с сестрой он больше не смог. Перед глазами стояло белое, залитое слезами лицо и растрёпанные косы цвета ржи.

Глава 15

– Ну что? - спросила Настя. Она сидела с ногами на постели; несмотря на духоту майского дня, куталась в шерстяную шаль. Стешка сердито взглянула на неё, захлопнула ногой дверь.

– Ничего! Не появлялись. Ни он, ни Варька. Макарьевна сама ничего не знает, сидит ревёт на кухне. И знаешь что - не пойду я больше туда! Что за выкрутас такой - по семь раз на день бегать, про Смоляко спрашивать? Ещё подумают, что влюбилась я в него. И тебе, золотая, о другом думать надо.

Вот к вечеру платье свадебное принесут, посмотрим - с подставкой корсаж или на костях. Я так думаю, что…

– А Митро? Кузьма? - перебила её Настя. - Не говорили ничего? Наверняка ведь знают. Ведь три дня уже, дэвлалэ… Где его носит?

– Водку пьёт где-нибудь! - отрезала Стешка. - Что ему ещё теперь делать?

– А Варька тоже водку пьёт? - с досадой спросила Настя. - Она где?

– Не знаю, говорю же тебе. Не знаю! Может, в табор давно съехали!

– Но как же… Не сказали ничего, не простились… Разве можно так?..

Лицо Насти вдруг сморщилось, она заплакала, уткнувшись лицом в колени. Стешка, схватившись за голову, забегала по комнате:

– Да за что же, господи, наказанье это! Чего ты ревёшь-то? Через два дня замуж идти, а она…

– Не пойду я никуда! Ни за кого! - рыдания стали ещё отчаяннее. - Нужен он мне, этот Федька! Что я с ним делать буду?

– Так ведь сама ж хотела, дура!

– Хотела! А теперь не хочу! Сгори они все, никого не хочу! Где Илья?!

– Да где же я его тебе возьму! - завопила Стешка. - Ума лишилась, мать моя?

Вон воды выпей, облейся, а то сейчас на твои вопли весь дом сбежится!

Хочешь, чтоб Яков Васильич тебя, как куль рогожный, связал и в таком виде под венец доставил? Что ему будет, Илье твоему? С бабой своей наверняка милуется. Говорила я тебе, что он к баташевской горничной бегает?!

Ни стыда ни совести у цыгана, а ты по нему панихиду служишь. Да стоит ли он, кобель!..

– Замолчи, - вдруг сказала Настя, приподнимаясь.

Стешка умолкла, прислушалась. Снизу донёсся хлопок двери, голоса.

– Митро пришёл!

Настя вскочила. Торопливо черпнула воды из ковша, протёрла лицо и бросилась из комнаты.

С одного взгляда было заметно, что Митро к разговорам не расположен.

Мрачный, как туча, он стоял возле рояля и тянул вино прямо из бутылки. Настя, вбежав в залу, остановилась на пороге, вопросительно взглянула на брата.

– Чего ты, Настька? - из-за бутылки невнятно спросил Митро.

– Где ты был? - с трудом переводя дыхание, спросила Настя.

– По делам. - Он поставил бутылку на рояль, пожал плечами. - А что?

Стряслось что-нибудь?

– Нет… ничего… - Настя улыбнулась, попытавшись принять непринуждённый вид. Митро недоверчиво смотрел на неё.

– Да что с тобой?

– Ничего… Право, ничего. - Настя села на стул, взяла на колени гитару, пробежалась пальцами по ладам. Небрежно спросила: - Варьки Смоляковой не видал?

– Нет. - Узкие глаза Митро глядели в упор. - А зачем она тебе?

– Ну, как же? Платье моё крепжоржет забрала - выкройку снять и не отдаёт. - Из-под пальцев Насти вызванивала весёлая мелодия. - В чём я сегодня вечером выйду? Что за мода - невесть куда на три дня пропадать?

Полгода в хоре, а всё как дикие…

Митро пробурчал что-то, снова взялся за бутылку. Настя следила за ним из-под полуопущенных ресниц. Затем, отложив гитару, встала.

– Схожу-ка я к Макарьевне. Варька-то мне ни к чему, а платье наверняка там валяется. Заберу, и кончим дело.

У Макарьевны - тишь, духота, сонное жужжание мух, запах прокисших щей. Хозяйка сидела на кухне, подперев кулаком морщинистую щёку и дребезжащим голосом напевая "Гей вы, улане". Услышав удар двери, она вскочила, тяжело переваливаясь, побежала в сени… и разочарованно остановилась.

– Настя?..

– Я, Макарьевна. - Настя, не здороваясь, кинула взгляд через плечо хозяйки. - Не появились?

– Нетути… - Макарьевна вытерла слезинки в уголках глаз, тяжко охнула. – Уж не знаю, что и думать… Ни его, окаянного, ни Варвары. Один Кузьма пришёл тока что. Злющий, даже есть не просит!

– Я к нему. - решительно сказала Настя, проходя в горницу.

Макарьевна посмотрела ей вслед, собралась было сказать что-то, но передумала и, вздыхая, побрела обратно в кухню.

Кузьма лежал на нарах, задрав ноги на стену, глубокомысленно чесал живот. На звук шагов он скосил глаза. Увидев входящую Настю, удивился, сел, одёрнул рубаху.

– Настька? Здравствуй… Что случилось?

Настя, не отвечая, плотно прикрыла за собой дверь. Подумав, опустила засов. Подойдя к окну, закрыла и его, и в комнате стало темно. Кузьма испуганно привстал, но Настя остановила его, взяв за руку.

– Чяворо, сядь. Христом богом прошу, сиди. Послушай меня…

– Да что ты? - прошептал Кузьма, косясь на закрытое окно.

– Кузьма, милый, попросить хочу…

Голос Насти вдруг сорвался, и с минуту она сидела молча. Из-под её опущенных ресниц, блестя в свете лампадки, бежали слёзы. Кузьма не смел пошевелиться, боялся даже высвободить руку из Настиных пальцев. Наконец она перевела дыхание. Сдавленно сказала:

– Я знаю, ты мне скажешь, не будешь меня мучить. Ты ведь знаешь, ты ведь был там. Да? Был? Скажи…

– Где, Настя?

– Где Илья сейчас… Нет! - вскрикнула она, когда Кузьма попытался было возразить. - Нет, чяворо, не ври мне… Скажи - живой он? Илья… живой он?

Кузьма опустил глаза. Не далее как час назад он поклялся Митро, что до смерти не увидит родной матери, если кому-нибудь расскажет про Илью. А сейчас на него смотрели умоляющие, блестящие от слёз глаза Настьки, и он начал мучительно решать: так ли уж будет тяжело никогда не увидеть мать?

– Кузьма! Ну что ж ты молчишь? Кузьма, я в колодец брошусь! Клянусь, ты меня знаешь! - Настя заплакала, уже не скрываясь. - Прямо сейчас пойду и…

и… под пролётку кинусь! Пожалеешь тогда…

– Не надо под пролётку! - завопил Кузьма. - Я скажу!

Через пять минут Настя опрометью вылетела из дома Макарьевны. Перебежала двор, хлопнула калиткой, вихрем пронеслась по Живодёрке, и вскоре её голос звенел уже на Садовой:

– Извозчик! Извозчик!

– Куда это она подхватилась? - озадаченно спросила выглянувшая через плечо Кузьмы Макарьевна.

– Куда-а… - Кузьма прислонился к дверному косяку, ожесточённо почесал обеими руками голову. - К нему, как бог свят. К Илюхе. Вот дела, а мне и в башку никогда не забредало…

– Да что тебе туда вовсе забредало, дурень? - сердито спросила Макарьевна. - Скажи лучше - жив Илья-то?

– Жив пока. - Кузьма тяжело вздохнул. - Ох, и сделает из меня Трофимыч антрекот бараний… И прав будет. Ну, не могу я на ейные слёзы спокойно глядеть, душа не терпит!

Макарьевна вздохнула, перекрестилась. Подобревшим голосом сказала:

– Иди уж в дом, антрекот. Накормлю чем-нибудь. И в кого ты без башки уродился?

*****

После полудня пришла гроза - первая в этом году. С самого утра парило, воздух стал густым и тяжёлым, в доме было не продохнуть: не помогали даже открытые окна.

У Ильи отчаянно болела голова. Он, чертыхаясь, тянул из обливной корчаги тёплый квас, каждый час ходил умываться к ведру, но легче не становилось. В доме было пусто: вся семья отправилась на именины к соседям, Варька убежала на Рогожскую дорогу - узнавать про стоящих там цыган. Илья ждал её весь день, поминутно взглядывая на хрипатые ходики, но сестра всё не появлялась. Вместо неё приходила Манька, которую оставили ухаживать за гостем, предлагала то холодный сбитень, то чай с бубликами, то кислые щи, рассказывала новости с Сухаревки, - до тех пор, пока Илья не попросил хозяйку оставить его в покое, а ещё лучше – отправляться на именины вслед за семейством. Манька, надувшись, ушла в кухню. Он с облегчением растянулся на кровати и стал смотреть в окно на ползущую из-за церкви Успения Богородицы тучу.

Туча была огромной, с дымящимися жёлтыми краями, то и дело вспыхивала молниями. Вот она перевалила через церковные кресты, и на улице сразу потемнело. Порыв ветра вывернул наизнанку листья лип, погнал по тротуару пыль и мелкий мусор, задрал подол у выходящей из лавки попадьи. Вбежавшая Манька захлопнула окно, накинула полотенце на маленькое зеркало и перекрестилась на образа:

– Господи, спаси и сохрани… Илья, ты спишь?

Он молчал, не открывая глаз. Дождался, пока Манька выйдет, и, встав с кровати, снова открыл окно. Ставень, чтоб не стучал, прижал валяющейся на подоконнике ржавой подковой. На уличную пыль тяжело упали первые капли. Туча зашевелилась, грохнула, полоснула синей, яркой вспышкой, - и полило как из ведра.

Илья высунулся в окно. Холодные капли захлестали его по разгорячённому лицу. От свежести воздуха перехватило дыхание. Илья потянул ноздрями, зажмурился, улыбнулся. Сердце защемила сладкая тоска. Неутолимая, не прошедшая за полгода тоска по кочевью. Целый день он думал о том, что снова вернётся в табор, и сейчас, глядя на струи дождя, снова и снова представлял себе пыльную дорогу, раскачивающиеся телеги, усталых лошадей, лица цыган… Внезапный скрип открывшейся двери вернул его в действительность, и Илья едва успел отскочить от окна. Закрыть его не осталось времени, но вбежавшая в горницу Манька даже не заметила этого.

– Илья! К тебе тут…

Она не договорила. В горницу, отстранив её, быстро вошла Настя. Она была в своём простом чёрном платье, без шляпки, без шали. Капли дождя сбегали по её лицу. Илья был захвачен врасплох, но всё же заметил, как страшно, до черноты, Настя похудела и осунулась. Её глаза, обведённые сизыми кругами, казались ещё огромнее. Она сделала несколько шагов, оставляя за собой мокрые следы. Шёпотом выговорила:

– Живой… Слава богу, живой… - опустилась на пол и заплакала.

Илья молча стоял и смотрел на неё. В дверях с открытым ртом застыла Манька. Илья поднял на неё тяжёлый взгляд. Цыганка охнула, перекрестилась и кинулась в сени.

– Что ты… встань… Зачем? - наконец с трудом выговорил он. Нагнулся, подавая руку. Настя судорожно уцепилась за неё, и Илья заметил, что она дрожит.

– Мокрая вся… Простудишься… - Он отчаянно огляделся, увидел на спинке стула Варькину шаль, набросил её на плечи Насти. Получилось неловко, шаль соскользнула на пол, но Настя не заметила этого, а Илья не осмелился поднять.

– Да… Тебе легко говори-ить… - плечи Насти мелко вздрагивали. - А мне, мне что было думать?! Тебя нет, Варьки нет… Митро ходит и молчит, ходит и молчит, бессовестный! Что мне было делать? День, другой, третий…

А утром Митро с Кузьмой шептался, я слышу - говорят: "Убили"… Как я побежала, как я кинулась…

– К Митро?!

– Нет… Из него клещами ничего не вытянешь. - Настя попыталась улыбнуться, но губы дрожали, и она уткнулась лицом в ладони. - К Кузьме.

Плакать начала, просить. Он маленький ещё, врать не выучился. Он мне и сказал, где ты… Рассказал…

– Что… рассказал? - глухо спросил Илья. В висках застучала кровь. Он стоял у окна и смотрел на держащую ставень ржавую подкову так, будто отродясь не видал подков. Не поднимая глаз, чувствовал Настин взгляд.

– Не бойся, ничего не рассказал. Только я ведь и сама не дура. Не думай, мне всё равно. Ты мне не муж, не жених. До твоих… дел всяких… мне никакого интереса нету.

– Раз никакого - что ж прибежала?

– Сама не знаю. Испугалась. - Настя вымученно улыбнулась. - Как подумала, что не увижу тебя больше…

– Ты же замуж идёшь. Всё равно бы больше не увиделись.

– Это другое. Так бы я хоть знала, что ты живой.

Илья нахмурился. Сделал несколько шагов по комнате, запустил пальцы в волосы. Настя, сжавшись на кровати, молча смотрела за него.

– Нас Манька видела, - наконец сказал он. - Думаешь, она молчать будет?

Что теперь про тебя люди подумают, знаешь? Цыганка перед свадьбой через весь город к другому мчится…

– Не твоя печаль. - холодно сказала Настя. - Никак не пойму - что ты так боишься за меня-то? Тебя послушать - так уж большей шлюхи, чем я, и на свете нет.

Ему словно плеснули в лицо кипятком. Илья замер у окна, тяжело опёршись обеими руками на подоконник. Глядя на ползущие по поникшим листьям сирени капли, спросил:

– Хоть когда-нибудь простишь меня?

– Поди сюда.

Он медленно повернулся, подошёл. Опустился на колени у кровати.

– Дурак… - низким, чужим голосом сказала Настя. - Боже правый, ну что за дурак…

Илья молчал. Только вздрогнул, когда ладонь Насти легла на его голову.

С трудом проглотив вставший в горле ком, выговорил:

– Я только четвёртого дня узнал… Когда Волковы тебя сватали… Что ты… что князь… что ничего… Мне Стешка сказала.

– Знаю. Она и мне сказала. И сказала ещё, что ты ко мне под ружьем не придёшь. Потому что гордый очень. А я, видишь, не гордая, сама пришла.

– Это не из гордости, - хрипло сказал Илья. - Как бы я к тебе явился…

после всего? С какой мордой? Пойми ты, я бы со стыда подох…

Настя молчала, гладя его по голове. Чуть погодя тихо сказала:

– Только ты меня теперь пусти, мне домой надо. Через час платье привезти должны.

Илья вскочил. Встал перед Настей, скрестив руки на груди. Сурово сказал:

– Никуда не пойдёшь.

– Это почему же… - начала было Настя, но он перебил её:

– Не пойдёшь за Федьку, и всё! Я сам тебя возьму! Ты мне первому обещала! Думаешь, выпущу тебя? Да кричи хоть в полный голос - никто не услышит! В табор поедешь со мной!

Настя молча, не поднимая ресниц, улыбнулась. Невытертые слёзы ещё блестели на её лице. Илья сел рядом на смятую постель; осторожно, ещё боясь, обнял Настю за плечи.

– Любишь меня?

– Люблю.

– Не шутишь?

– Шучу, играю! - сердито сказала Настя, открывая глаза. Всхлипнув, взялась пальцами за голову. - Как ты мне надоел, Илья… Неужто таборные все такие? И за какой грех мне тебя бог послал? Может быть…

Илья не дал ей договорить. Вскочил и бросил на колени Насти скомканную шаль.

– Идём!

Гроза уже ушла, лишь отдалённые раскаты ещё ворчали за Новоспасским монастырем да с ветвей яблонь срывались тяжкие капли. Мокрая трава блестела. За церковью был виден рыжий край заходящего солнца.

– До темноты надо успеть, - сказал Илья, выводя Настю за калитку. Осмотрев её, забеспокоился: - Мокрая вся… Идти неблизко, застынешь ещё. Может, вернёмся, высушишься?

– Нет! - Настя схватила его за руку. - Я и так дрожу вся! Вдруг отец схватится или Митро? Быстрее, Илья, прошу, быстрей!

– Не боишься в табор-то?..

– Отстань! Боюсь! Всего боюсь! Только не сейчас… После поговорим.

Варька-то точно там? - она зашагала впереди, держа его за руку, и Илье поневоле тоже пришлось прибавить ходу.

На непросохшей улице не было прохожих, вечернее солнце отражалось в лужах вдоль тротуаров, разбивалось о кресты церкви, садилось всё ниже и ниже. За спиной остались Таганка, обе Гончарные, впереди уже замаячили полосатые столбы заставы, за которыми начиналась дорога. Теперь уже Илья шёл впереди, таща за собой запыхавшуюся Настю. Вот они миновали заставу, будку с караульными, вышли на залитую закатным светом дорогу.

Красное солнце уже коснулось краем горизонта. Илья, присмотревшись, заметил на дороге маленькую фигурку.

– Смотри - Варька бежит!

– Варька? Ох, хорошо как… - Настя улыбнулась и вдруг выдернула пальцы из руки Ильи.

– Подожди. Попрощаюсь… - и, прежде чем он успел спросить, с кем она собирается прощаться, Настя повернулась к городу, пламенеющему на закате куполами церквей и монастырей, раскинула в стороны руки с зажатыми в них краями шали и крикнула: - Оставайтесь с бого-о-ом!

Звонкий крик пронёсся над полем. Из будки выскочил часовой, забранился, застучал прикладом, а Настя уже, смеясь и размахивая платком, бежала по дороге навстречу Варьке. Илья вздохнул. Украдкой перекрестился и пошёл следом.

Часть 2

Кочевые дороги

Глава 1

Гроза пришла на Живодёрку, когда весь хор уже сидел в Большом доме и готовился идти в ресторан. Оконные стёкла дребезжали от громовых ударов, когда в нижнюю комнату Большого дома спустился Яков Васильев. Он окинул разом притихших цыган сердитым взглядом, принялся шагать по комнате вдоль стены, заложив большие пальцы рук за пояс казакина. Изредка он неодобрительно поглядывал на залитые дождём окна. Наконец, проворчал:

– Принесла же нелёгкая грозу эту… Как теперь до ресторана добираться?

– Доберёмся, Яша, ничего. Кончится скоро, над заставой просветы уже. – подала голос из-за стола Марья Васильевна.

– Настя где? Готова ехать? - отрывисто спросил Яков.

– Спит пока. Не беспокойся, разбудим, когда надо будет.

– А Смоляковы? Не появлялись? Черти таборные, где их третий день носит?! Митро, тебя спрашиваю!

– Да что ж я им - нянька?! - невиннейшим голосом отозвался Митро, – Они же мне того… доклада-то не сделали. Может, у Ильи дела какие… Может, лошади…

– А Варька? Тоже, скажешь, лошади?! Тьфу, не дай бог обратно в табор съехали… Все эти подколёсные одним миром мазаны… Весной носом по ветру потянул - и только его и видно.

– Не должны бы… - пробормотал Митро. - Илья мне обещал…

– Ну, так где он, твой Илья?! - взорвался хоревод, и Митро на всякий случай переместился поближе к двери. - И сестрица его где? Купцы в ресторане уже голоса посрывали, Смоляковых требуют! Кто "Глаза бездонные" петь будет? Паршивец, ну пусть явится только! Сколько раз тебе говорить – доглядай за ними, доглядай!

Митро сердито сверкал узкими глазами, ерошил пальцами и без того взлохмаченные волосы, молчал. Если бы Яков Васильев не был так сердит, он заметил бы, что племянник украдкой поглядывает на молодых цыган, сидящих возле двери, и те отвечают ему такими же встревоженными взглядами. Но хоревод ожесточённо мерил шагами комнату, хмурился, тёр пальцами подбородок и, думая о своём, ничего не замечал.

Марья Васильевна оказалась права: через час гроза унеслась за Москвуреку, и над городом опрокинулось чистое небо, подсвеченное на западе розовым закатом. За Таганкой ещё погромыхивало, мокрые ветви сирени роняли в палисадник капли, вся Живодёрка блестела лужами, но дождя больше не было. Пора было идти в ресторан на работу. Митро, стоя у рояля, уже настраивал гитару.

– Не мучайся, всё равно по дороге от сырости спустят. - посоветовал Яков Васильев. - В ресторане настроишься. Эй, Маша! Ну, где там Настя, добудиться, что ли, не можете? Так я пожарников из части в помощь вызову! Та-а-ак… Ну, что ещё?

Последние слова хоревода относились к Стешке, которая спускалась по лестнице, ведущей с верхнего этажа. Спускалась Стешка неохотно, цепляя ногу за ногу, и на её физиономии было выражение крайнего замешательства.

– Ну, что? Где Настя? - нетерпеливо спросил Яков Васильев, подходя к лестнице. Стешка прижалась спиной к стене, зажмурилась и выпалила:

– Нету!!!

В комнате разом стихли разговоры. Все головы повернулись к бледной Стешке. Яков Васильев одним прыжком оказался рядом с племянницей.

Стешка приоткрыла один глаз, тут же зажмурилась снова и пропищала:

– Нету Настьки… Только постеля разобрана, а её самой… Яков Васильев сел, как подкошенный, на ступеньки и сделал то, чего не видел ещё ни один хоровой цыган: схватился за сердце. Хриплым шёпотом сказал:

– Свят-господи, так и знал… - и тут же рявкнул, - Кто её последним видал?!

Митро! Маша! Стешка! Говорите, собачьи дети, чертей вам под хвосты!!!

Тишина - и взрыв голосов. Испуганные цыгане орали во всё горло, колотя себя в грудь и божась, что не видели Насти со вчерашнего дня. Стешка ревела благим матом. Марья Васильевна помчалась наверх - проверять, на месте ли Настины вещи. За ней ринулись цыганки. В общей суматохе не принимал участия только Митро, который стоял у дверей со скрещенными на груди руками и о чём-то напряжённо думал. Он даже не сразу почувствовал, что его дёргают за рукав. Но дёргающий не успокаивался, и, наконец, Митро вздрогнул, повернулся и сумрачно спросил:

– Чего тебе, Кузьма?

– Выйдем, Трофимыч… Разговор есть…

– Какой разговор, очумел? Не видишь, что творится?!

– Так и я о том! Идём, Трофимыч, пока не приметил кто… Митро ещё раз окинул взглядом комнату, но цыгане были слишком захвачены происходящим и не заметили, как двое из них украдкой покинули Большой дом.

На улице Митро взял Кузьму за плечо.

– Ну, говори. Увижу, что врёшь, - уши оборву!

– Очень надо! - обиделся Кузьма. - И не держи так, больно… Тут вот что, Трофимыч. Настьку я видал.

– Когда видал? -тихо спросил Митро. - С кем? Где?

– Да нигде! И ни с кем… Два часа назад ко мне влетела. - Кузьма кивнул на дом через дорогу. - Прямо из дома, вижу, прибежала, в платье своём чёрном, без шляпы даже. И давай выспрашивать - где да где Смоляко…

– Смоляко? - ещё тише переспросил Митро. - Илья?!

– Да Илья же!

– И что ты ей, каторжная морда, сказал?! - Митро снова с силой сжал плечо цыганёнка, но тот сердито вырвался:

– А что ты на меня-то?! Она, промежду прочим, реветь начала белугой!

В голос, как по-мёртвому! Кричала, что ежели я ей не скажу, она под пролётку бросится! И бросилась бы! Настьки ты, что ли, не знаешь?

– Так ты ей сказал!!! - загремел Митро на всю улицу.

– Ну, сказал… - буркнул Кузьма. - А куда деваться было? Она еле дослушала, за дверь кинулась, на извозчика вскочила, - и только и видели…

– Да что ж ты, нечисть, сразу-то ко мне не пришёл?! Господи, где ремень, я сейчас этого паршивца… - Митро в самом деле схватился за пояс, и Кузьма мгновенно, как уличный кот, вскарабкался на огромную ветлу у забора. Свесившись из развилки, пояснил:

– Вот потому и не пришёл. Шкура, небось, не купленная, а я ничем не виноватый…

– Тьфу, сатана… Ну, спустись только, не обрадуешься! - последние слова Митро крикнул, уже скрываясь за поворотом на Большую Садовую, где стояли в ожидании седоков несколько извозчиков. Кузьма, подождав на всякий случай немного, осторожно слез с ветлы, одёрнул рубаху, посмотрел по сторонам и побежал обратно в Большой дом, откуда уже на всю Живодёрку разносились вопли и проклятия.

Извозчик оказался человеком сговорчивым и за двугривенный повёз Митро через всю Москву в Таганку. Богатые, большие особняки Тверской, расписные дома замоскворецких купцов сменились понемногу низенькими одноэтажными домиками за покосившимися заборами, немощёные улочки утопали в грязи, мокрая листва звонко роняла в лужи капли недавнего дождя. Небо уже темнело, и Митро подумал, что обратно, к выходу в ресторан он никак не успеет.

– Станови здесь. - сквозь зубы приказал он извозчику, когда они свернули в тесный тёмный проулок, сплошь заросший яблонями и липами. - Да смотри дождись меня!

– Не бойсь, Трофимыч… - пробасил извозчик. И тут же залюбопытствовал, – А что у вас за баталья сегодня приключилась? Ажно на Садовой слыхать было, как Яков Васильич разорялися… Опять, что ль, кто из теноров запил?

Митро только отмахнулся и, широко шагая, пошёл прямо по лужам к дому.

Войдя во двор, он споткнулся о лежащую в грязи подкову, выругавшись, отшвырнул её сапогом, поднял голову - и остановился, встретившись глазами со стоящей на крыльце дома Варькой.

– Девочка?.. Фу-у, слава богу, здесь ещё… Где Илья?

Варька не ответила.

– Как башка у Ильи, зажила? - Митро поднялся на крыльцо, встал рядом с Варькой. - Говорил я, что ничего ему не будет. У конокрадов головы крепкие, лупи их хоть колокольней - нипочём… Да где он? Дрыхнет до сих пор?

Варька, ты чего ревёшь?!

Митро резко поднял за подбородок Варькину голову. Та немедленно отбросила его руку, но уже не могла скрыть бегущих по лицу слёз. Митро, нахмурившись, ждал, пока Варька вытрет глаза рукавом, высморкается в край передника и переведёт дух. Затем, глядя в сторону, глухо сказал:

– Ладно… знаю я. Настька к нему прибежала? Это правда?

Варька молча кивнула.

– Ты знала?

– Нет.

– Не ври! - повысил голос Митро. Варька ответила не поднимая глаз:

– Не приучена, Дмитрий Трофимыч. Не кричи на меня.

– Прости, девочка. - Митро невольно смутился. - Не хотел. Но… как же это так? И ты не знала, и я не знал… и никто?! Ну, что Илья от Настьки ошалел, это, конечно, вся улица видела. Но она-то, она!.. Когда только сговориться успели?! Да любила она его, что ли?! Ведь…

– Любила, Дмитрий Трофимыч. - вполголоса сказала Варька, и Митро умолк на полуслове. - Ещё как любила. А что не знал никто - так и слава богу.

Настька гордая… Они с Ильёй ещё зимой сговорились, только не сладилось.

– Не сладилось? - машинально переспросил Митро. Варька кивнула, прислонилась спиной к сырому от дождя косяку двери.

– Ты лучше сядь, Дмитрий Трофимыч, говорить мне долго… Митро выслушал рассказ Варьки молча, не меняясь в лице, глядя на садящееся за заставу солнце. Когда последний красный луч, прорезав листву, погас и вокруг сгустились сумерки, Варька закончила:

– … и они вдвоём в табор за заставу ушли.

– Так, может… - Митро, не договорив, вскочил. Варька спокойно потянула его за руку.

– Сиди, Дмитрий Трофимыч. Уехали они с цыганами. Догнать, конечно, ещё можно, только ни к чему. Я брата своего знаю. Настя уже жена ему, он её назад не отдаст. Зубами грызть будет, жилы рвать, а не отдаст. И она не пойдёт от него, хоть зарежь. Или ты ей несчастья хочешь?

– Может, не успел ещё, сукин сын… - простонал сквозь зубы Митро, но прозвучало это уже безнадёжно. - Ах, проклятый, взялся на нашу погибель… И ведь я же сам, я его себе на голову в хор привёл! Да чтоб мои ноги тогда отсохли и отвалились, куда же он Настьку-то нашу потащил?!

– Не потащил, а сама пошла. - ровно сказала Варька. - В табор пошла, Дмитрий Трофимыч. Замуж пошла.

– Да место ей там, что ли?! Что она там делать будет?! - заорал на весь переулок Митро. - Она - певица! Хоровая! На неё вся Москва ездила! А теперь гадать по деревням начнёт? Христа ради у заборов побираться? Картошку с возов воровать?!

– Успокойся, Дмитрий Трофимыч. Может, когда-нибудь и назад вернутся.

– Вернутся, как же! Кто им даст вернуться?! Да нам теперь бога молить надо, чтобы Яков Васильич Настьку не проклял! Она же замуж должна была идти! Уже сговорено было, Яков Васильич своё слово дал! Ну, и заварили же вы кашу, Смоляковы… На всю Москву теперь разговоров… - Митро умолк, сокрушённо опустил голову. Молчала и Варька. Вокруг всё больше темнело.

Со стороны Москвы-реки потянуло сыростью, вдоль кривых заборчиков вставал вечерний туман. Отовсюду доносился стрекот кузнечиков, где-то на кладбище тоскливо завыла на поднимающийся месяц собака.

– Дэвла, что ж теперь с хором-то будет? - медленно выговорил Митро. – Разом все голоса разлетелись. Настька убежала, Илья смылся, ты… Эй, а ты-то, может, останешься? Варька, а?! Без тебя-то как? Без тебя низы гроша не стоят!

А "Ветер осенний" кто петь будет? А "Лучину"? А "Луной был полон сад"?!

– Смеёшься, Дмитрий Трофимыч? - усмехнулась, глядя в сторону, Варька. - Как это я останусь? Мне только при брате оставаться, больше никак. Не цыган ты, что ли, что я тебе объяснять должна?

– Так ведь и мы тебе родня. - не очень уверенно сказал Митро. - Мой двоюродный брат из вашего рода жену взял, забыла? Оставайся хоть ты, Варька, с Яков Васильичем я поговорю, тебя он примет, твоё дело - сторона! Да и тебе в хоре-то лучше, чем по грязи за телегой скакать! Что тебе в таборе, кому ты там… - Митро запоздало спохватился, умолк. Через минуту смущённо покосился на Варьку. Та сидела не двигаясь, молчала. В сгустившихся сумерках не видно было её блестящих от слёз глаз.

– Не могу я, морэ. Не могу. - проглотив, наконец, вставший в горле ком, сказала Варька. - Ты вот поминал, что Насте в таборе тяжело будет. А без меня они с Ильёй и вовсе пропадут. Кто там около неё будет, кто помогать станет? Ещё и бабы эти наши, языки без костей, смеяться будут попервости… Нет, мне там, с ними надо быть.

– Ну, хоть осенью-то возвращайся! Всё равно всю зиму в Смоленске на печи просидите! Сейчас сезон кончается, господа наши все по дачам да Ялтам разъедутся, авось лето протянем как-нибудь, а осенью… Возвращайся, Варька! Денег заработаешь. Да и самой веселее будет, чем в деревне сидеть. Может, мы постараемся да мужа тебе какого-никакого сыщем…

– Ну, вот ещё радость на мою голову… - без улыбки отмахнулась Варька.

– Да дураки наши цыгане. - глядя на неё, серьёзно сказал Митро. - За такую девочку, как ты, шапку золота отдать не жаль, а им… Глазки-зубки подавай, да мордашку. Дураки, и всё.

– Не шути, Дмитрий Трофимыч. - сдавленно сказала Варька.

– А я и не шучу. - Митро встал. - Что ж, девочка… Счастливой дороги.

Илье передай, встречу - убью. А ты, гляди, возвращайся осенью. Дай слово, что вернёшься!

– Слова давать не буду. - твёрдо сказала Варька. - Вот если сложится у Насти с Ильёй хорошо, - тогда приеду, видит бог. Прощай, Дмитрий Трофимыч.

Удачи тебе.

– Эх… Прощай, девочка.

Митро быстро сбежал с крыльца, не оглядываясь, пересёк двор и скрылся в темноте. Варька осталась сидеть, сгорбившись и уткнувшись лицом в ладони. Плечи её дрожали, но рыданий слышно не было. Когда рядом скрипнула дверь и по крыльцу протянулась полоска света из дома, Варька испуганно выпрямилась, замерла. На крыльцо вышла Манька.

– Уехал? - шёпотом спросила она. - А я сижу, как мышь под веником, высунуться боюсь, думаю - под горячую руку и мне достанется… - вытянув шею, она посмотрела через забор, убедилась, что Митро не видно, и фыркнула:

– Дураки ему, видите ли, цыгане! Взял бы, да сам на тебе женился, раз умный такой! Жена ещё по зиме померла, так что-то новую взять не торопится, а всё по девкам срамным бегает!

– Брось… Шутил человек, а ты разоряешься. Пойду я лучше телегу уложу да гнедых запрягу. Узлы готовы, быстро управлюсь.

– Куда тебя на ночь глядя несёт?!

– Как куда? - усмехнулась Варька. - У брата свадьба играется, а я тут сидеть буду? А утром мы сразу - прочь…

– Вот что, пойду-ка и я с тобой. - решила Манька, решительно подтягивая платок. - Хоть потом будет кому Васильевым рассказать, что честная свадьба была. Чего Яков Васильичу зря переживать-то… Эх, жаль, наших больше никого нету…

– Правильно говоришь. - помолчав, сказала Варька. - Спасибо тебе.

Цыганки пошли через двор к конюшне. Месяц поднялся над засыпающей Москвой, и собака на кладбище завыла ещё громче. В глубине сада, словно отвечая ей, щёлкали соловьи, туман понемногу затягивал опустевшую улицу. С востока чёрной сплошной пеленой шла новая туча.

Глава 2

Новая гроза отгремела к рассвету, и утро над Москвой занялось ясное и свежее. Молодая трава за заставой вся полегла от ночного ливня, дорожные колеи были полны водой. Табор, стоявший на третьей версте, снялся с места ещё затемно, не оживляя залитых дождём костров, и только оставшиеся угли темнели посреди пустого поля. Солнце давно поднялось над мокрым полем, засветились золотыми пятнами купола московских монастырей, прозрачное небо наполнялось чистым голубым светом. О грозе напоминала только узкая полоска облаков, спешащая пересечь горизонт вслед за давно ушедшей тучей. На один из скособоченных стогов сена, смётанных возле маленького лугового пруда, упал с высоты жаворонок. Посидел немного, ероша клювом перышки на груди, затем озадаченно прислушался к чему-то, склонив головку, - и тут же с испуганным писком взмыл в небо. Прошлогоднее мокрое сено зашевелилось, и из него вылезла чёрная, встрёпанная, вся в соломенной трухе голова.

– Тьфу ты, пропасть… - проворчал Илья, когда на него с вершины стога низвергся целый град ледяных капель. Поёживаясь, он вылез из сена, кое-как отряхнулся, с хрустом потянулся… и тут же вскочил на ноги, как ошпаренный, разом вспомнив всё, что было вчера. Вспомнил, как они с Настей сначала шли, потом, поглядывая на наползающую тучу, бежали к заставе; как навстречу им попалась Варька, которая, вместо того, чтобы вместе с братом и его невестой мчаться к табору, вдруг объявила, что неплохо было бы сначала уладить дела в хоре. Илья справедливо возразил, что, после того, как он увёл почти из-под венца первую солистку, на Живодёрке ему никто не обрадуется.

Настя с ним согласилась:

"Бог с тобой, Варька, отец меня сразу задушит! А Митро помогать будет!" "Да не вам же туда идти! Я схожу. А лучше посижу у Маньки, дождусь, Митро к ночи наверняка сам явится. Поговорю с ним и к вам прибегу." Поразмыслив, Илья согласился. Варька пошла к городу, они же с Настей успели добежать только до стога сена: дождь хлынул такой, что в табор бы они пришли мокрыми петухом и курицей, а Илье этого вовсе не хотелось. А через минуту лежания рядом с Настей в сенной пещере он понял, что никакой табор ему не нужен и никуда он сегодня уже не поедет, а если догонят, найдут и убьют, - плевать… "Настя… Настенька, лачинько, девочка моя…" - собственный голос срывался и дрожал, дрожали и руки, по спине бежал пот, колючая солома лезла в глаза, царапала лицо: Илья не чувствовал ничего. Полгода он ждал этого, полгода видел во сне эти тоненькие руки, эти растрёпанные, смявшиеся под его рукой косы, эту шею, эти плечи, эту грудь, до которой он дорвался, как спущенный с цепи кобель, разодрав надвое Настино платье и уронив голову в тёплое, нежное, дрожащее… "Илья… Господи, Илья, что ты делаешь… Ох, подожди, ой, сейчас… Да я сама, постой… Илья, подожди… Илья, послушай…" Какое там… Ничего он не слышал и ждать не мог. И только когда Настя разрыдалась в голос, остановился, словно на него вылили ведро ледяной воды.

"Девочка, что? Что не так?.." "Мне… Я… Мне больно, Илья. Не тронь меня, ради бога. Подожди…" Он растерянно отстранился от неё. Настя тут же принялась вытирать слёзы:

Илья слышал, как она копошится рядом, в соломе, медленно приходил в себя, покаянно думал: добрался вшивый до бани… Разве так с девками-то надо?..

Но беда была в том, что, "как надо", он и сам толком не знал: девок у Ильи не было. Только Лиза, царство ей небесное… но она-то была мужняя жена, её ничем не напугать было, сама на него кидалась, как голодная на горбушку, а тут… "Девочка, прости… Не хотел, ей-богу. Ну, поди ко мне." - он тут же осёкся, испуганно подумав: не захочет, теперь, побоится, подождать бы малость… Но Настя тут же прижалась к нему, и Илья как можно бережней поцеловал её в доверчиво раскрывшиеся губы, и она ответила, и ещё раз, и ещё, и ещё… И всё получилось, в конце концов, как надо. Настя плакала, но сквозь слёзы уверяла Илью, что так положено, что так у всех, что по-другому не бывает… Он поверил, успокоился, сгрёб ещё всхлипывающую жену в охапку и заснул - как умер, под шелест дождя и ползущих по соломе капель.

Вспомнив обо всём этом, Илья немедленно нырнул обратно в стог, чтобы разбудить Настю и убедиться, что минувшая ночь не приснилась ему.

Но Насти в тёмной и душной соломенной пещере он не обнаружил. По спине пробежал мороз. Илья вылетел наружу и гаркнул на всё поле:

– Настька!!!

Настя не отозвалась, зато за спиной Ильи послышался негромкий окрик:

– Э, морэ… Ты что ж наделал-то?

Голос был мужской. Знакомый. Илья ещё не успел вспомнить, кому он принадлежит, а по хребту уже побежали мурашки. В тяжёлую со сна голову немедленно пришло самое страшное: пока он дрых, как медведь зимой, налетела по горячим следам Настькина родня, саму Настьку уже скрутили как колбасу и увезли домой, а его сейчас в лучшем случае не до смерти изобьют. А окликнули лишь для того, чтобы не бить в спину. Рука сама собой дёрнулась к голенищу, за кнутом, которого там, разумеется, не было.

В голове стучало одно: успела ли Настька хотя бы сказать, что теперь жена ему?.. Медленно, очень медленно Илья повернулся.

– Ну вот, чяво, а ты - "напугается, напугается"… - с сожалением заметил старушечий голос. - Напугаешь такого, как же! Ты на морду его взгляни! Чичас зубами грызть будет! Бедная Настька, за кого попала девочка наша, дэвлалэ… Раздался дружный взрыв смеха - и Илья где стоял, там и сел. Придя в себя, он увидел, что поодаль, у зелёного прудика, расстелен ковёр, на нём - скатёрка, на скатерти стоит их с Варькой медный самовар с продавленным боком, а вокруг него сидят и угощаются чаем из Варькиных же кружек Ефим и Колька Деруновы, их жёны (Манька немедленно подмигнула Илье) и мамаша - старая Тюля, которой и принадлежала последняя фраза. Только сейчас Илья сообразил, что окликнул его старший Дерунов.

Ничего не ответив ехидной бабке, Илья молча нырнул в стог за рубахой, кое-как натянул её, стряхнул с волос солому, перевёл дыхание и лишь после этого, выбравшись обратно, как можно спокойнее сказал:

– Тэ явэньти бахталэ, ромалэ, будь здорова, биби[67] Тюля… А… где бабы мои?

Цыгане снова покатились со смеху. Ефим мотнул лохматой головой в сторону, Илья повернулся - и увидел свою телегу, возле которой бродили распряжённые гнедые. Возле телеги стояли насупленная Варька со скрещенными на груди руками и - Настя. Илья замер, разглядывая её.

На ней не было больше её чёрного городского платья. Настя была наряжена в широкую красную юбку, сборчатый фартук в больших цветах и почти новую, лишь слегка выцветшую на спине и плечах кофту с широкими рукавами. Илья сразу понял, что Варька отдала невестке свою лучшую одежду, и кочевой наряд ничуть не портил Настю, но было это всё же… непривычно. Волосы её венчал новый синий платок, и в таборной одежде Настя казалась ещё более хрупкой, беззащитной и потерянной. Стоя у телеги, она пристально, слегка испуганно смотрела на Илью, и у него снова закружилась голова от этих глаз. Но в двух шагах на траве сидели цыгане, и Илья, подойдя, нарочито небрежно бросил:

– Настька, подай полотенце. Варька, полей мне… Настя молча полезла в телегу. Варька черпнула ковшом из жестяного ведра и с чувством вылила ледяную воду на голову брату.

– Что ж делаешь-то, чёртова кукла?.. - зашипел Илья. - Понемногу хоть!..

Почему тут Деруновы расселись? Объясни мне, в конце концов…

– Объяснять тебе, дураку?.. - в тон ему зашипела и Варька, яростно зачерпывая новый ковш. - Чего тут объяснять, когда ни мозгов, ни совести?!.

До табора Настьку довести не смог, кобель?! В копну тебе приспичило?!. Нет бы подумать, что вам ещё жить с ней! В таборе жить! У наших жить! Кто там её знает, кто поверит, что она не бог знает кто?! Кто её рубашку там увидит?!

Хочешь, чтоб твою жену потаскухой цыгане называли? Скажут: "Без свадьбы, в кустах городскую взял, чтоб с её чистой простыней не срамиться!"

– Кто скажет?! - вскинулся Илья.

– Да уж найдётся кому, не беспокойся!!! - и Варька торопливо и сердито поведала о том, как они с Манькой вчера, уже в сумерках, сложили телегу, запрягли гнедых и тронулись к стоящим на третьей версте цыганам с полной уверенностью в том, что там играется хоть какая, но свадьба, с целым табором очевидцев. До табора они, однако, не доехали.

– Хорошо, хоть туча ещё не дошла, месяц светил! В поле светло, как днём, было! Я гляжу - стог, возле стога - шаль Настькина валяется, в стогу - слышу, ворочается кто-то… Матерь божья, думаю, вот так и знала, так и чуяла, что этот поганец всякое соображение утратит! Не в таборе, а в соломе свадьбу сыграет!

Положение казалось безнадёжным. Бежать в чужой табор за свидетелями, судя по всему, было уже поздно. Стоя на дороге возле телеги и с тревогой прислушиваясь к доносящимся из стога звукам, Варька и Манька начали лихорадочно решать, что же теперь делать. Через пять минут сестра Ильи уже разводила возле стога костёр, а Манька при свете месяца со всех ног мчалась обратно в Москву за своей роднёй. Деруновы, бывшие в хороших отношениях и со Смоляковыми, и с семьёй Насти, могли спасти положение.

Выдернутые Манькой прямо из-за именинного стола, пьяные братья Деруновы с восторгом восприняли предложение перекочевать с именин на свадьбу. Мать их Тюля, сохранившая трезвый рассудок, возмущённо рявкнула на тут же притихших сыновей, отправила едва переведшую дух Маньку за извозчиком, и через несколько минут всё семейство летело на дребезжащей пролётке к заставе.

К приходу гостей Варька успела поставить самовар, разложить на скатерти приготовленную с собой в дорогу еду, среди которой, к её радости, нашлась даже бутылка вина, и завопить около стога диким голосом, вызывая брата и его жену. Илья на этот зов не отозвался, поскольку спал как мёртвый, и Варьке удалось извлечь из соломы только заплаканную, растрёпанную Настю.

Девушки поняли друг друга с полувзгляда, и, когда спустя час отряд Деруновых во главе с мамашей высадился из пролётки на пустую дорогу, Варька сразу заголосила:

"Ромалэ, уважаемые, будьте свидетелями!" Тюля со старшей невесткой зашли за стог, где отсиживалась Настя, тут же вернулись с мятой, рваной, перепачканной рубашкой невесты, разложили её перед костром, - и начались шумные поздравления с "хорошей девочкой", принимать которые пришлось Варьке: других родственников молодых под рукой не было. До рассвета оставалось недолго, и гости решили дождаться пробуждения молодого мужа.

– Пхэнори, спасибо… - только и мог сказать Илья, выслушав рассказ сестры. Та лишь махнула рукой:

– Не меня, а бога благодари, что Тюля Настьке крёстная и всю жизнь её знает! А Ефим тебе с Пасхи должен! Вот только попробуй с него теперь долг стребовать! По-хорошему-то, свидетели с самого начала сидеть должны были. Ну, уж лучше так, чем вовсе никак… Ох, беда мне с тобой… Ну, когда в твоей голове пустой хоть что-то путёвое заведётся, а?! Или в Старомонетном последний ум выбили?! А ещё мне говорил, что я в городе цыганкой быть перестала! А сам-то?!.

Варька была трижды права, и Илья не стал отвечать. Сестра ещё раз уничтожающе посмотрела на него и отошла в сторону, уступая место Насте, приблизившейся с полотенцем.

– Как ты, девочка? - виновато спросил Илья.

– Слава богу… - чуть слышно ответила она, подавая полотенце. - Какая Варька умница, боже мой… Что бы с нами без неё сталось?.. Как бы я твоей родне в глаза смотрела?

Илья молча взял у неё полотенце. Через плечо жены посмотрел на кусты черёмухи, под которыми белым комком лежала Настина рубашка. Он отвернулся было - но тут же понял, что если не увидит ЭТОГО сам, то промучается потом всю жизнь. И, отстранив Настю, шагнул к кустам. И не обернулся, услышав её глухой голос:

– Иди, иди, полюбуйся. Успокоишься, может, наконец.

Засохшие пятна крови ещё были видны на рубашке. Оглядев их, Илья медленно отступил. Настя стояла отвернувшись, закусив губы. Подойдя, он вытянул из рук жены полотенце. Вытер лицо и пошёл к цыганам.

Деруновы ушли, когда солнце стояло уже высоко в небе - пожелав молодым здоровья, счастья, удачи и мешок детей и пообещав нынче же сходить в Грузины и объяснить Настиному отцу, как было дело. Илья запряг гнедых, оглядел колёса, проверил спицы, взял с передка кнут. Посмотрел на Настю, стоящую рядом. Та грустно улыбнулась в ответ, опустила глаза, и его словно ножом резануло по сердцу от этой улыбки. Илья отложил кнут, притянул жену к себе. Помедлив, через силу сказал:

– Ну… хочешь, вернёмся? Буду опять в хоре петь, привык уж вроде бы.

Жена ответила не сразу, и за это время с Ильи семь потов сошло. И он не сумел сдержать облегчённого вздоха, когда Настя сказала:

– Нет уж… Куда возвращаться? Отец меня теперь и видеть не захочет, ведь из-под венца почти сбежала. И ты… Тебе ведь в городе не жизнь была.

Я-то ничего, я ведь цыганка всё-таки тоже, я привыкну. Знала же, с кем связалась. - она вдруг подняла голову, широко и лукаво усмехнулась. - Конокрад подколёсный!

– А вы - блюдолизы городские! - в тон ей ответил Илья, и оба рассмеялись.

Варька, которая тенью замерла у телеги, шумно перевела дух и перекрестилась, но ни Илья, ни Настя не заметили этого.

– Ну, так будем трогать помаленьку. - решил Илья, задирая голову и посмотрев на солнце. Оно уже стояло высоко над полем, купаясь в белых кучевых облаках, грело по-весеннему, без жара. Где-то высоко-высоко заливался жаворонок, в невысокой траве поскрипывали чирки, и сразу две перепёлки бестолково кинулись в разные стороны из-под копыт тронувшихся с места лошадей. Илья не стал забираться в телегу и пошёл рядом с гнедыми, похлопывая кнутовищем по сапогу. Босая Варька шлёпала по лужам сзади, Настя пристроилась было рядом с ней, но, пройдя полторы версты, устала, порвала туфлю, стёрла палец и, смущённо улыбнувшись, полезла в телегу.

Варька тут же прибавила ходу и вскоре уже шагала рядом с братом.

– Харчей на сегодня есть? - вполголоса спросил он.

– На сегодня хватит, и на завтра даже. - так же тихо сказала Варька. - А потом… Да что ты боишься, не цыганка я, что ли? Сбегаю в деревню, добуду.

Илья молчал. На сестру не смотрел, скользя взглядом то по небу, то по траве, вертел соломинку в губах. Наконец, сказал:

– Настьку не бери пока. Ты и сама всё, что надо, достанешь. Не отучилась за полгода-то?

Варька, тоже не глядя на него, пожала плечами.

– Я-то не отучилась… Только ей привыкать всё равно придётся. Пусть уж сначала я её поднатаскаю, чем потом наши животы надорвут со смеху.

– Надорвут они… - сквозь зубы процедил Илья. - Языки выдерну, гадам!

– Брось. Все рты не заткнешь.

Илья нахмурился, прикрикнул на заигравшую ни с того ни с сего кобылу, смахнул с плеча пристроившегося на нём слепня. Помолчав, сказал:

– Я Настьке обещал, что по базарам она бегать не будет.

Варька только отмахнулась и вскоре замедлила шаг, понемногу отставая и снова пристраиваясь позади телеги. Илья продолжал идти рядом с лошадьми, ожесточённо грыз соломинку, тёр кулаком лоб. Думал о том, что, как ни крути, сестра права; что в таборе, где испокон века еду на каждый день добывали женщины, где любая девчонка чуть не с пелёнок кричит: "дай, красавица, погадаю!", Насте будет совсем непросто. Да что Настька… Себя бы самого вспомнил, когда полгода назад в город явился… Илья невесело усмехнулся, вспоминая себя и Варьку, явившихся в хор: неотёсанных, диких, не умеющих ни встать, ни повернуться… Хорошо, что кончилось всё, и не дай бог теперь даже во сне этот город увидеть… Он, Илья Смоляко, снова идёт, как прежде, по дороге рядом со своими конями, ловит носом ветер, впереди - встреча с табором, целое лето кочевья, степи и дороги, и шумные конные базары, и магарыч по трактирам, и непременное вечернее хвастовство в таборе между цыганами: кто выгоднее продал, кто лучше сменял, кто ловчее украл… И жёлтая луна над шатрами. И ржание из тумана лошадей, и девичий смех, и река - вся в серебряных бликах, и долевая песня, теребящая сердце, и ночная роса, и рассветы, и скрип телег, и… И никогда он больше от этого не уйдёт, и не променяет ни на какие городские радости. Таборным родился, таборным и сдохнет, с судьбой не спорят. А вот Настя… А может, и обойдётся ещё. Обойдётся наверняка, уговаривал сам себя Илья, сбивая кнутовищем выросшие вдоль дороги мохнатые стебельки тимофеевки. Настька - цыганка всё-таки, в крови должно быть хоть что-то… да и привыкают бабы ко всему быстрее. Вон, Варька в Москве уже через неделю довольная бегала и платья городские так носила, будто родилась в них.

Чем Настька хуже? Научится, пооботрётся, привыкнет. А начнёт рожать – и вовсе свой хор позабудет, не до печали станет. Рожать у баб - наиглавное занятие… Рассудив таким образом, Илья окончательно повеселел, позвал сестру, кинул ей поводья и на ходу вскочил в телегу.

Настя спала среди подушек и узлов, свернувшись комочком и натянув на себя угол Варькиной шали. Платок сполз с её волос, освободив мягкую, густую, иссиня-чёрную волну, в которой ещё путались стебельки сухого сена.

Умаялась, усмехнулся Илья, садясь рядом и стараясь не шуметь. Долго смотрел не отводя глаз на её чистое, смуглое, строгое лицо, на густую тень от опущенных ресниц, лежащую на щеках, полуоткрывшиеся во сне мягкие, розовые губы, тонкую руку, запрокинутую за голову… Какая же красота, отец небесный, глаза болят, плакать хочется, когда смотришь, краше иконы… Илья вздохнул, отвернулся. Увидел торчащий из узла угол Варькиного зеркала. Придвинулся, заглянул, поморщился. В который раз подумал: вот образина-то… Чем он Настьке глянулся, до смертного часа гадать будет - не догадается…

– Илья… Он, вздрогнув, обернулся. Настя, сонно улыбаясь, смотрела на него из-под опущенных ресниц. Илья смущённо, словно его застали за чем-то дурным, отодвинулся от зеркала.

– Ты чего? Ты спи… Разбудил, что ли?

– Нет, я сама…

– Как ты, девочка? Ноги не болят? Под солнцем не уморилась?

– Да хорошо всё, не бойся. И вовсе, не… не беспокойся. Я… - Настя виновато улыбнулась. - Я ведь слышала, что вы с Варькой говорили. Я всему научусь. У меня прабабка таборной была… А что смеяться будут - так ничего, встряхнусь да пойду. Мне… Илья не дал жене договорить, губами закрыв ей рот. Обнял, притянул к себе, чувствуя, как дрожат руки, как снова горячей волной подступает одурь.

– Илья! Илья! - всполошилась Настя. - Да что ж ты делаешь?! Дэвлалэ, стыд какой, там же Варька… Она девка, ей нельзя… Илья, уймись!!!

– Моя Настька… - шептал он, задыхаясь, неловко целуя губы жены, лицо, руки, отталкивающие его. - Моя, господи, моя… Ты меня любишь? Ну, скажи, не ври только, - любишь?!

– Люблю, люблю, успокойся, ради бога… Дождись ночи, бессовестный, нельзя же так… Илья, да что ж это такое, уйди отсюда!!! - Настя толкнула его в грудь, и Илья неловко выскочил из телеги. Посмотрел на Варьку. Та с независимым видом вышагивала по дороге. Краем глаза покосившись на брата, фыркнула. Широко улыбнулась и запела - во весь голос, заглушив звенящего под облаками жаворонка:

– Ай, мои кони, да пасутся, ромалэ, в чистом по-о-оле!..

Глава 3

На третий день миновали Можайск. Погода стояла сухая, тёплая, солнце катилось по небу, как начищенный таз, источая не по-весеннему жгучую жару. Погони из Москвы, которой опасался Илья, так и не последовало, торопиться уже было некуда, и он не гнал гнедых. Выезжали до рассвета, неспешным шагом ехали целый день, к закату искали речушку или полевой пруд, чтобы набрать воды для ужина и дать напиться коням, разбивали шатёр. Еды Варька захватила из Москвы в достатке, и идти в деревню побираться ей ещё ни разу не пришлось. Илья и Настя спали в шатре под пологом; Варька располагалась снаружи, стеля себе на траву старую перину, – как ни настаивала Настя, чтобы она тоже забралась в шатёр.

– Еще чего! - смеясь, отмахивалась Варька, когда Настя в сотый раз выглядывала из-под полога и манила её. - Я ночью спать люблю, а не непотребство всякое слушать. Всё, спокойной ночи вам. - и Варька сворачивалась на перине клубком, накрываясь с головой шалью.

Через три дня кончилась еда. Варька утром вытряхнула из котелка две последние сморщенные картошки и ссохшийся кусок солёного сала.

– На день вам хватит?

Настя кивнула, Илья кисло поморщился. Варька пожала плечами и объявила:

– До вечера дотянете! А остановимся у Крутоярова, схожу туда. - поймав взгляд Насти, она пояснила, - Деревня большая, богатая, скотины много держат, и барин бывший при них же живёт. Чем-нибудь да разживёмся.

– Как же… - проворчал Илья. - У них сейчас тож животы к спинам подводит, ещё не отпахались даже, хлеб прошлогодний вышел весь. Дулю с маком они подадут!

– Значит, дулю с маком есть и будешь. - невозмутимо сказала Варька. – Едем, что ли?

Илья угрожающе пошевелил кнутом. Варька с притворным ужасом прыгнула в телегу. А Илья, поймав испуганный взгляд стоящей у колеса жены, поспешно опустил кнут и, пряча глаза, заорал на лошадей:

– Да пошли, что ли, дохлятина, живодёрня на вас!..

Гнедые неохотно тронули с места. Настя на ходу тоже забралась в телегу, уселась рядом с Варькой, которая ловко щёлкала семечки, выкидывая шелуху в убегающую из-под колёс пыль. Через полчаса молчаливой езды Варька удивлённо покосилась на невестку:

– Чего это ты смурная? Спала плохо? Ложись сейчас да подремь малость… Дорога длинная ещё.

– Я - нет… - Настя тихо вздохнула. Осторожно взглянула на Варьку. Та ответила ещё более изумлённым взглядом.

– Да что с тобой, сестрица?

– Варька… Ничего, если спрошу? Илья, он… Он что, кнутом тебя бил когда?!

С минуту Варька ошарашенно хлопала ресницами. Затем схватилась за голову и залилась таким смехом, что Илья, идущий впереди, сердито обернулся.

– Ты чего регочешь, дура?! Кони шарахаются!

– Иди, иди… - вытирая слёзы, отмахнулась от него Варька. Затем шумно перевела дух, подняла глаза на Настю.

– Ну, сестрица, умори-ила… Не бойся, тебя он в жисть не тронет. На том крест поцелую.

– А тебя? - упрямо спросила Настя.

– Да что ж ты пристала, как репей осенний! - рассердилась Варька. - Ну, было дело один раз! Да не ахай ты, говорю, - один! Разъединственный, и тот нечаянно! Илья тогда с базара злой пришёл, пьяный, - проторговался… А я под руку попалась, сама была виновата. Он всего раз меня и зацепил, и то скользом, я к Стехе в шатёр сбежала, спряталась. Лежу там под периной, реву… Не больно, а обидно, сил нет! А наутро Илья проспался - и не помнит ничего! Я уж отошла, ему и говорить не хотела, так цыгане рассказали. - Варька с досадой поморщилась. - Весь день потом около меня сидел, подмазывался…

– Сколько вам лет тогда было? - тихо спросила Настя.

– Ой, не помню… Может, шестнадцать, а может, восемнадцать. Не мучайся, Настька. Ничего такого не будет. Да если он к тебе прикоснётся, я сама ему горло переем! Пусть потом хоть убивает!

Настя задумчиво молчала. Варька, озабоченно косясь на неё, затянула было негромкое: "Не смущай ты мою душу…", но невестка так и не присоединилась к ней.

К Крутоярову приехали засветло: солнце едва-едва начинало клониться к закату и висело потускневшей монетой в блёклом от жары небе. Илья остановил лошадей на окраине деревни, на пологом берегу узкой речонки, лениво текущей между зарослей ракитника, распряг уставших гнедых, вытащил жерди для шатра.

– Выбрал место, чёрт… - пробурчала Варька, с сердцем ломая о колено сухие ветви для костра. - На самом конском водопое! Со всей деревни сюда, поди, гоняют!

– Ну и что? - удивилась Настя. - Мы же в сторонке… Разве помешаем?

Варька ещё больше нахмурилась, но пояснять не стала. Не глядя, бросила брату:

– Сам огонь разожги, я в деревню пошла!

– Ну, дэвлэса… Эй, Настя! - нерешительно позвал он. - Ты-то куда?

Останешься, может?

– Нет, я иду, я тоже иду! Варька, Варенька, подожди меня! - Настя крепче затянула на груди тесёмки кофты и побежала вслед за мелькающим на дороге зелёным платком.

У крайнего дома Варька осмотрела Настю с головы до ног. Вздохнув, сказала:

– Туфли бы тебе снять…

– Зачем?

– Ха! Да кто ж тебе подаст, если у тебя туфли дороже мешка с зерном?!

– Они ведь уже разбиты все…- неуверенно сказала Настя. - Ну, ладно, хорошо… Она сбросила туфли и зашагала рядом с Варькой босиком по серой пыли, но уже через несколько шагов споткнулась, сморщилась и схватилась за ногу:

– Ой-й-й…

– Не до крови?! - кинулась к ней Варька. Они тут же уселись на обочине и принялись рассматривать Настину пятку. Крови, к счастью, не было, но Варька распорядилась:

– Одевай назад! Покалечишься ещё… Илья с меня голову снимет.

– Не буду! - взвилась Настя. - Привыкну! Пошли!

Из-за забора тем временем высыпала целая ватага крестьянских детишек: голоногих, чумазых, в холщовых рубашках, с растрёпанными соломенными головками. Все они, как по команде, засунули пальцы в носы и воззрились на цыганок.

– У-у-у, всех в мешок пересажаю! - погрозила им Варька, и ребятишки с испуганным щебетом брызнули прочь. Варька рассмеялась и ускорила шаг.

Из-за поворота донеслись звонкие детские крики:

– Мамка, тятя, цыганки идут! Одна красивая такая!

– Это про меня! - горделиво подбоченилась Варька, и Настя прыснула.

Варька же со смешком показала ей вперёд:

– Гляди - встречают уж!

Действительно, в одном из дворов толстая тётка, косясь на цыганок, вовсю загоняла в изгородь квохчущих кур. С соседнего забора молодуха проворно стаскивала сохнущее бельё. Ещё дальше сухая, вся в чёрном старуха, бранясь, волокла домой отчаянно орущего ребёнка, минуту назад спокойно игравшего на дороге. Ребятишки постарше вернулись и, выстроившись вдоль дороги, ели глазами Варьку и Настю.

– Э, красавица, красавица ненаглядная! - завела Варька привычную песню, заглядывая через забор. - Дай на судьбу счастливую погадаю! Денег мне не надобно. За красоту твою все тебе расскажу… Молодуха недоверчиво, зажимая под локтем свёрток белья, подошла к забору - и вдруг всплеснула руками, чуть не уронив выстиранные рубахи в пыль двора:

– Ахти мне! Чудо-то какое! Ос-споди! Тётка Гапа! Нюшка! Ганька!

Бежите смотреть, отродясь такой цыганки не видавши! Как с иконы сошла!

У Насти загорелись щёки. Она опустила ресницы и стояла неподвижно всё то время, пока к ним с Варькой сбегался народ. Через четверть часа у дороги толпилось полдеревни. В основном это были бабы и ребятишки, тут же взявшие цыганок в плотное кольцо. Они бесцеремонно разглядывали Настю, смеялись, спрашивали: "Откуда ты такая взялась-то, касаточка ясная?"

– Вот какая у нас Настька! - расхвасталась Варька. - Она в нашем таборе лучше всех гадает, правду говорю! Молоденькая, ты ей руку-то дай, не пожалеешь!

Молодуха, первая увидевшая их, смущённо потёрла руку о подол и дощечкой протянула Насте. Варька тут же скроила безразличную мину, уселась на траву и, глядя поверх головы Насти на солнце, вполголоса запела по-цыгански:

– Драбар, драбар… Пхэн: "ром тыро матыбнарё, сасуй тыри злыдня… Ай, дале, пхарес тукэ дэ адава кхэр[68]"…

– Муж твой молодой пьяница… - неуверенно начала Настя. - Свекровь твоя - ведьмища… Тяжело тебе, милая, в этом доме живётся…

– На гара тут палором лынэ, ай ясвэндыр дукхэна якха… - закрыв глаза, напевала Варька. Настя продолжала:

– Недавно тебя замуж взяли, а уже все глаза выплакала, по дому скучаешь. По матушке с батюшкой, по сестрицам малым…

– И по бра-а-атику… - вдруг всхлипнула молодуха, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Бабы вокруг сочувственно покосились на неё. Настя погладила её по ладони, покачала головой. Вздохнув, посоветовала:

– Терпи, родненькая. Бог терпел и нам велел. Совсем скоро ребёночка родишь, а через год - ещё одного, а там ещё девочку, и все живы будут, и здоровья хорошего, ими и утешишься. Молись богу, всё ладно будет.

Варька оборвала свою песню, изумлённо посмотрела на невестку из-под ребра ладони. Та улыбалась всхлипывающей бабе, держа её за руку.

– Тьфу, проклятая, всю душу раздеребанила… - пробормотала молодуха, трубно сморкаясь в край передника и нехотя вытаскивая руку из ладоней Насти. - Погодь, чичас вынесу что найду, пока свекруха в поле… Она побежала в избу, нетерпеливо отгоняя путавшихся под ногами гусей и ребятишек. А Настю опять принялись вертеть из стороны в сторону:

– Какая чистая, светленькая! Ручки тонкие!

– Ой, глаза какие жгушшие! Ой, мой дурак не увидал бы!

– А что ты ещё умеешь делать? Умеешь болести заговаривать?

– Болести я умею! - встряла Варька. - Всё, что хочешь, даже дурные могу! Мужики ваши не страдают ли?

Грохнул хохот. Настя смутилась, сердито покосилась на смеющуюся вместе с бабами Варьку.

– Ты им спой лучше. - шёпотом посоветовала та. - Без курицы не уйдём!

– Как "спой"? Без гитары? Я и не в голосе пока что…

– "Не в голосе"… Что эти-то понимают? Не графья в ресторане, небось… Давай "Ништо в полюшке", я подтяну. Эх, Ильи нету, дали бы сейчас жару на три голоса… Эй, люди добрые, вы послушайте лучше, как Настька наша поёт! Слушайте, больше уж нигде такого не услышите, в раю разве что, и то, если кому свезёт… Настя досадливо взмахнула рукой, обрывая Варькины зазывания. Спокойно, как в хоре, взяла дыхание, - и высокая, чистая нота взлетела в меркнущее небо, где уже зажглись три еле заметные звезды. И тихо-тихо стало на дороге.

Ништо в полюшке не колышется,

Только горький напев рядом слышится…

Чуть погодя мягко вступила вторым голосом Варька, и обе цыганки улыбнулись друг дружке, вспомнив одно и то же: вечер в ресторане, молчащие люди за столиками, хор, девочка-солистка с длинными, переброшенными на грудь косами… Недавно совсем было это, а кажется - сто лет прошло… Песня кончилась, и Варька, торжествующе обведя глазами слушателей, увидела, что большинство баб хлюпают носами и вытирают глаза углами платка.

– Ещё! Дорогая, миленькая, ещё спой! Уж так у тебя ладно выходит, любодорого слушать! Спой, цыганочка! - наперебой стали они упрашивать Настю.

Но Варька замахала руками:

– Завтра, люди добрые, завтра ещё придём! А сейчас вон смеркается уже, нам к шатру пора, не то Настьку муж прибьёт, он у неё - у-у-у! Зверь зверущий!

– Вот так завсегда и бывает. - убеждённо сказала необъятных размеров тётка с повязанным под обширной грудью серым передником и в разбитых лаптях, видных из-под края изорванной юбки. - Ежели жона - раскрасавица, так мужик - сущий каркадил! Для чего это так, а?

– Для порядка. - важно ответила Варька. - Для единого порядка, тётушка.

Рассуди: если сама красивая - так тебе и в мужья красавчика подавай? Не много ль радости для одной? Бог наверху - он всё видит… Давайте, кому чего не жалко, - кидайте в фартуки!

Накидали им довольно много - хотя курицы, как надеялась Варька, никто не дал. Зато принесли картошки, пшена, хлеба, а молодуха, воровато оглядываясь, вынесла из избы приличный шматок сала.

– Держи, красивая… Да прячь, прячь, а то ещё свекрухе кто нажалится… Продали бы вы мне сулемы, траванула бы я её, холеру… Да шутю, шутю, чего глаза распахнула? Бежи к своему каркадилу… Да смотрите приходите завтра!

– Ну, курицу завтра возьмём. - загадочно сказала Варька, когда они медленно шли по затянувшейся росой траве через поле к речушке.

– Как это? - удивилась Настя.

– Увидишь… У, какой туман, завтра жарко будет! Вон огонь Илья развёл, видишь? Заворачивай!

В тёмной воде реки, невидимые, бродили, плескались, тихо пофыркивали лошади. Тонкий месяц медленно всплыл над ракитником, и конские спины в воде реки казались залитыми серебром. Костёр ещё не прогорел, метался жаркими языками среди наваленного хвороста, и две высокие мужские тени стояли возле огня рядом, негромко разговаривая.

– Господи, что ж ты не уберёг… - с горечью пробормотала Варька.

Настя, идущая впереди, обернулась.

– О чём ты?

– Ни о чём. - буркнула Варька. - Может, обойдётся ещё… Но, подойдя к огню, она уже точно знала: не обойдётся. В реке рядом с гнедыми Ильи бродили две чужие лошади. Это были конь и кобыла, вороные трёхлетки-ахалтекинцы, с подобранной грудью, с сухими, словно выточенными из кости головками. Они лениво переступали в серебряной от лунного света воде, клали головы на спины друг другу, и жеребец всё порывался нежно куснуть подругу, а та жеманно отводила круп и косилась из темноты блестящим глазом.

– Ох, красота… - пробормотала Варька, перекрестившись. И тут же громко, нараспев заговорила, ускоряя шаг и кланяясь на ходу, - Доброго вам здравия, барин, на многие лета! Илья, что ж гостя на ногах держишь?

Молодой человек в распахнутой на груди косоворотке, стоящий у самой воды, добродушно рассмеялся, отошёл в сторону, похлопывая хлыстом для верховой езды по шевровому сапогу, и Варька увидела брата, стоящего по пояс в реке возле вороных коней.

– Дэвла, красавцы мои, невестушка моя милая…- услышала она сто раз слышанный, дрожащий от страсти шёпот, сопровождавшийся ловкими перемещениями под мордами лошадей. - Дай-ка ножку… Ах ты, чёрт, ничего в воде не видно…

– Ровно бабу уговаривает… - буркнула Варька. - Илья, вылезай! Что ты там, головастиков ловить взялся среди ночи? Выходи, ужинать будем! Барин, изволите с нами кушать? Настя, сядь к огню, не то комары сожрут.

Илья остался где был - казалось, и не слышал ничего. Настя молча поклонилась гостю, подошла к костру и опустилась на смятую рогожу. Варька убежала в шатёр, загремела там посудой. Молодой человек сел на корточки у огня, внимательно посмотрел в лицо Насти. Та, подняв голову, сначала нахмурилась было, но тут же улыбнулась.

Гость был совсем молод, не старше двадцати, - рослый темноволосый юноша с широкими плечами и заметной военной выправкой. Костёр бросал мечущиеся рыжие блики на его широкое, немного татарское лицо с тонкими усиками.

– Не александровец ли, батюшка? - наугад спросила Настя. Юноша изумлённо рассмеялся:

– Твоя правда, красавица. Полозов Алексей Николаевич, Александровское юнкерское училище. Так ты, стало быть, московская? Как тебя звать?

– Была московская, ваша милость, пока замуж не вышла. Настасьей звать.

Да вы садитесь хорошо, сейчас ужинать будем. Варька, со мангэ тэ кэрав[69]?

– Ничи, поракир райеса[70]. - отозвалась Варька от шатра. Поняв, что больше занимать гостя некому, Настя снова обернулась к Полозову. Вскоре они разговорились, нашли каких-то общих московских знакомых, и Полозов немедленно начал рассказывать взахлёб о московской цыганке Насте ("Вот как тебя, милая, звали, и лет твоих же!"), в которую до смерти влюбился некий князь и даже чуть было не женился. Настя, слушая, только улыбалась и кивала головой.

– Вы сами-то эту Настю видали когда?

– Нет, не довелось, не те доходы были. - честно и со смехом ответил Алексей Николаевич. - Ей, видишь ли, наше купечество под ноги золото горстями метало, а откуда же у бедного юнкера… Впрочем, твой муж говорил, что ты тоже неплохо поёшь, правда ли?

– Все цыгане поют помаленьку…

– Не осчастливишь? Я, конечно, не князь, но…- Полозов полез в карман и тут же смущённо вытащил руку. - Ох, да у меня и ни гроша с собой. Я ведь поехал купать лошадей, а тут - шатёр, огонь… Настя покачала головой.

– Оставьте, ваша милость. Вы гость наш. Что вам спеть, песню или романс?

– Ты знаешь и романсы?! Ну, спой, пожалуй… Нет, это ты, верно, не знаешь.

Не обижайся, но он только этой весной начал входить в моду в Москве, – "Твои глаза бездонные"…

– Жаль, гитары нет. - посетовала Настя. И, полуобернувшись в сторону реки, где похрапывали и плескали водой кони, вполголоса запела:

– Как хочется хоть раз, последний раз поверить…

Не всё ли мне равно, что сбудется потом?

Любовь нельзя понять, любовь нельзя измерить,

Ведь там, на дне души, как в омуте речном…

Дым от костра летел в лицо, и Настя пела закрыв глаза. И не видела, как Варька медленно подошла к костру, зажимая под мышкой котёл, и опустилась на траву поодаль. Не видела, как весь подаётся вперёд Полозов, по-детски вытянув трубочкой губы. Не видела, как выходит из реки весь мокрый Илья, на ходу отжимающий подол рубахи. И вздрогнула, и грустно улыбнулась, когда Илья вступил вторым голосом:

– Пусть эта глубь - безмолвная, пусть эта даль — туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба.

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие свели меня с ума.

Не переставая петь, Настя смотрела на мужа в упор. Он тоже не отводил глаз, и ни разу за все полгода, которые Илья провёл в хоре, Настя не слышала, чтобы он пел так, и не видела у него такой улыбки. "Пустили сокола на волю!

Ах, слышали бы наши, отец, Митро…" Сильный мужской голос разом покрыл реку, улетел в тёмное небо, к луне, задрожал там среди звёзд, которые, казалось, вот-вот посыплются дождём на землю, закачаются в реке, словно невиданные водяные цветы… Варька не пела. Молча, без улыбки смотрела в лицо брата; сдвинув брови, думала о чём-то своём.

Песня кончилась. Илья, улыбаясь, подошёл к гаснущим углям, сел рядом с Настей.

– Хороша моя молодая, а, барин? Тебе такая и во сне не приснится!

Это была уже дерзость, и Настя обеспокоенно взглянула на Полозова: не обиделся ли, - но тот по прежнему сидел весь вытянувшись вперёд. В его широко открытых глазах бились блики огня, он восхищённо смотрел на Настю.

– Боже правый, да ведь такой… такого… Да ведь тебе в Большом императорском место, а не в этом шатре! Как же… Куда же вы едете?! Откуда?!

Настя не удержалась от улыбки. Уже открыла было рот, чтобы ответить, но Илья опередил её:

– Изо Ржева в Серпухов.

– Что же вы такого крюка дали?

– С дороги сбились, не местные мы. Первый раз тут едем.

Настя удивлённо посмотрела на мужа, понимая, что он врёт; перевела взгляд на Варьку, но та чуть заметно помотала головой: молчи, мол. Лицо у неё при этом было мрачнее тучи, и Настя почувствовала, как в душе зашевелилось ожидание чего-то дурного. Ей больше не хотелось сидеть у огня и болтать с барином о прошлой московской жизни, и она, поклонившись, встала и отошла к Варьке.

– Куда же ты, Настя! Посиди с нами! - привстал было следом Полозов, но она откликнулась из темноты:

– Прости, барин, некогда.

Варька у самой реки чистила при свете месяца картошку. Настя села помогать. Наугад нашла Варькины холодные, мокрые пальцы.

– Что стряслось? На тебе лица нет! Почему Илья говорит, что мы в Серпухов едем?

– Отстань! - сердито бросила Варька, вырывая руку. - Держи вот картошку! Да не эту, чистую держи… И иди к огню, сиди с ними! Пой, улыбайся!

Богу молись, чтоб из Ильи этот бес к утру выскочил! И не спрашивай меня, бога ради, ни о чём!!!

Ничего не понимая и совсем растерявшись, Настя ушла в шатёр и сидела там, жадно прислушиваясь к разговору Ильи и Полозова. Понемногу она начала понимать, и по спине забегали морозные мурашки.

Илья никогда не скрывал того, что он конокрад. Его таборное занятие даже прибавляло ему уважения у хоровых цыган, среди которых было много страстных лошадников. Цыганки недоверчиво спрашивали у него:

"Неужели ты коней воровал?" "Было дело…" - смеясь, отвечал он. Но одно дело - шутить и смеяться там, в Москве, и совсем другое - здесь, когда ты уже жена таборного цыгана, и у него горят глаза, и ничего, кроме пары барских вороных, он уже не видит и знать не хочет… Так вот почему Варька так сокрушалась, что они разбили шатёр у конского водопоя… Она не хотела, чтобы брат даже видел чужих лошадей.

– Настя, выйди к нам! - от голоса мужа, донёсшегося снаружи, она вздрогнула. - Иди, спой для барина!

Настя закрыла лицо руками, с отчаянием чувствуя, что не только петь, но даже просто смотреть на Илью она сейчас не сможет. Но муж позвал снова, и Настя различила в его голосе жёсткую нотку, и поняла: надо идти.

– Здесь я, Илья. - она откинула полог, улыбнулась широко, как в ресторане, перед выступлением. - Что же петь? Как ваша милость прикажет?

Засиделись до полуночи. Месяц уже закатился за деревню и пустое поле сплошь затянуло седым туманом, когда гость собрался уезжать. Угли догорели и подёрнулись пеплом, от реки потянуло холодом. Настя, уставшая после целого дня дороги, не успевшая даже поесть, едва держалась на ногах и уже из последних сил желала сидящему верхом Полозову:

– Будьте здоровы-счастливы, Алексей Николаевич! Рады были вам петь!

– И тебе счастья, красавица! Скажи своему мужу: тебе в телеге этой не место, пусть в город, в хор везёт тебя! - Полозов улыбнулся Насте, чуть склонившись с седла, тут же выпрямился, гикнул, - и вороной легко тронул с места. Кобыла помчалась за ним. Вскоре силуэты всадника и лошадей слились с чёрной полосой дороги.

Илья сидел возле углей, поджав под себя ноги, и жадно уплетал картошку из остывшего котелка.

– Принесла же нелёгкая гаджа… - пожаловался он с набитым ртом. - Ни пожрать, ни поспать по-людски. Настька, сядь поешь, пока я всё не подобрал… Да что с тобой?

– Ничего. Устала.

– У, глупая, ну так спать ложись! Варька, ты где там?

– Здесь. - послышался глухой голос. Варька, не поднимая глаз, тащила из шатра свою старую перину и подушку. Настя заметила, как брат и сестра обменялись взглядами, после чего Илья резко отвернулся, бросил ложку в траву и ушёл в шатёр. Варька в сердцах сплюнула, легла на перину и с головой накрылась шалью. Настя осталась одна. Рядом тоненько звенели комары, на лугу сонно гукала какая-то птица. Настя нашла в темноте ложку, брошенную Ильёй, собрала посуду, сложила её в таз, отнесла к реке, кое-как помыла, борясь со сном. И оставив таз у телеги, полезла в шатёр.

– Настя, ты? - раздалось из темноты. - Иди ко мне. Скорей, ну?..

Уже в полусне она нырнула под руку мужа, прижалась, вдыхая запах крепкого лошадиного пота, дёгтя и полыни, обняла Илью, - но он уже спал.

"Может, обойдётся ещё… Наутро забудет…" - успела подумать Настя. И тут же заснула тоже.

*****

Настя проснулась оттого, что кто-то тряс её за плечо:

– Вставай! Вставай! Уезжаем!

Она вскочила, выползла из шатра. Снаружи было ещё темно, поле тонуло в тумане, реку с ракитником тоже словно затянуло молоком, утренние звёзды неохотно таяли над дальним лесом. Со стороны деревни сонно проорал петух, ему отозвался другой. Над крышами едва-едва розовело. Примятая трава и листья были покрыты мелким бисером росы. Сырой холодок заполз под кофту, Настя поёжилась. Поискала глазами мужа.

Тот запрягал гнедых: быстро, без обычных ласковых слов и поглаживаний. Варька собирала в узел посуду, скатывала рогожу. Заметив Настю, сквозь зубы буркнула:

– Помогай.

Вдвоём они сняли шатёр, сложили на телегу жерди, свернули полотнище. Увязывая перину и подушки, Настя еле-еле подавила желание ткнуться лицом в пухлый узел да и остаться так. Минувший вечер разом встал в памяти, и теперь уже было понятно: Илья не забыл о вороных.

Когда она справилась с собой и, глотая слёзы, поволокла подушки к телеге, Илья уже стоял рядом с сестрой и вполголоса говорил:

– Гнедых не жалей, гони. Доедете до Баскаковки, там только придержишь. И целый день чтобы!

– Угу.

– Тяжело будет, но потерпи. Не вздумай напоить посреди пути!

– Знаю.

– Лучше всего вам до Серденева доехать. Там переждёте, дашь коням отдохнуть, а ночь опять проедете. Всё поняла?

– Всё.

– Ежели чего - знаешь, как быть.

– Да.

Варька отвечала не поднимая глаз; Илья тоже смотрел в сторону. Небрежно хлопнув по шее одну из лошадей, он обернулся, посмотрел на жену.

– Садись в телегу, Настя, застудишься.

– Илья… - задохнувшись, начала она. - Что ж ты делаешь?..

Настя не договорила: Илья подошёл к ней вплотную, сжал запястья. Сжал несильно, не желая причинить боли, но Настя невольно охнула: тяжёлый, незнакомый взгляд мужа испугал её.

– Молчи. - глядя в упор, спокойно сказал Илья. - Не серди бога. Лучше за мою удачу молись.

– Но…

– Езжайте.

Илья даже не повысил голоса, но Настя не пыталась больше возражать.

Он отпустил её руки и, не прощаясь, шагнул в туман, разом скрывшись в нём с головой.

– Дэвлэса! - крикнула ему вслед Варька. Подождала, пока Настя заберётся в телегу, вскочила на передок и, закрутив кнутом над головой, с ненавистью закричала:

– Да пошли вы, проклятые, шкуру сдеру!!!

Гнедые сорвались с места, и телега полетела.

Варька гнала лошадей до полудня. Мимо Баскаковки, нищей деревеньки из двух десятков покосившихся хат, пронеслись как на крыльях, доскакали до большого села на обрыве реки, вымчались на большак, - и только там Варька немного отпустила вожжи. Повернулась и зло сказала:

– Ну, что ты воешь? Сколь можно-то? Всю телегу залила!

Настя приподняла с подушки мокрое от слёз, вспухшее лицо с налипшими на него волосами. Хотела что-то сказать, но сквозь стиснутые зубы опять прорвалось рыдание, и она снова тяжело упала вниз лицом. Варька с досадой отвернулась, ещё ослабила вожжи, и кони пошли шагом. Глядя на их спины, Варька медленно проговорила:

– Слушай, а как же ты дальше собираешься? Глянь, четвёртый день замужем, - а уж слезами умываешься. Что же дальше-то будет? Илья такой, какой есть, другим уж никак не сделается. Значит, зачем-то богу такой дух нечистый понадобился на свете… И знала ты про него всё ещё в городе. И что таборный, и что вор лошадиный, и что никакой другой жизни ему не надо.

Вспомни, как он в Москве на стену лез! Даже среди ночи во сне коней требовал! Если бы не ты с красотой твоей, - месяца бы мы с ним в хоре не просидели!

Настя села. Взяла старый медный чайник, неловко, то и дело проливая на юбку, начала глотать воду из носика. Варька, держа в руках вожжи, молча смотрела на дорогу. Через некоторое время, не оглядываясь, сказала.

– Не сердись на меня, Настька. Мне ведь тебя жалко. Пропадёшь ты с ним, поганцем…

– Не пропаду. - подавив горький, тройной вздох, отозвалась Настя. – Одно ты верно сказала: знаю я, за кого пошла. И никого другого не хочу.

Погоняй лучше. А хочешь, я тебя подменю?

– Ты?.. - невольно усмехнулась Варька. - Да они тебе руки повыворачивают. Сиди уж, нос вытирай, а то горит фонарём. Скоро Серденево проедем, там отдохнём. А опять плакать захочешь - пой. Помогает.

– Варька, скажи… - Настя запнулась. - Ты не бойся, я реветь уж больше не буду, но мне знать надо. Если его поймают - тогда что?

– Убьют. - коротко сказала Варька. Настя зажмурилась. Варька закусила губы; подумала о том, что, наверное, ни к чему рассказывать невестке о том, что пойманных конокрадов бьют всей деревней, бьют люто, долго, до смерти, и ни разу не было случая, чтобы крестьяне, понадеявшись на власть, послали за урядником.

– Не думай о таком. И говорить про это не нужно: удачу спугнём. Лучше молись. Я тебе ещё вот что скажу: Илья с двенадцати лет при таких делах.

И до сих пор везло. И я так думаю, что ты ему ещё больше удачи принесёшь.

Красота - она всегда к счастью.

Настя не отвечала, но и всхлипов из телеги больше не было слышно.

Протяжно вздохнув, Варька положила на колени вожжи, потёрла уже начавшие ныть плечи, осмотрелась. До Серденева оставалось не больше трёх вёрст.

Остановились за селом, на берегу неглубокого пруда. Измученная Варька распрягла гнедых, которые тут же пошли в воду, собралась было сразу же завалиться спать в тени под телегой, но Настя уговорила её выкупаться. На берегу пруда не было не души, всё село, от мала до велика, работало в поле, и обе цыганки вдоволь наплавались в прогревшейся, зелёной воде. После купания захотелось есть, они разделили пополам холодную картошку и хлеб, запили тёплой водой из чайника, и Варька заснула едва опустив голову на подушку. Настя прилегла было тоже, но, провертевшись с боку на бок около часа, поняла, что спать всё равно не сможет. Она помыла опустевший котелок, разложила на солнце свою и Варькину рубашки, пробралась сквозь заросли репейника и лебеды к дороге и долго-долго стояла под горячим солнцем, вглядываясь вдаль, всё надеясь, - вот-вот покажется… Но на дороге не было ни души. Вздохнув, Настя вернулась к телеге и до вечера сидела у края воды, обхватив колени руками и глядя на весёлую игру быстроногих водомерок.

Варька проснулась, когда уже смеркалось. Позёвывая, выбралась из-под телеги, почесала растрёпанную голову, поискала глазами солнце:

– Ого, уже закатывается… Пойду-ка я в село. Там сейчас хорошо, пусто…

– Кому же гадать будешь? - удивилась Настя. Варька ничего не ответила, только хитровато подмигнула, повязала голову платком и широким шагом направилась в сторону Серденева.

Вернулась она быстро, бегом, запыхавшаяся и довольная. Настя, ожидавшая её не ранее чем через два часа, испуганно вскочила:

– Что стряслось? Илья?..

– Нет! Держи! - улыбаясь во весь рот, Варька встряхнула подвязанный узлом фартук, - и к ногам Насти вывалилась пёстрая курица со свёрнутой головой.

– Прячь! И скатывай рогожу скорей! А я запрягу!

Настя заметалась вокруг телеги. Варька, гортанно гикая, подогнала гнедых, ловко и быстро разобрала шлеи с постромками, укрепила дышло, затянула упряжь, - и через несколько минут телега опять катилась по пыльной дороге.

– Ух, какой у нас к вечеру навар будет! - Варька, сидя на передке, передавала Насте одну за другой четыре луковицы, восемь картошек, три сморщенные прошлогодние моркови и несколько чёрствых горбушек.

– А это откуда? - по поводу курицы Настя даже не стала спрашивать: и так было понятно.

– Да нашла там девку-невесту хромоногую, мужа ей нагадала к этой осени… Ну, наварим супа, Илью накормим, авось не прибьёт! - Варька засмеялась, но Настя не смогла улыбнуться в ответ.

Ночью, как велел Илья, не останавливались, ехали неспешным шагом.

Выспавшаяся Варька тихо понукала гнедых, поглядывала на вставший над дорогой месяц. Повернувшись, шёпотом спросила:

– Настя, не спишь? Так я запою.

Настя не ответила. Варька причмокнула в последний раз. Положила кнут себе на колени. Негромко запела:

– Ах, доля-доля ты моя, доля горькая,

На всём свете я, ромалэ, без родни…

– Ах, пропадаю, погибаю, мать моя… - вполголоса подтянула ей Настя. Она лежала в телеге на спине, закинув руки за голову; смотрела на низкие звёзды.

Не хотелось уже ни плакать, ни молиться, и даже отчаянное ожидание притупилось, напоминая о себе лишь скребущейся болью под сердцем. Вот только заснуть Настя не могла никак и знала, что до рассвета будет лежать на спине, смотреть на звёзды и подтягивать Варьке. Права она: если хочешь плакать - лучше всего запеть. Легче не станет, но хоть не разревёшься.

Час шёл за часом, небо бледнело, звёзды таяли. Близился рассвет. Варька уже клевала носом на передке, и вожжи то и дело выпадали из её рук.

– Настька, спой весёлое что-нибудь…- сонно пробубнила она.- Не могу боле… Настя задумалась, вспоминая песню пободрее, но неожиданно в монотонный перестук копыт и мерный скрип колёс вплелись другие звуки:

дробные, частые, стремительно приближающиеся. Настя приподняла голову, прислушиваясь. Резко села.

– Варька! Скачут!

– Слышу. - отозвался изменившийся Варькин голос. - Двое скачут.

– Это из деревни! Из-за курицы твоей!

– Станут они из-за курицы, как же… - неуверенно сказала Варька, приподнимаясь на передке. Послушав ещё немного, вскрикнула:

– Один скачет, а другая лошадь - порожняя! Это… Но Настя уже не слышала её. Путаясь в юбке, она скатилась с телеги, упала, вскочила и помчалась по светлеющей дороге сквозь туман навстречу приближающейся дроби копыт. Варька, остановившая гнедых и тоже спрыгнувшая на дорогу, напрасно кричала ей вслед:

– Стой, дурная, они же затопчут тебя!

Бешеный визг и храп лошадей, вставших на дыбы, отчаянная ругань, изумлённый возглас,- и Илья, соскочивший со взмыленного вороного, рявкнул:

– Ты с ума сошла?!! В последний минут сдержал!!!

– Господи, живой… Слава богу, живой… - простонала Настя, неловко опустившись на обочину. Вороной, роняя хлопья пены с морды, подошёл и ткнул её в плечо. Кобыла коротко и удивлённо заржала.

– Знамо дело, живой! А как ещё-то? Ты взгляни, ты посмотри, какая красота! - Илья поднял жену с земли, подтолкнул её к лошадям. Он ещё не остыл после долгой скачки и сейчас дрожал всем телом, счастливо улыбаясь и блестя чёрными, чуть раскосыми глазами. От него знакомо пахло лошадиным потом и горькой степной травой, взмокшая рубаха потемнела и прилипла к телу, в волосах надо лбом запутался колючий репейник, но Илья не замечал его.

– Взгляни, глупая! Да за этаких коней полжизни не жаль! Взял! Один взял!

И бог помог! И не гнались! Варька! Варька! Варька-а-а!

Варька выбежала из тумана, на ходу стягивая на груди шаль. Сдержанно сказала:

– Вижу, с удачей. Всю ночь гнал?

– Да! День-то возле усадьбы просидел, повысмотрел всё, что надо… Глупые там господа, таких лошадок почти без смотра держат! В ночное выгоняют вместе с мужицкими! Я до полуночи в овраге провалялся, а там уж совсем просто было. Мужичье и не проснулось даже! Господи, спасибо, родной! - Илья упал на колени прямо в дорожную пыль, поднял сияющее лицо к ещё тёмному небу. - Приеду в Смоленск - вот такую свечу в церкви поставлю! Кобылу продам, а жеребца Мотьке на свадьбу подарю, он со дня на день ожениться должен!

– Царский подарок будет. - одобрила Варька, обтирая рукавом спину вороного. - Что ж, едем? Настя, где ты?

– Здесь. - коротко отозвалась та. - Едем.

Не глядя больше ни на мужа, ни на Варьку, она медленно пошла к телеге.

Илья вскочил на ноги, повернулся к сестре, вопросительно посмотрел на неё.

Та пожала плечами.

– А чего ты хотел? Перепугалась… Но, знаешь, она молодцом держалась. Хорошей женой тебе будет. Хоть и…

– Что?

– Ничего.

– Договаривай!

– Будь у тебя ума побольше - не стал бы ты её мучить.

– Да чем я её мучаю?! - взвился Илья. - Ей же лучше! Продам кобылу, деньги будут! Нам жить надо! С твоей ворожбы много ли толку? Или Настьке до седых волос в твоей драной юбке скакать?! Да я ей теперь шаль персидскую куплю с кистями, весь табор от зависти сдохнет!

Варька только отмахнулась. Не оглядываясь, сказала:

– Полезай в телегу, поспи. Доедем до Деричева, тут всего две версты, а там распряжём. Точно знаешь, что не погонят вслед?

– Может, и погонят… в Серпухов. Даже если кто вас и видал - ты же с большака свернула, а там ищи ветра в поле… - Илья, догоняя телегу, говорил всё медленнее, то и дело зевая: напряжение уже отпускало, наваливалась усталость после целой ночи, проведённой в седле. Вороные послушно шли за ним в поводу. Илья привязал их позади телеги. Подошёл к сестре, уже сидящей на передке и молча разбирающей вожжи. Немного виновато спросил:

– Взаправду посидишь до Деричева? Я б тебя подменил, но, боюсь, так кулём под колёса и свалюсь.

– Иди спать! - свирепо сказала Варька, хватая кнут. Илья смущённо улыбнулся, подождал, пока телега проползёт мимо него, и вскочил в неё на ходу.

Настя сидела на подушках. Увидев мужа, она через силу улыбнулась, подвинулась:

– Ложись.

– Ну, что ты, Настька? - Илья растянулся на старой перине, закинув руки за голову. - Что с тобой, девочка? Бог удачу послал, такое дело сделали… Всё, что хочешь, тебе теперь купить можно! На свадьбе у Мотьки красивей всех будешь! Что хочешь, - кольцо, серьги? Говори!

– Ничего не хочу. Ложись.

– И ты ложись!

– Весь в репьях, как в медалях… Лежи, не дёргайся! - выпутывая колючие комки из волос мужа, Настя старалась говорить сердито, но голос дрожал, слёзы ползли по лицу, падая на разгорячённый лоб Ильи, и он не решался их вытирать. Настя ещё не выбрала последний репей, - а Илья уже спал, запрокинув лохматую голову и улыбаясь во сне.

Глава 4

До Смоленска добирались десять дней. Илья ругался, гнал ни в чём не повинных гнедых, орал на Варьку, поднимал всех до рассвета и останавливал лошадей уже в полной темноте, - и ничего не помогло. Они опоздали: табор уже уехал из деревни, где обычно зимовал, и тронулся в путь. Немного утешило Илью только одно: деревенские рассказали, что свадьбы цыгане играть не стали, уговорившись справить её под Рославлем.

– Да за каким нечистым их в Рославль-то понесло?! - не мог успокоиться Илья. - Каким там мёдом намазано? Из ума они выжили, что ли?

– Каждый год ведь так ездили… - напомнила Варька. Лучше бы не напоминала.

– А ты молчи! Из-за тебя всё! То ей на ярмарку надо, то ей в село надо, то ей кофту какую-то, то ей ещё чёрта лысого… Вот как брошу вас посредь дороги да верхом уеду! Да чтоб я да к Мотьке на свадьбу да из-за бабья опоздал?! Он мне до гроба не простит и прав будет!

И на ярмарку, и кофту нужно было не Варьке, а Насте, и та всё время порывалась сказать мужу об этом, но посмеивающаяся в кулак Варька украдкой дёргала её за рукав, вынуждая молчать. Когда Илья, вволю наоравшись, плюнул на дорогу, вспрыгнул на передок и завертел кнутом над спинами гнедых, она шепнула расстроенной Насте:

– Ну, что ты суешься-то? Не будет ничего… Знаешь, как чёрт кошку стриг? - шуму много, а шерсти мало. Илья, если по-настоящему злой, молчит, как каменный. Вон, когда ты за него замуж не шла, он за всю зиму пяти слов не сказал… Эй, морэ, ты куда погнал?! Не догоним ведь!

– А по мне, так и оставайтесь, толку с вас… - донеслось с телеги. Варька с Настей переглянулись, засмеялись и побежали взапуски вслед за скрипящей и раскачивающейся колымагой.

Вороную кобылу Илья продал на смоленском рынке, продал быстро и за хорошие деньги. У Насти появились две новые юбки, золотые серьги, шёлковый красный платок и настоящая персидская шаль из переливающейся ткани, про которую Илья с гордостью говорил: "Полкобылы на неё одну ушло!" Теперь было не стыдно ехать и на свадьбу. Подарок - вороной жеребец - бодро бежал за телегой, и Илья уже поглядывал на него с сожалением. Варька шутила:

"До Рославля Илью жаба задушит, не отдаст, сам ездить будет." "Не дождёшься!" - рычал Илья. - "Слово сказал - значит, так и будет! Успеть бы только, дэвлалэ!" Они успели. К вечеру четвёртого дня уже издали стали раздаваться песни и крики, которые с каждым шагом лошадей слышались всё отчётливей и звонче.

Задремавший было с вожжами в руках Илья разом встряхнулся, поднял голову, привстал на передке - и вытянул кнутом гнедых:

– Сыгэдыр, бэнга[71]!!!

Испуганные лошади рванули так, что спящие в телеге Варька и Настя проснулись и завизжали на всю дорогу. Илья даже не обернулся и сплеча хлестал кнутом гнедых, встав на передке во весь рост.

– Дэвла, что такое?! - Настя, держась за край качающейся телеги, неловко села. - Илья! Да что там?!

– Да ничего! - ответила вместо Ильи Варька. - Вытаскивай своё платье, серьги надевай! Кажись, успели на свадьбу-то, сейчас с налёту тебя плясать погонит! Чтоб он утерпел тобой не похвастаться?..

Впереди уже показались верхи цыганских палаток, дым костров, многоголосая песня гремела над полем, слышался смех, топот сотни пляшущих ног. Ещё один удар кнутом - и перед Ильёй открылась небольшая горка, вся, как заплатами, покрытая шатрами, и навстречу бросилась голая мелюзга. Телега чудом не влетела в свадебную толпу, уже послышались испуганные крики, но Илья со всей силы потянул на себя вожжи:

– Тпр-р-р, стоять! Стоять, проклятые!

Лошади стали, как вкопанные. Илья спрыгнул на землю, бросил на передок кнут и с широкой улыбкой крикнул:

– Тэ явэн бахталэ, ромалэ!

Толпа цыган тут же взорвалась восторженными воплями:

– Илья! Илья! Смотрите, это же наш Илья! Смоляко!

Илья шагу не успел сделать - а к нему со всех сторон помчались молодые цыгане, налетели, облапили, чуть не повалили на землю:

– Смоляко! Гляди ты - прилетел! Как ты? Что ты? Откуда? У, какой вороной привязан!

– Отстаньте, черти! - со смехом отбивался Илья. - Пошли вон, кому говорю!

Будете жениться - и к вам на свадьбу прилечу! Где дед?

Но дед Корча уже сам шёл навстречу. Цыгане расступались перед ним.

– А-а, Смоляко. Явился всё-таки. - сказал он вместо приветствия. Илья опустился перед стариком на колени.

– Будь здоров, дадо.

– И тебе здоровья. А мы-то ждали-гадали - будешь на свадьбу, или в городе корни пустишь… Нет, смотрите, - принёсся как на крыльях, чуть весь табор не передавил, как урядник какой! Кнута бы тебе хорошего за такую езду!

Цыгане грохнули смехом.

– Я ведь Мотьке обещал! - Илья вскочил на ноги, осмотрелся. - Где он?

Но сначала требовалось подойти к родителям молодых, и Илья пошёл в окружении смеющихся цыган к праздничному шатру. По всему холму чадили угли, на них бурлили огромные котлы с едой, прямо на траве были расстелены ковры и скатерти, на которых красовалась лучшая посуда, блюда с мясом, курами, горы картошки, овощей, возле одной палатки исходил паром пузатый самовар. Вокруг варева суетились женщины; на коврах восседали, солидно поджав под себя ноги, мужчины и старухи.

Несколько молодых цыган играли на гармонях, девушки плясали, поднимая босыми ногами пыль. Илья прошёл между ними к самой высокой палатке, возле которой чинно сидели родители жениха и невесты.

– Будь здоров, дядя Степан, тётя Таня… Тэ явэн бахталэ, Иван Фёдорыч, Прасковья Семёновна. Счастья вам, поздравляю.

– Будь здоров и ты. - ответил за всех отец невесты - серьёзный некрасивый цыган с испорченным длинным шрамом лицом. - Вспомнил-таки про нас в своей Москве? Ну, иди, иди, чяво, с Мотькой поздоровайся.

Все приличия были соблюдены, - и Илья, уже не соблюдая никакой чинности, кинулся к молодым. Жених вскочил навстречу, они обнялись с размаху и заговорили, засмеялись одновременно, хлопая друг друга по плечам и спинам:

– Смоляко! Ну, слава богу! Я думал - не явишься!

– Да знаю, знаю! Тебя жадность заела друга на свадьбе напоить! Только не дождёшься! Чуть коней не загнали, так спешили!

– Варька с тобой, или в хоре бросил?

– И Варька со мной, и ещё кой-кто… - через плечо Мотьки Илья взглянул на невесту - и разом перестал улыбаться. В упор на него смотрели длинные, тёмные, с синей ведьминой искрой, никогда не смеющиеся Данкины глаза, которые были полны слёз.

Семья Мотькиной невесты была небогатой, но строгих правил: дядька Степан прочно держал в узде всех шестерых дочерей, старшие из которых уже были замужем и имели своих детей, а младшие ещё до заката солнца всегда сидели, как пришитые, у своей палатки рядом с матерью. Данку сосватали больше года назад, и все цыгане говорили: Мотька не прогадал. Невеста была красавицей, несмотря на неполные пятнадцать лет. Фигура её была тоненькой и стройной, мелкокудрявые, чёрные волосы не держались ни в каких узлах и никаких косах, победно выбиваясь отовсюду вьющимися прядями. С нецыгански тонкого лица кофейной смуглоты, из-под изящно изломленных бровей недевичьи мрачно смотрели глаза - большие, длинноватые, чёрные, как вода в глубоком омуте. Впрочем, этим взглядом Данка отличалась с детских лет, и красоты её он не портил. Кроме того, она великолепно пела, забивая даже признанную певицу - Варьку, а когда та уехала в Москву, осталась лучшей в таборе. Сваты начали приходить к Степану табунами, едва Данке исполнилось двенадцать, но тот всем отказывал, надеясь пристроить красавицу-дочь в богатую семью. Так и вышло, в конце концов, когда Данку сосватал для сына Мотькин отец, - и цыгане начали готовиться к свадьбе.

Встретившись глазами с Данкой, Илья поспешил отвести взгляд: ещё не хватало, чтобы цыгане подумали, что он пялится на невесту лучшего друга.

Мельком подумал: невесела она, ох как невесела… Год после сватовства прошёл, а так, похоже, и не свыклась. Знает ли Мотька? А хоть и знает - что толку? Илья тряхнул головой, отгоняя несвадебные мысли, и позвал:

– Варька! Настька!

Но те уже и сами давно вылезли из телеги и стояли в кольце цыган. Илья подошёл - и к нему повернулись восхищённые, улыбающиеся лица:

– Э, морэ, где такую красоту взял?

– Да как за тебя, чёрта, её отдали-то? Допьяна, что ли, папашу её напоил?

Или миллион ему посулил?

– Бог ты мой, цветочек какой фиалковый… Смущённая Настя стояла с опущенными ресницами. Илья протолкался к ней сквозь толпу цыган, потянул за руку:

– Идём!

Первым делом он подвёл Настю к деду Корче и Стехе. Та сразу вспомнила:

– Московская? Яшки Васильева дочка? Помню тебя, как же, зимой-то этой виделись. Ах, Илья, дух нечистый, увёз-таки? Не силой ли он тебя, проклятый, утащил? А то его дело лихое, мешок на голову, и…

– Добром взял. - улыбнулась и Настя, понимая, что старуха шутит.

– Ох, и намучаешься ты с ним ещё, девка… - уже без усмешки вздохнула старая цыганка. И тут же лукаво подмигнула Илье. - А ты что встал столбом?

Надулся от гордости, как индюк, а женой похвалиться не торопится! Гей, чявалэ, вы что там, замёрзли, что ли?

Трое цыган с гармонями, к которым обращалась Стеха, тут же рявкнули мехами, полилась плясовая. Настя с минуту прислушивалась, ловя ритм, а затем легко и просто, словно всю жизнь пела посреди луга на вольном воздухе, взяла дыхание и запела свадебную:

Сказал батька, что не отдаст дочку!

Сказал старый - не отпустит дочку!

Хоть на части разорвётся –

Всё равно отдать придётся!

На втором куплете песню подхватил весь табор, а Настя развела руками и пошла по кругу. На её лице была растерянная улыбка, словно она - известная всей Москве солистка знаменитого хора - боялась не понравиться здесь, в таборе, среди мужниной родни. Но по застывшим, как статуи, цыганам, по их восхищённым лицам Илья видел: никогда в жизни они такого чуда не встречали, и даже красавица-невеста не затмит его жены.

– Да иди уже, встал… - ткнул его в спину сухой маленький кулак. Илья вздрогнул от неожиданности, обернулся, улыбнулся, увидев Стеху.

– Джя, кхэл[72]! Не привык, что ли, что тебе одному это всё?

Стеха была права. Илья до сих пор не верил, не мог поверить, что Настя теперь - его, и не во сне, не в мыслях - а въяве, и на много лет, навсегда, до смерти… Илья вздохнул всей грудью, почувствовав вдруг себя бесконечно счастливым. Шагнул на круг, растолкав весело загомонивших цыган - и пошёл за женой след в след, поднимая руку за голову и улыбаясь - так, как Якову Васильеву ни одного раза не удалось заставить его улыбнуться в хоре. Настя чуть обернулась, опустила ресницы, дрогнула плечами, Илья взвился в воздух, хлопнув себя по голенищу, - и в толпе восторженно заорали, и цыгане одни за другим запрыгали в круг, и забили плечами цыганки, и дед Корча, покрякивая и поглаживая рукава рубахи, уже примеривался вступать в пляску, и старая Стеха беззвучно смеялась, поглядывая на него и повязывая на поясе шаль – чтобы не упала в танце. Вскоре плясал весь табор, от мала до велика, плясали родители молодых, плясал жених, за руку втянули в круг невесту, - и закатное солнце, заливающее холм розовым светом, казалось, тоже крутится в небе, как запущенный умелой рукой бубен.

Уже в сумерках цыгане с песней проводили молодых в стоящую чуть в стороне от других шатров палатку и расселись, уставшие от плясок, вокруг костров. Цыганки принесли новую посуду, заменили еду: после выноса рубашки молодой празднование должно было начаться с новой силой. Настя замешалась среди женщин: Илья отыскивал её только по яркому, красному платку на волосах, рядом с которым непременно маячил и зелёный Варькин:

сестра ни на миг не отпускала Настю от себя. Сам он стоял среди молодых цыган и рассказывал, безбожно привирая, о том, как украл вороного.

Свидетель его подвига переминался с ноги на ногу тут же, тыкался мордой в плечо, требовал хлеба и оспорить неправдоподобностей рассказа никак не мог.

Стоящие чуть поодаль цыгане постарше тоже прислушивались, хотя и посмеивались недоверчиво. Со стороны недалёкой реки тянуло вечерним холодом, громче, отчётливее кричали в траве кузнечики. Красный диск солнца висел совсем низко над полем и уже затягивался длинным сизым облаком, обещавшим назавтра дождь.

Неожиданно пожилые цыганки, сидящие возле шатра молодых и устало, нестройно поющие "Поле моё, поле" разом умолкли и, как одна, вскочили на ноги. На них тут же обернулись, по табору один за другим начали смолкать разговоры, послышались удивлённые вопросы, старики запереглядывались, женщины тревожно зашумели, все головы разом повернулись в одну сторону, и через мгновение цыгане, как один, мчались к палатке молодых. Из неё доносился низкий, хриплый, совсем недевичий вой, а перед палаткой стоял Мотька с застывшим лицом. К нему тут же кинулись:

– Что, чяво, что, что?!

Мотька скрипнул зубами, и на его побелевших скулах дёрнулись желваки.

Поискав глазами родителей Данки, он молча швырнул в их сторону скомканную рубашку. Её на лету подхватила Стеха, развернула, опустила руки и сдавленно сказала:

– Дэвлалэ, да что ж это… Рубашка невесты была чистой, как первый снег. Тишина - и взрыв крика, голосов, причитаний. Цыгане кинулись к палатке, но первым туда вскочил, расшвыряв всех, отец невесты. Через минуту раздающийся оттуда плач сменился пронзительным визгом, и Степан показался перед цыганами, волоча за волосы дочь. Та, кое-как одетая, закрывала обеими руками обнажившуюся грудь, отчаянно кричала:

– Дадо, нет! Дадо, нет! Не знаю почему! Я чистая, чистая! Да что же это, дадо, я не знаю почему!!! Клянусь, душой своей клянусь, я чистая!!!

Но плач Данки тут же потонул в гаме, брани и проклятиях. С обезумевшим лицом Степан выдернул из сапога ременный кнут. Две старые цыганки уже тащили огромный, тяжёлый хомут[73]. Молодые девушки сбились в испуганную кучку, о чём-то тихо заговорили, зашептались, оглядываясь на палатку.

Пронзительные крики Данки перекрывали общий гвалт, перемежаемые рёвом её отца: "Потаскуха! Дрянь! Опозорила семью, меня, всех!" Данкина мать глухо, тяжело рыдала, стоя на коленях и закрыв лицо руками, вокруг неё сгрудились испуганные младшие дочери. Цыганки, размахивая руками, визжали на разные голоса:

– А я так вот всегда знала! Побей меня бог, ромалэ, - знала! Нутром чуяла!

С такой красотой, да себя соблюсти?! Да никак нельзя!

– Да вы в лицо-то ей гляньте! Всю свадьбу проревела, знала ведь, поди, ведьма!

– Тьфу, позорище какое… Зачем и до свадьбы доводить было…

– Как это Степан не унюхал? Полезай теперь, цыган, в хомут! Срамись на старости лет!

– Да когда она, шлюха проклятая, успела-то?! На виду ведь всё, дальше палатки не уходила!

– Дурное-то дело не хитрое, милая моя… Успела, значит!

– Парня-то, ох… Парня-то как жалко…

– Родителей её пожалей, дура! Ещё три девки, а кто их возьмёт теперь? Ай, ну надо же было такому стрястись… От других-то слышала, что бывает, а сама первый раз такое углядела! Господи, не дай бог до такого дожить… Врагам лютым не пожелаешь!

Илья не принимал участия в общем скандале. Он остался стоять где стоял, возле вороного, по-прежнему тычущегося мордой ему в плечо в поисках горбушки, и Илья машинально отталкивал его. В конце концов вороной, обиженно всхрапнув, отошёл, занялся придорожным кустом калины, а Илья опустился в сырую траву. Пробормотал: "Бог ты мой…", крепко провёл мокрыми от росы ладонями по лицу. Возле шатров всё сильней кричали, ругались цыгане, послышался звон битой посуды, Данкинины истошные вопли давно потонули в общем гаме. Из-за этого Илья даже не услышал шороха приближающихся шагов - и увидел Варьку только тогда, когда она уже стояла перед ним.

– Илья!

Он сумрачно взглянул на неё.

– Что?

– Илья… - Варька села рядом, свет месяца упал на её лицо, и Илья увидел, что сестра плачет. - Илья, да что же это такое… Как же так? Ведь это же… Быть такого не может, я наверное знаю!

– Откуда знаешь-то? - нехорошо усмехнулся Илья. Варька ахнула, закрыв ладонью рот… и вцепилась мёртвой хваткой в плечо Ильи.

– Дэвла… Да ты… Илья!!!

Илья резко повернулся, взглянул в упор, сразу всё понял. Оторвал руку Варьки, стиснув её запястье так, что оно хрустнуло. Сквозь зубы, медленно спросил:

– Последнего ума лишилась? Мотька - брат мне!

– Но…

– Пошла вон! - гаркнул он, уже не сдерживаясь, и Варьку как ветром сдуло.

А Илья остался сидеть, чувствуя, как горит голова, как стучит в висках кровь, из-за которой он больше не слышал поднятого цыганами шума. В реке плеснула рыба, отражение луны задрожало, рассыпалось на горсть серебряных бликов. Илья смотрел на них до тех пор, пока не зарябило в глазах. Потом зажмурился, лёг навзничь, уткнувшись лицом в мокрую траву. Подумал: и сто лет пройдёт - не забыть… И разве забудешь такое? Забудешь то жаркое, душное лето, когда табор мотался из губернии в губернию, забудешь звенящие от солнца и зноя дни, небо без конца и края, реку и отражающиеся в ней облака, высокие, до плеча, некошеные травы, медовый запах цветов… Девятнадцать было ему, а Данке не было и четырнадцати. Маленькая чёрная девчонка с длинными волосами, которые не заплетались в косы, не связывались в узел, а вылезали во все стороны из-под рваного платка и рассыпались по худенькой спине, скрывая линялый ситец платья. Она вплетала в кудрявые пряди ромашки, ловила решетом рыбу в реке, и её волосы падали в воду. Она бегала по всему табору, ловя отвязавшегося коня Ильи, а однажды украла его рубашку, сушившуюся на оглобле, и вернула наутро, буйно хохоча и напрочь отказываясь объяснять, зачем проделала это. Он носил девчонке цветы, таскал слепых лисят из леса, красовался перед ней на украденном жеребце, а в один из слепящих солнцем дней затащил её в копну сена у самого леса.

Медовый запах пыльцы стелился над лугом, гудела вековая дубрава, горячие солнечные пятна обжигали лицо, в густой траве пели пчелы. От молодой дури у него кружилась голова, останавливалась кровь от близости худенького смуглого тела, дрожали руки. Рассыпавшиеся волосы девочки закрывали её лицо, неумелыми были его пальцы, скользящие по едва наметившейся груди, и слова были глупыми, неумелыми:

– Ты меня любишь, Данка?

– Да-а-а…

– Только меня? Одного?

– Да… Подожди…

– Чего ждать?

– Ох, нет… Илья, постой… Подожди, послушай… Меня завтра сватать придут. Мотькина мама с моей сегодня говорила, я за шатром спряталась, подслушала. Они меня за Мотьку хотят взять. Отец отдаст, я знаю, он Ивану Фёдорычу с Пасхи должен… Только я к ним не пойду, ни за что не пойду!

Убежим сегодня, а? Или, если хочешь, бери прямо сейчас, будешь самым моим первым, а потом… А потом я в реку кинусь.

Он ушёл тогда. Ушёл, так и не узнав этого молодого тела, не выпив губами полудетскую грудь, ушёл не оглядываясь и не слушая её тихого плача. Ведь Мотька был его другом, верным другом, с которым сам чёрт не брат и которого не заменит ни одна девка, даже самая красивая… Только вечером, когда солнце опрокинулось за дубраву, высветив её насквозь розовыми полосами, Илья вернулся к копне - сам не зная зачем. Девочки уже там не было. Было лишь рассыпанное, измятое сено, по которому он, обняв, катал её, и красные бусинки мелькали в сухой траве - одна, вторая…

Илья собрал их - ведь это он разорвал неловким движением истлевшую нитку. А на другой день, на сватовстве Мотьки, сумел незаметно подойти к невесте и, пряча глаза, сунуть в её вспотевшую ладошку эти красные бусинки. Все без одной. Одну он оставил себе - круглую и гладкую, как голубиное яичко. Потом потерял, конечно…

Рядом послышались медленные шаги, и Илья приподнял голову. Луна взобралась ещё выше, и весь берег был залит голубоватым светом, в котором острые листья камышей и кусты ракитника казались вырезанными из металла. В таборе ещё шумели, но уже не так оглушительно: лишь несколько женских голосов, сердито бранящихся, доносились от шатров.

Неподалёку фыркали кони, тихо переговаривались сторожащие их дети.

Тонко, надоедливо звенели комары. Илья с досадой отмахнулся от них, встал на ноги. Покосился на раскачивающиеся кусты, сквозь которые ктото только что спустился к воде. Подумал и пошёл следом.

Мотька сидел на корточках у самой воды и жадно пил из пригоршни утекающую сквозь пальцы воду. Шагов позади он, казалось, не слышал, но когда Илья остановился у него за спиной, глухо спросил:

– Чего тебе?

– Ничего. - Илья сел рядом на песок. Он слышал хриплое, прерывистое дыхание друга, отчаянно соображал, что сказать, как утешить, но слова не лезли в голову.

– Иди к нашим. - всё так же не глядя на него, сказал Мотька.

– Сейчас пойду. Послушай… - Илья умолк, проклиная собственную безъязыкость. Зачем, спрашивается, Варьку прогнал? Вот она бы сейчас запросто… - Морэ, да ну её к чертям, что ты, ей-богу… Ещё хорошо, что сейчас вылезло, а то бы жил всю жизнь с потаскухой… Ну, хочешь, Варьку свою за тебя отдам?! Она с радостью пойдёт, не беспокойся! Хочешь?.. - Илья осёкся, вдруг сообразив, каким крокодилом будет смотреться его Варька после красавицы Данки. Но Мотька, казалось, не обратил внимания на невыгодность мены. Не поднимая головы, с трудом сказал:

– Спасибо. Поглядим. Варьке только сначала скажи. Если она не захочет - я и подходить не буду.

– Она у меня честная. - Илья перекрестился, хотя Мотька не смотрел на него. - Хоть сорок простыней подкладывай!

– Знаю. - Мотька вытер лицо рукавом рубахи, шумно высморкался и лишь после этого повернулся к другу. - Вороного забери. Раз свадьбы не вышло, то и подарки назад.

– Зарежу его собственной рукой. - свирепо сказал Илья. - Если не возьмёшь.

– Спасибо. - Мотька опустил голову. - Ты… иди, Смоляко. Я посижу ещё.

Илья молча поднялся. Медленно прошёл мимо ссутулившейся фигуры друга, зашагал к табору, гадая, додумалась ли Варька растянуть палатку или же, как и другие бабы, ещё метёт языком возле костра. Спи тогда, как босяк, на траве, от Настьки пока что проку мало. Настька… Она-то где? Не повезло ей, невесело усмехнулся про себя Илья. Не успела в табор явиться - и тут такое, всю жизнь вспоминать да креститься хватит. Ничего… обвыкнется. Поймёт понемногу.

Шатёр, однако, был раскинут по всем правилам, возле него догорал огонь.

Варька выбежала навстречу брату, едва он вступил в освещённый углями круг света, осторожно коснулась руки.

– Илья, ты прости меня, ради бога, не сердись, я же… Но брат, который, по её разумению, должен был явиться мрачнее тучи и обиженным на сто лет вперёд, отмахнулся со снисходительной усмешкой:

– Сердиться ещё на тебя, курицу… Настька где?

– Там. - Варька кивнула на шатёр. - Перепугалась сильно, плакала, есть даже ничего не стала. Упала на перину и лежит, не двигается.

– Спит?

– А я знаю? Дай бог… Иди к ней.

– Сейчас. - Илья сел возле гаснущего костра, задумчиво посмотрел на Варьку. Когда та, удивлённая его взглядом, приблизилась и села рядом, он отвернулся. Глядя на малиновые, лениво подёргивающиеся пеплом угли, сказал:

– Мне бы поговорить с тобой.

– Что такое? - Варька тоже уставилась в огонь. Илья молчал, и она без удивления спросила: - Сваты, что ли? Ну, выбрали время…

– Тьфу… У вас, бабья, одно только на уме. - обескураженно проворчал Илья. - Ну, не сваты пока, но, может, скоро…

– За Мотьку?

– Ты подслушивала, что ли, зараза?!

– Очень надо… - Варька, не отрываясь, смотрела в костёр. - Ты с ним самим, или с отцом его говорил?

– Только Фёдорычу до меня теперь… С Мотькой перекинулись. Пойдёшь, что ли, Варька?

Сестра молчала. Её некрасивое лицо, по которому скользили рыжие пятна света, ничего не выражало, глаза заворожённо глядели на огонь.

– Я тебя не понуждаю, спаси бог. Ты одна у меня сестра, хочешь в девках вековать - твоя воля. Только, я ведь знаю, ты детей хочешь. А когда ещё случайто будет? Мы с тобой, небось, не херувимы оба, никто не польстится…

– Вон Настька за тебя пошла. - резко отпарировала Варька.

– Ну, Настька… - растерялся Илья. И умолк, не зная что ответить.

Помолчав, медленно сказал:

– В Москве тебе всё равно ловить нечего. Коль уж Трофимыч за полгода ничего не понял, так теперь и подавно. Да ещё и…

– Помолчи! - резко оборвала его Варька. В упор посмотрев на брата, сказала:

– С Мотькой я сама поговорю. И… выйду я за него, выйду, не беспокойся.

А сейчас иди к Настьке, ради бога, дай мне посидеть спокойно.

Илья быстро встал и ушёл в шатёр, радуясь, что дешёво отделался. Он очень не любил, когда у сестры появлялся этот взгляд - сухой и отрешённый, почти чужой. К счастью, это бывало редко. А Варька просидела возле костра до утра, то и дело подбрасывая в умирающие угли ветви и солому. Она то дремала, то сидела с открытыми глазами, не моргая, но по щекам её, бесконечные, ползли слёзы. Ползли и капали на стиснутые у горла руки, на колени, на потёртую, перепачканную в золе юбку, и Варька не вытирала их.

*****

Вставшие на рассвете женщины первыми увидели, что двух телег дядьки Степана нет на месте. Не было и лошадей, и шатров, принадлежавших самой большой в таборе семье, не было и самой семьи. Никто не удивился тому, что после такого позора отец Данки не захотел оставаться в таборе. Варька, всю ночь без сна просидевшая у своего шатра, видела, как Степан и дед Корча перед самым рассветом вдвоём стояли возле реки и тихо говорили о чём-то.

Разговора Варька не слышала, молилась, чтобы оба цыгана её не заметили, и о том, что видела, рассказала только брату.

– Корча ему, должно быть, советовал, куда откочёвывать. - подумав, сказал Илья. - Здесь-то совсем теперь нехорошо будет, да и девок замуж не выдашь… Поедут, верно, в Сибирь. Настя, ну что ты плачешь опять? Да что тебе, эта Данка, - сестра, что ли, что ты так убиваешься?

– Да я ничего… - отмахнулась Настя, хотя глаза её были красными от слёз.

Она быстро вытерла их и вместе с Варькой продолжала стягивать полотнище шатра с жердей: нужно было торопиться, табор снимался с места. Должны были ехать на Дон, к табунным степям.

Опозоренной невесты простыл и след. Цыгане шептались, что она до сих пор может отлёживаться где-нибудь в траве после отцовских побоев. И уже перед тем, как табор был готов тронуться с места, со стороны реки примчалась испуганно орущая ватага детей: на берегу, у самой воды, валялось скомканные, изорванные юбка с кофтой, в которых Данка выходила замуж. Следы босых ног, отпечатавшиеся на песке, уходили в воду. Табор взорвался было гулом взволнованных голосов - и сразу умолк. Цыгане попрыгали по телегам, засвистели кнуты, залаяли собаки, и табор чуть быстрее, чем обычно, пополз прочь по пустой дороге: всем хотелось поскорее убраться с этого проклятого места.

Илья, поразмыслив, пристроил свою телегу в самом хвосте - и убедился в правильности своего решения, когда увидел едущего верхом им навстречу Мотьку. Варька, идущая позади телеги, тоже увидела его, поймала взгляд брата, нахмурилась и замедлила шаг, отставая. Илья перекинулся с подскакавшим Мотькой коротким приветствием, зевнул, вытянул кнутом гнедых, и телега покатилась быстрей. Мотька спрыгнул с лошади и пошёл рядом с Варькой.

– Доброго утра, чяёри.

– И тебе тоже. - отозвалась она.

– Илья… говорил с тобой вчера?

– Говорил. Спасибо за честь.

– Пойдёшь за меня?

– Пойду, коли не шутишь.

– Какие теперь шутки. - Мотька умолк, глядя себе под ноги, на серую пыль, уже покрывшую сапоги. - Только, чяёри… Попросить хочу.

– Знаю. Чтобы свадьбы не было. - Варька криво улыбнулась углом рта, впервые обернулась к Мотьке. - Мне ведь эта свистопляска тоже ни к чему.

Давай уж, что ли, убежим? У нас с Ильёй тётка в Рославле, доедем до неё, там и поженимся.

Мотька тоже невольно усмехнулся.

– Что ж… Ежели погони не боишься…

– Кому нас догонять-то? Илья всю ночь согласен без просыпу спать, лишь бы меня с рук сбыть.

– Ну-у, что выдумала… - протянул Мотька, но Варька была права, и он, помолчав, сказал только:

– Сегодня, как стемнеет, - жди. Да Илью упреди, чтоб не подумал чего…

– Упрежу.

Мотька вскочил верхом и, не глядя больше на Варьку, ударил пятками в бока вороного. Когда тот скрылся за плывущими впереди телегами, Илья с передка спросил:

– Ну, чего?

– Сговорились ночью убежать.

– А свадьба как же?..

– Свадьбы ему теперь в страшных снах только сниться будут. - без улыбки сказала Варька. - Пусть уж так. К тёте Симе в Рославль поедем.

– Ну, добро. Смотри не передумай до ночи-то.

Варька только отмахнулась. Высунувшаяся из телеги Настя взволнованно окликнула её, но Варька сделала вид, что не услышала, и продолжала идти. Её сощуренные глаза глядели в рассветное небо, на медленно плывущие облака.

Глава 5

Лето на Дону в этом году оказалось сухим и жарким. За июль и пол-августа не выпало ни капли дождя, над степью нависло белое небо с блёклым от жары, огромным шаром солнца. Табор еле полз по дороге в облаках пыли, замучившей и людей, и лошадей, лохматые собаки подогу лежали вдоль дороги, высунув на сторону языки, и потом со всех ног догоняли уползшую за горизонт вереницу телег, - с тем, чтобы через полчаса снова свалиться в пыль и вытянуть все четыре ноги. Цыгане ошалели от жары настолько, что даже не орали на лошадей, и те шли неспешно, не слыша ни проклятий, ни свиста кнута.

Старики каждый день обещали дождь, и действительно, к вечеру на горизонте обязательно появлялась чёрная туча. Но её всякий раз уносило куда-то вдаль, за Дон, и с надеждой поглядывающие на тучу цыгане разочарованно вздыхали.

Илья шёл рядом с лошадьми, вытирая рукавом рубахи пот, заливающий глаза. Иногда он замедлял шаг, ждал, пока телега проплывёт мимо него, и спрашивал у идущей следом за ней жены:

– Настька, как ты? Ежели тяжело - полезай в телегу! Гнедые не свалятся, небось… Настя, запылённая до самых глаз, только качала головой. Рядом с ней брела такая же грязная и замученная Варька, у которой не было сил даже привычно запеть, чтобы разогнать усталость. Сзади скрипела Мотькина колымага, и её хозяин, так же, как Илья, сипло чертыхаясь, тянул в поводу то и дело останавливающихся коней.

С того дня, как семья Ильи Смоляко вернулась в табор, прошло почти три месяца. Варька с Мотькой всё-таки убежали тогда вдвоём. Илья, спавший вполглаза, слышал тихий свист из кустов и то, как Варька, путаясь в юбке, на четвереньках подползает под край шатра. Илья приподнялся на локте, сонно посмотрел вслед сестре, проворчал: "Ну и слава богу…" и, не слыша того, как рядом тихо смеётся Настя, тут же заснул снова.

Варька с Мотькой нагнали табор через неделю. Вместе с ними на телеге приехала и тётя Сима - ещё молодая, но величественная, как соборная церковь, цыганка с целой оравой своих братьев и их жён. Приехавшие подтвердили, что честь невесты была неоспорима и что Варькину рубашку своими глазами видела вся цыганская слобода в Рославле. В таборе посудачили, поудивлялись, повздыхали и решили, что так оно, наверное, и хорошо всем.

Мотька был младшим сыном в семье, своего шатра не имел и жил с родителями. Те сразу приняли Варьку, тоже, видимо, подумав, что так будет лучше и для сына и для них. К тому же Илья дал за сестрой годовалую кобылу, новую перину, шесть подушек, самовар, три тяжёлых золотых перстня и двести рублей денег, что было, по таборным меркам, очень неплохо. Варька начала вести обычную жизнь молодой невестки: вскакивала на рассвете, носила воду, готовила и стирала на всю семью, бегала с женщинами гадать и ещё успевала опекать Настю и подсовывать ей куски. Мотька, конечно, видел то, что молодая жена живёт на две семьи, но не возражал: ему было безразлично. Илья никогда не видел, чтобы они с Варькой обменялись хоть словом, Мотька никогда не называл жену по имени. Сначала Илья хмурился, но Варька как-то сказала ему:

– Да перестань ты стрелы метать… Ты же лучше всех знаешь, почему он меня взял. И почему я пошла. Я ему как прошлогодний снег, так ведь и он мне тоже. Так что хорошо будем жить.

Илья вовсе не был уверен в этом, но спорить не стал: сестра и впрямь выглядела если и не особо радостной, то хотя бы спокойной. А раз так - пусть живёт как знает. Не глупей других, небось.

Начал он понемногу успокаиваться и по поводу Насти. Жене Илья ничего не говорил, но в глубине души отчаянно боялся, что таборные не примут её, городскую, ничего не умеющую, знающую лишь понаслышке, что в таборе женщина должна гадать и "доставать". И действительно, первое время в каждом шатре мыли языки, и Илья ежеминутно чувствовал на себе насмешливые взгляды. Он злился, обещал сам себе: как только кто откроет рот - по репку вгонит в землю кулаком. Но в таборе Илью побаивались, и в глаза ни ему, ни Насте никто не смеялся. Цыганки, правда, поначалу держались с Настей отчуждённо, ожидая, что городская краля будет задирать нос, и готовились сразу же дать достойный отпор. Но Настя безоговорочно приняла правила таборной жизни: не заносилась, не стеснялась спрашивать совета, не боялась показаться неумёхой, сама громче всех смеялась над собственными проахами, и в конце концов женщины даже взялись опекать её. То одна, то другая с беззлобными насмешками показывала растерянно улыбающейся Насте, как правильно развести огонь, укрепить жерди шатра или напоить лошадь.

Илья, который ещё в Москве приготовился к тому, что семью ему придётся как-то кормить самому, уже устал удивляться. Чего стоило одно то, что жена теперь вскакивала ни свет ни заря!

"Да спи ты, куда тебя несёт, успеется…" - ругался он сквозь сон, услышав тихое копошение рядом. - "В хоре-то, поди, раньше полудня не вставали…" "Не в хоре ведь." - резонно замечала Настя и выбиралась из-под полога в предрассветную сырую мглу. Таборные женщины уже рассказали ей, что идти в деревню на промысел нужно рано утром - позже все деревенские, кроме старых да малых, окажутся в поле. А до этого ещё надо было принести воды и поставить самовар… Со стряпнёй на костре тоже был смех и грех: Настя, которая не умела готовить даже в печке, то и дело бросала варево на углях и мчалась за помощью к Варьке. В конце концов в котелке оказывалось что-то неописуемое, что сама Настя грустно называла "гори-гори ясно" и боялась даже показать мужу.

"Плевать, дай сюда, съем!" - героически обещал Илья.

"Господи, да ты отравишься!" "Ла-адно… Не барин, небось." Впрочем, Варькины советы всё же помогали, и стряпня Насти с каждым днём становилась все лучше.

Первое время Илья не позволял жене болтаться с гадалками по деревням, но она упрямо настаивала на этом сама. Когда добытчицы скопом шли в ближайшее село, Настя храбро шагала вместе с ними, - босоногая, в вылинявшей кофте и широкой юбке. Илья не знал, смеяться тут или плакать.

Ведь всё равно, как ни старалась Настька, она выделялась среди смуглой галдящей стаи своим не успевшим загореть лицом и слегка испуганными глазами. К счастью, рядом неотлучно были Варька и старая Стеха, и Илья знал:

пока они рядом, жену не обидит никто.

Едва зайдя за околицу, цыганки крикливой саранчой рассыпались по хатам: гадать, ворожить, клянчить, лечить, творить особые, никому из деревенских не известные "фараонские" заговоры… Варька умудрялась за два часа погадать на судьбу в одном дворе, зашептать печь, чтобы не дымила, в другом, вылечить кур от "вертуна" в третьем… А ещё мимоходом научит некрасивую девку, как привадить женихов, присоветует суровому старосте, что делать, если сцепятся жена и полюбовница. А то всучит необъятной попадье мазь, "чтоб в серёдке не болело", и ухитрится втихомолку надёргать на её огороде морковки… О Стехе и говорить было нечего: та семьдесят лет провела в кочевье и даже не опускалась до воровства. Крестьянки тащили ей снедь сами, и без курицы удачливая бабка в табор не возвращалась.

Про Настю Стеха, незло посмеиваясь, говорила:

– Тебя, девочка, только как манок брать с собой! Поставить середь деревни и, пока гаджэ на твою красоту пялятся, все дворы обежать и всё, что можно, прибрать.

Настя грустно улыбалась: Стеха была права. Внешность ей и в самом деле помогала. Часто, войдя на деревенский двор, она не успевала слова сказать, – а хозяйка уже бросала все свои дела и с открытым ртом глазела на цыганку небесной красы, идущую по деревенскому двору, словно царица по тронной зале.

"Дэвлалэ, видели б господа московские!.." - вздыхала Варька. - "Как ихняя богиня египетская по навозу голыми пятками шлёпает…" Настя только отмахивалась:

"Не замучилась вспоминать, сестрёнка? Дело прошлое…" Подходя к к хозяйке, она несмело предлагала: "Давай, брильянтовая, погадаю…", но "брильянтовая" пропускала эти слова мимо ушей и визжала в сторону дома:

– Эй, выходите, родимые! Поглядите, какая к нам цыганка пришла!

Тут же сбегалось полдеревни баб, и на Настю смотрели, как на вынесенный из церкви образ. Настя ловила ту, что поближе, за руку и начинала говорить что-то о судьбе и доле. Иногда даже "попадала в жилу", и её слушали с открытым ртом. Но чаще всего гадание не получалось, и крестьянка со смехом выдёргивала грязную, растрескавшуюся ладонь:

– Отстань, я про судьбу сама всё знаю. Дай лучше посмотреть на тебя. А ты петь не умеешь?

Едва только слышался подобный вопрос, Настя облегчённо вздыхала: хотя бы сегодня не придётся стыдиться своей пустой торбы. Другие гадалки даже сердились на неё, потому что, стоило Насте запеть, как весь народ, не слушая больше самых заманчивых посулов, сбегался на чистый, звонкий голос.

Романсов, которые Настя пела в Москве, здесь, в деревнях, не понимали, и ей пришлось вспоминать полузабытое. В хорах деревенских песен давно не пели, только от старших певиц Настя в детстве слышала "Уж как пал туман", "Невечернюю" и "Надоели ночи, надоскучили". К счастью, память у неё была хорошая, и слова вспомнились понемногу сами собой. Она пела до хрипоты, плясала, иногда одна, иногда с другими цыганками, и в фартук ей складывали овощи, хлеб, яйца. И всё же это было немного.

Легче было в городах: в Ростове на Петровских праздниках Настя собрала вокруг себя чуть ли не всю ярмарку. Народ стоял плотной толпой, среди серых крестьянских рубах попадались синие поддёвки купечества и даже плащи и летние пальто господ почище. По окончании импровизированного концерта, когда несколько чумазых девчонок зашныряли в толпе, исправно собирая деньги со зрителей, к уставшей Насте протолкался хозяин одного из местных балаганов и немедленно предложил ангажемент на всю ярмарку.

Настя, подумав, согласилась, взяла вторым голосом Варьку, и за несколько дней они заработали больше, чем все вместе взятые таборные цыганки, тут же на ярмарке с утра до ночи искавшие, кто позолотит руку. Илья, не вылезавший из конных рядов, вечерами хохотал: "И здесь хор себе нашла!"

– Какие тут хоры - смех один…- невесело улыбалась Настя. Она не рассказала мужу о том, что на второй день их выступлений в балагане уже сидел дирижёр из цыганского хора, который немедленно пригласил таборных певуний к себе.

Они выслушали старика c уважением, но, переглянувшись, твёрдо отказались.

Хоревод долго уговаривал, обещал поговорить с мужьями, клялся, что артисток ждут золотые горы… Настя только молча качала головой. Всё это уже было у неё в Москве. Было - и прошло. А теперь нужно учиться совсем другой жизни.

Всего однажды над Настей попытались посмеяться в открытую. Это было во время стоянки возле станицы Бессергеневской. В тот день не повезло всем:

то ли казаки здесь были слишком жадными, то ли сердитыми из-за предстоящих военных сборов, но даже Стеха вернулась вечером в табор без куска сала. Настя расстроенно вытряхивала из фартука перед костром какую-то прошлогоднюю редиску, когда Мишка по прозвищу Хохадо[74] насмешливо крикнул Илье от своей палатки:

– Эй, Смоляко! С голоду ещё не дохнешь со своей кинарейкой городской?

Настя так и залилась краской, но Илья и бровью не повёл. Не спеша выдернул иглу из лошадиной сбруи, которую чинил, отложил работу в сторону, и пошёл к Мишке. Тот сразу подобрался, готовясь к драке, но Илья мирно предложил:

– До мостков пройдёмся, морэ? А то тут старики, не годится…

– Эй, Смоляко, Илья, ты что, рехнулся?! Что вздумал, бешеный, жеребцу твоему под хвост болячку?! - закричала было Фешка, Мишкина жена, но оба цыгана, не обернувшись ни на её вопль, ни на чуть слышное Настино "Илья, не надо, ради бога…", прошли мимо палаток и исчезли за зарослями лозняка.

До мостков, впрочем, Илья и Мишка не дошли: уже через минуту до табора донеслись яростная ругань и плеск воды. Когда цыгане выбежали на берег реки, они увидели, что Мишка лежит в жёлтой, мелкой прибрежной водице и рычит нечеловеческим голосом, то и дело срываясь в бульканье, когда голова его исчезала под водой. Илья сидел на нём верхом и спокойно, даже нежно втолковывал:

– Ежели ты, огрызок собачий, ещё хоть слово про мою бабу тявкнешь, – язык вырву и сожрать заставлю, а потом - утоплю. Что ты там говоришь, дорогой, не слышу? Ну, попей ещё, родимый…

– Смоляко… - позвал дед Корча, и Илья, увидев деда, с некоторым сожалением поднялся на ноги и вышел на берег. Чуть погодя, шатаясь и отплёвываясь, встал и мокрый с головы до ног Мишка с разбитой в кровь физиономией.

Фешка, заголосив, кинулась было к нему, но Хохадо оттолкнул жену, выбрался на берег и, злой как чёрт, не глядя на столпившихся цыган, пошёл к палаткам. Жена побежала следом, вереща и призывая на голову Смоляко всех чертей. Остальные цыгане осторожно помалкивали, дед Корча притворно хмурился, катал сапогом камешек. Илья, как ни в чём не бывало, вытер сапоги пучком травы и зашагал к своему шатру.

Перепуганная Настя, сжав руки на груди, с ужасом смотрела на мужа. А тот, усевшись у костра и снова взяв в руки упряжь, вдруг поднял голову и улыбнулся ей. Такую улыбку, широкую и плутоватую, Настя видела у Ильи нечасто и сразу догадалась, что всё произошедшее его изрядно позабавило. А подбежавшая от соседнего шатра Варька шутливо ткнула её кулаком в бок и вывалила из своего фартука целую гору картошки и пять луковиц.

– Чего ты пугаешься, Настька, золотенькая моя? Пока я жива - никто с голоду не умрёт!

… Адская жара понемногу начала спадать только к вечеру, когда огромный шар солнца низко завис над степью. Табор миновал древний, поросший ковылём, похожий на разлёгшегося в поле медведя курган и выехал на высокий берег Дона. Чуть поодаль чернел заросший красноталом овраг, по дну которого бежал мелкий холодный ручей, а за оврагом виднелись крыши богатого казацкого хутора Кончаковского. Эти места были знакомы цыганам, они не раз останавливались здесь во время прошлых кочевий, и в этот раз решили так же: простоять несколько дней, чтобы дать отдых и себе и лошадям.

Телеги остановились, из них попрыгали дети, тут же кинувшиеся к реке, мужчины начали выпрягать уставших, спотыкающихся в оглоблях коней, женщины засуетились, вытаскивая жерди и полотнища для шатров. Вскоре берег покрылся палатками, зажглись костры, над ними повисли медные котелки, процессия цыганок с вёдрами отправилась вниз, к реке, другая ватага тронулась к хутору на промысел.

Илья как раз заканчивал натягивать между кольями полотнище шатра и озабоченно поглядывал на расширяющуюся в старой ткани прореху, раздумывая: то ли залатать её сейчас самому, то ли дождаться ушедшей с цыганками Настьки, то ли плюнуть и оставить как есть: авось ночью дождя не принесёт. От этих мыслей его отвлекли пронзительное ржание, многоголосый взрыв смеха и крик Мотьки:

– Смоляко, айда купаться!

Илья обернулся. В десяти шагах дожидались несколько молодых цыган верхом на лошадях.

– Да погодите вы… - отмахнулся он. - Вот с шатрицей тут нелады…

– Ай, брось, потом завяжешь как-нибудь! Едем, Смоляко! Жара смертная, уже дух выходит! - наперебой начали звать его, и в конце концов Илья бросил так и не натянутое полотнище, подозвал свою гнедую кобылу и вскочил верхом.

– Ну, пошла! Пошла, пошла! Мотька, догоняй!

Цыгане закричали, загикали на лошадей, те рванули с места, и над палатками повисло жёлтое облако пыли.

– Вот жареные, двух шагов уже пёхом сделать не могут, всё им верхи скакать… - проворчала от соседнего шатра Стеха, но слушать её бурчание было уже некому.

Восле реки парни спешились и сгрудились на высоком берегу, нерешительно поглядывая вниз.

– Мать божья, высоко как! Шею бы не своротить, чявалэ!

– Может, вокруг спуститься?

– Прыгнем так!

– Убьёшься, дурак, вдруг там мелко?

– Да где же мелко, когда вон наша мелюзга плещется! Глубоко! Прыгаем!

Однако, прыгать никто не решался. Цыгане поглядывали вниз, друг на друга, неуверенно улыбались и один за другим отходили от края обрыва.

– Глядите, кони! - вдруг завопил Мотька, вытягивая руку в сторону излучины. Илья повернулся в ту сторону и ахнул.

В розовую от заката, тихую возле песчаной косы воду реки медленно входил табун хуторских лошадей. Все они были рыжие, словно вызолоченные садящимся солнцем, и даже издалека Илья определил знаменитую донскую породу: длинные шеи, невысокие холки, доставшиеся от степных предков, плотное сложение, крепкие подвижные ноги. От восхищения у него остановилось дыхание. Краем уха Илья услышал, как рядом Мотька прошептал: "Ой, отцы мои…". А золотые лошади не спеша, одна за другой входили в реку, склоняли голову, пили, фыркали, изредка обменивались коротким ржанием… и Илья не выдержал.

– А-а, пропадите вы все! - он разбежался и, не слушая летящих в спину испуганных, предостерегающих возгласов, прыгнул вниз с берега. Перед глазами мелькнул жёлтый глинистый обрыв, чахлые кусты краснотала… и дух перехватило от холодной воды. Илья сразу ушёл на глубину, увидел жутковатую темноту под ногами, зыбкое голубое пятно света над головой.

Вытянувшись в стрелку, он рванулся к этому пятну, пробкой вылетел на поверхность - и тут же снова ушёл под воду, увидев, что прямо на него с истошным воплем, зажмурившись, летит с обрыва Мотька.

Они вынырнули одновременно, отфыркались, отплевались, посмеялись, поудивлялись, глядя на высокий берег, с которого только что спрыгнули (больше никто не рискнул), - и, не сговариваясь, погребли к песчаной косе, возле которой бродили в воде кони.

Казалось, что золотой табун никто не охранял. Но, стоило цыганам выбраться из воды и приблизиться к лошадям, как из зарослей камышей вышел, сильно прихрамывая, лысый дед в офицерской фуражке со снятой кокардой и подозрительно уставился на парней:

– Ето что за водяных нелёгкая принесла?

– Сам ты водяной! - обиделся Мотька. - Твои, что ли, кони-то?

– Да уж не твои! - отрезал дед. - Кому говорю, отойди от скотины, нечисть! У меня тут в кустах и ружжо имеется!

– Охти, застращал, сейчас обделаюсь! - захохотал Мотька. - Успокойся, отец: не тронем мы твоих призовых! Менять не собираешься?

– На что менять-то? На доходяг ваших оглобельных?! Обойдуся! Эй, кому сказано, отойди от животины! Как раз стрелю!

Последнее относилось уже не к Мотьке, а к Илье, который стоял возле огромного рыжего жеребца и ласково, как своего, гладил его по холке.

Жеребец косился, но стоял смирно.

– Да не голоси ты, старый, уйду сейчас. - с досадой сказал Илья, отмахиваясь от деда, как от мухи, и не сводя глаз с жеребца. - Чей красавец этот, – атаманский?

– Ишь ты, угадал… - недоверчиво фыркнул старик. - Ты, нечистая сила, не надейся, продавать он не станет. На параде в Ростове не на чем вышагивать будет.

– Сдались вы мне - покупать-то. - задумчиво сказал Илья, заглядывая рыжему в зубы. - Ты, дед, что ль, не знаешь? - все кони наши, их бог для цыган сделал… Но старик уже побежал, хромая и матерясь, к Мотьке, исчезнувшему под брюхом молодой вёрткой кобылки, и слов Ильи не услышал.

Когда оба друга вернулись к табору, были уже сумерки. Солнце село, оставив после себя лишь малиновую с золотом полоску на западе, и над курганом, посеребрив степь и медленно текущую воду Дона, взошла луна.

Все шатры уже были установлены, и свою палатку Илья увидел растянутой по всем правилам: даже прореха оказалась аккуратно залатанной.

– Настька, ты когда успела-то? Что, и гнедых напоила уже?

– Напоила. - жена вышла из-за шатра с пустым ведром, поставила его у телеги, присела на корточки у костра, на котором уже бурлил котелок.

Рядом, на расстеленной рогоже, были разложены вымытые овощи: картошка, лук, морковь, сморщенная капуста. "Повезло Настьке сегодня…" – мельком подумал он, вставая и глядя в чёрную степь.

– Ты ужинать не будешь? - обеспокоенно спросила Настя.

– Потом. - не поворачиваясь к ней, сказал Илья. - Пойду казацких коней гляну, в ночное уже выгнали. Да не вскидывайся, я с Мотькой.

Настя уронила ложку, да так и не подняла. Илья давно ушёл, а она всё стояла на коленях у гаснущего костра, вся вытянувшись, прижав руки к груди и накрепко зажмурившись. И не открыла глаз, когда на плечо её легла мокрая от росы ладонь подошедшей от соседней палатки Варьки.

– Ну, что ты… - тихо сказала Варька, садясь рядом. - Может, обойдётся ещё.

– Не обойдётся. - сквозь зубы сказала Настя. - Раз коней пошёл смотреть – не обойдётся. Ты и сама знаешь. Четвёртый раз уже, господи… Не ходил бы, бог Троицу любит, три раза повезло, а сейчас… - она всхлипнула, не договорив.

Варька только вздохнула. Конечно, она знала. И в четвёртый раз за это лето видела, как замирает, мгновенно побледнев, Настя, когда Илья с Мотькой вдруг усаживались вечером у огня и начинали негромко толковать о чём-то.

Варька понимала: невестка едва сдерживается, чтобы не кинуться к Илье, не закричать - брось, не ходи, не надо… Но вмешиваться в дела мужа было ещё хуже, чем не уметь гадать. Так было в таборе, так было и в городе. И Настя молчала. А когда Илья уходил вместе с Мотькой, тихо, не поднимая глаз, говорила: "Дэвлэса …" И до утра тенью ходила вокруг шатра, ворошила гаснущие угли, до боли в глазах всматривалась в затуманенную дорогу, вслушивалась в каждый шорох, в чуть слышный шелест травы, в попискивание ночных птиц… Варька сама беспокоилась не меньше, но, понимая, что если они с Настькой начнут бродить у костра вдвоём, будет лишь хуже обеим, она твёрдым шагом шла в шатёр и до утра притворялась спящей. Иногда они раскидывали карты, утешали друг дружку: "Видишь - красная выпала! Видишь - туз бубновый! Это к счастью, скоро явятся!" Но мужья не возвращались наутро, и табор двигался с места без них. Их не было по два-три дня, последний раз - целую неделю, и Настя за эту неделю чуть с ума не сошла.

Она не плакала на людях, но изо дня в день все больше становилась похожей на безмолвное привидение, и цыганки искренне жалели её:

– Надо же было попасться так бедной! Единственного конокрада на весь табор найти и за него замуж выскочить!

Действительно, других лошадиных воров, кроме Ильи, в таборе не было.

Мотька почти всегда помогал ему, но он был лишён этой неистребимой страсти, доходящей до безумия, когда во что бы то ни стало, любой ценой хочется обладать приглянувшейся лошадью. Гораздо лучше Мотьке удавалась продажа и мена: на ярмарке, в лошадиных рядах ему цены не было.

Но Илья был ему друг, и он шёл за ним не задумываясь.

В конце концов они оба появлялись: запылённые, голодные, но довольные сверх меры: дважды - с украденными лошадьми в поводу и с деньгами от продажи, один раз без того и другого, но с целыми руками и ногами: это означало, что вовремя успели убежать, что тоже было неплохо. Если конокрадам везло, то Илья, смеясь, набрасывал на плечи ещё бледной жены дорогую шаль, бросал ей на колени кольцо с огромным камнем, или разматывал отрез шёлковой материи:

– Держи, Настька! Царицей будешь у меня!

Она улыбалась сквозь слёзы, благодарила, понимая, что на них сейчас смотрит весь табор и нельзя вести себя иначе. Но ночью, когда муж входил к ней под полог шатра, с едва слышимым упреком спрашивала:

– Угомонишься ты когда-нибудь, Илья?

– Да брось ты… - он падал рядом с ней на перину, закрывал ей рот торопливым поцелуем. - Соскучился я как по тебе, Настька… Господи, какая ты… Умру - вспоминать буду… В рай не захочу…

– Пустят тебя в рай, как же… Да подожди, не дёргай… Илья! Я сама развяжу! Ну что же это такое, сам дарил и сам рвёшь?! Илья! Ну вот, опять конец шали… Третья уже, бессовестный!

Илья хохотал, Настя тоже смеялась, обнимала его, с облегчением вдыхала знакомый запах полыни, дёгтя и конского пота, и думала успокоенно: ну, что делать? Какой есть… Другого всё равно не будет, да и не надо. Годы пройдут – уймётся, может быть.

… - Когда собираются, знаешь? - спросила Настя.

– Скажут они… - мрачно усмехнулась в ответ Варька. - Подожди, как сниматься с места будем - так всё и узнаешь. Пока табор здесь стоит, знаешь ведь, не будут. А может, и вовсе передумают за это время. Казаки - злые, за своих коней убьют на месте.

Настя, как от мороза, передёрнула плечами, но ничего не сказала.

Табор собрался трогаться в путь шесть дней спустя, когда прогремевшая, наконец, гроза оживила выжженную степь и прибила пыль на дороге. Между шатрами забегали женщины, убирая в мешки посуду, сворачивая ковры и одеяла, сгоняя к телегам детей. Настя возилась у своей палатки и украдкой поглядывала через плечо на мужа, который стоял рядом с дедом Корчей и что-то вполголоса говорил ему, показывая на овраг у самого хутора.

Возле них стоял Мотька и внимательно слушал разговор. Сердце дрожало, как испуганная птица в руке, глаза то и дело застилали слёзы, и Настя машинально вытирала их рукавом, продолжая связывать узлы и носить в телегу подушки.

У соседнего шатра суетилась Варька. Она не плакала, но губы её были сжаты до белизны, а глаза упорно смотрели в землю. Настя подумала, что Варька, как и она сама, чует неладное, и от этой мысли ещё сильней заболело сердце. Ещё ни разу она не мучилась так своей тревогой. Видит бог, обречённо думала Настя, в третий раз сворачивая словно назло выпадающую из рук рогожу, видит бог, - кинулась бы в ноги ему, вцепилась бы, раскричалась… если бы польза от этого была. Оторвёт ведь, рявкнет и всё равно уйдёт.

Цыган. Таборный. Конокрад. Вот оно, счастье твоё, глотай и не давись… Наконец, увязались, собрались, расселись по телегам. Уже вечерело, из-за смутно темнеющего в сумерках кургана показалась новая туча, грозно посвечивающая сиреневыми сполохами зарниц, тихо рокотал далёкий ещё гром.

Степь замерла, притихла: ни порыва ветерка, ни шелеста травы. Загустевший воздух давил, как слежавшаяся перина. Одновременно свистнули несколько кнутов, заскрипели трогающиеся с места колымаги, запищали дети, залаяли собаки, - и табор медленно пополз по дороге, на которой через полчаса остались только двое всадников.

Из-за тучи, обложившей небо, сумерки мгновенно стали ночью. Лошади в оглоблях цыганских телег тревожно ржали, мотали головами, но цыгане вновь и вновь понукали их: нужно было отъехать как можно дальше от казацкого хутора. Вскоре дед Корча повернул на едва заметную тропку, уводящую от главной дороги и сползающую к Дону. Старик знал это место:

здесь река мелела, делаясь по колено лошадям, и можно было полверсты пройти по воде, а потом распрячь коней, провести их по крутому берегу, вкатить туда же на руках телеги и выбраться на дорогу к Новочеркасску, окончательно запутав следы. Цыганские телеги одна за другой сворачивали в степь, и цыгане задирали головы к туче, радуясь близкому дождю, который залил бы след на дороге.

Телеги оставшихся возле хутора конокрадов ползли последними. Варька гаркнула на своих лошадей, рванула вожжи, заворачивая вслед за табором.

Высунувшись наружу, крикнула:

– Настька, справляешься? Не помочь?

– Ничего… - отрывисто донеслось из темноты. Варька кивнула, снова натянула вожжи, её телега заходила ходуном и покатилась, понемногу выравниваясь, за остальными. К лошадям мужа Варька до сих пор не привыкла, да и те неохотно слушались её, то тянули вперед, то, напротив, останавливались, сердито косясь на неопытную возницу, и Варька была поглощена только одним: чтобы норовистые ведьмы не опрокинули колымагу. Поэтому она не заметила, как остановилась на обочине дороги Настина телега, и не услышала, как она, скрипнув, медленно начала разворачиваться.

…Когда Варька спросила, не нужно ли помощи, Настя ответила наугад, бешено дёрнула вожжи - и тут же бросила их. Гнедые сразу встали, а Настя, схватившись за голову, беззвучно заплакала. Табор уползал вперёд, скрываясь в тёмной степи, а Настя сквозь слёзы смотрела на растворяющиеся во мгле телеги, отчётливо понимая, что с места больше не тронется. Пусть потом убьют, но никуда она не поедет - с каждым шагом, с каждой верстой всё дальше и дальше от мужа. Тревога росла, грудь болела всё сильней, и наконец Настя, не вытирая слёз, намотала вожжи на руки и с силой дёрнула правую:

– Поворачивай! Поворачивайте, проклятые!

Она отчаянно боялась, что Варька обернется и увидит её самовольный маневр, но табор был уже далеко, и никто не окликал её, не кричал сердито, и даже скрипа телег уже не было слышно. Она осталась одна в чёрной степи, то и дело смутно озаряемой молниями, со стороны Дона доносился беспокойный гомон каких-то птиц, которым подходящая гроза не давала уснуть. Близкий курган в свете вспышек казался страшным горбатым зверем, беззвёздное чёрное небо давило сверху.

– Шевелись, дохлятина! - хрипло закричала Настя. Гнедые рванули с места, и телега, трясясь, скрипя и подпрыгивая на кочках, понеслась обратно к хутору. Намотанные на руки вожжи рвали суставы, Настя скрипела зубами от боли, не замечая бегущих по лицу слёз, задыхаясь от душного, бьющего в лицо воздуха, стараясь не думать о том, что будет, если телега перевернётся и летящие во весь опор гнедые запутаются в упряжи. Туча уже обложила всё небо, молнии разрывали темноту прямо над головой Насти, но дождя ещё не было. Первые капли ударили в разгорячённое лицо в полуверсте от хутора, Настя поднесла локоть к лицу - утереться, - и как раз в это время ударил такой раскат грома, что, казалось, дрогнула степь. Испугавшиеся гнедые завизжали почти человеческими голосами, рванули влево, телега начала заваливаться набок, и Настя, не успев выпутать руки, полетела вместе с ней.

Упав, она тут же вскочила на колени, потом - на ноги. Руки, перетянутые вожжами, сильно болели, но были целы, да ещё саднила разодранная о сухую землю коленка. Распутывать упряжь и освобождать хрипящих лошадей Настя не стала, выбежала на дорогу и со всех ног помчалась к оврагу, на бегу стягивая платком волосы.

… Илья уже больше двух часов сидел в овраге. Со стороны хутора доносились пьяные песнопения, рявканье гармони, топот ног, ругань казаков: справляли третий Спас, к которому была приурочена какая-то местная свадьба. Над головой суматошно носились, кричали птицы, всполошённые грозой, шелестел растущий на обрывистых склонах лозняк, плотный душный воздух можно было, казалось, разрезать ножом. Рядом, в кустах, зашуршало. Илья напрягся было, но это возвращался Мотька, с полчаса назад уползший на разведку. Съехав на животе по склону оврага, он с досадой потёр оцарапанную щёку и шёпотом доложил, что ребятня, сторожащая лошадей, частью сбежала в хутор смотреть на игрища, а частью забралась в курень, прячась от надвигающейся бури.

– Пора бы, морэ…

– Ох, подождать бы ещё. - проворчал Илья. - На рассвете мне привычней как-то… Да и перезаснут они все.

– А ежли нет? Ежли сейчас так загремит, что не до сна будет? И кони разволнуются, не враз подойдёшь… - хмурился Мотька. Он был прав, и Илья, отгоняя невесть откуда взявшееся беспокойство, глубоко вздохнул и встал:

– Ну, помогай бог… Пошли.

Они тенями выбрались из оврага, тронулись через луг, пригибаясь при сполохах зарниц, туда, где темнели в ковыле конские спины. Лошадей было много, но Илья не собирался жадничать. Он наметил для себя того большого рыжего жеребца с высокой грудью, которого увидел неделю назад заходящим в реку впереди табуна. Илья всю неделю прикармливал рыжего хлебом и уже приучил к своему запаху. Ну, и ещё пару-тройку на продажу, да и хватит. Бог жадных не любит, удачи не шлёт.

Подойдя почти вплотную к табуну, Илья выпрямился, коротко, тихо свистнул. Рыжий узнал свист, тотчас отозвался сдержанным ржанием.

Мотька только головой покрутил:

– Любят тебя кони, Смоляко…

– Да ведь и я ж их люблю! - хохотнул Илья, шагая навстречу рыжему. – Ах ты, красавец мой золотой, ну иди, иди ко мне… Со-о-олнышко…

– Стой. - сказал вдруг Мотька. Илья замер. Сердце бухнуло, чуть не оглушив. Рыжий по-прежнему стоял возле него, тычась в плечо, а Илья, как во сне, смотрел на встающие одна за другой из высокой травы фигуры. Их было много. И это были вовсе не детишки-сторожа.

– Казаки… - выдохнул Мотька.

– Беги, морэ. - шёпотом сказал Илья. И кинулся в овраг.

– Куды?! Стоять! Ах вы, гады черномордые, мать-перемать! - загремело вслед, казаки кинулись вдогонку, и Илья, скатываясь кубарем по заросшему лозняком склону, успел подумать: хорошо, что их так много. Если начнут бить - будут мешать друг другу, а там и утечь можно будет.

Убежать не удалось: в овраге их ждали. Казаки, видимо, оказались вовсе не дураками или же были уже учены и сразу поняли, почему внезапно, на ночь глядя, не побоявшись грозы, снялся с места цыганский табор. Поняли и легли в засаду возле табуна, забыв про праздник и игрища. Их было человек десять, матерящихся, обозлённых, и Илья, летя на землю от мощного удара, понял: всё, отгулял цыган… Где был Мотька, он не видел, надеялся, что тому удалось сбежать лугом, на краю которого дожидались их кони под сёдлами, но надежда была небольшой, да вскоре стало и не до Мотьки. Подняться с земли уже не давали, шумно пыхтели, ругались, били сапогами куда попало, кровь, горячая и густая, залила глаза, сил оставалось только на то, чтобы прикрывать голову, но и эти силы были уже на исходе. "Настьку жалко…"- глотая солёную жидкость, подумал Илья.

И отчётливо понял, что лишается ума, услышав вдруг пронзительное, отчаянное:

– Ай, не трогайте, не трогайте, не бейте, люди добрые!!!

Что-то живое и горячее вдруг упало сверху, тонкие руки намертво схлестнулись вокруг шеи, мокрое от слёз лицо прижалось к его перемазанной кровью щеке. "Настька, откуда?!" - хотел было спросить он. И не спросил, поняв, что всё равно умирает, а это - просто ангел, спустившийся за его конокрадской душой. "Летим, херувимчико?" - прошептал разбитыми губами Илья. Ангел не успел ответить: наступила чернота.

…В себя Илья пришёл от запаха. Крепкого, острого, травяного запаха, исходящего от чего-то мокрого и холодного, то и дело касающегося лица.

Кожа отчаянно саднила, из чего Илья с удивлением заключил, что, кажется, жив. Он попробовал пошевелиться - получилось, хотя тело и отозвалось немедленно острой болью. Зашипев сквозь зубы, Илья разлепил вспухшие глаза.

Он лежал на земле, на расстеленной перине. Был солнечный, ясный день, по высокому небу неслись белые плотные облака. Поодаль дрожало на ветру полотнище шатра, чадил бесцветным дымом костёр. Рядом на коленях стояла Варька, держащая в руках чайник с резко пахнущим травяным отваром и намоченную в нём тряпку.

– Ой…- хрипло сказала она, встретившись глазами с братом. Уронила чайник, тряпку, зажала руками рот и беззвучно заплакала. Илья машинально следил за тем, как тёмная струйка ползёт к его руке. Силился вспомнить: что случилось?

– Варька, ты что воешь? Я живой или нет?

– Живой, чёрт… - всхлипывая, ответила сестра. - Слава богу… Четвёртый день уже…

– Что четвёртый?.. - спросил было Илья. И умолк на полуслове, увидев платок на волосах сестры. Не любимый её зелёный, с которым она не расставалась никогда, а чёрный, чужой. Вдовий.

– Мотька?

Варька молча схватилась за голову. И тут Илья разом вспомнил всё, и рывком сел, чуть не упав тут же обратно от пронзившей всё тело боли, и схватил сестру за плечо:

– А Настя? Настя?!

– Ох, отстань, ляжь… - простонала Варька. Он послушался. И лежал с закрытыми глазами, не в силах больше смотреть на это солнце и на эти облака, пока Варька, хлюпая носом и поминутно отпивая воды из помятой жестяной кружки, рассказывала. Рассказывала о том, как она, выскочив из колымаги, чтобы помочь упрямым лошадям, с ужасом заметила, что телеги Насти нет.

О том, как сразу же завернула Мотькиных лошадей обратно, к хутору, как гнала их, стоя во весь рост на передке и молясь громким голосом на всю степь:

не переверни, господи… Господи не перевернул, но, увидев на обочине дороги лежащую вверх колёсами телегу брата и сердито бьющихся, безнадёжно запутавшихся в упряжи гнедых, Варька поняла, что Насте не так повезло, как ей. Она не помнила, как пролетела оставшиеся полверсты, как скатилась в овраг, как едва успела спрятаться в кустах краснотала, услышав негромкий разговор. Казаки стояли в двух вершках от неё, взволнованно рассуждая:

– Ить, станишники, прямо под колья, под сапоги кинулась! И за какие заслуги бог цыганям таких баб даёт?! Откуда взялась только?

– Всё едино подохнут теперь…

– Туда им, ворью, и дорога, другим наука будет! А цыганочка, кажись, ещё живая… Дядя Лёвка, поглядь - дышит?

– И слава богу, что греха на душу не взяли… Ить она - жена, должность её такая, мужика своего спасать. Может, в хутор её отнесть, там бабы посмотрют?.. Подождь, Петро, а это кто там копошится? Тих-ха… Станишники, да тут в кустах ишо одна!

Обнаруженной Варьке было уже море по колено: выскочив из краснотала и бешено растолкав казаков, она кинулась к неподвижно лежащим на дне оврага телам.

Настя по-прежнему обнимала Илью, оба они были без сознания, обоих нельзя было узнать из-за покрывающей лица, запёкшейся чёрными сгустками крови, одежда была порвана в клочья. Пока Варька, давя рыдания, пыталась определить, - живы ли, - дочерна загорелый старик с серьгой в ухе хмуро спросил:

– Родня твоя, што ль?

– Бра-ат… Му-уж… Невестка-а-а…

– Брат-то вот этот? А тот - муж? Хм-м-м… Стало быть, вдовой осталась.

Тот, другой-то, кажись, готов… Ты лучше не бежи смотреть, не дюже хорошо…

Варька даже не сразу собразила, что старик говорит о Мотьке, потому что как раз в этот миг поняла, что Настя дышит. Как можно бережней Варька стащила её с Ильи, и в ту же минуту брат чуть слышно застонал.

– От как конокрада не бей, а через неделю встанет! - восхищённо заметил кто-то из казаков. - Што делать-то с имя будем?

Услышав это, Варька вскинулась, оскалила зубы на казаков так, что они попятились, и зашлась на весь овраг истошным визгом:

– Мало вам, собачьи дети?!. Мало вам, христопродавцы, ироды, убивцы?!.

Дожили, казаки, докатились, - бабу невинную пырять! А давайте, давайте, сведите нас к атаману! Пусть поглядят люди, какие вы вояки лихие - в двадцать сапогов одну цыганку бить! И из-за чего?!. Вон они, ваши одры вислопузые, чтоб им околеть, все целые стоят, кусты жуют, а что вы мне с братом сделали, с невесткой?! Ведь он, поди, и дотронуться до ваших кляч не поспел, а вы уж навалились, живодёры растреклятые, чтоб вас черви живьем сгрызли!!! Эх вы, казаки, с бабьём воевать смелые, да где вы свою совесть схоронили, вы скажите, я пойду ей цветочков принесу-у-у-у… Тут Варьку оставили силы, и она хрипло завыла, повалившись навзничь и молотясь растрёпанной головой о землю. Десять казаков растерянно разглядывали её; затем начали тихо и смущённо совещаться. Когда Варька уже устала плакать и только судорожно всхлипывала, уткнувшись лицом в измятую траву, её тронул за плечо дед с серьгой:

– Вот что, цыганка… Ты того… Не вой попусту, время-то идёт… На ногах сюда прибегла? Иль на телеге? Одна, иль со всеми вашими?

– Од-д-дна… В те-те-телеге… Чтоб тебе, вурдалак, до света…

– От, то хорошо! Эти-то двое, сама видишь, дышут ишо, так давай мы их тебе загрузим, и вези скорейча до своих, здесь напрямки можно, я короткую дорогу на Новочеркасск покажу. Авось, помогут дохтура-то. И на нас не зверись, мы ить тоже люди. Оно, конешно, срамотно бабу бить, так расстервенились, не враз собразили… А она прямо ж под палки сама кинулась и… Варька, не дослушав деда, вскочила на ноги одним прыжком и кинулась вверх по склону оврага, чтобы подогнать ближе лошадей. Казаки перенесли Илью и Настю в телегу, проводили Варьку до развилки и, стоя у обочины, ещё долго провожали глазами раскачивающуюся цыганскую колымагу. Варька этого не видела: она, глотая слёзы и дорожную пыль, гнала лошадей. Остановилась она лишь на минуту - возле перевёрнутой телеги брата. Перерезав ножом постромки, Варька освободила гнедых, и те привычно побежали сзади. Ни рассыпавшихся с телеги узлов, ни сложенного шатра Варька поднимать не стала. О том, что мёртвый Мотька остался там, в овраге, она вспомнила, лишь отмахав шесть вёрст.

Табор Варька догнала к вечеру, уже под Новочеркасском. Илья к тому времени уже стонал и шевелился, хотя и не открывал глаз, и старая Стеха уверенно сказала: "Этого сама вылечу." А Настю, которая так и не пришла в себя, отнесли в больницу, где старая сестра, покачав головой в застиранной косынке, сказала: "Красивая цыганочка… была."

– Так она умерла?!. - рванулся Илья.

– Жива пока. - Варька шумно высморкалась в тряпку. - Лицо вот ей располосовали здорово. Ну, там рёбра ещё, нутро отбили… Ведь, если бы не она, мне бы тебя точно там рядом с Мотькой бросить пришлось. Она на себя много приняла, лежала на тебе, закрывала… Ты что, не помнишь ничего?

– Нет… - Илья отвёл глаза, словно в том, что он потерял тогда, в овраге, сознание, было что-то постыдное. Украдкой осмотрелся. С изумлением увидел, что табор почти пуст: лишь собаки лежали под телегами, да несколько старух, нахохлившись, как вороны, сидели у шатров. Куда-то делась даже горластая ребятня, и среди палаток стояла непривычная тишина.

– Варька, а… наши все где?

– В больнице, где ж ещё… Ждут, когда Настька очуется.

– А к ней можно?

– Не, там доктор сердитый, кричит, не пускает… Эй, ты куда?! Илья!

Стой! Упадёшь по дороге, меня Стеха убьёт! Она строго-настрого, чтобы не вставал, велела, и тряпку прикладывать… Да куда же ты верхом, безголовый?! Да меня-то подожди!

Но чубарый жеребец, которого Илья даже не потрудился заседлать, уже пылил по дороге к городу. Варька вскочила, подхватила юбку и помчалась следом.

Во дворе больницы, жёлтого, облезлого здания на окраине Новочеркасска, сидели и лежали таборные цыгане. Курили трубки, негромко разговаривали, передавали друг другу фляги с водой. Иногда то одна, то другая женщина лениво вставала и уходила за дощатую ограду, чтобы поприставать немного к проходящим мимо обывателям: вечером, хочешь-не хочешь, нужно было кормить семью. Вдалеке торчали несколько зевак: горожанам было любопытно, с какой стати целый табор расселся в больничном дворе и четвёртые сутки отлучается только на ночь. Иногда через двор пробегала озабоченная сестра в сером переднике, и цыганки, вскочив, гуртом кидались к ней:

– Ну что, брильянтовая, аметистовая, раззолоченная, что?! Как там наша?

– Да ничего! - сердито отмахивалась сестра. - Налетели, вороны! Не опамятовалась ещё! Вечером доктор приедет, всё скажет!

Когда за оградой раздался дробный, приближающийся топот копыт, цыгане встревоженно загудели, и на всякий случай встали, уверенные, что явилось какое-то начальство. Калитка была открыта, и когда в неё на взмыленном жеребце карьером влетел запылённый до самых глаз Илья, его даже не сразу узнали. А узнав, восторженно заголосили:

– О, Смоляко! Глядите - Смоляко!

– А утром ещё телом недвижным лежал, хоть в гроб клади!

– И семь пуль заговорённых его не возьмут! Стеха, гляди, а?!

– Ну, гляжу. Чего хорошего-то? - старая Стеха не спеша подошла к Илье, спрыгнувшему с жеребца и тут же прислонившемуся к забору. - Чяво, ты в своём уме, аль нет? Я из-за тебя четвёртую ночь толком не сплю, а ты все мои мученья на ветер пускаешь?! Ну чего ты верхи взгромоздился-то? Куда тебя нелёгкая понесла?!

– Как Настя, Стеха? - хрипло спросил Илья. Отчаянно болело всё тело, но по лицам цыган он видел: непоправимого ещё не произошло.

– Как, как… Не в себе пока. Вот, доктора ждём. Да ты ложись, дурная голова, что ты, Настьке поможешь, что ли, если будешь тут посредь двора пугалом торчать? Эй, чяялэ, дайте ему подушку какую не то…

– Обойдусь. - Илья сел на землю, обхватив колени руками. Потом, покосившись по сторонам, всё-таки лёг. Голова болела, кружилась, подступала тошнота, перед зажмуренными глазами плавали расходящиеся зелёные пятна, и, когда Стеха, ворча под нос, сунула ему под голову свёрнутую подушку, он не стал спорить.

Через полчаса прибежала запыхавшаяся, растрёпанная Варька, которая сначала долго кричала на растянувшегося на траве Илью, потом уговаривала его вернуться в табор, потом плакала, потом снова ругалась, призывая в помощь всех святых, потом поняла, что брат её не слушает, села в пыль и с новой силой залилась слезами. Старая Стеха начала уговаривать её, а Илья даже не поднял головы. Варькины причитания доносились до него словно сквозь пуховую перину, он почти не понимал того, что говорит сестра, потому что в голове, заглушая Варькины вопли, тяжёлым маятником билось одно:

Настя… Настя… Настя… К вечеру приехал худой, вихрастый, морщинистый, похожий на студентаперестарка доктор, отмахнулся от насевших на него цыганок, как от мух, и быстро убежал внутрь здания. Женщины разочарованно вернулись на насиженные места.

– Всё равно ничего не скажет, дух нечистый… надо уходить, ромалэ. Завтра опять придём. Варька, ты идёшь? Илья, вставай!

– Идите. - не двигаясь, сказал Илья. - Я тут останусь.

– Ты что, дурной! Выгонят же всё равно!

– Пусть попробуют.

– Стеха, скажи ему! - взмолилась было Варька, но старуха только покачала головой и сунула в рот чубук изогнутой трубки.

– А… Нет ума рожёного, не будет и учёного. Оставь его, девочка, идём.

– Нет уж, я тогда тоже останусь. - сквозь зубы сказала Варька и решительно уселась рядом с братом.

Час спустя, уже в сумерках, несколько сестёр под командованием надсадно кашляющего старика-сторожа в самом деле попытались было выставить их, но Илья даже глаз не открыл, а Варька подняла такой крик, объясняя, что у неё там "безо всяких чувствий" лежит сестра и что она шагу с этого двора не сделает, хоть её убей, что отступился даже сторож:

– А бог с ими, нехай сидять… Не то всех больных перевозбудять, мне же от Андрея Силантьича и влетить… Ночь брат и сестра провели без разговоров. Варька сидела безмолвной статуей, обняв колени и положив на них голову в съехавшем на затылок чёрном платке; то дремала, то, вздрогнув, обводила взглядом пустой, залитый лунным светом больничный двор, вздыхала и снова роняла голову на колени. Илья не спал, смотрел в фиолетовое, исчерченное ветвями вётел, полное звёзд небо, морщился от ноющей боли во всем теле. Спокойно, без сожаления думал о том, что если Настька выживет - шагу он больше не сделает к чужим лошадям.

Никогда. Пусть это даже будут чистокровные золотые донские, пусть это будут ахал-текинки, пусть вороные кабардинки, пусть знаменитая орловская порода, без всякого пригляда, без привязи и без сторожей, - гори они все… Никогда, господи, слышишь, думал Илья, глядя на далёкие, холодно мерцающие звёзды до рези в глазах. Вытяни только Настьку мне, оставь мне её… Мотьку вот взял… а зачем? Что он - конокрадом был стоящим? Что - нужны были ему эти краденые кони? Мог бы и оставить, господи, с острой горечью думал Илья, понимая, что такого друга, как Мотька, готового за ним и в огонь и в воду, не задумавшись ни на миг, у него уже не будет. А ещё его матери и отцу в глаза смотреть – как?.. Ведь скажут, что он, Смоляко, виноват, потащил за собой, как всегда… и правы будут. Но тут снова накатывали мысли о Насте, о том, что она, может быть, умрёт к утру, и в который раз Илья обещал холодному фиолетовому небу:

не буду больше, господи, не подойду, не взгляну… не бери Настьку!

Уже на рассвете, когда Млечный путь таял в зеленеющем небе, ломота в костях немного утихла, и Илья задремал. И проснулся через час, зашипев от резкой боли в плече, за которое его трясла Варька.

– Илья! Проснись! Сестра выходила! Опомнилась Настька! Дэвла, спасибо!

Спасибо, дэвлалэ! Ой, надо в церкву бечь, самую толстую свечу ставить!

Варька умчалась. Илья сел на сырой от росы земле, превозмогая боль, потянулся, посмотрел на мутные окна больницы. Вспомнил о своих ночных мыслях; усмехнувшись, подумал: выходит, сторговались всё-таки с боженькой.

Согласился, старый пень, но и цену хорошую взял… Сердитый доктор выпустил Настю из больницы только через десять дней.

Цыгане по-прежнему заглядывали на больничный двор, где к ним уже привыкли. Илья всё так же не уходил оттуда даже на ночь, спал на Варькиной рогоже, почти ничего не ел, тянул воду из корчаги, принесённой сердобольными сёстрами. Если через двор перебегал доктор, Илья вскакивал и, стараясь приноровиться к его подпрыгивающему аллюру, шёл следом и упрашивал:

– Ваша милость, Андрей Силантьич, ну вы ж сами говорили, что ей лучше… Ну, пустите хоть перевидаться, ну сколько ж можно, ну вот бога за вас с утра до ночи молить буду…

– Нужны мне твои молитвы, вор лошадный! - отбривал его доктор. - Когда можно будет - тогда и пущу, а сейчас вон отсюда! И что за прилипчивая порода, никак невозможно отвязаться…

– Тем и живы. - сквозь зубы говорил ему вслед Илья, зло смотрел вслед удаляющейся докторской спине и медленно возвращался на прежнее место. Он не знал, что Настя, которая, едва придя в себя, потребовала зеркало, сама умоляла доктора не допускать к ней мужа и цыган, смертельно боясь предстать перед Ильёй изуродованной, страшной, без тени прошлой красоты, которую уже было не вернуть ничем. Два шрама, длинных, глубоких, располосовали левую щёку от края брови почти до шеи, и Андрей Силантьич, ворча, говорил, что ей ещё невероятно повезло: немного в сторону, и она осталась бы без глаза.

– Так что молите-с бога, сударыня, что сохранили зрение, и перестаньте реветь. Это не способствует заживлению. Никуда ваш супруг от вас не денется, его уже вторую неделю не могут согнать со двора.

– Да уж, цыганочка, сидит. - поддакивали сёстры. - Так и сидит, ровно прибитый, и не ест ничего, только воду тянет, почернел уж весь ещё больше! Вот она - любовь цыганская, прямо страсти смотреть!

– Какие страсти? Как не ест ничего?! Ради бога, дайте ему, заставьте… - волновалась Настя. Встав с неудобной койки с серым бельём, она подходила к окну, украдкой, из-за края занавески выглядывала во двор. Отшатывалась, видя сидящего у забора мужа, падала на койку и заливалась слезами.

А ночью, во сне, Насте раз за разом виделось, что она снова бежит, спотыкаясь, в грозовых отблесках по пустой дороге, скатывается, обдирая ладони и колени, в тёмную щель оврага, откуда слышатся крики, ругань и удары, пробивается сквозь разъярённую, потную толпу казаков, падает на лежащего ничком мужа, кричит, захлёбываясь, задыхаясь: "Не бейте, не трогайте, Христа ради!" Потом вдруг всё обрывалось, Настя вскакивала на койке и сквозь слёзы видела перед собой освещённое свечой лицо ночной сестры:

– Да не кричи ты, цыганочка, не кричи, не бьёт уж его никто… Ложись, спи, Христос с тобой… Всё прошло, всё кончилось давно.

Но минули две недели, и Настя уже не могла больше оставаться в больнице, и Андрей Силантьич объявил, что завтра она может с божьей помощью убираться к своему конокраду, и Варька передала сёстрам взамен безнадёжно испорченной одежды, в которой Настю привезли, новую юбку и кофту, и нужно было, хоть через силу, выходить к людям. И Настя вышла - ранним утром, шатаясь от слабости в ногах, жадно вдыхая свежий, ещё не пропылённый воздух. И увидела цыган, молча вставших с земли при её появлении. В больничный двор набились все, даже дети, даже старики, - не хватало только лошадей с собаками. Настя увидела Варьку, осунувшуюся, с тёмными кругами у глаз, которая смотрела на неё пристально, без улыбки. Чёрный платок сильно старил её. "Значит, Мотька умер…" - с болью подумала Настя. А больше ничего подумать не успела, потому что перед ней, словно из-под земли, вырос Илья.

– Ой… - прошептала она, машинально поднося ладонь к лицу. Но Илья поймал её за запястье, насильно отвёл руку, оглядел жену с головы до ног, задержал отяжелевший взгляд на шрамах, - и, прежде чем Настя поняла, что он хочет делать, опустился на колени.

– Илья!!! - всполошилась она. Отчаянно закружилась голова, Настя зашарила рукой рядом с собой в поисках опоры, неловко схватилась за перила крыльца. - Илья, бог с тобой, ты с ума сошёл! Встань, люди смотрят!

– Пусть смотрят. - глухо сказал он, не поднимая головы. - Они знают. Все наши знают. И бог. Настька, клянусь тебе, больше ни одной… Лошади чужой – ни одной. Пусть меня небо разобьёт, если вру. Вот так…

– Хорошо… Ладно… Встань только… - прошептала она, ещё не понимая его слов и умирая от стыда за то, что муж прилюдно стоит перед ней на коленях, а цыгане молчат, будто так и надо. - Ну, поднимись же ты, проклятый, не позорь меня… Да что с тобой, я же живая, и ты у меня живой, что ещё надо-то? Илья… Ну, всё, всё, вставай, пойдём, я уже видеть эти стены не могу… Илья встал. Отошёл в сторону, - и к Насте бросились цыганки, разом засмеялись, загомонили, затормошили, - и ни одна не ахнула, не скривилась, взглянув на её лицо, не щёлкнула сочувственно языком. И Настя подумала:

может, ещё ничего? Не так уж страшно? А последней к ней протолкалась старая Стеха, сразу, без обиняков, взяла её морщинистой, горячей рукой за подбородок, повернула к солнцу и заявила:

– Ну, с этим я что-нибудь да сделаю. Совсем, конечно, не сведу, но и сверкать так не будут. Что они знают, доктора-то эти… Им бы только людей живых резать!

В тот же день табор тронулся в путь. Уже началась осень, и пора было возвращаться зимовать на давно обжитое место, под Смоленск. За телегами резво бежал косяк откормившихся, сытых лошадей, в которых нельзя было узнать тех полудохлых, заморённых непосильной работой кляч с выступающими гармонью рёбрами, которых цыгане за гроши скупали в деревнях.

В Смоленске их уже ждали знакомые перекупщики, кочевое лето обещало принести немалый барыш.

День был тёплым, безветренным. Настя, стосковавшись по солнцу, подставляла горячим лучам лицо, слушала скрип колёс, неспешные разговоры цыган, ржание лошадей, все эти звуки, ставшие ей такими привычными за летние месяцы. Думала о том, что теперь всё позади, что Илья жив и снова с ней, идёт рядом с лошадьми, ругается на норовистую левую. И больше никогда, ни разу в жизни ей не придётся бродить ночью, в темноте, возле гаснущих углей, зажимать ладонью стучащее сердце, стискивать зубы от выматывающей душу тревоги, молиться и ждать, и готовиться к самому страшному, непоправимому, к которому всё равно не приготовишься, как ни старайся. Всё это прошло и не повторится больше: в том, что Илья сдержит своё слово, данное перед всем табором, Настя не сомневалась. За это стоило заплатить красотой, а стало быть, и жалеть не о чем. Она и не пожалеет.

На ночь остановились на обрывистом, меловом берегу Дона. Распрягли лошадей, поставили палатки, и к Насте в шатёр заглянула Стеха, вся обвешанная сухими пучками трав.

– Так, моя раскрасавица, вылезай на свет, сейчас мы над тобой постараемся. Ничего, бог даст, получше будет…

– Спасибо, Стеха, не мучайся. - отворачиваясь, сказала Настя. - Не надо ничего. Что теперь толку… Старая цыганка пристально посмотрела на неё. Погладила по руке.

Помолчав, сказала:

– Я тебе врать не буду: что было, не верну. Но и как есть тоже не оставлю, тут уж забожиться могу. И не такое лечить приходилось… Через месяц две отметинки будет - и всё! - неожиданно Стеха усмехнулась. – Глупая ты, девочка, ей-богу! Да вон Фешка наша чёрту бы душу продала за такие борозды на морде!

– Фешка? Почему?! - ужаснулась Настя, невольно оглядываясь на крутящуюся у своей палатки жену Мишки Хохадо. Стеха тихо рассмеялась:

– А ты ни разу не видела, как она себе лицо царапает, перед тем, как добывать идти? До крови раздерёт, а потом сядет посреди деревни и давай выть, что над ней муж со свекровью издеваются, бьют, жизни не дают! Мол, мало она им приносит! Гаджухи, дуры, ее жалеют, тащат… А теперь прикинь, бестолковая, сколько ТЕБЕ насуют, коли ты при своей красоте да со своими царапинками то же самое скажешь! Не только торбу набитую - тележку впереди себя покатишь! Фешке-то хоть с целой мордой, хоть с располосованной - всё одно страшна как смертный грех! А ты у нас - краса-а-авица… Настя ещё раз покосилась издали на рябую длинноносую Фешку, вздохнула. Подумала о том, что Стеха, наверное, права. И улыбнулась.

– Ну вот, так оно и лучше будет! - обрадовалась старая цыганка. - А то сидит, как молоко скисшее, носом хлюпает… Нечего уж хлюпать, кончилось твоё мученье, теперь счастье начнётся! Варька, эй! Лей воду в котёл, ставь на огонь! И вот этот корешок разотри мне… Подошедшая Варька молча взяла скукоженный чёрный корень, принялась растирать его в медной миске, а Настя озадаченно подумала: почему Варька снова здесь, возле шатра брата, словно и не выходила замуж?

Место вдовы было в палатке родителей мужа; там, среди Мотькиной родни Варька должна была оставаться до смерти или, по крайней мере, до нового замужества, а тут… Спросить об этом Варьку она решилась только в сумерках, когда Стеха, закончив прикладывать свои припарки, ушла, и они вдвоём начали готовить ужин. На Настин осторожный вопрос Варька скупо усмехнулась краем губ.

– Так ты не знаешь ещё? Пока ты в больнице лежала, меня Прасковья, свекровь, прямо поедом без соли ела. Ну, что я Мотьку тогда не уволокла из оврага. И скрипела, и скрипела с утра до ночи: как смогла мужа бросить, как его не привезла, не схоронила по-людски, как совести хватило покойника в овраге оставить, как собаку… Я два дня слушала, жалко всё-таки было её, мать, она почернела вся с горя… А на третий молчком узел связала и к Илье в палатку перебралась. Ох, крику было, шуму - на весь табор! Прасковья прибежала, честила меня, честила, как только не называла! Слава богу, Илья вышел и сказал: Мотька мне братом был, но и сестру обижать не дам, вы мне за неё золотом не платили, а приданое не маленькое взяли. Так оставляйте его себе, а Варьку не трогайте, будет жить при мне, как прежде.

– И они согласились?! - не поверила Настя.

– А то… Покричали, поругались, и успокоились. Жадность, видать, пересилила.

– Ну и хорошо. - торопливо сказала Настя, касаясь её руки. - Мне с тобой во сто раз легче. Вот скоро в Смоленск зимовать поедем…

– А я ведь уеду, пхэнори. - вдруг сказала Варька, глядя через плечо Насти в затягивающуюся туманом степь. Настя всплеснула руками:

– Куда?!

– В Москву. - Варька помолчала. Не оглядываясь, спросила, - Ну, что ты так на меня смотришь? Меня Митро ещё весной просил остаться, говорил, - Яков Васильич примет, голосов-то хороших мало. Поеду хоть на зиму, денег заработаю, а к ростепелям, дай бог, вернусь к вам. Опять в кочевье тронемся.

– Илья знает? - тихо спросила Настя. Она старалась не показать своего огорчения, но Варька всё равно заметила и положила сухую, растрескавшуюся ладонь на её руку.

– Нет, не знает. Потом скажу. Пошумит и отпустит, куда денется. Он ведь тоже понимает, что мне там лучше… - Варька снова умолкла. Молчала и Настя.

Она настолько погрузилась в беспокойные мысли о том, как же она будет теперь в таборе без сестры мужа, без её надёжной руки, без её готовности всегда прийти на помощь, что даже вздрогнула, когда Варька заговорила снова.

– Слушай, я тебя всё спросить хотела, - с чего ты тогда в овраг-то помчалась, да ещё одна? Откуда ты знала, что их там казаки ждут? И почему нашим ничего не сказала, и мне, и Илье? Они бы с Мотькой не пошли, видит бог…

– Да господь с тобой, Варька! Откуда я знала? Так… - Настя задумалась, вспоминая. - Сердце болело очень. И живот, и нутро всё… Я ведь не собиралась никуда, правда! Просто вдруг почуяла - разорвёт, если сей минут туда не побегу!

– А я вот ничего не почуяла. - медленно, не сводя глаз с садящегося за меловую гору солнца, выговорила Варька. - Ничего. Ни разу сердце не дёрнулось. Господи, за что?.. Ведь даже затяжелеть от него не смогла! За три месяца - не смогла!

– Это… наверняка ты знаешь? - шёпотом спросила Настя.

– Наверняка… - горько сказала Варька, закрывая лицо руками. Настя обняла было её за плечи, но Варька сбросила руку невестки, встала, схватила мятое жестяное ведро и, сдавленно бросив через плечо: "Не обижайся, прости…" – зашагала к реке.

Ночью Настя лежала в шатре и, как ни старалась, не могла уснуть.

Табор уже угомонился, снаружи до неё доносилось лишь тихое похрапывание бродивших в ковыле лошадей и иногда - ленивый собачий взбрех на луну. Варька давно ушла с подушкой к костру, оттуда доносилось её ровное сопение, луна устроилась на самой верхушке кургана и заглядывала в щель полога, кладя голубой клин света на перину, а Илья… всё не шёл и не шёл. Время от времени Настя приподнималась на локте и видела мужа, неподвижно сидящего у гаснущего костра рядом со спящей Варькой. "Чего он там сидит? Почему не идёт?" - мучилась Настя, переворачиваясь с боку на бок и толкая кулаком горячую с обеих сторон подушку. Успокоившаяся было тревога снова зашевелилась под сердцем, застучала кровью в висках. Господи… Она-то, дура, обрадовалась, что муж конокрадство бросил… Напрочь, тетёха, позабыла, какой раньше была и какой теперь стала… Илья красавицу за себя брал, а теперь у него урод с лицом располосованным… Бросить такую вроде стыдно, всё же из-за него красоты лишилась, а прикасаться-то уж не хочется, вот и сидит теперь… Господи, за что? - Варькиными словами взмолилась Настя, чувствуя, как из-под зажмуренных век, горячие, ринулись слёзы. Господи, сама уйду… Завтра же уйду куда глаза глядят, пусть живёт как знает, пусть не мучается, жизнь долгая, нельзя её через силу проживать… Перевернувшись на живот, Настя закусила зубами угол подушки, но одно рыдание, короткие и хриплое, всё же вырвалось наружу, - и тотчас же послышался встревоженный голос мужа:

– Настя, что ты? Плохо тебе, болит? За Стехой сбегать?

– Нет… Нет. - она сглотнула слёзы, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. - А ты… почему не спишь?

– Не хочется пока.

– Поздно уж совсем… Завтра вставать до света.

– Я, Настя, верно, здесь лягу. Ты не жди меня, спи.

Настя не сказала больше ни слова. Но Илья, повернув голову к шатру, с минуту насторожённо прислушивался к непонятным шорохам, идущим оттуда, а затем встал и решительно шагнул под полог.

– Настя! Ну, вот, ревёт, а говорит, что не болит ничего! Сейчас, лачинько, потерпи, я Стеху приведу…

– Нет, постой! - из темноты вдруг протянулась рука и дёрнула его за рукав так, что Илья, споткнувшись, неловко сел на перину.

– Да что ты, Настя?!

– Илья… - мокрый, протяжный всхлип совсем рядом. - Ты скажи мне только… Ты теперь до смерти, да?.. Никогда больше?.. Я противная тебе стала, да? Нет, не говори, молчи, я сама знаю! Я…

– Ты ума лишилась, дура? - испуганно спросил он. - Ты - мне - противная?!

Да… Да как тебе в голову взбрело только?!

– Да вот так! - Настя, уже не прячась, заплакала навзрыд. - Мне ведь всётаки там, в овраге, не все мозги вышибли… Помню я, сколько ты на мне шалей порвал, сколько кофт перепортил, дождаться не мог, покуда я сама… А теперь… Луна садится, а он всё угли стережёт! И ещё спрашивает, что мне в голову пришло!

– Да я же… - совсем растерялся Илья. - Мне же Стеха… Строго-настрого сегодня велела… Чтоб, говорит, не смел, кобелище, и думать, ей покойно лежать надо, отдыхать… Чтобы, говорит, месяц и близко не подходил…

– Месяц?! - перепугалась Настя. - Илья! Да столько я сама не выдержу!

Илья шлёпнул себя ладонью по лбу и захохотал.

– Да бог ты мой! А я уж изготовился до первого снега в обнимку с Арапкой у костра спать! Настя, а тебе… точно хужей не будет?

– Не будет… Не будет… Иди ко мне… Стехе не скажем, не бойся…

– Настя, девочка… лучше всех ты, слышишь? Лучше всех… Глупая какая, да как ты подумать могла… У меня же только ты… Слышишь? Никого больше… Возле углей заворочалась, что-то горестно пробормотала во сне Варька.

Тяжело плеснула в реке хвостом большая рыба, прошуршал по камышам ветер. Луна села за курган, и голубые полосы погасли.

Глава 6

В августе на Москву хлынули дожди, - да такие, что старожилы крестились, уверяя, что ничего подобного не было с Наполеоновского нашествия.

С раннего утра по блёклому, выцветшему небу уже неслись обрывки дождевых облаков, начинало слабо брызгать на разбухшие от воды тротуары, постукивать по желтеющим листьям клёнов и лип на Тверской. Ближе к полудню барабанило уверенней, после обеда лило, как из ведра, в лужах вздувались пузыри, окна домов были сплошь зарёванные, виртуозная ругань извозчиков, застревающих в грязевых колеях прямо на центральных улицах, достигала своего апогея, не отставали от них и мокрые до нитки околоточные. Ночью немного стихало, дождь вяло постукивал по крышам, шелестел в купеческих садах, булькал в сточных канавах, - с тем, чтобы наутро всё началось снова. Москва-река понемногу поднималась в берегах: весь город бегал смотреть, как она вздувается и пухнет и вода подходит к самым ступеням набережной. Всё выше и выше, до третьего камня, до второго, до первого… - и, наконец, освобождённая река хлынула на мостовую.

Отводный канал, называемый "Канавой", вышел из берегов и затопил Зацепу, Каменный мост и все близлежащие улочки. Жители нижнего Замоскворечья, которых таким же образом аккуратно заливало каждую весну во время паводка, крайне возмущались божьим попустительством, вынуждающим их терпеть убытки ещё и осенью, но поделать ничего было нельзя: Замоскворечье во второй раз за год превратилось в Венецию. Вместо гондол по улицам-каналам плавали снятые ворота, корыта и банные шайки, а гондольерами были все окрестные ребятишки.

Солнце в Москву не заглядывало с Ильина дня[75], и поэтому Митро, проснувшись от удобно устроившегося на носу горячего луча, решил было, что тот ему снится. Но луч не успокаивался, он перебрался с носа на левый глаз, с левого на правый, и в конце концов Митро пришлось открыть оба глаза, сесть - и вытаращиться изумлённо в окно. Там стоял спокойный, ясный, солнечный сентябрьский денёк. Ещё мокрые, жёлтые листья вётел дрожали разноцветными каплями, каждая из которых искрилась и переливалась в солнечном свете. Круглая паутина между открытым ставнем и стволом корявой груши была словно унизана бриллиантами, а в середине её неподвижно сидел с очень удивлённым видом крошечный паучок. На примятой траве валялись упавшие этой ночью розовые, умытые яблоки. Во дворе женский надтреснутый голос фальшиво выводил:

- Отравлюся, милый друг,

А потом повешуся,

И люби тогда Маруську,

Пока не зачешется!

По корявой груше, яблокам в саду, доносящейся песне, а главное, - по страшной головной боли Митро определил, что находится не дома, а в публичном доме мадам Данаи. Его догадку подтвердили крошечная комната с ободранными жёлтыми обоями, самые внушительные дыры на которых были прикрыты картинками, вырезанными из журнала "Нива", полинявшая занавеска на окне, домотканый коврик у порога и веснушчатая Матильда, безмятежно сопящая рядом. Митро поскрёб обеими руками гудящую голову, потянулся, взглянул на ходики. Было около полудня.

Вчерашняя ночь восстанавливалась в памяти плохо. Митро кое-как вспомнил, что честно отработал вечер в ресторане, взял несколько "лапок[76]" и, перед тем, как идти домой спать, заглянул к Данае Тихоновне с благороднейшей целью - вернуть долг, два рубля. У Данаи Тихоновны обнаружился капитан Толчанинов, Митро подсел к нему потолковать о грядущих скачках, потом откуда-то взялись Матильда, Аделька и толстая Лукерья, потом Даная Тихоновна выставила здоровую бутыль "брыкаловки", Митро выложил вечерний заработок, Толчанинов объявил, что платит за всех, Лукерья уселась за пианино… Ещё вспоминался женский визг, звон бьющихся стаканов и внезапно погасший свет. Ну, и всё…

Сев на кровати, Митро тяжело вздохнул. Утешение было одно: он точно знал про себя, что в подпитии не буянит и посуды не бьёт, а вполне благонамеренно укладывается спать - причём где попало. Стало быть, это Толчанинов спьяну опять форсировал Дунай и брал Плевну.

– Матрёна! Матрёна! Или как там тебя теперь… Матильда!!!

– Ась, ваше благородие?.. Ой, это вы, Дмитрий Трофимыч? Доброго утречка вам…

– Штаны где? Эй, тебя спрашиваю! Не смей набок заваливаться, чёртова кукла, где порты?!

– Да на вас же осталися, медовый мой… А остальное тамотка, на диванчике, где ихняя милость Владимир Антоныч почивают… Вы уж поглядите сами, а ежели чего, покличьте… "Ихняя милость" обнаружилась в большом зале, на зелёном диване рядом с пианино, где и храпела зубодробительно, уткнувшись лицом в облезлый валик. Вокруг дивана шла деловитая уборка: маленькая Аделька сметала веником осколки битой посуды, Лукерья, подоткнув юбку, тёрла тряпкой пол, сама хозяйка зашивала огромной иглой разорванную плюшевую скатерть. А на пороге, к крайнему удивлению и негодованию Митро, сидел Кузьма, который ловко прибивал на место отломанную от стула ножку.

– Кузьма!!! - рявкнул Митро так, что Толчанинов на диване перестал храпеть и заворочался. - Ты здесь что?!. Как?! Какого чёрта тут пасёшься, сопляк, вот я тебе сейчас… Даная Тихоновна! Да как ты его сюда запустила-то?!

Кузьма бросил стул и юркнул в тёмный коридор - только пятки мелькнули. Мадам Даная отложила иглу, сняла очки и спокойно сказала:

– Не шуми, Дмитрий Трофимыч. Всему своё время, - стало быть, приспело.

Это верно, что вы мальчишку женить собираетесь?

– Ну, говорил Яков Васильич… - остывая, проворчал Митро. - Только не решил ещё, на ком… Так шестнадцать лет жеребцу, самое время!

– Так прежде бы выучили его, что с женой сотворять, сваты недоделанные! - сердито сказала Даная Тихоновна. - Дитё не знает, с какой стороны что вставляется, а они его женить надумали! Пустые ваши башки цыганские, вот что я скажу!

– А потому что не дело это, - мальчишку дурному до свадьбы учить… – не очень уверенно заметил Митро.

– А у меня дурному и не научат! - возмутилась мадам Даная. - У меня все барышни порядочные, ни одна ещё в больнице не была, да вы и сами знаете…

– Какую дала-то ему? - помолчав, поинтересовался Митро. - Не Эльвирку?

– Скажете тоже… Эльвирка у меня на человека понимающего отложена.

Февронью попросила, барышня опытная, добрая, в теле, и с терпеньем большим.

– Да знаю, знаю… Заплатил он хоть?

– Не ведаю, Февронья ещё не выходила.

– Ты спроси у ней. Ежели Кузьма забыл от радости, так я заплачу. А что это весь пол в осколках? Не я, ненароком?..

– Не грешите на себя-то: Владимир Антоныч куролесили. Да не велик убыток, три тарелки да два стакана. Вот добудиться никак не можем, лежат, как вещество, и не шевелятся, хоть бы словечко извергнули…

– Сейчас извергнет. - Митро подошёл к дивану, наклонился и громко сказал:

– Владимир Антоныч, Пегас первый заезд взял!

– Чего?.. Кто? Пегас? Пряхинский? Вр-р-р-раки…- хрипло раздалось из-под диванного валика, и оттуда медленно выползла чёрная с проседью, взъерошенная, вся в пуху голова. - Митро?.. Ты откуда здесь? Кто тебе про заезд сказал?

– В газетах уж пропечатано. - невинно заявил Митро. - Вставайте, ваша милость, не то как раз все скачки проспите. Аделька, тащи рассолу!

Спасительный мокрый ковш с плавающими в содержимом смородинными листьями и укропом немедленно был принесён и употреблён во здравие. Потом охающего и ругающегося капитана со всем почтением препроводили во двор, где Митро вылил ему на голову три ведра колодезной воды, а Даная Тихоновна вынесла чистое полотенце.

– И давайте завтракать, господа. Надо, надо, и слушать ничего не желаю!

Я с господ по рублю не за одних барышень с постелью беру! Поднимайтеся, самовар уж принесли и калачи от Федихина!

Через десять минут Митро и Толчанинов вместе с хозяйкой и четырьмя проснувшимися барышнями сидели за длинным выскобленным столом на кухне. Вскоре пришла и Февронья - толстая белая девица лет тридцати с рябым, но милым, немного глуповатым лицом и встрёпанными спросонья рыжими кудрями. Митро потянул её за руку, сажая возле себя, и долго, обстоятельно вполголоса расспрашивал. Февронья смущалась, как невеста после брачной ночи, но отвечала толково, и Митро остался доволен.

– Я вчера на Цветном встретил Ганаева, жокея, так он советовал ставить непременно на Принцессу. - разглядывая на свет чай в стакане, вдруг задумчиво сказал Толчанинов. - Говорил, что выйдет первой, ему в конюшнях шепнули…

Митро откусил от тёплого калача, фыркнул с набитым ртом:

– Выйдет, дожидайтесь… Смотрел я третьего дня эту Принцессу. Ноги хорошие, а дых слабый, на первом же кругу отстанет. В прошлый забег сколько вы на неё угрохали, не припомните?

– Тебе что, фараон? - несколько смутился Толчанинов.

– Мне-то ничего… Только Арес вашу Принцессу на целый корпус обошёл.

– Арес сам обремизился в это воскресенье! Да мне ещё говорили, что Принцессу какая-то каналья напоила за час до скачек, так как же ей брать забег? А так на неё всегда выдача вполне приличная!

– Я вам, Владимир Антоныч, дело говорю - ставьте на Ареса…

– Воля твоя, не буду! Не может же он выигрывать седьмой забег подряд?!

Вот помяни моё слово, Арес - не настоящий англичанин, а полукровка с кабардой, и когда-нибудь это выяснится с большим скандалом!

– Ну, и как знаете. Ваши деньги на ветер. - зевнул Митро, такой же страстный игрок на тотализаторе, как и сам Толчанинов. И армейский капитан, и цыган не пропускали ни одних скачек, были лично знакомы с жокеями, знали все ипподромные секреты и могли часами спорить о скаковых достоинствах той или иной лошади. Правда, это не мешало Толчанинову раз за разом спускать деньги "под хвост" очередному фавориту. Митро тоже выигрывал редко, но надежды не терял, а в ответ на насмешки цыган бодро говорил: "Ничего, это всегда так бывает! Сначала проигрываешь, а потом раз - и всю выдачу возьмёшь! Бывали случаи!" Митро и Толчанинов с незапамятных времён были знакомы и даже дружны. Дружба эта началась ещё во время ухаживания молодого тогда капитана за Таней Конаковой, приходившейся Митро двоюродной племянницей, и получила неожиданное продолжение, когда Митро забрали в армию и он оказался на кавказской границе, в роте Толчанинова. Капитан немедленно определил цыгана-земляка в свои денщики, специально для Митро раздобыли гитару, и вскоре по вечерам чуть ли не весь полк сидел на квартире Толчанинова, с восторгом слушая цыганские романсы, а поскольку там было тесновато для всех господ офицеров, то Митро вместе с гитарой регулярно приглашался в офицерское собрание. Словом, все четыре года службы были для Митро весьма необременительны и мало чем отличались от его московских забот.

– Кстати, Митро, окажи услугу. - Толчанинов поставил стакан на стол. – Ганаев сказал, что у купца Рахимова захромал этот, как его…

– Янычар?

– Он самый. А Рахимов рассчитывал выпустить его в это воскресенье, там уже вложены немалые деньги… Может, заглянешь, посмотришь? Я знаю, вы лечите такие вещи.

– Лечить-то лечим, да мало ли там что… - притворно нахмурился Митро. – Ну, только заради вас схожу гляну. Это же на Татарской? Где залило всё?

– Ну-у, проплывешь как-нибудь…

– Вот режете вы меня всегда без ножа, Владимир Антоныч! - Митро одним духом допил остывший чай и поднялся из-за стола. - Спасибо, Даная Тихоновна… Февронья, тебе - особое благодарствие. Смотри только, мальчишку не привадь, а то будет бегать кажин день, и жена не занадобится…

– Эту осторожность мы всегда блюдём. - серьёзно сказала Февронья. - Вам бы и самим жениться надобно, Дмитрий Трофимыч, а то нехорошо, такой человек обстоятельный…

– Ну, тебя мне не хватало! - невесело хмыкнул Митро. - Мало матери… Всё, бывайте здоровы! Владимир Антоныч, я к вам ввечеру зайду, обскажу про Янычара.

Он подхватил со спинки стула потрёпанный картуз, пригладил ладонью лохматые волосы и вышел.

На улице, на берегу обширнейшей лужи, почти сплошь закрытой облетевшими со старой ветлы жёлтыми листьями, сидел Кузьма и с упоением дразнил старого гуся, собравшегося искупаться. Крякающий гарем гусака уже копошился в середине лужи, разбрызгивая коричневую воду и отлавливая червей, а его предводитель шипел и вытягивал шею, стараясь достать прутик, которым помахивал перед его клювом Кузьма.

– Оставь животную! - строго сказал Митро, и Кузьма, уронив прутик в воду, вскочил. - Иди домой, дух нечистый, спи, а то вечером как раз в ресторане захрапишь. Будет нам с тобой от Яков Васильича на орехи!

– Не, я спать не хочу. - заявил Кузьма. Помедлив, осторожно сказал, - Я с тобой пойду, Трофимыч, ладно?

– Да на что ты мне сдался?! Я по делу, в Замоскворечье, там залило всё по окна… Самому не в охоту, так тебя ещё волочить…

– Чего меня волочить, сам пойду! Ну, Трофи-и-имыч…

– Ой, замолкни, Христа ради, башка трещит… Идём, только молчи.

Кузьма просиял улыбкой и кинулся вдогонку.

К облегчению Митро, племянник действительно не пытался завести разговор. Кузьме явно было не до болтовни: он ещё находился под впечатлением минувшей ночи и шествовал рядом с Митро с задумчивой физиономией. Но довольно быстро его ипохондрия сошла на нет: такой ясный день стоял на дворе, так блестело в лужах запоздалое сентябрьское солнце, так смеялись, болтали и шутили высыпавшие на залитую водой улицу, стосковавшиеся по свету и теплу обитатели Живодёрки. Митро и Кузьма, идущие вниз по улице к Садовой, только успевали вертеть головами, отвечать на сыплющиеся приветствия и здороваться сами.

На углу цыгане неожиданно увидели Якова Васильича, который разговаривал через забор с Данаей Тихоновной. Хоревод явно на что-то жаловался, Даная Тихоновна сочувственно кивала, продолжая при этом ловко лущить семечки. Митро знал, о чём беспокоится Яков Васильич: хор последнее время терпел большие убытки, не осталось ни одной из ведущих солисток, и положения не смогла спасти даже Варька, неожиданно появившаяся в Москве неделю назад.

Она приехала с чужим табором, одна, без брата, и прямо с Крестовской заставы пришла к Макарьевне. Идти сразу в Большой дом и представать перед глазами Якова Васильева Варька не рискнула и потихоньку послала Кузьму за Митро. Последний явился немедленно - и просидел допоздна, слушая рассказы о Насте, Илье и их таборной жизни. Митро расспрашивал Варьку долго, жадно и подозрительно, чувствуя, что та чего-то недоговаривает, но Варька твёрдо стояла на своём:

"Хорошо они живут, Дмитрий Трофимыч. Илья Настю бережёт, не обижает, она каждый день наряды меняет. Сейчас уже в Смоленск зимовать приехали, а там, глядишь, она его перекукует: приедут в Москву." "Перекукуешь твоего чёрта упрямого, как же…" - бурчал Митро, с недоумением поглядывая на чёрный Варькин платок. - "А ты что, сестрица, спаси бог, схоронила кого?" "Мужа." "Ох ты… Да когда ж ты успела?!" Варька рассказала - сухо, в двух словах. Митро только сочувственно качал головой. Потом спросил:

"И как же ты теперь думаешь?.." "Вот, видишь, Дмитрий Трофимыч, - по вашу милость явилась." - сдержанно сказала Варька. - "Ты меня, помнится, весной приглашал." "Да я и не отказываюсь!" - обрадовался Митро. - "И Яков Васильич возьмёт!

Петь-то вовсе некому, Зинка Хрустальная больше года не объявляется, сидит со своим Ворониным в его Кропачах, в графини собирается! На одной Стешке тянем, а много ли с неё проку… Давай, сестрица, сегодня же с хором и выйдешь!" "А Яков Васильич-то меня не прибьёт?" - усмехнувшись, спросила Варька. – "За то, что мы с Ильёй Настьку в табор уволокли?" "Ну, ты не Илья, с тебя какой спрос… Ничего. Я с ним сам поговорю. А ты готовься, романсы свои вспоминай, за лето, поди, всё забыла. Даст бог, подымем доход-то." Митро оказался прав. Яков Васильич, выслушав его осторожную речь, долго молчал и хмурился, тёр подбородок, морщил лоб, а затем, так и не сказав ни слова, вышел из комнаты. Но ночью, уже после выступления хора в ресторане, Яков Васильев сам пришёл в дом Макарьевны и заставил Варьку, которая уже раздевалась перед сном, сызнова рассказывать о том, как Насте живётся в таборе. Изрядно напуганная Варька повторила всё слово в слово.

Яков Васильев выслушал её не перебивая, встал и двинулся к двери. С порога обернулся и коротко сказал:

"Чтоб завтра же в хоре сидела." Варька перекрестилась и, едва за хореводом закрылась дверь, кинулась перебирать свои платья, бережно сохранённые Макарьевной в сундуке. На второй день она уже пела вместе с хором свои старые романсы, на третий в ресторан сбежались все прежние почитатели брата и сестры Смоляковых, а на четвёртый стало ясно: Варьке одной всё же не вытянуть хора. Не меньше голоса в хоре нужна была красота. Такая красота, какая была у Насти, какой обладала Зина Хрустальная, какой блистала покойная жена Митро.

А взять эту красоту было негде.

Как ни осторожно пробирались за спиной хоревода по улице Митро и Кузьма, Яков Васильич всё же услышал и обернулся. Цыгане мгновенно сдёрнули картузы.

– Доброго утра, Яков Васильич!

– Где вас ночью носило? - не здороваясь, сердито спросил тот. - Митро, тебя спрашиваю!

– У Конаковых в карты играли. - на голубом глазу заявил тот. - До утра просидели.

– Денег, что ли, много завелось? - подозрительно спросил Яков Васильев, поглядывая на мадам Данаю. Но та невинно продолжала лущить семечки, а на усиленные подмигивания Кузьмы ответила чуть заметной понимающей улыбкой. Митро дёрнул Кузьму за рукав, и они ускорили шаги, торопясь свернуть на Садовую, откуда доносились крики и ругань извозчиков.

Посреди улицы сцепились осями две пролётки, и извозчики - всклокоченные, распаренные, со злыми красными лицами и взъерошенными бородами – машут кнутами перед носом друг у друга и отчаянно бранятся. Из-за угла появляется "правительство" - заспанный, важный городовой. Извозчики умолкают на полуслове, в считанные мгновения заключают мир, молниеносно расцепляют пролётки и раскатываются в разные стороны под неумолчный хохот толпы.

На углу Садовой и Тверской офеня торгует лубочными картинками, и Митро с трудом оттаскивает Кузьму от пёстрых аляповатых изображений генерала Скобелева, красной "тигры" с хвостом трубой и "как мыши кота хоронили".

Рыжий офеня с унылым испитым лицом надсадно кричит:

– А вот кому енарала, коего царевна персицка целавала! А вот царь Горохвоевода ворочается с турецкого похода! Борода веником, с полыньем и репейником! Идёт - земля дрожит, упадёт - три дня лежит!

– Пожарные! Пожарные! - вдруг проносится по толпе.

С Тверской слышится бешеный трезвон, визг трубы, и народ дружно отшатывается к стенам домов. Извозчики, бранясь, заворачивают лошадей на тротуары, за ними бегут торговцы с лотками. Улица едва успевает очиститься, а по мостовой уже мчится во весь опор вестовой на храпящей, роняющей клочья пены пегой лошади. В его руке - чадящий факел, за ним – громыхающие дроги с мокрой бочкой, обвешанные со всех сторон усатыми молодцами в сверкающих касках.

– Арбатские поехали, - с завистью говорит офеня.

– Куды, малой! - степенно возражает старичок-извозчик с сияющей на солнце лысиной. - Арбатские на гнедых, а эти на пегих. Тверски-ие… Эй, дьяволы! Где горит? У нас?

– В Настасьинском! - гремит с бочки, и всё сияющее медью, звенящее и трубящее чудо стремительно заворачивает в переулок.

Народ уважительно смотрит вслед. Кузьма, забыв про лубки, зачарованно провожает пожарных глазами. А Митро уже указывает ему на торговца "моркими жителями" - стеклянными, в полмизинца, чёртиками, забавно кувыркающимися в пробирках с водой. Кузьма немедленно начинает торговаться:

– Скольки за жителя? Двадцать копеек?! Ну, знаешь, дед, - совести в тебе нету! Да я за двадцать тебе живого чёрта в ведре принесу! С хвостом и с рогами! Их под мостом на Неглинке косяки плавают, только брать умеючи надо… Ну, гривенник хочешь? Ничего не сошёл с ума! Ничего не даром! Ну, леший с тобой, - двенадцать копеек. Я у Рогожской таких же по пятаку видал! Ну, последнее слово - пятиалтынник. Всё равно без почина стоишь!

Дед оказывается сообразительным. Всего через четверть часа воплей и брани смешной чёртик перекочевывает в руки Кузьмы за пятнадцать копеек.

Кузьма, подумав, покупает ещё одного и прячет в карман со специальной целью - вечером до смерти напугать Макарьевну.

В Кадашевском переулке под ногами захлюпала вода, и Митро решительно остановился:

– Нет, не пойду дальше. Ну его, этого Рахимова с его мерином морёным, и Толчанинова тоже! Тут же сапоги охотничьи или лодку нужно!

Кузьма пожал плечами, вглядываясь в залитый водой переулок.

– Ну, коли хочешь, подожди здесь, я один сбегаю!

– Куда "сбегаешь", нужен ты там кому! - рассердился Митро. - Нет, тут надо что-то…

Он не договорил. Из-за угла послышался смех, весёлые крики, и в переулок торжественно выплыл плот - снятые со столбов ворота, на которых стояло человек пять, деловито отталкивающихся шестами. Кузьма, увидев знакомого приказчика, замахал картузом:

– Яким! Яким! Эй!

– Сей минут! - раздалось с плота. Ворота медленно, качаясь, начали разворачиваться и, подталкиваемые шестами, тронулись к Кузьме.

– Видал, что делается? - сверкая зубами, спросил Яким - рыжий, веснушчатый малый в распахнутой на груди рубахе и мокрых по колено портках, заправленных в хромовые сапоги. При каждом движении Якима из сапог выплескивалась вода.

– Ночью залило по самые по окошечки! - возбуждённо заговорил он. - Хозяин Пров Савельич в одном исподнем в лавку побежал товар спасать, нас перебудил, выражался несусветно совсем! Вона - ни проехать, ни пройтиться, вся Татарка на воротах маневрирует. В лавку за хлебом - и то хозяйский малец в лоханке поплыл. О чём в управе думают, непонятственно. Убытку-то, хосподи! Мало нам по весне было потопу, так ещё и осенью! Все погреба, все клети позаливало! Народ прямо плачет - ходу нету никакого! Наши черти уж приладились по копейке за переправу брать. Сущий водяной извоз начался!

У Калачиных будка уплыла, да с собакой, насилу выловили уже на Ордынке.

Корыто опять же чьё-то подцепили, всю улицу обплавали - никто не признаёт…

– На Татарской цыганочка на "бабе" застряла! - вспомнил кто-то.

– Цыганка? - удивился Митро. - Откуда? Из Таганки?

– Не, не московская, кажись. Заплутала в переулках-то, а вода всё выше и выше. Влезла на "бабу", юбку подобрала и сидит богородицей! Поёт на всю улицу, да хорошо так! Наши ей уж и копеек накидали!

– Надо бы послушать, ежели вправду хорошо. - задумался Митро. - Чем чёрт не шутит, пока бог спит… Солистки-то все поразбежались у нас.

Приказчики умолкли. Яким озабоченно покрутил головой:

– Ну, полезайте, не то, на ворота… А ну, черти, двое кто-нибудь слазьте, не то потонем! Опосля вернёмся за вами… Да живее, у цыганей дело, а у вас – баловство одно!

Против такого аргумента возражений не последовало, и двое парней с готовностью спрыгнули на тротуар. Митро и Кузьма перебрались на раскачивающийся плот.

– Ну - с богом, золотая рота! - под общий смех сказал Яким и оттолкнулся шестом. Плот дрогнул и пошёл по воде посреди переулка.

На Татарской вода стояла у самых подоконников. Крыши были усеяны ребятнёй. Из окон то и дело выглядывали озабоченные лица кухарок и горничных. В доме купца Никишина женский голос пронзительно распоряжался:

– Эй, Аринка, Дуняша, Мавра! Ковры сымайте, приданое наверх волоките, шалавы! Кровать уж плавает! Аграфена Парменовна в расстройстве вся!

Из окна высовывалось зарёванное лицо купеческой дочки. Снизу горничные, балансируя на снятой дубовой двери, подавали ей раскисшие подушки.

По улице двигались доски, лоханки, ворота с купеческими домочадцами, приказчиками, прислугой, торговцами и мальчишками. Невозмутимо грёб на перевёрнутой тележке старьёвщик, скрипуче выкрикивая: "Стару вещию беро-о-ом!" Кто-то плыл в лавку за провизией, кто-то спасал промокшую рухлядь, кто-то просто забавлялся.

– Теперь уже скоро, - сказал Яким, останавливая плот у скособочившейся вывески, гласившей: "Аптека Финогена Семахина, кровь пущать и пиявок ставим". За аптекой открывался переулок - маленький, кривой, сплошь застроенный одноэтажными деревянными домиками. Решением невесть какого начальства вдоль домов, затрудняя проезд, были поставлены каменные тумбы, называемые москвичами "бабы". Пользы от "баб" не было никакой - разве что торговцы, отдыхая, ставили на них лотки с товаром, да в осенние безлунные ночи на тумбы водружались чадящие плошки с фитильками. На одну из этих тумб Яким махнул рукой. Кузьма вытянул шею и увидел цыганку.

Она сидела на "бабе", поджав по-таборному ноги. Увидев подплывавших парней, весело помахала рукой, хлопнула в ладоши и запела:

– Валенки, валенки - не подшиты, стареньки!

Нечем валенки подшить, не в чем к милому сходить!

– Ого… - тихо и недоверчиво сказал Митро. - Кузьма, ты слышишь?

Кузьма не отвечал. В горле встал комок. Кричи сейчас Митро во весь голос - он даже не услышал бы.

Певунье было не больше пятнадцати лет. Замызганная, некогда красная юбка была рваной и мокрой по подолу. Поверх потрёпанной, с отставшим рукавом бабьей кацавейки красовалась яркая, новая шаль с кистями. Правую руку - чумазую, в цыпках, - украшало колечко с красным камнем. Тёмный вдовий платок сполз на затылок, из-под него выбивались густые иссиня-чёрные, вьющиеся волосы. На обветренном лице выделялись худые скулы и острый подбородок. Чёрные глаза были чуть скошены к вискам, блестели холодным белком, смотрели неласково. Над ними изящно изламывались тонкие брови. Длинные и густые ресницы слегка смягчали мрачный, недевичий взгляд. Эту ведьмину красоту немного портили две горькие морщинки у самых губ. Они становились особенно заметными, когда цыганка улыбалась.

Закончив песню, певица протянула ладонь, нараспев заговорила:

– Дорогие! Бесценные! Соколы бралиянтовые! С самого утра глотку деру, киньте хоть копеечку, желанные! А вот погадать кому? Кому судьбу открыть, кому сказать, чем сердце утешится? Эй, курчавый, давай тебе погадаю! О, да какой ты красивый! Хочешь, замуж за тебя пойду?!

Кузьма молчал. Стоял столбом и молчал, хотя цыганка смотрела на него в упор и тянула руку, ловя его за рукав. Рядом хохотали приказчики, посматривая то на него, то на цыганку, то на насупившегося Митро, а Кузьма только хлопал глазами и не мог сказать ни слова.

Цыганка рассердилась:

– Да ты что, миленький, примёрз, что ли? Да не пугайся так, не пойду я за тебя! У нас закон такой, нам только за цыгана можно!

Приказчики снова заржали. Кузьма наконец очнулся. И тихо спросил, глядя на её чёрный платок:

– Гара пхивлы сан[77]?

Цыганка вздрогнула. Улыбка пропала с её лица.

– Ту сан романо чяво[78]?

– Аи, амэ рома[79], - вмешался Митро. - Чья ты, сестрица? Из каких будешь?

Почему одна?

В глазах девчонки мелькнул испуг. Не отвечая, она недоверчиво посмотрела на обоих цыган.

– Как тебя зовут? - повторил Митро.

– Данка… - запинаясь, ответила она. - Таборная. От своих отбилась в Костроме, теперь вот догоняю. Мы смоленские…

– Кто у тебя в таборе?

– Мужа семья. Умер он.

Разговор шёл по-цыгански, и приказчики заскучали.

– Эй, Дмитрий Трофимыч! - вмешался Яким. - Ежели вы родственницу сыскали, так, может, мы вас на сухое место отвезём?

– Сделайте милость. - ответил Митро. И вновь повернулся к девчонке:

– Слушай, ты есть хочешь? Идём в трактир! Посидим, поговорим спокойно.

Не бойся, нас вся Москва знает. Мы хоровые, с Грузин, Васильевых-цыган.

Девчонка, казалось, колебалась. Осторожно скосила глаза на свою драную юбку. Митро заметил этот взгляд.

– В трактир пустят, не беспокойся.

– Спасибо, морэ… - совсем растерявшись, прошептала девчонка.

– Яким, она с нами едет! - скомандовал очнувшийся от столбняка Кузьма.

Данка осторожно спустила босые, чёрные от загара и грязи ноги с полузатопленной тумбы. Вскоре она, неловко балансируя, стояла на плоту.

– Держись за меня, - предложил Кузьма, но голос отчего-то сорвался на шёпот, и Данка даже не услышала его слов. Зато услышал Митро и пристально посмотрел на Кузьму. Тот, нахмурившись, отвернулся.

Митро выбрал небольшой трактир на Ордынке. Внутри было тепло и чисто, стояли дубовые столы без скатертей, под потолком висели клетки со щеглами, солнечные лучи плясали на меди самоваров. Пахло ещё по-летнему - мятой и донником, с кухни доносился аромат грибных пирогов. За стойкой буфета сидел и изучал "Русский инвалид" благообразный старичок в очках. Бесшумно носились половые.

Цыгане заняли дальний столик у окошка, выходящего в переулок. Митро спросил чаю и бубликов для себя и Кузьмы, а для Данки принесли огромную миску дымящихся щей.

Жадно хлебая из миски и откусывая от огромной, посыпанной крупной солью краюхи, Данка рассказывала. Сама она из смоленских цыган, родители жили в таборе, отец менял лошадей, мать гадала. Данке лишь недавно исполнилось пятнадцать лет. Она вышла замуж этой весной, а через неделю после свадьбы схоронила мужа. Кочевала с мужниной роднёй, но в Костроме отстала от табора и вот уже пятый месяц ищет его, расспрашивая всех встречных цыган. По слухам, табор видели в Москве, но, прибыв в Первопрестольную, Данка так и не нашла своих.

– Все заставы обегала. Цыган полно, а наших нет! С ног сбилась, а время-то идёт… - Данка старательно вычищала коркой хлеба дно миски. - Может, они в Смоленске давно, так мне туда надо. Хоть бы к зиме догнать, а то по ночам уж холодно становится…

– Такая молодая - и вдова… - покачал головой Митро. - Что же снова замуж не идёшь?

– Да когда же тут, морэ?! - возмутилась, не вынимая краюхи изо рта, Данка. - Целыми днями ношусь, как медведь с колодой. Четыре месяца одна!

Чего только не перевидала, дэвлалэ! В Москве целую неделю уже…

– А ночуешь где? У цыган?

– Не… У гаджухи одной в Таганке. Мадам Аделиной звать. Добрая, хоть и дура.

– Мадам Аделина? - Митро нахмурился. - Ты откуда её знаешь?

– Ничего я её не знаю! Мне сказали - она комнаты сдаёт на ночь, только для девиц, мужиков не пускает. Я пришла, она говорит - живи. И денег, курица такая, не спросила! - Данка пожала плечами. - Я ей на картах погадала, короля марьяжного наобещала и денег кучу! А она мне: "Ты красавица, настоящая красавица, ты можешь иметь капитал…" - дала вот эту шаль и опять ни копейки не взяла, дура! Только сказала обязательно к вечеру вернуться.

Вроде к ней кто-то в гости должен быть, и она хочет, чтоб я этому гаджу тоже погадала. А что, я пойду! Богатый, должно быть, может, и возьму чего.

– Не она дура, а ты, - с досадой сказал Митро. - Я эту Аделину хорошо знаю.

Эх ты, а цыганка ещё! Кто же тебе так запросто шаль такую подарит? Чего ей, думаешь, от тебя нужно?

Данка растерянно заморгала, отложила ложку. Кузьме показалось, что Митро очень уж сурово разговаривает с ней, но вмешаться он не посмел.

– И не думай туда возвращаться! - приказал Митро. - Пойдёшь с нами.

– А чего мне у вас-то, размедовый? - неожиданно огрызнулась Данка. Глаза её стали злыми, как у уличной кошки, на скулах по-мужски дёрнулись желваки. - Мне к своим надо! Сейчас вот доем и тронусь на Крестовскую, мне сказали - там какие-то цыгане стоят. Доеду с ними до Смоленска, а там…

– Да ты не ерепенься, - усмехнулся Митро, - Лучше меня послушай. Зачем тебе в табор? К мужниной родне? До седых волос под телегой пропадать?

Дальше будешь по базарам "Валенки" голосить? Гадать?

– Что могу, тем и живу! - огрызнулась Данка. - Между прочим, я лучше всех в таборе пела! А гадать чем плохо? Ты что, изумрудный, сам не цыган, что брезгаешь, или твоя баба другим зарабатывает?

Митро не ответил. Кузьма покосился на него и осторожно спросил:

– А что ты ещё петь умеешь?

Данка исподлобья взглянула на него. Неохотно сказала:

– Ещё знаю горькую.

– Ну спой.

– А разве тут можно?

– Ничего. Потихоньку.

Данка пожала плечами. Почесала грязный подбородок, сунула в рот последний кусок хлеба и, едва проглотив, вполголоса запела:

Очи гибельны, белена-дурман.

Подойди-взгляни, сокол-атаман,

Разведу тоску, разгоню её,

Водкой-матушкой разолью её.

Обнимай меня - разве ты без рук?

Мни-терзай меня, окаянный друг.

Доля горькая, сердце бедное,

Губы жадные, ненаедные.

Краем глаза Кузьма заметил, как один за другим на них оборачиваются люди из-за столиков. Двое мастеровых даже встали и, тихо ступая, подошли ближе. Хозяин за стойкой опустил газету и, подслеповато щурясь, воззрился на цыган. Половые - кто с чайником, кто с подносом, кто с горой тарелок - замирали, оборачиваясь на Данку. А та, увлёкшись, забрала ещё отчаяннее, до слезы:

Я красивая - да гулящая,

Боль-беда твоя, жизнь пропащая.

Полюбить меня - даром пропадёшь,

А убить меня - от тоски помрёшь.

"Господи… Господи…" - билось в висках Кузьмы. Подавшись вперёд, он смотрел в хмурое лицо Данки, силился поймать взгляд опущенных глаз, вслушивался в звенящий голос. Откуда только она взялась на его голову?

И где отыскала эту песню, эти слова? И как поёт, проклятая, как забирает!..

Когда Данка умолкла и, подняв глаза, выжидающе взглянула на Митро, Кузьма уже точно знал - женится на ней. Только на ней, и ни на ком больше, пусть Трофимыч хоть царицу приводит… Вокруг стола столпился весь трактир. Данка встрепенулась, протянула руку и завела:

– Люди добрые, не оставьте своей милостью бедную цыганочку…

Митро нетерпеливо оборвал её:

– Да замолчи ты! И вы все идите! Чего тут интересного? Спела - и спела!

– Да ты что, морэ, с ума сошёл?! - взвилась Данка, когда зрители нехотя отошли от стола. - Сейчас бы они полный стол денег набросали! У меня под эту песню вся Калужская ярмарка ревмя ревела! Одних копеек на два рубля было, а ты…

– Дура… - проворчал Митро. Сунув руку в карман, вынул пятёрку. - На, возьми, уймись только.

Глаза Данки загорелись. Но всё же она пересилила себя и, закусив губу, отодвинула деньги.

– Мне… нет, не нужно. Мы же цыгане…

– Цыга-ане… Где ты эту песню взяла?

– У колодников подслушала. По этапу гнали, и мужиков, и баб, а я - за ними, чтоб не сбиться. Вот бабы и пели. Там ещё какие-то слова были, ещё жальчее, да я позабыла…

Митро в упор посмотрел на неё и поднялся из-за стола.

– Хватит. Идём к нашим. Погостишь пока, а там видно будет.

Данка растерянно посмотрела на неё. Перевела взгляд на Кузьму. Тот наонец-то решился улыбнуться ей. Она взглянула недоверчиво, чуть ли не с досадой. Быстро опустила ресницы.

– Ну, воля ваша, - глухо сказала она. - Спасибо. Пойду.

Дома Варька с Макарьевной пекли пироги, и грибной запах чуялся уже у калитки. Кузьма мечтательно потянул носом и первый вбежал в дом.

– Варька, мне давай вот этот пирог, и этот, и этот…

– Лопнешь, чяворо! - Варька, улыбнувшись, придвинула ему большую деревянную миску, наполненную горячими пирогами. - Где ты ночь пропадал?

Макарьевна беспокоилась…

– Чего беспокоиться? Я с Митро был… Да вон он сам идёт!

В горницу, улыбаясь, вошёл Митро. За его спиной жалась Данка.

– Смотрите, кого вам привёл! Цыганка, таборная, родню догоняет. Так пела сегодня на Татарской, что отовсюду народ на воротах сплывался.

– Таборная? - заинтересованная Варька поднялась из-за стола. Данка робко шагнула навстречу… и вдруг беззвучно ахнула. Лицо её на глазах сделалось землисто-серым.

– Варька… - прошептала она, отшатываясь назад, к двери. - Варь…ка…

– Ты?!. - Варька побледнела, подняла руку, чтобы перекреститься - и опустила её. Митро, стоя у порога, непонимающе смотрел на них.

– Сестрица, ты её знаешь?

– Данка!!! - вдруг завопила Варька и бросилась вперёд. Данка отпрянула, но Варька кинулась ей на шею, обняла за худые детские плечи, прижала к себе, что-то быстро, торопливо зашептала на ухо. Данка что-то отвечала - явно невпопад, потому что её перепуганные глаза смотрели через плечо Варьки на Митро.

– Это же Данка! Это же наша Данка! - кричала Варька. - Из нашего табора, тоже Корчи родственница! Мы и кочевали вместе, пока… - Варька покосилась на чёрный платок Данки и не очень уверенно закончила: - Пока она замуж в другую семью не вышла.

При этих словах Данка тяжело привалилась спиной к дверному косяку и закрыла глаза. На её лбу бисером выступила испарина. Варька взяла её за локоть и, не обращая внимания на изумлённые взгляды Митро и Кузьмы, потащила к столу.

– Варька, я… - прошептала та.

– Иди садись, - чуть слышно перебила её Варька. - Потом…

Засиделись до вечера. Пироги удались лучше некуда, Макарьевна принесла самовар, Варька заварила чаю с душистой мятой. Митро расспрашивал Данку о таборной жизни, о родне, вскользь поинтересовался, хорошо ли ей жилось с семьёй мужа, потом попросил ещё раз спеть "Очи гибельны".

Данка говорила мало, петь отказывалась, на вопросы отвечала вежливо, но с явной неохотой. То и дело её взгляд останавливался на лице Варьки. Та, за весь вечер не проронившая больше ни слова, отхлёбывала чай, молчала.

Лишь к ночи Данка немного оправилась и согласилась спеть. Кузьма, по-прежнему не сводивший с не глаз, сорвался с места, сдёрнул со стены гитару, но Данка запела по-таборному, без музыки, даже не взяв дыхания.

Лицо её было замкнутым, серьёзным. Выбившиеся из-под платка волосы курчавились по обеим сторонам лица, сумрачно блестели глаза. Звенящий голос негромко, вполсилы выводил:

Я красивая - да гулящая,

Боль-беда твоя, жизнь пропащая.

Полюбить меня - даром пропадёшь,

А убить меня - от тоски умрёшь.

Кузьма не вернулся к столу, присев у стены на сундуке Макарьевны.

Обнимал семиструнку, любовно трогал струны, пытался подладиться под Данкину песню. Уже не таясь, в упор смотрел в хмурое большеглазое лицо.

Иногда Данка украдкой тоже взглядывала на него, Кузьма не успевал отворачиваться, встречался с ней глазами - и дождался-таки скупой улыбки с двумя горькими морщинками. Но Данка тут же отвернулась, о чём-то заговорила с Митро. А Кузьме достался напряжённый, озабоченный взгляд Варьки из-под сдвинутых бровей.

– Ну вот что, - решительно сказал Митро, когда ходики отстучали десять. – Дело, конечно, твоё, ромны[80], но, по-моему, тебе в хоре лучше будет. Родня сыскалась, вон сидит… - не глядя, он показал на Варьку. - Голосок у тебя хороший, собой - красавушка. Я Якова Васильича уговорю, послушает тебя.

Варька тебя всему, что надо, научит. Попоёшь в хоре, устроишься, обживёшься… а там, глядишь, и замуж снова выйдешь. - Митро взглянул в угол, где сидел Кузьма, и насмешливо улыбнулся.

Данка резко повернулась. Смутившийся Кузьма успел поймать её взгляд – растерянный, полный смятения. Но в следующий миг Данка уже опустила голову. Чуть слышно ответила:

– Как скажешь, морэ.

Митро попрощался, ушёл. Оставшиеся посидели ещё немного, но уже не хотелось ни петь, ни разговаривать. Данка окончательно сникла, сидела, не поднимая глаз, стиснув руки между колен. Кузьма посмотрел на одну цыганку, на другую, нарочито зевнул во весь рот и поставил гитару в угол.

– Ночь-полночь, чяялэ… Пойду-ка и я. Варька, вы долго ещё сидеть будете?

– Иди, - отозвалась Варька. - Лачи рат[81].

Кузьма ушёл. Когда за ним закрылась дверь, Данка тяжело опустила голову на руки. Свет лампы дрожал на её выбившихся из-под платка волосах.

Варька молча смотрела поверх её головы в тёмное окно. Обе молчали. За печью негромко шуршали тараканы.

– Спасибо, пхэнори, - наконец, хрипло сказала Данка. - Не думала, что ты…

Спасибо. Не забуду.

– А мы-то все думали, что ты тогда утопилась. - медленно, по-преж-нему не глядя на неё, сказала Варька. - Одежду на берегу нашли…

– А я и хотела. - усмехнулась Данка. -Если бы не Симка, - утопилась бы, точно…

– Симка - это младшая ваша?..

– Ну да, сестрёнка. Восьмой год всего, а лучше их всех… - кривая, ненавидящая усмешка снова скользнула по Данкиному лицу. - Она мне, когда ночь спустилась, узел с вещами и краюху хлеба принесла. И - бегом назад, в шатёр, пока отец не заметил… Я полежала до утра, кровь чуть унялась, уже вроде не так больно было. Зашла в реку, отмылась, переоделась… А потом смотрю – отцовы телеги уезжают. Весь табор ещё стоит, ночь-полночь - а они уезжают!

Я уж поняла почему. И такая злость взяла! Ведь мать ко мне не подошла даже!

И сёстры - кроме Симки, но она дитё ещё, не понимает… Я и подумала - вот вам всем назло не утоплюсь! Жить буду! Хоть как, но буду, не дождётесь!

Переоделась в чистое, рванину на берегу бросила - и пошла потихоньку…

– Слушай. - Варька, резко повернувшись, посмотрела на неё. - Я тебе, конечно, не судья. Но зачем ты до свадьбы-то довела? Коль уж был грех - сбежала бы загодя, знала ведь, что всё так будет. Ты ведь цыганка, понимать должна.

Данка взглянула исподлобья сухими злыми глазами, но ничего не сказала.

Варька понизила голос:

– Скажи мне, это… Илья был? Брат мой был?

– Нет.

– Нет?

– Нет, нет, нет!!! - вдруг отчаянно выкрикнула Данка, и Варька невольно оглянулась на прикрытую дверь. - Да знала бы ты!..

– Скажи - и буду знать.

Данка закрыла лицо ладонями. Помолчав, заговорила снова, и по её сдавленному голосу непонятно было - плачет она, или смеётся.

– Знаешь, если бы Илья, то не так обидно было бы. Я ведь его любила… Мне двенадцать лет было - а я его уже любила! Только он не захотел… Ну, бог с ним, я не навязывалась. Если б это он был - я бы так и сделала, как ты говоришь, сбежала бы из табора, и всё. И своих бы всех не опозорила, и сама здоровее бы была. А то отец об меня весь кнут измочалил, через месяц только и поджило… Беда-то в том, что никого не было. Не было никого.

Сначала Варька непонимающе смотрела на неё. Потом нахмурилась, сказала, глядя в сторону:

– Знаешь, ты лучше совсем молчи. Не хочешь говорить - не надо, право твоё, но и не ври мне.

– А я и не вру! - вдруг оскалилась Данка. Рывком выдернула из-за пазухи какой-то свёрток, с размаху бросила его на стол:

– Вот! У сердца ношу, для памяти! Любуйся!

Варька протянула было руку - но Данка, опередив её, сама неловко, дёргая, размотала грязную тряпку и сунула Варьке чуть не в лицо скомканный лоскут.

– На! Гляди!

Варька взяла тряпку у неё из рук, расстелила на столешнице. Это был неровно вырезанный из нижней сорочки кусок полотна, весь испачканный какими-то бурыми пятнами.

– Это же кровь… - Варька растерянно подняла глаза. - Что это, девочка?

– Верно, кровь! - оскалилась Данка. - Моя!

– Но…

– Я сама это сделала. Через неделю, уже когда в Рославле была. - Данка медленно опустила руку на лоскут ткани, глядя на бурые пятна остановившимися глазами. - Понимаешь, цыгане, конечно, всякое там про меня кричали… но я-то, я сама-то знала, что чистая! Что ни с кем, никогда… Ни с Ильёй, ни с кем другим. И сама всё сделала. На постоялом дворе. Гвоздём.

Варька, задохнувшись, поднесла руку к губам. Данка снова искоса взглянула на неё, криво усмехнулась:

– Не поверишь, кровь фонтаном брызнула, я перепугалась даже. На три свадебных рубашки хватило бы.

– Больно тебе было? - только и смогла спросить Варька.

– Да… - Данка бережно свернула лоскут, снова спрятала его в тряпку, убрала за пазуху.

– Так что же это, выходит, Мотька…

– Сопляк ваш Мотька! - с ненавистью сказала Данка.

Лампа на столе вдруг замигала и погасла. Серый свет осенней луны из окна упал на лицо Данки. Варька молча смотрела на неё. Только ворох густых вьющихся волос, высыпавшихся из-под платка на худые плечи, напоминали прежнюю Данку. Откуда эти горькие морщины, затравленные глаза, которые словно и не улыбались никогда? И хриплый, срывающийся, как у древней старухи, голос? И искусанные в кровь губы?

– Что же ты молчала, девочка? Там, на свадьбе?

– Я молчала? - взвилась Данка. - Я молчала?! Да ты что, не слышала, как я тогда голосила?! Я же у него в ногах валялась, у него, у Мотьки…

Христом-богом просила, чтобы послушал, только послушал меня! - её подбородок вдруг задрожал. Не договорив, Данка повалилась головой на стол.

Острые плечи дрогнули раз, другой. Мелко затряслись.

– Он мне и договорить не да-а-ал… С перины - на землю, кулаками, ногами… Потом - к гостям выкинул… Я же совсем ничего понять не могла! Я же этой проклятой простыни и не видела! Знала же, что честная, и в мыслях не было посмотреть самой! Это потом оказалось, что она - чистенькая. И рубашка чистая. А я ничего не пойму, валяюсь на земле, реву… вокруг цыгане галдят… – она вдруг яростно ударила кулаками по столу. - По закону им понадобилось, по обычаю! Сукины вы дети, законники, чтоб вам всем передохнуть, почему не проверили меня?! Почему бабок ко мне не послали, почему ничего, как положено, не сделали?! Да Стеха бы лучше этого мужа недоделанного всё обстряпала! Уж если я с гвоздём своим умудрилась, так она б тем более!..

А вы?!. Даже слушать меня не стали, ироды!!!

– А ты почему всю свадьбу проревела, дура несчастная?! - взвилась и Варька. - Что ещё людям думать было, на твою морду зарёванную глядя?!

– Ах, ты не знаешь, милая, почему?!. - вскинувшись, оскалилась Данка.

– Я знаю! Илья знал! А другие?! А твоя родня, а Мотькина?!. Им откуда знать?!. Ох, да что ж мы с тобой орём-то на всю хату… - Варька умолкла, испуганно огляделась, но в тёмном доме было тихо.

Данка протяжно всхлипнула, вытерла слезы. Не глядя на Варьку, вяло махнула рукой:

– Дэвлалэ, да зачем я тебе-то про это говорю… Всё равно не веришь. Мне мать с отцом, муж, сёстры не поверили, а уж ты… Я и не прошу. Спасибо и на том, что сразу из дома не выкинула. Утром, клянусь, уйду.

– Да подожди ты! - Варька тронула её за руку. - Как же ты… одна?

– Да так… В Рославле недели две жила, потом - в Ростове. Там и придумала вдовой назваться. А что? Платком чёрным повязалась, и готово дело.

Гадать ходила по дворам. На хлеб хватало. А потом вдруг наш табор в Ростов приехал. Я их как на базаре увидала - Корчу, Илью, Стеху, - обледенела вся! И домой не зашла - сразу прочь кинулась! Добралась до Калуги, там пожила. Потом - в Медынь, в Серпухов… Иногда у гаджэн, иногда у цыган жила. У цыган, правда, редко: страшно было. Всё боялась - вдруг услышит кто про меня… Подолгу нигде не оставалась. Потом в Москву подалась.

Завтра в Ярославль поеду. Там, даст бог, и прозимую как-нибудь.

– Тяжело одной?

– Ничего. - коротко сказала Данка. И умолкла, уткнувшись острым подбородком в кулаки.

Луна ушла из окна, стало совсем темно. Варька снова зажгла лампу. Данка подняла голову, протяжно вздохнула.

– Ладно… Пойду я в Таганку. Прощай, Варька, не поминай лихом. Да этому вашему… Дмитрию Трофимычу не говори ничего. Видно, что хороший мужик.

Уж как хочет, чтоб я в хоре пела… А мне только этого не хватало.

– Хватит. - с досадой сказала Варька. - Кто тебя гонит? Переночуешь здесь.

Данка посмотрела на неё, но ничего не сказала. Придвинула к себе давно остывший чай, медленно начала отхлебывать. Через край стакана внимательно, словно только что увидев, оглядела Варьку, её вдовий наряд, чёрный платок.

– Шун[82]… А ты-то почему здесь… одна? Как тебя Илья отпустил? Или… - она, внезапно изменившись в лице, опустила руку со стаканом, тот тяжело ударил дном о столешницу. - Дэвла, я и не заметила - на тебе же платок чёрный… Илья… он?!. Что с ним, господи?!

– Жив Илья, здоров. Не бойся. - Варька помолчала. - Я овдовела месяц назад.

– Ты?! Да когда же ты успела выйти-то? - всплеснула руками Данка. - Кто же тебя взял?!.

– Мотька. - спокойно сказала Варька. Данка в упор, дико посмотрела на неё.

Затем схватилась за голову и - засмеялась:

– Господи… Господи… дэвла баро… А как же… тебя-то он… Или тоже сказал - шлюха?! А может, у тебя - ворота? Ворота выездные?! А рубашку цыгане видели? Твою рубашку?! Или ты куриное сердечко раздавила?!

Она смеялась тихо, безумолчно, долго, - до тех пор, пока Варька не встала с места и не влепила ей молча, одну за другой, четыре оплеухи. Икнув, Данка смолкла, опустила голову.

– Спа… Спасибо… Прости. Но… как же так вышло?

– Вот так. - Варька вернулась на место, вытерла ладонь о фартук, снова уставилась в окно. - Ему, знаешь, после этой свадьбы тоже не очень хорошо было. Взял меня с досады - я и пошла. Выбирать мне, сама понимаешь, не из чего было. А через два месяца их с Ильёй на чужих конях поймали.

Илью жена спасла, а Мотька умер.

– Жена спасла? - пробормотала Данка. - Вот эта красотулька городская?..

– Собой закрывала до последнего, почти всё на себя взяла. Если б не она – и Илью бы схоронили тогда. - Варька встала, отошла к стене. Не поворачиваясь к Данке, глухо сказала:

– На Мотьку, если можешь, не серчай боле. Он, если и грешен перед тобой был, за всё сполна заплатил. Он - мёртвый, а ты - живая.

– Сгори она к чёртовой матери, такая жизнь. - хрипло отозвалась Данка.

Варька не ответила. В наступившей тишине отчётливо слышался раскатистый храп Макарьевны из-за стены, сквозь который едва пробивалось поскрипывание сверчка. С улицы донеслось шуршание дождя, оконное стекло покрылось изморосью.

– Опять дождь… - Варька подошла, задёрнула занавеску. - Идём спать, Данка. Утро вечера мудренее. И знаешь что я тебе скажу? Оставалась бы ты, вправду, здесь. Никто тебя, кроме меня, не знает, а мне языком мести ни к чему.

Зима скоро, куда пойдёшь?

Ответа не последовало. Но когда Варька, погасив лампу, протянула руку, чтобы помочь Данке встать из-за стола, та ответила едва заметным пожатием.

– Ложись у меня на кровати. - шёпотом приказала Варька. - Там разобрано уже. А я на печь полезу. Всё, иди, спокойной ночи тебе.

Она подтолкнула порывающуюся что-то сказать Данку в спину, повернулась и исчезла за полуприкрытой дверью. Данка постояла немного в темноте, прислонившись спиной к стене. Затем скользнула в соседнюю тёмную горницу, на ощупь нашла разобранную постель, легла вниз лицом, не раздеваясь, и через минуту уже спала.

Данку разбудил сон. Тот самый, который изводил её все эти месяцы, заставляя по нескольку раз за ночь с криком просыпаться и садиться торчком, обхватывая руками содрогающиеся плечи. Ей снова снилась пустая, залитая мертвенным светом луны дорога и длинная тень на ней, и шевелящийся, страшный туман впереди. Она шла по дороге, чувствуя боль во всём теле, видя, как капает в пыль кровь из рассеченной отцовским кнутом брови - чёрные капли в лунном свете. Клубы тумана бродили, как живые, в двух шагах, но Данка всё шла и шла и никак не могла скрыться в тумане, хотя этого ей хотелось больше всего. А потом вдруг подступило удушье, и туман разом укрыл её с головой.

И, задыхаясь и отчаянно крича, она полетела куда-то вниз, вниз, вниз… С хриплым воплем Данка села на кровати, затравленно огляделась. Тумана не было, луны тоже. Близилось утро, и на мокрый подоконник уже лёг серый ранний свет. Тяжело дыша, Данка откинула с вспотевшего лба волосы, закрыла лицо руками - и вдруг резко отняла их, почувствовав, что в комнате она не одна.

– Кто здесь? Варька, ты?

Тень, стоящая у порога, шевельнулась, и перепугавшаяся вконец Данка поняла, что это мужчина.

– Эй, ты кто?! Пошёл вон, я орать начну!

– Не надо. - шёпотом сказал пришедший. Быстро подошёл, и Данка узнала Кузьму.

– Вот как дам сейчас промеж рогов! Ты что, чяворо?! Рехнулся?! Убирайся вон!

– Я уйду, не бойся, только послушай… Не кричи, послушай меня!

– Нечего мне тебя слушать! Кому сказано, уби…

– Замуж пойдёшь за меня?! - выпалил Кузьма. Данка умолкла на полуслове.

Посмотрела на Кузьму. Уже без испуга, насмешливо переспросила:

– Чего?

– Замуж, говорю, пойдёшь? - повторил он. Данка только махнула рукой:

– Иди, мальчик… не шути.

– А я и не шучу. - обиженно сказал Кузьма. Сел на пол у кровати (Данка проворно поджала ноги); не глядя на Данку, сказал:

– Я тебя люблю. Правда, вот тебе крест. Согласишься - всё, что хочешь, для тебя сделаю.

– Ой, господи-и… - протяжно вздохнула Данка. - Ты с ума сошёл? Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Молодой ещё на вдовах жениться.

– Ничего не молодой! Тебе самой сколько?!

– Пятнадцать…

– Ну, вот и молчи! Дура…

– Да ладно, разобиделся… Не сердись. - Данка, протянув руку, погладила взъерошенную голову Кузьмы. Тот вздрогнул, повернулся, и, встретившись с ним глазами, Данка перестала улыбаться.

– Слушай, Кузьма… Ты уходи лучше. Я никому не скажу, будем считать – не говорили мы с тобой. Не нужно это вовсе.

– Почему? - он удержал её ладонь, не пускал, хотя встревоженная Данка дёргала руку всё сильней и сильней. - Ты же меня просто не знаешь… Я в хоре хорошие деньги зарабатываю, скоро ещё больше буду. Вся сверху донизу в золоте ходить будешь, в таборе такого не увидишь.

– А что твои мать с отцом скажут?

– А что они скажут? - удивился Кузьма. - Ты - такая красивая… И поёшь… Он умолк, чувствуя, как начинает гореть лицо. Данка, горько усмехнувшись, отвернулась. Долго молчала, глядя на то, как постепенно проявляются тени деревьев на светлеющей стене. Кузьма ждал, не выпуская её руки, смотрел на ворох тёмных, вьющихся волос, бегущих по спине Данки, по смятому одеялу, падающих с постели вниз. И вздрогнул, неожиданно услышав резкое:

– Иди сюда. Да живо, скоро проснутся все. Что делать, знаешь, или учить?

– Знаю. - растерянно сказал Кузьма. По спине пополз жар. Судорожно вспоминая то, что происходило с ним минувшей ночью в постели толстой Февроньи, он сбросил на пол рубаху, влез на кровать, взял за плечи и повернул к себе Данку. Озадаченно спросил:

– Ты… плачешь? Не хочешь? Может быть…

– Да шевелись ты, дурак! - зашипела она. - Надумал жениться - так женись!

А нет - вон бог, а вон порог!

Больше Кузьма ничего не спрашивал. Едва дождался, пока Данка, ожесточённо дёргая тесёмки, развяжет ворот блузки, неловко обнял её, притянул к себе горячее, тоненькое тело, отвёл назад тёплую охапку волос, – и едва успел взмолиться: "Господи, помоги, не оставь в великой милости своей…" А через несколько минут со страшным облегчением понял, что Господи услышал, помог и не оставил.

…На другой день было ясно и солнечно. Варька проснулась от бьющего в лицо сквозь прореху в занавеске луча и сквозь дрёму подумала: "Взаправду ночью дождь шёл, или приснилось?.." Потом открыла глаза, с изумлением осмотрелась и начала вспоминать, по какой причине оказалась не в своей постели, а на полатях Макарьевны под старой овчиной. Пока она вспоминала, сквозь пёструю, местами рваную занавеску, отгораживающую полати от горницы, пробился смех что-то рассказывающего Кузьмы, возмущённые возгласы Макарьевны. Варька села, спустила из-под занавески ноги и спрыгнула вниз.

Первой, кого она увидела, была Макарьевна. Старуха стояла спиной к двери, уткнув кулаки в бока, и негодующе спрашивала кого-то:

– Да как же это так-то? Так сразу? Уже муж и жена? Ну, вы, право слово, с ума сошли! Грех-то, грех какой… Вот всё у вас, цыганёв, не по-человечески!

Без благословения родительского, без попа, без свадьбы… Варька, на ходу повязывая волосы платком, вбежала в кухню - и сразу же увидела Данку. Она стояла у окна, чинно сложив руки на животе. Её вымытые, расчесанные волосы были аккуратно убраны под платок. Но не под вчерашний, вдовий, а под новый - шёлковый, голубой, блестящий на солнце. Заметив Варьку, она слегка улыбнулась краем губ, отошла в сторону - и Варька увидела Кузьму. Тот сидел за столом и пил вино из чайной кружки - жадными большими глотками. Заметив Варьку, он смущённо заморгал и опустил кружку мимо стола. Данка едва успела подхватить её, снова улыбнулась углом рта, поставила кружку на подоконник. Подошла и встала за спиной Кузьмы.

Только тут Варька догадалась. Опустившись на табуретку, взялась за голову и тихо сказала:

– Права Макарьевна - рехнулись… Да как умудрились только?!

Кузьма пожал плечами:

– Да так вот… умудрились.

– Ночью, в твоей горнице, - сварливо сообщила Макарьевна. - Я с петухами встала, слышу - шебуршатся, перепужалась - не воры ли? Взяла кочергу, пошла проверять. В двери тырк - а мне навстречь вот этот выскакивает. Глаза дурные, голова - чёртом! Я чуть на пол не села! Что, говорю, вурдалак, ты здесь середь ночи делаешь?! Женюсь, говорит. И - обратно, только пятки сверкнули!

Варька в упор посмотрела на Данку. Та не отводила взгляда, спокойно улыбалась, играла углами платка.

– По-моему, всем выпить надо, - деловито сказала Макарьевна. - Коль уж грех всё едино совершился. Сейчас ещё мадеры принесу.

Она величественно удалилась в сени, вскоре вернулась с початой бутылкой и стаканами и уже начала было разливать, когда с улицы донеслись отчаянные крики:

– Кто женился? Кузьма?! Врёте, черти! Кто разрешил? Какого лешего?! На ком?! Почему без меня? Ну, покажите только мне его! Шкуру спущу с паршивца! Где этот муж скоропостижный?!

– Никак, Дмитрий Трофимыч пожаловали, - злорадно сообщила Макарьевна.

– Ой, угоднички… - испуганно сказал Кузьма, вскакивая с места. - Варька!

Варвара Григорьевна! Ты это… уж не уходи покамест никуда, а?

– Не бойся. - сдержанно сказала Варька. - Сбегай за водкой лучше. Да через задний двор беги, не то как раз попадёшься… Кузьма выскочил за порог. Макарьевна от души расхохоталась. Варька забрала у неё бутылку с вином, поставила на стол. Тронув Данку за рукав, вполголоса спросила:

– Ну, зачем тебе это дитё-то сдалось? Подождала бы хоть чуть-чуть…

– Чего ждать-то? - сквозь зубы сказала Данка, вырывая рукав. Прошла к столу, начала расставлять стаканы. И вовремя, потому что в сенях уже слышался грохот, топанье, крики Кузьмы и отчаянная ругань Митро, который всё-таки перехватил "скоропостижного мужа" на заборе заднего двора.

*****

Живодёрка гудела три дня. Из дома в дом передавалась головокружительная новость о том, что Кузьма Лемехов женился на какой-то таборной красавице-вдове, да ещё в тот же день, когда её увидел. Теперь в дом старухи-майорши с утра до ночи заглядывали хоровые цыганки: то за луком, то за ситом, то за иголкой с нитками, то спросить, когда, по военным приметам, закончится дождь, - причём приходили по две-три, а за одной несчастной луковицей явился целый отряд сестёр Митро, сразу же принявшихся беззастенчиво разглядывать Данку. Та держалась спокойно, с достоинством, говорила мало, смотрела прямо, не опуская ресниц, - и Стешка, вернувшись с сёстрами в Большой дом, тут же сделала вывод:

– Задаётся! Красотка соломенная, ни встать, ни повернуться не умеет, а туда же… И вот эта в хоре сядет?! Ну, ромалэ, нету правды на свете!

– И сядет, и вас, ворон, подвинет. - сердито пообещал Митро. - Слыхал я её голосок. Скоро новая солистка объявится, не хуже Настьки. Сегодня Яков Васильич её слушать будет, сам сказал.

– Не хуже Настьки… - скривилась Стешка. - Жди!

– Сама услышишь - язык прикусишь.

Вечером того же дня Кузьма и Данка вошли в Большой дом. Свой потрёпанный наряд Данка сменила на одно из платьев Варьки: чёрное, строгое, со стоячим воротничком и узкими рукавами. В нём она казалась строже и старше своих лет, и словно ещё смуглее, чем была. На волосах был всё тот же голубой платок: Кузьма так и не сумел убедить молодую жену, что в хоре повязывать голову по-таборному необязательно. Тёмное Данкино лицо было спокойным, равнодушным, в длинных глазах читалось нескрываемое безразличие к происходящему, хотя поклонилась она собравшимся цыганам вежливо. Зато Кузьма заметно волновался, теребил в пальцах ремень и то и дело поглядывал через головы цыган на лестницу, ожидая Якова Васильева. Митро, сидя поодаль на стуле, настраивал гитару и слово не замечал восхищённого шепотка, пробежавшего среди цыган.

– А ведь и верно, красавица. - негромко сказала Марья Васильевна, полуобернувшись к сыну. - Что ж ты, горе моё луковое… Мог бы и сам вперёд Кузьмы успеть! Мальчишка сопливый - и тот обскакал! Не доживу я до внуков, право слово - не доживу… Митро поморщился, но отпарировать не успел, потому что на лестнице появился Яков Васильев, и в комнате тут же стало тихо. Кузьма встал. Данка, которая и не садилась, подошла и заняла место за его спиной. Кузьма за руку вытолкнул её вперёд, торопливо сказав:

– Будь здоров, Яков Васильич. Вот моя жена.

– Тэ явэс бахтало, баро[83]. -поздоровалась Данка. Яков Васильич кивнул, подошёл ближе, мельком взглянул в лицо Данки. Казалось, он ни на миг не задержал на нём взгляда, но те, кто хорошо знал хоревода, заметили в его глазах искру одобрения.

– Что умеешь петь? Романс знаешь какой-нибудь?

– Знаю. - покосившись на Варьку, сказала Данка. Кузьма шумно вздохнул.

Затея с романсом ему не понравилась с самого начала, но два дня назад, когда стало известно, что Яков Васильич будет слушать Данку, Варька сказала, что хоревод непременно спросит, знает ли новая солистка романсы. Данка не знала ни одного, и два дня у Варьки ушло на то, чтобы обучить её "Ночи". Этот романс был довольно сложен для исполнения, в нём присутствовали и высокие, и очень низкие звуки, на которых начинали хрипеть и рвать дыхание даже опытные певицы. В хоре Якова Васильева его могли исполнять лишь Настя с её "фантастическим", по словам специалистов, диапазоном и сама Варька, для которой ни одна нижняя нота не составляла труда. На верхних, впрочем, Варька слегка "плавала", но их маскировал умелый гитарный аккомпанемент. Голос Данки она знала и была уверена, что та с лёгкостью возьмёт "и верх, и низ".

Варька не ошиблась. Стоило ей один раз пропеть "Ночь", как Данка уверенно и без малейшей фальши повторила мелодию, с лёгкостью преодолев сложные ноты. Кузьма задохнулся от восторга и потребовал бежать к Якову Васильичу немедленно, но Варька лишь покачала головой, по опыту зная, что только теперь и начнётся самое тяжёлое. Этим тяжёлым был текст романса.

Данка не понимала, о чём должна петь, требовала объяснить то одно, то другое слово, сердилась, повторяла снова и снова, но даже на шестой раз получалось:

– Дышала ночь острогом сладким стра-а-асти…

– Каким острогом?.. - всплескивала руками Варька. - Не тюремная же песня, дура! "Восторгом сладострастья"!

– Чего?..

– Любовь так называется! Повтори - "вос-тор-гом сла-до-страстья!"

– Вострогом слады-страсти…

– Тьфу! Кузьма, давай опять начало. Ещё раз… По счастью, терпения у Варьки было много: из памяти ещё не изгладился прошлый год, когда они с Ильёй точно так же мучились над непонятными словами и с ними точно так же возился Митро. Но к вечеру и у неё начали сдавать нервы. Когда Варька, замучившись объяснять очередной оборот, схватилась за голову и застонала, поминая угодников и Богородицу, Данка чуть ли не сочувственно спросила:.

– Ну, что ты так мучаешься? Ну, не примут меня в хор - пойду дальше, только и всего…

– С ума сошла, милая? - сквозь зубы спросила Варька, покосившись на Кузьму. - Ты замужем теперь! Собралась, тоже мне, перекати-поле… Данка тоже посмотрела на мужа. Пожала плечами, но ничего не возразила и через минуту буркнула:

– Давай сызнова.

Через три дня все "восторги сладострастья" с грехом пополам встали на свои места, и романс был вполне готов к прослушиванию. И сейчас, стоя перед хореводом, Данка бестрепетно сказала:

– Умею петь "Дышала ночь".

– Чего-чего?!. - даже Якову Васильеву изменила его обычная сдержанность.

Цыгане изумлённо загомонили: все знали сложность романса и то, что после ухода Насти спеть его без сучка-задоринки не мог никто.

– "Дышала ночь". - по хмурому Данкиному лицу скользнула досада. – Можно начинать?

– Ну, осчастливь. - без улыбки сказал хоревод и, опустившись на диван, приготовился слушать. Кузьма устроил на колене семиструнку, взял начальные аккорды. Данка обвела спокойным, сумрачным взглядом стоящих, сидящих вдоль стен и на лестнице цыган. Взяла дыхание, негромко начала петь.

С первых же слов романса Варька поняла, что все её уроки пропали впустую. На второй строке среди цыган послышался негромкий смех. К концу первого куплета не выдержала и откровенно прыснула Стешка. А на втором куплете смеялись все, кроме Якова Васильева, Кузьмы и Варьки.

Дышала ночь восторгом сладким страсти,

Несчастных дум и топота полна,

Я вас ждала с безу-у-умным жаждом счастья

Я вас ждала - и прела у окна…

"Всё." - подумала Варька. Обменялась взглядом с Кузьмой, поняла, что он думает о том же, и испуганно уставилась на Данку, ожидая, когда же та оборвёт на полуслове романс и выбежит из комнаты. Но… та продолжала петь, как ни в чём не бывало, - словно не замечая нарастающего хохота, словно не чувствуя, что безнадёжно запуталась в тексте. Её лицо всё так же выражало спокойствие и - Варька могла бы в том поклясться - невероятное презрение.

Закончив романс на низкой, бархатной ноте, Данка умолкла и с достоинством сказала так, как было принято в таборе:

– Патыв тумэнгэ, ромалэ[84].

– Спасибо. - серьёзно, без тени насмешки ответил Яков Васильев, и цыганки, поглядывая на него, одна за другой перестали хихикать. - М-да… рано тебе, конечно, ещё это петь. А что ты в таборе пела?

– Всякое.

– Давай. Весёлое что-нибудь.

Данка нахмурилась, вспоминая, - и вдруг широко улыбнулась, блеснув зубами. Впечатление от этой улыбки было странным, потому что в глазах осталось прежнее презрительное выражение. Но Данка топнула ногой, хлопнула в ладоши, повела плечом и запела - рассыпав, как порвавшееся ожерелье, чистые, хрустально звенящие нотки:

Ах вы, кольца-колечки мои,

Разлетелись вы, рассыпались!

Это была весёлая свадебная песня, и, едва допев, Данка, словно в таборе перед костром, плавно развела руками, вздёрнула подбородок и пошла плясать.

Это вышло у неё так легко и естественно, что на этот раз никто не улыбнулся, а сидящие на полу цыгане дружно подвинулись, давая место. Только Стешка ехидно усмехнулась, покосившись на босые Данкины ноги, но Митро сердито ткнул её кулаком в бок.

– Не туда смотришь, дура… Стешка надула губы, но Митро уже не обращал на неё внимания, с восхищением глядя на то, как Данка самозабвенно, едва успевая придерживать падающий с волос платок, отплясывает на гудящем под её пятками паркете.

Цыгане улыбались, подталкивали друг друга локтями:

– А ну, морэ, пройдись с девочкой…

– Да?! Ты на Кузьму посмотри! Убьёт не глядя!

– Ну-ка, чяворо, давай сам покажи, что можешь! - и Кузьму, отобрав гитару, вытолкнули в круг. Он, впрочем, не сопротивлялся. Широко улыбнулся, вскинул руку за голову и пошёл за женой мягкой, ленивой, нарочито небрежной "ходочкой". Цыгане весело закричали. Данка снисходительно обернулась, поклонилась и дрогнула плечами. Она по-прежнему улыбалась, но её глаза, не мигая, смотрели поверх голов цыган, и горькая складка у губ так и не пропала.

– Хорошо. - сказал Яков Васильев, когда пляска кончилась и сияющий Кузьма с безмятежной, как статуя, Данкой подошли к нему. - Завтра едешь с нами в ресторан, пока просто посидишь, осмотришься, а там видно будет. А тебя, парень, поздравляю. Не прогадал.

Кузьма улыбнулся ещё шире. Но Марья Васильевна, стоящая неподалёку, озабоченно посмотрела на брата и, когда тот вышел из зала, тронулась за ним.

– Эй, Яша! Яшка! - вполголоса позвала она, выйдя на двор. - Где ты?

– Здесь, не голоси. - не оглядываясь, отозвался Яков Васильев. Он сидел на поленнице у калитки и поглядывал на затягивающееся сизыми облаками небо. - Смотри, Маша, туча опять идёт. Уж хоть бы снег выпал, ей-богу, надоела сырость эта.

– До снега далеко ещё… - Марья Васильевна подошла, встала за спиной брата. - Ты лучше скажи - как тебе девочка?

– Хорошая девочка.

– По-моему, так не хуже Наст…

– Хуже! - отрезал Яков Васильев. - Но хор вытянет. Кузьму вот только жалко.

– С чего ты взял? - помолчав, осторожно спросила Марья Васильевна.

– А то ты сама не разумеешь. - не глядя, пожал плечами хоревод. - Не задержится она с ним.

– Кто знает, Яша… Может, и…

– Ну, дай бог, дай бог. - Яков Васильев с досадой поднялся с сырых брёвен, посмотрел на лужу у калитки, которая уже покрылась расходящимися кругами от капель. - Только ты посмотри на неё получше. Ты такую красоту когда последний раз видала? Сущая ведьма лесная, погибельная!

А характер у бесовки какой?! Наши безголовые ржут жеребцами, - а ей хоть бы что! Смотрит через них, как через стекло, и поёт себе, ровно не слышит ничего, как кенарь в клетке! И глазами так и стрижет, так и палит, мне - и то перекреститься хотелось… Разве Кузьма пара ей? Не задержится она, слово даю. Поспешил парень.

– Не силком же он её взял…- задумчиво сказала Марья Васильевна. - Она – вдова, а не девка глупая. Знала, что делала.

– То-то и оно, что знала. - Яков обернулся, тяжело посмотрел на сестру. – Ей в хоре за мужем-то спокойней будет, чем в одиночку. Кусать побоятся.

– Так ты думаешь…

– Не знаю! Поглядим. Может, и обойдётся ещё. - Яков Васильев прыжком вскочил на крыльцо, прячась от забарабанившего по поникшей траве и листьям ливня. - Пойдём, Маша, в дом. Опять полило, будь оно неладно…

Глава 7

Первый снег накрыл Смоленск в конце ноября. Тяжёлая свинцовая туча приползла со стороны Гданьска, низко идя над съежившейся от холода землёй и чуть не цепляясь брюхом за кресты церквей. Она накрыла собой весь город, обложив окраины стылой темнотой, пошевелилась, словно устраиваясь поудобнее, сначала неуверенно выбросила несколько одиноких снежинок, затем пустила снегу погуще, а к вечеру в Смоленске валила такая пурга, что оранжевые огоньки окон домов и голубые нимбы редких газовых фонарей еле пробивались через плотную, серебристо-белую завесу.

Трактир возле Конного базара был набит битком. У входа стояли несколько извозчичьих экипажей, занесённые снегом, на спинах меланхолично жующих сено лошадей лежали пухлые сугробы. Из то и дело открывающихся и хлопающих дверей вырывались облака пара, молодой снег у порога был весь истоптан и превратился в густо-серую массу, в которой копошились в поисках овса голуби и воробьи. Торг на базаре давно подошёл к концу, и в трактире было не протолкнуться от барышников, коновалов, перекупщиков и прочего базарного люда, зашедших погреться, поговорить и выпить магарыча.

– Ну, знаешь, Ермолай, последнее дело это! - Илья сгрёб со столешницы шапку и сердито встал, чуть не опрокинув опустевший полуштоф. Гранёные стаканы, столкнувшись, жалобно зазвенели. - Третьего дня по рукам ударили при всём народе - а теперь у него денег нет! За такое в рядах боем бьют, не слыхал, что ли? Всё, нынче же вечером серых назад забираю! Лучше своим же продам, они хоть вертеть не будут! И ни один из наших на твой двор теперь даже спьяну не свернёт, клянусь! Цыгане сами слово держат и с других того же ждут!

– Да кто тебе вертит, кто тебе вертит, идолище черномордое! - плачущим голосом говорил худой мужичонка с обширной плешью, выглядывающей из кустиков пегих волос, без нужды крутя в пальцах бахрому кнута и жалостно поглядывая на Илью снизу вверх. - Ну, обслышался, недопонял… Я ведь платить-то не отказываюсь! Три-то сотни хучь сейчас бери, вот они, желанные, в тряпице… Ну, подожди с четвёртой!

– Пусть тебе леший ждёт. Сгинь с дороги!

– Ну, Илья! Вот ведь нечисть упрямая, постой, послушай! - Ермолай намертво вцепился в край армяка Ильи и, сколько тот ни дёргал, не выпускал. - Ну, хочешь залог под сотню возьми! Ну… ну… Сядь вот, посмотри… Вот, возьми для Настьки своей, она довольна будет! Всё равно, дурак, половину барыша ей на подарки спустишь!

– Тебе что за дело? Не твои, небось, спущу… - буркнул Илья, но, заинтересовавшись, сел на прежнее место. - Ну, что там у тебя? Покажь… Вздыхая и горестным шёпотом ругая всех цыган вместе, Илью отдельно и святого Николу заодно, Ермолай вынул из-за пазухи свёрток.

– Любуйся! Золотые! И камешки настоящие, хучь иди в ломбардий, тебе кислотой опробуют! У меня без обмана!

Илья недоверчиво посмотрел. На грязном обрывке полотна лежали золотые серьги с капельками фиолетово-розовых аметистов.

– Где украл?

– Окстись! - замахал руками Ермолай. - На той неделе за вороного получил заместо платы, утресь армянам в евелирный ряд носил оценивать, сказали - сто пятьдесят!

– Врёшь! Я ж ведь не поленюсь, схожу проверю! У кого был - у Левона или Ованеса?

– Ну, сто… как раз твоя четвёртая сотня и выходит! А не понравится Настьке - с барышом тому же Ованесу и спустишь!

– Ей понравится. - опрометчиво сказал Илья, - и Ермолай тут же взорвался радостными причитаниями.

– Вот и ладно! Вот и слава тебе, Никола-угодник! Вот и спасибо, дорогой мой! В расчёте, значит? Как сговаривались? У меня завсегда по чести, Ермолая, слава богу, весь город знает, ещё никто не жалился… По рукам?

– Эй, а три сотни где за серых-то? Ишь, запрыгал, жеребчик… Клади на стол - и по рукам.

– Может, и насчёт рыжей передумаешь, Илюша? - осторожно спросил Ермолай, вынимая скрученные кульком деньги. - Я тебе вернеющую цену дам, больше никто…

– Я вот сейчас насчёт серых передумаю! - снова взвился Илья. Разговор по поводу двухлетней красавицы-кобылы вёлся у них с Ермолаем не впервые, и ему уже надоело объяснять, что рыжую он держит для себя и не отдаст ни за какие деньги. Ермолая как ветром сдуло - только хлопнула тяжёлая, почерневшая дверь. Оставшись, Илья первым делом убрал со стола деньги, не спеша допил уже потеплевшее пиво и, раскрыв ладонь, долго рассматривал серёжки. Они в самом деле могли понравиться Насте.

Илья уже выучил вкус жены: она не любила тяжёлых, крупных украшений, которыми таборные цыганки щеголяли друг перед другом, и носила их только по большим праздникам, и то по просьбе Ильи:

"Да не позорь ты меня, одень! Все подумают, что мне на тебя денег жалко!" Настя смеялась, надевала, но Илья видел, что ей эти серьги до плеч и огромные перстни совсем не нравятся. Она предпочитала изящные тонкие кольца с небольшими, но дорогими камнями, а из всех даренных серёг носила только крошечные изумрудные, которые Илья поначалу стыдился и подарить:

такие они были неброские. А вот эти, кажется, подойдут. И цена немаленькая, и вид господский.

– Мне или жене? - с хрипотцой спросил над ухом знакомый насмешливый голос, и Илья, вздрогнув от неожиданности, чуть не выронил серёжки на скользкий трактирный пол.

– Обойдёшься, зараза… Чего явилась-то? Сколь разов говорить - не ходи ко мне сюда! Цыгане с Конной табунятся, увидит кто ещё… Лушка тихо засмеялась и, словно не слыша ворчания Ильи, уселась напротив. Красный полушалок скользнул с её головы на плечи, обнажив русую голову и уложенную на затылке тяжёлую косу. Лушка неторопливо поправила платок, склонила голову на руку, улыбнулась, и на щеках обозначились мягкие ямочки. Илья невольно усмехнулся тоже.

– Ладно… Чего надо-то?

– Да ничего. Соскучилась. Давно не захаживал.

– Где давно? - удивился Илья. - В середу ж вот только… И потом, занята ведь сама была. Енарал твой не прибыл разве?

– Кто, Иван Агафоныч? Были, как же, цельную ночь. Так ведь съехали уже. – Лушка вдруг прыснула, закрыв рот углом полушалка. - Да какой он енарал, Илья, святая Пятница с тобой! Капитан в отставке… Приказчики из армянских лавок и то лучшей плотят! Ну, хватит штаны протирать, идём! Я и горницу протопила!

– Не поздно? - засомневался Илья. - Стемнело вон уж…

– Да успеешь к своей цыганке, не бойся! - Лушка снова засмеялась. - Хорошо вам, цыганям, с жёнами живётся! Хоть вовсе домой не заявляйся – словечка не вставит поперёк! Идём, Илья, сам же говоришь - поздно!

Вставая, Илья на всякий случай огляделся. Но знакомых цыган среди посетителей трактира не было, и никто даже взглядом не повёл, когда он следом за красным полушалком не спеша пошёл к дверям.

Уже полтора месяца таборные цыгане жили в Смоленске, на дальней окраинной улице, окна которой выходили прямо в голую степь. Местные обыватели цыган знали давно и жилища на зиму сдавали им не в первый раз.

Прежде Илья и Варька устраивались зимовать у русских хозяев вместе с семьёй деда Корчи. Но сейчас Илья снял для себя с Настей крошечный домик на обрывистом берегу Днепра - и не пожалел о затраченных деньгах. Настя так обрадовалась своему дому, что даже отъезд Варьки в Москву не огорчил её надолго. Наняв двух босоногих девок, она за день отмыла и отскоблила комнаты так, словно готовилась принимать в них государя-императора с семейством. Повесила занавески, постелила половики, достала где-то скатерти, салфетки, вышитые наволочки на разбухшие шатровые подушки. Илья, возвращаясь с рынка домой, только похохатывал:

– Ну, видит бог, - не цыгане, а купцы замоскворецкие! Может, тебе шифоньер какой купить или зеркало в полстены?

– Лучше гитару купи. У меня пальцы соскучились.

Гитару Илья купил - не самую дорогую, понимая, что весной всё равно придётся оставить её здесь, но всё равно хорошую. Настя, увидев её, распрыгалась, как девчонка, тут же навязала на гриф красную ленту, уселась, бросив недоваренный кулеш, и принялась было баловаться на струнах, но быстро устала:

– Вот верно отец всегда говорил: гитара - дело мужское, тяжёлое… Илья, давай лучше ты поиграй, а я с обедом закончу.

Илья присел на кровать, взял гитару в руки, погладил гладкую тёмную деку, взял пробный аккорд, проверяя настройку, - гитара отозвалась мягким вздохом. Илья взял перебор, другой, третий, чувствуя, как вспоминают игру пальцы, полгода не державшие инструмента. Задержавшись на аккорде, вполголоса напел:

– Чёрные очи да белая грудь…

– До самой зари мне покоя не дадут! - с улыбкой подвторила Настя. Илья улыбнулся в ответ, и дальше они уже пели вместе: он - с кровати, с гитарой в руках, Настя - от печи, продолжая чистить картошку. А когда закончили, Илья глянул в окно и позвал жену:

– Взглянь-ка! Полгорода собралось! А вроде тихо пели… Настя выглянула и расхохоталась: за забором с открытыми ртами стояла толпа народу, среди которых были и таборные цыгане, и местные жители, привлечённые песней.

– Надо деньги с них брать. - деловито сказал Илья, задёргивая занавеску. – Чего впустую мучиться? Я так думаю, что… Но закончить Илья не успел, потому что распахнулась дверь и в горницу со смехом начали заходить цыгане.

– А мы по улице идём, да вдруг слышим - мать честная, кто это соловьём разливается?

– Смоляко, вас с самого базара слышно! Гаджэ со всей улицы сбежались! Вон, до сих пор стоят, как столбы дорожные!

– Настя, драгоценная, повтори, за ради бога, вот это: "Куда ни поеду, куда ни пойду…" Так душа и дрожит, хоть из живота вон!

– Илья, не мутись, у нас бутылка с собой! Бабы, что встали, стол гоношите!

И начался такой перепляс, что разошлись только под утро. С того дня в дом Ильи Смоляко каждый вечер набивались таборные и дружно начинали уговаривать:

– Настя, Настасья Яковлевна, брильянтовая, спой, мы все просим!

Настя никогда не ломалась. Улыбалась, брала гитару, или, если Илья был дома, передавала инструмент ему, пела. Пела всё, что помнила, - романсы, русские песни, то, что услышала в таборе. Цыгане слушали; иногда, если песня была знакома, подтягивали, но чаще упрашивали Илью:

– Да спой ты вместе с ней, у вас вдвоём так получается - в рай не захочешь!

Илья, бурча, отмахивался. В Москве, в хоре, ему ни разу не удалось спеть с Настей: та исполняла дуэты только с братом или, изредка, - с отцом. Петь с чужим парнем, не мужем, не родственником, было невозможно, Илья об этом знал и не переживал. Пел с сестрой и, кажется, неплохо, потому что у них с Варькой тоже было море поклонников, специально приезжавших в ресторан "на Смоляковых". Но петь с Настей он опасался до сих пор. Почему – не знал. Понимал, что не сфальшивит, не даст петуха, не сбавит тона в ненужном месте - и всё-таки робел, как будто Настя всё ещё не была ему женой. И, глядя на её тонкое, смуглое лицо, на вьющуюся прядку у виска, на длинные брови, на тёмный ворс ресниц, Илья в который раз думал:

почему она с ним? Зачем пошла в эту жизнь, зачем уехала из Москвы, из хора, от поклонников, цветов и аплодисментов, зачем связалась с таборным парнем? Добро бы хоть красивым был… Но тут обычно Илья спохватывался, понимая, что подобные мысли до добра не доведут, и оглядывался по сторонам: не заметили ли чего цыгане. Но Настя пела - и все смотрели только на неё. Так было в Москве, так было в таборе, так было и сейчас.

Разумеется, уже через неделю в доме толклись хореводы со всего города. Илья не возражал против того, чтобы жена пошла петь в какой-нибудь трактир, но Настя всем отказала наотрез. Когда удивлённый Илья поинтересовался о причине такой несговорчивости, Настя горько улыбнулась, поднесла руку к лицу:

– Ты забыл?

Нет, Илья не забыл. И снова, как тогда, летом, в Новочеркасске, у него болезненно сжалось сердце, когда взгляд упал на длинные шрамы, тянущиеся по левой щеке Насти. Старая Стеха о своими заговорами, сушёными корешками и травами сделала всё, что могла: от рваных, едва затянувшихся ран остались тонкие красные полоски. Но и Стехе, и Илье, и всем было видно:

красоты Насти больше нет. Сама Настя, впрочем, не плакала и, кажется, даже не особенно переживала по этому поводу. А Илья однажды поймал себя на мысли, что в глубине души радуется случившемуся. Теперь Настька никуда от него не денется, не уйдёт, не сбежит обратно в Москву, к отцу, к хору… Подумав так, Илья невесело усмехнулся про себя: "Свинья ты, морэ…" "Ну и пусть свинья." - немедленно ответил кто-то второй внутри него, злой и ехидный. - "Лучше так, чем всю жизнь дожидаться… Мне она любая годится.

А остальных - к чертям под хвосты!"

– Но, Настька… Раз хореводы-то зовут - значит, ничего? Их же, царапин твоих, и не видно почти…

– Не ври. - со вздохом сказала она. - Пусть уж… Видно, своё отпела. Я на "Лысую гору" сидеть не пойду, умру лучше.

Илья невольно вздрогнул, вспомнив о том, что "Лысой горой" в ресторане называлась скамейка, стоящая возле самого хора, но отгороженная от него занавеской, где сидели очень некрасивые или постаревшие цыганки, обладающие, тем не менее, прекрасными голосами. Показывать таких артисток гостям было нельзя, но своим пением они помогали хору и тоже получали неплохие деньги от общего заработка. Но Настю - на "Лысую гору"?!

На чёртову лавку, от которой даже его Варька в своё время смогла отвертеться?! Илья нахмурился, хотел было возразить, - но странное, отчуждённое выражение, мелькнувшее в глазах Насти, остановило его. Он не решился спорить. И снова подумал: оно и к лучшему. Хоть не беситься лишний раз от ревности, глядя, как пьяные купцы таращатся на твою жену и бросают ей кредитки. Ещё в Москве насмотрелся, до смерти хватит вспоминать.

– Всё равно ты лучше их всех. - упрямо сказал он, глядя через плечо жены в стену. - Выдумала - "Лысая гора"… Не для таковских заведена!

– Глупый ты какой… - отозвалась она, прижимаясь щекой к его плечу.

– Ну, пойдёшь, что ли, в трактир? Последний раз спрашиваю! - как можно суровее спросил Илья, - а сердце уже подкатилось к горлу: ну, как согласится всё-таки? Не отопрёшься ведь тогда, от своего слова не откажешься…

– Не пойду. - решительно сказала она. Илья пожал плечами, отошёл, - и почувствовал, как скользнула по спине противная струйка пота. Рано, выходит, успокоился… Стоя у окна и глядя на грязную, залитую дождём улицу, он чувствовал, что жена смотрит на него и что взгляд её тревожный. Через минуту Илья стянул с гвоздя кожух, сказал: "Дело на Конном есть, совсем из башки вон…" и быстро вышел из дома.

В тот вечер Илья и встретил Лушку. Он возвращался домой из конных рядов, на улице уже смеркалось, снова начался дождь, и Илья думал только об одном: как бы скорее оказаться дома, возле Насти. Он ускорил шаг, чтобы не промокнуть до нитки, но вдруг из тёмного кривого переулка раздался истошный женский крик:

– Ой, спасите, убивают, люди-и-и!

Илья обернулся - и прямо на него из переулка выбежала женщина. Она была без платка, в заляпанной грязью до колен юбке и плюшевой кофте, тоже измазанной донельзя: видно было, что хозяйку её не так давно изваляли в луже.

– Ой, красавчик, поможите ради господа! - вцепилась она в локоть Ильи.

Тот остановился: больше от удивления, поскольку "красавчиком" был назван впервые в жизни. И вздрогнул, чудом удержавшись от того, чтобы не перекреститься и не сказать: "Свят-свят, рассыпься": с круглого, веснушчатого, перепуганного лица на него смотрели серые, широко расставленные глаза.

– Лиза… - невольно сорвалось у него.

– Ась? - не расслышав, переспросила незнакомка, и Илья увидел, что она совсем молода: не больше двадцати. Тяжёлая, растрёпанная каштановая коса, размотавшись, упала ей на плечо, девушка досадливо отбросила её, обернулась на переулок - и тут же резво прыгнула за спину Ильи, потому что к ним, непотребно ругаясь, нёсся рыжий взъерошенный парень с поленом в руке:

– Рупь отдай! Возверни рупь, кур-р-рва, убью! На полтинник сговаривались! Деньги трудовые, небось, возвертай немедля!

– Ай, господи-и-и! - тоненько заверещала она, прячась за Ильёй. Тому вовсе не улыбалось вмешиваться в драку; к тому же он уже догадался, кем является похитительница трудового рубля. Но рыжий с поленом был уже близко, вокруг - ни души, и Илья, быстро нагнувшись, дёрнул из-за голенища нож.

Он не собирался пускать нож в дело, рассчитывая только напугать парня, – и это ему удалось. Тот остановился в двух шагах, тяжело дыша и опасливо поглядывая на посвечивающее в свете фонаря лезвие.

– Отойди, цыган. - неуверенно сказал он. - Не путайся, твоё дело - сторона.

Она, зараза, рупь увела. Пущай возвернёт - и катится, откуда выкатилась.

– Отдай… - тихо сказал Илья, повернувшись к прячущейся за ним девушке.

– Чичас ему. - шёпотом ответила она. - Однова уже отдала, так он и полтинника обещанного не оставил… А мои разве не трудовые?

Илья нашёл в её словах резон и сказал рыжему:

– Вали, пока я не осерчал. Коли полтинника жалко, так женись. Будешь на халяву каждый день пользоваться.

– Морда конокрадская. - осторожно сказал рыжий. - Гляди, Лушка и тебя обдерёт, как липку, она такая…

– Шлёпай, шлёпай. - Илья убрал нож в сапог. - Да брёвнышко не урони смотри. За женой бегать сгодится.

– Вот встречу я тебя как не то в закоулке… Илья даже не стал отвечать. Девица чинно уцепилась за его локоть, пошла рядом и, уже сворачивая за угол, показала рыжему язык.

– Ну, вы просто мой спаситель неописуемый! - заявила она Илье, оказавшись на освещённой улице и поудобнее проталкивая руку ему под мышку. - Не побрезгуете в гости зайти? Здесь недалече, в Хомутовском… Илья колебался. Ни в какие гости, тем более, к уличной потаскухе, идти ему не хотелось. Но Лушка лукаво и вопросительно взглянула на него снизу вверх, и снова запрыгало сердце: как же, проклятая, похожа… Похожа на Лизку, на Лизавету Матвеевну, которую он не любил никогда, но и забыть не мог. Полгода прошло - а всё вспоминался пустой, засыпанный снегом Старомонетный переулок, тёмный дом, пахнущие мышами и ладаном переходы и лестницы, комната с иконами за лампадой, свеча на столе, серые, полные слёз глаза, горячие руки, белая грудь под рубашкой… Как забудешь такое…

Как забудешь её слёзы, её горестные просьбы:

"Возьми ты меня хоть в табор свой, не могу я без тебя, не в силах…" "Да что ты там делать будешь, дура? Пропадёшь через неделю…" "И пусть пропаду! И хорошо даже! Хоть неделю, неделюшку одну в радости прожить, с тобой рядом, а там… Пусть всё огнём горит!" Он, дурак, только смеялся тогда. Ну, куда ему было волочить в табор купчиху, и чем бы она, в самом деле, там занималась? Настю, цыганку, и ту бабы всё лето гадать обучали, да так толком и не выучили, а уж Лизку-то… Смех и думать было. Он и смеялся.

Илья никогда не лгал Лизе. Не обещал ничего, не клялся в любви, потому что уже тогда сходил с ума по Насте. Он не был виноват ни в чём.

Но душа ныла до сих пор, и сейчас, глядя на круглое, сероглазое лицо Лушки, Илья уже знал: пойдёт с ней. Ненадолго, только сегодня, только этим вечером, - но пойдёт. И ни одна живая душа об этом не узнает.

Лушка снимала комнату в длинном, чёрном двухэтажном доходном доме, мрачно выглядывавшем из зарослей поникших под дождём кустов сирени.

– Заходите, красавчик. У меня топлено. Вы не беспокойтесь, у меня только приличные господа бывают, семейные, даже один доктор ходил. Я недавно гуляю, по обстоятельствам плачевным, а до этого в рублёвом заведении служила, у мадам, так нас даже каждую субботу смотрели в больничке, чтоб не завелась гадость какая… Болтая без остановки, она отперла номер, безошибочно попав ключом в скважину в полной темноте коридора, вошла, таща за собой Илью, и чиркнула спичкой, зажигая свечу. Свеча - обгрызенный мышами, весь оплавленный огарок, вставленный в узкий стакан, - осветила небольшую комнату с аккуратно застеленной кроватью, на которой высилась прикрытая вышитой салфеткой гора подушек. Кроме кровати, в комнате был буфет, заставленный баночками с румянами и помадой, флаконами и пустыми бонбоньерками, дешёвый дощатый сундук и стол без скатерти, на котором стояла начатая коробка монпансье. На узком подоконнике топорщилась из горшка красная, буйно цветущая герань и лежала раскрытая книжка.

– Грамотная ты, что ли? - с уважением спросил Илья.

– Как же, два года при церкви обучалась. А вы книжки любите?

Илья только отмахнулся и велел:

– Ты мне "вы" не говори, не барин, небось. Тебя Лушка звать?

– Лукерья Ситникова. - она вдруг тоненько хихикнула. - А тебя, я знаю, Ильёй зовут.

– Откуда знаешь? - напрягся он.

– Да слышала раз, как ты в трактире с мужиками ругался. - Лушка, задёрнув окно занавеской, не спеша раздевалась. - Ты не бойся, ко мне ваши, из Слободки, захаживали уж. Оченно довольные были.

– Наши? Кто?

– Я фамилиев не спрашиваю, а только захаживали. - Лушка вдруг встревожилась. - Ты, может, есть хочешь? Ежели на всю ночь останешься, так я за самоваром сбегаю.

– Не нужно, не останусь. - Илья сел на кровать, за руку потянул к себе Лушку, и та, тихо засмеявшись, подалась. Сейчас она показалась Илье уже не так сильно похожей на Лизавету Матвеевну: Лушкино лицо было грубее, резче, с яркими пухлыми щеками, - словно срисованное с ярмарочного лубка. Но каштановая коса была такой же тяжёлой и мягкой, и так же круглилась грудь под старой, местами заштопанной рубашкой. Илья запустил руку в вырез. Лушка тихо засмеялась:

– Ути… Щекотно… Дай я ляжу. И сам ложися. Да рубаху хучь сними, дурная голова!

Через час Илья поднялся с кровати.

– Хорошо у тебя, только идти надо, не то как раз засну. Сколько с меня?

– Как со всех, полтинник.

Он положил деньги на стол, быстро начал одеваться. Лушка тоже поднялась, потянула к себе кофту; пощёлкала языком, разглядывая подсохшие потеки грязи.

– Вот змей Стёпка, всю одёжу спортил… Хоть нагишом выходи! Нехай теперь хоть трёшницу платит - не ляжу с им! Ну, слава богу, платье "гризет"[85] осталось… Для порядочных людей держу, так вот поди ж ты - по улице таскать придётся!

– Ты куда на ночь глядя? - удивился Илья.

– Как куда? - усмехнулась она. - Дале гулять. Ещё ж вон и десяти нету.

Ты же не хочешь оставаться?

Он и вправду не хотел. Но, обернувшись с порога, сказал:

– Может, загляну как-нибудь к тебе.

– Заглядывай, рада буду. - Лушка натягивала через голову платье. - Будешь выходить - дверь прихлопни, чтоб не скрипела… Илья сделал, как она просила. Выйдя из дома, поёжился под порывом холодного ветра, подумал: пришла же блажь в голову… Ведь не пошёл бы нипочём, не будь эта потаскуха так на Лизку похожа. Он огляделся, но тёмный переулок был безлюден, только в самом его конце раскачивался от ветра фонарь, и Илья пошёл на этот свет.

После того вечера он заходил к Лушке ещё несколько раз. Найти её было легко: если она не бродила вдоль тротуара возле трактира, то находилась дома, и Илья уже знал: окно занавешено и горит свеча - значит, есть гость. Тогда он садился на крыльцо и ждал, куря трубку или вертя во рту соломинку.

Однажды окно было зашторено, но свеча не горела, из чего Илья заключил, что посетитель остался на всю ночь. На другой день Лушка со смехом рассказала, что это опять был её "енарал":

– Ух, обожают они меня, военные! И что во мне, на их вкус, такого есть-то?

Военных, впрочем, она и сама любила: полстены в её крошечной комнате было заклеено портретами генерала Скобелева, неизвестными офицерами с саблями наголо, усатыми, звероподобными казаками на конях. Ещё Лушка любила картинки с конфет, и Илья всякий раз покупал ей новую коробку. Она радовалась, как девчонка, с визгом прыгала ему на шею, тут же усаживалась на постель поедать шоколад, время от времени предлагая и Илье, но тот сладкого не любил. Расправлялась с конфетами Лушка мгновенно, сразу вырезала ножницами картинку, пришпиливала на стену и, отойдя, мечтательно любовалась:

– Ну, прямо-таки красотища несказанная! Вот спасибо-то, сокол ясный!

А ты что в штанах до сих пор? Для просто посидеть, что ли, явился? Так я чаю принесу… Давай, Илья, сам ведь торопишься завсегда!

Это было правдой: Илья не хотел лишнее время задерживаться у Лушки, чтобы Настя, дожидаясь его допоздна, не подумала чего-нибудь не того.

Вёл он себя очень осторожно и два раза не свернул в Лушкин переулок лишь потому, что возле трактира ему встретились знакомые цыгане. А однажды, возвращаясь от неё, Илье пришлось делать огромный крюк задворками, потому что в конце переулка, возле Конной, явственно слышалась цыганская речь. Лушка обо всех этих предосторожностях, разумеется, знала и относилась к ним с пониманием, однажды даже сказав:

– Оно и верно, Илья, жену обижать незачем. Её у тебя Лизой звать?

– С чего ты взяла? - нахмурился Илья. Неприятное чувство царапнуло по сердцу.

– А ты меня всё время Лизой зовешь! - хохотнула Лушка. - Ежели не жена, так кто она? Ещё, что ль, к кому захаживаешь? Ну, жеребе-ец цыганский…

– Не твоё дело. - помолчав, сказал Илья. Лушка ничуть не обиделась и вскоре уже болтала о чём-то другом, но муторное ощущение так и не прошло, и Илья поспешил уйти. Впрочем, через неделю явился снова. Настя ни о чём не знала, и посему большого греха в этих своих хождениях Илья не видел.

Тем более, что весной, когда табор снимется из города, всё должно было закончиться само собой.

*****

… - У меня топлено! - как всегда, с гордостью объявила Лушка, и на этот раз Илья всерьёз обрадовался: к вечеру мороз усилился. Войдя, он стряхнул с волос снег, - к негодованию Лушки, тут же кинувшейся за тряпкой, – поочерёдно дрыгнул ногами, и промёрзшие валенки, громыхая, как жестяные вёдра, раскатились по углам.

– Господи, он ещё и соломы натрёс! - возмутилась Лушка, глядя на вываливающиеся из валенок Ильи клочья сена. - Хоть бы в колидоре посбрасывал!

– Ничего, не "Астория" у тебя тут. - Илья сбросил кожух, с удовольствием передёрнул озябшими плечами. - Чего звала-то?

– Говорю - соскучилась. - серые глаза Лушки смеялись, разрумянившееся, весёлое лицо показалось Илье почти красивым. - Коли ты не при деньгах, так я тебе полтинник сама одолжу. Ну, чаю, что ли?

Обычно Илья отказывался, но тут велел:

– Тащи.

Лушка, просияв улыбкой, бросилась, как была босиком, в коридор. Вернулась, тяжело пыхтя и еле волоча тяжеленный, исходящий паром самовар.

– Фу-у-у… У меня баранки есть, ежели хочешь, и даже сахар.

– Давай, живее только. И за полтинник не беспокойся, имеется.

Через час они в обнимку лежали под Лушкиным лоскутным одеялом. Лушка с закрытыми глазами, казалось, дремала; Илья из-под полуопущенных век смотрел на генерала Скобелева на стене, думал о том, чтобы не заснуть. Его сильно разморило от усталости, чая и тепла, но затяжной сон в Лушкиной постели грозил обернуться многими неприятностями, и Илья уже готов был вытолкнуть себя из-под одеяла насильно. По его расчётам, уже было около десяти вечера.

– Илья… - сонно, не открывая глаз, вдруг сказала Лушка. - Знаешь что?

– Что? - без особого интереса спросил он.

– Я, кажись, брюхатая.

Илья не сразу понял, о чём она говорит. А поняв, медленно отстранил Лушку и приподнялся на локте.

– Так беда-то в чём? Тебе впервой, что ли? Вытрави.

– Пять рублей у Агафьи.

– Не пять, а полтора! Я дам…

– Да нужно больно… - Лушка протяжно зевнула, открыла глаза. - Деньги-то есть у меня. Только уже поздно, боюсь. Не возьмётся Агафья.

– А что ж ты раньше-то?..

– Бог его знает… И в голову не пришло.

– Ну… а от меня чего хочешь? - помолчав, осторожно спросил Илья. - С чего ты взяла, что моей выделки? Мало ли к тебе нашего брата ходило… Может, енарала твоего?

– Может, и его… - Лушка вдруг усмехнулась. Повернувшись на бок, взглянула на Илью снизу вверх спокойными, немного презрительными глазами. - Эк тебя подбросило-то разом, цыган… Не трепыхайся. Мне от тебя ничего не надобно.

– Раз не надобно, чего языком метёшь? - обозлился Илья. Лушка ничего не ответила, лишь присвистнула сквозь зубы, по-мужски, и опять отвалилась на подушку. Илья молча поднялся и начал одеваться. Лушка не удерживала его, и от этого Илья злился ещё больше. С порога он всё-таки обернулся. Лушка лежала в той же позе, закинув руки за голову, с закрытыми глазами; казалось, спала. На её пухлых губах плавала странная улыбка.

Илья отвернулся и вышел, хлопнув дверью на весь коридор.

На улице в лицо ему ударила метель. В непросохших валенках тут же стало холодно, и Илья ускорил шаг. Из-за падающего стеной снега не было ничего видно в двух шагах, и Илья ориентировался только по мутному пятну фонаря в конце переулка. У трактира ему показалось, что кто-то окликнул его, но Илья не стал останавливаться. Через полчаса, сильно замёрзший и с ног до головы заметённый снегом, он добрался до окраины города и свернул на цыганскую улочку.

В доме, несмотря на поздний час, горели все окна. "Что это Настька керосин палит?" - удивился Илья, подходя к забору и толкая калитку. И замер, не войдя, услышав голос жены. Она пела, и через мгновение Илья забыл, что со всех ног спешил домой, что промёрз насквозь и ничего путёвого не ел с раннего утра. Просто встал, как вкопанный, возле калитки, прислонился плечом к мёрзлой перекладине и, глядя, как в свете фонаря летят бесконечные снежные хлопья, стал слушать.

Уж как я тебя искал,

Кликал, плакал и страдал,

Ах, да ты не слышишь,

Слова не промолвишь…

Так восчувствуй же, милая,

Как люблю тебя, родная,

Ах, да ты восчувствуй,

Моя дорогая…

Песня кончилась. Тишина - и взрыв восхищённых воплей, от которых Илья вздрогнул, как от пушечного залпа. Тут же поняв, что Настька в доме не одна, что там наверняка набилась куча цыган, будто у этих чертей своих домов и своих жён нету, он взлетел по крыльцу и пнул дверь.

Илью встретили дружным смехом:

– Вот он, кофарь наш, явился - не запылился!

– Смоляко, да где тебя носит? Все из рядов воротились давно! Мы уж искать тебя хотели идти, думали - в метели заблукал!

– Уж извини, морэ, что мы к Настьке зашли! Послушать забежали. А оказалось - на весь вечер!

– Да раздевайся ты уже и садись, горе луковое! Сейчас с валенок море натечёт!

Последний совет принадлежал старой Стехе, которая в окружении цыган восседала во главе стола. На столе стояли чашки, самовар, лежали баранки и пряники, из чего Илья заключил, что посиделки у Насти длятся уже давно. В большую комнату набился весь табор. Люди постарше чинно сидели за столом, молодые цыганки расселись на лавки и пол вдоль стен, с полатей свешивалась гроздь детских головок. Настя сидела на кровати с гитарой на коленях, и красный огонёк керосиновой лампы, отражаясь, бился на полированном дереве деки. Увидев мужа, она улыбнулась, встала, положив гитару, и цыгане разочарованно загудели:

– Ну во-о-от… Явился на нашу голову, враз всё пение закончилось…

– Своих таких заведите и слушайте хоть до утра. - объявил Илья, чувствуя, что его прямо распирает от гордости. Он снял кожух; ненадолго вернувшись в холодные сени, сменил тяжёлые от намёрзшего льда валенки на сапоги и, нарочито медленно пройдя через всю комнату, сел рядом с Настей.

Она тут же встала, пошла было к столу, - и обернулась, разом засветившись, когда муж взял сильный аккорд знакомой плясовой и негромко приказал:

– Ну, Настька!

Она улыбнулась - и запела:

– Пудрится-румянится, брови наведёт…

– Что не наденет - всё к ней идёт… - вступил вторым голосом Илья, и цыгане радостно загомонили. На втором куплете Настя, поведя плечами, пошла по кругу. Илья обрадовался - спляшет, но Настя, вдруг остановившись у стайки незамужних девчонок, потянула за руку и втолкнула вместо себя в круг внучку Стехи, глазастую, тёмную, как чайная заварка, Малашку. Та сверкнула зубами, взмахнула руками - и бросилась в пляс, как в омут, рассыпав по полу частую дробь босых пяток. Рваная цветастая юбчонка заметалась, заходила волнами вокруг её колен. Вскоре половицы гудели и содрогались, цыгане орали в такт так, что гитары давно не было слышно, плясунья потянула в круг своих сестёр, потом один за другим повскакивали мужчины – и через минуту Илье оставалось только молиться, чтобы по брёвнышку не раскатился весь дом. Он опустил гитару и сидел, глядя через головы разошедшихся цыган на Настю. Она не плясала со всеми. Стояла у двери, прислонившись к косяку и рассеянно улыбаясь. Её полузакрытые глаза смотрели в затянутое ледяным узором окно, и Илья понял: жена сейчас не здесь. Где?

В Москве? В ресторане? В хоре? Господи, знать бы… Ведь не скажет, не попросит ничего, не пожалуется, проклятая, с неожиданной злостью подумал он. А если попросит - что он, Илья, сделает? Ничего. Вот то-то и оно.

Цыгане разошлись по домам заполночь: и то лишь благодаря старой Стехе, которая, мельком посмотрев на Илью, встала из-за стола и объявила:

– Ну, надо и честь знать, ромалэ: ночь на дворе! Спасибо дорогим хозяевам!

– Тебе спасибо, Стеха. - ответил Илья, с облегчением вздыхая про себя.

Вслед за Стехой, ушедшей, как королева-мать, в окружении невесток, внучек и дочерей, тут же засобирались и остальные, только несколько женщин остались помочь Насте прибрать. Цыганки управились быстро, чистая посуда встала на полки, ловкий веник собрал огрызки и крошки с пола, тряпка вытерла натоптанные следы и лужи растаявшего снега. Помощницы, наспех поклонившись Илье и расхватав полушубки и шали, повыскакивали в сени. Последней уходила Фешка - длинноносая, рябая жена кузнеца Хохадо.

Сидя на кровати и глядя в стену, Илья сердито слушал, как Фешка, стоя на пороге, что-то говорит и говорит Насте своим неприятным, резким, как дверной скрип, голосом, взмахивает худыми руками и дёргает Настю то за рукав, то за край шали. Настя хмурилась, незаметно отодвигалась, отвечала коротко, односложно. Один раз обе женщины быстро взглянули на Илью, но, стоило тому повернуть голову, как они отвернулись.

– Доброй ночи, милая. - чуть возвысив тон, сказала Настя, и Илья удивился непривычно холодной ноте в голосе жены.

– И тебе тоже. - обиженно ответила Фешка, выходя в сени. Дверь захлопнулась, с улицы проскрипел снег, стукнула калитка, - и наконец-то наступила тишина.

Илья тут же растянулся на кровати, задрав ноги в неснятых сапогах на спинку. Настя взяла с полки медный подсвечник со вставленными новыми свечами. Запалив сразу две, она погасила керосиновую лампу, - и в комнате стало темнее, потолок осветился таинственным, похожим на костёр, розоватым светом, а по стенам метнулись мохнатые тени. Отблески свечей упали на склонённое лицо Насти с опущенными ресницами, дрогнули бликами на выбившихся из-под платка волосах, - и Илья, начавший было стягивать сапог, медленно выпрямился.

– На-астька… Ты как икона прямо. Масхари[86]…

– Не греши. - Настя отошла от стола и села на пол у ног Ильи, берясь за его сапог.

– Уйди, я сам. - буркнул Илья. Настя послушалась, чуть заметно пожав плечами, и Илья смутился ещё больше. Он сам не знал, почему до сих пор не позволяет жене стаскивать с себя сапоги. Ведь самое, кажется, обычное дело, и у таборных цыган так, и у городских тоже, сам сто раз видал. Но чтобы Настька… Чтобы она, своими руками, такими тонкими, как у статуи фарфоровой… его грязные сапоги?! Которыми он навоз в конных рядах топчет?!

– И так цыгане смеются, Илья. - словно угадав его мысли, сказала Настя.

– Кто смеётся? - зарычал он. - Скажи - язык выдерну и в карман положу!

Это Фешка, что ли, тявкает? Не слушай её, кобылу, головы и в девках не было и сейчас нет! Мало я её мужику морду бил…

– Угомонись. - вздохнув, сказала Настя. - Не трогает меня никто.

Встав, она шагнула было в сторону, но Илья поймал её за руку.

– Что-то ты совсем грустная. Устала? Замучили тебя черти эти? Другим разом никого не впущу! Нашли себе балаган на ярмарке… Пусть вон у дядьки Чоро гуртуются, там шесть девок на выданье, авось пристроит хоть пару… Ну, чего ты смеёшься, глупая, чего?!

– Да ничего. - Настя в самом деле улыбнулась, и у Ильи немного отлегло от сердца. - Не серчай, мне так веселее даже. Тебя же нет целый день.

– Ну, нет… - проворчал он. - Так дела же! Не просто так по базару бегаю хвост задравши… Слушай, я есть хочу.

– Так садись. Всё в печи стоит, горячее.

Илья стащил, наконец, сапоги, босиком прошёл к столу, сел. Настя ещё раз протёрла столешницу, отошла к печи; неловко орудуя ухватом, вытащила чугунок.

– Что, и с мясом, что ли? - потянул Илья носом. - Ну, нельзя тебе денег в руки давать!

– Илья… Знаешь что?

Он поднял глаза на жену. С минуту смотрел в её неподвижное лицо с опущенными ресницами, тени от которых дрожали в свете свечи, как два крыла, на щеках Насти. Глубоко вздохнув, спросил:

– Что? Ну - говори… "В Москву собралась…" Илья, не сводя взгляда с жены, ждал её слов, а в голове уже носились, как испуганные птицы, клочки мыслей: уедет… Соберётся, чёртова баба и уедет, надоело ей это всё, да ещё и без Варьки крутись тут по хозяйству… У отца она и не знала, с какой стороны к этому ухвату подходить, кухарку держали, а тут… Господи, а что он сделает-то?

Ведь не удержит… Как удержать? За косу к кровати привязать? Рявкнуть, взять кнут, избить до полусмерти? Рука не поднимется, не сможет, видит бог, не сумеет… Бог ты мой, да что делать-то?! Проклятая Варька, с отчаянием подумал он, нашла время в хорах распевать, без неё тут хоть вешайся… Будь Варька здесь - никуда бы Настька не собралась…

– Я думала тебе позже сказать, но… Уже скоро заметно будет.

– Чего?.. - непонимающе переспросил он. - Что заметно?

– Я, Илья… - Настя вдруг странно, вымученно улыбнулась и быстро закрыла лицо руками. Илья встревоженно встал, подошёл к ней, взял за руки.

– Настька, ну? Да что ты шепчешь там, не пойму ничего! Говори!

– Я в тяжести, Илья… - слёзы бежали из-под опущенных ресниц Насти, скользили по щекам, капали на невидимый в темноте пол. Илья растерянно смотрел на них. Сказанное женой ещё не вошло в его разум, и сначала он почувствовал только страшное облегчение: не едет никуда… Тьфу, лезет же такая дурь в голову, чуть не помер с перепугу, а Настька всего-то навсего…

– Что?! Настька, что?! Ты как сказала?! Громче повтори!

– Да что же я, на весь город кричать буду?! - всплеснула она руками. - Я сказала, ты услышал! В тяжести я! Четыре месяца уже!

– А что ж ты плачешь, дура? - потрясённо спросил Илья. - Радоваться надо!

Ты это… чего молчала-то так долго?

– А кто про такое болтает? Ой, Илья, ну тебя… Ну вот, выдумал… Отстань, дух нечистый… - Настя невольно рассмеялась сквозь слёзы, отталкивая мужа, но Илья обнял накрепко, притянул к себе, зарылся лицом в её высыпавшиеся из-под съехавшего на затылок платка мягкие волосы.

– Дура ты какая… Совсем глупая… Пугаешь только попусту… Это значит… Это когда же, значит?..

– Весной. В мае.

– В дороге, получается… - машинально сказал Илья. И осёкся, увидев разом застывшее лицо жены. Она ничего не сказала, молча высвободилась из его рук, пошла к столу. Глухо сказала:

– Ты есть будешь, или нет? Всё остыло уже. Сейчас горячего положу.

Так вот, значит, чего она ревёт… Илья сел за стол, сердито дёрнул на себя миску, которую Настя собиралась забрать. С досадой сказал:

– Хватит выть. Никого не схоронила пока. Леший с тобой, подождём, пока опростаешься, а там поглядим. Лето длинное, успеем наших догнать.

Да это точно в мае? А то сиди, дожидайся с тобой до Петровых дней… Она снова грустно улыбнулась, вытерла последние слезинки.

– Не бойся. Всё точно.

– Стехе говорила?

– Да.

Стеха была непререкаемым авторитетом, и Илья немного успокоился.

В молчании он уничтожил всё, что было в миске, даже не поняв толком, что ел, выпил стакан вина, поставленный Настей. И вдруг вспомнил:

– Настька! Совсем голову заморочила слезьми своими, я и забыл… У меня подарок есть!

– Да? - Настя обернулась от печи. - Покажи!

Улыбаясь, Илья вытащил из-за пазухи забытый свёрток, положил на стол, развернул. Фиолетовые аметисты блеснули таинственным розоватым светом, тускло заблестело золото.

– Вот, как ты любишь… Маленькие.

– Маленькие, да удаленькие. - испуганно сказала Настя, беря в руки одну серьгу и глядя на свет. - Илья, ты, воля твоя, с ума сошёл! Я же знаю, сколько стоит такое!

– Не на ветер ведь выбросил. - важно сказал он, уже видя, что Насте понравились серёжки, и радуясь - угодил. - Надела бы.

– Ночь ведь уже… - сказала она, но всё-таки подошла к зеркалу. Через минуту вернулась:

– Ну, как тебе?

– Мне что с ними, что без них - одинаково. - честно сказал Илья. - Слушай, как бог такую красоту делает? Тут точно не без сатаны обошлось… У меня отец говорил: чем баба красивее - тем в ней чёрта больше сидит!

– Шутишь? - обиделась Настя.

– Любишь![87] - в тон ответил Илья, и они оба рассмеялись. Аметисты закачались по обе стороны лица Насти, бросая на её смуглую кожу россыпи розовых искр, ярко оттеняя улыбку, и, медленно вставая из-за стола, Илья подумал:

никакие шрамы, никакие борозды её не портят. Всё равно царица. Всё равно лучше всех.

Когда они уже лежали в постели, Илья привычно потянул было на себя жену, но Настя удержала его руку:

– Знаешь… лучше не надо пока. А то всё может быть. - и торопливо добавила, - Стеха так сказала.

– Да? И сколько теперь вот так?.. - испугался Илья.

– Недолго, не беспокойся. - Настя улыбнулась в темноте; смутно блеснули зубы. - Я скажу, когда можно.

– Ну, ладно. - Илья обнял жену, подождал, пока она устроится поудобнее на его плече, прислушался к тому, как свистит и скребётся в печной трубе ветер.

Глаза закрывались сами собой. Уже засыпая, он вдруг вспомнил Лушку; сквозь дрёму подумал: как сговорились они с Настькой, - в один день тяжёлыми объявиться… И заснул.

Настя не спала. Сначала она долго лежала неподвижно, глядя в чёрный потолок, потом, высвободившись из-под руки мужа, встала. Илья проворчал что-то во сне, перевернулся на живот, и Настя прикрыла его одеялом. Стянула со спинки кровати шаль, закутала плечи, подошла к столу, села. Осторожно зажгла свечу и, отгородив её чугунком, чтобы свет не падал на кровать, придвинула к себе зеркало.

Врёт он, или нет? Или вправду красивая она ещё? Из тёмной глубины стекла на Настю смотрели собственные встревоженные глаза, снова наполняющиеся слезами. Она слегка повернула голову, и в свете свечи отчётливо выступили шрамы на левой щеке, кажущиеся сейчас ещё глубже, ещё безобразнее. Настя закрыла лицо руками, вновь содрогаясь при воспоминании о той душной грозовой ночи, когда она неслась по пустой дороге к оврагу, из которого слышались крики и брань, когда скатывалась в сырую щель, обдирая руки и колени, когда кричала, задыхаясь: "Не трогайте, ради Христа, люди добрые…" Знать бы тогда… Знать бы, что ни тяжесть кочевья, ни шрамы на лице, ни боли, мучившие её после больницы до сих пор, – ничего даже рядом не стоит с той болью, которую она почувствовала сегодня, когда днём к ней заявилась жена Мишки Хохадо.

Настя не любила Фешку: ей не нравились ни слишком громкий, гортанный голос Мишкиной жены, ни её рябое наглое лицо, ни привычка собирать сплетни и выбалтывать то, что было и что не было, на каждом углу.

Половина скандалов в таборе случались из-за этой носатой, похожей на дятла цыганки с вечно растрёпанными волосами, неряшливо выбивающимися из-под платка, и Насте не хотелось попадаться ей на язык. В открытую они ни разу не ссорились, но Настя чувствовала, что тоже не нравится Фешке, и поэтому очень удивилась, когда увидела её на своём дворе. Фешка вошла в дом, без приглашения шагнула в горницу и прямо с порога закричала:

– А твой-то, дорогая моя, знаешь, к кому бегает?! Да ты сядь, сядь, брильянтовая, а то ноги откажут! Сядь! Слушай! Своими глазами, вот своими собственными глазами эту потаскуху видала!

Через минуту Настя перестала понимать смысл Фешкиных слов: в голове словно встал плотный туман, в котором застревали звуки. Фешка, не замечая этого, говорила и говорила, с нарочитым негодованием взмахивала костлявыми руками, тыкала пальцем куда-то на улицу, а Настя смотрела через её плечо в окно, за которым густо падал снег, теребила бахрому шали и с отчаянием думала: вот сейчас она упадёт в обморок, и вечером об этом будут болтать все цыгане…

Фешка подозрительно вглядывалась в лицо городской жены Смоляко, с нетерпением ожидая, когда же, наконец, та, как самая распоследняя дура, закричит, заревёт и потребует сию же минуту сказать, где живёт шлюхаразлучница. Фешка рассчитывала нынче же в красках расписать цыганкам, как дрались жена и любовница Смоляко, и похохотать вместе с ними над глупостью городской курицы, которая и впрямь устроила скандал из-за того, что муж балуется с раклюхой[88]. Но эта хоровая краля, не уронив ни слезинки, замоталась в шаль, встала и молча повернулась лицом к стене. Фешка, ничуть не смутившись, попробовала ещё раз:

– Эй, яхонтовая моя, ты меня слышала? Я ведь знаю, где эта выдрища живёт! Сказать? Побежишь? Может быть, он как раз сейчас у неё, прямо из-под одеяла и выволочишь… Я и сопроводить могу! И помочь!

– Молчи, ради бога, - послышался глухой голос.

Фешка на всякий случай подождала ещё немного, но Настя так не повернулась к ней.

– Ну, как знаешь! - разочарованно протянула Фешка, вставая. Виртуозно задуманная пакость трещала по швам. На всякий случай Фешка уже с порога заявила: - Ты, золотая, раз такая гордая, скоро без мужа останешься! Найдётся на кобеля сучка, не беспокойся, найдётся! А ты сиди, дожидайся невесть чего!

Тьфу, каким местом вас только в городе думать учат!

– Он мужик. Ему надо. - сухо, по-прежнему не оглядываясь, сказала Настя. – Ты что, милая, сама не цыганка, не понимаешь? Буду я ещё по пустякам ноги бить… Фешка застыла на пороге с разинутым ртом. Затем, пожав плечами, пробормотала: "Ну, как знаешь, золотая, как лучше тебе…" и выскользнула за порог.

Настя подождала, пока за Фешкой закроется дверь, вытерла обширную лужу, натекшую с её валенок, оделась, накинула на голову шаль и вышла из дома.

Она ушла за церковь, за кладбище, на глухую окраину, где уже начиналась голая заснеженная степь, и там бродила до самых сумерек по протоптанной вдоль кладбища тропинке. Снег то припускал сильнее, то переставал, низкое холодное небо нависло над городом и полем, с кладбища хрипло орали вороны, в церкви отзвонили к вечерней, сумерки стали густыми, тёмными… Настя, промёрзшая так, что не гнулись пальцы и ноги не чувствовались в валенках, всё надеялась: вот-вот она заплачет, сразу станет легче, и тогда можно будет возвращаться домой. Но слёз не было, хоть убей. Только ныло сердце, да стоял в горле горький, мешающий дышать комок.

За спиной послышались шаги. Настя обернулась. К ней, пыхтя и кутаясь в пуховой платок, неторопливо приближалась старая Стеха.

– Тьфу, собачья погода! - объявила она, поравнявшись с Настей и доставая из-за пазухи трубку. - Ещё и табак кончается! У тебя нету?

– Нет…

Стеха сердито крякнула, спрятала трубку, поправила сползающий платок.

Глядя на Настю сощуренными глазами, спросила:

– И долго ты тут прогуливаться собираешься, девочка? На дворе не лето, гляди - сама застудишься и дитё заморозишь.

– Откуда ты знаешь? - с испугом спросила Настя, невольно закрывая ладонью живот.

Стеха слегка усмехнулась:

– Четыре месяца есть?

– Да, кажется…

– У-у-у, лапушка какая ты у меня! - Стеха слегка похлопала Настю по животу. - Илья знает?

– Нет ещё…

– Так ты скажи ему, скажи, девочка. Чего стесняться? Скоро всем видно будет. Глядишь, и шляться перестанет…

И тут Настя не выдержала. Слёзы хлынули так, что за минуту вымочили и лицо, и руки, и оба конца шали, а она всё не могла успокоиться и плакала навзрыд перед старухой-цыганкой. Стеха не пыталась её утешать, молча стояла рядом, поглядывала на тёмное, затягивающееся снежными тучами небо. Когда Настя наконец успокоилась, Стеха похлопала её по руке.

– У Фешки башка деревянная. Ты правильно сделала, что её не послушала. Вот увидишь, скоро всё само кончится.

– Ка-а-ак же… Ко-ончится… - всхлипывая, Настя коснулась пальцем изуродованной щеки. - На кого я теперь похожа…

Стеха воззрилась на неё с недоумением.

– Чего?! Тю, а я её за умную держала! Ты что, думаешь, Илья из-за твоих царапинок налево поскакал?! Да мужик - он и есть мужик, будь ты хоть икона ходячая, всё равно на чужой двор свернёт. Такими их бог замесил, и не нам перемешивать. Да мой Корча в молодые годы от меня - от меня! - и то гулял…

Настя даже улыбнулась сквозь слёзы: до того горделиво прозвучало это "от меня!". Стеха заметила улыбку и притворно нахмурилась:

– Чего хохочешь? Я ж не всегда таким сморчком морёным ползала. Небось, покрасивей, чем ты, была! - Старуха снова взглянула на небо, крепче завязала платок и взяла Настю за руку. - Пошли-ка домой. Сейчас так запуржит, что возле дома в сугробах заблукаем… Вытри нос, девочка, а то он, как фонарь, светится. И ходи миллионщицей! Пусть бабьё языки чешет, на здоровье! А Илья от тебя никуда не денется. Слышала, как говорят? У цыгана девок много, а жена одна. Побегает - вернётся. И… не говори с ним про это. Не надо.

Настя послушалась. И даже обрадовалась, когда, сворачивая вместе со Стехой на свою улицу, встретила её молодых внучек, немедленно напросившихся в гости. С тех пор, как они поселились в Смоленске, в её доме постоянно толклись незамужние девчонки, которые жадно просили Настю научить их петь и плясать "по-городскому", надеясь этим привлечь женихов.

Настя смеялась, учила, сразу обнаружив двух-трёх по-настоящему талантливых, быстро перенявших все её романсы и исполнявших их хоть и без особого мастерства, но и без фальши. Но сегодня почти сразу за девчонками явились и взрослые, привлечённые разносящейся на всю улицу "Невечерней", исполняемой в шесть голосов. Цыгане принесли баранок, пряников, Настя пошла ставить самовар, девчонки быстро накрыли на стол, - и вскоре в доме было столько народу, что Настя даже не сразу заметила среди женщин многозначительно посматривающую на неё Фешку. А заметив - отвернулась и весь вечер старалась не приближаться к ней.

На людях Насте было легко держать себя в руках, никто из цыган, кажется, даже не заметил её настроения. Да и Фешка почему-то помалкивала: видимо, не зря старая Стеха что-то долго и тихо втолковывала ей, пыхтя трубкой, как разводящий пары поезд. Стехи побаивались все, и Настя даже понадеялась, что Фешка прикусит свой поганый язык. Но вернулся Илья, и гости разошлись, и они остались вдвоём… и Настя отчётливо поняла, что даже не предупреди её Стеха - она всё равно не смогла бы заговорить с мужем о той, другой женщине.

Не смогла бы, и всё. Что толку, раз он это уже сделал? И что он ей скажет?

И какие разговоры тут нужны? Не реветь же перед ним, как недоеной корове, не ругаться базарными словами, не грозить, что уедет к отцу в Москву… Потому что никуда она не уедет. И ехать не к кому: отец, верно, на порог её теперь не пустит. Да если бы и пустил - куда ехать с тяжёлым животом?

Она всё-таки сказала мужу про ребёнка. Сказала не потому, что хотела сама, и не потому, что советовала Стеха. Просто слёзы всё-таки брызнули, и как раз тогда, когда не надо было, и потребовалось чем-то отвлечь Илью, уже всерьёз испугавшегося: ведь плакала Настя нечасто. Она и сама не ждала, что муж так обрадуется, да к тому же легко согласится не трогаться с места весной, подождать до её родов. На такой подарок Настя и не рассчитывала, и на сердце немного полегчало. Может, права Стеха? Может, сам угомонится? Может, в самом деле у всех так бывает, и никого ещё чаша эта не минула? И с чего ей в голову взбрело, что у неё - именно у неё! - ничего такого в жизни не стрясётся?

Такая же, как и все, не лучше, а коли так… Что ж теперь поделаешь, коли так.

Свечной огарок совсем расплавился, замигал и погас. В наступившей темноте Настя больше не видела своего лица. Она встала из-за стола, отвела за спину полураспустившуюся косу, почувствовала, как что-то потянуло волосы у виска, и поняла, что забыла снять подаренные серьги. "Ох, Илья…" - снова горько подумала она, вынимая одну серьгу и касаясь холодного, гладкого камня. Положила серёжки на стол возле подсвечника, вернулась в постель, легла и накрылась с головой одеялом.

Глава 8

В январе, после крещения, Москву завалило снегом. Сугробы поднялись почти до крыш низеньких домиков в переулках Замоскворечья и возле застав, мороза не было, по небу низко плыли тяжёлые облака, похожие на разбухшие перины, из которых бесконечно высыпался медленный, густой, ленивый снег.

Вётлы, клёны и липы стояли, словно купчихи в шубах, все, до самых макушек обложенные мягкими комьями, крыши чистились обывателями и дворниками дважды в день - и всё равно чуть не трещали под тяжёлыми шапками из снега.

Улицы никто не чистил, и вскоре проезжие части поднялись выше окон, покрылись ямами и ухабами, на которых, как на волнах, качались и подскакивали извозчичьи сани. Вываленные в сугроб пассажиры давно уже не были новостью, и даже сами пострадавшие не особенно негодовали, ругая не столько оплошавшего извозчика, сколько проклятую погоду и городские власти. Впрочем, и последние были не виноваты: убрать такое количество снега было бы не под силу даже соединённым московским пожарным частям.

Снежное безобразие неожиданно прекратилось в начале февраля. Серые тучи уползли прочь, небо очистилось, засверкало пронзительной голубизной, выглянуло ослепительное солнце, и ударили морозы. Слежавшийся снег на улицах визжал под полозьями саней, сверкал алмазной крошкой на сугробах, голубел в тени склонённых кустов, розовел на солнце. Но любоваться этой сказкой было почти некому: все, кто мог, пережидали мороз дома и лишний раз не высовывали носа на улицу. Даже крикливый Сухаревский рынок, полный бедного люда, нищих, старьёвщиков и жуликов всех мастей, в эти дни немного притих, и Данка, стоявшая на табуретке посреди ателье "Паризьен", подумала, что на обратном пути можно будет не держаться так крепко за сумку: вырывать некому, всё ворье замёрзло.

– Почему мадам вертится? Булавки, булавки! - раздался предостерегающий голос мамзель Дюбуа. Данка вздрогнула, с трудом вспомнила, что "мадам" – это она, и постаралась встать как можно ровнее.

– Выше голову! Плечи в линию! Ах, мон дье, у мадам несравненные плечи, это нужно подчеркнуть…

– Голых плеч не делать, эй! - заволновалась Данка. - Меня в таком платье из хора выгонят!

– Мадам не должна беспокоиться. - модистка обиженно поджала тонкие губы. - Я пятнадцать лет шью для хористок, и все оставались довольны. Но в плечах мы сделаем вот так… И непременно атлас! А лучше — грогрон[89]! Нет, для этого фасона подойдёт гладкий крепшифон[90]…

– Во что обойдётся? - подозрительно спросила Данка и снова была награждена уничтожающим взглядом.

– Мадам, при вашей красоте об этом должны будете беспокоиться не вы, а мужчины.

– У меня муж…

– Тем более! - отрезала мамзель Дюбуа и, к облегчению Данки, набрала полный рот булавок, с которыми ловко засновала вокруг неё, подкалывая и смётывая на живую нитку. Тоскливо вздохнув, Данка подумала: ещё немного такого стояния на табуретке - и она брыкнет в обморок, как барышня.

И чего, в самом деле, Варьку с собой не взяла?

С самой осени Данка пела в хоре. Её сольные выступления начались раньше, чем сама она предполагала, ей не дали "высидеть" даже недели:

гости ресторана, среди которых преобладало купечество, заметив новую красивую певицу, подходили к хореводу и требовали:

– Пусть вон эта глазастая споёт!

– Недавно она у нас, ваше степенство… - пытался поначалу отговариваться Яков Васильев. - Новых романсов не знает никаких…

– Пущай старые поёт! По четвертаку за песню плачу!

Хоревод хмурился, но вызывал Данку из хора и отправлял за стол к гостю. Она шла, пела романс за романсом, убирала деньги в рукав платья, снова пела, иногда шла плясать, - и тут уже весь ресторан взрывался восторженным а рёвом, и Данку приглашали наперебой, и цыганки, завистливо переглядываясь, шипели: "Тьфу, вылезла из-под колеса, голопятая…", но Яков Васильев угрожающе посматривал на завистниц: за зимние месяцы "голопятая" принесла в хор больше, чем все они заработали за осень.

– Не прогадал, морэ! - хлопали по спине Кузьму цыгане. - Золотую взял!

С такой бабой не пропадёшь! Эх, такая красота - и ему одному! И где правда на свете, чявалэ?

Кузьма смущённо улыбался, молчал. Он сам до сих пор не мог понять, за какие заслуги перед Богом на него свалилось такое счастье. Они жили с Данкой вместе пятый месяц, вместе работали в ресторане, каждый вечер Кузьма стоял за её спиной с гитарой в руках, каждый раз перед тем, как лечь спать, Данка снимала с него сапоги, каждую ночь они укладывались в одну постель и засыпали вместе, - а он всё ещё не мог понять, не мог привыкнуть. Вот это всё - его… Это тёмное, сумрачное лицо с острым подбородком, тонкими бровями, длинными, чёрными, никогда не улыбающимися глазами, эти волосы – тёплые, вьющиеся, мягкие, эти плечи, руки, грудь, - всё ему… За что? Кто он, Кузьма Лемехов? Князь, граф, купец первой гильдии? Генерал-губернатор?

Император всероссийский? Может, на худой конец, лучший гитарист в Москве? И то получше есть, вон хоть и Митро, и Петька Конаков… Так почему же?

Ответа у него не было, и спросить было не у кого. Цыгане бы подняли на смех, Митро эта скороспелая женитьба не понравилась с самого начала, Варька… Вот Варька, пожалуй, могла бы рассказать что-то. Кузьма замечал, как они с Данкой иногда вполголоса разговаривают и моментально замолкают, стоит кому-нибудь приблизиться. Но Варька упорно молчала, а допытываться самому Кузьме было стыдно. Не сознаешься же, что за всю зиму они с женой хорошо если десять слов сказали друг другу. Данка вообще была молчаливой и иногда могла целый вечер просидеть среди цыган не сказав ни слова, даже на вопросы отвечая коротко, а иногда не отвечая вовсе - если спрашивал кто-нибудь из молодых. Первое время Данку старались растормошить: всем было интересно, откуда взялось такое чудо, в каком таборе она кочевала, за кем была замужем и почему её родня не приехала даже посмотреть, как ей живётся на новом месте. Но новая солистка упрямо отмалчивалась, а Яков Васильев однажды подозвал к себе Варьку, проговорил с ней за закрытыми дверями полчаса и после этого сказал цыганкам:

– Вы от Данки отвяжитесь. Здоровее будете.

Понемногу всем в самом деле надоело донимать "подколёсную" вопросами, и от неё отстали. Кузьма же прекратил это бессмысленное занятие раньше всех - после того как однажды ночью на свой осторожный вопрос о жениной родне услышал мрачное:

– Тебе на что?

– Как "на что"? - опешил он. - Не чужие ведь. Просто так, чтоб знать…

– Много будешь знать - плохо будешь спать. Спи, кстати, давай, ночьполночь… - Данка повернулась к нему спиной и натянула на плечи одеяло. Кузьма совсем растерялся. Чувствуя, что происходит что-то совсем не вяжущееся с семейной жизнью, понимая, что нельзя это так оставлять, он, тем не менее, не знал, как себя вести. Взрослые цыгане, давшие ему множество полезных рекомендаций по части воспитания жены сразу же после свадьбы, советовали:

– Как начнёт кочевряжиться - сейчас бей! Сразу же! Не сильно, боже упаси, меток не оставляй, но - чтоб характер почуяла! Баба - она всегда дура, ей понимание надо иметь! Сразу в шоры не возьмёшь - потом всю жизнь мучиться будешь!

Кузьма кивал, полностью со всем соглашаясь, но про себя точно знал: ударить Данку он не сможет. Ни с глазу на глаз, ни, тем более, на людях. Во-первых, он ещё ни разу не бил женщин. Во-вторых, у него не было никакой уверенности, что Данка не даст сдачи. Один раз поглядев в эти сумрачные ведьмины глаза, можно было поверить: эта цыганка не боится ничего. Ни мужниных кулаков, ни всеобщего осуждения, ни даже того, что вылетит из хора, - а именно этого до смерти боялась вся поющая Живодёрка. Впрочем, держалась Данка до сих пор безупречно, как подобает замужней цыганке. На людях всегда стояла за спиной Кузьмы, не вмешивалась в разговоры; если в дом Макарьевны приходили цыгане, ловко и быстро собирала на стол, обслуживала мужчин, сама оставалась в стороне. Если её просили спеть или сплясать, шла беспрекословно, по вечерам исправно стягивала с Кузьмы сапоги, в постели не топорщилась, а по утрам вскакивала с первыми лучами, даже если легла под утро, и шла на кухню. Если Кузьма дарил ей что-то, - а дарил он много, надеясь хотя бы этим вырвать у жены улыбку или тёплый взгляд, - Данка сдержанно благодарила и складывала подаренное в сундук. Упрекнуть её было не в чем, но иногда Кузьма, глядя на жену, чувствовал ничем не объяснимый страх. И понять, откуда берётся этот холод на спине, он не мог.

Больше всего ему нужен был разговор с Митро. Но тот ни слова не сказал даже тогда, когда все цыгане дружным хором давали Кузьме ценные советы, а сам Кузьма приставать к дядьке не решался, опасаясь услышать вполне справедливое: "Раньше надо было спрашивать, а не жениться башку очертя!" Может быть, Митро был прав. Но, вспоминая тот день, когда он увидел Данку сидящей на каменной "бабе" и распевающей "Валенки", Кузьма понимал: даже знай он тогда, что вот так всё повернётся, - всё равно женился бы на ней. А если бы не женился - проклинал бы себя до конца дней. Наверное, подождать надо, уговаривал Кузьма сам себя. Кто знает, почему она такая?

Может, с мужем плохо было, может, свекровь злая была, может, мать с отцом выдали не за того… Пусть время пройдёт, пусть она обвыкнется, отмёрзнет, разговаривать научится. А он подождёт. Не завтра, слава богу, помирать.

Данка об этих умозаключениях супруга не знала, да они её и не интересовали. Она вообще редко думала о муже и очень долгое время, просыпаясь по утрам, не могла сразу вспомнить, что она делает в этом доме, в этой постели, и что это за молодой цыган спит рядом. Иногда, когда Кузьма расталкивал Данку во время её страшных снов, которые приходили почти каждую ночь, она непонимающе таращилась на него круглыми от ужаса глазами, в которых ещё стояла пустая затуманенная дорога и капли крови, падающие в пыль, и срывающимся шёпотом спрашивала:

"Дэвла, ты кто?!" "Я Кузьма." - напоминал он. - "Что случилось, ты так кричала… Весь дом, верно, проснулся…" "Ничего, заснёте снова…" - Данка падала лицом в подушку и не отвечала больше ни на какие вопросы.

Варька как-то раз, когда они остались в доме одни и затеяли варить щи, спросила её:

– Ну, зачем тебе это дитё неразумное понадобилось?

– Ты о ком? - прикинулась непонимающей Данка. Варька не ответила, но через минуту продолжила:

– Ты ведь красивая, сама знаешь. Таланная, вон на тебя уже вся Москва ездит. Если бы захотела - за любого бы выскочила. А тут… Связался чёрт с младенцем.

– Кто чёрт-то? - сквозь зубы спросила Данка, чувствуя, что от ненависти сводит скулы. - И что ты так за него волнуешься? Может, самой нужен?! Так бери, бери, родная, мне не жалко, забирай! Вытирай ему сопли, младенцу этому!

– У, дура ты какая. - спокойно сказала Варька, продолжая мерно шинковать на широкой доске капусту. Но Данку уже было не остановить: она уткнула кулаки в бока и начала кричать на весь дом - бешено, захлёбываясь, скаля зубы, путая русские и цыганские слова:

– Тебе хорошо, конечно! Ты - честная! Порядочная! Про тебя никто слова дурного не скажет! Живёшь тут ни при ком, ни при муже, ни при брате, - и никому никакого дела, будто и надо так! И правильно! И кому ты нужна - со своими зубами щучьими! Знаешь, что я тебе скажу?! Если бы Мотька тогда не из-под меня, а из-под тебя чистую рубашку вытащил - он бы тебе поверил!

Поверил бы! Чего бы ты там ни наврала, что бы ни брехала, - поверил бы!

Да ещё сам себе бы руку разрезал, и своей кровью простынь бы испачкал, чтобы цыгане заткнулись! Ему бы и в голову не забрело, что на тебя - на тебя, крокодилицу! - до свадьбы кто-то польститься смог! И не тычь мне, что он покойник, что про него плохо говорить нельзя! Распоследний сукин сын он, хоть и помер! И ты! И все вы, и Кузьма этот с вами вместе!

– Кузьма-то при чём? - поинтересовалась Варька. Но Данка уже швырнула со всего размаху на стол миску с картошкой и, закрыв лицо руками, бросилась вон из дома. Грязные клубни, гремя, покатились по столешнице, попадали на пол. Варька нагнулась, начала собирать их. И, когда спустя час Данка вернулась с улицы мрачнее тучи и без единого слова быстро прошла в свою горницу, Варька не стала окликать её.

… Из ателье Данка вышла уже в третьем часу пополудни. В руках её была круглая картонка с готовым платьем, и ещё два мамзель Дюбуа обещала закончить к концу недели. На улице сразу же захватило дух от холода, щёки и нос стало покалывать, февральский снег слепил глаза до боли, и Данка с быстрого шага постепенно перешла на бег трусцой. Идти было неблизко, на углу Самотечной и Волконского переулка Данка почувствовала, что совсем замёрзла, и, поколебавшись немного, свернула в трактир. Может, и не особенно прилично даме в одиночку сидеть в трактире… но не околевать же, в конце-то концов, как шавке на морозе? Да и к тому же, что бы там эта мамзель не рассказывала, - какая из неё, Данки, дама?..

Это было небольшое, темноватое и очень тесное заведение для извозчиков с Екатерининской площади. Данка сегодня была одета по-таборному, и на проталкивающуюся к свободному столу в самом дальнем углу цыганку никто не обратил внимания. Её не замечали даже половые, и Данке пришлось дёрнуть за подол грязной полотняной рубахи одного из них:

– Эй, родимый, чаю принеси!

– С сахаром изволите, или с пряниками? - вглядевшись в её лицо, мальчишка-половой расплылся в широченной улыбке. Данка невольно улыбнулась в ответ и строго сказала:

– Сахар нынче дорог. Два пряника принеси.

– Сей минут!

Мальчишка исчез. Данка расстегнула полушубок, сдвинула на затылок платок, положила локти на некрашеный стол без скатерти и в ожидании заказа принялась рассматривать сидящих за столами извозчиков, которые шумно втягивали в себя чай из блюдец, басовито переговаривались, жевали хлеб, стряхивая крошки с взъерошенных бород, и то и дело поглядывали в мутные оконца на своих лошадей. Вскоре Данкино внимание привлекла компания за соседним столом, где сидели четверо и, к изумлению цыганки, играли в карты. Ворох карт вперемешку с деньгами был рассыпан по столу, тут же стояли чайные стаканы, полуштоф водки, лежала недочищенная вобла и раскрошенный хлеб. Машинально Данка окинула оценивающим взглядом скомканные кредитки и чуть не присвистнула: получалось что-то очень приличное.

Заинтересовавшись, она подалась вперёд и вытянула шею.

Трое из игроков сидели к ней кто спиной, кто вполоборота, и их лиц Данка не видела, хотя по грубоватому говору и толстым стёганым малахаям из синего сатина заключила, что это извозчики с Екатерининской. Четвёртый сидел к ней лицом. Он банковал и, казалось, всецело был поглощён этим занятием, так что Данка могла разглядывать его сколько душе угодно. Это был совсем молодой человек, почти мальчишка, года на два-три старше самой Данки, темноволосый и темноглазый, с тонкими, почти женскими чертами бледного лица. "Еврей." - решила было Данка, но в это время молодой человек произнёс несколько слов, обращаясь к своим партнёрам, и она, не расслышав смысла сказанного, тем не менее уловила сильный польский акцент. Извозчиком юноша явно не был: на нём был довольно потёртый и засаленный по обшлагам пиджака чёрный костюм, из кармашка торчал уголок платка, тоже несколько грязноватого, пальто с полысевшим, почтенного возраста бобром на воротнике лежало, снятое, на лавке рядом. Руки, - тонкие, хрупкие, с изящными, как у пианистки, пальцами, мелькали над столом, раскидывая карты, на среднем пальце левой красовался большой перстень с крупным красным камнем - судя по размерам, фальшивым. Данка, сощурив глаза, как раз прикидывала, сколько может стоить такой перстенёк, когда черноволосый поднял голову и встретился с ней взглядом. От неожиданности она не успела отвернуться. Тёмно-карие, блестящие, спокойные и очень насмешливые глаза посмотрели в упор. Молодой поляк чуть улыбнулся и наклонил голову с косым пробором в блестящих от брильянтина волосах.

– Проше пани… О, да пани красавица! Пани принесёт мне удачу!

Извозчики, дружно обернувшись, загоготали. Данка, вспыхнув, опустила ресницы. Тут, к счастью, как раз принесли дымящийся стакан чая в подстаканнике и два заказанных пряника. Сначала Данка думала только об одном:

поскорее заглотать кипяток, сунуть в карман пряники, - не пропадать же, раз заплачено, - и бежать вон из трактира. Но через несколько минут она заметила, что на неё больше никто не смотрит, а игра за соседним столом продолжается. Банк перешёл к извозчику, сидящему спиной к Данке, все прочие жадно смотрели на колоду в его руках, Данка снова украдкой покосилась на молодого поляка, - и тот, как назло, снова поймал её взгляд, улыбнулся, нахал, во всю ширь и отсалютовал ей стаканом с водкой.

Теперь уже и в самом деле пора было уходить. Данка, чуть не подавившись, проглотила огромный кусок пряника, бывшего во рту, запила его чаем, и начала было уже подниматься, когда за над соседним столом грянул разгневанный рев банкомёта:

– Да что ж это, православные, деется?! Третий туз червей вылетает! Ах ты, пакость поляцкая, колоду липовую выставляешь?!

– Фу-у-у, пан… - поморщился мальчишка-поляк, скроив крайне презрительную гримасу. - Вам поблазнилось!

– Мне?! Глядь! - извозчик сгрёб со стола карты. - Вот он, туз! А вот - ещё!

То-то я гляжу, ему плывёт и плывёт! Хватай его, робя! Волоки в часть, шаромыжника!

Трактир загудел, кое-где посетители повставали с мест, остальные игроки вскочили, как ошпаренные, оглушительно ругаясь. Молодой поляк, не выказывая ни смущения, ни испуга, не спеша встал, посмотрел через головы извозчиков на Данку, неожиданно подмигнул ей - и одним стремительным движением перевернул стол.

Поднялся страшный шум - загремели падающие табуретки, зазвенели, разбиваясь, бутылки и стаканы, перемежаемые площадной руганью и криками, карты посыпались на грязный, затоптанный пол. Данка, вскочившая с места, успела увидеть, как поляк, быстро нагнувшись и подхватив с пола несколько кредиток, рванулся было к выходу, но его схватил за плечо тот самый огромный извозчик, который обнаружил в колоде размножившиеся тузы. И тут Данка перестала думать о приличиях и о том, что порядочные женщины не вступают в кабацкие драки. Просто схватила со стола напротив дымящийся чайник кипятку и вылила его целиком за ворот сатинового малахая. Извозчик взвыл, повалился на спину. Поляк схватил Данку одной рукой за запястье, другой ловко подхватил с лавки своё пальто с драным бобром, и они вылетели из трактира.

– Эй, красавец, стой! - задыхаясь, взмолилась Данка через несколько переулков. - Пусти руку, не могу я больше!

Они остановились, и Данка, качнувшись, села прямо в сугроб. Её платок давно съехал на шею, волосы, выбившись из кос, рассыпались по полушубку, щёки горели, от быстрого бега болела грудь. Данка жадно ловила ртом ледяной воздух, стараясь не думать о том, что вечером у неё наверняка сядет голос, она не сможет петь и Яков Васильич её просто убьёт. Её спутник стоял рядом и ждал. Когда Данка почувствовала, что дыхание слегка успокоилось, она подняла голову, отвела за спину пряди волос и хрипло сказала:

– Польт надень, выстудишься, жулик трактирный… Дэвлалэ, платье моё!

Я через тебя платье под столом забыла! Новое, грогроновое! Вот что теперь делать, а?!

– Езус-Мария, да пани - цыганка?! - удивился поляк. Он, казалось, совсем не запыхался, дыхание его было ровным, и лишь на щеках горели два алых пятна, а широкая, беспечная улыбка открывала прекрасные зубы. Глядя на сидящую в сугробе и сердито глядящую на него Данку, он по-гвардейски щёлкнул сбитыми каблуками старых рыжих туфель, совершенно неуместных в страшный мороз, и склонил голову:

– Разрешите представиться: Казимир Навроцкий. Прошу ручку прекрасной пани!

– Д-данка… - растерянно ответила "прекрасная пани", силясь подняться из сугроба и отряхивая юбку. - Дарья Степановна.

– Безмерно рад знакомству. - церемонно произнёс Навроцкий, но в его сощуренных тёмных глазах скакали чертенята. - Матка боска, если бы не пани – вашему покорному слуге опять бы разбили башку. Как мне надоели эти недоразумения, одному богу известно!

– Надоели ему, видите ли…- проворчала Данка, натягивая, наконец, платок на волосы и вытряхивая из рукавов набившийся снег.- Когда-нибудь и совсем убьют.

– Будем надеяться, не совсем скоро. - рассмеялся Навроцкий и, прежде чем Данка спохватилась, взял её за талию и ловко вынул из сугроба. Поставил на ровное место, отряхнул от снега, осторожно коснулся кудрявой пряди, выбежавшей из-под платка. Данка негодующе отбросила его руку. Он. ничуть не обидевшись, поймал её пальцы и ловко поднёс к губам:

– Бардзо дзенькаю за спасение… Не каждый раз, клянусь, так фартит!

– Да пошёл ты!.. - всерьёз рассердилась Данка, вырывая пальцы и оглядываясь по сторонам. - Я мужняя! Увидит кто - костей не соберу!

– Ах, так у пани и супруг имеется? - Навроцкий откровенно забавлялся, глядя в Данкины злющие глаза и нагло блестя зубами. - Стало быть, увидеться с пани никак не можно? Или же супруг знает, что его жена обливает кипятком хамов по трактирам… из-за карточных шулеров?

Данка молча запахнула полушубок, обернула вокруг шеи концы платка и решительно зашагала прочь. Навроцкий догнал её уже на углу Бахметьевского переулка.

– Пани обижена?

Данка обратила на него убийственный взгляд, но смешалась, увидев на лице Навроцкого искреннее раскаяние.

– Видит бог, я не хотел… Боже мой, ну, простите меня… Ну, позвольте руку в знак примирения! У меня, клянусь, и в мыслях не было оскорблять пани…

– Было, не было - мне какое дело? - пробормотала она, отворачиваясь. – Поди прочь, босяк… Такое платье из-за тебя потеряла! Пятьдесят рублей коту под хвост! Что я теперь дома скажу?

– Скажите, что вас ограбили. - посоветовал Навроцкий. - В теперешней Москве это самое плёвое дело. Не поверите, дёргают сумки прямо из пролёток, чёртовы поездушники… Но так где же я смогу снова вас увидеть?

– Отвяжешься, если скажу? - сквозь зубы спросила она.

– Слово чести! - приложил руку к груди Навроцкий.

– Трактир Осетрова в Грузинах, хор Якова Васильева. - не глядя на него, быстро проговорила Данка и, низко опустив голову, свернула в Бахметьевский. Лицо её горело, она почти бежала и лишь на Камер-Коллежском валу решилась замедлить шаг и осторожно оглядеться. Кажется, Навроцкий сдержал слово и не преследовал её. Пройдя несколько кварталов, Данка убедилась в этом окончательно, шумно перевела дыхание, перекрестилась.

Неожиданно для себя самой усмехнулась, вспомнив нахальные глаза трактирного шулера, и, продолжая улыбаться, повернула в Грузины.

К вечеру поднялась метель. Порывы ледяного ветра взметали снег с тротуаров выше крыш, сбрасывали с раскачивающихся и скрипящих деревьев белый покров, гнали по небу клочья облаков, из-за которых время от времени проглядывала тревожная ущербная луна. С неба тоже повалило, и вскоре на улице нельзя было ничего увидеть в двух шагах. Трактир Осетрова мутно светился окнами, за которыми мелькали быстрые тени половых и виднелись силуэты сидящих за столиками посетителей. Близились десять часов, и цыганский хор вот-вот должен был выйти к гостям.

– Ну что, не лучше тебе? - отрывисто спросил Яков Васильев у Данки.

Та сидела на низкой табуретке в крошечной "актёрской", жадно пила горячий чай из кружки и на вопрос хоревода только помотала головой.

Она уже была одета для выхода в чёрное платье с узким воротом, голубая шаль лежала рядом, небрежно брошенная на стол, а рядом сгрудился весь хор, напряжённо наблюдающий за тем, как она допивает чай.

– Водки ей хорошо бы… - неуверенно сказал Митро, но Яков Васильев взглянул из-под бровей так, что он умолк на полуслове. Встав, хоревод прошёлся от стены к стене.

– Мать честная, говорил ведь я вам… Вот ведь говорил я вам всем, безголовым, - не шляйтесь по этому морозу, не студитесь, голоса берегите, а вам всё, как об стенку горох! Куда тебя, чёртова курица, понесло, за каким лядом?!

Платье ей занадобилось! Теперь вот ни платья, ни голоса! И чего ты целый вечер в хоре бабой самоварной сидеть будешь, я спрашиваю?!

Данка продолжала тянуть из кружки кипяток, не поднимая на хоревода глаз. Остальные цыгане потихоньку перемещались к выходу, чувствуя, что надвигается знаменитая буря, которой Яков Васильев разражался не чаще одного раза за сезон, но которая имела крайне разрушительные последствия, по-скольку влетало не только провинившемуся, но и всем, кто попадался под руку. Только Кузьма не оставил своего места на подоконнике, сидя в обнимку с гитарой и встревоженно глядя на жену. По его мнению, Данке было лучше всего вернуться домой и лечь в постель. Днём она вернулась от модистки растрёпанная и злая, с порога раскричалась, что в Москве развелось немерено ворья и честной женщине нельзя спокойно пройтись по улице, и объявила, что картонку с платьем у неё вырвали из рук, а саму её толкнули в сугроб. Кузьма потребовал было подробностей, но подошедшая Варька потрогала Данкин лоб и, не обратив внимания на то, как та ощетинилась, спокойно сказала Макарьевне:

– Да у неё жар, кажется. Липовый цвет неси.

Данка действительно вся горела, и спорить с Варькой у неё не было сил.

Через полчаса она сидела на постели, завёрнутая с головой в одеяло, пила липовый отвар, стуча зубами о край стакана, и думала о том, что вечером выступать не выйдет точно. Однако ближе к ночи её отпустило, жар прошёл, и Данка, не слушая возражений и ругани Макарьевны, вылезла из-под одеяла и начала натягивать чёрное платье. Болеть Данке сейчас было никак нельзя:

слушать её романсы уже вторую неделю ездил Фёдор Сыромятников, сын недавно почившего купца-миллионщика Пантелея Сыромятникова, получивший отцовское наследство и ещё не нашедший ему должного применения. Хор Якова Васильева искренне надеялся на то, что хотя бы несколько тысяч сыромятниковского состояния осядет за вырезом Данкиного платья. Данка уже получила перстень с изумрудом, бриллиантовые серьги, пятьсот рублей денег и приглашение на содержание. От последнего она отказалась, хотя и чувствуя внутри себя досаду: права оказалась Варька, поспешила она замуж… Жила бы сейчас своим домом, приезжал бы благодетель по вечерам - и всё, и никаких цыганских рож вокруг, никаких вопросов, никаких косых бабьих взглядов.

Какой бы первой солисткой она ни была - а всё равно чужая тут, хоть и замуж вышла за хорового. А раз так - зачем было выходить? Ещё, не ровён час, затяжелеет от него, сиди тогда дома кадушкой… Погрузившись в свои невесёлые размышления, Данка не сразу заметила, что в "актёрскую" влетел половой Стёпка и прямо на пороге разразился длинной и взволнованной речью, из которой Данка услышала лишь конец:

– … и для Дарьи Степановны велели передать немедля!

– Сыромятников приехал? - спросила она, отставляя пустой стакан и поднимаясь. - Что передал?

– Фёдор Пантелеич тож уже прибыли, - скороговоркой сообщил Стёпка, развернувшись к Данке всем телом. - Сидят с кумпанией, рыбный расстегай убирают, в расположении самом божественном, только это не от них презентовано. Другой барин передали, уж куда какие бонтонные, только ране их в заведении не видал никто. Передай, велел, немедля, да поклонись… Только сейчас Данка увидела в руках Стёпки огромную корзину с цветами.

Сладковатый свежий запах мгновенно разлетелся по крохотной комнате, цыганки дружно охнули, Яков Васильич удивлённо поднял брови, Кузьма потемнел. Это были белые розы из известного цветочного магазина в Охотном ряду, каждая стоила три рубля за штуку, а в корзине их было не меньше пятидесяти.

– Свят господи, лучше бы деньгами дал… - пробормотала Стешка, у которой от зависти побледнели губы. Яков Васильич нахмурился:

– Данка, посмотри, там карточки нет?

Стёпка с поклоном поставил корзину на стол возле Данки, и та потянулась к цветам. И никак не ожидала, что спрыгнувший с подоконника муж вдруг резко отстранит её и посмотрит первый. Затем Кузьма, не глядя на жену, повернулся к хореводу и коротко сказал:

– Нет ничего.

– А в коробке что?

– В какой коробке? - недоумевающе спросила Данка - и тут же увидела, что Стёпка принёс не только цветы. Круглая коробка для платья, точно такая же, как та, которую она бросила в трактире во время бегства с Навроцким, стояла у порога, дожидаясь своей очереди. Кузьма перевёл взгляд с коробки на жену.

Он ничего не сказал, но Данка сочла нужным пожать плечами и переспросить:

– Это тоже мне?

– А как же, вам… Непременно велено передать! - Стёпка со всем почтением поднёс на вытянутых руках коробку. Данка, сделав безразличное лицо, начала развязывать её под пристальными взглядами цыган. Сердце стучало молотком.

В голове вертелось: неужто то самое платье? Как ему, босяку, удалось только?..

Разумеется, платье оказалось не то. Данка поняла это сразу же, как только увидела под тонкой папиросной бумагой вместо чёрного грогрона малиновый муар[91]. Кузьма смотрел на неё в упор, впервые Данка видела у мужа такое выражение лица и даже слегка растерялась.

– Кузьма, но я не знаю ничего…

– Это твоё платье? Которое украли?

– Нет… - честно ответила Данка, подумав о том, что сама бы не заказала себе такого наряда ни за что на свете, будь она даже царицей вавилонской.

Пожалела бы денег.

– Так отошли обратно!

Но Данка уже пришла в себя:

– Послушай, может, мне и Сыромятникову перстень изумрудный назад отправить? И деньги вернуть? Я бы и вернула, кабы вы их уже не разделили!

– Права она, Кузьма, оставь. - подал голос Митро. - Данка, ты верно не знаешь, кто это?

– Дмитрий Трофимыч, да откуда же… - на голубом глазу солгала Данка, осторожно вытягивая платье из коробки. Тут же её окружили цыганки, восхищённо защёлкавшие языками:

– Ой, отцы мои, - как закат, светится!

– Я и муара такого никогда в жизни не видела! В таких только генеральши ходят!

– У Зинки Хрустальной такое, кажись, в запрошлогоднем сезоне было…

– Не бреши, такого не было! Было красное гродетур и цвета бордо крепжоржет, а такого не было! Да она бы такое только в церковь на Пасху надевала!

– Данка, намерь! Ежели не пойдёт, так я себе возьму…

– Сейчас вам, курицы! - взвилась Данка, прижимая платье к себе. - А ну, руки прочь! Заляпаете ещё!

– Намерь, намерь, намерь! - наперебой закричали цыганки, и даже Яков Васильев, сердито поглядывающий на часы, не стал возражать. Немедленно из комнаты были выдворены в коридор все мужчины, включая попытавшегося спрятаться за занавеской Стёпку, и за дверью началась торопливая возня, ахи, шуршание расправляемой материи и команды: "Живот подбери! Не вертись! Гашка, тяни шнурки! Да не порви, дура, оно дороже тебя стоит! Данка, в плечах расправь! Да ниже, ниже спускай декольте, не в таборе, небось!" Кузьма, стоящий у стены, тихо, но очень отчётливо выругался. Стоявшие рядом цыгане тут же испуганно посмотрели на Якова Васильева, но тот даже не повернул головы. К Кузьме подошёл Митро и, понизив голос, что-то чуть слышно начал ему втолковывать. Тот слушал, не отрывая взгляда от пола у себя под ногами. На его лице было непривычное жёсткое выражение; было очевидно, что он с удовольствием оборвал бы Митро, не будь тот старше. К счастью, в этот момент открылась дверь "актёрской", и цыгане дружно просунули головы в образовавшуюся щель.

– Ой! - сказал Кузьма.

– Вот чёрт. - буркнул Митро.

– Да-а-а… - задумчиво протянул Яков Васильев.

– Мать-Богородица и все угодники! - хором заорали братья Конаковы, и толпа мужчин с весёлыми, восхищёнными воплями ввалилась внутрь. Там так же восторженно гомонили цыганки, которые крутились вокруг неподвижно стоящей Данки, поправляя последние неровно лежащие складки.

Малиновая блестящая ткань великолепно подошла ей, самым выгодным образом оттенив тёмный цвет лица и иссиня-чёрные, уложенные в высокий валик волосы. Узкий лиф подчёркивал тонкую талию и небольшую, ещё полудетскую грудь, мягкие складки юбки, переливаясь и играя в свете лампы закатными, рубиновыми, пурпурными тонами, ниспадали к ногам. Данка, вся пунцовая, под цвет платья, взволнованно дышала, прижимая руку к слишком низко, по её мнению, обнажённой груди, и была хороша как никогда. Варька поймала её панический взгляд, молча протянула ей шаль, и Данка с облегчением замоталась в неё. Цыгане негромко рассмеялись.

– Ну, видали вы, ромалэ, такое… - с улыбкой начала было Марья Васильевна, но в это время хлопнула дверь, и в комнату ворвался Стёпка с вытаращенными глазами:

– Господа цыгане, там уж гости беспокоятся! Выход ваш давно уже… Ой-й-й, батюшки святы… Да-а-арья Степанна… Прынцесса незабвенная вы наша… Ну всё, ослеп я до второго Христова пришествия!

– Что, прямо так и выйдешь? - вполголоса спросила Варька, приблизившись вплотную к Данке.

– А что, переодеваться время есть? - дёрнула та плечом, готовясь к новой ссоре. Но Варька только усмехнулась и, вытянув из стоящей на столе корзины с цветами одну розу, аккуратно вставила её в Данкин корсаж. Данка недоверчиво улыбнулась в ответ.

– Знаешь, кто это? - так же тихо спросила Варька.

– Нет…

– Знаешь. - уверенно подытожила Варька и, повернувшись вслед за выходящими из "актёрской" цыганами, слегка потянула Данку за руку. - Идём…

принцесса незабвенная.

Данка кивнула, но не двинулась с места до тех пор, пока весь хор не вышел из комнаты. Митро выходил последним, и Данка тронула его за рукав.

Тот замедлил шаг; оставшись наедине с Данкой, вопросительно взглянул на неё. Та, шумно вздохнув, сказала:

– Дмитрий Трофимыч, мне бы в самом деле водки…

– С ума сошла, сестрица? - Митро невольно оглянулся на закрытую дверь. – Яков Васильич нас поубивает…

– Петь не смогу! - пригрозила Данка. - Так горло и дерёт, так и дерёт…

– Подведёшь ты меня под монастырь! - нервно сказал Митро. - И откуда у меня, сама подумай?! Ты бы ещё прямо в зале схватилась, у всех на глазах!

– Дми-и-итрий Трофимыч… - заныла Данка.

– Замолчи! Ох, доиграемся мы с тобой… - Митро прижал плечом дверь, и в его руках невесть откуда появилась плоская фляжка. - Пей, я посторожу!

Да живо, пока нос кто-нибудь не сунул!

Испугавшись, Данка сделала довольно большой глоток и тут же закашлялась, поперхнувшись. Митро протянул было руку за фляжкой, но Данка отстранилась и сделала ещё один глоток. Митро вырвал у неё фляжку насильно.

– Хватит, сомлеешь без привычки! Не кагор, небось! Ну, всё, с богом, ступай… И боже сохрани тебя на Яков Васильича дохнуть! Завтра же в соломе на базаре сидеть будешь, и я с тобой вместе!

– Нет, Дмитрий Трофимыч, я тебя не выдам. - серьёзно пообещала Данка.

И, стараясь не обращать внимания на тут же закружившуюся голову, побежала вслед за Митро.

Навроцкого она увидела сразу, как только вышла в зал и глаза привыкли к яркому свету свечей. Тот сидел за столиком у самых дверей и, поймав Данкин взгляд, немедленно отсалютовал ей бокалом с шампанским. А та не сумела даже кивнуть в ответ, изумлённая той переменой, которая произошла с её случайным знакомым. На нём больше не было ни нелепых рыжих туфель, ни потрёпанного костюма с грязным платком в кармашке, ни перстня с фальшивым камнем. Сейчас Навроцкий был одет в безупречного покроя чёрный фрак и сверкающую белизной сорочку, а в галстуке тускло поблёскивала булавка, которая показалась Данке бриллиантовой. "Господи… Генерал-губернатора он, что ли, в очко надуть успел?!" - испуганно подумала она, прикидывая, сколько времени прошло с тех пор, как они расстались в переулке. Данка даже не сразу почувствовала, что Варька усиленно толкает её в бок, а когда эти толчки стали чрезмерно ощутимыми, сердито скосила в её сторону глаза:

– Ну, чего тебе?!

– Ты хоть из приличия поклонись… Сыромятников вон прямо скачет!

Данка нехотя повернулась. В самом деле, купец Сыромятников, занявший с компанией друзей лучший стол, давно уже вертелся на стуле, вытягивая шею. Это был довольно красивый, хоть и грубоватый парень лет двадцати трёх в дорогом костюме, с остриженными по последней французской моде русыми волосами и бриллиантовыми запонками в манжетах сорочки. От папаши, до смерти проходившего с бородой до пупа, в стародедовской поддёвке и сапогах бутылками, Сыромятникову-сыну достались лишь густые, сросшиеся брови, жёсткий, чуть выдвинутый вперёд подбородок и блудливые, как у уличного кота, жёлтые глаза. Фёдор Сыромятников ещё не привык к свалившимся на него огромным деньгам: при жизни отец держал его в строгости, лично контролируя все расходы и свободное время сына, принуждая его к длительному сидению в конторе за счётами и разъездам по лабазам и лавкам, разбросанным по всей Москве. Теперь же Фёдор напоминал сорвавшегося с привязи молодого кобеля, вылетевшего с обрывком цепи на шее за ворота и ошалевшего от неожиданной свободы. В первые же дни вольной жизни без папашиного надзора друзья, которых у Фёдора немедленно завелось огромное множество, привели его в ресторан Осетрова, и там он увидел Данку. И сейчас, поймав её взгляд, Сыромятников вскочил, чуть не перевернув стол со всем стоящим на нём, и грянул громоподобно на весь зал:

– Ур-ра, несравненная!

Спутники Сыромятникова подхватили приветствие, и от их дикого рева задрожали бокалы на столиках. Данка поклонилась, улыбнулась, надеясь, что это не выглядело слишком принуждённо. Села на своё место рядом с Варькой и дала себе страшную клятву: ни одним глазом не смотреть на Навроцкого до конца вечера.

Увы, это было слишком трудно. Сидя рядом с другими и вытягивая традиционную первую песню, которая исполнялась всем хором, без солистов, Данка, как могла, старалась смотреть поверх столиков. Но глаза сами собой обращались к двери, туда, где, свободно откинувшись на спинку стула и заложив ногу за ногу, сидел и беззастенчиво разглядывал её Навроцкий. Ещё хоровая песня не дошла до середины, а они уже трижды встретились взглядами, и каждый раз этот нахал почтительно склонял голову или чуть заметно приподнимал бокал. Потом песня кончилась, и вышла со своим романсом Марья Васильевна, потом дуэтом пели Стешка и Алёнка, потом пошла плясать Фенька Трофимова, а Данка и Навроцкий всё сталкивались глазами, и с каждым разом всё чаще, и Навроцкий уже улыбался во весь рот, блестя зубами, как тогда, в трактире. Данка же, у которой от выпитого всё ещё шла кругом голова, успела напрочь забыть о том, что прямо перед ней сидит и тоже не сводит с неё глаз Сыромятников. И поэтому, когда кулак Варьки с новой силой впился ей под ребро, Данка подскочила на месте и испуганно зашипела:

– Ты свихнулась, что ли, дура?! Дыру проткнешь!

– Не я свихнулась, а ты! - процедила в ответ Варька. - Ты слышишь, что тебя вызывают?! Фу-у, как от тебя несёт… Когда успела-то, бессовестная?!

От ужаса у Данки похолодела спина. Неужели она пропустила свой выход?!

Кое-как изобразив на лице улыбку, она осторожно обвела глазами цыган и поняла, что не ошиблась. Все смотрели на неё с удивлением, а у Якова Васильева, стоящего перед хором, уже сдвинулись брови. Данка поспешно встала и судорожно начала вспоминать, какой романс должна петь. К счастью, Варька догадалась и шепнула:

– "Ты знаешь всё…" Данка нетвёрдым шагом вышла вперёд. Ноги были словно ватные. Проходя мимо Якова Васильева, она постаралась не дышать вообще, и кажется, хоревод ничего не заметил. За её спиной Варька, обернувшись к мужскому ряду, грозно посмотрела на Митро. Тот со всем возможным недоумением пожал плечами и отвернулся.

Когда Данка, придерживая подол муарового платья, вышла вперёд, Сыромятников встал ей навстречу и провозгласил:

– Царица грез! Осчастливь, Дарья Степановна!

– Всегда для вашей милости рада… - поклонилась она, как механическая кукла. Гитаристы взяли первый аккорд. Данка, изо всех сил соображая, как можно петь и не дышать при этом на стоящего перед ней поклонника, взяла дыхание.

К счастью, романс был старый, сто раз петый, и уже на первых строках Данка с облегчением поняла, что с верхними нотами всё в порядке. То ли действительно помогла фляжка Митро, то ли от волнения вернулся севший голос, - но романс звучал как никогда хорошо. За столиками перестали есть и разговаривать, все взгляды обернулись к тонкой фигурке в малиновом муаре. Навроцкий невозмутимо развернулся вместе со стулом, чтобы лучше видеть певицу, и Данка не заметила, что сама невольно повернулась к нему, а когда заметила - было уже поздно.

Ты знаешь всё, хоть я скрывала…

Зачем же ждёшь ты от меня,

Чтоб я сама тебе сказала –

"Люблю тебя, люблю тебя!"

Быть может, ты меня обманешь,

Но промолчать не в силах я,

И я скажу, и сам ты знаешь, –

Люблю тебя, люблю тебя!

Когда певица закончила, зал бешено зааплодировал. Данка поклонилась, с радостью чувствуя, что ноги держат её гораздо увереннее, и собралась было вернуться на место, но Сыромятников, выскочив из-за столика, поймал её за руку выше локтя. Данка, улыбнувшись как можно очаровательнее, высвободилась:

– Простите, Фёдор Пантелеич. Мне дале петь пора.

– Обождите, несравненная… - пробасил Сыромятников, продолжая удерживать её. - Окажите милость, присядьте!

– Не положено, сами знаете. - отрезала Данка.

– Да как же ж не положено, коли я плачу?! Эй, Яков Васильич! - гаркнул на весь ресторан Сыромятников. - Скольки возьмёшь за то, чтобы Дарью Степанну со мной усадить? Не бойся, не обижу!

Яков Васильев, подойдя, нахмурил брови и притворно задумался. Посетители ресторана, хорошо знавшие старого хоревода, положили вилки и с улыбками начали следить за купцом и цыганом. Данка стояла опустив ресницы, на щеках её ярко горели пятна, и со стороны казалось, будто она едва сдерживает негодование. На самом деле она просто силилась не смотреть на Навроцкого.

Яков Васильев рассчитал верно: уже через полминуты его демонстративных размышлений Сыромятникову надоело ждать. Он полез за бумажником и, петухом оглядевшись по сторонам, хлопнул по столу сотенной.

– Хватит, Яков Васильич, али добавить?!

Ресторан загудел уважительными и изумлёнными голосами. Цыгане вытягивали шеи, силясь разглядеть "радужную", и весело поглядывали на Кузьму:

– Что, мальчик, женился на сундуке с золотом? Молодец!

Кузьма не отвечал, и Митро, стоящий рядом, уже не в первый раз за вечер обеспокоенно взглянул на него. Яков Васильев посмотрел на сотенную, на Данку, ещё раз на сотенную, - и улыбнулся.

– Ну, что с тобой делать, Фёдор Пантелеич… Забирай!

– Я, конечно, прошу прощения… - вдруг послышался рядом спокойный голос с сильным польским акцентом, и у Данки снова задрожали колени. Глубоко вздохнув, она подняла глаза. Навроцкий стоял рядом, не выпуская из пальцев полупустого бокала с шампанским, и смотрел на Якова Васильева, но Данка видела прыгающих в его глазах, уже знакомых ей чертенят. "Господи…" – взмолилась она про себя, чувствуя, как по спине забегали горячие мурашки. – "Что ж он, чёртов сын, вздумал?!"

– Я прошу прощения, - повторил Навроцкий. - Но мне бы хотелось, чтобы пани осчастливила своим обществом меня.

В ресторане стало тихо. Теперь уже на стоящих перед хором мужчин и солистку смотрели все без исключения, даже всё перевидавшие половые с подносами и салфетками в руках. Яков Васильев не сумел скрыть удивления и с минуту не знал, что ответить. Сыромятников молчал, словно громом поражённый, и не сводил с неожиданного соперника ошалелого взгляда. А когда Навроцкий спокойно и небрежно положил на стол рядом с сыромятниковской сотенной три таких же и вопросительно взглянул на хоревода, некоторые посетители ресторана повставали со своих мест. Цыгане нестройно зашумели. Навроцкий обвёл всех глазами, улыбнулся и протянул Данке руку.

– Проше пани!

– Ан шалишь, брат!!! - очнулся Сыромятников, всем телом поворачиваясь к Навроцкому и угрожающе качнувшись вперёд. Его спутники, переглянувшись, на всякий случай встали, но купец не обратил на них никакого внимания.

Не сводя с улыбающегося Навроцкого бешеных, наливающихся кровью глаз, он полез за пазуху, - и стол закачался от брошенной на него пачки червонцев:

– Прочь с дороги, ляшская морда! Моя цыганка будет!

– Пфуй, пся крев[92]… - чуть заметно поморщился Навроцкий. И двумя пальцами извлек из-за отворота фрака сложенный билет в одну тысячу. Данка ахнула на весь зал, поднеся руку к губам. Цыганки повскакали с мест. Яков Васильев коротко оглянулся на хор, и к нему тут же подошли Митро и двое из Конаковых. Тот же самый маневр проделал наблюдавший за происходящим от своей стойки хозяин ресторана, и несколько половых покрепче незаметно приблизились к столику.

Предосторожности эти были не лишними: Сыромятников зарычал, как цепной полкан - только что клыков не оскалил. Уже ничего не говоря, он снова полез дрожащей рукой за пазуху, - и по столу разлетелись белые тысячные билеты. Их было шесть, один скользнул под скатерть, кто-то из друзей Сыромятникова незаметно нагнулся за ним - и приглушённо взвыл: каблук купца опустился на его руку.

– Ну?! - рявкнул он в лицо Навроцкому. Тот чуть заметно отстранился, посмотрел на рассыпанные тысячи с большим уважением, перевёл взгляд на близкую к обмороку Данку - и улыбнулся во весь рот, как тогда, в переулке, перед тем, как вытащить её из сугроба. Но на этот раз в его улыбке была то ли насмешка, то ли разочарование.

– Что ж … Значит, этот день всё-таки не мой. - он шагнул к Данке, взял её руку, поднёс к губам, поднял глаза, - и взгляды их снова встретились, и Данка поняла: сейчас он уйдёт. И она больше не увидит его. Никогда.

– Казими-ир… - чуть слышно, со стоном вырвалось у неё.

– Не последний день живём, ясная пани. - спокойно, ободряюще сказал он. Быстрым движением перевернул её кисть, поцеловал раскрытую, дрожащую, влажную от холодного пота ладонь и, не забрав со стола денег, вышел из зала. За столом Сыромятникова грянуло оглушительное "ура", купец подхватил Данку на руки.

– Моя! Моя! Несравненная! Божественная, моя! Все слыхали?! Никому не дам!

– Пусти ты меня, скотина вонючая… - шёпотом сказала Данка, но её голос потонул в диких воплях Сыромятникова и компании. Ей стало совсем плохо, снова пошла кругом голова от запаха водки и немытого тела, душной волной идущего от Сыромятникова, в ушах зашумело. И Данка поняла, что лучше всего сейчас будет упасть в обморок. Что она и сделала.

Открыть глаза Данка решилась только спустя пять минут в "актёрской", куда её после поднявшихся в зале испуганных криков и суеты отволокли цыгане. Украдкой осмотревшись из-под ресниц, она увидела, что лежит на узкой лавке, в головах - футляр от чьей-то гитары, а рядом сидит и в упор смотрит на неё Варька.

– Долго ещё дурака валять будешь? Вставай!

Данка открыла глаза. Глядя в сторону, тихо, ненавидяще сказала:

– Не встану. Шагу не сделаю.

– Чяёри, ты с ума сошла? - так же тихо, раздельно спросила Варька. – Восемь тысяч на кону! Встань и иди, ты цыганка! Со своим поляком как хочешь разбирайся после, а сейчас встань и иди! Ждут тебя!

– Как же вы мне, христопродавцы, осточертели все… - горько сказала Данка, отворачиваясь к замёрзшему, мерцающему синими искрами окну. – Ступай, Варька… Выйду сейчас, только поди вон, ради бога… Варька ещё минуту вглядывалась в неё. Затем поднялась и без единого слова вышла. Данка посидела немного, прижимаясь горящим лбом к ледяному стеклу. Затем резко встала, одёрнула муаровое платье так, что грудь чуть не выпала из декольте, схватила со спинки стула шаль и вышла из "актёрской".

За дверью к ней кинулись цыгане, что-то заговорили, загалдели все разом, начали хватать за руки, плечи, толкать в спину. Перед глазами мелькнуло потемневшее, неподвижное лицо Кузьмы (он один молчал), но Данка пронеслась мимо него, не обернувшись, с надменно вздёрнутым подбородком, и, с силой оттолкнув руки цыган, быстро вышла, почти выбежала в сияющий зал, где её встретил оглушительный взрыв аплодисментов.

…Домой цыгане вернулись глубокой ночью, возбуждённые и счастливые.

Вечер прошёл с большим успехом, Данку не отпускали от столиков, она по нескольку раз спела весь свой репертуар, плясала, снова пела, едва переводила дух, сидя за столом пьяного от водки и счастья Сыромятникова или у него же на коленях, и опять шла выступать. К двум часам ночи она была еле жива, но избавление пришло неожиданно: Сыромятников заснул прямо посреди "Не будите вы меня", уронив взлохмаченную голову на стол и своим храпом перекрывая весь хор цыган. Не проснулся он даже тогда, когда его на руках выносили из зала шестеро половых. Теперь можно было с чистым сердцем и огромным заработком ехать отдыхать.

– На ногах стоишь, или извозчика взять? - озабоченно спросила Варька, когда они вместе с шатающейся от усталости Данкой вышли из задней двери ресторана на мороз. Остальные цыгане давно ушли вперёд, из-за угла отчётливо слышались в ледяном воздухе их смех и громкий разговор, вместе с ними ушёл и Кузьма, так и не сказавший ни слова за весь вечер, и Данка с Варькой стояли одни на пустой, заснеженной улице под редкими звёздами.

В ресторане уже погасили огни. Где-то далеко, на Большой Грузинской, слышался удаляющийся скрип полозьев, вялый собачий брех из-за забора.

– Я сама дойду. - чуть слышно сказала Данка.

– Держись за меня. - предложила Варька, но Данка, не взглянув, отстранила её руку. Платок на её волосах уже заиндевел, муаровое платье, выглядывающее из-под полушубка, тоже покрылось по подолу серебристой изморозью. Варька зябко стянула на плечах полушалок и заторопилась следом. Она тоже очень устала, отчаянно клонило в сон, но на душе было как никогда тревожно. Ещё сильнее эта тревога стала, когда Варька заметила на углу неподвижную мужскую фигуру.

– Дмитрий Трофимыч?! - удивилась она, поравнявшись со стоявшим. Данка прошла мимо, не поднимая головы. Варька проводила её взглядом и снова изумлённо посмотрела на Митро. Тот, глядя в сторону, проворчал сквозь зубы:

– У вас разве заночевать сегодня?

– Сделай милость, морэ. - подумав, сказала Варька. Митро коротко взглянул на неё, кивнул и ускорил шаг.

Макарьевна в эту ночь не дождалась, по обыкновению, своих постояльцев:

её раскатистые рулады сотрясали дом и отражались мелким дребезжанием рюмок в буфете. Варька вошла в сени первая, скользнула в горницу, на ощупь нашла свечу, спички, запалила огонь.

– Эй, где вы там? Данка, Дмитрий Трофимыч, проходите!

Данка медленно прошла мимо неё в свою комнату и прикрыла дверь.

Вскоре оттуда пробился дрожащий свет керосиновой лампы, послышался шорох одежды. Варька, не снимая полушубка, присела было на сундук в углу, но тут же вскочила: мимо неё, грохоча мёрзлыми валенками, прошёл Кузьма.

Бешено ударила о стену тяжёлая, разбухшая дверь.

– Морэ, подожди! - кинулась к нему Варька. Кузьма остановился на миг, повернулся, резко отстранил, почти оттолкнул Варьку и вошёл в комнату к жене, захлопнув за собой дверь.

Данка, которая стягивала через голову платье, услышала стук и вынырнула из волн малинового муара: сердитая, бледная до синевы под глазами, с рассыпавшейся причёской. Увидев мужа, она отвернулась.

– А, ты…

– А ты кого ждала? - сквозь зубы спросил Кузьма, приближаясь. - Поляка своего?

Данка, не ответив, усмехнулась краем губ, отбросила за спину распустившиеся волосы, занялась платьем. Кузьма с минуту стоял неподвижно, молча, глядя дикими глазами на то, как жена бережно, как живое, укладывает платье на спинку стула. Затем тихо спросил:

– Кто он? Давно знаешь его?

– Никто. Вовсе не знаю.

– Не знаешь? - повысил он голос. - Отчего же он тебе платья дарит? Деньги такие платит за тебя?!

Данка, не оглядываясь, пожала плечами:

– Его воля. Может статься… Она не договорила: Кузьма метнулся к ней, сорвал платье со спинки стула и дёрнул расшитый лиф так, что тот, жалобно затрещав, порвался до самой юбки. Данка беззвучно ахнула, схватившись за щёки. Жалобно сказала:

– Ой, скоти-ина…

– Что?! - Кузьма отбросил испорченное платье, схватил Данку за руку, заставил встать. Она, зашипев, отпрянула было в сторону, но муж поймал её за распущенные волосы - и ударил. Наотмашь, по лицу, сразу же разбив губу.

Потом ещё раз. И ещё.

От последней оплеухи Данка упала на пол. Медленно поднялась, не глядя на Кузьму, размазала по подбородку и щеке кровь, устало, без злости усмехнулась:

– Ну, всё, иль нет? Отвёл душу-то?

Кузьма молчал, опустив голову. Данка отчётливо слышала его тяжёлое дыхание и понимала: в любую минуту он может ударить её снова. От боли звенело в ушах, но ни страха, ни обиды она не чувствовала. Только бесконечную усталость и отвращение. И ещё было безумно жаль пропавшего платья. В последний раз облизав губу, Данка нагнулась за ним, подняла, рассмотрела лиф. На самом видном месте… Нет, не починить. Только на помойку теперь…

– Данка… - послышался хриплый голос мужа. Она повернула голову. Кузьма стоял держась рукой за стену, словно пьяный, исподлобья смотрел на неё.

Данка усмехнулась. С нескрываемой досадой спросила:

– Ну, чего тебе ещё? Или бей дальше, или поди вон. Я еле на ногах держусь.

Такое платье испоганил, аспид… Тут же последовал новый удар, от которого Данка отлетела в угол комнаты.

Она охнула, сильно ударившись затылком о подоконник, схватилась за голову, медленно встала на колени, затем - на ноги. Перевела дыхание и пошла к мужу.

– Ну? Ещё? Не успокоился? Давай, бей, бог в помощь!

Кузьма зарычал так, что зазвенело стекло в окне. Данка невольно зажмурилась, ноги подкосились в коленях, она упала на пол не дождавшись оплеухи… но ничего не произошло. Вместо очередного удара раздался вдруг хлопок двери, быстрые шаги и приглушённая, злая ругань Митро:

– Да рехнулся ты, что ли, поганец?! За каким нечистым?! Зачем по лицу бьёшь, ей выходить петь завтра! А ну пошёл вон отсюда, сопляк! Пошёл, говорю тебе! Не посмотрю, что женатый, прямо здесь штаны спущу!..

Варька, поди к ней, взглянь - жива?

– Я живая… - хрипло сказала Данка, приподнимаясь. - Спасибо, Дмитрий Трофимыч.

Митро даже не взглянул на неё и, с силой толкнув впереди себя Кузьму, быстро вышел. Тут же вбежала Варька; ахнув, кинулась на колени рядом с Данкой.

– Господи… Да что ж это… Вот так и знала, что добром не кончится!

Покажи-ка губу… И из носа тоже кровь идёт?! Ну что за…

– Уйди! - поморщившись, сказала Данка. - Чепуха это всё. Сейчас пройдёт.

Варька замолчала. Не поднимаясь с пола, смотрела, как Данка идёт в сени, возвращается оттуда с толстым куском льда, отколотого от застрехи, заворачивает лед в тряпку, прикладывает к углу рта. Платье лежало на полу как куча тряпья. Данка села возле него. Взяла рукав, медленно поднесла к лицу, уткнулась в него и беззвучно заплакала.

– Ну, мне-то ты можешь сказать? - глядя через её голову в тёмное окно, спросила Варька. - Кто он, тот барин?

– Да не знаю я… - всхлипнув, сказала Данка. - Клянусь тебе - не знаю!

Второй раз его в этот вечер видела…

– А первый где был?

Данка не ответила. Варька не переспросила. Молча помогла Данке раздеться, лечь в постель, прикрыла её одеялом, убрала платье и, перед тем, как выйти из горницы, сказала:

– Не серчай на Кузьму. Завтра он у тебя в ногах валяться будет.

– Да ну его к чёрту… - сквозь зевок отозвалась из-под одеяла Данка. Повернулась на другой бок и затихла. Варька подождала ещё немного, но с кровати больше не доносилось ни звука, и она вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

– … Ну, и что это такое, я тебя спрашиваю? - мрачно спросил Митро у Кузьмы, когда они оба оказались за воротами, на пустой Живодёрке. - Дальше-то ты как собираешься, чяворо?

Не дождавшись ответа, Митро задрал голову, посмотрел на чёрное, кое-где холодно мерцающее звёздами небо, передёрнул плечами; сдвинув на лоб шапку, поскрёб в затылке. Не отводя взгляда от висящей над Большим домом ущербной луны, негромко сказал:

– Видишь сам, какая она у тебя. Сыромятников, поляк этот, - это всё семечки. Скоро князья-графья понаедут, деньги будут, как икру, метать, золотом сыпать. Что тогда делать будешь? Каждый вечер после ресторана ей бубну выбивать? И бабе несчастье, и хору убытки, и тебе, дураку, тоже нехорошо… С такой цыганкой жить - каждый день себя в узде держать, до старости, до смерти. А ты… Рано, дорогой мой, начал.

Кузьма не отвечал - казалось, и не слышал ничего. В руке у него был огромный ком снега, от которого он жадно откусывал кусок за куском и глотал, не дожидаясь, пока они растают во рту. Митро, заметив это, выругался непотребным словом, что делал очень редко, и ударил по снежному комку так, что тот рассыпался.

– Ума лишился последнего?! Голос выстудишь, сипеть будешь завтра, как чайник!.. - Митро умолк на полуслове, заметив, что Кузьма дрожит с головы до ног. Помедлив, он обнял парня за плечи, притянул к себе. Задумчиво, глядя в сторону, спросил:

– Господи, ну как тебя только угораздило, мальчик, а? Мы ведь до сих пор толком не знаем, кто она, Данка эта… Женился на коте в мешке, и даже в башку не забрело подумать немного!

– Что толку думать, Трофимыч? - хрипло, не поднимая головы, отозвался Кузьма. - Ты вот мне завтра скажи, что она вместо мужа с полком солдат жила, - я всё равно никуда от неё не денусь… Не могу я, понимаешь? Не знаю почему… Сам всё думаю, уже башка скоро сломается, но… не могу.

Митро долго, молча смотрел на Кузьму. Потом, слегка хлопнув по спине, отстранил его и сказал:

– Пойдём-ка со мной.

– Куда? - немного испуганно спросил Кузьма.

– Увидишь. Да не бойся ты: не пороть же мне тебя, в самом деле… - и Митро, не оглядываясь, зашагал по пустой, посеребрённой лунным светом улице вниз. Кузьма помедлил немного; зачем-то оглянулся на дом, но тот стоял тёмный, без единого огня. А Митро уже был далеко впереди. Кузьма тихо, тоскливо выругался и пошёл по оставленной им цепочке следов.

В заведении мадам Данаи горел свечами весь нижний этаж. Митро поднялся на крыльцо, бухнул кулаком в дверь, та широко распахнулась, и в освещённом проёме замелькали напудренные, улыбающиеся лица девиц.

– Здравствуйте, Дмитрий Трофимыч, давно не были, заходите! Вот мадам рада будет! А, и Кузьма Егорыч… Ну - с возвращением вас!

Глава 9

Весна в этом году пришла в Смоленск поздно. Таборные измучились, глядя в низкое, сумрачное зимнее небо, из которого весь март падало и падало холодное крошево, и, казалось, конца-края этому не будет. Цыгане уже всерьёз интересовались у старой Стехи, не грядёт ли конец света с вечными холодами; та полусердито бранилась:

– С ума посходили, босота?! Конец света - это когда гром гремит и небо пополам разваливается, а оттуда ангелы с серафимами высыпаются и сам Господь наш на них сверху падает со своим престолом золотым в обнимку, чтоб без присмотра дорогую вещь не оставлять! А это что? Так, снежок с неба… Скоро кончится.

– Где же скоро-то, пхури[93], а? - уныло спрашивали цыгане. - Апрель на носу, а всё по сугробам на Конной прыгаем… Так ведь и июль наступит…

– А наступит - значит, такое на вас, жуликов, наказанье божье наслано!

И на меня, старую дуру, с вами вместе! Вам что - есть нечего? Или водку всю в городе выпили? Нет?! Ну, так допивайте, пока можно, и бога не гневите! Будет вам весна вскорости… На той неделе уже ростеплеет.

Истинную правду говорю, драгоценные, - позолотите ручку!

Цыгане грохнули хохотом и до самого вечера вспоминали Стехино гадание. Но то ли старая цыганка знала какие-то древние приметы, то ли просто удачно попала со своим пророчеством, - через пять дней снежные тучи уползли за Днепр, выглянуло тёплое, яркое солнце, - и по городу побежали ручьи. Потемнели и просели, словно обмятое тесто, сугробы на улицах и площадях, загомонили в голых, влажных ветвях деревьев птицы, в прозрачном синем небе без конца орали, носясь над крестами церквей, вороны, на реках и речушках, пересекающих город, вспух серый лед, через неделю он треснул, и по чёрной весенней воде поплыли величественные льдины. Не успел закончиться ледоход, - а косогоры уже чернели протаявшей землёй, из которой на глазах лезла молодая трава и жёлтые пупырышки мать-и-мачехи. Цыгане бродили по городу с шальными глазами, без шапок, в распахнутых кожухах, подставляя грудь свежему ветру, растирали в пальцах набухшие почки верб и берёз, втягивали носами влажный, тёплый воздух и, встречаясь друг с другом, улыбались и мечтательно обещали: "Скоро, морэ… Вот уже скоро…"

Тронуться с места должны были сразу же, как в степи вылезет трава:

лошадям нужен был подножный корм. Солнце стояло в небе, не омрачаясь ни одним облачком, вторую неделю, упругие зелёные стебли и листья росли как на дрожжах, выбираясь из-под заборов, камней и куч мусора, деревья покрылись золотисто-зелёной дымкой. И в один из вечеров цыгане, основательно посидев в трактире, решили: время трогать. Наутро дед Корча в сопровождении нескольких мужчин торжественно двинулся к уряднику – получать разрешение на кочевье. Цыганский табор по закону был приписан к мещанам Смоленска, и для полугодового кочевья требовалось взять бумагу с печатью в участке. Сия процедура проводилась неизменно каждую весну и отлажена была до филигранности.

По грязным, отставшим от стен обоям канцелярии скакали весёлые солнечные зайчики. Урядник Павел Артамоныч сидел за столом в самой благодушной позе, без кителя, явив миру из-под распахнутого ворота рубахи заросшую буйным волосом грудь и фальшиво насвистывая "Гром победы, раздавайся". Под это пение по щербатому столу вяло маршировала недавно проснувшаяся муха. Павел Артамоныч как раз пребывал в раздумьях: прихлопнуть ли свёртком бумаг или всё же помиловать заспанное насекомое, когда в дверь осторожно просунулась сивая борода деда Корчи.

– Дозволите ль до вашей милости, Павел Артамоныч?

– А, цыгане… - проворчал урядник, поднявший было руку застегнуть ворот и при виде таборных облегчённо сбросивший её. - Отчего, черти, без доклада впёрлись?

– Так, кормилец, кому же докладать, ежель в приёмке пусто? - цыгане чинно, по одному прошли внутрь и выстроились вдоль стены, поснимав шапки. - Секлетаря вашего и дух простыл…

– Опять на речку усвистал во время присутствия, оголец… А вам чего? – сурово супя брови, осведомился страж порядка. Цыгане, переглянувшись, осторожно заулыбались:

– Так бумагу же требуется, благодетель! До зарезу надобно! Ехать нам пора! Сами видите, погоды стали…

– А-а, опять, стало быть, хвосты загорелись? - урядник, приняв непреклонный вид, упорно наблюдал за своей мухой. - Солнышком вас, разбойников, пригрело? Уж, поди, и телеги с хомутами повытаскивали?

– Да как же, родимый, без вашего-то позволенья, нешто мы смеем? Мы порядок знаем… - нестройно загомонили цыгане.

– А коль знаете, так и понимайте, что надо ждать. - солидно изрёк урядник, по-прежнему обращаясь к сонной мухе. У Ильи, которого старшие цыгане сегодня впервые взяли с собой к начальству для важного дела, остановилось дыхание. Ждать?! Чего ждать?! И так засиделись дальше некуда, уж трава вылезла в палец и солнце жарит, как в июле, чего же тут, отец небесный, ещё дожидаться?! Он был уже готов во всеуслышанье высказать всё это, но дед Корча остановил парня одним взглядом и не спеша шагнул к столу.

– Павел Артамонович, да нешто мы без понятия? Вестимо, разумеем, что НАДО Ж ДАТЬ, не первый год вашей милости кланяемся… Всё, как бог велел, будет, не извольте себя волновать. - на выщербленную столешницу лёг аккуратный бумажный свёрток. Урядник могучей рукой смахнул его в ящик стола и, глубокомысленно наморщив лоб, задумался. Цыгане наблюдали за ним с растущим беспокойством, подозревая, что вслед за "надо ждать", чего доброго, последует "надо доложить". Но докладывать-то в свёрточек как раз было и нечего. Подношение для начальства собирали всем табором, и всё равно получилось негусто: к концу зимы денег не было ни в одной семье.

Урядник, наконец, поднял начальственный взгляд на обеспокоенные смуглые физиономии.

– Ведь вот и что с вами поделаешь… По-хорошему, так доложить требуется… да уж бог с вами. Всю жисть на моей добрости, бродяги, выезжаете!

Но только чтоб завтра ваша Настька и другие, какие не самые носатые, у моей Матрёны Спиридоновны на дне ангела пели! А опосля езжайте куда желаете, глаза б мои вас не видали! Покою в городе больше будет…

– Вот спасибо, кормилец! Вот спасибо, отец родной! Вот явил счастье несказанное! - обрадованно закланялись цыгане. Урядник хмыкнул в жёлтые от табака усы, почесал грудь и повелел:

– Выдьте покамест, обождите там на крылечке. Сейчас этот прохвост с речки пришлёпает и все бумаги вам обделает. Не самому ж мне утруждаться для вас, окаянных?!

Цыган вынесло за порог. Вскоре действительно явился с реки босой и довольный секретарь с ведром головлей, и через полчаса бумаги со всеми печатями, позволяющие полсотне цыган, приписанных к Смоленску, кочевать до осеннего времени, были готовы.

На другой день цыганская улица кипела. Во всех дворах полоскались вывешенные на верёвках для уничтожения зимнего духа ковры и тряпки, на крышах жарились подушки и перины. Женщины носились по дворам с посудой, начищая медные сковородки, оттирая закопчённые в печи котлы, всюду шла стирка, уборка перед отъездом, проветривание и сборы. Мужчины сидели по сараям, проверяя упряжь, осматривая телеги: почти в каждом дворе стояла, задрав оглобли, как руки, к небу, старая колымага, под которой озабоченно копошились отец семейства с сыновьями. Застоявшиеся в конюшнях лошади чувствовали радостную суету людей, призывно ржали, молотили копытами в стойла, угрожая разнести их в щепки.

Повсюду бегали дети - голоногие, в грязи до колен, с перьями от подушек и ранними цветами в волосах. Жители Смоленска, проходя через бурлящую, как вода в котле, улицу, поглядывали через заборы на цыган и добродушно посмеивались:

– Оживели, черти копчёные… Вон как по дворам гоняют! Как чуть пригреет - так им уже и не сидится, вот ведь кровь бродяжья… Завтра ни одного цыгана в округе не останется!

На этот раз обыватели ошибались: один цыган всё-таки готовился остаться и посему с утра сидел на поленнице в своём дворе злой, как чёрт. Всю зиму Илья готовился к тому, что им с женой придётся куковать в Смоленске до Настиных родов; всю зиму втихомолку надеялся, что Настя родит пораньше и они всё-таки уедут вместе с остальными, один из всех радовался тому, что весна задерживается, но… Вот уже весь табор собирает телеги, чистит лошадей и вяжет узлы, а он сидит, как ворона, на этих сырых брёвнах и ждёт невесть чего. И с чего это Настьке не рожается?.. Пузо уже такое, что в дверь насилу проходит, три шага сделает - садится отдыхать и дышит, будто брёвна ворочала, а всё никак… Как назло, проклятая, делает! Завтра все уедут, а он что будет здесь делать? По Конной в одиночку скакать? На Настькин живот смотреть да часы считать? А вдруг она вовсе раньше лета не управится? Тогда что?! Догоняй потом табор, ищи его бог весть где… Вот послал бог наказание!

На двор, тяжело ступая, едва видная под ворохом разноцветных тряпок, вышла Настя. Илья, прикрыв ладонью глаза от бьющего в них солнца, с неприязнью смотрел на то, как жена с облегчением бросает вещи на траву и, с трудом наклоняясь, поднимает их одну за другой и развешивает на верёвке. Закончив, жена отошла к корыту, стоящему на табуретке у крыльца, и принялась тереть в воде замоченное бельё, то и дело переводя дух и вытирая пот со лба.

– Настька! Заняться тебе нечем больше? Чего мучаешься? Приспичило…

– А кто делать-то будет, Илья? - хрипло спросила Настя. - Набралось ведь вон сколько…

– Ну и что? Вся весна впереди! Другие уезжают завтра, вот бабы и рвутся на части, а тебе чего? Сиди, плюй по сторонам!

Илья не хотел обижать жену, да и злиться на неё было не за что, но в его голосе против воли прозвучал упрек, и Настя, бросив бельё, медленно пошла к нему через двор. Илья ждал её, глядя в землю; понимал, что лучше всего ему сейчас уйти прочь со двора, чтоб не вышло греха, но почему-то продолжал сидеть. И, когда тень Насти упала на его сапоги, он не поднял головы.

– Илья, не изводись ты так, прошу тебя… Это же со дня на день случиться может! Может, уже завтра. Или сегодня даже! Я честное слово тебе даю…

– Слушай, молчи лучше! - не стерпев, взорвался он. - Завтра, сегодня!

Дай бог хоть к Пасхе в телегу тебя запихать да с места тронуться!

– Илья, да до Пасхи ещё месяц почти…

– То-то и оно! Слушай, врала ты мне, что ли? Ну, скажи, - врала? До последнего тянуть собралась, чёртова кукла?

– Илья…

– Двадцать второй год Илья! - он вскочил и пошёл к воротам. От калитки обернулся, крикнул: - Вот клянусь, не родишь через неделю - один уеду!

Калитка яростно хлопнула, и Настя осталась во дворе одна. Она неловко, тяжело присела на поленницу, где только что сидел муж, вздохнула, зажмурилась, сердито смахнула выбежавшую на щеку слезу. Посидела ещё немного, горько улыбаясь и прислушиваясь к нестройному гомону женских и детских голосов за соседним забором, затем встала и, на ходу потирая поясницу, пошла к корыту у крыльца.

Со двора Илья вышел без всякой цели и, лишь пройдя несколько переулков, обнаружил, что ноги сами собой привычно несут его к Конному рынку. Он замедлил было шаг, но идти, кроме Конной, ему было всё равно некуда, а возвращаться домой, после того, что наговорил Насте, - стыдно. Илья невесело усмехнулся, подумав, что с таким собачьим настроением лучше всего идти собирать долги. Но в этом городе ему никто не был должен, даже Ермолай вернул последние пять рублей за рыжую кобылу (выторговал всё-таки, клоп приставучий, всю зиму кровь пил…), и стучащая в висках злость пропадала зря.

– Илья! Смоляков! Боже мой, вот это удача!

Услышав своё имя, Илья остановился и поднял глаза. И тут же улыбнулся:

ещё хмуровато, но приветливо:

– А, ваши благородия… Дня доброго! Я вам по какой надобности?

– По делу, Илья. - серьёзно сказал Николай Атамановский, красивый молодой человек, армейский капитан в отставке, глава большого, обедневшего дворянского семейства, которое после смерти матери целиком повисло на его плечах. Его младший брат, двенадцатилетний мальчик в гимназической форме, ничего не сказал и лишь смотрел на Илью полным преклонения взглядом тёмно-карих глаз с длинными, как у девушки, ресницами. Илья был хорошо знаком с обоими братьями, поскольку из всех прежних богатств у Атамановских остался лишь известный в городе и окрестностях конный завод.

Лошадей у них было немного, но лошади эти были хорошими, настоящей, непорченой породы, а по поводу белой, как снег, орловской трёхлетки Заремы Илья говорил с нескрываемой завистью:

"Эх, ваша милость Николай Дмитрич, кабы я не слово дал, - только бы вы Зарему и видели!" Николай смеялся, ничуть не обижаясь:

"Очень тебя хорошо, мой друг, понимаю. За Зарему я бы и сам на каторгу пошёл." К старшему Атамановскому Илья, да и другие цыгане, относились с искренним уважением: тот был страстным лошадником, умел не хуже барышников с Конного рынка осмотреть коня, вычислить его силу, характер, выносливость и долготу дыхания, безошибочно назвать возраст, найти умело скрытые изъяны и определить цену, с которой не было смысла спорить.

"За ради бога, Николай Дмитрич, не ходите вы хоть по субботам в ряды!" – полусерьёзно упрашивали его цыгане. - "Вы же нам всю коммерцию ломаете, все вас наперебой кличут лошадь облатошить, а нам куда деваться? Дети ведь, кормить надо!" "Так давайте делить рынок, дьяволы!" - хохотал Атамановский. - "Если прогорю с лошадиным делом - пойду в барышники, всё-таки хлеба кусок!

Илья, возьмёшь меня в табор?" "Одного, или с семейством?" - деловито уточнял Илья. - "В мой шатёр все, поди, не влезете, и телегу новую, опять же, прикупать надо будет… Ежели вы со своим шарабаном - так возьму, приезжайте по весне…" В цыганские дома Атамановский захаживал запросто, да и цыгане постоянно крутились в его конюшнях, где для них всегда находилось дело.

Чаще всех там бывал Илья, который был готов вместе с хозяином часами сидеть под брюхом очередного приобретения и до сипа в горле спорить по поводу бабок, жабок и зубов. Последний же месяц он и вовсе оказывался у Атамановских почти каждый день, поскольку те, всю зиму копившие деньги, вот-вот должны были купить у своей варшавской родни какого-то необыкновенного племенного жеребца по имени Шамиль.

– Ой, ваша милость, Шамиля, что ли, привезли? - Илья тут же забыл о домашних неурядицах и жадно заглянул в глаза Атамановского. - Ух, как же я пропустил-то… Вот, ей-богу, на два дня вас оставить нельзя! Могли бы, между прочим, и спосылать за мной! Обещали ведь, грех вам!

– Илья, ну как тебе не стыдно? - рассмеялся Атамановский. - Ты же видишь, мы с Петькой сами идём к тебе, безо всякого посыла! По городу уже носятся слухи, что цыгане уезжают, это правда?

– Истинная… Только я-то остаюсь пока… Баба всё не опростается никак. – Илья снова потемнел, и Атамановский ободряюще хлопнул его по спине:

– Не переживай. По семейному опыту знаю, что в интересном положении дамы годами не ходят. Скоро пустишься опять в своё кочевье. Только вот по поводу Шамиля… Вскоре они втроём шагали вниз по улице, братья наперебой рассказывали, Илья слушал. По словам Атамановских, Шамиль прибыл поездом из Варшавы два дня назад, по дороге основательно размолотил копытами вагон, сначала долго не хотел идти по сходням на перрон, потом с диким ржанием помчался, расшвыряв сопровождающих, по платформе, поднял страшную панику, и его поймали уже на городской площади объединенными силами вокзальных служителей, дворников и людей Николая Дмитриевича.

– Норовистый, значит… - задумчиво поскрёб затылок Илья.

– Хуже сатаны! Всю ночь буянил в конюшне! Да это бы ещё полбеды… Горе-то в том, что он к себе третий день никого не подпускает! Филька собирался засыпать овса в ясли, так еле успел выскочить! Шамиль ему чуть не откусил полколенки, а лягнуть всё-таки умудрился, слава богу, скользом… Мужики напрочь отказываются к нему входить! Так и стоит голодный третьи сутки, изгрыз всю солому! Вчера я попробовал сам, так… - Атамановский не договорил, сердито махнув рукой, но Илья понял, что хозяину повезло не больше, чем его людям.

– Ну, а я-то вам что поделаю? - лениво спросил Илья, поглядывая в сторону. - Коли и вы сами не сумели, так продавайте. А по-хорошему - на что вам его объезжать? Пускайте в табун, он вам кобылиц всё лето крыть будет, племя красивое пойдёт. Только силы тратить на неука такого… Я ведь тоже не господь-бог, покалечит меня ваш Шамиль, кто семью кормить будет?

– Не кокетничай, Илья. - сердито сказал Атамановский. - Все знают, ты такое делаешь с лошадьми, что другим не под силу. И потом…

– Илья, ну ты же конокрад! - вдруг восхищённо выпалил младший брат Атамановского, до сих пор не вмешивающийся в разговор. Илья усмехнулся, а старший Атамановский укоризненно протянул:

– Пе-етька… Договоришься, что Илья с нами здороваться перестанет!

– Да оставьте, ваша милость… - проворчал страшно довольный про себя Илья. - Прав Пётр Дмитрич. Жаль, что был конокрад, да вышел весь.

– Да ведь тебя совсем дикие кони к себе подпускают! Если и у тебя… Ну, вот что, Илья, - вдруг решительно перебил сам себя Атамановский. – Если ты обуздаешь мне Шамиля, - плачу десять рублей.

– Двадцать пять, ваша милость.

– Ну, знаешь… - поперхнулся Николай Дмитрич. - Аппетит у тебя, однако, цыган…

– У меня, кроме аппетита, семья есть.

– И бог с тобой, двадцать пять! По рукам?

– Ну, по рукам… Ведите - гляну, что там у вас за сатана завелась.

"Сатана" переминался с ноги на ногу в загоне. Это был рослый, сильный, великолепного крепкого сложения жеребец довольно редкой для орловской породы золотисто-рыжей масти. Когда Илья в сопровождении братьев Атамановских подошёл к забору, отгораживающему загон, несколько мужиков, стоящих у калитки, поклонились и отошли в сторону.

– Да-а… - глубоко вздохнув, протянул Илья. И несколько минут стоял неподвижно, сцепив руки на пояснице и глядя сощуренными глазами на великолепного золотого жеребца. Тот косился неприязненно, помахивал ушами, но ни одного лишнего движения не делал. Казалось, человек и конь осторожно присматриваются друг к другу, пытаясь вычислить возможные взаимные неприятности.

– Ну что, Илья? - не выдержал, наконец, младший Атамановский.

– Да ничего. - не отрывая глаз от Шамиля, отрывисто бросил тот. - Знаете что, Николай Дмитрич? Не надо мне денег. Вы его не мучьте, пускайте на племя, - и всё. Зарема с ума сойдёт от счастья, ежели вы ей такого прынца в стойло запустите.

– Ты боишься?

– Не боюсь. Животину жалко. Они иногда, ежели их обломать, от одной гордости подохнуть могут всем назло. У вас так ни выезда, ни племени не будет, и деньги потеряете.

– А ежели не обламывать, Илья? - осторожно спросил Николай Дмитриевич. - Ну, есть же у тебя слово петушиное…

– Ай… - недовольно отмахнулся Илья. - Дураки наши врут, а вы слушаете.

Он сделал несколько шагов к загону (Шамиль коротко, тревожно всхрапнул, но не тронулся с места), замер и ещё минуту стоял, глядя то себе под ноги, то на простирающуюся за загоном, нежно зеленеющую степь. Затем коротко вздохнул и, раздвинув плечом мужиков, решительно шагнул за загородку.

– Илья, подожди! Что ты, чёртов сын! - испуганно бросился за ним Атамановский. - Оберни хоть колени, он тебя сожрет! Да нагайку возьми!

– Осади назад, ваша милость! - не оборачиваясь, рыкнул Илья, и Николай Дмитриевич невольно отшатнулся. - Бог не выдаст, жеребец не съест! Без нагайки как-нибудь…

– Шамиль его убьёт. - убеждённо сказал Петька. - Nicolas, отзови Илью назад, это же ужас что такое будет!

Старший Атамановский молча отмахнулся. Мужики, стоящие кучкой, насторожённо загудели. Шамиль стоял у загородки как вкопанный, похожий на отлитую из золота статую, но тёмно-фиолетовый, влажный глаз внимательно смотрел на идущего к нему Илью. Тот приближался неспешным спокойным шагом - и не остановился даже тогда, когда Шамиль, зло заржав, отбежал в сторону.

– Илья, ступай назад! - дружно заорали оба Атамановские. - Возвращайся!

Ни конь, ни цыган даже ухом не повели. Илья подошёл к Шамилю вплотную и протянул руку. Тот шарахнулся, ударив копытами по воздуху. Илья остановился. Подождал, пока Шамиль перестанет всхрапывать и прижимать к голове уши, и снова пошёл вперёд. На этот раз жеребец брыкать не стал - лишь сердито прянул в сторону, пренебрежительно мотнув красивой головой.

– Ну, не балуй, золотенький. - ласково сказал Илья. - Самый ты мой красивый, самый ясный мой… Вот какой у нас жеребчик завёлся! Что характер есть - это хорошо, очень даже… Без характера ни коня хорошего, ни человека путёвого не бывает. Иди ко мне. Ну… Ну… Иди, ма-а-аленький… А смотри, что у меня есть!

Шамиль недоверчиво посмотрел. И с видом невероятной брезгливости, чуть ли не морщась по-человечески, снял губами с ладони Ильи затасканный, полуобсосанный, весь в табачной крошке кусок сахара. Зрители за загородкой разрядились единым восторженным вздохом. И ни они, ни сам Шамиль не поймали тот миг, когда Илья, словно подхваченный резким ветром, взвился на спину жеребца. Короткая тишина - и бешеный, пронзительный чертенячий визг оскорблённого Шамиля, который вскинулся на дыбы, задрал передние копыта, тут же припал на них, брыкнул задними, пошёл вкось, присаживаясь и намереваясь опрокинуться на спину, чтобы раздавить непрошеного седока. Илья тут же свесился набок, собираясь переместиться под брюхо, но Шамиль передумал падать, снова поднялся на дыбы, заржал, ударил копытами в землю и сорвался с места.

– Понёс… Понёс! - взволнованно закричал Атамановский, прыгая в толпе взбудораженных мужиков и размахивая фуражкой, как мальчишка.- Илья держится!

– Но в поле Шамиль его непременно сбросит! - Петька проворной белкой взбирался на липу у калитки. Усевшись в развилке, он вытянул шею и закричал, - Боже мой! Кажется, ещё сидит!

– Вот дьявол… - нервно рассмеялся Николай. - Одно слово - цыган!

Мужики облепили загородку, как вороны, оживлённо переговариваясь и маша руками в степь, но конь со всадником давно исчезли из виду. Атамановский, задрав голову, кричал:

– Петька! Ты там видишь их?

– Вижу… Вижу… Нет, уже не вижу! Улетели! - некоторое время Петька всматривался в пустую степь, загородив глаза от солнца щитком ладони, а затем вполголоса растерянно спросил:

– Да ты наверное знаешь, что Илья бросил конокрадство?

Старший брат ничего не ответил и лишь ожесточённо принялся тереть подбородок. Прошло около получаса. Мужики возле ограды уже не галдели, а стояли недвижными идолами, меланхолично глядя в степь. Атамановский мерил шагами загон, время от времени коротко поглядывая в ту сторону, куда умчались Шамиль с Ильёй, хмурился, но молчал. Его младший брат так же молча сидел в развилке липы. И внезапно весь двор, казалось, зазвенел от его вопля:

– Скаче-е-ет! Скаче-е-ет!

– Кто скачет?! - подскочил к дереву Николай Дмитриевич. - Шамиль? Один?!

– Нет! Илья верхом! Возвращаются!

– Ф-фу-у… - шумно, не скрывая облегчения, выдохнул Атамановский.

И, растолкав мужиков, побежал по полю навстречу идущему неспешной рысью золотому жеребцу. Илья, издали заметив бегущего, хлопнул ладонью по крупу Шамиля, и тот прибавил ходу, переходя в галоп.

– Ну, что ж вы навстречь рысите, Николай Дмитрич? Мы с Шамилькой и сами подъедем, не гордые…

– Илья! Чёрт! Ну, как ты?! Мы чуть не умерли со страху! Что ж ты, нечистый, без седла, без узды даже… Он ведь убить тебя мог! Ну нет, больше я с тобой не связываюсь! Ещё один такой раз - и со мной сделается удар!

– Да бро-осьте, ваша милость… - Илья спрыгнул на землю, похлопал по спине Шамиля, начал любовно отирать рукавом его спину и бока, потемневшие от пота, не замечая собственной мокрой между лопатками рубахи.

– Запарился, мой хороший, убегался… Расчудесная скотинка, Николай Дмитрич, второй раз в жизни на таком сижу!

– А первый - на ком? - ревниво спросил Атамановский.

– Да было дело давнее, в Орловской губернии… - Илья вздохнул, вспоминая своего чагравого, год назад подаренного Митро. - Да вы не тревожьтесь, Шамиль не хуже будет. Садитесь сами теперь покойно… Пётр Дмитрич, да ну что ж вы целоваться-то, провоняете весь потом-то!

Но спрыгнувший с дерева Петька так страстно кинулся обнимать Илью, что тот, смущённо улыбаясь, был вынужден ответить.

– Боже мой, какие же вы, цыгане, молодцы! Илья, ты, верно, знаешь лошадиный язык?! Как ты это сделал?! Я, видит бог, ни разу в жизни такого не видал! Если бы мне только хоть раз… Но конца восторженной речи мальчика Илья не услышал: к загону летел всадник на гнедой кобыле, молотя босыми пятками в её бока и истошно крича:

– Смоляко! Смоляко-о! Илья!

– Чего орёшь? - Илья узнал сидящего на спине кобылы Ваську - десятилетнего внука Стехи. - Что стряслось? У нас?

– Иди домой! Меня бабка послала, сказала - скачи немедля… - мальчишка съехал из седла на землю, упал, вскочил, зачастил:

– Бабка послала! Велела - живо! Велела - найди где хочешь! Чтоб домой бёг!

Там твоя Настя… Дальше Илья не дослушал и без единого слова вскочил на гнедую. Мальчишка помчался следом, догнал, на ходу прыгнул в седло позади Ильи, пронзительно гикнул, и кобыла карьером вынесла обоих из загона.

– Илья, подожди! Деньги-то!.. - бросился было вслед Атамановский, но гнедая, вспугнув заполошно кудахтающий выводок кур, уже исчезла за углом, и стук копыт затих.

Когда Илья с мальчишкой за спиной подлетели к дому, там уже стояла толпа цыган. Мужчины сидели под забором, дымили трубками, жевали табак, молчали. Молодые цыганки встревоженной кучкой стояли у крыльца, тут же вертелись дети. Увидев Илью, все разом зашумели, замахали руками:

– Смоляко! Да где тебя носит?

– Весь город обегали, Конную сверху донизу перерыли, всех перепугали!

– Васька молодец - нашёл!

– Началось у Настьки? - хрипло, ещё не переведя дыхания после скачки, спросил Илья. Не дожидаясь ответа, вспрыгнул на крыльцо, но в него вцепилось сразу несколько рук.

– Ошалел? Куда?! Не кобыла, чай, рожает, баба!

Опомнившись, Илья шумно выдохнул, отошёл. Сел было на землю, но тут же вскочил снова.

– А кто там с ней? Что говорят? Хорошо всё, правильно?!

– Стеха там. - ворчливо ответил кто-то из женщин. - Не бойся. Сиди, морэ, да жди. Даст бог, всё ладом будет. Да сядь ты, не вертись тут! Мешаешь только… Словно в подтверждение этих слов, из дома на крыльцо, чудом не ударив Илью по лбу дверью, выбежала Стеха и закричала:

– Ещё воды принесите! Наташа, Фенька, сюда!

Две молодые цыганки схватили вёдра, висящие на заборе, и взапуски бросились к колодцу. Старшие невестки Стехи, уже немолодые, полные достоинства, не торопясь вошли в дом и плотно закрыли за собой дверь. Илья отошёл к окну, замер, прислушиваясь, но из дома не доносилось ни стонов, ни криков: только невнятное бормотание женщин, топот босых ног по половицам и деревянный стук: кто-то открывал настежь все двери и ящики, чтобы роженице было легче. Илья сам не знал, сколько времени стоял так, и вздрогнул, когда сзади его тронули за плечо. Обернувшись, он увидел деда Корчу.

– Парень, это ведь дело долгое. Не стой, иди сядь.

Он послушался. Медленно подошёл к поленнице, сел на брёвна и закрыл глаза.

Время шло. Тёплый день сменился сумерками, очень быстро перешедшими в темноту, цыгане, устав ждать, разошлись по домам, кое-кто, уходя, сердито бурчал, что, мол, собирались завтра трогаться, а теперь что? - но дед Корча твёрдо сказал: "Пока Настя не управится - посидим." Илья не сумел даже поблагодарить старика. Радостное возбуждение первых минут закончилось, вместо него душу сосал нудный, изматывающий страх. Ему казалось, что уже прошло слишком много времени, что давно можно было не одного, а трёх родить; пугало то, что Настя не кричала: Илья был уверен, что при родах все бабы должны орать благим матом. Впрочем, Ольга тоже мало кричала тогда, весной… Илья невольно зажмурился, вспоминая прошлогоднюю Масленицу, когда они с Варькой и Митро сидели на кухне дома Макарьевны и боялись дышать, слушая сдавленные, хриплые стоны из-за закрытой двери.

От этих воспоминаний у Ильи перехватило дыхание, он вскочил с поленницы, взволнованно прошёлся по тёмному двору, опасаясь глядеть на дом с ярко горящим окном, в котором не было видно ничего, кроме мелькающих теней. Господи, хоть бы Варька здесь была, в который раз со страхом и досадой подумал он, всё бы спокойнее было… Распевает там, в Москве, свои романсы, а тут такое делается… И почему, почему Настька не кричит? Чем она там занимается? Почему проклятые бабы не выходят, хоть бы одна выбежала, рассказала бы, - что там с Настькой, как она… Ничего толком сделать не умеют, хоть самому рожай… Илья ещё раз прошёл вдоль забора, чувствуя, что дрожит не только от напряжения, но и от озноба: весенние ночи были ещё холодными. Потом подумал, что неизвестно, сколько ещё времени придётся так сидеть. Можно было, конечно, пойти переночевать к соседям, но Илья на это не решился, боясь, что, как только он уйдёт, тут же всё и случится. В конце концов он выдернул из поленницы несколько берёзовых обрубков и запалил костёр. Сразу же, будто только этого и дожидаясь, из-за ската крыши выглянула луна, запуталась в кружевных от молодой листвы ветвях рябины, и по двору поползли бледно-серые, призрачные пятна. От лунного света Илье неожиданно стало спокойнее. Он придвинулся ближе к весело трещавшему огню, глубоко вздохнул, ещё раз посмотрел на дом, на луну, на чёрный двор… и вдруг заснул - как в колодец провалился.

Он очнулся перед рассветом от пронзительного вопля и сразу же, ещё не открыв глаз, вскочил на ноги. Уже светало, небо наливалось розовым светом, угли костра давно погасли и затянулись пеплом, было страшно холодно, и Илья отчётливо слышал, как у него стучат зубы. Он не сразу вспомнил, что происходит, и в первую минуту удивился: откуда в такую рань столько цыган во дворе. Почти весь табор уже снова стоял около дома, не было только детей, ещё сладко спящих в это время, и стариков. Илья посмотрел на дом и решительно зашагал было к крыльцу - но замер на полушаге, потому что разбудивший его крик повторился - длинный, хриплый, полный отчаяния, и у него мороз прошёл по спине. Так кричала Ольга - тогда, год назад. Перед тем, как умереть. Как во сне, Илья прикинул, сколько времени прошло. Выходит, Настя мучается почти сутки… и всё ещё ничего?!. Он молча вспрыгнул на крыльцо, рванул на себя тяжёлую дверь, - но тут налетели сзади, схватили за руки, за плечи, чуть ли не унесли с крыльца.

– Успокойся, морэ… Куда полез? Толку от тебя там… К счастью, дверь открылась сама. На двор вышла усталая Стеха, на ходу вытирающая вспотевший лоб. Её зелёный платок сполз на затылок, фартук был сбит на сторону. Ни на кого не глядя, старуха буркнула:

– Сбежались, черти… Умыться дайте.

Одна из женщин побежала к ней с ковшом воды, но Илья успел первым и, отстранив цыганку, хрипло спросил у Стехи:

– Что там, мать?

– Что-что… Рожает. А ты что думал?

– Почему так долго? Почему она кричит так? Там… там плохо что-то? Когда уже всё?

– Отстань! - отрезала Стеха. - Не знаю! Сядь и жди!

И, позабыв умыться, быстро ушла обратно в дом. Илья сел на землю там же где стоял, уткнулся лицом в колени, чувствуя вкус горечи во рту. Теперь он точно знал: творится что-то не то. И он, Илья, опять ничего не может сделать.

Утро постепенно перешло в день. Солнце поднялось высоко над землёй, разогретая земля влажно и остро запахла, по небу побежали лёгкие белые облака, стало тепло, почти жарко, и цыгане разлеглись прямо на молодой траве внутри двора. Прибежала было стайка детей, но им быстро стало скучно, и они убежали за забор играть в лапту. Повитухи из дома больше не появлялись.

Всего один раз высунулась голова Феньки, которая велела принести воды, выхватила ведро из рук притащившей его девчонки и тут же скрылась в доме.

Илья, несколько часов кряду просидевший возле крыльца, вдруг встал, подошёл к жене Мишки Хохадо, лущившей семечки у забора, и хрипло попросил:

– Фешка, сделай милость божескую… Зайди, узнай, что там.

– Ты что, дорогой, с ума сошёл?!- выронив на землю пригоршню лузги, замахала Фешка руками. - Кто меня пустит? Стеха сказала, чтобы никто носа не совал…

– Ну, ты же баба, вам-то можно… Ну, сходи за ради Христа! Сил моих нет!

– Воля твоя, не пойду. - буркнула Фешка. - Может быть… Она не договорила: из дома снова появилась Стеха. Илья одним прыжком покрыл расстояние от забора до крыльца, но Стеха, словно не заметив этого, посмотрела через его плечо на мужа и отрывисто сказала:

– Баро, посылай за доктором. Не умею я.

– Да ты вправду… - недоверчиво спросил было дед Корча, но Стеха пронзила его таким взглядом из-под насупленных бровей, что старик без разговоров, по-солдатски повернулся кругом и крикнул внукам:

– Запрягайте! Да не телегу, дурни, тарантас! Живо у меня!

Молодые цыгане гуртом кинулись вон со двора. Илья побежал было за ними, но с полдороги вернулся, сообразив, что если они начнут закладывать тарантас вдесятером, будет только хуже. А из дома уже раздавались один за другим протяжные, хриплые крики, и от каждого у Ильи словно лоскут кожи сдирали со спины. После восьмого Настиного вопля он прыгнул на крыльцо, отшвырнул пытавшихся удержать его цыган и влетел в дом.

После солнечного, яркого дня сумерки в сенях показались Илье кромешной темнотой, и некоторое время он стоял, жмурясь и пытаясь прогнать плавающие в глазах зелёные пятна. И чуть не сел на пол от удара внезапно распахнувшейся двери. Из горницы выбежала Фенька с полотенцем в руках, испуганно спросила:

– Кто здесь?

– Это я. - сказал Илья, и Фенька, уронив полотенце, схватилась за голову:

– Рехнулся, морэ? Вон отсюда!

– Не пойду. - Илья не сводил глаз с полотенца в руках Феньки. Та поспешно спрятала его за спину, но он успел увидеть, что оно всё было в крови. - Фенька, скажи, она помирает? Настя… помирает, что ли?

– Да чтоб твой язык отсох! Дурак! Сгинь отсюда прочь, жива твоя Настя!

– Поклянись, что не умрёт.

– На всё воля божья! Не буду клясться! - сердито сказала Фенька. - А ты с ума не сходи. Не Настька первая, не она последняя! Управится, небось…

– А кровь откуда? За доктором зачем послали?!

– Слушай, Смоляко, ты в своём уме?! - всерьёз разозлилась Фенька. - Ты сам у кобыл сто раз жеребят принимал! Думаешь, у баб по-другому?! Без крови, дорогой мой, только мухи рожают! А за доктором, потому что… Надо так потому что! За доктором - не за попом, небось! Дитё большое, не пролазит, Стеха боится! Ну… Ну… Ну, ладно, сядь здесь, да сиди тихо, бешеный… С тобой ещё возиться не хватало… Тихо только, смотри! Скажи спасибо, что я, а не Стеха тебя нашла!

– Спасибо. - машинально сказал Илья, садясь на пол в углу. И вздрогнул, потому что из горницы донёсся новый мучительный крик. Фенька всплеснула руками и убежала обратно. Илья остался один. Зажмуриваясь и прислоняясь спиной к холодным брёвнам стены, подумал: если и доктор не поможет, он, Илья, войдёт, выкинет оттуда к чёртовой матери и доктора, и этих куриц, и всё сделает сам. Если там всё так же, как у кобыл, - он сумеет, видит бог. Мысль была совершенно дикая, но от неё Илья неожиданно успокоился. И когда спустя полчаса в дом быстрым шагом вошёл толстенький доктор Иван Мефодиевич с соседней улицы, Илья даже не стал к нему приставать с вопросами. Просто проводил глазами его приземистую фигуру с саквояжем, опустил голову на колени и снова закрыл глаза.

Прошёл ещё час, два, три. Ни доктор, ни цыганки не появлялись. Настя то кричала, то умолкала ненадолго, и Илья уже надеялся, что вот… всё… Но через несколько минут снова слышались протяжные крики, и снова что-то обрывалось под сердцем. Когда в сенях вдруг хлопнула дверь, Илья взвился как ошпаренный.

– Фенька! Ну, что?!

– Ничего. - женщина подошла к нему, присела рядом. Илья испуганно заглянул ей в лицо, но в полумраке сеней почти ничего нельзя было разглядеть.

Тем более, что Фенька, не глядя на него, деловито возилась с чем-то, бывшим у неё в руках. Илья недоумённо смотрел на неё, пока не услышал короткое звяканье и не догадался, что Фенька наливает что-то из бутылки в стакан.

– Это чего?..

– Не бойся. Водка. Давай пей.

– Зачем?!

– Господи! - возмутилась Фенька. - Первый раз в жизни от мужика такое слышу! Пей, не спрашивай! В другой раз не налью!

Илья слишком устал и извёлся для того, чтобы сопротивляться, и махнул весь стакан единым духом, даже не подумав, что со вчерашнего утра у него крошки не было во рту. Фенька тут же налила ему снова. Илья выпил и это.

А после третьего молча растянулся на полу и захрапел.

– Вот и ладушки. - удовлетворённо сказала цыганка. Подсунула под голову Ильи свёрнутый мешок, подняла бутылку, стакан и ушла в горницу.

… Ай, мои кони пасутся, ромалэ, в чистом поле!

Ай, жеребёнок, морэ, вороной-вороной!

Весёлые звуки плясовой звенели в ушах Ильи, постепенно разгоняя тяжёлый, хмельной сон, становились всё звонче и отчётливей, пока, наконец, он не понял, что это ему не снится. С трудом подняв голову, Илья сел, потёр глаза, огляделся, судорожно вспоминая: где он умудрился так напиться? Он сидел на полу в сенях, все кости болели от спанья на жёстких половицах.

Дверь на улицу была открыта, по сеням гулял сквозняк, на пороге лежала полоса света, из чего Илья заключил, что сейчас уже утро. Со двора неслась песня. Илья вскочил на ноги и, споткнувшись на крыльце, выбежал во двор.

Во дворе плясали цыгане. Дети вертелись под ногами взрослых, притопывали старики, в кругу хлопающих в ладоши и смеющихся женщин павой плыла Стеха, у которой под глазами лежали чёрные круги. Доктор Иван Мефодиевич сидел у забора на покрытой ковром скамейке, обняв свой саквояж, и улыбался, глядя на молодых цыганок, которые кланялись, проходя в пляске мимо него. Илью, который стоял в дверном проёме, обеими руками держась за притолоку, заметили не сразу, и ему пришлось заорать на весь двор:

– Стеха!!!

Тут же все головы повернулись к нему, песня оборвалась, и цыгане со смехом и гвалтом бросились на крыльцо:

– А вот и папаша объявился! Что ж ты, морэ, царствие небесное проспал?!

– Стеха! - Илья растолкал всех, бросился к старой цыганке. - Ну, что? Как?

Отчего меня не разбудили, злыдни?!

– Будили, а как же! - ехидно сказала Стеха. - Вшестером старались, Фенька так даже ухватом в тебя тыкала, - ничего! Лежал, аки дуб поверженный!

Оно, конечно, водицей надо было окропить…

– А Настя?..

– Да управилась твоя Настя! Под утро господь сподобил! Спит теперь. – Стеха вдруг улыбнулась, показав желтоватые, крепкие зубы, и ткнула Илью в плечо. - Сын у тебя родился! Пляши, морэ!

Илья молча сел на крыльце. Цыгане облепили его, засмеялись, заговорили все разом, захлопали по плечам, - а он не мог сказать ни слова, и даже улыбнуться в ответ на весёлые поздравления не получалось. Илья закрыл глаза, прислонился спиной к дверному косяку, вздохнул раз, другой, третий, и солёный комок, вставший в горле, слава богу, провалился. Радостные вопли цыган теперь доносились до него словно сквозь мешки с песком, и только командирский глас старой Стехи пробился отчётливо и ясно:

– Да отойдите вы от него, лешие! Все вон, кому сказано! Илья, не засыпай снова, поесть надо! Третий день не евши! Смоляко, не смей, говорю, спать!

Встань, иди сюда, нужно хоть кусок… Илья!!! Ну, что же это, люди, за проклятье господне… Но этого Илья уже не слышал. Потому что снова заснул, сидя на крыльце, прислонившись головой к дверному косяку и улыбаясь.

Глава 10

Сразу после поздней Пасхи в Москву пришли длинные тёплые дни. Солнце стояло высоко в ясном небе, сушило мостовые и немощёные улочки Москвы, грело деревянные стены домиков, пятнами прыгало по траве. В переулках Грузин запестрели лёгкие цветные юбки, суконные чуйки, летние пальто.

Вишни в палисадниках уже успели отцвести, и трава под ними была застелена, как снегом, нежными лепестками. Крупным бело-розовым цветом запенились яблони, сирень выпустила гроздья душистых лиловых соцветий, над которыми до заката вились и жужжали насекомые. Москва ждала раннего лета.

Митро вышел из дома в полдень. Сощурившись, он оглядел залитую солнцем Живодёрку, пропустил громыхающую по ухабам тележку старьёвщика, прикрикнул на гоняющую тряпичный мяч ребятню и не спеша пошёл через улицу к домику братьев Конаковых. Там было настежь раскрыто окно, и голоса Матрёши и Симки, в терцию поющих "Не смущай ты мою душу", разносились на всю Живодёрку.

Женские голоса смолкли, едва Митро в сенях хлопнул дверью. К нему вышел старший из братьев, Пётр, смуглый, высокий парень двадцати пяти лет с острыми чертами лица и хищной, опасной улыбкой разбойника с большой дороги, пугающей Петькиных покупателей на Конном рынке. Живодёрские цыгане, впрочем, знали, что старший Конаков - самое добродушное существо на свете, и постоянно ходили к нему занимать деньги, поскольку Петька одалживал без слов и тут же об этом забывал - к великому негодованию матери и братьев.

– О, Арапо! - обрадовался он. - Заходи. Сейчас бабы самовар…

– Я к тебе по делу. - сказал было Митро, но Конаков, не слушая, увлёк его за собой в горницу. Там навстречу гостю встали из-за стола младшие братья, поклонились невестки, улыбнулась Глафира Андреевна. Также Митро увидел Варьку, сидящую с краю стола с ситом в руках, которое она зашла одолжить. Поздоровавшись со всеми, Митро сел и, глядя на то, как Матрёшка наливает ему чай в стакан с серебряным подстаканником, спросил у Петьки:

– Кузьма не у вас?

– Нету… - Петька поскрёб затылок. Неуверенно предположил: - У мадам ты был?

– Заходил, говорят - не являлся.

– А жена что же?..

Митро только отмахнулся. Несколько минут он тяжело думал о чём-то, морща коричневый лоб. Петька озабоченно наблюдал за ним; затем осторожно спросил:

– Слыхал, морэ, что цыгане какие-то пришли? Стоят за Покровской, на второй версте.

– Не слыхал. - рассеянно отозвался Митро. - Рановато вроде пока цыганам. Варька, ваши-то, наверно, ещё и не снялись… Чей табор, знаешь?

– То-то и оно, что нет. - Петька опять почесал в затылке. С его лица не сходило озадаченное выражение. - Был я там вчера, смотрел… Странные они какие-то. С виду вроде бы цыгане цыганами, шатры поставили, лошади бегают… Богатые, бабы золотом обвешаны - глаза слепит! Одеты по-чудному как-то… А кони хорошие! Я подошёл было менять - а они человеческого языка не понимают!

– Романэс не знают? - Митро пожал плечами. - Может, они и не цыгане вовсе?

– Вот и я не пойму. Их старик ко мне подошёл, кланяется, говорит что-то.

И по-цыгански вроде, а я через два слова на третье понимаю. Говорит мне:

"Ав орде, бре…[94]" Я его спрашиваю: "Со ракирэса[95]?" А он мне только глазами хлопает.

Варька, сидевшая со своим ситом на другом конце стола, чуть слышно рассмеялась. Митро удивлённо взглянул на неё. Она, чуть смутившись, пояснила:

– Да нет, цыгане это, верно. Только не наши, а болгары[96]. Мы прошлым годом под Новочеркасском болтались, их там много кочевало. Они котляры, посуду делают. Я по-ихнему немного знаю.

– Знаешь? - обрадовался Петька. - Слушай, девочка, сделай милость – идём со мной! И ты, Трофимыч, тоже, авось через Варьку хоть договоримся с ними. Я там таких четырёх коньков приглядел - любо взглянуть! Может, поменяют? Пойдём, Варька! Вон, Матрёшку с Симкой с собой бери, ежели стесняешься!

– А успеем до ночи-то обернуться? - засомневалась Варька. - Яков Васильич велел, чтоб в ресторане сегодня непременно… Вроде ротмистр Шеловнин с друзьями от полка прибыл.

– Сто раз успеем! - заверил её Митро, вставая. - Ну - поехали, что ли? Я извозчика возьму.

Табор стоял на взгорке, в полуверсте от дороги, возле небольшого, заросшего травой прудика. В полукруге шатров дымили угли, рядом лежали котлы и тазы. Тут же крутилась, подпрыгивая на трёх ногах, хромая собачонка. Несколько мужчин стояли у крайнего шатра, дымя длинными трубками и степенно разговаривая. Женщины возились у кибиток, на которые Митро сразу же изумлённо уставился. Варька перехватила его взгляд:

– Ага, эти болгары так и ездят, на телеги верх из тряпок ставят. Наши прошлым годом тоже удивлялись всё. - она вдруг хихикнула. - А они над нашими телегами смеялись! Мол, у вас барахло под дождём открытое лежит, всё лето то сохнет, то мокнет… По полю бродили кони, среди них вертелись чумазые, голые дети. Они первые заметили идущие от дороги фигуры и помчались к табору, оглушительно вопя:

– Ромале, гаже авиле! Рая авиле[97]!

Незнакомые цыгане, явно приняв пришедших за начальство, стремительно попрятались по шатрам: исчезла даже собачонка. Навстречу гостям вышел высокий старик в старой, похожей на смятый гриб, войлочной шляпе и в щегольских шевровых сапогах. Он старался сохранять достоинство, но в глазах под кустистыми бровями таилась тревога.

– Что угодно господам? - с сильным акцентом спросил он по-русски.

Варька, шагнув вперёд, низко, до земли поклонилась. Запинаясь и на ходу вспоминая непривычный выговор, сказала:

– Т'яв састо, бахтало, зурало, бре. Аме рома сам[98].

– Рома? - растерянно переспросил старик. Его глаза пробежали по городской одежде цыган, по платьям молодых женщин. Варька назвала роды Митро и Конаковых, и лицо старика посветлело. К концу Варькиной речи он уже снова обрёл свой степенный вид и время от времени важно кивал.

Цыгане повылезали из шатров и плотным кольцом обступили пришедших.

Старик с улыбкой сделал широкий приглашающий жест.

Гостей со всей почтительностью препроводили к углям, усадили на потрёпанные, но чистые ковры, положили подушки. Варька и конаковские невестки ушли с женщинами, которые жадно разглядывали их платья, шали и украшения. Петька Конаков героически попытался наладить разговор и свести его на лошадей, спотыкаясь на каждом слове и вызывая улыбки таборных, которые, как могли, старались отвечать. Митро, тоже не всё понимавший в потоке мягких, напевных, лишь отдалённо знакомых слов, молчал, с интересом смотрел по сторонам.

Это был небольшой табор цыган-лудильщиков. У каждого шатра лежали сияющие на полуденном солнце медные котлы, валялись гармошки мехов, серые куски мела, стояли бутыли с кислотой. В шатрах виднелись перины с горами подушек, новая посуда. Голые грязные дети самозабвенно гонялись друг за другом по пыли. Мужчины все были в хороших крепких сапогах, с широкими кожаными поясами и с длинными грязными кудрями, падающими на плечи. Их жилеты и куртки были украшены серебряными пуговицами с грушу величиной. "Богачи…" - с уважением подумал Митро.

Но ещё чудесней выглядели женщины. Никогда ещё Митро не видел таких нарядов. Русские цыганки в таборах одевались, как простые бабы, и даже платки повязывали по-деревенски, разве что оживляли наряд яркой шалью.

А эти… Пёстрые, цветастые, широкие юбки с волнистой оборкой внизу – красота небесная. Из-под оборок видны грязные-прегрязные босые ноги… Разноцветные кофты с широченными рукавами - мешок картошки в каждый засунуть можно. Платки, затейливо скрученные жгутами у висков и сдвинутые на затылок, - ни одна русская цыганка не додумалась бы до такого. Из-под платков - коричневые от загара лица: такие чёрные рожи Митро видел лишь у Смоляковых… И - золото, золото… Тяжёлые мониста у замужних женщин, кольца, серьги, браслеты… У крайнего шатра сидела старая, сморщенная, как чернослив, старуха, лоб которой украшала целая вязка, сплетённая из золотых монет. Поймав ошеломлённый взгляд Митро, бабка улыбнулась беззубым ртом и помахала ему трубкой. Чубук ярко блеснул на солнце, и Митро убедился - тоже золотой. "Вот это цыгане… Ну и цыгане… А ведь цыгане!

Вот бы наших в хоре так одеть! Юбки какие, мониста… А платки как вяжут, бабы проклятые! А шали! И всё равно босые… Табор - он табор и есть, что наш, что болгарский… Чачунэ рома[99]!" Подошёл возбуждённый, сверкающий глазами Петька Конаков, спросил:

– Ну, как они тебе, Трофимыч? Кони у них не на продажу, но они менять, кажись, согласны! Я им сказал, что у тебя пара вороных и серая кобыла с жеребёнком есть. Про Зверя молчал пока, не знаю - будешь ты его менять иль нет. Вставай, Арапо, идём смотреть. Там один такой красавец! Серебряный!

На мой глаз - трёхлеток, бабки торцовые, ладненькие, и даже копыта не потрескались… Да что с тобой? Ты куда глядишь?

Митро буркнул что-то, отмахнулся от Петьки, как от надоедливой осы, и снова уставился куда-то в сторону. Петька изумлённо проследил за его взглядом. Митро смотрел на соседний шатёр, возле которого возилась с посудой какая-то девчонка. Конаков посмотрел на шатёр, на девчонку, на всякий случай поискал глазами лошадей. Их поблизости не было, и Петька растерялся окончательно.

– Да на что ты смотришь, морэ? Идём, говорю, там кони! Эй, оглох? Что с тобой?

– Замолчи, - хрипло сказал Митро. - Посмотри, какая…

– Кобыла? Где? - завертелся Петька.

– Не кобыла, дурак! - Голос у Митро был чужой. - Чяёри…

Ничего не понимая, Петька снова взглянул на шатёр. Девчонка как раз выбрала нужный котёл и, высоко подняв его в руках, разглядывала на солнце.

Ей было лет пятнадцать. Жёлтая юбка в огромных красных цветах не скрывала крутых, лишь недавно оформившихся бёдер, из-под оборки виднелись стройные, покрытые налётом пыли ноги. Талию перехватывал обрывок шёлковой шали. Полинявшая кофта обтягивала молодую, едва наметившуюся грудь, обнажала худые смуглые ключицы, между которыми висела на полуистлевшем шнурке большая золотая монета. Густые вьющиеся волосы частью были заплетены в косы, частью - завязаны на затылке узлом, а оставшиеся - больше половины - свободно рассыпались по спине и плечам. За ухо девчонки был заткнут пучок голубых фиалок.

Солнце било ей прямо в глаза, котёл сыпал бликами света на загорелое дочерна лицо и руки - тонкие, с маленькими ладонями.

– Чяёри… - тихо позвал Митро.

Петька, зашипев, ткнул его кулаком в бок:

– С ума сошёл? Нельзя…

Но девчонка всё-таки услышала, удивлённо обернулась. Живо блеснули чёрные, как переспевшие вишни, глаза. В осторожной улыбке сверкнули зубы. Залившийся краской Митро не успел и слова молвить, а девчонка уже кинулась в шатёр. Брошенный котёл остался лежать у кострища.

– Да что с тобой?! - рассердился Петька. - Не цыган, что ли? Услыхал бы кто, как ты её зовешь, - без зубов бы ушли!

– Никто не слыхал… - Митро низко опустил голову. Петька озадаченно наблюдал за ним.

– Ты что же… это… Понравилась, что ли, девка?

Митро не отвечал.

– Какая-то она, по-моему, не очень… - засомневался Петька. - Худая больно. Волосья много, только и всего. Пигалица. Коль приспичило, я тебе из Марьиной Рощи в три раза толще приведу, у меня там племянницы – каждая вот с такой…

– Замолчи, убью! - не поднимая головы, сказал Митро.

Петька обиженно умолк. Сел рядом. Через минуту сказал:

– Ну, а в чём дело-то? Сватай.

Митро исподлобья взглянул на него.

– Прямо будто можно…

– Отчего ж нельзя? - Петька прыжком вскочил на ноги. - Эй, Варька!

Варька! Варька-а-а!!!

Варьки поблизости не было видно, и Петька помчался её искать. Митро проводил его глазами, снова повернулся к ещё покачивающемуся пологу шатра и больше уже не сводил с него взгляда. Время от времени ему казалось, что чей-то внимательный глаз рассматривает его сквозь прореху. Но девчонка так и не появилась.

Петька скоро вернулся, таща за рукав сердитую и на ходу что-то втолковывающую ему Варьку. Едва подойдя, она отбросила Петькину руку и испуганно сказала Митро:

– Не пытайся даже, Дмитрий Трофимыч. Ты приметил, что, у ней монета на шее? Просватана девочка, за ихнего же парня[100]. Выкинь из головы. На Троицу уже свадьбу сыграют. Болгары за невест золотом платят; отец парня за эту Илонку двенадцать талеров даёт - вот таких!

– Ладно… - глухо сказал Митро, с неприязнью посмотрев на "блюдце", которое Варька изобразила пальцами. - Ступай, сестрица. Спасибо.

Варька послушно отошла, но обратно к цыганкам не побежала, сев неподалёку на траву и не сводя с Митро напряжённого взгляда. Оставшийся Петька недоверчиво смотрел на друга.

– Да что ж тебя забрало-то так… И зачем только сюда пришли…

– Ты ведь видел? - глядя в землю, спросил Митро. - Улыбнулась она мне?

– Ну, улыбнулась…

– Так, может, плюнет на жениха того? Чем я хуже?! Наш род вся Москва знает!

– Так то Москва… - осторожно сказал Петька. - А эти - сами себе господа.

И потом - двенадцать монет же…

– Двенадцать и я заплачу!

– Откуда? - ехидно поинтересовался Петька. - На бегах вчера триста рублей оставил!

– Займу! Лошадей продам! Дом! - взвился Митро.

– С Яков Васильичем вместе? - засмеялся было Петька, но, взглянув в изменившееся лицо Митро, умолк на полуслове. Расстроенно почесал в затылке: - Ты бы уж это… не орал бы так, морэ. Нас тут зарежут ещё. Кто их, этих болгар, знает…

– Руки коротки! - огрызнулся Митро. И вдруг резко отвернулся от Петьки, потому что полог шатра поехал в сторону.

Девчонка выскользнула из-под него с тряпкой в руках. Не глядя на мужчин, подошла к кострищу, подняла котёл, тщательно протёрла его и пошла к соседнему шатру, где толпились цыгане. Но на полдороге, не удержавшись, обернулась через плечо, блеснула глазами, улыбнулась - и бросилась бегом, только взметнулся жёлтый подол юбки.

Митро зачарованно смотрел ей вслед.

– Ну - видал? - хрипло спросил он. - Зачем ей жених?

Петька счёл за нужное промолчать. От дальнего шатра их окликнули, и он тронул Митро за плечо:

– Вставай, идём. Смотри - заметят, мало не покажется.

– Ило-онка… - поднимаясь, протянул Митро. Имя было незнакомое, звонкое, каталось во рту, как льдинка. - Илонка…

За шатрами цыгане согнали коней. Лошади были в самом деле неплохи – сытые, гладкие, с блестящей, вычищенной шерстью. При виде них Митро даже пришёл в себя и через пять минут уже яростно торговался с высоким худым котляром из-за гнедой кобылки-двухлетки, кокетливо переступающей в пыли тонкими ногами. Но продавать котляры наотрез отказывались и соглашались только менять. Уговорились встретиться завтра на Конной площади - Митро обещал привести своих жеребцов. Затем гостей позвали к палаткам.

Есть сели у самого большого шатра, на расстеленные ковры. Женщины принесли котлы с кусками мяса, картошкой, луком. Старая цыганка раздувала самовар. Мужчины сели на ковры, скрестив ноги, завели неспешную беседу. Котляры с интересом расспрашивали про Москву, про хор, особенно - про деньги, которые платят за песни в ресторане. Митро отвечал, то и дело оборачиваясь на Варьку, которая помогала переводить. Изредка он поглядывал в сторону, где сгрудились молодые цыганки. Илонка была там, вместе с женщинами чистила лук и картошку, а через несколько минут подошла к ковру, на котором сидели мужчины, с полным котлом варёной капусты. Её глаза были строго опущены, но в уголках полных губ дрожала улыбка. Низко наклонившись, она поставила котёл на ковёр, отвела упавшие на лицо волосы - и блеснула вдруг из-под руки таким взглядом чёрных глаз, что Митро бросило в жар. "Ну и девка… Сатана!" Он посмотрел на девчонку в упор. Она быстро улыбнулась, выпрямилась и не спеша пошла прочь.

Внезапно Митро пришла в голову сумасшедшая мысль. Он даже жевать перестал и сидел, уставившись поверх голов цыган в небо, до тех пор, пока Петька озабоченно не ткнул его в бок:

– Ты что, кость проглотил?

– Вот ещё… - Митро глубоко вздохнул. Не глядя на Петьку, скороговоркой прошептал: - Скажу скоро, что ещё коней посмотреть хочу. Пойдёшь со мной.

Разговор есть.

Петька, ничего не поняв, уже открыл было рот, чтобы переспросить, но тут начал говорить, подняв стакан вина, самый старый из цыган, и волейневолей пришлось умолкнуть. Только через полчаса Митро лениво потянулся, поклонился хозяйке, поблагодарил цыган за сытный обед.

– Спасибо, хозяюшка, спасибо вам всем. Разрешите, ромалэ, ещё раз лошадей глянуть?

Цыгане понимающе заулыбались, и седоусый старик кивком разрешил парням покинуть стол. Митро поднялся, кивнул Петьке. К счастью, никто не пошёл за ними.

– Ну, что ты? - нетерпеливо спросил Петька, когда они оказались за шатрами. Там почти никого не было - лишь бегали друг за другом дети, да храпела под кустом, забыв вынуть трубку изо рта, бабка, которую оставили сторожить коней. Митро подошёл к огромному вороному жеребцу, неспешно огладил его; не обращая внимания на злой визг и фырканье, раздвинул коню челюсти. Пристально всматриваясь в зубы, сказал:

– Вот что, морэ. Мы её украдем.

– Как это? - растерянно переспросил Петька.

– А очень просто. Не слыхал, как это в таборе делается?

– Ну, слыхал… - Петька зачем-то огляделся, поскрёб затылок. - А… а если догонят?

– Плохо будет, если догонят, - усмехнулся Митро. - Ну, если хочешь, сиди дома. Я и один управлюсь.

– Управится он, глядите, люди… - обиделся Петька. - Вот что, мы все пойдём! Я, ты и братья мои! Только смотри, лошадей нужно самых лучших, чтобы от погони ушли. Тройку нельзя, верхом всё равно догонят. Вот если дашь мне свою Ведьму, да того рыжего в придачу, Зверя, - вот тогда…

– Ведьму не дам, - машинально сказал Митро. - У неё забег в субботу.

– Ну, знаешь что, дорогой мой!.. - возмутился Петька, но тут Митро пришёл в себя и замахал руками:

– Да бери, бери, кого хочешь! И разговору нет! Пошли!

– Ку… куда? - растерялся Петька.

– Илонку эту упредить надо. Я к ней Варьку пошлю.

Варька неожиданно снова встала на дыбы:

– Ромалэ, да вы с ума сошли! Девка просватана, жених есть, летом замуж идти! Хотите, чтобы переубивали вас тут?! Догонят, как бог свят, догонят и зарежут! Дмитрий Трофимыч, ну что ты, ей-богу, в голову забрал? К чему тебе она? Глупая, таборная… Будет на базар босиком гадать бегать, тебя позорить!

Митро сердито молчал. Но Петька заспорил:

– Да с чего ей по базару бегать?! Лучше в хор её пристроим! Если совсем бесталанная, так хоть для красоты сидеть будет! Хватит, Варька, голосить, ступай к этой Илонке.

Варька коротко взглянула на цыган, и Митро, который в эту минуту думал совсем о другом, неожиданно поразила мелькнувшая в её глазах острая горечь. Но Варька тут же отвернулась и широкими шагами пошла к кучке девушек, смеющихся и брызгающихся водой у зелёного озерца. Митро искоса следил за тем, как Варька отзывает в сторону Илонку, как они садятся вдвоём возле зарослей ракиты и шепчутся, тесно прижавшись друг к другу.

Через четверть часа Илонка вскочила и стремительно умчалась, а Варька вернулась к цыганам. Не поднимая ресниц, сумрачно сказала:

– Дмитрий Трофимыч, согласна она. Ей этот жених поперёк горла, отцы сосватали, когда она ещё в люльке лежала.

– И слава богу… Как теперь будем? - нетерпеливо спросил Петька.

– Сейчас собираемся и уходим. - решительно сказал Митро. - Стемнеет скоро, нам в хор надо. Отпоём вечер, а потом - берём лошадей, Ефима с Ванькой, и - сюда. Как раз самый волчий час будет, перед рассветом. Ты, Варька, беги опять к ней, упреди, чтобы ночью из шатра вылезла да до дороги дошла. Мы её там, в кустах, ждать будем. Нам к табору подходить нельзя, собаки всполошатся. Посадим её на лошадь - и в Москву!

– Ох, и сладим дело лихое! - засмеялся Петька. - Ох, и будешь меня, морэ, всю жизнь за жену благодарить!

Варька стояла насупленная, водила носком ботинка по пыли, но больше ничего не пыталась возразить. Да никто её и не спрашивал.

Ночь спустилась лунная, полная света, заливавшего дорогу и цыганские шатры. "Сияет, как таз, проклятая…" - беспокоился Митро, сидя в придорожных кустах и озабоченно поглядывая на луну, повисшую над полем. В траве верещали кузнечики, изредка сонно вскрикивала какая-то птица. Издалека, от затянутого туманом озерца, нёсся жалобный плач лягушек. Густые заросли кустов были влажными от росы, тяжёлые капли с шелестом скользили по серебристым от луны листьям, падали на тёплую землю. Остро пахло цветущей бузиной и молодым щавелем. Совсем низко над табором висели две звезды - голубая, лучистая и яркая, и бледно-жёлтая, болезненно мерцающая.

Митро не сводил с них глаз. Рядом чуть слышно всхрапывали кони. Чуть поодаль в кустах сопели младшие Конаковы, которым на всё было плевать – лишь бы выспаться после ресторана. Возле лошадей сидел Петька. Он тоже молчал, но Митро, оглядываясь, видел ярко блестящие белки его глаз.

К выходу в ресторан они всё-таки успели, но вечер провели, как на иголках. Митро волновался, пел не в лад, несколько раз сфальшивил в аккомпанементе, а на сердитый выговор Якова Васильевича невпопад отвеил:

"Ну и ладно". Цыгане удивлённо посматривали на него, шёпотом спрашивали у всеведущей Стешки:

"Что такое с Арапо?" "Я почём знаю? - злилась та. - Влюбился, может?" Петька, стоящий рядом, прыскал в кулак, поглядывал на Варьку. Та ничего не замечала, сидела бледная, зябко, словно не замечая теплоты вечера, куталась в шаль. В открытые окна ресторана, шевеля занавески, входила ночная свежесть, вплывал запах цветущих деревьев. Поднималась луна, её свет мешался на полу с отблесками свечей. Чуть слышно всхлипывали струны.

Варька допевала последние слова любимого романса, от которых сегодня, как никогда, болело сердце:

Пойми хоть раз, что в этой жизни шумной,

Чтоб быть с тобой - я каждый миг ловлю,

Что я люблю, люблю тебя безумно,

Как жизнь, как счастие люблю…

– Ну, Варька забирает… - шёпотом сказал Петька, наклоняясь к Митро. – Будто помирать завтра, сроду я от неё такого не слышал… Заболела, что ль?

Но Митро ничего не ответил, думая о своём и вряд ли даже услышав Петькины слова, - только Яков Васильев строго посмотрел в сторону парней.

Свой последний выход Митро не пропустил только потому, что стол ротмистра Шеловнина, давнего поклонника хора и пришедшего в ресторан с компанией друзей, взорвался криками:

– Митро, просим! Просим, Дмитрий Трофимов! "Когда в предчувствии разлуки!" Чуть слышно чертыхнувшись, Митро передал гитару Варьке, удивился мельком её поднявшихся к нему, больным, полным слёз глазам, и вышел к столикам. Шеловнин с улыбкой попросил цыгана подойти ближе, Митро послушался. Теперь он стоял рядом со столиком, вполоборота к хору. Яков Васильев коснулся струн своей гитары. Мягкий, задумчивый перебор заставил умолкнуть даже самых пьяных гостей в зале. Митро улыбнулся, подумав о том, что это - его последний романс в этот вечер и что скоро выступлению конец, привычно взял дыхание.

Когда в предчувствии разлуки

Мне нежно голос Ваш звучал,

Когда, смеясь, я Ваши руки

В своих руках отогревал,

Перед непризнанной любовью

Я весел был в прощальный час,

Но, боже мой, с какою болью

Тогда очнулся я без Вас…

Какими тягостными снами

Вы мой нарушили покой…

Всё, недосказанное Вами,

Всё, недослушанное мной.

Красивый, сильный мужской бас заполнил весь зал. Ротмистр Шеловнин сидел бледный, с закрытыми глазами, что-то шептал про себя. Варька, забыв об осторожности, сидела подавшись вперёд, жадно смотрела в татарское, узкоглазое лицо Митро; не замечая бегущих по щекам слёз, одними губами повторяла вслед за ним слова романса:

Всё, недосказанное

Вами, Всё, недослушанное мной…

Рядом изумлённо рассматривала её Марья Васильевна. Но она не сказала ни слова, а остальные цыгане не успели ничего заметить, потому что романс кончился, и зал шумно зааплодировал. Митро облегчённо вздохнул, поклонился и быстро вернулся на своё место в хоре.

К счастью, гости не остались до утра. Пьяного, рыдающего Шеловнина увели под руки друзья. Разошлись остальные посетители, и цыгане, зевая, собрались домой.

В домике Макарьевны никто не лёг спать. Хозяйка и Данка, посвяшённые в план кражи невесты, пообещали жечь свечи до утра и быть готовыми принять молодых. Кузьмы уже третий день не было дома. Конаковы Ванька и Ефим, с которыми старший брат наспех переговорил после закрытия ресторана, пришли от задуманного в полный восторг и тут же предложили лошадей - вороных донских двухлеток Вихря и Мариулу, с начала сезона бравших призы на ипподроме. Митро, скрипя зубами, дал ухмыляющемуся Петьке красавицу Ведьму, для себя же взял игреневого Зверя, который, помимо сказочной резвости, обладал ещё и завидной выносливостью. Ему этой ночью предстояло вывозить на себе двоих. Когда время перевалило на второй час пополуночи, четверо цыган верхом в полном молчании выехали из Москвы на пустую, залитую лунным светом Владимирку.

Вскоре прибыли на место, пустили неразнузданных лошадей на траву, сами полезли в кусты. Ванька с Ефимом вскоре заснули, наказав разбудить, "когда начнётся". Митро уселся под развесистой бузиной, уткнулся подбородком в колени и умолк. Несколько раз Петька вполголоса спрашивал: "Спишь, морэ?" "Нет, - глухо слышалось в ответ. - Гляди лучше".

Час шёл за часом, а Илонки не было. Луна начала садиться. На небо набежала цепочка облаков, и поле потемнело. Сильнее запахло сыростью.

Петька тревожно поглядывал на восток, теребил пряжку на поясе.

– Да где она, босявка? - наконец, не выдержав, забурчал он. - Через час светать начнёт, бабы проснутся… Передумала, что ли?

Митро молчал. Из темноты отчётливо слышалось его прерывистое дыхание. Насупившись, Петька уже начал прикидывать, как утешать Арапо, если чёртова девчонка не придёт вообще. В кустах захрустело: проснулся один из братьев, сиплым басом спросил:

– Ну, что?

– Ничего пока, - шёпотом ответил Петька.

И в эту минуту луна выглянула из туч. Голубоватый свет хлынул на пустое поле, и цыгане увидели бегущую от табора маленькую фигурку.

– Ефим! Ванька! - зашипел Митро. - Вставайте!!!

Конаковы с треском выломились из бузины. Испуганно всхрапнула, шарахнувшись в сторону, Ведьма, заиграл, вскидывая голову, Зверь, и Петька повис на поводе, сдерживая его. Митро прыжком взвился на ноги. И невольно шагнул назад, когда перепуганная босая девочка вбежала в тень кустов и замерла, прижав кулачки к груди.

– Девлале… Май сыго трубул[101]… - пролепетала она, глядя расширенными глазами на обступивших её мужчин.

– Митро, понявший из её фразы только "сыго" (быстро), кивнул и протянул руку. Илонка проворно спрятала лицо в ладони, чуть погодя, раздвинув пальцы, осторожно выглянула. Подойдя, Митро бережно отвёл маленькие ладошки, поднял за подбородок осунувшееся от страха личико девчонки, улыбнувшись, прошептал что-то ей на ухо, и Илонка смущённо засмеялась, загораживаясь рукавом.

– Ну, вот, долго ли умеючи, - фыркнул Петька. - Ну, едем, что ли? Рассветёт скоро!

Конаковы вскинулись в седла. Митро, вскочив на Зверя, протянул руку невесте, помогая ей сесть впереди него. Петька, пряча улыбку, спросил с деланной озабоченностью:

– Слышишь, морэ, может, лучше я с ней на Зверя сяду? Я тебя полегче, живее пойдёт…

Митро молча показал ему кукиш. Девчонка сжалась у него на груди.

Петька махнул рукой и вспрыгнул на спину кобылы.

– Дэвлэса!

– Дэвлэса… - нестройно ответили три голоса из темноты.

Лошади рванули с места в карьер. Стук копыт казался пугающе громким; гулко колотилось, грозя выскочить прочь из горла, сердце, впереди бубном катилась заходящая луна. Несколько раз Митро оглядывался, но залитая бледным светом дорога была пуста.

У Макарьевны ждали. Стоило цыганам загреметь кольцом калитки, вводя лошадей во двор, как хозяйка вышла на крыльцо.

– Ну? - трубно вопросила она, поднимая свечу, как факел.

– Слава богу! - весело отозвался Петька. - Наша невеста! Митро, Илонка, где вы там? Молодых вперёд!

Молодые едва успели подойти к крыльцу, а из сеней уже послышалась песня, исполняемая приглушённым голосом Данки:

Сказал батька, что не отдаст дочку, Сказал старый, что не отдаст дочку!

Пусть на части разорвётся – Всё равно отдать придётся!

Под свадебную песню Митро ввёл Илонку в горницу. Макарьевна наспех собрала стол: на скатерти стояло блюдо с пирогами, запечённая курица, котелок каши, три бутылки мадеры. Подойдя к невесте, старуха довольно улыбнулась:

– Охти, красота… Ну, Дмитрий Трофимыч, - и здесь молодец!

Илонка поняла, заулыбалась. Её личико раскраснелось от скачки, волосы выбились из кос и покрывали стройную фигурку до талии. Жёлтая, мокрая от росы юбка облепляла колени; босые ноги Илонка украдкой тёрла одну о другую. Монеты на шее уже не было - вместо неё красовалось золотое ожерелье с крупными гранатами, которое Митро купил вечером на Кузнецком мосту и невесть когда успел надеть на шею будущей жены.

Макарьевна повела её к столу. Петька тем временем деловито шептал на ухо жениху:

– Сейчас выпьем - и тащи её живее в постель… Успеть надо, пока эти котляре не явились! Не дай бог, спохватились уже! Успеешь её бабой сделать - твоя до смерти, а нет - сам знаешь… Цыган, небось.

Варька разлила вино по стаканам. Все выпили стоя за молодых. Поспешной скороговоркой пожелали здоровья, счастья и охапку детей, - и Макарьевна широко распахнула двери в спальню. Там было темно, лишь смутно белела перина.

– С богом, Дмитрий Трофимыч.

Митро взглянул на невесту. Та вспыхнула так, что на миг сравнялась цветом с гранатами на своей шее. На потупленных глазах выступили слёзы.

Низко опустив голову, она засеменила к спальне. Митро протолкнул её впереди себя, сам обернулся с порога.

– Вы сидите пока…

– Не беспокойся, - отозвался Петька. - Если что - покличьте.

Тяжёлая дверь спальни захлопнулась. Макарьевна, подойдя, навалилась на неё всем телом, закрывая плотнее.

– Вот так, - она несколько раз истово перекрестила дверь, вздохнула. - Ну, давай бог… А мы, пожалуй, ещё выпьем. Ванька, Ефим, где вы там, скаженные? Тащите гитары свои! Свадьба всё-таки!

Вскоре начало светать - под закрытые ставни подползла бледная полоска зари. Цыгане не спали - тянули вино, вполголоса разговаривали. И не заметили, как хозяйка дома, поднявшись, вышла из дома.

На дворе - предрассветная мгла, туман, сырой запах травы. Макарьевна, тяжело ступая, сошла с крыльца. Оглядевшись, позвала:

– Варенька… Дочка, где ты?

Варька сидела, сжавшись в комок, у заборного столба. Её платье было выпачкано землёй и травой, причёска рассыпалась, и волосы спутанными прядями висели вдоль лица. Когда Макарьевна подошла и встала рядом, она уткнулась лицом в ладони.

– Ну, что ты, доченька… - задумчиво сказала Макарьевна, глядя через забор на пустынную, ещё сумеречную улицу. - Всё равно женился бы когда-нибудь…

– Я знаю, - хрипло сказала Варька. - Не ждала только, что так… так скоро.

Ты не подумай, у меня и в мыслях не было, что я… что на мне… когда-нибудь… Он на меня и не глядел никогда. Дэвлалэ… - она вдруг снова залилась слезами. - За что мне это… Зубы эти щучьи, морда эта чёрная… За что?!. Господи, Макарьевна, милая, ты бы слышала, как Митро пел сегодня! Всю жизнь вспоминать буду, в могилу лягу - не забуду… "Всё недосказанное вами, всё недослушанное мной…" Господи, если б я хоть немного, хоть вполовину, как эта девочка, Илонка, была… Макарьевна вздохнула. Двор уже заливало розовым светом, туман у ворот рассеивался. На Садовой простучала по камням первая пролётка. Из-за крыши Большого дома выглянул алый край солнца. Варька, не поднимая головы, притянула к себе ветку смородины, всю, как бусами, унизанную серебристыми холодными каплями. Собрав росу в ладони, протёрла лицо.

Сорвала лист лопуха, высморкалась. Тихо сказала:

– Уеду я. Прямо сегодня и уеду.

– А… хор как же? - осторожно спросила Макарьевна. Варька с кривой усмешкой отмахнулась:

– Зачем он мне? Вернусь в табор к Илье. Может, там Настя уже племянника мне родила. Со мной и ей полегче будет, и я сама… - не договорив, она вздохнула, поднялась и, в последний раз вытерев глаза, медленно, словно через силу, пошла к дому.

Глава 11

Котляры пришли на другой день к вечеру - видно, долго искали по Москве дом Васильевых.

За это время Митро успел провернуть множество необходимых дел: вопервых, спозаранку упасть вместе с женой в ноги матери и Якову Васильевичу; во-вторых, с удовольствием рассказать сбежавшимся домочадцам, как было дело; в-третьих, прикинуть размер возможных неприятностей и отрядить сестёр в лавки за вином и едой, а кухарку Дормидонтовну заставить собирать праздничный стол; и в-четвёртых, собрать на всякий случай в Большом доме мужчин посильнее.

К счастью, со всем этим успели вовремя, и, когда семья Илонки постучалась в двери Большого дома, их встретила целая толпа с Яковом Васильевым во главе. Митро в это время бешеным шёпотом ругался с Петькой Конаковым:

– Последний раз спрашиваю, дашь денег или нет?! Сват бесштанный!

– Да, Арапо, вот чтоб меня разорвало, нету! Нету, и всё! Тыщи мало тебе?! Из меня и так мать теперь всю душу выдернет…

– А я тебе говорю, - давай еще одну! Я ведь тоже выдернуть всё, что хочешь, могу… Да верну я тебе ещё до Троицы, жмотище, обернусь с конями и верну! Не понимаешь, что ль, что надо до зарезу?!. Мне с этими болгарами ещё всю жизнь знаться, если всё, даст бог, утрясётся… Котляры вошли солидно, не спеша. Отец Илонки, высокий старик с сухим и умным лицом, нервно постукивал по полу палкой с массивным набалдашником из чернёного серебра. Сразу определив старшего в доме, он уткнулся в Якова Васильева острым взглядом, в котором пряталось волнение.

– Здравствуйте, ромалэ, - не очень уверенно заговорил Яков Васильич. – Милости просим в наш дом. Чем богаты - всем с вами поделимся.

Воцарилась мёртвая тишина. Молодые цыгане, сгрудившиеся вокруг хоревода, разом подобрались. Котляры, толпившиеся в дверях за спиной старика, тоже поглядывали недобро. Минута была напряжённая.

Старик-котляр молчал. Вместо него подала голос мать Илонки - немолодая, но ещё красивая цыганка с тяжёлыми золотыми монистами на груди и причудливо заплетёнными косами, уложенными под шёлковым платком.

– Где наша дочь? - сердито и встревоженно спросила она. - Ваши увезли, мы знаем. Те, которые вчера в табор приходили.

Яков Васильевич оглянулся назад. Митро с Илонкой вышли к котлярам и второй раз за день опустились на колени.

– Простите меня, ромалэ, - Митро старательно удерживал на лице покаянное выражение. - Богом клянусь, я вашу дочь честно взял. Она мне жена теперь. Пусть все знают. И денег я за неё столько дам, сколько запросите. - он покосился на стоящего в дверях Петьку, тот чуть заметно пожал плечами, неохотно кивнул. Мать Илонки шагнула к дочери.

– Силой взял? - резко спросила она.

Бледная Илонка, уже в широком фартуке поверх юбки, уже в платке на заплетённых волосах, испуганно замахала руками и даже сделала движение, загораживающее мужа от разгневанной матери.

– Нет, нет! Я сама! Я его люблю! - закричала она.

Митро невольно усмехнулся. Хмыкнул и кто-то в толпе котляров.

Мать смерила Илонку внимательным взглядом, отошла к мужу и что-то тихо заговорила. Старик слушал, посматривал на дочь. Было видно, что на него произвели впечатление не столько слова Илонки, сколько тяжёлое золотое ожерелье с гранатами, красующееся на её шее. Илонка поняла это и украдкой приподняла рукава, чтобы цыгане могли увидеть старинные витые браслеты. Их только час назад подарила невестке Марья Васильевна.

– Вуштен[102], - наконец смягчился старик.

Митро с облегчением поднялся. Илонка тоже вскочила и юркнула за спину свекрови. Та торопливо сказала:

– Просим дорогих гостей к столу… Варька! Варька! Где ты там?

Приглашай живей! Они что, совсем по-нашему не понимают?

Через несколько минут и хозяева, и гости устроились за большим столом, накрытым в зале. Вечер был тёплым, солнце садилось, в открытые окна лезли ветви цветущей сирени, розовые полосы света тянулись по стенам, россыпью отражались от рояля, дрожали на монистах котлярок.

Расселись по старинному обычаю: мужчины - с одной стороны, женщины - с другой. Молодые цыганки скрылись на кухне. Вскоре они появились оттуда с блюдами еды, тарелками и стаканами. Илонка прислуживала за столом вместе со всеми. Солнечный свет играл на её волосах, отныне и навеки накрытых платком. На живом личике старательно удерживалось солидное выражение замужней женщины. Босые ноги (Митро, купив жене золотое ожерелье, забыл о том, что ей нужны ботинки) мягко ступали по паркету. Хоровые цыгане с восхищением поглядывали на неё, усмехались:

"Ну и Арапо! И здесь не растерялся, лучшую кобылку отхватил!" Митро как мог старался поддерживать разговор с мужчинами, но глаза его сами собой оборачивались на тонкую фигурку молодой жены. И ни он, ни другие цыгане не заметили, как молча вышла из комнаты Данка. Только Варька, сидящая среди котляров, проводила её сухими, воспалёнными глазами, но тут же отвернулась, задумавшись о своём. Завтра утром она уже рассчитывала быть в дороге.

*****

Кузьма проснулся оттого, что кто-то дёргал его за плечо:

– Кузьма Егорыч! Кузьма Егорыч! Да вставайте уже за ради бога!

Он попытался было отбрыкнуться, но резкое движение тут же отозвалось болью в голове. Кузьма застонал сквозь зубы, перевернулся на спину, нехотя разлепил глаза. Хрипло спросил:

– Февронья, ты?

– Кому ещё? Вставайте, заполдень уже!

– Ну и что? Господи-и-и, помереть спокойно не дадут… - Кузьма с трудом сел на постели, помотал головой, осмотрелся, убедился, что находится в давно знакомой Февроньиной комнате с выгоревшими и залитыми вином обоями и рваной занавеской на окне. Сейчас занавеска была отдёрнута, и солнечный луч падал на огромный букет голубой и розовой сирени. Букет был вставлен в глиняный горшок с отбитым краем, и на нём, среди пахучих соцветий, деловито жужжали две пчелы, залетевшие в открытое окно.

Хозяйка комнаты, босая, в одной рубашке, сидела возле стола и, подперев кулаками щёки, любовалась на цветы. В её давно не мытых рыжих волосах, кое-как заплетённых в короткую косицу, играло солнце.

– Ну, с какой радости разбудила-то? - тоскливо спросил Кузьма, вытаскивая из-под кровати одежду. - Места тебе жалко? Если денег нет, так я добавлю… Февронья оторвалась от созерцания букета. Вздохнув, сказала:

– Домой вам надобно, Кузьма Егорыч. Вас ваши цыгане уже с фонарями обыскамшись, шутка ли - четвёртый день в пропаже находитесь! Даная Тихоновна к вам хоть и со всем уважением, но и с Дмитрием Трофимычем ей тоже ссориться без надобности. И клиент частый, и человек порядочный…

– Митро приходил? - немного испугался Кузьма.

– Как же-с, были, и вчерась, и третьего дня. И в расположении весьма даже дурственном. Прямо-таки выражаться изволили по-извозчицки, а допреж себе такого даже в подпитии не позволяли! Даная Тихоновна распереживалась вся и сегодня мне с утра велела: буди, говорит, дитё и до дому отправляй, а то как бы не вышло чего… Я что, мне помещения не жалко… На "дитё" Кузьма не обиделся и только тяжело вздохнул, представив себе, во что может вылиться "дурственное расположение" Митро. От этого ещё сильней захотелось оказаться где-нибудь подальше от Большого дома. "На Сухаревку пойду." - подумал он и, морщась от головной боли, начал медленно, то и дело чертыхаясь, одеваться. Февронья от стола следила за ним сонными карими глазами, машинально отбрасывала падающую на глаза прядь волос, тихонько вздыхала.

– С женой, что ль, совсем у вас худо, Кузьма Егорыч? - сочувственно спросила она, поправляя ветви сирени в горшке. - И что вам, кобелям, только надобно… Уж от такой-то красоты в наше заведение бегать! Уж не в положении ли Дарья Степановна, что вы её вниманием беспокоить не желаете?

– Нет у неё никакого положения… - проворчал Кузьма. Встал, наспех умылся у жестяного рукомойника, кинул на скатерть два рубля и, не попрощавшись, вышел из комнаты.

На улице стоял тёплый майский день, воздух звенел от жужжания насекомых, вившихся над сиренью в палисаднике мадам Данаи, ветер чуть заметно шевелил молодую листву вётел, над которыми высоко в небе бежали маленькие лохматые облака. Выйдя на улицу, Кузьма мимоходом удивился непривычной тишине на Живодёрке: все как раз были в Большом доме на свадьбе Митро. Но Кузьма этого не знал и поспешил как можно скорее свернуть на Садовую, чтобы не попасться на глаза никому из цыган. Голова отчаянно болела, на душе скребли сорок кошек, а сочувствие толстой Февроньи только ещё больше испортило настроение.

"В положении…" Знала бы эта курица… Да и рассказать кому - никто не поверит, а поверит - со смеху умрёт. Но кому же расскажешь о том, что с самой зимы не можешь прикоснуться к собственной законной жене? И что в положении ей быть не с чего - если, конечно, ещё кто-нибудь, кроме мужа, не пристроился… Криво усмехнувшись, Кузьма вспомнил тот ледяной зимний вечер, когда Данке подарили малиновое муаровое платье. Он до сих пор не знал, кто был тот черноглазый поляк с наглой улыбкой, торгующийся тогда с купцом Сыромятниковым за право пригласить Данку за свой стол.

Позже Кузьма пробовал осторожно расспрашивать о нём половых ресторана, но и они ничего не знали, уверяя, что тот господин появился у них впервые.

Лучше бы и вовсе не появлялся… Данка, которая и до этого не была слишком ласкова, теперь и вовсе, казалось, забыла о том, что у неё есть муж. В душе, впрочем, Кузьма был уверен, что виноват в этом не столько случайный гость в ресторане, который больше и не пришёл ни разу, сколько он сам. Зачем было тогда устраивать всё это свинство? Зачем было вести себя, как пьяный извозчик, рвать подаренное жене платье, бить её до крови? Кузьма невольно передёрнул плечами, вспомнив, как чуть не сдох со стыда на другой день, когда после ночи, проведённой в публичном доме, вернулся домой и увидел Данку - спокойную, не плачущую, с бледным, покрытым синяками и ссадинами лицом. Она, впрочем, поздоровалась с ним, как ни в чём не бывало, спросила, не хочет ли он есть - как будто ему кусок бы в горло полез… Кузьма не знал, как с ней теперь разговаривать; взял за плечи, попытался было попросить прощения, но Данка и слушать ничего не стала. Без улыбки, даже не взглянув, сказала: "Ты муж, твоё право." - и ушла на улицу с корзиной мокрого белья. Кузьма повернулся было к сидящей за столом и хмуро наблюдавшей за происходящим Варьке, но та только отмахнулась.

Ночью, когда Кузьма вернулся из ресторана, Данка уже спала. Он разделся, забрался к жене под одеяло, придвинулся, привычно нашёл тёплое плечо, грудь, шею… и остановился, услышав тихую брань сквозь зубы. Данка выругалась таким словом, которое он слышал только от пьяных оборванцев на Сухаревке, и Кузьме даже показалось, что он ослышался.

"Ты что сказала?" Она повторила - ненавидящим шёпотом сквозь зубы. Чуть погодя спросила:

"Ну, что присох? Давай… Только живо, я спать хочу." "Да иди ты к чёртовой матери!" - взорвался Кузьма, прыгая с постели.

Кое-как одевшись и уже шагая за дверь, он успел заметить, что Данка не спеша поворачивается лицом к стене и натягивает на голову одеяло.

После той ночи он пытался ещё два-три раза - ничего не получалось, хоть Данка и не ругалась больше. То есть, получилось бы, конечно, если бы Кузьма мог не обращать внимания на судорожно стиснутые зубы жены, не замечать, как Данка напрягается в его руках, словно ожидая удара, не чувствовать, с каким облегчением она откатывается на другой край кровати, когда Кузьма, растерянный и злой, выпускал её из рук. Он знал: других мужиков этим наверняка не остановить, делают своё дело и не смотрят ни на что, и правы они, конечно… но вот он, Кузьма, почему-то не может так.

Выяснять у Данки, в чём дело, было бессмысленно: на все его вопросы она отвечала: "Ты муж, делай что хочешь." И Кузьма видел - она не притворяется.

Первое время он, назло ей, по нескольку ночей подряд проводил у мадам Данаи, приходил под утро, пахнущий дешёвыми духами и помадой для волос "Резеда", бывшей в ходу у девиц из заведения, видел возмущённо поджатые губы Макарьевны, укоряющие глаза Варьки… и безмятежное лицо жены.

"Будь здоров. Есть хочешь?" "Хочу…" "Садись".

Вот и всё. Вскоре Кузьма вовсе перестал прикасаться к жене, довольствуясь толстой Февроньей из заведения и у неё же ночуя. Что толку позориться, если Данке, кажется, с жабой переспать легче, чем с собственным мужем?.. Синяки у Данки быстро сошли, жена снова начала выезжать в ресторан, учила новые романсы, пела, имела бешеный успех, принимала поклонников, приносила хору хороший доход, и Кузьма уже понимал: рано или поздно она уйдёт. Хотя бы и к тому же Сыромятникову, теперь все вечера просиживавшему у Осетрова и оставляющему цыганам огромные деньги.

Одного он только не мог взять в толк: почему Данка согласилась выйти за него замуж? Для чего? Ведь не тянул же он её на вожжах, не принуждал с ножом к горлу, сама пошла… но зачем? Зачем?!

Занятый тяжёлыми мыслями, Кузьма не следил за дорогой и очнулся только в конце Тверской, у поворота в Ветошный переулок. Впереди показалось здание Казанского подворья, трактир Бубнова - двухэтажное, широко известное в Москве заведение с бельэтажом и кабинетами. Знаменит трактир был тем, что, помимо великолепных верхних этажей и роскошно отделанных зал, имел ещё и так называемую "дыру": подвальный притон с дешёвым вином, женщинами и не прекращавшимися сутками баккара и преферансом. Место было мрачное, пользующееся недоброй славой, там происходили пьяные загулы, проматывались фамильные состояния, велась нечистая игра, часто перетекающая в драку с жертвами, но хозяин "дыры" имел свою руку в полицейском управлении, и бубновский трактир не закрывался городскими властями ещё ни разу.

Кузьме делать у Бубнова было нечего, и он собирался пройти мимо, на Лубянку, но внезапно мелькнувшая впереди, в дверях трактира, женская фигура заставила его остановиться на полушаге. Это чёрное барежевое платье, эта кружевная накидка были ему знакомы, а когда женщина, спрашивая о чём-то стоящего возле дверей огромного полового, полуобернулась к нему, он окончательно узнал Данку. Но… что она делает здесь, далеко от Грузин, в сомнительном трактире?

Пока Кузьма приходил в себя, Данка уже оставила в покое полового и, поправив шляпку, быстро зашагала через переулок в сторону Тверской. Кузьма машинально повернул за ней. Зародилась было мысль задержаться и расспросить маячившего в дверях полового, но Кузьма решил не задерживаться, понимая, что в таком случае точно упустит Данку. Чёрное платье мелькало уже возле Иверской часовни, и Кузьма прибавил шагу.

Из Ветошного Данка пошла в Столешников переулок, в известный извозчичий трактир. Кузьма, пользуясь толкотнёй и шумом, прошёл прямо вслед за ней и увидел, что Данка привычно, словно часто бывала здесь, прошла между столами и поздоровалась с буфетчиком, как со старым знакомым.

Тот поклонился ей и, отвечая на короткий Данкин вопрос, пожал плечами.

Данка вздохнула, кивнула и пошла к выходу. Мимо Кузьмы, застывшего в двух шагах от дверей, она прошла не поднимая глаз и не заметила его. И, когда он пошёл вслед за ней к Триумфальной площади, не почувствовала, не обернулась.

Час шёл за часом. Солнце уже не пекло, как в полдень, тени стали длиннее, жара ослабла, день клонился к вечеру, а Кузьма всё ещё не видел конца этим хождениям. С Триумфальной площади Данка прошла на Лубянку, затем - на Сретенку, затем - на Сухаревку, куда сам он собирался с утра, но орущий толкучий рынок ей, видимо, был не нужен, потому что Данка продолжала бродить из трактира в трактир. Долго она нигде не задерживалась, входила внутрь, задавала какой-то вопрос, получала отрицательный кивок или пожатие плечами от буфетчика, - и выходила вон, чтобы через несколько минут зайти в следующее заведение. Через какое-то время Кузьма обнаружил закономерность: Данка заходила лишь в те места, которые имели сомнительную репутацию: торговали дешёвым, плохим вином, впускали гулящих девиц, допускали карточную игру. "Ведь так и до Хитровки дойдёт". - подумал Кузьма, и, словно в подтверждение его опасений, Данка повернула в сторону Китай-города, на Солянку. Там уже были совсем нехорошие места, Хитров рынок был полон воровских притонов, заходить туда порядочным людям было опасно даже днём, и Кузьма ускорил шаг, стараясь не выпускать из виду Данкино платье. У него уже давно гудели ноги, страшно хотелось есть, но Данка, казалось, ничуть не устала и продолжала идти ровно и уверенно, словно собиралась исследовать трактиры до позднего вечера. "А потом ещё в ресторане петь всю ночь будет!

Сумасшедшая баба…" - волновался Кузьма, не понимая, что означают эти упорные поиски. Ищет свою родню, цыган? Шла бы тогда на Конную площадь… Любовника завела? Но что же это за любовник, которого по босяцким кабакам днём с огнём не сыщешь? Почему-то ему в голову не пришло догнать Данку и прямо спросить о причине этой прогулки. И только когда Данка решительно пошла вниз по Солянке, к Яузе, где уже мелькали грязные хитровские дома, пропадающие в вонючем тумане, он перешёл с шага на бег и быстро нагнал жену.

– Данка!

Она обернулась. Кузьма увидел усталое лицо, выбившиеся из-под шляпы волосы, глаза, в которых, не было ни страха, ни удивления.

– Ты? - хрипло спросила она, замедляя шаг. - Ты здесь что делаешь?

– Это ты что здесь делаешь?! Куда тебя прямо на Хитров несёт? Зарежут не глядя! Поворачивай, идём домой!

Кузьма был уверен, что Данка не послушается, но она, подумав о чём-то, кивнула и, развернувшись на полпути, без единого слова пошла рядом с ним обратно к Китай-городу. Кузьма искоса поглядывал на жену, заметив, как сразу же изменилась её походка: из спорой, неутомимой стала медленной и тяжёлой, как у старухи. Вскоре Данка и вовсе остановилась, села на ступеньку магазина и, не обращая ни капли внимания на любопытные взгляды прохожих, стала снимать ботинок.

– У, как ногу натёрла… Каторга с вашими башмаками, будто в колодке нога!

Кузьма посмотрел и поморщился: пятка Данки действительно была стёрта до крови, размазавшейся по чулку и испачкавшей ботинок изнутри.

– Куда ж ты, дура, ходила-то с таким?..

– Да вот не чуяла ничего, покуда ты в меня не вцепился! - огрызнулась Данка. Ботинок она больше надевать не стала; вместо этого стянула и второй и зашагала по тротуару в одних чулках. Кузьма молча шёл рядом и лишь на Тверской решился спросить:

– Кого искала-то?

– Тебе что? Человека искала.

– Цыгана? Родню?

– Нет.

– А кого?

– Вот ведь банный лист к заду прилип! - рассвирепела Данка. - Что, прости господи, привязался? Я же тебя не спрашиваю, где тебя четыре дня носило!

– А ты спроси! - заорал и Кузьма. - Я тебе скажу!

– Очень надо, я и без тебя знаю! - Данка яростно швырнула на тротуар ботинки, которые несла в руках, и ускорила шаг. Кузьма догнал её уже на Садовой.

– Постой… Послушай! Данка! Ну, что ты, ей-богу… Да подожди ты! - он схватил её за руку. - Да можешь ты мне хоть что-то сказать, в конце концов?!

Жена ты мне, или нет?!

Данка повернулась к нему с потемневшим от бешенства лицом, чёрные, сощурившиеся до щёлок глаза плеснули вдруг такой лютой ненавистью, что Кузьма выпустил её руку. Но Данка остыла так же мгновенно, как и вышла из себя. Устало вздохнула, остановилась, махнула рукой и… села вдруг по-таборному, скрестив ноги, прямо под обшарпанным забором доходного дома. Взметнувшаяся пыль щедро осыпала подол её чёрного платья, но Данка, казалось, и не заметила ничего.

– Ты чего? - испугался Кузьма. - Совсем, что ли, устала? До дома два шага осталось… Данка, не отвечая, смотрела на него снизу вверх - без гнева, спокойно, серьёзно. Растерянно глядя на неё, Кузьма в который раз подумал: как же хороша, проклятая… Выбившиеся из-под сползшей назад шляпы волосы вьющимися прядями падали Данке на лицо, чёрные глаза сильно блестели, словно она собралась плакать, на губах застыла странная, горькая улыбка.

– Ну, что ты так смотришь… Сядь. Сядь, послушай меня. - глухо, отвернувшись в сторону, сказала она, и Кузьма медленно, не сводя глаз с жены, опустился рядом. - Я тебе лучше скажу, может, угомонишься. Я ведь уйду скоро, а тебе как-то жить надо будет.

Говорила она недолго, каких-нибудь пять минут, - монотонно, негромко, без интонаций, словно читая вслух надоевшую книгу. Кузьма слушал, глядя в землю, чувствовал, как ползут по спине горячие мурашки. Молчал.

Данка рассказывала о давнем, холодном зимнем дне, о сутолоке и духоте извозчичьего трактира в Волконском переулке, о рассыпанных по столу картах и монетах, о наглых глазах черноволосого парня с польским акцентом, о поднявшейся драке, о крепкой руке, схватившей её за запястье, и о бегстве переулками, прочь от гама, ругани и погони.

– … а вечером он в ресторан пришёл. Дальше ты и сам видел.

– Кто он, знаешь? - спросил Кузьма. Спросил просто, чтобы не молчать.

Сердце вдруг стиснула острая боль, такая, что захотелось зажмуриться и, как в детстве, зареветь. Но Данка по-прежнему смотрела в сторону и ничего не заметила.

– Жулик карточный. Казимир Навроцкий его зовут. Больше ничего не знаю. Ни где живёт, ни сколько лет, ни куда делся.

– Может… ты ему и без надобности вовсе? - задав этот вопрос, Кузьма запоздало спохватился: не надо было, сейчас она зайдётся опять. Но Данка только криво усмехнулась и вытерла ладонью одинокую слезинку.

– Может. Но я ведь наверное не знаю. Вот, хожу, ищу. Со мной уж во всех трактирах здороваются, в лицо узнают, а его с зимы так никто и не видал.

Кто знает, уехал, что ли…

– Так куда же ты собралась? - с напускным равнодушием поинтересовался Кузьма. - Если б хоть за ним следом, так ещё понятно… А так, ветра в поле искать, зачем? Тебе, наоборот, лучше здесь сидеть… глядишь, объявится. Он-то знает, где ты есть, занадобишься - сыщет, а ты куда, глупая, сунешься?

Данка удивлённо взглянула на него. Снова невесело усмехнулась, отвернулась. Почти сочувственно спросила:

– А тебе на что такое счастье, мальчик? Тебе другую жену искать нужно, да поскорей, чтоб цыгане со смеху не дохли, на нас с тобой глядя. Уж лучше ты от меня первым уйдешь, всё позору меньше. Что толку у потаскух днями сидеть и дожидаться, пока жена с другим сбежит?

– А вдруг… не сбежит? - зачем-то возразил Кузьма.

– Сбегу, родной, сбегу. - заверила Данка, обнимая руками колени и отворачиваясь. - Вот ведь не везёт мне на мужей законных, а? Один сукин сын был, упокой господи его душу, другой… - она не договорила, но Кузьма снова почувствовал резанувшую по сердцу обиду.

– Данка…

– Ну что Данка? Что Данка?! - неожиданно снова взвилась она. - Навязался на мою голову! Побить, и то толком не умеет! Да ты бога благодари, что я тебя в ответ ни разу не съездила, не то как раз башка бы на сторону свернулась! Цыпчик… Идём домой, мне перед выходом хоть час поспать надо!

Она вскочила и быстро, не оглядываясь, зашагала по тротуару.

– Да зачем ты замуж за меня вышла, паскуда?! - вскочив, закричал Кузьма ей вслед, но Данка не обернулась. Кузьма не стал её догонять. Когда чёрное платье скрылось за поворотом на Живодёрку, он шумно выдохнул, потёр ладонями лицо, сел обратно в пыль у забора и уткнулся головой в колени.

Идущая мимо баба сочувственно посмотрела на него, позвала: "Эй, малой!", но Кузьма не услышал этого.

Глава 12

Варька приехала в Смоленск тёплым майским вечером. Яблони и вишни давно сбросили лепестки, но город утопал в цветущих акациях, у всех заборов возвышались белые, красные и розовые мальвы, сараи и амбары плотно заросли белоголовой снытью и лебедой, вдоль дороги победоносно раскинули широкие листья лопухи. Возле рек и речонок, перерезающих город, играл на ветру камыш, вода морщилась и закручивалась в зеленоватые спирали, качалась осока, беззвучно резали воду водяные пауки. Когда в церквях звонили к обедне, колокольный звон медленно плыл в густом прогретом воздухе, расходясь по городу, словно круги по водяной глади, и долго не стихая. Стояли солнечные тихие дни конца весны, и Варька была уверена, что табора давно нет в Смоленске. Она заехала в город на всякий случай и была страшно удивлена, обнаружив в Цыганской слободе семью брата и Стеху со старшей невесткой.

Настя выглядела ужасно: Варька даже не сразу узнала её, а узнав, страшно перепугалась. Тяжёлые роды не прошли бесследно, почти месяц после рождения сына Настя не могла встать с постели, с ней оставались старая Стеха и Фенька, а табор уехал. В доме пахло травяными настоями и детскими грязными пелёнками, маленький Гришка, которому не хватало молока, орал с утра до ночи, и Стеха носила его подкармливать к соседям, где недавно родилась двойня. Настя, бледная, с серыми тенями под глазами, лёжа в постели, плакала:

– Стеха, Феня, поезжайте, за ради бога… Вам же в табор надо, Фенька, у тебя же дети, семья… Я встану, я уже сегодня вечером встану…

– Лежи, бессовестная! Встанет она, глядите! - шипела Стеха. - Где встанешь, там и упадёшь! Какой нам барыш, ежели ты тут помрёшь?! У Феньки пять детей, ещё и твоего шестым брать придётся! Дешевле тебя долечить, а там уж видно будет. Догоним их в Демидове.

Настя улыбалась сквозь слёзы, откидывалась на подушку. Вечерами упрашивала Илью:

– Поезжай за табором, я потом догоню… Илья только рукой махал. Куда ему было ехать одному? Сердце сжималось, когда он смотрел на Настю: почерневшую, худую, осунувшуюся, постаревшую разом на десять лет. Фенька как-то раз шёпотом сказала ему:

– Ты не бойся, чяво, это пройдёт. Отлежится, оправится - опять красавица будет. Таких, как Настька, ничего не спортит, на неё и через полвека на улице оглядываться будут.

Илья только пожал плечами, не зная, - радоваться последнему Фенькиному замечанию или огорчаться. Он уже приготовился к тому, что придётся сидеть в городе всё лето, но к концу месяца Настя всё-таки встала с постели - и больше уже не ложилась, как ни кричали в два голоса и ни уговаривали её Стеха и Фенька. Она всё ещё была бледной, жаловалась на то, что кружится голова, но уже старалась сама возиться по хозяйству.

Приезд Варьки вызвал бурный восторг. Стеха и Фенька, едва закончив обниматься и целоваться с прибывшей родственницей, немедленно начали собираться вдогонку за табором, в тот же день связали узлы, запрягли в телегу серую кобылу Ильи и, не дожидаясь следующего дня, укатили по пыльной дороге на Демидов. Илья не пошёл на Конный рынок, весь день ходил за сестрой по двору, мешая ей заниматься домашними делами, и выспрашивал:

– Ну, что там в Москве? Конаковы ещё торгуют? Петька Звезду продал, или всё дожидается? Дурак, я ему самую лучшую цену давал, больше и с гвардейцев не получит… Кузьма как, не женился ещё?.. Женился?! Не врёшь?! На ком?!.

Варька рассказала, как и на ком женился Кузьма, и Илья замолчал на целый час, сидя на крыльце и глядя на садящееся солнце. Уже в сумерках, когда Настя пошла укачивать малыша, он подошёл к Варьке, вешающей на верёвку бельё, и спросил:

– И как живут? Кузьма-то с этой?..

– Плохо. - коротко отозвалась Варька, расправляя на верёвке мокрую рубаху Ильи. - Как ей теперь жить хорошо? И с кем?

– Шляется, что ли?

– Данка-то? - удивилась Варька. - Нет… Вот Кузьма похаживать начал. Да ей, кажется, без вниманья. Думаю, что разбегутся они скоро. К ней гости разбогатые ездят - только у Настьки такие раньше были. Тысячами трясут.

Что ей Кузьма? Так, перебиться пока…

– Как Яков Васильич? - помолчав, осторожно спросил Илья. - Настьку не проклял?

– Знаешь, нет. - помолчав, ответила Варька. - Даже портрет её, который студент Немиров зимой рисовал, как висел в зале, так и висит, Яков Васильич снять не дал. Но, правда, и не говорит про неё ни слова. И другим говорить не позволяет. - она вдруг бросила развешивать бельё, повернулась к брату, блеснув глазами из темноты, вытерла руки о фартук.

– Ты не беспокойся. Я думаю, отойдёт он через год-другой, вы приехать сможете.

– Это Настька сможет. - буркнул Илья. - А меня он и через двадцать лет увидит - прихлопнет. Да не маши ты руками, сама знаешь… Расскажи лучше, как Арапо. Не женился, случаем, тоже?

– Угадал. - спокойно сказала Варька. Илья недоверчиво повернулся к ней.

– Шутишь?

– Какие шутки… Месяц назад девочку из болгарского табора украл.

– Ну и дела-а… - протянул Илья, запуская обе руки в волосы и старательно ероша их. Затем, не глядя на сестру, сказал:

– Так вот ты чего явилась…

– Коли я тебе без надобности - завтра же назад уеду. - сухо отрезала Варька. - Меня, между прочим, все остаться уговаривали, даже Яков Васильич. А я, как дура, к тебе помчалась, думала - помощь нужна…

– А как же! Знамо дело, нужна! - торопливо сказал Илья. - Да без тебя Настька тут в стручок загнётся вовсе! Вон, ходит прозрачная, от ветра шатается, Гришка с голоду орёт… Нет, ну ты видала его, на меня-то ведь он похож?

– Видала. - Варька улыбнулась в темноте. - Прости, конечно, но - одно лицо с Настькой.

– Тьфу, и ты туда же… - проворчал Илья, и Варька с усмешкой похлопала брата по плечу.

– Не беспокойся. Через год Гришка переменится совсем, может, и станет, как ты. Да к тому же, не последнего ведь родили. Настька тебе ещё полные углы накидает.

Илья с некоторым сомнением покосился на дом, в котором горело одно окно, но ничего не сказал. В окне появился тёмный силуэт Насти с ребёнком на руках, послышалась негромкая песня:

Спи, мой маленький, усни,

Сладкий сон к себе мани.

В няньки я тебе взяла

Ветра, солнце и орла…

– Ох, красота… - заслушалась Варька, делая шаг к дому. - Вполсилы поёт, а сердце так и ноет… Ты на землю садиться не решил ещё? Жалко Настьку, пропадает талан-то…

– Отвяжись! - резко сказал Илья. - Все кишки вы мне вымотали! Не дождётесь!

Резко развернувшись, он зашагал к дому. Скрипнуло крыльцо, хлопнула дверь. Варька осталась одна. Некоторое время она стояла неподвижно, грустно улыбаясь и слушая песню Насти. А когда та смолкла и свет в доме погас, Варька вздохнула, перекрестилась и вернулась к белью.

Варька легла спать далеко заполночь. На рассвете сквозь сон она слышала, как поднялся брат, как Настя, шлёпая босыми ногами по полу, собирает на стол, как они разговаривают вполголоса, как Илья уходит, но встать было немыслимо, и Варька, повернувшись на другой бок, засопела ещё слаще. Ей снилась Москва, сияющий огнями ресторан, Илонка в таборном наряде, отплясывающая на паркетном полу, улыбающиеся лица хоровых и - боль, острая боль под сердцем, и бегущие по лицу слёзы, от которых она и проснулась.

Было раннее утро, через подоконник тянулись солнечные лучи, во дворе, на старых вётлах, гомонили птицы, где-то в конце улицы орал петух. Настя в одной рубашке, с полураспущенной косой, сидела на кровати, кормила грудью сына. Увидев сонную Варьку, сползающую с сундука, она улыбнулась:

– Выспалась?

– Слава богу. - Варька, отвернувшись, поспешно вытерла залитое слезами лицо. - Чего не разбудила-то?

– Зачем? Что я - сама мужа не накормлю? Вон, пошёл на Конную, через неделю снимемся. Илья уж замучился совсем.

– А ты?

Настя улыбнулась, не ответила. Варька, нахмурившись, посмотрела на её тонкие, исхудавшие руки, которыми Настя бережно придерживала малыша, на впадины под скулами, на шрамы на левой щеке. Хотела было что-то сказать, но в это время с улицы послышался надсадный детский писк.

Машинально Варька посмотрела на Гришку, но тот сладко чмокал у груди матери. Они с Настей переглянулись, одновременно пожали плечами.

– Коты орут? - предположила Настя. - Они тоже ровно дети…

– Да нет, точно дитё. - Варька встала. - Может, в гости кто из цыган явился?

Пойду гляну. А ты сиди корми, не вскакивай!

Беспокойство Варьки выросло до огромных размеров, когда она увидела стоящую возле крыльца круглую корзинку. Сердитый, голодный писк раздавался именно оттуда. Варька подкралась на цыпочках, заглянула.

Малышке было не больше месяца от роду. Маленький коричневый комочек с чёрным пухом волосенок, плотно зажмуренные глаза, крупные слёзы, бегущие по сморщенному личику, открытый ротик. Она была завёрнута в грубую серую холстину, но каким-то образом размоталась и лежала голенькой, разводя в стороны кулачки, словно грозя ими и требуя еды.

– Дэвлалэ… - ахнула Варька, садясь на землю рядом с корзинкой. - Этого недоставало! Ну что же это за… Но тут девочка закричала ещё сильнее и пронзительней, крошечные кулачки задрожали от плача, и Варька поспешно взяла её на руки.

– Мокрая вся насквозь… Да не вопи ты, не разрывайся, сейчас придумаем что-нибудь… - она поднесла ребёнка ближе к глазам, пристально всмотрелась… и ахнула. Собственный сын Ильи, сопящий сейчас у материнской груди, не был так похож на него, как этот подкидыш.

– Господи, кобель проклятый… Да что же это… Что же теперь будет… Да откуда ты взялась на наши головы, у какой потаскухи наглости хватило… - испуганно шептала Варька, не чувствуя, как выворачивается и вопит малышка у неё на руках. - Ну что же мне делать, куда тебя девать, горе моё?..

– Варька, что там?

Вздрогнув и чуть не выронив девочку, Варька подняла голову. Настя, как была, в рубашке, стояла на пороге, жмурилась от солнечного света, заливавшего двор. Варька вскочила, прижимая к груди малышку и зачем-то пытаясь закрыть её рукавом. Настя недоумённо улыбнулась:

– Что ты там прячешь? Младенец? Чей он?

Варька вдруг разом очнулась, поняв, что спрятать ребёнка не удастся да это и ни к чему. Встала и глухо сказала:

– Вот. Смотри.

– Ой, кто это? - Настя спустилась с крыльца, изумлённо посмотрела сначала на опустевшую корзинку, затем - на орущий свёрток в Варькиных руках. – Боже мой, подбросили, что ли? Как кричит, голодный совсем… Дай его мне.

Варька глубоко вздохнула; молча протянула Насте девочку. Та взяла, уложила поудобнее черноволосую головку на своём локте, заглянула в мокрое от слёз личико, с минуту всматривалась… и вдруг побледнела до серости, изменившись в лице так, что Варька кинулась к ней, опасаясь, что Настя лишится сознания. Но та лишь покачнулась и прислонилась спиной к стене дома, машинально прижав к себе ребёнка.

– Настя! - Варька схватила её за плечо. - Успокойся! Дай мне её сюда, я её… унесу отсюда! Прочь унесу! Прямо сейчас!

Настя молчала, но младенца держала по-прежнему крепко, и все попытки Варьки забрать девочку из её рук окончились ничем.

– Куда ты её понесёшь? - чужим, хриплым голосом спросила Настя, когда Варька отчаялась и, схватившись обеими руками за голову, тяжело опустилась на крыльцо. - Она голодная, промокла насквозь. А у меня ни капли, Гришка всё высосал… Ну, погляди, как она ищет… Малышка в самом деле вертела головкой, тычась в рубашку Насти в поисках соска, сердитый рёв понемногу переходил в жалобное хныканье, и Настя медленно отшатнулась от стены.

– К соседям надо сходить. Там у Нюшки молока - хоть залейся…

– Да ты оденься хоть… - хрипло сказала Варька, тоже вставая и забирая у Насти ребёнка. - Иди. Я с ней посижу, а потом к соседям сбегаю.

Настя ушла. Вскоре она вернулась - в юбке, кофте и платке поверх кое-как заплетённых волос, ещё бледная, но выглядевшая спокойной, со сжатыми до белизны губами, и только на виске билась, словно собираясь порвать тонкую кожу, сизая жилка. Варька, сидящая на крыльце, протянула ей обрывок серой бумаги.

– Вот… В корзинке лежало, я сразу не заметила. Прочти, а то я дура безграмотная… Настя взяла бумагу, расправила, повернула к солнцу.

– "Крещена Дарьей. Простите, люди добрые, самой есть нечего." Варька встала. Прижимая к себе девочку, посмотрела через плечо Насти на непонятные ей буквы.

– И больше ничего?.. Настя, слушай, а может… Может, это не Ильи совсем?..

– Да ты посмотри на неё! - с сердцем сказала Настя, комкая бумагу и бросая серый шарик в заросли крапивы у крыльца. - Портрет просто с Ильи!

А ей всего месяц, не больше! Боже мой, а я-то думала… Она не договорила, но Варька вдруг тихо охнула. Осторожно заглянув в лицо Насте, спросила:

– Так ты… знала, что ли?

Настя не ответила. Молча взяла из Варькиных рук совсем осипшую от крика девочку и села с ней на крыльцо. Варька бросилась за калитку.

У соседей, в большой и шумной семье цыган-кузнецов, давно живущих в Смоленске своим домом, при известии о подкидыше поднялся тарарам.

Сбежались женщины от пятнадцати до шестидесяти лет, заохали, запричитали, табуном кинулись вслед за Варькой в дом Насти, там нестройным хором принялись жалеть, браниться, сочувствовать и вспоминать похожие случаи. Девочку тут же накормила грудью весёлая толстая Нюшка, у которой молока было столько, что оно постоянно лилось сквозь рубаху, оставляя мокрые пятна на блузке. Насосавшись, малышка тут же уснула, и бабы, глядя в умиротворённое коричневое личико, дружно высказались:

– Вот беда-то, в одну морду с этим кобелём! Бедная Настя! Настька, как будешь-то теперь? Эй, Настя! Настя! Где ты?

Насти не было. Никто из женщин не заметил, когда она выскользнула из дома, как ушла. Встревожившаяся Варька тут же обежала весь двор, покричала на задворках, заглянула даже в конюшню, но жены брата не нашла.

– Небось, за Ильёй на Конную побегла. - уверенно сказала Нюшка. - Ох, крику будет, никого из кофарей в рядах слышно не станет, правду говорю!

– Не, Настька не из таковских… - задумчиво отозвалась её сестра. - Она никогда не кричит. Певица городская, голос сорвать боится.

– Ну, значит, топиться помчалась. - фыркнула Нюшка. Она сказала это в шутку, но Варька беззвучно ахнула и, подняв ветер юбкой, вылетела из дома. Яростно ударила, заскрипела, качаясь из стороны в сторону, калитка.

Пискнул разбуженный Гришка, и одна из цыганок поспешно взяла его на руки. А подкидыш Дашка по-прежнему спала сладким сном, посасывая палец и улыбаясь беззубым ртом.

Над высоким берегом Днепра ветер гнал по небу гряды облаков. Белые, пухлые тучки летели быстро, словно играя, и по земле, чередуясь с ярким солнечным светом, бежали их тени. Старые ракиты шелестели на ветру, показывая серебристую изнанку листьев, прошлогодние палки камышей напевно шуршали. Настя шла к обрыву, обеими руками раздвигая высокую, доходящую ей до пояса траву, розовые маковки болиголова, сныть и медуницу. Сладко пахло пыльцой, на цветочных венчиках деловито копошились пчелы, и от их жужжания звенел воздух. Внизу медленно текла до дна высвеченная солнцем, зеленоватая вода Днепра, над ней с криками носились стрижи, с дальнего берега, где уже косили первую траву, чуть слышно доносилась песня. Настя подошла к обрыву, и тёплый порыв ветра затрепал подол её юбки, сбил на сторону платок. Она машинально поправила его, шагнула ещё ближе к краю, держась рукой за чахлый стволик ракиты, нависший над обрывом. Заглянула вниз, где бежала вода, вся испестрённая отражением облаков и ясного неба. Глядя на игру стрижей, устало подумала: вот ещё бы шаг сделать… Ещё один, маленький совсем - и всё… Всё, навсегда, на всю жизнь. Вода, должно быть, холодная, да ведь мало терпеть. Зато - ничего больше. Ни боли, ни слёз в подушку, ни отчаяния, ни чужих насмешливых взглядов, - ничего… Подняв голову, Настя посмотрела на небо - синее, высокое, в облаках. Один шаг, холодная вода, забытье… и улетишь туда, выше туч, в бесконечную, пронизанную солнцем синеву, к небесному престолу, а там - свет несказанный, беспечальный, и ангелы с серафимами, и - мама… И больше никогда не плакать. И не мучиться. И не жалеть ни о чём. Господи, как бы было хорошо… Господи, если бы только можно было сделать так… Настя вытерла мокрые от слёз щёки, отвела назад растрепавшиеся от ветра волосы. Снова посмотрела вниз. Подумала внезапно: нет, не будет престола небесного. Грех смертный, за кладбищем схоронят. Вот если бы нашёлся добрый человек, подтолкнул бы… Да кого же о таком попросишь?

– Настька!!!

Вздрогнув, Настя обернулась. На миг потеряла равновесие, качнулась, неловко схватилась за ветку ракиты и отпрянула от обрыва. Чуть поодаль расходились в стороны волны цветущих трав: сквозь них к берегу кто-то бежал. Настя отошла от края ещё дальше, в последний раз протёрла лицо ладонями, глубоко, во всю грудь вздохнула, силясь прогнать сжавшую горло судорогу. Наконец, резко качнулись в стороны стебли болиголова, и на обрыв вылетела взмокшая, красная, растрёпанная Варька. Увидев Настю, она остановилась, схватившись за грудь обеими руками, закрыла глаза и, едва переведя дыхание, хрипло сказала:

– Не смей, несчастная, слышишь?! Не стоит он того!

– Да ты о чём? - шёпотом спросила Настя. По спине пробежал озноб. Она невольно оглянулась на обрыв. Внезапное появление Варьки отвлекло её от сумеречных мыслей, и Настя подумала: не видела ли Варька, как она стояла над обрывом и, держась за ствол ракиты, упрашивала себя сделать последний шаг?

– Варька, ты с ума сошла? Да что я сделаю? У меня же дети!

– Вот то-то и оно, что дети! - Варька сидела на примятой траве и, всё ещё держась за грудь, силилась отдышаться. - Дэвлалэ, сроду так не бегала! Да что за каторга мне с вами, что брат - наказание господне, что невестка - дура!

Ишь, чего вздумала, - до Страшного суда без покаяния за кладбищем валяться!

– Хватит, Варька. - устало сказала Настя, садясь рядом с ней. - У меня и в мыслях ничего такого не было.

– А зачем сюда помчалась, коли не было? - ворчливо, ещё недоверчиво спросила Варька. - Сгоняла бы лучше к Илье на Конную, сказала бы ему всё до капельки! А ещё лучше - к той шалаве! Вот кому патлы-то повыдирать!

– Ей-то за что? - грустно усмехнулась Настя, глядя на дальний берег реки, где мерно взмахивали косами крошечные фигурки в белых рубахах. - Какой с неё спрос? Ремесло такое…

– Так что же… - Варька недоумевающе нахмурилась. - Гулящая она, что ли?

– Вроде того. Я ведь ходила, Варька, разузнавала ещё зимой. Сразу, как мне… как рассказали. Ну, что Илья… - голос Насти был спокойным, но на Варьку она не смотрела. - Она, эта Лушка, за рынком жила, к ней много мужиков бегало. Кто же виноват, что она как раз от Ильи и понесла…

– Она сама и виновата! - свирепо сказала Варька. - Коли гулящая, так думать надо было, что всякое может приключиться! Вытравиться, прости господи, вовремя! А не рожать от цыган, да после не подбрасывать! Отнесла бы в приют, раз кормить нечем!

– Ну да. И помер бы он там… то есть, она… через три дня. - Настя вздохнула, закрыла глаза. Долго сидела не шевелясь, обняв колени руками. Варька искоса поглядывала на неё, но заговорить больше не решалась. Мимо промчалась, дрожа крыльями, огромная, сине-зелёная стрекоза, зависла в воздухе над Настей, затем села на её платок. Настя, не глядя, качнула головой, стрекоза испуганно сорвалась и взмыла в небо. Песня на дальнем берегу смолкла.

– Пойдём домой. - негромко сказала Варька. - Что тут сидеть? Скоро дети проснутся, снова есть захотят. Идём, сестрица. Солнце высоко.

Настя коротко кивнула, поднялась. Вслед за Варькой пошла к тропинке, уходящей сквозь травяные заросли к городским домам. Напоследок ещё раз оглянулась на обрыв, вспомнила, как стояла, глядя в речную глубину с дрожащими в ней облаками, передёрнула плечами и прибавила шаг.

Когда Варька и Настя вошли во двор, соседских цыганок там уже не было, зато был Илья. Он сидел у сарая, смазывал дёгтем снятое с телеги колесо, рядом на траве валялись ещё три. Когда скрипнула калитка, он не поднял головы. Настя тоже поднялась на крыльцо не оглянувшись. Варька задержалась было, но, подумав, сплюнула и, так и не подойдя к брату, побежала вслед за Настей в дом.

До позднего вечера Илья провозился в сарае: латал старую телегу, смазывал колёса, чинил сбрую, чистил коней, которые, чувствуя близкую дорогу, шалили в стойлах и вскидывались, как жеребята. Илья с сердцем отталкивал тычущиеся ему в плечо морды гнедых, ругался зло, сквозь зубы, впервые в жизни не находя для "невестушек" ласковых слов.

Когда сегодня в лошадиные ряды прибежала запыхавшаяся соседская девчонка и заголосила на весь рынок: "Смоляко, беги домой, у вас там ой что делается, - хасиям[103]!" - он даже не успел расспросить её. Просто сунул за голенище кнут и помчался следом, на ходу гадая, что случилось. В голову лезло всё: от неожиданного возвращения табора до бегства в Москву Настьки (он до сих пор боялся этого).

Но такого ему и в страшном сне не могло присниться. Когда целая рота соседских баб встретила его во дворе, в торжественном молчании проводила в дом и предъявила сопящего в корзинке заморыша, Илья даже не сразу понял, в чём дело, и для начала гаркнул на цыганок:

– Это что такое? Где Настя? Варька где? Вы чего здесь выстроились, как на параде? Чье дитё, курицы?

– Твоё дитё, морэ. - в тон ему ехидно ответила толстая Нюшка. - Обожди орать, приглядись.

Несколько опешивший Илья последовал её совету, нагнулся над корзинкой… и тут же резко выпрямился. Сердце прыгнуло к самому горлу, на спине выступила испарина. "Лукерья… Ах, шалава проклятая! Додумалась!" Первой его мыслью было отпереться от всего на свете. Но, ещё раз покосившись в корзинку, Илья понял: бесполезно. Один нос чего стоит. Смоляковское, фамильное… Стоя спиной к выжидающе молчащим женщинам, Илья думал, что делать. Наконец, хрипло, так и не повернувшись, спросил:

– Ну… а мои-то где?

– Не знаем. - уже без злорадства ответила всё та же Нюшка. - Настька убежала куда-то, Варька за ней помчалась. Давно уж их нет, должно, возвернутся скоро. Дети накормленные, ещё час, дай бог, проспят. Ты уж Настьке передай, пусть вечером обоих приносит, у меня молока хватит…

– Спасибо, пхэнори. - глядя в пол, глухо поблагодарил Илья. - И вам всем… спасибо. У вас самих дети дома, ступайте.

Цыганки не спорили: видимо, у них действительно были дела. Через минуту дом опустел. Илья ещё постоял немного рядом с корзинкой, поглядывая то на крошечное, смуглое, так похожее на него существо, то на сына, безмятежно сопевшего в люльке. Затем вздохнул, тоскливо выругался и пошёл на конюшню.

Он слышал, как хлопнула калитка, как прошли через двор Настя и Варька, но так и не сумел поднять голову и встретиться глазами ни с одной из них.

До самого вечера Настя не вышла из дома, а Илья не отходил от сарая, где, к счастью, было полно работы. Про себя он решил, что завтра ему, хоть кровь из носу, нужно съехать из города вслед за табором. Иначе над ним будут потешаться вся цыганская улица и все конные ряды. О том, поедет ли с ним Настя, Илья боялся даже думать. Жена не показывалась во дворе, зато Варька, словно озабоченный муравей, выбегала то и дело: то с тазом, полным пелёнок, то с тряпкой и веником, то с вёдрами, то с подушками и перинами, которые раскладывала на солнечном месте у забора, и Илья убедился, что сестра тоже готовится откочёвывать. На брата она упорно не смотрела, а он, тоже не знал, как заговорить с ней.

Уже в полусумерках, когда через двор тянулись рыжие, широкие ленты заката, Илья швырнул в угол порванную супонь, сунул в сапог кнут и пошёл со двора - как был, в перемазанной дёгтем рубахе и соломой в волосах.

Варька догнала его уже у калитки, и Илья вздрогнул от её тихого голоса:

– Вот посмей только уйти! Не нашлялся, чёрт?..

Илья остановился. С минуту стоял не двигаясь; затем повернул назад. Не оглядываясь, слышал, что сестра идёт сзади, но только в сарае, где было совсем темно и лишь из-под крыши пробивался узкий красный луч, он остановился и медленно опустился на солому. Варька села тоже. Подождала, пока брат достанет трубку, закурит, затянется, выпустит облако дыма.

Негромко спросила:

– Что у тебя с головой, Илья? Думаешь, Настька не знала? Да ты ещё порога этой потаскухи переступить не успел, а ей уже цыганки доложили. Она всю зиму втихую проплакала.

– Почему она мне ничего не сказала?

– А что толку говорить? Всё равно совести нету.

– Ты мою совесть не трогай! - огрызнулся он. - Я, как узнал, что Настька тяжёлая, больше шагу туда не сделал! И, между прочим, не я один… Все наши там околачивались.

– Может, и околачивались. Да не всем же детей после подсовывали!

Илья не нашёлся, что ответить. Чуть погодя мрачно сказал:

– Сдам в приют к чёртовой матери.

– И думать забудь! - вскинулась Варька. - Что мы - гаджэ, чтобы детей бросать?! Да ещё своих собственных?! Останется!

– Настька не согласится. Она с Гришкой-то уже замучилась совсем.

– Не согласится - я заберу! И уеду прочь отсюда, чтоб твоей морды бесстыжей не видеть никогда, вот ведь послал бог брата единственного! Ты теперь сиди да молись, чтобы Настька с сыном к отцу в Москву не рванула!

Варька сказала вслух то, о чём он со страхом думал целый день, по спине пробежал озноб, и от неожиданности Илья сумел только буркнуть:

– Ну, хватила… Кто её отпустит-то?

Варька встала. Взяла в руки прислоненную к стене оглоблю, потрясла ей и, не глядя на брата, ненавидяще пообещала:

– Попробуешь её держать - вот этой оглоблей башку проломлю! Сама!

Клянусь! - и, прежде чем Илья успел опомниться и достойно ответить, швырнула оглоблю на землю и, печатая шаг, как гренадер, вышла. Закатный луч в углу под крышей погас, и в сарае сгустилась темнота.

Больше всего на свете Илье хотелось остаться ночевать на охапке соломы возле лошадей. Но было страшно, что ночью, пока он будет спать, Настя свяжет узел, схватит сына и убежит, и поэтому он, скрепя сердце, пошёл в дом.

На столе стоял накрытый полотенцем ужин, но, хотя у Ильи весь день крошки не было во рту, поесть он так и не смог. Откусил от ржаной краюхи, посмотрел на икону в углу, разделся и полез в постель. Настя ещё не ложилась, ходила из угла в угол с хныкающим Гришкой на руках, что-то вполголоса напевала. Илья долго следил за ней из-под полуопущенных век, готовясь в любую минуту притвориться спящим. Потом он неожиданно в самом деле задремал и очнулся, когда в комнате было уже совсем темно, а в окно заглядывала белая луна. Настя рядом, держа на одной руке спящего ребёнка, осторожно старалась лечь в постель. Илья молча подвинулся. Она так же молча прилегла. Поворочалась, поудобнее устраивая младенца, и Илья невольно подумал: который это?

Больше он так и не заснул. Луна стояла в окне, сеяла сквозь пыльные стёкла мертвенный свет, метила пятнами половицы, через которые изредка бесшумно шмыгали мыши. Потом луна ушла, стало темно, за печью заскрипел и снова смолк сверчок. Иногда начинал попискивать кто-то из детей, и Настя то поворачивалась и давала грудь тому, кто спал у неё под боком, то поднималась и подходила к лежащему в люльке. Она не заснула ни на минуту, Илья знал это, но и заговорить с женой он по-прежнему не мог.

Ближе к утру, когда в комнате чуть посветлело и за окном начали проявляться ветви яблонь и палки забора, Илья почувствовал, что тревога его ослабевает. Настя так и не начала связывать узел, даже не посмотрела ни разу в сторону сундука с тряпьём. Дети, угомонившиеся к рассвету, спали мёртвым сном, и Настя лежала на спине, закинув руки за голову и глядя в потолок.

Точно так же лежал Илья, смотрел на медленно ползущий по стене бледный луч, ждал, когда тот окажется на притолоке, потом - на потолочной балке.

А когда луч, уже порозовевший и набравшийся силы, оказался у них на одеяле, вдруг спросил - так и не повернув головы:

– Жалеешь, что связалась со мной?

Рядом - тихий вздох. Недолгое молчание.

– Какая теперь разница…

– Уедешь? - решился Илья. Луч всё полз и полз вверх по лоскутному одеялу, минуя разноцветные, вылинявшие треугольнички ткани, а Настя всё молчала и молчала. Молчал и Илья, отчётливо понимая, что повторить вопроса не сможет. И уже не ждал ответа, когда рядом прозвучало чуть слышное:

– Куда теперь ехать? Дети… Больше он ни о чём не спрашивал. А через несколько минут поднялся и начал одеваться. Выходя из дома, бросил через плечо:

– Буди Варьку, увязывайтесь. Я запрягать пошёл.

Через полчаса цыганская телега стояла посреди двора, гнедые в упряжи переминались с ноги на ногу, тянули головы за ворота. Варька с Настей выносили из дома пухлые узлы с вещами, посуду, вёдра, подушки. Последним Варька торжественно загрузила пузатый медный самовар, а Настя вышла из дома с детьми, аккуратно завёрнутыми в одеяла: Гришка - в зелёное с красными розами, перешитое из шали, Дашка - в жёлтое с бубликами, из старой Настиной кофты. Настя передала пёстрые кульки Варьке, поднялась в телегу, протянула руки:

– Сначала Дашку давай! Теперь сына… Вот так, никто не проснулся. Залезай теперь сама!

– Нет, я после. Илья, ну что там у тебя? Трогаем?

Илья поплотнее захлопнул дверь опустевшего дома, припёр жердями ворота сарая, в последний раз огляделся, подошёл к телеге и потянул за узду лошадей:

– Ну-у-у, шевелись, мёртвые! Застоялись! Джян[104]! Джян! Джян!

Гнедые фыркнули, тронули, телега закачалась, заскрипела и мягко выкатилась из ворот, которые Илья не потрудился запереть за собой. По сторонам замелькали заборы, домишки, кусты сирени и акации, вётлы с вороньими гнездами в развилках, мокрые от росы, набрякшие мальвы, колодцы, бабы с коромыслами, коровье стадо, спускающееся к дымящейся туманом реке… Лошадиные копыта мягко ступали по розовой от утренних лучей, ещё не нагревшейся пыли, поскрипывали колёса, высоко в бледном небе кричали стрижи, впереди над полем и дальним лесом медленно поднимался красный диск.

Варька привычно шла за телегой, поглядывая на встающее солнце, изредка передёргивала плечами, прогоняя остатки озноба, знала - через несколько минут от него не останется и следа. Но на Настю, внезапно вылезшую из телеги, спрыгнувшую на землю и зашагавшую рядом с ней, всё-таки прикрикнула:

– Эй, ты чего выскочила? Застудиться захотела? Иди, ложись да спи!

Мне что, я ночью выспалась, а вот вы… Настя усмехнулась. Сказала:

– Ты, по-моему, тоже не спала.

– Ну, подремала всё-таки чутку… - буркнула Варька. Помолчав, спросила:

– Дальше-то как вы собираетесь?

– Не знаю. - не сразу ответила Настя. - Не спрашивай. Поглядим.

– Знаешь, что я придумала? - Варька вдруг замедлила шаг, тронула Настю за локоть, заглянула в глаза:

– Ты вот что… Отдай её мне, а? Дашку отдай… Не думай, я её любить буду.

Я ведь… Мне… Всё равно замуж больше не попаду, а от Мотьки понести не смогла, так хоть вот Дашку… Вырастить смогу, не беспокойся. Если скажешь – уеду вместе с ней, ты про нас и не услышишь боле никогда…

– Ну, выдумала! Нет уж, не уезжай. - Настя невесело улыбнулась. - Сама видишь, что тут без тебя начинается. А Дашку я, прости, не отдам. Кабы чужое дитё было - отдала бы, наверное, а Дашку… Прости. Не могу никак.

Варька молча кивнула, отвернулась. Чуть погодя Настя взяла её за руку, потянула, вынуждая остановиться. Взяв за плечи, повернула к себе.

– Ну, что ты, ей-богу? Всё равно же ты с нами остаешься. Всё равно же они оба наши - и Гришка, и Дашка, и другие, какие будут… Наши, и всё!

Не плачь. Я же не плачу, видишь?

Варька улыбнулась ей сквозь бегущие по лицу слёзы. Обе цыганки посмотрели на далеко уползшую вперёд телегу и, не сговариваясь, прибавили шагу.

Глава 13

Над Москвой догорал тревожный багровый закат. Шар солнца заваливался за Новодевичий монастырь, метя ярко-алыми языками купола церквей, терялся в длинных, фиолетовых полосах низких туч. Резкий, пронизывающий ветер порывами налетал на сады Замоскворечья, ожесточённо трепал ветви деревьев, гнал по улицам листья и городской мусор. Прохожие ёжились, плотнее запахивались в душегрейки, сюртуки и летние пальто, ускоряли шаг: стояли последние дни "черёмуховых холодов".

В ресторане Осетрова было полным-полно народу. Цыганский хор тянул плясовую:

Дубовые двери всю ночь проскрипели.

Ах, девки-злодейки, вы не пейте горелки!

Ай, жги, говори…

Данка сидела на своём обычном месте, в первом ряду, среди солисток, пела вместе со всеми, привычно улыбалась в зал. На ней было алое муаровое платье, которое она ещё зимой заказала себе у модистки взамен изорванного Кузьмой. Теперь это платье было её приметной чертой, оно выделяло её среди прочих солисток, предпочитавших белые и чёрные цвета, цыганки втихомолку ворчали, но Яков Васильев не возражал:

Данка стала знаменитой и теперь могла позволить себе многое. Через её плечо тянулась тяжёлая шёлковая шаль, волосы Данка подобрала в высокую причёску, открыв длинную смуглую шею, ресницы её были опущены. Она знала: все мужчины в зале смотрят сейчас на неё. Знала: стоит ей поднять глаза - и по залу пронёсется восхищённый вздох. Но успех давно перестал будоражить её. И даже, когда двери зала открывались, впуская очередного гостя, Данка больше не смотрела жадно, с ожиданием - кто там… В душе она уже чувствовала: Казимир не придёт. Никогда не придёт. Зима кончилась, весна прошла, лето навстречу катит… Временами Данка даже сомневалась: а был ли тот морозный, слепящий солнцем день, была ли драка в извозчичьем трактире, были ли чёрные, блестящие, наглые глаза, белые зубы, насмешливая улыбка, были ли брошенные на ресторанный стол тысячные билеты, был ли поцелуй в её вспотевшую от страха ладонь? Не приснилось ли ей это всё, не привиделось ли? Ведь, если хотел бы он - давно бы явился, что может помешать?

Она - певица, на неё смотреть пол-Москвы ездит… Возвращаясь глубокой ночью из ресторана, Данка вновь и вновь вытаскивала из-под кровати круглую коробку с порванным платьем и лежащими под ним засохшими белыми розами, вспоминала: нет, было, всё было, но как давно… Было и прошло. Забывать пора. И не подпрыгивать на месте каждый раз, когда в ресторанном зале хлопает дверь, и не вытягивать шею, оглядывая зал: не сидит ли где-нибудь, не улыбается ли, не смотрит ли на неё, сощурив глаза и салютуя бокалом… Шулер карточный. Жулик. Босяк. Пропади он пропадом, лучше бы и не видела его никогда… К Якову Васильеву мелкими шажками подбежал половой, что-то тихо сказал. Хоревод кивнул и, обернувшись к цыганам, вполголоса бросил:

– Сыромятников подъехал.

Цыгане разом оживились, заулыбались. Молодой купец Фёдор Сыромятников по-прежнему оставался самым страстным поклонником Данки, забросив ради неё даже кафешантан и хористок из "Эрмитажа". Не раз и не два он предлагал Якову Васильеву огромные деньги за то, чтобы взять Данку на содержание. Хоревод в ответ на эти просьбы терпеливо напоминал, что Данка ещё пока замужем.

С того январского вечера, когда купец Сыромятников и шулер Навроцкий заваливали скатерть ассигнациями, сражаясь за благосклонность Данки, Кузьма больше не бил жену, но и никто из цыган не слышал, чтобы они обменялись хоть словом. Данка пела в хоре, шила новые платья, принимала подарки от поклонников. Кузьма пропадал в публичном доме мадам Данаи, много пил, и Яков Васильев уже говорил сквозь зубы Митро: "Приглядывай за ним, приглядывай! От рук парень отбивается, ещё чуть-чуть - и не остановишь." Митро мрачно молчал.

Данка украдкой вздохнула, взяла из рук полового серебряный поднос со стоящим на нём бокалом шампанского, - распахнулась дверь, и все сидящие в зале повернулись к Фёдору Сыромятникову, который вырос на пороге в окружении друзей. Данка встала, оправляя платье, вышла вперёд, мелко переступая, чтобы не уронить поднос (она до сих пор толком не выучилась этому), двинулась навстречу купцу. Зазвенели гитары, запели цыгане:

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал налитый Федю выпить просит!

Выпьем мы за Федю, Федю дорогого,

Свет ещё не видел красивого такого!

Данка поклонилась, Сыромятников оскалил в ответ белые, крупные зубы, взял бокал, залпом выпил, - и Данка привычно отвернулась, закрываясь рукавом и зная: сейчас он хватит бокал об пол, и осколки полетят во все стороны.

Так и вышло, и тут же чуть не под ноги купцу метнулся половой с веником.

А Сыромятников захохотал, подхватил Данку на руки и понёс к хору.

В этот вечер цыгане пели много и долго. После полуночи Сыромятников с компанией перешли в отдельный кабинет, и Данку вместе с двумя гитаристами, - Митро и Кузьмой, - пригласили туда.

Войдя в кабинет, Данка чуть заметно поморщилась: в крошечной комнате было сильно накурено, дым плавал под потолком пластами, от крепкого запаха сигар у неё немедленно закружилась голова.

– И что ты, Фёдор Пантелеич, такие противные цигарки куришь? - пожаловалась она, садясь на стул напротив купца и жеманно отгоняя от себя облако дыма. - Гляди, сбрыкну в обморок когда-нибудь посредь романса…

– А я тебя, матушка, в охапку - и на вольный воздух! На тройке в Коломенское прокатимся, дух сигарный и выйдет! - басовито расхохотался довольный собственной шуткой Сыромятников, и Данка, несмотря на усталость и ноющую головную боль, улыбнулась в ответ. За прошедшие зиму и весну они с Сыромятниковым виделись чуть ли не каждый день, Данка успела привыкнуть и к его громогласному смеху, и к грубоватым шуткам, и к неправильной речи выходца из стародедовского Замоскворечья, и к тому шуму, который он всегда производил, появляясь в ресторане Осетрова или в Большом доме на Живодёрке. Всё это уже не раздражало Данку, как когда-то: постепенно она начала относиться к двадцатитрёхлетнему Сыромятникову ласково и слегка снисходительно, как к шалуну-мальчишке.

– Ну, что спеть-то тебе, Фёдор Пантелеич? Новых-то романсов я со вчера не выучила, а старые тебе, поди, наскучили…

– Можешь, матушка, и вовсе не петь. - разрешил Сыромятников. - У меня от вашего пенья уже в голове трезвон делается. Просто посиди с нами, отдохни. Вина, знаю, не выпьешь, так, может, откушать чего желаешь?

Бледная ты сегодня… Отчего невесела?

Данка не ответила, но улыбнулась благодарно и с облегчением откинулась на спинку стула. Митро и Кузьма, видя, что они не нужны, присели у порога и начали тихо разговаривать о чём-то. Друзья Сыромятникова, которые были гораздо пьянее, чем он сам, откровенно клевали носами за столом, а кое-кто уже и спал богатырским сном, уронив голову на смятую, залитую вином скатерть. Сам Сыромятников с отвращением жевал устрицу, жаловался Данке с набитым ртом:

– Вот побей бог, матушка, не пойму: пошто за этого слизня французского такие деньги плочены?! Ужевать ведь невозможно, кисло, пакостно, ровно от мочальной вожжи кусок ешь…

– Так что ж ты, Фёдор Пантелеич, мучишься? - посочувствовала Данка. – Спросил бы порося с хреном, расстегайчиков…

– Другим разом вот так и сделаю! - Сыромятников выплюнул непроглоченную устрицу обратно в тарелку и бросил под стол. Данка только вздохнула и отвернулась к тёмному окну, за которым метались и скрипели от ветра ветви деревьев.

– Ну, совсем загрустила, ненаглядная моя. - расстроился Сыромятников. – Самому мне, что ли, тебе спеть?

– Боже сохрани, Фёдор Пантелеич! - отмахнулась Данка. - Слыхала я твоё пение. Ухватили кота поперёк живота…

– Ну, так я тебе исторью сейчас расскажу. - решил купец и придвинулся ближе, обдавая Данку густым винным запахом. Отодвигаться было некуда, и Данка из последних сил старалась не дышать.

– Какая-такая исторья? То, что кухарка у Болотниковых двухголового младенца родила, я уж слыхала. Сухаревка второй день гудит.

– Так то и не исторья никакая, паскудство одно. - Сыромятников вдруг хитровато усмехнулся и посмотрел на Данку своими жёлтыми, внимательными, совсем трезвыми глазами. - А помнишь ли, матушка, того поляка, Навроцкого? Ну, который тебе вот это платье подарил и деньги тут метал, как белуга икру… Да шалишь, брат, меня не перемечешь! Я своё завсегда возьму, коли возжелаю!

– И… что же? - внезапно осипшим голосом спросила Данка. Сыромятников довольно хохотнул, изо всей силы хлопнул Данку по колену:

– В "Московском листке" третьего дня пропечатали! Страшенный скандалище в номерах на Троицком подворье приключился! Четверо ден Навроцкий твой с секретарём австрийского посланника в баккара резались, австрияк продувшись по всем статьям оказался да, не будь дурнем, полицию привёл!

И взяли голубчика нашего с тремя колодами карт крапленых прямо на деньгах!

Готово дело, кутузка! Долгонько теперича от него Первопрестольная отдыхать будет!.. Да что с тобой, Дарья Степановна, белая вся сидишь? И глаза, как уголья, горят, спалишь меня, гляди, дотла! Взаправду, что ль, от дыма сигарного? Сейчас, погоди, окно высажу!

Сыромятников в самом деле полез было из-за стола, но Данка опустила ресницы и хрипло сказала:

– Сядь, Фёдор Пантелеич.

Купец, помедлив, сел, озабоченно поглядел на цыганку. Та сидела на краю стула прямая как струна, добела сжав кулаки, и на её скулах по-мужски ходили желваки. Посеревшие губы что-то чуть слышно шептали.

Обеспокоенный Сыромятников придвинулся ближе, прислушался. Ничего не поняв, нахмурился:

– Что-то ты, матушка, по-цыгански молишься, что ли?

– Кончились мои молитвы, Фёдор Пантелеевич. - глухо сказала Данка, не поднимая глаз. - Господи… Душно как здесь… А, всё равно теперь… Всё равно… Нечего ждать… И сидеть здесь нечего. Увези ты меня, Фёдор Пантелеевич! Прочь отсюда увези! За ради бога прошу!

Она говорила шёпотом, чтобы не слышали цыгане у дверей, но в шёпоте этом слышалось такое смятение, что Сыромятников неожиданно растерялся:

– Дарья Степановна, да ты вправду решилась? Что с тобой, душа моя?

Вина-то не пила вроде! Цыгане-то твои что тебе скажут? У вас ведь строго, обратно не возьмут, коли вот так, разом, постромки обрубишь…

– А ты никак труса празднуешь, Фёдор Пантелеевич? - жёстко, с издёвкой усмехнулась Данка. - То всё перья распускал: "Двадцать пять тыщ в хор плачу и увожу!", а теперь и задаром брать не хочешь?! О постромках моих волнуешься?! Ну и чёрт с тобой, я завтра графу Гильденбергу отпишу да с ним в Париж уеду!

– Да не дождётся, немчин пузатый!!! - опомнившись, загремел Сыромятников на весь кабинет, и Митро с Кузьмой у дверей тут же подняли головы.

Спохватившись, купец умолк. Приблизив к Данке перекошенное лицо с бешеными, налившимися кровью глазами, отрывисто прошептал:

– Чутку пожди и выходи с заднего ходу! Извозчик ждать будет! С собой ничего не бери! Не пожалеешь, мать моя, спасением души клянусь!

И, не глядя больше ни на Данку, ни на вскочивших ему навстречу цыган, быстро, грохоча сапогами, вышел из кабинета. Митро и Кузьма проводили его изумлёнными взглядами.

– Эй, сестрица, что это с ним? - Митро подошёл к Данке, закрывшей лицо руками. - Куда помчался? О чём говорили-то?

– Ох, да ну вас всех… - простонала Данка, не поднимая головы. - Господи, да что ж ты мне смерти не шлешь? Что ж мучаешь-то? Господи, ну зачем я тогда не утопилась, зачем, дура…Чего ждала, на что надеялась… Ду-у-ура… Митро коснулся её плеча, снова что-то сердито и встревоженно спросил, но Данка уже ничего не слышала. В голове отчаянно шумело, кровь била в виски, дрожали руки, а перед глазами всё стояла и стояла насмешливая черноглазая физиономия Навроцкого, и звучали в ушах его последние слова, которые Данка день за днём повторяла себе, дожидаясь его в ресторане:

"Не последний день живём, ясная пани…"

– Прощай, Казимир… - шёпотом сказала она. Резко поднялась из-за стола, запахнула на груди шаль и пошла к дверям.

– Данка, куда ты? - растерянно крикнул вслед Митро. Она обернулась с порога, улыбнулась дрожащими губами.

– Не поминай лихом, Дмитрий Трофимыч.

– Да стой ты, зараза, подожди! - рявкнул Митро, делая шаг за ней, но Данка уже выбежала в узкий, тёмный коридор.

– Кузьма! Что встал, дурак, беги за ней! Не видишь, помраченье на бабу нашло? Беги, поганец, муж ты ей, или нет?!

Кузьма не тронулся с места. Поймав взгляд Митро, он криво, неприятно усмехнулся, махнул рукой, опустился на пол и закрыл глаза.

Данка сломя голову мчалась к чёрному ходу, молясь о том, чтобы не споткнуться. Кто-то попадался ей навстречу, она слышала удивлённые возгласы, но, не отвечая и не оглядываясь, бежала всё быстрее. И вот – последний порог. Тяжёлая дверь, на которую Данка кинулась грудью, с визгом отворилась, порыв холодного ветра ударил ей в лицо, разметал волосы, сорвал шаль. И тут же - сильные мужские руки, запах водки и солёных огурцов, распахнутое пальто и хриплый шёпот:

– Ненаглядная моя… Богиня… Царица небесная… Пролётка ждёт, кони рвутся! Едем! Куда прикажешь, едем! Душу положу, всё отцово наследство тебе под ноги брошу! Однова живём!

– Прочь вези… - прошептала Данка, обхватывая Сыромятникова за шею и пряча мокрое от слёз лицо на его плече. - Сил моих нет… Пропади всё… Ничего боле не нужно, гори всё огнём, пошли мне бог смерти скорой… Устала я, Феденька, так устала, господи-и-и… За оградой дожидалась чёрная, почти невидимая в тени деревьев пролётка, чуть слышно похрапывали кони. Сыромятников поднялся со своей полубесчувственной ношей в экипаж, усадил Данку себе на колени, заботливо прикрыл её полой пальто и зычно крикнул:

– Трогай!

Лошади рванули с места. Подковы цокали, звенели по невидимой мостовой, скрипели колёса, что-то жарко, сбивчиво шептал Сыромятников, а Данка сидела запрокинув голову, смотрела на дрожащие высоко в чёрном небе звёзды и одними губами всё повторяла, повторяла без конца, в такт стучащим по мостовой копытам коней: "Прощай, Казимир… Прощай… Прощай."

Часть 3

Молодая

(шестнадцать лет спустя)

Глава 1

Над Смоленском висела мглистая февральская ночь 1895 года. С мутного неба валил снег, пятно луны иногда успевало пробиться между тучами, и тогда снежные хлопья на миг становились чёрными. Один из узких переулочков возле конного базара был заметён по самые окна. Вереница крыш скрывалась в снежной пелене, едва темнели кресты крошечной церкви. За кладбищем побрёхивали от холода собаки. В переулке не было ни души, и только одна закутанная в шаль женская фигурка пробиралась через сугробы, прижимаясь к заборам.

Взобравшись на заваленное снегом крыльцо одного из домов, поздняя гостья долго топала мёрзлыми валенками, потом забила пяткой в дверь. Но завывание вьюги напрочь заглушало этот стук, и женщина, проваливаясь по пояс в снег, побрела к светящемуся окну.

– Гей! Откройте! Спите, что ли? Илья, Настя! Ро-ма-лэ, откройте!

Внутри долго было тихо. Затем заскрежетала щеколда. Ломающийся мальчишеский басок пробурчал:

– Кого нелёгкая среди ночи?..

Дверь приоткрылась, в щели показалось заспанное лицо цыганёнка лет тринадцати. Он протяжно зевнул, похлопал глазами, потёр кулаком лоб - и вдруг просиял улыбкой до ушей:

– О-о-о! Тётя Варя! О, заджя[105]! Откуда ты? Как в такую метель дошла?

Мама! Иди сюда, смотри, кто пришёл!

Варька устало улыбалась, снимая с себя промокшие от снега шаль и платок.

В маленьком домике поднялся переполох, застучали двери, из горницы в сени один за другим вылетали взлохмаченные мальчишки, и Варька едва успевала целовать подставленные носы и щёки.

– Уф, боже мой… Петька… Ефимка… Ванька… Да не висните вы на мне, чертенята, замучили насмерть! Илюшка, забери братьев! Где мама?

– Я здесь, Варенька, здравствуй! - Настя выбежала из-за отгораживающей угол пёстрой занавески, на ходу прихватывая платком распущенные волосы. - Как же ты пришла по такой пурге? Господи, больше года тебя не было, всё лето без тебя прокочевали! Как ты? Где была? Куда пропала так надолго?

Илья уже с ума сходить начал!

Женщины обнялись, поцеловались. Настя зажгла свечной огарок, подбросила несколько поленьев в едва горящую печь, зашарила по полкам в поисках еды.

– Настя, я есть ничего не хочу. Самовар горячий? Давай чаю. - Варька села к столу, на котором медным боком поблёскивал самовар, и в пятне света отчётливо обрисовался её неправильный профиль с сильно выступающими вперёд зубами. - Рассказывай, как вы тут. Я соскучилась - смерть! Бросила хор посреди сезона - и приехала, повидаться. Где Илья?

– Где ему быть… В кабаке, господ ублажают.

– Как его дела?

– Слава богу. Вон - полна конюшня рысаков, меняет, продаёт. Трактир - так, для баловства. Ну, хоть Дашка с Гришкой при деле, и то хорошо. Да бог с ними, ты-то как? Ты в хоре, что ли, на год застряла?

– Вестимо, где ж ещё?..

– Так рассказывай! - Настя просияла. - Как наши все? Как отец, тётя Маша?

Митро как? Ещё сына родил, наконец?

– Какое… Уж устал с женой ругаться за это. Первым Илона ему сына выдала, а потом, видать, разленилась: косяк девок одну за другой… Все здоровы, не беспокойся. Даже бабка Таня не помрёт никак, хотя каждый день грозится. Вот Макарьевна на Покров отдала богу душу. Помнишь Макарьевну-то?

Ну, что ж, старая уже была, доскрипывала помаленьку… Наши за ней, как за родной, ходили до последнего дня. У хора дела в гору идут, Яков Васильич – молодцом, как держал всех в кулаке, так и сейчас держит. Тётя Маша внуков скоро солить будет. У одной Стешки - одиннадцать человек, а ещё Алёнка, Симка, Катерина стараются… Про тебя там все помнят, спрашивают.

Настя молчала. За окном пронзительно верещала вьюга, ветер бросал в стекло пригоршни снега. С полатей уже доносилось ровное сопение заснувших мальчишек. За печью стрекотал сверчок. Настя сняла заслонку с печи, и на пол легли розовые пятна света. Они падали на лицо Насти, делая заметными неровные шрамы на левой щеке. Глядя на них, Варька украдкой вздохнула.

– Не обидишься… если спрошу, сестрица? - запнувшись, начала она. - Илья…

У него… У тебя с ним сейчас всё ладно? Ничего не натворил, пока меня не было?

– Конечно, ладно. - Настя вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей. - Почему спрашиваешь?

– Ну, всякое же было…

– Было… Было и прошло. Нет, не беспокойся, всё хорошо. Если что, мне бы рассказали давно. Знаешь ведь цыганок. Так бы языки и повырывала!

– Слушай, что ты с ним в трактир не ходишь? - помолчав, спросила Варька. - Хоть бы вечерами при тебе был. И деньги лишние никому не мешают.

– Нет… Куда мне! В хорах красота нужна. - Настя слегка дотронулась до шрамов на щеке.

– Но их же и не видно почти! Да ты посмотри, какая ты тоненькая! Другие бабы, шестерых родивши, кадушки кадушками ходят, а ты… У тебя же ни одной морщинки нет! А царапинки эти - такой пустяк, что и говорить нечего!

– Ой, Варька, да что ж ты меня уговариваешь? - Настя тихо рассмеялась. – Что я - девчонка без женихов? У меня, слава богу, муж, дети, - всё хорошо.

А в хоре я своё давным-давно отпела. Подожди, свежей заварки принесу.

Она встала, ушла в глубь комнаты. Варька, закусив губы, смотрела ей вслед.

Настя вернулась с мешочком чая. Быстро взглянула на Варьку. Словно прочитав её мысли, подалась к пятну света, обеими руками раздвинула тяжёлые пряди распущенных волос. В смоляно-чёрной массе отчётливо серебрилась седина.

– Вот, взгляни - вся белая, как ведьма! А Илье что… Знаешь, он ведь до сих пор чёрный, как головешка, без единого волоса седого. И бешеный такой же, как раньше, проклятый…

Варька молча пила чай. За окном голосила вьюга. Неожиданно в её пронзительный визг вплелась дробь кулаков по обледенелой двери:

– Эй! Настька! Открой! Это мы!

– Ну, наконец-то. - Настя встала из-за стола, накидывая на плечи шаль.

Дверь открылась, впустив клуб морозного воздуха, и в горницу, на ходу сбрасывая кожух, быстро вошёл Илья.

– Вот, Настька! Вот, это всё ты её учишь! - не поздоровавшись, сердито заговорил он. - Доиграемся мы до Сибири с этой девкой, на каторгу я с неё пойду! Родились и крестились, а такого не видали: взяла моду господ кусать!

– Господи, что случилось? - удивилась Настя. - Пашенной опять приехал?

– Ну да! - Илья в сердцах ударил кулаком по дверному косяку. - Приехал, и с компанией за полночь засиделись, чего мы им только не пели! Потом эта чертовка во двор вывернулась, воздуху глотнуть, а Пашенной - за ней. Может, сказать чего хотел, а эта дура, не разобравшись, его зубами ка-ак… Выгонят её из хора к чёртовой матери! Чтоб первого купца в городе кусать - где это видано?!

– Чего ж он такого сказать хотел, - подозрительно осведомилась Настя, – что она его зубами достала?

– Не знаю, не слыхал… - остывая, буркнул Илья. Бросив кожух на гвоздь, он провёл ладонью по волосам, стряхивая с них снег, шагнул в горницу - и увидел сидящую за столом сестру.

– Дэвла! Варька! Откуда ты?! Вот умница, что приехала! Да не обнимай меня, я мёрзлый, как солонина!

Варька, словно не слыша последних слов, повисла у брата на шее. Через его плечо увидела входящих в дом старших детей. Шестнадцатилетняя Дашка, улыбаясь, снимала лисий полушубок, разматывала облепленный снегом платок. Было видно, что громы и молнии отца ничуть её не напугали. Её чёрные и чуть раскосые, как у Ильи, глаза не мигая смотрели поверх головы Варьки в дальний угол. Её брат, красивый, тонкий, как девушка, мальчик, бережно стряхивал снег с футляра скрипки.

– Будь здорова, тётя Варя, - улыбаясь, сказал он, и тут же эхом отозвалась Дашка:

– Будь здорова, тётенька.

– Здравствуйте, маленькие. - Варька поцеловала обоих. - Ну, замёрзли?

Давайте-ка с нами чай пить.

Через несколько минут Илья и дети сидели за столом. Настя разлила чай в большие расписные кружки, но посидела со всеми недолго - сославшись на усталость, отправилась спать. Илья, ещё сердитый, вертел в пальцах сосновую щепку, молчал. Его сын не спеша прихлёбывал чай, что-то тихо говорил сестре, и та с улыбкой слушала его. Гришка был очень похож на мать, и Варька невольно залюбовалась тонкими и правильными чертами парня, большими чёрными глазами с длинными, изогнутыми, как у девочки, ресницами, густыми кудрями, ещё мокрыми от растаявшего в них снега. Дашка, в отличие от брата, была точной копией отца: высокие, резко очерченные скулы, нос с горбинкой, широкие, почти сросшиеся на переносице брови, крупные, красивые и ровные зубы. Её полураспустившаяся коса лежала на плече, и на каштановых, с золотым отливом прядях играл свет углей. Варька, болезненно морщась, всмотрелась в невидящие, слепые глаза Дашки.

– И ничего не поделаешь… - покосившись на сестру, глухо сказал Илья. – Поначалу-то, помнишь, мы все ждали - вдруг пройдёт. Старые-то цыгане говорили - проходит такое иногда. И по колдуньям её таскали, и свечи в церкви ставили, и что только Настька не делала… В Ростове однажды попа откуда-то приволокла, целую ночь кадил над ней… А всё без толку. Только недавно Настька угомонилась. Чего жилы рвать, раз уж судьба? Эх, знать бы мне тогда…

Шагу бы из Смоленска не сделал! Так бы всё лето на печи и пролежал!

– Брось. Ты-то чём виноват? Бог это сделал, а не ты.

– Ну, только богу и дела… - невесело усмехнулся Илья. - Не потащили бы мы с тобой Настьку в табор - авось ничего бы и не было.

– Ну-у, знаешь… Если бы да кабы… Всего не угадаешь. - Варька покосилась на Дашку. - Э, да ты зеваешь, девочка. Идём-ка, я спать тебя провожу.

Ночь-полночь, а вы устали. Пойдём-ка, расскажи мне - какие вы теперь романсы в хоре поёте?

Дашка поднялась. Вдвоём с Варькой они ушли в соседнюю комнату. Тут же встал и Гришка. Илья, оставшись один, молча смотрел в стол, гонял пальцем по столешнице свою щепку. Из-за занавески, за которой спала Настя, доносилось ровное дыхание. За окном продолжала верещать вьюга, поднимая у забора белые снежные столбы. За печью скреблась полуночница-мышь.

Варька вскоре вернулась.

– Устала девочка. Только голову на подушку приклонила - сейчас заснула.

А знаешь, всё-таки русская кровь в ней сильно видна. Маленькая была - так не очень, а сейчас заметно стало.

– А говорила, на меня похожа.

– Похожа. Но на ту твою гаджи больше. Чудно - глаз чёрный, волос вьётся, вся тёмная, а всё равно… И чем старше - тем виднее.

– И когда ты мне кончишь глаза колоть? Настька - и та не вспоминает.

– Ну, Настька… Настька - жена, ей молчать положено. Столько лет с тобой мучается, с кобелём.

– С того раза и не было ничего.

– Да ты мне-то хоть не ври! То я не помню, как ты позапрошлой весной на две недели пропал. А потом - ещё. Забыл, где я тебя тогда отыскала?

– Варька, отвяжись, добром прошу, - проворчал Илья. - Что я тебе - щенок сопливый? Как дам вот сейчас!..

– Скажите, напугал! - усмехнулась Варька. Тихо вздохнула. - То-то и оно, что не щенок. Мог бы уж и угомониться. Дети взрослые.

Илья буркнул что-то невразумительное, отвернулся. Варька без улыбки смотрела на него. Помолчав, спросила:

– А кто этот Пашенной, что ты так вскидываешься?

– Купец первой гильдии, миллионщик. Почти весь город ему должен.

– Ну так что ж ты?..

– А что думаешь - он жениться собирается? Жена у него есть да детей трое уже. А Дашку - так, для забавы хочет. Я уж сто раз ему по-доброму говорил: отстаньте, мол, от девки, ваше степенство, на что она вам, слепаято… А он рогом упёрся: желаю Дашку, и всё! Просто проходу нет от него!

Каждую ночь в кабаке сидит, глаз с неё не сводит. Наши уже поговаривают:

прячь девку, морэ, украдёт… Он может, у него такие молодцы в приказных – чертям страшно.

– Надо уезжать, - решительно сказала Варька. - Всем уезжать, всей семье.

– А куда среди зимы-то? - кисло поинтересовался Илья. - В кочевье? На санях по снежку?..

– Зачем в кочевье? Езжай в Москву.

– Ага… Яков Васильич там меня ждёт не дождётся. А Настьку он вообще проклясть обещал - забыла?

– Обещать обещал, да не проклял же. И портрет её как висел в зале, так и висит уж сколько лет. Яков Васильич снимать не позволяет. Время прошло, Илья. Забылось всё давно. Да и Настьку бы ты пожалел. Скучает она.

– Это она тебе сказала? - удивлённо поднял голову Илья.

– Нет. Но я же не слепая. Ты посмотри, подумай. Я тебе указывать не могу, но, по-моему, так всем лучше будет. Я в Москве с Марьей Васильевной говорила. Она сказала, что можно вам приехать. Ничего не будет. К старости люди сердцем отходят, а у Якова Васильича других кровных внуков, кроме твоей оравы, нету. Посмотри, подумай, Илья. И извини, я спать пойду.

Третий час уже, устала как собака. Завтра поговорим.

Варька ушла. Илья некоторое время ещё сидел за столом, глядя на то, как сочится каплями свечной огарок. Затем встал и дунул на огонёк.

За занавеской - темно, тихо. Настя, казалось, спала, но стоило Илье скрипнуть половицей, как послышался шёпот:

– Илья, ты?

– А ты кого ждёшь? - буркнул он. - Подвинься. Думал - спишь давно.

– Я и сплю. - Она помолчала. - Илья, послушай… Весна на носу!..

– И что?

– Мы же всё равно уедем, верно?

– Ну, уедем…

– Дашку же надо поскорей от Пашенного убирать, правда же?

– Угу.

– Может быть… в Москву, к нашим? А?

Илья молчал, думая о том, что Варька, как всегда, оказалась права. Да-а…

Хорош, нечего сказать. Старый дурак. Думал, что Настька про родню давно и думать забыла.

– Ну и что нам там делать? - всё-таки заспорил он. - Мне заново торговлю открывать? Там своих кофарей полно, на Конной втиснуться некуда. Лето пропадёт, табор потом не догоним… А ты куда в Москве денешься?

– А здесь куда?

Он не нашёлся что ответить. Помолчав, неохотно сказал:

– Весной поглядим. Если только Пашенной до того времени не удумает ничего. Может, прочь из города Дашку отправить пока? От греха-то подальше… У нас родня в Рославле, можно бы… Внезапно с подушки рядом донеслись странные сдавленные звуки.

Испугавшись - ревёт! - Илья тронул Настю за руку.

– Чего ты? О, бог ты мой, дура… Я думал - плачешь, а ты хохочешь! Чего заливаешься-то, глупая, чего?!

– Илья… - Давясь от смеха, Настя уткнулась в его плечо. - А что, здорово сегодня Дашка Пашенного хватила?

– Тьфу, безголовая… Тут не смеяться, тут плакать надо, - пробурчал Илья, чувствуя, что и его против воли тоже разбирает смех. - Это всё твоя наука.

– Ничего подобного! - Настя перестала смеяться. - Знаешь… Если бы ей этот Пашенной по сердцу пришёлся, я бы отпустила.

С минуту Илья ошарашенно молчал. А затем взвился:

– Одурела?! Что она, потаскуха?! Мою дочь к гаджу в подстилки…

Белены ты объелась, или пьяная?!

– А ты не кричи. Ты подумай, как она жить будет. Замуж её из цыган никто не возьмёт. Кому нужна слепая? Просидит в вековушах, а ведь хороша, таланна… Может, если бы влюбилась в этого купца, так хоть год-другой с ним в счастье прожила. Всё не пустоцвет…

Илья озадаченно молчал.

– Нет, он ей не нравится, - наконец нехотя сказал он. - Сама от него бегает.

Нужно её увозить поскорей. А замуж… Ей всего-то шестнадцать. Посмотрим.

– Как скажешь, - согласилась Настя, придвигаясь к мужу и кладя голову ему на плечо.

Илья обнял её, привлек к себе. Дождался, пока заснёт, и лишь тогда, поднявшись, вышел в тёмную горницу, снова сел за стол. Сна не было ни в одном глазу. За окном носилась метель, окна дрожали, в печной трубе завывал ветер, и, казалось, никогда не наступит эта проклятая весна. Илья закрыл глаза, вспоминая тот тёплый послегрозовой вечер, когда он увёл Настю в табор. Увёл от отца, родни, поклонников, шёлковых платьев, от ресторанов, романсов и славы. В одном платье и шали внакидку ушла она за ним. Семнадцать лет прошло, а кажется - вчера всё было.

Правду говорят цыгане, что если у человека к двадцати годам ума нет, то и потом не будет. Тогда, тем летом, когда Илья, одуревший от счастья, привёл Настю к своим, разве знал он, что так получится? Понимая, кого взял в жёны, он не вынуждал Настю гадать и побираться. Она начала делать это сама: "Не цыганка, что ли? Сумею…" И Илья не замечал дорожек от высохших слёз на её щеках.

Грех упрекать её, Настя делала всё что могла. И, оказавшись в таборе, ни разу больше не надела туфель, как ни сокрушалась Варька: "Что ты делаешь, что делаешь, ноги изранишь, хоть не сразу, хоть понемножечку привыкала бы!.." И, схватив по утрам торбу, вслед за цыганками отправлялась в деревню, - хотя та же Варька расказывала втихомолку Илье, что Настя "просто со стыда скукоживается, жаль смотреть", протягивая руку за подаянием. И училась у Стехи гадать. И ходила в рваной кофте, как все. И жгла лицо под солнцем. И… читала купленные с лотка книги при свете костра, и рассказывала наизусть стихи, и цыгане просили её: "Настя, спой по-городскому, все просим". И Настька откладывала книгу, привычным движением поправляла на плече шаль и запевала, глядя в темнеющую степь, какие-нибудь "Ночи безумные". И табор стихал, даже дети переставали визжать и носиться. Казалось, слушают даже лошади, даже ободранные грязные цыганские псы. А он, Илья, стоял рядом с женой и раздувался от гордости, как индюк. И не обращал внимания на бурчание Варьки: "Да возвращайтесь вы в Москву, ради бога, не мучай её". Пожалуй, только Варька и догадывалась о том, что Насте плохо в таборе. Ни цыганам, ни Илье такое и в голову не приходило. Жена всегда была весела, довольна, никогда не сердилась и не плакала - по крайней мере на людях. А он разве мог тогда понять, почему иногда вечерами она уходит в степь и, сидя спиной к табору, всё смотрит и смотрит вдаль, на садящееся солнце? Хотя, может, и догадывался в глубине души. Недаром ни разу не осмелился подойти к ней в такие минуты. Но наступала ночь, над шатрами поднималась луна, табор стихал, и Илья входил под полог, зная, что жена ждёт его там, невидимая в темноте.

– Настенька…

– Я здесь…

Протянутые ему навстречу руки, смутно блестящие в потёмках зубы, белки глаз, тёплые волосы, губы, плечи… Как он целовал их, как сходил с ума от запаха степной полыни, как раз за разом прятал лицо между грудей Насти, умирая от нежности, как шептал, теряя голову:

– Моя Настька… моя… моя…

Она беззвучно смеялась, обнимая его:

– Твоя, морэ, твоя… Кто отнимает?

– Пусть попробуют! Убью! Всех убью! Скажи, любишь меня? Любишь?

– Люблю, люблю…

– Не врёшь?

– Глупый ты какой, господи…

Семнадцать лет прошло с тех пор, утекло, как талая вода, а Илья до сих пор не знал - правду ли она тогда говорила. Но, правду или нет, - а все эти годы Настька прожила с ним в таборе, не жалуясь ни на что. Уже на второй год бродячей жизни она гадала по деревням так же лихо, как таборные, - а Варька уверяла Илью, что и лучше. Насте не требовалось привлекать к себе внимание громким криком под окнами и хватанием баб за рукава: деревенские шли к ней сами, умоляя: "Да ты постой, цыганочка, мы хоть посмотрим на тебя!

Сроду такой-то красы не видывали!" И, ахая, отшатывались, когда Настя приближалась и становились отчётливо видны так и не зажившие до конца шрамы на левой щеке.

"Охти, мать-заступница, да кто ж тебя так?!. У кого же рука на этакую-то богородицу поднялась?.." "А у мужа, у мужа поднялась, драгоценные!" - немедленно встревала Варька, старательно не замечая Настиного укоряющего взгляда. - "Уж такая сатана, уж такой чёрт злющий, что прямо беда! Бьёт её, несчастную, смертным боем, когда она ему не добудет, прямо всем табором отбирать приходится, чтоб насмерть не порешил!"

"Ох, батюшки… Ох, бедная, горе-то какое, вот судьба-то…" - сокрушались крестьянки. - "Угораздило же за злыдня попасть…"

"Варька, мэ тут умарава[106]…" - бормотала Настя.

"Закэр муй, дылыны[107]… Вот, родимые, а вчера он её грозился и в шатёр не пустить, коли поесть да выпить ему не принесёт! Пода-а-айте, за ради Христа, нашей Настьке, чтоб она живой осталась… Хоть картошки, хоть лучку насыпьте… А маслица ни у кого нет?" Сердобольные бабы кидались по домам, и в торбу смущённой донельзя Насти летели и картошка, и масло, и хлеб, а иногда клалась и связанная курица.

А как Настя умела утешать молодых вдов, матерей, потерявших детей, молодух, мучающихся с непутёвыми мужьями!.. Илья хорошо помнил один из июльских вечеров, когда среди вернувшихся из деревни цыганок он не увидел своей Насти. Варька в ответ на встревоженный вопрос брата со смехом сказала:

"Цела твоя Настька, не бойся, не украли. С самого утра у одной гаджи в избе сидит. Баба молодая, солдатка, мужа весной забрали, и сразу два сына один за другим померли. Так Настька наша сначала к ней во двор зашла водички попросить, потом расспрашивать эту молодуху начала, потом та ей всю свою беду битый час рассказывала, потом ревмя ревела, потом уж и Настька вместе с ней ревела, потом они вдвоём водку под кислую капусту пили…"

"И Настька пила?!. Да рехнулась ты, что ли?!" "Не перебивай! Ну, не пила, так притворялась для ради компании… Потом Настька ей "Лучинушку" запела, потом со всей улицы…" Дальше Илья слушать не стал, и так отлично зная, что, стоит жене запеть, как тут же сбегается вся деревня. Выругался и пошёл запалять костёр.

Настя вернулась уже после заката, зарёванная, сердитая и - с пустой торбой. Посмотрев на Илью, устало сказала:

"Ну, что я с неё возьму? В доме - дети да тараканы, и все голодные…" "Что ж ты на неё весь день убила, дура?.." "Жалко…" Илья только рукой махнул. В тот вечер ужинали добытой Варькой картошкой и салом, - а утром Илью разбудил басистый женский крик:

"Эй, цыгане! Цыгане-е-е! Которая здесь у вас самая раскрасавка? А, вот она ты! Во! Глянь! А то сбежала вечор как от холеры, даже морквы в огороде не надёргала!" Илья высунул голову из шатра и увидел молодую бабу с некрасивым худым лицом, на которую Настя испуганно махала руками:

"Да на что мне, глупая, твоё полотно?! Уноси обратно!" "А мне оно на что?" "Продашь! Детей накормишь! Богатая, что ли, сильно?" "Сама продай! И своих накорми! В городе вон продай да хлеба себе купи! Нешто так правильно, что ты на меня вечор столько сил-то положила? Да не бойся, мы-то с голоду не помрем, я к осени, как ты велела, к брату в город переберусь, не оставит небось, я у няго одна сестра…" - говоря, баба раскатывала прямо по росной траве рулон белёного плотного полотна.

Из соседних шатров уже повылезли цыгане, и растерянной Насте оставалось только принять подарок. Баба ушла в деревню размашистым мужским шагом, бодро и фальшиво напевая "Вы не вейте, ветры буйные".

Настя озадаченно мяла в руках полотно. Варька, спрятав лицо в ладони, хихикала. Цыганки переглядывались, не зная, то ли посмеяться над Настей, то ли похвалить её. А старая Стеха одобрительно крякнула:

"А умница Настька-то форитка[108]! Умеет добыть!" Так Настя и гадала: долго, часами слушая заунывные рассказы деревенских баб об их горестях, сочувственно кивая, расспрашивая, задавая вопросы, утешая, советуя. И даже не касалась ни карт, ни зеркальца для гадания, - а бабы хлюпали носами, благодарили и совали в лоскутную торбу гадалки всё, что находилось в доме: от яиц и картошки до отрезов ситца.

"Бог ты мой, второй год всего как добывать ходит, а такой навар… Что ты гаджухам говоришь, дорогая?!" - поражались бывалые таборные добытчицы, разглядывая раздутую Настину торбу.

"Ничего не говорю." - честно и смущённо отвечала Настя. - "Иногда и вовсе рта не открываю, они сами мне всё говорят…" Цыганки недоверчиво поджимали губы, а старая Стеха посмеивалась:

"Дуры вы, дуры! Да вы на неё посмотрите! Да такой богородице сам чёрт что угодно расскажет, - лишь бы она перед ним сидела, улыбалась да глазками своими ясными в душу грешную смотрела! Не то, что вы, вороны длинноносые, только каркать под окнами и выучились: "Пода-а-ай, яхонтовая, мужу на водку, а то он меня прибьёт…" Ох, не прогадал Смоляко, ох не прогадал! Козырную взял!" Зимовать, как обычно, ездили в Смоленск. Всем табором садились в знакомой слободе, где их давно принимали на зимние месяцы. Настя, зажив оседлой жизнью, заметно веселела, снова начинала распевать романсы, учила петь и детей. Они росли здоровыми, Дашка первой встала на ножки, тёмный пух на её головке сменился каштановыми кольцами, чёрные глазки весело светились. Когда у родителей бывали гости и начиналась пляска, Дашка, двухлетняя, лихо прыгала среди танцующих цыганок, и те хором пророчили: "Плясуньей станет, ромалэ, каких свет не видел!". И Дашка стала бы, видит бог… не случись того душного грозового лета тринадцать лет назад.

Табор тащился по кубанской степи на ярмарку в Ростов. В воздухе над дорогой с утра до позднего вечера висело жёлтое марево, от жары шатались даже лошади, собаки и вовсе отказывались идти, укладываясь в горячую пыль и свешивая на сторону языки. Табор растянулся вдоль дороги, как рассыпавшиеся далеко друг от друга бусины, цыгане уже не могли ни петь, ни разговаривать, а только таращились мутными от духоты глазами вперёд, ожидая остановки. А впереди, как назло, не попадалось ни реки, ни прудика.

Настя лежала в телеге вместе с детьми. Варька брела позади. И она, и Илья, сидящий с вожжами в руках, с тревогой посматривали на крохотное круглое облачко, выплывшее из-за горизонта. Другие цыгане тоже косились на этот тёмный шарик, зная - к добру такие облака не появляются.

Облако близилось, росло и на глазах наливалось чернотой. Стихло всё, даже степные чирки перестали сновать через дорогу. Куда-то исчезли слепни и мухи, замерла выгоревшая трава. На огромном каштане, торчащем, как свеча, посередине степи, не шевелилось ни листочка. Дед Корча озабоченно задрал к небу седую бороду и коротко скомандовал:

– Тэрден[109]!

Через минуту цыгане накидывали на головы фыркающих лошадей мешки и одеяла. Женщины привязывали к себе маленьких детей, собаки, рассевшись в пыли, хором выли, и никаким криком нельзя было заставить их умолкнуть. Бледная Настя сидела возле телеги, прижимая к себе спящего Гришку и вертящуюся у неё на руке Дашку. Илья, ругаясь, накидывал на голову норовистой саврасой кобылы рваное одеяло. Варька помогала ему.

– Илья, это буря, да? - услышал он последний вопрос жены.

Ответить Илья не успел: порыв ветра вырвал из его рук одеяло, кобыла, захрапев, рванулась в сторону, её ржание перекрылось Варькиным визгом, и стало темно.

От ветра полегла трава. По дороге понеслись сухие комки перекати-поля, цыганские тряпки, верещащий от страха щенок. Всё это мгновенно исчезало во вздыбленных клубах пыли. Чёрное небо сверху донизу распорола голубая вспышка, грохнуло так, что цыгане попадали на землю, и тут же полило как из ведра.

Илье приходилось и раньше встречаться с ураганами в степи, но такого, как этот, он не видел ни разу. Люди держались, вцепившись друг в друга, и Илья едва смог разжать руки Насти, чтобы взять у неё детей: "Дай мне, я сильнее! Не вырвет!" А она, словно обезумев, мотала головой и прижимала к себе орущие комки. Во вспышках молний Илья видел искажённое от страха лицо жены с прилипшими волосами. Сквозь вой ветра едва доносился голос Варьки: "Илья, кони! Боже мой, кони!" Он не пытался ответить, и так зная, что лошади разбежались. Стоял на коленях, держась за наспех вколоченную в землю жердь, прижимал к себе Настю и детей, отворачивался от хлещущих струй дождя. Ветер уже не выл, а ревел, старый каштан трещал и гнулся, как прутик, по земле бежали потоки воды. Илья, поздно спохватившись, что их телега осталась стоять почти под самым деревом, попытался отойти в сторону, но ветер не давал сделать ни шагу. Стиснув зубы, он попытался ещё раз… и в этот миг наступил конец света. По крайней мере, так показалось Илье, когда он увидел расступившиеся в сумрачном свете тучи с рваными краями и синий сверкающий столб, разделивший небо. Никогда в жизни он не видал такой молнии. Табор осветило как днём, над телегами поднялся дружный вой: даже мужчины орали от страха. От грохота содрогнулась степь, сияющий комок ударил в старый каштан, тот вспыхнул, как щепка, раскалываясь надвое, и Илья отлетел в сторону. Гришка вывалился у него изпод рубахи - Настя едва успела поймать катящийся комок. Следом вспыхнуло ещё несколько молний, и в их свете Илья увидел остановившиеся глаза трёхлетней дочери, которыми она не моргая смотрела на пылающий каштан.

Через полчаса всё прекратилось. Ураган унёсся в сторону реки, небо очистилось, старый каштан уже не горел, а дымился, солнце осветило переломанные телеги, разбросанные шатры и перепуганных насмерть людей. Цыгане поднимались один за другим, первым делом пересчитывали детей, затем начинали крутить головами в поисках улетевшего добра, крестились, спрашивали друг друга - все ли целы? Целых телег не осталось ни у кого; люди, слава богу, все остались живы, только кривого Пашку ударило жердью от шатра, да у одной из цыганок была сломана рука, попавшая под колесо.

Дорога наполнилась охами, вздохами, причитаниями, рёвом детей. Цыгане разбрелись по степи в поисках разбежавшихся коней, женщины собирали вещи и остатки шатров. И никто уже не ждал большего несчастья, когда вдруг над полем пронёсся дикий крик. Вопила Варька, упав на колени и вцепившись обеими руками в растрёпанные волосы. Тут же к ней сбежались все.

Молча, со страхом уставились на бледную Настю. У той по лицу катились слёзы. Держа за плечи дочь, она хрипло просила:

– Доченька, чяёри, посмотри на меня… Дашенька, пожалуйста, посмотри…

Изумрудная, брильянтовая, посмотри на меня…

Дашка удивлённо улыбалась. Её остановившиеся глаза смотрели, не моргая, через голову матери в синее, словно умытое небо.

Настя теперь плакала не переставая. Днём, ночью, сидя в телеге, стоя на ярмарочной площади, лёжа рядом с Ильёй в шатре. Плакала, не вытирая слёз, и Илья не знал, что ей сказать. У него самого при виде неподвижных Дашкиных глаз что-то сжалось в горле и не отпускало несколько дней, мешая дышать и говорить. Не отпускало до тех пор, пока неделю спустя, ночью, лёжа рядом с женой и слушая, как она беззвучно давится рыданиями, он не спросил:

"Хочешь, вернёмся в Москву? На землю сядем? Слово даю, сядем!" Бог свидетель, согласись тогда Настька - он бы сдержал своё слово. И вовсе что угодно сделал бы, лишь бы Настьке полегчало, лишь бы прекратились эти молчаливые слёзы с утра до ночи, лишь бы хоть немного осветилось её почерневшее, застывшее лицо. Но Настя лишь покачала головой. Хрипло, не глядя на мужа, сказала:

"Зачем? Я привыкла… Да и зима уже скоро." До зимы ещё было добрых четыре месяца, но Илья настаивать не стал.

Кое-как докочевали до первого снега, вернулись в Смоленск, и всю зиму Настя таскала дочь по докторам. Илье прежде и в голову не приходило, что на этих живодёров можно ухлопать столько денег. Но он давал не споря, сам надеясь на любое, пусть даже самое дорогое чудо. Но смоленские доктора только разводили руками. Не помогли и знахарки, и молебны в церкви, и Настины молитвы, и даже Варькино ночное беганье голышом, в вывернутой овчине на голове, вокруг дома - крайнее, самое надёжное средство. Дашка больше никогда не видела солнца. Через три года Настя окончательно смирилась с этим, и тратиться на врачей перестали.

Время шло. Проходил год за годом, и каждую весну они неизменно трогались в путь. Один за другим рождались дети, пять человек - и все мальчишки.

Всех детей Настя сама учила грамоте и счёту, а старшего, Гришку, даже отдала в Смоленске учиться играть на скрипке. Долго, конечно, это ученье не продлилось - конец осени да зиму, до тех пор, пока не тронулись снова кочевать. Но скрипка уже накрепко застряла в Гришкиных ручонках, и Илья, мечтавший пустить старшего сына по своим стопам, быстро понял: толку на конном рынке из Гришки не будет. С возрастом он стал похож на мать: худенький, глазастый, с тонкими руками. Хорошо пел, хотя Настя и сердилась, говоря, что до тринадцати лет, - пока не начнёт ломаться голос, - учиться петь ему не нужно. Серьёзное личико мальчика оживлялось лишь тогда, когда Гришка брал скрипку. И чего только не вытворяла она в его руках! Старый смоленский еврей выучил его правильно держать смычок, а дальше Гришка старался сам, играя по слуху что придётся. Из Смоленска он вывез заунывные еврейские мелодии; в Кишинёве с утра до ночи пропадал у заезжих румын, перенимая их дребезжащие напевы; в Ростове часами простаивал около театра, принося домой обрывки "Лебединого озера" и "Аиды"; на ярмарке в Новочеркасске высмотрел турецкую плясунью Джамиллу и вечером уже наигрывал тягучую азиатскую песню. Настя радовалась, глядя на сына, Илья пожимал плечами.

Дашка тоже росла, и к двенадцати её годам стало ясно, что она будет красавицей. Илья, глядя на дочь, только диву давался: всем она напоминала его - и смуглотой, и густыми бровями, и глазами, чёрными, чуть раскосыми, с голубоватым белком, и высокой линией скул, и губами, и носом… и всё же Дашка была хороша. То ли Лушкина кровь смягчила цыганские черты, то ли бог решил так пошутить. Голос у Дашки прорезался рано; едва научившись говорить, она, картавя, повторяла за Настей: "Пала гнедых, запляженных с залёю…" А в пять лет дочь, повергнув Илью в немалое изумление, первый раз попросилась:

– Возьми меня на Конную…

– Зачем, чяёри? Иди вон матери помоги…

– Нет. Хочу с тобой.

Он взял - забавы ради. Всё равно Гришка сроду не просил его об этом, а остальные мальчишки ещё были слишком малы. И с тех пор Дашка ходила за отцом как пришитая. По-деловому, захватив кнут, шла с ним на Конную площадь; сидела под столом в трактире, пока Илья распивал с покупателями магарыч; цеплялась за его штаны, когда он отправлялся потолковать с цыганами о делах. Насте это не нравилось:

– Зачем её на Конную таскаешь? Место разве ей там? Она - девочка, пусть хоть петь учится, хоть гадать. Ты ещё верхом на лошадь её посади и кнут в руки дай!

– И дам! - отшучивался он. - Хоть дело в руках будет, с голоду не пропадёт!

– Её же замуж никто… - начинала было Настя и… обрывалась.

Было очевидно, что замужем Дашке не бывать. Ни таборным, ни городским не нужна слепая жена. И поэтому Дашка делала что хотела, бродя за отцом как тень, и занимаясь тем, чем цыганская девчонка вовсе не должна была интересоваться.

И в кочевье Дашка тоже ходила за Ильёй как хвост. Весной, когда табор трогался прочь из города, Дашка неизменно шла рядом с отцом, отказываясь ехать в телеге, полной мальчишек, лихо шлёпала босыми ногами по ещё холодной грязи, держалась за рукав отца или край телеги, улыбалась, глядя неподвижными глазами на умытое солнце, и из неё сыпались вопросы:

"Дадо, а как же другие люди летом в домах живут? А разве им не плохо, не душно? А почему не все цыгане кочуют? А зачем ты маму из Москвы увёз?

А почему её за тебя отдали?" Он смеялся, отвечал. Сам не замечая, рассказывал такое, о чём, казалось, давно забыл, о чём не говорил даже Насте, чего не знала даже Варька. Иногда напевал какую-нибудь долевую песню, и Дашка почти сразу же вступала вторым голосом. Голос у неё был, как у Варьки, - низкий, грудной. Она хорошо пела и романсы, которым учила её Настя, и без труда тянула "Лучинушку" или "Уж как пал туман". Но стоило ей завести глубоко и сильно:

"Ай, доля мири рознесчастно…" - и у Ильи сердце останавливалось. В такие минуты он всегда думал о матери, которой никогда не видел. А когда табор становился на ночь посреди степи, Дашка тут же пристраивалась к старой Стехе и вела с ней долгие беседы вполголоса. Другие девчонки смеялись и брызгались водой у реки, ломались перед парнями, с вплетёнными в волосы ромашками плясали у углей… а Дашка даже не подходила к ним. Тихо сидела рядом со стариками, напевала песни, слушала Стехины сказки. К четырнадцати годам она знала этих сказок великое множество. И иногда, вечером, в таборе вдруг случалось чудо: куда-то разом пропадали все дети.

Впрочем, толпа мелюзги очень быстро обнаруживалась возле палатки Ильи Смоляко, где возле костра сидела Дашка и, глядя неподвижными глазами в розовое от заката небо, рассказывала сказку. И рассказывала так, что подошедшие от нечего делать взрослые долго не могли отойти, слушая так же зачарованно, как и детвора, и долго потом крутили от удивления головами, недоумевая - откуда она только такое знает? Где набралась этого? И так Дашка сказочничала до тех пор, пока зимой, в Смоленске, её пение не услышал друг Ильи, цыган из трактирного хора.

"Что ж ты, морэ, девчонку дома держишь? Совесть у тебя есть? Да в хоре её на руках носить будут!" Илье подобная мысль и в голову не приходила. Но хоровика неожиданно поддержала Настя, за ней и Варька заголосила, что девочка сможет заработать денег для семьи. Потом вдруг запросился у отца в хор и Гришка со своей скрикой. Илье оставалось лишь пожать плечами. Но отпустить Дашку в хор одну или даже с Гришкой он не хотел, хорошо помня, в какие неприятности может там вляпаться молодая цыганка. Пришлось самому тряхнуть стариной, настроить гитару и отправиться с детьми в трактир. Смеха ради он позвал и Настю:

"Пошли, а? Покажешь там, где рай на земле!" Она промолчала, вся потемнев. И с запоздалым сожалением Илья понял, что не надо было так шутить.

Хозяин трактира, горбатый еврей Симон, был рад до смерти. Ещё бы, усмехался про себя Илья, ведь с того дня, как в трактирном хоре появилась семья Смоляковых, доходы Симона выросли вдвое. Полгорода стало приходить слушать голос слепой девочки, гитару её отца и скрипку брата. Сам Илья почти не пел - если только нужно было подвторить Дашке. Почему-то стоило запеть - и вспоминались далёкие годы, Москва, ресторан в Грузинах, совсем молодая Настя и та, сероглазая, светловолосая, чужая, которой не забыл за столько лет. На сердце делалось тяжело, и песня не шла…

И вот теперь пожалуйста: Варька с её советами… Поезжайте, мол, в Москву. Настька, видите ли, скучает. Кто её знает, может, и правда… Столько лет никого из своих не видела. Ни разу за эти годы они не виделись с цыганами из хора Якова Васильева. Только Варька, почти каждую зиму отправлявшаяся в Москву, в хор, привозила оттуда ворох новостей. Родня слала приветы и звала в гости. Илья делал вид, что ничего не слышит, Настя молчала. А вот теперь…

Илья встал, подошёл к окну. На дворе было темно, хоть выколи глаза, вьюга не успокаивалась, швыряла в окна комья снега, выла в печной трубе. Илья стоял у окна, прижавшись лбом к заиндевевшему стеклу, смотрел в темноту.

За спиной послышались тихие шаги. Не оглядываясь, он понял - Варька.

Тёплая рука легла на его плечо.

– Что ты, пхэнори?

– Ничего. Ступай спать. Утро вечера мудренее.

Глава 2

Из Смоленска выехали в марте по самой распутице. Грязь стояла по колено, дорожные колеи были залиты талой водой, но солнце уже светило ярко, и цыгане надеялись, что скоро путь подсохнет. До Калуги добрались без приключений, остановились, как обычно, отдохнуть в полуверсте от городских окраин,- и на другой же день в таборе появился урядник. Он приехал в древней бричке, распространяя на весь луг запах квашеной капусты и вчерашнего перегара, и к нему со всех сторон тут же бросились цыганки:

"Доброго вечера, вашскабродие, милости просим ужинать с нами, и водочки поднесём, и сейчас наши девки споют-спляшут для вас…" "Нужны мне оченно босявки ваши немытые…" - кисло поморщился урядник, сплюнув себе под ноги и неприязненно оглядев взволнованную толпу женщин. - "Откуда будете?" Вслед за цыганками неспешно подошли и мужчины.

"Смоленские мы, ваша милость." - переглянувшись с остальными, спокойно ответил Илья.

"А сюда пошто на мою голову свалились?" - с ходу раскричался урядник. – "Вас, чертей, недоставало для полного восторгу! И без того хлопоты одни, похмелиться некогда! Давеча в Привольном корова пропала, не ваше ль дело?!" "Уж поверьте, хлопот с нами не будет." - пообещал Илья. - "Ту корову ещё утром наша мелюзга при болоте нашла, уж и в Привольное хозяевам отогнали. Нас тут каждая собака знает, какой уж год тут становимся, ни разу и курицы не взяли…"

"А билеты у вас имеются? В порядке? Я проверить должон, согласно присяге и своду законов!" - маленькие жёлтые глазки урядника радостно заблестели в предвкушении взятки. Илья, пряча усмешку, неторопливо обернулся к жене:

"Эй, Настька! Неси сюда бумаги наши! Да осторожней, дура, не попорть, не то ихняя милость вконец расстроются!" Настя кинулась в шатёр и через мгновение вернулась, неся в руках бережно, как младенца, завёрнутые в чистый лоскут таборные документы. Урядник, наморщив лоб, долго и придирчиво изучал аккуратно сложенные "билеты", затем выстроил в ряд и трижды пересчитал всех цыган от мала до велика, сравнил значащиеся в "билетах" приметы с физиономиями их обладателей; придрался, наконец, к попискивающему свёртку в руках одной из молодух:

"А этот заморыш откуда взялся? Отчего голова у него белая? И сам чистый? Украли, каторжные морды?!" "Никак нет, наш мальчонка." - объяснил Илья, уже не сдерживая улыбки. – "У нашей Симки в роду так заведено, чтоб беленьких родить. Бабка Симкина, изволите видеть, русской была, так вот уж какой раз этакая история получается… А чистый оттого, что помытый, уж не знаю, зачем ей сдалось… Симка, безголовая, ты на кой его оттёрла-то?! Вон как начальство в изумленье пришло!" "А в билет ейный почему сей малец не вписан?!" - упорствовал урядник.

"Так в дороге ж родился, вашскабродие… Только-только из Смоленска съехали, а Симке враз и приспичило, такая уж её бабская неаккуратность… Вот на младенца отдельная бумажка, в рославлевской церкви дали, когда крестили." Больше придраться было не к чему, хоть убей. Возможность содрать с бродячих цыган взятку растаяла в воздухе, как утренний туман. Урядник выругался с неприкрытой досадой, сквозь зубы велев:

"Чтоб духу вашего здесь завтра не было, конокрады чёртовы!.." "Водочки для самочувствия не изволите принять, ваша милость? - ангельским голосом вопросил Илья. Настя с улыбкой вынесла на подносе зелёный полуштоф и до блеска обтёртый краем фартука стакан. Цыганки, переглянувшись, хором грянули "На здоровье!..", - и через несколько минут заметно подобревший урядник нёсся в своей бричке в сторону города, а весь табор со смехом махал ему вслед. Дальше до самой Москвы ехали без заминок.

*****

Апрельское солнце заливало Москву золотом. Вся Рогожская застава сияла куполами церквей, ручьями, бегущими по мостовым, лужами у порогов лавок, сусальным кренделем над булочной и окнами низеньких деревянных домишек. Здесь, в Москве, лишь недавно сошёл снег и высохли улицы.

Таганка была полна гуляющим народом, отовсюду слышались песни, смех, завывание гармони. В лужах гомонили воробьи, с крестов церквей хрипло орали вороны. По мостовой стучали копыта лошадей, грохотали пролётки. Неожиданно из Гончарного переулка с громом и треском, как колесница Ильи-пророка, вынеслась огромная ломовая телега.

– Дорогу! Эй, дорогу, проклятуш-шие!!!

Грохот, брань, свист кнута, обезумевшие лошадиные морды с выкаченными глазами, пьяная, красная рожа возчика - и стоящая у церкви толпа цыган с криками бросилась врассыпную.

– Холера тебя раздери! - выругался Илья вслед ломовику, ставя на ноги Дашку, которую едва успел выдернуть из-под копыт. - Варька! Вот она, твоя Москва!

А врала - "обер-полицмейстер новый, порядок навел"! Где он, порядок?

– Весна… - Варька, шлёпнувшаяся в лужу, с кряхтеньем отжимала край юбки. - Все с ума посходили.

– Вы целы? Живы? - встревоженно спросила с другой стороны улицы Настя.

Взобравшись на ступеньки булочной, она торопливо, по головам, пересчитывала мальчишек: - Четыре… пять… шесть… Все! Илья, пошли дальше!

"Ишь, раскомандовалась", - неприязненно подумал он, беря за руку Дашку.

Конечно, ей чего… Домой приехала. Вон, светится вся, будто луну съела, вертит головой, как девчонка, любуется на церкви, показывает детям:

"Вон Вознесения Христова храм. А в этом доме купец Прохоров жил, мы ему каждое Рождество пели. А по этой улице на тройках зимой катались!" И ведь помнит всё, чёртова баба, как будто только вчера из Москвы уехала…

Настя как всегда была в широкой ситцевой юбке и полинявшей старой кофте. Её босые ноги, облепленные дорожной, уже подсыхающей грязью, уверенно шагали по тротуару. Утром, перед тем как покинуть палатку, Илья осторожно поинтересовался, не хочет ли жена надеть городское платье, а таборные тряпки припрятать пока. Настя посмотрела на него с искренним изумлением, задумалась на минуту, грустно улыбнулась своим мыслям и спросила:

"А лицо я куда спрячу?" Илья так и не понял, что она имела в виду: шрамы на левой щеке или тёмный, не сошедший за зиму степной загар. Но переспрашивать благоразумно не стал.

Через час они будут в Грузинах. И что там? Как встретят? Примут ли?

Илья сам не ожидал, что будет так бояться встречи с жениной роднёй.

Особенно с Яковом Васильевым. Варька рассказывала - отошёл сердцем старик… Дай бог, конечно, если так, а вдруг нет? Ох, что будет… Думать не хочется! Илья в сотый раз напоминал себе, что ему, Смоляко, уже не двадцать лет, а, слава богу, тридцать семь, что он не мальчишка, а всеми уважаемый цыган со своими лошадьми, с огромной семьёй; наконец, что у него самого скоро будут внуки, - но ничего не помогало. Решив про себя, что в случае чего они в тот же день уедут из Москвы - и тогда уже никакие Настькины слёзы не помогут! - Илья немного успокоился.

Позади осталось сонное купеческое Замоскворечье, сверкающая витринами модных магазинов Тверская, шумная, запруженная извозчиками Садовая, и впереди мелькнули кресты церкви Великомученика Георгия в Грузинах.

Начались знакомые места. Илья даже забыл о своей тревоге и, как Настька, завертел головой, вспоминая. Вот трактир "Молдавия", самый "цыганский" в Москве, куда они всем хором заваливались после рабочих ночей в ресторане - пить чай и наливки да хвастаться доходом. Вот Живодёрка, такая же узкая и грязная, без мостовой, с лужами вдоль домов, с курами и поросятами, роющимися в пыли. Вот развалюха Маслишина, которая прежде вся была забита студенческой братией. Маслишинский дом ещё больше осел на одну сторону, покосился, облез до дранки, но окна были распахнуты настежь, и до Ильи донёсся молодой басок, нараспев декламирующий что-то на нерусском языке. Видно, по-прежнему Маслишин жирует на студентах… Ага, а вот "Заведение" мадам Данаи, - стоит себе, не падает, и вывеска на дверях та же, зелёная, хоть и полинявшая малость. Бог ты мой, а вот и хозяйка! Сидит перед крыльцом на старом стуле и вяжет, суетливо двигая спицами, а у ног её две девицы увлечённо разбирают клубки. А сразу за "Заведением" показался Большой дом.

И здесь всё по-прежнему. Те же деревянные, облезлые, когда-то голубые стены, то же покосившееся крыльцо с некрашеными, потемневшими от дождя перилами, та же сирень в палисаднике, те же распахнутые окна с геранью на подоконниках и с кружевными занавесками. Илья, помедлив, ударил кулаком в запертую дверь.

Та открылась быстро, и на порог вышла девушка. Длинные косы её были растрёпаны, поверх кое-как застёгнутого платья была наброшена шаль: очевидно, девчонка недавно проснулась. Под мышкой она держала отчаянно сучащую ногами кошку.

– Здравствуйте, ромалэ. Вы к кому? - суховато спросила она, подняв взгляд на пришедших.

Илья тихо охнул, сделал шаг назад. От внезапного страха вспотела спина.

Отчётливо и ясно, словно это было вчера, встал перед глазами солнечный день Масленицы семнадцать лет назад, тёмная кухня Макарьевны, он, Варька и Настя, молча сидящие по углам, сгорбившийся за столом Митро с опущенной на кулаки головой, а из-за стены - бабий шёпот, топот ног, низкие хриплые стоны Ольги, красавицы Ольги - первой жены Митро. Она умерла тогда от родов, но… Но разве это не Ольга стоит перед ним сейчас? Высокая и тонкая, с матово-смуглым лицом, тонким носом с горбинкой, тяжёлыми косами, густыми бровями… И смотрит так же, как тогда, вот только… глаза почему-то зелёные. Зелёные, как трава в болоте.

– Чяёри, чья ты? - едва сумел выговорить он.

– Я - арапоскири… - девчонка тоже не сводила с него глаз, лицо её стало испуганным.

– Маргитка! - выручила Варька, выглянув из-за спины Ильи. - Своих не узнаёшь? Я это, тётка Варя! Зови отца, мать, тёток зови! Кричи - Смоляковы приехали!

Девчонка кинулась в дом, бросив кошку. Та прыснула в кусты сирени.

Илья, приходя в себя, шумно вздохнул, помотал головой.

– Варька, так это что же… Митро дочка?

– М-гм… - вздохнула Варька. - Почти. Это же Маргитка. Забыл, что ли?

Ольги и Рябова дочь. Ты же её двух дней от роду на руках носил.

– Бог ты мой, - только и сумел выговорить Илья.

Варька потянула его за рукав, и он, неловко споткнувшись на пороге, вошёл за ней в дом. Сразу же из сеней они попали в большую нижнюю залу, у окна которой, как и семнадцать лет назад, стоял величественный рояль.

С первого взгляда Илье показалось, что тут и не изменилось ничего. Тот же продавленный диван с потёртым на подлокотниках бархатом, ряд стульев у стены, гитары, висящие на стенах с выгоревшими обоями. Вот только портрета над роялем раньше не было… С полотна на Илью смотрела молодая Настя в своём белом платье, чинно сидящая в кресле. Глаза, тёмные и большие, полные слёз, глядели в упор; казалось, вот-вот по смуглой щеке пробежит прозрачная капля.

– Взгляни… - тихо сказал Илья, оборачиваясь к жене.

– Вижу, - эхом отозвалась Настя. И добавила вполголоса что-то ещё, но этих слов Илья уже не услышал, потому что по всему дому захлопали двери, а по лестницам застучали каблуки.

"Смоляковы! Настя! Илья! Варька!" - доносилось отовсюду. Из дверей, с лестниц в залу вбегали цыгане - молодые, незнакомые. Стоя у порога, Илья молча смотрел на их удивлённые лица. Все - чужие, словно не в тот дом попал.

Неужто никого из прежних не осталось?

– Ага-а! - вдруг зарокотало с лестницы, и Илья, повернувшись, увидел массивную и весьма внушительную фигуру в красном повойнике и шали, торжественно спускающуюся по ступенькам. Те жалобно скрипели от каждого шага.

– Яв джиды, ромны[110], - с некоторой опаской сказал Илья.

– Илья! Голодранец таборный! Ты что, меня - меня! - не признаешь?! - раздался негодующий визг. И только по этому воплю Илья узнал Стешку Дмитриеву, первую на всю Живодёрку скандалистку, которую он помнил худющей, как тарань, и вообще-то терпеть не мог. Обрадовавшись хотя бы одному знакомому лицу, Илья шагнул было к ней, но в комнате внезапно сделалось тихо.

Смолкли, как один, даже дети, и стало отчётливо слышно чириканье воробьев на улице. Илья почувствовал, как пальцы Варьки сжимают его локоть. Он медленно, уже зная, в чём дело, обернулся.

Толпа цыган расступилась. К гостям не спеша, спокойно вышел седой цыган. Его невысокая фигура была по-молодому стройной, подтянутой. Острые чёрные глаза из-под сдвинутых бровей напрямую уткнулись в лицо Ильи.

– Явился? - не повышая голоса, спросил цыган.

– Яков Васильич… - тихо сказал Илья. И - словно не было всех этих лет, словно не шёл ему самому четвёртый десяток и не его семеро детей жались за спиной. Он снова почувствовал себя двадцатилетним щенком, до смерти боявшимся хоревода. Спас его короткий вздох за спиной.

– Дадо! - со слезами, отчаянно выкрикнула Настя.

Илья не успел удержать жену - она кинулась к отцу, упала на колени и прижалась к его сапогам. Толпа цыган ахнула. Кто-то отчётливо хлюпнул носом. За спиной Ильи прочувствованно высморкалась Варька. Лицо Якова Васильева стало растерянным.

– Настька… Сдурела? - севшим голосом сказал он. С трудом нагнулся, пытаясь поднять дочь, и по этому нескладному движению Илья заметил, как он всё-таки постарел. Настя поднялась, цепляясь за руку отца, тот взял в ладони её лицо - и вдруг сморщился, как от острой боли. Илья понял: увидел шрамы.

– Что это? Вот это - что?! - Сузившиеся глаза хоревода упёрлись в лицо Ильи. - Твоя работа, сукин сын?!

– Нет. - Он постарался ответить спокойно, но голос всё-таки дрогнул. Илья отвёл взгляд, уставился через плечо Якова Васильева на портрет. Спокойно подумал: всё, сейчас выгонит.

Яков Васильев посмотрел на дочь. Скользнул глазами по кучке внуков за спиной Ильи, задержался на неподвижном личике Дашки. Мельком глянул на бледную Варьку. Потёр пальцами подбородок. Медленно, словно нехотя выговорил:

– Ну, что же… Здравствуйте, что ли.

Ответить Илья не успел. Его вдруг хлопнули по спине так, что он чудом не полетел на пол, раздался радостный рёв, и прямо в лицо Илье оскалилась белозубая, узкоглазая, до слёз знакомая физиономия.

– Смоляко! Морэ! Ты или нет? Глазам не верю!

– Арапо-о-о! - завопил Илья, разом забыв про Якова Васильева. - Будь здоров, дорогой! Довелось-таки свидеться! Как же ты…

Договорить он не смог, потому что как раз в эту минуту с лестницы наконец спустилась Стешка. Барахтаясь в её мощных объятиях, Илья сумел только пропыхтеть:

– Да кто ж тебя, сестрица, откормил-то так на мою погибель?..

К вечеру Большой дом на Живодёрке был битком набит цыганами.

*****

Новость о приезде семьи Смоляковых разлетелась по Москве в мгновение ока, и уже через час в дом Васильевых начали сходиться давние друзья. Помимо цыган, в комнату набились соседи с Живодёрки, те, кто семнадцать лет назад знал Настю Васильеву и Илюху Смолякова. Явились владелец доходного дома Маслишин, бакалейщик Прокофьич, старый и седой как лунь сапожник Федька и Даная Тихоновна, хозяйка публичного дома, давно бывшая в Большом доме своим человеком. С ней пришла племянница Анютка, хрупкая беленькая девочка лет пятнадцати, тут же пересевшая к молодым цыганкам и оживлённо застрекотавшая с ними. Цыгане сидели за столом, на диване, на стульях, на подоконниках и даже на полу, зал звенел от разговоров, смеха и звуков струн. На улице уже темнело, ветви сирени с едва пробившимися молодыми листочками лезли в открытое окно, пахло свежестью. Жена Митро зажгла керосиновые лампы, и по потолку задвигались тени. Сидя за столом вместе с цыганами, Илья смотрел, как Илона величественно движется по комнате от одной лампы к другой. В ней было добрых шесть пудов веса, в волосах, гладко убранных под платок, блестели седые нити, но похожие на вишни глаза живо и весело блестели из-под изогнутых бровей.

– Ну как, не жалеешь, что жену из болгар взял? - усмехнувшись, спросил Илья у сидящего рядом Митро. - Дурак, сказал бы мне, что на кочевой цыганке хочешь жениться, я бы тебе табун из своего табора привёл…

– Да иди ты, морэ! - смеясь, отмахивался Митро.

Илье казалось, что друг почти не изменился за эти годы. Несмотря на сорок пять лет, седины в буйных кудрях Арапо было мало, и лишь прибавилось морщин на лбу, да голос звучал твёрже: Варька говорила, что заправляет в хоре теперь Митро. Яков Васильич, которому уже было под семьдесят, всё реже и реже выезжал с хором в ресторан, а шумные пьянки ночь напролёт "на фатерах" у офицеров и купцов и вовсе были ему не под силу.

Хор Якова Васильева сильно помолодел. В солистах сейчас ходили сыновья и дочери тех, с кем Илья когда-то пел в ресторане. Из прежних остались только Стешка, бывшая теперь не столько певицей, сколько конвоиром при своих пяти дочерях, да братья Конаковы, поседевшие, но по-прежнему считающиеся лучшими гитаристами Москвы. Илья уже успел услышать, что Зина Хрустальная, бывшая королева жестокого романса, так и не вернулась в хор, оставшись содержанкой графа Воронина и родив ему шестерых детей, и что совсем недавно граф всё-таки женился на ней. Гришку Дмитриева десять лет назад зарезал, стащив с собственной жены, купец Расторгуев.

Сестра Митро, хорошенькая плясунья Алёнка, вышла замуж за сибирского золотопромышленника, проездом оказавшегося в Москве и упавшего к её ногам, и укатила с мужем в Нерчинск. Другую сестру, Любку, сосватали цыгане из Петровского парка, и она пела в "Яре". Дядя Вася окончательно спился и не появлялся не только в ресторане, но даже на Конном рынке, окончательно усевшись на шею дочери. Гашка, удачно попавшая на содержание к богатому купцу Рахимбаеву, умудрялась кормить отца, бабушку и ещё пять нищих цыганских семей, внезапно оказавшихся её роднёй. В ресторане теперь блистали дочери Стешки, дуэт брата и сестры Конаковыхмладших, причём Федька ещё и чудесно играл на гитаре, а его сестра Анфиса мастерски отплясывала "венгерку". Старшие дочери Митро тоже были прекрасными плясуньями, а сын Яшка уже был известен всей Москве как хороший гитарист и редкой красоты баритон.

– Кузьма-то где? - Илья уже все глаза проглядел, высматривая старого друга среди цыган. - Не ушёл он от тебя?

– Куда ему идти… Явится, подожди. Я его сам четвёртый день не вижу.

Пьёт где-нибудь на Сухаревке.

– А ты что же разрешаешь?

– А что мне - пороть его? Мальчишка он, что ли? Ведь тоже четвёртый десяток разменял, а ума всё нету. И из-за кого всё, дэвла?! - вдруг взорвался Митро, ударив кулаком по столу. Подпрыгнувшие стаканы жалобно звенькнули, цыгане обернулись, но Митро не заметил этого.

– Ни за грош пропал, понимаешь? Ни за медную копейку! Из-за потаскухи!

Из-за шалавы переулошной, чтоб ей без попа сдохнуть! Столько лет прошло, а он всё успокоиться не может. Сколько я ему баб приводил, каких цыганочек показывал… Всё не слава богу, так и живёт бобылем… А эта лахудра в "Яре" поёт! Слава богу, хоть совести хватило обратно сюда не заявляться! После Кузьмы у ней кого только не было, уж пробы ставить негде, а ещё цыганка!

Таборная ещё, чтоб ей околеть!

Илья только вздохнул. К счастью, в углу запела Настя, и Митро тут же забыл обо всём, весь подавшись вперёд и жадно вслушиваясь в песню. Это была "Не вечерняя", которую семнадцать лет назад Настя запевала в хоре. Илья тоже повернулся на голос. Настя сидела на диване рядом с отцом и Марьей Васильевной, перебирала струны маленькой "краснощёковки" с узким грифом. И не так уж громко пела она, но в комнате разом стихли все звуки.

– "Ах, да вы подэньти…" - вполголоса вступил вторым голосом Митро.

Илья тут же опасливо взглянул на хоревода, и действительно, Яков Васильич нахмурился. Но ничего не сказал и чуть погодя запел сам красивым, чуть вздрагивающим баритоном:

– "Вы подэньти мангэ, братцы…"

– "Тройку мангэ серо-пегих…" - не сговариваясь, подхватили Стешка, Илона и Симка Конакова. А затем прорвало остальных, цыгане один за другим вступили в песню, и по комнате поплыла мощная волна теноров, басов, баритонов, альтов и звонкого сопрано. Последнее, к изумлению Ильи, принадлежало Анютке, племяннице мадам Данаи.

Ах, да не вечерняя,

Не вечерняя ли ты заря,

Спотухала, боже мой, заря…

Слушая песню, Илья думал о том, что эту "Не вечернюю" в цыганских хорах кто только не пел. Он сам слышал её сто раз от разных певиц. И ведь неплохо пели. Но так, как Настька, не выводила ни одна. Кто ещё мог вести мелодию так тихо и вместе с тем сильно, так нежно и чисто, будто не песня это, а капли росы на степной траве, будто не цыганка поёт, а ветер гуляет в озёрных камышах, жаворонок заливается где-то под облаками…

Откуда только это в ней? И не ушло, не погасло за столько лет. И по цыганам видно, что певицы лучше Настьки в хоре больше не было. Илья посмотрел на жену, сидящую среди женщин. Она так и не сняла ни таборной юбки, ни заплатанной кофты, в которых утром пришла в Большой дом. И выгоревший от солнца платок по-прежнему был на её волосах. И на загорелом, уже успевшем обветриться в пути лице не было улыбки, и она была среди этих городских, затянутых в шёлковые и бархатные платья певиц как ромашка в букете южных роз. И всё равно лучше всех, с ожесточением подумал Илья. Ни одна из этих бутербродниц пятки её босой не стоит!

– Ах, господи ты наш дорогой и все угодники… - протяжно вздохнул Митро, когда песня кончилась и смеющиеся цыгане обступили Настю. - Ты-то что не пел, Смоляко? Надоела тебе, что ли, Настька за столько лет? Ну, кто сейчас так сможет, скажи мне?

– Что - голосов в хоре нет? - удивился Илья.

– Да есть, сам ведь слышишь… Стешкина Наталья, Федька Трофимов, мои девки кое-как воют… Вон, Анютку Данаину слышал? Голосок у девки серебряный, в церковном хоре поёт по праздникам, а к нам не идёт. Яков Васильич звал, а она смеётся. Позориться, говорит, только. Нет, голоса-то, морэ, имеются, да всё не то. И потом - слышал бы ты, что они сейчас поют, Смоляко! – вдруг с досадой вырвалось у Митро. Илья непонимающе посмотрел на него.

– Помнишь, что мы-то пели? Романсы, песни старинные, красивые…

Помню, как заведём с Настькой "Не позабудь меня вдали" на два голоса – господа разум теряли! А вы с Варькой разве "Отойди, не гляди" не пели? А от тебя разве с ума не сходили? Как вспомню - "Твои глаза бездонные"… А сейчас что? Куплеты какие-то, песенки дурацкие, ни голоса не покажешь, ни ноты высокой не возьмёшь. Ей-богу, позор один! И публика другая пошла. Раньше, помнишь, графья-князья ездили, купцы именитые. А сейчас поналезет в ресторан рвань всякая, рассядется, как царский сват, "беленькими" машет и требует "Гулял я, мальчик, по Адессе"…Тьфу! Измельчали господа-то. Вон, к моей Маргитке знаешь кто ездит? Сенька Паровоз!

– Кто такой? Купец?

– Если бы… - вздохнул Митро. - Мазурик. Первый вор на всю Москву.

Выглядит-то, конечно, барином и деньги большие привозит, мы потому и не препятствуем…

Илья посмотрел на Маргитку. Та с самого начала вечера сидела в углу, забравшись с ногами в большое кресло и держа на коленях гитару, струн которой иногда небрежно касалась. На полу возле кресла сидел Яшка - пятнадцатилетний сын Митро, очень похожий на отца узко, по-татарски разрезанными глазами. Изредка он что-то сердито говорил сестре, но Маргитка не обращала на него никакого внимания, продолжая баловаться на гитарных струнах. Лицо её было задумчивым, глаза смотрели в открытое окно, и впервые за вечер Илья мог внимательно рассмотреть приёмную дочь Митро.

Тёмное, почти кофейное лицо Маргитки поражало неправильностью черт: широкие, как у мужчины, брови, нос с горбинкой, крупные, слегка вывернутые губы - будто она держала в них горошину. Но зато глаза, глаза…

Большие, недобрые, зелёные, и ресничищи до полщеки. Цвет - от отца, взгляд - от матери, подумал Илья, снова вспомнив Ольгу. Красавицей та была, что и говорить. Правда, он, Илья, тогда умирал по Настьке, да и старше его Ольга была лет на пять… "А эта моложе на двадцать. Ошалел ты, что ли, морэ?" - испуганно одёрнул сам себя Илья. Как раз в этот миг Маргитка отвернулась от окна и в упор посмотрела на него. В её взгляде не было ни удивления, ни смущения, и она не торопилась отводить глаза. Это пришлось сделать Илье. Однако, с характером девчонка…

– Это ты её по-болгарски назвал? - спросил он у Митро. Тот усмехнулся:

– Илона. Мы-то, помнишь, не то что назвать - окрестить её никак не могли. Всё недосуг как-то было, "чяёри" и "чяёри"… А когда я Илонку в дом привёл, она только взглянула и сразу - "Маргитка"! Имя-то не наше, красивое, - прилипло сразу, как родилась с ним! Окрестили Марьей, а у цыган так и осталось - Маргитка. Даром что саму Илонку все давно Еленой Степановной зовут, а то, что она из болгар, и думать забыли. Она и наших детей всех по-русски назвала, жить-то, говорит, им здесь…

– Н-да-а… - Илья снова покосился на Маргитку, которая продолжала без стеснения разглядывать его из своего кресла. - Ну, хороша, конечно, девка…

Выдавай поскорей, а то украдут.

– "Украдут"… - хмыкнул Митро. - На другой день обратно вернут да ещё миллион дадут в придачу - заберите ради Христа…

– С норовом?

– Не то слово… И в кого только? Одно ладно - пляшет хорошо. В ресторане господа просто в остолбенение впадают, бумажки ей под ноги мечут, а она, чёртова кукла, прямо по деньгам и жарит: "Наступи-раздави"… Да ладно, что о ней, своей-то дочерью похвались! Варька рассказывала, она поёт хорошо.

– Послушай, коль охота есть, - с напускным безразличием сказал Илья. – Эй! Дашка! Иди сюда!

Дашка подошла, держась за руку брата: в незнакомом доме ей трудно было передвигаться без помощи.

– Спой, чяёри, - велел Илья.

Гришка придвинул сестре стул, сам встал за её спиной, поднял скрипку.

Илья жестом попросил гитару, и Митро передал ему свою. Дашка села на стул, расправила юбку. И запела, не дожидаясь тишины в комнате. Тишина эта наступила при первых же низких, тоскующих нотах. В комнате не было человека, который бы не обернулся и не застыл, изумлённо глядя в безжизненное лицо певицы. А когда вторым голосом вступил Илья, в комнате стало слышно, как тикают старые стенные часы.

– Тумэ, ромалэ[111]… - вздохом начинала Дашка.

– Тумэ, добры люди… - вторил Илья. И дальше - вдвоём, вместе, переплетаясь голосами и слушая, как бьётся в тесные стены родившаяся на воле песня:

Ай пожалейте тумэ душу мою…

Ай всё богатство моё заберите,

Возвратите тумэ годы мои.

Песню эту сложил Илья и до сих пор не понимал, как она у него вышла.

Вроде бы отродясь песнями не занимался… Получилось это как-то само, в один из ветреных осенних дней, когда они с Дашкой возвращались из города, с конного базара, в свой табор, стоящий на окраине. Идти было недалеко, но Дашка, устав, присела отдохнуть прямо на обочину дороги. Над скошенным полем плыли низкие тучи, накрапывал мелкий дождик, дорога блестела залитыми водой колеями. В небе треугольником летели журавли. Задрав голову и вслушиваясь в их тоскливое курлыканье, Илья даже не сразу услышал, что дочь в который раз о чём-то тихо спрашивает его.

– Что ты, чяёри?

– Я спрашиваю - моя мама русская была красивая?

Илья молчал, поражённый. До сих пор он был уверен: Дашка не знает, что Настька ей не мать. Значит, цыганки, эти сороки, уже напели девчонке…

– Она была красивая? - повторила Дашка, и уже нельзя было притвориться, что не расслышал.

– Да, - глухо сказал он. - Очень красивая.

По спине пробежал мороз: Илья представить себе не мог, что отвечать, если Дашке вздумается продолжить расспросы о своей матери. Кто знает, что ей наболтали… И ведь не прикажешь замолчать, не оборвёшь: не твоё, мол, дело. К счастью, Дашка больше ничего не спросила. А он, отчаянно боясь, что дочь вот-вот заговорит снова, начал что-то напевать. И очень удивился, когда обнаружил, что Дашка подтягивает ему.

– Чяёри, что это ты поёшь?

– Что ты поёшь, то и я.

– А… я что пою?

– Не знаю…

В табор они вернулись затемно. Встревоженная Настя выбежала им навстречу из шатра и замерла от изумления: отец с дочерью шли по раскисшей дороге, держась за руки, и в два голоса заливались соловьями на всё поле:

Тумэ, ромалэ, тумэ, добры люди,

Возвратите тумэ годы мои…

Так и получилась песня, которую через неделю запели все цыгане в таборе.

Скоро никто уже и не помнил, что её придумали Илья Смоляко с дочерью. Зимой Дашка пела её в трактире, и всякий раз при звуках низкого, тяжёлого голоса у Ильи сжималось сердце.

Песня кончилась. В комнате повисло молчание. Мельком Илья заметил расширенные глаза Яшки из-за грифа гитары. Но тут Дашка пожала плечами, улыбнулась, и зал взорвался восторженными голосами. Все цыгане кинулись к столу, но Илья видел лишь Якова Васильева, который не спеша поднялся с дивана и через всю комнату пошёл к ним. Лицо старого хоревода, как обычно, ничего не выражало. На Илью он даже не взглянул и сразу нагнулся к Дашке.

– Откуда песню взяла, девочка?

– Дадо сложил, - слабо улыбнувшись, ответила Дашка.

Яков Васильев поднял глаза на Илью. С минуту они смотрели друг на друга. И снова Илья не выдержал первым. Глядя в пол, услышал, как отрывистый голос старого цыгана спросил:

– Не врёт она? Это твоя песня?

– Она никогда не врёт, - не поднимая глаз, сказал Илья.

– Мгм… В хоре не хочешь девочку оставить?

– Нет. - Ответ прозвучал излишне резко, и Илья поспешил оправдаться: – Она слепая, Яков Васильич, без меня никуда не ходит…

– А тебе-то кто не даёт?

Илья молчал. Яков Васильич, по-прежнему глядя на Дашку, сказал:

– Завтра, коль охота есть, и езжайте с нами. Где заночуете, решил уже?

– Нет…

– Оставайтесь в доме, во втором этаже две комнаты пустые.

Сказал - и сразу отошёл, а Илье достался счастливый взгляд Насти с дивана и ободряющий хлопок по спине от Митро:

– Видал?! Дочь благодари: отошёл Яков Васильич! Я, грешным делом, думал, что ни в жизнь тебя за Настьку не простит.

Илья молчал. Гладил по волосам прижавшуюся к нему Дашку, смотрел в смеющиеся лица цыган. И вздрогнул вдруг: из кресла в углу его по-прежнему в упор разглядывала дочь Ольги.

Угомонились далеко за полночь. Гости разошлись, сонные обитатели дома разбрелись по своим комнатам. Настя с детьми ушла наверх, Дашку увела к себе Маргитка. В нижней комнате остались только Илья и Митро. В раскрытое окно лезли ветви сирени. Илья, сидя на подоконнике, смотрел на пустую улицу.

Слава богу - кончился день. К вечеру уже голова лопалась от шумливых приветствий, песен и одних и тех же разговоров: да как вы, да что вы, да как Настька столько лет в таборе, да как Илья не додумался раньше вернуться…

Тьфу. Будто своих дел у людей нет. И каждая цыганка не поленилась поинтересоваться: откуда у Настьки шрамы на лице? И каждый цыган спросил украдкой: твоя работа, морэ? Черти любопытные, всё им знать надо, и что было, и чего не было… Хорошо хоть, Яков Васильич из дома не вышвырнул.

А хотел ведь, старый чёрт, по глазам было видать… Спасибо Дашке. Спела так, что у старика сердце вывернуло. Илья машинально огляделся, ища взглядом дочь, но вовремя вспомнил, что та ушла с Маргиткой.

Вот и Маргитка… Что это девчонка смотрела на него так? Наслушалась небось о нём от цыганок всякого, вот теперь и таращится. Те, сороки, сбрешут - недорого возьмут… Но до чего же хороша, проклятая! На Ольгу похожа, и всё-таки другая. И взгляд недобрый - так и режет. Настоящий чёрт зеленоглазый, а не девка. И видно, что никакой на неё управы нет. Илья невольно пожалел о том, что не увидел сегодня Маргиткиной пляски: как назло, куда-то вывернулся из комнаты, когда девчонка вышла на круг… Ну, да ещё будет случай. Илья покосился на Митро. Тот сидел на продавленном диване, дымил трубкой, посматривал в окно, словно ожидая чего-то. Поймав взгляд Ильи, устало сказал:

– Иди спать, морэ.

– А сам чего сидишь?

Митро пожал плечами, что-то проворчал… и вдруг резко поднялся с дивана. В сенях хлопнула дверь, что-то упало, зазвенело, посыпалось. Пьяный голос длинно и грязно выругался. Затем послышалась песня: "Эх, чёрные очи да белая гру-удь… да самой зари мне покоя не даду-ут…" Митро швырнул трубку на стол и, не обращая внимания на рассыпавшиеся по скатерти искры, пошёл к двери. Илья быстро затушил огоньки пальцами. Ничего не понимая, двинулся следом.

В сенях было хоть глаз выколи. Митро приоткрыл дверь в кухню, из-за неё пробился свет лампы, и Илья увидел что-то чёрное и взъерошенное, держащееся обеими руками за стену. Существо мотало лохматой головой, монотонно, без всякого выражения материлось, потом снова запело про чёрные очи.

– Явился, чёртов сын, на мою голову… - тихо выругался Митро. Обернувшись к Илье, буркнул: - Дружок твой - любуйся.

Илья не смог ничего сказать. Конечно, семнадцать лет - срок большой, все они уже не те, что были, и Кузьма тоже… но увидеть такое он не ожидал.

В памяти его оставался весёлый, юркий мальчишка, гораздый на враньё и выдумки, ворующий на Тишинке пироги и пряники и потом угощающий ими всю улицу, не знающий, что такое печаль. А это… Что ж это?

– И ведь не сильно он пьяный-то, - вполголоса сказал Митро. - Больше прикидывается. Завтра проспится - весь день от меня прятаться будет. И за какой грех мне это, а? Не племянник, а каторга бессрочная! Ничего поделать с ним не могу, ничего! Хорошо, хоть Варька твоя приехала! Он, кроме неё, никого не слушает, паршивец…

Как раз в тот момент Кузьма оставил в покое стену и повернулся. Илья увидел чёрные, затянутые мутной плёнкой глаза, один из которых был здорово подбит. Рубаха спереди была испачкана и залита вином, в углу рта темнела спекшаяся кровь. Мутный взгляд уткнулся в Митро.

– Ну… что смотришь, Трофимыч? Вот, пришёл… Бить хочешь, что ли?

Глянув в лицо Митро, Илья забеспокоился, что к тому и идёт. Но тот сдержался, пробурчав сквозь зубы:

– Не мешало бы… Только тебе, я вижу, и так уж навешали. Где был?

Кузьма молчал.

– Где был, спрашиваю? - повысил голос Митро. - На Хитровке?

– Ну и хоть бы…

– "Хоть бы"! Сколько раз тебе говорено - пей около дома! На Хитровке тебя, дурака, зарежут когда-нибудь! Да не бойся ты, не трону. На кой ляд ты мне сдался… Иди, ложись спать.

– Иду. - Кузьма опустил голову, помотал ею. Илье показалось, что он и в самом деле не так уж пьян. - Трофимыч…

– Чего тебе ещё?

– Варька… Варвара Григорьевна… что ли, приехала?

– Приехала, - глухо сказал Митро. И вдруг сорвался, заорал: - Иди спать, сукин сын, чтоб тебе света не дождаться! Висельник чердачный нераскаянный! Доведёшь ты меня, холера, до преступления!

– Не ори, - сказал Кузьма. - Я и так иду.

Он перешагнул порог кухни, шатаясь, дошёл до печи, навзничь повалился на покрытые старым ковром нары и сразу же захрапел. Митро в сердцах сплюнул. Илья, глядя в стену, подавленно молчал.

– А ты чего встал? - накинулся вдруг и на него Митро. - Проваливай и ты тоже, и чтоб не видел я вас никого до утра! Чума проклятущая на всю мою жизнь!

Илья искоса взглянул на него, вышел. Он не сердился: самому хотелось орать и ругаться. Настроение испортилось окончательно. Он прошёл через нижнюю комнату, поднялся по лестнице на второй этаж, где было темнымтемно, и… замер, услышав голос Насти. Она с кем-то разговаривала, стоя в дверях комнаты, и Илья невольно прислушался.

– Нет. Правда, нет. Это не Илья, а гаджэ. Тогда, в овраге. Я в самую драку кинулась, по лицу и зацепили. Ты что, мне не веришь? Дадо! Когда я тебе врала?!

– Не знаю. - Чёрный силуэт шевельнулся совсем рядом, и Илья сделал шаг назад, узнав Якова Васильева. - Только сдаётся мне, его это всё-таки работа. И раньше бешеный был, и сейчас не лучше.

– Да что ж такое, отец! Я правду говорю! - От возмущения Настя заговорила громко, и Илья отчётливо слышал каждое слово. - Ну, бог с тобой, если родной дочери не веришь, спроси Варьку, она знает!

– Варька ему сестра, она что хочешь подтвердит.

– Таборных спроси! Все видели! Может, мне детьми своими забожиться?!

Я забожусь! Если уж до того дошло, что ты мне без этого не веришь…

– Не трудись. И спрашивать я никого не буду. Ваши дела, ты ему жена. Если понравилось к колесу привязанной по грязи бегать - на здоровье. Но до сих пор не пойму, для чего… - Яков Васильев понизил голос, и больше Илья ничего не слышал. Да больше и не надо было.

Он закрыл глаза, прислонился к невидимой стене. Сердце стучало так, что отдавало в голову. "Зачем приехали только? - с горечью подумал Илья, садясь в темноте на пол. - Зачем приехали? Быть беде".

*****

В маленькой комнате на втором этаже горела зелёная лампа. Её слабый огонёк освещал старый комод с рядом фарфоровых безделушек на крышке, гитару с узким "женским" грифом в углу, букет полуувядших роз в вазе синего хрусталя, рядом с цветами - целую башню растрёпанных романов:

"Роковая страсть", "Любовь графа Шевалли", "Жестокая красавица", "Любовь и гибель маркизы Анны"… Дашка, сидящая возле стола, поглаживала пальцами корешки книг, наугад клала их одну на другую. Маргитка, стоя к ней спиной, взбивала подушки на постели так, что пух летел метелью.

У порога сидел на полу, обхватив руками гитару, Яшка. Он отчаянно зевал, но не уходил.

– Будешь спать здесь, со мной, - выпрямляясь, сказала Маргитка. - А то, если хочешь, на сундук ложись, но с него свалиться запросто можно…

– Нет. Я с тобой лучше.

– Только я иногда ночью во сне разговариваю. Не боишься?

– Не боюсь.

– Ты красиво пела сегодня. Меня научишь?

– Конечно. Ты сразу схватишь.

Дашка встала, отошла от окна, ощупью нашла край постели. Её коса наполовину распустилась, тяжёлая каштановая прядь упала на подушку, и Яшка жадно уставился на неё. Маргитка, проследив за взглядом брата, скривила гримасу, но промолчала.

– Кто тебя так хорошо плясать выучил? - помолчав, спросила Дашка.

– Вот дура! Как же ты решила, что хорошо, если ты слепая?! - прыснула Маргитка.

– Я чечётки по звуку разбираю, - спокойно пояснила Дашка, и почти одновременно с ней рявкнул на сестру Яшка:

– Погавкаешь ты у меня, зараза! Косы повыдеру! Распустила язык…

– Пошёл к чёрту! - огрызнулась Маргитка. - Чего расселся, чего уставился? Влюбился, что ли? Иди спи к лешему, золотой мой, нечего на девок пялиться! Скажи спасибо, что она слепая, а то бы давно тебе по морде за твои взгляды съездила!

Яшка покраснел так, что видно было даже в полутьме. Кинул уничтожающий взгляд на сестру, быстро встал и вышел, задев гитарой за косяк.

Когда смолк жалобный звук потревоженных струн, Дашка тихо спросила:

– Зачем ты так? Он же не хотел…

– Затем, что нечего из себя правительство здесь строить. Моложе меня на два года почти, а туда же, генеральствует! - Маргитка стянула платье; перекинув на грудь растрёпанные косы, начала расплетать их. - Тебе раздеться помочь?

– Нет, я сама. Я привыкла.

Маргитка пожала плечами. Оставшись в одной рубашке, забралась на постель, потянула за руку и Дашку.

– С нашими девками ты уже говорила? Наболтали тебе про меня?

Дашка не успела ответить, а Маргитка враждебно предупредила:

– Будешь Катьку Трофимову слушать - ко мне лучше и не подходи! Врагиня она моя навсегда!

– Катька? Почему? Мне показалось, она хорошая, добрая…

– Добрая… Много ты понимаешь. Я с ней перед Пасхой, знаешь, как подралась! Грех, конечно, в Великий пост, но уж душа не стерпела. Она, зараза, сказала, что моя мама - шлюха!

– Господи… - Дашка забралась под одеяло. - Но это же ерунда какая-то.

Елена Степановна…

– Она мне не мать, - таинственно сказала Маргитка. - Моя мама, знаешь, кто? Отца первая жена. Она меня от купца Рябова прижила и, когда рожала, померла. Знаешь, какая она красивая была? Лучше даже, чем я, ей-богу!

У отца портрет маленький есть. Вот подожди, я у него стащу и тебе покажу.

– Зачем тащить, попросить же можно.

– Не… Он думает, что не знает никто. Под замком в шкафу держит. Вот посмотришь сама… Ох, да ты же слепая! - Маргитка задумалась, закинув руки за голову и водя пальцем по пятну света на стене. Дашка рядом молчала. Где-то в глубине дома часы пробили полночь, с улицы простучала одинокая пролётка.

– Дашка, вот что скажи… Твой отец, Илья, - он кто?

– Цыган.

– Да уж сама видела, что не турок! - Маргитка снова села на кровати. – Скажи, то, что про него болтают, - это правда?

– Кто болтает? И что?

– Цыгане, - в тон Дашке язвительно сказала Маргитка. - Разное болтают.

Правда, что он твоей матери лицо ножом из ревности изрезал? Чтобы больше не смотрел на неё никто?

– Я спать хочу.

Маргитка с досадой замолчала. Через минуту, потянувшись, вполголоса сказала:

– А он красивый, твой отец.

Дашка молчала - кажется, в самом деле заснула. Маргитка вздохнула, села на постели. Придвинула к себе лампу и растрёпанную "Любовь графа Шевалли". Раскрыв книгу на середине, углубилась в чтение.

Глава 3

На другой день Илья проснулся поздно. Открыв глаза, испуганно осмотрелся, долго не мог понять, где находится. Потом вспомнил: Москва, Большой дом… В окно заглядывала сухая ветка ветлы, и Илья сообразил, что это старая комната Насти. В ней, видать, так никто и не жил эти семнадцать лет.

Настя рядом ещё спала, сбросив с себя одеяло и улыбаясь во сне. Губы её чуть заметно шевелились. "Небось до сих пор "Не вечернюю" поёт", - с лёгкой досадой подумал Илья. Встав и заглянув в соседнюю комнату, он убедился, что мальчишек и след простыл. На минуту он заволновался - где Дашка? - но затем вспомнил, что та ночует с дочерью Митро, успокоился и начал одеваться.

Внизу, несмотря на позднее утро, не было ни души. Илья помнил: так было всегда, по утрам здесь отсыпались после рабочей ночи в ресторане и выползали уже после полудня - растрёпанные, кое-как одетые и заспанные. Не было даже слышно грохота котелков и сковородок. Дверь в кухню была, впрочем, приоткрыта. Ёжась от утреннего холодка, Илья перешёл тёмные сени, заглянул в кухню… и отступил.

На широких нарах, застеленных красным, протёртым до основы ковром, сидела Варька, а на полу - Кузьма, уткнувшийся в её колени. Варька, наклонившись, гладила его всклокоченную голову, что-то шептала. Они не заметили Ильи, который тихо отошёл в сени, огляделся и, увидев на полу сброшенное ночью Кузьмой ведро, как можно громче повесил его обратно на гвоздь. Звон разнёсся по всему дому, а Илья во весь голос чертыхнулся. Когда спустя минуту он, зевая, вошёл в кухню, Варька стояла спиной к нему у окна, а Кузьма, сгорбившись, сидел на нарах. На нём была вчерашняя, запачканная и залитая вином рубаха явно с чужого плеча. В вырезе был виден потемневший крест на медной цепочке. Ссадина под глазом набухла до густой синевы. Во встрёпанных волосах отчётливо виднелись белые нити. На вошедшего Илью он взглянул исподлобья и тотчас же опустил глаза.

Помедлив, протянул руку.

– Будь здоров, морэ. Вспомнил нас, надумал наконец приехать?

– Здравствуй, - откликнулся Илья и присел рядом.

Варька по-прежнему стояла у окна, Кузьма смотрел в пол и молчал, будто они расстались с Ильёй вчера, а не семнадцать лет назад. Илья уже пожалел о том, что вошёл на кухню, и был готов уйти, когда Кузьма вдруг заговорил:

– Ты вчера с Митро был иль показалось мне?

– Ну, я.

– Угу… - Кузьма ещё ниже опустил голову. - Ладно, морэ, чего отворачиваешься? То я не знаю, что ты думаешь. Что все вы думаете… Думаешь - вот, сидит тут пьянь подзаборная… Ума нет, совести нет, один кабак в голове…

– Ума нет - это верно, - буркнул Илья. Кузьма, не слушая, продолжал:

– Думаешь - из-за бабы цыган сломался… - Он криво усмехнулся, поскрёб руками волосы. - Что ж, я спорить не буду. Только, как думаешь, - может, из-за такой бабы и не грех?

Илья промолчал. Он плохо помнил Данку, которую видел последний раз давным-давно, ещё в таборе, на той проклятой свадьбе. Да, красивая была… Может, и сейчас что-нибудь от её красоты осталось, за тридцать ей должно быть. Конечно, красивая, но уж никак не лучше, например, Настьки. И другие были, тоже лучше. Однако вслух он говорить этого не стал и буркнул только:

– Ни одна из них того не стоит.

– Ну, не тебе говорить, не мне слушать, - проворчал Кузьма. - Помню я, что ты из-за Настьки творил.

– Так, морэ, мне двадцать лет было… - растерялся Илья.

– А мне, когда Данка ушла, - семнадцать. Да не об том разговор… - Кузьма, поморщившись, потёр кулаком лоб. - Господи, похмелиться, что ли?

– Похмелялся уж, - не оборачиваясь, сказала Варька.

Кузьма искоса взглянул на неё, отвернулся к стене. Через минуту глухо сказал:

– Говоришь - ни одна из них того не стоит? Да нет, морэ, такая - стоит.

Я её девчонкой сопливой взял, и она уже тогда, в пятнадцать лет, красавицей была. И ведь хорошо могли бы жить. Вот душой клянусь - до сих пор не пойму, почему она убежала!

Всё это Илья уже знал и чувствовал, что ничем хорошим разговор не кончится. А Кузьме, казалось, было всё равно, слушают его или нет.

– Наши ругались, говорили - за большой деньгой повелась… Шут её знает, может, и верно. Хотя и я на неё не жалел, в золоте ходила, в шелку… Наши-то после этого и здороваться с ней перестали, на улице встретят - на другой тротуар переходили, вот как. А я.. мне… Да бог ты мой, я у "Яра" все ночи просиживал, чтобы только посмотреть на неё! - вдруг вырвалось у Кузьмы, и у Ильи мороз пробежал по спине от его голоса. Он уже привстал было, чтобы уйти, не выдумывая причины, но Варька от окна сделала ему отчаянный знак, и он опустился на место.

– Только взглянуть! Как будто она не жена моя! Как будто не цыганка, а царица небесная! Каждую ночь смотрел, как она с господами в тройки садится…

Выть хотелось, а я смотрел, потому что… - Кузьма махнул рукой, смешался, хрипло закончил: - Потому что будь она неладна, эта жизнь…

Илья молча смотрел в стену.

– А сейчас и этого нет. Сейчас она - барыня. В Крестовоздвиженском живёт, своим домом. Про меня, знамо дело, и не думает. У "Яра" сколько раз нос к носу сталкивались - мимо проходила. И ведь в самом деле не узнавала, не притворялась! Посмотрит, как на голое место, и дальше себе идёт, стерва такая!

С Навроцким этим шестой год живёт, чтоб его…

– Замуж за гаджа вышла? - удивился Илья.

– Нет, так живёт. Нужна она ему - замуж… Он ведь, лепёшка кобылья, подошвы её не стоит! Картёжник, шулер, вся Москва его знает, в долгах с головы до ног. Как подумаю об этом - в глазах темно! Вот ей-богу, напьюсь как-нибудь и убью…

– Данку?

– Навроцкого… Её - нет. Её не могу. Раньше хотел, но… не могу. - На скулах Кузьмы задёргались комки. - Если бы она с ним хоть хорошо жила, Илья!

Да ведь ему деньги её нужны, золотишко, больше ничего! Все про это знают, и она тоже, а вот поди ж ты…

– Так, может, и слава богу, морэ, а? - осторожно сказал Илья. - Бросит он её, она и…

– Что, думаешь, ко мне вернётся? - Кузьма хрипло рассмеялся, не поднимая глаз. - И что увидит? Вот это, на что ты сейчас смотришь? И не смотришь даже, отворачиваешься, чтоб не стошнило… А вы ведь с Варькой знали, морэ… - голос Кузьмы вдруг потяжелел, - Ты ведь про неё всё знал, верно? Вы ведь родня, кочевали вместе. Мне уж потом цыгане рассказали, что никакая она не вдова была, а просто потаскуха, её муж сразу после свадьбы вышвырнул. Ты ведь знал?

– Откуда мне знать было, ты рехнулся?! - не сдержавшись, заорал Илья. – Я же ещё до её свадьбы из Москвы уехал! И потом носа моего тут не было!

– Пусть так… а сестра вот твоя знала. У неё на глазах всё было. Могла бы и сказать по-родственному. Может, по-другому бы всё пошло. - Впервые за весь разговор Кузьма повернулся к Илье. Нехорошо, жёстко усмехнулся. - Я понимаю… Вы, конечно, таборные, концы друг у друга хороните, но… могла бы и сказать твоя сестра.

Илья молчал.

– Так что, Илья, думай себе, что хочешь, но не тебе меня судить. Вроде ничем ты меня не лучше - а повезло в жизни кругом. За жену твою весь хор девок отдать не жалко. Детей твоих ещё не видал, но говорят, хорошие. А раз так… Сытый голодного не разумеет.

Кузьма поднялся, вышел. Хлопнула дверь в сенях. Илья сидел на нарах, глядя в пол. Сзади к нему подошла Варька.

– Ты… ты, пожалуйста, не сердись на него, - сдавленно сказала она, и Илья понял, что сестра плачет. - Стыдно ему, а показать не хочет, вот и кидается на людей. На меня вон утром тоже орал…

– Угу… А ты ему сопли вытирала, вместо чтоб по морде надавать. Видел я.

– Да брось… Он о тебе сколько раз вспоминал, всё ждал, что свидитесь, а ты его вон каким вчера увидел… Думаешь, ему сейчас хорошо? Не сердись, Илья.

– Много чести. - мрачно сказал Илья, отворачиваясь к окну. - Ну надо ж так было… Столько лет, дэвлалэ! Из-за курвы! И прав Кузьма, между прочим!

Рассказала бы ты ему тогда, кто она, Данка-то, - авось, не случилось бы ничего. Кого ты пожалела, дура?!

Всхлипнув, Варька зарыдала в голос. Растерявшись, Илья тронул было её за плечо, но она, не поворачиваясь, обеими руками отмахнулась от него.

Пожав плечами, Илья встал, вышел.

У открытой двери на улицу стояли Кузьма и Митро. Последний что-то тихо и зло говорил, стуча кулаком по дверному косяку. Кузьма молчал, смотрел себе под ноги. Наконец Митро сплюнул, умолк, обнял упирающегося Кузьму за плечи и потащил его на залитый солнцем двор. Дверь за цыганами захлопнулась, и в доме снова воцарилась звенящая утренняя тишина.

*****

Вечером должны были ехать в ресторан. Целый день Илья наблюдал за сборами жены и дочери. Настя подгоняла на себя и Дашку городские платья, которых не носила бог знает сколько лет, укладывала дочери причёску, хваталась то за иглу, то за шкатулку с украшениями, то за гитару, и в глазах её мелькал давно забытый блеск, которого Илья уже и не думал вновь увидеть у жены. Дашке, казалось, было всё равно, хотя материю нового платья она ощупывала с интересом. В комнату то и дело вбегала Маргитка, лезла помогать Насте, тараторила о последних фасонах, размахивала модным журналом, завистливо щёлкала языком, глядя на распущенные Дашкины волосы.

Изредка Илья ловил на себе её пристальный взгляд. Казалось, девчонка хочет о чём-то спросить. Но едва заметив, что Илья смотрит на неё, Маргитка быстро отворачивалась и продолжала трещать о модах.

В девятом часу вечера все собрались внизу, в большом зале. Илья сидел на диване, настраивал гитару, следил за входящими цыганами и цыганками.

Маргитка явилась последней, сбежав по лестнице со второго этажа.

– Мама! Где моя шаль с кистями?! - завопила она на весь дом. Поймав взгляд Ильи, осеклась, нахмурила густые, как у мужчины, брови. А он не сразу сумел отвести глаза, поражённый её нарядом. Семнадцать лет назад хоровые цыганки одевались на выступление в ресторан по-русски, в шёлковые и атласные платья, поверх которых накидывали цветные шали, волосы укладывали в высокие причёски, украшали себя жемчужными ожерельями до пояса, дорогими брошами. А Маргитка сейчас стояла на ступеньке лестницы одетая как таборная цыганка-болгарка. Длинная красная юбка с оборкой была сшита из лёгкого шёлка, кофта с широкими рукавами, какие Илья видел в котлярских таборах, была подобрана в тон. В косы её были вплетены мелкие монетки, и на шее висели мониста. Такого, однако, не было и у котляров: Илья знал, что мониста могли носить только замужние женщины.

– Рот закрой, морэ, ворона влетит. - усмехнулся кто-то за его спиной.

Вздрогнув, Илья обернулся, увидел Митро, смутился:

– Да я, морэ, это… вот… Как ты дочь-то одел? Раньше вроде не было такого.

– Я одел? Сама захотела! Насмотрелась на Илонкину родню, каждый год ведь наезжают табунами! Да, по чести сказать, я беды не вижу. Раньше этих болгар и знать никто не знал, а сейчас их полным-полно стало, как весна – стадами вокруг Москвы гуртуются! Господа в ихние таборы наезжают, на баб любуются, а потом в ресторане к нам с глупостями пристают: почему у вас цыганки не по-цыгански одеты? Объяснять я им, что ли, буду? Поговорили с Яковом Васильичем, решили - если господам так нравится, пусть девки по-котлярски одеваются, хоть для пляски. И, знаешь, та-а-ак хорошо пошло!

Певицы-то по-старому, в платьях, сидят, а плясуньи все в юбки с оборками позалезали и монет на себя понавешали. Господа довольны, сил нет: настоящих цыганок им предоставили… Илья недоверчиво покачал головой, хотя в душе вынужден был признать, что выглядит котлярский наряд лучше некуда - по крайней мере, на Маргитке.

А через минуту в дверь щебечущей стайкой влетели дочери Стешки от десяти до шестнадцати лет - все в таких же юбках и кофтах, с монетками в волосах.

За ними солидно протиснулась сама Стешка, утирающая пот со лба.

– Эй, чяялэ, поспокойнее, мать совсем загнали! Здорово, Илья. Ну - вздрогнем сегодня, едешь с нами?

– Да уж, сестрица, тряхнем стариной, - в тон ей ответил Илья.

– Э-э… Смотри, чтоб не отвалилась старина-то!

Цыгане заржали. Илья тоже улыбнулся, подумав о том, что Стешку Дмитриеву не изменили ни замужество, ни дети - как была язва сибирская, так и осталась.

– Господи… - вдруг тихо ахнул рядом с ним Митро. Илья поднял голову и увидел спускающихся сверху жену и дочь.

Настя шла впереди, одной рукой придерживая подол платья, а другой держа за локоть Дашку. Чёрный блестящий атлас делал её стройнее и выше, накинутая через плечо шаль была сколота бирюзовой брошью, и в этом наряде Настя казалась моложе на десять лет. Волосы её были уложены в тяжёлый, отливающий воронёной синевой узел, чёрные глаза блестели по-молодому живо, на губах играла уверенная улыбка. Илья невольно встал с дивана и, стоя, как и все, с открытым ртом, отчётливо понял: вот теперь его Настя на своём месте. Дашка шла за ней, осторожно придерживаясь за перила, стараясь не наступить на подол белого платья, выгодно оттенявшего её смуглое строгое лицо.

– Ну, пхэнори… - только и сказал Митро, делая шаг к лестнице. А больше ничего сказать он не успел, потому что хлопнула дверь с улицы, и в залу влетел запыхавшийся, размахивающий гитарой Кузьма.

– Что, собрались уже? Слава богу, поспел! - На его физиономии была широкая улыбка, сощуренные глаза весело блестели, и о том, что Илья видел утром, напоминал лишь изжелта-чёрный синяк под левым глазом. Вспомнив о том, как утром Кузьма и Митро вдвоём ушли из дома, Илья подивился:

слово, что ли, петушиное знает Арапо? Как ему удалось всего за день привести этого хитрованца в божеский вид?

– Ой, Кузьма, это ты? - тихо спросила Настя.

Кузьма поднял глаза, охнул, смешался, шагнул было за спину Митро. Но Настя слетела с лестницы вихрем, как девчонка, пронеслась через всю залу и кинулась Кузьме на шею:

– Дэвлалэ! Морэ! Как же я тебя не видела давно! Дэвла, вот радость-то, а я вчера все глаза проглядела - где Кузьма, где мой дорогой? Ну, как ты, чяворо?

Да что ж ты отворачиваешься, глупый, я тебе что - не тётка?!

Тётка, как же, подумал Илья, глядя на смущённую физиономию Кузьмы.

Её сестра двоюродная за его отцом замужем, вот и всё родство… Но Настю такие мелочи не занимали. Она смеялась, целовала Кузьму, не давала ему отвернуться (тот явно старался спрятать синяк), и в конце концов Кузьма рассмеялся сам:

– Будет, сестрица, дыру процелуешь.

– Да как же тебе не стыдно? Я тебя столько лет не видела! Не узнать, право слово, не узнать! Я тебя мальчишкой помню, а тут - смотрите, саво мурш баро[112]!

Кузьма покраснел, невесело усмехнулся. Поискал взглядом Митро.

– Трофимыч, я еду?

– Да куда тебе… - неуверенно сказал Митро. - На пятак-то под глазом посмотри.

С лица Кузьмы пропала улыбка. Настя, забыв снять руки с его плеч, тревожно повернулась к брату:

– Митро, да бог с ним, с пятаком! Из второго ряда не увидят!

Митро колебался. Но в это время, на ходу оправляя тёмно-синий казакин, из кухни быстрым шагом вышел Яков Васильевич. Цыгане при виде его притихли.

– Сиди дома, - сказал он, едва взглянув на Кузьму.

Кузьма растерянно посмотрел на Митро. Тот пожал плечами, отвернулся.

Спорить было бесполезно, это знали все.

– Отец, - вдруг сказала Настя. - Можем минуту подождать?

– Чего ждать?

– Стеша, пойдём со мной! Кузьма, живо! - Она схватила за руку Кузьму, махнула Стешке и устремилась на кухню.

– Стой! Куда? Что я тебе - соловей легкокрылый?! - запыхтела Стешка, тщетно силясь поспеть за по-прежнему тоненькой и лёгкой сестрой. Яков Васильевич от неожиданности не успел возразить и стоял с удивлённо поднятыми бровями, провожая взглядом Стешкину внушительную фигуру.

Когда дверь на кухню захлопнулась, он сердито крякнул:

– Дожидайся теперь…

Но долго ждать не пришлось. Через несколько минут дверь открылась.

Первой выплыла довольно улыбающаяся Стешка, за ней появился Кузьма с выражением некоторого замешательства на лице, а следом вышла Настя, озабоченно внушающая:

– Только личность свою кулаком не три, а то ещё хуже будет…

Синяка не было. Не было, хотя Илья трижды протёр глаза. Поморгав, он повернулся к Митро, но и тот выглядел озадаченным:

– Девки, как же вы это?..

– И очень просто! - торжествовала Настя. - Тестом замазали, а сверху – мелом с кирпичом, с печи наскребли. Дай бог, не расползётся до ночи.

Яков Васильевич молчал, с неодобрением поглядывая на Кузьму. Цыгане притихли.

– Ладно, шут с вами, - наконец сказал хоревод. - Едем.

Кузьма просиял. Настя потащила его к дверям, на ходу что-то оживлённо говоря. Илья, держа за руку Дашку, шёл следом. Уже в дверях они с Кузьмой встретились взглядами. Кузьма, нахмурившись, опустил глаза. Илья с досадой отвернулся. Чёрт знает что…

На улице было ещё теплее, чем вчера. Сирень развернула листочки, между ними уже проглядывали голубые соцветия, верба у крыльца вся обвесилась золотистыми серёжками, и даже луна, поднимающаяся над крышами Живодёрки, была тёплой, жёлтой, весенней. Где-то на задворках томно завывали коты. Со стороны церкви Великомученика Георгия доносился слабый перезвон. К заведению мадам Данаи, покачиваясь, подъезжал рыдван, набитый пьяными приказчиками. Пахло сыростью, влажной землёй. Илья шагал рядом с Настей и Дашкой, но обе не обращали на него никакого внимания, вполголоса беседуя. От нечего делать он посматривал на Маргитку. Та шла впереди с молодыми цыганками, чему-то смеялась, иногда поднимала руки - поправить волосы, и в тусклом вечернем свете на её запястьях вспыхивали браслеты.

Один раз она быстро обернулась, и Илья, захваченный врасплох, не успел отвести взгляд. Но Маргитка взглянула мельком, снова расхохоталась над чем-то, и он успокоился: не заметила.

Хозяина ресторана Осетрова не брали ни годы, ни обстоятельства. Всё такой же высокий, прямой, сухопарый, с аккуратно подстриженной бородой, он лишь скупо улыбнулся на радостный возглас Митро:

– Фрол Васильич, знаешь, кто вернулся-то?

– Да уж знаем, - сдержанно ответствовал Осетров. - Настасья Яковлевна с супругом второй день как в Москву из табора прибыли. Оченно рады приветствовать.

– Да ну тебя, гриб старый, - разочарованно протянул Митро. - Скучно с тобой, ей-богу. Какая тебе сорока принесла?

– Своя агентура имеется, - без тени улыбки ответил Осетров. - Уже и господа приезжали, спрашивали: верно ли, что Смоляковы и Настя здесь?

– Какие господа? - загорелся Митро.

– Да уж всякие. - Осетров поджал губы, и стало ясно, что больше он ничего не скажет.

– Вот чёрт упрямый… - пробурчал Митро, входя вслед за Ильёй в чёрную дверь ресторана. - Пристукнут его когда-нибудь за вредность вселенскую.

Смоляко, видал, как этот антихрист своё дело развернул? Царские хоромы против прежнего, верно?

Илья не мог не согласиться. Видно было, что заведение Осетрова не так давно заново отделано и покрашено. Была заменена и вывеска, и золочёные буквы новой гласили на всю улицу: "Ресторанъ". Окна были отмыты и сверкали чистотой.

– Подожди, то ли будет, когда в зал выйдем, - усмехнулся Митро. - Право слово, лучше только в "Стрельне" да в "Яре"! У Осетрова год назад деньги завелись, наследство какое-то получил из деревни…

– Врут всё про наследство, это он купца зарезал! - неожиданно сообщила Маргитка, стоявшая у двери и слушавшая разговор.

– Какого купца? - опешил Илья.

– Проезжего, - пояснила она. - Остановился наверху в номерах, вечером в ресторане гулял, деньгами хвастался, а ночью Осетров его и…

– Не болтай, дура, чего не знаешь! - рявкнул Митро, и Маргитка неохотно умолкла. - Языки ваши сорочьи повырывать бы! Бабьё бестолковое, пошла вон отсюда!

– Слушай, правда, что ли? - тихо спросил Илья, когда Маргитка ушла.

– Да шут его разберёт… - проворчал Митро. - Я, конечно, напраслину не буду возводить, а только ты про Осетрова что знаешь? Ничего? Вот и я ничего.

Хоть уже тридцать лет у него в кабаке глотку деру. Понимай, как знаешь.

Илья только почесал в затылке. Хозяин ресторана и в самом деле был фигурой таинственной. Доподлинно про него было известно лишь то, что в Москву он прибыл в семилетнем возрасте из Ярославской губернии, откуда издавна набирали учеников в половые. Попал в ученье к владельцу известного трактира Тестову, в совершенстве изучил ресторанное дело, поднялся от мальчишки-посудомойки до буфетчика, а затем неожиданно для всех купил собственный трактир на Грузинской улице. Трактир был маленьким, грязным и безвестным: о нём знали лишь местные мастеровые да извозчики, наезжающие сюда с Тишинской площади "пить чай". За три года Осетров "развернул коммерцию" во всю ширь, сделал из вонючего закутка небольшой, но вполне приличный ресторан, завёл скатерти, салфетки и серебряную посуду и, наконец, пригласил к себе цыганский хор с Грузин, бывший тогда под управлением отца Якова Васильева. Извозчики и фабричные исчезли из обновившегося зала, и в ресторан Осетрова повалила "чистая" публика. И уже тогда никто не знал, откуда у Осетрова берутся деньги. Говорили разное: и что он торгует краденым, и что в подвале у него - тайная ювелирная мастерская, где "заныканные" на Тишинке золотые вещички переплавляются в лом, и что он содержит несколько публичных домов на Цветном бульваре - и тому подобное. Подтверждения, однако, всем этим домыслам не было, а вызвать на откровенность самого Фрола Васильича не удавалось ещё никому. Последнее затруднялось ещё и тем, что Осетров совсем не пил и требовал того же от своих служащих. Если он видел кого-нибудь из них хоть немного выпивши на работе - следовал немедленный расчёт, и любые уговоры, слёзные просьбы и раскаяние были бесполезны.

Уже сворачивая в "актёрскую", Илья обернулся и увидел, что Настя о чём-то говорит с Осетровым. Тот внимательно слушал, кивал и - небывалое! - улыбался в бороду. Илья, сердясь отчего-то, громко позвал жену. Та, на полуслове оборвав разговор, поспешила к нему.

Полчаса спустя хор вышел в зал. Илье всё казалось сном - давним сном из молодости, позабытой сказкой. Меньше года он пел в московском хоре, но сейчас из памяти один за другим всплывали картинки-воспоминания.

Огромный зал с красными панелями… Тяжёлые занавеси, сверкающий пол, свечи, сотни огоньков, искрами отражающиеся в паркете, в деках цыганских гитар, в бокалах с вином, запах дичи, белые скатерти, шёлковые платья, фрачные пары, взгляды, взгляды, взгляды… Как давно всё это было. Было и прошло.

Он и не думал, что когда-нибудь будет снова стоять с гитарой в руках во втором ряду вместе с Митро и Кузьмой и сзади смотреть на Настьку. Жена, однако, заняла место не в центре, как прежде, а с краю, где сидели цыганки постарше.

В середине устроились молодые плясуньи, и Илья видел прямо перед собой затылок Маргитки, разделённый аккуратным пробором. Духами от девчонки разило так, что он поморщился, с досадой подумал: как Яков Васильич разрешает? Сейчас распляшется, вспотеет, ещё больше вони будет.

Цыганский хор встретили вежливыми аплодисментами: вечер был в самом начале, пьяных ещё не было. Яков Васильич обычной спорой походкой вышел вперёд, поклонился залу, затем, повернувшись к хору, взмахнул гитарой.

"Сейчас "Тройку"…" - машинально подумал Илья. И всё же вздрогнул от неожиданности, когда гитары взяли дружный аккорд и три десятка голосов действительно грянули "Тройку" - так же, как и семнадцать лет назад. И голос Насти так же отчётливо слышался из первого ряда:

Запрягу я тройку борзых,

Тёмно-карих лошадей

И помчуся в ночь морозну

К милой любушке своей!

Илья пел вместе со всеми, брал аккорды на гитаре, однако посматривал в зал и думал о том, как изменилась публика за прошедшие годы. Раньше у Осетрова больше купцы сидели, редко кто из дворян наезжал - на Настю да на Зинку Хрустальную, военных много было - всего год после войны с турками прошёл.

А сейчас - всякой твари по паре… Штатских в пиджаках и сюртуках - пруд пруди, и не разберёшь - князь ли, граф, купец или босота разночинная…

Много было женщин, которые прежде вовсе не допускались в заведение Осетрова, и женщин, как определил Илья, приличных, не гулящих, в дорогих платьях и шляпах. Военных же вовсе не видать. Илья приметил лишь одного человека в военной форме - мужчину лет шестидесяти, с сильной проседью в чёрных гладких волосах, с широким разворотом плеч и прямой, несмотря на годы, осанкой. Он сидел за столиком у стены, держа в руке странную, длинную и изогнутую трубку, какую Илья видел у мадьярских цыган. Когда к его столику подошёл половой принять заказ, военный досадливым движением руки отослал его и продолжал рассматривать хор.

С растущим удивлением Илья понял, что смотрит он аккурат на Настьку.

Рядом с ним сидела дама - насколько Илье было видно из второго ряда, самая красивая во всём ресторане. В чёрном узком платье и шляпе с вуалеткой, она курила длинную папиросу, держа её на отлёте в тонких, смуглых, унизанных кольцами пальцах. На вид ей было около сорока, и лицо её показалось Илье смутно знакомым. Военного он тоже, мог побожиться, где-то видел: такую выправку и такую трубку не забудешь. Кто же они, эти господа?

Сомнения Ильи разрешились быстро. Как только хор допел "Тройку" и раздались аплодисменты, седой человек быстро, но без спешки поднялся и пошёл прямиком к цыганам. Яков Васильич поклонился ему:

– Добрый вечер, Владимир Антонович.

– Здравствуй, Яков Васильич. Что - слышно, поздравить тебя можно? - Военный улыбнулся, блеснув крупными белыми зубами, его лицо сразу помолодело на несколько лет, и Илья вспомнил.

В переднем ряду тихо ахнула Настя:

– Бог мой… Владимир Антонович?!

– Настя, ты ли? - Капитан Толчанинов, постаревший, но не утративший молодецкой осанки и усов, щёлкнул каблуками. Он склонился над протянутой рукой Насти, поднял голову, и на мгновение его лицо застыло. Увидел шрамы, догадался Илья. Но - что значит господское воспитание! - не подал и виду и взял Настю за обе руки:

– Настя! Боже мой… Вот не думал, что увижу когда-нибудь. Все говорили – ты в табор ушла… Как ты могла, право, не понимаю… Тебе, правда, очень к лицу этот загар, просто царица египетская! Серж Сбежнев тогда ужасно переживал… Кстати, что за история у вас с ним приключилась? Все ждали свадьбы, а он… Веришь ли, за семнадцать лет так и не рассказал ничего никому! Есть ещё на свете подлинное рыцарство, есть!

Илья стоял как на иголках. Он и сам не думал, что через столько лет не сможет спокойно слышать имя князя Сбежнева - хоть и ничего не было у него с Настькой и не любила она его никогда. Он почувствовал страшное облегчение, когда Яков Васильевич вполголоса закряхтел и Настя испуганно сказала:

– Владимир Антонович, нам с вами говорить сейчас нельзя, мы петь должны. Дождётесь конца, поедете к нам в гости? И дама ваша пусть с вами.

– Нет, мы лучше пойдём в кабинет, - решил Толчанинов, - и там поговорим без помех. А пока… - Он вытащил из кармана несколько ассигнаций. - Яков Васильич, уважь старого друга. Пусть Настя "Не пробуждай" споёт. Его после неё у вас и не пел никто.

– Для вас - всегда с удовольствием, - вспыхнув, как девочка, сказала Настя.

Толчанинов улыбнулся, отошёл. Напоследок взгляд его остановился на лице Ильи. Узнал, подумал тот и на всякий случай поклонился. Толчанинов усмехнулся, но ничего не сказал.

Дрогнули гитары Митро, Кузьмы и Якова Васильевича. Голос Насти взял первые ноты, и в зале стало тихо-тихо.

Не пробуждай воспоминаний

Минувших дней, минувших дней,

Не возродить былых желаний

В душе моей, в душе моей…

Илья едва касался струн. Украдкой, словно боясь чего-то, смотрел сбоку на жену. Настя сидела очень прямо на самом краю стула, руки её сжимали концы шали. Голос лился свободно и чисто, без усилий, но душа переворачивалась от каждого слова старинного романса. Никогда, вдруг ясно понял Илья, никогда, ни разу за все годы с ним она не пела так.

Краем глаза он заметил: ни за одним столом не ели и даже не прикасались к бокалам. Разговоры смолкли ещё раньше. Все как один сидели развернувшись к хору, все глаза были устремлены на Настю. А она, не поднимая ресниц, вела мелодию, и Илья видел, как бледнеет её лицо, как вздрагивают пальцы, сжимающие край шали, и как бежит по щеке непойманная, неостановленная, прозрачная слёзка. Господи… Неужели вправду только мучилась она с ним столько лет?!

Последний раз вздохнула гитара Митро, замерла под потолком последняя чистая нота. Илья мельком взглянул на Якова Васильева. Тот тоже стоял бледный, и его рука, лежащая на грифе гитары, чуть заметно вздрагивала.

А в следующий миг зал взорвался аплодисментами и криками: "Браво!", "Прелестно!", "Просим ещё!". Настя поднялась на поклон, и Илья с облегчением перевёл дыхание. Посмотрел на столик Толчанинова, но ни капитана, ни его спутницы там уже не было. Ушли в кабинет, подумал Илья и даже слегка обиделся: что это за манера - уходить, не дослушав песни? А ещё поклонник старый… Но в это время хор грянул "Мороз будет", и Илье стало некогда размышлять о невоспитанности Толчанинова: пора было работать.

Вечер перевалил за вторую половину, в зале стало душно и шумно, воздух загустел, запах вином и сигарами. Уже кого-то половые аккуратно препроводили к выходу, уже пьяный купец, стуча вилкой по столу, во всё горло требовал спеть "Со святыми упокой" по какой-то Эльвире, и уговаривать его двинулся через зал сам Осетров. Пора было идти по кабинетам.

К Якову Васильичу подлетел юркий мальчишка и доложил, что "в первом нумере господа и барыня замучались дожидаючись".

– В первом? - переспросил Яков Васильевич, и Илье показалась усмешка в его глазах. - Что ж, скажи - сейчас будем.

В кабинете горели свечи, стол под камчатной скатертью был уставлен бутылками, бокалами, закуской. Сначала Илье показалось, что кабинет полон людей. Но при пересчёте оказалось всего трое, четвёртой была дама Толчанинова. Когда цыгане вошли, господа поднялись из-за стола. К великому изумлению Ильи, в руках одного из них появилась гитара. Зазвенели струны, и господа запели перед смеющимися цыганами:

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал налитый Настю выпить просит!

Выпьем мы за Настю, Настю дорогую,

Свет ещё не создал красавицу такую!

Пели, на взгляд Ильи, из рук вон плохо, фальшивя на все лады и перевирая мотив цыганской величальной песни. Спасала положение лишь барыня, уверенно ведущая первый голос высоким сопрано. И голос этот показался Илье страшно знакомым. В памяти тут же всплыли строки романса "Ночи безумные, ночи бессонные…", и против воли вырвалось:

– Зинка?!.

Илья сказал это тихо, но барыня тут же взглянула на него, улыбнулась, сверкнув зубами из-под вуали, резким движением откинула вуаль, - и глазам поражённого Ильи предстала постаревшая, но без единой седой нити в волосах Зина Хрустальная.

Песня кончилась, Зина первая кинулась к хору, обняла Настю, и кабинет наполнился радостными возгласами:

– Настька! Настенька! Боже мой, как ты? Господи, сколько лет!.. Ох, какая ты стала! Чёрная, вся чёрная, как… как… как муж твой! Право! Да как ты сумела только, скажи?!

– Зиночка… Тебя и не узнать! Графиня уже?

– Да, слава богу. Мне и ни к чему было, а вот детям…

– А где граф? Жив он?

– Скачет, родимый, поспешает. Скоро будет.

Понемногу Илья узнал и остальных. Весьма упитанный черноволосый господин с красным лицом в коричневой паре оказался поручиком Строгановым, которого Илья помнил тоненьким мальчиком в гусарской форме. В сутулом человеке с лысиной во всю голову и в невообразимом, серобуро-малинового цвета сюртуке он едва распознал музыканта Майданова, которому Настя пела оперные арии. Это были старые друзья цыганского дома.

– Каков сюрприз, Настя? - Строганов, пыхтя, пробился сквозь окруживших Настю цыган. - Это, между прочим, моя затея! Может, несколько нескладно, но зато с большой душой! Зинаида Алексеевна, правда, попервоначалу была в ужасе…

– Нет-нет, бесподобно получилось, Никита Сергеевич, шарман! - великодушно сказала Настя, протягивая Строганову обе руки для поцелуя. - Вам не стыдно и у отца в хоре петь, только, верно, несолидно. Вы не генерал теперь?

– Како-о-е… - отмахнулся Строганов короткой рукой. - Майор в отставке к вашим услугам.

– Женаты?

– Есть такой грех. Три дочери на выданье, а вот - бросил всё и примчался, чтобы тебя увидеть.

– А вы, Алексей Романыч? - Настя обернулась к Майданову, стоящему рядом и подслеповато помаргивающему за стёклами очков. - Помните, как мы со Стешей для вас дуэт Татьяны и Ольги пели?

– Такое не забудешь! - слегка заикаясь, сказал Майданов. - Верите ли, сколько потом слушал певиц - и классических, и народных, - так, знаете ли, ни одна даже отдалённо вас не напоминала. Почему, ну почему вы меня не послушали, Настасья Яковлевна?

– В чём не послушала? - смеясь, спросила Настя. - В том, что в оперу не пошла? Только мне там и место, цыганке! Всяк сверчок знай свой шесток, тогда и плакать не придётся.

Толчанинов тем временем вполголоса разговаривал с Яковом Васильевым.

Илья прислушался.

– Яков Васильич, я помню прекрасно, что это не полагается, но не разрешишь ли сегодня Насте посидеть с нами? Вот здесь, за столом? Она ведь наша гостья, из-за неё мы здесь, и Ваня Воронин будет с минуты на минуту…

– Что ж вы у меня спрашиваете, Владимир Антонович? У ней хозяин есть.

Если он позволит - пусть садится.

– Илья? Он здесь? - Толчанинов быстро обернулся к хору. - Чёрт возьми, как это я не узнал сразу! Здорово, Илья, ты и не переменился ничуть, всё такой же дьявол!

– Где уж нам в дьяволы, Владимир Антонович, - без улыбки отозвался Илья. - Это только вашему благородию впору.

– Но как же ты посмел?! - вознегодовал Толчанинов. - Как ты мог увезти от нас Настю?! Ты же, фараонов сын, сам не представляешь, чего лишил Москву!

– Я её на верёвке не тянул, сама решила.

– М-да-а… - вздохнул Толчанинов. - Может, разрешишь ей хотя бы посидеть с нами?

– Не держу, - пожал плечами Илья.

Настя, улыбнувшись мужу, прошла к столу и села рядом с Зиной Хрустальной. Господа расположились рядом. Строганов налил Насте вина, и та, поблагодарив кивком, едва пригубила мерцающую красной искрой жидкость.

Хор негромко затянул "Матушку-голубушку".

Илья пел вместе со всеми, стараясь не показывать испортившегося настроения. Он сам не знал, отчего вдруг так царапнула сердце эта встреча с господами. Может, просто по привычке… Ведь он на стену лез тогда, семнадцать лет назад, когда Настька сидела среди них и пела им романсы, и маленький Строганов, схватив её на руки, носился по комнате, выкрикивая стихи, а всегда над всем смеющийся Толчанинов со слезами на глазах целовал её руки. А Сбежнев, князь Сбежнев… Слава богу, хоть этого тут нет. "С ума сошёл, морэ? - испуганно спросил Илья сам себя. - Не перебесился, мало?" Он напомнил себе, что прошла куча лет, что Настька давно не та, что прежде, и господа - не мальчики, что никому уже не придёт в голову засунуть цыганскую девчонку в тройку и умчать к венцу, что они сидят и разговаривают с ней лишь по старой памяти. Но все эти уговоры не помогали. Не помогали, хоть плачь, - стоило Илье взглянуть на радостное, помолодевшее на десяток лет лицо Насти, с которого, казалось, исчезли бороздившие его шрамы, стоило услышать её смех, увидеть тонкую руку, тонущую в ладонях Толчанинова – так же, как прежде… "Принесло куму на родную сторону", - с неожиданной злостью подумал Илья и отвернулся. И только сейчас заметил, что мелодия изменилась. Гитары теперь играли плясовую в самом начале - медленном, притворно величавом. Спохватившись, Илья сменил лад, посмотрел на Митро – не заметил ли тот его ошибку? Митро поймал взгляд, но понял его по-своему и чуть заметно улыбнулся, кивнул - мол, смотри…

Илья скосил глаза. Тут же, словно только этого и дожидаясь, вперёд вышла Маргитка. Сбросив красную шаль, она положила её на стул, на миг подняла голову, коротко взглянула на Илью - как обожгла, - отбросила за спину косы и пошла плясать. Цыгане затянули погромче:

Ах, кашка манная, ночь туманная,

Проводи меня домой, моя желанная!

Маргитка шла так легко, что казалось, не ступает по полу, а плывёт над ним. Лишь изредка из-под красной оборки выглядывал узкий мысок туфельки. Ресницы её были опущены, полумесяцы больших серёг качались в такт шагам. Гитаристы брали на струнах короткие отрывистые звуки, лишь обозначая ритм, и Маргитка плыла по паркету в сиянии отражающихся свечей словно со стаканом воды на голове - ни единого лишнего движения, ни взмаха ресниц. В кабинете стало тихо, смолк разговор за столом, слышались лишь аккорды и шуршание платья. Мельком Илья заметил заинтересованный взгляд Насти, улыбку Зины Хрустальной. Это была знаменитая "венгерка", которой так славились московские цыганки.

Ах! - захлебнулась вдруг гитара коротким вздохом. Раз! - скользнула по полу узенькая подошва. Взмах! - разлетелись тонкие руки, обожгло из-под ресниц неласковой прозеленью, Маргитка замерла на миг, откинув голову. И - пошла, пошла, пошла сыпать тропачками[113], и загомонили гитары, споря с этим перестуком, и только тут улыбнулась Маргитка. Снова отбросив за спину косы, она дрогнула плечами, забила чаще и чаще и пошла прямо к столу. И стояла перед господами с надменной улыбкой на губах, частя плечами до тех пор, пока капитан Толчанинов с насмешливым поклоном не протянул ей ассигнацию.

Гитары умолкли на коротком аккорде. Маргитка коротко кивнула и, не поворачивая головы на восторженные вопли, вернулась на своё место.

– Ох, какая… - бормотнул кто-то из цыган.

Илья обернулся - посмотреть, кто сказал, - и увидел глаза собственного сына. Опустив скрипку, Гришка смотрел на Маргитку так, что Илье захотелось сказать ему "закрой рот". Но сделать этого он не успел, потому что хлопнула дверь, и на пороге вырос двухметровый красавец с косой саженью в плечах, с седой головой и шестью бутылками шампанского в руках. Серые холодные глаза быстро обежали всех присутствующих, и Илья узнал графа Воронина.

– Ур-ра несравненной Насте! - гаркнул он, и пламя свечей задрожало, грозя погаснуть. - Чуть не загнал извозчика, так спешил! Настя! Прелесть! Поцелуй старинного друга!

Настя с улыбкой поднялась, протянула руки. Граф расцеловал её, обернулся к хору:

– А где Смоляков? - И прежде чем Яков Васильев успел ему ответить, сам нашёл глазами Илью. - А, вот он! Ну, помнишь, как меня чуть на тот свет не отправил?

Илья растерянно промолчал, подумав: надо же, помнит, сукин сын… Но Воронин рассмеялся и протянул руку:

– Не пугайся, сын степей, кто старое помянет - тому глаз вон. Признаться, я сам был виноват тогда. Ну, други, - за встречу! Яков Васильич, уважь старинного приятеля - "Не вечернюю"! И пусть моя Зина запевает!

Разъезжались глубокой ночью. Господа устали так, что даже не поехали, как обычно, после закрытия ресторана в гости к цыганскому хору. Цыгане цепочкой спустились на улицу, где дожидались пролётки. Их провожал Осетров - прямой, строгий и ничуть не заспанный. Небо на востоке уже зеленело, во внутреннем дворе ресторана ныли коты, пахло сыростью и почему-то рыбой. Илью шатало от усталости, и не было сил даже удивляться на Настьку, которая, словно не пропела ночь напролёт, о чём-то оживлённо разговаривала с Митро. Не будет из этого добра, только и подумал снова Илья, забираясь в пролётку и усаживаясь рядом с Кузьмой. А тот то ли спал, то ли притворялся - лохматая голова его упала на грудь, синяк на скуле, с которого давно стёрлась мука, был заметен даже в темноте. Илья вполголоса окликнул его, но он не отозвался. В передней пролётке слышались сонные смешки, кто-то зевал - там рассаживались молодые цыганки. "А я ему говорю: барин, не забыли, что просила?" - донёсся до Ильи чей-то весёлый голос.

Пролётки качнулись с места, Илья пристроил голову на футляр с гитарой, задремал. Ехать было совсем близко, но ему успел присниться сон - танцующая Маргитка. Она кружилась и кружилась, дрожа плечами, и подходила всё ближе, и уже в самое лицо ему глядели зелёные погибельные очи.

Илья вздрогнул во сне, проснулся. Увидел, что пролётки уже стоят возле Большого дома и Митро рассчитывается с извозчиками. Встряхнув головой, он выпрыгнул на тротуар и сразу же наткнулся на взгляд Маргитки. Словно в продолжение сна, она стояла у калитки дома и смотрела на него. "Чего тебе, чяёри?" - хотел было спросить Илья, но девушка отвернулась и быстро пошла по едва заметной дорожке к дому.

Настя с детьми сразу поднялись наверх. Илья задержался немного в сенях - поговорить с Митро и вошёл в спальню, когда жена, сидя у зеркала, уже расчёсывала на ночь волосы. Она обернулась на скрип двери, и свет керосиновой лампы упал на неё слева. В полутьме не видно было шрамов на щеке, морщинок у глаз. Волосы, тяжёлые, чёрные, спадали до пола, в глазах Насти блестел оранжевый огонёк лампы. Она ещё не сняла платья, и в какой раз за сегодняшний день Илья удивился: как сохранилась, оказывается, её фигура. В таборных юбках и кофтах её и не было заметно, а в атласном платье… И хороша, как прежде, и седины в косах почти не видно. А глаза светятся, как у девчонки.

– Что ты так смотришь, Илья? - удивлённо спросила Настя. Провела рукой по волосам, по платью. - Не так что-то? Не поверишь, замучилась с крючками, отвыкла от платьев-то… Да что с тобой?

– Ничего, - буркнул он, садясь на постель. - Спать будем сегодня, или не напелась ещё?

Настя быстро взглянула на него, промолчала. Не спеша заколов волосы шпильками, снова начала возиться с крючками платья. Илья исподлобья наблюдал за ней.

– Ты сердишься что-то? - спросила Настя, стоя к нему спиной.

Он пожал плечами.

– В мыслях нет.

– Если хочешь - завтра же уедем. Ещё успеем до ярмарки табор догнать.

Он не ответил, хотя безмерно хотелось сказать "хочу". Чуть погодя спросил:

– Как Дашка? Понравилось ей?

– Кажется, да. Хотя она сегодня одна не пела, только с хором. Сидела, прислушивалась. Митро говорит, через месяц-другой солисткой будет.

– Через месяц-другой?! - возмутился Илья. - Да через неделю уже, душой клянусь! Ну, скажи мне, кто здесь лучше её? Ты разве что… А больше ни одна.

– Маргитка лучше.

– Вот ещё!

– Верно говорю. - Настя наконец избавилась от платья и в одной рубашке села рядом с мужем на кровать. - Не в песнях, конечно, - голосок у девочки так себе, - а в пляске. Веришь ли, я весь вечер на неё одну смотрела. Сколько видела плясуний, и городских, и таборных, но такого… Одна манера чего стоит! Идёт-то по-старинному, шажок в шажок, хоть вазу на голову ставь, - а сама вся, как огонёк у свечи, - и дрожит, и бьётся. Таланная девка, далеко пойдёт!

– Дальше мужа не ускачет, - усмехнулся Илья. - Отчего Митро её не выдаёт, не знаешь? Царя, что ли, для неё ждёт?

– Такую взять и царю не зазорно. А цыгане наши ей не пара. - Настя вдруг улыбнулась. - Знаешь, как они её зовут? "Бешеная"! Кто зацепит – сейчас в драку кидается и, говорят, не боится никого. Илона рассказывала, раз Маргитка где-то целый день одна пробегала, вернулась уж потемну и не говорит, где была. Митро взъярился, ремень снял. Так эта чёртова девка на окно вскочила и не своим голосом закричала: "Тронешь - вниз кинусь!"

– И что - кинулась? - заинтересовался Илья. - Со второго этажа не убилась бы…

– Да нет, Митро ремень бросил. Видишь - даже он с ней ничего поделать не может. Ей в самом деле только за царя замуж, ни один цыган её не выдержит. Или убьёт в первый же день, или к родителям назад прогонит.

– Такая же дура, как и все вы, - зевнув, подытожил Илья. - Может, зря ты к ней Дашку отпустила? Ещё научит её всякому…

– Ничего не зря. И потом, Дашку ничему не научишь, пока сама не захочет. Упрямая. Вся в тебя.

Илья усмехнулся. Притянул к себе Настю, погладил её рассыпающиеся, блестящие в свете лампы волосы, встал.

– Куда ты?

– Воды попить. Ложись, сейчас приду.

В сенях было темным-темно. Отыскав на ощупь ведро и висящий на гвозде ковш, Илья долго глотал холодную, пахнущую сырым деревом воду, затем умылся из пригоршни. Медленно, стараясь не опрокинуть что-нибудь, пошёл к лестнице. И, вздрогнув, остановился, когда из темноты кто-то тихо окликнул его:

– Смоляко…

– Ну, что тебе? - помедлив, буркнул он.

– Илюха, обиделся, что ли?

Он промолчал.

– Смоляко, я же не хотел… Я же с утра ещё лыка не вязал, в глазах всё зелено было… Илья, ну чтоб мой язык отсох, ей-богу! - Кузьма подошёл вплотную. - По глупости всё, не серчай уж…

Илья усмехнулся в темноте.

– Ладно… леший с тобой. Ты мне, босяк, всё-таки родня. Где ты там, не вижу?

– Да здеся я… Пролазь на кухню, только кадку не свороти в потёмках.

Воблы хочешь?

Они проговорили до утра, разодрав пополам твёрдого, как булыжник, леща и выпив целый жбан пива, найденный за печью. А на рассвете, когда первые лучи переползли через подоконник, Варька нашла их обоих спящими врастяжку на полу в кухне. Илья пристроил вместо подушки старый валенок, Кузьма улёгся головой прямо на животе друга. От храпа качались занавески и жалобно дребезжали стоящие на столе стаканы. Варька улыбнулась, перекрестила обоих и на цыпочках вернулась в сени.

Глава 4

В июне на Москву неожиданно свалилась жара - да такая, что дивились даже старожилы. Едва распустившиеся липы и клёны на бульварах пожухли, роскошная сирень в купеческих садах торчала засохшими коричневыми вениками, лужи исчезли без следа, и улицы покрылись серой пылью, в которой, свесив на сторону языки, валялись одуревшие собаки. Город словно вымер: те, кто побогаче, уехали на дачи, беднота сидела по домам, обезлюдела даже Конная площадь. Только Сухаревский рынок продолжал жизнерадостно орать под жгучим июньским солнцем.

– Дядя, продаёшь порты?

– Продаю.

– Скольки?

– Два.

– Отдавай за полтинник!

– Сгинь, нечисть!

– Нет, люди добрые, слыхали вы - два рубля! Да они и одного не стоят! Ты, борода, сам взгляни, что продаёшь, - штаны или решето?!

– Два.

– Да что ж это такое, святы господи? Ты в своём уме, борода? За эту рванину с собачьей свадьбы - два рубля? На Хитровке такую же рухлядь за гривенник купить можно, ещё и уговаривать будут!

– Вот там, цыганская морда, и покупай.

– Ах, так?! Ну, борода, сам себе несчастья ищешь! Вот скажи, откель мне знать, где ты эти штаны взял? Может, ты их вовсе украл, а?

– Что ты! Что ты! Бога побойся, цыган, вот те крест святой…

– Украл, украл - по роже вижу! Меня не проведёшь, небось! Надо бы околоточного свистнуть, Илюха, а?

– Да што ты, цыган! Сдурел али как? Свои собственные порты, ей-же богу!

На пропой души продаю!

– Врёшь, хапаные штаны! Отдавай за полтину, не то будочника приведу!

– Кузьма! Да угомонись ты! - Илья еле оторвал друга от перепуганного мужичка с перелицованными штанами. - Далось тебе это рваньё, на что оно тебе?

– Да что ж ты в мою коммерцию лезешь?! - взвился Кузьма, с сожалением провожая глазами убегающего сквозь толпу мужика. - Ещё бы минуту - и он бы за полтину отдал! Вот где я теперь второго такого лаптя искать стану, а?

За семнадцать лет на Сухаревке почти ничего не изменилось - всё так же под стенами старой башни сидели торговцы всевозможным хламом, бабы с квасом, бульонкой и пирогами, бродячие брадобреи, сапожники и портные.

Полуголые мальчишки-нищие носились в толпе, выпрашивая милостыню, воры-карманники виртуозно делали свою работу, и над всем этим висело жёлтое облако летней пыли.

Илье вовсе не хотелось тащиться по жаре на Сухаревку. Но Митро, у которого сегодня были какие-то дела на ипподроме, попросил его не спускать глаз с Кузьмы: "Не сегодня-завтра запьёт, я уж вижу!" Митро был прав: едва проснувшись, Кузьма начал искать, у кого бы занять денег. Но цыгане, которым Митро под страхом убийства запретил одалживать "этому голоштаннику", все как один отвечали: "Самому бы кто дал, морэ". В конце концов Кузьма вывернулся из дома со свёрнутой рубахой под мышкой, и Илья едва успел выбежать за ним:

– Ты куда?

– На Сухаревку.

– Зачем?

Кузьма посмотрел на него в упор. Спокойно сказал:

– Денег нет, а выпить хочется.

Эта откровенность обезоружила Илью, и он, мысленно уже представляя себе лицо Митро, сумел только проворчать:

– И я с тобой, что ли…

Кузьма не возражал. Едва оказавшись у стен Сухаревой башни, он развил бешеную деятельность, привязавшись со своей рубахой к длинному сгорбленному мастеровому с испитым лицом:

– Эй, золотая рота, бери рубашку за три гривны! Что рыло воротишь? Не на клею продаю, новая почти, с Троицы и семи дней не проносил, вот только по вороту малость вылезло, так баба твоя вмиг залатает… А вот выражаться будьте осторожны, я и сам пошлю куда пожелаете! Берёшь али нет, висельник? Очень даже твоей личности соответствует, тебе так и дома скажут! Бери, дело говорю, дешевле на всей Сухаревке не сыщешь!

Через четверть часа отчаянного торга Кузьма получил от вконец ошалевшего мастерового тридцать копеек, в мгновение ока купил в другом конце развала у старьёвщика-татарина потерявшую всякий вид чуйку, через полчаса продал её у башни рябой тётке за полтинник и, потряхивая "наваренной" мелочью в кулаке, устремился к злополучному мужичонке со штанами. Но тут уже Илья пришёл в себя и насильно увёл его от места "коммерции".

Мимо прошла баба с лотком пирогов на голове. Кузьма на ходу подцепил один, сунул в рот. Провожая глазами уплывающий лоток, задумчиво сказал:

– Слушай, Илюха, отвязался б ты от меня. Думаешь, если выпить захочу, так ты меня удержишь? Мне ведь не пятнадцать лет, и ты мне не хозяин.

– А Митро?

– Митро… - Кузьма опустил голову. Чуть погодя нехотя выговорил: - А что Митро? Думаешь, ему охота возиться? Это он для виду орёт, а так уже давно на меня рукой махнул.

– Не скажи. Ежели б махнул - в хоре бы не держал.

Кузьма пробурчал что-то. Минуту спустя смущённо сказал:

– Слышь, Илюха… Пусти меня, а? Мне до ночи денег позарез достать надо, так ты уж не препятствуй. А Трофимычу скажешь, что с ночи меня не видел.

Знаешь ведь, всё равно убегу.

В последнем Илья уже не сомневался. Тяжело вздохнув, он махнул рукой, и Кузьма, блеснув напоследок виноватой улыбкой, исчез в толпе. Вскоре до Ильи доносился лишь его голос:

– Два с гривной за вот это непотребство?! Бога побойся! Сам ты, Стёпка, жмот! Пузо отрастил, а совести нету! Да твой пинжак и рубля не стоит! И потом, не его ли Толоконниковых дворник второй день с полицией ищет? И к нему ещё сундук с салопами? Хоть бы перелицевали, мазурики липовые, право слово! Осторожнее, смотри… Пятьдесят копеек даю, последнее слово. По рукам?

Ответа "липового мазурика" Илья уже не слышал, свернув в сторону от Сухаревой башни. Настроение было препаршивейшим. Мало того, что оказался никуда не годной нянькой, так ещё и торчи здесь теперь на жаре без всякого дела и думай, как оправдываться вечером перед Митро. Чёрт знает что… Лучше бы на Конную пошёл.

Прошло уже больше месяца с того дня, как он с семьёй приехал в Москву, и с каждым днём Илья всё больше и больше убеждался: не нужно было этого делать. Самому ему, конечно, было всё равно, где орать на Конном рынке, но вот Настька… Настьку словно подменили. Жена, казалось, сбросила полтора десятка лет, снова превратившись в девчонку-певунью. Каждый вечер она ездила с хором в ресторан, возвращалась вместе со всеми под утро, и Илью до белого каления доводили её сияющие глаза и не сходящая с губ улыбка.

Сам он выезжал с хором не так уж часто: не было ни нужды, ни охоты. В Москве, впрочем, многие помнили знаменитого тенора Илью Смолякова, и несколько раз Митро просил: "Смоляко, поехали, с утра сегодня от купца Рукавишникова мальчишка прибегал, вечером желают тебя слушать". В таких случаях Илья не отказывался, ехал вместе со всеми, пел, получал деньги, – а наутро с облегчением шёл на Конную площадь. И никак не мог понять, почему его так злит Настькино радостное лицо, её пение по утрам, улыбка, с которой она принимала в нижней зале прежних поклонников, её занятия с Дашкой, которая теперь всё чаще выезжала с цыганами. Чему, спрашивается, было злиться? Что жена успокоилась наконец, что ходит весёлая, что слепая дочь при деле и при деньгах? "Совсем сдурел, морэ… - уговаривал Илья сам себя. - Она на тебя семнадцать лет жизни положила, ни дня счастливой не была, только-только вздохнула свободно, а ты бесишься. Уймись, своим делом занимайся. Старый уже, а ума всё нету…" Уговоры эти помогали ненадолго. Настя, знавшая мужа как свои пять пальцев, уже посматривала тревожно, но вопросов не задавала. И даже это выводило его из себя: "Нарочно не спрашивает… Боится, что велю собираться и съезжать из Москвы. Дура! Ещё и детей за собой тащит!" Особенно раздражало то, что Гришка, старший сын, которому Илья рассчитывал передать своё умение и опыт в лошадиных делах, теперь и вовсе думать забыл о кровном цыганском ремесле и с утра до ночи пиликал на скрипке. В хоре без него уже не могли обойтись, и Илье даже не хотелось спрашивать: идёт ли сын сегодня с ним на Конную или нет. Знал: можно и не спрашивать, дать подзатыльник, погнать с собой… но что в этом толку? Всё равно мальчишка будет смотреть поверх лошадиных голов куда-то в небо и думать о своей скрипке да о романсах. Родил на свою голову… Не цыган, а свистулька купеческая, тьфу! Одно хорошо - Дашка довольна. Ездит с хором, поёт и даже улыбаться начала. Пусть. Хоть какое-то счастье у девочки должно быть. В глубине души Илья знал: только ради одного этого он не уедет из Москвы.

Неожиданно в течение его невесёлых мыслей ворвался знакомый насмешливый голос:

– Так что ты, изумрудный, к нам не приезжай больше. Честно говорю – незачем.

Голос послышался так близко, что Илья вздрогнул и повернулся. В трёх шагах от него, на ступеньках магазина "Мануфактура Фёдора Зайчихина", стояла Маргитка. Она была в простом ситцевом платье, шляпу держала в руке, и две толстые иссиня-чёрные косы свободно лежали на спине. Мельком удивившись, до чего же Митро распустил дочь - одна, на Сухаревке, среди бог знает какого жулья! - Илья поискал глазами того, с кем она разговаривала.

Искать долго не пришлось: высокий парень стоял перед Маргиткой, опираясь одной рукой о стену магазина. Он был выше девчонки на две головы, на широких плечах, казалось, вот-вот затрещит новая красная рубаха. Картуз парня был лихо сбит на затылок, и из-под него на загорелый лоб выбивался чёрный кудрявый чуб. "Цыган, что ли?" - заинтересовался Илья, подходя ближе.

Физиономия парня вполне смахивала на цыганскую: густые брови, наглейшие чёрные глаза, белые зубы. Да куда же Митро глядит! - снова поразился Илья.

Как гриб у него, что ли, девка растёт?

Как раз в это время Маргитка шагнула было со ступенек, но парень вытянул руку, останавливая её. Протяжно, сквозь зубы сказал:

– А ты меня не учи. Сеня Паровоз - сам себе царь и бог. Пожалаю - приду.

– Ну, приходи, коль соображенья нет, - зло сказала Маргитка. Илья видел, как побледнело её лицо и как сдвинулись к переносью брови. - Да только я к тебе не выйду.

– Отец велит - и выйдешь.

Маргитка вспыхнула было, но тут же справившись с собой, издевательски усмехнулась.

– Оно, конечно, верно… Отец велит - выйду. Вот через отца теперь со мной и разговаривай! - Она отбросила задерживающую её руку и сбежала со ступенек.

– А ну стой! - рявкнул парень.

Илья почувствовал, что пора вмешаться. Быстро подойдя к магазину, он взял стоящую к нему спиной Маргитку за руку. Та вздрогнула, дёрнулась было в сторону, но, обернувшись, растерянно улыбнулась:

– Илья? Что ты здесь делаешь?

– Совсем стыд потеряла? - спросил по-цыгански Илья. Не дожидаясь ответа, хмуро посмотрел на парня: - Оставьте девочку, господин хороший, душой прошу.

– Это ещё кто? - удивился тот. Чёрные глаза его сузились. С некоторым беспокойством Илья подумал: вот только драки ему и не хватало.

– Дядька это мой, дурак, - выручила Маргитка. - За мной пришёл. Всё, Сеня, дорогой, прощай навек. Гуляй, соколик, с ветерком да без пыли! С богом, до свидания!

Она молола чепуху с улыбкой, но Сеньке явно было не до смеха, а Илье – тем более. "Что же такое получается? Он ей кто? Неужели…" Сеньке, наконец, надоели издевательства девчонки. Процедив сквозь зубы: "Попомнишь ещё, зараза…" - он легко сбежал со ступенек и исчез в толпе.

В ту же минуту Маргитка тряхнула рукой, освобождая запястье.

– Пусти, Илья. Чего вцепился?

– Не боишься? - спросил он.

– Чего это?

– Что отцу расскажу.

С минуту Маргитка молчала, закусив губу. Затем недобро усмехнулась:

– Не боюсь. Трепи языком, раз баба, а не цыган.

– Дура! - Илья едва удержался, чтобы не залепить нахалке оплеуху. - Кто он тебе? Ты с ним была, что ли?

– Тебе какое дело? Сватать собрался?

– Ах ты!.. - Не выдержав, Илья замахнулся.

Но Маргитка ловко увернулась, вскочила на ступеньки. Без улыбки, враждебно сказала:

– Тронешь - загрызу.

Её широкие ноздри, раздувшись, задрожали, зубы оскалились, и Илья невольно отшатнулся. Справиться-то он с ней, конечно, сумеет, но без глаза его эта ведьма вполне может оставить. А стоит ли она того, холера?

– Отец знает?

– Нет. - Маргитка, остывая, исподлобья взглянула на него. - Зачем ему знать?

– А как ты замуж собираешься?

– Никак. Очень надо! - Маргитка в упор посмотрела на Илью и вдруг залилась смехом. - Господи, морэ, а ты-то что беспокоишься? Смотрите вы, он волнуется, как я замуж пойду! Да что там, замужем, хорошего? Сосунков сопливых плодить? Мужнину рожу пьяную наблюдать? Из-под кулака у него не вылазить? А меня трогать нельзя, если меня кто зацепит - убить могу! Я - бешеная!

Илья озадаченно молчал. В который раз его ставило в тупик поведение Маргитки, которая, казалось, и в грош его не ставила, хотя он этой пигалице точно в отцы годился. Дать бы ей пару затрещин, в самом деле, чтобы хоть уважение имела… Но как же Митро её так из узды выпустил?

Маргитка, казалось, угадала его мысли. Перестав смеяться, серьёзно сказала:

– Не думай, отцу всё равно. Я же ему не родная. Какая разница, с кем падчерица пойдёт?

– Ерунду говоришь, девочка.

– Не ерунду, а правду. Думаешь, чего он меня замуж не гонит? Позориться не хочет, знает, что я… ну, в невесты уже не гожусь. И с Сенькой Паровозом у меня когда ещё всё было… - Зелёные глазищи придвинулись совсем близко, и Илья невольно отстранился.

– Ты… зачем мне это говоришь, чяёри?

– Затем, что спрашиваешь, - пожала плечами Маргитка.

Илья давно отпустил её руку, но она пошла рядом с ним сама. Солнце светило им в спину. Почему-то Илье было неловко смотреть на девчонку, и он разглядывал её тень, бегущую впереди.

– А если б не я спросил, а другой кто? - наконец поинтересовался он. – Тоже б всё рассказала?

– На других мне плевать. - Маргитка вертела в руках шляпу. - Проводишь меня домой?

– Сама не доберёшься, что ли?

– Ну, Илья… Совсем ты ничего не понимаешь? Разве должна красивая цыганка одна домой идти? Я ведь красивая, Илья? Красивая? Как моя мама?

Посмотри на меня!

Маргитка ускорила шаг, зашла впереди него, резко повернулась. Теперь солнце било ей в лицо. В насмешливое смуглое лицо с сощуренными зелёными глазами, с неласковой улыбкой. Смеясь, Маргитка просунула между зубами розовый, острый кончик языка, и это окончательно вывело Илью из себя.

– Мать твоя сроду такой шлюхой не была! - резко сказал он и, не оборачиваясь, быстро пошёл вниз по Панкратьевскому переулку.

Маргитка смотрела ему вслед, закусив губы. В уголках её глаз дрожали слёзы.

*****

Домой Илья вернулся в сумерках и, едва свернув на Живодёрку, понял:

во дворе Большого дома что-то происходит. Казалось, там собралась вся улица: старая ветла была облеплена мальчишками, народ сидел на заборах и крышах, у калитки стояла целая толпа. Илье едва удалось протолкаться к дому.

Подойдя, он услышал восхищённые крики:

– Давай-давай, работай!

– Живей, курчавая!

– Уже двадцать минут есть!

– Что такое? - недоумённо спросил Илья у Митро, который стоял у забора.

– Где Кузьма? - мрачно поинтересовался тот вместо ответа.

Илья смущённо развёл руками:

– Убёг. Чуть только отворотился…

– Так и знал. Да ладно, ты ни при чём. Он у меня-то сбегал тыщу раз.

Теперь раньше Петрова дня не дождёмся. Тьфу, вот проклятье на мою жизнь!

– Что там случилось-то? - снова кивнул Илья на двор.

Митро неожиданно усмехнулся:

– А… Протолкайся, взгляни. Девки перепляс устроили. Моя Маргитка уже двадцать минут без перерыва выкомыривает.

– Двадцать?! - поразился Илья, хорошо знавший, что такое пляска даже в течение пяти минут.

– Даже больше уже. А спор был - на полчаса. И, кажется, ещё не повторилась ни разу.

Илья присвистнул и с удвоенной силой раздвинул локтями толпу.

Двор был полон цыган. У крыльца стайкой сбились молодые парни и девчонки, на ступеньках сидели те, кто постарше. На столе под огромной старой вишней дымился самовар, и вокруг него сидели цыганки с кружками чая. Среди них Илья увидел и Настю. Посреди двора лежала огромная деревянная крышка от бочки, и на этой крышке растрёпанная, тяжело дышащая, но всё-таки улыбающаяся Маргитка отплясывала "венгерку".

Увидев Илью, она улыбнулась ещё шире, блеснув зубами, - как ни в чём не бывало. На ней было то же малиновое ситцевое платье, косы почти расплелись, прыгая по спине и груди, и чёрные курчавые волосы вставали над головой плясуньи буйным нимбом. Серьги-полумесяцы метались из стороны в сторону, каблучки выбивали мерный, чёткий ритм "венгерки". Чуть поодаль стояли девчонки-танцовщицы, переговариваясь восхищённо и завистливо. Аккомпанировал Маргитке Яшка, который едва касался гитарных струн, лишь задавая ритм. Рядом с ним на крыльце сидела Дашка. Илья ещё не успел подойти, а дочь уже подняла голову и протянула руку:

– Отец?

Он сел рядом.

– Что это у вас делается?

Дашка рассказала. Началось всё с того, что "лютая врагиня" Маргитки Катька Трофимова похвасталась, что на крестинах у цыган из Марьиной рощи плясала десять минут без перерыва. Маргитка тут же заявила, что десять минут - это сущая ерунда и она сама берётся проплясать, не останавливаясь и не повторяясь, полчаса. Тут же кликнули Яшку с гитарой, притащили из-за дома крышку от бочки, позвали свидетелей, чтобы всё было честно, - и перепляс начался. Попробовать свои силы захотели и другие плясуньи, но через пять-семь минут все до одной, включая Катьку, сошли с круга. Осталась Маргитка, которая плясала как заведённая и даже не думала останавливаться.

Уже весь Большой дом высыпал во двор, уже старые цыганки отвлеклись от чаепития, уже цыгане помоложе охрипли от восторженных воплей, уже Катька разревелась от досады, а Маргитка всё плясала и плясала.

– И ни разу не повторилась, - улыбаясь, закончила Дашка. - Я слушала, у неё все чечётки новые.

"Трак!" - вдруг раздался треск. Маргитка охнула, качнулась. Её лицо стало озадаченным.

– Всё! - торжествующе выпалила Катька, нагнувшись и хватая отлетевший в сторону каблук Маргитки. Яшка опустил гитару.

– Играй, чёрт!!! - завопила Маргитка. Продолжая приплясывать, сбросила туфлю, на ходу расстегнула и скинула вторую - и пошла выбивать по гулко гудящей крышке босиком. - Ещё! Ещё! Ещё!

Молодые цыгане заорали от восторга. Илья вполголоса спросил у подошедшего Митро:

– Слушай, что это она сейчас пляшет? Это уже не "венгерка"…

– Это она у своей котлярской родни нахваталась. Ловко выделывает, да?

А я-то всю жизнь думал, что котляры плясать не умеют.

Илья промолчал. Потому что и сам так думал. Ему приходилось видеть таборные пляски болгар: это было похоже на обычное топтание на месте и рядом не могло стоять с плясками русских цыган, с городскими "полькой" и "венгеркой". А Маргитка… Откуда она только взяла эти переплетённые руки, это припадание согнутым локтем почти к земле, эти "подбивочки"?

Прав Митро, по-котлярски - а красиво.

Неизвестно, чем бы закончилась пляска на спор, если бы во втором этаже не распахнулось окно и оттуда не выглянул бы Яков Васильев.

– Сдурели, черти?! Маргитка, хватит, слышишь? Собьёшь ноги, безголовая, завтра в ресторане шагу ступить не сможешь! Авэла[114], вам говорят!

Маргитка остановилась. Схватившись за грудь, едва дыша, хрипло спросила:

– Есть полчаса? Кто следил?

– Полчаса и полминуты даже! - смущённо сказал Гришка, повернув к свету серебряные часы. Маргитка быстро подошла, вырвала часы у него из рук, всмотрелась в стрелки, не замечая жадного взгляда парня. Торжествующе вскрикнув, повернулась к Катьке:

– Ну, брильянтовая моя?

– На! - дрожащим от слёз и ненависти голосом сказала та, вынимая из ушей золотые серьги с аметистами. - Подавись!

Маргитка выхватила у неё серьги, разглядела, небрежно подбросила на ладони:

– Камешки-то треснутые… Сама носи! - И, кинув серьги чуть не в лицо Катьке, быстрым шагом пошла за дом, в темноту.

Оглядевшись, Илья увидел, что и во дворе уже совсем стемнело.

Керосинка на столе освещала медный бок самовара и лица цыганок. Над лампой тучей вились мотыльки. Настя пыталась отогнать их, но они всё летели и летели на крошечный огонёк. Когда Илья подошёл к столу, жена повернула к нему улыбающееся лицо:

– Ты тоже смотрел? Ну что за девочка! Никогда в жизни я такого не видала!

Сидящая рядом Илона гордо улыбалась.

– Присядешь с нами, морэ? Хочешь пряников?

Илья отказался. Сел на сырое от росы бревно рядом со столом, запрокинул голову, глядя в засыпанное звёздами небо. Из-за чёрных ветвей яблонь поднимался молодой месяц. В Большом доме зажглись окна, в одном из них заиграла гитара, низкий голос запел "Ай, доля мири…", и Илья узнал Дашку.

Заволновался было: "С кем это она там?" - но, посмотрев на спокойно сидящую и прихлёбывающую чай Настю, успокоился. Достал трубку, раскурил её от лампы, начал следить за тем, как постепенно пустеет двор.

Матери загнали домой детей, молодёжь собралась наверху, в комнате, где пела Дашка. Цыганки допили чай и, собрав посуду, тоже ушли в дом. Настя, поднимая пустой самовар, спросила:

– Ты идёшь?

– Ступай, я скоро, - откликнулся Илья.

Ему не хотелось идти в душный дом, где полно народу. Кивнув, Настя ушла, и во дворе никого не осталось. Илья облегчённо вздохнул; тут же лёг прямо в мокрую траву, закинул руки за голову. Небо, казалось, приблизилось, заискрилось в вырезе яблоневых ветвей прямо над головой. Из соседнего сада купцов Щукиных тянуло запахом душистого табака и мяты. Где-то совсем рядом протопал ёж, шмыгнула серой тенью кошка. Соловей в кустах смородины заливался во всю мочь. Несмотря на росу, было тепло, земля ещё не остыла от дневного жара. Лёжа в траве, Илья уже начал было подрёмывать, когда услышал вдруг тихое, чуть слышное:

– Морэ…

Он поднял голову, осмотрелся. Темнота. Никого.

– Илья…

Он встал. Двор был пуст, в доме горело лишь одно окно. На траве лежали голубые пятна лунного света.

– Кто зовёт? - недоумевающе спросил он. У тёмной стены дома шевельнулась чья-то тень.

– Илья… Сюда.

Он пожал плечами и пошёл на голос.

Возле угла дома, полускрытая кустами сирени, чернела вкопанная в землю бочка для дождевой воды. Водяная поверхность блестела в свете месяца. Тонкая фигурка склонилась над ней. Илья подошёл вплотную. Удивлённо спросил:

– Это ты?

– Я. - Маргитка повернулась к нему. Распущенные волосы падали ей на глаза, из-за спутанных прядей в лунном свете ярко блестели белки.

– Чего ты, девочка?

– Ничего. Дай руку.

Он машинально протянул ладонь. Маргитка ухватилась за неё и, прежде чем Илья успел что-то сообразить, задрала юбку выше колен и опустила одну босую ногу в бочку с водой.

– Ой, хорошо-о-о… Ноги горят, как по углям плясала. Вовремя Яков Васильич нас разогнал, а то через минуту бы кровь пошла. - она разбила отражение месяца, заболтав ногой, смутно белеющей в воде. Стоя рядом, Илья не отрываясь смотрел на эту обнажённую девичью ногу. По спине поползли горячие мурашки. - Стой… Теперь вторую. - Маргитка крепче сжала его руку, вытянула ступню из бочки, от чего юбка задралась до бедра, начала поднимать другую ногу.

Но тут Илья пришёл в себя и резко оттолкнул девчонку. Охнув, она взмахнула руками, повалилась в траву. Тишина. Месяц закачался в потревоженной воде, превращаясь в россыпь серебряных бликов. Соловей в смородине продолжал орать.

– Эй… - через минуту молчания озадаченно позвал Илья.

Из темноты донёсся приглушённый смех:

– Что "эй"? У меня имя есть!

– Бросила бы ты это дело, девочка, - помолчав, сказал Илья. - Ни к чему оно. Ни тебе, ни мне.

– За меня не говори, - отозвалась Маргитка. Голубоватый свет упал на её лицо - спокойное, серьёзное. Присев на влажно блестящий край бочки, она запустила ноги в траву. Илья стоял рядом, смотрел на отражение месяца в воде и не мог понять, почему он не уходит. С минуты на минуту из дома мог кто-то выйти, увидеть их - и тогда неприятностей не оберёшься. Что это девчонке в голову взбрело? А хороша ведь, оторва… Не выдержав, он осторожно посмотрел на Маргитку и увидел, что та, отбросив за спину перепутавшиеся волосы, сражается с пуговицами на груди. Расстегнув их, она распустила ворот платья.

В вырезе мелькнула грудь. Встретившись глазами с ошалелым взглядом Ильи, Маргитка тихо рассмеялась, сунула руку в расстёгнутый вырез платья - и вдруг чуть слышно ойкнула:

– Господи… Кусает кто-то! Илья, достань! Прошу тебя, достань, жук бежит!

– Где, дура?

– Да там… На спине…

Понимая, что девчонка врёт, чувствуя - добром это не кончится, Илья сделал шаг к ней. Маргитка тут же повернулась к нему лицом, поймала за руку, притянула его ладонь к своей груди. Её глаза, показавшиеся в темноте чёрными, оказались совсем близко, Илью обожгло дыханием.

– Послушай… Чего тебе бояться? Я ведь порченая. С тебя спроса не будет.

Чем я тебе не хороша? Я лучше, чем Настька твоя, моложе… Я…

– Пошла прочь! - Илье наконец удалось вырвать руку.

Не оборачиваясь, он зашагал по седой от росы траве к дому. В голове был полный кавардак. Страшно хотелось оглянуться, перед глазами стояла обнажённая до бедра нога, пропадающая в тёмной воде, молодая грудь в вырезе платья… В спину как сумасшедший щёлкал соловей, и в этом щёлканье Илье отчётливо слышался смех Маргитки.

Глава 5

Гроза собиралась с самого утра. Над Москвой висело душное жёлтое марево, листья деревьев застыли от духоты, горячий воздух дрожал между домами, и стоило выйти на улицу, как спина немедленно покрывалась потом, а в висках начинало гудеть. То и дело небо темнело, из-за башен Кремля выползала синяя туча, москвичи с надеждой задирали головы, но тучу всякий раз неумолимо уносило за Москву-реку, и над городом снова повисала жара.

Единственным разумным делом в эту погоду было сидение дома в обнимку с корчагой мятного кваса. По крайней мере так казалось Илье, бредущему в слепящий полдень по безлюдному Цветному бульвару. Однако вернуться домой он не мог - как не мог это сделать весь мужской состав хора, попавшийся сегодня утром под руку Митро.

Сам Илья считал, что сходить с ума вовсе незачем. Ну, нет Кузьмы третью неделю дома, ну так что ж теперь… Не баба небось и не сопляк, нагуляется – явится. Но Митро явно думал иначе, потому что, спустившись сегодня утром вниз, где ошалевшие от жары цыгане передавали друг другу тёплый жбан кваса, сразу же сказал:

– Сегодня Кузьму ищем. Ну-ка, чявалэ, встали все - и на улицу. Ж-ж-живо у меня!

При этом выражение лица Митро было таким, что возразить не решился никто. Ворча и поминая недобрыми словами самого Кузьму и его родителей, цыгане начали подниматься. На улице, с тоской глядя на выцветшее от жары небо, стали решать, кому куда податься. Молодые парни под предводительством Яшки отправились на Сухаревку, не унывающую даже в эту адскую жару. Двое братьев Конаковых взяли на себя публичные дома на Грачёвке, где у них имелось множество знакомств, третий брат, Ванька, двинулся на ипподром. В кабаки Рогожской заставы пошли Николай и Мишка Дмитриевы. Илье Митро поручил заведение на Цветном бульваре, где днём и ночью шла крупная игра.

– Зайдешь к Сукову, скажешь "прикуп наш". Если спросят - от кого, говори:

"Цыган Митро послал". Я сам по Хитровке покручусь.

– Не ходил бы, морэ, а? - попытался остеречь его Илья. - Там такие жиганы, зарежут в одночасье…

– Ничего не будет, меня там уже знают, - хмуро сказал Митро. - Вот ей-богу, найду паршивца - убью! Шкуру спущу, не посмотрю, что четвёртый десяток меняет! Эх, ну надо же было твоей Варьке уехать! С ним, кроме неё, и справиться никто не может.

Илья молчал, сам отчаянно жалея, что Варьки нет в Москве. Но сестра уехала с табором на Кубань, и раньше осени ждать её было бесполезно.

Дом Сукова, в котором помещалось нужное Илье "заведение", нависал над пустым Цветным бульваром бесформенной громадой. Он был таким же тихим, как и улица вокруг: постороннему человеку и в голову не могло бы прийти, что здесь с утра до ночи мечут карты, делят краденое и торгуют водкой.

Стоя напротив, Илья неуверенно поглядывал на суковский дом. Он пытался разбудить свою совесть мыслями о Митро, который в эту самую минуту бродит по куда более страшным местам на Хитровке, но совесть стояла насмерть, призвав себе в помощь здравый смысл: чужим в доме на Цветном было не место. "И ножа не взял… И кнута…" - пожалел Илья, в сотый раз поглядывая на грязный, обшарпанный фасад "заведения", на котором, хоть смотри в упор, не было видно ни двери, ни даже хоть какой-нибудь дыры для входа. И куда тут залезать-то?.. Через крышу, что ли, мазурики шастают?

Сомнения Ильи разрешились через несколько минут. На его глазах прямо из залитой солнцем стены возникла растрёпанная баба со свёртком, в котором легко угадывалась бутылка. Не глядя на вытаращившего глаза Илью, баба деловой походкой двинулась вниз по Цветному. Он проводил её изумлённым взглядом, подошёл к гладкой стене - и, к своему облегчению, увидел ступеньки, спускающиеся под тротуар, к подвальной двери. Теперь отступать было некуда. Вздохнув и пообещав себе, что, найдя Кузьму, он не станет дожидаться Митро, а лично покажет ему где раки зимуют, Илья начал спускаться по скользким, заплёванным ступенькам.

Дверь, к его удивлению, не была заперта. Илья вошёл, и первым его желанием было покрепче зажать нос: в подвале можно было свободно вешать топор. Запахи кислых тряпок, перегара, немытого тела и тухлой еды смешались в немилосердную вонь, от которой сводило скулы. С трудом переведя дыхание, Илья на всякий случай скинул картуз, огляделся по сторонам, ища хозяев.

В большой подвальной комнате стоял полумрак, к которому глаза Ильи привыкли лишь через несколько минут. Тогда он сумел разглядеть сырые, покрытые каплями воды стены, вдоль которых тянулись длинные ряды нар.

На нарах было горами свалено какое-то барахло, над которым истошными голосами ругались каторжного вида личности в отрепьях. На стоящего у дверей Илью они даже не взглянули. Тот снова растерянно осмотрелся; подумав, пошёл через зал к едва заметной двери, из-за которой выбивалась полоса света и слышались трезвые голоса, и уже взялся за ручку, когда чей-то кулак ткнул его в грудь:

– Куды прёшься, господин хороший? Слово знаешь? От кого будешь?

– Прикуп наш. Я от Митро-цыгана.

– Проходь.

Дверь открылась. Илья вошёл, осмотрелся.

Это была комната без окон, единственной мебелью в которой был большой круглый стол. Над столом свисала с потолка лампа, бросая тусклый свет на лица собравшихся вокруг него. Их было человек десять. Из-за стола доносилось: "бит валет", "десятка ваша", "тузы на руках", - и Илья понял, что здесь идёт большая игра.

– Ты уж обожди, мил человек, - прогундосили за спиной Ильи, и, обернувшись, он увидел низенького мужичонку, на котором была залатанная женская сорочка и один разодранный лапоть.

– Навроцкий банкует, так лучше покеда не мешаться.

"Навроцкий… Навроцкий… Кто таков?" Эта фамилия показалась Илье смутно знакомой. Усиленно напрягая память, он вспомнил: так звали любовника Данки. Несколько минут Илья медлил, но желание посмотреть на теперешнего Данкиного хозяина пересилило осторожность, и он, оттолкнув руку мужика в сорочке, подошёл к столу. Никто не обратил на него внимания. Голову подняла лишь толстая баба, сидевшая в углу комнаты на табуретке и мирно вязавшая чулок. Она смерила Илью внимательным взглядом, зевнула, отхлебнула из жестяной кружки и снова взялась за спицы. Игроки же не обернулись даже тогда, когда Илья подошёл вплотную и уставился на банкомёта.

Навроцкий был не стар: Илья не дал бы ему больше тридцати пяти. По тонким благородным чертам безошибочно можно было определить польскую кровь. Красоту этого лица портили изящно изогнутые брови, сделавшие бы честь звезде кафешантана, но на мужской физиономии смотревшиеся слишком манерно. Чёрные волосы Навроцкого блестели от брильянтина, нездоровый, пергаментный цвет кожи был заметен даже в полумгле. Глаза его, следящие за разлетающимися по столу картами (Навроцкий сдавал), не моргали, как у мёртвого. Сходство с покойником усиливалось от света лампы, падающего сверху, от чего на лицо шулера ложились тени. Хорошо освещены были лишь его руки - тонкие, с длинными пальцами и тщательно отполированными ногтями, – которые привычно бросали карты на столешницу. Илья заметил, что по сравнению с окружившими стол игроками Навроцкий прекрасно одет: на нём был тёмный костюм с белоснежной сорочкой, в рукавах поблёскивали яхонтовые запонки. Подивившись - что такой король делает в босяцком заведении? - Илья взглянул на противника Навроцкого и едва сдержал негодующий возглас.

Напротив шулера с веером карт в руках сидел молодой князь Львов, студент Московского университета, весёлый и красивый мальчик, частый гость цыганского дома, отчаянно влюблённый в дочь Митро Иринку. Илья знал, что ещё год назад Миша Львов появлялся в Большом доме не один, а с отцом – князем Иваном Васильевичем, страстным цыганёром, знатоком хорового пения, которого боготворила вся Живодёрка. Отец и сын Львовы приходили в гости к цыганам запросто, приносили гостинцы молоденьким певицам, неизменно щедро платили за песни и пользовались уважением даже Якова Васильева. Львовы были богаты - им принадлежали два доходных дома в Москве, "родовое гнездо" на Пречистенке, несколько имений в Тульской губернии и знаменитое собрание картин. Но этой зимой скончалась княгиня Мария Афанасьевна, и Иван Васильевич, очень любивший жену, сразу сдал. Он перестал появляться в Дворянском собрании, на приёмах у нового генерал-губернатора Москвы, на балах знати и всё больше пропадал в своём тульском имении, занимаясь хозяйством и читая книги. К цыганам он теперь и вовсе не заглядывал, о чём те искренне жалели. Сына-студента князь ни в чём не ограничивал, без счёта снабжал его деньгами и не особенно интересовался, куда эти деньги уходят. Юноша, подолгу остававшийся один в Москве и предоставленный самому себе, начал входить во вкус весёлой жизни.

Илья всегда был уверен, что свободное воспитание до добра не доводит, и теперь, глядя на Львова, убедился в этом окончательно. Скажите на милость, разве место желторотому мальчишке в подобном заведении? Да отца бы удар хватил, узнай он о сыновьих выкрутасах! И Навроцкий хорош…

Связался чёрт с младенцем, нашёл кого "работать". Не зная, как ему поступить, Илья машинально следил за действиями поляка.

То ли слава Навроцкого как первого в Москве шулера была сильно преувеличена, то ли он не хотел тратить мастерство на зелёного мальчишку, но вскоре Илья убедился, что жуликует тот совсем грубо и ведёт известную всем игру под названием "четыре туза в каждом рукаве". По крайней мере за те полчаса, что Илья стоял у стола, мимо него промелькнуло две козырные дамы и три десятки. Как этого не замечал молодой князь, было уму непостижимо. Поглядывая на него, Илья видел, что юноша по уши захвачен игрой, его карие глаза лихорадочно блестели, пальцы нервно вздрагивали при каждой карте, сброшенной Навроцким. Судя по количеству ассигнаций на столе, игра шла давно и явно не в пользу молодого человека. Илья всё ещё колебался - вмешиваться или не стоит, - когда Львов вдруг наморщил лоб.

– Позвольте, господа, - вдруг удивлённо сказал он. - Я отлично помню, что козырной король вышел. Ну как же, он убил мою даму… Разумеется, вышел!

– Что пан хочет этим сказать? - высокомерно спросил Навроцкий. Его красивое лицо приобрело оскорблённое выражение. - Пан находится в порядочном обществе. Здесь не принято бросаться подобными выражениями.

– Я никого не хотел обидеть… - растерялся юноша. - Но, право же, король…

Может, это ошибка? Проверим карты?

"Порядочное общество" вокруг стола взорвалось возмущёнными голосами. Львов вздрогнул, осмотрелся, словно лишь сейчас сообразив, где находится. На его мальчишеском лице явно выразился испуг.

– Продолжаем игру! - отрывисто сказал Навроцкий.

Губы Львова дрогнули. Тихо, но твёрдо он сказал:

– Не буду. Вы передёргиваете.

– Что? -Навроцкий поднял бровь, нехорошо усмехнулся.

Илья понял, что пора вмешаться, и, проклиная про себя последними словами Митро, Кузьму и свою дурную голову, шагнул к молодому князю.

– Ну-ка, Михаил Иваныч, идёмте-ка отсюда. Вас папаша уже с фонарями обыскавшись. Третьего дня из имения приехали, вся полиция на ушах стоит, по городу носятся.

Львов вздрогнул, повернул голову. С его лица ещё не сошло испуганное выражение, когда он выговорил:

– Илья, это ты?

– Ну, место ли вам здесь? - как можно суровее сказал Илья. - Идёмте, говорю, да поживее.

Молодой князь неловко поднялся. Навроцкий встал тоже. Илья посмотрел на него, оглянулся по сторонам и понял, что их отсюда просто так не выпустят.

– Послушай-ка, приятель… - В голосе Навроцкого сильнее обозначился польский акцент: он начинал выходить из себя. - Ты здесь откуда? Сюда легко войти, дверь не заперта, а вот выйти… Матка боска[115], у тебя могут быть неприятности!

– Как бы я тебе неприятностев не налепил, - как можно спокойнее сказал Илья, хотя у него уже тряслись все поджилки. Он не сомневался, что справится с Навроцким, но вот со всей его шайкой…

– Прошу по-доброму: уходи! - вполголоса сказал Навроцкий, и Илья понял, что это последнее предупреждение.

– Илья, оставь, ступай… Это мои заботы, - дрожащим голосом вмешался мальчик.

– Пан говорит дело, - усмехнулся Навроцкий.

Краем глаза Илья заметил, что их уже обступили. А посему не стал терять времени и молча "закатал" Навроцкому в челюсть. Тот кубарем отлетел к стене, вскочил с перекошенным лицом, кинулся на обидчика. Илья чудом успел перевернуть стол, карты и деньги посыпались на пол, диким голосом завопил сбитый им походя с ног оборванец, но на Илью уже навалились трое.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы с места, отбросив носок, не вскочила толстая баба, про которую Илья совсем забыл. В тусклом свете лампы он увидел широкое курносое лицо.

– Молча-а-ать! - гаркнула вдруг она хорошо поставленным голосом частного пристава. К изумлению Ильи, оборванцы, державшие его, тут же вскочили на ноги и чуть ли не вытянулись, как рекруты на плацу. Баба, кряхтя, нагнулась за своей жестяной кружкой. Деловито сказала:

– Рвите когти, зелёные ноги! - и запустила кружкой в лампу. Раздался звон, стало темно, послышались вопли и проклятия. Илья на ощупь подобрал с пола несколько ассигнаций, схватил за руку молодого князя и рванулся к двери. У выхода их попытались схватить, но тут уже и Львов пришёл в себя и дал нападавшему сдачи. Тот завыл, дверь распахнулась - и Илья с князем вылетели на залитый солнцем Цветной бульвар…

– Илья, я не могу больше! - взмолился юноша уже на Трубной площади.

Илья остановился, перевёл дыхание. Оглянувшись назад, с облегчением понял: не догонят. Да и вокруг уже было полно народу, на углу прохаживался потный городовой, у тротуара толпились извозчики.

– У тебя кровь… - испуганно сказал молодой князь.

– Где?

Илья провёл ладонью по лицу, поморщился, нащупав ссадину, кисло подумал, что сегодня вечером ему с хором точно не выйти. Не замазываться же тестом с кирпичной пылью, как Кузьме… Так и не нашёлся этот паршивец! Только зря из-за него в чужую заваруху влез.

– Совести в вас нету, Михаил Иванович, - сердито сказал Илья. - Ну за каким чёртом вас в эту дыру потащило? Да ещё в очко играть сели! Ваше дело - в ниверситете книжки разные читать, а не в карты дуться. Ваша мамаша, поди, трижды в гробу перевернулась, на вас глядя! Воля же вашему батюшке держать вас так свободно. Да если б мой Гришка в такое вляпался – из-под кнута бы у меня не встал!

Юноша поёжился. Помолчав, спросил:

– Скажи, а верно, что отец приехал? - Илья недоумевающе взглянул на него, и Львов, покраснев, пояснил: - Я ведь уже неделю не был дома…

– Пороть вас некому, ваше сиятельство, - заметил на это Илья. Но, взглянув в смущённое лицо молодого человека, сжалился: - Да нет, нету Ивана Васильича. Из имения так и не возвращались. А вы бы ехали туда, к нему. Вам лучше в городе-то пока не показываться. Я этих жуликов знаю, лихой народ.

Услышав о том, что отца нет в Москве, молодой князь даже сумел улыбнуться.

– И то дело, Илья. Сегодня же и поеду, вот только зайду в университет…

– Деньги возьмите. - Илья вытащил из кармана смятые бумажки и сам удивился, как много их оказалось. Хватал-то вроде первое, что под руку сунулось, а вот поди ж ты - почти весь львовский капитал.

– Оставь себе, - решительно отказался Львов. - Ты рисковал жизнью из-за моей глупости.

Теперь пришёл черёд смутиться Илье.

– Ну, вот ерунда… Не разбрасывайтесь, ваша милость. Вам ведь и к папеньке нужно будет с чем-то ехать. И в ниверситете небось книжка какая понадобится…

– Нет! Не возьму! Позволь мне тебя отблагодарить! Возьми хотя бы это! – Львов силой засунул несколько ассигнаций в карман Илье. - А вот эти деньги передай, пожалуйста, Ирине Дмитриевне, я ей обещал.

– Ну, бог с вами. Спасибо. Смотрите уж, больше с мазуриками не вяжитесь.

Последнее "благодарю" молодой Львов выкрикнул уже из извозчичьей пролётки. Илья помахал вслед, подождал, пока экипаж скроется за углом, и лишь тогда вытащил навязанные князем ассигнации. Пересчитав их, повеселел, тут же решил, что Ирина Дмитриевна обойдётся, и уже повернул было к трактиру, когда сзади его окликнули:

– Эй! Смоляков! Илья! Сто-о-ой!

Голос был женский, и Илья, от неожиданности едва не давший стрекача в переулок, остановился. Через площадь к нему, размахивая руками, неслась та самая толстая, курносая баба из суковского заведения.

– Илья! Ну, что ж такое! Кричу-кричу, а ты как оглох! - Подбежав, она с размаху ухватилась за его рукав, и на растерявшегося Илью весело взглянули жёлтые, круглые, наглые очи Катьки Пятаковой.

– Ты?!. - ахнул он.

– Слава тебе, святая пятница, - признал! - хмыкнула Катька. - А я вот тебя сразу узнала. Глазищи твои чёртовы ни с чьими не спутаешь. Ну как живёшьпоживаешь, дух нечистый? С побываньицем тебя!

Илья молчал, разглядывая Катьку. Бывшая горничная Баташевых была одета в коричневую набивную юбку и, несмотря на жару, длиннющий заплатанный шушун. Волосы скрывал нарядный шёлковый платок. Катька сильно раздобрела и выглядела необыкновенно важной - особенно когда, чинно взяв Илью под руку, зашагала рядом с ним по Трубной.

– Давно ль в Москве, аспид?

– С Пасхи.

– А зачем, нам на радость, в заведение прибыл?

– По делу.

– Живёшь на старом месте? Жена с тобой? Детей много родил? Да будешь ты отвечать или нет?! - наконец лопнуло Катькино терпение. - Или я так и буду из тебя клещами тянуть? Может, ты теперь, антихристова морда, такую важность заимел, что со старой любовью зазорно словом перекинуться? Да, может, я об тебе все эти годы вздыхала, а?! Может, сохла?!

– Это ты-то сохла? - ухмыльнулся Илья, оглядывая внушительные Катькины формы. - А что ты сама-то у Сукова делала? Видит бог, если б не ты – пропал бы.

– Да если бы не я, ты бы ещё чёрт знает когда пропал, - успокаиваясь, проворчала Катька. - А у Сукова… Али ты не слыхал, что я там хозяйка?

– Ты-ы-ы?!

– Ну, я. - Катька снова улыбнулась, уже без ехидства. - Я ведь, Илья, в своей жизни не потерялась. Когда ваша с Лизаветой Матвеевной история закончилась, я к купцам Григорьевым горничной прыгнула. Там замуж вышла за Фаимку-дворника. А когда он хозяев обокрал да на Хитровку нырнул, я за ним подалась. А на Хитровке, сам знаешь, честной мадамой не проживёшь. Понемногу-полегоньку и мы с Фаимкой в люди выбились, своё заведение открыли.

– Ну и дела… - только и смог сказать Илья. Помолчав, фыркнул: - Фаимкато - татарин? С нехристем, выходит, живёшь?

– Я его Фомой Иванычем зову. А ночью, Илья, всё едино - что нехристь, что православный. Оченно хорошо у него с детьми получается, каждый год из меня по двойне вылазит. Правда, - Катька хихикнула, - все на него не похожи. Но, значит, моя кровь гушше.

– Как была потаскухой, так и осталась, - подытожил Илья.

Катька, ничуть не обидевшись, по-мужски присвистнула сквозь зубы.

– Всё по бедности да по глупости нашей… Да, может, Илья, мне так и лучше. Я ни о чём не жалею. Если мне кого и было на старом месте, у Баташевых, жаль, так это барыню, Лизавету Матвеевну, голубушку. Кто выл-то громче всех на похоронах? Я! Даже кухарка наша, Кондратьевна, меня переголосить не смогла.

Илья промолчал. Чуть погодя, отведя глаза в сторону, спросил:

– Слушай, Катерина… Ты ведь была там тогда, видела… Ну, когда Баташев её… Ты помнишь?

Улыбка исчезла с круглого лица Катьки. Она вздохнула.

– Как не помнить, Илья… Помню. По сю пору во сне снится. Мы ведь в ту ночь не его, а тебя ждали. Помнишь, я тебя даже и в дом протащить успела, под лестницей спрятать. И вдруг разом кони, подводы, мужики набились:

хозяин приехал! Иван Архипыч, конечно, в сильном подпитии были… но бог-свят свидетель, ничего бы не случилось, кабы не Лизавета Матвеевна!

Лопнуло у бабы сердце! По закону, ей бы ему на шею кинуться, выть-голосить от радости, а она… Заголосила, да только не то, что положено. На весь дом заявила: "Да чтоб ты сдох, постылый, когда я от тебя мучиться перестану?!" Я так за занавеской на пол и села! А она на него, как волчица, кинулась, полбороды разом вырвала да вилкой его, вилкой! Не попала, знамо дело, а он как зарычит, как пойдёт её, да чем ни попадя… - Катька вздрогнула, умолкла.

Искоса взглянула на Илью, но тот смотрел в землю.

– Крови, Илья, много не было. Упала Лизавета Матвеевна, птичка моя серая, вздохнула спокойно так: "Илюша, свет мой…" - да и замерла. Но там уж я взревела медведем - и на улицу, потому как спужалась, что Иван Архипыч под горячую руку и меня пристукнут. А на дворе шум, гам, цепи лязгают, мужики орут - это как раз тебя твои отбивали. Цыгане - за ворота, мужики - за цыганами, Мирон-дворник - за мужиками, я - за Мироном… Рассказала ему про барина с барыней, и побежали мы с ним в участок. Вот так, Илья. О-ох, грехи наши тяжкие… Тебе-то, чёртова морда, всё легко с рук сошло.

Подумаешь - отметелили.

Илья молчал. Молчала и Катька. Уже сворачивая в переулок, она негромко сказала:

– А знаешь, я четвёртого дня в магазине на Кузнечном твою жену видела, Настю. Сразу её узнала, хоть и… Она ведь такой красавицей была!

– Она и сейчас…

– Сейчас против прежнего ничего не осталось! - без обиняков заявила Катька. - Неужто это ты ей личико испортил? Как тебя только земля держит, каторга? На такую красоту руку поднять…

– Да чтоб тебя!.. - внезапно заорал Илья так, что в двух шагах от него, заржав, шарахнулась в сторону извозчичья лошадь, а сам извозчик чуть не свалился на землю. - Сговорились вы, что ли, нечисть?! Что - хужей меня людей на свете нету?! Выродок Илья Смоляков?! Анафема?! А ну, пошла прочь, дура, подстилка хитрованская! Сейчас и тебя зарежу до кучи!

Катька ничуть не испугалась. Улыбнулась, пожала плечами и не спеша пошла в сторону Сухаревки. Илья сел где стоял - на жёлтый от пыли тротуар, уронил голову на колени, стиснул зубы. Он и сам не ожидал, что зайдётся от Катькиных глупостей, но по сердцу вдруг резануло так, что трудно стало дышать.

Да что же это такое… Даже эта дура Катька, даже она… А цыгане? Они-то что думают? Ведь уже куча народу спросила у него про Настькины шрамы, и все как один - "твоя работа"? Никому и в голову не пришло, что он её за всю жизнь пальцем не тронул. Никто не верит! Даже Митро, и тот морщился, когда Настька рассказывала ему про то, как спасала мужа от казаков.

А Яков Васильич? А Конаковы? А Кузьма? Что ж он, Илья Смоляко, - в самом деле паскуда распоследняя, что ли? И все, кроме Настьки, это знают?

А может, и она… может, и Настя… От этой мысли у Ильи потемнело в глазах. И словно не было семнадцати лет, прожитых вместе, словно не было семерых детей, дочери на выданье, сына-жениха, - разом вспомнилось то, что никогда не забывалось. Тот ночной разговор с женой после того, как им подбросили Дашку. Тогда он впервые осмелился спросить у Насти:

"Жалеешь, что связалась со мной? Не уйдешь?" И до сих пор он не мог спокойно вспоминать короткий ответ жены: "Нет. Дети…" У него тогда совести не хватило спрашивать дальше - так и молчали до утра. И позже тоже спросить не решался.

Может, с тех пор у Настьки и перегорело всё. А он понял это только сейчас, глядя на то, как она светится здесь, в Москве, в хоре, среди своих.

Из-за детей не уходила от него. И наверняка думала, что он ей всю жизнь сломал. Думала и молчала, не говорила ни слова, потому что какой толк в разговорах, если всё равно живут вместе и поднимают детей? А он, как дурак, и в мыслях не держал ничего.

И в чём, если подумать, он виноват? В том, что однажды ночью их с Мотькой накрыли в овраге? Что Настька помчалась его выручать? А может, и в том, что Дашка ослепла, тоже его вина? В наказание ему, что ли, бог тот ураган проклятый послал? Нет, ни в чём он не виноват! И Настька это знает, но…

отчего же так завыть хочется?

На руку, просочившись сквозь рубаху, упала холодная капля. Илья передёрнул плечами, поднял голову. Над переулком сходились краями тяжёлые грозовые тучи. Воздух заметно посвежел, по макушкам лип и клёнов понёсся ветерок, несколько сухих листьев, пролетев мимо, мазнули Илью по лицу. За Сухаревой башней уже громыхало. "Сейчас польёт", - подумал Илья и тут же отчётливо понял, что ни идти домой, ни ехать вечером в ресторан он не хочет.

Не хочет и не поедет. Не нанимался. Пропади они все пропадом!

*****

Гроза, навалившаяся на Москву после нескольких недель жары, была ужасной. Чёрное небо дымилось и клокотало, сотрясаемое громовыми раскатами, молнии разрезали его вдоль и поперёк, освещая город как днём.

По улицам и бульварам бежали кипящие потоки воды. Извозчиков и пешеходов словно смыло, улицы были безлюдными, и лишь вниз по Живодёрке, матерясь, нёсся сломя голову взъерошенный, мокрый до нитки Илья.

Переждать дождь он рассчитывал в трактире. Но часы шли, ливень не прекращался, а время уже подбиралось к вечеру. В конце концов Илье показалось, что в сизых тучах появились просветы, и он, расплатившись с половым, вышел из трактира под дождь: "Не сахарный, небось". С неба и в самом деле уже еле капало, но стоило Илье перейти Тверскую и повернуть на Большую Садовую, как невесть откуда навалилась новая, огромная и чёрная, словно адская копоть, туча, и полило как из ведра. Илье пришлось забыть про свои тридцать семь лет и, как мальчишке, подхватившись, мчаться по Садовой домой. Но обиднее всего было то, что сей кавалерийский галоп не помог:

когда Илья взлетел на крыльцо Большого дома, на нём нитки сухой не было.

В доме было тихо: цыгане ушли в ресторан. Стоя в сенях, Илья прислушался - никого. Только из кухни доносился раскатистый храп: видимо, там под дождь отдыхала кухарка. Оба сапога Ильи немедленно полетели в угол, вслед за ними отправилась и рубаха, а сам Илья пошёл в нижнюю комнату, на ходу вытирая голову чьей-то подвернувшейся под руку шалью.

В нижней комнате было пусто и темно. По незанавешенным окнам сбегали струйки воды, под одну из ставней подтекло, и капли сочились на пол, образовав небольшое озерцо. То и дело комнату озаряли вспышки молний.

Когда Илья вошёл, за окном ударило так, что затряслись стёкла, и из-за старого дивана послышался дрожащий шёпот:

– О, далэ[116], далэ, спаси, господи…

Илья молча метнулся обратно в сени. Вернулся через минуту, с трудом натягивая на себя мокрую рубаху, и удивлённо уставился на диван:

– Девочка, это ты?

– Я… - Испуганная Маргитка на четвереньках выбралась из-за дивана. - Ох, слава богу, что ты пришёл. Так гремит, так сверкает, как будто конец света.

Знаешь, как я перепугалась?!

– Шла бы в кухню, там Никитишна.

– Это не Никитишна, а Кузьма. Днём отец с Хитровки притащил. Уж орал, мама моя!

– Митро или Кузьма?

– Оба… - вздохнула Маргитка, запуская обе руки в распущенные волосы и старательно встряхивая их. Её синяя домашняя юбка покрылась задиванной пылью, рваная старушечья кофта была наброшена прямо на рубашку.

– Хоть бы лампу зажгла, глупая, - проворчал Илья, проходя к столу. - Ты почему с нашими не поехала?

– Ногу подвернула.

– Что-то не видно.

– Так уже прошло.

Илья посмотрел с недоверием. Маргитка улыбнулась, пожала плечами, и кофта её сползла на спину. В вырезе рубахи открылись смуглые хрупкие ключицы, и Илья, протянувший руку за лампой, так и не донёс её.

С того тёплого вечера, когда Илья чуть с ума не сошёл, глядя на голые ноги Маргитки, прошёл почти месяц, и девчонка, казалось, выбросила дурь из головы. На другой день она поздоровалась с Ильёй как ни в чём не бывало, широко улыбнулась на его мрачный взгляд - и за весь месяц не сказала ему ни слова. Словно не она поднимала юбку выше колен, бесстыдно показывая стройные ноги, не она смеялась, держа его за руку и заставляя ловить жука на своей груди… Сначала Илья подумал, что чёртова кукла играет с ним, затем, видя её безразличие, понемногу успокоился. А неделю назад увидал Маргитку с Гришкой на качелях в саду. Девчонка тихонько покачивалась и с самым смиренным видом вертела во рту стебелёк ромашки. Гришка стоял рядом, придерживая верёвку, и, судя по выражению лица, что-то врал. Мешать им Илья не стал, хотя про себя с досадой подумал: вот только этого не хватало… Влюбится ещё, теленок, вздумает жениться… а не сватать же за собственного сына потаскуху, которой всё едино, что вор с Сухаревки, что цыган, который ей в отцы годится. И тут совсем некстати вспомнились длинная нога в глубине дождевой бочки, распущенные кудри, грудь под тонкой рубашкой, тихий смех - и спина покрылась потом, и нестерпимо захотелось перекреститься, потому что… Не к добру всё это. Совсем не к добру.

Маргитка зажгла лампу сама, подойдя вплотную к Илье и чуть не коснувшись волосами его лица. Илья шагнул в сторону, но она, казалось, не заметила этого. В неверном, тусклом свете лицо Маргитки казалось совсем взрослым. Илья против воли залюбовался её стройной фигурой, заметной даже под бесформенной кофтой, падающими на плечи и грудь волосами.

– Ты мокрый весь, - не оборачиваясь, сказала она. - Оденься в сухое, я выйду. - И, прежде чем Илья успел что-то сказать, ушла в сени. Он пожал плечами и полез на печь в поисках сухой одежды.

Маргитка вернулась, прижимая к себе жестянку с чаем.

– Самовар поставила. Чаю выпьешь?

– Лучше водки, - передёрнул плечами Илья. - Замёрз, как лягушка, под дождём этим.

– Водки нет, мадера есть. - Маргитка достала из-под стола начатую бутылку. - Будешь?

– Давай.

Она налила ему сама в зелёный гранёный стакан. Сев за стол и подперев подбородок кулаками, внимательно проследила, как Илья пьёт вино, затем приняла стакан.

– Ещё?

– Хватит. Всё, я наверх…

– Подожди.

Илья, уже приподнявшийся было со стула, сел обратно. Тут же пожалев об этом, встал снова, но Маргитка, нахмурившись, замахала рукой:

– Да сядь ты, господи, морэ… Ты что, боишься меня? Не съем, небось.

– Много чести - бояться тебя.

– Вот и не бойся. - Маргитка придвинула к себе стакан, взяла бутылку. – Насильно на себя не натяну. Про то, что тогда было, забудь. Я ни за одним мужиком не бегала и за тобой не буду. Что делать, если ты от девок шарахаешься, как жеребец пуганый.

Илья промолчал, в который раз подавив желание дать девчонке затрещину.

Но на лице Маргитки не было насмешки, и вина она себе налила, не поднимая ресниц. Снова ударил гром, синяя вспышка осветила бегущие по стеклу капли, качающиеся за окном ветви сирени.

– Я только спросить у тебя хочу. - Маргитка пригубила мадеру, взглянула из-за края стакана в упор. - Ты мою маму помнишь? Какая она была? Цыгане говорят, вы с ней у одной хозяйки стояли, когда она меня рожала.

– Мать твоя - Илона, - отвернувшись, сказал Илья.

– Бог мой, Илья, хоть ты-то не болтай! - Маргитка сморщилась, как от зубной боли. - Уж кому-кому, но не тебе… Это верно, что ты меня, маленькую, на руках держал?

– Ну, было дело…

– А сейчас открещиваешься. Какая она была - мама?

– Красивая очень. Ты на неё похожа, но Ольга лучше была. - Говоря это, Илья ждал - сейчас Маргитка вскинется, но та лишь молча кивнула. - Умная.

Читать меня выучила.

– Тебя? - прыснула Маргитка. - А ты неграмотный был?

– Да откуда же, девочка, мне было грамоту знать? Мы ведь таборные.

– А отца ты не видел?

– В живых не застал. Но, говорят, хороший человек был.

Илье не нравился этот разговор. Уж если ни Митро, ни Илонка не захотели говорить с девчонкой о её настоящих родителях, - значит, так нужно им было.

И остальные цыгане, кажется, не очень трепались. Может, и верно - ни к чему ей много знать. И так голова дурью забита.

– Она отца очень любила? - Не дождавшись ответа, Маргитка встала, прошлась по комнате. - Наверное, очень… Не побоялась ведь ничего, ни мужа, ни хора. Я, Илья, думаю, что так и надо. Когда любишь, бояться незачем.

И молчать незачем. Другого-то раза, может, и не будет.

– Какого ещё раза? - удивился он.

Маргитка остановилась в дальнем углу.

– Я люблю тебя, Илья.

Он и слова не успел сказать - а она уже подбежала и встала рядом.

Волосы снова упали ей на лицо, и Маргитка резким движением перекинула их через плечо. Илья увидел жгут перепутавшихся кудрей, тускло блестящих в свете лампы. Глаза Маргитки тоже блестели, лицо было напряжённым.

– Я люблю тебя, - не отводя взгляда, повторила она.

Илья опустил глаза.

– Шутишь, девочка?

– Какая я тебе девочка? Мне семнадцать! В таборе уже своих детей имела бы!

– У меня дочь такая, как ты. - Илья не слышал собственного голоса, стараясь унять поползшую по спине дрожь, видя - девчонка не шутит. - Что, помоложе никого не нашла?

– Кого помоложе? Сопляков наших? Носы им вытирать?! Не хочу! - почти выкрикнула Маргитка, стукнув кулаком по столу. - Может, ты боишься, что Настька твоя что-нибудь узнает? Не узнает, Илья! Спасением души клянусь – не узнает.

– Да чего же ты хочешь? - ошалело выговорил Илья. Маргитка опустилась на колени возле его ног и взяла его за руку. Уродливая кофта упала на пол, в пятно света.

– Илья… Я же не противная тебе. Не отворачивайся, я знаю. Я видела… как ты на меня смотрел, видела. На дочерей так не глядят.

Глаза её были совсем близко, огонёк лампы плясал на дне их зелени, как отражение костра - в реке. Призвав на помощь господа и всех угодников, Илья отстранился, но Маргитка подалась вслед за ним.

– Девочка, не вводи в грех. - язык его уже не слушался. - Митро - брат мне…

– Он же мне не отец! Он же мне не отец… Не бойся… Ничего не бойся, я никому не скажу. Никто не узнает! Илья! Я же люблю тебя, я люблю тебя!

Святая правда! - Маргитка вдруг прильнула к нему всем телом. Тёплые волосы упали на лицо Ильи, под рукой оказалась упругая девичья грудь, шею обожгло неровное дыхание Маргитки, и он не смог оттолкнуть её.

– Чяёри, но как же…

– Молчи-и…

За окном ударило так, что задрожал дом. В свете молнии Илья увидел глаза Маргитки, полуоткрывшиеся губы, сползшую с плеча рубашку. Поймав его взгляд, Маргитка дёрнула эту рубашку так, что та с треском разорвалась, и прямо перед глазами Ильи оказались худые ключицы и маленькие круглые груди с вишнями сосков. И у какого бы мужика осталась на месте голова при виде всего этого? Разве что у святого… А святым он, Илья Смоляко, не был никогда. И лишь когда волосы Маргитки уже смялись под его руками и полетела в угол её юбка и сама Маргитка, запрокинувшись в его руках, стонала сквозь зубы от боли, Илья почуял неладное. Едва справляясь с накатившей одурью, сумел всё-таки спросить:

– Девочка, что это? Ты разве не…

– Давай!!! - не своим голосом закричала Маргитка, прижимаясь к нему, и её крик утонул в раскате грома. И больше Илья не думал ни о чём.

Впоследствии, вспоминая эту ночь, Илья не мог понять: как ему не пришло в голову, что в доме, кроме них с Маргиткой, были Кузьма, кухарка, бабка Таня и, наконец, его же собственные дети. И в любой момент кто-нибудь из них мог заглянуть в залу. Но он не подумал об этом даже тогда, когда всё было кончено и Маргитка, сжавшись в комок, всхлипывала у него под рукой, а он гладил её перепутавшиеся волосы. За окном шёл дождь; затихая, ворчала уходящая за Лужники гроза. В пятне света лежала смятая юбка Маргитки.

– Девочка…

– Что?

– Зачем ты это сделала? Зачем ты меня обманула? Ты же… Зачем?

– За спросом. - Маргитка выбралась у него из-под руки, встала на колени, через голову стянула порванную, измятую, перепачканную кровью рубашку. – Ну вот куда её теперь? Выкинуть только…

Она о рубашке беспокоится! Илья сел на полу.

– Я тебя спрашиваю! С ума сошла? Ты же девкой была!

– Ох, да пошёл ты… - Маргитка вытерла рубашкой последние слёзы. - Да если бы я тебя не обдурила, ты бы от меня так и бегал. Что - вру?

Он не нашёлся, что сказать. Сев на полу, запустил обе руки во взлохмаченные волосы.

– Ох, глупая ты… И я не лучше. Что делать-то будем теперь?

– Делай, что хочешь, - разрешила Маргитка, усаживаясь рядом. - Я - так жить помаленьку буду.

Точно - сумасшедшая. Илья обнял тонкие плечи Маргитки, почувствовал, как она прижалась к нему, и по спине снова побежала дрожь.

– Глупая ты девочка… Что ж ты со мной делаешь?

– Я тебя люблю. - Маргитка повернула к свету лампы заплаканное, казавшееся похудевшим, осунувшееся лицо. - Это правда, Илья. И не глупости, и не дурь. Со мной такого ещё в жизни не было.

– Да сколько там жизни твоей… Птенчик желторотый.

– Ты что - не цыган? Маме тоже семнадцать было, когда она к отцу ушла. Полюбила и ушла. И Настьке твоей семнадцать было, когда она за тобой в табор сбежала. Скажешь, обе птенчиками были?

Настя… Илья опустил голову.

– Нехорошо вышло, девочка. У меня жена, дети…

– Да кто их у тебя отбирает? - Пальцы Маргитки вползли в его волосы, и Илья зажмурился. Молодая. Господи, какая же молодая… Горячая, тоненькая… От глаз, от волос этих - голова кругом, и что ты тут поделаешь?

– Я к тебе не замуж прошусь. Живи со своей Настькой, чёрт с тобой. Я тебя всё равно любить буду. И ты меня, может быть, полюбишь. А если нет - что ж… Неволить не стану.

Лампа на столе замигала и погасла. В кромешной темноте Илья притянул Маргитку к себе, погладил, и она снова вся задрожала, обнимая его. Судорожно зарываясь лицом в рассыпавшиеся, тёплые волосы прильнувшей к нему девочки, Илья подумал, что такого с ним не было давно, очень давно. Он и не ждал, что когда-нибудь это вернётся к нему.

С улицы донеслось дребезжание пролёток, сонные голоса цыган.

Маргитка привстала на коленях, на ощупь нашла руку Ильи, прижала его ладонь к своей груди.

– Ну, Илья, всё. Не было меня здесь. И сам ты только что из кабака пришёл - понимаешь? А если, дай бог, не случится ничего, завтра… - она притянула его к себе, торопливо, взахлёб зашептала на ухо.

Выслушав, Илья усмехнулся:

– Вот чёртово отродье… Ладно. Беги скорей.

Маргитка исчезла мгновенно, подхватив с пола свою одежду, - словно и впрямь не было её тут. Илья встал, взял со стола бутылку, с наслаждением сделал несколько глотков и растянулся на диване, уткнувшись лицом в подушку: пусть думают, что пьян в стельку. Эх, и что за девка… Если бы можно было махнуть на всё рукой и поверить ей…

Хлопнула дверь, в залу повалили цыгане. Увидев распростёртого на диване Илью, они удивлённо сгрудились на пороге. Митро потянул носом воздух, вполголоса выругался:

– Ядрёна Матрёна, и этот туда же… Завтра обоих убью! Настька! Забирать это тело недвижное будешь?

– Да пусть уж тут остаётся, - расстроенно сказала Настя. Илья услышал, что жена подходит к дивану, и захрапел во всю мочь. Пусть лучше завтра Митро голову с живого снимет, но только не объясняться сейчас с Настькой!

Ей ведь одного взгляда хватит…

– Илья…

Он молчал.

– Кажется, спит. - Настя отошла.

– Вестимо, спит, - услышал Илья насмешливый голос Стешки. - Ну и какой тебе, золотая, с него доход? Одна забота - в кабак да на боковую…

– Замолчи. Пойдёмте спать.

Глава 6

– Эй, стой! Говорят тебе, останови!

Извозчик, выругавшись, натянул поводья, и бурая клячонка с вытертой на боках шерстью, фыркнув, остановилась посреди Воздвиженки.

– Чего "стой", барыня? Уговор был - к "Яру"…

– Передумала. - Данка на всякий случай ещё раз встряхнула мелочь на ладони, но полтинника не было, хоть убей. Не было! А утром был! Куда, проклятый, делся? Вот и съездила, дура, к "Яру". Вот и посмотрела - там Казимир или нет. А может, и слава богу. Всё плакать меньше…

– Вот, получи.

– Э-э… - Извозчик сморщился, как от зубной боли, глядя на Данкины копейки. - Добавить бы надо, барыня! С самой Крестовской конягу мучу…

– Бога побойся! - вскипела Данка, выпрыгивая из пролётки. - И так моталкружил по всей Москве, как лешак! Давай, проваливай, изумрудный, не то гляну на лошадей - к воскресенью подохнут!

Извозчик оторопело взглянул в сердитое смуглое лицо "барыни" с острым подбородком и раскосыми "ведьмиными" глазами. Почесал затылок под картузом.

– Вот те на - цыганка! А с виду - благородная…

Но этих слов Данка уже не услышала, споро идя вниз по Воздвиженке.

Было уже поздно, с темнеющего неба накрапывал дождь, из керосиновой лавки со скособочившейся вывеской "Карасин Петра Луканова и лампы чистим" доносилась чья-то пьяная брань. Когда Данка проходила мимо, дверь лавки распахнулась, и прямо под ноги цыганки тенью метнулась кошка. Данка не остановилась, зло сплюнув на ходу:

– Тьфу, нечистая… Без тебя всё кверху дном!

На углу она увидела Кузьму, тоскливо подумала: ещё и этого не хватало…

Тот сидел на сыром тротуаре, надвинув на самые глаза потрёпанный картуз, сипло напевал "Чёрные очи", и по этому пению Данка убедилась, что он опять пьян. Она прошла мимо, стараясь не убыстрять шаг. Кузьма не поднял глаз, но запел ещё громче, из "Карасина Петра Луканова" выглянули ухмыляющиеся рожи, а от угла Воздвиженки решительным шагом двинулся околоточный.

Данка вздохнула, развернулась, пошла навстречу служителю закона.

– Ваше благородие, не трогай, а? Он - смирный, не буянит, беспорядков никаких не сделает. Возьми вот, пожалуй…

– Спасибо на вашей милости, - прогудел околоточный, пряча монету, а Данка с досадой подумала, что незачем было так разоряться. Гривенник туда, гривенник сюда - и Мишенька без ботинок останется, а Наташенька - без пальто.

Она не видела, заметил ли Кузьма её действия, и не стала оглядываться.

Входя в калитку, Данка привычно подняла глаза на дом. Вот уже около месяца, приходя домой, она видела лишь огонёк в детской да горящую лампу в кухне, у прислуги. Но сердце вдруг подпрыгнуло и заколотилось, как зажатый в кулаке птенец: в зале горел яркий свет, и на фоне окна чётко вырисовывался мужской силуэт.

– Казимир, дэвлалэ… - пробормотала она. И кинулась к дому, не разбирая дороги. Чёрная мантилья упала с её плеч в лужу у калитки, но Данка не вернулась за ней.

В сенях её встретила горничная со свечой.

– Маша, Казимир Збигневич пришёл? - задыхаясь, спросила Данка.

– Как же, пришли-с. Дожидаются. Где это вы мантилью утратили?

Не отвечая, Данка взяла у неё свечу, поднесла к своему лицу:

– Маша, я… я… Как я?

– Уставшие малость. - молоденькая горничная добросовестно вгляделась в лицо барыни. - А так оченно даже завлекательно. Волосы приберите наверх, растрепали, по лужам скакавши…

В словах горничной явно слышалось осуждение, но Данка лишь слабо улыбнулась.

– Нет… Казимир любит так. - Она даже вытащила из волос уцелевшие шпильки, и тяжёлая масса вьющихся волос упала ей на спину и плечи. На ходу встряхивая их, Данка пошла к светящейся двери в залу. Горничная вздохнула ей вслед, вернулась на кухню.

Навроцкий ждал, сидя на диване у окна, стряхивал пепел с папиросы в цветочный горшок. Данка не любила табачного дыма в комнатах, но ничего не стала говорить. Войдя, она остановилась в дверях в эффектной позе танцовщицы, опустив руки на бёдра. Навроцкий обернулся, кивнул с улыбкой, но вставать не стал. Свет лампы падал на его лицо, Данка сразу увидела, что Казимир чем-то озабочен, и ей тут же расхотелось с визгом прыгать ему на шею.

– Здравствуй… - Она даже постаралась скрыть дрожавшую в голосе радость. - Здравствуй, пан мой прекрасный. Изволил пожаловать наконец? Где был-пропадал? Месяц не являлся!

– Дела… - Он снова затянулся папиросой. - Ну… Как ты? Как дети?

– Слава богу, всё хорошо, - торопливо сказала Данка. - Мишенька опять свою лошадку сломал… уже третью. Такой непослушный! И ещё просит, чтобы его на настоящую скорее посадили. Самый настоящий цыган будет! – Она осеклась, испугавшись, что Казимир обидится, услышав, как его сына называют цыганом. Но тот рассеянно молчал, и Данка вдруг поняла, что он её не слушает. Тут же она заметила, что Навроцкий не снял уличных туфель и костюма. На паркет с его обуви уже натекла изрядная лужа.

– Отчего ты не переодеваешься? Сейчас ужинать будем.

– О, нет… нет, - поморщившись, отказался он. - Я, видишь ли, ненадолго, должен идти.

– Идти? - растерянно переспросила Данка, опускаясь на ручку кресла. – Но… как же? Так поздно, ночь на дворе…

Навроцкий встал, подошёл к ней. Испуганно глядя в его глаза, Данка мельком отметила, что от него пахнет какими-то незнакомыми духами и вином.

Лицо Казимира, как обычно, было неподвижным, лишь папироса подрагивала в углу губ.

– Пожалуйста… - попросила она, указывая на папиросу.

– О, прости. - Навроцкий загасил дымящуюся трубочку в цветочном горшке, слегка присвистнул сквозь зубы и несколько раз качнулся на каблуках. – Видишь ли, радость моя… Я думаю, ты не откажешься меня выручить? Мне нужны деньги.

– Деньги? - изумлённо спросила Данка, непроизвольно теребя в пальцах платочек. - Но… Но…

– Совсем немного, бог свидетель. Завтра же я верну.

– Но, Казимир… Откуда? Мне нечем детей кормить…

– Ну, моя дорогая… - Он снова засвистел, положил ладонь ей на волосы, и Данка застыла, разом забыв обо всём и чувствуя лишь знакомое тепло этой руки. По спине побежали мурашки.

– Мой бог, как ты хороша… Несравненно хороша. Мой бог, как я люблю эти кудри и цыганские глаза… "Она, как полдень, хороша, она загадочней полночи, у ней не плакавшие очи и не страдавшая душа…"

– Если бы не плакавшие… - Данка, с трудом приходя в себя, высвободилась из-под его руки. - У меня нет денег, Казимир. Побей меня бог, нету. Последний гривенник извозчику отдала.

– Ну, милая… - Навроцкий почти насильно развернул Данку к себе, взял в ладони её лицо, и она задохнулась от его поцелуя. Чувствуя, как горячеют от подступивших слёз глаза, едва сумела попросить:

– Останься сегодня… Прошу - останься. Я так ждала…

– Завтра, душа моя. Клянусь - завтра. - Он поцеловал её в лоб, слегка отстранил. - Прошу тебя, поищи денег. Я не стал бы тебя беспокоить, если бы мне не было нужно…

– А мне, думаешь, не нужно? - враждебно спросила Данка, отбрасывая его руки. Глаза её сузились. - Я правду говорю - мне детей кормить нечем. Твоих, между прочим, детей! Ты забыл, что дом заложен?

– Ну, это пустяки…

– Пустяки?!! - взорвалась Данка. И вдруг почувствовала, что ни кричать, ни спорить, ни доказывать что-то у неё нет сил. Что толку, устало подумала она, что толку? Не глядя на Навроцкого, она расстегнула бриллиантовый браслет на запястье, протянула ему мерцающую змейку.

– На… Хватит?

– Более чем! Ты - прелесть! - Казимир поймал её руку, поцеловал выше запястья. - Ну, что же, увидимся завтра.

– Да, - чуть слышно отозвалась Данка, зная, что это неправда. Что завтра он не придёт. Не придёт и послезавтра. И, конечно, не вернёт денег. Надо что-то делать… Да. Вот только что?

Навроцкий ушёл. Прибежавшая горничная затёрла лужу на полу, выбрала папиросный пепел из цветочного горшка, долго ворчала насчёт того, что она, конечно, дура неграмотная и барыня её может не слушать, только что же это за дело брильянтами понапрасну разбрасываться, когда в доме шаром покати, одни бумажки из ломбарда по всем углам… Но скорчившаяся в углу дивана Данка не отвечала ей, и в конце концов горничная, вздыхая, ушла. Когда за ней закрылась дверь, Данка встала, пошла к окну. В тёмном стекле смутно отразилось её лицо в ореоле распущенных волос. Под сердцем толкалась знакомая тупая боль. Последнее время она стала подступать всё чаще.

Ночью Данка проснулась в холодном поту. Сон, почти всегда приходивший, когда она спала одна в постели, снова привиделся ей. Глядя в стену, на которой отпечаталась серая лунная полоса, Данка пыталась прийти в себя.

Руки, сжимающие одеяло, дрожали. В глазах ещё стояла пустая тёмная дорога, шевелящийся туман в двух шагах. И себя саму, пятнадцатилетнюю, в изодранной одежде, избитую и замёрзшую, бредущую сквозь космы этого тумана, Данка видела так явно, словно всё это было вчера, а не семнадцать лет назад. Будь проклят тот день, будь проклята та свадьба, после которой она осталась одна на всём свете. Среди чужих людей, которые никогда ничего не поймут. Данка встала, ощупью нашла на спинке кровати шаль.

Закутавшись в неё и стараясь унять дрожь в руках, подошла к тёмному окну. Там было темно хоть глаз выколи, но ей снова и снова чудились цветные огоньки, которые она видела в ту ночь из тройки, уносившей её с Казимиром неведомо куда. Он появился в "Яре" холодным зимним вечером, и Данка сразу же узнала его, хотя они не виделись почти десять лет. И, не закончив романса, вышла к нему из хора. И он поймал её в соболью шубу, и вынес на руках из ресторана, и усадил в тройку, и хоть бы слово они сказали тогда друг другу… Ни слова. Только дробь лошадиных копыт по мёрзлой земле, холодная медвежья шерсть полости, иней на воротнике, блеск перстней, тёплые губы Казимира и эти цветные огоньки вдали… За то, чтобы возвратить ту ночь, Данка отдала бы полжизни, но кому было знать, как не ей, - ничего на свете не возвращается и не повторяется.

Данка отошла от окна. С ужасом посмотрела на пустую, развороченную кровать, понимая, что стоит ей закрыть глаза - и сон вернётся снова. Вздохнув, решительно шагнула к столику, зажгла свечу и пошла из комнаты.

В детской мигал оплывший огарок. В углу дремала нянька. Опасливо косясь на неё и загораживая ладонью пламя своей свечи, Данка прокралась к кроваткам.

Пятилетний Миша сбросил с себя во сне одеяло, свесил вниз руку. Из уголка его рта тянулась ниточка слюны. Данка вытерла её, нагнулась за упавшим на пол одеяльцем, но едва она начала укрывать сына, Мишенька проснулся и сел в кроватке. Потёр глазки, сонно улыбнулся:

– Ма-а-ама…

– Ч-ш-ш… - Данка прижала палец к губам и поманила сына пальцем. Тот согласно закивал, спустил босые ножки на пол, схватил мать за руку. В это время заворочалось одеяльце на соседней кроватке, послышалось хныканье.

Данка на цыпочках подошла к дочке, взяла её вместе с одеялом и подушкой на руки и быстро, тихо пошла вон из детской. Мишенька, стараясь не шлёпать ногами по полу, побежал за ней.

У себя в комнате Данка устроила снова уснувшую Наташу в углу своей кровати, легла рядом, и тут же под руку ей юркнул сын.

– Как в таборе? - счастливо спросил он, прижимаясь тёплой со сна щекой к ладони матери.

– Да, маленький, - Данка старалась, чтобы голос её не дрожал, - как в таборе.

На одну перину ляжём, другой укроемся - и никакой мороз нам не страшен.

– А когда мы поедем в табор?

– Вот подрастёшь - и поедем. Будешь цыган, будешь большой кофарь, лошадей продавать будешь…

– Я не буду продава-ать… - Мишенька уже засыпал. - Мне жалко продавать.

Только покупать…

– Конечно, сладкий. Конечно, золотенький. Закрывай глазки.

Через несколько минут мать и дети спали. Лунное пятно переползло со стены на пол, свеча погасла. Встревоженная нянька заглянула в комнату, увидела три бугорка на кровати, сердито буркнула:

– Тьфу, цыганская душа… Опять дитёв к себе затащила. Ничем не переталдычишь! - она перекрестила двери спальни и, шаркая ногами, поплелась досыпать.

Глава 7

На Калитниковском кладбище солнце пестрило пятнами траву под вековыми деревьями. Самое захолустное из московских кладбищ было почти безлюдным - лишь у алтарной стены церкви копошилось несколько старух да возле могилы архитектора Богомолова стояла на коленях молодая женщина в накинутой на голову мантилье. Задворки же вовсе были пустынны. Знатных надгробий здесь почти не было. На бедных памятниках значились фамилии живших в Рогожской слободе мелких купцов да фабричных. С зарастающего пруда тянуло свежестью, в затянутой ряской зелёной воде играли солнечные лучи. После ночной грозы ушла выматывающая душу духота, и воздух был тёплым, свежим, насквозь прогретым июньскими лучами. По небу медленно плыли кучевые облака. Чуть слышно шелестела умытая листва, подрагивали листья лопухов, толстый шмель сердито гудел в розовом цветке шиповника.

Со стороны церквушки доносился слабый звон. Из недалёкого оврага, разделяющего кладбище пополам, слышалось блеянье слободских коз.

Илья сидел на упавшей каменной плите с полустёртым староверческим крестом, вертел во рту соломинку и смотрел, как пляшет Маргитка. Её туфли валялись тут же, на примятой траве, а сама она кружилась, подпевая сама себе, вскидывала руки, поводила плечами, ставила "ножку в ножку" и, улыбаясь, била босыми пятками тропаки. Вьющиеся пряди волос, которые Илья полчаса назад сам распустил ей, покрывали всю её тонкую, точёную фигурку, от движений быстрых ног волновался малиновый подол платья. Танцуя, Маргитка то и дело оборачивалась через плечо, смотрела - глядит ли? - и, поймав взгляд Ильи, улыбалась во весь рот. В зелёных глазах билось солнце. Закончив пляску, Маргитка шутливо поклонилась и, обмахиваясь платком, села на плиту рядом с Ильёй.

– Понравилось?

– Лучше тебя плясуний не видел.

Она счастливо рассмеялась, прижавшись к нему. Солнечный луч запрыгал по её лицу. Илья потянулся к ней. Маргитка, не открывая глаз, подалась навстречу, сама поцеловала его раз, другой, третий. Илья погладил её волосы, украдкой вздохнул, и Маргитка тут же открыла глаза.

– Что ты? Что не так?

– Всё хорошо, - отговорился он.

Что толку было ей объяснять? Самому думать нужно было, старому чёрту, а теперь чего ж… Ну кто бы мог подумать, что он, Илья Смоляко, вляпается в такое дело на старости лет? Расскажи кому в таборе - не поверят.

– Илья…

– Что?

– Люблю я тебя.

– Я знаю, чяёри. - Он не открывал глаз, чувствуя себя неловко.

– Ничего ты не знаешь! - Маргитка отстранилась от него. - И не понимаешь ничего! Я теперь, наверное, не скоро сюда опять приду. Это ты целый день шляешься где хочешь, а меня кто пустит? Сегодня вот удрала, а потом? Хоть ложись да помирай совсем.

– А к Сеньке Паровозу на Сухаревку кто бегал?

– И не надоело вспоминать? - кисло сморщилась Маргитка. - Надо же было от него, шаромыжника, отвязываться как-то.

– Он же с тобой не спал.

– Не спал, но собирался! Уже обещал за меня в хор тридцать тысяч отдавать! Обещал: подожди, богатого купца сработаю, уплачу за тебя, и поедем в город Адессу…

– Не захочешь - не поедешь. Кто тебя против воли отправит?

Маргитка нахмурилась, ничего не сказала. Минуту спустя сердито сказала:

– Кабы ты меня любил хоть на пятак, то взял бы меня в охапку, и уехали бы мы с тобой. Ты же таборный. Должен знать, как такие дела делаются.

Илья смутился.

– И что с того, что таборный?.. Думаешь, в таборах все лихие такие, как тебе надо?

– Ни черта мне от вас не надо! - огрызнулась Маргитка. И тут же вздохнула: - Ладно, леший с тобой. Думаешь, я не понимаю? У тебя семья. Мы цыгане, слава богу… Правда, Настька твоя… тьфу!

– Маргитка…

– А что "Маргитка"? Я, конечно, знаю, она красавицей была, по портрету видно. Но сейчас-то… Ведь задавиться легче! Как ты с ней в постель ложишься, морэ?

– Девочка!

– Страшнее смертного греха, побей бог! - Маргитка недобро усмехнулась. - Ты, Илья, мне только шепни, я из неё мигом слепую сделаю!

– Убью! - взорвался Илья, и Маргитка отпрянула, сообразив, что он не шутит.

Не удержавшись на краю плиты, она с писком повалилась в лопухи. Через минуту из-за мясистого листа выглянул перепуганный зелёный глаз:

– Илья, ты рехнулся?

– Прости, девочка, - с трудом выговорил он. - Не хотел.

Маргитка осторожно улыбнулась. Снова села на плиту, оправила юбку, хмыкнула - и вдруг рассмеялась в полный голос. Илья озадаченно смотрел на неё.

– Ой, Илья, а когда ты бесишься, я тебя ещё больше люблю! У тебя глаза, как у сатаны, синим огнём сверкают! Я в тиятре на Пасху видела Мифистофиля - точно ты, хоть портрет сымай! Правда, у того ещё искры из глаз сыпались…

– Скажешь тоже… - проворчал он, радуясь в душе, что разговор ушёл от Насти. Маргитка, смеясь, взяла его за руку - и вдруг, повернув голову, прислушалась.

– Отзвонили! Пойдём.

Илья не успел даже спросить - куда, а она уже вскочила и потащила его по едва заметной стёжке мимо крестов и оград.

Задняя стена кладбища выходила к оврагу. Здесь было совсем дикое место, кирпичная кладка была сплошь завита повиликой и душистым табаком, мох покрывал старые камни до самого верха, внизу буйно разрасталась лебеда и полынь. Лопухи были просто угрожающих размеров; под ними, не шевеля листьев, свободно шмыгали одичавшие коты. Вверху сходились ветвями столетние липы, солнце ни единым лучом не могло пробиться сквозь густую листву, и под липами царил сонный зелёный полумрак. Маргитка уверенно пробиралась сквозь эти дебри, таща за собой Илью. Тот шёл, удивляясь про себя, как до сих пор не пропала тропинка, которую он без Маргитки и не заметил бы.

– Да стой… Подожди ты… Куда ты меня тащишь, девочка?

– Пришли.

Маргитка остановилась, и Илья увидел прилепившуюся к кладбищенской стене избушку. Почерневшее, скособочившееся строеньице, казалось, вот-вот завалится набок, крыша её вся заросла травой, и даже две тоненькие берёзки раскачивались над старым тёсом.

– Здесь живёт колдун, - строго сказала Маргитка. Искоса взглянула на Илью - не смеётся ли? - и закричала:

– Никодим! Дома аль нет? Выходи!

– Иду-у-у! - отозвалось откуда-то с кладбища.

Илья, вздрогнув, повернулся на голос. Ему стало жутковато. Заросли крапивы и лебеды закачались, послышались шаги, и из сорняковых джунглей вынырнул сгорбленный старик с мощными плечами, чуть не разрывающими старую холстинную рубаху, с широкой нечёсаной бородой и обширной плешью.

– Чего верешшишь, как на пожаре, сикильдявка? - густым и хриплым басом осведомился он. - Всех покойников мне всполошишь. Покойник - он шум не обожает.

– Ничего твоим мертвецам не будет, - весело сказала Маргитка. - Я от Паровоза. Помнишь такого?

– Забудешь его… - Старик смотрел на Маргитку сощуренными слезящимися глазами, а стоящего рядом Илью, казалось, не замечал. - Чего Семёну надо-то?

Маргитка подошла к старику, поднялась на цыпочки, что-то торопливо заговорила, показывая на избушку. Илья наблюдал за ней с нарастающим недовольством, уже начиная понимать, в чём дело. Когда же дед молча кивнул и Маргитка полезла в рукав, Илья поспешно шагнул к ним. Не хватало ещё, чтобы за него платила девка!

– Получи, дед.

Никодим поднял голову. Поблёкшие глаза недоверчиво посмотрели на Илью:

– Ты-то что за молодец? Цыган, что ли?

– А она, думаешь, кто? - пробурчал Илья.

– Не знаю, - пожал старик могучими плечами. - Я, мил человек, ничего не знаю, ничего не ведаю и при живых глазах слепым хожу. Потому до девяноста годков и дожил. Хошь - плати сам, мне без вниманья. Благодарны премного, господа цыгане, за ваше неоставление…

Последняя фраза прозвучала с явной насмешкой, но Илья промолчал.

Молча проследил за тем, как Никодим прячет деньги за голенище сапога, подхватывает с травы свой заступ и бесшумно, как бродячий кот, исчезает в крапивных зарослях, и лишь после этого повернулся к Маргитке:

– Он кто?

– Говорю - колдун… Да сторож, сторож он при кладбище.

– А ты его откуда знаешь? И Паровоз тут при чём? - Маргитка молча улыбнулась, и Илья повысил голос: - Отвечай, раз спрашиваю! Была ты с ним здесь?

– А ты на меня не ори, серебряный мой, - спокойно сказала она. - Я тебе не жена - забыл? И не спрашивай ни о чём. От лишнего спроса голова болит.

Пойдём-ка лучше.

Маргитка выпустила руку Ильи и, наклонившись, быстро вошла в низенькую, держащуюся на одной петле дверь избушки. Ему оставалось только последовать за ней.

Внутри оказалось неожиданно чисто и даже просторно, словно стены старой избёнки раздвинулись, впуская гостей. Стоя на пороге, Илья осматривал проконопаченные стены, мрачного Спаса в углу, лубочные картинки возле окна, широкие нары, покрытые лоскутным одеялом, стол с потёртой скатёркой, ухваты и кочерги у белёной печи. За печью валялись какие-то узлы. Илья подошёл было посмотреть, но Маргитка поспешно оттащила его от них:

– Нет, ты туда не заглядывай, это лихими людьми положено.

– Краденым, что ли, Никодим твой торгует?

– А шут его ведает… - Маргитка, стоя к нему спиной, взбивала подушки на нарах. - Я не спрашиваю, здоровее буду. Мне, может, тоже хочется до девяноста годов дожить… Нет, вру, не хочется! На кого я тогда похожа буду?

Илья слушал и не слышал её болтовни. Стоя у порога, глядел на то, как Маргитка, управившись с постелью и откинув угол лоскутного одеяла, садится на край нар, закидывает руки за шею, расстёгивая крючки платья, как стягивает его через голову, как, ворча, распутывает застрявшие в крючках пряди.

Оставшись в рубашке и обеими руками встряхивая волосы, она посмотрела на Илью. Тихо сказала:

– Ненаглядный мой… Иди сюда - ко мне. Иди…

Он шагнул, ног под собой не чуя. Девочка… Тёмная вся, как мёд гречишный, ноги длинные, грудь крепкая, маленькая, а как дотронешься – ладонь полна. Волосы… Бог ты мой, какие волосы! И за что ему это бог послал? И зачем он ей? Дурь по молодости играет, или… или чем чёрт не шутит, вправду любит она его? Илья сел рядом с Маргиткой, закрыл глаза от прикосновения её тоненьких, горячих пальцев - и слова посыпались против воли, хриплые, бессвязные, которых он за всю жизнь и не говорил-то никому. Никому… Даже Настьке.

– Девочка… Чяёри… Цветочек мой, чергэнори[117]… солнышко весеннее… Мёд ты мой гречишный, что ж ты делаешь? Зачем тебе это? Я… я… люблю я тебя, господи…

– Ой, боже мой… Боже мой… Боже мой, Илья… Она плакала, улыбаясь сквозь слёзы, и торопливо смахивала солёные капли ладонью, и тянула его к себе, откидываясь на постель, и чёрные кудри, отливая синевой, рассыпались по рваной подушке. Зеленоватый солнечный луч играл на рассохшихся брёвнах стены. За крошечным окошком шелестели липы. Лоскутное одеяло сползало, шевелясь и вздрагивая, на неметёный пол избушки.

Глава 8

В ночную тишину врезались крики.

– Илья… Илья, проснись… Да просыпайся же!

– Что такое?..

– Горит!

Илья сел на постели, помотал головой, прогоняя остатки сна, принюхался.

В самом деле пахло гарью.

– Буди детей! Вот проклятье-то небесное, и откуда…

– Подожди, это не у нас. С улицы несёт.

Настя по пояс высунулась в открытое окно. Илья тоже перегнулся через подоконник. В конце тёмной Живодёрки отчётливо было видно красное зарево.

– Поднимай всех!

На ходу натягивая сапоги, Илья через три ступеньки поскакал по тёмной лестнице вниз.

Большой дом уже весь был на ногах. Дверь на улицу стояла распахнутой, и цыгане один за другим вылетали в темноту, грохоча пустыми вёдрами.

Мимо Ильи пронёсся с двумя жбанами Кузьма, за ним - Митро с бадьёй.

Молодые цыгане умчались ещё раньше. Женщины суетились на кухне, освобождая вёдра. Илья заскочил туда, едва дождался, пока Марья Васильевна вывалит из продавленного ведра в кадку солёные огурцы, вырвал его у неё из рук и тоже кинулся за порог. Нужно было торопиться: до приезда пожарной команды огонь мог превратить в головешки всю улицу.

Тёмная Живодёрка была полна народу. Из маслишинской развалюхи выбегали студенты, со стороны ткацкой фабрики неслись рабочие, цыгане бежали из Живодёрского переулка целыми семьями. Мимо Ильи кто-то пролетел верхом. Лица всадника он не разглядел, рядом мелькнули лишь выкаченные, сверкающие белком, безумные глаза лошади.

– Кто горит, морэ? - заорал Илья вслед.

– Шалавы наши… - донеслось уже из-за угла.

Илья припустил сильнее. В лицо уже било жаром, зарево становилось всё ближе, вопли и грохот вёдер - всё отчётливее, и наконец глазам Ильи предстал двухэтажный домик мадам Данаи. Левый флигель полыхал, языки пламени с треском вырывались из окон нижнего этажа. У забора стояла толпа полуодетых обывателей, сбежавшихся поглазеть на пожар. Через всю улицу вытянулась цепочка людей с вёдрами: черпали из "басейни" на Садовой. Вторая цепочка, поменьше, выстроилась от колодца мадам Данаи во дворе. Сама мадам Даная в роскошном бархатном платье и сбившейся на сторону мантилье сидела на земле под кустом сирени, прижимая к себе два бронзовых канделябра и конторские счёты. Увидев Илью, она повернула к нему круглое, измазанное сажей лицо.

– Даная Тихоновна, как это ты?.. - сочувственно спросил Илья.

– Ох, Илья Григорьич, убытку-то сколько! - жеманно отозвалась мадам Даная. - Опять кто-то из гостей в постеле папироской баловался. Уж просилапросила Христом-богом: не дымите, господа хорошие, и барышням это неприятно… Всё едино! Вот хоть совсем военных не допускай в заведение - второй раз за год горим через них. Право слово, жалобу обер-полицмейстеру снесу!

Илья поглядел на дом. С флигелем уже можно было распрощаться: крыша вот-вот должна была рухнуть. Из открытых окон основного здания, которое только начало заниматься снизу, вылетали подушки, пуфики, свёртки одежды и прочие принадлежности публичного дома. Наружу выбежали двое босых кадетов. Потом Петька Конаков - без штанов, но с вцепившейся в него девицей. За ним отставной ротмистр Опанасенко в мундире внакидку. В верхнем окне Илья увидел двух парней, обвязавших головы рубахами на манер арабских бедуинов. Они пытались втащить на подоконник пианино. Одно из окон нижнего этажа флигеля было плотно закупорено женским задом в ночной рубашке. Сощурившись, Илья попытался по конфигурации зада определить его хозяйку.

– Василиса, - подсказал подбежавший Митро. - Вот дура, ну что ей там надо-то? Зажарится сейчас!

Он махнул через заборчик и побежал к окну с криком:

– Ополоумела ты, что ли, кикимора?! Потолок сейчас провалится! Бросай всё, вылезай!

Он вцепился в Василису, дёрнул несколько раз. Раздался визг, и Митро, не удержавшись на ногах, опрокинулся на землю. Сверху на него свалилась, голося и болтая голыми ногами, простоволосая девица пудов на семь, а на девицу упал скатанный ковёр, который она так самоотверженно тащила из огня.

– Ой, Дмитрий Трофимыч, обожгётеся! - заверещала Василиса, узнав своего спасителя. Схватив одной рукой ковёр, а другой - Митро за рукав рубахи, она резво поползла прочь от флигеля. И вовремя: потолок с треском и грохотом, выстрелив фейерверком искр, упал внутрь. Мадам Даная, вздохнув, перекрестилась. Кое-кто из девиц заплакал.

– Ладно выть-то, гулящие, - сердито сказала им хозяйка, встряхивая счёты. – Стало быть, пишем ещё полсотни плотникам да матерьялу на… Акулина!

Ты с ума сошла, корова холмогорская!

Мадам Даная швырнула счёты, вскочила как подброшенная и с удивительной прытью бросилась к горящему дому. Илья задрал голову. На подоконнике второго этажа, балансируя, стояла массивная, как гренадер Его величества, девица с повязанной полотенцем головой и в надетой наизнанку юбке. На руках её висел плотно завёрнутый в сюртук старикашка.

– Принимайте, ироды, господина майора! - зычно возгласила Акулина. - Да живее, они высоты боятся!

Старичок и в самом деле трусил: он вертел во все стороны растрёпанной седенькой головой и отчаянно цеплялся за Акулинину рубашку. Внизу поднялась суета, под окно начали стаскивать уцелевшие подушки и перины.

– Кидай майора, дура! - надсаживаясь, кричал Митро.

– Не могу, они чепляются! - Акулина тщетно старалась оторвать от себя старичка. - Воля твоя, Дмитрий Трофимыч, только они убьются ещё, а спросят с меня! Может, нам вдвоём сверзиться? Авось они наверху окажутся!

– Да чтоб вас всех! - вдруг раздалось из глубины комнаты, и Илья глазам своим не поверил: на подоконник рядом с Акулиной вскочил полностью одетый и злой, как чёрт, Яков Васильев.

– А ну, руки прочь, твоё благородие! - рявкнул он так, что у Ильи мороз продрал по коже: точно таким голосом Яков Васильев орал в хоре на провинившихся.

Майор отвалился от Акулины мгновенно, как прижжённая углём пиявка, и Яков Васильевич без особых нежностей бросил его вниз. Сверху низверглась, громко крича: "Богородица пречистая, спаси и помилуй!" - Акулина, а уже за ней легко, как молодой, спрыгнул глава хора. Вскочив на ноги и даже не взглянув на охающего майора и захлопотавших вокруг него проституток, он быстро пошёл к мадам Данае, увлёк её в сторону и негромко о чём-то заговорил. Илья проводил его изумлённым взглядом. Мимо, пыхтя, волочил тяжёлую лестницу чёрный от сажи Кузьма. Илья ухватился за другой конец, и вдвоём они быстро понесли лестницу к дому.

– Слушай, а Яков Васильич здесь откуда? - спросил Илья. - Ему же семьдесят скоро… Неужто к девкам бегает?

– Здрасьте, святая пятница… - усмехнулся Кузьма - с чёрного лица блеснули зубы. - Да он с Данаей Тихоновной как с женой уже лет двадцать…

– Забожись! - не поверил Илья.

– Истинный крест! Все наши знают. Он же с ней и раньше, ещё когда вы с Варькой в хоре пели… А как Настька с тобой убежала, так Яков Васильич и скрываться перестал. Наши девки говорили, он даже жениться на ней по-честному хотел, да мадам Даная сама отговорила. Негоже, мол, на старости лет дурака в церкви валять. Так и живут… м-м… во грехе. Да если бы не Яков Васильич, у Данаи бы давно вся коммерция накрылась! Всякий же норовит одинокую женщину околпачить…

– Ну и дела! - фыркнул Илья.

Они наконец поднесли лестницу к дому, и от жара стало трудно дышать.

Нижний этаж горел вовсю, и, хотя в окна бесперебойно летела вода из наполняющихся по цепочке вёдер, было очевидно: огня не остановить. Верхие комнаты были полны дыма, клубами поднимающегося к чёрному небу.

Илья по примеру остальных обмотал голову рубахой, и вдвоём с Кузьмой они принялись прилаживать лестницу к верхнему окну, где двое парней умудрились всё-таки втянуть пианино одним краем на подоконник. Задыхаясь от жары, Илья начал подниматься по лестнице.

– Зря стараемся, Илья Григорьич… - просипели сверху, и по голосу Илья узнал сына Митро. - Этот гроб с музыкой всё равно по лестнице не спустить…

– Кинем так, - сказал второй, и Илья чуть не свалился с лестницы.

– Гришка, ты здесь откуда?!

– Вот, мебеля спасаем, - солидно донеслось из-под рубашки. - Ну, морэ, кидаем, что ли?

– Кидаем, не то. Илья Григорьич, дядя Кузьма, вы бы в сторонку…

Илья спрыгнул вниз, сбросил лестницу, увлёк за собой Кузьму. Через минуту сверху грохнулось пианино и благополучно развалилось на четыре части. Яшка и Гришка, не дожидаясь, пока Илья снова прислонит лестницу, спрыгнули следом.

– Вот незадача-то… - Гришка, размотав рубашку, расстроенно разглядывал пианино. - Такой струмент ценный угробили… Может, починить можно будет?

– Починят, ничего, - отозвался Яшка, волоча прочь от дома уцелевшую часть с клавишами. - Прошлым разом тож в окно его кидали, и Сёмка-печник собирал. Четыре штафирки лишние остались, а играло же потом целый сезон!

– Отойдите-ка от дома, чяворалэ,- велел Кузьма.- Всё равно уже спасать нечего.

Он был прав: основное здание сильно горело. Из окон повыскакивали последние спасатели имущества, которое кое-как было свалено в кучу у забора. От поднимающегося к небу дыма не было видно звёзд. Полуодетые девицы сгрудились вокруг мадам Данаи, которая озабоченно, по головам, пересчитывала их:

– Акулина… Василиса… Нюрка… А где Агриппина? Агаша, у тебя господин писарь с Садовой были? Где они?

– Убежавши, как дымом потянуло, не беспокойтеся…

Клиентов не осталось никого: к цыганам подошёл только раздобывший где-то штаны Петька Конаков. Девица по-прежнему цеплялась за его плечо, взахлёб причитала, и, приглядевшись, Илья убедился, что она вдребезги пьяна.

– Ох, и спаситель вы мой несказанный, Пётр Егорыч… Ох, и сколь же мине свечей за ваше здравие втыкати-и…

– Да замолчи ты, курва, - смущённо сказал Петька, сбрасывая девицу на грудь мадам Данаи. - Даная Тихоновна, сколь разов просить - не давайте вы Феньке ликёра ананасного! Она после этого ни на что не годная! Сядет на постелю, расквасится и давай вспоминать, как в деревне лук на зорьке сажала…

– Не лук, а лё-ё-ён, спаситель… - уже засыпая, поправила Фенька.

– Да хоть пальму ранжирейную! - Петька нервно осмотрелся по сторонам. – Чявалэ, моей Симки нету здесь?

– А вон несётся, - ехидно сообщил Кузьма, вглядываясь в тёмную улицу.

Оттуда и в самом деле слышались крики и топот: на место пожара бежали цыганки.

– Мать честная и все угодники… - Петька кинулся в переулок, успев крикнуть напоследок: - Эй, не было меня тут!

– Не было, не было! - захохотал вслед Кузьма.

Илья стоял рядом и смотрел на горящий дом. Рыжие блики прыгали на чумазых лицах собравшихся. Яшка у забора умывался из ведра. Рядом разглядывал прожжённую в нескольких местах рубаху Гришка. Несколько человек ещё носились вокруг дома, оттаскивая выброшенное из окон добро. С задымлённого неба смотрела луна. Илья не моргая глядел на белый диск. И вздрогнул от истошного вопля за спиной:

– Господи праведный! Анютка! Анька в дому осталась!

Кричала мадам Даная. Тут же вокруг неё сгрудилась толпа закопчённого, мокрого, перепачканного народа, посыпались вопросы:

– Какая Анютка? Ваша? Племяшка?

– Как это она? Где? Почему не выскочила?

– Может, и нету её там?

– Да как же нету, как же нету, люди добрые?! - Мадам Даная заливалась слезами на груди Якова Васильича, рвалась из его рук, порываясь бежать к пылающему дому. - Она же там осталась, наверху, на чердаке! Спит, поди!

Её же пушкой не подымешь! Господи, православные! Да сделайте что-нибудь, помогите, вытащите!

– Уж не вытащишь, мать… - тихо сказал Яков Васильич.

Мадам Даная посмотрела на него, на охваченный огнём дом, зажала рот руками и, хрипло завыв, сползла на землю. Столпившиеся вокруг люди подавленно молчали. Толстая Василиса начала всхлипывать. Илья, не отрывая глаз, смотрел на огненный столб, в который превратился дом. И не заметил, как его Гришка вдруг вырвал из рук Кузьмы ведро воды, вылил его на себя, натянул на голову мокрую чуйку и, перекрестившись, кинулся к дому. Дружный вздох взлетел над толпой. Илья обернулся, успел увидеть, как Гришка приставляет к стене брошенную Кузьмой лестницу и быстро, как кошка, карабкается по ней.

– Чяво! Стой! Кому говорю, стой! Выдеру! - закричал Илья, бросаясь вслед, но было поздно: Гришка уже исчез в горящем окне. Илья кинулся было следом, но сразу несколько рук схватило за локти:

– Стой, морэ! Не поможешь! Оба пропадёте!

– Да пошли вы к чертям!.. - орал Илья, вырываясь, но из темноты выглянула оскаленная физиономия Митро, потрясающего обгорелым поленом:

– Как дам вот сейчас! Сиди не дёргайся! Ему же хуже сделаешь! Сядь, морэ, сядь, дорогой, даст бог, всё получится…

– Настька где? - хрипло спросил Илья, садясь на землю. - Настьку не пускайте…

– Она ещё дома, вёдра раздаёт. Не пустим, уже Стешка побежала… Не беспокойся. Молись лучше.

Илья машинально перекрестился, но руки дрожали, горло стиснула судорога, а в голове билось одно: что теперь сказать Настьке. Ведь не выберется… Не выберется, паршивец, не сгорит, так задохнётся… И чего только его понесло туда, невеста ему эта Анютка, что ли?!

Народ волной прихлынул к дому - стояли почти вплотную, не боясь, что ударит горящим бревном, сыпанёт искрами. Мадам Даная колотилась в истерике на земле, над ней сгрудились девицы. Цыгане стояли с полными вёдрами наготове, но с каждой минутой становилось всё очевиднее, что их помощь не понадобится. На Илью уже смотрели с сочувствием. Рука Митро, сжавшая его плечо, казалось, окаменела. Кузьма в стороне тихо сговаривался о чём-то с Яковом Васильевым. Яшка стоял ближе всех к дому; весь подавшись вперёд, смотрел воспалёнными от жара глазами на пылающие окна.

И стиснул зубы, застонав, когда в доме что-то тяжело рухнуло и из крыши вылетел сноп искр.

– Ну, всё, крещёные, - вздохнув, сказал кто-то в толпе.

Илья бешено повернулся на голос, вырвался из держащих его рук… но в это время диким голосом завопил Яшка:

– Вон они!

Илья вскинул голову. И увидел в окне второго этажа фигуру сына. Гришка качался как пьяный, стоя на подоконнике. На плече у него висел какой-то белый свёрток. На голове, вцепившись когтями в Гришкины волосы, истошно мяукала перепуганная кошка.

– Прыгай! Прыгай, парень! - кричал весь двор. Илья подбежал вплотную и увидел, что глаза Гришки плотно зажмурены. "Дэвла, ослеп, что ли?" – мелькнуло в голове. Лестница ещё стояла прислонённой к стене. Илья занес было ногу на неё, но подлетевший Митро оттолкнул его так, что он упал вместе с лестницей:

– Сдурел?! Стена сейчас завалится!

Илья поднялся на колени, не сводя глаз с фигуры сына в окне. От бессилия сводило скулы. Набрав побольше воздуха, он гаркнул так, что заболело в груди:

– Прыгай, сукин сын! Отдеру как сидорову козу!

Гришка вздрогнул, открыл глаза. Испуганно посмотрел вниз, на отца, обернулся - и прыгнул. Илья кинулся к сыну и едва успел заметить, как прямо на него падает рассыпающаяся золотыми искрами стена дома. Но сверху шлёпнулось что-то мокрое, вонючее, липкое, стало трудно дышать, кто-то поволок его по земле, твёрдый корень порвал рубаху, ободрал спину… - и темнота.

Илья очнулся от вылитого на голову ведра воды. Тут же сел торчком, огляделся:

– Гришка где?!

– Да что ему будет, герою твоему… - проворчал кто-то рядом, и Илья узнал голос Якова Васильева. - Вон, девки его облизывают.

– Живой? - не поверил своим ушам Илья. Вскочив, он в минуту разметал плачущий, смеющийся, кудахтающий клубок проституток, пробился к сидящему на земле сыну, крепко схватил его за плечи:

– Сынок! Гришенька! Как ты, господи? Не обжёгся? Убью, паршивец, семь шкур спущу! Да как… как тебе только… О матери-то подумал?!

Гришка растерянно улыбался, щурил глаза. Илья размахнулся было дать ему подзатыльник, но руки отчаянно дрожали, и он сумел только торопливо, неловко ощупать сына с ног до головы. Кажется, всё у того было на месте.

– Да я целый, дадо… - хрипло сказал Гришка, глядя на него. - Не надо.

Люди… Цыгане смотрят.

– Поучи отца ещё! Это от дыма… - Илья вытер рукавом глаза, поспешил отвернуться. Увидел рядом, у куста, лежащую Анютку. Ей уже подсунули под голову подушку, вытерли лицо, обвязали мокрым платком опалённые волосы, а она всё моргала короткими ресницами и спрашивала у ревущих девиц:

– А что случилось, мадамочки?

– Вот сон у девки! - подивился Кузьма, присаживаясь рядом с Ильёй на корточки. - Не поверишь, морэ, - битый час добудиться не могли! Ничего не видела - ни пожара, ни дыма, ни Гришки! Даже когда стена упала, не пронулась! Яков Васильич на неё полведра воды вылил, только тогда глазами захлопала. А тебя куда прямо под стену понесло, Илюха?! Хорошо, что я на тебя шубу мокрую бросить успел да отволочь подале, а то бы выкапывали сейчас из-под угольев… Растрёпанная, зарёванная мадам Даная одним рывком подняла Анютку на ноги и повергла на землю перед Гришкой:

– В ноги! В ноги кланяйся, дурёха! Сколь народу из-за тебя чуть не загинуло!

– Да не загинуло же, Даная Тихоновна… - смутился Гришка и наклонился, чтобы помочь всхлипывающей Анютке встать. В это время с Большой Грузинской донёсся сперва слабый, а потом уже отчётливый звон и грохот.

– Ну, наконец-то, царствие небесное, - устало сказал Кузьма, поднимаясь, – из Тверской части летят. Ещё бы завтра схватились, ироды.

Илья поднялся на ноги. По чёрной Живодёрке нёсся, громыхая, пожарный обоз, огонь факелов отражался в медных касках, бочка прыгала на кочках и плескала водой. Несколько пожарных спрыгнуло с лошадей на ходу, кинулись разматывать брезентовые рукава, расхватывать багры.

– Ну, всё. - Илья повернулся к сыну. - Пошли-ка домой. Идти-то сам можешь? Ох, мать сейчас тебе покажет!

Гришка молча улыбнулся. Встал и пошёл рядом с отцом.

*****

Утро занялось ясным, свежим. О ночном пожаре напоминал лишь запах гари и мокрого угля, заполнивший весь Большой дом. Взбудораженные цыгане так и не легли спать и до света сидели в нижней зале, раз за разом пересказывая друг другу ночные события. Только главный герой, Гришка, войдя в дом, сразу свалился на нары в кухне и захрапел. Илья сильно подозревал, что сын притворяется, чтобы не смотреть на слёзы матери. Успокаивать перепуганную, заплаканную Настю, которой цыганки успели сообщить, что горящий дом свалился прямо на её сына, Илье пришлось самому. Успеха его утешения не имели: Настя тихо провсхлипывала до утра, сидя рядом со спящим Гришкой и гладя его по плечу. Не успокоило её даже то, что сын был целым и невредимым - разве что брови да ресницы слегка опалены.

Проснувшись наутро, Гришка всё-таки был вынужден ещё раз выслушать причитания Насти, дать себя осмотреть с ног до головы, поклясться матери перед образом, что больше он никогда, ни за что, ни за кем не полезет ни в какой огонь, - и лишь после этого был с миром отпущен поглядеть на пепелище вместе с другими парнями. А Илье пришлось остаться и по новой выслушивать Настькины нотации в духе: "А ты куда, леший безголовый, смотрел?!" Он не спорил: что толку? Сам чуть не умер со страха…

Компания молодых цыган со смехом и шутками шла по Живодёрке. Вся улица была ночью на пожаре, все видели Гришку на подоконнике горящего дома - и из-за каждого забора сыпались вопросы, похвалы, одобрительные возгласы и поздравления. Гришка искренне смущался, краснел, вызывая смех парней, вполголоса ругался:

– Чего им всем надо? Своими бы делами занимались…

– Да как же, жди! - ухмыльнувшись, хлопнул его по спине Яшка. - Ты теперь герой пуще Ланцова[118]! Вот погоди, дойдём до Данаи - тебя там ещё и мадамы зацелуют!

Гришка совсем растерялся и уже готов был ушмыгнуть в ближайший переулок, не дожидаясь объятий обитательниц публичного дома. Ещё утром ему испортило настроение то, что Маргитка, оказывается, единственная из всех девчонок-цыганок не прибежала на пожар и не видела его. Более того, она выслушала рассказ парней о Гришкином подвиге с полным равнодушием, чуть ли не зевая, а под конец ещё и фыркнула: "Вот нужда-то дураку за всякой пигалицей по головешкам скакать…" Когда же Гришка, отчаянно конфузясь, осмелился сказать, что за ней, Маргиткой, он полез бы и в пекло адское, девчонка с обидным смехом заявила: "Вольно кобеляти на луну брехати!" – ловко увернулась от Яшкиного подзатыльника и убежала. И никакие восторги и поздравления соседей не могли возместить Гришкиного расстройства. И тем более ни к чему ему был весь курятник мадам Данаи, но не говорить же было об этом цыганам…

Впереди показался публичный дом - вернее, то, что от него осталось. Яшка только присвистнул, обозрев обширные завалы горелых брёвен, засыпанных золой и пеплом, которые местами ещё дымились. Левый флигель и основное здание сгорели дотла, правое крыло было почти цело, лишь обгорев снаружи:

его успела спасти пожарная команда. Она же погасила занявшийся было маслишинский дом по соседству. По оценке всех собравшихся, Живодёрка дешёво отделалась. Сейчас в грудах угля копошились перемазанные сажей девицы мадам Данаи, отыскивая уцелевшие вещи. Сама мадам, сидя на ворохе подушек у забора, озабоченно щёлкала на счётах и время от времени что-то записывала карандашиком на бумажке. Рядом с ней стоял лохматый, насупленный дядька в подпоясанной верёвкой косоворотке - вожак артели строителей. Сами мужики деловито разбирали завалы брёвен, и Гришка ничуть не удивился, увидев, что ими уверенно распоряжается Яков Васильич - такой же бодрый, подтянутый и сердитый, как и всегда.

– И никакой устаток его не берёт! - восхищённо сказал Яшка, глядя на старого цыгана. - А ведь душу положу, что спать не ложился. И где только успел уже мужиков достать? Эй, Яков Васильич, бог в помощь! Даная Тихоновна, каков убыток, а? Ещё слава богу, что за Садовой живём!

– Твоя правда, парень, - со вздохом сказала хозяйка заведения, сдвигая на лоб очки. - А то вовсе пришлось бы дело закрывать. А так, глядишь, и выкарабкаемся с божьей помощью.

– При чём тут "за Садовой"? - тихо спросил Гришка.

– А ты не слыхал, что ли? Указ был от городской думы: если кто погорит в центре, до Садовой улицы, - деревянных домов больше не строить, а ставить каменные, чтобы вид в городе лучше был. Вот было бы дело, если бы Даная каменное заведение отгрохала! Поди, из генерал-губернаторского дома ездили бы. Эй, Даная Тихоновна! А где же вы все на время застройки селиться-то будете?

– Да соседями бог не оставил. - Хозяйка кивнула на соседнюю развалюху купца Маслишина. - Я уж с Ерофеем Лукьянычем уговорившись, призрит барышень вместе с господами студентами…

– Пустили капусту к козлам в гости! - заржал Яшка на всю Живодёрку. Ему вторил хор студенческого смеха из-за маслишинского забора. Неожиданно из густых вишнёвых зарослей послышался серебряный голосок:

– Григорий Ильич! А Григорий Ильич!

Гришке и в голову не пришло, что это обращаются к нему, и он не поворачивал головы на голос до тех пор, пока Яшка не ткнул его в бок:

– Оглох? Вон тебе Анютка машет! Да иди, иди! В своём праве, небось!

Гришка поморщился, но пошёл. Анютка в голубом ситцевом платьице и белой косыночке на голове махала ему из-за забора. Когда Гришка подошёл, она чинно сложила руки на животе, потупилась и шёпотом сказала:

– Уж не знаю, как и благодарить вас, Григорий Ильич, за спасение-то…

– Не знаешь - так не благодари, - хмуро сказал Гришка, слыша, как в спину ему гогочут парни. - Ты что - всамделе спала?

– Знамо дело, спала… - тоненько хихикнула Анютка. Её русые кудряшки запрыгали у висков, курносый нос забавно сморщился, и Гришка против воли улыбнулся.

– И как это вы меня поднять-то сумели, да ещё с одеялом вместе? Я ж тяжёлая…

– Где тяжёлая? - удивился Гришка, меря взглядом тоненькую фигурку в голубом платье. - И не почувствовал ничего…

Он говорил правду, потому что вчера, оказавшись в огненной круговерти, задыхаясь от жары и дыма, был так рад, что вообще нашёл в этом аду спящую девчонку, и так торопился, что не почувствовал не только Анюткиной тяжести, но даже вцепившейся в волосы кошки.

– Как самочувствие-то ваше, Григорий Ильич? - Анютка осторожно коснулась пальчиком его руки. Гришка неловко отстранился, заложил руки за спину.

– Слава богу. И ты не хворай.

Отвернувшись, он махнул ожидающим его цыганам, быстро зашагал к ним.

Анютка растерянно и обиженно посмотрела ему вслед.

– Ну что ты, как дурак-то? - спросил Яшка, когда компания цыган уже вышла на Садовую. - Не видишь - девчонка за тобой страдает.

– Угу… - недоверчиво усмехнулся Гришка. - Когда это она успела-то?

– Для этого дела много времени не надо. Ты не будь валенком, заверни как-нибудь к Данае, поболтай с Анюткой-то. Может, там и ещё чего получится. Ты не думай, она не как другие девки, чистая. Даная её даже к отцу Евстигнею учиться отдавала, она грамотная…

– Мне что с этого? - вышел из себя Гришка. - Сказано тебе - не хочу!

Незачем она мне!

– Опять же дурак выходишь. - Яшка на ходу сорвал лист сирени, сунул черешок в рот. Невнятно сказал: - Выкинь ты Маргитку из головы. Что в ней есть, кроме рожи-то? Вот сам подумай: ну, женишься ты на ней, ну, накидает она тебе полные углы… А через десять лет на что любоваться будешь? Станет, как все бабы, - самовар в юбке. И мозгов ни на копейку, один визг - и всё. Ну, к чему тебе это? Будь Маргитка хоть вполовину как твоя сестра, тогда бы я сам её за тебя уговорил. А так… Побереги здоровье-то.

Гришка молчал. Делал вид, что слушает, как орут, размахивая кнутами, извозчики на углу, щурил глаза на солнце. Как в детстве, хотелось плакать, и все силы шли на то, чтобы этого не увидели цыгане.

Глава 9

Июль начался дождями. Жара пропала, словно не было: теперь над Москвой висели серые тучи, и день напролёт то моросило, то крапало, то лило ливнем. Тротуары давно перестали высыхать, сырой воздух лез за воротник, липы и клёны на Тверской стояли поникшие, и даже вездесущие воробьи куда-то попрятались от холодных капель. Москва снова стояла пустая. На обычно шумной и многолюдной Воздвиженке в самый полдень почти никого не было - лишь ругались на углу два мокрых торговца пирогами, да с Моховой неожиданно вывернула пролётка. Илья, в глубокой задумчивости шествующий посередине мостовой, едва успел прыгнуть на тротуар.

– Да чтоб тебя размазало! - выругался он.

Пролётка с дребезжанием пронеслась вниз по Воздвиженке, резко остановилась у переулка, и из неё выпрыгнула женщина. Быстро оглянувшись, она подобрала подол платья и побежала по лужам через улицу. Илья с удивлением заметил, что женщина бежит к нему. Приблизившись, она нерешительно замерла в двух шагах.

– Что угодно госпоже? - со всей почтительностью осведомился Илья.

– Смоляко, морэ… - С тёмного, словно сожжённого лица блеснули длинно разрезанные, чёрные глаза. - Ты… меня не узнаешь?

– Данка?!. - ахнул он.

Женщина кивнула, грустно улыбнулась. Несколько минут Илья молча разглядывал её.

Как была красавицей, так и осталась, проклятая… И годы её не взяли.

Только ещё лучше стала. Даже и не сразу поймёшь, что цыганка, хоть и чёрная, как головешка. Причёску высокую уложила, платье по моде, а дождя не испугалась. А золота-то на пальцах, отец небесный! А серьги бриллиантовые, а цепочка на шее! Хоть сейчас хватай эту королеву соломенную в охапку да в ломбард неси, на вес сдавай.

– Давно ли в Москве, Смоляко?

– Второй месяц.

– Как наши все?

– А то ты не знаешь?

– Откуда, морэ, откуда? - Данка снова горько улыбнулась. - Знаешь ведь…

Я для них вроде как не своя.

– Кто ж тебе виноват? - резко спросил Илья. - И жалуешься на что? Ты ведь своего добилась. Настоящая бари раны[119]- при доме, при золотишке и при жулике своём.

Данка быстро взглянула на него, но ничего не сказала. Её длинные худые пальцы нервно затеребили бархотку на шее. Илья смотрел на эту бархотку с крошечной голубоватой жемчужиной и не мог понять, почему он не уходит.

Других дел нет будто, кроме как с этой потаскухой разговаривать… Хотя, если подумать, чем она потаскуха? Всяк ищет, где лучше. Кто от счастья откажется, если оно само подплыло и в руку ткнулось? А Данка - таборная, у неё хватка мёртвая, своего не упустила. Если бы не Кузьма…

– Мне бы поговорить с тобой, морэ, - наконец сказала Данка. - Всё-таки столько лет не видались. Хочешь, пойдём ко мне? У меня и вино найдётся.

Илья колебался. Он отчётливо понимал, что, если об этом его гостевании узнает Митро - убьёт на месте. С другой стороны, страшно хотелось посмотреть, как может устроиться в жизни таборная босявка без единого родственника. Да и не похоже, чтобы она от счастья светилась. Неужто поджаривать начало?

– А Навроцкий где? - осторожно спросил он.

– Боже мой, да откуда я знаю? Четвёртый день не появляется…

Это решило дело.

– Ну, идём, пхэнори. Показывай, как живёшь.

Дом Данки Илья знал: с месяц назад показал Кузьма. Обыкновенный дом с мезонином, скрытый в глубине яблоневого сада, тёмный и неприветливый, Кузьма в сердцах обозвал его "кутузкой". Калитку открыл старик-дворник, покосившийся на спутника хозяйки с крайним недоверием. На крыльцо выбежала молоденькая горничная в сером платье.

– Маша, никого не принимать, - строго сказала Данка. - Из ломбарда придут - говори, нету дома. Принеси вино в нижнюю гостиную. Придёт барин – скажи ему… Нет, ничего не говори. Пускай. Всё, ступай.

Горничная ушла. Илье пришлось сделать усилие, чтобы закрыть рот. Вон как она научилась… Будто всю жизнь прислуге приказы раздавала.

– Идём, Илья.

В большой гостиной с розовыми обоями и ореховой мебелью Данка указала ему на широкий бархатный диван. Илья как можно уверенней уселся, оглядел комнату.

Чёрт знает что. Паркет, зеркала, хрустали разные… Портрет какой-то на стене в раме болтается. Кого это она, интересно, туда пристроила? Господа - те хоть родню свою на стены лепят, князьёв да графьёв. А Данке кого вешать, если её бабке на ярмарке руку золотили, а дед в это время краденых коней сбывал?

– Мангав, Илья, пи[120].

Илья отвернулся от портрета и увидел, что горничная ставит на низкий столик поднос с вином. Данка взяла один бокал, улыбнулась:

– Что ты так смотришь? Я семь лет ни с кем по-цыгански не говорила.

– Ну, и не велика печаль, - отозвался он, беря бокал. Вино оказалось хорошим, чуть терпким, согревающим нутро. - Дай тебе бог ещё сто лет не говорить - зато жить как жила.

– Жить как жила? - снова горькая улыбка, старившая Данку на несколько лет, тронула её губы. - Боже сохрани…

– Да что ж тебе не слава богу? - наполовину искренне, наполовину издевательски поинтересовался Илья, ставя бокал на стол. - Только не говори, что тебе по ночам во сне наш Кузьма является.

– А… - Данка встала, прошлась по комнате. Остановившись у окна и глядя на серую улицу, вполголоса спросила: - Так ты меня тоже судишь за это?

– Я тебе не судья, - буркнул Илья. - Всяк живёт как может.

– Не брехай! - сердито отозвалась она. - Я понимаю, цыганки злятся - завидуют, наверно, дуры. Знали б они… Но ты-то чего, морэ, ты-то? Ты же знаешь, как у меня всё сложилось!

– Знаю. Потому и говорю.

Данка молчала, стоя у окна и водя пальцем по покрытому каплями стеклу.

Илья вздохнул, опустил голову. Да… Уж кто-кто, а он знал. И разве забудешь ту трижды проклятую свадьбу в таборе? Семнадцать лет прошло - а будто вчера.

– Может, мне из хора уходить не надо было? - донёсся до Ильи задумчивый голос Данки. - Да, наверное, зря я ушла. Всё с того и началось. Но очень уж, дуре, в "Яр" хотелось. Вот там-то, думала, настоящие богачи-цыгане, золото горстями меряют… Пожила, присмотрелась - а цыгане-то те же. Публика, правда, почище, миллионщики наезжали чуть не каждую ночь. Деньги, цветы, камни дорогие… Я ведь, Илья, такого сроду не видела, в таборе и сотой доли таких денег в руках не держала! И решила тогда - заживу, как графиня, всем назло заживу! Ко мне ведь купцы именитые ездили, Курицын-миллионер, граф Суровцев чуть не застрелился, замуж звал… Но я не соглашалась, всем отказывала. Думала - что толку одного доить, если десяток можно? Стала деньги собирать, золото откладывала. Цыгане завидовали, а уж цыганки…

Шипели, как змеи подколодные, хоть я и в хор много отдавала…

– Кузьму не вспоминала? - не утерпел Илья.

Данка стремительно развернулась к нему, и он увидел злые слёзы в её глазах.

– И ты туда же, господи ты мой… Илья! Да ты ведь лучше всех понимать должен, как я с Кузьмой оказалась! Мне тогда всё равно было за кого, хоть за чёрта плешивого, - лишь бы цыганом был, лишь бы замуж, лишь бы снова по городам одной не шляться… Мне ведь пятнадцать всего было! Да, не любила его, да, да! Так ведь он меня об этом и не спрашивал! Спросил: "Пойдёшь?" Я сказала: "Пойду". И пошла. Никогда я ему любви не обещала, и никто такого говорить не может! И он не может! Нету у него таких-то прав!

– Наверно, нету… Только измотала ты его дай боже. - Илья смотрел на блестящие паркетные плашки. - Он из-за тебя пить начал. Если б не Митро да не Варька моя, пропал бы уже давно.

– Это не из-за меня. - Данка отошла от окна, нервно отпивая из бокала. – Что-то Федька, муж мой второй, не запил, когда я его бросила. И миллионщики мои живы, и граф Суровцев так и не застрелился… Слава богу, все здравствуют и даже переженились. А Кузьма…

– Только тобой и жив.

– Илья, золотой, а что же мне поделать? - Данка совсем по-таборному вцепилась обеими руками в аккуратную причёску. - Да, знаю, знаю - он и к "Яру" ходил из-за меня, и здесь, на Воздвиженке, я его сколько раз видала, пьяным.

Трезвый не приходил… Я ведь только прикидывалась, что его не узнаю:

думала, так успокоится скорее… Ну ведь ничего, ничего у меня к нему нет.

И не было! Хоть зарежь! Чужой он мне…

– А этот Навроцкий что же - роднее оказался? - мрачно спросил Илья.

Данка вздрогнула. Медленно, держась за край стола, опустилась на диван.

– Навроцкий… Да что вам всем Навроцкий? Знал бы ты, морэ… Он меня как позвал в тройку - я ни минутки не думала! Подхватилась, в шаль завернулась - и прыгнула! Хоть и знала, что в "Яр" теперь возврата не будет, он ведь за меня в хор ни гроша не заплатил… И знала, что играет, что денег нет, и что не женится никогда - на цыганке-то! - и всё равно… И не жалела ни о чём!

– А сейчас что же? - осторожно спросил Илья.

– Сейчас… - Данка стиснула дрожащие пальцы. - Сейчас… Плохо всё сейчас, Илья. Совсем плохо. Я ведь всё, как дура последняя, ему отдавала, что ни просил,- всё! Так и вытянул по грошику… И дом уже заложен, и золотишко только то осталось, что на мне. Я уж боюсь, как бы он меня саму в свои карты не проиграл.

Голос Данки был спокойным, но по лицу бежали слёзы, капали на сжатые руки, на кольца, на смятую бархотку. Илья молчал.

– Одна я, Илья. Когда я с ним на тройке улетела, я все постромки за собой обрубила. А теперь вот и кинуться некуда. От своих оторвалась, к чужим не прилепилась… Что ж теперь… Пропадаю я, морэ.

Илья поднял глаза. Помедлив, протянул руку, слегка прикоснулся к плечу Данки - и она, зарыдав, уткнулась лицом в его грудь.

– Ох ты, дура… Какая ж дура, дэвла… Что ж с тобой тут сделали?

Ничего, кажется, особенного и не сказал, а её затрясло. Вцепившись обеими руками в рубашку Ильи, Данка взвыла в голос, хрипло причитая поцыгански, как вдова над гробом. Гребень выпал из причёски, и чёрные вьющиеся пряди ринулись вниз по худенькой спине, по алому бархату дивана.

Илья растерянно погладил их, обнял дрожащие плечи Данки, закачал её, как ребёнка, вполголоса приговаривая "ч-ш-ш…". В гостиную вбежала горничная и, ойкнув, остановилась на пороге.

– Пошла вон, - одними губами сказал ей Илья.

Девчонка, глядя округлившимися глазами на Данку, испуганно прошептала:

– Барин приехали…

– Гони прочь.

– Ох… - очнулась Данка, отстраняясь от Ильи. - Зови… Скорей зови.

Горничная ушла. Данка торопливо, всеми доступными способами - рукавом, платком, пальцами - уничтожила слёзы, оправила платье. Илья подал ей гребень, но на восстановление причёски уже не было времени: из коридора слышались приближающиеся шаги. Данка перекинула спутанную копну волос на плечо, последний раз шмыгнула носом - и в комнату вошёл Навроцкий.

Было очевидно, что "барин" не спал несколько ночей подряд. При дневном свете его худое лицо показалось Илье ещё более болезненным, отчётливее выступила нездоровая желтизна на щеках, под глазами лежали синяки.

Подавив зевок, Навроцкий взглянул на Илью, нарочито не вставшего с дивана, и лишь на миг в его тёмных глазах мелькнуло изумление. На миг, - но Илья понял, что шулер узнал его.

– Ты плакала, душа моя? - равнодушно спросил он у Данки. - Кто тебя расстроил? Пан цыган?

– Пустое, - хрипло отозвалась она. Не глядя, положила ладонь на руку Ильи. - Это мой родственник… брат.

Навроцкий насмешливо поднял тонкие, как у женщины, брови. Его взгляд скользнул с тонкого, красивого даже в слезах лица Данки на чёрную, сумрачную физиономию Ильи.

– Матка боска - поразительное сходство… - Пройдясь по комнате, он поднял с паркета отколовшуюся с ворота платья Данки бриллиантовую булавку.

Отрывисто сказал: - Душа моя, ты напрасно приглашаешь в дом эту… свою родню. Я не удивлюсь, если ты недосчитаешься…

Он не договорил: Илью словно пружиной сбросило с дивана. Данка вскочила, вскрикнула, всплеснула руками, но ничего не помогло: Илья и Навроцкий, сцепившись, покатились по полу. Илья был сильнее и довольно быстро уселся верхом на вырывающегося поляка. Через минуту Данка взмолилась по-цыгански:

– Илья, ваш дэвлэскэ, ту умарэса лэс[121]!

– Гара трэби[122]… - пропыхтел он в ответ, опуская кулак. Наклонившись к неподвижно лежащему Навроцкому, предупредил: - Попробуешь, свинёныш, на сестре отыграться, башку сверну!

Поляк не подавал признаков жизни. Илья встал, одёрнул измятую, насквозь мокрую от слёз Данки рубашку и пошёл к двери.

Он был уверен, что Данка останется с Навроцким, но она вышла вслед за ним во двор, у калитки молча протянула руку. Илья взглянул в её мокрые, усталые глаза. Нет, ничем тут не помочь.

– Держись, девочка. - он отпустил её холодные пальцы и, не оглядываясь, вышел на серую от дождя Воздвиженку.

*****

Над Калитниковским кладбищем - иссиза-чёрные тучи, мелкий дождь, пестрящий могильные плиты, тишина. Илья сам не знал, зачем явился сюда:

не могла же Маргитка прибежать на встречу в такую собачью погоду… Возле часовни и в самом деле никого не было. Илья посидел немного на мокром камне, пожевал травинку, встал, уже собираясь уходить, но из-за поникших кустов вдруг появился Никодим со своим заступом.

– А, ты… - без всякого удивления сказал он. - Чего сидишь? Не придёт она сегодня.

– Ты почём знаешь? - буркнул Илья. Несмотря на всегда безразличный вид старика, он чувствовал себя в обществе Никодима неловко. Всё казалось, что в мыслях старик смеётся над ним: "Эк тебя вляпало, цыган, на старости лет…

И охота чепухой в твои годы заниматься?"

– Я всё знаю, - без улыбки сказал Никодим. - Ладно, пошто мокнуть-то? Пошли ко мне, чаю дам. Али покрепче чего.

Идти к Никодиму Илье не хотелось. Но ещё больше не хотелось возвращаться домой, к Настьке на глаза, и он, кивнув, пошёл вслед за стариком сквозь мокрые крапивные заросли к избушке.

В сторожке было тепло и сухо. Никодим снял с печи чайник, наполнил большие кружки с выщербленными краями, вытащил из валенка в углу начатую бутылку водки. Всё это он проделал молча, к радости Ильи, которому разговаривать ничуть не хотелось. Поблагодарив кивком, он взял протянутую кружку, вылил водку в чай, чем вызвал недовольную гримасу у старика, отхлебнул кипятку. Чувствуя, как расходится по телу приятное тепло, задумался. Не о Данке. Это уже пропащая душа.

Вот ему-то что теперь делать, господи? Угораздило же связаться на четвёртом десятке с сопливой девчонкой! Вот и вари башкой, старый дурак, соображай, как быть и куда оглобли поворачивать… В самом деле, что ли, бросить всё? Вот уже месяц Маргитка долбит ему мозги: "Уедем, уедем… В Бессарабию, в Крым, отсюда подальше…", а ему нечего ей отвечать. На кого он, спрашивается, семью оставит? Мальчишки едва подросли, Гришку, балбеса этого с его скрипкой, давно пора женить, Дашку… Дашка - вовсе особый разговор. И Настя, Настя…

Неужели правы были они все - и Митро, и Яков Васильич, и Стешка, и…

и даже Кузьма? Одни несчастья Настьке от него? И кем он будет, если уйдёт сейчас, когда она не девчонка давно, и семеро детей на шее, и не сегодня-завтра внуки пойдут? Может, и не пропадёт, конечно… Здесь, в хоре, со своими, ей хорошо. Будет петь, ездить в ресторан, и поклонники все прежние остались - каждый день наезжают, до ночи покоя нету: "Ах, Настасья Яковлевна, ах, несравненная, ах, соловей курский…" Тьфу. В молодые годы всю душу ему истрепала, и сейчас - мочало сначала… Может, так ей и лучше будет. Может, и давно надо было это сделать - не мучить её, отпустить к своим… Столько лет с ним прожила, как на каторге, а зачем? Видно же, что только и думала, что о Москве, хоре, да своих романсах. Кто знает, может, уйдёт он - Настька и обрадуется: незачем больше вслед за телегой по грязи шлёпать да с торбой по деревням носиться… Илья вздохнул, поставил кружку на стол, взъерошил мокрые волосы. Нет, ерунда это всё. И плохи его дела, если самому себе врать, как сивый мерин, начал.

Но Маргитка-то, Маргитка… Куда её-то денешь? Девчонка совсем с ума сошла, уже чуть ли не узел связывает, готова бежать с ним на край света, ни о чём не думает, ни о себе, ни об отце с матерью. И что он ей должен говорить? Как откажешься теперь от этих глазищ зелёных, от кожи - гречишного мёда, от рук тоненьких и горячих, от груди, волос, от слов её бестолковых? Ничего не побоялась, а ведь бабы за такие вещи всегда втрое платят, это с мужиков спросу нет… Дни напролёт стоит перед глазами Маргитка, манит недобрыми глазами, улыбается, тянет руки. Дни напролёт – только она в мыслях. А те короткие часы, когда Маргитка была в его руках, когда Илья откидывал тёплые волосы и пил губами тонкую шею, ронял голову между тугих маленьких грудей, целовал их, шепча при этом такие слова, за которые и в молодости сгорел бы со стыда… Что греха таить, только этими часами он и живёт вот уже второй месяц, только о них и думает, только их и ждёт. Пропала его голова, и чем всё это кончится - даже подумать страшно. Погубит он девчонку, и она его подведёт под монастырь, потому что за всё в жизни надо платить.

Скрипнула дверь сторожки, и от неожиданности Илья чуть не плеснул кипятком себе на колени. Никодим же, давно допивший чай и теперь занятый починкой старого сапога, даже бровью не повёл, когда в горницу вошёл высокий смуглый парень в поддёвке и красной, потемневшей от дождя рубахе.

Чёрные глаза мельком взглянули на Илью из-под густых бровей, и тому показалось, что он где-то видел этого парня.

– Будь здоров, Никодим.

– Здравствуй, - не отрываясь от работы, сказал старик.

– Слам с дела сбросить можно? Завтра коты подкатят, растырбаним. Ахча тоже есть.

– Кидай за печь.

Парень вышел. Тут же вернулся с огромным пухлым узлом, в котором угадывались какие-то меховые вещи. На Илью он больше не смотрел, пристроил узел за печью, обменялся со стариком ещё несколькими непонятными фразами и ушёл. Илья не слишком надеялся на ответ, но всё же спросил:

– Это кто, Никодим?

Тот, как и следовало ожидать, будто не услышал, продолжая тянуть из сапога дратву и вполголоса напевая "По Владимирской дорожке…". Но, посоображав, Илья вспомнил сам. Смуглый черноволосый парень был не кто иной, как Сенька Паровоз, которого он два месяца назад на Сухаревке отогнал от Маргитки.

На Живодёрку Илья вернулся уже в сумерках, снова попав под ливень и вымокнув до последней нитки. У калитки стояли два экипажа, нахохлившиеся кучера проводили Илью недовольными взглядами, он покосился на них тоже без всякой радости. Опять господа понаехали. И опять к Настьке, голову можно положить не глядя. Как будто в хоре молодых девок недостача.

Вон - поёт-заливается, на всю улицу слышно. Илья постоял немного у калитки, слушая голос жены, вздохнул и, на ходу вытирая мокрую голову мокрым рукавом, пошёл в дом.

В тёмных сенях его окликнул сердитый шёпот:

– Илья, это ты? Иди ко мне…

Маргитка сидела на сундуке, невидимая в темноте. Илья не успел и двух шагов сделать, а она уже кинулась на шею, обхватила его за плечи, невольно отпрянула:

– Холодный весь, мокрющий… Где тебя носило, проклятый? Сколько ждать можно, полдня тут сижу! Смерти моей ты хочешь, аспид? Не смогла я сегодня, отец не выпустил. Чует он, кажется, что-то… Нечего, говорит, одной шляться, Яшку с собой бери. А зачем он мне сдался?! Я спорить для виду не стала, а завтра сбегу, как бог свят, сбегу ещё до света! Иди сюда, иди ко мне…

Она потянула его в темноту. Илья не сопротивляясь шёл за ней, а у сундука старой Тани схватил Маргитку на руки, прижал к себе, чувствуя сквозь мокрую рубаху испуганные, частые удары маленького сердца.

– Илья! С ума сошёл! Отпусти, оставь, выйдет кто-нибудь… Илья, господи… ненаглядный мой, Илья…

Он торопливо целовал её, целовал всю - волосы, лицо, руки, платье.

Маргитка тихо смеялась, прижимаясь к нему, и вскоре Илья забыл о том, что в доме полно людей, что за стеной - господа, цыгане, Настя… И поэтому, когда совсем рядом вдруг мелькнуло пятно света и чуть скрипнула дверь, скрип этот показался Илье громом небесным. Он оттолкнул Маргитку, та тихо пискнула, свалившись в щель между стеной и сундуком, Илья невольно заслонил её… но те двое, которые проскользнули мимо них в тёмную кухню, даже не оглянулись. Илья подождал, пока кухонная дверь закроется. Тяжело сел на сундук, перевёл дыхание. Спина под рубахой была мокрой от пота.

– Фу-у, святой Никола, мать-заступница… - Маргитка, пыхтя, вылезла из-за сундука. - Сердце в кишки шлёпнулось, как перепугалась… Это Яшка был.

– Яшка? А с ним кто?

– Не признал? - хихикнула Маргитка, усаживаясь рядом. - Дашка твоя.

– Это что же? - Илья нахмурился. Помедлив, отстранил Маргитку: - Иди, девочка. Иди пока… - И, не дожидаясь, пока она уйдёт, пошёл к кухонной двери.

– Да нужен ты им, сатана… - буркнула вслед раздосадованная Маргитка.

Но Илья не услышал её.

В кухне было ненамного виднее, чем в сенях: вставленная в стакан оплывшая свеча мигала и потрескивала фитильком, вот-вот грозя погаснуть.

В дрожащем пятне света Илья разглядел две фигуры, находящиеся друг от друга на угрожающе близком расстоянии. Илья нарочито громко стукнул дверью. Послышался испуганный шёпот, шорох платья. Подойдя, Илья увидел спокойное лицо дочери.

– Дадо? - не удивившись, спросила она.

Яшка стоял рядом с ней, оскорблённо скрестив руки на груди. Лишь подойдя вплотную, Илья разглядел на его лице некоторое замешательство. Да…

Быстро они, однако, спелись.

– Дашка, выйди! - приказал он дочери. Та молча, вытянув руку, пошла к двери. Яшка, помедлив, тронулся было за ней, но Илья остановил его:

– Подожди, парень.

Яшка застыл у стола, уставившись в пол. Когда за Дашкой закрылась дверь, в кухне наступила тишина. Илья подошёл к столу, снял пальцами нагар со свечи. Пламя сразу выпрямилось, ярко осветило насупленную Яшкину физиономию со сдвинутыми бровями. Глядя на огонь, Илья сказал:

– Вот что, чяво… Не морочь девке голову, я добром прошу… пока. Лучше бы мне тебя возле неё больше не видеть. Или по-другому заговорим.

Тишина. Свеча вдруг накренилась в стакане, уронила на стол несколько прозрачных капель воска. Яшка вздрогнул, поднял голову.

– Зря ты так, Илья Григорьич, - негромко сказал он. - Я до твоей дочери пальцем не дотронулся. Разбей меня бог, если вру. Я с ней не в потешки играю.

Если надо, и посвататься могу.

– Это что ещё за "если надо"? - проворчал растерявшийся Илья. Такого он никак не ждал и с минуту молчал, обдумывая ответ. Наконец хмуро сказал:

– Ты словами-то не бросайся. Цыган ведь, знаешь, что говоришь. Меня-то ты не обдуришь, а вот девочке голову забивать не надо. Сам видишь, какая она у меня. Бога побойся.

– Не веришь, Илья Григорьич?! - вдруг вскипятился Яшка. - Думаешь, вру?

Думаешь, раз она слепая, так не нужна никому? Хоронить её заживо можно, да? Думаешь, никому она не понадобится? Да я Дашку… Да вот хоть завтра сватов пришлю. Пришлю, и всё! Имею я право, имею или нет?! Завтра! Отдашь?

– А что тебе отец скажет? - поинтересовался Илья, немного сбитый с толку Яшкиным напором.

– А что? - искренне удивился Яшка. - Разве он не друг тебе?

Илья невесело усмехнулся. Знал бы Митро…

– Ладно, чяво. Со сватами не гони. Дело твоё молодое, ещё семь раз перегорит.

– Да чтоб мне… - снова страстно начал Яшка, но Илья оборвал его:

– Молчи. Ещё раз говорю - подожди сватать. Жена - не подкова, посреди дороги не сменишь. Подумай вперёд, нужна тебе такая баба или нет… и что ты с ней делать будешь. Не клянись, подумай, я тебя за язык не тяну.

– Но и Дашку тогда от меня не гоняй, - упрямо сказал Яшка. - Я её ничем не обижу.

Илья посмотрел в узкие глаза парня.

– Ну… смотри у меня. Если что - я тебя на краю света найду.

Яшка просиял улыбкой и пулей вылетел за дверь. Илья посмотрел ему вслед, невольно улыбнулся, в который раз подумав: до чего же на отца похож, проклятый… Тот тоже если в голову чего заберёт - оглоблей не выбьешь. Как знать, может, и не останется Дашка вековушей…

Из-за стены слышались весёлые голоса, звон гитар, пение, но Илье не хотелось идти к гостям. Он посидел немного на застеленных ковром нарах, глядя на сочащуюся каплями воска свечу, затем прилёг. И заснул в тёмной кухне под доносящееся из зала "Чёрт с тобой, чёрт с тобой…".

Проснулся он три часа спустя от шума в сенях: гости уезжали. Была уже глубокая ночь, за окном снова барабанил дождь, свеча давно догорела и погасла. Илья сел, потянулся, поскрёб голову. Дождавшись, пока в сенях смолкнет голос Иринки, допевающей отъезжую, встал и пошёл к двери. В глубине души он рассчитывал, что Настя уже легла спать.

Зря надеялся: из-под двери комнаты пробивалась полоска света. Более того - оттуда слышались звуки скрипки, из чего Илья заключил, что Гришка тоже не спит. С минуту Илья медлил, раздумывая - не смыться ли ещё куда-нибудь? - но дверь вдруг открылась, и мимо, не заметив отца в темноте, прошли Дашка и Гришка. Дашка, к удивлению Ильи, о чём-то оживлённо говорила брату, тот кивал. Подождав, пока дети свернут на лестницу, Илья вошёл в комнату.

Настя сидела у окна, вынимая из волос шпильки. Рядом на столе горела свеча, освещая чёрное оконное стекло, в которое Настя смотрелась как в зеркало.

– Илья? - спросила она в окно.

– Угу. - Он вошёл, сел на пол у стены.

– Где тебя носило? Мы тебя ждали-ждали… Шеловнин приезжал с друзьями, все тебя с Варькой помнят, так хотели послушать… Вон, до полвторого уезжать не хотели, всё думали - ты вернёшься.

– До большой чести, значит, дожил, - фыркнул Илья. - Такие большие господа до ночи дожидаются.

– Что ж тут плохого? - пожала плечами Настя. - Я тебя семнадцать лет слушаю - и то иногда мороз продирает, а уж гаджэ…

– Скажи лучше, чего детям не спится.

– Ой, а Дашка тебе не говорила? - Настя быстро обернулась, и Илья увидел улыбку на её лице. - Они с Гришкой новый романс учат - "Расставаясь, она говорила", он только-только в моду входит. Гришка на скрипке старается, а Дашка - партию первую…

– А вторую кто? - спросил Илья, чувствуя невольную обиду на дочь:

Дашка не обмолвилась ему об этом ни словом.

– Там второй не надо, одним голосом хорошо. Митро говорит, что если у них хорошо пойдёт, то уже можно будет на той неделе их в ресторане с этим выпускать. Вот я не я буду, если Дашка первой певицей не станет! А без Гришки уже сейчас в хоре не обходятся!

В голосе Насти слышалась такая гордость, что Илья проглотил очередную насмешку. Что ж… Хочет она, чтоб из детей хористы получились, - пусть.

Тоже хлеба кусок. Он сам уже давно смирился с тем, что кофаря из Гришки не выйдет. А для Дашки это и вовсе лучшая дорога. Подумав о дочери, Илья вдруг вспомнил о сегодняшнем разговоре с сыном Митро.

– Ты знаешь, что твоя дочь удумала? Захожу сегодня в кухню, смотрю…

мать-заступница и все угодники…

Выслушав рассказ мужа, Настя кивнула:

– Да, я знаю. У них с Яшкой это давно, ещё с весны. Он, кажется, сватать её собирается.

– Ах, вот что! - свирепо сказал Илья. - Опять все всё знают, только отец родной ни сном ни духом… Не отдам!

– Почему?

– Не отдам, и всё!

Насупившись, Илья поднялся, прошёлся по комнате, остановился у стены. Про себя он знал, что отдаст, конечно, отдаст. И не только за сына Митро – за чёрта отдал бы, если бы Дашка сама того захотела. Но вот только в голове никак не укладывалось, что его девочка, которую он рассчитывал всю жизнь продержать при себе… вдруг выйдет замуж. А ведь он, отец, уже давно смирился с тем, что никому она не понадобится, что останется с ними…

И вдруг какой-то Яшка, пусть даже и сын Митро… А, не дай бог, обижать её будет? А шляться начнёт от слепой жены? А бросит в конце концов с выводком ребятни? Он, Илья, конечно, его тогда на лоскутья порвёт, но Дашке-то от этого лучше не станет. Будет плакать да мучиться всю жизнь, как… как вот Настька, с неожиданной горечью подумал он. Тоже на свою голову с кобелём связалась. Да ещё знала бы, чем он сейчас занимается… Глядя в тёмную стену, Илья подумал о том, что, если его дела с Маргиткой вылезут наружу, Настька точно от него уйдёт. И не помогут ни годы, прожитые вместе, ни взрослые дети, ни прошлая любовь.

Внезапно Илья почувствовал, что жена стоит у него за спиной.

– Настя, что ты? - ему вдруг стало страшно. И бросило в холодный пот, когда Настя тихо, осторожно сказала, чуть касаясь его плеча:

– Илья, я поговорить с тобой хотела.

– О чём? - хрипло спросил он, понимая - надо бы повернуться к ней. Но ноги словно прилипли к полу.

– Понимаешь, дочка Митро… Маргитка…

Всё, подумал Илья, упрямо глядя в стену. Всё. На что надеялся, старый мерин? Что не узнает никто, не пронюхает? Наверняка цыганки, ведьмы, дознались, проследили как-нибудь за девчонкой, когда она, одурев от радости, неслась к нему на кладбище. И, конечно, тут же доложили Насте.

Мысли поскакали в разные стороны, как перепуганные лошади. Что делать теперь, господи? Отпираться? Клясться всеми святыми, что чёртовы бабы врут, валить всё на девчонку? Тьфу, позор какой!.. Да ещё перед кем - перед Настькой, которая его как облупленного знает, которой он и врать-то не мог никогда…

– Что - Маргитка? - нашёл в себе силы спросить Илья, но сам не узнал своего голоса.

– Гришка просил меня… Он хочет Маргитку за себя взять, просил, чтоб я с тобой поговорила. Да что с тобой?

– Ничего, - едва сумел выговорить он. Так вот что… Гришка… Вот поганец!

– Что с тобой, Илья? - уже чуть испуганно переспросила Настя, глядя в изменившееся лицо мужа.

Чувствуя, как понемногу отпускает сжавшая горло судорога, Илья подумал: слава богу, что от свечи света почти нету, а то руки дрожат, как будто кур воровал. Испуг прошёл, и вместо него накатила беспричинная душная злость - на себя, на Настю, на этого сопляка Гришку, на вертихвостку Маргитку, которая уже успела и парню голову задурить между делом. Дэвла, поубивать бы их всех и… и уехать в табор! К своим! К Варьке! Надоело всё к чертям!

– Сватать, значит, хочет? Ну, так вот что я тебе скажу. В своей семье пока я хозяин! Насчёт Дашки с Яшкой - поглядим, ещё неизвестно, захочет Митро слепую невестку или нет. А Маргитку я в дом не возьму, хоть сдохните! Не возьму, и всё!

– Почему? - шёпотом спросила Настя. Илья видел, что она и в самом деле сильно удивлена, но это лишь подхлестнуло его.

– Почему?! А тебе тут про неё ничего не рассказывали? Девке семнадцать всего, а она целыми днями одна по Москве хвост задравши бегает! Ни отец, ни мать ничего поделать с ней не могут! И не ты ли мне рассказывала, что она Митро в грош не ставит? Отца не слушает, так неужели мужа будет?

И ты подумай немного головой своей бабьей. Совсем рехнулась - за сына потаскуху сватать? Послушай, что про неё говорят! Погляди на неё! Хочешь, чтобы Гришка через неделю и свою жизнь, и нас с тобой проклял?

– Но ведь Гришка… - начала было Настя. Но Илья перебил её:

– И не смей со мной больше об этом! Всё! Хватит!

Настя что-то ещё сказала, но Илья, не слушая её, вышел за дверь, хлопнув ею так, что звон пошёл по всему дому, сбежал вниз по лестнице и вылетел из тёмных сеней на улицу. Ночная Живодёрка была пуста, ветер шелестел мокрыми листьями, дождь тут же намочил рубаху, и стало холодно. Илья передёрнул плечами. Зная, что Настя сейчас стоит у окна и смотрит на него, торопливо пересёк тёмный двор, вышел за калитку и пошёл прочь - сам не зная куда.

Глава 10

Стук в дверь раздался во втором часу ночи.

– Эй, сестрица… Илюха… Вставайте!

– Что такое, бог ты мой… - простонал Илья, отрывая голову от подушки. – Кузьма, сдурел ты, что ли? Только-только легли…

– Вставайте, рая приехали!

– Тьфу, хол-лера… Настька, слышишь? Поднимайся!

Жена уже и без этого встала с постели. Илья с некоторой завистью наблюдал за тем, как она ловко и быстро, словно её и не разбудили среди ночи, приводит в порядок волосы, натягивает платье, плещет в лицо из ковша в углу.

Не цыганка, а солдат. По боевой трубе раз-два - и готова.

– Илья, что же ты? - спросила она через плечо, надевая перед зеркалом серьги. - Идёшь?

Илья сел на постели, почесался, с тоской думая о том, что после проведённого в ресторане вечера не проспал и часа. Настя, уже готовая, стояла у двери и прислушивалась к шуму снаружи.

– Кого же это принесло?

– Твоего Толчанинова небось… Или Майданова. - Илья зевнул. - И что тебе в этом за радость, не пойму.

Настя молча улыбнулась. Взглянув на мужа, взяла гребёнку, несколько раз провела по его всклокоченным волосам.

– Чисто леший, право слово. Идём, Илья. Наши уже внизу все.

Настя была права: нижняя зала была полна цыганами. Гитаристы настраивали инструменты, Митро, дающий "главную ноту" остальным, помахал спускающемуся с лестницы Илье рукой, показал на диван. Там в окружении молодых цыганок сидели гости. Оглядев смеющихся, ещё заспанных девчонок, Илья убедился, что Маргитки среди них нет.

– Кто приехал? - спросил он у Кузьмы.

– Это к Маргитке. И где там она, козявка? Первая ведь услышала, что подъезжают, весь дом всполошила… Причёску, что ли, наворачивает?

К Маргитке? В сердце тут же царапнулось что-то нехорошее. Илья внимательнее взглянул на диван и с досадой убедился, что одним из гостей был собственной персоной Сенька Паровоз. Сейчас он уже не выглядел приказчиком из сухаревской лавки. Первый вор Москвы сидел в вальяжной позе, закинув ногу на ногу, мягкая шляпа лежала рядом с ним на столе, из-под расстёгнутого пиджака был виден атласный жилет с золотой цепочкой от часов.

Стоящая рядом Иринка что-то весело спрашивала у него, Сенька отвечал, показывая в улыбке крупные белые зубы. Двое других гостей явно были "из чистых": приличные чесучовые костюмы, пенсне, аккуратно подстриженные усы, а у одного из них Илья даже с изумлением заметил в нагрудном кармане записную книжку с вложенным в неё карандашом. Господи всемилостивый…

как это Сеньку в такую компанию занесло?

– Дмитрий Трофимыч, где дочь-то? - весело спросил Сенька у подошедшего с гитарой Митро. - Вы замуж не спровадили мою красавицу?

– Как можно, Семён Перфильич? - усмехнулся Митро. - Обожди, сей минут будет. Как твою милость увидала - сейчас начёсываться кинулась. Скажи лучше, кто это с тобой? Владислава Чеславыча знаю, а вот с молодым барином не имею чести…

– А, эти… - Семён быстро оглянулся на своих спутников, задумался на минуту и вдруг, не сдержавшись, совсем по-мальчишески прыснул в кулак. - Это знаешь кто, Дмитрий Трофимыч? Господа-сочинители! Мне их дядя Хиляй из "Ведомостей" сосватал, третий день за мной ходют, как нанятые!

– Зачем?! - изумился Митро.

– Изучают! - расхохотался Сенька. - Я на Сухаревку - они за мной, я на Хитров - они за мной! И не боятся ведь, черти, только бледные уж оченно ходили там… Книжку про меня хотят писать, вишь до чего дожил! Ещё и в дело со мной просются! Чую, что и на каторгу их с собой брать придётся!

– А что, к тому идёт? - серьёзно спросил Митро.

Посерьёзнел и Семён.

– Да знаешь ведь, в нашем деле всяко бывает. Все под богом ходим.

Митро понимающе кивнул, снова занялся гитарой. Сенька с нетерпением уставился на лестницу. Один из гостей что-то торопливо строчил в записной книжке. Илья тоже взял гитару, пробежался пальцами по ладам, делая вид, что проверяет настройку, исподтишка разглядывал ночного гостя, прикидывал – узнал ли его Сенька. С виду, кажется, нет…

За два месяца, проведённых в Москве, Илья уже не раз слышал о Сеньке Паровозе. И дело было отнюдь не в ухаживаниях последнего за Маргиткой.

Слава Сеньки как первого налётчика гремела на всю Москву. Несмотря на молодость (ему было двадцать пять лет), Семён уже успел стать главной головной болью московского сыска.

Дитя Хитрова рынка, сын уличной красавицы и вора-домушника, Сенька с ранних лет был предоставлен самому себе. С оравой таких же оборванных огольцов он носился по Хитровке и прилегающим переулкам - там вырвут сумку у обывательницы, там налетят на почтенного господина и в минуту обчистят карманы, там собьют лоток с головы торговца и расхватают пироги и сайки… Мать, умирая, передала мальца "с рук на руки" своему тогдашнему обожателю - громиле Стёпке Пяткину. Пяткин на могиле возлюбленной поклялся сделать из "шкета" человека. Стёпкина шайка воров-домушников наводила тогда ужас на весь город, и атаман пристроил мальчишку "стоять на стрёме". Впрочем, на этой бездоходной должности Сенька не задержался и вскоре участвовал в налётах на квартиры москвичей на равных с другими ворами. Ему было тогда одиннадцать лет. А в пятнадцать, когда Стёпку Пяткина зарезали в трактире "Пересыльный", Сенька занял место атамана. Ни один из взрослых воров не воспрепятствовал этому: за молодым домушником прочно держалась слава лихого парня, отчаянной смелости вора и надёжного товарища, который не сдаст своего даже под смертным боем. Именно Сеньке пришла в голову мысль ограбить квартиру обер-полицмейстера Москвы Власовского. Он же и попытался привести безумную идею в исполнение, но делу помешало досадное недоразумение: Сенька ошибся окнами и влез к соседу Власовского, генералу Мордвинову. У генерала оказалась дома кухарка, поднявшая крик на весь переулок. На вопли сбежались дворники, жандармы и пожарные, но всё это ополчение не помешало Сеньке смыться по крыше и стать, несмотря на провал операции, главным героем Хитровки. Он возглавил шайку домушников, готовых идти за него в огонь и в воду, – и Москва задрожала.

В скором времени Сеньке показалось, что квартирные кражи - слишком мелкое занятие для делового человека, и он решил переквалифицироваться на грабежи магазинов. Любого другого на этом опасном повороте карьеры неизбежно ждал бы арест и пересыльный дом, но Сеньке невероятно везло. Полиция всего города гонялась за ним по Москве, устраивались облавы и проверки, ловились Сенькины подельники и любовницы, "накрывались" квартиры, где воры "тырбанили слам", но Паровоз уходил, как вода сквозь пальцы, тем самым умножая свою славу среди московского жулья. О нём сочинялись легенды, пелись песни в тюрьмах и ночлежках, рассказывались захватывающие истории. А манера Сеньки производить грабежи восхищала даже всё перевидевших обитателей Хитрова рынка. Обычно происходило всё так. Средь бела дня к большому магазину на Кузнецком мосту или на Тверской подъезжал извозчик. Из пролётки не спеша выбирался Сенька, одетый настоящим барином - костюм-тройка, мягкая шляпа, плащ или летнее пальто через руку, - за ним шли двое-трое его громил. Компания входила в магазин, останавливалась у главного прилавка, Сенька неторопливо вынимал "смит-и-вессон" и, выставляя его на всеобщее обозрение, деловито заявлял:

– Так, господа покупатели, прошу внимания. Я - Семён Паровоз, это - мои мальчики, мы здеся сейчас грабёж чинить будем. Нервных просят удалиться, жертвы нам без надобности. Барышнев просим не верещать и в обмороки не хлопаться: я чувствительная натура, расстроиться могу. Ежели агенты имеются - так машинка моя заряженная.

В считаные минуты магазин пустел - публика удалялась на удивление быстро и организованно, и в обморок действительно никто не падал. Полицейские агенты, если таковые и имелись среди посетителей, ни разу себя не проявили:

"машинку" свою Сенька в самом деле заряжал. Перепуганный старший приказчик или сам хозяин без лишних слов открывал кассу и ссыпал всю выручку в объёмистые саквояжи Сенькиных помощников. Сенька вежливо раскланивался, делал несколько замечаний насчёт погоды, желал успешной торговли, обнадёживал: "Может, ещё как-нибудь зайдем", - и спокойно, никем не преследуемый, уезжал на извозчике. И лишь после этого начинались положенные вопли, крики, обмороки и вызов полиции. А вечером того же дня приказчики ограбленного магазина в кругу восхищённых слушателей взахлёб рассказывали о "представлении" Сеньки, и по Москве пускалась новая легенда.

Ходили слухи о том, что Сенька заговорённый: недаром его не могла поймать вся московская полиция, недаром пули агентов при облавах свистели мимо, даже не задевая скачущей с крыши на крышу мишени. Сам Сенька всячески поддерживал такие слухи, важно говоря: "Мне тюрьма на роду не написана. Ежели и сяду, так по своей воле, как отдохнуть от вас, дураков, пожелаю". И продолжал внаглую громить магазины и богатые лавки.

У женщин Паровоз пользовался бешеным успехом. Любая из мессалин Хитровки сама готова была заплатить любые деньги, лишь бы "дролечка" Семён переночевал в её комнатёнке. Хитрованками Сенька не брезговал, но менял их как перчатки, заводя новую "любовь" чуть ли не каждую неделю.

При этом была у него на содержании актриса оперетты, худая еврейка с лихорадочно горящими глазами, которой Сенька снимал квартиру в Столешниковом переулке. Экзальтированная певица изводила Сеньку своей ревностью и истериками целый сезон, пока он не приметил в "Эрмитаже" примадонну венгерского хора мадемуазель Терезу. За Терезой последовала персидская танцовщица Зулейка, за Зулейкой - эфиопская царевна Рузанда, подвизавшаяся на подмостках кафешантана в Петровском парке. Устав в конце концов от всей этой экзотики, Сенька взял себе толстую и белую Агриппину из публичного дома на Грачёвке и жил с ней почти по-семейному, изредка отвлекаясь по старой памяти на хитрованских девиц, до тех пор, пока не зашёл в ресторан Осетрова и не увидел там Маргитку.

На сей раз Сеньку, по его же собственному выражению, "забрало до косточек". Целый месяц он каждый вечер появлялся у Осетрова, сорил деньгами, оставлял в хоре солидные суммы и дарил хихикающей девчонке бриллиантовые серьги и кольца с изумрудами. Митро, глядя на всё это, важно заявлял, что меньше чем за тридцать тысяч он дочь не отдаст.

Сказано это было потому, что Митро прекрасно знал: скопить такие деньги первый вор Москвы не в состоянии. Сенька слишком любил шумные кутежи, большую карточную игру и публичные дома и запросто проматывал в два-три дня огромные суммы, "взятые" в очередном магазине. Однако к цыганам Семён по-прежнему приезжал запросто, дарил Маргитке золото, звал с собой в Крым. Та смеялась, не говорила ни "да", ни "нет" и, по мнению цыган, сама была немного влюблена.

Стоило Илье подумать про Маргитку - и девчонка тут же появилась на лестнице. И ведь слышала, чёртова кукла, прекрасно слышала, как подъезжали господа, подняла весь дом, впереди всех кинулась переодеваться и устраивать причёску - и всё равно замедлила шаг и остановилась посреди лестницы как громом поражённая, раскинув руки:

– Да боже ты мой, радость-то какая! Семён Перфильич, солнце моё непотухающее, вот не ждала! Думала уж, позабыл ты свою Машку, Семён Перфильич, свет мой, позабросил…

В её голосе зазвенели самые настоящие слёзы, и Илья в который раз поразился: ну и актёрка! Если бы не видел, как она тогда на Сухаревке посылала этого Сеньку ко всем чертям, - подумал бы, что она по нём ночей не спит.

Сенька вскочил как поджаренный, забыв про своих "господ-сочинителей":

– Машка! Тебя позабыть! А ну-ка, иди ко мне, иди сюда! - Он взлетел по лестнице, прыгая через три ступеньки. - Позволь-ка ручку…

– А целуй обе! - милостиво разрешила Маргитка, протягивая руки ладонями вниз. Сенька поочередно приложил их к губам, а затем легко подхватил девчонку и понёс вниз. Проходя мимо Митро, весело подмигнул:

– Не в обиде, Дмитрий Трофимыч?

– Да бог с тобой, Семён Перфильич… Была бы девка рада… - равнодушно буркнул Митро, но в глазах его скакали весёлые чёртики.

Внизу Маргитка вырвалась:

– А ну пусти… Эй, Яшка! Гришка! Петя! Давайте нашу переулошную, Семёна Перфильича любимую!

Не попросила - приказала, но молодые гитаристы с готовностью сорвались с места. Ещё не успели вступить гитары, а Маргитка уже запела, уперев кулаки в бока и откидываясь назад, глядя прямо в лицо Паровоза зелёными недобрыми глазами:

Разгулялись-разыгрались в огороде свиньи,

Сенька спит себе на крыше, я - на пианине!

Трынди-брынди, ананас, красная калина,

Не поёт давно у нас девочка Марина!

– Это ещё что? - изумлённо спросил Илья у Митро. Тот в ответ пожал плечами, усмехнулся:

– Вот такое теперь поём, морэ… Ей-богу, иногда вспомнишь, как Настька со Стешкой на два голоса "Не шумите, ветры буйные" или "Не смущай" выводили, - просто сердце кровью обливается! А что поделать? Каков спрос, таков и товар…

Илья только махнул рукой. Автоматически продолжая наигрывать на гитаре нехитрую мелодию, глядел на то, как Маргитка бросается в пляску и, разошедшись, бьёт дробушки по-русски, выставив вперёд острые локти и блестя зубами.

Моя тёща по хозяйству сильно беспокоится,

Цельный день козла доила - а козел не доится!

Паровоз смотрел на неё, улыбался всё шире… и вдруг сорвался с места, как пружина, взвился в пляске, завертелся вокруг Маргитки, дробя каблуками пол. Цыгане хором подхватили припев незамысловатой песенки:

Трынди-брынди, ананас, красная калина,

Не поёт давно у нас девочка Марина!

Под конец пляски Сенька схватил Маргитку на руки, вместе с ней повалился на диван, поцеловал под сумасшедший хохот девчонки, и у Ильи ещё сильнее заскреблось под сердцем. Понимая, что думает глупости, что Маргитка старается для хора, делает деньги, что даром ей не нужен этот Сенька, он всё-таки не мог избавиться от непонятной досады. Чтобы не смотреть на обнимающуюся с Паровозом Маргитку, Илья отошёл к окну, сел на подоконник. От нечего делать принялся разглядывать "господсочинителей", не принимающих участия в веселье и о чём-то тихо разговаривающих за столом. Вернее, говорил один из них, тот, что был помоложе, с буйной шевелюрой рыжеватых волос и голубыми навыкат, как у лягушонка, глазами. Записная книжка лежала, раскрытая и забытая, перед ним, а карандашом молодой человек размахивал, как дирижёрской палочкой.

– А вы отговаривали меня сюда идти, Владислав Чеславыч! Я всегда говорил, что цыгане - это чудо нашей эпохи. И прелесть что за девушка эта Маша! Живая, удивительная, влюблена в нашего героя…

– И не удивительная, и не влюблена, - брюзгливо перебил его собеседник, человек лет сорока с острым лицом, сильно испещрённым морщинами, и лысиной, проглядывающей в гриве тёмных, зачесанных назад волос. - Не быть тебе вторым Толстым, мой друг, слишком ты восторжен. Покажи этой Маше сотенный билет - и она тебе изобразит ещё не такую вселенскую страсть.

– Вы циник, Заволоцкий, - со вздохом заметил молодой человек. - Но согласитесь хотя бы, что эти песни, эти пляски египетские - необыкновенны!

Право, ничто не умеет так растеребить души, как цыганская песня. Вот вы упомянули Толстого, а Лев Николаевич и сам писал…

– Лев Николаевич, Алёша, тоже человек и тоже может писать глупости, – раздраженно возразил Заволоцкий. - Я, слава богу, двадцать лет занимаюсь теорией музыки. И могу утверждать со всей определённостью, что никакой цыганской песни и никакого цыганского танца нет и не было. И не только в России, но и во всём мире.

– Не кощунствуйте, Заволоцкий! - сердито сказал сочинитель. - Всему есть предел. Обоснуйте хотя бы ваше чудовищное предположение.

– Извольте. - Заволоцкий, не поворачиваясь, указал в сторону сидящей на диване с Паровозом Маргитки. - Два часа назад, в ресторане, эта ваша египетская богиня пела "Успокой меня, неспокойного". Давай спросим кого угодно из хора. Да вот хоть этого… Любезный, подойди-ка! - обратился он к Илье, который с растущим интересом прислушивался к разговору. Тот быстро спрыгнул с подоконника:

– Что угодно вашей милости?

– Скажи-ка, друг, "Успокой меня, неспокойного" - цыганская песня?

– А как же?! - поразился Илья, не раз слышавший этот романс ещё во времена своей молодости от хоровых цыганок. - Самая что ни на есть!

– Уверен ли ты в этом?

– Да её ещё моя прабабка пела! - не моргнув глазом заявил Илья.

– Ну вот тебе, Алёша, - пожал острыми плечами Заволоцкий. - А если ты помнишь университетский курс литературы, "Успокой меня, неспокойного" есть сочинение Дениса Давыдова. Бравый гусар сочинил романс, показал цыганам, те его с удовольствием запели, и через полвека - пожалуйста, цыганская песня. Давеча захожу в нотный магазин на Кузнецком, прошу показать новинки, передо мной гордо выкладывают "Сборник цыганских песен". Беру, читаю - и что же? "Кашка манная", "Не стой передо мною", "Калинка", "Не целуй, брось" - всё русские стихи, всё русские песни…

Третьего дня слушал Вяльцеву. Объявляют цыганский вальс "Струны уныло звучат". Таскин берёт вступление, Анастасия Дмитриевна - дыхание, зал замирает и… "Хотел бы в увлеченьи к груди твоей прильнуть и в этом упоеньи умчаться в дальний путь"! Мало того, что текст сам по себе пошлейший, сочиненный приказчиком из Охотного ряда! Но чего же, скажи мне, в этих виршах цыганского?! Даже "Шэл мэ вэрсты", которые с таким успехом поют в "Стрельне", даже это - и то просто переложение "Сто я вёрст, молодец, прошёл", всем известной русской песни! Цыгане поют то, что от них хотят слышать, только и всего.

Видно было, что молодой человек несколько сбит с толку. Он растерянно рисовал кривые рожицы на полях записной книжки и тёр кулаком лоб. Илья, тоже озадаченный, снова сел на подоконник и, радуясь тому, что о нём забыли, продолжал слушать спор.

– Н-ну, предположим… Допустим… - Алексей Петрович пририсовал одной из рожиц рожки и отложил карандаш. - А что вы ещё говорили по поводу пляски, которой якобы тоже не существует? Как же это тогда у Лескова?..

– Да оставь ты в покое сочинителей, Алёша! Такие же Владимиры Ленские, как и ты… Марья Дмитриевна! Марья Дмитриевна, нельзя ли тебя на минуточку? - позвал Заволоцкий, и Илья, повернувшись, убедился, что "Марья Дмитриевна" - это не кто иная, как Маргитка, с комической важностью подошедшая к столу. Сенька с дивана, улыбаясь, наблюдал за ней.

– Что изволите, Владислав Чеславыч? - с улыбкой спросила Маргитка, опираясь рукой о столешницу. Тот невольно улыбнулся ей в ответ.

– Видишь ли, Маша, у нас тут профессиональный спор. Не покажешь ли ты начало своей "венгерки" - то, как ты танцуешь в ресторане, медленную часть?

– Для вас всегда с удовольствием, - церемонно поклонилась Маргитка. – Эй, кто там есть? Илья Григорьич, подыграй-ка!

Она взглянула на Илью смеющимися глазами, повела плечами и, не дожидаясь аккомпанемента, пошла плясать.

Илья видел эту её пляску много раз. И в ресторане, на сверкающем паркете, и на кладбище, когда она кружилась, босая, по траве, и дома, среди цыган. И всякий раз сладкий вздох замирал в горле, когда он смотрел на эти плавно поднимающиеся, как крылья, руки, эту тонкую талию, этот узкий мысок туфельки, скользящий под подолом. Он чуть было не выругался от возмущения, когда прямо посреди пляски Заволоцкий резко сказал:

"Спасибо, довольно" - и Маргитка застыла с поднятыми руками.

– Ну, знаете ли, Владислав Чеславыч! - обиженно выпалила она. - Барышнями своими в балетном классе так командуйте, а я…

– Ну, что ты, Маша, - досадливо поморщился Заволоцкий, - у меня в мыслях не было тебя обидеть, и, я уверен, сегодня ты ещё станцуешь мне всё до конца… но позволь вопрос. Была ли ты в этом сезоне в театре на балете?

– Была, как не быть… - растерянная Маргитка даже забыла о своей обиде и совсем по-детски затеребила край платка. - На "Лебединое озеро" бегали на Пасху.

– Ну вот, что и требовалось доказать! - удовлетворённо воскликнул Заволоцкий, откидываясь на спинку стула. - Алёша, эти её па-де-де, эти батманы тебе ничего не напоминают?

– Но не хотите же вы сказать… - медленно начал сочинитель.

– Именно! Именно что хочу сказать! Обычное привнесение балетных па в русскую "Барыню". А зимой она насмотрелась в Петровском парке "Черкесских плясок" и два месяца скакала в ресторане, как балаганный чёрт. Купечество в восторге - как же, цыганские страсти! А потом были выступления в "Эрмитаже" эфиопской царевны Рузанды, и пожалуйста - эти переплетённые руки и запрокидывания корпуса!

– То есть…

– Манера, мой милый! Манера исполнения, наложенная на танцевальные движения, только и всего. И, заметь, всё равно какие движения - балетные, народные, псевдоэфиопские и бог знает какие ещё! То же самое, что делают севильские гитаны и румынские лаутары. Я не удивлюсь, если в следующем сезоне наши цыганки запляшут "Танго смерти" - говорят, оно в большой моде в Париже…

Маргитка, видя, что на неё не обращают внимания, надменно задрала подбородок и отошла от стола.

– Змея, а не человек, - пожаловалась она Илье. - Сидит, смотрит, слушает – и всё ему не так! И песни не те, и пляски не такие, и двадцать лет назад голоса были, а сейчас - смех один…

Тот только пожал плечами, не поняв из учёного разговора и половины.

– Раз не нравится - чего ходит?

Маргитка фыркнула, что-то ответила, но Илья уже не услышал её. Потому что в двух шагах, у другого окна, негромко запела Настя.

Он совсем забыл, что жена тоже находится здесь, в этой комнате, в двух шагах от него. Настя стояла лицом к окну, глядя в тёмный сад, где шуршал дождь. Её стройная фигура в чёрном платье казалась статуэткой. Свечи бросали мягкий свет на её высокую причёску, играли искрами на браслетах.

Настя пела вполголоса, явно для себя, но Илья расслышал слова. Давно она это не пела.

Как хочется хоть раз, последний раз поверить…

Не всё ли мне равно, что сбудется потом?

Любовь нельзя понять, любовь нельзя измерить,

Ведь там, на дне души, как в омуте речном…

В зале один за другим смолкли разговоры. Илья давно привык к такой реакции на пение жены, но и у него уже побежали мурашки по спине. Дэвла… и откуда в ней это? Понимая, что надо бы подойти и подыграть ей, раз уж всё равно все слушают, он не мог сделать ни шагу и лишь стоял и смотрел на стройную и прямую спину Насти, на блеск свечей в её волосах, на тонкие пальцы, лежащие на подоконнике. Она сама повернулась к нему. Оглядев зал, чуть улыбнулась, взглядом попросила: помогай. Илья хорошо помнил этот романс и сразу же нашёл вторую партию. Настя подошла к мужу, встала рядом, и дальше они пели вместе.

Проглянет солнца луч сквозь запертые ставни,

И всё ещё слегка кружится голова,

И в памяти ещё наш разговор недавний,

Под струнный перебор звучат твои слова…

Краем глаза Илья увидел светлую дорожку, бегущую по щеке Насти. Он поспешно отвернулся и заметил, что Сенька Паровоз сидит на самом краешке дивана, весь подавшись вперёд, и с полуоткрытым ртом слушает романс. Вот-вот, дорогой, с неожиданной гордостью подумал Илья. Это тебе не "Трынди-брынди, ананас". Прибавил дрожи струнам, и голос Насти взлетел к потолку и забился там на такой горькой ноте, что Илья невольно умолк, закрыл глаза. Настька… Ох, Настька… В ноги бы тебе повалиться за всё, что было, и за то, что сейчас творится…

Не нужно ничего - ни слов, ни сожалений,

Былого никогда нам больше не вернуть.

Но хочется хоть раз, на несколько мгновений

В речную глубину без страха заглянуть…

Пусть эта глубь - безмолвная, пусть эта даль — туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба.

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие свели меня с ума…

Романс кончился. Мягко вздохнув, смолкла гитара. Илья стоял с низко опущенной головой, боясь встретиться глазами с женой. Он сам не знал, чего боится, но чувствовал: один-единственный Настькин взгляд, и он невесть что сотворит.

В полной тишине с дивана поднялся Сенька Паровоз, быстро перешёл комнату, и Илья увидел его изумлённое лицо. Сейчас особенно было видно, как ещё молод этот знаменитый на всю Москву налётчик. Подойдя к Насте, он уставился на неё в упор. Та, уже успев вытереть слёзы, встретила его спокойным ясным взглядом.

– Откуда ты, мать? - с запинкой спросил Сенька. - Я… тебя не видал тут ране.

– Разумеется, не видал, - улыбнулась Настя. - Я здесь в гостях. Зови меня, парень, Настасья Яковлевна.

Она протянула руку. Сенька осторожно взял её в обе ладони, спросил:

– Можно?.. - И, дождавшись улыбки, неумело поцеловал. Затем, спохватившись, полез в карман, вытащил деньги не считая.

– Вот… Это - тебе. Всё тебе. И это…

Смятые ассигнации усыпали подоконник, несколько бумажек упали на пол. Настя кивнула:

– Спасибо, молодец. - И, не поднимая упавших билетов, отошла. За ассигнациями Сенька нагнулся сам, собрал их все, передал Илье. Он взял не кланяясь, краем глаза увидел бледное, застывшее лицо Маргитки с закушенными губами. Забившись в угол дивана, она ненавидящим взглядом смотрела на Настю.

– Иезус Мария… Настасья Яковлевна? Илья! Вы? Это вы?!

Все в комнате обернулись на этот возглас. Заволоцкий, бледный, с дрожащими губами, утративший свой лениво-презрительный вид, неловко поднимался из-за стола. Выйдя, он устремился к Насте, но на полпути остановился, повернулся к своему спутнику и срывающимся голосом сказал:

– Вот, Алёша… Вот она.

– Та самая?.. - прошептал молодой человек, невольно оглядываясь на висящий над роялем портрет. А Заволоцкий уже переводил глаза с Ильи на Настю, растерянно улыбался и спрашивал:

– Но… как же так? Откуда? Из каких степей далёких?.. Господи, как я мог не разглядеть, не узнать так долго…

– А вот я вас сразу узнала, Владислав Чеславыч, - спокойно сказала Настя. – Хоть и изменились сильно. Кудри утратили…

– Да что кудри, что кудри, Настасья Яковлевна! - всплеснул руками Заволоцкий, и Илья, удивлённо переводящий глаза с жены на барина, только сейчас сообразил, кто находится перед ним.

Мать честная, сто лет прошло… Отчётливо вспомнился ледяной январский вечер, тёмный зал, отблески свечей, юноша студент, смущённо читающий свои стихи, глаза Насти, совсем девчонки, восхищённо сжавшей руки. Кажется, она тогда первой и закричала: "Надо из этих стихов романс сделать!" И получились "Твои глаза бездонные", и он же, Илья, пел это целый сезон.

– Но, как же вы, Настасья Яковлевна? Куда же вы исчезли? Илья, как ты мог её увезти из хора? Как мог уехать сам?! Видит бог, такого тенора, как у тебя, я больше не слышал нигде и никогда. Слышишь, Алёша, - нигде и никогда! Клянусь великой тенью Чайковского!

– Не трожьте покойников, Владислав Чеславыч, - проворчал Илья. - Теноров на Москве без меня немерено. Рассказали б лучше, сами-то как?

– Да что я… - Заволоцкий отвечал Илье, но не отрываясь смотрел на Настю, и она улыбалась ему глазами. - Что я… В молодости всё казалось ветерком, столько было надежд и чаяний, столько прожектов, и вот… Извольте видеть: учитель бальных танцев. Попутно сотрудничаю в "Московском листке" вот с этой юной надеждой отечественной журналистики.

– Да что ж тут плохого? - Настя опустилась на стул, жестом пригласила Заволоцкого сесть рядом. - Это ведь дело, барышень обучать. И в газету писать тоже нужно, если с умом. А стихов больше не сочиняете?

– Ушли вы - и ушло вдохновение, - серьёзно сказал Заволоцкий. - Поверьте, как только вы скрылись из Москвы, не смог выжать из себя ни строчки. Даже в университете в Татьянин день. Не так давно видел в магазине ноты нашего с вами романса, который вы только что пели. Разумеется, стоит имя другого автора, название - "Твои глаза зелёные", отчасти изменен текст…

Купил, как воспоминание о буйной юности. Пылится теперь на полке. А как Илья его пел, боже праведный!

– Он и сейчас не хуже поёт, - сказала Настя, и Илью поразила нежность, скользнувшая в её голосе. Он невольно взглянул на жену, поймал её улыбку.

Притворно нахмурившись, спросил:

– Нэ, со - мангэ тэ багав ваш лэскэ[123]?

– Сбага[124], Илья, - неожиданно ответил вместо Насти Заволоцкий, и Илья, смутившись, сообразил, что все студенты маслишинской развалюхи вполне сносно изъяснялись по-цыгански.

– Простите, Владислав Чеславыч… Не забыли романэс?

– Кое-что помню. Я ведь часто бываю здесь и в других хорах, занимаюсь изучением цыганского искусства. Но что обо мне! Ты спой, пожалуйста. Мой друг такого, ручаюсь, никогда не слышал… да и не услышит более. Илья, ради бога, "Отойди, не гляди" вместе с Настасьей Яковлевной! Алёша, иди немедленно сюда!

Но тот уже и сам торопливо подошёл, сел верхом на стул и совсем подетски опустил голову на кулаки. Настя положила руку на гриф гитары мужа.

Илья вздохнул и взял аккорд. Перед тем как начать петь, покосился на диван и увидел, что ни Маргитки, ни Сеньки Паровоза нет в комнате.

На улице шёл дождь. Невидимые капли стучали по листьям, тихое шуршание наполняло ночной воздух, трава блестела в свете окон. Стоя на крыльце, Маргитка куталась в шаль, с болезненной гримасой вслушивалась в поющие голоса.

– Поёт, проклятый… С ней поёт! С ней!

– А ты чего хотела? - Стоящий рядом Паровоз вытер мокрое от дождя лицо, усмехнулся. - Она ему жена, а ты кто?

Маргитка молча повернулась к нему. Сенька встретил её прямым наглым взглядом:

– Думала - не узнаю?

– Да что ты знаешь? - попыталась усмехнуться Маргитка, но губы её дрожали. Паровоз заметил это, нахмурился. Сказал уже без издёвки, злым отрывистым голосом:

– Я ведь не слепой, промежду прочим. И на Калитниковском кладбище тож дела имею. Раз тебя увидел, раз - его. А потом и обоих. Никодим, старый чёрт, молчит, но вы ж в его хибаре не романцы складываете, поди.

Маргитка, стиснув зубы, упорно смотрела в темноту сада. Её пальцы судорожно сжимали шаль у самого горла. Не глядя на Паровоза, она хрипло спросила:

– Тебе что до того?

– Спрашиваешь - что?! - Сенька взял её за запястья, с силой развернул к себе. - А не боишься, что я твоему отцу скажу? Что цыгане твои узнают?

Что жена его…

– Нет! - вырвалось у Маргитки. - Паровозик, брильянтовый! Не она только!

Христа ради, только не Настька! Илья убьёт меня, понимаешь? Убьёт!

Семён молчал, улыбался, но лицо его было недобрым. Маргитка молча, ожесточённо вырвала у него руки. Глядя в упор, хрипло спросила:

– Что взамен хочешь, серебряный?

Семён, не переставая улыбаться, нагнулся к ней, прошептал несколько слов. Маргитка отпрянула, как ошпаренная:

– На Хитровку?!.

– Как знаешь. - Сенька потянулся всем телом, засвистел. - Ежели нет - прямо сей минут к твоему отцу иду. Иль к Настасье Яковлевне. Такую бабу грех дурить.

– Не ходи. - Маргитка снова стянула на груди шаль, прислонилась к мокрой стене дома. Сквозь зубы сказала: - Будь по-твоему. Мне терять нечего.

Паровоз молчал. Если бы Маргитка взглянула на него сейчас, она увидела бы, что первый вор Москвы изрядно растерян. Но Маргитка, не отрываясь, смотрела в тёмный сад. А в освещённом доме два голоса - сильный красивый тенор и серебряное меццо-сопрано - сплетаясь, тосковали:

Нам блаженства с тобой не дадут, не дадут,

А меня с красотой продадут, продадут…

Гости уехали под утро. Цыгане разошлись, в доме наступила тишина. Илья и Настя последними поднялись в свою комнату. В темноте Илья, как был одетый, повалился ничком на постель.

– Разделся бы хоть… - попросила Настя.

Он повернулся, приподнялся на локте. Из-под полуопущенных век проследил за тем, как жена зажигает свечу, как, устало вздохнув, садится перед зеркалом и медленно вынимает шпильки из причёски. Чёрные пряди освобождённых волос одна за другой падали ей за спину. В зеркале Илья поймал её взгляд. Опустив глаза, пробурчал:

– И как ты его узнала только? Старик стариком, лысина, как паркет, сверкает…

– Не знаю… Сразу вспомнила.

– Из-за него плакала-то?

– Что? - изумлённо повернулась к нему Настя. Поймав напряжённый взгляд мужа, взялась за голову, с улыбкой простонала: - Ох, Илья… И когда ты уймешься только? Я ведь уже старуха!

– Хороша старуха… - Илья отвернулся к стене. - Даже Паровоз этот - и тот ошалел. Все карманы вывернул перед тобой, чуть на колени не упал.

– Ну, Паровоз… Он - мальчик. Поди, и песен-то приличных не слыхал никогда.

– Плакала ты! - упрямо сказал Илья. Он сам не знал, зачем ему понадобился этот разговор, чувствовал, что ищет неприятностей на свою голову, но забыть о светлой дорожке, пробежавшей по Настиной щеке, уже не мог.

– Ну, что ж… плакала. - Настя опустила руки с последними шпильками, перебросила волосы на плечо. Тихо вздохнула. - Тебя слушала.

– Меня?! - растерялся Илья. - Меня?.. А я думал…

У него хватило ума не закончить фразы, но Настя не заметила его замешательства. По-прежнему сидя спиной к мужу, она смотрела в зеркало.

– Я ведь тебе всегда говорила: за твой голос весь хор отдать не жаль. Я ещё девчонкой была - разум теряла от него. Сейчас-то ты редко поёшь, уж не знаю почему… Но как заведёшь что-нибудь, у меня вся душа дрожит. Жаль, что у тебя одни кони в голове.

Илья, не отвечая, поднялся, перешёл комнату. Сел на пол рядом с женой.

– Настька… Ничего, если спрошу?

– О чём? - Она не удивилась.

– Скажи, а вот если бы… Вот если бы я петь совсем не умел? Был бы, как пенёк, безголосый, даже "Обманула-провела" не вытянул бы? Ты бы тогда…

Пошла бы ты со мной тогда?

Тишина. Настя молчала, а Илья не смел поднять глаз. Сидел на полу, смотрел на полукруг света, очерченный свечой. И уже не ждал ответа, когда услышал тихий не то смешок, не то всхлип.

– Конечно, пошла бы. Забыл, как я тебя любила?

– Любила всё-таки? - попытался усмехнуться он. Остро, как никогда в жизни, болело сердце. И даже голос жены слышался будто издалека:

– Вот глупый… И любила, и люблю. Что это тебе в голову пришло?

Илья, не ответив, уткнулся в её колени. Долго сидел так и, когда встревоженная Настя уже наклонилась к нему, вдруг резко вскочил и опрокинул её на постель.

– Илья! Господи! Илья! Ты с ума сошёл! Нет, видали вы, люди добрые, – устал он! - испуганно отбивалась Настя. - Да успокойся ты, жеребец, что ж тебя под утро разобрало? Дети вот-вот проснутся! Отстань, сдурел совсем!

Опять к осени с пузом буду, цыгане со смеху умрут!

– Ты мне жена! - прорычал Илья, с размаху валясь рядом с ней. - Забыла?!

Напомню сейчас! Будет пузо - будешь рожать! Это тебе не романсы распевать!

– Бог ты мой… - рассмеялась Настя.

Сбрасывая рубаху, Илья едва успел дунуть на свечу, и комната погрузилась во мрак.

Глава 11

– Дадо, бога ради! Дадо, вставай! Да проснись же!

– Что такое? - Илья сел на кровати.

Комнату заливало солнце, от ночного дождя не было и следа. Кинув взгляд на ходики, он убедился, что уже три часа дня. В дверях стояла перепуганная Дашка.

– Чяёри, что случилось? - Илья сообразил, что, раз уж Дашка ворвалась в спальню родителей, происходит что-то из ряда вон.

– Отец, быстрей, они друг друга поубивают! - Эти слова Дашка прокричала уже с лестницы.

Перепугавшись, что она свалится со страха, Илья наспех оделся и побежал за дочерью.

Панорама открывалась такая: во дворе, перед крыльцом, поднимая брызги грязи и дождевой воды, катались, вцепившись друг в друга, Гришка и Федька Трофимов. Дашка кричала "Спасите!", из окон высовывались головы цыган, а на прислоненной к стене дома лестнице, обхватив колени руками, сидела безмятежная, как статуя, Маргитка. С одного взгляда Илья понял, что весь сыр-бор из за неё.

– Эй, пшала[125], Гришку бьют! - раздалось из-за дома. Оглянувшись, Илья увидел, что через двор с грозными воплями и лопатой наперевес несётся его Илюшка, а за ним, крича и толкаясь, вся ватага братьев вместе с пятилетним Ванькой, подтягивающим на бегу штаны. Не успел Илья остановить их, как сверху грянуло: "Гриха, я сейчас!" и из окна второго этажа во двор низвергся Яшка. Он с ходу кинулся в кучу-малу, и по двору покатился комок из сцепившихся мальчишек. Вдобавок из-за забора послышалось: "Федька, держись!" - и Илья понял, что сейчас на поле битвы примчатся все одиннадцать Трофимовых с мамашей во главе. Встречаться в бою со Стешкой Илье вовсе не улыбалось, и он, набрав воздуху, рявкнул на весь двор:

– Эй, авэла, чяворалэ[126]! Хватит!

Верещащий клубок тут же распался. Младших сыновей при виде сердитого отца как ветром сдуло, только Илюшкина лопата валялась в растоптанной луже. На крыльце всхлипывала Дашка. На земле остались сидеть Яшка, Гришка и размазывающий по физиономии кровь Федька.

– Очумели?! - заорал на них Илья. - По очереди вам штаны спустить?

Девок перепугали до смерти!

– Извини, Илья Григорьич, - сдержанно ответил Яшка, вставая на ноги. – Не заметил тебя. - И тут же, едва переведя дыхание, гаркнул на Маргитку: – Из-за тебя опять, оторва?! Косы выдеру!

Он и в самом деле размахнулся дать сестре подзатыльник, но та, оскалившись, зашипела ему в лицо так, что Яшка отпрянул.

– Тьфу… кошка подзаборная. Пошла вон отсюда!

Маргитка презрительно фыркнула, слезла с лестницы и пошла через двор к калитке. Она уже прошла мимо Ильи, не взглянув на него, когда он не выдержал:

– Рада, чёртова кукла?

Маргитка обернулась. Без улыбки, зло спросила:

– Что же мне - повеситься пойти? Извини, морэ, некогда.

Только сейчас Илья заметил, что девчонка одета по-уличному: серое платье, жакет, шляпа, сумочка.

– Куда тебя черти несут?

– Тебе что за дело? - отрезала она и быстро вышла за калитку.

Илья шагнул было за ней, но, поймав недоумевающий взгляд Яшки, поспешно вернулся. Федька Трофимов тем временем успел смыться через забор в свои владения, и Гришка сидел на земле один. Вокруг него вертелась Дашка с мокрым полотенцем. Глядя на них, Илья вдруг вспомнил, что сегодня вечером Дашка впервые собиралась выступить в ресторане с новым романсом и Гришка должен был аккомпанировать ей. Нашёл время морду разбивать, чёртов сын!

– Целый? - свирепо спросил Илья, подходя к Гришке. - Или добавить тебе?

Кто первый начал?

"Добавить" он пригрозил для порядка: видно было, что Гришке и так досталось. Физиономия сына была разбита в кровь, левый глаз заплывал, на скуле красовалась огромная ссадина. Вытирая красную струйку в углу рта, он хмуро сказал:

– Я начал.

– Ей-богу, выпорю! - пообещал Илья, в глубине души чувствуя некоторое уважение к сыну: Федька Трофимов был на голову его выше и на два года старше.

– Из-за неё? - кивнул он на незакрытую калитку.

Гришка покраснел так, что это было заметно даже под слоем грязи.

Хрипло сказал:

– Кто её потаскухой назовёт - убью.

– Так ведь, чяво, может, и верно? - глядя в сторону, сказал Илья. - Вот куда она сейчас умотала? И где вчера была? Знаешь ты? Нет? То-то и оно.

Гришка тяжело дышал, смотрел в землю. Помедлив, Илья продолжил:

– Мать говорила - ты её сватать хочешь?

Гришка кивнул.

– Мне такая невестка не нужна. - Илья помолчал. - Хочешь - уговаривай её и убегайте вместе. Только мне после этого на глаза не показывайся.

На разбитой скуле Гришки шевельнулся желвак, и Илья понял, что разговор о бегстве у него с девчонкой уже был. И понятно, куда она его послала…

– Слышишь ты меня?

– Слышу, - не поднимая глаз, сказал Гришка.

Благодаря бога, что сын не смотрит на него, Илья встал, пошёл в дом.

На душе было отвратительно.

В сенях его остановила расстроенная Дашка:

– Отец, как же нам быть вечером-то? Я думала, Гришка со мной по столикам ходить будет, а куда же ему, наверное, теперь…

– А я что поделаю?

– Может… может, ты мне сыграешь? Это совсем просто, ты этот романс знаешь. Там всего семь аккордов! Пожалуйста!

Минуту Илья смотрел в заплаканное лицо дочери. Затем, стараясь, чтобы в голосе не проскользнула радость, сказал:

– Убиться мне с вами. Идём, попробуем.

*****

Глядя прямо перед собой и прижимая к груди сумочку, Маргитка шла по Солянке. Она старалась идти быстро, но ноги сами собой замедляли шаг: это была последняя улица перед Хитровым рынком - самым гиблым местом Москвы. Обширную площадь Хитровки занимали ночлежки, кабаки и доходные дома, забитые оборванцами всех мастей. По залитым помоями переулкам болтались проститутки от семи до семидесяти лет, ползали нищие с полуголыми увечными детьми, орали торговки требухой и "рванинкой", собирающейся в трактирных отбросах. Ближе к вечеру появлялась хитровская аристократия - воры. Здесь обитали и "портяночники", не гнушавшиеся раздеть своего же брата нищего, и "фортачи", промышляющие по окнам, и "поездушники", на ходу вырывающие сумки и саквояжи у благонамеренных граждан, и самый решительный элемент - "деловые ребята", у которых водились и ножи, и револьверы. Хитровка была воровским царством, куда обычный москвич не осмеливался зайти даже средь бела дня. Будочники, "державшие" Хитров рынок, были "своими в доску" и "деловых" без лишней надобности не беспокоили, а воры, в свою очередь, не трогали их. В трактирах Хитровки можно было отыскать и беглых каторжников, но искать никому не хотелось: даже полиция не рисковала соваться в "Пересыльный" или "Сибирь". Самым отчаянным местом считался трактир под неофициальным названием "Каторга", где продавали выпивку, держали притон, скупали краденое и прятали беглых. Именно там назначил Маргитке встречу Сенька Паровоз.

Извозчик довёз Маргитку до начала Солянки, в Спасо-Глинищевский переулок, а дальше, сколько она ни сулила денег, ехать отказался. Когда же Маргитка попросила проводить её до Хитрова рынка, старик чуть не свалился с козел, замахал руками и, перекрестившись на церквушку, торжественно заявил, что и пятки его "в этой выгребной яме" не будет.

"И вам, барышня, там делать нечего! Ей же богу, разденут и в чём мать родила по улице пустят! И хорошо если разденут только, а то могут и… Не место вам там вовсе! Хочете - обратно без платы свезу?" Больше всего Маргитке хотелось согласиться и поскорей прыгнуть обратно в старенькую пролётку. Но она хорошо помнила лицо Сеньки вчера, на крыльце дома. Он не шутил. И поэтому Маргитка покачала головой, расплатилась с причитающим извозчиком и, прижимая к груди сумочку, отважно зашагала вниз по Солянке. Собираясь на Хитровку, она постаралась одеться похуже, а из сумочки благоразумно вынула всё, кроме огромного столового ножа, похищенного у кухарки.

Солянка заканчивалась. Прилично одетых людей навстречу попадалось всё меньше, зато нищие множились на глазах. Они с изумлением посматривали на брюнетку в потёртом сером платье и обтрёпанной шали, которая крепко прижимала к груди ридикюль странных очертаний (нож уже проткнул ткань в двух местах) и затравленно озиралась по сторонам. Какая-то оборванка с завёрнутым в грязные тряпки младенцем подошла к Маргитке:

– Подайте на ребёночка, барышня благородная…

Маргитка шарахнулась в сторону, чуть не уронив сумку. Хотела было сказать, что у неё нет ни копейки, но язык словно примёрз к зубам. Нищенка с минуту молча мерила её блёклыми, пустыми глазами, затем презрительно буркнула:

– Шаманаются тут всякие… - и отошла.

Маргитка, отдышавшись, продолжила свой путь. Встреча с нищенкой неожиданно подбодрила её. "Да ты цыганка, милая, или барыня кисельная?! – ругала она себя, приближаясь к дышащим туманом трущобам Хитровки. – Вон, нищей испугалась, а там, на Хитровом, - и воры, и убивцы, и ссыльнокаторжные… То ли ещё будет! Ох, Илья, ох, паскудник этакий, всё через тебя, сатана проклятая, всё через тебя… Да шевели ты живей копытами, дурища!" "Шевелить копытами" становилось всё трудней: Хитровка обступила Маргитку облезлыми домами с сырыми стенами, туманом, клубящимся в бегущих книзу переулках, красными оконцами ночлежек, голодными кошками. Мимо уже дважды пробегала ватага полуодетых мальчишек, бросающих на Маргитку насторожённые взгляды. На третий раз Маргитка не выдержала, остановилась, вынула из сумочки нож, вывернула и встряхнула пустой ридикюль:

мол, ничего нет. Мальчишки остановились, сосредоточенно пронаблюдали за её действиями. При виде ножа заухмылялись. Один из них, лет тринадцати, с наглым, изъеденным коростой лицом и жёлтыми глазами помойного кота, отделился от ватаги и вихляющей походкой пошёл к Маргитке.

– А кудай-то их несёт, такую ма-ла-ду-ую? - фальшиво запел он, и Маргитка, несмотря на испуг, поморщилась. - Не сопроводить ли, барышня? Ищете когой-то? Не за кавалером ли? - ломаясь, цедил подросток сквозь гнилые зубы. - Може, и я сгожусь?

Его товарищи грохнули похабным хохотом. Несколько оборванцев постарше, куда-то пробирающиеся вдоль стен, замедлили шаг, наблюдая за сценой. "Ну, всё!" - подумала Маргитка. По спине побежал холод. Тем не менее она нашла в себе силы сказать:

– Осади назад, аметистовый.

– Вона - карахтерная! - заржал мальчишка, однако сбавить ход и не подумал. Когда он приблизился вплотную, Маргитку обдало густой волной вони, и она, закашлявшись, чихнула. Зрители снова загоготали; вокруг Маргитки и мальчишки собралось кольцо.

– Спирька, куда с рылом немытым? Оне ж благоро-о-одныя!

– Барышня, вы не глядите, что вонят! Он снутри забористый!

– Жеребец с тухлинкой! Встало - не ложится, хомута не боится!

– Спирька, сопроводи красавицу в номера! Они согласные!

Спирька, нахально щерясь, потянул руку к груди Маргитки. Она стояла не шевелясь, оцепенев от ужаса. При виде этой покрытой грязью, коростой и цыпками руки с чёрными, полуоблезшими ногтями её затошнило. Но мысль о том, что сейчас её вырвет прямо на виду у хохочущей толпы оборванцев, внезапно придала Маргитке смелости. Она сжала потной рукой кухаркин нож и молча полоснула Спирьку по физиономии - крест-накрест. Тот успел отпрянуть в последний момент, лезвие едва задело щёку, но мальчишка заверещал так, будто его зарезали. По толпе нищих пронеслось гудение, и Маргитка поняла: ей конец. Она прижалась к стене, выставила нож перед собой и закрыла глаза.

Неожиданно дикий Спирькин визг смолк. Подождав с минуту и убедившись, что никто не собирается её убивать, Маргитка осторожно приоткрыла один глаз. Спирька по-прежнему стоял перед ней и широко улыбался:

– Что ж ты сразу не сказалась, дура? Насилу признал! Ты - Машка-цыганка с Живодёрки! Паровоза слюбовница!

– Да-а-а… - прошептала она.

– А кой чёрт тебя сюда понёс? Да ещё с саблей такой? - Спирька легко вынул хлебный нож из рук Маргитки, повертел его в пальцах, ухмыльнулся ещё шире. - Ох, знатная шашка! Ты б ещё топор приволокла! За каким лядом приперлась?

– Меня Паровоз ждёт в "Каторге"…- пролепетала лишённая оружия Маргитка.

Спирька перестал улыбаться, нахмурился:

– В "Каторге"?! Что, у Семёна мозги скисли? И ты дотудова одна дошлёпать думаешь? А ну пошли вон отседа! - вдруг истошно заорал он на окруживших их хитрованцев. - Не видите, што ль, зелёные ноги, - барышня по делу!

Валите, говорю, не то рассерчаю!

Маргитка обеспокоенно подумала о том, что вряд ли маленький Спирька, даже "рассерчав", справится со взрослыми оборванцами, но те неожиданно послушались и, недовольно ворча, тронулись своей дорогой.

– Я - припадошный! - весело пояснил Спирька. - Ежели чего не по мне – ужас что могу сотворить! Давеча одному болдоху нос откусил. Вцепился – и висю себе, в двенадцать рук рвали, только с носом и оторвали.

– И не убил он тебя? - для поддержания беседы спросила Маргитка.

Зубы стучали на всю Хитровку, но Спирька не заметил этого.

– Собирался, конешно, да я-то убег! Да и носа ему не больно жалко было, через месяц сам бы отвалился… - Грязная рука с обломанными ногтями решительно схватила Маргитку за локоть. - Идём, что ли, залётная… Да пёрышко-то припрячь, неча народ стращать.

Маргитке безумно хотелось вырвать локоть, но она боялась рассердить своего неожиданного провожатого и всю дорогу до трактира шла за весело болтающим Спирькой, стараясь не дышать. Вокруг, несмотря на дневное время, становилось всё темнее, стены домов словно сходились, образуя узкий коридор, местами моргающий красными оконцами, всё гуще делался смрадный туман, из которого то и дело появлялись и снова исчезали в серых клубах непонятные личности. Кое-кто останавливался, мерил глазами Маргитку, но Спирька объяснял: "Паровоза мадаму веду", - приправлял сие пояснение отборной бранью, и трущобное существо безмолвно скользило в туман.

Когда из дома рядом раздался пронзительный женский визг и мужское рычание, Маргитка невольно сжала Спирькин локоть. Тот стряхнул её, проворчал:

– Да не хватайся ты, шалава… Чего спужалась? Кот маруху учит, всего и делов…

Словно в подтверждение его слов, из дома (испуганной Маргитке показалось, что прямо из стены) опрометью вылетела девчонка лет четырнадцати с огромным животом и окровавленным лицом, вслед за ней - парень с пудовыми кулаками. Они помчались вниз по переулку, тут же скрылись в тумане, и до Маргитки доносились теперь только вопли:

– Ой, Серёженька, ой, миленький, ой, не в живот, выкину, выкину…

Маргитку начало колотить. Чтобы не разреветься при Спирьке, она начала мысленно читать все известные молитвы. Она уже разделалась с "Отче наш", "Богородица дева, радуйся" и "Достойно еси воистину" и собиралась переходить к апостолам, когда Спирька показал ей на две разбитые ступеньки:

– Вот тебе "Каторга". Заходи, гостем будешь.

– Нет, я с тобой, - торопливо сказала она.

Спирька заржал, потянул тяжёлую разбухшую дверь и втолкнул Маргитку впереди себя.

Внутри самого знаменитого хитровского трактира царил полумрак, лишь слегка разгоняемый огоньками керосинок. Когда глаза Маргитки немного привыкли к этой мгле, она разглядела столы, покрытые обрывками скатертей, грязный, мокрый пол, усеянный битым стеклом, опрокинутые табуреты, какие-то узлы вдоль стен, стойку буфетчика с чадящей свечой, вставленной для устойчивости в бутыль с отбитым горлышком. За столами сидели оборванные люди. На вошедших никто не обратил внимания. Прямо под ногами у Маргитки заворочалась пьяная женщина. Маргитка попятилась.

Спирька сплюнул, пнул пьяную босой ногой, процедил сквозь зубы: "Разлеглась, лахудра…" - и заорал на весь трактир:

– Эй, беспашпортные, Паровоза видал кто?

– Чево вопишь, скаженный? - спросил из-за стойки буфетчик - низенький лысый человек с рябым лицом. Он один из всех присутствующих был чисто одет и спокойно перетирал полотенцем толстые стаканы из зелёного стекла. – Какого тебе Паровоза?

– Что - ещё один завёлся нам на радость? - рассердился Спирька. – Кликните его там, к нему мадама явилась. Да убери грабилки, коровья морда!

Не твоя баба, не хватай!

То ли посетители трактира боялись Паровоза, то ли не хотели наблюдать очередной Спирькин припадок, но Маргитку никто не тронул. Пузатый буфетчик аккуратно положил полотенце на залитую вином стойку и исчез в едва заметной двери за тряпочной перегородкой. Спирька повертелся по трактиру, отыскал свободный табурет, смахнул с него тараканов, протёр полой пиджака и предложил Маргитке:

– Посиди пока, мадама!

Садиться на липкую от пролитого вина табуретку Маргитке не хотелось.

Её спасло возвращение буфетчика, который невозмутимо направился к своим стаканам, а вслед за ним из низкой двери вышел Сенька Паровоз.

Было видно, что первого вора столицы подняли с постели: рубаха на нём была расстёгнута до живота, чёрные волосы всклокочены, в них запутался подушечный пух. Зевнув, он оглядел трактир, потёр кулаком глаза, отодвинул локтем сунувшуюся было к нему с пьяным поцелуем полураздетую бабу.

– Да пошла ты, шалава… Спирька, ты звонил? Какого ещё…

Он не договорил, встретившись взглядом с Маргиткой. Мгновение Семён молчал. Затем одним могучим прыжком пересёк трактир, схватил Маргитку за плечи и застыл, уставившись на неё во все глаза. Медленно, словно через силу, выговорил:

– Ты? Здесь?

– Сам же звал. - Маргитка передёрнула плечами, сбрасывая руки Паровоза.

При виде Сенькиной физиономии к ней частично вернулось самообладание.

Она сумела даже надменно задрать подбородок. - Мог бы и получше местечко подыскать.

– Да я же… Вот шалёная девка… - растерянно сказал Семён. - Кто ж знал, что ты явишься?

– Уговор ведь был.

– Да как тебе в голову взбрело в "Каторгу"-то придтить?! Как ты дошла-то?

Живая? Целая?

– Я сопроводил, - встрял Спирька.

Паровоз смерил его тяжёлым взглядом, полез в карман, вытащил монету.

Спирька сунул её в рот, поклонился, невнятно прошепелявил:

– Оченно вами благодарны за милость…

Паровоз, не обратив на него внимания, взял Маргитку за руку и потащил за собой.

В верхней комнате трактира было довольно чисто. На открытом окне чуть шевелилась ситцевая занавеска, кровать с лоскутным одеялом стояла развороченная, подушка лежала на полу. На столе без скатерти валялись в беспорядке карты, рассыпанные папиросы, огрызки яблок, скорлупа орехов и "смит-и-вессон", который Паровоз поспешно сунул под матрас.

– Ну и отчаянная твоя башка цыганская! - восхищённо сказал он, становясь перед Маргиткой. - Додумалась - на Хитровку явиться! Да здесь и полиция-то шляться боится! Мои господа-писатели вечор со мной только до Свиньинского дошли, а там - назад. Спужались, видишь! Нешто не понимаешь, что тут с тобой сотворить могли?

– Понимаю, - враждебно сказала Маргитка. - Ты что, вчера шутил, аметистовый?

– Не шутил, но пьяный был, - немного смущённо сказал Семён. Взглянув на Маргитку, снова широко, по-мальчишески улыбнулся. - Кабы знал - номер в "Астории" снял бы самый дорогущий, а тут… Ну, погоди, я за Ерофеичем пошлю. Вина хочешь? Конфетов каких, яблок - заказывай!

– Время - деньги, красавец, - сухо сказала Маргитка, садясь на разобранную постель. - Мне к вечеру домой успеть надо, в ресторан идти. Уговор наш помнишь? Побожись, что ни слова про нас с Ильёй Настьке не скажешь.

И не только ей - никому.

Паровоз молчал. С его лица сошла улыбка, взгляд стал жёстким. Маргитка тревожно смотрела на него. В голову ей вдруг пришло, что здесь, в трактире "Каторга", Паровоз сможет сделать с ней всё что в голову придёт - и без всяких обещаний. "В окно кинусь", - отчаянно подумала она.

– Чтоб мне век свободы-матушки не дождаться… - хрипло сказал Паровоз.

– Отвернись.

Семён не пошевелился. Маргитка пожала плечами, повернулась к нему спиной. На стул легло платье, за ним - рубашка. Забравшись под одеяло, Маргитка отрывисто сказала:

– Ну? Говорят тебе - времени мало…

Медленно, не сводя глаз с Маргитки, Паровоз стянул через голову рубаху.

Через полчаса Маргитка стояла у стула и одевалась - быстро, как солдат, опаздывающий в караул. Сенька, лёжа в постели, следил за её движениями.

Его смуглое лицо казалось ещё темнее обычного.

– Куда спешишь? Провожу…

– Обойдусь. - Маргитка накинула поверх кое-как застёгнутого платья шаль, шагнула было к порогу, но тут же, вспомнив о чём-то, вернулась.

– Дай денег.

Семён встал, поднял с пола скомканные штаны, полез в карман. Маргитка следила за ним воспалёнными сухими глазами. Губы её были плотно, до белизны сжаты. Семён вытащил несколько кредиток, положил на стол. Маргитка не глядя взяла одну. Отрывисто сказала:

– Это на извозчика, - и тронулась к двери.

– Погодь! - Сенька догнал её, взял за плечо. Маргитка молча скинула его ладонь. - Да что ж ты, зараза!.. - взорвался наконец он. - Сама ведь пришла!

– Уговор не забудешь? - глядя через его плечо, спросила Маргитка.

– Тьфу! Эк ты за своего любочку дрожишь! Не бойсь, Паровоз своё слово держит, балаболить не буду. - Семён вернулся к столу, встал у окна. Глядя на улицу, глухо спросил: - И что ты в нём сыскала-то, распроети твою мамашу?

Он же тебе в отцы годится! Женатый! Детей орава! Да чем он меня-то лучше, Илья твой, чем?!

– Да всем, - спокойно сказала Маргитка, идя к двери. Уже на пороге остановилась, посоветовала: - Ты смотри не сказывай никому, почему я к тебе приходила.

– Это отчего ж? - не поворачиваясь, спросил Семён.

– Не позорься.

Стукнула дверь. Минуту Паровоз стоял не двигаясь. Затем несколько раз молча, с силой ударил кулаками по столу. Стол затрещал, с него полетели на пол папиросы и игральные карты. Снова скрипнула дверь, в щели показалась изумлённая физиономия буфетчика, но Семён не повернулся, и она исчезла.

Маргитка рассчитывала, что её проводит Спирька, но, когда она спустилась в трактир, тот был уже вмёртвую пьян и лежал под столом, пристроившись головой на перекладине. Рядом сидела грязная девчонка лет десяти и, вцепившись руками в редкие волосы, навзрыд причитала:

– Ой, и с какой-такой радости голубь мой запил-та-а-а-а?..

Увидев Маргитку, она тут же перестала выть, вытерла кулаком нос и деловито предложила:

– Сопроводить до Солянки, мадама благородная? Не бось, не обижу.

Вдвоём они вышли из трактира. Прямо на крыльце валялся пьяный оборванец огромных размеров и храпел, как першерон. Пока Маргитка раздумывала, как удобнее обойти эту тушу, девчонка вцепилась в него обеими руками и, дико завопив "Да навязался на хребет, скотина!!!", повергла его с крыльца в лужу.

– Идём!

– Спирька тебе кто? - спросила Маргитка, когда они отошли от трактира. – Брат?

На испорченном прыщами и коростой лице девчонки появилось мечтательное выражение.

– Куды - брат… Любовь! До гробовой доски! На ночь я только с им ложуся!

До самой Солянки Маргитка не сказала ни слова. Менять данную Паровозом кредитку ей не хотелось, и она отдала девчонке свою шаль. Та посмотрела изумлённо и, не поблагодарив, кинулась в щель между домами, видно, боясь, что "благородная мадама" передумает. Маргитка быстро, почти бегом пошла вверх по Солянке.

Старик-извозчик дожидался в Спасо-Глинищевском. Маргитка взобралась в пролётку, обхватила плечи руками. Хрипло сказала:

– Вези.

– Куда везть-то? - сочувственно спросил извозчик. - Обратныть на Грузинскую?

Маргитка задрала голову, ища солнце. Было около пяти часов вечера.

– Нет. На Калитниковское кладбище отвези. Тут недалече.

До самого кладбища Маргитка сидела не шевелясь, глядя в одну точку, и вздрогнула от окрика извозчика:

– Приехали, барышня!

Подняв голову, она тупо, словно пробудившись ото сна, посмотрела в заросшее пегой бородой лицо старика. Чуть было не спросила: "Куда приехали?" - но, оглядевшись, увидела ограду и церквушку кладбища. Садящееся солнце тянуло лучи сквозь листву старых лип, повсюду стайками толклись комары. Со стороны церкви доносился слабый колокольный звон.

Маргитка пошла на другой конец кладбища, туда, где дикие заросли лопухов и лебеды закрывали старые могилы, а кроны старых лип сходились над головой в плотный зелёный шатёр. Проходя мимо часовни, она по привычке бросила взгляд на треснувшую плиту, хотя и знала, что сегодня Илья её не ждёт. В избушке Никодима тоже не было никого, и дверь была приперта заступом. Маргитка продралась сквозь полынные дебри, спугнула ежа, копошившегося в лопухах, пролезла сквозь пролом в кладбищенской стене и, цепляясь за торчащие из земли корни деревьев, начала спускаться в овраг.

В овраге, как всегда, не было ни души. В зарослях лозняка посвистывали пеночки, над коричневыми камышинами дрожали стрекозы, блестела зеленоватая вода кладбищенского пруда. Поглядывая на поросший розовым иван-чаем склон оврага, Маргитка начала раздеваться.

Сначала она свирепо, докрасна натёрлась крупным, серым песком.

Ополоснулась из пригоршни, сорвала стебель иван-чая и, скрутив его жгутом, долго тёрлась и им. И лишь после этого, зайдя по грудь в тёплую, как парное молоко, зелёную воду, наплавалась в пруду до головной боли.

В дом на Живодёрке Маргитка прибежала уже в сумерках. Никаких объяснений по поводу своего полдневного отсутствия у неё заготовлено не было, но, войдя в калитку, она убедилась, что расспрашивать её сегодня никто не будет. Всё мужское население дома сидело во дворе. В доме слышались встревоженные женские голоса, мимо Маргитки, едва не сбив её с ног, пронеслась Катька Трофимова. Маргитка поймала её за рукав.

– Эй, что случилось?

– У матери твоей началось! - выпалила Катька.

– Господи, давно?

– Полчаса как! Я за повитухой! Тебя отец искал!

Маргитка побежала в дом. Там суетились цыганки, мелькали полотенца, кипятилась вода. Приставая то к одной, то к другой, Маргитка выяснила, что ещё днём Илона была весела и здорова, готовилась ехать с хором в ресторан, смотреть на Дашкин "дибют", вместе с Настей в сотый раз расставляла в талии гроденаплевое платье и уже собиралась натянуть его на себя, но, подняв руки, вдруг охнула, опустилась на пол и заявила: "Вон мужиков из дома!" В считаные минуты все мужчины были выгнаны во двор, вслед за ними отправились дети и молодые девчонки, и дом заполнился пожилыми цыганками. Маргитку, едва объяснив ей, что происходит, немедленно выставили тоже. Оказавшись снова во дворе, она нос к носу столкнулась с отцом, но тот, казалось, не заметил её. Он стоял посреди двора в одном сапоге на босу ногу и вопил:

– Чёртова баба, выбрала время! Сто раз ей говорил, рожай с утра, так нет!

Как в ресторан идти - здравствуйте! И вот куда я теперь поеду?!

– Ничего, Трофимыч… - Кузьма сочувственно подал ему второй сапог. - Ей не в первый раз, управится.

– Знаю я, как она управляется! - Митро, прыгая на одной ноге, натягивал сапог. - Полон дом девок, восемь голов на мою шею! И что - сейчас опять то же самое? Хватит с меня! Никуда не поеду! Здесь буду сидеть и ждать, кто там вылезет! Если опять баба - убью обеих! Дешевле обойдётся! Что я - Савва Мамонтов, приданое на них собирать?!

– Морэ, а как без тебя-то? - осторожно спросил сидящий на перекладине лестницы Илья. - Кто "В предчувствии разлуки" петь станет?

– Вот ты и споёшь! - отрезал Митро. - И не маши руками, вытянешь. Эх, жалко, на Дашку твою не посмотрю… И Настька тоже ехать отказывается, говорит - с Илонкой побудет, вроде у неё самой тоже так было. - Митро мучительно скрёб обеими руками волосы. - И что, дэвла, за день такой - сто рублей убытка… И Яков Васильича, как на грех, нету… Да ты смотри у меня там! - Это уже адресовалось Кузьме. - Чтоб за вино не смел хвататься, когда господа предлагают, сколько раз говорить! Надерёшься, потом тебя домой волочить - позора не оберёшься.

– Отвяжись, - огрызнулся Кузьма.

– Ну, и всё тогда. Собирайтесь. Да, Смоляко… Гришку своего дома оставь, куда ему с такой мордой - как яйцо пасхальное… И когда только я от вас ото всех избавлюсь, господи прости?!

На последний вопрос Митро Илья отвечать не стал. Голова была забита сегодняшним Дашкиным выступлением, и то, что Настя не едет с ними, всерьёз беспокоило Илью. Он отчаянно боялся провала дочери, хотя днём, аккомпанируя ей на гитаре, убедился, что поёт Дашка верно и все ноты "дотягивает" как положено. Выбранный Дашкой романс, несмотря на то, что он был новым и модным, Илье совсем не нравился. Дочери он не говорил ни слова, но с Настей спорил до хрипоты:

"Совсем вы с ума сошли! Что она в этой песне понимать может? Его не всякая-то певица в годах споёт! Вот все вы, хоровые, полоумные! Сто раз слышал - вылезает девчонка десяти лет, в позу встанет, шалью обмотается, и - "Ста-а-арасть, как ночь, мне и им угрожает…" Тьфу!" Настя смеялась, но переубеждать Дашку не собиралась. Да и сама дебютантка, кажется, ничуть не была обеспокоена. "Ничего, дадо," - успокаивала она отца. - "Спою".

Илья огляделся, ища дочь. Дашки нигде не было видно, зато на глаза ему попалась Маргитка, сидящая на крыльце и глядящая в одну точку. К ней подошёл нахмуренный Митро:

– Где тебя носило?

Маргитка не ответила, не повернула головы. Кажется, и не слышала отца. Когда Митро, разозлившись, заорал на весь двор: "Где шлялась, я спрашиваю, паршивка?!" - она вздрогнула. До Ильи донёсся её тихий голос:

– У тётки Симы в Спасо-Глинищевском была.

– Нашла куда одна ходить, там ворье сплошное с Хитрова крутится!

Доиграешься ты у меня до ремня! Марш в дом, переодевайся! Бога благодари, что не до тебя сегодня!

Маргитка встала, ушла, а Илья подумал, что и ноги её у тётки Симы не было. И неизвестно, где её черти таскали целый день. Ушла злющая, а пришла - и вовсе лица нет. И не подойдёшь, не спросишь - цыган полон двор…

Тьфу. Прав Митро - не день, а тридцать три несчастья.

И в ресторане, в крохотной "актёрской" за общим залом, забыв о предстоящем выступлении собственной дочери, Илья продолжал с тревогой следить за Маргиткой. Та была сильно бледна и как-то болезненно шумна сегодня: её голос раздавался в комнате громче других, Маргитка то хохотала как сумасшедшая, то принималась бешено браниться, отталкивая других девчонок от зеркала и сбрасывая со "своего" стула чужие шали и ленты, то умолкала на полуслове, стиснув пальцами виски, и смотрела в распахнутое окно, за которым уже темнело. Во дворе ресторана цвёл тополь, комната была полна пуха, и Илья, глядя на то, как белые пушинки садятся на распущенные косы стоящей к нему спиной Маргитки, отчётливо чувствовал, что сходит с ума. Так бы и подошёл, дёрнул бы за руку, спросил, что стряслось, прижал бы к себе эту чёртову куклу… Несколько раз за вечер Маргитка поворачивалась к нему, но смотрела пустыми глазами, и Илье становилось страшно от серой бледности её лица. Он даже не сразу услышал обращающуюся к нему Дашку, и той пришлось осторожно потрогать его за рукав:

– Отец, пожалуйста, отец… Дай ноту.

Он потёр кулаком лоб, взял гитару, тронул струны, и Дашка принялась распеваться. Илья машинально аккомпанировал и одновременно спрашивал у Кузьмы:

– Кто в зале-то сегодня? Я проходил, видел - полна коробочка…

– Да, народу много. - Кузьма старательно полировал суконкой ботинок. - Толчанинов с друзьями сидят, уже знают, что Настькина дочь дебютствует. Заволоцкий пришёл. Купец Вавилов со своей обоже. Актриса Несветова с поклонниками, студенты набились… Да, Маргитка! Эй! Твой каторжник тоже сидит!

Маргитка дёрнулась, словно на неё вылили кружку кипятка, обернулась к Кузьме, и Илья увидел одни глаза, зелёные перепуганные глаза на белом лице. "Вот оно что… С ним, курва, виделась сегодня…" Илья даже опустил гитару да так и стоял, не сводя глаз с давно отвернувшейся Маргитки - до тех пор, пока его не тронули за плечо.

– Отец… - немного удивлённо позвала Дашка, и Илья едва удержался, чтобы не выругаться. Как можно спокойнее спросил:

– Что тебе? Ещё играть?

– Нет… У тебя бас подвирает.

Несколько гитаристов изумлённо обернулись на них. Мысленно чертыхаясь, Илья перехватил гриф, начал восстанавливать настройку. Доигрался, старый пень, - не чует, что гитара врёт. Вон как все встрепенулись. Ох ты, Богородица, - чем же это кончится-то?..

Зал привычно встретил цыганский хор аплодисментами. Илья с облегчением заметил, что открыты все окна: Осетрова не остановил даже тополиный пух, разлетающийся по паркету. Было душно, ночью ожидалась гроза, тёмно-синие тучи уже сходились над крышами. Зал был полон, горели свечи, язычки огня розово подсвечивали лица гостей. Капитан Толчанинов, привстав из-за стола, помахал Илье, шутливо поднял бокал. Он поклонился в ответ, попробовал улыбнуться - не вышло. Глаза сами собой поворачивались к дальнему углу, где один за пустым столом, увенчанным только бутылкой мадеры, сидел Сенька Паровоз.

Сенька был мрачен, как плывущие за окном тучи. Пробегающий мимо половой что-то угодливо спросил у него, но Паровоз рыкнул сквозь зубы, и мальчишку как ветром сдуло. Когда вышел хор, Сенька уставился на Маргитку и, сколько Илья ни смотрел на него, не отводил глаз. Та, бледная, напряжённая, сидела не поднимая ресниц. Когда подошла её очередь плясать, вышла без улыбки, и гитаристы в заднем ряду начали перешёптываться:

– Что-то неладно с нашей Машей…

– На солнце перегрелась, что ли?

– Да молчите вы, дурачье… За мать волнуется.

– Эй, чяёри, может, посидишь?

Маргитка гневно обернулась на последний вопрос Кузьмы, прошила его василисковым взглядом и взмахнула унизанной браслетами рукой, подавая знак. Вступили гитары. Маргитка, откинув голову, пошла по паркету.

Несколько раз мимо Ильи проплыло её недвижное лицо с опущенными глазами и плотно сжатыми губами. Он даже обрадовался, когда пришло время участить ритм, и Маргитка, раскинув руки, всё-таки улыбнулась "на публику".

Она плясала спиной к хору, и Илья видел лишь её качающиеся косы, ходящие ходуном плечи, прыгающие кольца серёг. С нарастающей тревогой он видел, что пляшет девка хуже некуда, то и дело теряет ритм и даже руки поднимает, как деревянная. Под конец Маргитка сбилась в своей фирменной чечётке и, не встрянь вовремя Кузьма с "переходным" аккордом, провалила бы всю пляску.

Однако в зале этого не заметили, и аплодисменты Маргитка всё-таки сорвала.

Поклонившись, она поспешно вернулась на своё место.

– Что случилось, девочка? - не выдержал Илья.

– Ничего, - не оборачиваясь, чуть слышно сказала она. И больше не пошла плясать.

Что с ней, мучился Илья, что с ней? Почему она за весь вечер даже глаз на Паровоза не подняла? А тот, наоборот, на неё одну и смотрит, каторжная морда… Вот закатать бы в глаз гаду… Справился бы и не вспотел, хоть тот точно лет на десять моложе. Юшкой бы умылся, хитрованец чёртов… Занятый кровожадными мыслями, Илья не сразу увидел знак Ваньки Конакова и очнулся лишь от отчаянного шипения Кузьмы прямо в ухо:

– Эй, Смоляко, примёрз, что ли? Вам с Дашкой идтить! Просыпайся, морэ!

О, дэвлалэ… Никогда ещё Илье так не хотелось бросить гитару на пол, плюнуть сверху, послать всех к чёртовой матери и уйти. Но рядом, прямая, как столбик, стояла дочь в своём новом белом платье, теребила в пальцах кисти шали, и куда было деваться? Руки дрожат, проклятые… Только бы выход девочке не сорвать! Выпить бы, тем более что Митро нету… Жаль, поздно уже. Илья вышел вслед за дочерью вперёд, незаметно развернул её лицом к залу. Словно из-за стены слышал голос Ваньки Конакова, объявляющего, что сегодня для дорогих гостей поёт новая прекрасная певица из табора Дарья Смолякова.

– На дар, дадо, саро мишто явэла[127], - вполголоса сказала Дашка, и Илья виновато подумал, что говорить такие слова должен был он. Но дальше думать было некогда, потому что Дашка мягким жестом попросила у зала тишины, и он взял первый вступительный аккорд.

Начала Дашка низко и тихо, словно раздумывая.

Расставаясь, она говорила:

"Не забудь ты меня на чужбине.

Одного лишь тебя я любила

И любовь сберегла, как святыню…"

Ещё не было взято ни одной сильной ноты, а в зале уже встала тишина, в которой явственно слышались дальние грозовые раскаты. Все взгляды обратились на тоненькую фигурку в белом платье, стоящую впереди хора. Лицо Дашки было, как всегда, безжизненным, немигающие глаза, казалось, смотрели поверх голов посетителей в чернеющее в открытом окне небо.

На втором куплете Илья уже начал тревожиться всерьёз - Дашка и не думала "показывать голос". Успокаивало лишь то, что зал внимательно слушал. Даже за столиком купца Вавилова положили вилки. И только Сенька Паровоз не отрываясь смотрел куда-то за спину певицы, и Илья знал, что он смотрит на Маргитку. Машинально он задел струны чуть сильнее, чем следовало, - и Дашка, словно только этого и дожидаясь, возвысила голос, и в зазвеневших нотах послышались и боль, и надежда, и смертная тоска:

Одному лишь тебе говорила

О любви бесконечные речи,

Одному лишь тебе дозволяла

Целовать свои смуглые плечи…

"Настька научила так петь…" - ошеломлённо подумал Илья. Краем глаза он заметил, что у дверцы буфета столпились половые, что сам Осетров, поглаживая бороду, внимательно смотрит на Дашку. В окнах ресторана замелькали чьи-то лица. А Дашка, "застыв" голосом на высокой отчаянной ноте, вдруг устало улыбнулась залу, чуть опустила голову, и Илья чуть не перекрестился от страха - удержала лишь гитара в руках, - до того Настькины были эта улыбка, этот жест. Бог милосердный… откуда? Ведь не дочь же она ей!

Для тебя одного не страшусь я

Покраснеть перед миром суровым,

Для тебя одного лишь солгу я

И душой, и улыбкой, и словом.

Голос, освобождённый голос, родившийся в выжженной солнцем степи, бился в потолок ресторана. Только сейчас Дашка показала, на что способна.

Впечатление усиливалось тем, что исполнительница оставалась неподвижной и стояла прямая, тонкая, глядя немигающими глазами в грозовое небо за окном. Зал молчал. Илья видел взволнованные лица, слёзы в карих глазах актрисы Несветовой, стиснутые на камчатной скатерти кулаки капитана Толчанинова, по-детски полуоткрытый рот сочинителя Веретенникова. Где-то совсем рядом послышался сдавленный всхлип. Илья скосил глаза - и увидел залитое слезами, бледное лицо Маргитки, зажимающей рот скомканной шалью. "Бог ты мой, да что же с ней?!" Дашка чуть заметно кивнула Илье. Он едва сообразил, что нужно убавить звук, и звенящий от отчаяния голос снова упал, зазвучал устало, почти равнодушно:

Для тебя одного лишь солгу я

И душой… и улыбкой… и словом.

Дашка закончила на чуть слышной горькой ноте. Закрыла глаза. Илья опустил гитару. Тишина. Голубой просверк молнии за окном. "Сейчас грохнет", - машинально подумал Илья. И "грохнуло" - аплодисменты, крики, скандирование из-за стола студентов: "Бра-а-аво!!!" - и ударивший гром утонул в этом взрыве голосов. Лицо Дашки стало испуганным, она отшатнулась, споткнулась, неловко ухватилась за рукав Ильи.

– Стой! - шёпотом приказал он.

Но Дашка уже и сама взяла себя в руки, вздохнула, слабо улыбнулась и осторожно шагнула вперёд - кланяться. Илья пошёл за ней и правильно сделал: в следующий миг Дашку чуть не сбил с ног кругленький, тяжело пыхтящий купец Вавилов, размахивающий, как штандартом, пачкой ассигнаций. За Вавиловым налетел Толчанинов с букетом лилий, его оттеснил Веретенников, орущий на весь ресторан бледному Заволоцкому: "И после этого вы мне будете говорить, что цыганская песня умерла?!" А затем все трое поспешили освободить дорогу порывисто подошедшей прямо к хору актрисе Несветовой. Та величавым жестом отстранила поклонников, обратила на миг к залу взволнованное по всем правилам лицо с блестящими от слёз глазами и своим знаменитым хрипловатым контральто произнесла:

– Как странно, что ты понимаешь, о чём поёшь. Ты ещё слишком молода…

Впрочем, это быстро пройдёт. - Она тонко улыбнулась залу, пожала руку недоумевающе молчащей Дашке и эффектным движением сняла с пальцев все кольца. - Прими эту пыль из моих рук. И пой всегда так, как сегодня.

"Пыль" Дашка сунула отцу, и Илья поспешил поскорее спрятать мерцающую пригоршню в карман, опасаясь, как бы актриса не передумала. А за Несветовой с воплями "Браво! Брависсимо! Бесподобно!" ворвалась толпа студентов, которые тут же подняли Дашку на руки. Но тут дебютантка перепугалась по-настоящему и закричала в голос. Илье пришлось бесцеремонно растолкать учащуюся братию, схватить всхлипывающую Дашку в охапку и унести из зала.

Но зато что началось в "актёрской"! Первым на Илью налетел, крича и размахивая руками, Кузьма, за ним накинулся Ванька Конаков, следом навалилась всеми семью пудами Стешка, и Илья чудом удержался на ногах.

Дашку окружили молодые цыганки, которые смеялись, целовали её наперебой, и, к своему изумлению, Илья не заметил ни одной завистливо прикушенной губы, ни одного нарочито презрительного взгляда. Тут же откуда-то появилось шампанское. Едва успели выпить - распахнулась дверь, и внутрь повалили друзья во главе с Толчаниновым. Крошечная комната мгновенно наполнилась цветами, приторный запах лилий стоял в воздухе, тяжёлые красные розы покрыли стол. В сотый раз отвечая на поздравления, Илья вдруг услышал, как возле двери паршивец Яшка важно спрашивает у кого-то:

– Господа, вам моя невеста нужна?

Разозлившись, Илья тронулся было к двери с намерением выяснить, кто там кому невеста, но вдруг застыл на полушаге. Только сейчас он заметил, что Маргитки давным-давно нет - только её шаль с кистями свешивалась со спинки стула. Илья взглянул на Дашку - та утонула в толпе поздравляющих.

Отвернувшись, он быстро вышел.

Конечно, Маргитка была на заднем дворе. Конечно, с Паровозом. Вор облапил её, словно девку с Грачёвки, прижал к стене, и до Ильи доносился только сердитый шёпот:

– Ошалел? Пусти… Чего тебе надо ещё? Пошёл вон, крик подыму, ей-богу!

Сенька что-то отвечал ей, но что, Илья не мог разобрать. Но и без этого потемнело в глазах. Он подошёл к Паровозу и молча оттеснил его от Маргитки. Сенька проворчал "Какого чёрта?.." и оглянулся.

– А, ты…- без всякого удивления протянул он. - Что тебе, мора, заняться нечем?

– Оставь девочку, парень, - сдавленно сказал Илья.

– А ежели не оставлю? - растягивая слова, спросил Сенька.

– Семён! Илья! Христа ради, люди кругом! - заволновалась Маргитка.

Повернувшись к ней, Илья зашипел по-цыгански:

– Ты что же, потаскуха, последнюю совесть потеряла? Как сука! Под забором! И с кем?! Да что он тебе пообещал, этот кобель? Ты же цыганка, погляди на себя! Совсем истаскалась, шваль!

Первые мгновения Маргитка молча, изумлённо слушала его. Её глаза казались в темноте огромными и чёрными. Затем вдруг они сузились, верхняя губа по-собачьи вздёрнулась над некрасиво оскалившимися зубами, и прежде чем Илья успел заметить эту перемену, Маргитка набрала воздуху и завизжала на весь переулок:

– Что?! Как ты сказал? Кто я, повтори, собачий сын! Повтори мне в лицо, что ты сказал! Я - сука? Я - потаскуха?! Да кто ты такой, чтобы мне это говорить? Да я тебе сейчас зоб вырву! Кто ты мне - отец? Брат? Или муж, может быть?! - Маргитка хрипло расхохоталась. - Муж ты мне? Да? Муж?! Да чтоб тебе сдохнуть, внуков не дождавшись! Чтоб мать твою из гроба выкинули!

Чтоб тебе твоя Настька на навозной куче с золотарём изменила, гад вонючий!

Илья молчал, понимая, что девчонка зашлась и теперь её не заткнешь.

Оставалось лишь молиться, чтобы на задний двор не вышел никто из цыган.

Сенька Паровоз стоял прислонившись к стене, озадаченно слушал поток непонятных для него слов, поглядывал то на Илью, то на Маргитку. А та вопила всё громче, размахивая руками и скаля зубы прямо в лицо Илье. С заворчавшего неба упали первые капли, но Маргитка даже не заметила их.

– Ты мне всю жизнь разломал! Ты всю меня по ветру пустил! Ты из меня свою подстилку сделал, и я теперь - сука?! Да как у тебя язык не отсох, старый мерин? Как у тебя глотка не сгорела?! Да чтоб твои глаза полопались и вылезли, чтоб твоя печёнка позеленела, чтоб кишки выпали наружу! Терпеть те-бя не мо-гу!!! - В ярости она сорвала с себя монисто - блестящие монетки брызнули в стороны, посыпались в грязь, одна ударила Илью по лицу. Он невольно зажмурился, а когда открыл глаза, Маргитка уже взлетала по крыльцу. Ещё миг - и тяжёлая, разбухшая дверь захлопнулась за ней. В наступившей тишине ясно слышался звон гитар из ресторана.

– Ох, огонь-девка… - послышался мечтательный голос, и Илья вздрогнул, сообразив, что Паровоз так и не ушёл. - Что, мора, - огрёб по полной?

– Замолчи.

– Я-то замолчу. - Паровоз закурил папиросу, розовый свет на миг озарил его лицо, забился огоньком в тёмных, в упор глядящих на Илью глазах. - Ты вот что, Илья Григорьич… Отвязался б ты от неё, что ли.

– Что? - Илья не поверил своим ушам. Паровоз знает?..

– Отстань от девки, говорю. - Сенька затянулся, выбросил почти целую папиросу в грязь. - Тебе она без надобности, поиграешь - выкинешь. И молода она для тебя, как хошь. А я…

– А с тебя ей какой навар? - взял себя в руки Илья. - Не сегодня-завтра по Владимирке пойдёшь.

– Это как кривая вывезет, - ухмыльнулся Паровоз. - Но помяни ты моё слово - через неделю в хоре с тридцатью тысячами буду. С Дмитрием Трофимычем у меня давний уговор. Плачу деньги - и забираю девку. В Крым с ей поеду.

– Может, и женишься? - зачем-то спросил Илья.

– Может, и женюсь, - жёстко, без улыбки ответил Паровоз. - И запомни, этот разговор у меня с тобой последний. Я долго упрашивать не обученный.

И чичас бы с тобой не балакал, да Настасью Яковлевну жалко. Подошвы её ты не стоишь. Всё, прощевай.

– Ну, напугал… - сказал Илья в спину уходящему Семёну.

Тот не оглянулся и вскоре исчез в темноте, только чмокнула невидимая грязь, когда вор перепрыгивал через забор. Илья постоял немного на крыльце, слушая, как в чёрном небе рокочет гром. А когда налетевший ветер затрепал ветки клёнов и хлынул ливень, вернулся в ресторан.

*****

Домой приехали глубокой ночью, под проливным дождём. Бежать с Грузинской на Живодёрку было близко, но гитаристы боялись за инструменты, да и певицы закричали, что выстудят голоса, и молодым цыганам пришлось под дождём мчаться на угол Садовой за извозчиками. Со всем этим провозились больше часа, но когда пролётки, дребезжа и чавкая колёсами по мокрой земле, подкатили к Большому дому, там горели все окна. Цыгане, прикрывая головы гитарными футлярами и шалями, толпой помчались в дом.

Вместе с ними, забыв, что он сегодня в хоре за старшего, умчался и Ванька Конаков, и Илье, на свою беду задержавшемуся, пришлось рассчитываться с извозчиками. В дом он вошёл один, мокрый и злой. Первым, кто попался ему навстречу, был отчаянно зевающий Митро.

– Ну, как? - спросил Илья, хотя унылая физиономия Митро говорила сама за себя.

– А-а, черти вас всех раздери…

– Опять не слава богу?

– Ну да! Девятая уже! Совсем совесть потеряла, проклятая баба! Назло мне, что ли, она это делает? Режет, без ножа режет, оторва! Все по миру пойдём! Где я приданого на этот Смольный институт наберу, где?! Чёртова курица, семнадцать лет замужем, а рожать не выучилась!

– Да будет тебе… - проворчал Илья. - Какие твои годы? Даст бог, ещё сына родишь, а может, и двух… Твой Яшка один семерых стоит. И девки твои – красавицы, их и без приданого в два счёта цыгане расхватают.

– Твои бы слова да богу в уши… - отмахнулся Митро. - Ладно, как спели?

Как Дашка? Наши кучей влетели, орут, галдят - Дашка, мол, весь ресторан до рыданий довела!

– Так и было. - Илья сунул руку в карман, вытащил пригоршню колец. - Вот все до единого, спроси хоть всех наших.

– Верю, - зевнул Митро. - Кинь там в горшок, завтра сочтём. И иди спать, остальные вон расползлись уже.

Больше всего Илья надеялся, что Настька уже легла. Повалиться бы сейчас на кровать, уткнуться в подушку и заснуть… если выйдет. И не думать ни об этой потаскухе, ни об этом мазурике, ни о себе, старом дураке, ни о том, что кричала Маргитка, срывая с себя монисто и по-собачьи скалясь ему в лицо… Но войдя в комнату, Илья понял, что о сне нечего и думать:

на кровати сидела Дашка, Настя обнимала её, рядом стоял и улыбался Гришка с подбитым глазом, а сидящий на полу в обнимку с гитарой Яшка радостно, взахлёб тараторил:

– Я поначалу-то сам испугался! Всё, думаю, голос у ней пропал, или липитировала мало накануне, или под скрипку привыкла, а под гитару не пойдёт… Какое! Как взяла на "для тебя одного" наверх - мать моя честная!

У меня аж в поджилки вдарило, сроду такого не слыхивал! Господа ошалели просто, тётя Настя, клянусь! Табуном к ней кинулись, Илья Григорьич Дашку от греха подальше утащил, так они за ним следом! Полна комната цветов дорогущих, конфет надарили, - Дашка всем девкам раздала.

Брильянты горстями!

– Да не горстями, не выдумывай, - урезонила его Дашка. Затем вдруг повернула голову. Тихо позвала: - Дадо, ты?

– Я. - Илья вошёл, встал у окна.

Он ещё и не сказал ничего, а Настя сразу перестала улыбаться. Илья не заметил, сделала ли она какой-то знак молодым или они сами сообразили, но через минуту в комнате уже никого не было, лишь поблёскивала на полу забытая Яшкой гитара. Не оглядываясь, Илья ждал. Вот сейчас спросит: "Что с тобой?"

– Что с тобой? Прямо лица нет…

– Устал я что-то, Настя, - сказал он, глядя в залитое дождём окно. Молился про себя - господи, удержи, Настька ни при чём… Но жена подошла, тронула за плечо… и господи не удержал.

– Ну, чего тебе надо?! Почему не спишь?! Какого чёрта полна комната сопляков этих? Утро скоро, а им всё неймется! И сколько разов тебе говорить - ложись, не жди меня! Дура ты, ей-богу, каких свет не родил!

Настя изумлённо смотрела на него. Когда Илья, выругавшись и плюнув на пол, умолк, она отошла к кровати. Не поворачиваясь, сказала:

– Ну, дура так дура. Ты зато умный за двоих. Спать будешь ложиться или уходишь?

– Куда я пойду на ночь глядя? - огрызнулся он, но злость уже схлынула, и стало не по себе. С минуту Илья ещё медлил, ожидая, что жена, может быть, заговорит с ним. Но Настя разделась, села на край постели, и стало ясно, что она вот-вот потушит лампу. Он дождался этого. И уже в темноте подошёл, сел рядом, уткнулся в её тёплое плечо.

– Устал я, Настька… Прости меня.

Настя погладила его по голове. Погладила молча, но Илья заметил, как дрожит её рука. Никогда ещё он не чувствовал так остро свою вину перед ней.

– Ну, что ты молчишь? Ну, давай, ругай меня… Скажи: "Всю жизнь мне разломал…"

– Это чем ты себе голову забил? - помолчав, тихо спросила Настя. - Ну, что с тобой, Илья, господи? Не ладится что-нибудь? Дела не идут? Хоть бы мне сказал, не чужие ведь, слава богу…

Скажешь тут, как же… И захочешь - язык не повернётся. Эх, морэ, плохи твои дела… Понимая, что надо бы встать, залезть под одеяло, утащить за собой Настьку, Илья не мог даже пошевелиться. И вздрогнул, когда Настя спокойным, будничным голосом спросила:

– Когда съежать думаешь?

– Куда съезжать? - От удивления Илья обрёл дар речи.

– За табором следом. Они сейчас где-то под Ростовом быть должны, догоним… Завтра уж август, скоро захолодает. Всего месяца три докочевать осталось. Но уж лучше, чем вовсе никак… Илья молчал. Он бы много дал, чтобы заглянуть сейчас в Настькино лицо, понять - в самом деле она хочет ехать или же… Но голова, отяжелевшая, гудящая, не поднималась хоть убей.

– Что тебе здесь не сидится? Поёшь, с хором ездишь… Гости вон каждый день наезжают.

– Не ко мне же наезжают. К девкам - к Иринке, к Маргитке… Ну да, Толчанинов, Заволоцкий… Да ведь не я же им нужна. Им свои годы молодые вспомнить хочется, себя, красавцев без седины, меня, девчонку… Вспомнят, утешатся и дальше заживут. Прежними-то всё равно не станем, ни они, ни я.

Всё водой утекло.

– Не говори так. Ты и сейчас лучше всех этих… Настя молчала. Илья уже и не надеялся, что она вновь заговорит, когда услышал тихое:

– Спасибо тебе.

Он ничего не сказал. По-прежнему сидел, глядя в пол, силился проглотить ставший в горле ком.

– Здесь-то мы в гостях, Илья, а в таборе - дома. Я погостила, поглядела на своих всех, детей показала, чужих посмотрела - чего ещё? Теперь я и в Смоленске зимой буду с вами в трактире выходить.

– А раньше боялась, - напомнил Илья.

– Да… Думала, меня пугаться будут. - Настя вымученно улыбнулась, прикоснувшись кончиками пальцев к шрамам на щеке. - А тут гляжу - ничего.

И внимания никто особо не обращает. Поедем, как здесь дела закончим?

– Какие дела? - не понял Илья.

– Дашка вон, кажется, замуж собирается…

– Не отдам.

– Почему?

– А вот так и не отдам! - обозлился Илья. - Вон как она звездой сегодня светилась! На весь ресторан! А этот босяк Яшка кто?!

– Моего брата старший сын! - отрезала Настя. - Первый в хоре баритон, вторая гитара. На ногах стоит, весь Конный рынок его знает, а парню шестнадцати нет. Что тебе ещё надо?

– Ну, не знаю, поглядим… - проворчал Илья. - Что-то он сватов засылать не торопится.

– Не торопится, потому что ты ему запретил. Дождёшься, что Дашка с ним сбежит.

– Вот им обоим и тебе тоже! - Илья сложил сразу два кукиша, поднял глаза на жену, увидел, что она улыбается, и сердце немного отпустило.

Он встал, разделся, полез под одеяло. Минуту спустя Настя улеглась рядом, и Илья, закрыв глаза, прижался щекой к её тёплым волосам. Вполголоса сказал, сам не зная зачем:

– Сукин сын я у тебя.

– Ну, с ума сошёл, ей-богу… Пьяный ты, что ли, Илья? Что с тобой сегодня? - Настя обняла его, снова погладила, как мальчишку, по голове. - Успокойся и спи, ради бога. Ты ведь и вправду устал, из-за Дашки беспокоился, что я - не вижу? Надо было мне с вами ехать, только вот Илона… Спи, спи, Илюша. Спи, завтра всё пройдёт.

Ничего она не знала… Приподнявшись, Илья хотел было сказать жене ещё что-то, но усталость навалилась чугуном, он уронил голову на подушку и, уже засыпая, чувствовал ладонь Насти на своём плече. Чувствовал и не в силах был отстраниться.

– О-о-о, паскудник проклятый, гад, мерзавец, ненавижу, ненавижу, убью!!!

Маргитка плакала навзрыд, уткнувшись головой в подушку и изо всех сил молотя по ней кулаками. Рядом сидела Дашка, ещё не снявшая своего белого платья. Уже четверть часа она слушала этот поток проклятий, не пытаясь вмешаться. Когда же Маргитка яростно швырнула подушку в открытое окно и по-собачьи завыла на одной ноте: "у-ы-ы-ы-ы…" - Дашка протянула руку и тронула её за плечо. Маргитка подскочила как ошпаренная и заголосила:

– Отстань от меня, дура! Не лезь, не трогай! Чтоб у тебя голова набок свернулась, чтоб ты сквозь землю провалилась, чтоб вы все, проклятые, попередохли! Чтоб я сама сдохла впереди вас, чтоб мне не видеть вас больше никогда! Ой, пхэнори, да что же я теперь делать-то буду-у-у-у?..

Закашлявшись, Маргитка вцепилась в растрёпанные косы и закачалась из стороны в сторону.

– Кто тебя обидел? - спросила Дашка.

Маргитка молча, неистово затрясла головой.

– Мне ты можешь сказать?

Маргитка начала всхлипывать. Дашка погладила её по руке.

– Ладно, как хочешь. Только не кричи больше, цыгане сбегутся. Водички принести?

– Подожди! - Маргитка вдруг мёртвой хваткой вцепилась в её локоть. - Я уймусь, только ты не уходи! Сядь сюда, со мной!

– Да я тут, тут… - Привставшая было Дашка неловко села на смятое одеяло. - Сколько захочешь, столько и буду сидеть. Ты, если надо, плачь, только не на весь дом. Зачем всем знать?

– Твоя правда.

Маргитка старательно высморкалась в полотенце, встала, высунулась в окно. Ветви старой ветлы доставали до подоконника, по поникшим листьям барабанил дождь. Маргитка подставила ладони под холодные капли, протёрла лицо, вернулась на постель.

– Скажи, Дашка, это… это плохо, стыдно? Что я одного цыгана больше жизни люблю?

– Что ж тут стыдного?

– А если голову совсем потеряла?

– Да это тоже не беда. - Дашка подняла ноги на кровать, обняла колени руками. - Он тебя обидел?

– Да! Ненавижу я его!

– А сказала - любишь. - Дашка задумалась. - Если любишь, то ненавидеть нельзя, наверное…

– Да? А если он… если он… - Маргитка задохнулась от возмущения. - А если он меня плохими словами назвал всякими, а? Тогда что?

– Ну, дурак, значит. - Дашка помолчала. - А что, простить совсем не можешь?

– Да ведь и я ему тоже наговорила… - вздохнула Маргитка, вытирая кулаком распухший нос.

Дашка улыбнулась.

– Что же, этот цыган из наших?

– Ну-у… - насторожённо протянула Маргитка.

– Не скажешь?..

– Нет!

– Да что ты взбрыкиваешь? Как хочешь. Клещами я тяну из тебя?

Дашка встала, начала расстёгивать платье. Маргитка подошла помочь ей.

Лицо её стало напряжённым: она собиралась с мыслями.

– Слышишь, Дашка… Попросить тебя хочу.

– Говори, - отозвалась из-под платья Дашка.

– Сделай только так, как я скажу. Сейчас мы с тобой спать ляжём, а утром я потихоньку из дома уйду. Ты подождёшь, пока наши внизу соберутся, – только все-все, до единого! - и скажешь, как будто просто так… Вот что скажешь: "На Калитниковском сегодня солнышко, можно зябликов ловить".

Запомнила? Кому надо - поймёт. А если спросят, к чему ты об этом, говори:

"Маргитка так сказала".

– А если дождь будет? - улыбнулась Дашка.

– Не будет никакого дождя! - Вскочив, Маргитка кинулась к окну. - Вон там просветы уже, небо чистое! Всё запомнила, не спутаешь? Скажешь так?

– Скажу, не волнуйся. Всё сделаю, как надо. - Дашка наконец разделалась с платьем и аккуратно повесила его на спинку стула. - А сейчас, сделай милость, ложись. Не выспишься, да ещё зарёванной окажешься, тебя твой цыган завтра испугается.

– Да, да… - Маргитка нырнула под одеяло. Закинув руки за голову, вспомнила: - Как ты пела сегодня - восторг… Ни одна из наших кобыл так не сможет.

Спой сейчас что-нибудь, а?

– Люди спят.

– Потихоньку! Вот эту спой, которую ты с Ильёй… с твоим отцом. "Тумэ, ромалэ". Вот я дура, подушку выкинула, как же теперь…

Не договорив, Маргитка свернулась под одеялом уютным клубочком и закрыла глаза. Дашка на ощупь нашла подоконник, села на него, запела вполголоса. И пела, борясь с душившей её зевотой, до тех пор, пока с постели не донеслось ровное, умиротворённое сопение.

Глава 12

Нижнюю комнату Большого дома заливало солнце. Оно било в окна слепящими столбами, словно стремясь наверстать вчерашнее, и на полу лежали длинные пятна света, испещрённые тенями ветвей. За раскрытыми окнами носились стрижи, в ветвях акации с писком дрались воробьи.

Подоконники покрывал тополиный пух. Шёл второй час дня, но уставшие ночью цыгане не спешили выходить из комнат. Заспанный Илья обнаружил внизу лишь Кузьму, сидящего по-турецки на полу и подшивающего обрывками кожи старый валенок. Кожа была тоже старая, протыкаться не хотела, то и дело рвалась. Кузьма злился, чертыхаясь, хлопал валенком об пол (тот в ответ мстительно выбрасывал клубы пыли), начинал всё сначала.

Услышав скрип двери, он спрятал было валенок за диван, но, увидев входящего Илью, вытащил снова.

– Это тебе не спится? Я думал - Трофимыч…

Илья присел рядом.

– Чего ты валенок мучаешь? На что тебе он летом? Как хочешь, морэ, а без головы ты.

– Сам без головы, - невнятно отозвался Кузьма, зубами вытаскивая из валенка иглу. - О, зараза, чтоб тебе провалиться… На Сушке за эти штиблеты не меньше полтины дадут.

– Опять, значит, в запой? - помолчав, спросил Илья.

– Опять, - спокойно ответил Кузьма.

– Бросить не можешь?

– Нет.

– Может, не хочешь?

– Может.

– А что тебе Митро запоёт?

Кузьма отмахнулся, снова занялся валенком.

– Сколько тебе лет, морэ? - спросил Илья.

– Ой, старый стал, как твоя собака, - усмехнулся Кузьма. - Тридцать два в осенях стукнет. Или нет… Что я, господи… Тридцать три уже.

– Не мальчишка ведь. Бросил бы давно эти глупости, женился бы, детей накидал. Всё-таки не свет клином на этой…

– Слушай, брильянтовый, надоел! - вскипел Кузьма. - Что, ещё ты мне будешь кишки мотать?! Не ваше это дело, ясно? И её не трожь! Я к тебе небось не лез, когда ты со своим бабьём разбирался!

Валенок полетел в стену, ухнул, выбросив рыжее облако пыли, свалился на пол. На минуту в комнате стало тихо, лишь воробьиный гомон звенел за окном. Затем Кузьма хмуро усмехнулся.

– Ладно, не серчай.

– Ничего.

Кузьма сходил за валенком и собрался было продолжить своё занятие, но дверь отворилась снова, и в залу вошли дочери Митро, Иринка и Оля, – в домашних свободных юбках и кофтах, ещё сонные, зевающие, с кое-как заплетёнными косами. Увидев мужчин, они чинно поздоровались, присели на диван, тихонько, хихикая и прыская в кулаки, начали вспоминать вчерашнюю ночь. Вслед за ними явились молодые парни во главе с Яшкой, которые тут же окружили Илью: им нужен был совет для очередной операции на Конном рынке. Обсуждая с Яшкой бабки и зубы стоящего на конюшне сивого мерина, которому было сто лет в обед, но которого Яшка был намерен во что бы то ни стало сбыть с рук, Илья вынужден был признать, что башка у парня работает неплохо.

– По-моему, парень, доходяга твоя обморочная. Я вчера глазом кинул… По пятну на лбу видать.

– Знамо дело, обморочная, Илья Григорьич. - Яшка скупо усмехнулся. - Я ему вчера на это пятно бородавку восковую пристроил и салом замазал. Если мужик сам не барышник - сроду не догадается!

– Удержится бородавка-то?

– Медведь не оторвёт! Да ещё, когда толкать будем, надо, чтобы он копыто под себя не подворачивал. Укладывается, худоконок чёртов, и подворачивает!

Любому лаптю видно, что через год кила будет! Как быть-то, Илья Григорьич?

Отвечая на жадные вопросы парня, Илья то и дело взглядывал на дверь.

Комната постепенно заполнялась цыганами, в кухне пыхтел самовар. Пришла Марья Васильевна, спустились Катька и Тина, заглянула Стешка с дочерьми, в окна просунулись разбойничьи рожи братьев Конаковых, вошла Дашка в новом белом платье, и только Маргитки всё не было и не было. Когда же в зале появилась Настя, Илья заставил себя повернуться к двери спиной. Хватит… И так уже Настька что-то чует, разговоры все эти, мол, когда уедем? - неспроста.

Кухарка Никитишна внесла исходящий паром самовар, и молодые цыгане с писком и смехом бросились к столу. Появились баранки, пряники, пирог с грибами. Цыганки постарше, усевшись возле самовара, не спеша наливали себе чаю. Молодые расхватывали кружки и усаживались кто на подоконник, кто на стулья, кто прямо на пол. Илья с неприязнью отметил, что Яшка со своим стаканом прямиком направился к Дашке на диван. Но там же сидела и Настя, которая ободряюще улыбалась парню.

– Как выспался, чяво?

– Жаль, что полдня продрыхли, тётя Настя! - с сожалением сказал Яшка. – День пропал вчистую! Гриха, идём на Москву-реку, что ли? Хоть карасей потаскать, пока тепло. Всё равно до ночи делать нечего.

– Маргитка сказала, что сегодня на Калитниковском солнце пригреет и зябликов ловить можно будет, - сказала Дашка, вертя в пальцах браслет.

Яшка удивлённо взглянул на неё, ничего не сказал. Зато, не веря своим ушам, обернулся Илья.

– Что ты сказала, чяёри? - переспросил он как можно спокойнее, с отчаянием чувствуя, как останавливается дыхание. Маргитка, чёртова девка… Неужто потеряла последний ум, распустила язык со злости, и теперь вот Дашка…

Господи, только этого ему не хватало!

– А что я сказала? - равнодушно отозвалась Дашка. - Это Маргитка… Вчера спать ложились - она сказала так, а к чему - не знаю.

Лицо её, как обычно, не выражало ничего, и Илья незаметно перевёл дух.

Тьфу… есть всё-таки кто-то там на небе. Не знает ничего Дашка. А если Маргитка и заговорила вчера про Калитниковское, это значит только, что сидит она там с рассвета и ждёт его. До чего же хитрющая девка… Илья осторожно взглянул на Настю. Та о чём-то разговаривала с Гришкой и, казалось, не слышала слов дочери. Илья закрыл глаза. Ночь прошла, а вместе с ней прошла, утихла вчерашняя злость, забылись грязные слова, и даже Сеньку Паровоза уже не хотелось разрезать на куски. Чёрт с ним… Ошалел от девчонки, дурак, и понять не может, что он ей даром не нужен.

– Ну, идём, что ли, чёрти? - Яшка поднялся с дивана.

– Идём, раз так. Ванька, хватит жрать.

– Сичас, сичас…

Молодые цыгане один за другим потянулись из комнаты. Подождав, пока за последним из них закроется дверь, и помедлив несколько минут, Илья поднялся и вышел. Никто не обернулся ему вслед.

*****

Маргитка ждала его на обычном месте - у полуразвалившейся могильной плиты, на поросших мхом камнях. В высокой траве дрожали солнечные зайчики, по растрескавшимся камням бесшумно скользили ящерицы. Ветер, едва шевеливший листву и прячущиеся в траве незабудки, поднимал выбившиеся из кос Маргитки чёрные завитки, бросал их на плечи девушки, на лицо. Она терпеливо смахивала их, смотрела на пропадающую в траве, едва заметную тропинку. Илья старался подойти незаметно, но стоило его рубашке мелькнуть в кустах акации, как Маргитка быстро повернулась, вскочила, бросилась к нему. Илья и слова не успел сказать - а она уже ревела дурным голосом у него на груди.

– Илья… Ох, Илья… Ох, боже мой…

– Ну, что ты, дурочка? - тихо сказал он.

Маргитка подняла заплаканное лицо:

– Илья! Ты меня любишь ещё? Скажи - любишь ещё?

Илья смутился: не любил он таких разговоров. И слов таких не любил, но куда было деваться?

– Конечно, люблю, девочка. Зачем спрашиваешь?

Глаза Маргитки сердитыми колючками упёрлись в его лицо.

– А что ты мне вчера наговорил, проклятый? Какими словами называл, а?

– Мало тебе ещё. - Илья притянул её к себе, усадил рядом, на плиту. - Ещё раз с Паровозом увижу - совсем убью. Чего ему от тебя надо?

Он хотел пошутить, а Маргитка вдруг вздрогнула, опустила глаза, и даже рука её, сжимавшая ладонь Ильи, вдруг задрожала так, что он испугался:

– Что с тобой?

Маргитка молчала, закусив губы. Илья смотрел на неё с тревогой. Разом вспомнился вчерашний грозовой вечер, бледность Маргитки, её ошибки в пляске, застывший взгляд, мрачный Сенька за дальним столиком…

– Скажи, Илья… - вдруг медленно, не глядя на него, начала Маргитка. – Скажи мне… Ты меня вправду убить можешь?

– Одурела? - через силу улыбнулся он.

– Да кто тебя знает, чёрта бешеного… Сначала зарежешь, потом подумаешь - может, и не надо было.

– Ну, вот ещё. - Илья чувствовал, что все эти речи не к добру, и начинал злиться. - Чего стряслось-то? Натворила чего?

Маргитка криво усмехнулась, и Илья испугался по-настоящему. Он ещё не видел её такой. Даже вчера она так не улыбалась.

– Чяёри, что случилось? Говори, не трону я тебя! Дочерью клянусь, конями своими клянусь, чтоб они околели, - ничего не сделаю! Ну - говори!

Маргитка молча кивнула несколько раз. Тихо, словно уговаривая саму себя, сказала:

– Ты не думай, я бы тебе в жизни не проболталась, только он, Сенька…

Он же не отвяжется теперь. Я думала - один раз, а он…

– Что - один раз? - глухо переспросил Илья.

Маргитка, всхлипнув, закрыла лицо руками, и Илья, как ни старался, так и не сумел оторвать их.

Через четверть часа солнце спряталось за деревьями и между стволами поползли тени. Бледная Маргитка прижимала руки к щекам, в упор, умоляюще смотрела на Илью. Тот сидел, низко опустив голову. Сказать было нечего.

– Илья… - осмелилась Маргитка. - Ну, что ты молчишь? Ну, поколоти меня, если тебе лучше будет. Я - ничего…

– Глупая… - едва сумел выговорить он. - Да… зачем же ты это сделала?

Для чего?

– Для тебя… - Маргитка уткнулась лицом в колени, тихо заплакала. - Он, Сенька… он сказал, что жене твоей расскажет и отцу моему… На отца мне плевать, ничего он со мной не сделает, а вот Настька, твоя Настька… Я же тебе тогда клялась, что она ничего не узнает! Что мне делать было, скажи, что?!

Дожил, подумал Илья, закрывая глаза. Докатился. Доигрался, старый чёрт.

Сопливая девчонка тебя от жены бережёт. От стыда свело скулы, а Маргитка, как назло, всхлипывала всё громче и громче:

– Может, ты думаешь, что я сама хотела… что вру… Да клянусь тебе, я чуть не сдохла, пока до этой "Каторги" растреклятой добрела… Так страшно, такие там рожи ползают, так воняет, что хоть святых выноси! Не знаю, как живая и целая добралась. А Сенька… я же… да меня тошнило от него, наизнанку выворачивало… думала - никогда это не кон…

– Замолчи! - не стерпел Илья. Маргитка тут же стихла, уставилась на него круглыми от ужаса глазами, и Илья понял - она в самом деле боится его.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Зачем?..

– А затем! - заорал он на всё кладбище. - Выдумала, безголовая! Да сказала бы мне, я бы от этого Паровоза кости на кости не оставил! Не поглядел бы, что он - первый вор! Ободранец хитрованский! Да разве тебе эти дела решать надо?!

– Не-е-ет! - залилась слезами Маргитка. - Ты бы его зарезал, а тебя за это – в каторгу-у-у… А если бы он тебя-я-я…

– Не твоя печаль! Что я - мальчишка бесштанный? Разобрались бы какнибудь без бабьей юбки! Тьфу, зараза, убью я тебя, ей-богу, убью!

– Ты обещал!!! - заголосила Маргитка, закрываясь обеими руками, и Илье вдруг стало смешно. Ну, чего она боится, дурочка маленькая…

– Поди сюда, - со вздохом сказал он.

Миг - и Маргитка сжалась в дрожащий комок у него на груди, приникла лицом, ладонями, тут же вымочила слезами всю рубаху, зашептала сбивчиво, икая и вздрагивая:

– Илья, кромешник ты этакий… Чёрт таборный… Да я для тебя ещё не то…

Всё, что хочешь, сделаю! К Настьке твоей в прислуги пойду, лишь бы при тебе… Я знаю, я на днях уже придумала, как нам быть… Бери меня за своего Гришку, я согласна, пусть сватов приводит. Буду ему жена, а тебе - невестка…

Никто ничего не узнает, мы с тобой таиться будем, комар носа не подточит…

Илья молчал, гладя спутанные волосы прижавшейся к нему девочки. Ошеломлённо думал о том, что в такую кучу он не вляпывался с того дня, как к ним в дом подкинули Дашку. Да какое там… Сейчас хуже! Тогда просто грех случился на стороне, мало ли их было, а тут… Ну, что ты с ней поделаешь?!

– Нет, за Гришку ты не пойдёшь.

– Почему? Так же лучше будет! - Маргитка смотрела удивлённо, Илья видел - она не притворяется. И поди ей объясни, что так обойтись с собственным сыном даже у него, Ильи Смоляко, совести не хватит. А уж Настьку в такое впрягать…

– Илья, тогда уедем! - Маргитка вдруг вскочила, встала перед ним, прижав руки к груди, - зарёванная, с красными пятнами на лице, с прилипшими к щекам волосами. - Уедем, Илья! Едем в твой табор! Клянусь, буду по базарам побираться, буду воровать, буду гадать, никогда не пожалею! Я же цыганка всё-таки. Настька этому научилась, и я выучусь. Да выкинь ты её из головы, она же старая, страшная! Дети взрослые уже, она с ними не пропадёт. Не можешь же ты её любить! А я молодая, я тебе ещё десяток детей нарожаю, тебе со мной хорошо будет… Уедем, уйдём! Ты же жизнь моя, Илья!

Вся жизнь моя!

Маргитка разрыдалась, повалившись на колени и схватившись за голову. Илья смотрел в землю. В голове стучало, билось в виски только одно:

допрыгался.

Неизвестно, как бы он выворачивался на этот раз, если бы Маргитка вдруг не успокоилась. Шмыгнув носом, она старательно вытерла слёзы, пригладила волосы. Скосив глаза на Илью, попыталась даже улыбнуться:

– Ладно… чёрт с тобой. Обещала я, что не буду тебя неволить - и не буду.

Живи со своей ведьмой дальше. Только расскажи мне как-нибудь, за что ты ей лицо изрезал. Нешто шлялась от тебя?

– Маргитка!

– Ну, молчу, молчу… - Маргитка села рядом с ним. - Живи с ней. Любишь-то ты меня, правда? Ну, и люби дальше. Меня отец ещё не скоро замуж выдаст.

Да я и не пойду, больно надо. Сразу с моста головой вниз…

– Не болтай чепухи. - Илья обнял её за плечи. - И… вот что ещё. Если Паровоз к тебе снова с этими разговорами подкатит, сразу меня зови. Сей же минут! Я сам с ним разбираться буду. Поняла?

Маргитка кивнула, утыкаясь носом ему в плечо. Илья поцеловал её, взял холодную, мокрую от слёз ладошку, задрожавшую в его руке. В самом деле, уехать, что ли, с ней? Нельзя ведь так дальше. Никак нельзя. Хочешь не хочешь, а решать что-то надо. Но что тут можно сделать? И как разбирать наломанные им дрова, и куда он денется от Настьки? Семнадцать лет вместе - не шутка, да и в мыслях у него никогда не было уйти от неё, хоть и таскался по бабам в молодости… А кто не таскался? Да ведь девок много, а жена одна, и ведь золотая жена, у кого ещё есть такая? Да, всё верно, всё правильно, но… Маргитка - как с ней? Как он теперь - без неё?

– Господь всемилостивый и милосердный, да не думай ты ни о чём! – вдруг рассвирепела Маргитка, с силой вырываясь у него из-под руки. - Я что, сюда пришла на твою морду грешную любоваться? Смотри, стемнеет скоро!

Не думай ни о чём, не жалей! Ну, посмотри ты на меня, сатана проклятая, посмотри ты на меня…

Илья посмотрел. И, как всегда, ему хватило минуты. Розовеющее солнце падало за овраг, откуда-то издалека едва доносился колокольный звон, трещали в траве кузнечики, из-за могильных плит полз туман, Маргитка лежала, закрыв глаза и раскинув руки, в измятой траве, а он, Илья, давно перестал бояться, что кто-нибудь их увидит. Чего бояться? Пропади всё пропадом.

Возвращались они, как обычно, порознь. Маргитка, проводив Илью с кладбища, побродила между могилами, зашла в сторожку, поговорила с Никодимом и домой вернулась уже потемну.

Из-под двери комнаты выбивалась полоска света, слышалось сопение, смешки, тихий голос Дашки. Раздосадованная Маргитка с силой пнула дверь.

Три десятка лиц повернулись к ней. Маленькая комнатка была забита детьми и молодыми цыганами - сидели на кровати, на подоконниках, на полу и даже в открытом шкафу. Сама Дашка восседала на единственном стуле, держала на коленях пятилетнего брата Ваньку, а у самых её ног удобно устроился Яшка с неизменной гитарой. Маргитка успела услышать конец фразы: "…и сказала тогда ведьма: не видать тебе больше твоей красавицы Ружи".

Умолкнув, Дашка повернулась на звук открывшейся двери. Маргитка вошла, уткнула кулаки в бока, враждебно сказала:

– Пораззявили рты, детки малые… А ну вон все отсюда! Джяньте[128]!

Джяньте! Живо у меня!

Среди детей пронёсся испуганный ропот, кое-кто уже начал подниматься:

Маргитки побаивались.

– Сидите, чяворалэ, - негромко приказал Яшка. - Ты что же, холера, здесь командуешь? Не к тебе пришли! Дождёшься у меня сейчас, косы на руку накручу и отвожу по полу! Где шлялась целый день, паскуда? Явилась на ночь глядя и гавкаешь?

Яшка, сам того не зная, начал опасный разговор, и Маргитка не стала ругаться с ним. Отмахнувшись, она прошла между сидящими на полу цыганятами к кровати, согнала с неё двух девчушек и улеглась за спиной у Дашки, закинув руки за голову. Ребята, видя, что крика не будет, расселись по своим местам, и Дашка снова повела свою сказку:

– И велела ведьма цыгану: "Ступай к своей жене и ночуй у неё три ночи.

А потом езжай к старой мельнице и жди меня там. Сделаешь так - и тебе, и твоим братьям воля будет. А жены твоей Ружи не видать тебе больше.

Если же нет - верну тебя в тюрьму". Что было делать цыгану? И жена хорошая, и на волю хочется…

Маргитка не слушала сказку. Слова Дашки убаюкивали, успокаивали, не мешая думать о том, что было сегодня. Сквозь опущенные ресницы она следила за огромными мохнатыми тенями на потолке, которые отбрасывали летящие на огонь свечи бабочки. Язычок огня дрожал от сквозняка, за окном громко стрекотали кузнечики, щёлкал соловей. День ушёл.

"…Ничего не сказала мужу Ружа. Только посмотрела ему в глаза, села к костру и запела песню: "Ай, были бы у меня крылья-крылышки…" Низкий голос Дашки полился в полной тишине. Приоткрыв глаза, Маргитка заметила, что все боятся даже вздохнуть, слушая её. Опять песня, которой никто не знает. Откуда она их берёт только? Ну, Илья ведь таборный, верно, он её и учит. Илья… Что делать теперь? Не пойдёт он с ней, без света видно.

Настьки боится, родни её боится - убьют ведь. Если только бежать прочь из города, куда-нибудь к чёрту на кулички, к родственникам, есть же там у отца в Самаре да Ярославле тётки какие-то?.. Или же правда - в табор? Она пойдёт.

Куда угодно пойдёт, хоть в табор, хоть в тюрьму, хоть на улицу… лишь бы видеть эти глаза, чёрные, с голубой разбойничьей искрой, слышать его слова, от которых заходится сердце, знать - не врёт… "Девочка, чяёри… Звёздочка ясная, весна, цветочек мой, тебя люблю, одну тебя… Всё сделаю, Маргитка, уедем…" Неожиданно сжалось сердце, в глаза ударили слёзы. Маргитка зажмурилась ещё крепче, закусила губы. Нет, нет. Не будет она плакать. И кричать, как сегодня, тоже больше не будет. И просить у него не станет ничего, и жаловаться на Паровоза незачем. Не нужно этого. Видно, что у Ильи и без того голова трещит. Злой стал, любым пустяком его завести можно, срывается то и дело, орёт. И раньше не шёлковый был, а сейчас… Не хватало ещё только того, что она, может быть… Нет. Спаси-сохрани, богородица, наверняка ещё нет. Авось, пронесёт.

– Эй, ну, как ты?

Вздрогнув, Маргитка открыла глаза. В комнате уже не было цыган, за окном совсем стемнело, свеча переместилась с пола на подоконник, а рядом на кровати сидела и улыбалась Дашка.

– Я всё, как нужно, сделала? Видела своего цыгана?

– Видела. Спасибо тебе.

– А почему плачешь?

– Господи, да как ты видишь-то? - проворчала Маргитка, вытирая глаза. - Ничего я не плачу. Так… себя жалею, дура.

– Можно, спрошу?

– Ну?

– Ты этого цыгана любишь ведь? И он тебя? - Услышав утвердительное мычание, Дашка задумалась. - А отчего же он тебя не сватает?

– А-а-а затем… что отец не отдаст за него. Для меня ведь богатого ищут.

Понятно?

– Убежали бы. Цыгане ведь.

– Не могу я с ним бежать, - начала злиться Маргитка.

– Боишься?

Она яростно повернулась, сжимая кулаки, но лицо Дашки было спокойным, серьёзным. И сама не зная почему, Маргитка сказала:

– Я ничего не боюсь. Только он женатый.

Тишина. Маргитка покосилась на Дашку. Та, казалось, не удивилась.

Помолчав, спросила:

– Что, и дети есть?

– Полный мешок! - в порыве бесшабашной откровенности выпалила Маргитка. - И не смей мне говорить, что я шлюха, мужика из семьи тяну!

Поглядела бы ты на его жену! Свет божий такого чучела не видал!

Дашка молчала, постукивая пальцами по колену, и Маргитка машинально отметила, что она делает это совсем как Илья. Ха… знала бы она, кто этот мужик с женой-чучелом и детьми…

– И сколько же вы прятаться думаете? - наконец поинтересовалась Дашка.

– Не знаю, - честно ответила Маргитка. - Сколько он захочет - столько и буду.

Мне, кроме него, всё равно никто не нужен. И хватит про это, давай спать.

Она решительно повернулась к стене, замолчала. Дашка задула свечу.

Отдёрнув занавеску, села на подоконник, обняла колени руками. Из-за крестов церкви поднималась луна, откуда-то с Грузинской доносилось дребезжание одинокой пролётки. Наступила ночь.

Глава 13

Загородный ресторан "Яр" на Петербургском шоссе сиял всеми окнами. Был безлунный тёмный вечер, шёл дождь, по дорожкам парка летели сорванные ветром сухие ветви и листья. Из ресторана, словно споря с непогодой, доносились весёлые звуки гитар, цыганское пение и аплодисменты. Несколько десятков экипажей стояли вдоль шоссе, мокро блестели верхи пролёток, красными огоньками светились самокрутки извозчиков. Данка стояла в тени одного из экипажей, смотрела на освещённые окна "Яра". По её лицу бежали капли дождя, ветер трепал выбившиеся из причёски пряди, мантилья на плечах намокла и отяжелела, а Данка всё не могла заставить себя войти в ресторан, в котором пела почти десять лет.

Она точно знала: Казимир там. И даже точно знала, с кем. Новости по Москве разносятся быстро, но всё же нелегко узнавать от собственной горничной о том, что отец твоих детей появляется на людях с какой-то купеческой вдовой, которая к тому же моложе её, Данки. И, чем чёрт не шутит, может, даже и красивее… Собираясь в "Яр", где часто проводил вечера Навроцкий, Данка перевела уйму румян и белил, перебрала все платья, попробовала по-новому уложить волосы, глядя на картинку во французском журнале, но руки дрожали, причёска рассыпалась, ближе к ночи снова появилась ноющая боль в груди, давно мучившая её, и в конце концов брызнули слёзы. Данка взвыла по-цыгански, швырнула журналом в стену, умылась, уложила волосы привычным узлом и позвала горничную Машу, которая затянула её в старое, но любимое платье из чёрного шёлка.

– Не ехали бы, барыня… - грустно говорила Маша, воюя со шнурками корсета. - Всё едино без толку, его, может, и нету тамотка, а вы по дождю понесётеся… Куда лучше дома ждать. Мишеньке с Наташей сказку сами расскажете, а то им мои не нравятся…

– Нет… Нет. Не беспокойся, я быстро вернусь. Может, его и в самом деле там нет.

Хор в ресторане запел плясовую, и Данка невольно повела плечами.

– "Ах, дождь будет, да мороз будет…" - вполголоса, чтобы подбодрить себя, напела она, но голос дрогнул и сорвался. Несколько извозчиков изумлённо обернулись на неё. Данка ответила им сердитым взглядом, опустила вуаль, крепче стянула облепившую плечи мантилью и быстро зашагала к сияющему подъезду "Яра". Она сильно промокла, но холода не чувствовала и лишь время от времени вздрагивала от нервного возбуждения.

За стеклянными дверями высилась внушительная фигура швейцара. Увидев быстро идущую по освещённой дорожке женщину, он выплыл на крыльцо.

– Извиняемся, барыня, - всё занято.

– Не узнал, Северьяныч? - спросила Данка, одной рукой откидывая вуаль, а другой вкладывая в ладонь швейцара заготовленный рубль.

– Охти… Дарья Степановна? - радостно загудел тот. - Сколько лет-то, а? Вас и не признать!

– Что, Северьяныч, постарела? - через силу улыбнулась она.

– Господь с вами! По мне, так ещё лучше стали! То воронёнком скакали, не в обиду будь сказано, а теперь в тело вошли, обфигурились… Одно слово – форменный шарман!

– Ну, спасибо, утешил… Мой Навроцкий здесь?

– Пришли, как же, пришли, ужин заказали… - Швейцар вдруг нахмурился. – А вы что же - дебоширить приехали? Так мне и рубля вашего не надо, не пущу!

Мне, чай, место дорого. И заведение здесь не такое, сами знаете…

– Не бойся. Шума не будет, - успокоила швейцара Данка. Тот колебался, и она мрачно предупредила: - Не впустишь - подниму камень и все стёкла перебью!

– С вас станется, - проворчал Северьяныч. Подумал и посторонился. – Смотрите - обещали…

– Не волнуйся… - Последние слова Данка выкрикнула уже из-за дверей.

Большой зал был полон народу. Белели накрахмаленные скатерти, в натёртом паркете отражались блики свечей, искрился хрусталь и бриллианты дам, хлопали пробки шампанского, бесшумно носились официанты.

Цыганский хор, сидящий полукругом, негромко тянул "Не вечернюю".

Данка знала, что через столько лет её здесь вряд ли кто узнает, но на всякий случай опустила вуаль и уверенной походкой пошла по проходу.

Ей повезло: искать Навроцкого долго не пришлось. Он сидел за столиком почти прямо перед хором, негромко разговаривал о чём-то со своей спутницей, которую Данка видела со спины. Она знала, что Казимир будет не один, но боль в сердце сразу усилилась, и Данка невольно поморщилась.

Подавив желание зажать саднящую грудь рукой, она начала торопливо пробираться между столиками.

Казимир увидел её сразу, и Данка не смогла сдержать усмешку, заметив, как дёрнулось от страха его лицо. Он неловко приподнялся из-за стола, что-то сказал, но хор цыган грянул "Тройку", и слова Навроцкого утонули в двух десятках сильных голосов. Нервная дрожь, охватившая Данку, сделалась сильней, ей стало жарко, и она сбросила мантилью прямо на пол. Из-за соседних столиков посмотрели удивлённо, но Данка и глазом не повела.

– Добрый вечер, Казимир! - весело сказала она, подходя к столику и опираясь на скатерть обеими руками. В ушах шумело, собственный голос слышался будто со стороны, и чтобы скрыть, как трясутся руки, Данка изо всех сил стиснула скатерть.

– К… к… к-кто вы такая? - От растерянности в голосе Навроцкого усилился польский акцент. В его глазах было такое смятение, какого Данка не видала никогда. - Кто вы, пани? Я… Я вас не знаю!

– Казимир, ты что, с ума сошёл? - участливо поинтересовалась она, обходя стол. В конце концов, не на него посмотреть она пришла. - Что же ты нас не представишь друг другу? Это же неприлично, друг мой!

Данка села на свободный стул, откинула вуаль и жадно уставилась в лицо женщины напротив. Через несколько мгновений напряжённого всматривания брови Данки поползли вверх. Она громко, на весь ресторан, сказала:

– Святы господи! Ой! - всплеснула руками и, откинувшись на спинку стула, залилась безудержным хохотом.

Купчиха Заворотникова лишь потрясённо открывала и закрывала рот. С её тронутого по лбу и подбородку прыщами лица смотрели на смеющуюся Данку круглые, голубые, с редкими ресницами глаза. Соломенные кудельки у висков чуть подрагивали, короткие, красные пальцы испуганно сжимали и отпускали край крахмальной салфетки.

– Святы господи… Дэвла баро, дадорэ мирэ-э-э[129]… - заливалась Данка, вытирая вуалью выступившие слёзы. - Казимир, воля твоя, ты рехнулся! А я-то, дура… я-то с ума схожу, ночей не сплю, думаю - кто такая? Вдова? Меня моложе? А это же… Казимир, яхонтовый ты мой, да ты на что польстился? Вот на эти лупетки? На эту сковородку с глазами?! Господи-и-и…

– Подите прочь! - бледнея от гнева, закричал Навроцкий. - Я вас не знаю!

Душа моя, это же какая-то сумасшедшая…

– Что?! Казимир! Это мне прочь идти? Меня ты не знаешь? - сквозь приступ хриплого хохота спрашивала Данка. - Это я тебе сумасшедшая? А была коханая[130], была бесценная… Да ты что, пьяным напился, что ли, сокол мой? Проснись, пробудись! Посмотри на это чучело гороховое! Да я в сто лет лучше буду!

Из-за других столиков глядели во все глаза; кое-кто даже развернул свой стул, чтобы лучше видеть безудержно смеющуюся женщину с полураспустившейся причёской, в насквозь мокром платье, с которого на паркет уже натекла лужа, неподвижно застывшего кавалера с бледным и злым лицом и отвисшую нижнюю губу купеческой вдовы. Двое официантов уже энергично пробирались между столиками к месту происшествия.

– Пошла во-о-он!!! - вдруг истошно заголосила Заворотникова. Её круглое лицо покраснело, пальцы рванули салфетку.

Смех Данки прекратился, как отхваченный ножом.

– Что?.. - вскочила она с места, уткнула кулаки в бока, тряхнула головой.

Из причёски на паркет посыпались шпильки, и копна освобождённых вьющихся волос, метнувшись по спине Данки, упала ниже колен. За соседним столиком кто-то восхищённо присвистнул. Данка наклонилась над скатертью, приблизила к купеческой вдове тёмное, мокрое от слёз лицо, и Заворотникова захлебнулась на полуслове.

– Ах ты, моя бедная… - нараспев, чуть ли не ласково проговорила Данка, и её длинные глаза сузились ещё больше. - Ах ты, моя разнесчастная… Я-то, глупая, кислоты в лавке взяла, хотела тебя красоты лишить. А тут, гляжу, и лишать-то нечего… Но в больничке ты у меня, убогонькая, всё едино належишься! Я тебе покажу, шалава, как от двоих детей мужа забирать! Прощайся с личиком, родная!

Данка схватила бутылку вина, ударила ею о край стола, красные брызги веером разлетелись по скатерти и паркету.

– Кро-о-овь! - истерически заверещала какая-то дама.

Несколько мужчин бросились к Данке, но та, оскалив зубы, грозно завопила:

– Прочь, проклятые, жилы порву! - Оттолкнула в грудь подоспевшего официанта и взмахнула осколком горлышка.

За столиками послышались крики, завизжали женщины, вдова Заворотникова, пронзительно голося, повалилась под стол, со съехавшей скатерти посыпались вилки, ножи и бокалы, кто-то затушил ботинком упавшую свечу, кто-то уже во всё горло звал полицию… Но тут пришёл в себя Навроцкий, схватил рычащую, бешено выдирающуюся и плюющуюся Данку за локти и поволок прочь из зала. В дверях она лишилась сознания, и Навроцкому пришлось подхватить её на руки. К счастью, в суматохе их никто не преследовал.

На тёмной улице, под дождём, причитающий и поминутно оглядывающийся на стеклянные двери швейцар Северьяныч помог погрузить Данку в экипаж. Навроцкий сел рядом. Голубой свет фонаря упал на его неподвижное лицо.

– На Воздвиженку! - отрывисто велел он, и пролётка, мокро чавкнув по грязи колёсами, покатилась в темноту парка.

Глава 14

– Слыхали про Данку?!

Вопль Федьки Трофимова, с грохотом ворвавшегося в Большой дом, перекрыл все голоса. Собравшиеся в нижней зале цыгане тут же перестали обсуждать насущные вопросы, петь, звенеть стаканами и орать - стало непривычно тихо. Любопытные взгляды, скользнув по запыхавшемуся Федьке, один за другим обращались на сидящего возле печи Кузьму. Тот, чёрный и злой с похмелья, поднял голову, коротко взглянул на мальчишку воспалёнными глазами, отвернулся. Озабоченно взглянувший на него Митро встал с подоконника.

– Ты что же это, сукин сын? - сказал он едва слышно, но Федька попятился. - Ты чего тут языком метёшь, как пес хвостом?! Да я тебе…

Опешивший Федька уже открыл было дверь, чтобы, не дожидаясь неприятностей, выскочить на улицу, но Илья тронул Митро за плечо.

– Подожди, Арапо. Не пугай парня. Пусть уж скажет, что услышал. - И шёпотом добавил: - Пусть, так лучше… Всё равно узнает.

– Ладно. Говори, - помедлив, сердито сказал Митро.

– Дмитрий Трофимыч, я же ничего… мне какое дело… только на Конной сказали цыгане, Петька Дерунов с Рогожской сказал… - испуганно зачастил Федька, - сказал, что Данка… что Дарья Степановна уехала!

– Куда?! - одновременно вырвалось у Ильи и Митро.

– В Петербург, третьего дня! Оставила дом и вместе с детьми уехала!

– Откуда у ней дети? - тихо спросил Илья. Он хорошо помнил, что во время их встречи Данка о детях не упоминала.

– От Навроцкого, двое, - ещё тише ответил Митро и снова сумрачно взглянул на Федьку. - Дальше что, чяво?

– Всё… - растерялся тот.

– А какого лешего тогда народ баламутишь? - зарычал Митро. - Уехала и уехала, туда ей и дорога, нам что за дело? Шляетесь по рынку, сплетни собираете, вместо того чтоб делом заниматься! По шеям бы вам навешать!

Пошёл вон отсюда!

Федьку как ветром сдуло. С минуту в комнате висела тишина: цыгане ждали, что скажет Митро. Но тот, словно не замечая обращённых на него взглядов, подошёл к Якову Васильеву и вполголоса заговорил с ним. Второй предмет общего внимания - Кузьма - по-прежнему сидел на полу с опущенной головой, словно он и вовсе не слышал Федьку.

– Ну вот, всегда знала, что эта потаскуха доиграется, - удовлетворённо сказала Стешка, ставя на стол пустую кружку. - Потаскается и пробросается.

– Да ну что ты… - укоризненно сказала Настя.

– А что я? Вру, что ли? Вот как за большими деньгами-то кидаться! Теперь вот саму и выкинули!

– Ну, эта не пропадёт, - заметил, похабно ухмыльнувшись, Ванька Конаков. - В Петербурге тоже господ немерено, сыщет кого получше.

– Да кому она там нужна, в Питере-то? В хор поступит? Так своих полно…

– Зачем в хор-то, милая моя? Можно и ещё как-нибудь…

– Стеша!

– А что "Стеша"? Так и будет, клянусь! Если баба подолом начала мести – это до конца дней при ней останется! Вот ей-богу, я ещё как в первый раз её увидала - сразу сказала…

В разговор один за другим вступали и остальные. Наперебой вспоминали Данку, Навроцкого, махали руками, прикидывали, сколько могло остаться у Данки денег и хватит ли этого на жизнь в Петербурге, пророчествовали ей неизбежную погибель и жалели несчастных сироток. Вскоре в зале стёкла звенели от стука кулаков по столу, дребезжания стаканов и воплей цыганок.

– А ну, тихо у меня!!! - лопнуло терпение у Митро.

И в этот момент с пола встал Кузьма. Не поднимая глаз, он прошёл к выходу.

– Кузьма, стой! - Митро шагнул было за ним, но тяжёлая дверь уже захлопнулась. Митро поколебался, но, взглянув на цыган, медленно вернулся обратно.

Хмуро сказал Илье:

– Ну, всё. Опять напьётся. Дэвлалэ, ну надо же было этим сорокам разораться! Данка такая, Данка сякая - тьфу… И что за напасть на нашу голову!

И Варьки ещё нету, как на грех… Что я с ним без неё поделаю? Послушай, Смоляко… - Митро совсем понизил голос. - Ты знаешь, где Данка-то живёт… жила?

– Ну?

– Прошу, сходи узнай, что там у неё случилось. Боюсь я, не выкинул бы Кузьма чего…

– Прямо сейчас и пойду, - кивнул Илья.

– Постой… - Какая-то мысль явно не давала Митро покоя. Помолчав, он сказал: - Я с тобой.

Вдвоём он вышли на серую, не просохшую после дождя Живодёрку.

Было прохладно, клёны роняли на тротуар капли воды, по жидкой грязи у заборов, брезгливо поджимая жёлтые лапы, бродили куры. Рыжий петух мадам Данаи сидел на калитке дома и, вытянув ощипанную шею, истерически кукарекал. Проголосив положенное, он мешком свалился с перекладины прямо под ноги Митро. Тот в сердцах выругался, пнул петуха сапогом, и тот кубарем, теряя перья, полетел в шиповник.

Шагая рядом с Митро по Садовой, Илья прикидывал, стоит или не стоит рассказывать о своём визите к Данке месяц назад. Поразмыслив, он решил, что лучше не нужно. Кузьме это не поможет, а вот он, Илья, рискует всерьёз поссориться с Митро. Вся Живодёрка знала, что Арапо Данку терпеть не может и называет её исключительно "шлюхой подколёсной". Цыгане были полностью согласны с этим, и ни один из хора Якова Васильева не стал бы даже здороваться с Данкой на улице. Цыганки - те и вовсе переходили на другой тротуар. Дуры, конечно… но ругаться с Митро всё равно ни к чему.

Ворота Данкиного дома в Крестовоздвиженском переулке оказались запертыми, но Митро это не остановило. Подойдя вплотную, он забухал кулаком в калитку. Стучать пришлось долго, и когда запыхавшийся Митро уже повернулся к Илье со словами: "Постучи ты, что ли…", - калитка приоткрылась. В щели показался недоверчивый глаз; стариковский голос сипло спросил:

– Кто такие? Чего надоть?

– Цыгане мы, отец. - Митро потянул калитку на себя. - Отвори, потолковать нужно.

– Не об чем толковать, - заявил старик, силясь захлопнуть калитку, но Митро вставил в щель сапог.

– Да подожди ты, старый пень! Выйди!

– Обойдёшьси. Барыня Дарья Степановна третьего дня съехали, дом продан, а боле ничего не ведаем.

– Почему съехала?

– Сами, поди, знаете.

– Знали бы - не пришли! - рассвирепел Митро. - Да отвори ты уже, вцепился, как в божью пятку! В долгу не останусь, не бойся!

Но старик уже и сам понял, что отвязаться от цыган будет трудно, и, кряхтя, открыл калитку. Красноватые слезящиеся глаза из-под сивых бровей подозрительно осмотрели обоих.

– Нешто вправду ничего не слыхали? Эх-х, грехи наши тяжкие… И ктой-то брешет, что все цыгане промеж себя родня? Тож, как собаки, живут… Ты же, сатана немытая, - дед недовольно взглянул на Илью, - приходил к барыне, говорил с ими цельный час, барину расстройство личности соорудил - и ничего не знаешь?

Митро резко повернулся к Илье.

– Саво "расстройство личности"? Ту со, явдян адарик[131]?!

Захваченному врасплох Илье оставалось только кивнуть.

– Ирод! - с чувством сказал Митро и снова повернулся к старику. - Так что же, отец, куда барыня уехала?

– Так что в Санкт-Петербурх укатили. В большой печали уезжали и все плакали, как по мёртвому. У меня, старого, и то сердце надрывалось, на них глядючи.

– Отец, - нерешительно вмешался Илья, - скажи, а где горничная, которая у Данки… у барыни в комнатах служила? Такая молоденькая, с косами. Машей звать. Здесь она или тоже…

– Здесь покамест. Внучка это моя. - Старик насупил брови, заложил руки в обширные карманы фартука и ещё раз с большим подозрением осмотрел цыган. Илья явно не внушал ему доверия, и, помедлив, дед повернулся к Митро. - Так и быть, кликну её. Только говорить при мне будете. И недолго.

– Это уж как велишь.

Старик повернулся к дому, зычно закричал:

– Марья! Машка! Стрекоза! Подь сюда незамедлительно!

Вскоре из дома выбежала знакомая Илье горничная в сером платье.

Она удивлённо посмотрела на цыган, узнала Илью:

– Ой, здравствуйте вам… Чего, дедушка, кричите? Вам вредно…

– Слушай, красавица, это ты при госпоже служила? - обратился к ней Митро. - Скажи, отчего она уехала?

Маша вопросительно взглянула на деда.

– Говори, что слыхала, - важно разрешил тот. - Это барынина родня, будь она неладна на четыре корки.

– А что я слыхала? - растерянно сказала горничная. - Тут без слыха всё понятственно… Должно быть, потому съехали, что барин переметнувшись.

– Чего?

– Переметнувшись, говорю. Другую себе нашли Казимир Збигневич, с купеческой вдовой Заворотниковой закрутивши. Барыня долго не знали, а уж как узнали… Смерть, как они ругались!

– Ты слышала?

– Что я, весь переулок из окон повысовывался - уж очень Дарья Степановна голосили. Да бранились-то как! Я и словов таких ни от кого не слыхала. Уж как только она его не называла, чего только ему не желала! А потом ещё не стерпела и ручку к нему приложила. Барин весь зелёный выскочили, приказали подавать, а из окна в него - и ваза летит, и статуй Амуров, и кружки, на Рождество даренные, и даже пуфик! И вот ведь досада какая, пуфиком-то барыня попала, мебель ценный - на части, а барину - ничего! Чугун, он чугун и есть…

Илья усмехнулся, несмотря на серьёзность момента: представил, как Данка визжит по-таборному и мечет в окно всё, что подвернулось под руку.

Была цыганкой, цыганкой и осталась…

– Уж как потом барыня убивались, в сильнейшем расстройстве на полу ревели… Всё говорили: "нищей, аспид, оставил" и "вся жисть пропала". И то сказать: дом заложен, денег нетути, долги выплатить нечем, и заколку изумрудную барин с собой прихватили… А третьего дня собрались Дарья Степановна и вместе с детками укатили. Мне перед отъездом два платья своих и брошку с глазурью подарили, наказали молиться за них…

Маша всхлипнула. Илья взглянул в её круглое, курносое, непритворно опечаленное лицо и понял, что больше она ничего не знает. Митро полез в карман, вытащил рубль.

– Держи.

– Не надоть. - Маша отвела его руку, вздохнула. - Уж больно любила я барыню-то. Добрая были. Вот и платья мне подарили… Добрая, хоть и цыганка.

Пошто ж вы-то её бросили, нехристи?

*****

Обратно возвращались под реденьким дождём, озабоченно поглядывали на темнеющее небо, ёжились от ветра. Илья на ходу оправдывался:

– Ты пойми, я ведь не хотел так… Ну да, был у ней… Так ведь один раз только!

– Мне не мог сказать?

– Да вроде к слову не было… Столкнулись-то случайно, здесь, на Воздвиженке. Она меня прямо силком к себе потащила. Чего было не сходить, родня всё-таки… Что будет-то теперь, Арапо, а?

– Не знаю. Не знаю! Поглядим. Эх, и как это я Кузьму-то одного выпустил! – с досадой вырвалось у Митро. - Ему ж теперь сам чёрт не брат, хорошо, если только напьётся… Ещё и Варьки нет! Где твоя сестрица шляется, скажи мне?

– Сам не знаю, - честно ответил Илья, не видевший Варьки с весны. - Таборные дела, кочует… Может, обойдётся как-нибудь?

– Дай бог…

Кузьма вернулся ночью. Весь Большой дом давно спал, на тёмной улице лил дождь. В кухне горела свеча, свет падал на двор, и Илья, сидящий на подоконнике, первым увидел медленно поднимающуюся по крыльцу фигуру.

Он тут же спрыгнул с окна.

– Идёт! Арапо, спишь, что ли?

– Не сплю. - задремавший было Митро неловко вскочил с полатей. - Пьяный?

– Не видно…

– Живо садись!

Они кинулись за стол, на котором были рассыпаны карты, монеты, ассигнации. Илья схватил веер карт, сделал озабоченное лицо - и вовремя, потому что в сенях уже сбрасывали сапоги. Через минуту Кузьма босиком вошёл в кухню. Жёлтый свет упал на его лицо, он сощурился. Поглядел на Митро, на Илью. Усмехнувшись, сказал:

– Что это ты, морэ, картами светишь?

Илья, смутившись, заметил, что держит карты картинками наружу. Было очевидно, что Кузьма трезв, как стёклышко. Через стол Илья поймал обеспокоенный взгляд Митро. Кузьма, стоя у порога, молча разглядывал их.

Затем для чего-то передвинул медную пряжку на поясе, опустил глаза.

Негромко сказал:

– Дмитрий Трофимыч…

– Ну, чего ты? - откладывая карты, встревоженно отозвался Митро.

– Дмитрий Трофимыч…

– Ну?

– Ухожу я.

Не веря своим ушам, Илья взглянул на него. Кузьма по-прежнему смотрел в пол. На его лице застыло незнакомое жёсткое выражение.

Митро поднялся. Глядя в залитое дождём окно, спросил:

– Ты в своём уме или как? Иди проспись, дурак пьяный, у тебя с башкой неладно. Завтра поговорим.

– Я ничего не пил.

Митро искоса взглянул на него.

– Куда собрался? - Кузьма не отвечал, Митро повысил голос: - Куда ты поедешь, я спрашиваю?

– В Питер.

Раздался треск - это Илья в сердцах швырнул на стол колоду карт. Но прежде чем он успел открыть рот, раскричался Митро:

– Да ты ошалел, что ли? Валенок безголовый! Кому ты там нужен, в Питере? Что ты делать там будешь? Не дури, Кузьма! Иди спать!

– Дмитрий Трофимыч, я… - не поднимая глаз, начал Кузьма.

– Да надоел ты мне со своим "Трофимычем"!.. - заорал Митро. -Говори!

Слушаю я тебя!

– Пойми, Митро, здесь мне тоже делать нечего, - медленно заговорил Кузьма. - Я ведь тебе тут ни к чему. И хору тоже. Я вам и ране больше мешался, чем нужен был, а теперь ты вовсе с меня толку не получишь. - Кузьма умолк, перевёл дыхание, мучительно поморщился. - Знаешь ведь… Знаешь, что без неё, без Данки, нет меня.

– Думаешь, что ты ей там больше сгодишься? - Митро старался говорить спокойно, но Илья видел по его лицу: едва держится.

– Не думаю. Но, видит бог, я без неё тут жить не буду. Плюнь, морэ, ничего не поделаешь.

– Да опомнись, дорогой мой, мужик ты или нет?! - снова взвился Митро. – Да не стоит она этого, подстилка топтаная, не стоит, пойми ж ты, дурень!

Не век же тебе сохнуть по ней, надо ведь и гордость поиметь, ты же цыган!

Кузьма молчал. До Ильи доносилось его хриплое дыхание. Когда Митро выдохся и, сплюнув, замолчал, Кузьма глухо спросил:

– Какая гордость, Арапо? Ты о чём? На меня-то посмотри… Думаешь, пить брошу? Думаешь, Данку из башки выкину? Да что там тогда останется, в башке-то? Мне эта жизнь уже в печёнках сидит, осточертела хуже чесотки…

Дай мне хоть подохнуть там… рядом с ней. По-другому никак не будет, понимаешь? Не может быть, понимаешь?!. Я…

Голос Кузьмы вдруг сорвался. С минуту Митро молча, в упор смотрел на него. Затем подошёл, тронул за плечо. Кузьма судорожно вздохнул, сел на лавку, уронил голову на стол, прямо в ворох рассыпанных Ильёй карт. Митро, глядя в стену, похлопал Кузьму по спине. Вполголоса сказал:

– Да что я тебя - привяжу? Делай, как знаешь, чяворо. Может, так и правда лучше будет… Да что ты отворачиваешься, не чужие ведь… Плачь, дурак, не бойся.

Уходил Кузьма на рассвете. Провожали его только Илья и Митро: будить остальных Кузьма не велел. Утро было ясное, прохладное. Над Живодёркой занимался розовый свет, в бледном небе отчётливо обрисовывались кресты церквушки. Тающий серп месяца падал за Садовую, через улицу тянулись едва заметные тени заборов, деревьев. Где-то на Малой Грузинской слышался одинокий голос ранней молочницы: "Малако, малако, утрешнее малако-о-о-о!"

– Арапо, ты Яков Васильичу скажи…

– Без тебя, сукин сын, знаю, что ему сказать. У тебя деньги есть?

– А как же…

– Уж не врал бы на прощанье-то. Держи вот это, на первое время хватит.

Держи, не зли меня!

– Верну.

– Эх, Кузьма… - Митро обнял его за плечи. - Ладно, морэ, ступай. Если что – тебя тут всегда ждут.

– Спасибо, Арапо. Век не забуду, сколько ты со мной промучился. Прости уж, не со зла…

– Не за что.

Кузьма повернулся к Илье. Протянул руку.

– Будь здоров, Смоляко. Не поминай лихом. Может, свидимся ещё.

– Даст бог. - Илья взглянул в его глаза, и по сердцу полоснуло холодом.

С минуту он колебался; затем торопливо заговорил:

– Послушай, Кузьма, вот ещё что… Я бывал у Данки-то в Крестовоздвиженском. Она мне родня всё-таки… Она про тебя всё время добром вспоминала. И это она прикидывалась, что тебя на улице не узнает… Вот.

Кузьма усмехнулся. Повторил:

– Будь здоров, Смоляко. - Повернулся и не оглядываясь пошёл вниз по Живодёрке.

Когда Кузьма скрылся за углом, Митро присел на ступеньки крыльца.

Сорвал ветку сирени, протёр влажными от ночного дождя листьями лицо.

Тихо спросил:

– Зачем ты ему сказал-то это?

– Так… - Илья сел рядом. - Подумал: Данка одна сейчас, ждать ей нечего.

Кто знает…

– Может, и так. - Митро посмотрел на пустую улицу. - А она правда его вспоминала?

Илья не ответил. Митро тоже промолчал. А небо всё больше светлело, и над розовеющими куполами церкви поднималось солнце.

Глава 15

В середине августа резко похолодало. Над Москвой зависло свинцовое небо, в переулках свистел ветер, то и дело начинал накрапывать мелкий колючий дождик. Купеческие сады в Замоскворечье загорелись шиповником и гроздьями поспевшей калины, клёны и липы на Тверской пестрели жёлтыми листьями, но птицы в их густых кронах уже начинали смолкать. На прохожих появились осенние пальто и тёплые салопы. Солнце, холодное и неприветливое, словно нехотя проглядывало временами в разрывах туч, роняло на мокрые мостовые несколько лучей и пряталось вновь.

В день Кирилла и Улиты большой ювелирный магазин на Кузнецком мосту, несмотря на ветреную погоду, был полон. Свет ламп отражался в паркете пола, на котором топтались десятки ног в лаковых ботинках, штиблетах, шевровых сапожках и изящных замшевых туфлях. Бесшумно, как призраки, носились приказчики. Стеклянные витрины, крытые изнутри чёрным бархатом, являли взглядам покупателей бриллиантовые кольца и колье, запонки на любой вкус, от дешёвых сердоликовых и яшмовых до изысканных сапфировых, браслеты и серьги с изумрудами, гранатовые кулоны, малахитовые кубки и прочую роскошь. Пахло паркетной мастикой, тонкими духами. По блестящему полу, путаясь под ногами посетителей, важно расхаживала дымчатая кошка хозяина.

– Пшла вон, нечисть! - шикнул на неё Яшка. Кошка оскорблённо задрала хвост трубой, не спеша отошла. - Развели зверинец, Порфирий, ей-богу, – сурово сказал Яшка сыну хозяина, стоявшему за прилавком. - Ну, что же, Даша? Что выбираешь?

Стоящая рядом Дашка неуверенно пожала плечами. Пальцы её теребили изящную золотую цепочку с рубиновым сердечком. Рядом, в открытой витрине, лежали длинные серьги с изумрудными подвесками, кольцо с большим бриллиантом. Чуть поодаль стояли Гришка и Маргитка. Последняя завистливо поглядывала на цепочку в Дашкиных пальцах.

– Хочешь, я её тебе куплю? - наклонившись, тихо спросил Гришка.

– Да пошёл ты… - отмахнулась она. - Яшка ей жених, а ты мне кто?

Официальное сватовство Яшки состоялось в минувшее воскресенье. Сему событию предшествовали долгие и упорные бои в семье Дмитриевых.

Уверенность Яшки в том, что отец с радостью согласится засватать за него дочь Ильи Смолякова, разбилась при первом же разговоре с родителем. Митро и слышать не хотел о слепой невестке. Яшка огорчился, но не сдался и в течение двух недель методично жужжал в уши отцу о том, что он всем сердцем желает жениться на дочери Смоляко. Митро сначала отмахивался, потом сердился, потом орал:

– Да что ты с ней делать будешь, дурак? Да, Илья нам родня! Да, семья известная! Да, девка хороша, ну и что? Как же ты с ней жить-то будешь, со слепой-то? Цыган смешить? Сговорились вы все, что ли, с ума меня свести?!

Не дури, чяворо! Приспичило жениться - я тебе из Марьиной рощи любую сосватаю, хоть завтра в церковь потащишь. А про эту и думать забудь!

– Не забуду. - Яшка, впервые в жизни осмелившийся возразить отцу, стоял с побелевшими скулами, но взгляда не отводил. - Я ей слово дал. Не сосватаете мне её - убежим.

– Что?! - задохнулся Митро, хватаясь за ремень.

– Я всё сказал, - заявил Яшка, резво прыгая на подоконник. - А эти, из Марьиной, дуры все до одной.

Митро замахнулся, но Яшка уже выскочил в палисадник. В тот же день он отыскал Маргитку, рассказал ей о случившемся и попросил совета: "Ты же меня в сто раз хитрее, придумай что-нибудь, я ведь Дашке слово дал!" Маргитка, польщённая тем, что брат, с которым они всю жизнь были на ножах, обратился к ней за помощью, пообещала "раскинуть мозгами". Выслушав её рекомендации, Яшка круто изменил тактику и вечером того же дня повалился в ноги матери. Маргитка советовала брату ещё и пустить слезу, но этого Яшка, хоть и старался изо всех сил, сделать так и не смог.

Отчаянно жалея в душе, что не догадался натереть глаза луковицей, он, однако, сумел взвыть замогильным голосом:

– Ж-ж-жизни себя лишу, ей-богу! Я без Дашки не могу! Не согласится отец - в колодце утоплюсь!

Илона, не слыхавшая ничего подобного от сына за все его неполные шестнадцать лет, перепугалась страшно, кинулась отговаривать Яшку от смертного греха, заверила, что ей самой Дашка очень даже нравится, и пообещала поговорить с отцом.

– Господи, ну и позорище! - часом позже жаловался Яшка сестре. - Думал – со стыда сгорю, когда матери всё это говорил. Она чуть не заплакала, бедная!

– Ничего, дорогой мой, теперь всё получится! - ликовала Маргитка. - Вот душой своей клянусь, через неделю на вашей свадьбе гулять будем! Хоть Дашка и дура, что за тебя соглашается. Я бы под топором не вышла!

– Раз так, чего же помогать взялась? - обозлился Яшка.

– Да я не для тебя стараюсь, - съязвила сестра. - Для неё, для Дашки. Ей хоть какой-то муж нужен, пусть и дурак распоследний безголо…

Но тут Яшка схватил со стола мухобойку, и Маргитке пришлось спасаться бегством.

Илона взялась за дело основательно и шесть дней без устали проедала супругу мозги, упрекая его в бесчувственности, в нелюбви к единственному сыну, в неумении понять всей выгоды этой женитьбы и, наконец, в чёрной неблагодарности:

– Между прочим, это его, Смоляко, сестра меня уговорила с тобой из табора сбежать! Так-то ты добро помнишь! Да ты до конца дней должен за Ильи и Варьки здоровье свечи ставить!

– Это в честь чего?! За тебя, что ли, курицу?! - бушевал Митро. - Да пропадите вы все пропадом, делайте, что хотите! Бери за своего сына хоть девку уличную - ему с ней жить, а не мне. Всё!

Дверь за ним с грохотом захлопнулась. Когда спустя полчаса обеспокоенная Илона пошла за мужем, она увидела в кухне замечательную картину: Митро сидел за столом, наливал сам себе водки из графина, откусывал пупырчатый солёный огурец и глубокомысленно бормотал:

– Да и леший с ними совсем, пусть женятся… Девка - красавица, певица хорошая… Рожать-то может, чего ещё надо?

Так и вышло, что через три дня после этого разговора гордый, как петух, Яшка повёл Дашку на Кузнецкий мост, чтобы с полным правом выбрать ей подарок. Для приличия позвали с собой Маргитку, а вслед за ней напросился и Гришка.

– Ну, так как же, Даша? - в который раз спрашивал Яшка. - Серьги хочешь или кулон? Или и то и другое возьму. Деньги есть, не бойся!

Маргитка молча схватилась за голову, постучала пальцем по лбу. Яшка так же молча показал ей кулак. Дашка беспомощно пожала плечами:

– Право, не знаю… Пхэнори, ну, расскажи мне ещё раз, какие это серьги?

– Ух, красивые, сил нет! - В голосе Маргитки звучала мировая скорбь. – Я бы такие и на ночь не снимала! Длинные, капельками, блестят так, что глазам больно! Оправа колечками, такая тоненькая-тоненькая… Стоят ужас сколько!

– Нет, мне не нравится, - решила Дашка. - Хочу вон те серёжки.

– С малахитом? - разочарованно спросил Яшка. - Да они же дешёвые совсем… Надо мной цыгане смеяться будут!

– Зато ко мне идёт, - уверенно сказала Дашка, на ощупь находя на витрине малахитовые серьги и поднося их к лицу. Зелёный матовый блеск камней в самом деле выгодно оттенял её смуглую кожу и каштановые волосы.

Яшка мучительно наморщил лоб, разрываясь между желанием угодить невесте и страхом осрамиться перед людьми.

– Ну, ладно, как хочешь, - наконец решил он. - Но вон то кольцо с бриллиантами я тоже для тебя возьму. Не хочешь - не носи, пусть валяется.

– Яшенька, купи мне, - умильно попросила Маргитка. - У меня валяться не будет.

– Иди к лешему! Пусть тебе твой каторжник покупает.

– О, лёгок на помине… - вдруг тихо сказал Гришка, глядя сквозь стекло витрины на улицу. Яшка обернулся и увидел подъезжающую к магазину пролётку. Из экипажа выпрыгнул Сенька Паровоз, за ним - ещё трое.

– Мать честная… - пробормотал сквозь зубы Яшка, бросая на прилавок бриллиантовое кольцо. - А ну-ка, девки, живо уходим отсюда! Сейчас такое начнётся! Сенька работать, кажись, приехал.

Уйти они не успели: стеклянная дверь магазина уже тяжело захлопнулась за спинами спутников Паровоза. Сам Сенька уверенно прошёл прямо к кассе, вытащил из саквояжа свой знаменитый "смит-и-вессон" и положил его на витрину с бриллиантами прямо перед замершим хозяином.

– Так что, господа хорошие, начинаем грабёж, - объявил он изумлённым покупателям. - Нервных просим к дверям удалиться, понапрасну не дёргаться, в обмороченье не падать. Долго никого не задержим, сами торопимся. Пров Макарыч, открывай с божьей помощью.

Толстый хозяин, разом утративший всю свою важность, трясущимися руками снял с пояса связку ключей.

– Креста на тебе нет, Семён Перфильич, - сумел, однако, упрекнуть он. – Ты же со своими молодцами у меня на Благовещенье был…

– Так я ж обещал ещё раз зайти! - рассмеялся Сенька. - Так-то ты дорогих гостей помнишь, борода многогрешная!

В толпе покупателей раздался сдавленный женский всхлип. Сенька недовольно обернулся и увидел стоящих у витрины цыган.

– А, ромалы, здорово! Яшка! И Дарья Ильинишна, здравствуйте! О, и Машенька моя здесь…

– Ну, чего тебе? - испуганно спросила Маргитка, уклоняясь от рук Паровоза. - Поди прочь, похабник… Ты под марафетом, что ли?

– Вот ещё! - отпёрся Семён, хотя сильно блестящие глаза, бледное лицо и некоторая напряжённость движений говорили о том, что Маргитка права.

Яшка, отодвинул сестру в сторону.

– Оставь её, Семён Перфильич. Люди кругом.

– Вы здесь зачем?

– Я женюсь, - объявил Яшка, беря за руку Дашку. - Вот, привёл подарок выбрать.

– Выбрали уже? - Семён мельком глянул в открытую витрину. - Забирайте.

За мой счёт.

Маргитка усиленно закивала Яшке, сделала страшные глаза, но тот покачал головой:

– Не пойдёт так, Семён Перфильич. Я побираться не обучен.

– Иди ты! - удивился Паровоз. - Что - правда не возьмёшь? Уважения мне оказать не хочешь, цыган?

Он словно шутя подкинул на ладони "смит-и-вессон", поднял лихорадочно блестящие глаза. Яшка побледнел, но как можно спокойнее ответил:

– Дашка мне невеста, я её краденым не обижу.

– Господи… - пробормотала Маргитка.

Семён повернулся к ней, медленно выговорил:

– Да шут с ними, чего испугалась? Я родню будущую не трону. А вот на тебя, моя красавица, я весь магазин повешу. Хочешь вот это? И это? И вот эти стёклышки?

Он не глядя брал из витрины драгоценности, выкладывал их перед Маргиткой. Алмазные блики дрожали на стене, браслеты с изумрудами, змейками скользя между пальцев Паровоза, с мягким стуком падали на бархат витрины, несколько колец скатилось на пол - никто их не поднял.

Растерянная Маргитка молча переводила глаза с бледного, криво улыбающегося Сеньки на растущую перед ней гору украшений. Рука Дашки крепко сжала её локоть. Яшка молчал. Гришка стоял не двигаясь, глядя в пол.

От дверей за происходящим испуганно и удивлённо наблюдали посетители магазина. Подельники Паровоза тем временем продолжали своё дело, отлаженными движениями складывая в кожаные саквояжи содержимое витрин. Хозяин Пров Макарыч, держась за сердце, сидел на полу в проходе, один из приказчиков склонился над ним со стаканом воды.

Последним Семён вытащил большое бриллиантовое колье в форме раковины с тремя крупными рубинами в середине.

– Ну-ка, радость моя… - Он сам застегнул на шее Маргитки замочек украшения, отошёл на шаг, сощурив глаза. - Ну-у… первостатейная богиня!

Так в нём и оставайся. Дома скажи отцу, что на днях отдаю ему деньги и забираю тебя.

– Нет… - одними губами прошептала Маргитка. Дашка ещё крепче сжала её руку, Гришка с Яшкой, не сговариваясь, шагнули вперёд… но Маргитка вдруг всплеснула руками и взвизгнула: - Ой, сзади!

Впоследствии Маргитка клялась, что закричала от неожиданности и подумать не могла, чем всё закончится. Сын хозяина, подкрадывающийся к Паровозу из-за портьеры с бронзовой статуэткой Аполлона Бельведерского на замахе, не успел ни отскочить, ни вскрикнуть. Семён быстро повернулся, грохнул выстрел, и молодой приказчик, сморщившись и обхватив руками живот, повалился на паркет. Статуэтка, глухо стукнув, упала рядом. Прижав руки ко рту, Маргитка круглыми от ужаса глазами смотрела на тёмную лужу крови, растекающуюся по полу. Семён тихо, грязно выругался, уронил на пол пистолет.

– От дурень, чтоб тебя… Не хотел же…

Слова его потонули в грянувших воплях, визге и причитаниях. Хозяин, отшвырнув в сторону стакан, кинулся к сыну, дружки Паровоза - к дверям.

За ними понеслись, топоча и толкая друг друга, покупатели. Магазин превратился в столпотворение, а из близлежащего переулка уже неслись заливистые трели свистка.

– Бежим. - шёпотом сказала Дашка.

Яшка диким взглядом посмотрел на скорчившегося на полу приказчика, схватил за руку невесту и понёсся к дверям. За ним кинулись Гришка и Маргитка.

Они остановились только в Столешниковом переулке, и Яшка, едва переведя дыхание, с размаху ударил сестру по лицу:

– Доигралась, стерва? Из-за тебя человека убили!

Маргитка, заплакав, села на мокрый тротуар. Бриллиантовое колье ещё было на ней. Яшка сорвал его, бросил на мостовую:

– Только посмей поднять!

– Оставь её, - вмешалась запыхавшаяся Дашка. - Она же не виновата, он бы всё равно выстрелил…

– Всегда я… всё я… Во всех грехах смертных - я одна… Нет хуже меня никого… - Маргитка плакала навзрыд. - Да что я - шлюха вавилонская, что ли?

Что ты ко мне пристал? Я не хотела ничего такого! Он же под марафе-е-етом был, ничего не сообража-ал…

– Ну, ладно, не вой, - немного смущённо сказал Яшка, протягивая сестре руку. - Вставай, пойдём домой понемножку.

– А… как же брильянты, Яшенька? - растерянно спросила Маргитка, поднимаясь на ноги. - Всё-таки дорогая вещь… И на мне вон сколько ещё понавешано… Ты не думай, я себе нипочём их не возьму теперь! Но только…

– Сымай. Завтра снесу в магазин. И бог тебя упаси проболтаться кому!

Икая и всхлипывая, Маргитка принялась снимать с себя украшения. Яшка, насупясь, наблюдал за ней. Затем сунул сверкающую пригоршню в карман, с досадой сказал Дашке:

– Вот чёрт, и серёжки тебе не взяли…

– Брось, другие купим.

Вздохнув, Яшка задрал голову, посмотрел на небо. На нос ему упала холодная дождевая капля.

– Ну, пошли домой. Расскажем отцу, наверняка Маргитку прятать надо будет. Какой теперь Крым, ядрёна Матрёна…

Глава 16

Прятать Маргитку не пришлось: после убийства в ювелирном магазине Паровоз как в воду канул. Кое-кто уже поговаривал, что Сенька "подорвал" из Москвы от греха подальше, но знающие люди уверенно говорили: "На Хитровке хоронится". Взбудораженные убийством полицейские две недели носились по всем закоулкам Москвы в поисках Паровоза, но найти его не сумели. Стало известно, что этим делом лично занялся обер-полицмейстер Москвы и Сенькины дела теперь хуже некуда. На всякий случай Митро с неделю продержал дочь у родни в Марьиной Роще, но Паровоз не давал о себе знать, и Маргитка снова появилась в хоре - к вящей радости поклонников и Гришки. Все "подаренные" Маргитке Паровозом украшения Яшка и Митро на другой же день отнесли в магазин, но принимал их старший приказчик: хозяин, убитый смертью сына, лежал в постели.

Погода в городе испортилась окончательно. Теперь уже было видно, что осень на подходе. Липы и вётлы на Живодёрке совсем вызолотились, клён во дворе Большого дома стоял весь в красном, сухие листья вертелись в сыром воздухе, липли к мокрым тротуарам. Блёклое небо то и дело затягивалось тучами, лил дождь, в лужах посреди улицы свободно плавал утиный выводок.

Цыгане, прыгая по грязи, ругались: "Хоть бы соломы насыпали, черти…" Кто должен был сыпать эту солому - оставалось неизвестным. Городским властям не было никакого дела до запущенной цыганской улочки.

Скуку этих дождливых дней лишь слегка разогнало появление в Большом доме племянницы мадам Данаи. Анютка пришла в длинном чёрном платье со стоячим воротничком, в перчатках и в ботинках на каблуках, с уложенными во "взрослую" причёску волосами. С порога она потребовала Дмитрия Трофимыча. Когда заспанный Митро спустился вниз, Анютка поздоровалась и изложила свою просьбу: она-де мечтает всем сердцем петь в цыганском хоре. Растерявшийся Митро всё-таки сообразил спросить, знает ли об Анюткиных мечтаниях Яков Васильич, которого, как на грех, не было в городе. Анютка с достоинством ответила, что "они меня в хор ангажировали ещё до Пасхи, да у меня времени не имелось". Митро, знающий о голосе девчонки, не сомневался, что так оно и было, но всё же предложил Анютке прослушивание. Та небрежно кивнула, встала посередине залы, подождала, пока с верхнего этажа, из кухни и со двора сбежится весь дом, положила одну руку на рояль, вторую, усталым движением, – на грудь, слегка улыбнулась и чуть заметно, через плечо кивнула взявшему гитару Митро. Начать ей не дал громовой хохот: все цыгане поняли, что девчонка копирует манеру Насти. Сама Настя смеялась громче всех, упав на диван и вытирая слёзы.

– Ну, молодец, девочка! Что ж ты гитаристу киваешь, а что петь будешь – не говоришь? И романсы мои петь будешь?

– Охти, самое главное забыла!.. - спохватилась Анютка. - Дмитрий Трофимыч, сделайте милость, "Звенит звонок"…

Цыгане снова покатились со смеху: эту уличную песенку распевали по всей Москве, но петь её в хоре казалось сущим моветоном. Митро, сам едва сдерживающийся, чтобы не расхохотаться, быстро нашёл нужные аккорды, взял вступительный, и Анютка запела:

Звенит звонок на счёт сбираться,

Ланцов задумал убежать…

Уже с первых звуков в зале смолк смех. К концу первого куплета воцарилась полная тишина. А когда Анютка закончила, Настя встала с дивана и, подойдя к Митро, с улыбкой сказала:

– Ну, вот тебе и сопрано на верхи. А то всё бранишься, что цыганки гудят, как трубы.

Митро всё-таки заявил, что последнее слово будет за Яковом Васильевичем, когда тот вернётся, но всему хору было ясно: Анютка принята. Над Гришкой уже шутили в открытую, тот так же откровенно ругался в ответ, посылая насмешников ко всем чертям. Маргитка презрительно улыбалась, но, казалось, происходящее мало её занимает: во всяком случае прилюдно они с Анюткой не скандалили. Сама Анютка помалкивала, учила новые романсы и Гришку не трогала. "Осторожность усыпляет, - решили цыгане. – А только парень успокоится - она его и заглотит. Хитрая девка!" В пятницу с самого утра шёл ливень. Цыгане шатались по дому сонные и злые, не хотелось ничего делать, никуда идти. Не нужно было ехать и в ресторан: у Осетрова в главном зале обвалился кусок штукатурки, и нанятые на Тишинке мастера спешно приводили "заведение" в должный вид.

К вечеру все понемногу сползлись в нижнюю комнату, Илона поставила самовар, но даже выставленные на стол сушки и крендели не подняли цыганам настроения. По окнам стучал дождь, капли бежали по стеклу, шелестели на крыше, нагоняя ещё большую тоску. Маргитка села было за рояль, начала наигрывать польку, но тут же бросила. У молодых цыган на диване шла вялая игра в дурака, но играли лениво, без всякого азарта.

Яшка сидел на полу, трогал гитарные струны, вполголоса напевал "Наглядитесь на меня", посматривал на сидящую возле рояля Дашку. Та, словно чувствуя его взгляд, чуть заметно улыбалась. С подоконника за этой идиллией с недовольством наблюдал Илья. Свадьба дочери должна была состояться через неделю, но до сих пор он не мог смириться с тем, что Дашка уходит из семьи.

Внезапно звуки струн смолкли. Яшка, опустив гитару, прислушался и уверенно сказал:

– Подъехал кто-то.

– Кого в такую погоду принесёт? - удивилась Илона, вставая из-за стола.

Она ушла в сени, долгое время оттуда был слышен лишь приглушённый разговор, а затем Илона вернулась в залу в сопровождении невысокого широкоплечего человека, едва заметно прихрамывающего на левую ногу.

Гостю на вид было около пятидесяти лет. Он был в штатском, но выправка и разворот плеч выдавали бывшего военного. На висках человека серебрилась седина. Цыгане молча, изумлённо смотрели на него. Он так же молча смотрел на них синими, чуть сощуренными глазами.

– Вот, Дмитрий Трофимыч, этот господин тебя спрашивает… - начала было Илона, но Митро не дал ей договорить и, отшвырнув гитару, как мальчишка, со всех ног кинулся к гостю.

– Дэвлалэ! Сергей Александрович! Князь! Золотой вы мой! Да откуда вы, откуда?! Каким ветром?! Дэвлалэ, лет-то сколько?!

– Митро! - Пришедший крепко обнялся с цыганом, и по его лицу было видно: он действительно рад. - Ты! Всё такой же, чёртушка, не изменился ничуть!

– И вы! И вы! Вот ей-богу, с первого взгляда вас узнал! Да бог ты мой, как мы все вас вспоминали!

– Недобрым словом, надо полагать? - грустно улыбнулся князь. Дружески похлопал по плечу смутившегося Митро, обвёл глазами цыган. – Здравствуйте, ромалэ.

– Ой, князь Сбежнев! - вдруг завизжала Стешка, вскакивая со стула. И прорвало - со всей комнаты к дивану побежали те, кто семнадцать лет назад встречал в этом доме молодого князя, до смерти влюблённого в Настю Васильеву. Из кухни по-молодому резво примчалась Марья Васильевна и со слезами бросилась целовать Сбежнева. Прилетели сёстры Дмитриевы, их отогнал Ванька Конаков, с которым князь обнялся как с родным, его оттеснила Любка Трофимова, повисшая на шее у Сбежнева, словно девочка.

Молодые цыгане не вмешивались и лишь с удивлением наблюдали за радостной суматохой старших.

– А где Яков Васильич? Где Кузьма? Где Алёнка? - спрашивал князь, переходя из одних объятий в другие, целуя цыганок, хлопая по плечам мужчин.

Ему отвечали наперебой, всем хором. Окружённый толпой цыган, Сбежнев пошёл к дивану. Кинул взгляд на подоконник - и остановился. С лица его мгновенно сошла улыбка.

– Илья?.. Илья Смоляков? Это ты?

– Да, я, ваше благородие, - отозвался Илья, единственный во всей зале не поменявший местоположения. - Будьте здоровы.

– И ты здравствуй. - Сбежнев не отводил глаз. - Так ты… вы… ты снова в Москве?

– Как видите.

– Ты один? - впрямую спросил князь.

Илья опустил глаза, криво усмехнулся.

– Зачем же один, ваше благородие? С семьёй.

– Настя?.. Она здесь?

Илья кивнул, не замечая пристального взгляда Митро. Но тут Маргитка, первая из молодых пришедшая в себя, метнулась в кухню и вышла оттуда важная, улыбающаяся, с подносом, на котором высился бокал вина.

– "За дружеской беседою…" - зазвенел её высокий, ломкий голос. Цыгане, спохватившись, подтянули:

Хор наш поёт припев любимый,

Вина полились рекой!

К нам приехал наш любимый

Сергей Александрыч дорогой!

– Пей до дна, пей до дна! - закричали цыганки.

Сбежнев встал; не поморщившись, вытянул до последней капли довольно скверную мадеру и привычным жестом положил на поднос ассигнацию.

– Ни за что не возьму, Сергей Александрович! - решительно сказал Митро, беря с подноса кредитку и возвращая её князю. - Не обижайте меня. Вы у нас – гость самый дорогой.

– Ну, прости, коль обидел, - рассмеялся, сверкнув зубами, Сбежнев, и его лицо сразу помолодело. Он снова сел на диван. Цыгане притащили стулья, подушки и разместились вокруг.

– Что ж вы тогда так исчезли неожиданно? - спрашивал Митро, единственный из всех усевшийся на диван рядом с князем. - Мы вас ждали, искали…

– Да ведь ты и сам всё знаешь, я думаю, - снова улыбнулся Сбежнев. - Если Настя здесь - ты всё знаешь…

– Ваша правда. - Митро покосился на насупленного Илью. - Но нам-то тогда что только в голову не влезло! Вот клянусь, попадись вы мне тогда - до смертного греха бы дело дошло! Убил бы не глядя, плевать, что каторга за такое!

– Вот уж не сомневаюсь, - усмехнулся князь.

Митро нахмурился:

– А вы чего же ждали? Вот-вот свадьба Настькина - а жених прочь из Москвы! Могли бы, между прочим, ко мне на конюшню зайти и по-честному обсказать… Я бы никому не обмолвился, а про вас хоть память бы хорошая осталась.

– Я собирался, - серьёзно сказал Сбежнев. - Но, видишь ли, я дал Насте слово чести, что никому ничего не скажу. Я хотел её счастья… - Через головы цыган он снова взглянул на Илью. Тот отвёл глаза. Сердце прыгало как свихнувшееся.

Настька… Настька… Где она? Побежал уж кто-то за ней наверх, кажется…

Выйдет ли к князю? Выйдет, конечно, проклятая… Отчего не выйти-то? Чего сейчас-то бояться? И она уже не девчонка, и у Сбежнева вся голова белая, и у неё семеро детей, и у него небось немногим меньше, но только…

только… Только что ж так сердце-то болит? И что за нелёгкая этого князя принесла через столько лет? Как нарочно, дух нечистый, выбрал время, когда они с Настькой в Москве. Знал? Наверное… А откуда? Нет, не знал, случайно вышло… Ну, и подстроил ты, господи, угрюмо подумал Илья. Ведь через две недели уезжать за табором собирались… Что ж теперь-то? Что будет-то, боже великий? Настька… Где она? Почему не выходит?

– Морэ, не сходи с ума, - раздался тихий голос за спиной.

Илья вздрогнул, обернулся.

– Чего говоришь?

– Говорю - с ума не сходи. - Митро смотрел сердито и встревоженно. – Неужто за столько лет не успокоился? Погляди на себя, всех цыган перепугал.

– Напугаешь вас, чертей… - зло проворчал Илья. - Показалось тебе.

– Может, и показалось. - Митро не отводил насторожённого взгляда. - Только, Христа ради, не надури мне тут опять.

– А не пошёл бы ты, золотой мой!.. - вскинулся было Илья, но в это время в комнате наступила такая звенящая тишина, что он, ещё не обернувшись, спиной, хребтом, всей кожей почувствовал: Настька… И понял, что так и есть, увидев, как неловко, держась рукой за спинку дивана, встал князь Сбежнев.

Настя стояла наверху лестницы, опираясь на перила, и, едва посмотрев на неё, Илья понял, отчего жены так долго не было. Наряжалась, чёртова баба.

Как девчонка-невеста, наряжалась… Откуда только вытащила это атласное платье, эти серьги с бриллиантами, персидскую, невероятных денег стоящую шаль, которую он же, Илья, ей и купил, отдав за эту тряпку весь ярмарочный барыш (весь табор тогда над ними со смеху умирал). Волосы Насти были уложены в высокий валик по последней московской моде, и лишь у виска дрожала вьющаяся непокорная прядка. На груди, спускаясь с шеи до самого пояса, тускло блестела нить жемчуга. Илья наморщил лоб, вспоминая, откуда у Настьки это ожерелье, которого он никогда не видел.

Вспомнить он не успел, потому что Настя медленно, не сводя взгляда с князя, пошла вниз. Лицо её выплыло из полутьмы, и Илья заметил, как страшно, до синевы на щеках, она бледна.

– Сергей Александрович… - тихим, каким-то детским шёпотом выговорила она, протягивая руку. - Сергей Александрович…

Сбежнев вихрем взлетел по ступенькам, несмотря на хромоту. Они обнялись посреди лестницы, и Илья видел тонкие руки Насти, намертво сцепившиеся на шее князя, и её побелевшее лицо с зажмуренными глазами.

Господи, да что ж это?! Он шагнул вперёд, но чья-то рука осторожно и твёрдо удержала его.

– Уймись, - прозвучал сзади спокойный голос Митро, и Илья, шумно вздохнув, отвернулся. Украдкой окинул взглядом цыган, опасаясь увидеть в устремленных на Настю и князя взглядах насмешку, но все глаза были серьёзны, а кое-кто из цыганок даже уже сморкался.

Сбежнев и Настя, держась за руки, спустились вниз. Настя села на диван, Сбежнев - верхом на стул рядом с ней.

– Настя, это судьба, - серьёзно сказал он. - Я ведь совсем случайно проезжал мимо, по Большой Грузинской, и вдруг как-то разом накатило, вспомнилось… Дай, думаю, заеду по старой памяти к цыганам, авось за давностию событий Митро меня не зарежет. Вхожу - и сразу же вижу этого таборного дьявола, - князь мельком, с улыбкой взглянул на Илью, - который ничуть не изменился. И тут же сердце стукнуло - значит, и ты здесь! А я, признаться, думал, что на этом свете больше не увидимся.

Настя молча улыбнулась сквозь слёзы. Князь бережно вытер одну из капель, замершую на её щеке. Случайно он коснулся шрама, и пальцы его вздрогнули.

– Что это, Настя?

– А ведь вы первый из господ, Сергей Александрович, меня спросили про это, - всхлипнув, сказала Настя. - Остальные постеснялись. Это? Это моя жизнь таборная.

Илья посмотрел на Сбежнева. И не удивился, когда князь поднял на него потемневшие глаза. Илья ответил прямым злым взглядом, чуть усмехнулся.

В горле что-то холодело, как шипучая вода, а сердце колотилось часто-часто, словно стараясь догнать часы на стене. Он ждал - вот-вот князь спросит, как другие, как все, кто был сейчас здесь: "Это ты сделал?" И что отвечать? И отвечать ли вообще? Или подождать, пока Настька заспорит? Господи, и за что ему это? Ох, жаль, что князь, морды не набьёшь…

Сбежнев, однако, ничего не сказал ему. Лишь спросил у Насти странным, сдавленным голосом:

– Ты… всё же жила в таборе?

– И сейчас живу, Сергей Александрович, - грустно улыбнулась она. - И дети мои все в таборе родились.

– Дети? У тебя дети? - князь удивился так искренне, что стоящие вокруг цыгане негромко рассмеялись. - Бог мой, сколько же?

– Да, слава богу, много. - Настя обернулась, и, повинуясь её взгляду, к дивану один за другим подбежали их мальчишки. Последним подошёл Гришка, ведя за руку Дашку. Сбежнев смотрел на эту команду изумлённым взглядом.

– Бог мой… Шестеро? Нет, семеро… Знаешь, старшие очень похожи на тебя.

– Да, все говорят.

– Красивая девочка… Ей ведь лет шестнадцать, верно? - Сбежнев пристально всмотрелся в неподвижное лицо Дашки. - Но что с ней?

– Я слепая, ваша милость, - ровно ответила Дашка.

– А поёт как, Сергей Александрович, слышали бы вы… - торопливо сказала Настя. - Лучше, чем я в молодые годы пела, право.

– Никогда не поверю, - твёрдо сказал князь.

– А вы послушайте - и поверите сразу. Да вот вина не хотите ли? - Настя встала, сама разлила вино.

– Выпьем, Сергей Александрович, - просто предложила она, беря бокал. – За молодость нашу весёлую выпьем. Девчонкой была - думала, навсегда она…

а сейчас оглянулась - и нет ничего.

– Да ты и не изменилась почти…

– Вот и неправда ваша. Но всё равно спасибо. Илья, что же ты-то?..

Пить ему совершенно не хотелось. Но ещё больше не хотелось выглядеть дураком, и Илья подошёл к дивану. Бокалы, соприкоснувшись гранями, дрогнули звоном. Илья выпил залпом, не почувствовав вкуса вина. Настя чуть пригубила и, поставив бокал на стол, с улыбкой смотрела, как пьёт – медленно, до дна - князь Сбежнев.

– Как вы живёте, Сергей Александрович? - спросила она, беря с дивана гитару и легонько касаясь струн. - Тоже ведь, поди, дети взрослые?

– Знаешь, нет. - Князь допил мадеру, отставил бокал. - Я ведь, по чести сказать…

Он не закончил фразы, но Настя догадалась сама и всплеснула руками, уронив на колени гитару:

– Вы что же - не женились?!

– Не женился, Настя, - виновато сказал Сбежнев. - Понимаешь, сначала было не до того… Дела, имение, управляющие-воры… Потом всё не было нужных средств… А когда они появились, наконец, - оказалось, что время моё ушло. Я не сторонник неравных браков.

– Каких неравных?! Сергей Александрович! Да за вас бы любая, любая пошла! Не глядя побежала бы!

– Девочка моя милая… - рассмеялся князь. - Да ведь бессребрениц в Москве всегда было возмутительно мало. А с твоим отъездом не осталось вовсе.

Настя тоже засмеялась, тихо и весело.

– А помнишь, Настя, тот вечер у Воронина? Ты пела "Соловья", и так неожиданно для нас всех появился старый граф… И тогда Марья Васильевна… Они же так любили друг друга, а вот пришлось же расстаться из-за… из-за пустяка, по сути. Предрассудки, боязнь света, граф и цыганка… Какая же это всё чепуха!

– Вы не поверите, я тот вечер тоже часто вспоминала. - Настя наигрывала на струнах весёлую польку, но смотрела грустно. - Кто же подумать мог, что и мы с вами вот так же сидеть будем, как старый граф и Марья Васильевна, и прежние годы вспоминать? Вы… - Она вдруг опустила гитару, взглянула прямо в лицо Сбежнева. - Вы хоть сейчас-то простили меня, Сергей Александрович?

– Мне не за что было тебя прощать. Напротив, я и тогда, и сейчас дивился твоей смелости. Немногие и светские барышни сумели бы поступить так, как ты… - Князь взглянул на Настю и вдруг улыбнулся. - А это ты сумела сохранить?

– Это? - Настя коснулась пальцами длинной нити жемчуга, свисающей до талии. - Ещё бы мне было не сберечь. Ведь это единственный подарок, который мне от вас остался. Помните, я вам тогда сказала - жемчуг к слезам?

– И что - сбылось? - серьёзно спросил Сбежнев.

Настя не ответила, снова улыбнулась, опустив ресницы. Илья, стоящий рядом, знал: больше ничего не скажет. Отчётливо понимая, что ни Настьке, ни князю он тут не нужен, чувствуя, что надо бы уйти или, на худой конец, отойти к цыганам, он не мог этого сделать.

Так вот откуда у неё эти бусы… Подарок сбежневский сберегла. Столько лет, чёртова баба, берегла, и не потеряла, не подарила, не продала, как всё остальное, как даже то, что он, Илья, дарил ей… Сохранила и нацепила сразу же - вот, мол, любуйся, князюшка милый, как я тебя помню, как любила…

А князюшка и рад стараться. И ежу понятно, что из-за неё, Настьки, он и не женился. И врёт, что случайно мимо проезжал, наверняка рассказали друзья, тот же Толчанинов или Строганов, что Настька в Москве, вот и понёсся, как за святым спасением… Тьфу. Совсем совести у господ не стало, к чужим жёнам лезут в открытую. Что же Сбежнев так смотрит на Настьку? Неужто забыл, что законный муж здесь, рядом, и долго терпеть не станет? И плевать на Митро, и на цыган плевать - если этот князь ещё хоть раз на его жену вот так посмотрит, он…

Настя поудобнее устроила на колене гитару.

– Что же мне спеть вам, Сергей Александрович?

– На твой выбор. Я ведь так давно тебя не слышал… Хотя, впрочем, нет.

Спой, если не в тягость, "Снова слышу".

Аккомпанемент романса был трудным, Илья знал наверняка, что сама Настька его не вспомнит. И точно - через минуту она обернулась к нему, взглядом прося помощи. Всего-то и нужно было подойти и взять на гитаре с десяток аккордов, но Илья отвернулся, медленно отошёл. Стараясь не встречаться взглядом с цыганами, уставился в окно, за которым в темноте сада шуршал дождь. Хмуро подумал: и чего, в самом деле, беситься? Ну, приехал князь, ну, морочит Настьке голову словами всякими… Да ведь она не дура-девчонка, на слова не купится, не побежит за ним, подол задравши.

Так, посидит, молодость вспомнит - всего и дел. Илья потёр кулаком лоб, вздохнул… и резко обернулся, услышав высокую ноту скрипки.

Гришка стоял за спиной матери, и лицо его было совсем взрослым, серьёзным. Глядя куда-то поверх голов цыган, он касался смычком струн, и казалось, будто грустная мелодия сама собой рождается прямо из воздуха.

Вскоре к скрипке присоединились мягкие гитарные переборы, и Илья, вздохнув, понял, что Настька вспомнила-таки аккомпанемент. Короткий аккорд, пауза - и голос:

Снова слышу голос твой, слышу - и бледнею.

Расставался, как с душой, с красотой твоею.

Если б муки эти знал, чуял спозаранку, –

Не любил бы, не ласкал смуглую цыганку.

Краем глаза Илья заметил какое-то движение у двери. Он повернул голову и увидел Маргитку, заглядывающую в комнату из сеней. Поймав взгляд Ильи, она поманила его и тут же скрылась. Какое-то время Илья медлил, затем осмотрелся и, убедившись, что внимание цыган поглощено Настей и князем, не спеша вышел из комнаты.

В сенях было темным-темно.

– Чяёри, где ты?

– Здесь, на сундуке.

– Что случилось? Зачем? Народу полон дом. - Илья на ощупь нашёл руку Маргитки, притянул её к себе. - Ты дрожишь вся, что с тобой?

Маргитка вырвала руку. Отрывисто спросила:

– Ну, что, - видал?

– Что? - растерялся он.

– Настьку свою! Крокодилицу свою! И этого гаджа! Видал? Понравилось?!

Вот и попробуй мне теперь голову дурить, как она тебе верной семнадцать лет была. Ни за что не поверю!

– Не верь, коль не хочешь, - мрачно сказал Илья. - Не твоё это дело.

– Ах, не моё?! - взвилась она. - Илья, да ты ослеп, что ли? Ты посмотри на свою Настьку - она же засветилась вся, как князя увидала! Всякий стыд потеряла, прямо на лестнице на шею ему кинулась, а сама старуха давно!

– Чяёри…

– Ну, давай, давай, дожидайся! - продолжала бушевать Маргитка. - Жди, пока она тебя на всю Москву опозорит! Дэвлалэ, где ж ты свой ум похоронил, морэ?! Да ты подумай, что делать-то будешь, если Настька твоя с князем пойдёт?

– Да ничего не буду делать, - через силу ухмыльнулся Илья. - С тобой в Сибирь уеду.

Он сказал это в шутку и никак не ждал, что Маргитка вдруг всплеснет руками и кинется ему на шею, чуть не задушив:

– Господи, Илья… Милый мой, золотой мой… Ты сам сказал, ты сам, не я…

Илья, надо ехать нам… Пойми, надо ехать, ждать нельзя…

– Ку… куда?

– Ты же сам сказал - в Сибирь! Или в Крым! Или в Бессарабию, в степи табунные! А хочешь - веди меня в свой табор! Илья, едем, прошу тебя, прямо сейчас едем! Никто и не хватится! За Настьку не бойся, она одна не останется, князь подберёт, она ещё счастливой будет, а мы… Илья, не могу я больше так, пора ехать, я же… мне…

"А может, и правда?" - отчаянно подумал Илья, прижимая Маргитку к себе и зарываясь лицом в её волосы. Может, и давно надо было сделать это, а не тянуть мерина за хвост невесть зачем. Нужен он разве Настьке? Нет. Пропадёт она без него? Никогда. Несчастной будет? Да князь не даст… А дети? Дети взрослые давно. Так чего же он, дурак, дожидается? И боится чего?

– Едем, Илья? - плача у него на плече, спросила Маргитка.

– Едем, чяёри! - вырвалось вдруг у него. - Едем… – Сейчас, прямо сейчас! Илья, брильянтовый, никак ждать нельзя! Я тебе просто говорить не хотела, а я ведь уже третий месяц как… - Она запнулась.

– Что "третий месяц"? - не понял он.

– Я, Илья…

Внезапно совсем рядом прозвучал отчётливый вздох. Маргитка с тихим "ах" отпрянула от Ильи, закрыла лицо руками. Он отодвинул её. Медленно повернулся. Увидел открытую дверь, полосу света, падающую из зала в сени.

И стоящую в этой полосе Дашку.

Маргитка не выдержала первая. Тихо взвизгнув, она оттолкнула Илью, спрыгнула с сундука и бросилась в темноту. Хлопнули одна за другой несколько дверей, последняя - уже наверху, и опять наступила тишина. Из зала доносились звуки скрипки и гитары, Настин голос. Илья остался стоять где стоял, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляда от лица дочери.

Дашка медленно пошла через сени. Пошарив ладонями по двери, она отворила её, на миг впустив в сени сырость и шум дождя, и вышла на двор.

Дверь за ней захлопнулась.

Илья сам не знал, сколько времени он просидел на сундуке, сгорбившись и уткнувшись лбом в кулаки. Сначала он пытался соображать, что теперь будет и что ему делать, но потом бросил: делать было нечего. "Что ж ты, господи… Зачем же ты Дашку… лучше бы уж Настьку прислал…" Господи, как всегда, не ответил. Глядя в темноту и слушая звуки весёлого вальса, доносившиеся теперь из залы, Илья подумал о том, что Дашка никому ничего не скажет. Даже словом не обмолвится - уж ему ли не знать своей дочери? Тем более что и не видела, слава богу, ничего, только слышала… Хотя ведь и этого хватит! Жить-то теперь как? Через неделю её замуж выдавать, за руку выводить к жениху… Как? После такого-то? Господи, сукин ты сын, да почему же Дашка? Почему она? Что ему делать теперь?

Внезапно Илья вспомнил о том, что дочь ушла туда, на тёмную улицу, и бродит под ледяным дождём уже невесть сколько времени. С минуту он собирался с духом. Затем вздохнул, поднялся и, провожаемый вальсом из залы, вышел за порог.

Дашка не ушла далеко. Илья увидел её стоящую в круге тусклого света под единственным на всю Живодёрку фонарём. Илья подошёл, ступая по лужам, остановился рядом. Дашка, казалось, не услышала его шагов. Глаза её смотрели в темноту, губы что-то шептали. По лицу, по слипшимся волосам, по облепившей плечи шали стекала вода. Илья осторожно коснулся её плеча.

– Пойдём домой, Дашка. Пожалуйста, пойдём.

Дашка не ответила, не обернулась. Лицо её болезненно сморщилось, когда Илья взял её на руки. Прижав дочь к себе, он почувствовал, что и шаль, и платье её мокры насквозь, а сама Дашка дрожит с головы до ног. Илья молча, торопливо понёс её к дому.

Глава 17

На следующий вечер Дашка свалилась с лихорадкой. Весь день она проходила бледная, не разжимала губ, зябко куталась в огромную, как попона, шаль, на участливые вопросы цыган отвечала лишь движением головы, а вечером, сидя вместе со всеми в нижней комнате, неожиданно и без единого слова лишилась сознания. Цыгане, не так часто наблюдающие обмороки у своих девчонок, всполошились. Женщины забегали между кухней и залой с горячей водой, полотенцами и травяными отварами. Яшка, никого не спросясь, понёсся в Живодёрский переулок за ведуньей бабкой Ульяной, и та, едва взглянув на Дашку, сразу сказала: "Лихоманка, чявалэ. Заразная. Таборные у вас гостили четвёртого дня? Вот от них и подхватила".

Перепуганная Настя приняла меры. Дашку поместили в одну из маленьких комнатушек наверху, выдворив из неё трёх сестёр Дмитриевых, которые, впрочем, не возражали: Дашку любили все. Во избежание заразы к больной допускались только мать и бабка-ведунья, про которую Митро уверенно заявил: "Зараза к заразе не пристанет". Яшка долго не желал мириться с таким положением вещей, рвался к Дашке, на весь дом скандалил с Настей, требуя, чтобы его впустили к законной невесте, и обещая в противном случае "вынести к чертям собачьим дверь". Неизвестно, что помогло больше, упрямство Насти или появление на сцене Митро с чересседельником, но в конце концов Яшке пришлось отступиться. Он удовлетворился тем, что занял прочный пост на полу у Дашкиной двери и не покидал его до самого утра. Лишь на следующий день ненадолго спустился вниз – осунувшийся, бледный и злой. Не глядя на притихших цыган, он подошёл к ведру, черпнул из него ковшом и жадно принялся тянуть воду, роняя на пол капли. Цыгане переглянулись.

– Ну, что, чяворо? - осторожно спросил Митро.

– Плохо, - невнятно отозвался Яшка из-за ковша. - Бред у неё пошёл.

Сначала ничего было, тихо, стонала только, а потом как закричит! Сперва отца звала, потом эту дуру почему-то, - короткий кивок в сторону Маргитки, - а потом меня тётя Настя от двери прогнала, ничего больше не слышал.

А бабка Ульяна оттуда вышла и говорит… - Яшка умолк, снова приник к ковшу.

– Что говорит, холера тебя возьми?! - взорвался Илья.

– Говорит… что, может быть… что, может, за попом слать придётся.

Отчаянно, хрипло вскрикнула Маргитка, роняя голову на стол. Илья закрыл глаза. Цыгане тихо, испуганно зашептались. Яшка с сердцем швырнул в угол ковш и быстро вышел.

Спустя час в залу спустилась Настя. Её лицо было бледным, застывшим, и никто из цыган не решился задать ей вопрос. Лишь Яков Васильев вполголоса окликнул её:

– Ну, как, дочка?

– Плохо… Бредит… - шёпотом сказала Настя. Её сухие глаза в упор посмотрели на мужа.

Илья коротко взглянул исподлобья, опустил голову, уставился на свои сапоги. Настя давно ушла, а он всё не мог поднять взгляда, чувствуя, как горит всё лицо, уже зная: всё… Вот тебе и не скажет никому. Вот тебе и промолчит.

В горячке всё сказала, маленькая… Потому Настька и Яшку от двери гоняет.

Что теперь будет?

Пошли один за другим тоскливые, одинаковые дни. Хуже Дашке не становилось, но и лучше тоже, ожидать можно было самого страшного, и в любую минуту. По-прежнему Настя не выходила из комнаты дочери, а Яшку нельзя было оттащить от двери. Даже ночевать он пристроился рядом, принеся из кухни подушку и рваное одеяло. Илья, перебравшийся за печь на кухне, туда, где раньше жил Кузьма, давно уже перестал различать дни и ночи. В ресторан с хором он бросил ездить, и никто не осмеливался просить его об этом: теперь за всю семью Смоляковых отдувался Гришка со своей скрипкой. Ночью Илья часами сидел в темноте, прижавшись лбом к оконному стеклу, по которому сбегали капли дождя, слушал шелест этих капель в саду, дремал, не отходя от окна, просыпался от сквозняка, вставал, делал, чтобы согреться, несколько шагов по тёмной кухне. Иногда останавливался перед иконой в углу. Спас, едва освещённый красной лампадкой, смотрел недовольно: наверное, помнил, как Илья называл его сукиным сыном. Илья заискивающе крестился, вспоминал единственные знакомые ему слова молитвы: "Отче наш, иже еси на небеси…" Смутно догадываясь, что богу этого будет маловато, говорил дальше от себя, как умел.

"Прости, господи, прости цыгана безголового, не хотел обижать… но совести всё-таки нету у тебя. За что Дашку-то? Девочка в чём виновата, господи? Зачем же так-то, у неё же свадьба через неделю должна быть, она и так мало хорошего в жизни видела, слепая она, зачем же вот это, господи, зараза ты этакий? Оставь девочку в покое, оставь, господи, - просил Илья, с ненавистью глядя в мрачное лицо Спаса, отчаянно жалея в душе о том, что не достать этого боженьку с неба, не тряхнуть, не спросить глаза в глаза: - Совсем ты рехнулся, что ли, старый чёрт? Не видишь, кто тут виноват, чьи это счета, кто по ним платить должен? Что хочешь, господи… Что хочешь, бери, но не трогай Дашку…" От бессилия Илья срывался на прямые угрозы и, приблизив лицо прямо к освещённому лампадкой лику, сквозь зубы обещал: ну, погоди, господи…

Ну, попробуй только возьми к себе Дашку… Он, её отец, сей же час следом за ней отправится, и вот тогда, господи, вот тогда и поговорим, и плевать, что ты в своём доме будешь и что ты всё на свете можешь. Он, Илья Смоляко, тоже не лыком шит. Ещё и нож, и кнут в руках держатся. Спас смотрел недоверчиво, лампадка внезапно накренялась, роняя прозрачную каплю масла на пол. Глядя на дрожащее пятнышко, Илья приходил в себя, с ужасом понимал, что угрожает тому, от которого сейчас всё зависит, неловко опускался на колени перед иконой, зажмурившись, снова просил:

прости, господи… Прости, не слушай, бес попутал… Не трогай девочку, возьми меня, я пожил, погрешил, я всюду согласен, даже в ад на сковородку, но не трогай девочку, дай ей пожить, дай порадоваться…

Бог молчал. За окном стучал дождь. Красный свет лампадки дрожал на стенах, в спящем доме стояла тишина. Илья поднимался, шатаясь от усталости, садился за стол, опускал гудящую голову на кулаки и засыпал на несколько часов тяжёлым, не дающим отдыха сном.

В один из таких дней к нему пришла Маргитка - испуганная, бледная, с растрёпанными волосами, кое-как прихваченными сверху красным лоскутом. Илья, сидящий у окна, мельком взглянул на неё, отвернулся. Маргитка молча налила в стакан водки, придвинула к нему. Он так же молча выпил её.

– Что же будет, Илья?

Он не ответил на её робкий вопрос. Мотнул всклокоченной головой в сторону двери.

– Иди, чяёри.

– Куда я пойду? - хрипло спросила она, садясь напротив. - Куда я пойду?

И чего теперь боишься? Всё равно твоя Настька всё знает…

– Что с того? Кроме неё, никто…

– А мне с этого легче, что ли?! Илья! Да что ты молчишь? - вдруг напустилась она на него. - Что ты молчишь, чёрт проклятый?! Ты взгляни на себя, на кого ты похож! У тебя же скулы торчат, как у покойника! Иди поешь, поспи, напейся намерть… Видеть я тебя такого не могу!

Он поморщился, мотнул головой, словно отгоняя комара, и Маргитка умолкла. Подошла к окну; глядя на поникшие кусты сирени, скомкала в руках занавеску.

– Боишься, Илья? - стоя к нему спиной, спросила она.

– Боюсь.

– Настьки?

– Нет. Что Дашка…

– Не умрёт она. Не бойся.

– Кто знает, чяёри? Эта лихоманка проклятая… Знаю я, что это такое. Если бы ты понимала…

– Я всё понимаю.

– Ничего ты, глупая, не понимаешь.

Снова молчание. По-прежнему глядя на улицу, Маргитка сказала:

– Ко мне человек от Сеньки Паровоза прибегал с утра. Записку принёс.

– Не поймали его ещё, Паровоза твоего?

– Нет пока, но со дня на день словят… Он в Крым едет, зовёт с собой, пишет - здесь сидеть не может, обложили… Пишет, что сегодня ещё успеваем, что ждёт…

– Поезжай.

– Что?..

Маргитка отошла от окна, приблизилась, нагнулась к сидящему Илье.

Заглянув прямо в лицо, убедилась: не пьян. Ещё не веря, переспросила:

– Мне - уезжать? С Паровозом?

– Поезжай… если хочешь, конечно. - Илья упорно смотрел в пол.

– Илья, но я совсем не хочу… Илья, ты же… мы же с тобой… - Маргитка растерянно прижала ладони к щекам. - Ты же сказал - поедешь со мной в Сибирь… Ты не думай, я не извергиня какая-нибудь, мы подождём, пока Дашка встанет, даже на свадьбу её останемся, а потом… Илья, не молчи! Илья, не пугай меня! Илья, скажи мне…

– Прости меня, девочка.

Беззвучно ахнув, Маргитка села на пол у ног Ильи. Он не поднимал глаз.

Помолчав с минуту, глухо сказал:

– Помнишь, ты меня всё спрашивала, почему моя Настька такая? Борозды эти на лице у неё откуда? Я тебе скажу. Это не я сделал. Я бы себе руку отрубил, если б сам… Знаешь, какой Настька была? Такой красоты свет не родил. Лучше всех была, светилась… А борозды… Это она меня спасала.

Собой закрыла, понимаешь? Если бы не Настька тогда, я бы уже семнадцать лет в могиле лежал. Ни одна цыганка бы так не сделала, ни одна таборная!

Варька не сделала бы, а она… Я ведь дурак был, молодой был, с ума сходил по ней… В табор её притащил, думал - обвыкнется, будем жить, как другие…

А она жила и мучилась. Семнадцать лет жила и мучилась! И ни слова мне не сказала! И не пожаловалась ни разу! Я, я сам её спрашивал: "Хочешь в город?", а она смеялась только! Не хочу, смеялась, привыкла… Почему она не ушла - сам не пойму до сих пор. Дети… А потом ещё и Дашка…

– Что Дашка?

– Дашка ведь ей не дочь.

– Ты рехнулся? - завопила Маргитка. - Она ведь на неё похожа!

– Ничего не похожа. Ты посмотри получше: Настькины - манеры только, а всё остальное - моё и той… Была одна гаджи у меня… что теперь говорить. И тогда Настька не ушла. Не знаю почему. Здесь, в Москве, она и с детьми не пропала бы. А сейчас уже что? Сейчас куда мне от неё?

– Илья…

– Молчи. Я не могу. Я от Настьки никуда не пойду. Если только сама выгонит, а я - нет… Не могу. И дети, и старый я уже, и она…

Маргитка вскочила, кинулась к нему, молча, с размаху ударила кулаком в лицо. Илья не почувствовал боли: в её руке совсем не было силы. Повалившись на пол, Маргитка вцепилась в свои волосы, завыла сквозь стиснутые зубы:

– Пога-а-анец… Что ж ты…. что ж ты молчал, а?! Что ж ты раньше-то молчал? Да ещё врал мне, скотина-а-а…

– Раньше я сам не знал, девочка… Прости меня…

– У-у-у, проклятый… - Маргитка сжимала голову руками, по её лицу, искажённому, с налипшими волосами, бежали слёзы. - Чтоб ты подох… Чтоб ты, паскудник, сквозь землю провалился… Чтоб ты в аду сгорел… Как же я жить буду? Как жить? Без тебя - как?!

– Девочка! - Илья вскочил, рывком поднял её с пола, прижал к себе, и она прильнула к нему, содрогаясь от рыданий. Страшно хотелось завыть и самому, но Илья боялся, что тогда Маргитка точно сойдёт с ума, и только шептал, неловко стискивая в руках её худенькие плечи:

– Девочка… Маленькая… Звёздочка моя, цветочек мой… Ну, прости меня…

Я тебя люблю… Я тебя так люблю, что лучше бы мне на свет не родиться, лучше бы мне не видеть тебя никогда… Я без тебя… я не знаю как… я…

Девочка! - Он сжал в ладонях её залитое слезами лицо. - Одно слово скажи – брошу всё! Всё брошу! Клянусь! Поедем куда хочешь!

Маргитка оттолкнула его с такой силой, что Илья чуть не упал. Спиной, не отводя взгляда, начала отступать от него. Уже у двери она повернулась и, коротко всхлипнув, кинулась вон. Илья бросился было следом, но дверь захлопнулась, чуть не ударив его по лицу. С проклятием он сел на пол, сжал голову дрожащими руками. Было тихо. Дождь стучал по крыше. Из угла ехидно смотрел Спас.

Не разбирая дороги, Маргитка неслась по тёмным сеням, по лестнице, по верхнему этажу. Она вихрем промчалась мимо спускающейся по ступенькам Насти, рванула на себя дверь и вбежала в комнату, где под стареньким лоскутным одеялом лежала Дашка. Маленькое окно было завешено, и в комнате стоял зеленоватый полумрак. Остро пах остывающий травяной отвар в кружке на столе. В углу, свернувшись клубком, дремала кошка, у двери стояло пустое ведро. Дашка, казалось, спала, и Маргитка невольно задержала дыхание, стараясь не плакать. Это удавалось плохо, и она, зажав рот ладонью, на цыпочках пошла к кровати. Рассохшиеся половицы предательски заскрипели, Дашка шевельнулась. Маргитка застыла.

– Пхэнори… - одними губами позвала она, но Дашка услышала, протянула руку, и Маргитка чуть не разревелась снова, увидев эту прозрачную, страшно похудевшую руку с синими жилками на запястье.

– Маргитка… ты?

– Можно, я подойду?

– Ты заразишься… - начала было Дашка, но Маргитка метнулась к постели, опустилась на колени, схватила тонкую руку.

– Ну, как ты? Как ты, пхэнори?

Дашка не ответила. Маргитка снова начала всхлипывать.

– Пхэнори, ты не помирай только… Не надо, ради бога… Это же из-за меня… Из-за меня всё, слышишь? Отец твой не виноват, он не хотел, это я сама сделала, всё - сама! Дашка, если ты помрёшь, я тоже себя жизни решу!

В тот же час на нож брошусь, слышишь? Дашка-а-а-а…

– Маргитка, не надо. Слышишь - не надо, - вдруг отчётливо произнесла Дашка. И рыдания тут же оборвались.

– Не буду, пхэнори… Не буду, миленькая… - с готовностью зашептала Маргитка, суетливо вытирая обоими кулаками распухший нос. Дашка пошарила руками по одеялу, попыталась приподняться, охнула.

– Ты лежи, пожалуйста, тебе нельзя… - пробормотала Маргитка. Дашка повернулась к ней, нашла её руку.

– Маргитка, не надо. Ты только себя погубишь. Отец, он… Ему всё равно никто, кроме матери, не нужен. Я наверное знаю. Ты ему не верь. Не надо. Он тебя в гроб сведёт. Слышишь?

Заголосив, Маргитка прижалась лбом к горячей, сухой руке.

– Не буду, пхэнори! Не буду! Не поверю! Уйду сама - только не помирай!

Сдохну, а уйду, клянусь! С Паровозом в Крым поеду!

Скрипнула дверь. В комнату вошла Настя с тазом воды в руках. Застигнутая врасплох Маргитка вскочила, ощетинилась. Настя посмотрела на неё спокойно, устало. Ставя таз в угол, вполголоса сказала:

– Ступай, девочка. Заразишься ещё.

Маргитка опрометью выбежала из комнаты.

*****

Трактир Медведева на углу Солянки и Подколокольного переулка в этот дождливый день был почти пустым. Плешивый хозяин в бабьей кацавейке поверх заплатанной рубахи читал "Московский листок", трое половых сгрудились у окна, вполголоса обсуждая какие-то свои дела, девчонкаслужанка мыла стаканы в лохани, на буфете, свесив хвост, дремал жирный кот. Трактир был грязноватым, тёмным, частыми посетителями здесь были извозчики с Таганки, нищие и проститутки с ближнего Хитрова рынка и обедневшие мастеровые. Но даже этих постоянных клиентов сегодня не было, лишь в дальнем углу дремала над миской мятой картошки оборванная старуха, да у окна сидел, положив перед собой на столешницу сжатые кулаки, Сенька Паровоз. Он сидел так уже четвёртый час, почти не меняя положения, смотрел в плачущее дождём окно, иногда поглядывал на дверь.

Хозяин косился на него, мялся, молчал, но, когда ходики отбили пять, не выдержал и выбрался из-за стойки. Семён отодвинул пустой стакан, из-под которого тут же выбежал прусак, перевёл на хозяина тяжёлый взгляд:

– Чего тебе неймется?

– Сам знаешь чего, Семён Перфильич, - заискивающе заговорил тот. - Тебя ведь, не в обиду будь сказано, по всей Москве ищут. Христа ради, не светись у меня тут. Случись чего - убытку не оберёшься…

– Ну, по миру я тебя пущу… - съязвил Сенька, гоняя прусака пальцем по столу. - Свихнулся ты, что ли, Кузьмич? Какой тебе убыток, ежели я погорю? У тебя и так через день на второй облавы. Не "Эрмитаж" небось содержишь, не фасонь.

Снаружи послышались приближающиеся мокрые шлепки: кто-то со всех ног бежал босиком по лужам. Семён упустил прусака, поднял голову.

Хлопнула дверь, и в трактир влетел Спирька. Кинув быстрый взгляд по сторонам, он увидел Паровоза, и его чумазое лицо выразило крайнюю степень изумления:

– Семён Перфильич, здесь ещё? А я-то думал, уже в Джанкой катите с Машкой…

– Не мети! - Сенька отвернулся к окну. Не глядя на Спирьку, спросил: – Да ты точно был у неё? Записку передал?

– Всё в лучшем виде исполнил, утром ещё! - побожился, стукнув себя грязным кулаком в грудь, Спирька.

– Что она тебе сказала?

– К чёрту послала.

Семён усмехнулся. Снова задумался, положив кулаки на стол. Спирька насторожённо следил за ним. Наконец, набравшись смелости, подошёл, что-то шепнул на ухо. Паровоз отмахнулся от мальчишки, как от мухи:

– Пшёл ты…

– Семён Перфильич, погоришь! Паровоз, не гневи бога, фарт не вечно пляшет! За три часа не пришла - значит, уж и не явится! - зашипел Спирька. – Грех из-за бабы пропадать, я дело говорю, ты бы…

– Тырца в зубы изобразить? - лениво спросил Семён. - За мной не засохнет.

– Ну, как знаешь. - Спирька обиженно направился к двери, открыл её…

и тут же шагнул обратно. Паровоз взглянул в изменившееся лицо мальчишки. Медленно поднялся. Спросил неожиданно охрипшим голосом:

– Что там?

– Рви когти, Семён Перфильич, - сглотнув слюну, прошептал Спирька. – Городовой Федот Иваныч сюда идут.

– Охти! - всполошился хозяин за стойкой. Метнулся за кренящуюся, давно не белёную печь трактира с выбитыми кирпичами, отдёрнул рваную занавеску, за которой обнаружилась аккуратная дверка.

– Семён Перфильич, живо сюда! Прямой дорогой в Свиньин переулок вылезешь, на Хитров нырнешь. Давай поспешай, я ему зубы-то заговорю, не впервой. Ну, давай, давай, давай!

Семён медлил. Его чёрные глаза из-под тяжёлых век без всякого выражения смотрели на бегущие по окну капли.

– Парово-о-оз! - взмолился и Спирька. - Что ж ты, дьявол, канитель тянешь?

– Завернись, - поморщившись, сказал Паровоз. Спирька по-бабьи всплеснул руками, но больше сказать ничего не успел, потому что дверь отворилась, и в трактир, загородив на миг весь проём, шагнул городовой с Хитровки. Это был знаменитый на всю Москву Федот Иваныч, огромный человек в потрёпанной, давно потерявшей всякий вид и цвет шинели, из полуоторванного кармана которой торчал рыбий хвост. Внимательный взгляд маленьких бесцветных глаз мгновенно обшарил весь трактир и остановился на Паровозе. Федот Иваныч отряхнулся от дождевых капель, подошёл к стойке буфета (старые половицы отчаянно скрипели при каждом его шаге), выпил налитую Кузьмичом стопку водки. Бросил через плечо густым басом:

– Здорово, Семён.

– Здравствуй, Иваныч, - отозвался тот.

– Как живёшь-хлебуешь?

– Твоими молитвами.

– Эхма, грехи наши тяжкие… - Городовой поставил на стойку пустую стопку, обстоятельно вытер мокрые от дождя и водки усы. Не спеша произнёс: - А ведь мне тебя взять велено, Семён.

– Ну так бери, - усмехнулся Паровоз. На его лице блуждала странная улыбка, глаза то шарили по трактиру, то устремлялись к окну. Спирька у двери напряжённо следил за этим взглядом, надеясь уловить хоть какой-то знак, но Паровоз - нарочно ли, нечаянно ли - не замечал его.

– Да ты уж лучше сам поди, - спокойно сказал городовой, подцепляя из миски на стойке солёный огурец. Паровоз обернулся, поглядел на него, посоветовал:

– Лист сыми, заглотишь. - И, подождав, пока Федот Иваныч снимет с огурца прилипший смородиновый лист, сказал: - Обожди, чаю хочу. Кузьмич, тащи чайник.

– И мне тож, - в спину хозяину велел городовой.

Вздыхающий Кузьмич принёс два чайника, стаканы, Паровоз спросил ещё и сахару. Около получаса городовой и вор молча пили чай каждый в своём углу, не глядя друг на друга. Спирька, сидящий у порога, словно обратился в изваяние и лишь время от времени громко икал. Кузьмич надел треснувшие очки, снова взял газету и, казалось, углубился в чтение. Скрипнула дверь, в трактир заглянули два оборванца, насторожённо посмотрели на сгорбившегося за столом Паровоза, на огромную фигуру городового и молча, быстро вышли вон.

Паровоз втянул в себя последний глоток чая, перевернул стакан, взъерошил обеими руками волосы. Посмотрел на ходики в углу. Встал, потянулся и обернулся к городовому.

– А чёрт с тобой, Иваныч, веди. Надоели вы мне все.

Федот Иваныч встал. Подойдя к вору, сочувственно сказал:

– Да не убивайся ты за ей, Семён. Бабьё - оно и есть бабьё, ветер под хвостом свищет. Тем боле цыганка. Ничего, кроме золота, в уме не держится.

– Всё-то ты знаешь, Иваныч. - Паровоз устало улыбнулся, потёр глаза, и сразу стало заметно, что он не спал несколько ночей подряд. - Я так думаю, что ты нечистая сила всё-таки.

– Ты бреши, да не забрёхивайся… - полусердито проворчал городовой.

– А что? - Семён пошёл к двери. - Ведь, гляди, что выходит: в доме – домовой, в воде - водяной, а в городе кто? Городовой! Нечистая сила и есть.

– Всё бы тебе шутить, чёртушка. Ну, пошли, что ль?

– Пошли, не то… - Семён оглянулся с порога, снова посмотрел на Спирьку, на Кузьмича, на проснувшуюся и тупо трясущую головой старую нищенку. – Ладно уж… схожу гляну, что это за город Нерчинск. Вязать-то будешь, Иваныч?

– Обойдёшься… Трогай помаленьку.

Паровоз вышел первым, городовой - за ним. Дверь захлопнулась. Спирька и Кузьмич ошалело смотрели друг на друга. Слышно было, как за окном Паровоз запел: "Гулял, гулял мальчонка, гулял я в городах…" Вскоре стихла и песня.

– Ну, и дела! - Крякнув, Кузьмич вышел из-за стойки собрать со столов стаканы и чайники. - Вот тебе и фартовый… Вот тебе и пуля не берёт.

– Пуля его правда не возьмёт, - убеждённо сказал Спирька, вставая и перебираясь за стол, за которым сидел Паровоз. - Вот душу положу, если Семён Перфильич при первом же случае не подорвёт[132]. Месяца не пройдёт, опять в Москву прихряет и на Хитровке утвердится. Не для таковских каторга заведена.

– Ну, дай боже… Чаю тебе дать?

– Давай. Да не тащи чайник-то, стакан налей.

Кузьмич уже выносил из-за стойки дымящийся стакан для Спирьки, когда дверь трактира с пронзительным визгом распахнулась и внутрь, растрёпанная, запыхавшаяся, влетела Маргитка. Увидев приподнявшегося навстречу Спирьку, она хрипло спросила:

– Где?..

– Здрасти, откровение небесное… Ты бы ещё к зиме схватилась! - возмущённо сказал мальчишка. - Тебе же человеческим языком было прописано:

с полудня до четвёртого часу. А сичас скольки? Дура цыганская! Из-за тебя Семён Перфильич погоревши! Забрали сокола твоего тока что!

– Куда забрали? - прошептала она.

– К генерал-губернатору на кофей! - съехидничал Спирька. - Куда нашего брата забирают, не знашь, что ли? А они тебя, промежду прочим, до последнего мига ожидамши тутова! Какого чёрта лысого… - Он осёкся, потому что Маргитка как подкошенная рухнула на табуретку, уронила голову на руки и взвыла так, что из-за стойки испуганно выскочил Кузьмич.

– Девонька, ты что ж это? Да не сокрушайся ты так за ним, чёртом… Да что ж ты, как по мёртвому-то, хосподи?

– Да совсем и не долго они в отсутствии будут! - вторил ему Спирька, азартно брызгая Маргитке в лицо остывшим чаем. - Ты что, Паровоза не знаешь? Скоро возвернётся к тебе, родимый!

– Скоро - это когда? - давясь рыданиями, спросила Маргитка.

– Да, думаю, в осенях уж получим в лучшем виде…

– В осенях?! - Маргитка хрипло рассмеялась сквозь слёзы, отбросила с лица волосы, встала. Не переставая смеяться, сдавленно выговорила:

– Нет, чяворо… Мне до осени ждать недосуг.

Шатаясь, как пьяная, она пошла к двери. Спирька, глядя ей вслед, озадаченно пробормотал:

– Ну, дела… Ума решилась. Эй! Машка! Постой! Подожди, я хоть извозчика тебе словлю!

Маргитка, не останавливаясь, покачала головой и вышла из трактира под дождь. На столе остался лежать её скомканный платок. Схватив его, Спирька понёсся следом за цыганкой на улицу, но у трактира уже никого не было.

*****

До Живодёрки Маргитка шла пешком. От растерянности и горя ей даже в голову не пришло взять извозчика. Путь был неблизкий, дождь то прекращался, то припускал с новой силой, и вскоре Маргитка была мокра до нитки. Впрочем, она не замечала этого - как не замечала пройденных улиц, бегущих по лицу слёз, удивлённых взглядов прохожих. Оказавшись в Грузинах, она даже не сразу поняла, что уже вернулась домой. На Живодёрке не было ни души. С трудом передвигая ноги из-за отяжелевшей, прилипшей к ним юбки, Маргитка подошла к Большому дому, взялась за кольцо калитки. И вскрикнула от неожиданности, когда на её руку вдруг опустилась чья-то ладонь.

– Ты?.. - пробормотала она, оборачиваясь и глядя на такого же мокрого, как она, Гришку. - Тебе чего?

– Я шёл за тобой. - парень взял Маргитку за плечи, повернул к себе, сжал в ладонях её холодную руку. - Ты вся промокла… Извини, я всё видел.

– Что - всё? - равнодушно спросила она, глядя на вздувающиеся в луже под калиткой серые пузыри.

– Ну, тебя… в трактире. Я от самой Живодёрки шёл за тобой, ты какая-то странная сегодня. Это из-за Паровоза, да? Ты его любила? Ты с ним уехать хотела? Ты… была с ним?

Гришка покраснел, задавая последний вопрос, но Маргитка не заметила этого.

– Да, - так же безразлично, не глядя на Гришку, сказала она, - Я с ним спала.

– Как же тебе теперь… - Гришка наморщил лоб, глубоко вздохнул и вдруг выпалил, - Слушай, едем со мной!

Маргитка вздрогнула, словно только сейчас сообразив, кто стоит перед ней. Подняла глаза, улыбнулась:

– Ехать? С тобой? Куда?

– Куда хочешь! Не подумай, мне всё равно, что ты с кем-то там была. Мы с тобой к цыганам уйдём, где никто тебя не знает. Ты ко мне привыкнешь, и хорошо будем жить, правда! Я… я тебя всегда любить буду!

Маргитка молчала. Гришка напряжённо ждал ответа. Она высвободила свои пальцы из его руки; приблизившись вплотную, пристально вгляделась в лицо парня. Вздохнув, спросила:

– Ну, зачем ты на него ни капли не похож? Почему, а? Всё - она, и глаза, и брови…

– Кто - она? - ничего не поняв, переспросил Гришка. - Ты слышишь меня?

Поедешь? Если хочешь, прямо сейчас…

Маргитка отвернулась от него. Снова странно улыбнулась, покачала головой.

– Да нет… не поеду. На что ты мне, птенчик такой? Вон кого уговаривай… - Она махнула рукой на дом. Гришка взглянул через её плечо и увидел стоящую на крыльце Анютку. Та зевала, встряхивала в руках плюшевую кофту, но в сторону Гришки и Маргитки косилась исправно.

– Да с ума вы, что ли, посходили?! - взвился Гришка. - И ты туда же! Даром она мне не нужна, ясно вам всем?

– А ты мне даром не нужен. - Маргитка обошла парня, открыла калитку.

Гришка всё-таки догнал её, взял за плечо. Маргитка остановилась. Мягко сняла Гришкину руку, слегка сжала её. Устало сказала:

– Не мучайся. Ничего не выйдет. Я такую гадость ему устроить не могу.

– Да кому - ему?! - завопил Гришка, но Маргитка уже шла, не оглядываясь и не обходя луж, к крыльцу. Мимо Анютки она прошла, словно не заметив, потянула на себя дверь и исчезла в тёмных сенях.

Ближе к вечеру, когда дождь поутих и сквозь тучи пробились красные лучи заходящего солнца, по Большому дому пронеслась радостная весть:

Настиной дочери лучше. Шатающийся после бессонной ночи Яшка спустился в нижнюю залу и сообщил, что Дашка перестала "молоть ерунду", жар её утих и девочка спокойно заснула. Выпалив это на одном дыхании, Яшка повалился навзничь на диван, зевнул и успел напоследок выговорить заплетающимся языком:

– Илья Григорьич, тебя тётя Настя звала.

– Меня? Сейчас? - опешил Илья.

Но переспрашивал он напрасно: Яшка уже спал, уткнувшись лицом в диванную подушку. Илье оставалось только подняться и выйти. В сенях он собрался было перекреститься, но, вспомнив, сколько всего наговорил богу за эти дни, опустил руку и медленно пошёл по скрипучим ступенькам наверх.

В маленькой комнате было темно. Занавешенное окно светилось тусклым квадратом, закатный свет полоской тянулся по потолку. Настя сидела возле постели спящей Дашки вполоборота к окну. Войдя, Илья тихо прикрыл за собой дверь, сел на пол у порога. Некоторое время они молчали. Илья сидел с закрытыми глазами, слушал, как шуршат за стеной мыши. Настя, глядя в окно, гладила ладонью бархат подушки у себя на коленях.

– Когда едете, Илья? - спросила она, не оборачиваясь.

– Едем?..

– В Сибирь.

– Настя… - начал было он. И осёкся, остановленный её усталым жестом.

– Я ведь знала, Илья. Чувствовала. Ещё давно, летом. Только мне и в голову прийти не могло, с кем… Хотя могла бы и догадаться, когда ты её за Гришку брать отказывался. Слушай, я теперь даже спрашивать боюсь про совесть твою!

Маргитка же родилась при тебе, она же дочери твоей всего на год старше!

Девочка совсем, глупая… Неужели потаскух на Москве тебе мало? А про то, что Митро тебя от смерти спасал, ты забыл? Что он родня нам?

Илья тяжело молчал. Что ей ответишь теперь? Не рассказывать же, как шла кругом голова от запаха молодого тела, как прятал лицо в ворохе тёплых волос, какие шептал слова…

– Ладно, что об этом… - Настя коснулась пальцами лба, словно стряхивая что-то, вымученно улыбнулась. - Первый раз, что ли? Ты и молодым-то не все ночи дома ночевал, а я тогда всё-таки лучше была, моложе.

– Да я же… Настя!

– Молчи ты, ради бога! - со вздохом сказала она, снова отворачиваясь к окну. - Мне ведь никакой радости нету с тобой спорить. Если подумать, тебя и винить не в чем. Что делать, раз такой уродился. Я ещё замужем за тобой не была, а уже знала, какой ты кобель, так, значит, сама и виновата.

Думать надо было, с кем связывалась.

– Настя, подожди, послушай…

– Не буду я ничего слушать. - спокойно, но твёрдо оборвала она его. - Не буду, Илья. Незачем. Надоело. Я тебя неволить не хочу и сама больше терпеть не буду. Столько лет мы друг с другом промаялись, хватит. Уходи и не мучай меня больше.

– Куда я пойду? - изумлённо спросил Илья. Он ожидал чего угодно - слёз, воплей, проклятий, - но не этого.

– Тебе лучше знать. Собирались же вы с Маргиткой куда-то… - Голос Насти дрогнул, и Илья чуть не завыл от стыда. Опустив голову к самым коленям, он смотрел не отрываясь на то, как широкий красный луч ползёт по полу к его сапогам.

– Мой тебе совет, Илья, - бери девочку скорее, и езжайте, куда хотели…

пока Митро не догадался ни о чём. Сам знаешь, что тогда будет. За детей не бойся - взрослые они.

– Как "не бойся"? - повысил он голос. - Это мои дети! Дашку замуж отдавать кто будет? И кто мальчишек прокормит? Ты? Или князь твой?

– Эк куда тебя понесло… - задумчиво сказала Настя.

– И понесло, да! А ты чего хотела? Видал я, как он на тебя, как кот на сметану, облизывался!.. - Илья чувствовал - пропадает, знал - не это сейчас надо говорить, но и постромки, и вожжи уже оборвались к чертям…

– Избавиться от меня решила? Княгиней на старости лет устроиться захотела?! Думаешь, ему дети твои нужны? Думаешь, Дашка нужна? Думаешь, ты нужна?! Покрутит с тобой по старой памяти и выкинет за ненадобностью! Княгиня, леший бы тебя взял!

– Не кричи, Дашку разбудишь, - попросила Настя, и Илья умолк, тяжело дыша. Мысль была одна, отчётливая и ясная: доигрался. Поднявшись с пола, он подошёл к жене. Растерянно спросил, глядя ей в затылок:

– Ну, куда я пойду, Настя? Что я - мальчишка сопливый? От тебя, от детей, от Дашки… Куда мне? Что цыгане скажут? И ты как собираешься жить?

– А о чём ты раньше думал? - почти сочувственно спросила она.

– Не знаю…

– А кому же знать, морэ? Мне? Или Маргитке? Хоть бы ты её пожалел, девочка совсем голову потеряла… Не надо, Илья. Незачем. Послушай меня хоть раз в жизни - уходи.

– Не могу я так.

– Придётся. Я тоже не могу. Терпеть этого больше не могу. Годы мои не те, чтобы из-за собственного мужа с девчонкой-пигалицей воевать. Может, ты ещё прикажешь ей косы выдрать или глаза выцарапать? - Настя вдруг усмехнулась. - Да я этим и в молодости-то не занималась… А, наверно, зря:

сейчас бы уже руку набила. Всё, иди. И чтобы мне тебя не видеть больше.

Знаешь… всё-таки я так, как тебя, никого не любила.

– Настя, ради бога! Не пойду я никуда! Послушай меня, я…

– Уходи-и… - простонала Настя, зажмуриваясь, и Илья, наконец решившийся поднять взгляд, увидел, что она плачет. И плачет уже давно, потому что платочек в её пальцах превратился в крошечный мокрый комок. - Уходи, проклятый, к девке своей! Убирайся! Кобель ненасытный, всю жизнь, всю кровь выпил из меня! Видеть я тебя уже не могу, понимаешь ты это?!

Понимаешь или нет, вурдалак? Понимаешь, изверг?! Пошёл вон!

Дашка на кровати шевельнулась, прошептала что-то, и Настя умолкла, склонилась над ней. Илья повернулся, вышел за дверь. Медленно спустился по лестнице в сени. Долго стоял в темноте, прислонившись спиной к сырым брёвнам. Из-за двери залы слышались звуки рояля, звонкий голосок Анютки напевал знакомый романс:

Всё прекрасно, всё понятно, всё проверено…

Не вернуть того обратно, что потеряно.

А прорвётся иногда из сердца крик –

Так это только, только миг.

Илья даже рассмеялся: до того к месту пришёлся Анюткин романс, и до того всё было плохо. И вздрогнул от неожиданности, когда сзади кто-то взял его за плечо. Он повернулся. На него обеспокоенно смотрел Митро.

– Морэ, что с тобой? Что ты, как с поминок? С Дашкой что-то, спаси бог?

– Нет. Слушай, Арапо, Христа ради, отстань, - хрипло попросил Илья.

Меньше всего на свете ему сейчас хотелось с кем-либо разговаривать, а тем более - с Митро. Тот, видимо, понял это и, уже поднимаясь по лестнице, негромко сказал:

– Знаешь, что Варька твоя с табором приехала? Встали за Рогожской, на второй версте. Сходил бы.

С минуту Илья стоял не двигаясь. Затем крепко, до боли, потёр лицо ладонями, подумал о том, что выбирать ему не из чего, пнул ногой дверь и вышел на залитую закатным светом Живодёрку.

Глава 18

В комнате Маргитки царил кавардак. Скрипучий комод был распахнут, и из него гроздьями свешивались платки и шали. На полу валялись черепки упавшего с окна цветочного горшка, и алые лепестки сломанной герани покрывали домотканый половик, словно брызги крови. По подоконнику были разбросаны мониста и серьги, у порога кучей валялись атласные и шёлковые платья, в углу лежала скомканная ротонда из чернобурки. Посреди этого разгрома на полу, схватившись руками за щёки, сидела хозяйка комнаты.

Вот уже второй час Маргитка безуспешно пыталась собрать хоть какие-то вещи. С арестом Паровоза рухнула последняя надежда, бежать за помощью ей было больше не к кому. Оставаться в доме было нельзя, но и идти тоже было некуда. Оставался слабый расчёт на родственников в Самаре, но Маргитка точно знала, что через месяц, когда всё станет заметно, её тут же сдадут обратно отцу. Да что через месяц - сразу же, как только она там появится. Где это видано, чтобы молодая незамужняя цыганка одна разъезжала где ей вздумается, без брата или отца, без матери или тётки? Значит, путь один - под заборами побираться, в полном отчаянии думала Маргитка. Вот только тряпки бы увязать с собой какиенибудь. Хорошие тряпки, дорогие, продать их, - может, и на жизнь на первое время хватит.

Скрипнула дверь, и в комнату быстро вошёл Яшка. Маргитка ахнула.

Господи всемилостивый, как же это она на щеколду-то закрыться забыла?

Яшка пинком ноги захлопнул дверь, оглядел беспорядок внутри, буркнул:

– Нашла время барахло перебирать … - И умолк на полуслове, увидев лицо сестры. - Ты что ревёшь, кикимора? Что ещё случилось?

Маргитка, стиснув зубы, замотала головой: ничего, мол. Но из глаз её с новой силой брызнули слёзы, и Яшка, подумав, сел рядом с сестрой на пол.

– Чего воешь, спрашиваю? Кто тебя?..

– Ни-ик-кто-о… Отстань…

– Говори, зараза! Убью! - рявкнул Яшка, и Маргитка с визгом отпрянула от брата: так он напомнил ей сейчас отца. Господи, что будет… Что же это будет, если у неё нет сил даже Яшку к чёрту послать?!

– Кто тебя обидел? Что натворила, оторва? Почему шмотья по полу валяются? Ты что - продать всё разом решила? Да не вой ты, чёртова кукла, говори по-человечески, хватит икать! - завопил Яшка, уже перепугавшись по-настоящему. Слёзы Маргитки ему приходилось наблюдать не раз, но такой истерики он не видел никогда. Вскочив, он огляделся, схватил с комода остывший чайник, сорвал крышку и плеснул тёмным, полным клейких чаинок содержимым в лицо сестры:

– Замолчишь или нет?!

Секунду в комнате стояла тишина… а затем Маргитка вдруг расхохоталась. Её лицо, мокрое от слёз и чая, всё в коричневых потеках, с налипшими на брови и ресницы чаинками, с оскаленными зубами, было так страшно, что Яшка медленно опустился на пол рядом. Неумело погладил руку сестры, сглотнув слюну, шёпотом спросил:

– Что такое, пхэноринько?

– Что такое? Ох, мама моя, господь всемилостивый… Что такое, спрашиваешь?! - Маргитка заливалась низким хриплым смехом, раскачиваясь из стороны в сторону, как татарин на молитве. - Да что ж… что ж это меня второй раз за день чаем поливают, а?! И кто - брат родной!

– Что ты несёшь? Когда я тебя чаем поливал? - снова начал злиться Яшка. - Хватит ржать, как вот дам сейчас! Замолчи, говорят тебе! Хочешь, чтоб весь дом сбежался?

Он схватил её за плечи, несколько раз с силой встряхнул. Сумасшедший смех смолк, Маргитка икнула, замерла. Неловко подняла руку к лицу, чтобы утереться, и тут же опустила её. Яшка сам поднял с пола первый попавшийся платок, начал вытирать лицо сестры. Маргитка, словно не замечая этого, тупо смотрела в угол.

– Не надо весь дом… - шёпотом сказала она. - Яшенька, я ухожу, уезжаю… Не надо, чтобы наши знали, помолчи, ради Христа…

Рука Яшки замерла.

– Куда ты собралась?

– Не знаю. Только это обязательно надо, а то меня отец убьёт. Я ведь… – Маргитка положила руку на живот, жалко улыбнулась сквозь налипшие на лицо пряди волос. - Я ведь тяжёлая, Яшенька.

Яшка уронил платок, впился глазами в бледное лицо сестры. Недоверчиво спросил:

– Брешешь, дура?

– Какое… Третий месяц.

– От… кого?

С минуту Маргитка молчала. Затем опустила голову, чуть слышно сказала:

– От Паровоза.

– Д-д-дэвлалэ… - пробормотал Яшка, запуская руки в волосы. - Да… да когда же вы успели?

– Я к нему на Хитровку ходила.

– Ты? На Хитровку?! Вот где тебя черти по целым дням таскали… Ах ты, курва!

Яшка вскочил, одним рывком поставил на ноги и сестру, со всего размаху, не жалея, дал ей пощёчину, другую, третью. Маргитка не сопротивлялась. Её голова моталась из стороны в сторону от каждого удара, глаза были зажмурены. Выругавшись, Яшка оттолкнул её. Маргитка ничком упала на пол.

– Шваль! Потаскуха! Дрянь подзаборная, да как тебе в голову пришло?!

Об отце ты подумала? А о матери? А о семье? Кто теперь после тебя других наших девок замуж возьмёт?! Да что он тебе за золотые горы пообещал?

– Ничего-о-о не обещал… Я его люби-и-ила…

– Кого - Сеньку?! Ошалела ты, что ли? Ну, иди к нему, пусть женится, коли так!

– Да его же в каторгу сегодня забрали-и-и… Яшка, Яшенька, не бей меня, я не могу больше, я выкину…

– Молчи, холера… - плюнул Яшка. - Ну-ка, живо собирайся, поедем в Таганку. Там одна чухонка вычистку за три рубля делает, никто не узнает.

Поехали!

– Не поеду, - тихо, ненавидяще сказала Маргитка, садясь на полу. Её лицо уже начало распухать от побоев, ресницы по-прежнему были в чаинках, но зелёные, мокрые глаза посмотрели на Яшку так люто, что он отвернулся. - Не будет никакой вычистки. Я его любила - слышишь? И ребёнка этого я рожу.

Убей меня, а рожу!

– Чего?! Ах ты, дура… Господи, ну что за дура… Что я с тобой делать теперь буду, а?

Яшка схватился за голову, закрыл глаза. Маргитка на четвереньках подползла к нему, осторожно тронула за колено.

– Яшенька… Я ведь всё равно уйду. Только я одна пропаду…

– Пропадёшь, - подтвердил он, не поворачивая головы.

– Яшенька… Христом-богом… Увези ты меня отсюда. Поедем вместе, золотенький…

– Куда я поеду, с ума ты сорвалась? - завопил Яшка, вскакивая. - Ну, куда?!

– Куда хочешь… - Маргитка снова заплакала. - Яшенька, не бросай… Я не могу одна, я умру на улице…

– Дэвла, да что ж это… Да куда же я пойду-то? От Дашки? Как я уеду, что я ей скажу? Я же обещал! У нас свадьба скоро! Я Илье и Насте слово дал! Что они про меня подумают? Что Дашка подумает? А цыгане?! Все скажут - сбежал, испугался на слепой жениться. Как же мне-то…

– Яшенька-а! - Маргитка, заголосив, вцепилась в его сапог, прижалась к голенищу растрёпанной головой. - Яшенька, поедем…

– Пропади ты пропадом, проклятая! - Яшка нагнулся, с силой оторвал от сапога руки сестры. - Собирайся!

– А ты куда?! - всполошилась Маргитка, видя, что брат идёт к двери.

– Не бойся. Жди внизу, я приду. Только нашим на глаза не сунься.

Дверь за Яшкой захлопнулась. Маргитка торопливо расстелила по полу большую шаль, начала бросать на неё, не глядя, не расправляя, платья и кофты. Она не плакала больше, лишь время от времени вытирала лицо рукавом.

Связав узел, поставила его у двери, глубоко вздохнула, переводя дыхание, и выскользнула за дверь.

Комната отца и матери была последней по коридору. Маргитка осторожно просунула голову в незапертую дверь, осмотрелась, убедилась, что внутри пусто, с облегчением пробормотала: "Спасибо, господи…" - и вошла.

Тяжёлые портьеры из пыльного плюша были задёрнуты, и в комнате стоял полумрак. Сумрачно поблёскивали в углу часы с боем, внутри их неторопливо ходил тяжёлый маятник. На стуле лежало вечернее платье Илоны из гладкого чёрного шёлка. Опасливо косясь на него, как на живое, Маргитка на цыпочках прокралась к буфету орехового дерева со множеством ящичков. Открыв один из них, пошарила в глубине, извлекла свёрток потёртой ткани, развернула. На колени Маргитки упал маленький лаковый портрет в овальной рамке. Молодая цыганка в чёрной шали на одном плече, с гладко убранными назад волосами прямо и неласково взглянула на неё.

– Мама… мамочка… - Слёзы покатились снова, но на этот раз Маргитка решительно вытерла их. Завернула портрет матери обратно в лоскут, положила было на место, но тут же, повинуясь внезапному порыву, опять вытащила свёрток, сунула за пазуху и метнулась за дверь.

Яшка осторожно приоткрыл дверь в комнату невесты. К своему большому сожалению, он увидел, что Настя никуда не ушла и сидит рядом с кроватью дочери, отвернувшись к окну и кутаясь, словно зимой, в тяжёлую шаль.

– Тётя Настя, можно? - тихо спросил он.

– Не надо, чяворо, - не оборачиваясь, сказала она странным, сдавленным голосом. - Заразишься ещё.

– Тётя Настя, я недолго! - взмолился Яшка. - Очень надо! Очень!

– Ну, если очень, то входи.

Настя встала и, едва Яшка шагнул внутрь, быстро вышла из комнаты.

Лучшего нельзя было и пожелать. Как только дверь за ней закрылась, Яшка подошёл к кровати, опустился на колени возле изголовья.

– Даша… Девочка… Не спишь? Как ты?

– Я не сплю, - тихо сказала Дашка, и в голосе её слышалась радость. – Хорошо, что пришёл, я уже скучать начала. Знаешь, я завтра уже, наверно, на ноги встану. Мама говорит, что рано ещё,а я знаю, что могу…

– Даша… - Яшка хотел продолжать и не мог. В горле встал комок, и он, силясь проглотить его, вдруг почувствовал руку Дашки на своих волосах.

– Что с тобой? - Она помолчала. - Я чую, ты ж не просто так пришёл.

Говори.

– Даша, я… Прости меня, ради бога. Я… мне… я уйти должен. Уехать.

Прямо сейчас.

Дашка молчала. Яшка поднял глаза. Лицо невесты было, как обычно, безмятежным, глаза смотрели в стену.

– Куда уехать? - наконец спросила она.

– Не знаю. С Маргиткой. Она, холера…

– Я знаю.

– Откуда?! - поразился он.

– Знаю, и всё.

– Знаешь, что она понесла?

– Да.

– И от кого, знаешь?

– Д-да… - Голос Дашки чуть дрогнул, но Яшка не заметил этого, с сердцем ударив кулаком по полу.

– Чтоб он сгорел, этот жулик! Всегда знал, что неприятностей с ним не оберёмся!

– Жулик?..

– Ну да! А кто он, Паровоз-то? Спортил девку, собачий сын, и смылся на каторгу, выкрутился! Вот ей-богу, если б его не забрали, я из него ремней нарезал бы. Что - не веришь?!

– Верю. - Дашка снова погладила его по волосам. Яшка поймал её руку, стиснул в ладонях холодные тонкие пальцы. Про себя он уже решил: скажет Дашка "останься" - и он останется, пускай потаскуха-сестрица выворачивается как сможет сама.

– Что же… Поезжай, - тихо произнесла Дашка.

– Дашка! Я вернусь - слышишь? Пристрою эту дуру куда-нибудь и приеду за тобой. Сразу же! Ты мне веришь, что я тебя не бросаю, что от слова не отказываюсь? Веришь?

– Верю. Не бойся. - Дашка откинула одеяло, спустила ноги с постели и, пошарив руками в воздухе, села рядом с Яшкой на пол. - Я подожду, не беспокойся, - внезапно перешла она на шёпот. - Я… знаешь что?

– Что? - так же шёпотом спросил Яшка.

– Я… тебя люблю очень. Правда.

Яшка молча привлек её к себе, осторожно поцеловал раз, другой, третий, даже не сообразив, что впервые целует свою невесту, провёл рукой по её волосам, по бледной щеке. Дашка прильнула к его плечу.

Всхлипнула.

– Ничего… Ничего. Это я так. Иди, ступай. Я подожду, я, кроме тебя, никого не полюблю. - Она улыбнулась сквозь слёзы, наугад перекрестила Яшку. - Джя дэвлэса[133].

Яшка поцеловал её мокрую от слёз ладонь, встал и быстро, не оглядываясь, вышел. Как только за ним закрылась дверь, Дашка молча повалилась вниз лицом на смятое одеяло. В такой позе и нашла её вернувшаяся Настя.

– Дарья! С ума сошла! Ты почему на полу сидишь? Лезь под одеяло сейчас же, совсем без головы девка! Да ты… Ты плачешь? - Настя села рядом с дочерью, встревоженно повернула её к себе. - Что ты, маленькая?

Что тебе этот чёрт Яшка наговорил? Да я его сейчас…

Дашка покачала головой. Чуть погодя едва смогла выговорить:

– Он у-хо-дит…

– Куда?!

– С Маргиткой.

Настя вздрогнула. Молча помогла Дашке взобраться на постель, поправила ей подушку, прикрыла одеялом. Медленно подошла к окну, взглянула на красную от заката улицу. Через несколько минут она увидела, как из дома выходят двое. Маргитка плакала, волоча за собой огромный пухлый узел. Яшка держал её за руку и оглядывал улицу. Вскоре он махнул рукой, и от угла не спеша подкатила извозчичья пролётка. Яшка сказал извозчику несколько слов, тот кивнул. Маргитка быстро взобралась в пролётку, Яшка прыгнул следом, повернулся к дому, и на мгновение его глаза встретились со взглядом Насти. Но пролётка рванула с места, копыта лошадей застучали, удаляясь в сторону Большой Грузинской, и вечерняя Живодёрка опустела вновь.

Глава 19

На второй версте Рогожской дороги под звёздным небом бродили кони.

Поле было покрыто туманом, из которого появлялись и вновь исчезали лошадиные морды и хвосты, слышался храп, негромкое ржание.

Очертания шатров и телег едва проступали в белёсой пелене. Над полем висел тонкий месяц. От недалёкой реки тянуло сыростью, в воздухе звенели комары, в траве оглушительно стрекотали кузнечики. Угли возле шатров уже догорали. Время перевалило за полночь, табор спал, и лишь у крайнего шатра красные отсветы тлеющих головешек выхватывали из темноты две фигуры - мужскую и женскую.

– Вот так. - Илья, не отрываясь, смотрел в огонь, и в глазах уже рябило от прыгающих огоньков. - Вот так…

Варька молчала, попыхивая длинной изогнутой трубкой. Её некрасивое лицо не выражало ничего. Взяв лежащую рядом палку, она поворошила угли, и в небо взметнулся сноп пляшущих искр.

– Не потухло бы совсем… Сколько, говоришь, это у вас было?..

– Три месяца.

– Да-а-а… Вот послал бог брата - на лето оставить нельзя! Ну, и чего ты ждал? Ты Настьки не знаешь?

– Так ведь, Варька, я же и раньше…

– Что "раньше"? Раньше другое дело было, хотя и тоже ничего хорошего… Сам, что ли, не понимаешь? - Варька отложила трубку, нахмурилась. - Ну, что у тебя головы нет, я всегда знала. Но Маргитка-то чем думала? Цыганская девчонка, понимать должна была…

– Наверное, тоже ничем. - Илья вздохнул. - Знаешь, она совсем ничего не боялась. Это я боялся, а она… - Он поморщился, как от боли, вспоминая.

– Даже сейчас её вижу… Глаза закрываю и вижу. Сидит, смотрит на меня своими пятаками зелёными и говорит: "Не жалею ни о чём. Не хочу без любви жить и тебе не дам…" Дэвлалэ!

– Вон куда… - без улыбки удивилась Варька. - Влюбилась, значит, девочка без памяти. Ну, а ты-то что? Не мальчишка вроде, чтобы так голову терять.

Вот здоровый-то он, наверное, был, хвостатый, рогатый…

– Кто? - испугался Илья.

– Бес.

– А… - криво усмехнулся он, - который мне в ребро, что ли? Наверное, здоровый. Знаешь, что? Может, ты и правду говоришь, что головы у меня нету… Только я боюсь, что и сейчас её люблю. Её, Маргитку.

– Как ты сказал? - изумлённо переспросила Варька, опуская трубку и поворачиваясь к нему. Илья не поднимал глаз, чувствуя, что даже спина у него горячая от стыда. Ведь по пальцам можно было перечесть случаи, когда он говорил вслух такие слова. Но сейчас уже нечего было терять, и, в конце концов, не затем он пришёл сюда, чтобы врать.

Варька выкатила палкой из углей несколько чёрных картофелин, придвинула их к Илье.

– Бери.

Он сапогом затолкал картошку в траву.

– Пусть в росе остынет… Варька! Ну, что я делать должен?

– Что делать… Откуда я знаю? - Варька кидала из ладони в ладонь горячий клубень, морщилась, роняла на траву хлопья золы. - Говоришь, что любишь девочку? Так и бери её, живи с ней. Настька тебя, сам говоришь, отпустила.

– Не могу. Всё-таки годы уже не те. У меня семья… Мальчишки ещё маленькие, Дашку пристраивать надо. И… как я с Маргиткой жить-то буду? Я через десять лет стариком стану, а она только по-настоящему бабой заделается. И найдёт себе мужика помоложе. Куда мне тогда деваться?

В монастырь?

– Так чего же ты мне голову морочишь? - рассердилась Варька. - Вставай, морэ, разворачивайся - и к жене обратно!

– "Обратно…" - проворчал Илья. И умолк, глядя в чёрное поле, откуда чуть слышно фыркала чья-то лошадь.

– Ну, не балуй! - сердито прикрикнула Варька на неё. - Илья, нельзя же так. Ведь, если подумать… Эй, кто это там идёт? Ефим, ты? Лачо бэльвель[134]

Из темноты теперь уже отчётливо послышались приближающиеся шаги, лошадиное всхрапывание. Вскоре в розовый круг света вошёл молодой невысокий цыган. В поводу он вел большого гнедого жеребца.

– Здравствуй, биби Варя! Будь здоров, Илья Григорьич!

– Ну - богатый, что ли, чяворо? - улыбаясь, спросила Варька.

– Богаче царя небесного! - Цыган блеснул хитрыми глазами. - Вот, взгляни, Григорьич, какой красавец! До самой Сибири довезёт и пить не запросит!

– Сменял? - полюбопытствовал Илья, вставая и оглядывая жеребца. - У тебя же, кажись, мерин вислопузый в оглоблях бегал…

– Вот его и сменял! - расхохотался Ефим так, что жеребец, всхрапнув, шарахнулся в сторону. - Гаджо на Конной дурак дураком попался! Мы с Колькой его за полчаса уломали да ещё магарыч стребовали! И-их, пропал теперь мой вислопузенький… Со дня на день ведь подохнуть собирался, еле на ногах стоял, на ночь жердями подпирали!

– Ладно, чяво, ступай себе, - строго сказала Варька. - Катерина-то твоя сейчас тебе - у-у-у!..

– Что такое? - Ефим разом перестал улыбаться.

– Как что? Ты разве не два дня назад вернуться должен был? Только не ври, что всю неделю коней менял! Да Катьке тут уже такого наговорили!

Всё рассказали - и где тебя видали, и с кем, и за сколько… Поколотит она тебя, слово даю.

– Да ну… - неуверенно махнул рукой Ефим. - Баба - она баба и есть.

Поголосит и уймётся. Я ей серёжки купил. Спокойной ночи, ромалэ.

Цыган и конь скрылись в темноте. Варька задумчиво посмотрела им вслед.

– Вот Ефим - такой же потаскун, как и ты. Так от своей Катьки гуляет, что весь табор об этом гудит, в каждом городе по раклюхе[135], а потом купит жене серьги или шалёнку - и ничего! Дальше живут.

– Ну-у… У людей всё по-людски, - с завистью сказал Илья. - Кабы вот Настька такая была…

– Прожил бы ты с ней тогда столько, как же.

Илья опустил глаза, занялся остывшей картошкой. Чуть погодя нехотя сказал:

– Может, и хорошо бы, если б не прожил. Я только сейчас понимать начал… Она ведь не для меня совсем, Настька-то. Ей бы князя, графа…

Чтобы на руках её носил, пылинки сдувал, смотрел на неё, как на икону…

А от меня она что видела? Телеги да грязищу на дорогах… Может, и мне надо было за себя какую-нибудь дуру-девку взять. Чтобы не рвалась романсы петь, а, как все, по ярмаркам с картами носилась…

– Угу… То-то ты и сейчас на хоровую девчонку глаз кинул. Или правда поверил, что Маргитка будет для тебя по базарам гадать?

– Да оставь ты Маргитку в покое… - поморщился он. - Скажи лучше, что делать. Деваться-то надо куда-то, Настька меня всё равно выгнала.

– Господи, а ты неужто её испугался? - притворно удивилась Варька. – Что-то я раньше за тобой такого не видела! Не валял бы ты дурака, Илья, вот что я скажу. Настька тебе жена. Семнадцать лет - не три месяца. И ты для неё не голое место. Что прогнала - правильно сделала, давно надо было так-то…

Только как прогнала, так и назад примет, если по-умному всё сделаешь.

– Это как - по-умному? - растерялся Илья.

– Перво-наперво иди в шатёр, - пряча улыбку, распорядилась Варька. – Отоспись, а то вон скулы, как ножи, торчат. И картошку доешь, что ты её уже час мучишь? А завтра видно будет. За ночь я что-нибудь придумаю.

– Варька, а как же…

– Сгинь с глаз моих, чёрт! - застучала трубкой по колену Варька. - Всю душу уже вымотал, не брат, а наказание небесное! Иди спать!

Илья обиженно доел картошку, встал, молча ушёл в шатёр. Варька вытащила из костра уголёк, не спеша раздула потухшую трубку, выпустила в темноту клуб дыма, задумалась. Табор спал. Кони всхрапывали, положив головы на спины друг другу, у соседней телеги выла на садящийся месяц собака. Небо на востоке начинало чуть заметно сереть: близился рассвет.

*****

Илья проснулся от утреннего холода, змейкой заползшего под рубаху и пробравшего до костей. Он, не открывая глаз, протянул руку, нащупал рядом старую овчину, натянул её на себя, но сон уже пропал, да и овчина помогла немногим. В прорехи Варькиного шатра струился бледный свет, под загораживающий вход лоскут подползла розовая полоса зари. Внизу полотнище шатра было мокрым, отяжелевшим от росы. Илья с огорчением вздохнул, приподнял с подушки голову - и остатки сна разом слетели с него. Рядом, спиной к нему, у опущенного полога, сидела Дашка.

– Дадо? - не поворачиваясь, спросила она.

– Девочка! - Илья вскочил, зашипел от боли, ударившись головой о жердь, снова сел. - Ты… ты откуда? Ты почему здесь? Ты… как ты, девочка? Ты зачем встала, зачем пришла?!

– Я не пришла, я приехала, - поправила Дашка. - На извозчике.

– Одна?!

– С Гришкой. Он там, в телеге, спит.

– Господи… - Илья сел рядом с дочерью, провёл ладонью по её лицу, волосам, взял за руку, вгляделся в неподвижные глаза, словно стараясь отыскать след болезни. - Да как же ты, девочка? Мать знает, что ты здесь?

– Нет. Мы раным-рано ушли, ещё темно было.

– Ох… - Илья даже закрыл глаза, представив себе, что будет с Настей, когда она проснётся и увидит, что Дашки нет. - А… что случилось?

Дашка расправила на коленях юбку. Стряхнув с руки бегущую по ней божью коровку, сказала:

– Маргитка уехала.

– Маргитка?.. - глухо переспросил он, почувствовав, как вдруг больно дёрнулось что-то под сердцем. - Куда?

– Не знаю. Вчера вечером.

– Уехала… - зачем-то повторил Илья.

Медленно, чтобы по звуку Дашка не поняла, что происходит, он лёг навзничь, потянул к себе рваную Варькину подушку, сжал в зубах её угол.

Слёз не было, но горло перехватило так, что он долго не мог вздохнуть всей грудью. Дашка не шевелилась, по-прежнему сидя лицом к откинутому пологу, перебирала в пальцах ткань юбки. Помолчав, сказала:

– Ты не мучайся. Она сама это решила. Значит, так ей лучше. С ней Яшка, она не пропадёт. Всё хорошо будет, дадо.

Илья с трудом перевёл дыхание. Сел. Зная, что Дашка не видит его лица, всё-таки не смог заставить себя посмотреть на дочь. Глядя в землю, спросил:

– Ты зачем приехала? Чтобы это мне сказать?

– Пошли домой.

– Но, девочка…

– Прошу, идём. А то мама проснётся, увидит, что я дома не ночевала, - ой…

Илья молчал. Холодные, мокрые от росы пальцы Дашки легли на его кулак, и он не решился высвободиться.

Несколько минут спустя Илья вместе с дочерью вышел из шатра. Дашка тут же полезла в телегу, откуда доносился Гришкин храп. Илья потёр ладонями лицо, огляделся. Табор уже пробуждался, у шатров слышались сонные голоса женщин, влажные от росы спины лошадей были залиты розовым светом. Из-за края поля, красное и туманное, поднималось солнце, по блёклому небу ползла жемчужная цепочка облаков, высоко-высоко парил крошечный ястреб. Из-за шатра вышла, зевая, Варька с ведром воды в руках. Увидев Илью, она остановилась - и вдруг слабо ахнула, всплеснула руками, уронив ведро. И заплакала.

– Что ещё? - хмуро спросил Илья, глядя на то, как к его сапогам бежит по утоптанной траве струйка воды.

– Дэвла… Илья… Ты же… ты ведь седой весь… Вот здесь… и здесь…

Вчера-то впотьмах я не видела…

Он ничего не ответил. Стоял не двигаясь, смотрел в светлеющее небо.

И лишь закрыл глаза, услышав низкий голос Дашки, вполголоса напевающей за телегой их песню:

Вы, ромалэ, вы, добры люди,

Пожалейте вы душу мою…

Всё богатство моё заберите –

Возвратите вы годы мои…

Часть 4

Звезда над степью

(шесть лет спустя)

Глава 1

Вечернюю Москву заливало дождём. Апрель начался тёплыми ливнями, за несколько дней согнавшими остатки снега, и целый месяц в садах и парках столицы шелестел дождь. По улицам бежали ручьи, с крыш и веток капало, голубые фонари на Тверской и Арбате казались размытыми пятнами в туманных нимбах, так же мутно светились окна домов, трактиров и рестораций.

Даже ночью было тепло и влажно, в воздухе чувствовалось близкое лето, у уличных кошек был загадочный вид.

Ресторан Осетрова в Грузинах светился всеми лампами. Десятка полтора пролёток с поднятыми, мокрыми от дождя верхами выстроились вдоль мостовой. Извозчики ёжились от сырости, прислушивались к доносящемуся из ресторана цыганскому пению. Сквозь залитые дождём стёкла ресторана смутно был виден зал со столами под камчатными скатертями, натёртый паркет, огоньки свечей, хрусталь. На выстроенных полукругом стульях восседали цыганки, за их спинами стояли гитаристы. Перед хором стоял Митро, год назад, после смерти Якова Васильева, ставший дирижёром.

Митро взял гитару на отлёт, быстро, по-молодому обернулся к залу. Сдержанно улыбнулся на аплодисменты, попросил тишины и коротко объявил:

– Господа - Настя!

Зал взорвался новой бешеной волной аплодисментов. Они усилились втрое, когда с одного из стульев поднялась женщина в чёрном платье.

Солистке хора недавно исполнилось тридцать восемь лет. Прекрасно сохранившаяся фигура Насти казалась ещё стройнее в строгом платье с узким лифом, выгодно оттенявшем смуглое лицо певицы. К корсажу была приколота бледная роза. В высокой, с воронёным отливом причёске Насти блестел бриллиантовый гребень. Длинные изумрудные серьги бросали искры на спокойное строгое лицо, по которому сразу становилось ясно, как ослепительно хороша была в юные годы примадонна хора. Тонкие брови, внимательный и грустный взгляд тёмных глаз, прямой нос, строгий рисунок губ, бархотка с алмазной капелькой на длинной шее. В полумраке почти незаметны были два неровных шрама, пересекающие левую щеку Насти. Только эти шрамы да скрытая горечь улыбки портили великолепную красоту певицы.

Настя стояла молча, не двигаясь, ожидая, пока улягутся аплодисменты.

Дождавшись полной тишины, она обернулась к хору, и из заднего ряда вышел со скрипкой Гришка, который встал за спиной матери. Слева подошёл Митро с гитарой. Певучий звук скрипки в тишине оторвался от смычка и поплыл в зал. Осторожно, словно боясь нарушить течение грустной мелодии, мягким перебором вступила гитара. Настя взяла дыхание; усталым, "сломанным", как писали в газетах, движением положила руку на грудь.

Рука судьбы чертит неясный след…

Твоё лицо я вижу вновь так близко.

И веет вновь дыханьем прошлых лет

Передо мной лежащая записка.

Не надо встреч, не надо продолжать!

Не нужно слов - прошу тебя, не стоит.

А если вновь от боли сердце ноет,

Заставь его забыть и замолчать…

Тишина в зале стояла мёртвая. Ни за одним столиком не стучали приборы, не звенели, соприкасаясь, бокалы, не слышались разговоры. Даже ловкие половые застыли, кто у столика, кто у буфета, со своими салфетками и подносами, да никто и не обращался к ним. Сам хозяин, Осетров, старик с седой, аккуратно подстриженной бородой и безразличными глазами, вышел из-за буфетной стойки и, заложив большие пальцы рук за проймы шёлкового жилета, слушал. Лицо певицы оставалось спокойным и серьёзным, ресницы её были опущены. Чистый голос без малейшего усилия уносился на самые отчаянные верхи и падал оттуда на низкие, почти басовые регистры. И только к концу романса Настя подняла ресницы, и в зале увидели, как влажно блестят её глаза.

За одним из столиков тихо всхлипнула женщина. Какой-то молодой человек, отодвинув стул, поспешно вышел из зала. Закончив романс, Настя дождалась последней горькой ноты скрипки, опустила голову. И подняла взгляд, лишь когда зал взорвался бурей.

– Настя! Ура, Настя! Несравненная! Божественная! Чаровница! - кричали восхищённые слушатели.

Певица, сдержанно улыбаясь, раскланялась. Несколько поклонников подошли было с цветами, но их оттеснил сутулый человек лет сорока в измятом гороховом сюртуке с брюзгливо изогнутым ртом и проплешиной в седых вьющихся волосах.

– А, Владислав Чеславыч, добрый вечер! - с улыбкой поприветствовала его Настя. - Что-то давно вас видно не было, не хворали?

– Дела, Настасья Яковлевна, всё дела… Издательство требует рукопись, день-деньской корплю над бумажками… Пришёл к вам с великой просьбой.

Вот, не откажетесь ли взглянуть?

Настя приняла свёрнутый лист бумаги, взглянула на мужчину вопросительно. Тот пояснил:

– Текст нового романса. Окажите милость, взгляните на досуге. Если пустяк и пошлость - так и скажите, я ваш старый поклонник и не обижусь. А если, чем чёрт не шутит, не совсем дурно, то…

– У вас совсем дурно не бывает. - Настя улыбнулась, пряча бумагу в рукав. - Непременно взгляну завтра и Митро покажу. Он на вас до сих пор за "Сломанную розу" не намолится, второй сезон на бис поёт.

Митро, следивший за разговором, сделал сестре чуть заметный знак:

долго беседовать во время выступлений не полагалось. Настя, извинившись, вернулась к хору и села на своё место. Цыгане запели весёлую "По улице мостовой". Владислав Чеславович вернулся к столику в дальнем углу, за которым дожидался, нетерпеливо вертя в пальцах вилку, юноша-брюнет с болезненным худым лицом.

– Приняла?! - выпалил он, едва Владислав Чеславович уселся за стол.

– Разумеется, - усмехнулся тот. - Только не обольщайся, друг мой. Настасья Яковлевна с первого взгляда поймёт, что текст романса - не мой. Как бы мне ещё не пришлось виниться перед ней за этот обман… Но ты не беспокойся, романс более чем сносный. Если Настя согласится принять его к исполнению, ты загремишь на всю Москву. Лично меня смущает лишь строчка "И бешеный разлом испорченной души". Прямо-таки разит декадентством, причём пошленьким, а поэзия романса требует…

– Какая всё же непостижимая женщина, Заволоцкий, не правда ли? - торопливо перебил его молодой человек, устремив взгляд на сидящую среди цыганок Настю. - Я понимаю, почему по ней до сих пор сходят с ума. От неё так и веет загадкой, тайной древних степей, беззвёздными ночами…

– Вот это Брюсов вас всех испортил, - со вкусом отпивая из бокала портвейн, убеждённо сказал Заволоцкий. - Все эти степные тайны и беззвёздные ночи – досужая выдумка наших стихотворцев. "Сливаются бледные тени, видения ночи беззвёздной, и молча над сумрачной бездной качаются наши ступени…" Тьфу! Я чуть не умер, когда прочел, а ведь это было пять лет назад! То, что печатается сейчас, ещё хуже.

– Ёрничаете, как всегда! - обиженно сказал молодой человек, но Заволоцкий лишь отмахнулся и мечтательно произнёс:

– А вот поверь мне, Костя, что жизнь этой цыганки достойна того, чтобы её описывали Пушкин, Тургенев, Толстой… Молодой Толстой, разумеется, а не нынешний слабоумец с его насквозь фальшивым "Воскресением"… И не спорь! Вы по молодости ещё не способны этого понять, а вот погоди, улягутся щенячьи восторги перед яснополянским старцем, вот тогда и…

– Вы хотели рассказать о Настасье Яковлевне, - робко напомнил Костя.

– А? Да… Видел бы ты её в молодые годы, мой милый! Я знавал её шестнадцатилетней, и по ней ещё тогда сходила с ума вся Москва! Некий князь даже, потеряв голову, звал под венец, но судьба решила иначе. Настя сбежала в табор за женихом.

– Её муж - таборный цыган?! - поразился юноша.- Вот никогда не поверил бы!

– Бывший… Бывший муж, мой милый. Кстати, история с мужем - тоже сплошная неясность. - Заволоцкий задумался. - Илью ведь я тоже имел честь знать. Колоритнейший был образец, признаться, вылитый Князь тьмы!

Совершенно таборная душа, лошадник, кажется, даже конокрад, невесть каким ветром занесённый в хор… Но пел, кромешник этакий, божественно!

В своём роде не хуже самой Насти, редкой красоты тенор, почти итальянской школы бельканто, московские ценители просто разум теряли! Настя тоже не устояла. Да-с. Роковая была любовь и несчастная…

– Он посмел её бросить?!

– Ну-у, не знаю, кто там кого бросил. Они прожили вместе много лет, кочевали с табором, а лет шесть назад снова объявились в Златоглавой. С выводком детей, разумеется. А потом что-то произошло, и вот вам пожалуйста – Настасья Яковлевна осталась со всеми детьми в Москве, в хоре, а Илью как ветром сдуло. И уже сколько времени о нём ни слуху ни духу.

– Что-то произошло… - задумчиво повторил Костя. - Странно это, право.

Неужели он нашёл женщину лучше? Трудно поверить.

– Мне тоже, но… Вообще, очень туманная история. Цыгане, я думаю, что-то знают, но этот народ не любит выносить сор из избы. Я имел нахальство несколько раз заговаривать с Настасьей Яковлевной о её супруге - и был очень вежливо, даже с почтением, поставлен на место… Впрочем, Настя несчастной ни минуты не выглядела. Вернувшись, тут же запела "Записку", "Розы в хрустале" - и снова стала первой солисткой! И заметь, даже эти ужасные шрамы ей не помеха! Стоит запеть - и снова красавица, снова богиня…

– А откуда у неё шрамы?

– Печать таборной жизни… Я про эти отметины много слышал, но всё, по-моему, враньё. То ли Илья резанул её из ревности, то ли разнимала она какую-то драку… Не знаю. Эта женщина полна загадок. Так что бросай своё декадентство с бешеными и испорченными душами и пиши роман об известнейшей московской певице. Если хочешь, я тебя ей представлю.

– О, это было бы чудесно! - вспыхнул Костя. - Но… если Настасья Яковлевна не была откровенна с вами, старинным другом…

– Разумеется, и тебе ничего не расскажет, - усмехнулся Заволоцкий. - Да это и не надобно. Романтических подробностей ты великолепно навыдумываешь и сам. Вот ведь тоже парадокс - кто бы ни взялся писать о цыганах, всё выходят африканские страсти, начиная с Пушкина и кончая этим, как бишь его… Пешковым? Впрочем, он теперь, кажется, Горький. Не поверишь, я читал его нашумевшего "Макара Чудру" и бранился, как извозчик в участке!

А ведь нет на свете менее расположенного к романтизму народа, чем цыгане.

Они, мой друг, весьма практичны, расчётливы, любят деньги и - земные люди до мозга костей.

– Но если это так… - медленно начал молодой человек.

– Тогда не о чем и писать, верно? - с улыбкой закончил Заволоцкий. - Возможно… Да, лишь одно я знавал исключение из этого корыстного племени – Настасья Яковлевна. Была и есть гордячка. Ручаюсь, с какой бы красоткой ни сбежал её муж, - он остался в проигрыше.

Хор закончил выступление и встал. Цыган провожали аплодисментами, восторженными возгласами. Насте поднесли четыре корзины цветов, и она попросила полового отнести их в артистическую. У неё одной из всего хора была отдельная комната для отдыха, и Настя скрылась туда, вежливо, но твёрдо оставив толпу поклонников за дверью.

Оказавшись одна, примадонна хора аккуратно положила на спинку стула шаль, смахнула с лица выбившуюся из причёски прядь волос, опустилась на табурет возле старого потускневшего зеркала. Долго сидела молча, склонив голову на руки и, казалось, задумавшись. В такой позе её и застал вошедший Митро. Некоторое время он колебался, стоя в дверях и думая - не уйти ли, но в конце концов негромко окликнул:

– Настька…

– Ну? - не поворачивая головы, спросила она. Митро подошёл, встал за спиной сестры. Помедлив, положил ладонь на её локоть.

– Ну, что ты?

– Ничего, - помолчав, сказала Настя. - Знаешь ведь, не люблю эту "Записку" петь. И нот моих нет, и слова глупые.

– Глупые не глупые, а господам нравится… Там князь Сбежнев к тебе просится.

– Сергей Александрович?! - Настя обернулась с улыбкой. С груди её, отколовшись, упала на пол бриллиантовая брошь, но Настя не заметила этого, и украшение поднял Митро.

– А почему он сюда приехал? Поди скажи, пусть на Живодёрку к нам едет, я сейчас на извозчика - и домой, там и поговорим… Бог мой, я его полгода не видала!

– Я ему говорил, но он торопится, кажется. Ну, что - примешь?

– Спрашиваешь! Зови скорее!

Митро вышел. Настя торопливо повернулась к зеркалу, но успела лишь поправить волосы и водворить на место брошь. Дверь, скрипнув, открылась снова, и в комнату, слегка прихрамывая, вошёл князь Сбежнев.

Князю в эту зиму сравнялось пятьдесят пять, но возраст, казалось, не коснулся стройной и подтянутой фигуры героя турецкой войны. В чёрных гладких волосах князя было мало седины, выбелившей лишь виски, и только возле чуть сощуренных глаз прибавилось морщин. Войдя, он смущённо, как мальчик, остановился у порога. Настя с улыбкой встала навстречу, протянула обе руки.

– Сергей Александрович, ну, здравствуйте, здравствуйте, князь вы мой прекрасный! Где же пропадали так долго? Ну, как Петербург, как дела ваши министерские?

– Петербург стоит на своих болотах, дела - лучше не надо, - улыбнулся князь, но улыбка эта была грустной, и Настя участливо опустила пальцы на рукав его сюртука. Князь бережно взял её руку, поцеловал запястье.

– Настя, я сейчас сидел в зале, слушал тебя. Это какое-то волшебство! Ты совершенно не меняешься, ma cher. Видит бог, как будто вчера я слушал тебя в доме графов Ворониных… Помнишь?

– Помню. Столько лет прошло… Может, и пора уж бросить вспоминать?

Настя сказала это полушутливо, но князь покачал головой:

– Бог с тобой… Это самые лучшие мгновения моей молодости. И захочу забыть - не сумею.

Настя улыбнулась. Спохватившись, указала князю на стул возле стола. За стеной в зале снова запела скрипка. Вслушиваясь в весёлую мелодию и перебирая изумрудный браслет на запястье, Настя спросила:

– Митро сказал, вы спешите? И в гости к нам на Живодёрку ехать отказались… А могли бы по старой памяти!

– И могу, и хочу. Но… - князь вынул из жилетного кармана мелодично зазвонивший брегет. - Через час я должен быть на вокзале.

– В Петербург возвращаетесь? Правду говорят, что вас помощником министра назначают? И что миссия какая-то в Париже?

– Бог мой, откуда эти сведения? - князь рассмеялся, но было видно, что он немало изумлён. - Похоже, в таборе ты всё-таки выучилась гадать.

– И по сей день толком не умею. Так, слух прошёл… Сами знаете, Москва - деревня, ничего не скроешь, а у нас на Живодёрке всякие люди бывают.

Теперь, наверное, совсем не скоро в Москве будете?

– Собственно, поэтому я и приехал к тебе.

Настя подняла глаза от браслета, пристально взглянула на Сбежнева.

– Настенька, эти слухи верны. Моя карьера сейчас находится на взлёте, и от предложения, сделанного министром, я не вижу смысла отказываться.

Ты права, теперь ездить в Москву так часто, как прежде, я не смогу. А если придётся отбыть в Париж, мы вовсе расстанемся надолго. И поэтому…

Князь, прервавшись на полуслове, вынул из кармана и положил на потрескавшуюся столешницу футляр из чёрного бархата. Настя, не прикасаясь к круглой коробочке, вопросительно смотрела на князя. Тот, помедлив, открыл футляр сам, и из его глубины сверкнула голубая искра бриллианта. Князь вынул кольцо и положил его на стол рядом с футляром.

– Настя, я прошу тебя стать моей женой.

Настя закрыла глаза. Слабо, словно через силу улыбнувшись, спросила:

– Снова, Сергей Александрович?

– Да, я рискую. Итак?..

Настя встала, медленно отошла к тёмному окну, на котором свет лампы и капли дождя рисовали картины. Мутные, расплывчатые картины из далёкого прошлого. Шестнадцатилетняя девочка-цыганка из хора в Грузинах. Князь, покорённый её красотой и голосом. Сорок тысяч - выкуп в хор за невесту, сговор с отцом, подготовка к свадьбе… Как давно это было!

– Нет… Нет. Не могу я, Сергей Александрович.

– Но отчего? - Князь встал, подошёл к Насте. Встал за её спиной, не решаясь обнять. Настя сама взяла его за руку, прижалась к ней губами. Тихо сказала:

– Боже… Сергей Александрович, дорогой вы мой, да сами-то подумайте, что с вашей карьерой после этого станется! У помощника министра - жена из цыганского хора! Над вами весь Петербург потешаться будет!

– Я вырву все языки! - взорвался князь.

– И министру тоже?- серьёзно спросила Настя, и Сбежнев невольно улыбнулся.

– Ну… для России это было бы невосполнимой утратой… Что ж, в мои годы карьера - не главное удовольствие. С радостью брошу чиновный Петербург и вернусь в луковые грядки родного Веретенникова. Кстати, ты умеешь варить вишнёвое варенье? Нет? Ну так и быть, стану варить сам. Помнится, Арефьевна меня учила, может, не всё позабыл…

– Не шутите, Сергей Александрович. - Настя выпустила руку князя, прошлась по комнате - А о детях моих вы забыли? Их ведь пятеро при мне сейчас, а женаты только Гришка и Петя. Что, я всю свою ораву вам на шею посажу?

– Настя, но ведь мальчики уже взрослые…

– Какие они взрослые? Ваньке одиннадцатый пошёл…

Князь сделал несколько шагов по комнате, остановился у окна. Стоя спиной к Насте, вполголоса сказал:

– Позволь мне всё-таки не считать это окончательным отказом. Я не тороплю тебя. Я ещё буду в Москве ближе к лету, тогда и поговорим. Ты подумаешь обо всём и, может быть…

– Хорошо… Хорошо. Подумаю, - отрывисто, не глядя на Сбежнева, сказала Настя. - И, пожалуйста… оставьте меня сейчас. Не сердитесь.

Князь поднялся, молча вышел. На столе осталось лежать кольцо с голубым бриллиантом. Настя бездумно катала его пальцами по столешнице. За этим занятием её и застал заглянувший в комнату Митро. Он подошёл к столу, взял из рук Насти кольцо, посмотрел на свет камень, присвистнул.

Утвердительно сказал:

– Опять замуж звал.

– Да.

– А ты?

Настя не ответила. Митро швырнул кольцо на стол, в сердцах бросил:

– Ну что за дура, боже праведный!

– Оставь… - поморщившись, сказала Настя, но брат не унимался:

– Дурой всю жизнь была и дурой помрёшь! Ты хоть бы подумала, как дальше жить придётся! Мальчишки твои переженятся, кому ты нужна будешь? Кто к тебе лучше Сбежнева посватается? Императора всероссийского, что ли, дожидаешься? Или Илью, этого поганца таборного?!

– Хватит.

– Чего "хватит"? Чего "хватит"?! - схватился за голову Митро. - Это ты детям своим ври, что он по делам уехал, да бабам нашим выдумками рты затыкай! А я, слава богу, не слепой и не дурак! Он от тебя с молодой сбежал, от детей сбежал, болтается чёрт знает где, а ты тут в монашки готовишься!

Ну, давай, давай, пхэнори, закапывай себя в могилу! И из-за кого?! Он подошвы твоей не стоит, я это всю жизнь говорил! Хоть бы гордость какую поимела, дура ты кромешная, не то…

– Не смей! - резко поднявшись, отчеканила она. - Клянусь, ещё слово про Илью - в тот же день уеду из Москвы. Сам будешь "Записку" петь.

– Да я же…

– Не твоё это дело. Не твоё, запомни.

– Я знаю… Знаю. - Митро подошёл, взял сестру за руку, покаянно сжал её пальцы. - Ну, Настька… Ну, не буду больше. Я ведь для тебя лучше хочу…

– Оставь Илью в покое, слышишь? - Настя, не глядя на брата, высвободила руку. - Я сама его отпустила тогда, сама - ясно тебе? И ни ты, ни кто другой судить его не будет, пока я жива. А насчёт того, что с молодой ушёл… Чья бы корова мычала!

– Это ты про что? - вскинулся Митро.

– А про то. Знаю я, откуда ты по утрам приходишь. Это ты Илоне рассказывай, что у Деруновых в карты играешь, а она пусть притворяется, что верит… Кобель старый. Внуков полный мешок, а всё к девкам шляешься.

– А тебе-то что? Я, слава богу, десять человек детей поднял и в люди вывел!

На чужих людей не бросал! И жене на шею не оставлял!

– Мы с Ильёй тоже всех вывели, - сердито сказала Настя. - Вспомни, когда Илья ушёл, Гришка уже жениться собирался. И это ты врёшь, что они у меня на шее сидят. Смотри, Гришка с женой больше меня в хор приносят!

Смотри, Петька жену взял - прелесть, а не плясунья, пол под ногами горит!

Смотри, что Илюшка с Ефимом на гитарах выделывают! Да это не они у меня, а я у них на шее сижу!

– Ну-у, хватила… - Митро снова взял в руки кольцо с голубым камнем, повертел в пальцах, вздохнул: - И почему мне никто брульянтов не дарит, а?

Ладно, больше уж орать не буду. А про Сбежнева - подумай. Как следует подумай. Другого-то раза, может, и не случится.

Настя не ответила.

*****

Домой, на Живодёрку, цыгане вернулись под утро. Ещё не светало, купола церкви Великомученика Георгия смутно темнели на фоне ночного неба, но Настя, войдя в свою комнату, не стала зажигать лампы. С нижнего этажа, из залы, некоторое время ещё доносились сонные голоса цыган, но вскоре смолкли и они, и в доме наступила тишина. Настя, не раздеваясь, села за стол.

Не спеша открыла деревянный, выложенный бархатом футляр с гитарой, вынула маленькую, с изящным тонким грифом "краснощёковку", положила её на колено. Чуть коснувшись струн, вполголоса напела:

Тумэ, ромалэ, тумэ, добры люди…

Пожалейте вы душу мою…

Голос сорвался, и Настя, вздохнув, закрыла глаза. Привычно вызвала в памяти тёмное, некрасивое лицо мужа, жёсткие черты, чёрные, чуть раскосые, диковатые глаза с голубыми белками. Вспомнила ту раннюю осень шесть лет назад, хуже которой у неё не было дней в жизни. Даже когда она лежала в больнице с изуродованным лицом, даже когда цыганки сплетничали ей об изменах Ильи, даже, грех сказать, на недавних похоронах отца ей не было так плохо, как в те дождливые дни, когда из Москвы, никому ничего не сказав, исчезли старшие дети Митро.

Шум из-за этого побега поднялся страшный, никто ничего не понимал, вся цыганская Москва гудела, спорила и сплетничала о несчастье в семье Дмитриевых. Предположения высказывались самые невероятные: среди женщин нашлись даже такие, которые вспомнили, что Яшка и Маргитка - не кровные брат и сестра, а значит, чем чёрт не шутит… Настя теряла последнее терпение, слыша такие разговоры, кричала на баб, обзывала их проклятыми сплетницами, плакала от злости прилюдно, но поделать с цыганками ничего было нельзя, и языки в каждом доме на Живодёрке чесали больше месяца. Но тяжелее всего было смотреть, как убивается Илона, постаревшая за этот месяц на десять лет, утешать Митро, который первый раз на памяти Насти был совершенно выбит из колеи и мог только растерянно спрашивать: "Но куда же их чёрт понёс, Настька? Совсем ничего не понимаю… Маргитка-то ладно, всю жизнь безголовой была, но Яшка-то, Яшка… Куда их нелёгкая погнала? И зачем, зачем?!" Настя молча глотала слёзы. Сердце разрывалось, в горле стоял ком, несколько раз она была близка к тому, чтобы упасть на колени перед братом, словно она сама была виновата в его горе, и рассказать обо всём. Слава богу, ей хватило ума понять: от правды всем будет только хуже. И Митро, и Илоне… и Илье.

Илья не ушёл от неё тогда. И Настя не смогла прогнать его, потому что всё-таки они прожили вместе семнадцать лет и у них было семеро детей.

Потому что в душе отчаянно надеялась: перебесится, забудет, успокоится, заживут как жили… Илья ни о чём её не просил. Настя ни о чём его не спрашивала. Ещё месяц они прожили в Москве: уехать от семьи Митро, когда там случилось такое несчастье, было бы просто свинством. К тому же их отъезд был бы воспринят цыганами как демонстрация смертельного оскорбления:

ведь Дашка после бегства Яшки осталась брошенной невестой. Митро даже попытался извиниться за сына перед Ильёй. И этого Илья, хорошо знавший, почему уехал Яшка, уже не выдержал.

Их разговор с Настей состоял из трёх слов. Ночной разговор, когда она сидела на постели, закрыв лицо ладонями, а Илья стоял, отвернувшись к стене.

"Уедем, Настя?" "Уедем…" И они уехали, никого этим не удивив. У Митро просто не было сил уговаривать сестру и её мужа остаться. На прощанье он всё же предложил им оставить Дашку в Москве как его законную невестку, но Илья не согласился, и дочь уехала с ними.

Стоял уже октябрь, неожиданно холодный и ветреный, из низких облаков сыпался снег, возвращаться в кочевье было поздно, и сразу из Москвы они поехали в Смоленск, на привычный зимний постой. Вскоре туда прибыл и табор, всё лето проболтавшийся по Задонщине. В душе Настя надеялась, что хотя бы теперь, среди своих, муж успокоится, придёт в себя, и они заживут как жили, но какое там… Илья никогда не был особенно разговорчивым, а теперь и вовсе перестал открывать рот: за всю осень и зиму Настя могла по пальцам пересчитать дни, когда они с мужем говорили о чём-то. Куда делись их споры о Дашке, о мальчишках, о родственниках и даже о романсах, которые Настя пела в Москве!

Теперь Илья упорно молчал, в самом крайнем случае скупо роняя: "Делайте что хотите". Он стал надолго уходить из дома, отговаривался "лошадиными делами", пропадал в таборах, ездил к какой-то дальней родне то в Брянск, то в Калугу, то в Псков, и Настя не могла отогнать от себя мысли о том, что Илья ищет Маргитку. И когда муж возвращался - потемневший, злой, иногда в чужой обтрёпанной одежде, пахнущий водкой и лошадиным потом, - Настя наряду с облегчением чувствовала острую боль под сердцем. Иногда, проснувшись среди ночи и закусив до крови губы, она слушала, как муж беспокойно ворочается во сне, зовёт:

"Чяёри мири…Чяёри мири… Чяёри…" Слава богу, такое было нечасто, и наутро Илья, кажется, ничего не помнил.

И Настя молчала, прятала слёзы, из последних сил надеялась: пройдёт… И, может, впрямь прошло бы, если бы весной, когда с холмов пополз почерневший снег и в небе над городом закричали журавли, к ним в дом не заявился Яшка.

Парень повзрослел, вытянулся, сильно раздался в плечах, ещё сильнее стал походить на отца. Увидев племянника на пороге, Настя только всплеснула руками и слабо ахнула. Яшка сдержанно улыбнулся, попросил разрешения войти. Настя, с трудом взяв себя в руки, шагнула в комнату, где семья сидела за ужином, но успела только выговорить: "Илья, посмотри, кто к нам…" Закончить она не успела: Дашка вдруг поднялась из-за стола и уверенно, словно была зрячей, пошла прямо к Яшке. У парня дрогнуло обветренное лицо. Он протянул руку, поймал Дашку за рукав и в нарушение всех приличий и законов, забыв о том, что это происходит на глазах Дашкиных родителей, привлек её к себе.

"Ты что же делаешь, бессовестный?" - хотела было сказать Настя, но взглянула через стол на мужа, и слова замёрзли в горле. Лицо Ильи, казалось, ничего не выражало, но в его глазах Настя поймала смятение. Она поняла: Илья пытается угадать, что известно Яшке о нём и Маргитке и как теперь вести себя с парнем. Но Яшка взял за руку плачущую Дашку, спокойно и уверенно сказал: "Я за ней, Илья Григорьич", и Настя поняла, что он ничего не знает.

Понял это и Илья, который, нахмурившись, встал из-за стола, помолчал немного и обычным, слегка недовольным голосом сказал:

– Ну, что с тобой делать… Садись за стол, а там решим.

Сидя за столом напротив Яшки, Настя внимательно вглядывалась в его лицо. Все дети Митро были очень смуглыми, в отца, но Яшка приехал вовсе чёрным, как антрацит, из чего Настя заключила, что эти полгода он провёл на юге. Вскоре выяснилось, так оно и есть: Яшка рассказал, что живёт "своим домом" в Балаклаве и занимается конной торговлей. О московских делах прошлогодней давности он не упоминал вовсе и лишь обмолвился, что в Москве он не был и ехать туда не собирается.

В ночь перед своим отъездом Дашка пришла на кухню, где усталая Настя домывала посуду. Сев на табурет, расправила фартук на коленях, ровно сказала:

– Маргитка жива, здорова. Живёт с Яшкой в Балаклаве. Скоро родит.

Глиняная миска выпала из Настиных рук и разбилась. Настя тяжело прислонилась к стене, пробормотала: "Дэвлалэ…" Дашка продолжала молча теребить фартук.

– Ты… отцу говорила?

– Не нужно, наверно.

– Да, - хрипло подтвердила Настя, закрывая глаза. Когда через минуту она их открыла, Дашки уже не было за столом: лишь слегка покачивался край скатерти. Настя села на лавку, машинально сгребла ногой осколки миски, подпёрла голову рукой. С отчаянием подумала о том, что это последняя ночь Дашки в родительском доме, что завтра она уедет с мужем и бог весть когда Насте придётся увидеть её снова. Впереди у девочки семейная жизнь со всеми её бедами и редкими радостями, и лучше бы было им, матери и дочери, просидеть эту ночь вдвоём, тихо разговаривая перед долгой разлукой, но… Но Дашка ушла, а у Насти не было сил вернуть её. От тревоги сжималась грудь.

Маргитка… жива… Господи!

После отъезда Дашки Илья пропал из дома на две недели. Вернулся грязный, с соломой в волосах, весь пропахший конским потом и дымом, и Настя догадалась, что муж снова был где-то у цыган. За весь вечер они не сказали друг другу ни слова, молча легли спать, а ночью Настя проснулась от глухого, прерывистого шёпота рядом с собой:

"Чяёри… Чяёри… Чяёри…" Она резко приподнялась на локте. Стиснула зубы, зажмурилась, едва сдерживаясь, чтобы не закричать на весь дом: замолчи, проклятый, пожалей меня, не смей звать её, не смей… Но за стеной спали мальчишки, кричать было нельзя, и Настя могла лишь молча, давясь слезами, ждать, когда всё закончится. Прежде Илья успокаивался быстро, замолкал сам и спал до утра, но сейчас он словно с цепи сорвался. В мертвенном свете весенней луны, глядящей в окно, Настя смотрела на лицо мужа с закрытыми глазами.

Он шарил руками рядом с собой, скользя пальцами по одеялу и рубашке Насти, морщился, хрипло звал:

"Чяёри… Чяёри… Маргитка, где ты? Где ты, девочка? Девочка моя…

Чергэнори[136]… Я же всё сделал… всё… Что ты хотела - всё… Где ты? Где ты?!" В конце концов Настя испугалась, что он разбудит детей, и, собравшись с духом, потрогала мужа за плечо:

"Илья, что с тобой? Успокойся…" Он тут же проснулся. Рывком сел, дико огляделся по сторонам, блестя белками расширенных глаз, ещё раз сдавленно позвал: "Чяёри…" - и увидел Настю. Она не сразу поняла, что в лунном свете отчётливо видно её залитое слезами лицо. Илья опустил голову. Молча повалился навзничь на подушку.

Кажется, вскоре заснул. Но через час Настю снова разбудил его хриплый голос, зовущий Маргитку, и снова ей пришлось будить Илью. И ещё несколько раз за ночь она делала это, и лишь под утро оба они заснули намертво, и Настя открыла глаза лишь к полудню. Ильи рядом не было.

Это продолжалось шесть ночей. Шесть ночей - с перерывами в два-три дня, на которые Илья пропадал из дома. Каждый раз Настя думала, что он ушёл совсем, но муж возвращался, и они ложились вместе в постель, и он снова и снова не давал Насте спать, мечась по постели и сдавленно зовя свою девочку, и снова она расталкивала его и плакала в подушку, и снова Илья притворялся спящим и снова исчезал наутро из дома… А на седьмую ночь Настя вдруг ясно и даже с облегчением поняла, что больше она так не может и что ничего уже не поправить и не залатать. Слово в слово она помнила их последний разговор. Слово в слово - и сейчас, шесть лет спустя.

– Илья, так больше нельзя. Ты с ума сойдёшь.

– Ничего не будет…

– Нет, будет. Или вперёд я умру. Прости, не могу я больше. Прошу тебя, уходи. Иди к ней. Я вижу, ты её всё равно забыть не можешь. Ещё раньше уходить надо было, чего ради полгода промучились?

– Не говори так. - Илья сидел на краю постели, уткнувшись лбом в кулаки; его голова отбрасывала в лунном свете всклокоченную тень. - Куда я пойду, зачем? Я… Я даже не знаю, где она.

– Она в Балаклаве, с братом. Мне Дашка рассказала. - Настя помолчала немного и вполголоса добавила: - Она ведь тяжёлая от тебя. Ты не знал?

Илья поднял глаза. Шёпотом произнёс: "Дэвлалэ…", помотал головой, словно отгоняя что-то. Настя наблюдала за ним с горькой улыбкой. И сама удивлялась своему спокойному голосу.

– Вижу, что не знал. Ты поезжай, у неё уже вот-вот должно… Если не уже… Поезжай, Илья. За меня не бойся, я в Москву, в хор, вернусь. Не думай, мне так тоже лучше будет. Хоть мучиться перестану, на тебя глядя. Ещё возьму и замуж выйду! - Она даже нашла в себе силы улыбнуться. - Езжай, Илья.

Прямо завтра. Может, ещё и свидимся когда.

Он не отвечал. Настя легла на постель, отвернулась к стене. Подивилась тому, как пусто и тихо стало в душе: словно выгорело всё. Но сон так и не пришёл к ней, и на рассвете она слышала, как поднялся и ушёл Илья. Ушёл не прощаясь: о чём ещё им можно было говорить? Час спустя Настя встала сама и, когда проснулись мальчишки, сказала при них своему старшему, Гришке:

– Отец уехал. Ты теперь в доме старший. Продавай лошадей, едем в Москву.

Сын не выказал и тени удивления - Настя даже испугалась, не знает ли он чего. Но если Гришка и догадывался о чём-то, то виду не подал. Спокойно выслушал мать, кивнул и пошёл на конюшню. Тогда Настя впервые заметила, что похожий больше на неё старший сын чем-то начал напоминать Илью.

В столице им обрадовались. Вопросов никто не задавал. Все знали Настю, все были уверены: не захочет - ничего не расскажет. На другой же день они с Гришкой выступали с хором в ресторане. Вот и всё.

Митро, впрочем, время от времени пытался расспрашивать сестру о том, что случилось. Настя отмалчивалась. Иногда взрывалась: "Не твоё дело!", иногда отмахивалась: "Да отвяжись ты… Какая теперь разница?" Но когда Митро, выходя из себя, называл Илью "таборным голодранцем" или "кобелём", она резко обрывала его: "Ты ничего не знаешь, молчи!" Митро умолкал. И лишь однажды у них вышла серьёзная ссора: когда Митро услышал от каких-то цыган о том, что Илья живёт в Крыму с молодой женой. В тот же вечер он заговорил об этом с Настей. Та как можно сдержаннее сказала, что знает об этом, Митро раскричался, а она отвечала невпопад, лихорадочно гадая, не сказали ли цыгане брату о том, кто она такая, та молодая. Но этого, судя по всему, Митро не знал.

Жизнь покатилась своим чередом. Год спустя женился Гришка, за ним – второй сын, Петька. В Москве снова появился князь Сбежнев, который, узнав о том, что Настя теперь свободна, немедленно сделал предложение.

Она отказала, но Сбежнев не отступился, и сейчас, глядя на тёмную улицу, Настя обречённо думала: почему бы нет? Шесть лет прошло, стоит ли ещё ждать? И чего ждать?..

В коридоре чуть слышно скрипнула половица. Кто-то осторожно поскрёбся в незапертую дверь. Настя очнулась от своих мыслей, провела ладонью по лбу, удивлённо посмотрела на едва заметные в предрассветной темноте стрелки ходиков.

– Эй, кому там не спится? Заходи.

В комнату смущённо, боком вошёл сын Илюшка, которому месяц назад исполнилось восемнадцать. Он был копией отца; впрочем, черты Илюшки были ещё юношески мягкими, а улыбка - стеснительной.

– Почему не спишь, мама?

– Это ты почему не спишь? - с напускной строгостью спросила Настя. – Вон светает уже.

– Я… Я по коридору шёл и смотрю - у тебя дверь открыта. - Илюшка мялся у двери, поглядывал то в окно, то на ходики, теребил в пальцах край рубахи. – Мне бы поговорить…

"Вот так и знала", - подумала Настя.

– О чём, сынок?

– Мама, я… Мне… Жениться я хочу.

– Господи, только тебя мне не хватало, - после короткого молчания горестно сказала Настя, берясь за голову. - И что вы все в хомут торопитесь, скороспелки?.. Садись сюда. На ком?

Глава 2

Рыбачий посёлок, состоящий из трёх десятков глиняных хаток, кабака у самого моря и рыбной лавки, находился в двух вёрстах от Одессы. Помимо рыбаков, здесь обитало множество всякого сброда: греки-контрабандисты, приплывающие из Балаклавы на бокастых фелюгах, подолгу живущие в посёлке, а потом в один день вдруг пропадающие без следа; молдаване в длинных белых рубахах и высоких шапках, занимающиеся виноделием и скупкой краденого; мрачные турки со своими безмолвными жёнами и черномазыми крикливыми детьми; говорливые евреи, которым принадлежала вонючая, никому в посёлке не нужная рыбная лавка. Лавку держал старый Янкель, и на сомнительный доход от неё кормились человек тридцать Янкелевой родни. По соседству с евреями обитали румыны-конокрады, за конокрадами селилось грязное голосистое семейство нищих гагаузов.

Жили в посёлке болгары, албанцы, украинцы, поляки, сербы, русские…

Жили мастеровые, воры, бродяги, кочевые торговцы, холодные сапожники, скупщики краденого, гадалки, коновалы, кузнецы… Весь этот грязноватый шумный народ появлялся в посёлке невесть откуда и невесть куда потом исчезал, никого этим не интересуя.

Полиция Одессы старалась не появляться в посёлке без крайней нужды; горожанам тоже нечего было здесь делать, и белая каменистая дорога, ведущая в город, оживала лишь на рассвете. Первыми в Одессу отправлялись молдаване-молочники с корчагами простокваши, кругами сыра и творогом, нагруженными на арбы; за ними двигались румыны с баклагами вина, сапожники-евреи со своими грязными ящиками, в которых лежали колодки, обрывки кожи и дратва, лошадники-цыгане. А самыми последними, когда солнце было уже не розовым, а белым и стояло высоко над морем, в город отправлялись рыбаки, вернувшиеся с утреннего лова, которые тащили на головах огромные корзины с рыбой. К полудню посёлок пустел, лишь кое-где под заборами в тени сидели полуголые величественные турки или проскакивали тенями женщины. Между домами без всякой привязи бродили тощие коровы, лошади, козы, ишаки и чёрный еврейский козел по имени Шейгиц. Грязные разномастные дети носились по посёлку, как стая чертей, орали, дрались, висли на заборах и деревьях, полоскались в море и крали всё, что плохо лежало. А к вечеру посёлок снова наполнялся народом, красное солнце падало в море, тихие волны умиротворённо лизали песчаную косу, и трактир одноглазого Лазаря под грецким орехом на берегу открывал свои скрипучие двери. В последнее время у Лазаря по вечерам было набито битком, и немудрено: в трактире пели цыгане. И не какие-нибудь полуголые лаутары, не грязные цимбалисты, не голодные бессарабские волынщики, а самые настоящие артисты - по слухам, из самой столицы…

…За печью, беспокоясь от шторма, громко шуршали тараканы. В засиженное мухами окно стучал дождь, струйка воды уже подтекла под раму и по капле падала на пол: тук… тук… В печной трубе голосил ветер, ветви старого платана колотили по крыше, словно желая разломать её.

Да… Проживёшь вот так на свете сорок три года, не зная, что есть на свете эта солёная лужа - море, и лысые камни, и вонючий, богом забытый посёлок, а на сорок четвёртом году сядешь среди всего этого на хвост и поймёшь:

вот она какая теперь, твоя жизнь, хочешь ты того или нет. Илья хмуро взглянул в окно, отодвинул от себя пустую миску и, сжав в кулаке кусок недоеденного чёрного хлеба, задумался.

Большой, мазаный, как все жилища в посёлке, дом был разделен надвое ситцевой, местами рваной и залатанной занавеской. Полати белёной печи были завалены пёстрыми подушками и одеялами. На стене висели две гитары, картинки, вырезанные из журналов, большая фотографическая карточка Яшки, Дашки и их старшей дочери, сделанная в прошлом году в Одессе.

С большого гвоздя возле двери свешивались ремни лошадиной сбруи. На припечке лениво тёрла рыльце рыжая кошка. "К гостям, - недовольно подумал Илья. - И кого только в такую собачью погоду принесёт?" На другой половине дома, из-за занавески, надсадно заплакал ребёнок.

С минуту Илья, морщась, вслушивался в его рев. Затем сердито позвал:

– Маргитка! Оглохла? Уйми его!

– У него своя мать есть! - отозвался из-за занавески молодой резкий голос. - Сам унимай, когда тебе надо, а я к ним не присуждённая!

Илья, нахмурившись, привстал, но в это время открылась, впустив в дом шум ливня, входная дверь. Насквозь промокшая Дашка быстро вошла внутрь.

С её шали, юбки, платка капала вода, в руках было жестяное ведро с рыбой, которое Дашка с грохотом опустила на пол.

– Где тебя носит? - свирепо спросил Илья. - Дитё всё оборалось…

– А Маргитки разве нет? - удивилась Дашка, попутно и довольно метко награждая подзатыльниками двух проскользнувших за её спиной в дом мальчишек. - Я в Одессе у Чамбы была, нас Яшка на дороге встретил…

– А, встретил всё-таки… - проворчал Илья. - А то ещё с полудня с ума начал сходить - где ты… Ты хоть бы мужу говорила!

– Но я же не знала, что так польёт! - оправдывалась Дашка, переодеваясь за печью. - Чамба говорит - переждите… Мы сначала сидели у них, ждали, а потом я слышу, что дождь не кончается, только пуще делается. Ну, думаю, так и до завтра можно ждать, лучше побежим. И побежали, а тут как раз Яшка на телеге с рынка едет.

Ребёнок вдруг умолк, и Илья решил, что Маргитка всё-таки взяла его на руки. Но вместо Маргитки с тряпочным кульком на руках из-за занавески важно вышла четырёхлетняя Цинка - курчавая, голенастая, с разбитыми и исцарапанными босыми ногами. Усевшись на пол у печи, она принялась качать ребёнка, пронзительно напевая:

Вы мной играете, я вижу,

Для вас смешна любовь моя…

Илья усмехнулся. Цинка весело взглянула на него, высунула язык. Она, как и все Дашкины дети, была похожа на отца, и иногда Илье даже ругаться хотелось, глядя на эти татарские глаза и толстые губы. Сейчас Дашка снова была на сносях, и можно было не сомневаться: к концу лета вылезет очередной арапчонок.

Ситцевая занавеска опять дёрнулась в сторону, в кухню вышла Маргитка, и с одного взгляда Илья понял, что жена не в духе.

– А-а, явилась наконец-то, радость долгожданная! - бросила она Дашке, даже не потрудившись понизить голос, и малыш, притихший было на коленях Цинки, снова расплакался.

– Где тебя таскало, брильянтовая? За детьми твоими кто смотреть будет?

Я? Или святой Никола? Или чёрт морской?! Накидали полные углы, повернуться в доме негде, а сами шляются с утра до ночи, что одна, что другой!

Мне, что ли, этот выводок сопливый нужен?! Давайте, давайте, плодите котят, тьфу! Навязались на мою голову, чтоб их собаки разорвали, проходу от них нету… Когда они мне поспать дадут наконец, а?! Дождусь я счастья такого в своём же доме?!

Илья понимал: надо встать, оборвать, рявкнуть на неё, может, даже дать оплеуху… Но вместо этого сидел и смотрел на разошедшуюся девчонку во все глаза, чувствуя, как бегут по спине знакомые мурашки. Скандаля и крича, Маргитка делалась ещё красивее, ещё пуще зеленели неласковые глаза, ещё больше темнело смуглое лицо, гневно сходились на переносье густые брови.

Она вылетела из-за занавески без платка, и чёрные кудри рассыпались по плечам, спине, по застиранному ситцу розовой кофты; казалось, Маргитка до колен укутана в чёрную шаль. Господи, какая же красавица, чтоб она издохла… Двадцать три года ей, пять лет как мужняя, а всё лучше и лучше делается, и ничем этот ведьмин огонь в ней не забьёшь, так и вырывается, так и искрит! Чяёри, девочка… Он её по-другому и назвать не сможет.

– Ну, погавкай у меня, холера! - вдруг послышался спокойный голос с порога, и Илья, вздрогнув, очнулся. Визг Маргитки смолк, словно отрезанный ножом. Она фыркнула, тряхнула волосами и, перебросив их на одно плечо, отошла в угол комнаты, к зеркалу.

Яшка прикрыл за собой дверь и встал, не проходя в комнату, у порога.

Он был мокрый с головы до ног, и под его сапогами тут же образовалась лужа. Дети кинулись к нему со всего дома, один мальчишка, вереща, повис на шее, другой - на спине. Цинка, как старшая, подошла не спеша, не спуская с рук младенца.

– Пошли вон! - заорал на детей Яшка, но широкая улыбка свела на нет всю грозность окрика, и мальчишки даже ухом не повели. Дашка с трудом отогнала их и, нащупав на гвозде полотенце, приказала:

– Наклонись.

Яшка нагнулся, и Дашка, накинув полотенце на голову мужа, начала вытирать его мокрые волосы. Илья видел, как Яшка кряхтит от удовольствия, как он из-под полотенца пытается украдкой хлопнуть Дашку по заду и как та шёпотом ругает его: "Дети… отец… ошалел?", и чувствовал беспричинную злость. Проклятый щенок… Век бы его не видеть.

Зятя Илья не любил и догадывался, что Яшка об этом знает, но открытых ссор между ними не случалось. Илье не хотелось причинять боль дочери, а о том, что творилось в голове Яшки, он не знал и знать не хотел.

С каждым годом парень всё больше становился похожим на своего отца, и иногда Илье даже хотелось перекреститься: Митро и Митро, только молодой да ростом повыше. Даже Яшкин взгляд, недоверчивый, насмешливый, порой презрительный взгляд узких чёрных глаз, который Илья не раз ловил на себе, напоминал ему Митро. С точно такой же физиономией тот разглядывал лошадей на конном рынке, намереваясь сбить цену. Но Яшка молчал, а если случалось обсуждать что-то с тестем, то делал это по-цыгански - со всей почтительностью к старшему, в которой Илье постоянно чудилась скрытая издёвка. Но раздувать эти угли ему не хотелось.

Чёрт с ним, с паршивцем… Дашку жалко.

Илья видел: дочери с Яшкой живётся хорошо. За все эти годы ему не довелось увидеть не только ни одного их скандала, но даже услышать, чтобы Яшка повысил на жену голос. Илья только диву давался, потому что до сих пор был уверен, что такая жизнь была только у них с Настькой, и то лишь поначалу. Возвращаясь с конных базаров, Яшка всегда привозил жене то золотые серьги, то бусы, то шаль, то целый мешок конфет, то отрезы шёлка. Дашка улыбалась, благодарила, складывала подарки в сундук, и в конце концов эти шали и отрезы оказывались на Маргитке. Яшка ворчал, Дашка пожимала плечами:

"Но куда же мне сейчас это носить? Посмотри на меня - опять…" Беременной Дашка ходила постоянно, но была этим вполне довольна, и через пять лет жизни у них с Яшкой было четверо детей. Илья вздыхал про себя: хоть бы Цинка, девочка, была на мать похожа, так ведь нет…

Курчавый, скуластый, узкоглазый бесенок, обезьянка, мальчишка в платье.

Хотя, кто знает, может, с годами переменится.

За окном звонко прочавкали по грязи лошадиные копыта: кто-то галопом подлетел к дому. Илья вспомнил умывавшуюся кошку, поморщился: вот и гостей принесло…

– Будьте здоровы все! - поздоровался, входя, Васька Ставраки, и настроение Ильи испортилось окончательно.

Этого парня, чёрного, худого и подвижного, всегда лохматого, как леший, Илья терпеть не мог. Впрочем, в этом с ним был солидарен весь посёлок.

Никто не знал, откуда здесь появился Васька. Любые расспросы были бессмысленны, потому что десяти разным людям Васька давал десять разных ответов. Рыбаки не могли даже точно установить, какой Васька породы. Одни говорили - грек, другие - турок, третьи божились, что парень - цыган, четвёртые уверенно причисляли его к евреям. Васька ни с кем не спорил, смеялся, помалкивал. Он вполне сносно болтал и по-гречески, и по-персидски, и поеврейски, а однажды Илья заметил, что он понимает и романэс. Это было в тот вечер, когда они всей семьёй выступали в трактире Лазаря и Илье показалось, что Маргитка чересчур уж ласково слушает Васькины глупости. Он буркнул ей по-цыгански:

– Весь стыд потеряла?

– Отстань, гаджо деньги платит.

– Может, ещё и ляжешь с ним?

– И лягу, если не отвяжешься.

– Кнута захотела?

– Тьфу, надоел…

Илья уже был готов перейти от слов к делу прямо в трактире, но сидящий за столом Васька вдруг фыркнул в стакан, плеснув винными брызгами, быстро отвернулся к окну, и ошарашенный Илья догадался, что тот понял весь его с Маргиткой разговор с начала до конца.

Все знали, что Васька Ставраки был конокрадом, и довольно удачливым.

По временам он пропадал из посёлка, мог отсутствовать неделю, месяц, два.

Но только рыбаки начинали с облегчением поговаривать о том, что безродного чёрта наверняка где-то зарезали, как Васька объявлялся: похудевший, грязный, весёлый, с целым косяком лошадей. На Староконном рынке в Одессе пронзительный и гортанный Васькин голос перекрывал любой шум. Он орал во всё горло, расхваливая своих "орловских скакунов". Если ему не верили, обижался почти до слёз, спорил, лез лошади в зубы, выворачивал кулаком язык, тыкал в живот и в конце концов поднимал цену. Самым невероятным было то, что у Васьки охотно покупали.

Вслед за получением им денег следовал многодневный кутеж в трактире одноглазого Лазаря. Жадности в Ваське не было, гулял он до последнего гроша, угощал рыбаков, хозяина и музыкантов, плясал до упаду, подпевал цыганам неплохим тенором и засыпал прямо под столом, положив на перекладину всклокоченную голову. Через неделю гульбы Васька бродил по посёлку похмельный и злой, в одних штанах, пропив и рубаху, и сапоги. А на другой день в каждом дворе начинались пропажи: то исчезнет хомут прямо от ворот конюшни, то как сквозь землю провалится новая сеть, то сгинет выстиранное бельё вместе с верёвкой. В трудные минуты жизни Васька не гнушался даже висящими на плетне портянками. Все знали, чьи это проделки, но поймать Ваську было невозможно. При встречах же он отрицал всё на свете с оскорблённой физиономией, предлагал осмотреть свою халупу, где, кроме тараканов и голодных мышей, не было ничего, и знающие люди шли прямиком в город, на Привоз, где украденные вещи находились уже в третьих руках. Били Ваську часто, но безрезультатно: живучий, как блоха, он отлёживался, встряхивался и принимался за старое.

Судя по всему, Васька переживал очередную полосу безденежья: на нём были грязные залатанные гуцульские шаровары, а живот прикрывала потёртая кожаная жилетка. Босые ноги были в грязи по щиколотку; Васька смущённо потёр их одну о другую и на предложение Ильи проходить в дом и садиться за стол ответил отказом:

– Спасибо, я мокрый весь.

Илья не стал настаивать. Васька сел у порога, встряхнулся, обдав пол брызгами, улыбнулся, показав крупные зубы, из которых один клык был золотой, а другого не было вообще. С растущим недовольством Илья наблюдал за тем, как Васькины глаза - один карий, другой жёлтый, как у бродячего кота, - без стеснения следят за Маргиткой. А эта шалава… Нет чтобы уйти за занавеску или, на худой конец, прихватить волосы платком - цыганка ведь, замужняя, при чужом! Она, чёртова кукла, об этом и не задумалась.

Стоит у стены спиной к этому молодому кобелю, усмехается, встряхивает распущенными волосами и наверняка ловит в зеркале Васькин взгляд. Его, Ильи Смоляко, жена! В его же доме!

– Маргитка, уйди, - едва сдерживаясь, велел Илья.

Она глянула через плечо, снова тряхнула волосами. Неожиданно расхохоталась на весь дом, запрокинув голову и сверкая зубами, и Васька даже привстал. Вот паскуда…

– Пошла вон отсюда! - гаркнул вдруг Яшка так, что задрожала посуда в шкафу. Брата Маргитка боялась и, перестав смеяться, юркнула за занавеску.

– Зачем пришёл, парень? - остывая, спросил Илья.

– Лазарь послал. - Васька улыбался как ни в чём не бывало. - Просит вас в кабак сегодня.

– Чего ему зачесалось?

– Как чего? Погляди, как штормит! Никто в море не выйдет, все в кабак потянутся, народу куча будет! Ещё и из города придут на Маргиту Дмитриевну смотреть!

– Горазд брехать-то - "из города"… Ладно, придём. Ступай.

Васька заржал на весь дом:

– Под дождь, что ли, живого человека гонишь, Илья Григорьич?!

– А… ну пережди… - спохватился Илья, мысленно помянув недобрым словом мать этого поганца. Ещё и не выпроводишь его теперь… Спросил между делом: - Ты, парень, случаем не знаешь, куда у меня новая упряжь с забора девалась?

– Украли, что ли? - посочувствовал Васька. - Так откуда мне-то знать? Ты получше поищи, может, валяется где-нибудь. У меня тоже так было. Ищешьищешь кнут по всему двору, и бога и чёрта клянешь, а потом хвать - а он за сапогом торчит… А зачем ты упряжь на заборе бросил? Люди не святые…

– Мне вон Белаш говорил, что тебя с этой упряжью в городе на базаре видали.

– А ты ему больше верь! - с неожиданной злостью сказал Васька, и его разноцветные глаза сузились. - Может, он сам и прихватил, а на меня брешет…

Знаешь что, Григорьич? По-моему, ты не за упряжь свою беспокоишься.

Из-за занавески послышался приглушённый смех. Илья медленно поднял глаза, чувствуя, как сами собой сжимаются кулаки. Васька от порога встретил его взгляд, не отворачиваясь. На его тёмном от загара и грязи лице уже не было улыбки.

– Ай, господи, брысь пошла, проклятая! - вдруг завопила Дашка.

Мимо стола с воем пронеслась кошка, посыпалась посуда, ударилась о пол корчага, и молочный ручей торжественно потек к сапогам Ильи. Поднялся крик, писк, мальчишки кинулись к упавшей сахарной голове, Цинка с грозными воплями пыталась отогнать их мокрой тряпкой, Яшка хохотал, отвернувшись к стене, Дашка громко проклинала "эту рыжую нечисть" - словом, шум поднялся страшный. Илья только вздохнул, в который раз подумав про себя: до чего же дочь на Настьку похожа… Та тоже всегда вовремя молоко разливала. Исподлобья он взглянул на Ваську. Тот улыбался, вертел в пальцах щепку, молчал и через несколько минут, к облегчению Ильи, ушёл.

Трактир одноглазого Лазаря на краю посёлка был насквозь прогнившим и держался, по выражению рыбаков, "на плаву" только за счёт старого грецкого ореха, на мощный ствол которого уже несколько лет лазаревское заведение наваливалось стеной. Внутри было грязно, темно, девчонке-прислуге никогда не удавалось дочиста отмыть липкий, заплёванный пол и отскоблить грубые, залитые вином и водкой, залепленные рыбьей чешуёй столы. На закопчённых стенах висели связки лука, перца, чеснока и воблы, сушёная макрель, грязные полотенца и засиженная мухами до неузнаваемости икона святого Николы.

Стойкой служил длинный стол, заставленный оплетёнными красноталом бутылями, за столом помещался буфет с посудой и табурет, на котором восседал хозяин, Лазарь Калимеропуло - низенький, пузатый, кривоногий полугрек-полуеврей, которого ничем нельзя было удивить или напугать, такой же грязный и запущенный, как его заведение.

"Лазарь, да что ж это за гадство?! - возмущались по временам даже привыкшие ко всему рыбаки. - Ты хоть бы раз в год на Пасху стаканы мыл!

Гли, муха присохла!" "Скажите, господарь какой… - следовал флегматичный ответ. - Муха - не кобель, отшкрябай да выкинь. А не нравится - шлёпай в город, к Фанкони, там без мух нальют…" Сначала Лазарь не держал у себя в заведении музыкантов, считая это бездоходным излишеством. Если разгорячённые гости слишком настойчиво требовали музыки, то Лазарь, сердито бурча, вытаскивал из-за стойки жестяную помятую трубу и принимался старательно дуть в неё, время от времени вытаскивая инструмент изо рта, чтобы пропеть по-гречески непристойные куплеты. Труба завывала, как мартовский кот, голос у Лазаря был противный, слуха не было вовсе, и рыбаки, бранясь, кидали прямо в него медные пятаки:

"На, дьявол одноглазый, замолчи только! Чтоб тебе черти на том свете так пели!" Довольно быстро Лазарь понял, что выгоды от его музицирования немного, и вынужден был с зубовным скрежетом нанять старика-еврея Шмуля со скрипкой. Но от Шмуля тоже было мало пользы: он был стар, почти глух, обладал скверным характером и играл лишь то, что ему хотелось, а хотелось Шмулю обычно еврейских поминальных песен да изредка - невесть где подслушанного марша из оперетты "Продавец птиц". Марш рыбакам понравился, они даже сочинили для него препохабнейшие слова, кои и исполняли хором, размахивая стаканами и воблой, под скрипку Шмуля. Но беда была в том, что настроение сыграть опереточный марш к старику подкатывало не чаще раза в месяц. А все остальные вечера он, закатив к потолку глаза и раскачиваясь, как маятник, извлекал из скрипки заунывные, полные скорби мелодии. Вскоре Лазарь понял, что пора спасать коммерцию. Плюясь и матерясь, он подсчитал кассу и пошёл уговаривать Илью Смоляко, не так давно появившегося в посёлке со своей семьёй.

Выслушав Лазаря, Илья согласился - не столько для себя, сколько для своей молодёжи, которая тосковала по московским выступлениям. Конечно, это было совсем не то, что в столице. Конечно, здешней публике было далеко до князей, графов и купцов-миллионщиков. Конечно, оглушительные восторги рыбаков и контрабандистов, их топанье сапогами в гудящий пол, свист и гогот никак не напоминали аплодисменты в ресторане Осетрова. Но всё же был в этих выступлениях слабый отголосок прежних времён. Однажды Илья даже поймал себя на мысли, что ждёт этих вечеров, и удивился, поняв, что радуется тому, от чего открещивался всю жизнь, как от чумы. Настя в своё время была права, попрекая мужа тем, что у него в голове одни лошади: в молодости - чужие, попозже - собственные. А его голос, который пол-Москвы называло "оригинальным", "чудесным" и "божественным", тот самый тенор, которым Илья в равной мере сводил с ума и пьяных купцов, и профессоров консерватории, - что ж… Он и внимания на этот свой голос не обращал никогда. Есть - и слава богу, пропадёт - не заплакал бы… Может, и неправильно это было? Может, надо было слушать Настьку, петь в ресторанах, а не драть глотку на конных базарах? Не хотел. Не умел. Не приучен был. И пел перед ресторанной публикой через силу, сначала из-за Настьки, а потом из-за Маргитки. Пусть девочка хоть так потешится. Пора, в самом деле, бросать эту вонючую дыру и перебираться в какой-нибудь город, хотя бы и в ту же Одессу.

Зря он боится, надо уезжать. От Васьки этого подальше.

Обо всём этом Илья думал, сидя вместе с Маргиткой и Яшкой (беременная Дашка осталась дома) в маленькой комнатке за помещением трактира. Это было единственное чистое место во всём заведении. Кровать с железными шарами была покрыта лоскутным одеялом, на подоконнике валялись ленты и дешёвые мониста, на столе лежала сушёная дыня, макрель с оторванным хвостом, колода засаленных карт, бубен, обшитый полинявшими, когда-то красными лентами, и осколок зеркала. Со старого комода смотрел неизменный святой Никола - покровитель рыбаков. Комнатка принадлежала цыганке Розе по прозвищу Чачанка, тоже выступавшей в трактире Лазаря.

Чачанка пришла в посёлок прошлой осенью по дороге из Одессы - босиком, в синей юбке, рваной оранжевой кофте и красной косынке на курчавых волосах. В поводу Роза вела молодую гнедую кобылу под седлом с навьюченным на неё узлом, жевала истекающий соком помидор и с любопытством поглядывала по сторонам. Рядом с ней шагал сын - грязный мальчишка лет двенадцати. Вся эта процессия прямиком двинулась к трактиру Лазаря. Роза вошла внутрь, непринуждённо осмотрелась, поморщилась, метко запустила помидором в шмыгнувшую по полу крысу, подошла к стойке, за которой дремал Лазарь, и весело спросила:

– Что, ненаглядный, деньги любишь?

– Кто ж нынче не любит?

– Буду у тебя петь - золоту счёт потеряешь. Принимай!

Позже, в кругу смеющихся рыбаков, Лазарь плевался, проклинал святых Николу и Спиридиона и божился, что сам не знает, за каким лешим принял цыганку: "Заколдовала, чёрт голопятый! Заворожила! Завтра же выгоню!" Но "голопятый чёрт" с удобством расположился в задней комнате трактира - и, судя по всему, надолго.

То, что Роза приехала одна, без табора, и более того - без мужа, немедленно дало пищу для разговоров. Подливало масла в огонь и то, что она поселилась у Лазаря, а не рядом с семьёй Ильи Смоляко: обычно цыгане держались друг друга. Сначала ей приписывали сожительство с Лазарем, но трактирщик отказался от такой чести. Бешенство, с которым он это делал, убедило рыбаков в том, что удочку Лазарь всё-таки закидывал, но явно получил отказ.

"И то, зачем он ей, пьяница кривой? Баба-то красивая, в соку…" Красивой тридцатилетняя Роза не была, но было что-то неудержимо привлекательное в её невысокой и подвижной фигуре, загорелых руках, всегда смеющихся глазах, остром подбородке, недлинных курчавых волосах, выбивающихся из-под платка, в манере быстро и резковато, всегда с шуткой разговаривать, звонко, по-девичьи смеяться, запрокидывая голову и высовывая язык… Всего этого было достаточно, чтобы мужчины посёлка предприняли ряд визитов в заднюю комнату трактира. Сначала Роза выпроваживала рыбаков вежливо, но через неделю терпение её лопнуло. Весь трактир был свидетелем того, как из комнаты Розы одновременно с грохнувшим выстрелом вылетел огромный, как медведь, чёрный и рябой контрабандист Белаш, а за ним, потрясая кремнёвым ружьем Лазаря, выскочила полуодетая, негодующая Роза. Выпалила она из ружья, конечно, вхолостую, но с того вечера её оставили в покое.

Вскоре Роза раздобыла себе лёгкую плоскодонную шаланду и на рассвете, поражая весь посёлок, невозмутимо выгребала в море. Возвращалась к полудню, усталая, весёлая, выкидывала на берег бычков и скумбрию, вытаскивала ведро креветок или мидий. Днём уходила в город, шаталась по Привозу с корзинами рыбы, иногда гадала, сидя на углу, на картах или бобовых зёрнах, иногда заходила в лошадиные ряды и лезла к барышникам со своими советами - по признаниям кофарей-цыган, весьма дельными.

А вечером пела в трактире Лазаря, колотя в свой старый бубен, плясала, вскочив на стол, и весь зал звенел от её высокого и звонкого голоса. О себе Чачанка никогда не рассказывала. Не пустилась она в откровения и с цыганками, и обиженная Маргитка даже заявила о том, что Роза вовсе не их породы.

Мол, разве будет цыганка сторониться своих, жить одна? Разве цыганское дело ловить рыбу? Разве сядет цыганская женщина верхом на лошадь? Разве осмелится она давать мужчине советы, как выгоднее купить или продать коня? Роза посмеивалась над такими разговорами, но никого не переубеждала. Её сын с утра до ночи носился по посёлку с ватагой других мальчишек, и от него, так же как от его матери, нельзя было выведать ни слова.

Стоило Илье вспомнить о Розе - и она тут же появилась на пороге комнаты. Чачанка никогда не переодевалась для выступления, оставаясь в своей синей широкой юбке и оранжевой блузке. Она лишь набрасывала на плечи зелёную шаль с кистями. Так она была одета и сегодня. Войдя, Роза подошла к столу, взяла с него бубен, весело потыкала пальцем в перегородку.

– Чего сидим, ромалэ? Второго пришествия ждём? Слышите, как рыбачки разорались? Пора выходить, не то они Лазарю весь кабак разнесут. С города Лёвка Шторм со своими мальчиками пришёл, так уже по лампам стрелять примеряются!

Появление цыган встретили восторженным воем, топотом сапог, свистом.

Роза топнула босой пяткой, взмахнула бубном и запела - как обычно, не дожидаясь вступления гитар:

Не держите мине, мама, не вяжите дочку,

Я в окошко утеку тёмною ночкой!

Где гуляет мой фартовый, козырной мальчонка?

Позабыл, злодей-обманщик, за свою девчонку!

Эту песню Роза принесла из Одессы. Но пела она её на цыганский манер и так ловко, словно подслушала не в каком-то воровском притоне, а в кочевом таборе. Шум за столиками не только не утих, но сделался ещё сильнее, когда Роза, ударив в бубен и бросив его через весь трактир опешившему Лазарю, кинулась в пляс между столиками. Гости заорали от восторга; десятки загорелых, грязных, просоленных, покрытых татуировками рук потянулись к Розе, а она, уворачиваясь, грозила пальцем, показывала язык и била без удержу тропаки на грязном полу. Её поймал, подкравшись сзади, контрабандист Белаш, взметнул вверх на своих огромных руках, поставил на стол, и рыбаки, повскакав с мест, помчались к этому столу. Лазарь кинул Розе бубен. Она ловко поймала, заколотила в него и начала отплясывать прямо на столе, под звон содрогающихся бутылок и стаканов.

Илья скосил глаза на Маргитку. Как и ожидал, увидел злое, надменное лицо. Да… Когда эта красавица стерпеть могла, чтобы не на неё, а ещё на когото смотрели? Сейчас, как прижаренная, плясать кинется…

Илья не ошибся: в тот же миг Маргитка широко улыбнулась, кинула брату через плечо: "Играй!" и, вскинув руки, с места, без выходки понеслась в пляс.

И больше Илья не видел никого и ничего. Он даже сделал шаг вперёд и встал не за спиной Маргитки, а слева от неё, чтобы видеть это смуглое лицо, зелень глаз, качающиеся в такт косы, серьги, мониста. И узенькие носки туфель Маргитки так же, как когда-то в Москве, выглядывали из-под подола красной юбки, и такими же ловкими, гибкими, отточенными были её движения, и так же мелко частили плечи, и гнулась она, как молодая ветка, и не глядя кричала гитаристам: "Авен[137], авен, авен!", ускоряя темп. Даже закончившая пляску и спрыгнувшая со стола на колени Белаша Роза смотрела на Маргитку с восхищением. Рыбаки сгрудились вокруг плясуньи, хлопали в ладоши, свистели. А она носилась перед ними, поднимая ветер шалью, била плечами, кричала Илье и Яшке:

– Ещё! Ещё! - и они послушно ударяли по струнам.

И лишь один раз Илья упустил ритм: когда из-за спин рыбаков к Маргитке вылетел, дробя пол каблуками, лохматый, скалящий зубы Васька Ставраки.

Сейчас он уже не выглядел полуголым босяком: на Ваське были новые шевровые сапоги, тельняшка и широкий кожаный пояс. К облегчению Ильи, Маргитка взглянула на Ваську как на пустое место, отвернулась, понеслась по кругу дальше. Из её косы вылетела и завертелась по полу блестящая монетка.

Васька нагнулся, подхватил монетку, деловито попробовал на зуб, сунул в рот и, закинув руку за голову, полетел вслед за Маргиткой. И тут Илья ничего не мог поделать: гости трактира имели право плясать с цыганками. Вслед за Васькой попрыгали в круг и остальные, затопал, как медведь на привязи, Белаш, застучал деревянной ногой в пол дед Ёршик, выскочил из-за стойки, размахивая полотенцем, Лазарь, завертелась, подбоченившись и выставив острые локти, посудомойка Юлька, и весь трактир заходил ходуном. Лёвка Шторм за дальним столиком всё-таки не утерпел и выстрелил в одну из керосиновых ламп, Лазарь возмущённо заорал, но и выстрел и крик потонули в диком пьяном гаме и вое ветра за окном.

Буря на море после полуночи стала стихать. Дождь уже не колотил в окна упругими струями, а вяло, чуть слышно постукивал по стёклам. Гости Лазаря начали расходиться. Те, что были потрезвее, побрели проверять вытащенные на берег шаланды и сети, кто-то, шатаясь, направился домой, кто-то заснул мёртвым сном прямо под столом. К двум часам ночи трактир опустел. На затоптанном полу поблёскивало битое стекло, зевающая Юлька сметала со столов рыбьи скелеты, хлебные крошки и изюмные косточки. У окна спал, уронив на столешницу голову, Белаш. Рядом, у кадушки с солёными перцами, прислонившись к стене и посасывая чубук трубки, сидела Роза. Её губы складывались в сонную улыбку, словно Чачанка вспоминала что-то приятное. Возле стойки Илья ругался с хозяином:

– Ну прибавь хоть рубль, Лазарь, совести у тебя нет! Полночи глотки драли, как грешники в аду, и всё задаром?

– Ничего не задаром. Ничего не прибавлю. - Лазарь был не в духе из-за утраты керосиновой лампы. - Хватит с вас, и так заведение в убытке. Совсем очумели, босяки проклятые, раньше хоть посуду били, а теперь и освещение колотят!

Илья понял, что настаивать бессмысленно, махнул рукой и пошёл к двери.

На небе сквозь тучи продиралась красная луна. Когда Илья вышел на крыльцо, луна как раз вынырнула из облаков, и он сразу увидел Маргитку. Она стояла в нескольких шагах, у коновязи, а перед ней, удерживая в поводу своего сильного и злого вороного жеребца, стоял Васька Ставраки. Илья услышал, что они говорят о чём-то, но ветер относил слова, и понятно было лишь то, что Маргитка злится. Васька, прижав руку к груди, казалось, оправдывался.

Увидев подходящего Илью, он умолк на полуслове, прыгнул в седло и улетел в темноту - лишь прошуршала галька под копытами вороного. Маргитка продолжала стоять у коновязи. Илье даже показалось, что она смотрит вслед Ваське.

– Что ему надо? - ровно спросил он.

– Ничего, - пожав плечами, отозвалась Маргитка. Стянула с перекладины ворот свою шаль и быстро зашагала по дороге, вслед за далеко ушедшим Яшкой.

Идти было недалеко. Впереди уже маячил дом с горящим окном, ворота были открыты настежь. Слабый свет из окна падал во двор, и первое, что увидел Илья, подойдя к дому, была… висящая на заборе упряжь. С минуту он смотрел на неё, затем недоверчиво взял в руки. Это была та самая упряжь, новая, ещё скрипящая, с медными заклёпками и махрами, которая бесследно пропала три дня назад.

– Да что ж это такое… - пробормотал Илья, растерянно перебирая в пальцах супонь[138].

– Ослеп? Упряжь твоя, - послышался спокойный, чуть насмешливый голос.

Илья, вздрогнув, поднял голову. Маргитка стояла за его спиной. Свет из дома падал на её лицо. Она усмехалась краем губ, вертела во рту ветку шиповника.

– Откуда она взялась?

– Васька принёс.

– С чего бы это ему приносить? - медленно спросил Илья.

– Я велела.

– Ты? Кто ж ты ему такая, чтобы приказывать?

– А какая тебе разница? - спокойно сказала Маргитка, выбрасывая шиповник и обходя мужа. - Упряжь-то - вон она. Целая. Пляши, морэ, радуйся!

– Стой! - крикнул Илья ей вслед. Маргитка не останавливалась, шла дальше, уже шагнула на ступеньку крыльца. Илья догнал её, схватил за руку, дёрнул к себе. - Стой, тебе говорят! Шалава! Говори, что у тебя с ним, с Васькой? Что?!

Несколько мгновений Маргитка молча, не пытаясь освободиться, смотрела на него, - а затем вдруг с силой вырвала руку, и в темноте блеснули её зубы:

она расхохоталась.

Одним ударом Илья сбил её на землю. Смех тут же оборвался, Маргитка обхватила голову руками и заголосила на весь посёлок. Илья рывком поднял её; молча, тяжело дыша, ударил ещё раз, другой, третий, снова швырнул на землю, снова ударил. Маргитка уже не кричала, а выла, её красная юбка была вся измазана грязью, руки, тоже по локоть в грязи, закрывали растрепавшуюся голову. Бешено оглядевшись, Илья рванул с забора злополучную супонь… но дверь дома распахнулась, и на двор вылетел Яшка. Он тут же кинулся к лежащей ничком сестре, и Илья невольно опустил руку с супонью. С минуту они с Яшкой молча смотрели друг на друга. Илья не выдержал первый, длинно, сквозь зубы выругался, отшвырнул супонь и отвернулся к забору.

Он слышал ворчание Яшки, уговаривающего сестру подняться, всхлипы Маргитки, чавканье по грязи шагов к дому. Наконец хлопнула дверь, всё стихло, и Илья обнаружил, что он со всей силы сжимает сырые от дождя колья забора и что руки у него дрожат.

Вот так и знал, что без этого не обойдётся. С самого утра началось - и вот вам, приехали… Он, шатаясь, перешёл двор, остановился у колодца-журавля, неловко потянул верёвку и услышал, как внизу коротко плеснуло, погружаясь в воду, ведро. Вытащив и с трудом (руки ещё дрожали) установив его на влажном срубе, Илья приник к воде, окунул в неё лицо, чуть не захлебнулся, судорожно вдохнув и вылив при этом полведра себе на сапоги.

Затем он оттолкнул почти пустое ведро, и чёрная палка журавля со скрипом поднялась, уткнувшись прямо в красную луну. Илья с шумом выдохнул, сел на сочащийся каплями сруб колодца, закрыл глаза.

Господи… Ведь он её так и убить мог. Спасибо, Яшка выскочил. Сопливый мальчишка, щенок, лезет не в своё дело… но при нём рука не поднимается. Тьфу, дурак старый, разошёлся… и из-за чего? Ежу понятно, что ничего у Васьки с Маргиткой не было и быть не могло. Ведь случись такой грех – о нём давным-давно гудел бы весь посёлок. Сам бы Васька и рассказывал на каждом углу, что отбил жену у Ильи Смоляко. А разговоров нет, нет даже шепотка за спиной, так знакомого Илье, нет косых и насмешливых взглядов баб, и их мужья не щёлкают сочувственно языками, а раз так… А раз так, то чего же он с ума сходит? Чего бесится? Разве мало девочка с ним намучилась? Плюнет она когда-нибудь на такую жизнь и уйдёт. И ничего не испугается со своей молодостью и красотой, за которой любой, хвост задравши, побежит. А он, он, Илья Смоляко, с чем останется тогда? С этой растреклятой упряжью? Илья зажмурился. Хрипло, тихо, сквозь зубы позвал:

– Чяёри-и…

– Я здесь, Илья, здесь.

От неожиданности он чуть не упал в колодец. Заплаканная, притихшая Маргитка стояла рядом. Помедлив, Илья молча подвинулся. Маргитка так же молча, подобрав юбку, уселась на сруб рядом с ним. Вздохнув, вполголоса спросила:

– Ну, доволен теперь?

Он молчал.

– Сто раз тебе говорила - не трогай лицо. Как я теперь с такой сливой под глазом выступать буду? И губу раздуло… В другой раз сразу убивай. В колодец сбросишь, а людям скажешь, что с любовником сбежала.

Илья виновато тронул её за плечо. Ждал, что она отстранится, но Маргитка со вздохом накрыла его руку своей. Минут пять они сидели не разговаривая.

В доме Дашка погасила лампу, и на потемневшем дворе отчётливее проявились лунные пятна. А вскоре и луна ушла в тучи, и о том, где находится Маргитка, Илья мог угадать только по шёпоту.

– Ну, скажи ты мне, что с тобой? Сдурел совсем? Ты подумай, чёрт бешеный, на кой мне этот Васька сдался?!

– Не говори ты мне даже про него…

– Нет, буду говорить! А ты слушать будешь! Думаешь, я от тебя так просто откажусь? Думаешь, ты мне дешёво достался? Избавиться от меня думаешь?

А вот кукиш тебе с маслом в постный день! Не дождёшься, морэ, не уйду!

Кнутом погонишь - не уйду! Да от кого другого я бы это всё терпела, а? От Васьки, что ли, голодранца вшивого?!

– Липнет же он к тебе. Что я, слепой?

– И что с того? Ко мне и допрежь липли, забыл? А выбрала я, на свою голову, тебя, каторжного.

– Зачем ты к нему с упряжью привязалась?

– А что? Упряжь-то новая была, хорошая, слава богу, он её продать не успел. Ты же, Илья, с барышом остался! И она при тебе, и я - без убытку… – Маргитка всё-таки отвела его руки, снова села на сруб, вздохнула. - Знаешь что, Илья? Сегодня - ладно, чёрт с тобой… но больше ты меня не трогай. Хотя бы до осени. А то, не дай бог, опять…

– Что "опять"? - не понял он. Маргитка помолчала. Опустив голову, чуть слышно сказала:

– Я же, Илья, снова…

– Д-девочка… - он наконец понял, глядя, как Маргитка смущённо гладит свой живот. - Маленькая… Отцы мои! Да что ж ты молчала-то? Сколько?!

– Третий месяц…

– Чяёри… Да если б я знал… Я бы тебя ни одним пальцем… Да что ж ты, дура, не говорила-то ничего, а?!

– Ты что, не цыган? - разозлилась Маргитка. - Кто про такое говорит?! Вон Дашка до последнего молчит, пока фартук не встопорщится! И я бы молчала, только боюсь… Боюсь… - неожиданно она заплакала.

Совсем сбитый с толку Илья обнял её худенькие плечи, и Маргитка повалилась головой ему на грудь.

– Боюсь я, господи, Илья… Так боюсь… Вдруг и третьего выкину? Что тогда? Ты же меня броси-и-и-ишь…

– Молчи… Как я тебя брошу? Куда я сам тогда денусь?

– Куда-куда… В Москву вернёшься. У тебя там жена законная.

– Дура! - сказал он, отворачиваясь.

Маргитка испуганно умолкла. Но тут же ахнула, всплеснула руками и вскочила:

– Ой! Ой! Илья! А буланый-то? Буланый-то твой так по улице и бродит?!

Ты что, не рассёдлывал?!

– Ох… - спохватился он, вставая.

– Ну, вот вам, люди! А потом жалуется - пропадает всё! - Маргитка потянула его за руку. - Идём искать! Вот с таких-то дураков Васька и жив!

Буланого, к счастью, никто не увёл. Он мирно переминался с ноги на ногу у плетня и обжёвывал соседскую черешню. Оттолкнув Илью, Маргитка сама повела жеребца в конюшню, ворча, расседлала, принесла ведро воды. Илья не мешал ей. Незаметно отошёл в пристройку, наполовину заваленную степным, пахнущим полынью сеном, улыбнулся в темноте и негромко позвал:

– Чяёри!

– Чего тебе? - неохотно отозвалась она.

– Смотри, что нашёл.

Маргитка за стеной, видимо, колебалась, но любопытство взяло верх, и вскоре она уже стояла на пороге сарайчика, недоумённо вглядываясь в темноту.

– Илья, ты где? Что ты нашёл?

Он увлёк её за собой так быстро, что Маргитка не успела даже ахнуть.

Повалился вместе с ней в колкое, пахнущее горечью сено, задыхаясь, уронил голову на молодую, тёплую грудь.

– Илья! Да ты что? Илья! Чёрт бешеный, пусти! - Маргитка, хохоча, отбивалась, засыпала его охапками сена. - Пусти! Пусти! Да что ж это такое, бог ты мой… Илья… Ну-у-у… Ох, Илья… Про-кля-тый… ненаглядный мой…

Подожди… Подожди, порвёшь… Ох… Ах… Стой… А-а-ай…

…В открытую дверь сарайчика изумлённо глядела луна. За стеной негромко всхрапывали лошади. Буланый не спал и бродил по конюшне, шурша соломой. Луна заходила. Близился рассвет. Илья лежал неподвижно, смотрел на опускающийся красный диск, гладил по волосам Маргитку. Она давно спала, прильнув к нему. Девочка. Его счастье, его радость, последнее, что у него осталось. Она здесь, рядом, она никуда не денется от него. Отчего же так саднит сердце? Отчего он снова думает о том, что давно прошло, чего не вернуть, никогда не исправить, не переделать? Шесть лет прошло, незачем вспоминать… Но как забудешь, как уходил на рассвете из собственного дома, уходил, не прощаясь с детьми, с Настей? У неё хватило сил отпустить его, но каким могло бы быть их прощание? Он уходил, стараясь ни о чём не думать, а в мыслях вертелось лишь одно: Балаклава, Маргитка, ждёт ребёнка… Что было с ним тогда? Горячка, болезнь, одурь?

В Балаклаве Маргитки он не нашёл. Тамошние цыгане сказали Илье, что семья Яшки с полмесяца назад уехала неизвестно куда. Целый месяц он искал их по всему Крыму, и вот на одном рынке встречный цыган на вопрос Ильи протяжно зевнул и переспросил: "Арапоскирэ? Москватыр[139]? А-а… За окраиной живут, с крымами".

Когда он верхом прилетел на дальнюю окраину города, где жили крымские цыгане-кузнецы, небо уже потемнело и море затянулось алой закатной пленкой. Старуха-цыганка, вся обвешанная монистами, жуя беззубым ртом, показала ему на крохотную глиняную хатку. Через грязноватый, покрытый побелевшим лошадиным навозом дворик тянулась верёвка. На ней полоскались под ветром цветные тряпки, и Илье сразу же бросилась в глаза зелёная шаль с яркими маками. Шаль Маргитки. Значит, здесь… Руки казались чужими, когда Илья торопливо привязывал повод лошади к перекладине забора.

Из дома донёсся знакомый хрипловатый голос:

– Яшка, ты? Чего так рано? - и на крыльцо выбежала Маргитка.

Она страшно изменилась за эти полгода вдали от него, ещё больше похудела, осунулась. Чёрный вдовий платок, низко надвинутый на лоб, старил Маргитку на десять лет, лицо потемнело так, что казалось сожжённым.

Зелёные глаза, которые полгода не давали ему спать, смотрели тревожно.

Наверное, он тоже изменился, потому что Маргитка, загородившись ладонью от закатного солнца, долго и удивлённо разглядывала Илью, явно не понимая, что за цыгана принесло на двор на ночь глядя. А потом она закрыла глаза. Глухо, едва разжимая губы, спросила:

– Ты зачем приехал? За ребёнком? Он умер.

Илья молчал, не зная, что ответить. Неприкрытая враждебность Маргитки огорошила его. Это была уже не та девочка-плясунья с тонкими руками, лукавой улыбкой, которую он любил, к которой рвался ночи напролёт. И как разговаривать с этой женщиной во вдовьем платке, с затравленным взглядом, Илья не знал.

– Не бойся, - наконец сказал он. - Я насовсем приехал. К тебе. Всё бросил.

Всех. Как ты хотела.

Маргитка не отвечала ему. Илья понял - всё. И молча начал отвязывать от забора повод. Маргитка позволила ему это сделать, позволила взяться за луку седла, сесть верхом… и кинулась опрометью с крыльца, раскинув руки.

– Илья!!! - хлестнул его страшный, грудной крик.

Илья едва успел спрыгнуть с коня, поймать Маргитку в охапку, прижать к себе. Она кричала не переставая, голосила что-то бессвязное, заливалась слезами, некрасиво оскалив рот, и Илье приходилось напрягать все силы, чтобы не выпустить её из рук.

– Ну… ну… Ну, девочка, всё… Успокойся, маленькая, прошу… Не уйду я никуда. Теперь совсем с тобой останусь. Уймись, не кричи, люди сбегутся, цыгане…

– Да что мне цыгане… Что мне твои цыгане… - бормотала она, отталкивая его руки и тут же ловя их, чтобы покрыть неловкими поцелуями. - Если бы ты знал, проклятый, как я жила… Полгода, полгода как я жила… Я же… я не ждала тебя… Что у вас случилось? Дашка сказала, что ты с ней, с Настькой, навсегда, а ты… Почему ты здесь?

– Потому что… Всё, чяёри. Всё. Не знаю, как эти полгода прожил. Не могу без тебя.

Скрипнули ворота. Илья поднял голову… и встретился взглядом с ошарашенными глазами Яшки. Тот стоял посреди двора, держа в поводу рыжую кобылу, и с открытым ртом смотрел, как его тесть обнимает его сестру.

Кобыла была впряжена в татарскую арбу с огромными колёсами, а на арбе восседала, поджав под себя ноги, Дашка. Некоторое время во дворе было тихо, лишь похрумкивала кобыла. Илья даже не сообразил, что надо бы хоть из приличия отпустить Маргитку. А та, уже заметившая брата, испуганно смотрела на него, и Илья почувствовал, что она дрожит.

Первое слово принадлежало Дашке. Она боком слезла с арбы, оправила юбку и спокойно, словно они расстались час назад, спросила:

– Дадо?

– Да, я, - машинально ответил Илья.

Дашка, глядя невидящими глазами в небо, чуть улыбнулась.

– Знала, что придёшь. - И, полуобернувшись к мужу, сказала: -Яша, пойдём в дом. Я тебе расскажу.

Яшка послушно, как телёнок, тронулся за женой, забыв даже поздороваться. Он сделал это полчаса спустя, когда вышел на уже тёмный двор и сдержанно пригласил тестя заходить. За эти полчаса Илья успел решить, что ни объяснять ничего, ни оправдываться перед мальчишкой он не будет, но Яшка повёл себя так, будто всё случившееся было в порядке вещей. С того дня в его глазах зажглась та недобрая, презрительная искра, которая доводила Илью до бешенства. Тем более что ответить на этот взгляд ничем было нельзя: Яшка молчал, и Илья понимал, что этим он целиком обязан дочери. Судя по всему, из любви к жене Яшка согласился терпеть тестя. За шесть лет между ними не случилось ни одной ссоры.

В первую ночь они с Маргиткой не спали. Лежали в потёмках обнявшись, и она, спрятав лицо у Ильи на груди, всё говорила и говорила, и всхлипывала, и снова рассказывала, как жила без него. Илья узнал, как они с Яшкой вдвоём убежали из Москвы, как не было денег, как они мотались по гостиницам и постоялым дворам, понемногу распродавая Маргиткины украшения, как она пыталась гадать, не зная толком, как это делается, как бросила гадание, заметив, что богатые мужчины, которых она хватала за рукав, не слушали её россказней, а таращились на неё саму. А живот всё рос, Маргитку тошнило день ото дня всё сильней, вскоре она уже совсем не могла есть… И тут им повезло: в Ахтырке Яшка встретился с сэрвами[140]-барышниками, которые знать не знали московских цыган. В тот день Яшка попытался заставить сестру надеть вдовий платок, но она отказалась наотрез. Не помогла ни Яшкина ругань, ни две оплеухи, ни угрозы бросить её, беременную шлюху, одну в трактире подыхать с голоду. Маргитка лишь плакала и отказывалась.

Яшка, конечно, был прав. Прийти к цыганам с беременной сестрой было невозможно, Маргитку тут же назвали бы гулящей, с ними обоими перестали бы здороваться, а об общих делах с кофарями можно было бы забыть. Так было всегда в цыганских таборах. Назвать Маргитку замужней тоже было нельзя: что они смогли бы ответить на неизбежные вопросы о том, где её муж и почему она, беременная, кочует не с семьёй мужа, а с братом. Вариант был один: вдова. Но Маргитка всерьёз боялась, что этим накличет на Илью смерть, и, ничего не объясняя, напрочь отказывалась повязать вдовий платок. В конце концов Яшка плюнул, обругал бога, чёрта и Маргиткиных родителей и согласился назвать её собственной женой. К счастью, они, сводные брат и сестра, не были похожи. На это Маргитка с грехом пополам согласилась, и зиму они прожили с сэрвами в Ахтырке.

Яшка понемногу втянулся в лошадиные дела, менял, продавал, ездил с цыганами в табунные степи за полудикими киргизками, перегонял их в Кишинёв и Одессу. Маргитка училась гадать, ходила с цыганками по хуторам. Когда ей остался месяц до родов, Яшка, решив, что теперь-то всё наладилось, уехал за Дашкой в Москву. Через два дня после его отъезда Маргитка, находясь одна дома, подняла тяжёлый таз с бельём. И тут же упала в лужу разлитой воды, среди мокрого тряпья. Боль была такая, что она не могла даже кричать. Лишь утром её нашли цыганки. Маргитка разрешилась до срока мёртвой девочкой.

Через месяц вернулся Яшка с молодой женой. Он пришёл за Маргиткой один, ночью, и на рассвете они уехали из Ахтырки, бросив почти всё нажитое добро. Что смогли взять с собой - унесли, лошадей Яшка продал заранее.

Оставаться было нельзя: ведь теперь, при Дашке, как можно было дальше выдавать Маргитку за свою жену?

"Если бы не твоя Дашка - он бы меня убил, наверное", - убеждённо сказала Маргитка, рассказывая Илье о тех днях. Слушая её, Илья был готов придушить Яшку и в то же время чувствовал к парню невольное уважение. Всё же тогда Яшке было шестнадцать лет, и он остался один, без денег, без привычного заработка, без родных, с беременной невесть от кого сестрой на руках. Слава богу, помогли полученные в своё время навыки на Конной площади в Москве… Они втроём уехали в Харьков, и там Маргитке всё же пришлось надеть вдовий платок. Она, больная, измученная преждевременными родами, чуть не сошедшая с ума после смерти ребёнка, не могла протестовать. Такой её и нашёл Илья.

Утром собрались за столом уже вчетвером, и Яшка спокойно сказал, что теперь и отсюда надо уезжать. Илья был согласен: не выдавать же было, в самом деле, Маргитку и дальше за вдову… Договорились ехать в Симферополь: Илья слышал, что там неплохая конная ярмарка.

Теперь, конечно, переезжать было легче. Яшка без слов передал первый голос в семье тестю: всё же Илья был один взрослый среди этого молодняка, из которого старшей, Маргитке, было всего восемнадцать лет. Кофарем Илья был в сто раз лучшим, чем Яшка. Он знал кочевье; кроме того, у него были деньги. И когда они, приехав в Симферополь, остановились в посёлке крымских цыган, Илья подумал, что все несчастья закончились.

Зря надеялся. Всё только тогда и началось. Если раньше в Маргитке сидело, по выражению Митро, "сорок чертей", то теперь эти черти явно переженились и наделали детей: не меньше сотни. За эти полгода она похудела, потемнела, осунулась, но почему-то стала от этого ещё красивее.

В зелёных глазах появилась незнакомая Илье бесшабашная, шальная искра.

Во всей фигуре Маргитки, в походке, во взгляде, в повороте головы теперь постоянно сквозило что-то такое, что заставляло мужчин бросать все дела, останавливаться посреди дороги, оборачиваться вслед идущей девчонке и провожать её глазами. И ведь даже цыгане не могли удержаться! Даже цыгане, хорошо знавшие, что смотреть так на чужих жен нельзя, что подобные взгляды нужно оставлять для шалав! А эта проклятая девка, казалось, не понимала ничего. И ходила без платка по цыганской деревне, разбросав по плечам косы, под негодующими взглядами женщин. И, не стесняясь, просила закурить у мужчин. И на праздниках плясала дольше всех и смеялась громче всех, и цыгане останавливались посреди пляски, чтобы посмотреть на её бесстыдную улыбку и послушать звонкий, зазывный смех.

Илья знал крымских цыган, понимал, что добром это не кончится. Несколько раз он пробовал поговорить с женой по-хорошему - Маргитка только смеялась и пожимала плечами. Илья пытался объяснить, что здесь - не Москва, где Маргитка была хоровой плясуньей, где цыганки носили платья, шляпы и туфли на каблуках. Здесь - посёлок, тот же табор, где все друг у друга на виду, крымские цыгане не потерпят у себя потаскуху… Но тут Маргитка взрывалась:

– Это я потаскуха?! Это я шлюха?! А ты меня ловил? А ты мужиков с меня снимал?! Отвяжись, сам кобель переулошный!

Она кричала сердитые слова, и смотрела в лицо Илье своими зелёными глазищами, и улыбалась, блестя зубами, и он видел - Маргитка ни капли его не боится. И тем обиднее было замечать, что стоило сопляку Яшке не только сказать одно слово, но просто задержать взгляд на сестре чуть дольше обычного, и она тут же стихала и сжималась, как тронутый соломинкой жучок.

Яшки она боялась смертельно, но тот никогда не вмешивался в их ссоры с Ильёй. И лишь однажды вечером, когда Маргитка явилась домой чуть не ползком, с разбитым в кровь лицом, в изодранной одежде, у Яшки вырвалось:

– Доигралась, курва?!

Маргитка не спорила. Размазывая по подбородку и щеке бегущую изо рта кровь, она рассказала, что её избили цыганки: "Чтоб мужиков не приваживала". Слава богу, ей удалось спасти косы, которые крымки хотели отрезать.

Каким-то чудом Маргитка вырвалась и убежала, но Илье было понятно: теперь и отсюда придётся убираться.

Из Симферополя они поехали в Кишинёв. Илья решил больше не рисковать и не селиться вместе с таборными и поэтому, оказавшись в городе, сразу отправился искать ресторан, где пели цыгане. Таких в Кишинёве было полным-полно. В том, что семью московских артистов примут на работу не раздумывая, Илья не сомневался, и уже на другой день он и Яшка стояли с гитарами, Дашка пела, а Маргитка отплясывала на паркете под аплодисменты зала. Казалось бы, чего ещё желать? И в самом деле, Маргитка как будто повеселела, снова стала заказывать себе наряды у модисток, укладывать причёски, посмеивалась над беременной Дашкой, шальной ведьмин блеск в её глазах улёгся. Илья вздохнул спокойнее. Но однажды во время пляски Маргитка вдруг замерла посреди паркета на цыпочках, с поднятыми руками, и Илья впервые увидел на её лице жалобное, растерянное выражение. Через мгновение она лежала в обмороке на полу. Через десять минут Илья, стиснув голову руками, сидел у двери маленькой "актёрской", откуда доносились сдавленные стоны и причитания женщин. Через час оттуда, держась за стену, вышла бледная Дашка.

– Она жива? - хрипло спросил он.

– Не бойся, с ней всё хорошо, - Дашка пошарила руками в воздухе, села рядом с отцом. - Ребёнка вот больше нет…

– Я… Я знал, что так будет. Понимаешь - знал… - с трудом выговорил он, сам не замечая, что ищет руку дочери. - Это… это судьба, наверное. Второй уже…

– Ну-у… - Дашка дала ему руку, тронула за плечо. - Ничего, дадо. Она молодая. Всякое бывает. Не думай плохого, у вас ещё полон дом детей будет.

Илья молчал. Чувствовал, как Дашка гладит его сведённый судорогой кулак, понимал, что надо бы отстраниться, не годится так распускаться перед дочерью, и так чудо чудное, что она его до сих пор уважает… но шевелиться не было сил. Он не смог сказать ни слова даже тогда, когда Дашка на миг обняла его за плечи, встала и ушла к Маргитке.

Оправилась Маргитка быстро. Через неделю она снова плясала в ресторане, ещё бешенее, чем раньше. Кишинёвские господа сходили с ума, на чудо-цыганку съезжались чуть ли не поездами, деньги, цветы, украшения лились рекой. И Илья видел: черти, притихшие было в девочке, ожили снова. И мог бы догадаться, старый дурак, что вот-вот грянет новая беда. Не додумался даже сообразить, что в ресторанном ансамбле других женщин, кроме Дашки и Маргитки, не было. А когда Дашкин живот уже нельзя было скрыть, осталась одна Маргитка.

Молдавские цыгане были совсем не то, что московские. Это были лаутары-скрипачи, пели они плохо и мало, плясать не умели вовсе. Под их скрипки в ресторане пили, ели и разговаривали, обращая на музыкантов внимания не больше, чем на дождь за окном. Только когда старик Тодор поднимал смычок, гости отвлекались от своих тарелок. Играл старик и в самом деле хорошо, с ним работали двое сыновей-скрипачей, зять-цимбалист и старший внук с бубном. Внуку этому было лет тринадцать, отцу мальчишки едва сравнялось тридцать, и Маргитка в считаные дни заморочила голову обоим. Яшка, кажется, догадывался об этом, но молчал. Дашка, разумеется, тоже знала, но не решалась говорить о таких вещах с отцом. А Илья и не знал, и не догадывался, пока в один из вечеров к нему в дом не вошёл мрачный, как туча, старый Тодор. На приглашение Ильи сесть за стол старик не ответил. Глядя себе под ноги, глухо сказал:

– Морэ, я уже спрашивать боюсь, цыган ты или нет.

– В чём дело? - растерялся Илья. - В моём роду гаджэн не было.

– Значит, ты из своего рода выродок.

Илья вспыхнул, но из уважения к возрасту старика промолчал. Откашлявшись, Тодор продолжал: - Может быть, ты слепой? Может, у русских цыган не принято жен в узде держать? Привяжи свою жену, морэ, скоро она тебя опозорит. А я свою семью позорить не дам. У моего Стэво жена, семь детей, у старшего свадьба скоро. А твоя Маргитка перед ними подолом трясёт. Какой ты цыган, если я тебе должен это говорить?

Илья не испугался. Бояться было нечего, Тодор не привёл с собой мужчин, он явно не хотел драки. Но такого стыда Илья не испытывал уже давно.

Краем глаза он взглянул на Маргитку. Та стояла у стола, сжимая в руках оплетённую бутыль красного вина. Ресницы её были опущены, но углы губ странно кривились, не то в усмешке, не то в презрительной гримасе. Яшка стоял, отвернувшись к стене. Дашка застыла у печи. Илья заметил, как дочь тронула Маргитку за запястье, но та резко вырвала руку.

Всё же надо было что-то делать. Поднять глаза Илья так и не сумел и медленно, раздельно сказал:

– Не беспокойся, Тодор. Завтра мы уедем.

Старик вышел не прощаясь. Хлопнула дверь. Тишина.

– Су-ука… - горестно протянул Яшка, и Илья даже подумал, что парень сейчас ударит сестру. Но тот сумел удержаться и быстро, грохоча сапогами, вышел из дома. Маргитка продолжала стоять у стола. Лицо её было неподвижным, лишь по-прежнему кривились углы рта.

– Допрыгалась? - спросил Илья. Маргитка взглянула на него, но ответить не успела: Илья ударил её по лицу. Она упала, тут же вскочила, как отброшенная пинком кошка. Кулаком вытерла кровь с разбитой губы, коротко и зло усмехнулась. Не будь этой усмешки, быть может, Илья сдержался бы.

А так опомнился лишь тогда, когда Дашка, о которой он совсем забыл, с криком повисла у него на руках:

– Дадо, хватит, ты убьёшь её!!!

До утра Илья просидел в конюшне. Курил трубку, не думая о том, что искра может поджечь сухое сено, слушал лошадиное всхрапывание из темноты. Ворота конюшни были открыты, и он видел дом с горящими окнами: там складывали вещи.

Как всегда в минуты боли, он думал о Насте. Не жалел ни о чём, не мучился, не каялся - всё равно ничего вернуть уже нельзя было. Но вырезать из памяти семнадцать лет жизни тоже никак не получалось, да и с кем ещё, кроме Настьки, он мог говорить о чём угодно? Прикрывая глаза, Илья словно видел её наяву: по-молодому стройную, в знакомом чёрном платье, с гладким узлом волос.

"Ну, вот, Настька… Видишь, что делается?.." "Вижу".

"Откуда я знаю, что с ней делать?! Как с цепи сорвалась! И ведь душу положу, что ничего у неё с теми лаутарами не было!" "Конечно, не было".

"А какого тогда чёрта? Что ей опять не так? Ресторан, деньги… плясала… – опять не слава богу!" "Молодая ещё. Перебесится".

"Что-то ты не бесилась… Помнишь, как в таборе с тобой жили?" "Ну, вспомнил… Я тебя любила".

"А она что же… нет?" "Не знаю, ваши дела. Но от меня-то ты в своё время не отказывался. Меня беременную не бросал." "Откуда я знал, что она беременная? Что теперь - всю жизнь мне глаза колоть будешь? Сказала бы лучше, что делать!" Илья уронил трубку, искры заскакали по штанам, он, чертыхаясь, поспешил затушить их пальцами. Криво усмехнулся, подумав: вот и с ума сходить начинает. Мало того что с Настькой разговаривает, которая сейчас за тыщу вёрст отсюда в Москве романсы поёт… так ещё и о чём разговаривает!

О том, как с молодой женой жизнь налаживать! Тьфу… Сказать кому - со стыда сдохнешь. Но на душе почему-то стало легче, и Илья, всё ещё посмеиваясь над собой, спрятал выбитую трубку за голенище, лёг, закинул руки за голову, ещё раз представил себе Настю - на этот раз совсем молодую, с косами до колен, - улыбнулся и заснул.

Утром они покинули Кишинёв. Уехали, как таборные, на бричке с крытым верхом, с привязанными сзади лошадьми. Когда по сторонам большака замелькала рыжая степь, Яшка решился открыть рот:

– Куда поедем, отец?

– В Одессу.

Сейчас Илья уже не помнил, кто из цыган в Одессе рассказал ему про рыбачий посёлок на берегу моря и про то, что там продаётся дом. Но они пришли туда, и дом действительно продавался, и во дворе дома были конюшня и колодец-журавль, и Яшка явно дал понять, что он теперь шагу отсюда не сделает. Илья не спорил: Дашке подходил срок рожать. Тем более что про себя он твёрдо решил, что не повезёт больше Маргитку к цыганам ни под каким видом, а в этом посёлке цыган не было. Лишь год спустя пришла Чачанка с сыном, у которых тоже было что-то за душой. Вопросов они друг другу не задавали и стали понемножку жить вместе с другим разноплемённым сбродом, наводнявшим посёлок. Илья и Яшка торговали лошадьми, иногда развлекали народ в трактире Лазаря, Дашка исправно рожала каждый год, и Илья уже начал думать, что жизнь налаживается.

Ни о Насте, ни о детях он ничего не знал. Да и от кого было узнавать?

Даже Варька, сестра, единственная родня на свете, ни разу за эти годы не приехала к ним в гости. Илья пытался убедить себя в том, что Варька просто не знает, где он, но уговоры эти помогали мало. Он не судил сестру:

ведь Варька, бездетная вдова, всю жизнь прожила при его семье, поднимала вместе с Настей детей, любила их всех. И, наверное, не смогла, не сумела теперь, как прежде, принять сторону своего непутёвого брата. Илья не судил её… но душа болела. Он всегда был уверен, что Варька будет с ним, что бы ни случилось. Оказывается - нет… Значит, и сестра осталась там, в прошлом, в отрезанном куске жизни, с которой было покончено навсегда.

Окончательно Илья понял это, когда Яшка, встретивший на одесском базаре цыган из Москвы и узнавший от них кучу новостей, рассказал о свадьбах Гришки и Петьки, старших сыновей Ильи. Со дня Петькиной свадьбы уже прошло больше года… Услышав эту новость, Илья под первым же предлогом ушёл из дома, не заметив тревожного взгляда Маргитки, и до утра просидел на песке возле моря, глядя на дрожащие в темноте звёзды. Что толку было врать самому себе - он скучал по своим мальчишкам. Не было дня, чтобы не вспомнились эти смуглые черноглазые рожицы, не было дня, чтобы не подумалось: что они делают сейчас, как живут, чем занимаются? Все, строем, пошли в хор, или хоть один орёт с кнутом в руках на Конной и лазит у лошадей под животами, как он сам в их годы? Младшие, кажется, любили это дело, Илья брал их с собой на рынок чуть не с пелёнок, надеялся, что хотя бы из Петьки с Илюшкой выйдет что-то, похожее на него самого… Ничего теперь не выйдет, с горечью думал он, бросая в море плоские камешки, беззвучно уходящие в чёрную воду. Мужиками стали - без него, женились - без него, и бог знает, что они думают о нём, об отце, который не появился даже для того, чтобы благословить их образом перед свадьбой. Кто виноват? Никто… В полуоткрытую дверь конюшни осторожно вполз рассветный луч. Луна погасла, растаяв в дымке ранних облаков. Маргитка что-то пробормотала во сне, повернулась, раскинув по сену голые руки. Илья придвинулся, потянул жену на себя, погладил. Вспомнив о том, что она сказала, осторожно положил ладонь на её живот. Снова, значит… Четыре года не несла, он уже места себе не находил, думал, что причина в нём, что старый стал…

– Пошёл вон… - проворчала Маргитка, не открывая глаз. Сбросила руку Ильи, перевернулась на живот и заснула снова.

Илья вздохнул, поднялся, стряхнул с головы сено и пошёл к лошадям.

Глава 3

Среди ночи Настя проснулась от странного звука: казалось, дрогнуло оконное стекло. Она подняла голову с подушки, испуганно осмотрела тёмную комнату. Через мгновение звук повторился: кто-то кинул камешком в окно.

Вскочив, Настя отдёрнула занавеску, свесилась через подоконник. Внизу, возле запертой калитки, темнела женская фигура в длинной юбке и шали.

Привидение помахало рукой, и Настя тихо ахнула:

– Варька!

Прямо в рубашке, не накинув даже шали, она вылетела из комнаты, сбежала по ступенькам, пронеслась через пустую, залитую светом заходящего месяца нижнюю залу, открыла дверь, вторую, третью… Через пять минут они с Варькой вдвоём на цыпочках поднялись на второй этаж.

– Проходи сюда! - Настя впустила Варьку в комнату, зажгла свечу, плотно закрыла дверь. - Ты чего это середь ночи?

– А наш Илюшка разве не завтра венчается? Я, как узнала, всё бросила, табор бросила и помчалась на рысях… В церковь завтра, слава богу, успею!- Варька, сев на стул, устало развязывала шаль. Неровный свет прыгал на её худом большеносом лице. С возрастом сестра Ильи, всю жизнь считавшаяся некрасивой, неожиданно похорошела, резкие черты смягчились, заметнее стала красота больших влажных глаз с густыми ресницами, в чёрных косах ещё не мелькала седина. Спутанные волосы Варьки выбились из-под тёмного платка, и она, морщась, принялась заправлять их обратно. Настя с грустью смотрела на этот вдовий знак: Варька, потеряв мужа в молодости, не сняла чёрной косынки по сей день.

– Прости, что разбудила. - Варька смущённо улыбнулась. - Ты ведь из ресторана? Ложись обратно, спи, а я в кухню на сундук пойду…

– Брось. Куда я лягу? И не из ресторана вовсе, мы вчера целый день к свадьбе готовились, не до пения было… Есть хочешь? Сейчас спущусь, принесу что-нибудь. Бог мой, я тебя два года не видела!

– Не ходи никуда! Сядь со мной. - Варька положила сухую, обветренную руку на рукав Настиной рубашки, улыбнулась. - Я не голодная, устала только.

Как вы тут? Как дети? Что это Илюшка жениться собрался?

– Да так вот… - вздохнула Настя, присаживаясь рядом за стол. - Что мне его - держать? Парню восемнадцать, пусть женится. Девочка славная, плясунья, поёт хорошо… Да бог с ними! - оборвала вдруг Настя саму себя. - Про себя расскажи! Почему не ехала столько времени, где тебя носило? Наверное, до самой Африки со своим табором добралась? Вот ведь душа твоя неугомонная! Как я тебя просила, как Митро уговаривал - оставайся, пой в хоре, живи, тебе тут все рады… Нет, потащилась всё-таки в телеге по ухабам невесть зачем!

– Отчего не потащиться? - улыбнулась Варька. - Я же таборная. В Африке, врать не буду, не была, а по Сибири помотались дай боже. И по Уралу, и по Волге… Дела. Кочевье. Сама помнишь небось.

– Одна кочуешь?

Варька, перестав завязывать платок, опустила руки, пристально взглянула на Настю. Та не отвела глаз, и Варька, вздохнув, вполголоса сказала:

– Нет, я его не нашла.

Наступила тишина, в которой отчётливо слышалось тиканье ходиков.

Настя сидела, опустив голову на пальцы, с закрытыми глазами. Варька смотрела через её плечо в открытое окно.

– Почему ты мне не веришь? Когда я тебе врала? Илья же брат мне, у меня, кроме него, никакой другой родни нет… Какой уж год ищу - и всё ничего!

Цыгане, кто его встречал, все разные места называли, я только туда приеду – а их уже и след простыл! По всей Бессарабии за ним гонялась, а толку никакого. И хоть бы знать о себе дал, бессовестный…

– Да ведь тебя тоже не сыщешь.- Настя не поднимала головы, и голос её звучал глухо.- Что за нелёгкая вас обоих по свету носит? Давно уж угомониться пора.

– Вот найду Илью и сразу из табора съеду, - твёрдо сказала Варька. – Вернусь к вам в Москву, буду в хоре петь… - Минутная пауза. - Это правда, что мне тут цыгане рассказали?

– Про что?

– Про князя Сбежнева. Что ты согласилась.

– Врут твои цыгане, - помолчав, сердито сказала Настя. - Не согласилась ещё. Думаю.

– Так это и значит, что согласилась, - без улыбки отозвалась Варька. - Он хороший человек. Выходи, сестрица, не прогадаешь.

Настя встала, прошлась по комнате. Задержавшись у зеркала, вынула из растрёпанной причёски несколько шпилек. Держа их во рту и укладывая заново волосы, невнятно спросила:

– Ты правда радуешься? Не обидно, что я твоего брата на князя меняю?

– Илья ведь тебе давно не муж. - Варька отвернулась к окну. - Знаю, я его сестра, я его всегда защищала, чего бы ни натворил, но… Но не ждала я от него такого. Всё думала поначалу: опомнится, вернётся к тебе, а он… Слушай, за что ты его любила, а? Ну за что?! Чего ты от него хорошего видела-то?

– Пел лучше всех. - Настя невесело улыбнулась в зеркало. - У-у, Варька…

Да если бы бабы за одно хорошее любили… да разве бы у него их столько было? Дуры мы, вот и всё.

Она вернулась к столу. Варька молча взяла её за руку. Настя ответила слабым пожатием, улыбнулась. Варька заметила эту улыбку.

– О чём ты?

– Так… Вспомнила вдруг. Ведь Илья меня тоже как-то про это спрашивал. В то лето, когда мы с ним в Москву вернулись и здесь, в этой самой комнате жили. Помню, ночью из ресторана приехали, сидим вот так же, разговариваем, сейчас уж не помню о чём… И вдруг он спрашивает: Настька, а если б я петь совсем не умел, ты бы за меня пошла? Мне смешно стало, подумала - шутит он, а потом смотрю - всерьёз… Мне, правда, и в голову не пришло ничего, удивилась только. А он тогда уже два месяца с Маргиткой… - Голос Насти вдруг дрогнул. Варька тронула её за плечо, но она не глядя отмахнулась.

– Кобель, и ничего больше, - зло сказала Варька. - Ты не плачь, пхэнори, много чести - плакать из-за него. Кнута бы ему хорошего за всё это, вот что!

– За что же пороть хочешь? - через силу улыбнулась Настя. - За то, что он другую полюбил? Люди в таких делах-то над собой не вольны…

– Не любовь это, а бес в ребро! - отрезала Варька. - Мог бы подумать башкой своей пустой, что от семерых детей за любовью не бегают!

– Бес в ребре по шесть лет не сидит. - Настя вытерла глаза, вздохнула. – Оставь, Варька. Пусть живёт как хочет. Лишь бы доволен был. И не смотри, что я реву, это так… Накатило что-то. И сердца у меня на него нет, не бойся, всё-таки семнадцать лет хорошо прожили.

– Как же, хорошо… - упрямо сказала Варька. - Шлялся, как паскудник последний, всю жизнь.

– Все цыгане такие - забыла?

– Может, и все. Только не все же на тебе женаты! Другой бы каждый день в церкви свечу в полпуда ставил за такую жену, а этот… Тьфу, даже говорить про него не хочу! Права ты, пусть живёт как знает. А ты хоть в княгинях походишь. И поживёшь по-людски. Сбежнев для тебя всё сделает, луну с неба попроси - достанет.

– И что я с ней делать буду? - Настя снова улыбнулась. Помолчав, сказала: – Я ещё ничего не решила. И ответа ему пока не давала. Вот кончится это всё, свадьба, лето… тогда и решим.

– Не тяни, сестрица, - серьёзно посоветовала Варька. - Годы наши уже не те, чтобы женихами разбрасываться. Дети вырастут, ты вон уже третьего сына женишь. Разбегутся, и что потом?

Настя повернулась к ней, внимательно вгляделась в большеглазое, тёмное от загара, словно опаленное степным солнцем лицо Варьки. Та ответила слегка удивлённым взглядом, и Настя спросила:

– Ты сама вот отчего замуж не выходишь? Уж сколько лет вдова, а не торопишься.

– Никто не берёт, - в тон ей ответила Варька. - Ты что, милая? На себя посмотри и на меня! К тебе и через десять лет женихи строем будут приходить, а мне чего ловить?

– Ладно тебе… Сватались же, я знаю. Отчего не шла?

– Не хотела. Не знаю почему. Наверное, однолюбка.

– Да? А мне всегда казалось… Ты извини меня, конечно, но… Я думала, что ты Мотьку не любила.

– Правильно думала. - Варька не мигая смотрела на пламя свечи.

– А как же?..

Варька молчала. Молчала так долго, что Настя наконец со вздохом сказала:

– Ладно. Не отвечай. Твоя жизнь.

– Ты не обижайся. - Варька накрыла её ладонь своей. - Я тебе верю, ты мне как сестра, но… Я уж привыкла, что это во мне живёт. Пусть уж так и остаётся.

Чего теперь на старости лет языком молоть?

– Ты ещё не старая вовсе.

– Ай…

Снова тишина. За окном уже зеленело небо, близился ранний майский рассвет. Огонёк свечи забился под внезапным сквозняком, погас, и тени обеих женщин в пятне на полу растаяли. В полумраке Настя поднялась, пошла к двери. Обернувшись с порога, сказала:

– Я всё-таки поесть тебе принесу. И спать ляжём. Завтра здесь с утра дым коромыслом будет.

*****

На другой день по Живодёрке гремела свадьба. Вся улица, от Садовой до Большой Грузинской, пестрела платьями, шалями и платками цыганок, яркими рубахами цыган, отовсюду слышались гомон, смех, музыка и весёлые возгласы. Большой дом был полон гостей. С самого утра начала сходиться родня из Петровского парка, из Марьиной рощи, с Разгуляя, с Таганки, с Серпуховской и Донской застав. Стоял ясный и солнечный день, было уже полетнему тепло, в палисаднике розоватыми волнами колыхалась сирень, отцветающие яблони сыпали на траву последние лепестки. Окна и двери дома были распахнуты, и из них на всю улицу разносилась гитарная музыка. У ворот ещё стояла украшенная цветами и лентами пролётка: только что из церкви вернулись молодые. Их встречали в заполненной народом большой зале.

Гости постарше чинно сидели за накрытыми столами, молодёжь стояла вдоль стен, толпилась в дверях, подоконники были облеплены детьми. Когда сияющая невеста и слегка растерянный жених остановились в дверях, их встретили весёлой песней. Молодые опустились на колени, и к ним подошли Настя и Митро, который в этот день заменял отца жениха. Немного бледная Настя в атласном вишнёвом платье и шали через плечо подала Митро икону, и все присутствующие в комнате, от молодых до самого крошечного цыганёнка на подоконнике, осенили себя крестом. Стало тихо. Митро не торопясь перекрестил иконой Илюшку и Катьку. Вздохнул, улыбнулся, сказал:

– Ну, что, дети… Дай бог вам сто лет жить, счастья в ваш дом, детей, богатства, уважения. Илья, не обижай жену. Катерина, мужа слушайся. Тэ дэл о Дэвел бахт баро[141]!

– Тэ дэл о Дэвел! Тэ дэл о Дэвел! - радостно подхватили цыгане.

Молодые по очереди поцеловали икону, поднялись с колен, поклонились гостям, родителям и - немедленно разбежались. Невеста кинулась к матери и сёстрам, шёпотом, взахлёб начала что-то рассказывать, прыскала от смеха, и мать, полная цыганка в старомодном, но дорогом платье, сердито урезонивала её, прося держаться подостойнее. Жених отошёл к молодым цыганам, с хохотом захлопавшим его по плечам и спине и тут же начавшим давать какие-то важные советы, которым Илюшка зачарованно внимал. За столом возобновились разговоры, молодые цыганки сновали за спинами гостей, разнося блюда, наливая вино, убирая грязную посуду. Дети затеяли шумную игру прямо посередине комнаты, но никто не прогонял их. Митро и Настя тихо разговаривали у окна. Настя всхлипывала; Митро, притворно хмурясь, ворчал:

– Экие вы, бабы, дуры, право слово… Ну, что ты воешь? Третьего уже женишь, привыкать пора.

– К такому не привыкнешь, - убеждённо сказала Настя, доставая из рукава платок. - Ты сам уже четверых девок замуж выдал, а всё боишься, как бы икону на благословении не уронить. Ладно, слышала я, как ты Николаяугодника вспоминал…

– Так ведь, понятное дело, волнуешься… А реветь-то чего? Такую девочку за своего разбойника берёшь, такую девочку! Одно неладно - маленькая…

– Почему неладно? Она рядом с ним как куколка. И плясунья хорошая, в хоре даром хлеб есть не будет. - Настя обвела взглядом комнату, улыбнулась каким-то своим мыслям.

– Ты о чём? - спросил Митро.

– Да так… Подумала - свадьба цыганская, а половина гостей - гаджэ. Да какие гаджэ! Смотри, до чего мы с тобой под старость лет дожили, - князья с графьями у наших детей на свадьбе гуляют!

Митро усмехнулся. Действительно, за столами вместе с цыганами-артистами, кофарями с Рогожской и Таганки, сидели старые друзья цыганского дома.

Это были уже люди в годах, помнившие молодую Настю, неженатого Митро, Илону - босоногую девочку, привезённую из табора. Рядом с пожилыми цыганками по-свойски расположился и галантно наливал им вино капитан Толчанинов. За другим столом сидели граф и графиня Воронины и пятеро их сыновей - высокие, черноволосые и смуглые красавцы с холодными серыми глазами.

Лишь у младшего, двенадцатилетнего худенького мальчика в гимназической форме, были миндалевидные, тёмные, опушённые длинными ресницами глаза матери - бывшей примадонны жестокого романса Зины Хрустальной. За роялем, окружённый смеющимися гитаристами, восседал профессор консерватории Майданов. Рядом с ним стоял Владислав Заволоцкий, известный всей столице журналист и поэт. Заволоцкий разговаривал с жизнерадостным толстячком в чесучовой паре, который бойко доказывал ему что-то, размахивая короткими ручками с унизанными перстнями пальцами. Толстячка звали Павел Арнольдович Висконти, он был известнейшим московским импресарио.

Павел Арнольдович один из сегодняшних гостей зашёл сегодня в дом на Живодёрке по делу, не зная, что у цыган играется свадьба, и был немедленно препровождён за стол с уверениями, что дела подождут, а выпить за счастье молодых сам бог велел. Висконти повелению бога противиться не стал. Сейчас его обширная лысина была покрыта бисеринками пота, и он азартно наскакивал на иронически улыбающегося Заволоцкого:

– И напрасно, мой друг, вы спорите! Поверьте старому театральному пройдохе, мода на цыган в России не пройдёт никогда! Конечно, есть итальянцы, бельканто, Ла Скала, прочая классическая храпесидия, но… Но наши баре, героически отсидев в ложе какую-нибудь "Аскольдову могилу", с облегчением садятся на лихачей и кричат: "В табор! К "Яру!" Почему бы это?

– По неистребимой нашей русской дремучести, вот почему, - брюзгливо отвечал Заволоцкий. - Я лично считаю, что…

Но высказать, что он лично считает, Заволоцкому помешал истошный вопль с улицы:

– Князь Сбежнев подъехали!

– О, дэвлалэ! - всполошилась Илона. - Чяялэ! Гашка! Симка! Оля! Живо вина, бокал! Величальную! Гитаристы где?! Митро, что ты стоишь, как статуя, иди встречай!

Но князь уже сам входил в комнату, улыбаясь и отвечая направо и налево на приветствия. Первым делом он протянул обе руки хозяйке дома.

– Елена Степановна, добрый день! Я ещё с улицы слышал, как ты распоряжалась на мой счёт. Оставь, пожалуйста, эти церемонии, нужно быть попроще со старыми друзьями… Митро, поди сюда! Обнимемся! Мои поздравления тебе и Насте. Настя, здравствуй, девочка! Какое прелестное платье! Отчего ты раньше не носила вишнёвое?

– Вы хоть на людях не позорьте меня, Сергей Александрович! – рассмеялась Настя, протягивая Сбежневу руку для поцелуя. - Третьего сына женю, а вы мне всё "девочка"…

– А где невеста? - с интересом огляделся князь.

Поднялись шум, возня, перестук каблуков, нестройный звон гитарных струн. Наконец наспех вставшие в ряд, смеющиеся гитаристы взяли дружный аккорд, и из толпы вышла смущённая, раскрасневшаяся Катька. В руках её был знакомый всем гостям цыганского дома серебряный поднос, на котором стоял бокал вина. Князь восхищённо улыбнулся, выпил вино до дна, поставил пустой бокал обратно на поднос и рядом с ним положил длинный футляр чёрного бархата.

– Будьте счастливы, ты, Катенька, и ты, Илья.

Подошедший Илюшка с достоинством поклонился. Катька под любопытными взглядами цыганок открыла футляр, и среди женщин пронёсся вздох восхищения: тонкий бриллиантовый браслет сверкал голубыми гранями камней. Подошли взглянуть на подарок и мужчины; украшение немедленно пошло по рукам, сопровождаемое завистливыми вздохами, присвистом и щёлканьем языков. Катька, хмурясь от нетерпения, едва дождалась, когда браслет вернётся к ней, и тут же застегнула его на запястье.

– Эй, пусть теперь невеста пляшет! - завопил кто-то, и толпа тут же раздалась, освобождая круг паркета.

Цыгане снова похватали гитары, одновременно несколько человек запели плясовую, и довольная Катька, разведя руками и поклонившись, пошла по кругу. Остановившись перед Сбежневым, она низко поклонилась, приглашая его танцевать, но князь лишь молча улыбнулся. Лёгкая хромота, следствие старого ранения, не позволила ему принять Катькин ангажемент.

– Мне разве что попробовать по старой памяти… - послышался задумчивый голос, и из-за стола под хохот, аплодисменты и подбадривающие крики цыган вылез капитан Толчанинов.

Катька с комическим испугом закрыла глаза, повела плечиком, вздёрнула остренький подбородок и проплыла мимо капитана, задорно глядя через плечо.

Толчанинов сощурил глаза, пригладил седые волосы. Ему было уже за шестьдесят, но, когда капитан, вскинув руку за голову, весь вытянувшись, как струна, мягкой и небрежной цыганской походкой пошёл за Катькой, ловко попадая в гитарный аккомпанемент, по комнате пронёсся дружный вздох восхищения.

– Э, Владимир Антонович, не дорога пляска, а дорога выходка! – подбодрила из-за стола графиня Воронина. - Ну, давайте, давайте романэс!

Толчанинов улыбнулся ей, но чечётку бить не стал, а, дружески хлопнув по плечу, втолкнул в круг вместо себя жениха. Катька, в свою очередь, потянула за руки двух своих незамужних сестёр, совсем девочек с тонкими косичками.

Круг расширялся, в него один за другим вскакивали всё новые и новые цыгане, звенели гитары, графиня Воронина, не утерпев, выскочила из-за стола и забила плечами, трещал паркет под каблуками…

Под этот шум князь Сбежнев отвёл Настю к окну.

– Ну, вот, видишь, Настя? Уже третьего сына выпускаешь в люди.

– Да, слава богу, - рассеянно ответила та, явно думая о другом. Князь заметил это, проследил за её взглядом. Настя через головы цыган смотрела на своего старшего сына, Гришку. Тот не плясал вместе с другими и сидел на подоконнике, обхватив колено руками и глядя в открытое окно вниз, на улицу.

На его тёмном лице со сросшимися бровями не было улыбки.

– Держу пари, я знаю, о чём ты думаешь, - вполголоса сказал князь.

– Вот как? О чём же?

– О том, как все твои дети с возрастом становятся возмутительно похожими на НЕГО.

– Ничего тут возмутительного нет, - помолчав, сказала Настя. - Не от проезжего же молодца рожала.

Князь внимательно посмотрел на неё.

– Ты обижена?

– Нисколько. А про Гришку - ваша правда. Смешно даже, он ведь всегда на меня был похож, а как в мужские годы входить начал - так, глядите-ка, вылитый отец… Вы ещё в Париж не уезжаете, Сергей Александрович?

– Ты же знаешь, я никуда не поеду, пока не услышу твоего решения.

– Трудно мне решить. - Настя по-прежнему не смотрела на князя. - Сами видите, то ресторан, то свадьба, то теперь выезд этот в Крым…

– Что за выезд? - удивился Сбежнев.

– А вы ещё не слышали? Висконти, кажется, уже месяц Митро уламывает…

Эй, Митро, Павел Арнольдович, подите к нам! Расскажите про Крым, решили уже что-нибудь?

– Стадо бухарских ишаков - просто голуби по сравнению с вашим братцем, Настасья Яковлевна! - сокрушённо сказал Висконти, подкатываясь на коротких ножках к Насте и князю. - Я ему битый месяц толкую о выгодах этого предприятия, а он всё принимает позы античного мыслителя и говорит, что надо, мол, подождать. Чего же здесь ждать, скажите на милость, чего?! Концерты хора в городах Крыма - Ялте, Алупке, Симферополе, затем в Одессе!

Железная дорога, свой вагон! Афиши, билеты, залы - всё будет!

– Очень мы там нужны кому… - сердито сказал подошедший следом за Висконти Митро. - Будто в Крыму своих хоров не имеется. Воля ваша, Павел Арнольдович, только я цыган в этакую даль не потащу. Денег не заработаем, только зря прокатаемся.

Висконти даже не нашёл слов и лишь всплеснул руками. Сбежнев, посмотрев на Настю, нерешительно сказал:

– Митро, я, конечно, не советчик тебе в таких делах, да я в них ничего и не смыслю, но… Pourquoi pas, как говорят французы? В Крыму летом чудесно, там собирается вся московская и петербургская публика. По чести сказать, и я с удовольствием поехал бы с вами. У меня как раз выдастся свободный месяц…

– Что там французы говорят, я не знаю, - ворчливо отозвался Митро, - но только, если лето даром пропадёт, меня цыгане на части разорвут! Я рисковать не могу.

– Никакого риска! Никакого риска, поверь! - снова вмешался Висконти. – Ваше сиятельство, да помогите же мне уломать этого идола египетского! И вы очень правильно заметили насчёт публики: летом весь Питер и вся Москва выезжают как раз в Ялту и Алупку, а обе столицы стоят пыльные и пустые.

Оставишь половину хора в ресторане Осетрова, чтобы у того совсем не скисла коммерция, а с остальными по железной дороге - в сказочную Тавриду! Господи, ты же ещё благодарить меня будешь!

Татарское лицо Митро выражало крайнюю степень недоверия, но он молчал. Настя, улыбаясь, смотрела на него. Она знала, что Висконти близок к победе.

От разговора всех четверых отвлёк шум, поднявшийся у дверей.

– Ещё, что ли, кто-то подъехал? - обернулся Митро. И больше ничего сказать не успел, потому что на шею ему бросилась молодая цыганка.

– Дадо!!!

– Иринка!

Гитара, неловко отставленная Митро к стене, чудом не упала на пол.

Настя едва успела подхватить её за гриф и грустно смотрела на то, как обнимаются отец и дочь. Двадцатилетняя Иринка, пять лет назад выданная отцом замуж в Рогожскую слободу, в семью цыган-барышников Фёдоровых, пришла на свадьбу вместе со свекровью, тремя невестками, пятью зятьями, мужем и двумя старшими детьми. Фёдоровы, известные среди цыган как Картошки, стояли у порога, окружённые цыганами, сдержанно улыбались, отвечали на приветствия. Муж Иринки, красивый и рослый парень, известный всей Москве кофарь, уже разговаривал о чём-то с женихом.

Свекровь, пожилая сухопарая цыганка в старомодном саржевом платье, смотрела на обнимающую отца Иринку неодобрительно, жевала губами, теребила кисти шали и наконец не выдержала:

– Что ты, милая, на отце повисла, как на заборе? Отойди, дай поздороваться. Поди вон на кухню, может, там помочь надо… Здравствуй, Дмитрий Трофимыч, здоров ли?

– Слава богу, Фетинья, - сухо, сдерживая досаду, сказал Митро.

Подошла Илона, начались объятия, поцелуи, расспросы. Гостей повели к столу. Митро шёл рядом с Фетиньей Андреевной, о чём-то говорил ей, украдкой оборачивался, ища глазами дочь. Но та уже скрылась на кухне, откуда слышался звон посуды и сердитые голоса цыганок.

Иринка была самой красивой из дочерей Митро, одной из всех непохожей на отца. Но и от матери она взяла немного. Невесть откуда у девочки взялось тонкое и строгое лицо с нежной линией щёк, длинные, вразлёт брови, родинка в углу рта и тёмные, с длинными пушистыми ресницами, почти без белка глаза. Эти глаза, большие и блестящие, цыгане называли "печаль египетская" – за то, что веселья в них не мелькало даже тогда, когда Иринка улыбалась. У неё был прекрасный голос, сильное и чистое меццо-сопрано, "совершенно итальянское", по выражению профессора Майданова, который всерьёз уговаривал Митро отдать девочку учиться классическому вокалу. Тот не соглашался, говоря, что в хоре обойдутся и без вокала, и до пятнадцати лет Иринка пела в ресторане со всей семьёй. А потом, как гром среди ясного неба, на всю Москву грянуло известие об исчезновении из дома старших детей Митро.

Московскими цыганами имя Маргитки склонялось на все лады, женщины хором уверяли, что им всегда было ясно: старшая дочь Митро - шлюха, и неизвестно ещё, каковы остальные. И даже то, что Маргитка пропала бесследно и никаких доказательств её распутства не было, не могло заткнуть всех ртов.

Кто-то из цыган видел, как Маргитка одна ездила по городу на извозчике, кто-то встречал её в обществе Сеньки Паровоза, а некоторые даже утверждали во всеуслышанье, что Маргитка бегала на Хитровку для свиданий с "этим каторжником". Репутация семьи Дмитриевых, до этих пор безупречная, дала сильный крен. Теперь Митро нужно было всерьёз думать о том, как пристраивать семерых оставшихся дочерей, из которых три уже были на выданье. Угроза того, что цыгане не захотят сватать за своих сыновей невест из семьи с дурной славой, была слишком ощутима.

Раньше всех это поняли Картошки - барышники из Рогожской слободы, не особенно богатые, но жившие дружно и по старинным цыганским законам.

Если хоровые цыганки из Грузин и Петровского парка позволяли себе модные шляпы, береты, туфли на высоком каблуке, садились за стол рядом с мужчинами, танцевали "танго смерти" и были даже грамотны, то в семье Картошек это всё считалось "гаджиканэс[142]" и не допускалось даже в мыслях. Главой семьи была Фетинья Андреевна, вдова, сумевшая после смерти мужа удержать всех десятерых детей с их мужьями и жёнами в своём доме. Шестеро сыновей Фетиньи Андреевны с утра до ночи вертелись на Конном рынке.

Дочери и невестки управлялись по хозяйству, сообща воспитывали целую роту детей всех возрастов, - и всем этим правила, как королева-мать, худая, высокая, со следами былой красоты на морщинистом, сухом лице Фетинья Андреевна. При ней невестки не смели и рта открыть, её слово было главным в доме, взрослые сыновья полностью подчинялись желаниям матери.

Митро давно вёл дела с этой дружной семьёй "цыганских раскольников", как называли их в Москве, но, когда однажды Фетинья Андреевна пришла сватать за своего сына тогда ещё тринадцатилетнюю Иринку, отказал. Отказал в самых изысканных выражениях, сто раз извинившись и объяснив своё решение тем, что хочет оставить всех дочерей в хоре. Картошки обиделись, но ссоры не произошло: видимо, доводы Митро показались Фетинье убедительными. Но когда грянуло известие об исчезновении Маргитки, Картошки снова прислали сватов, и на этот раз Митро согласился. Во-первых, сватовство таких уважаемых и "закорённых" цыган должно было восстановить репутацию семьи Дмитриевых. Во-вторых, безупречная рубашка новобрачной открыла бы дорогу к замужеству остальным дочерям. Митро колебался. Илона, плача, упрашивала мужа не ломать дочери жизнь, боялась, что Иринке, воспитанной в хоровой семье, будет тяжело у "раскольников" Картошек. Но будущее остальных семи дочерей было под угрозой, и Митро скрепя сердце дал согласие на свадьбу. Через неделю Иринка обвенчалась с Федькой в церкви. Через девять месяцев она родила первого сына, а через пять лет у них с Федькой было трое детей.

Расчёт Митро оправдался: после свадьбы Иринки двух старших дочерей расхватали замуж в один год и ещё двух сосватали. Честь семейства была полностью восстановлена, рубашки дочерей Митро после свадеб были безупречны, и вскоре уже никто не вспоминал о беспутной приёмной дочери. Иринка приходила по праздникам в родительский дом, показывала детей, брала крёстных для них из своей хоровой родни, ни на что не жаловалась, но и улыбки на её лице больше никто не видел. После ухода дочери Илона рыдала в открытую, а Митро мрачно молчал. Было очевидно, что Иринке плохо в семье мужа, но исправить уже ничего было нельзя.

…Гришка постарался выйти из большой залы незаметно. Он тихо чертыхнулся, споткнувшись в сенях о старый сундук, подошёл к полуоткрытой двери в кухню, откуда слышался грохот посуды, шкварчание еды на сковородах и голоса цыганок. Гришка толкнул дверь, и его тут же обдало волной пряных запахов, теплом идущего от котлов пара, смехом женщин:

– Гляньте, чяялэ, какой молодец красивый заблудился!

– Гришка, дорогу потерял? На конюшню через дверь да через двор!

– Нет, бабы, он, верно, голодный, нос на запах привёл!

– Ха! У собственного брата на свадьбе голодный? С горя, что ли, не ешь, яхонтовый? Брата жалко?

Гришка отшучивался, смущённо улыбался: мужчинам в этом женском царстве в самом деле было не место. Но Варька, двигающая огромной поварёшкой в кастрюле с мясом, улыбнулась ему:

– Садись, Гришенька. Чяялэ, да накормите его, что ли! Парень с утра не евши, то в церковь с молодыми, то гостей встречай, то разговаривай с ними, то пой-пляши… Сядь, парень, поешь. Эй, кто-нибудь! Иринка, положи ему…

Гришка благодарно улыбнулся тётке Варе, сел за широкий скоблёный стол без скатерти. Одна из молодых женщин тут же услужливо убрала очистки и обрезки овощей, протёрла стол, постелила полотенце. Пока она занималась этим, Гришка сидел прикрыв глаза, словно отдыхая, но из-под полуопущенных век следил за стоящей у плиты Иринкой.

Какая же она худенькая, силы небесные… Будто и не родила троих.

Тоненькая, как берёзовая ветка, с маленькими руками, на запястьях просвечивают жилки, пальцы длинные, худые: гитаристкой была… С такими руками носить кольца, играть на гитаре вальсы, танцевать… А она ворочает котлы у печи. Волосы, бог мой, какие у неё были волосы! Косы ниже пояса, пушистые и чёрные, и не две, а четыре, по-котлярски, и каждая с руку толщиной… А теперь что? Прячет их под этим бабьим платком… Гришка дождался, когда Иринка наполнит миску доверху и подойдёт с ней к столу; бережно, чтобы не коснуться рук молодой цыганки, принял миску. У него был всего миг, чтобы взглянуть снизу вверх на тонкое лицо Иринки с темнеющей в углу губ родинкой, с опущенными ресницами, с тенью от этих ресниц на щеках. Всего миг он смотрел, а потом Иринка тихо сказала: "На здоровье, морэ", - положила хлеба и отошла. Ради этого мгновения он и пришёл сюда.

А прикажи тётка Варя подать ему еду какой-нибудь другой девчонке - и этого бы не было. Но всё равно он пришёл бы. Потому что только этими мгновениями он, Гришка Смоляков, живёт вот уже третий год. Живёт с той давней снежной зимы, с того сумрачного февральского дня, когда он зачем-то пришёл в Таганку и встретил её, Иринку, уже замужнюю, на улице.

Она была тогда почему-то одна, с корзиной овощей, торопилась домой.

Уже сгущались сумерки, с низкого неба падали, кружась, снежные хлопья, узкая улочка была почти пуста. Им было по пути несколько переулков, и Гришка пошёл рядом с Иринкой, рассказывая последние новости с Живодёрки.

Иринка нервничала, явно боясь, что кто-то из знакомых цыган увидит её на улице с чужим мужем, отвечала ему коротко и невпопад, а на углу поскользнулась на раскатанной мальчишками-мастеровыми ледяной дорожке и, ахнув, упала на колени, Гришка едва успел подхватить её. Прямо в лицо ему испуганно распахнулись длинные, чёрные, почти без белка глаза, мазнули по его щеке ресницы, выпала из-под платка пушистая прядка волос, - и у Гришки пот вышибло на спине. Иринка давно уже отряхнулась от снега, давно уже побросала в корзину рассыпавшиеся морковки и репу, сбивчиво поблагодарила, простилась и убежала в снежную пелену, а он всё стоял на углу как вкопанный, заставляя удивлённо оборачиваться редких прохожих, то снимал, то надевал, то мял в руках шапку, ерошил засыпанные снегом волосы и со страхом, от которого хотелось заплакать, понимал: всё…

Он пришёл в тот день домой поздним вечером, на удивлённый вопрос матери ответил что-то невпопад, с досадой, как собачонку, отстранил подошедшую жену, объявил, что болен и в ресторан не поедет, и после уже лежал вниз лицом на диване в пустом тёмном доме, снова и снова вызывая в памяти эти плеснувшие чернотой ему в лицо длинные, испуганные глаза.

Поняла ли Иринка, что случилось с ним? Заметила ли? Задыхаясь от отчаяния, Гришка проклинал тот день и час, когда согласился жениться. Где, ну где была его голова?! Ведь никто его в этот хомут не гнал, матери вовсе не хотелось его женить, и сам он не собирался… Но куда было деваться от этой чёртовой куклы Анютки? Это сейчас она Анна Снежная, известная всей Москве, поёт в белом платье с замороженным лицом "Хризантемы". А тогда кем она была? Русская белоголовая девчонка, Анютка Сапожникова из заведения мадам Данаи в Живодёрском переулке, племянница хозяйки, горничная в публичном доме! И бегала она за ним, Гришкой, так, что потешалась вся Живодёрка. Все знали, что девчонка пришла в хор именно из-за него. А он тогда был как дурак влюблён в Маргитку и ничего не замечал.

Ничего - даже того, что дорогу ему перешёл собственный отец.

Да, позже он догадался обо всём. Догадался тогда, когда было уже ничего не вернуть и Маргитка исчезла из Москвы. Догадался, вспомнив вдруг серый дождливый день, когда в последний раз видел Маргитку. Они вдвоём стояли у калитки, и он, шестнадцатилетний, ошалевший от любви, просил:

"Убежим! Мне всё равно, что ты с Паровозом спала! Поехали! Никто не узнает! Я тебя всегда любить буду…" Она повернула к нему измученное лицо. Впервые в её взгляде не было насмешки. Впервые в её движении, когда Маргитка коснулась холодными пальцами его щёки, была ласка. А голос звучал устало:

"Дэвлалэ, ну почему ты на него не похож? Ничуть, а? И глаза, и брови - всё её…" Тогда он не понял ничего. И стоял, растерянно глядя вслед уходящей Маргитке. А на другой день она пропала, и поднялся дым коромыслом, и этот разговор напрочь вылетел у Гришки из головы. Вспомнил он о нём лишь полгода спустя, когда отец ушёл из дома. Мать ни о чём не рассказывала им, детям, но Гришка видел её сухие, воспалённые от ночных слёз глаза, понимал:

стряслось что-то страшное. День за днём он ломал себе голову над этим, а потом вдруг вспомнил последний разговор с Маргиткой. И понял всё. Ведь тогда он в самом деле был больше похож на мать, это сейчас цыгане говорят:

"Вылитый Смоляко", а тогда… Мог бы и сразу догадаться. Но ведь и в голову прийти не могло, что родной отец на четвёртом десятке лет выкинет такое!

Несколько раз у него язык чесался поговорить о случившемся с матерью, но…

Но та не жаловалась, больше не плакала и ничего не рассказывала. И Гришка знал: ни ему, старшему, ни остальным братьям она не позволит судить отца.

А через месяц они снова вернулись в Москву, и там за Гришку снова взялась Анютка, к тому времени уже певшая в хоре сольные партии.

Полгода Анютка тратила силы впустую - он по-прежнему не обращал на неё внимания, - а потом, видимо, решила: пан или пропал, и как-то раз Гришка нашёл её у себя в постели, в одной рубашке, с распущенной косой, со слезами на ресницах: "Не гоните, Григорий Ильич, мне, кроме вас, никого не надобно, я в колодец брошуся…" Григорию Ильичу тогда едва исполнилось семнадцать, а в эти годы, как известно, никакого ума не положено по закону. Именно это сказала Настя, когда наутро сияющая Анютка и изрядно ошарашенный Гришка объявили ей, что теперь они муж и жена.

Слава богу, мать отговорила его венчаться, хотя Анютка, кажется, была не прочь.

– Цыганам это ни к чему, - объяснил он ей. - Вон мать с отцом тоже не венчаны, а семнадцать лет прожили.

– Да? И где он теперь, твой отец? - поморщилась раздосадованная Анютка.

Гришка подумал, что за такие разговоры хорошо бы её треснуть, но лишь велел:

– Рот закрой, дура!

Анютка благоразумно умолкла, и он успокоился.

Детей у них не было: Анютка почему-то не беременела. Первый год Гришка не задумывался об этом, на второй начал чесать затылок, а к концу третьего уже всерьёз волновался: в чём дело? Почему баба не тяжелеет? Может, спаси бог, что-то не так у него? Сама Анютка, казалось, нисколько по этому поводу не беспокоилась. На осторожные вопросы Гришки отмахивалась:

"Ничего, так бывает…", на предложения цыганок сходить в церковь или к бабкам только пожимала плечами, шила себе модные платья в талию с высоким воротом, пела в ресторане своим ледяным голосом, принимала в Большом доме поклонников, первая учила все новые романсы и приносила в хор немало денег. Гришку, кажется, любила, страшно ревновала, устраивала бешеные скандалы, когда он не ночевал дома. Матери его, наверное, их жизнь не нравилась, но она не вмешивалась. Тем более что в том же году женился брат Петька. У него жена рожала, как заведённая, каждый год по двойне, и матери было чем заняться. А Иринка…

Гришка вздохнул, вспоминая Пасху прошлого года - раннюю, апрельскую, когда Картошки всем семейством, как сегодня, явились к ним на Живодёрку христосоваться. Иринка была тогда в новом тёмно-красном платье, выгодно оттенявшем её тонкое лицо, в розовом платке на волосах, похожая на ангела.

Как обычно, она возилась с женщинами на кухне, и несколько раз Гришке показалось, что он слышит её смех. Тогда на него и накатила эта волна не то смелости, не то отчаяния, вспоминая о которой, Гришка до сих пор чувствовал озноб. Ведь запросто мог и её, и себя погубить… Но тогда словно туман застлал голову, и он, спрятавшись в сенях, дождался, пока Иринка выбежит из кухни с огромным подносом пирогов, шагнул ей навстречу, схватил за худенькие запястья. Она испугалась так, что не посмела даже ахнуть, и молча, не высвобождая рук, смотрела на него из полутьмы. А он, не думая о том, что в любой момент из кухни может высунуть нос какая-нибудь любопытная цыганка, шёпотом проговорил:

– Я люблю тебя, слышишь? Клянусь, не могу без тебя, жить не буду… Едем со мной? Прямо сейчас едем! Когда хватятся, мы уже за заставой будем!

– Пусти, я уроню… - чуть слышно прошептала она, потянув поднос на себя, и руки её дрожали. Гришка послушался. Иринка быстро пошла к двери. Он, оглушённый собственной наглостью, машинально шагнул следом, открыл для неё дверь. Она кивнула, проходя мимо него. И шепнула, не поднимая глаз,- по сей день Гришка не мог забыть этот шёпот и слезу, блеснувшую в длинных ресницах:

– У меня же дети, Гришенька…

В ту ночь он не мог заснуть до рассвета, вертясь рядом с безмятежно сопевшей Анюткой, перекладывая голову с горячей подушки на кулаки, садясь и запуская руки во взлохмаченные волосы, снова и снова передумывая этот короткий разговор. Спина холодела при воспоминании о собственной безголовости - ведь он мог её, Иринку, подвести под монастырь, что бы с ней сделали Картошки, если бы узнали? Вспоминался испуганный взгляд Иринки, её дрогнувшие ресницы, шёпот: "Дети…" Как он мог, пустая башка, забыть об этом?

Забыть, что Иринка - цыганка, что она никогда не оставит детей… Она оказалась умнее его и тремя словами перечеркнула всю надежду, всю жизнь. И свою и его, потому что теперь Гришка знал точно: она уехала бы с ним. Уехала бы, если б не её орава, из которых самому маленькому на Пасху не было и двух месяцев.

Миска опустела. Больше не было повода сидеть на кухне, и Гришка начал вылезать из-за стола. В это же время Иринка, морщась от натуги, обеими руками подняла на ухвате огромный, исходящий паром котёл с варёным мясом.

А дальше всё произошло как-то сразу, и Гришка одновременно увидел и побледневшее Иринкино лицо с выступившими на лбу каплями пота, и кренящийся котёл, и испуганный взгляд тётки Вари из-за стола. Поняв только одно:

сейчас Иринка обварится кипятком с головы до ног, - он одним прыжком махнул через лавку, подхватил руками чугун, краем глаза заметил пустой угол за печью и, уже чувствуя раскалённую боль в ладонях, метнул котёл туда. На него всё-таки плеснуло кипятком, но в первый момент Гришка даже не почувствовал это, потому что кухня наполнилась паром, визгом, стуком, воплями:

– Иринка, рехнулась?!

– Гришка, живой? Целый?! Чяялэ, он же его голыми руками схватил!

Парень, сей же минут руки покажь!

– Иринка, чего разлеглась, вставай, дурища! Чуть не обварилась!

– Подождите… Она, кажись, не в себе… Иринка! Иринка! Иринка, открой глаза! Эй, ты что? Вставай!

– А ну пошли все вон, бестолковые! Что пристали к бабе? Она же, кажись, опять не порожняя…

– Ох ты… А с виду незаметно…

– Тащите её за печь, пусть полежит… Гришка, пошёл вон!

Последнее приказание исходило от тётки Вари, и Гришка был вынужден повиноваться.

Только в сенях он почувствовал, как сильно жжёт ладони, подошёл к сырой бочке с водой и, подняв разбухшую крышку, запустил в холодную воду обе руки. Ничего. Не страшно. Шкура слезет, только и всего, и даже играть сможет. Слава богу, вовремя вскочил, вовремя поймал этот чугун растреклятый… Гришка передёрнул плечами, вспомнив посеревшее Иринкино лицо и кренящийся набок котёл. И чего, глупая, схватилась за него, ежели в тяжести?

– В тяжести… - зачем-то выговорил он вслух, внезапно осознавая смысл сказанного. Так вот что. Опять тяжёлая она. Четвёртым уже. От этого Федькигубошлёпа, чтоб у него все кони передохли… Задохнувшись, Гришка представил себе, как этот чёртов Федька с его губищами в пол-лица опрокидывает Иринку на постель, как по-хозяйски расстёгивает её блузку, трогает волосы, шею, грудь… и выругался сквозь зубы от накатившей ненависти. Видит бог, зарезал бы этого жеребца… если б польза была. Что толку оставлять Иринку вдовой, ведь Картошки даже вдовую не отпустят её, будут держать при себе до старости, до смерти…

– Что ты, Гриша? Больно очень?

Он вздрогнул, поднял глаза. Поморщился: рядом с ним, держась за край бочки, стояла жена.

– Ничего, - буркнул он, вынимая руки из воды и вытирая саднящие ладони о штаны. Но Анютка не унималась:

– Дай-ка я посмотрю. Ох ты, господи, ну надо же было так… И что этой Иринке в голову только взбрело, такой чугун надо втроём поднимать, а она…

Вот всегда блажная была, а замуж вышла - совсем одурела!

– Помолчи.

– Мне молчать?! - взвилась она. - Эта курица мне мужа чуть не обварила, и мне молчать? Пойдём, Гриша, я тебе руки маслом лампадным смажу, завтра и следа не будет!

Анютка уже схватила его за рукав и сделала шаг к лестнице, но Гришка с силой вырвал руку.

– Да шла бы ты, зараза… Осточертела!

Анютка выпустила его рукав. Мельком Гришка увидел её лицо – изумлённое, растерянное. Отвернувшись, он быстро вышел из сеней.

К вечеру веселье в доме поулеглось. Усталые и хмельные цыгане расселись за столы вдоль стен, вели неспешные разговоры, молодёжь ещё пела и плясала, но уже не так, как днём, поспокойнее, потише. Кое-кто даже потихоньку отправился спать наверх, кто-то из гостей распрощался и уехал.

На кухне цыганки грели самовар, на столах появились пряники, баранки и конфеты, а также излюбленная пожилыми цыганками вишнёвая наливка.

Варька пришла из кухни, сняв испачканный и залитый маслом фартук и оставшись в бархатной тёмно-синей душегрейке и длинной таборной юбке.

Её чёрный платок сполз назад, и густые, без седины, вьющиеся пряди волос выбились на лоб и виски. Сидящая за столом между капитаном Толчаниновым и князем Сбежневым Настя улыбнулась и помахала ей.

– Варенька, иди сюда! Устала? Зачем ты на кухне целый день, молодух мало разве? Иди, сядь с нами, я тебе чаю налью.

Капитан Толчанинов галантно поднялся, чтобы уступить Варьке место, но тут же пошатнулся, ухватившись за стол. Варька, спрятав улыбку, принялась уговаривать смущённого Толчанинова остаться на месте:

– Да сидите вы, Владимир Антонович, вы ж в гостях у нас! Вон я на лавку сяду.

– Варенька, да я же не настолько пьян, - оправдывался Толчанинов. - Какая же, однако, крепкая эта проклятая мадера… В молодости, помнится, хлестали её вёдрами на пари, а вот теперь недостаёт сил усадить даму… Пассаж, и больше ничего!

Сбежнев, сидящий рядом, сдержанно улыбался, тянул из бокала портвейн.

Настя, наливавшая Варьке чай, вдруг отставила чашку, обернулась на какой-то шум в другом конце залы и тронула Варьку за руку:

– Смотри, кажется, Иринка спеть собирается! Вот кого бы с радостью послушала! Ты помнишь, какой у неё голос был, как она на "Нищей" ноту брала? Лучше моей Дашки, право слово! Как у Митро ума хватило за этого коновала её выдать, не пойму…

Варька тоже обернулась. Иринка сидела на другом конце стола, рядом со свекровью, куда её привели и усадили сразу же после внезапного обморока на кухне. Там она и просидела до самого вечера, подавая Фетинье Андреевне то тарелку, то чашку, то кусок пирога, не решаясь даже отойти и поговорить с матерью и сёстрами. Петь она была вовсе не намерена, но сейчас вокруг неё собралась смеющаяся толпа цыган, на разные голоса упрашивающих:

– Осчастливь, Ирина Дмитриевна! Спой для молодых, окажи честь!

– Нет, нет… - Иринка испуганно оглядывалась на молчащую свекровь. – Извините, ромалэ, я не в голосе совсем. Можно, я не буду? И не хочется, я всё забыла давно…

– Иринка, ну что ты? Ну, хоть что-нибудь! Спой, мы все просим! Ну, хочешь, на колени встанем? - со смехом уговаривали цыгане.

Митро, стоящий у окна, к уговорам не присоединялся, хмурился. Илона, сидящая рядом, тронула мужа за рукав, но Митро не глядя отстранился. Он ещё больше потемнел, когда к сгрудившимся вокруг Иринки цыганам подошёл её муж, уже довольно пьяный, взлохмаченный и мрачный. В Федьку тут же вцепились:

– Морэ, жена петь не хочет, упроси жену!

– Ещё упрашивать её… - буркнул Федька, искоса взглянув на Иринку. - Иди пой для людей, чего расселась?

Фетинья Андреевна посмотрела на сына неодобрительно, но промолчала.

На скуле Митро дёрнулся желвак, он шагнул вперёд, но жена снова коснулась его руки, и он остановился. Иринка молча взяла протянутую ей семиструнку, положила её на колено. Подняла глаза и увидела стоящего в дверях залы Гришку. Он стоял, опираясь на косяк, и пристально, не отводя взгляда, смотрел на неё. Глаза Иринки испуганно заметались, гитара в её руках задрожала, и она бессильно опустила руку.

– Не могу… Извините, ромалэ. Забыла, как играть.

– Эка беда! - рассмеялась Настя. - Полна комната гитаристов! Эй, чявалэ, хватит винище хлестать! Кто не сильно пьяный, сыграйте!

– Не кричи, я сыграю, - послышался глухой голос. Митро резко снял, почти сдёрнул со стены свою гитару. Подойдя к дочери, тихо спросил:

– Что будешь петь, маленькая?

Иринка, не поднимая глаз, сказала:

– "Наглядитесь на меня".

Митро кивнул, тронул струны.

Это была старинная и уже почти позабытая песня. Её давно не исполняли в ресторанах, и лишь седые цыганёры изредка просили какую-нибудь старуху-цыганку спеть её "под слезу". "Наглядитесь на меня" исполняли обычно на два или три голоса, но Иринка любила петь её одна, и, когда зазвучали первые звуки старинного романса, в зале прекратились разговоры.

Наглядитесь на меня, очи ясные, про запас.

Видно, я в последний раз у вас.

Не взворотишься, ах, не взворотишься…

Гришка по-прежнему стоял в дверях, зная, что только отсюда, из-за спин других, он может без помех смотреть на Иринку и никто этого не заметит. Он смотрел и смотрел, не отрывая глаз, смотрел на тонкое лицо, на опущенные ресницы, на слегка растрепавшиеся, выбившиеся из-под платка вьющиеся пряди, на родинку в углу рта, зная - другой такой раз будет бог весть когда. "Наглядитесь, ах, наглядитесь на меня…" - звенело в ушах, и простые слова песни царапали по сердцу, и больно было смотреть на Иринку, тоненькую, застывшую, прямую, как струнка, такую спокойную и безмятежную с виду… Видит ли она, чувствует ли его взгляд?..

За столами уже давно никто не ел, никто не разговаривал. Краем глаза Гришка видел сморщенную, словно от сильной боли, физиономию музыканта Майданова, седую, опущенную на кулаки голову Толчанинова, застывшее лицо тётки Вари с закушенной губой, полуоткрытые рты молодых цыган, слезу, ползущую по щеке Илоны, закрытые глаза Насти и ладонь князя Сбежнева на её руке… А сама Иринка лишь один раз вскинула ресницы, когда стоящий за её стулом Митро негромко вступил вторым голосом:

Буду плакать, ах, буду плакать я…

Иринка взглянула на отца, чуть заметно улыбнулась. Митро улыбнулся ей в ответ, и Гришка поразился этой неловкой и растерянной улыбке. Дальше отец и дочь пели вместе. Красивый густой бас и чистое меццо-сопрано, переплетаясь, бились в потолок, звенели горькой, надрывной тоской:

Наглядитесь на меня, очи ясные, про запас,

Видно, я в последний раз…

– Ой, невеста плачет!!! - вдруг завопил кто-то.

Аккомпанемент тут же оборвался, Митро опустил гитару, Иринка повернулась. За столом, повалившись грудью на столешницу и обхватив голову руками, действительно ревела Катька. Её тут же обступили:

– Девочка, что ты? Да не плачь, глупая, бог с тобой!

– Да что такое? Песни, что ли, этой не слыхала никогда?

– Ну вот, ромалэ, молодую до слёз довели!

Расстроенная Иринка тихонько встала, чтобы незаметно вернуться на место рядом со свекровью, но дорогу ей перегородил муж.

– Ты что это? - рявкнул он. - Корова! Людям свадьбу своим воем портишь!

Совсем рехнулась, бестолочь!

Федька замахнулся. Иринка, тихо вскрикнув, отшатнулась, загородилась рукой. Цыгане удивлённо начали переглядываться: выяснять отношения на людях было не принято. Фетинья Андреевна, нахмурившись, поднялась было, но возле дочери уже стоял Митро, и, взглянув в его лицо с побелевшими скулами, Федька опустил руку.

– Ты что же делаешь, поганец?- тихо спросил Митро.- Ты забыл, в чьём ты доме? Забыл, на чью дочь руку поднимаешь? Щенок пьяный! Пошёл вон отсюда!

С перепуганного Федьки разом слетел весь хмель. Пробормотав что-то невнятное, он быстро прошёл мимо Митро в сени. Притихшие цыгане поглядывали на Картошиху, но та сидела с поджатыми в оборочку губами, и было ясно: она не вмешается. Митро швырнул в угол дивана гитару и быстро вышел из залы. Иринка тоже исчезла. Место Илоны было пустым уже давно. Настя обменялась с Варькой взволнованными взглядами и торопливо поднялась из-за стола: надо было спасать положение.

– Ну, хватит, ромалэ, сырость разводить! - громко и весело сказала она, обнимая за плечи ещё всхлипывающую Катьку. - Давайте-ка повеселее что-нибудь споём, у нас ведь свадьба, если кто забыл! Ну-ка, невестушка моя третья, вытри нос да спой гостям! А я подвторю! Нечего цыганам на свадьбе рыдать!

Катька улыбнулась сквозь слёзы, звучно высморкалась в салфетку. Вскоре по зале плыла задорная мелодия "Любишь-шутишь", и молодой брат невесты, встряхивая волосами, пошёл по кругу.

Варька украдкой вышла из залы. Перешла тёмные сени, заглянула в кухню, пустую и заполненную голубым светом месяца. Тихо позвала:

– Дмитрий Трофимыч… Тут ты, что ли?

У окна шевельнулась тень, и Варька увидела за столом Митро. Он сидел, сгорбившись и опустив голову к самой столешнице, на голос Варьки не повернулся. Она подошла, встала рядом.

– Чего тебе, девочка? - спросил он, не поднимая головы.

– Ничего. - Варька, ожесточённо теребя в пальцах бахрому шали, прошлась вдоль стены, вернулась. Побарабанила пальцами по столу - и не выдержала: – Господи, Дмитрий Трофимыч… Ну, как тебя только угораздило на такое?!

– Хоть ты мне плешь не проедай, - хрипло попросил Митро. - Меня и так Илона шестой год грызет. Вот теперь ревёт наверху. Каждый раз ревёт, когда Иринка в гости приходит! А я… А мне-то как быть? Что я - счастья для дочери не хотел? Не любил я её, что ли? Ты-то ведь знаешь, как всё было!

– Знаю. - Варька подошла ближе. - Не мучайся зря. И меня прости, глупость сказала. Ты ведь по-другому сделать не мог.

– Ты понимаешь?! - Митро порывисто, как мальчик, обернулся к Варьке. – Ну что я мог сделать, Варька, ну что?! Полон дом девок, восемь голов, всех выдавать надо, а цыгане не берут, боятся! Всё из-за этой потаскухи Маргитки.

Никогда о семье, оторва, не думала! И тут Картошки сватов шлют. Ну, что мне было делать? Видит бог, если б знать, что Иринка так жить будет… Душой своей клянусь, могилой матери клянусь, всеми конями, - не отдал бы! Сопляк!

Паршивец! Да какое он имеет право на мою дочь кулаками махать, он подошвы её не стоит! Кто он такой, вошь базарная, один барыш в голове! Пусть спасибо скажет, что башку ему не оторвал сегодня! И эта упыриха Фетинья сидит и молчит, будто так и надо, всю кровь из девки выпила! Ещё дома её загрызет! Тьфу, хоть бы они подохли все, вот послал бог родню!

– Да не изводись ты… - Варька тронула хоревода за плечо. Митро, вздрогнув, умолк. - Что ты, Дмитрий Трофимыч… По-всякому же бывает.

Живут люди, привыкают, срастается как-то… У Федьки с Иринкой детей трое, дай бог, всё хорошо будет. На сегодняшнее не смотри. Федька парень-то неплохой. Ну, выпил много, куражится перед цыганами… Завтра проспится – со стыда умрёт.

– Пьяный проспится, дурак - никогда, - угрюмо возразил Митро.

– Молодой он ещё, - примиряюще сказала Варька. Положив ладонь на опущенную голову Митро, погладила её. - Не мучайся, Дмитрий Трофимыч.

Наладится всё со временем.

– Не хотел я такого. Не хотел, понимаешь? - сдавленно сказал Митро.

Варька молча гладила его по голове. Из-за стены доносилось невнятное бормотание разговоров, чья-то гитара, сбиваясь, наигрывала "венгерку", слышался мягкий перестук каблучков. "Жги, девочка! Жги!" - подбадривали плясунью, но уже как-то вяло: свадебный день подошёл к концу. На полу кухни голубел лунный свет, изрезанный тенями ветвей. Где-то на улице, в кустах сирени, пощёлкивал соловей.

– Устал я что-то, Варька. Надоело всё до чёртовой матери… Настька замуж не хочет, в Крым ехать надо, Висконти уже всю голову продолбил, цыгане бурчат, боятся, что денег не будет… Поневоле Якова Васильича вспомнишь!

Он бы с этой золотой ротой и разговаривать не стал! Рявкнул бы, как унтер, – и строем в Крым поехали бы, не пикнули! А на меня потом будут орать, что я их детей голодом уморить хочу…

– Никто и рта не откроет. Сам знаешь. Ты - хоревод от бога, у цыган дела в гору идут, все довольны…

– Да знаю, знаю… Говорю - устал. Вот плюнуть бы на это всё и уехать, как раньше, к вам в табор! Помнишь? - Митро поднял голову, улыбнулся. - Ох, как ты мне "Долю" пела! В гробу не забуду!

– Табор далеко, - усмехнулась и Варька. - А "Долю" я тебе когда хочешь спеть могу.

– Спой сейчас, - попросил Митро.

Варька вздохнула, отошла к окну, и лунный свет упал на её лицо. Низкий красивый голос зазвучал чуть слышно:

-Ах ты, доля мири, доля горька, рознесчастно, дэвлалэ… Ай, на всём свете я, ромалэ, без родни…

Митро закрыл глаза, прислонился спиной к стене. Губы его чуть заметно шевелились, повторяя слова песни. Варька пела вполголоса, не глядя на него, опершись рукой о подоконник, и лишь один раз, не обрывая мелодии, украдкой вытерла слезу в уголке глаза. Но Митро не заметил этого.

– Ах, хорошо, господи… - вздохнул он, когда Варька умолкла. - Целой жизни стоит! Ну, что бы тебе в хоре остаться, а? Всё за братцем по степям гоняешься, а братец…

– Оставь, Дмитрий Трофимыч.

– Ну, ладно, ладно, не буду…

Снова наступила тишина. Звуки "венгерки" за стеной смолкли. Месяц ушёл из окна, и в кухне стало совсем темно.

– Пойдём к цыганам, Дмитрий Трофимыч, - сказала, отходя от окна, Варька. - А то какая-нибудь сорока сюда нос сунет да нас с тобой увидит. Ещё люди подумают чего…

– Это про нас с тобой-то?! - Митро до того развеселило это предположение, что он долго хохотал, блестя зубами и вытирая глаза. Глядя на него, улыбалась и Варька. Ещё одна слеза выбежала ей на щеку, но в темноте смахнуть её было совсем нетрудно.

– Вот что ещё, девочка, спросить хотел. - Митро, вдруг вспомнив о чём-то, перестал смеяться. - Ты в Питере не была? Не знаешь, как там Кузьма наш?

Второй год ни слуху ни духу.

– Не была, - задумчиво сказала Варька. - Ты же вроде сам собирался ехать.

– Да когда же тут… То одно, то другое… А ехать-то надо, у меня душа не на месте. Кто знает, как они там с этой ведьмой живут. - Митро встал. Вместе с Варькой, негромко разговаривая, они вышли из тёмной кухни.

Гришка поднялся наверх уже в третьем часу ночи. Молодых давно проводили на постель, гости разъехались, от усталости кружилась голова, и Гришка надеялся, что жена уже спит. Но из-под двери выбивалась полоска света, и он, берясь за ручку, поморщился: и устаток её, проклятую, не берёт…

– Чего свечи зря палишь? - спросил он, входя. - Ночь-полночь, весь дом спит.

Анютка, сидящая у зеркала, обернулась. Она уже разделась перед сном, оставшись в длинной кружевной рубашке, и расчёсывала косу. Светло-русые пушистые волосы длинными прядями спадали ниже талии, свет свечи падал на тонкое лицо Анютки, делал темнее светлые серые глаза. "Красавица какая, - равнодушно подумал Гришка. - Правильно гаджэ с ума сходят. Хоть бы её на содержание кто-нибудь позвал, что ли…"

– Как руки? - спросила она. - Сможешь завтра мне играть?

– Не беспокойся. - Гришка сел на край постели.

Анютка, продолжая расчёсывать волосы и глядя в зеркало, спросила:

– А сердечко как?

– Ты о чём? - не понял он.

– Как о чём? Об Иринке. - Короткое молчание.- Ты за неё-то хоть не боишься?

Гришка встал. Подойдя к жене, взял её за плечи, приподняв, дёрнул на себя:

– Ну-ка, повтори, что сказала!

– Повторю, только ты не хватайся. - Анютка со злостью вырвалась, кинула беглый взгляд на обнажившиеся плечи. - Не дай бог, пятна останутся, дурак!

У меня ведь платье открытое!

– Что ты про Иринку говорила?

– Тебе, Гришенька, лучше надо за собой следить, - посоветовала она, возвращаясь к зеркалу. - Сегодня, когда на неё муж замахнулся, я думала, ты его глазами дотла спалишь. А если я вижу, значит, и цыгане твои видят.

Смотри, доиграетесь.

Гришка снова сел на кровать. Глядя в стену, сквозь зубы сказал:

– Знаешь же, что не было ничего.

– Откуда мне знать? - пожала плечами Анютка. - Я вам свечи не держала.

– Слушай, ну тебе-то что с того? - Гришка лёг на постель, закинул руки за голову. - Отвязалась бы ты от меня, в самом деле… Что тебе нужно? В хоре ты теперь королева, и без мужа не пропадёшь. Купец Медянников за тебя десять тысяч хоть завтра на стол положит. Соглашалась бы, а? Барыней будешь, выезд заведёшь… Если по-умному себя повести - он тебе и дом купит, бывали же случаи. Может, у тебя раньше ко мне было что-то - так ведь выгорело давно. Даже детей не рожаешь.

– Не я не рожаю, а ты не делаешь.

– Ну, погавкай у меня ещё.

– И погавкаю! - Анютка вдруг отвернулась от зеркала, и Гришка с изумлением приподнялся, увидев её искажённое от ярости лицо.

– Ты… ты… Хоть какая-нибудь совесть у тебя осталась?! - заголосила она. – Давай, Гришенька, давай, гони жену законную на содержание! Продавай её!

Барыш ещё получи! Господи, да что вы, цыгане, за люди за такие?! За копейку лишнюю душу чёрту продадите!

– Тебя бы я и задаром отдал, - заметил на это Гришка. Первое удивление уже прошло, жалости к Анютке он не чувствовал и с досадой смотрел на то, как она хватает со стола и швыряет на пол гребешки, ленты и кольца. Минуту спустя он проворчал:

– Хватит, дура… Весь дом перебудишь.

– Дерьмо ты какое, Гришенька… - устало сказала она, берясь за виски. - Весь в папашу своего.

– Правда, что ли, вмазать тебе? - привстал он.

– Не надо. Мне завтра перед людьми петь. Только вот что я тебе скажу, мой сахарный… - Анютка перекинула так и не заплетённые волосы на плечо, подошла к постели и села рядом с мужем. - Вот что я тебе скажу, Гришенька.

Ты не надейся с горба меня скинуть. Я не для того с тобой связалась, чтоб ты мной торговал. На содержание я не пойду, воспитание не то. Медянников мне не нужен, у него изо рта хреном воняет.

– Ну, и я завтра чеснока нажрусь…

– Хоть карасина напейся, мне без вниманья! - отрезала она. - Но жить ты со мной будешь. Будешь, Гришенька, будешь, и не сверкай глазками на меня.

Я тебе как на духу говорю: ежели я ещё раз увижу, что ты на Иринку пялишься, угадай, к кому пойду?

Гришка сел. Схватив жену за плечо, развернул её к себе. Задохнувшись, едва сумел выговорить:

– Сука…

– Правильно, догадался, - одобрила Анютка. - Тут же в Рогожскую слободу к Картошкам побегу. Прямо к её свекрови в ноги повалюсь и закричу, что ихняя шлюха Ирка с моим мужем спит.

– Да кто тебе поверит, дура?!

– Поверить не поверят, а жисть её корытом накроется. - Анютка безмятежно болтала над полом босой ногой. - Ты подумай, Гришенька. Пораскинь своими цыганскими мозгами. На меня тебе плевать, так хоть её житуху побереги. Ты веришь, что я всё сделаю, как сказала?

Гришка опустился на колени возле кровати. Заглянув в лицо Анютки, сдавленно спросил:

– Что тебе надо? Я всё сделаю, как ты хочешь. Буду жить с тобой. Сколько тебе нужно буду жить. Видишь - на коленях стою? Не трогай её только… Ради бога, не трогай её! Она совсем ни в чём не виновата, ты же видела, она и не смотрит на меня! Поклянись, что не пойдёшь туда!

– Клясться не буду, - отворачиваясь, сквозь зубы сказала Анютка. - Придётся тебе так поверить. Ежели перестанешь её глазами на людях есть, так нужна мне твоя Ирка со всеми потрошьями… Ну, по рукам, Гришенька?

Гришка встал.

– Может, ещё магарыч выпьем?- с ненавистью спросил он и, не глядя больше на жену, пошёл к выходу. Хлопнула дверь, загрохотали шаги вниз по лестнице.

Анютка, обхватив плечи руками, смотрела на дрожащее пламя свечи, улыбалась, но по лицу её бежали слёзы. В конце концов она с силой дунула на свечу, ничком повалилась на постель и зарыдала.

Глава 4

Третий день по Петербургу носился ветер. С неба, несмотря на начало лета, сыпался колючий дождик, напоминающий снежную крупу. Прохожие прятали носы в воротники пальто, извозчики плотнее запахивались в армяки. К вечеру немного прояснело, закат пробился сквозь отяжелевшие тучи узким красным лучом, его холодный свет заплясал на воде Невы, лизнул иглу Адмиралтейства, попрыгал на куполе Исаакия, но до ресторана "Аркадия" так и не дотянулся.

Впрочем, в ресторане, выстроенном когда-то заезжим французом, никто не заметил внезапного проблеска заката. "Аркадия" горела голубыми огнями, у ворот выстроилась целая вереница наёмных экипажей, и поминутно подъезжали новые. Извозчики, поворачиваясь ватными спинами к порывам северного ветра, шёпотом ругали господ и дули в покрасневшие ладони, как зимой. Из ресторана доносились звуки аплодисментов: только что объявили выход цыганской певицы Дарьи Степной, и солистка в красном бархатном платье, с шалью через плечо, уже вставала со своего места в хоре.

Дарье Степной было тридцать семь лет, но она всё ещё была хороша собой.

Ресторан разразился рукоплесканиями при виде невысокой худощавой фигуры цыганки, её густых, мелко вьющихся чёрных волос, в которых, словно лента, блестела над виском широкая седая прядь. С очень смуглого, почти кофейного цвета лица с острым подбородком насмешливо смотрели длинно разрезанные, чёрные, блестящие глаза. Красота не делала Дарью Степную моложе; напротив, было что-то болезненное в блеске этих длинных глаз, в кирпичном, неровном румянце, пятнами горящем на щеках, в тонких, длинных, худых пальцах, унизанных кольцами. В Петербурге говорили, что Дарья Степная – самая настоящая таборная цыганка, начавшая карьеру в московском хоре пятнадцатилетней девочкой. В Петербурге она появилась шесть лет назад вместе с мужем, хорошим гитаристом, и обоих без раздумий приняли в хор "Аркадии". Никто из поклонников певицы не знал, почему эти двое покинули Москву. Кое-что было известно хоровым цыганам, но они помалкивали.

Зал ресторана неистовствовал. Особенно бесновалась компания купчиков за ближним столиком. Полчаса назад Дарье Степной принесли от них букет орхидей по пятнадцати рублей за штуку, а сверх того - со свёрнутой сторублёвкой, вставленной между цветочными стеблями. Одна из орхидей красовалась сейчас за поясом солистки. Молодые купцы, усмотрев в этом проявление благосклонности, орали наперебой:

– Божественная! Божественная! Дарья Степановна! Просим, просим "Пурпурную розу"! "Луч заката" просим!

Дарья Степная, улыбаясь, ждала, пока рёв поклонников утихнет. Хоровые цыганки завистливо переглядывались, поджимали губы: солистку недолюбливали. Хоревод, большой и сильный человек с наголо обритой головой и адмиральскими усами, вполголоса спросил:

– Данка, сначала одна споёшь?

– Да, Алексей Васильич, - хрипловато ответила певица. - Кузьма сыграет.

Ну, "Не уверяй - брось"!

Обращаясь к стоящему за её спиной мужу, она даже не повернула головы, но тот послушно тронул гитарные струны. Короткие задорные переборы окончательно заставили утихнуть шум в зале. Начала Данка в полной тишине:

Мне говоришь, рабом ты будешь,

Молиться станешь мне одной…

У неё был красивый, необычно звенящий на высоких нотах голос. Когда Данка с лукавой улыбкой повела плечом и запела знаменитый припев, зал снова загремел аплодисментами.

Не уверяй - брось! И не целуй - брось!

Всё лишь обман, любви туман!

Данка сама оживилась от своего пения, в длинных глазах заблестела шальная искра. Допев куплет, она бросила хору через плечо: "Баган[143]!" и, взмахнув руками, пошла по кругу. Цыгане подхватили песню, гости из-за своих столиков зачарованно смотрели на плясунью. Танцевать, в сдержанной петербургской манере - "хоть стакан на голову ставь", - Данка не любила. Она плясала лихо, по-московски, или, как уверяли её поклонники, "по-таборному", словно ей было семнадцать. Кузьма, продолжающий аккомпанировать ей, не сводил глаз с красного платья, и в его взгляде явно читалась тревога.

– Данка, авэла, мангав тут[144]… - шёпотом попросил он, когда жена остановилась рядом с ним и, раскинув в стороны руки с зажатой в них шалью, раскрасневшаяся, с растрёпанной причёской, под начавшуюся овацию забила плечами.

– Пошёл к чёрту…- задыхаясь, прошептала она. Вскинула вверх руку с шалью, широко и зазывно улыбнулась в зал… и вдруг покачнулась.

Кузьма увидел, как скользит из разжавшейся руки Данки шаль; уронив гитару, едва успел подхватить жену. Хор умолк. На помощь к Кузьме бросилось несколько гитаристов из заднего ряда, но он зарычал на них, оттолкнул того, кто стоял ближе, перебросил Данку через плечо и, не взглянув на взволнованных гостей, пошёл прочь из зала. Всё произошло так быстро, что публика не успела ничего понять. Уроненную Данкой шаль и выпавшую из-за её пояса орхидею тут же убрали, хоревод Алексей Васильевич, ушедший вслед за Кузьмой, вскоре вернулся, объявил, что несравненная Дарья Степная внезапно заболела, продолжать выступление не может, но завтра непременно будет снова радовать дорогих гостей. Вскоре хор уже тянул "Не спрашивай, не выпытывай", и дочь хоревода, чёрная глазастая девчонка, возводя в потолок глаза, вела первый голос.

В крошечной комнате за большим залом Кузьма опустил жену на короткий диванчик. Она лежала неудобно, на боку, подвернув под себя руку, но когда Кузьма попытался было уложить её поудобнее, Данка, не открывая глаз, зашипела:

– Оставь! Ты пьян!

Кузьма был совершенно трезв, но спорить не стал. Принёс воды, положил Данке под голову свёрнутую подушку, придержал стакан, ожидая, пока она, морщась и проливая воду на бархат платья, напьётся. Тихо сказал:

– Ну, зачем ты снова?.. Говорил же доктор… Очень плохо, да?

– Ох, поди вон… - не открывая глаз, сказала Данка.

– Извозчик скоро будет, поедем домой.

Она не ответила. И лежала, зажмурившись и отвернувшись к стене, пока Кузьма торопливо переодевался и прятал в футляр чудом не треснувшую после удара о пол гитару. Это была очень хорошая гитара, краснощёковская семиструнка с узким, инкрустированным перламутром грифом, единственная драгоценность Кузьмы, привезённая им из Москвы, и потерять её он не хотел.

В дверь просунулась щербатая физиономия мальчишки-полового:

– Так что здесь народу кучища, Кузьма Егорыч! Запущать кого, аль нельзя?

– Всех гони к чертям, - не оборачиваясь, сказал Кузьма. Из-за двери доносились обеспокоенные голоса, вопросы: поклонники Данки покинули общий зал и собрались возле комнаты певицы.

– Позвольте мне, я врач, - послышался робкий голос.

Обернувшись, Кузьма с недоверием покосился на нескладного человека с острой чёрной бородкой, в дорогом вечернем костюме, болтающемся на нём, как на вешалке. Нехотя кивнул. Войдя, доктор первым делом указал на окно:

– Здесь очень душно, откройте.

Пока Кузьма возился со старыми, прогнившими рамами, доктор сел на диван рядом с Данкой, подержал её за руку, задал тихим голосом несколько вопросов. Затем повернулся к Кузьме.

– Вы знаете, что вашей супруге ка-те-го-ри-чески нельзя выходить на сцену?

– Нам, доктор, говорили, что ей только плясать нельзя… - растерянно сказал Кузьма.

Данка, приподнявшись на локте, смотрела на врача лихорадочно блестящими глазами.

– Нельзя ничего! И плясать, и петь также! У неё изношенное сердце, и, видимо, с молодых лет. Я уверен, что это не первый приступ!

– Первые… Ох… первые ещё в Москве были, - с усилием выговорила Данка. Морщась, она села на диванчике, машинально оправила волосы. - Но…

как же мне, ваша милость? Я ведь, кроме этого, не умею ничего…

– У вас есть дети? - отрывисто спросил доктор.

– Да… Двое…

– От вас самой сейчас зависит, будут они сиротами или нет.

Данка закрыла лицо руками. Кузьма тяжело посмотрел на врача, тот смешался под этим взглядом, и сразу стало заметно, как он молод.

– Прошу меня простить… Я, должно быть, излишне резок, но… Но это единственный выход. Если позволите, я заеду завтра к вам для более тщательного осмотра и консультации. Меня зовут Арчаковский, Арчаковский Виктор Геркуланович.

– Да. Просим, пожалуйста, - помедлив, согласился Кузьма. - Мы здесь недалече обитаемся, на шестнадцатой линии.

Арчаковский вышел. Вскоре из-за двери послышался его надтреснутый голос, объясняющий поклонникам, что Дарье Степной уже лучше.

Выступление хора тем временем закончилось, и в комнату стали одна за другой протискиваться цыганки. Притворно сочувственными голосами они спрашивали:

– Даночка, тебе плохо? Может, водички?

– Завтра-то выйдешь?

– Может, тебе и вовсе на покой пора? Тридцать семь - не семнадцать, аметистовая…

Услышав последнее, Данка резко встала с дивана. Смерила хористок ненавидящим взглядом, пробормотала: "Не дождётесь, потаскухи…" и пошла к дверям. Кузьма едва успел проститься с хореводом и поспешил за ней.

Цыгане, выступавшие в "Аркадии", старались селиться ближе к месту работы, и уже через пять минут извозчик, нанятый Кузьмой, подкатил по хлюпающей грязи к низенькому домику, где светилось одно окно. Кузьма расплатился с извозчиком, хотел было взять Данку на руки, но она отстранила его:

– Я сама, - и быстро, подобрав юбку, зашагала к дому.

В комнате с низким потолком горела лампа под самодельным розовым абажуром. Хозяин, старик Фомич, сидел у стола, покрытого вырезанной фестонами бумагой, вязал на спицах носок из грубой шерсти и прихлёбывал чай из мятой жестяной кружки. Услышав шум в сенях, он поднял лысую голову, удивлённо подвигал бровями:

– Кузьма Егорыч, вы, что ль? Пошто рано-то так?

– Данка заболела, - коротко пояснил Кузьма, входя в дом следом за женой. – Дети спят?

– А то… Уложил с грехом пополам. Всё никак угомоняться не желали, спой им и спой "Дай, милый друг, на счастье руку…". А куды мне, старому?

Такое только Дарье Степановне впору. Спел им "Солдатушки-ребятушки", с тем и успокоились.

– Мишка не чихал больше?

– Не слыхать было. Я их чаем с липой напоил, первеющее средство.

– Спасибо, Фомич. Ложился бы и сам. - Кузьма, стоя посреди комнаты, слушал, как за печью, шёпотом ругаясь, переодевается Данка. Знал - не даст помочь, но мало ли что…

– Бессонница у тебя, дед?

– Она, проклятая, - кивнул Фомич, зашаркал обрезанными валенками к выходу, приговаривая: - Экая ветрища-то поднялась… Ровно зимой. Крышу бы, спаси господь, не разметало, а то куды ж…

Когда дверь за стариком закрылась, Кузьма пересёк комнату, отдёрнул ситцевую старую занавеску, отгораживающую угол. Дети спали вдвоём на низких нарах, застеленных периной и лоскутным одеялом. Десятилетний Мишка лежал, отвернувшись к стене, и Кузьма видел только его курчавый чёрный затылок. Его сестра обнимала во сне потёртого тряпичного медведя.

Кузьма поправил ей подушку, подоткнул почти сползшее на пол одеяло.

За спиной послышался шорох, Кузьма обернулся. Увидев Данку в длинной ночной рубашке, шёпотом сказал:

– Что ты бродишь? Ложись спать.

Она отстранила его, наклонилась над постелью. Поцеловав спящих детей, выпрямилась, коротко взглянула на Кузьму: длинные глаза блеснули в свете лампы. Отвернулась и молча ушла в спальню.

Кузьма не пошёл за женой. Оставшись один, он некоторое время мерил шагами пустую комнату, прислушиваясь к свисту ветра в печной трубе, затем сел на табурет у окна, взял в руки забытую Фомичом кружку, отпил остывшего чая. За окном начался дождь, ветер трепал ветви акации в палисаднике, прижимая их вывернутыми наизнанку листьями к оконному стеклу. За занавеской тихо сопели дети, трещал за печью сверчок. Из-за двери, куда ушла Данка, не слышалось ни звука. Кузьма опёрся локтями о стол, запустил обе руки во взлохмаченные волосы. Устало подумал: "Ну что вот теперь делать?" Съезжать из Питера надо, вот что. Не будет Данка петь - что они вчетвером есть будут? На его, Кузьмы, заработок долго не протянешь, жизнь в Питере дорогая, хуже, чем в Москве. Сейчас ещё и на докторов разоренье… Он-то, Кузьма, везде работу найдёт. Уж если здесь, в Питере, он не последним гитаристом оказался, то в любом уездном городишке цыгане его просто с руками оторвут. Опять же, житьё дешевле будет… Но вот как Данку уломать? Как заставить её забыть о пении, о плясках? Что она ещё может делать, что ещё захочет? Когда-то гадать умела, таборная всё-таки, но ведь всё, наверное, позабыла…

Дождь за окном припустил сильнее. Свеча, вставленная в узкий зелёный стакан, накренилась, капнула на стол прозрачным воском. Кузьма поправил её. Вздохнув, подумал: вот бы Варьку сейчас сюда… Она бы и придумала чтонибудь, и Данку бы уговорила лечиться. Кажется, одной Варьке из всего московского хора и нравилась Данка. Во всяком случае, худых слов о своей бывшей жене Кузьма от Варьки не слыхал никогда. Может, потому и мог болтать с ней часами. Кузьма даже улыбнулся, вспомнив, как в Москве, глубокой ночью, вернувшись с хором из ресторана, они с Варькой вдвоём усаживались за столом на кухне. Репутация Варьки как вдовы была настолько незыблемой, что даже цыганки не смогли усмотреть в этих их ночных посиделках что-то предосудительное. Да и старше его Варька была лет на пять… Они грели медный самовар, Варька сыпала в чайник собранные во время кочевья сухие травы и ягоды, и по кухне плыл сладковатый аромат. С печи доносился храп старухи Макарьевны. На столе стояли глиняные кружки с отбитыми краями, лежали жёлтые куски сахара, баранки, изюм. Кузьма полушутливо просил:

– Расскажи про свой табор, Варвара Григорьевна. Вот будет весна - и я туда к вам уеду.

– Что ты там делать будешь, морэ? - в тон интересовалась Варька. - Коней менять-лечить не умеешь, воровать не умеешь…

– Воровать я умею!

– Угу… Бублики на Сухаревке.

– Ну, тогда я женюсь на таборной! Она будет гадать бегать, а я под телегой пузом кверху лежать. Поди, плохо?

Варька кивала, улыбалась. Наверняка понимала, что разговор всё равно в конце концов сведётся на жену Кузьмы. Знала про Данку она много. Знала даже то, о чём не догадывался никто: то, что, выходя замуж, Данка была чиста.

Когда Варька впервые сказала об этом Кузьме, тот, разумеется, не поверил:

– Так не бывает.

– Бывает… если мужик не сильно старается. Она потом сама себе всё сделала. Гвоздем на постоялом дворе. Крови ведро было… Он молчал, чувствуя, как холодеет спина.

– Но как же, Варька? Господи ты боже мой, да она же… Почему она мне ничего не рассказала, почему? Чего боялась?! Я за неё душу чёрту продал бы, чему угодно бы поверил!

На печи зашевелилась, заворчала старуха, и ему пришлось умолкнуть.

Варька горько улыбалась. Тогда она так и не стала объяснять Кузьме – почему… Он понял сам много лет спустя. Понял, что Данка, выброшенная из семьи, опозоренная, измученная, не успевшая даже оправдаться, уже не верила никому. Не верила и смертельно боялась, что Кузьма, не дослушав, выкинет её на улицу, и снова - одиночество, голод, страх, чужие люди… У неё не было больше сил. А он, Кузьма, был тогда просто мальчишкой, ничего не понимавшим в женщинах и принявшим на веру её слова.

Передёрнув плечами, Кузьма вспомнил, как сорвался вслед за Данкой в Петербург. Столько лет прошло, а всё как вчера было… Он приехал в Питер, совершенно не представляя, где искать Данку с детьми, намереваясь сначала расспросить цыган, а уж затем идти в обход всех гостиниц и ночлежных домов. С цыганами ему сразу же не повезло: никто и слыхом не слыхивал о Данке.

На всякий случай он наведался в рестораны, где пели цыганские хоры, в Новую деревню, в "Аркадию", но и там никто ничего не знал. Лишь на десятый день в грязных номерах на Мойке прыщавый половой в не стиранной с Христова пришествия рубахе, почесав подбородок, заявил, что "приехала такая, и с дитями, уж неделю за проживанье и стол не плотют".

Он нашёл Данку лежащей на железной кровати в грязной комнате с отставшими от стен обоями. Дети за столом играли в лото на орехи. После перед глазами Кузьмы ещё долго стояла эта жёлтая стена, две пары больших чёрных детских глаз, в упор разглядывающих его, и тёмное, в ореоле растрёпанных волос, измождённое лицо Данки. Она, казалось, не удивилась при виде Кузьмы. С минуту они молча смотрели друг на друга… а потом Данка вдруг расхохоталась. До сих пор Кузьме иногда слышался во сне её смех: хриплый, тихий, безостановочный. Она смеялась и смеялась, откинувшись на грязную подушку, смеялась до слёз, а потом содрогалась в рыданиях, зажав лицо руками и отталкивая бросившихся к ней детей. И всё ещё плакала, когда Кузьма, так и не сказавший ни слова, пошёл рассчитываться с половыми, хозяином гостиницы и по ломбардным квитанциям.

Вечером выяснилось, что денег у Данки не было ни копейки. Она равнодушно сказала Кузьме, что уже собиралась идти по старой памяти гадать на набережную, но сердце болело так, что нельзя было даже приподняться на кровати. Странный был у них разговор: Данка лежала в постели, отвернувшись к стене; Кузьма сидел рядом, на скрипучем гостиничном стуле, смотрел на свесившиеся с подушки косы Данки, тяжёлые, иссиня-чёрные, наполовину распустившиеся… Слушал её хриплый, незнакомый голос и понимал: пора уходить отсюда. Когда Данка умолкла, он сказал:

– Ежели тебе ничего боле не надо, так я пойду.

– Куда? - не поворачиваясь, спросила она.

– В Новую деревню. У меня там родня, сестра замужем…

– Это далеко. Дождь на улице. Не ходи.

– Что ли… остаться?

– Ай, да делайте вы что хотите…

Она так и не повернулась к нему. Не повернулась даже тогда, когда Кузьма лёг рядом. Он не знал, о чём Данка думала в ту ночь. Оба они не спали, оба молчали, притворяясь спящими. Но когда наутро Кузьма сказал, что хорошо бы ему сходить в "Аркадию" и попросить работы, Данка согласилась. В тот же вечер Кузьма уже стоял в зале "Аркадии" с гитарой в руках вместе с другими цыганами. А через месяц едва оправившаяся после болезни Данка пришла туда же - и на другой же день газеты уже захлёбывались восторженными сообщениями о появлении в Северной Пальмире великолепной цыганской певицы из кочевого табора.

Всё же Данка не прогнала его. Не прогнала даже тогда, когда первые же выступления в ресторане принесли ей оглушительный успех. Немолодая уже певица из Москвы в считаные дни затмила примадонн хора Алексея Васильевича, про неё написали в "Северной пчеле", у дверей "Аркадии", как когда-то возле "Яра", начали собираться толпы поклонников, и было ясно, что бывший муж Дарье Степной больше не нужен. Но, к удивлению Кузьмы, Данка не гнала его, и вскоре он перестал ломать голову - почему… Значит, так ей было лучше. Он ни на что не рассчитывал, ничего не ждал. Чего ждать, на что рассчитывать после того, как Данка семнадцать лет подряд видела его, в дым пьяного, перед своим домом на Воздвиженке? Слава богу, что хоть согласилась взять его своим гитаристом - и за все годы выступлений в "Аркадии" не выбрала другого, хотя музыканты в хоре были хоть куда.

Пить Кузьма бросил - причём сам не заметил как. Данка, дети, ресторан, выступления, поиски дешёвой квартиры заняли всё его время, и лишь осенью он спохватился, что третий месяц не пьёт ни капли. Поняв это, Кузьма даже рассмеялся. Подумал: расскажи цыганам с Живодёрки - не поверили бы, хоть сто раз крестно забожись… Все знали, и сам Кузьма был уверен в том, что после стольких лет запойных пьянок человек стать прежним не может. Но что-то произошло, и Кузьма даже собирался забежать в Исаакиевский собор воткнуть свечку святому Николе-исцелителю, но, конечно, позабыл. Не до Николы тогда было.

Всё, казалось, налаживалось потихоньку. Кузьма нашёл домик Фомича, отставного солдата-пехотинца, который мучился от старческого одиночества и охотно принял на постой цыганскую семью. Дети тоже были пристроены, Мишка даже бегал в церковно-приходскую школу учиться грамоте, а семилетняя Наташа крутилась по хозяйству с той взрослой сноровкой, которой обладает любая цыганская девчонка. Кузьма и Данка работали в ресторане, слушать Дарью Степную съезжалось пол-Петербурга, как-то раз приезжали даже великие князья, и Данка до сих пор хранила их подарок: кольцо с огранённым капелькой рубином.

Но бог не любит, чтобы у людей всё было хорошо. Кузьма чуть не умер со страха, когда однажды во время исполнения своего коронного романса "Я ласкала, целовала" Данка вдруг оборвала пение и поднесла руку к груди.

Кузьма шагнул к ней, но она с застывшей на лице улыбкой едва заметным движением приказала ему продолжать играть. И допела весёлую песенку до конца, и, лишь уйдя из зала в заднюю комнату, упала на диван с серым, искажённым болью лицом.

– За доктором послать, девочка? - впервые за всю жизнь Кузьма осмелился назвать её так.

– Уйди прочь, ты пьян, - сквозь зубы сказала она.

Данка часто говорила это. Кузьма не решался спросить: видит жена или не видит, что он давно не пьёт. За доктором всё-таки послали, и тот решительно заявил: никаких волнений, никаких выступлений, полный покой и тёплый климат. Тем же вечером Кузьма предложил Данке бросить всё и ехать на юг, но та, не дослушав, встала и ушла. Он пришёл к ней в ту ночь, как всегда, не зная: оттолкнет или нет? Данка не оттолкнула. Но и не сказала ни одного слова до самого рассвета. Кузьма не переживал: привык.

Потом были ещё два приступа, оба - во время выступления, и оба раза Данка уже не смогла допеть романс до конца. Цыгане начали шептаться о том, что Дарья Степная "долго не протянет". Сам хоревод Алексей Васильевич как-то раз тихо спросил у Кузьмы - не собирается ли он всерьёз лечить жену? Кузьма ничего не ответил: ведь всё решала Данка. А она и слышать не хотела о том, чтобы оставить ресторан, с какой-то болезненной хваткой цепляясь за эту блестящую жизнь. Она даже сменила репертуар и теперь вместо любимых жестоких романсов пела смешные шансонетки и незамысловатые песенки вроде "Ну целуй, не балуй" и "Я цыганка, дочь степей". Публике это понравилось; когда Данка в своём красном платье, картинно изогнувшись, блестя глазами, пела вальс "В час роковой" и звонко играла голосом на верхних нотах, ресторан ревел от восторга. А Кузьма, стоя за спиной жены и машинально аккомпанируя, читал про себя "Верую" и надеялся: хоть бы сегодня пронесло. Иногда проносило, иногда - нет. Но, скажите на милость, что теперь-то делать?

Взглянув на ходики, Кузьма увидел, что уже четвёртый час утра. Свеча в стакане почти полностью догорела, превратившись в плавающий в растопленном воске чуть тлеющий фитилёк. Кузьма допил холодный, ставший горьким чай, взял стакан со свечой и пошёл к Данке.

Жена спала на боку, обняв обнажёнными руками подушку. Кузьма поставил свечу на подоконник. Сел, не раздеваясь, на пол, прислушался к дыханию Данки, порадовался про себя: дышит ровно, хорошо, не мучается… В прыгающем жёлтом свете лицо Данки казалось совсем молодым и растерянным.

Тень от ресниц шевелилась на запавших щеках, лоб перерезали две горькие морщинки, брови были страдальчески приподняты. Кузьма смотрел на её лицо до тех пор, пока свеча не замигала и не погасла. В наступившей темноте он разделся, осторожно лёг рядом с женой. И уже начал проваливаться в сон, когда вдруг услышал приглушённые рыдания рядом с собой. Сначала он медлил. Затем осторожно, на ощупь нашёл руку Данки.

– Что ты?

– Ты чего не спишь?! Пошёл вон! - раздалось сдавленное шипение. - Уйди от меня! Спи! И не поеду я никуда отсюда, не поеду, слышишь?! Дэвлалэ, как вы мне осточертели все, все, все…

Кузьма вздохнул. Отодвинулся. И лежал неподвижно, глядя в темноту, до тех пор, пока всхлипывания рядом не смолкли.

Глава 5

Июнь на юге в этом году выдался жарким. Белое солнце целый день висело в небе, источая нестерпимый жар. Море сверкало, известняковые утёсы слепили, как мартовский снег. Степь выгорела начисто, остатки пожухлой травы едва топорщились на облысевшей почве, и сухие комки перекати-поля свободно путешествовали по ней из края в край. Не выдержала даже ко всему привыкшая полынь на прибрежных камнях и, утратив невзрачные соцветия и листья, торчала между утёсами сухими жёлтыми палками. К гальке на берегу невозможно было прикоснуться, и нравилось это лишь одному человеку в рыбачьем посёлке: турку Мустафе, который спокойно и важно варил свой кофе прямо на камнях у трактира Лазаря.

Толстый турок никогда никуда не спешил, бег как способ передвижения не признавал, и поэтому Илья и Маргитка, идущие к трактиру, были крайне удивлены, увидев, что Мустафа несётся им навстречу, вспотевший, с сотрясающимся животом и вытаращенными глазами.

– Дэвла, что это с ним? - пробормотала Маргитка. - Мариам, что ли, себе кого получше нашла?

– Брат, куда рысишь? - спросил Илья.

Мустафа промчался мимо него, как тяжеловоз, пыхтя и сотрясая землю, и выпалил на ходу:

– За Мариам! Пусть поглядит, пока не кончилось!

Илья взглянул в сторону трактира. Там, под старым грецким орехом, действительно собралась нешуточная толпа, от которой доносились восхищённые вопли, ругань, смех и лошадиное ржание. Когда Илья с Маргиткой приблизились, крики стали отчётливее:

– Давай, Роза! Эй, Чачанка! Смотри не падай!

Илья раздвинул локтями толпу - и увидел нечто невообразимое. Перед трактиром, делая широкий круг по двору, галопом носился тот самый красавец-жеребец чистой золотой масти, которого неделю назад на аркане притащил в посёлок Васька Ставраки. Все эти дни конь был на языках не только у поселковых барышников, но и у городских ценителей лошадей. Он был редкой красоты, с тонкими и сильными ногами, подобранной грудью, богатым хвостом, слегка удлинённой спиной, маленькой и сухой породистой головой.

Проблеск белка в углах фиолетовых глаз говорил о своенравном характере, в чём за неделю Васька убедился полностью. При посредстве всех знатоков округи он несколько дней пытался укротить бешеную скотину, но пользы не было никакой. После того как с жеребца три раза сорвался молдаванин Белаш, пять раз - коновал с Ближних Мельниц кривой Остап и раз двадцать - сам Васька, было решительно установлено: чёртовой твари дорога только на бойню.

Золотой жеребец не давал приблизиться к себе: фыркал, храпел, дико скашивал глаза, дёргался и лягался, и даже Илья, раз взглянув на него, не стал и пытаться. Сказал Ваське: "Без толку. Норовистый, как чёрт. Татарам продавай." Продавать татарам такую красоту Ваське не хотелось, он рассчитывал сбыть породистого скакуна какому-нибудь богатому знатоку в Одессе, но необъезженная лошадь сильно теряла в цене, и Васька не спешил подыскивать покупателя, всё ещё надеясь обломать строптивца. И сейчас Илья не верил своим глазам: неукротимый золотой галопом нёсся по кругу, словно в цирке, а на его спине, сжав бока коня коричневыми исцарапанными ногами и гикая, как кабардинский мальчишка, сидела Роза Чачанка. Испуга на её лице не было и в помине:

было очевидно, что Роза упивается скачкой. Более того - понаблюдав за ней с минуту, Илья увидел, что бешеная баба показывает джигитовку: она то запрокидывалась назад, почти ложась на круп лошади, то на лету срывала лист с грецкого ореха, то, свешиваясь до земли, подхватывала прямо из-под копыт гальку, то, как в пляске, била плечами. Пробормотав: "Вот шальная…", Илья ткнул кулаком в бок стоящего рядом Лазаря и потребовал объяснений. Лазарь долго отмахивался и орал по-гречески, но в конце концов сбивчиво поведал следующее.

Ранним утром Васька Ставраки, ругаясь и размахивая кнутом, на верёвке приволок рыжего жеребца к трактиру. Там его, по уговору, ожидал высокий и длинный, худой, как щепка, сэрвицкий цыган Федько из Одессы, клятвенно пообещавший Ваське объездить упрямую тварь.

Разумеется, ничего не вышло и у Федька: раз за разом он оказывался на земле. К тому времени к трактиру начали сходиться вернувшиеся с раннего лова рыбаки, собралась толпа, Федьку помогали советами, подбадривали, но ничего не помогало. В конце концов вывалянный с ног до головы в пыли сэрво заявил, что, видно, не судьба, и добавил, что такой оголтелой коняки он не видал сроду. После Федька попробовал ещё раз "на авось" и сам Васька, но под хохот рыбаков тоже полетел в пыль. Окончательно выйдя из себя, он с матерной бранью выдернул из-за голенища кнут и принялся изо всех сил хлестать вскидывающегося на дыбы жеребца. И тут с грохотом разверзлась дверь трактира - и на двор вылетела заспанная, растрёпанная и орущая на весь посёлок Чачанка. Подбежав к Ваське, она вырвала у него кнут, далеко отшвырнула его, во всеуслышание высказала всё, что думает о "голоштанном босяке", и решительно зашагала к обозлённому коню, на ходу подтыкая юбку. Остановить Розу бросились сразу несколько человек, но она зарычала на них так, что те шарахнулись, не спеша огладила и отёрла рукавом дрожащего от ярости жеребца, скормила ему что-то со своей ладони и, обняв бешеную тварь за шею, принялась нашёптывать ему на ухо. Конь слушал, подёргивая головой и переступая с ноги на ногу, тянулся к Розе губами и лишь коротко всхрапнул, когда она вскочила ему на спину.

– Хде она так джигитовать насобачилась, матерь божья? - проворчал за спиной Ильи Федько. - Первый раз в жизни бачу, щоб цыганка на лошади гоняла! Тай ще на такой злющей!

– И никакая она не цыганка. Примазывается! - зло сказала Маргитка.

– Замолчи, - велел Илья. Маргитка вспыхнула, но ответить не успела, потому что в эту минуту Роза под восторженные вопли зрителей осадила взмыленного жеребца, ласково похлопала его по шее, спрыгнув на землю, и зашагала к Ваське Ставраки. Тот стоял под грецким орехом, прислонившись спиной к толстому корявому стволу. Ему одному из собравшихся перед трактиром совершенно не понравилось устроенное представление, и он мрачно смотрел из-под насупленных бровей на приближающуюся к нему Чачанку.

Рыбаки тоже наблюдали за Розой с интересом, ожидая продолжения.

Ожиданий общества Роза не обманула.

– Видал, дух нечистый, как с животиной обращаться надо?! Эх ты, на таракане тебе ездить! - заголосила она на весь двор, суя Ваське под нос маленький загорелый кулак. - Скинул он тебя и ещё раз сто скинет, и правильно сделает! Он теперь до смерти не забудет, как ты его кнутом по двору гонял! Да самому бы тебе того кнута понюхать, медуза ты паршивая! Тьфу! Да какой ты конокрад после этого? Семечки тебе у старух на базаре красть, а не лошадей!

Лицо Васьки перекосилось от бешенства, рука его дёрнулась к голенищу, но кнута там давно не было. Васька дико огляделся вокруг в поисках чегонибудь тяжёлого, схватил валяющуюся в пыли ржавую подкову, замахнулся.

– О, давай, давай, помаши руками!- подбодрила его Роза.- Попляши, а я спою!

Гоп, морэ, не зевай, таракана оседлай! Ехай себе с богом, не гони дорогой!

Неожиданно сложившаяся песенка довела рыбаков до дикого хохота.

Лазарь рядом с Ильёй сложился вдвое, насколько позволял круглый живот, ловя разинутым ртом воздух. Федько ржал, схватившись за бока, вытирал слёзы и приговаривал по-своему грек Спиро, дед Ёршик и вовсе сел на землю, дрожа от смеха. К удивлению Ильи, смеялась и Маргитка: громко, блестя зубами и, кажется, искренне:

– Ой, не могу, умру… Ох, помогите, кончаюсь… Ох, смотрите, люди добрые, саво ром баро[145]…

Васька выстрелил в сторону хохочущей Маргитки злым взглядом из-под бровей, и Илья злорадно заметил, какой краской залилась его чёрная физиономия. Яростно выругавшись сквозь зубы и круто развернувшись, Васька зашагал по дороге в город.

– Эй, красавец, а лошадь-то? Лошадь-то забери! - завопила ему вслед Роза.

Васька не оглянулся, и на мгновение Илье стало даже жаль его. Всё-таки вогнать в краску Ваську Ставраки до сих пор не удавалось никому в посёлке.

– Ну и язык у тебя, Розка! Без ножа парня зарезала, - полушутливо упрекнул он посмеивающуюся Чачанку.

– А-а, будь здоров, Смоляко, я тебя и не видела! - весело поздоровалась Роза. - Ничего, такого обломать не грех. Ну, не люблю я его, не люблю, и всё! Когда его зарежут, и на поминки не приду. Выдумал - живую божью тварь мучить!

– А тебе обязательно нос сунуть надо было! Гляди, припомнит он тебе…

– А! Пугали ежа голым задом! - беспечно сказала Роза. - Слава богу, не в лесу живу. Рыбачки в обиду не дадут.

– Слушай, поделись секретом - как ты с жеребцом управилась? - помявшись, спросил Илья. - Стыд сказать, я к нему и подойти побоялся! А ведь не первый год с лошадьми-то…

– Да какой тут секрет, господи? - Роза, приглаживая ладонями растрёпанные после скачки волосы, хитровато смотрела на Илью. - Прикармливала я его, всего и делов. Васька ведь, паскуда такая, впроголодь его держал, а мне жалко было: животина же бессловесная… Вот я, как солнце сядет, на двор пролезу тихонько…

– К Ваське?! - поразился Илья. - И не боялась?

– Чего бояться? Пролезу, к лошадёнку подберусь и кормлю его… солёным арбузом с хлебом. Два раза овес в подоле приносила, только, незадача, просыпала много, когда через плетень лезла. Вот Васька, поди, башку ломал – откуда столько овса во дворе?.. Ну, вот и пригодилось.

– А джигитовать где выучилась? Я такое только у грузинов видал.

Роза посмотрела на Илью внимательным и весёлым взглядом, по-мальчишески присвистнула сквозь зубы и заговорила о другом:

– В город-то вы идёте сегодня?

– Зачем? - удивился он.

– Как, а ты что, не слыхал?! - в свою очередь, поразилась Роза. - Ну, как в колодце живёте, право слово! Да об этом второй день все цыгане в Одессе галдят! Хор с самой Москвы приехал, ясно? В Одессе остановились, пели вчера у Фанкони, а сегодня в парке для всех. Завтра в Крым возвращаются. Все наши идут смотреть, интересно же! И надо же, с такой дали, с самой Москвы!

– С… Москвы? - внезапно охрипшим голосом переспросил Илья. - А чей хор? Кто хоревод?

– В афише прописано - Дмитриев, кажется. Из каких он, не знаешь?

Его словно обухом ударили по голове. Илья провёл задрожавшей рукой по лбу, затеребил в пальцах шнурок нательного креста. Роза смотрела на него выжидательно, и надо было что-то отвечать ей, но вставший в горле ком не проваливался, хоть убей. Дэвлалэ! Московские… здесь… какого чёрта только явились… Зря надеялся, что теперь до смерти их всех не увидит. Господи, за какой ещё грех на него это свалилось?

– Что с тобой, Илья? - тихо спросила Роза.

– Со мной?.. - голос дрогнул, сорвался, и Илья отвернулся от пристального взгляда Чачанки. - Со мной ничего.

– Сам-то ты не московский случаем?

– Н-нет… Мы смоленские… Так, говоришь, все пойдут?

– Ну да. - Роза не сводила с него глаз. - И я, и одесские. Вы-то собираетесь?

Илья молчал, лихорадочно думая, что ответить. Взгляд его упал на подошедшую Маргитку. В её глазах стояло такое смертное отчаяние, что Илья сразу понял: нужно поскорее уходить и уводить её.

– Пойдём мы, Роза. У меня ещё дел полно сегодня.

– Подожди! - Роза взмахнула рукой, показывая на дорогу. - Это не ваша Цинка мчится?

Илья сощурился против солнца и убедился, что по дороге действительно несётся со всех ног Цинка - запыхавшаяся, вспотевшая, запылённая до самых глаз.

Подбежав и едва переведя дух, внучка принялась вопить на всю окрестность:

– Дед, меня дадо послал! За тобой! Чтобы быстро-быстро! Велел сказать:

бросай всё и бежи домой! Надо очень! Там твоя сестра пришла! Тётя Варя пришла! Вот что!

– Варька? - медленно переспросил Илья. - Откуда?

Цинка пожала плечами, обеими руками вытерла пыль и пот с лица, схватила деда за руку. Илья обернулся к Маргитке.

– Идём домой?

– Идём, - глухо, не поднимая глаз, ответила она.

Варьку Илья увидел ещё издали. Сестра сидела на крыльце дома, обхватив колени руками, дымила трубкой, изредка сплёвывала в сторону. Заметив приближающегося Илью, не спеша встала, выколотила и спрятала трубку. Она ещё тушила босой ногой последние угольки, когда брат подошёл вплотную.

– Варька… - только и сумел сказать он.

Сестра подняла голову, и Илья едва успел увидеть её блестящие от слёз глаза: в следующий миг Варька уже висела у него на шее, сдавленно повторяя:

– Ах ты, дух нечистый… Проклятье всей жизни моей… Наказание господне, за какие же грехи ты мне дался…

– Да за что ругаешь? - хрипло спросил он. - Вот он я. Сама же не ехала шесть лет.

– Я не ехала? Я не ехала?! Да я тебя по всему Крыму искала! По всей Бессарабии! Вы же совсем на месте не сидите! Хоть бы знать о себе дал, паршивец, последнюю совесть схоронил!

Он молчал. Обнимал худые плечи сестры, гладил её по спине. И сам не заметил, как опустился на колени и как Варька тут же села рядом прямо в пыль, и они обнялись, как в детстве, и он уткнулся в её плечо. Вот она – Варька, вот она - сестрёнка, вся его семья, вся родня. Снова здесь, снова с ним и будет всегда.

Дома у накрытого стола сидел Яшка, а возле печи суетилась Дашка.

Илья давно не видел дочь такой счастливой - улыбка не сходила с её лица, а огромный живот не мешал Дашке ловко и быстро орудовать у печи ухватом. Она уже успела заставить стол всем, что было в доме съестного, поставила самовар. Маргитка молча подошла помочь ей. Илья заметил, что с Варькой они поздоровались холодно, мельком, не поцеловавшись. Вскоре Маргитка и вовсе ушла на двор с полным тазом грязного белья, словно не могла выбрать другого времени для стирки. Илье это не понравилось, он собрался было пойти вернуть жену, но передумал: хотелось послушать Варьку, начавшую рассказывать о своём путешествии по Крыму.

Яшка сидел за столом как на иголках. Едва дождавшись паузы в разговоре старших, он принялся жадно расспрашивать Варьку:

– Как наши все там, биби Варя? Как отец? Мама здорова? Сестёр замуж взяли? Всех? Пашка Трофимов на Ольке обещал жениться - женился?

Впервые на памяти Ильи Яшке изменила его обычная сдержанность, вопросы сыпались из парня один за другим, а загорелое лицо было взволновано и казалось совсем мальчишеским. Яшка даже не заметил, что выпил свой стакан вина до того, как пригубили Илья и Варька: недопустимое поведение при гостях, тем более старших. Вздохнув, Илья понял, что, пока Варька не переберёт всю Яшкину московскую родню, поговорить с сестрой ему не удастся.

А может, и слава богу… О чём говорить? Что рассказывать? Как искал по всему Крыму Маргитку? Какой её нашёл? Как жили, как живут сейчас?

Зачем?.. Позориться только. Да, Варька сестра ему; да, кроме неё, у него и на свете нет никого, но… Но язык не повернётся рассказать, из-за чего они столько лет, как бродяги, мотались по Крыму, из-за чего никак не могли сесть на одном месте, ужиться с цыганами… Да Варька и не дура; небось давно сама догадалась. Ведь наверняка не думала, что отыщет брата в нищем рыбачьем посёлке среди бог знает какого сброда. Что он ответит, если Варька сейчас спросит: "Как ты живёшь, Илья?" Что тут отвечать? Не расскажешь ведь, не вывалишь, как прежде, всё, от чего болит душа, не спросишь: "Что делать?" Тьфу, пропади всё пропадом… Может, лучше бы ей и вовсе не приезжать было.

Яшка угомонился только через час. И то помогла Дашка, на миг остановившаяся за спиной мужа и что-то чуть слышно шепнувшая ему. Яшка умолк, смущённо покряхтел, тут же вспомнил о каком-то неотложном деле и, извинившись, вышел из комнаты.

– Спасибо, чяёри, - недовольно сказал Илья. - Думал - до ночи от него не избавлюсь.

Дашка улыбнулась, взяла пустое ведро и вышла на улицу вслед за мужем.

– Золото, а не девочка, - с нежностью сказала Варька, глядя ей вслед. – И в кого только?

– Да уж не в меня.

– Знамо дело. - Варька снова достала трубку, долго раскуривала её, придавив табак вынутым из печи угольком. Илья молча ждал, рассматривал на свет красное вино в стакане. Дашка всё не возвращалась. Со двора доносилось мокрое шлёпанье: Маргитка у колодца стирала бельё.

Варька наконец управилась с трубкой, затянулась, выпустила облако дыма.

Илья искоса, сердито взглянул на неё:

– Долго дымить будешь, паровоз-вагончики? Рассказала бы лучше, как наши.

– А что наши? - невнятно переспросила, не вынимая трубки изо рта, Варька. - Я в таборе с весны не была. Но, кажется, все живы-здоровы, только старая Стеха на Святках померла. Правда, и пора уже было, ей лет девяносто точно стукнуло. Сыво последнего сына женил и всех при себе держит, отделяться не даёт, добро жалеет. Смех и грех глядеть, как четыре невестки у одного костра толкутся да задами стукаются! Маша своего пьяницу похоронила, теперь весёлая бегает: отмучилась… Ванька Жареный из тюрьмы пришёл и в первый же день чуть жену не убил, еле цыгане развели: что-то ему про неё наболтали. Брат его дочь сосватал за каких-то ростовских, весной хотят свадьбу делать, а денег нету, даже занимать не у кого… Илья, что с тобой?

Он опустил глаза. Перевёл дыхание. Сквозь зубы спросил:

– Ты что, издеваешься надо мной? Что мне до таборных? Я их шесть лет не видал и видеть не хочу. Ты мне про детей моих расскажи. И… и про Настьку.

– А-а, вон ты чего… - Варька положила трубку рядом со стаканом на стол.

Долго молчала. Илья ждал, глядя на вино в своём стакане, и в глазах уже рябило от красного блеска.

– Ну, что тебе рассказать… Про то, что Гришка на Анютке женился, ты знаешь? Петька тоже жену взял, из трофимовских, всё-таки навязали тебе Стешку в родню… Красивая девочка, но бесталанная, в хоре только за красоту и держат, сидит посреди первого ряда богородицей… А месяц назад и Илюшка женился на Катьке Конаковой. Прелесть девчонка, и пляшет хорошо… Нет, ты меня не слушаешь, я вижу! Илья! Сам ведь просил рассказывать!

– Прости. Слушаю. - Илья отпил вина. И, так и не заставив себя поднять глаза, спросил:

– А что же… Настька?

– Настька? - Варька помолчала. - Настька замуж собирается. За князя Сбежнева. Если всё хорошо будет, осенью уж обвенчаются. Он её в Париж увозит.

Вот так, ошалело подумал Илья, сжимая внезапно заплясавший в пальцах стакан. Вот так. Не зная, куда деть задрожавшие руки, злясь на себя за это смятение, он всё же сумел усмехнуться:

– Что ж… Слава богу, быстро утешилась.

– Помолчи! - резко сказала Варька. - Что ты знаешь?

– А чего тут знать?! - рявкнул Илья, стукнув стаканом по столу. Он разбился вдребезги, на пол посыпались осколки, по столу растеклась гранатовая лужа, а сам Илья сдавленно выругался, порезав руку.

Варька молча смотрела в окно. Когда Илья перестал материться, спросила:

– Слушай, а ты чего ждал? Что она до конца дней своих по тебе убиваться будет? Много чести…

– Ничего я не ждал. Выходит замуж - и слава богу. Может, ещё детей ему нарожает. - Илья встал, прошёлся по комнате. Дрожь в руках не проходила, саднила порезанная ладонь. В висках стучало, как маятник: Настька… князь…

Настька… князь…

Да, конечно, прежнего не воротишь. И права Варька, не сохнуть же Настьке одной, она совсем не старая ещё, красивая, любой такую с радостью возьмёт, небось и не один князь в очереди стоит… Права Варька, и Настька права, хоть поживёт по-человечески. И ничего другого быть не могло… но отчего же, господи, худо-то так?

– Что ж она за него сразу не вышла? - спросил он, стоя у окна и глядя на двор. - Зачем тянула столько лет?

– Не знаю. Может, тебя ждала. Может, боялась. Наши-то все её уговаривали, Митро - тот с утра до ночи зудел, как бабка древняя: выходи, выходи, дура… А сейчас уж тянуть некуда, князь в Париж с посольством уезжает, а туда только законную супругу можно.

– Понятно. Ну - дай бог.

– Подойди ко мне.

Он не послушался. Упрямо стоял у окна до тех пор, пока Варька не подошла сама, не взяла его за руку и не усадила насильно у стола.

– У тебя кровь. Сильно порезался? Как был бешеный, так и остался… Чего разошёлся-то? Совсем, что ли, плохо здесь?

– С чего ты взяла? - Илья опустил голову, понимая, что сейчас хочешь не хочешь, а придётся врать. Противно было до дрожи в коленях, но Илья знал:

правды о своей жизни с Маргиткой он не расскажет под ружьем. Никому.

Даже Варьке.

– Что ты на меня так смотришь? Чего ты сама себе напридумывала? Слава богу, хорошо живу. Что детей пока нет - это пустяки, Маргитка сейчас в тяжести, к зиме управится. Деньги есть, лошади есть, дом есть… Внуков вон целая охапка, покою в доме никакого… Чего ещё надо?

Варька молчала. Умолк и Илья. Через минуту тишины он осторожно поднял взгляд. Сестра сидела, подперев голову рукой, и изумлённо смотрела на него.

– Слушай, Илья, ты что - голову мне морочишь? - почти с испугом спросила она. - Ты ума лишился?!

Он не ответил. Варька негромко, глядя в окно, сказала:

– Вот не думала, что у нас с тобой до такого дойдёт. Ты что, Илья, решил, что я за эти годы ослепла? Или из ума выжила? Хорошо он живёт, посмотрите на него, люди добрые… А то я не знаю, зачем ты в эту дыру зарылся! Жену от цыган прячешь, позориться не хочешь, только и всего! Была я в Симферополе, мне крымы рассказали, почему вы оттуда съехали! И в Кишинёве была, там вас лаутары местные тоже хорошо помнят! А что ты с девочкой сделал? Во что ты её превратил?! Да для того она, что ли, родилась, чтобы за твоей кобылой по свету таскаться?

– Ну, тут ты меня не совести! - вспылил Илья. - Она, что ей лучше, сама выбирала! Я ей не навязывался!

– Дурак, ты ей в отцы годишься! Думать надо было, прежде чем на девчонку зелёную лезть! Я ведь, когда вы пришли, Маргитку даже не узнала.

Присмотрелась, только тогда поняла: взаправду она… Что ты с ней сделал?

Она же весёлая была, красивая, светилась вся… А теперь глаза как у кошки одичалой. И что это у неё с лицом? Бьёшь ты её, что ли?

Варька спросила это будничным тоном, но ему вся кровь бросилась в лицо.

Не глядя на сестру, Илья пожал плечами.

– Ну, было.

– И есть за что? - поинтересовалась Варька.

– Да вроде пока особо не за что…

– Молодец, морэ… Ну, а чего ты отворачиваешься? Твои дела. Живи так, коли в радость. Но только я тебя попросить хотела…

– О чём?

Варька отпила вина из стакана. Вздохнув, сказала:

– Мы сегодня в вашем городе поём, в парке. Народу будет много, знаю, что и цыгане явятся… Прошу тебя - не приходи.

– Это почему ещё?

– Незачем.

– Ну, давай, расскажи, сестрёнка, куда мне ходить! - взорвался Илья. - Знаю я, чего ты беспокоишься: за Настьку боишься. Да не бойся, не полезу я к ней!

– Ещё бы. Этого не хватало. Она ведь только в последний год понемногу успокаиваться начала, а раньше всё тебя ждала. Как я в Москву приеду - вцепляется, как репей: "Где Илья, что с ним, как живёт?" А я ей и рассказать-то ничего не могу, сама не знаю, где тебя носит. Настька мне не верила, обижалась, плакала… Впору было вовсе в Москву не приезжать. И только-только в этот год униматься стала… И замуж выйти мы её наконец-то уговорили.

– Уговорили они… - процедил сквозь зубы Илья. - А вы её-то спросили, ей этот князь нужен?

– Стало быть, нужен, раз замуж идёт, - невозмутимо сказала Варька. – Настька - не тёлка летошняя, её на привязи не потянешь… И ты зря бесишься.

Тоже ведь, по-моему, не один кочуешь. Ты себе такую жизнь сам выбрал.

Лучше она или хуже - мне решать не с руки. Но к Настьке не лезь. Не мути её, не трогай. Дай ей жить спокойно, мало она от тебя терпела?

– Хватит, - мрачно сказал Илья, не поднимая головы. - Не говори так со мной. Я знаю, тебе Настька роднее сестры. Но… ведь и я тебе не чужой? И ты лучше всех знаешь, как всё было. А за Настьку не беспокойся. Не пойду я туда.

И своих никого не пущу. Хоть бы вы сгорели все…

Варька молча погладила его по плечу. Очень хотелось отстраниться, но Илья сидел неподвижно, глядя на дрожащую вокруг бутылки лужицу красного вина. И когда час спустя Варька ушла, он продолжал сидеть так же, не выйдя даже проститься с сестрой. Провожать её до города пошёл Яшка, за ним увязались дети. Маргитка тоже куда-то делась, и во дворе стало непривычно тихо. День клонился к вечеру, пыльное стекло окна порозовело от закатного света. Нужно было вставать, идти заниматься обычными делами, но отяжелевшая голова не поднималась с кулаков, хоть убей.

Правильно, конечно. Незачем туда ходить. Ещё не хватало попасться на глаза кому-нибудь из хоровых. Права Варька, он и не собирался никуда, но…

Сжимая руками голову, Илья с горечью думал, что никогда, ни разу за всю жизнь сестра не говорила с ним так. Словно не родня, словно он давно ей не брат. Он, конечно, святым никогда не был, всякое случалось… ну и что? Когда Варька на него смотрела такими чужими глазами? Будто не после шести лет разлуки встретились. Искала, говорит… Зачем искала, вдруг со злостью подумал Илья. Чтобы сказать: "Не лезь к Настьке"? А то он без неё не знал! И не рвался никуда, и в мыслях не держал, и Маргитка пока при нём, так чего же ему дёргаться? О чём жалеть?

Илья перевёл дыхание, снова уткнулся лбом в кулаки. Шёпотом позвал:

"Настька…" и привычно представил себе жену в её тёмном платье, с тяжёлым узлом волос на затылке, со спокойной улыбкой. Сваты недоделанные, горько подумал Илья, навязали ей всё-таки этого князя. Ведь не любила же она его никогда! Не нужен он ей был! Зачем же согласилась, зачем пошла? Не иначе Яков Васильич, перед тем как помереть, заставил!

Илья закрыл глаза. Криво усмехнувшись, подумал о том, что заставить Настьку что-то сделать против её воли не удалось бы даже богу. Значит, сама захотела. Что ж… пусть. Значит, успокоилась. Значит, его, Илью, больше не ждёт. Но отчего же он тогда сидит тут, как пёс цепной на привязи, и не может встать и пойти в город, чтобы хоть посмотреть на свою же собственную жену?

Почему нет, если ей всё равно теперь?!

Внезапно Илья подумал о том, что Варька, скорее всего, расскажет Насте о встрече с ним. Да, расскажет непременно - чего ей скрывать? И Настька узнает обо всём. И об этих пустых шести годах, и о болтаниях из города в город, и о его бестолковой, дурацкой жизни с Маргиткой, и о синяках на её лице, и о её взгляде затравленной кошки… И пусть знает, отчаянно подумал Илья, сжимая кулаки. Пусть знает, что он за всё сполна заплатил и ни одного дня за эти годы счастлив не был. А то, может быть, Настька думает, что у него тут не жизнь, а мёд с сахаром… Взвыть впору от такого сахара… но стоит ли?

Позориться перед дочерью? Дать Маргитке похохотать вволю? Стервенеть от презрительного взгляда сосунка Яшки? Осталось теперь только сидеть одному в пустом доме, смотреть в стену… и понимать, что никто, кроме тебя самого, в этом не виноват. Так чего же теперь рваться с привязи, в чём каяться? Сиди и давись этой жизнью, пока не сдохнешь.

Илья поднял голову, взглянул в окно. Красное солнце уже висело над самыми крышами посёлка. Выступление хора в Одессе, должно быть, скоро начнётся… В парке, значит… Ну, так пусть покажут того, кто не даст ему, Илье Смоляко, пойти и посмотреть, на ком переженились его старшие сыновья!

Илья резко встал и, не подняв упавшей табуретки, вышел из дома.

У ворот ему загородила дорогу Маргитка.

– Куда ты, Илья?

Он увидел её полные слёз глаза, помертвевшее лицо. Отвернулся, отстранил Маргитку с дороги.

– Пусти меня.

– Илья!!! - она сразу всё поняла.

– Пусти, я вернусь…

– Дэвлалэ, так и знала… С самого начала знала… - Маргитка повалилась на землю, вцепилась в сапоги Ильи, хрипло, с ненавистью закричала: - К ней уходишь? К ней? Опять к ней?! Не ходи, Илья… Не надо, не ходи, ты не вернёшься… Что ж ты, вурдалак, делаешь со мной?! Илья, останься!

Останься! Не ходи!

– Отвяжись от меня, дура! - заорал и Илья, отдирая её руки от сапог и отбрасывая заливающуюся слезами Маргитку с дороги. - Сказал же, что вернусь!

– Илья! - Маргитка бросилась было за ним, но, споткнувшись, снова упала в пыль. Завыла низким, сдавленным голосом, колотясь головой о землю.

Илья ускорил шаг.

Южные сумерки наступили, как всегда, быстро. Когда Илья очутился на набережной Верхнего города, уже стемнело. Это была "чистая" часть Одессы.

Набережная белела шляпками и платьями дам, кителями военных, целая толпа стояла возле духового оркестра, бравурно исполняющего венский вальс, от фонарей и иллюминации на тротуары ложились цветные пятна, порт вдали был весь усыпан огнями, по чёрной воде моря медленно двигалась искрящаяся громада "Святого Николая", курсирующего между Одессой и Севастополем.

Дневная жара спала, и воздух был свеж от морского ветра. Сильно пахло какими-то душистыми цветами. Отчётливо слышались звуки оркестра, женский смех, скрип пролёток, свист мальчишек: казалось, половина города высыпала в этот тёплый вечер на набережную. Из-за Молдаванки поднималась ущербная луна, рядом с ней растерянно мигала первая зелёная звезда.

Илья постарался как можно быстрее миновать эту весёлую, шумно болтающую, нарядную толпу. Он редко бывал в этой части Одессы, обычно посещая в городе лишь Староконный рынок и Привоз. Где находится главный городской парк, он не знал, и пришлось навести справки у полуголого мальчишки-турчонка с шарманкой и плешивой мартышкой на верёвке.

Оказалось, недалеко, и вскоре Илья, миновав бульвары, шагал вдоль решётки, огораживающей парк. Запах цветов усилился, над кустами вились разноцветные и яркие южные светлячки. Луна запуталась в ветвях деревьев, и Илье казалось, будто она ехидно подмигивает ему оттуда. А вскоре в звуки южного вечера вплелись сначала слабые, чуть слышные, но с каждым шагом Ильи становящиеся всё более отчётливыми голоса и гитарная музыка. Он пошёл быстрее, но проклятая ограда всё не кончалась, людей навстречу попадалось всё меньше, и вскоре Илья понял, что обходит парк с задней стороны. Пение меж тем стало совсем громким, между кустами в разрыве ветвей блеснул яркий свет, и Илья остановился. Сквозь чугунные прутья ему была видна освещённая площадка эстрады, на которой сидел хор. Место перед эстрадой было сплошь забито людьми - "чистая" публика сидела за белыми столиками, между которыми сновали официанты с подносами, народ попроще стоял за лёгкой оградкой, и сколько ни вглядывался Илья, он не увидел среди стоящих свободного места. Нечего было и думать о том, чтобы протолкаться поближе к хору - даже если обойти весь парк кругом и войти, как положено, с главного входа. Илья чертыхнулся от бессилия, со злостью подумал о том, что, пока он будет бегать вокруг решётки, хор, чего доброго, закончит выступление. Он прижался лицом к самой ограде, но сквозь просветы в ветвях акаций было видно немного.

– Эй, Илья! Смоляко!

Вздрогнув, Илья отпрянул от решётки. Мало того, что весёлый шёпот позвал его по имени, так ещё и слышался он откуда-то сверху. Отчаянно гадая, кого из знакомых принесла нелёгкая, Илья поднял голову… и невольно фыркнул от смеха: за оградой, в развилке толстого каштана, болтая босыми ногами, сидела с туфлями в руках Роза Чачанка.

– А, пришёл всё-таки? - с улыбкой спросила она. Светлячок сел ей на плечо, озарив щеку и смеющийся глаз зеленоватым светом.

– Пришёл… - проворчал Илья. - Ты как туда влезла-то, чёртова баба?

– По решётке. И ты давай. Всё равно там сквозь народ не проберёшься, я пробовала. Все те, кто вчера их у Фанкони слушал, сегодня опять пришли.

Я час вокруг ограды на рысях носилась, пока это дерево высмотрела. Лезь сюда, морэ, цыган нет, никто не увидит!

Последние слова Розы оказались решающими: Илье вовсе не улыбалось карабкаться на дерево в свои сорок три года на глазах у местных цыган. Роза, подбадривая, нагнулась из развилки и протянула ему руку. Помощь Илья отверг, огляделся по сторонам, схватился покрепче за прутья решётки - и через минуту сидел на неудобной, покрытой буграми и наростами ветке каштана, переводя дыхание.

– Ай, молодчико! - похвалила его Роза, но Илья этого уже не слышал.

Хор пел "Не смущай". Мощная волна голосов расходилась в тёплом воздухе, весь парк звенел от слаженно ведущих свои партии басов, баритонов, теноров, альтов и сопрано, и от этих знакомых звуков у Ильи перехватило горло. Он подался вперёд, вглядываясь в смутно различимые лица цыган, подумал:

хорошо Роза придумала, видно отсюда и в самом деле как на ладони. Вот он – весь московский хор из Грузин, вот они все! Вон гитаристы - Ванька, Ефим и Петька Конаковы, дядя Вася, все четверо Трофимовых, ещё какие-то молодые, незнакомые… Первый ряд весь блестит и сверкает, это - солистки, плясуньи.

Вон Стешка высится Медведь-горой, поглядывает на дочерей, вон Илона - она не улыбается, лицо грустное, сдала сильно за эти годы… Вон дочери Митро, все как на подбор, "арапки" с узкими глазами, и одна другой краше, сидят в цветных шалях. Вот с краю Варька в чёрном платье, с голубым шарфом через плечо, поёт задумавшись, полуприкрыв глаза, и словно это не её низкий и густой голос слышится сильнее всех… А вот и Митро стоит перед хором, спиной к Илье, но разве с кем его спутаешь? Всё такой же прямой, строгий, в плечах - косая сажень, со спины - просто молодец, да вот только седой совсем… Что ж, было с чего поседеть. А вон… а вон, кажется, Гришка. Илья резко подался вперёд.

Гришка, сын… точно! Стоит со своей скрипкой, наклонив к ней чёрную голову, не улыбается, глаза опущены, и весь он где-то не здесь… не изменился совсем.

А вырос сильно, в плечах раздался, мужик мужиком стал… Где там жена его?

Илья пристальнее вгляделся в ряд солисток, выискивая белокурую голову Анютки, но в это время "Не смущай" закончилась, и толпа зрителей разразилась аплодисментами. На эстраду понесли цветы, солистки, кланяясь, принимали их.

Толстенький конферансье Андруцаки, известный всей Одессе, несколько раз пытался объявить что-то, и несколько раз ему не давали это сделать. Наконец конферансье с напускным отчаянием всплеснул руками, повернулся к Митро.

Тот усмехнулся в ответ, медленно поднял руку с гитарой - и стало тихо.

Совершенно серьёзно, без тени улыбки Митро объявил:

– Господа… Катька.

Из первого ряда вскочила молодая цыганка, совсем девочка, с длинными, перекинутыми на грудь косами. На её свежем юном личике с круглым подбородком застыла неподвижная улыбка танцовщицы. Катька была одета по памятной Илье котлярской моде: широкая алая юбка с оборкой, начинающейся чуть не от колена, такая же алая кофта с безразмерными рукавами, и даже голова по-замужнему повязана платком. В зале стало тихо. Чуть слышно вступили аккордами "венгерки" гитары, и Катька, плавно приподняв руки, тронулась по кругу. "Славно идёт", - отметил про себя Илья, следя глазами за тонкой фигуркой в красном. Катька сделала круг, другой, развела руками, поклонилась хору - и из второго ряда не спеша, с напускной ленцой вышел молодой цыган, тоже совсем мальчишка, с курчавой головой, смуглым до черноты лицом, сросшимися бровями, чуть раскосыми мрачноватыми глазами.

Илья заворожённо смотрел на него. Почувствовал, что хорошо бы перекреститься, и сделал бы это, если бы не боялся свалиться с дерева. Что же это за колдовство такое? Будто он сам, Илья Смоляко, выходит к этой красотульке плясать, он сам - лет двадцать пять назад? Рука вдруг задрожала, скользнула по жёсткой коре каштана, Илья еле успел ухватиться покрепче.

Дэвла… Это же Илюшка! Илюшка, сын, вышел "работать венгерку" со своей молодой женой! "Авэ, чяворо[146], сынок…" - шёпотом попросил он, словно сын мог слышать его. Гитары прибавили ритм, Катька улыбнулась до ушей, кинула лукавый взгляд через плечо, вызвав смех у зрителей, и Илюшка, медленно поднимая руку за голову, пошёл по кругу вслед за женой. Илья глаз не мог отвести от его высокой, по-мальчишески стройной фигуры. Сын с молодой женой плясал "венгерку", зрители хлопали в такт гитарных аккордов, звонкая музыка уносилась к тёмному ночному небу, к звёздам…

А Илья вспоминал, как семнадцать лет назад, зимой, его мальчик, его Илюшка умирал от горячки. Они стояли тогда на окраине Смоленска, морозы трещали страшные, годовалый Илюшка метался в жару, весь горячий, с обмётанными белым налётом губками, страшно, с тяжёлым хрипом дышал, и старухи цыганки уже безнадёжно качали головами. Настя, не спавшая третьи сутки, плакала без слёз, с сухими глазами, отталкивала руки утешающей её Варьки, держала в объятиях сына, прижимая к себе его курчавую головку, и на осторожные советы цыганок: "Попа бы, милая, позвать…" лишь ожесточённо мотала головой. Он, Илья, сидел на полу, обхватив колени руками, молчал. Соваться к жене, успокаивать, утешать не мог: у самого ком стоял в горле. Надеяться было не на что. И всё же глубокой ночью, когда измученная Настя заснула, сидя на лавке, Илья подошёл к ней и взял завёрнутого в одеяло сына у неё из рук. Илюшка был в беспамятстве и даже не пошевелился, когда отец, прижав его к себе, пошёл через пустой, заснеженный двор к конюшне. Там Илья уложил сына, развернув одеяло, прямо на соломе, достал ведро с вонючей, тёмной, как дёготь, мазью, которой лечил лошадей, и вымазал сына с ног до головы. Для верности прочитал ещё и дедов заговор, сплюнул на три стороны, перекрестился. Потому что не мог смириться с мыслью о том, что сын умирает, а он, его отец, так ничего и не сделал. Было тихо, холодно, в темноте пофыркивали кони, в приоткрытую дверь светила голубая зимняя звезда. Илья завернул так и не очнувшегося сына в одеяло и пошёл с ним к дому.

Утром его разбудил отчаянный вопль Насти. Илья торчком сел на полу и первое, что подумал: ночью умер Илюшка. Он бросился к жене:

– Настька… Настенька, не вой, пожалуйста… Ну, что поделать, бог дал, бог и… - и осёкся. Через плечо Насти увидел сидящего на лавке Илюшку, сосредоточенно жующего край лохматой овчины. Сын был нежно-зелёного цвета - весь, от босых пяток до спутанных кудряшек.

– Боже милостивый, это что? - всхлипывая, спросила Настя.

– Мазь лошадиная… - виновато сознался Илья. - Я подумал - может, хоть так лучше будет. Дедов способ, проверенный…

Настя повернулась к нему с блестящими от слёз глазами, всплеснула руками, хотела было что-то сказать, но лицо её сморщилось, и она заплакала.

Илюшка выпустил изо рта овчину, улыбнулся тремя зубами, нежно сказал:

"Тя-тя-тя-я…" и задом наперед полез с лавки. К вечеру все таборные цыгане знали, что Илья Смоляко вылечил сына от лихорадки лошадиной мазью.

Отмыть же Илюшку полностью удалось лишь к весне…

А теперь вон он - пляшет "венгерку", жеребец восемнадцатилетний, искры из-под каблуков летят. Уже жениться успел, и, видит бог, не прогадал… Даже издали Илье было видно, как хороша фигура Катьки. А пляшет, бог ты мой, пляшет - будто огонёк вокруг Илюшки мечется… Ох, не прогадал, оголец!

Пляска закончилась, зрители бешено захлопали. Илья, улыбаясь в темноте, смотрел, как Илюшка и Катька вновь и вновь выходят на поклон, как девчонка приседает в низком реверансе, как стреляет по сторонам довольными глазами.

А потом Митро коротким кивком отправил обоих на место, повернулся к залу, и по одному его виду Илья понял: сейчас выходит Настька…

Вечер был тёплым, почти душным, а его затрясло, словно в ознобе, когда на эстраду вышла жена - в чёрном платье, с высокой причёской, в наброшенной на плечо кружевной шали. Её встретили аплодисментами, но Настя улыбнулась, чуть приподняла руку - и всё смолкло. Митро подошёл к ней с гитарой. Из второго ряда вышел Гришка со скрипкой. Андруцаки произнёс название романса, но Илья его не услышал. Только когда вступила скрипка, он понял, что Настя будет петь одну из своих старых вещей. Ещё молодым, неженатым он слышал её в Москве.

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

Лучи у наших ног в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нём дрожали,

Как и сердца у нас за песнею твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,

Что ты одна - любовь, что нет любви иной,

И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

В зал Илья больше не смотрел. Он и так знал, что там - ни звука, ни движения, что люди боятся даже моргнуть. Так было и раньше, так осталось и сейчас, и будет так всегда, пока поёт Настя… Он сидел подавшись вперёд, не отводя взгляда от прямой и стройной фигуры на краю эстрады, от руки, придерживающей на груди складки шали, от вьющейся прядки волос у виска, от спокойно глядящих в зал больших чёрных глаз. Она всегда пела так - ни улыбки, ни лишнего поворота головы и уж тем более никаких гримас, которыми сейчас грешат молодые… а в зале никто мигнуть не смеет. Бывало, в ресторане купцы Тит Титычи про свои расстегаи забывали и ревмя ревели под Настькины романсы… Кто ещё так споёт, кто сумеет?

– Настька… - позвал Илья шёпотом, чувствуя, как сводит судорогой горло. – На-астька…

Услышать его Настя, конечно, не могла. Но, дождавшись, пока отыграет скрипка, взяла вдруг следующий куплет так сильно и отчаянно, что у Ильи снова мороз пробежал по спине, и тут уж он не выдержал - перекрестился дрожащей рукой.

И много лет прошло, томительных и скучных,

И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь.

И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,

Что ты одна - вся жизнь, что ты одна — любовь,

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,

А жизни нет конца, и цели нет иной,

Как только веровать в рыдающие звуки,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

Когда Настя закончила и весь парк принялся неистовствовать, выкрикивая её имя, Илья прислонился спиной к толстому стволу каштана, несколько раз с силой провёл ладонями по лицу и снова повернулся к эстраде, зная - так просто Настьку не отпустят. И не ошибся: все столики встали, поднялись даже дамы, дружный хор голосов выкрикивал:

– Про-сим! Про-сим! Ещё! Ещё!

Настя сдержанно кланялась, улыбалась. С трудом дождавшись тишины, шепнула что-то музыкантам и вполголоса, задумчиво, словно обращаясь к кому-то, запела:

Как хочется хоть раз, последний раз поверить,

Не всё ли мне равно, что сбудется потом?

Любовь нельзя понять, любовь нельзя измерить, Ведь там, на дне души, как в омуте речном…

Эту вещь Илья сам пел в своё время, хорошо её помнил и почти не слушал - лишь смотрел, не отводя глаз, в лицо жены, снова шёпотом звал её по имени, снова и снова проводил ладонью по глазам, злился - что это с ними, отчего так жжёт? - снова смотрел туда, на освещённый круг, на знакомое лицо, на руки, на волосы… А потом Настя взяла наверх так, что, казалось, дрогнули низкие южные звёзды:

Пусть эта глубь — безмолвная,

Пусть эта даль — туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба…

– Твои глаза бездонные! - вдруг подтянул Илья. И не тихо, не шёпотом, а в открытую, так, как пел когда-то в хоре. Мимоходом удивился сам - откуда только взялось, думал - забыл всё давно… Его голос пролетел через всю отгороженную площадку, люди заоборачивались, кое-кто даже привстал, цыгане все, как один, повернули головы, Митро резко обернулся, - а Илья видел лишь широко открытые глаза Насти, её руки, судорожно сжавшие шаль.

Но - вот что значит настоящая певица! - романса она не оборвала, и вышло так, что припев они дотянули вдвоём, она - с эстрады, он - с дерева:

Пусть эта глубь - безмолвная, пусть эта даль — туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба…

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие свели меня с ума.

Илья точно знал: Настька его не видит. Ни Настька, ни Митро, ни остальные, ведь там, в парке, светло от фонарей, а здесь - тьма-тьмущая, да ещё и ветви… Не увидят, не разглядят. И не догадаются. По спине бежал пот, Илья сам не знал, что это вдруг нашло на него, отчётливо понимал, что не нужно было этого делать, что Настька на эстраде едва держится на ногах, что Варька теперь его убьёт и будет права, но… Но, видит бог, если б не запел - сердце бы лопнуло.

Не нужно ничего, ни слов, ни сожалений,

Былого никогда мне больше не вернуть.

Но хочется хоть раз, на несколько мгновений,

В речную глубину без страха заглянуть…

Пусть эта глубь - безмолвная, пусть эта даль — туманная,

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба.

Твои глаза бездонные, слова твои обманные

И эти песни звонкие свели меня с ума.

Отчего Настька там, на эстраде, плачет, не вытирая слёз? Отчего она ведёт второй куплет с закрытыми глазами? Настька… Плюнуть, что ли, на всё, отчаянно думал Илья, подойти туда, к ней… на людях всё равно не прогонит, а там, дальше, видно будет… Ведь жена она ему! Ведь никого, кроме неё, он не любил никогда! Никого, ни одну из своих баб, никого… даже Маргитку.

Стоило промучиться шесть лет, чтобы понять это наконец… Илья перевёл дыхание и бесшумно спрыгнул с каштана вниз.

Перебравшись через ограду, Илья прижался лицом к холодным чугунным прутьям и долго стоял так. Он не знал, сколько прошло времени, но, когда пришёл в себя окончательно и смог наконец различать звуки, услышал, что невидимый теперь хор за оградой поёт "Невечернюю". Это означало скорый конец выступления. Илья помотал головой, словно стряхивая последнюю нерешительность, провёл ладонью по волосам и быстро пошёл в обход решётки.

Пролётки, на которых приехал хор, стояли неподалёку от главного входа.

Сейчас около них, кроме извозчиков, не было ни души. Илья прибавил шаг, ему хотелось выяснить, в какой гостинице остановились московские артисты, и двигаться прямо туда, чтобы поговорить с Настькой наедине, без лишних ушей. Как будет выглядеть этот разговор, Илья ещё не успел подумать, но точно знал лишь одно: без него Настька отсюда не уедет. Он не сразу заметил идущего ему навстречу человека и остановился лишь тогда, когда встречный окликнул его по имени:

– Илья, это ты?

Он остановился. Негромкий, ровный голос показался ему знакомым. Неизвестный вышел из тени, свет фонаря упал на его лицо, и Илья ошалело спросил:

– Ваша милость… вы? И вы здесь?

– Да, я, здравствуй. - Сбежнев подошёл ближе. Илья, не зная, что сказать, растерянно оглядывал князя. Тот был в светлом летнем костюме, не скрывавшем, впрочем, военной выправки, держал в руке шляпу, чуть заметно улыбался, но по чуть сощуренным глазам Илья догадался: Сбежнев взволнован не меньше, чем он.

– Чего изволите, Сергей Александрович? - с нарочитой любезностью осведомился Илья.

– "Очи чёрные" под мадеру, - в тон ему ответил князь. - Что с тобой, Илья, мы ведь не в ресторане!

– А коль не в ресторане, то дайте пройти! - грубо сказал Илья. В голове уже вертелись слова Варьки: "Настька за князя выходит…" Выходит? Ну так чёрта с два выйдет!

– Пустите, ваша милость… Дайте пройти, говорят вам! Дорога не купленная!

– Илья, стой! - вдруг резко приказал Сбежнев, и Илья, впервые услышавший, как князь повышает голос, невольно остановился. Тут же разозлившись на себя за этот испуг, зло спросил:

– Да чего вам надо-то? Ещё бы городового позвали, в каталажку сдали меня!

– Это ты вторил Насте? - поинтересовался князь.

– Вам что? Ну, я…

– Гм… Стало быть, ты здесь. Как, однако, шутит судьба… И куда же ты спешишь?

– Сами, поди, знаете, - мрачно сказал Илья. - А то б наперерез не помчались… Что - так и будем стоять посредь дороги?

– Илья… - Князь умолк на минуту, словно обдумывая что-то, а потом решительно сказал. - Тебе к ней лучше не ходить. Я думаю…

– Отойдите с дороги, ваша милость! - перебил Илья.

– Илья, послушай меня…

– Да отойдите, говорят вам! - взорвался он. - Что мешаешься под ногами, ваше благородие? Это цыганские дела! Она жена мне, была и есть! Князь, не вводи в грех… Не отойдёшь - клянусь, зарежу!

– Ого… - Сбежнев вдруг улыбнулся, и рука Ильи, дёрнувшаяся было к голенищу, замерла на полпути. Так и не достав нож, он выпрямился, сдавленно попросил:

– Христом-богом прошу - уйдите.

– Выслушай меня, и я уйду. - Сбежнев шагнул с освещённой аллеи в тень, и Илье поневоле пришлось последовать за ним.

В двух шагах от дороги, в темноте ветвей они остановились. Илья прислонился спиной к стволу; пользуясь кромешной тьмой, закрыл глаза. Та отчаянная смелость, накатившая на него несколько минут назад, уже схлынула, снова подступил озноб. Илья с трудом заставлял себя слушать слова Сбежнева.

– Илья, поверь, я хочу только её счастья… Я знаю, Настя любила тебя.

Возможно, любит до сих пор. За эти годы я трижды просил её руки и трижды она мне наотрез отказывала. Весной я попытал удачи в четвёртый раз, и Настя согласилась подумать. Вчера… - князь запнулся на миг, но Илья не заметил этого, - вчера она дала окончательное согласие.

– Вон как… - попытался усмехнуться Илья. - И что - все наши слышали?

– Да, это было при цыганах.

Илья молчал. Говорить было нечего. Жалел об одном: что не послушал Варьку, не остался дома.

– Илья, я сидел сейчас за столиком, слушал Настю. Я видел её лицо, когда ты запел. Она чуть не лишилась чувств. С твоей стороны это было не очень уместно… Чёрт возьми, почему ты, сукин сын, никогда не думал о ней?! – выругался вдруг князь.

Илья поморщился. Хрипло, с угрозой попросил:

– Не кричите на меня, ваша милость.

– Прости. - Сбежнев помолчал. - Видишь ли… Я ничуть не сомневаюсь, что стоит тебе сейчас, как ты намеревался, подойти к Насте… Я вижу - она всё ещё живёт тобой. Это очень сильное чувство, и мне оно понятно, но… Кто сможет поручиться, что через полгода ты не сбежишь с очередной юбкой?

– Чего?!! - взвился Илья. - Да… Да… Кто же вам права такие дал?

– Не взыщи, я уж без прав скажу, - холодно сказал князь. - Настя никогда ни словом не пожаловалась мне на тебя, но от цыган я узнал многое. Ты же не будешь утверждать, что живёшь в этом городе один?

Илья ничего не ответил. Молча шагнул мимо князя к освещённой аллее, но Сбежнев положил руку ему на плечо.

– Пустите. - Нет! - твёрдо сказал князь. - Годы мои, конечно, уже не те…

Да ты и помоложе будешь, но всё-таки я тебя не пущу.

– Не беспокойтесь. Я не к ней. Клянусь.

Князь, явно колебаясь, всё ещё держал его за плечо. Илья стоял не двигаясь, ждал. И оба вздрогнули, когда из конца аллеи послышался истошный крик:

– Илья!

Они повернулись одновременно. По аллее к ним со всех ног бежала женщина. Сначала Илье показалось - Настя, но, приглядевшись, он разглядел чёрное платье, сползший на затылок платок, резкое, от страха ещё больше заострившееся лицо сестры.

– Сергей Александрович, вы-то зачем… - простонала Варька, останавливаясь возле них. Она сильно запыхалась после бега, но, не переведя дыхания, сразу же бросилась к Илье и, вцепившись обеими руками в его рубаху, отрывисто, ненавидяще пообещала по-цыгански: - Клянусь, если подойдёшь к ней, - прокляну!

Он молчал. Смотрел в свете разноцветных огней на искажённое лицо сестры, на растрепавшуюся после бега причёску, на слёзы в её глазах.

Подождав, медленно переспросил:

– Ты меня - что?

– Прокляну, - тихо повторила Варька.

Илья взял сестру за запястья, отцепил её руки от своей рубахи. С коротким странным смешком сказал:

– Ну, до смерти ты меня напугала… Забирай гаджа и валите отсюда оба.

Вон уже хор выходит.

Варька обернулась. Из освещённых ворот парка в самом деле выходили окружённые толпой зрителей цыгане, слышались возбуждённые голоса, смех.

Чей-то голос на весь парк звал:

– Варька! Эй, Варька! Где ты?!

– Ступай, тебя ждут. - Илья отошёл в тень, сел на тёплую влажноватую землю. Варька не двигалась, но подошедший князь, взглянув на Илью, тронул её за локоть:

– Идём, Варенька.

Варька, вытирая слёзы, кивнула. Сбежнев подал ей упавшую шаль, Варька, не расправляя, перебросила её через плечо, оперлась на предложенную князем руку и зашагала за ним к пролёткам. Илья сидел на земле, провожая взглядом удаляющиеся фигуры, затем уставился в землю. Уже укатили пролётки с цыганами, уже стихли шум и смех за оградой парка, уже один за другим начали гаснуть огни у эстрады, а он всё не мог заставить себя подняться. И неизвестно, до чего бы досиделся, не окликни его знакомый голос:

– Смоляко, это ты?

Он вскочил как ошпаренный.

– Роза?!

– Я. - Темнота рядом с Ильёй шевельнулась, блеснули белки глаз, серебряная серьга. - Ты чего здесь сидишь?

Илья молчал, не зная, что ответить. Внезапно он вспомнил о том, что, слушая Настю, совсем забыл, что на соседней ветке сидит и, может быть, наблюдает за ним эта чужая цыганка. Что она видела? Что подумала потом, глядя на то, как он стоит, прижавшись лицом к чугунной ограде? А может, и не заметила ничего… Какое ей дело?

– Ты чего здесь делаешь, глупая? Ночь-полночь…

– А я не буду в посёлок возвращаться. У меня рядом тут цыгане знакомые живут, пойду к ним ночевать… Ну, что, морэ, понравились московские?

– Понравились, - подтвердил он, сглотнув слюну.

– А солистку их первую видел? - не унималась Роза. - Видит бог, никогда в жизни такого не слыхала! Сколько слушала певиц, и в Москве, и в Питере, и в Кишинёве, но такой… Вот ведь дал господь голос! Я прямо обревелась вся, её слушавши, ничего вокруг себя не видела! Даже не заметила, как ты куда-то делся! Только что вроде рядом сидели, как две вороны на суку, а тут глядь – нету цыгана… А называли её, ту певицу-то, так же, как тебя. Настасья Смолякова, я точно слышала. Она не родственница тебе?

– Она моя жена, - глухо сказал Илья. Отвернулся и быстро пошёл в темноту.

*****

– Да иди ты, ради бога, спать, Митро! У тебя уже глаза закрываются, – сердито сказала Настя, сидя у зеркала и вынимая из причёски шпильки. - Что ты - всю ночь меня караулить будешь? Не бойся, не повешусь.

– И в мыслях такого не было… - пробурчал Митро, подавив зевок. Было уже около полуночи, в открытое окно гостиничного номера смотрела заходящая луна, приторный аромат цветов, которыми была завалена тесная комната, смешивался с солёным запахом моря. Чёрное платье Насти покоилось на кресле, там же лежала, свешиваясь с подлокотника, шаль. На столе в открытом футляре лежала гитара, и отражения свечей играли на тёмной полированной деке.

– Уйдешь ты или нет? - уже с досадой спросила Настя, встряхивая обеими руками распущенные волосы. - Не то подушку дам, ложись здесь, на полу.

– Ухожу, ухожу. - Митро встал, пошёл было к двери, но с порога вернулся.

Стоя за спиной Насти, осторожно сказал:

– Настька, это ведь не он был…

– А кто? - не оборачиваясь, спросила она.

– Ну-у-у… Цыган полон город. Какой-нибудь местный пошутить захотел…

– Ну да. Откуда только этот местный "Глаза бездонные" знает, скажи мне?

– спокойно спросила Настя, и Митро смешался.

– Да мало ли… Слыхал от кого-нибудь… В Москве, может, бывал… Всяко быть-то может…

– Слушай, я в тебя сейчас гитарой брошу. Всю душу вымотал. Иди спать.

– Тьфу! - с сердцем сплюнул Митро и быстро пошёл к двери.

На этот раз он действительно ушёл. Настя расчёсывала волосы, не мигая смотрела на своё отражение, туманное от света свечей. И вздрогнула, когда в дверь тихо постучали.

– Митро, я тебя убью!

– Настя, это я, - раздался смущённый голос. - Я поздно? Ты не одета?

– Ох, господи… - вздохнула Настя, опуская голову на руки. Помолчав, устало ответила: - Ничего, Сергей Александрович. Заходите.

Она сняла с кресла платье и скрылась за ширмой. Когда спустя несколько минут Настя появилась оттуда уже одетой, на ходу заплетая косу, князь сидел у стола, глядя в открытое окно. Увидев Настю, виновато сказал:

– Извини, пожалуйста. Я вижу, ты почти уже легла. Но, видишь ли, я не мог…

– Да нет, Сергей Александрович, это даже хорошо, что вы пришли. - Настя улыбнулась, начала перебирать шпильки, вновь закалывая косу в высокий узел. - Приехала с концерта, думала - умру от усталости, а тут Митро явился и давай голову долбить… Уж не чаяла, как избавиться от него. Только-только ушёл, а с меня весь сон как рукой сняло.

– Чего он хотел?

– А… - без улыбки отмахнулась Настя. - Голову мне морочил всё… Говорит – не Илья это сегодня со мной пел.

– А сама ты как думаешь? - помолчав, спросил князь.

Настя пожала плечами:

– И думать нечего. Илья, конечно. Много ли вы таких теноров слышали?

А я его вовсе из тысячи узнаю. А Варька почему, еле допев, вокруг парка куда-то помчалась? И до сих пор у себя в нумере ревёт, никого к себе не подпускает…

Сбежнев молчал. Настя подошла к окну, оперлась о подоконник.

Раскидистые ветви деревьев пригостиничного парка резали тёмное небо, низкие звёзды мелькали между ветвями. Внизу, над клумбой роз, вились светлячки. Пахло цветами и солью. Негромко гукала какая-то птица.

– Сергей Александрович, как думаете, - нерешительно начала Настя, - это очень неприлично будет, если мы с вами сейчас к морю пойдём? Верите ли, я за все эти дни ни разу моря не видала! Приедем в город - сейчас на концерт, потом сразу спать падаешь… А посмотреть хочется.

– Разумеется, идём! - поднялся князь. - Напротив, это замечательно, прогуляться перед сном. Да и народу на набережной не будет… Но возьми шаль, может быть ветер.

Настя послушно сняла с подлокотника кресла кружевную накидку. Вместе они вышли из номера.

Набережная была пуста, лишь снизу, от моря, доносился чей-то приглушённый смех: видимо, гуляла парочка. Солёный запах сделался ещё острей, к нему примешался сладкий аромат миртов. Луна ушла, и теперь только звёзды искрились над чуть слышно шумящим, словно дышащим во сне морем.

– У-у, его и не видно… - разочарованно сказала Настя, стоя у парапета и глядя на чёрную массу воды, сливающуюся с небом. - А дышать хорошо, свежо.

В Москве сейчас, наверное, такая духота стоит… просто возвращаться не хочется.

– Останемся здесь, - шутливо предложил князь. - Хотя бы до конца сезона.

Ты имела бешеный успех у одесситов, тебя будут просто носить на руках.

– Смеетесь? Да Митро кондратий хватит… У него из солисток тогда одна Анютка останется. И вам тут нечего делать, Париж дожидаться не будет.

Руки князя, бережно набрасывающие на плечи Насти шаль, замерли.

Настя повернулась, глядя в упор, сама, высвободив из пальцев Сбежнева лёгкую ткань, закуталась в неё. Налетевший с моря ветерок растрепал её волосы; она, отведя назад вьющиеся пряди, нашла в темноте руку князя, слегка сжала её. Отвернулась.

– Настя… Должен ли я понимать…- начал князь, и Настя закусила губы, услышав его изменившийся голос. - Должен ли я понимать, что ты приняла решение?

– Да, - не поворачиваясь, сказала она.

– И?..

– Простите меня…

Тишина. Настя отпустила руку князя. Сбежнев некоторое время стоял не двигаясь, глядя через плечо Насти на низко мерцающие над морем Плеяды.

– Простите меня. Мне бы ещё раньше вам это сказать надо было. Всё, как девчонка, боялась…

– Я знаю, в чём дело, - князь не отрывал взгляда от звёздного неба. - Это всё из-за него… Из-за того, что он пел сегодня с тобой. Ты… Настя, боже мой, неужели ты останешься здесь, с ним?

– Ну, господь с вами… У него здесь жена. Наверное, и дети есть.

– Только в этом причина?..

– А вам этого мало? - Настя сильнее стянула на груди шаль. Сбежнев приблизился, осторожно обнял Настю за плечи. Она, не замечая этого и по-прежнему глядя в черноту моря, продолжала:

– Не в Илье дело, Сергей Александрович. У нас с ним что было - всё прошло, и не вернуть, хоть из кожи вылези, но… Не обижайтесь только на то, что скажу.

Знаете, я, когда вы раньше к нам на Живодёрку приезжали, всегда радовалась.

Как девчонка шестнадцати лет, радовалась. Причёсываться бросалась, платье ваше любимое, на плечи шаль, ожерелье жемчужное… Митро даже смеялся надо мной, такое счастье всякий раз было! И петь для вас готова была хоть до утра, и годы молодые с вами вспоминать… А этой весной, после того как подумать обещала… не то что-то делаться со мной стало. Вы подъезжаете - а у меня душа болеть начинает. И чем дальше, тем хуже. До того доходило, что уж ждала, когда вы уедете. Вы за порог - а я реветь, до утра успокоиться не могла.

– Отчего же ты мне об этом не говорила?

– А зачем? Что бы я сказала? Сама не понимала, что со мной… А теперь знаю. Не надо было вам снова предложение делать. А мне соглашаться думать не надо было. Только хуже вышло. Не люблю я вас, Сергей Александрович, дорогой вы мой, самый лучший, не люблю…

– А его - любишь?

– Не знаю, господи! - с сердцем сказала Настя. - Не знаю… Но вы сами видели, что со мной сделалось, когда я его голос услышала. Один только голос! Будто шести лет не прошло, а ведь думала, что забыла. И знала ведь, что не увидимся и что кончилось всё давно… а едва в обморок не свалилась прямо на сцене. Вот бы позорище было! Так как же я после такого за вас выйду? Вы про меня теперь что хотите думайте, но… не могу я. Ничего из этого хорошего не получится. Чего ради я сама себя насильно замуж выдам?

На четвёртом-то десятке? Что мне - княгиней хочется быть, как нашим девкам-малявкам? Или без Парижа жизнь не мила? Нет… И вам от этого хуже только будет. Не спорьте, знаю я.

– Да-а… - Сбежнев неожиданно рассмеялся, и Настя удивлённо обернулась к нему. - Что ж, пусть теперь старый циник Толчанинов попробует доказать мне, что бога нет! Есть. И наказывает он без промедления.

– О чём вы, Сергей Александрович? - испуганно спросила Настя, вглядываясь в его лицо. Он заметил этот взгляд, грустно улыбнулся:

– Не бойся, Настя, я не схожу с ума. Просто сегодня мне пришлось солгать… поверь, чуть ли не впервые в жизни. И вот… не прошло и двух часов, а возмездие уже грянуло.

Настя молча, пристально смотрела на него. Князь отвёл глаза. Неловко рассмеялся.

– Видишь ли… я сегодня разговаривал с Ильёй.

Настя ахнула. Шёпотом спросила:

– Когда?

– Сразу после того, как ты… как вы спели вместе. Я ведь тоже его узнал.

И, как только ты отпела, пошёл на поиски. Мы столкнулись почти у ворот парка, он… он торопился к тебе.

– Ой… - прошептала Настя, закрывая лицо руками.

Князь, глядя в сторону, продолжал:

– Я чувствовал, что нужно его удержать, не пустить к тебе любой ценой.

И… и тогда я сказал, что ты выходишь за меня замуж. Что всё решено, что по приезде в Москву мы венчаемся.

– И… что Илья? - не отрывая рук от лица, спросила Настя.

– Боюсь, что это его не остановило бы, - помедлив, сознался Сбежнев. - Но прибежала Варька, начала кричать на него по-цыгански… Я почти ничего не понял. Скажи, что означает "армая"?

– Армая - проклятие… - машинально пробормотала Настя. И вздрогнула: – Это что же… Варька… Варька так сказала ему?! Варька - Илье?! Господи, с ума она сошла, разве можно так…

Князь молчал. Настя схватилась за голову. Долго стояла так, неподвижная, непривычно ссутулившаяся. Сбежнев ждал. Затем осторожно тронул её за плечо.

– Девочка…

– Ничего, Сергей Александрович, - глухо, не поворачиваясь к нему, сказала она. - Сейчас всё пройдёт. Ну, Варька! Ну, сдурела цыганка… Брата, родного брата…

– Она хотела добра для тебя…

– Да что же это такое! - взорвалась наконец Настя, сбрасывая с плеча руку Сбежнева. - Да что же это все, кому не лень, мне добра хотят! И без меня за меня решают! Наломали дров, нечего сказать! Да что бы я - умерла, если б с Ильёй увиделась?! Или бы на шею ему бросилась? Или от молодой жены обратно к себе его потянула? Что я - девчонка пустоголовая? Не знаю, что можно, что нет?! О, хоть бы вы сгорели все, когда вы меня только в покое оставите! И вы! И Варька! И Митро! Доведёте, ей-богу, уйду в монастырь на послушание! И пусть кто угодно вместо меня в ресторане поёт!

– Настя! - Князь снова обнял её за плечи, привлек к себе. Она, замолчав и как-то разом поникнув, прижалась к его груди. Со вздохом сказала:

– Не сердитесь, Сергей Александрович. Это я с перепугу.

– Прости меня.

– Вы не виноваты. И… И даже правильно всё сделали. А то Илья, он… Он всегда такой был, сначала сделает, а потом подумает: надо было, не надо…

Хорошо, что вы с Варькой его не пустили. А то увидь его Митро - и до смертоубийства дошло бы. - Настя выпрямилась. Глядя в лицо Сбежнева, твёрдо сказала: - Я за вас не выйду, Сергей Александрович.

– Я понимаю. - Князь помедлил. - Мне… уехать завтра?

– Зачем? Уедем вместе.

– Что сказать Митро?

– Я сама ему всё скажу. А теперь ступайте. Не бойтесь, я не заблужусь.

Вон, видно отсюда, - гостиница светится… Идите, Сергей Александрович.

И не держите зла. Дороже вас у меня человека нету. Кто же знал, что так судьба раскинет…

Князь хотел было что-то сказать, но, взглянув на Настю, лишь молча кивнул и шагнул в темноту. Когда его шаги стихли, Настя оперлась на парапет набережной. Несколько минут стояла с закрытыми глазами. Внизу чуть слышно, вкрадчиво дышало море. Кроны деревьев тихо шелестели, ночная птица умолкла, луна уползла за маяк, и серебристая дорожка, бегущая по воде, растаяла. В наступившей темноте Настя выпрямилась, накинула шаль на голову и медленно пошла вдоль пустой набережной к гостинице.

Утром Настя проснулась от того, что кто-то со всей мочи дубасил кулаком в дверь.

– Кому неймется-то? - пробормотала она, отводя с лица распустившиеся волосы. - Кто там?

Из-за двери ответили - кто.

– А чего ты так кричишь? Входи. Нет, подожди немного, я…

Настя не договорила. Дверь разверзлась, и на пороге, как карающий серафим, вырос Митро. Было очевидно, что он сам недавно с постели, рубаха его была застёгнута кое-как, волосы взлохмачены. В руках он держал скомканный лист бумаги.

– Это что такое, чёртова кукла?! - завопил он, врываясь в комнату и размахивая листком. - Что это такое, а?

– Не знаю, - пожала плечами Настя. - Покажи.

– Не знает! Не знает она, проклятая! О-о-о, за что мне это наказание небесное!

Митро забегал по комнате. Настя озадаченно следила за ним глазами.

Через минуту потянула было к себе платье с кресла, но Митро заметил её движение, одним прыжком оказался возле кровати, вырвал платье из рук сестры, швырнул его на пол и гаркнул так, что закачалась люстра:

– Отвечай - почему Сбежнев уехал?!

Настя приподняла брови. Вздохнув, спросила:

– Уехал, значит, всё-таки?

Митро, не находя слов, закатил глаза. Помедлив, Настя снова потянулась за одеждой. На этот раз ей удалось даже накинуть платье на голову, но в тот же миг Митро сорвал его.

– Зачем ты это устроила? Отвечай, дурища, зачем?!

Настя резко встала. Оттолкнув брата, вырвала у него из рук своё платье, ушла с ним за ширму, и туда Митро бежать за ней не рискнул. Нерешительно постояв на месте, он набрал было воздуху для очередной гневной тирады, но, подумав, с шумом выпустил его. Сел в глубокое кресло у окна и, косясь в сторону ширмы, проворчал:

– И нечего глазами сверкать, дура и есть… Опять человеку жизнь испортила, бессовестная! Чуть свет из гостиницы смылся, будто не князь, а босота какая беспортошная…

– Ты откуда знаешь?

– Так он же меня разбудил! Вытащил из-под одеяла, кой-как посадил и ну объяснять, что не может уехать, ничего не объяснив, не хочет, мол, чтоб я о нём худое думал… А я в себя прийти со сна не могу, ничего не понимаю, только глазами хлопаю и говорю: "Как ваша милость сама разумеет…" Ну, понял он, наконец, что от меня толку мало, сел к столу и давай писать… Передай, говорит, Настасье Яковлевне. Тут уж я опомнился, прыгнул к нему. Не уезжайте, говорю, Сергей Александрович, все бабы дуры, и Настька тоже, она пожалеет ещё… Куда там! Улыбнулся - и за дверь! Не бежать же мне за ним босиком было!

– Где письмо? - из-за ширмы протянулась рука.

– На… - Митро, насупившись, сунул в руку измятый листок. Чуть погодя Настя взглянула через верх ширмы. Грозно спросила:

– Ты что, читал?

– Знамо дело. Он его, между прочим, и не запечатал…

– А совесть у тебя есть?

– Про совесть молчала бы! - снова вскинулся Митро. - Ну, поглядела? Рада?

Успокоилась, наконец? Избавилась?! И что вы, бабы, за стервы за такие, одно от вас несчастье приличному человеку, право слово… Что вот ты теперь делать будешь, что?

Настя показалась из-за ширмы, аккуратно складывая письмо Сбежнева.

Митро свирепо взглянул на сестру; увидев на её лице улыбку, изумлённо заморгал. Вздохнул, пожал плечами. Взявшись за голову, спросил:

– Ну что ты за проклятье на мою голову, Настька, а? И почему у тебя всё не как у людей? Князь - и тот негоден оказался. Одного подай - конокрада таборного… А стоит ли он тебя, поганец?!

Настя молча положила письмо Сбежнева на край постели. Села на ручку кресла, в котором сидел брат, взъерошила ладонью волосы Митро, погладила по плечу.

– Не ярись. Ещё слава богу, что сейчас всё решилось. А то могла бы и из-под венца сбежать.

– Могла бы, тебе не впервой! - буркнул Митро. - Ну, в Москву-то с нами возвращаешься? Или своего голодранца искать, хвост задравши, побежишь?

Смотри, после этого на глаза мне не показывайся!

Настя молчала. Митро осторожно взглянул на неё снизу вверх. Сестра улыбалась, и он невольно улыбнулся в ответ.

– Ну… Хоть солистку новую на твоё место не искать.

– Всё равно бы никого лучше не нашёл, - уверенно сказала Настя.

Поднялась с кресла, взглянула на часы. - Ступай, Митро. Мне вещи уложить надо. Поезд в полдень, помнишь?

*****

До утра Илья проходил по тёмному городу, избегая, однако, заходить в кабаки, понимая: на этот раз дело может закончиться недельным запоем. Рассвет застал его на белой каменистой дороге, ведущей в посёлок. Сияющая краюшка солнца только-только выглянула из-за горизонта, облив его розовым светом и озарив снизу длинные полосы облаков. Глядя на поднимающийся над морем красный диск, Илья вдруг вспомнил о Маргитке, о том, как ушёл вчера, оставив её, рыдающую, на дороге, о том, как она с воем волочилась за его сапогом по пыли, беременная… Вот, не дай бог, опять выкинет… Этого только не хватало! Тоскливо выругавшись, Илья прибавил шагу.

Его тревога сразу возросла, когда он увидел настежь распахнутые ворота и дверь в дом. На дворе было пусто, не слышно даже привычных детских воплей. "Спят, что ли, ещё?" - удивлённо подумал Илья. Из-под крыльца вылез щенок и, нарушив тишину, пронзительно затявкал. Илья пнул его сапогом и, не слушая обиженного поскуливания, взбежал по крыльцу.

На лавке у окна сидела Цинка - не по-детски сосредоточенная, насупленная, со следами высохших слёз на загорелой мордашке. К ней, как воробьи, жались мальчишки. Илья растерянно огляделся, не понимая, что могло так перепугать детей. И увидел: за столом, уронив кое-как повязанную платком голову на смятую скатерть, сидела Дашка. Сначала ему показалось, что дочь спит, но, едва услышав скрип половиц, она резко вздёрнула голову, и Илья увидел её мокрое от слёз лицо.

– Дадо? - хриплым, чужим голосом спросила она. - Дадо, ты?

Илья бросился к ней, схватил за плечи:

– Что случилось, маленькая?

– Дадо… - Дашка вновь расплакалась, повалившись головой на стол. - Дадо, я, клянусь, её не пускала… Но я не могла… Не могла я, боже мой!

Илья с силой встряхнул её:

– Да что стряслось? Где Маргитка?

– Дадо…

– Говори! Убью! Говори! - заорал он так, что дети, спрыгнув с лавки, стайкой кинулись за дверь. - Где Маргитка, где она?

– Дадо, я не виновата… Она ушла… уехала…

Илья ожидал услышать всё, что угодно, но не это, и сначала почувствовал страшное облегчение: слава богу, жива, не выкинула… Лишь через минуту он медленно поднял руку к голове, потёр лоб, несколько раз моргнул. Тихо переспросил:

– Как? Что ты сказала?..

Дашка зарыдала в голос:

– Уехала! Говорю тебе, уехала!

– Да что ты городишь, дура безголовая! - рявкнул Илья, впервые в жизни обругав дочь. - Куда она, черти тебя возьми, делась?! Когда? С кем? Отвечай!!!

– Но-о-очью… - всхлипнула Дашка, - с Васькой Ставраки… Отец, ради бога, не кричи, что я могла сделать?

Илья отступил от стола, диким взглядом обвёл комнату. Всё здесь было попрежнему, всё на своих местах, и даже зелёная в жёлтых бубликах кофта Маргитки так же валялась на печи, свешиваясь вниз рукавом, и её шаль висела на гвозде у зеркала, и все ленты, все гребни были на месте…

– Ты что - врёшь мне?! - шёпотом спросил он.

– Нет, дадо! Умереть мне, я не вру! - сквозь слёзы побожилась Дашка. – Понимаешь, когда ты… когда ты ушёл, она как с ума сошла - по двору металась, плакала, кричала, чуть в колодец не кинулась. Яшка, спасибо, перехватил, унёс в дом. Я её водой отпаивала и вином… Слышу, вроде униматься стала понемногу, сидит, пьёт вино, молчит, плакать даже перестала… Я только вздохнула спокойно, а с улицы как закричат: "Эй, кто дома есть?" И что за чёрт Ваську принёс? Маргитка как вскочит, как кинется на двор к нему! Я только услышала, как она закричала: "Вези! Куда хочешь вези!" Я на крыльцо выбежала, а их уж и не слышно…

– Да… куда же вы смотрели?! - Илья стоял, вцепившись в низкую притолоку, чувствуя, что у него начинают стучать зубы, словно в лютый мороз. - Кто её отпустил, кто ей дал уехать?

– Я.

Илья оглянулся. На пороге, прислонившись к дверному косяку, стоял Яшка. Он был перемазан дёгтем, - видно, делал что-то в конюшне. Лицо его было в тени.

– Ты?.. - шагнув к нему, переспросил Илья.

Яшка отступил. Его татарские глаза сузились ещё больше. Илья шагнул ещё раз - и Яшка неловко, спиной вперёд, сошёл по крыльцу на двор.

Взглянув в его лицо, Илья увидел: парень ничуть не боится. А на двор вышел, чтобы не пугать Дашку. Что ж… Выходит, время настало.

– Я тебя убью, щенок, - по-прежнему тихо, почти спокойно сказал Илья, вытаскивая из-за голенища большой кнут. Яшка мрачно усмехнулся, и Илья ещё раз убедился: не боится.

– Сколько ей было маяться с тобой, Илья Григорьич? Сколько ты из неё жил вытянул? Я ведь помню ещё, какой она была!

– Женой моей она была!

– Цыгане об своих жён ног не вытирают.

– Не твоё дело, паршивец!

– Нет, моё! Я с ней мучился, я, а не ты, слышишь, собачий сын?! - потеряв вдруг самообладание, заорал Яшка. - Это я, а не ты, её из Москвы увозил – тяжёлую! Это передо мной она каждый день выла! Это я её из петли в Ахтырке еле вытащить успел! Это я не знал, что с ней делать, не мог её заставить вдовой назваться, не мог цыганам показать! Это мы с ней чуть с голода не сдохли, когда денег не было! А тебе плевать было! Ты её обрюхатил - и в сторону! Её - своего друга дочку! Какой ты цыган после этого?! Ты…

– Заткнись! - зарычал Илья, обматывая кнут вокруг руки, сам не замечая, как привычно готовится к драке. - Клянусь, три дня не встанешь!

– Ты её шесть лет мучил! Душу из неё мотал! Кровь пил! Кулаки отбивал об неё! Да лучше ей с Васькой по степям мотаться, чем дальше твоей тряпкой быть! Подстилкой! Ей! Моей сестре! Которая на всю Москву светилась!

– Я тебя убью!

– Это я тебя убью! - пообещал Яшка. - Маргитка ушла, мне теперь бояться нечего.

Они стояли во дворе друг напротив друга, розовый свет поднимающегося солнца освещал лицо Яшки, мелькал в его узких злых глазах, бился на лезвии ножа. Загородившись ладонью от солнца, Яшка шагнул было к Илье, но тот ударом рукоятки кнута выбил из руки парня нож.

– Рехнулся, щенок? - словно со стороны услышал Илья собственный голос,

– Не умеешь - не хватайся!

От сильного удара по ногам Яшка полетел на землю. Сморщившись, схватился за колено, вскочил. Его собственный кнут висел у дверей конюшни, Яшка схватил его, молниеносно обмотал руку ремнём, и Илья мимоходом отметил, что кнутовище легло в ладонь парня крепко и удобно.

От первого удара Яшки Илья уклонился, а второй всё-таки пропустил. От острой боли в плече позеленело в глазах, он каким-то чудом удержался на ногах, обозлился по-настоящему, встретил третий удар кулаком, и они с Яшкой, сцепившись, покатились по земле.

Тяжёлая, не дающая дышать злоба оглушала, бухала в висках. Сквозь эти удары Илья смутно слышал звон опрокинутых вёдер у колодца, истошный визг детей, грохот чего-то катящегося по земле, бешеное рычание - то ли Яшкино, то ли своё собственное: "Умар-р-рава, дж-жуклэскир-р-ро[147]…" И – прорезавшийся вдруг сквозь этот шум и гром отчаянный, захлёбывающийся рыданиями голос:

– Дадо! Дадо! Дадо, ради бога, дадо!!!

Илья не сразу понял, что это кричит Дашка. Но, когда голос дочери пробился сквозь оглушающие толчки крови в голове, Илью словно окатили ведром воды. Он разом очнулся и увидел, что сидит у самых ворот верхом на Яшке, пытаясь пережать тому горло кнутовищем, что парень бешено выдирается и что его перекошенное лицо разбито в кровь. Мельком Илья подумал:

ведь и сам сейчас, верно, не лучше…

– Чяёри…

– Дадо! - Дашка кинулась к нему, споткнулась, упала на землю, сморщилась, ударившись головой о камень, но в Илью вцепилась мёртвой хваткой:

– Отец, не надо! Ради бога, не надо! У меня… у нас дети! Прошу, умоляю, не надо, не убивай его! Он муж мой! Да-а-адо, Христом-богом…

Илья встал. Почти сразу же, судорожно переводя дыхание, вскочил и Яшка.

Не глядя на него, Илья размотал с руки ремень кнута, и Дашка с коротким стоном повалилась на землю.

– Благодари её… - негромко сказал Илья. Ладонью вытер с лица кровь и ровным, неспешным шагом пошёл со двора.

Скрипнув, захлопнулась створка ворот, и во дворе повисла тишина. Из-за конюшни выглядывали испуганные мордочки детей. Яшка закрыл глаза, шумно выдохнул. Вытер вспотевшие ладони о штаны. Хрипло позвал:

– Даша…

Ответа не было.

– Даша, ты… вставай, пожалуйста.

Молчание. Дашка по-прежнему лежала ничком, и Яшка видел, что она судорожно вздрагивает.

– Дашка, ну что ты, в самом деле! Вставай! Ну!

– Что ты сделал-то, Яша? - всхлипывая, спросила она. Медленно поднялась сначала на колени, потом на ноги. - Зачем же ты так?

– По-другому надо было?! - ощетинился Яшка.

– Он же отец мой!

– А она - моя сестра! Сколько терпеть можно было? И так из-за тебя столько лет молчал! А по-умному - вовсе незачем нам было вместе жить! Я ещё когда тебе говорил - уедем? Ну, говорил или нет?! А ты что? "Останемся, родня ведь, отец, больше нет никого…" Вот тебе теперь, на здоровье, я же и виноват!

– Ты рехнулся! Ты с ума сошёл! - Впервые Яшка слышал, как жена кричит в полный голос, скаля зубы и размахивая руками, как какая-нибудь таборная баба на базаре. - Это мой отец, понимаешь?! Мой родной отец! Ты его чуть не убил! Что было бы, если б я не выскочила?! Человек ты или собака бешеная? Дэвлалэ, как я с тобой прожила столько времени?! - Она резко шагнула вперёд, поднимая стиснутый кулак, и на мгновение Яшке показалось, что жена хочет ударить его.

– Ах, вон куда?! - взбеленился он. Резко схватил её за запястье, сжал, и Дашка ахнула от боли. - Вон куда тебя, змея, понесло?! Спрашиваешь, как жила со мной? Собака я? Бешеный?! Да это вы, смолякоскирэ, все озверелые! Надо же было мне додуматься - из вашего рода жену взять! Чтобы загрызла в постели, как волчица! Ну, беги за ним, за отцом своим, беги! Беги, не держу! Я себе таких сотню найду! Может, и лучше! Пошла прочь, паскуда! - Он оттолкнул Дашку, и она, не удержавшись на ногах, снова упала. Тяжело, держась за живот, поднялась. Вытянув вперёд руки, пошла к воротам. Покачнувшись, ухватилась за столб - и замерла, подняв безжизненное лицо к встающему солнцу.

Некоторое время Яшка исподлобья поглядывал на жену, ожидая, что она, может быть, повернётся к нему сама. Дашка не поворачивалась. Стояла, обхватив руками столб, неподвижная, вся облитая розовым утренним светом. Тогда Яшка быстро перешёл, почти перебежал двор, насильно, взяв за плечи, развернул к себе жену, осмотрел её с головы до ног. Осторожно вытер серую полосу грязи на щеке, сморщился, увидев красную царапину. Смущённо прошептал:

– Тебе очень больно? Да? Даша, лачинько… Дашка молчала. Её неподвижное, покрытое пылью лицо было повернуто к поднимающемуся солнцу.

– Дашка, ну что ты? - Яшка растерянно опустился на колени, прижался к животу жены, где шевелилось маленькое, крохотное, уже живое. - Ну, что ты… Не молчи, а? Прости меня… Ну, что мне сделать, Даша?

Рука жены вдруг легла на его плечо. Яшка облегчённо вздохнул.

– Не сердишься? Нет? - Он взял руку Дашки, виновато уткнулся в неё лицом. - Ну, скажи ты хоть слово… Дашка, ну?

– Я вижу, Яша, - тихо сказала она.

– Что ты там видишь? - машинально спросил он.

– Солнце.

– Какое ещё, к чёрту… Чего?! - Яшка вскочил на ноги, тревожно, недоверчиво всмотрелся в лицо жены. - Дашка! Лачинько! Повтори!

– Я вижу солнце, - ровно повторила Дашка.

Яшка взял в дрожащие ладони её освещённое розовым светом лицо. На него в упор, испуганно смотрели мокрые, чёрные, широко открытые глаза.

Чистые, чуть раскосые глаза с голубым белком.

– Говори, Дашка! Говори! Что ещё видишь?

– Тебя вижу, Яшенька… - Подбородок Дашки вдруг задрожал. - Мо-о-ре…

Дэвлалэ, Цинку вижу! Доченька! Маленькая! Ой-й-й…

– Господи! - Яшка снова упал на колени. Ударил кулаками по земле, и над едва проснувшимся посёлком взлетел его громкий, полный отчаянной радости крик.

Глава 6

Илья запил так, как и боялся: вмёртвую, без просыху.

В Одессе, на дальней окраине, выходящей в пересохшую жёлтую степь, торчало, как нарост на раковине-мидии, бесформенное строение - кабачок "Калараш". Место это было опасное. В полутёмном сыром зале с низким потолком всегда толклись бродяги, портовые босяки, конокрады, воры и нищие, проститутки всех мастей и возрастов. Из кладовой "Калараша" был прямой ход в катакомбы, и в случае облавы все гости кабачка скопом бросались к подвальной двери и исчезали, как тени. Но облавы здесь бывали редко: народ, посещавший "Калараш", был отчаянным, терять ему было нечего, и несколько раз отсюда выносили полицейских и солдат с проломленными головами.

Закрывали "Калараш" бесчисленное множество раз, но хозяйка - громадная, рыхлая, страдающая водянкой Феська - имела, по слухам, связи в самом полицейском управлении, и сомнительное заведение возрождалось, как грязный Феникс, снова и снова.

Илью репутация кабака беспокоила мало. Он пришёл сюда уже сильно пьяным, подойдя к стойке, вывернул карманы, высыпал перед Феськой скомканные ассигнации и мелочь, объявил: "Пью на все" - и, шатаясь, направился к свободному бочонку-столу. Феська сгребла деньги под стойку, невозмутимо поправила на лице повязку, скрывающую последствия ошибок молодости, и, пыхтя, сняла с полки огромную бутыль, оплетённую красноталом.

Довольно быстро Илья перестал различать дни и ночи. Просыпаясь раз за разом в кабаке, он поднимал голову с осклизлого бочонка, осматривался, видел перед собой бутыль и зелёный стакан с толстым дном, пил вино, пытался сообразить, почему он здесь и что стряслось, но вспомнить уже не мог и снова ронял голову на кулаки или растягивался прямо на полу рядом с бочонком.

Через несколько дней посетители "Калараша" уже привыкли к взлохмаченной, сгорбленной фигуре цыгана, спящего в обнимку с бутылью или сосредоточенно тянущего прямо из неё вино. Цыган не буянил, хотя пил уже давно, изредка ворчал на своём языке, иногда поминал по матери какого-то Ваську, произносил женские имена, всякий раз - разные, сбрасывал с бочонка пустую бутыль и, в ожидании, пока Феська принесёт другую, засыпал.

– И, хосподи, шо ж это с человеком? - дивились жалостливые проститутки, перешагивая через спящего на полу Илью. - Скока ж он ещё так-то намеряется?

– Жена ушла, дело известное, - поясняла всеведущая Феська, вытирая серо-жёлто-зелёным краем фартука бочонок, выдёргивая из рук Ильи пустую бутыль и заботливо ставя перед ним новую. - Ох, будь оно неладно, наше бабье племя… Одно гадство с него.

На девятый день, вечером, когда пыльные оконца кабака светились рыжим закатным светом, в "Калараш" вошла Роза Чачанка.

– Будь здорова, Федосья Илларионовна, - устало поздоровалась она с хозяйкой. Дождавшись величественного ответного кивка, ткнула пальцем в дальний угол кабака, где, лёжа головой на бочонке, храпел Илья. - Я вот за этим.

– Хрен подымешь, - уверенно заявила Феська, вытаскивая папиросу и прикуривая у угодливо шагнувшего к ней со спичкой оборванца. - Он, голуба, вже второй день, как мёртвое тело…

Роза нахмурилась. Быстро прошла к дальнему бочонку, затормошила Илью:

– Эй! Морэ! Илья! Слышишь меня?

Он поднял голову. С трудом разлепил набухшие веки. Мутными глазами взглянул, не узнавая, на Розу и снова повалился головой на стол.

– Илья, пойдём! - сердито сказала она. - Хватит с тебя, прошу, пойдём.

Вставай, чёрт!

Илья не шевелился. За столами-бочонками вновь раздался смех; самые любопытные стали подходить ближе. Резко повернувшись на какую-то скабрёзность, Роза схватила со стола бутыль и запустила ею в говорившего:

– Да чтоб у вас кишки из зада повылазили! Воши портяночные!

Бутыль просвистела над головами босяков, разбилась о стойку, и выскочившая из-за неё Феська так рявкнула на своих гостей, что в кабаке разом стало тихо: хозяйки побаивались. А Роза уже снова трясла Илью:

– Пойдём! Ну, пойдём! Хватит, дурья твоя башка, ведь подохнешь!

Вставай, да ходу отсюда!

Вцепившись в рубаху Ильи, она с силой потянула его на себя, и он, ворча и шатаясь, начал подниматься. Роза поддержала его, повлекла за собой.

Посетители "Калараша" проводили цыган озадаченными взглядами. Феська деловито поправила повязку на лице и принялась сгребать веником осколки бутыли. Последний закатный луч блеснул на разбитом окне и погас.

*****

Похмелье было жесточайшим. Больше всего на свете Илье хотелось, чтобы у него вовсе не было головы и нечему было бы гудеть, трещать и разламываться на части. Тошнило так, что, казалось, вот-вот вывернет наизнанку, в горле стоял кислый ком, всё тело ломило, как после хорошей драки.

Временами откуда-то всплывал мокрый ковш с кислыми щами, на лоб шлёпалась холодная тряпка, чей-то голос успокаивающе ворчал, чьи-то руки придерживали его над ведром, чьи - Илья не мог разглядеть. Несколько раз он путем колоссальных усилий задавал какой-нибудь связный вопрос, но сверху падало короткое: "Заткнись", - и Илья подчинялся. Эта жуть продолжалась целую ночь и целый день. На вторую ночь он заснул мёртвым сном.

По вытертому красному одеялу скакали солнечные пятна. Илья с трудом приподнял голову с подушки, осмотрелся. Удивлённо подумал, что находится никак не в кабаке Феськи, где уже привык просыпаться. Впрочем, всё казалось знакомым - и лошадиная шкура на стене, и протёртый до основы основы ковёр на полу, и глиняные стены, и помидоры, дозревающие на подоконнике, и пёстрая вылинявшая занавеска, откинутая на гвоздь, и обшитый лентами бубен, лежащий на грубом нескоблёном столе… Протерев кулаком глаза, Илья приподнялся на локте, обернулся - и остатки сна как рукой сняло. За его спиной, на постели, в рубашке, с распущенными волосами, обхватив руками колени, сидела и смотрела на него Роза Чачанка.

– Очухался? - спокойно спросила она. - Голова как?

– Слава богу… - машинально ответил Илья. - Роза, а… А я здесь откуда?

Роза фыркнула:

– Да уж, знамо дело, не сам пришёл.

– А как же?..

– Балда.

Она отвернулась. Установив среди помидоров на подоконнике осколок зеркала, принялась с руганью дёргать гребнем недлинные курчавые волосы. Илья отвалился на подушку, лихорадочно соображая: для чего ей это понадобилось?

С какой стати? И сидит, чертовка, мучает свои космы, вместо того чтобы поиметь совесть и объяснить ему хоть что-нибудь… Скосив глаза, он увидел, что Роза, прихватывая волосы красным платком, с усмешкой разглядывает его.

– Не думай много, морэ, голова расколется! Ну, да, да, это я тебя из "Калараша" уволокла и к себе доставила.

– Зачем?!

– Захотелось так, - пожала она плечами.

Илья упрямо мотнул головой:

– Объясни толком!

– Да пошёл ты, ласковый! - неожиданно огрызнулась Роза, уронив зеркало на постель. - Ты кто такой, чтобы я тебе объясняла, да ещё и толком?! Отвяжись! Сделала - и сделала!

Илья помрачнел. Не глядя больше на сердитую Чачанку, сдёрнул со спинки кровати свои штаны.

– Ты чего это? - удивилась Роза.

– Пойду я, вот что.

– Куда это ты пойдёшь? - спросила она, и Илья, уже привставший было, опустился обратно.

Наступила тишина. Илья смотрел, не моргая, в испещрённую трещинками стену, и в голове у него медленно, словно вареники в кипятке, всплывали воспоминания о том, что случилось до запоя. Настя, поющая с освещённой эстрады, её полные слёз глаза, испуганное и растерянное лицо… Князь…

Варька, с ненавистью кричащая: "Прокляну, я прокляну тебя!" Маргитка…

Вот оно, главное, самое главное, - ушла Маргитка! Илья зажмурился. С тоской подумал: и на что, старый валенок, надеялся в свои сорок три? Что она до гроба эти его выкрутасы терпеть будет? Ушла и унесла ещё не родившегося ребёнка, ушла… потому что к этому всё и катилось с самого начала. Ведь она так и не простила его. Не простила за тот серый дождливый день в Москве, когда он отказался от неё, когда сказал: "Уезжай со своим Паровозом"… А она тогда ждала от него совсем других слов. Не забыла. И не смогла простить.

Потому и выставляла себя шлюхой перед цыганами, вертела подолом перед первым встречным… И, может быть, утешалась немного, глядя на то, как он, Илья, лезет на стену от этого. И не боялась его даже тогда, когда он её бил, и смеялась ему в лицо. Столько лет изводили друг друга - зачем? Ну ладно Маргитка - девчонка, глупая, злая на весь мир, но он-то, он - старый мужик, у которого мозгов-то поболе должно было оказаться? Зачем он это делал?

А затем, что идти было больше некуда. Вот и всё.

Может, и слава богу, что ушла, с неожиданной злостью подумал он. Пусть теперь у Васьки голова болит, пусть он думает, как ему жить с этим бесом в юбке. А ему, Илье Смоляко, нужно как-то со своей жизнью разбираться.

Права Чачанка, домой теперь ходу нет. Ну, Яшка, ну, сосунок паршивый…

Шесть лет молчал, даже слова поперёк никогда не вставлял, а вон как прорвало! Не выскочи, не вцепись в отцовский кнут Дашка, - поубивали бы они с ним друг друга к чёртовой матери… Умница девочка, всегда знала, что делать нужно, уберегла от смертного греха. Нет, домой он не пойдёт. Надо забрать лошадей и откочёвывать отсюда, хоть в Сибирь, лишь бы подальше отсюда. И так уж засиделся на одном месте. Только бы вот с Дашкой увидеться напоследок, не сможет он так уехать, дочь всё-таки…

Неожиданно Илья почувствовал осторожное прикосновение. Вздрогнув, обернулся. Роза, о которой он совсем забыл, заговорила:

– Илья, послушай меня. Ты ведь не знаешь, что в твоём доме случилось…

– Что, господи, ещё?! - испугался он.

Роза улыбнулась, но взгляд её был почему-то грустным.

– Чудо случилось. Твоя Дашка видеть стала.

– Видеть?!! - Илья вскочил. - Роза! Да ты… Да ты правду говоришь?!

Брешешь если - убью!

– Истинный крест! - медленно перекрестилась она. - Яшка от радости на весь посёлок глотку драл. Мы сбежались, думали - стряслось что. Видит Дашка - и всё! Плачет, детей целует, всех нас по именам вспоминает…

Клянусь, никогда в жизни про такое не слыхала даже!

– Роза! - Илья глубоко вздохнул… и забыл выдохнуть. Все несчастья: ссора с Варькой, замужество Насти, уход Маргитки - всё вдруг уменьшилось, показалось пустым и нестоящим по сравнению с этой небывалой радостью – солнцем для Дашки! Ох, чяёри… Ох, доченька… Да, есть бог! Есть! И не совсем ещё он махнул рукой на Илью Смоляко и его семью! Вот теперь только взглянуть на это чудо своими глазами, увидеть, поверить, обнять дочь… Илья схватил рубаху, шагнул к порогу, бросил через плечо Чачанке:

– Я - домой, как хочешь!

– Не надо, Илья, - тихо, почти шёпотом попросила Роза. Улыбки уже не было на её лице. - Они… Они уехали.

– Уехали?.. - непонимающе переспросил он.

– Да. - Роза отвернулась. - Ты не думай, Дашка не хотела. Яшка так велел.

В тот же день собрались, детей в телегу покидали и уехали. Яшка сказал – в Москву, к своей родне. Дэвлалэ, морэ, ты бы слышал, как твоя дочь плакала! Наверное, в Новороссийске слыхать было! Просто смертным воем выла, в ворота вцепившись! А что ей было делать? Муж приказал, надо. Но я, Илья, наверное знаю - не хотела она.

Илья выпустил из рук рубаху. Неловко сел на пол у кровати, опустил голову. Застыл. В наступившей тишине отчётливо затикали ходики.

Через десять минут озадаченная Роза пошевелила пальцами босой ноги.

Илья не повернул головы.

– Морэ… - шёпотом окликнула она, наклоняясь к нему.

Ответа не было. Чуть погодя Илья что-то хрипло выговорил.

– Чего? - не расслышала Роза.

– Спрашиваю - кони мои, что ли… голодные… в конюшне?

– Нет, что ты! Я ходила туда, кормила, вываживала. Целы твои кони, не бойся.

– А… спасибо.

Он снова умолк. Роза, подумав, придвинулась ближе. Подождала ещё немного, но Илья больше ничего не говорил. Тогда она протянула руку, коснулась его плеча - и отдёрнула пальцы, как обожжённые.

– Э, да ты… - вскочив, Роза села на пол рядом с Ильёй, заглянула ему в лицо.

Покачала головой: - У-у-у… Да ладно, морэ, не дёргайся. Чего я там, думаешь, не видела? Все мы, люди, из одной грязи замешаны… - Подняв с пола брошенную рубаху Ильи, она бережно, как ребёнку, вытерла ему глаза. Задумчиво сказала, глядя в сторону: - Ну, морэ, ну… Ничего, уладится как-нибудь.

– Пошла прочь, - не поднимая головы, сказал Илья. - Я ухожу.

– Уйти всегда успеешь. Не спеши. Может, расскажешь мне?..

– Чего?!. Да шла бы ты…

– Ага, сейчас! Разбегуся вот только… - Ничуть не обидевшись, Роза ласково похлопала его по спине. - Ну, давай, давай, Илья, расскажи. Всё сначала расскажи. Хочешь - поплачь, всё легче будет. Никто не узнает. И кого тебе бояться? Вот - я, вот - стены, чужих ушей нет.

Она была права. И плохо в самом деле было так, что Илья понял - уйти он всё равно не сможет. Какое там уйти, если встать на ноги - и то невмочь?..

И куда идти по посёлку с такой рожей, что подумают люди? А Роза, как назло, погладила его по волосам, придвинулась ближе, обняла за плечи горячей рукой, и Илья опустил голову к самым коленям.

– Чёрт с тобой… слушай…

*****

Солнечные пятна на стенах вытянулись, стали багровыми, когда Илья замолчал. Сидящая рядом Роза тоже ничего не говорила, и в душе Илья даже сомневался - поверила ли она ему. Он рассказал, как она и просила, всё сначала, с того сентябрьского дня, когда они с Варькой впервые появились в московском хоре. С того дня, когда он увидел Настю - тоненькую девочку в белом платье. Рассказал, сам не зная зачем. Даже с Варькой у него не было таких разговоров, а тут - чужая баба, не полюбовница даже… Что она теперь думает о нём? Сильно, до тошноты, болела голова, глаза жгло от высохших слёз, но ему даже стыдно за всё это не было. Душу словно вывернули и вытряхнули, как старый мешок, не оставив в ней ничего. Скажи Роза сейчас:

"Пошёл вон", - и Илья без слов встал бы и ушёл не обернувшись.

– Ну, слава богу, - вздохнув, сказала Роза. - Всё?

– Да зачем тебе это надо? - запоздало спросил Илья.

Вместо ответа Роза встала с пола, сдёрнула с печи свою синюю юбку и рыжую кофту и принялась одеваться прямо при нем. Застегивая на груди пуговицы, она будничным тоном спросила:

– Есть хочешь?

– Хочу… Роза вышла из комнаты. Вскоре на столе в углу появились хлеб, помидоры, сваренная в шкурке картошка, кусок сала, копчёная макрель, виноград и солёный арбуз. Вина Роза не принесла, а Илья и не вспомнил о нём. От голода сводило скулы, и он принялся за еду, так и не одевшись до конца.

Роза сидела напротив, неторопливо ела свой любимый арбуз с хлебом. Глядя на Илью, молча улыбалась. Когда на столе остались лишь хвостики от помидоров, рыбий скелет и гора картофельных шкурок, она высунула кончик языка и покачала головой. Илья смущённо посмотрел на неё.

– Обожрал вас с Митькой, что ли? Не думай, у меня деньги есть, я…

– О, Митька! Лёгок на помине! - Роза вдруг выскочила из-за стола. В ту же минуту в комнату вошёл Митька и встал у порога, расставив длинные грязные ноги.

– Доброго вечера! - ломающимся баском поздоровался он. Рваная тельняшка сползла с его плеча почти к локтю, курчавые свалявшиеся волосы были покрыты серым налётом морской соли, а к животу Митька прижимал большую, ещё живую рыбу. О своей встрече с сыном Розы Илья ещё не успел подумать и от растерянности даже не ответил на приветствие. Но Митька лишь мельком скользнул по нему сощуренными глазами и уставился на мать.

– Где скумбрию взял? - строго спросила Роза. - Украл? А что я тебе обещала за такие дела?

Митька молча метнулся обратно за порог.

– Стой, нечисть! Куда с рыбой?! - бросилась за ним Роза. - Куда её теперь девать? Кинь её в ведро под лавкой, что ли, завтра сварим… Да у кого прихватил?

Смеющаяся Митькина физиономия снова появилась в дверном проёме.

– У Янкеля!

– Ну и правильно, - поразмыслив, заявила Роза. - Не люблю его, христопродавца. Всегда хоть на копейку да обвесит… Всё, сгинь с глаз, пока я ремень не нашла! Есть захочешь - приходи!

Митька исчез. Некоторое время было слышно, как он гремит в сенях ведром, пристраивая скумбрию, но вскоре и эти звуки стихли. - Не боишься?

– поинтересовался Илья. - Что он про нас с тобой подумает?

Роза пожала плечами. Фыркнула. После недолгого раздумья мотнула головой.

– Не боюсь. Не его дело думать, с кем тётка гуляет.

– Тётка?! - изумлённо переспросил Илья.

Роза быстро взглянула на него. Отложила арбузную дольку. Присела на постель, зачем-то взяв в руки крынку с кислым молоком. Натирая крынку полотенцем, устало сказала:

– Ай, Илья… Не смотри на меня так. Под каждой крышей свои мыши. У меня тоже своя сказка была…

Илья через стол встревоженно смотрел на посерьёзневшее, сразу ставшее незнакомым лицо Чачанки. В самом деле… что он про неё знает? И другие ничего не знают, даже бабы - и те не допытались… Илья встал, подошёл к постели. Настойчиво вытянул из рук Розы полотенце, взял у неё крынку, поставил на стол.

– Расскажи. - Роза не повернула к нему головы, и Илья, помедлив, напомнил: - Я ведь от тебя не стал скрываться.

– Верно, - без улыбки согласилась она.

– Ты крымка[148]?

– Нет… Как ты, русская цыганка. Розой меня звали, когда я в Тифлисе в цирке работала. "Роза Чачани" - так на афишах для красоты писали. А в девках Танькой была. Прохарэнгири… Слыхал, может? Наш род большой был, известный, отца вся Сибирь знала. А мать была из псковских. Все мы, дети, говорят, в неё пошли. Девять человек нас было, и все девки. Я да сестра Симка двойней родились, а остальные - друг за дружкой, мал-мала меньше.

Счастливо жили, богато. Отец лошадей менял, продавал, худоконок по деревням скупал и потом в кочевье откармливал. Хороший барыш имел!

Мы с матерью по базарам да ярмаркам гадали… Только я больше за отцом таскалась. Он лошадник был знатный, для смеха и меня учил - чем лошадь болеет, как по шкуре возраст узнавать, как цыгане жулят, чтобы дороже продать… А я слушаю да на ус мотаю! Мне пять лет было, а я уже любую лошадь насквозь видела со всеми потрохами и цену ей знала! Мать, конечно, ругалась, не занятие это для цыганки, мол…

– Вот ещё! - заспорил Илья. - У меня Дашка такая же была! Отчего не учить девчонку, вреда-то не будет…

– Вот и отец то же самое говорил. Ему-то, конечно, без сына плохо было, а на безрыбье и девчонка сгодится… Так, для забавы, и сделал из меня барышницу. Весь табор со смеху умирал, когда я, пигалица голопятая, чужих лошадей разглядывала да под орех разделывала! И вот…

Она вдруг умолкла с закрытыми глазами, словно от приступа острой боли.

Илья терпеливо ждал.

– И вот кочевал с нами цыган… Тоже большая была семья, нам родня дальняя, а он старшим из детей был. Такой же вроде бы, как и все, тоже лошадничал… как все. Пашкой звали. Годов на десять он меня постарше был: то есть он был уже жених, а я - девка сопливая. Бегала за ним повсюду… Он в город на базар - и я за ним, он коней поить - и я следом, он в деревню - и я… Не обижал меня, конечно, но и внимания не обращал: бегает девчонка глупая - и бог с ней.

А мне с ним почему-то весело было. Правда, когда подросла, меня уже с ним мать не отпускала: не положено, ты цыган, сам знаешь. Плакала я - ой! И понимаешь, мне одиннадцать лет было, пигалица, малявка - а уж знала, что я его люблю! Чёрт знает, как оно так получилось… Добро бы, козырной был, богатый!

Нет, цыган как цыган, чёрный, как таракан, вот как ты прямо… Тьфу! Но я, конечно, никому не говорила. Никому, даже сестре! А сам Пашка и подавно не знал. Чего мне было зря позориться? Я только в каждой церкви, какую увижу, Богородицу просила: миленькая, родненькая, за ради Христёнка твоего сыночка, не давай ты Пашке жениться, подсунь ему лучше раклюшку, другую, третью, хоть табун, пусть тешится, только лишь бы не женился, я скоро вырасту… Дура была… и Богородица меня не лучше, раз слушалась. Лучше б он тогда женился… Ну, прошло ещё года три, а может, и больше… и Пашка сватов заслал. – Роза вздохнула, грустно улыбнулась. - К сестре моей, Симке заслал.

Илья невольно выругался. Роза, глядя на свои пальцы, сказала:

– Вот клянусь тебе, по сей день не пойму, кому это понадобилось - богу или чёрту? Ведь мы с Симкой на одно лицо были, как два пятака, мать родная различить не могла - так какая Пашке-то была разница? Зачем он её, а не меня сосватал?! Я, как узнала, совсем голову потеряла. Со всех ног в церковь помчалась, мы тогда как раз в большом селе стояли, церковь тоже большая была, хорошая… К Богородице кинулась, да что ж ты, бессовестная, кричу, что ж ты? Пьяная, что ли, ума лишилась, или тоже нас с Симкой перепутала?! Тебя о чём просили? Тебе за что свечи покупали, ведь я чуть не целый свечной завод за три-то года скупила… Реву ревмя, на полу перед иконой валяюсь… а потом смотрю - а Богородица-то тоже в слезах. Ну, что, думаю, с неё взять-то… Такая же, как все мы, дура. Забот, верно, тоже полон рот, замоталась да и перепутала всё на свете. Встала я да пошла.

Все дни до свадьбы я в шатре валялась да ревела, как недоеная. Своим говорила, что с сестрой расставаться жалко. Пашка-то собирался сразу после свадьбы ехать за Урал какую-то свою родню искать. А я ведь и вправду жалела, что Симка уедет, я её смерть как любила, и не завидовала ей ничуть, и зла не заимела… На него только дивилась: как же он не почуял, что я, я его люблю? Я, а не Симка? А ей всё равно было, посватали - пошла, на сердце-то никого не было, а Пашка не хуже других… Ну, к свадьбе-то я себя кой-как узлом связала, успокоилась… и так плясала, что костра не нужно было – искры из-под пяток летели! На другой день после свадьбы Пашка и Симка уехали. А через год вдруг бух - и меня сватают! Мы тогда под Орлом зимовали, один цыган меня на базаре увидел и с ума сошёл. Пошла, куда было деваться… Он меня взял в свою семью, и я с ними в Орле месяца два прожила.

Хорошие были цыгане, меня любили… Свекровь даже сердилась, когда я спозаранку вскакивала и за водой бежала: поспи, мол, ещё, деточка… И муж хороший был, не обижал. Может, я бы с ним по сей день жила, только его по пьянке зарезали в кабаке. Не поделили с мужиками чего-то. На похоронахпоминках я, конечно, для приличия повыла, волосы из себя порвала, по полу покаталась. А как девять дней минуло, связала втихомолку узел - и прочь из города. Не осталась с ними, не смогла. Хоть и хорошие, а чужие все.

– Лихая ты баба… - подивился Илья. - Неужто тебя мать обратно приняла?

– Что ты! Я и соваться не стала! Всё, отрезанный кусок! Я не к матери, а к Пашке с Симкой понеслась как на крыльях! Не могла, сердце горело…

Я ведь его так и не забыла, дня не было, чтоб не вспомнила, не поплакала.

Знала, конечно, что впустую… Цыгане, кто их встречал, рассказывали, что они с Симкой хорошо живут, дружно. Кочуют себе по Сибири. Добралась я туда, под Тюмень, расспросила цыган, нашла их табор… а Пашка один! Оказалось, что померла моя Симка в запрошлый год, когда рожала. Сына ему оставила, Митьку. Ну, тут уж я в голос взревела, как медведь таёжный. Весь табор сбежался! Всех разом жалко было - и Симку, ведь семнадцать ей всего было! – и себя, и Пашку… Потом опомнилась, унялась, взглянула на Пашку, а у него тоже глаза мокрые. Любил он её, Симку… Мне уж тут не до себя стало, кинулась его успокаивать. Рассказала про себя, про мужа, про то, как от его семьи убежала… А Пашка вдруг говорит: "Оставайся". И всерьёз, вижу, говорит, не шутит.

Поначалу я, конечно, всполошилась. Молодая совсем была, забоялась - что про меня говорить начнут… А потом подумала - куда ему одному с малым дитём? Да и мне самой вроде как карты в руки… Уж потом поняла - он меня потому и просил остаться, что я на Симку похожа была. Ну, осталась.

Конечно, в первую же ночь он ко мне полез. Не отбиваться же было сковородкой… Так и вышло, что я из своячениц сразу в жёны попала. Цыгане поболтали и успокоились, и зажили мы вместе.

– Плохо жили? - осторожно спросил Илья, видя, как горько улыбается Роза.

– Обижал тебя?

– Нет… Пальцем не трогал. Но молчал со мной целыми днями. Иногда весь вечер у костра просидит и глаз не подымет. А то, наоборот, вдруг уставится и глядит… И я, как заколдованная, стою и тоже смотрю на него. Сердце заходилось, отвернуться не могла - так бы и кинулась и обняла прямо на людях, и никто бы меня оторвать не смог. А он посмотрит-посмотрит - и отвернётся, и до ночи, как в воду опущенный, сидит. А ночью зовёт меня Симкой, хоть режь! Мучилась я от этого, знала, что и он мучается… Один раз скрепила сердце, сказала: "Уеду, не могу!" А Пашка упрашивать меня стал… Тоже, наверное, привык ко мне, да и сына бы один не поднял, а родне отдавать не хотел. Конечно, долгих уговоров для меня не надобилось. Всё надеялась, дура, всё ждала:

а вдруг?.. Уходила в степь, в поле, в лес - и там ревела, чтоб Пашка не видал.

– Что ж ты ему-то не сказала… Ну… что любишь его?

– Не знаю. Не могла. Совести не хватало - всё равно что при живой Симке.

Наоборот, всё в себя запихивала, поглубже, - не дай бог, догадается… А где ему было догадаться, когда он на меня глядел, а видел её, Симку? Вот и всё.

Три года мы так прожили. А я, как назло, затяжелеть не могла! - Роза зло чертыхнулась, шмыгнула носом. Отвернулась к стене.

– А… потом? - тихо спросил Илья.

– Потом… На четвёртый год мы с Чусовой в Тобольск ехали, к родне Пашкиной на зимний постой. Лошадь у нас захромала, и от своего табора мы отстали. Лечила я ту холеру костлявую почти месяц, а знала бы, как получится, - прирезала бы собственными руками не глядя! Из-за неё припозднились так, что уже по снегу телега катилась! Решили срезать, через озеро поехали. Наступил вечер, видим - луна красная поднялась. Пашка забеспокоился: "Буран будет!" - и ударил по лошадям. Думали добраться до первой деревни, а там, если в дом не пустят, хоть в скирде сена переночевать. И не успели… Снег повалил оковалками, и сразу темно стало. Ни дороги - там наезжено было, - ни озера, ничего не видно. Темень непроглядная, ветер воет, снег и холодно - смерть! Лошадь встала, телегу разом завалило.

Пашка к нам залез, лежим, молчим - а страшно, страшно… Митька - и тот не плакал. Я его одеялом закутала, прижала к себе. Слышу, Пашка говорит мне:

"Не засыпай только, и Митьку буди, не то враз замёрзнете". А я уж понимала, что он это затем говорит, чтобы только не молчать. Деться нам некуда, снег валит, мороз страшный, кругом лёд один - костра не из чего запалить… Всё, почитай, мёртвые! И как я только поняла, что это конец, так всё разом оборвалось и полетело. Всё едино, думаю, помирать, какая уж тут гордость, честь? Заплакала, обняла Пашку. Как в чаду была, ничего не понимала, только говорила и говорила… что люблю его, что всегда любила, ещё когда девчонкой по табору за ним бегала… А сама обледенела уж до косточек, за телегой ветер визжит, как хвост ему придавило, нас снегом заносит… А мне уж чёрт не брат, плачу, кричу: "Умрём к утру, так обними ж ты меня хоть раз, проклятый, хоть один раз! Меня, меня, Таньку! И в могиле вспоминать буду!

Симка тебя на том свете простит, она добрая, я её упрошу!" Пашка молчал, молчал… а потом потянул меня к себе. Слышу: "Таня…" Ой, как же я заревела от счастья! Голова закружилась, вздохнуть боюсь, думаю - вот оно! Столько лет ждала! Жмусь к нему, про всё забыла, одурела… Застываю уж, он мне:

"Таня, не спи, не спи…" - а мне так хорошо, спокойно… тепло вдруг стало.

Только и успела подумать: "Почему у него руки горячие?.." И застыла.

Очнулась оттого, что телега тряслась. И так странно мне было - всё чувствую, слышу, а глаз открыть, хоть зарежь, не могу. Чувствую - и меня кто-то трясти начал, тереть, зубы разжимать. В рот полилось - глотаю, понимаю – водка. Ну, думаю, точно не апостол Пётр, от него такого не дождёшься. Взяла да открыла глаза. Вижу - мужики, много. В малахаях, шапках мохнатых, орут что-то. Я глазами луп-луп, ещё никак не пойму, что живая. Повернулась…

а Пашка-то рядом, обнимает меня ещё… только не шевелится. А между нами Митька во всю глотку ревёт. Я к Пашке, тормошить начала, звать, откуда только силы взялись… а мужики говорят: "Не мучайся, цыганочка, без толку…" Не помню, что стало со мной. Как с мужиками этими на санях до деревни ехала, как везла Пашку, как в избу меня провели - ничего не помню. Да и как хоронила, толком не помню. Снега - по пояс, земля подмёрзла, мужики ругались, торопились. Ушли потом - а я на могиле осталась. Сижу в сугробе и вспоминаю, как мы умирать готовились, как я ему открылась, как он меня прижимал к себе… Вспоминаю - а слёз нет. Ни единой слезинки - вымерзли, что ли?

Подумала - что за жизнь мне без него? Как быть теперь? Раньше хоть жила и знала, что он на свете есть, а теперь? Чего жить-то? Легла на могилу, закрыла глаза. И то ли заснула, то ли обмороченье нашло.

Нашли меня бабы-чалдонки, которые дрова везли из тайги. Подобрали, до деревни довезли, в чувство привели. Помню - сижу на лавке, взвар горячий из кружки глотаю, смотрю на баб, думаю - почему они охают, плачут? И вдруг про Митьку вспомнила! Вскинулась, заголосила… глядь - а он на полу, чертёнок этакий, сидит, пирог грибной лопает, и вся личность в варенье! Ах ты, думаю, нечистая сила, что же нам с тобой теперь делать? А бабы причитают все:

"Ты что же, милая, про сынка-то позабыла, что за мужем в могилу собралась?" Я сперва-то не поняла, о чём они, - а потом вспомнила, что Митька-то на мать, Симку, похож, а значит, и на меня. Вроде как и в самом деле мой сын. Так оно и осталось. До весны мы с ним прожили в деревне, а по теплу тронулись на юг. Митька про меня всё знает, я ему - тётка. Стали кочевать вдвоём.

– Отчего к цыганам не пошли?

– Да ну… Не захотела. С роднёй-то жить, конечно, сподручнее, но они меня снова замуж бы отдавать начали. Так и моталась одна. По Каспию, по Кавказу, в Тифлисе в цирке выступала. За десять лет кто только мне не попадался!

Сватались. Отказывала. Не могла. Любила его, Пашку. Мёртвого любила…

Роза умолкла. Илья в упор, не отводя глаз, смотрел на неё. За окном давно стемнело, через подоконник медленно перебирался лунный луч. Он скользнул по стене, упал на лицо Розы, и Илья вдруг увидел, что она плачет. Он никогда не видел Чачанку плачущей и в первый миг испугался - что делать? Привстал было; тут же, растерявшись, сел обратно, но Роза заметила это движение. Быстро, искоса взглянула на Илью, закрыла лицо руками. Отворачиваясь, сдавленно сказала:

– Не могу, Илья… Прости уж…

Он шагнул к ней, уже не боясь. Сел на кровать, потянул Розу на себя, и она молча прижалась к нему. Что ей сказать, Илья не знал и просто гладил её перепутавшиеся, жёсткие от морской соли волосы и изредка целовал в мокрую щёку или горячий лоб.

Роза выплакалась быстро. Вытерев нос кулаком, она встала, одёрнула юбку.

Внимательно, с головы до ног, осмотрела Илью. Неожиданно улыбнувшись, погладила его по голове.

– Чудной ты, ей-богу…

Илья не отвечал. Роза шумно высморкалась в полотенце. Вытирая чистым концом лицо, предложила:

– Оставайся с нами. Всё лучше будет.

– Люди-то что скажут?

– Что-нибудь, конечно, скажут, - подумав, подтвердила Роза. - И что с того?

Может, ты этого боишься? Может, я боюсь?

Смутившись, Илья подумал, что она опять права. А больше ни о чём думать не хотелось. Кончился этот день треклятый, и слава богу… В темноте Роза сбросила юбку, стянула через голову кофту и в одной рубашке полезла под одеяло.

– Иди ко мне, - спокойно позвала она, и Илья послушался.

Глава 7

После душного и пыльного июня на Москву неожиданно хлынули дожди. День и ночь по тротуарам барабанили капли, в городе было прохладно, по утрам переулки в Замоскворечье затягивались туманом, в густых купеческих садах уже пахло болотом из-за непросыхающей влаги, окраинные улочки утопали в грязи, а знаменитая лужа посередине Живодёрки разлилась до самой Садовой и даже поросла по краям осокой. Ресторан Осетрова, как всегда, по вечерам загорался жёлтыми и красными огнями, но и тут теперь было грустно, зал, обычно набитый до отказа, был полупустым: стоял дачный сезон, постоянные гости отдыхали с семьями в Кунцеве и Люблине. Вдобавок от поющего у Осетрова цыганского хора осталось менее половины: ведущий состав был на гастролях в Крыму. Митро оставил вместо себя хореводом Ивана Конакова, а главной солисткой была теперь Анна Снежная.

По крошечному окошку задней комнаты ресторана барабанил дождь. Изза стены слышались звуки настраиваемой скрипки, кто-то из солистов распевался на весь ресторан: "Вдо-о-о-оль по Питерско-о-й!.." "Федька Трофимов воет. Вот ведь пасть лужёная…" - равнодушно подумала Анютка, сидя у окна и глядя на то, как дождевые капли скользят по блестящим листьям клёна и падают вниз. Было около девяти вечера, но на улице по летнему времени едва начало смеркаться. Бегущие по стеклу капли светились жёлтым огнём, отражая свет окон. Анютка уже была одета для выхода на эстраду в чёрное шёлковое платье с открытыми плечами, голубая шаль дожидалась на спинке стула, до начала выступления оставались считаные минуты, но она медлила. Настроение певицы было под стать погоде, у неё отчаянно болела голова, хотелось спать. Вдобавок Анютка чувствовала приближение простуды и даже точно знала, где она её подхватила: прошлой ночью, сидя рядом с тёткой Данаей Тихоновной, содержательницей старого и почти бездоходного публичного дома в Грузинах. Данае Тихоновне было уже под шестьдесят, и она часто болела, а вчера перепуганные девицы и вовсе были готовы бежать за попом. За Анюткой, единственной родственницей, послали в ресторан, выдернув её прямо из зала, и ночь она провела у постели тети. Та, впрочем, отлежалась и под утро уже довольно бодро повторила Анютке то, что та давно знала сама: что заведение остаётся ей в наследство вместе с чулком, набитым золотыми десятками, сервизом поповского фарфора и немецкими часами с боем; что хоронить Данаю надо на Рогожском староверческом кладбище рядом с её родителями; что платья нужно отдать в богадельню, а серебряные подсвечники - в церковь и что Анютке давно пора искать себе настоящего мужа. На этом месте Анютка обычно взрывалась, как бомба, но вчера, учитывая плачевное положение тётки, лишь кисло посоветовала:

– Не в свои дела не лезьте…

– А ты не груби тётушке родной, которая при смерти! - парировала Даная Тихоновна. - Гришка - не муж, а несчастье роковое. Ты с твоей красотой могла бы партию и получше сделать.

– Не пойду я за вашего майора Опоросенко, отстаньте.

– Вот и чурбан выходишь! Ходила бы барыней замужней, майоршей, дом имела бы, детей нарожала… Или хочешь, как я, всю жизнь грибом на помойке прожить?

– Не будет у меня детей.

– Не будет, знамо дело… если не перестанешь к Ульяшке на вычистку бегать. Сколько раз уже от Гришки чистилась? Два? Три?

Анютка молчала. Ей и в голову не приходило, что тётка знает о её тайных предосторожностях. Спустя минуту она враждебно сказала:

– А что прикажете делать? Брюхатой ходить? Я ему и так-то не нужна, а на кого я беременная похожа буду? В ресторан брать перестанут, публика меня за два дня забудет, а Гришка - за один.

– Господи святый, и как я такую дуру вырастить смогла? - горестно спросила Даная Тихоновна у висящей над кроватью иконы Троеручицы.

Богородица не ответила. Даная Тихоновна пожала плечами и задумалась.

Молчала и Анютка. Из-под щелястого окна сквозило в спину, но она лишь куталась в шаль и не моргая смотрела в угол.

Даная Тихоновна раскашлялась. Кашляла она долго и с удовольствием, вспоминая родителей, господа бога, отца императора с семейством и святую Дарью. После чего откинулась на подушку и сказала:

– Я этих чертей цыган, слава богу, знаю. Яков Васильич, царствие ему небесное, со мной, как с супругой законной, почти двадцать лет прожил. И поверь ты мне, за детей они душу положат. Тебе бы, козище безголовой, не вычистки делать, деньги со здоровьем понапрасну тратить, а родить своему Гришке пару-тройку цыганят - раз уж тебе на нём свет клином сошёлся. Верь мне – никогда тебя не бросит!

– Но и любить не будет.

– Ну, милая, многого хочешь! - возмутилась тётка. - Нашей сестре одно что-нибудь полагается: или любит, или содержит. Выбирай, что тебе нравится.

И к тому ж, не замечала я что-то, чтоб он тебя хоть когда обожал…

– Да замолчите вы или нет?! - вспылила наконец Анютка. - Помереть и то покойно не можете!

– А вот насчёт этого не дождёшься! - ехидно заявила Даная Тихоновна. – Я уж знаю: ежели за ночь не скончалась - значит, ещё месяц-другой поскриплю! Поди отгони от дверей этих дур гулящих, чтоб не выли, да отцу Пафнутию за беспокойство сливяночки налей. И ложись сама спать там, на сундуке.

Спать ложиться Анютка не стала и ушла от тётки домой в отвратительнейшем настроении. В глубине души она не могла не признать, что Даная Тихоновна права.

…В дверях появился Иван Владимирович Конаков. Анютка, не замечая хоревода, сидела к нему спиной, и он долго не спешил окликать певицу, разглядывая её длинную шею, изящную линию спины в низко вырезанном платье и белые, словно из слоновой кости выточенные плечи. Когда Конаков сглотнул слюну, Анютка, не поворачиваясь, спокойно сказала:

– Очи ясные сломаешь, дядя Ваня, поберегись. Чего пришёл? Выходить пора?

– А то ты не знаешь… Все тебя ждут, - смущённо проворчал тот. - Глаза у тебя, что ли, на спине?

– В окне отражаешься. - Анютка встала, сдёрнула со спинки стула шаль.

Взявшись за виски, поморщилась. Без особой надежды попросила: - Дядя Ваня, может, домой я пойду? Ну, не расположена я сегодня - голова трещит, из носа вот-вот польёт… Не свалиться бы совсем…

– А мне какое дело? - буркнул хоревод. - Кто петь-то будет - я? Завтра, ежели разболеешься, бог с тобой, не выходи, а сегодня позарез нужно.

– Царь-государь пожаловал? - лениво спросила Анютка, идя к выходу.

– Нет. - Иван пошёл за ней. - Штабс-капитан Кричевский какого-то князя грузинского притащил, большой компанией сидят.

– Князь? - усмехнулась Анютка. - Знаю я, у них на Кавказе, у кого два барана есть, тот и князь.

– Ты идёшь или нет, оторва?! - лопнуло терпение у Конакова. - Чёрт с тобой, отпоёшь "Хризантемы" - и беги домой, а сейчас пошла к гостям!

– На бабу свою ори! - огрызнулась через плечо Анютка. - Иду.

Шагая по узенькому коридорчику к залу, Анютка с досадой думала, что, будь она цыганкой, этот старый хрыч нахальства бы не набрался таращиться на неё так… У девок-цыганок из хора всегда вокруг куча братьев, дядек, кузенов; на худой конец, муж или отец - есть кому заступиться. А она одна.

Одна даже при муже, который спит и видит, как бы спровадить её на содержание к какому-нибудь толстосуму. "Правда, что ли, пойти?" - горько подумала Анютка, на ходу набрасывая на обнажённые плечи шаль. Здесь, в хоре, её никто не любит. Певицы завидуют, за глаза называют "шалавьей горничной", вспоминая её работу в публичном доме, и уже дважды Анютка находила мелкие гвозди в своих ботинках. Даже свекровь, Настя, и та холодна с ней, хотя ни одного грубого слова невестке не сказала за все шесть лет. А Даная Тихоновна ещё говорит - рожай. Зачем? Чтобы в конце концов на улице с малым дитём оказаться? Нет уж, не дождутся, зло решила Анютка, отдёргивая занавеску перед входом в зал. Пока ещё она певица, пока ещё – Анна Снежная!

Хор закончил "Не смущай". Компания военных за тремя сдвинутыми столами бурно зааплодировала, к ней присоединились другие немногочисленные посетители. Хоревод объявил "великолепную Анну Снежную".

Анютка вышла к столикам и, привычно улыбаясь в зал, ждала, когда подойдут гитаристы. Голова у неё кружилась; огоньки свечей смешно прыгали перед глазами. Силясь взять себя в руки и едва удерживая улыбку на губах, Анютка вдруг с ужасом почувствовала, что глаза наполняются слезами.

"А ну, хватит! А ну, уймись? Одурела?! Вот эти-то порадуются…" - Анютка с ненавистью взглянула на ряд цыганок, повернулась к музыкантам, кивнула, и две гитары рассыпались мягкими переборами. Анютка взяла дыхание, запела "Хризантемы". Это был её любимый, "коронный" романс, всегда на ура принимаемый публикой, но сейчас Анютка пела машинально, не вслушиваясь в музыку, всеми силами стараясь отогнать вдруг подступившее отчаяние.

В том саду, где мы с вами встретились,

Ваш любимый куст хризантем расцвел,

И в душе моей расцвело тогда

Чувство нежное первой любви…

"Гришка, Гришенька, нехристь ты этакая, где ты сейчас? Думаешь о ком?

Об Иринке своей? Околеть бы тебе, Гришенька, под забором за такие мысли… Всю кровь из меня выпил, родименький ты мой… Что мне теперь делать?

Куда мне теперь идти? Обратно к тётке, полы мести? Без мужа меня же тут со свету сживут…" Огоньки свечей вдруг расплылись в глазах радужными пятнами, Анютка испуганно моргнула - и тут же поняла, что делать этого не надо было. По лицу побежали горячие капли, музыканты изумлённо уставились на неё, в зале воцарилась мёртвая тишина.

Выхода было два: или умчаться опрометью из зала - пусть сами выгребают, как хотят, - или любой ценой продолжать. Анютка выбрала последнее, надеясь, что давно отрепетированные до последней ноты "Хризантемы" не дадут пропасть. Так и вышло: голос не дрогнул, высокие ноты прошли как надо, и за второй куплет Анютка взялась уже совсем уверенно. Слёз она не вытирала, зная: будет только хуже.

Опустел наш сад, вас давно уж нет,

Я брожу одна, вся измучена,

И невольные слёзы катятся

Пред увядшим кустом хризантем…

Как всегда, ожидая, пока гитары окончат проигрыш между куплетами, она спустилась в зал и только сейчас случайно взглянула на гостей, ради которых её, больную, погнали выступать. Грузинский князь, против её ожидания, был совсем молод. Ей навстречу приподнялся из-за стола почти мальчик в форме офицера пехотных войск. Анютка увидела бледное лицо с высоким чистым лбом, курчавые усы, чёрные, без блеска, глаза, глядящие на неё с таким восхищением, что Анютке вдруг стало не по себе. Так на неё не смотрел даже купец Медянников, к которому Гришка отправлял её на содержание. Мягким жестом руки Анютка прикоснулась к рукаву князя, усаживая его на место, встала возле столика и, мысленно проклиная бегущие по лицу слёзы, допела романс:

Отцвели уж давно хризантемы в саду,

Но живёт всё любовь в моём сердце больном…

Гитары смолкли. Зал зааплодировал, но как-то неуверенно: никто не мог понять этих слёз певицы. Анютка улыбнулась, раскланялась, вернулась к хору.

Неуверенно спросила у хоревода:

– Мэ уджява[149]?

– Умарава! Дыкх, сыр о рай дыкхэла[150]! - в тон ответил Конаков. Улыбнулся в зал, взял на гитаре бурный аккорд, и раздосадованная Анютка поняла, что вместо спокойного отъезда домой ей предстоит петь "Не спрашивай, не выпытывай". Прежде ей нравилась эта задорная песенка, но сейчас, когда хоревод не сдержал обещания отпустить её, когда ей не позволили минуты передохнуть, не дали даже вытереть слёз, от ярости перехватило горло. Анютка понимала, что Конаков не сдержал своего слова из-за мальчика-князя, из-за его восхищённого взгляда, рассчитывая поближе "подманить" грузина, и был, в общем-то, прав, но отчаяние пополам с горечью вытеснили всякий здравый смысл.

"Ну, подожди, живоглот! Вот не хочу петь "Не спрашивай" - и не стану!" Анютка сузила глаза, высоко подняла голову, глубоко вздохнула, чтобы, не дай бог, не разреветься снова, и вместо "Не спрашивай, не выпытывай" запела шутливый вальс "Друзья мои":

Друзья мои, что это значит –

Любить безумно всей душой?

Когда дрожит от страсти сердце,

Полезно думать головой!

Вальс исполнялся в той же тональности, что и "Не спрашивай", и в зале никто ни о чём не догадался. Стоя спиной к хору, Анютка знала, что цыгане сейчас исподтишка, удивлённо переглядываются. Краем глаза она ухватила сердитый взгляд Конакова, но ей было уже всё равно.

Бог мой, зачем, увлекаться зачем?..

Анютка вдруг запнулась посередине куплета. Молодой князь, несмотря на то что товарищи пытались удержать его, решительно вышел из-за столика и направился к ней. Всё ближе, ближе были тёмные глаза без блеска, робкая улыбка. Остановившись перед певицей, князь щёлкнул каблуками, склонил курчавую голову, и Анютка поняла, что он приглашает её на вальс. Тут она растерялась окончательно: такого ресторан Осетрова ещё не видел. Но хоревод, моментально сообразивший, что к чему, повернулся к хору, взмахнул гитарой, и два десятка голосов подхватили песню:

Бог мой, зачем, увлекаться зачем?

Если можно осторожно

Поиграть - и перестать!

Анютке оставалось лишь обворожительно улыбнуться и положить руку на широкое плечо стоящего перед ней мужчины. В следующий миг перед глазами закружились стены, белые скатерти и свечи, свечи, свечи… Анютка, танцевавшая весьма посредственно, бога благодарила за то, что хотя бы не давит ног кавалеру, и удивлялась, как это они, танцуя на таком крошечном пятачке, до сих пор не налетели на чей-нибудь стол. Но грузин вальсировал превосходно, ловко избегал углов, улыбался и в упор смотрел на растерянную певицу своими бархатными глазами.

"Господи, вот принесла его нелёгкая…" - Анютка машинально поворачивала голову то вправо, то влево, чтобы она не так кружилась. - "И что теперь будет? Выкинут меня завтра из хора, вот что. И слава богу! И очень нужно!

И сама уйду! Вот дотанцуем сейчас, и - гори они все купиной неопалимой!" Вальс кончился. Грузин галантно поклонился, отвёл запыхавшуюся Анютку на её место в хоре, но та не стала садиться. Злобно поглядев на подошедшего хоревода, сквозь зубы сказала: "У-хо-жу!" - и, не глядя ни на кого, быстрым шагом скрылась за занавесью. Последнее, что она слышала, был растерянный голос князя, о чём-то расспрашивающего Конакова.

Анна Снежная сумела героически дойти до "актерской" и даже начала было переодеваться, но, когда она нагнулась снять туфли, в глазах вдруг потемнело, и Анютка неловко опустилась на скрипучий стул. В висках стучал жар, она судорожно сжала их холодными руками. "Господи, да что ж это… Вставай, пропащая!" Но встать не получилось. В голове так отчаянно шумело, что Анютка не услышала, как скрипнула дверь, не заметила, как в комнату кто-то вошёл. И вскочила как ошпаренная, когда этот "кто-то" тронул её за руку.

– Господи, кто тут?!

– Это я, - сказал смущённый голос с мягким акцентом. - Князь Давид Ираклиевич Дадешкелиани, подпоручик Эриванского гренадерского полка, к вашим услугам. Для вас - просто Дато.

Анютка молча, озадаченно разглядывала стоящего рядом с её стулом молодого мужчину. У грузина был низкий, чуть хрипловатый голос, не вяжущийся с его юным видом. Он смотрел на неё так же, как и в зале:

испуганно и восхищённо. Пауза затягивалась. Собравшись наконец с духом, Анютка холодно спросила:

– Что вам угодно?

– Я хотел только извиниться… - от волнения в голосе князя усилился акцент. - Мне сказали, что это не позволяется - приглашать на танец певиц.

Что это не принято. Простите великодушно, я не знал… Я помешал вам выступать. Вы из-за этого ушли от нас?

– Нет. - Анютка снова села и отвернулась к стене. - Я, видите ли, нездорова…

– Это видно. - Князь поколебался, шумно, совсем по-мальчишески вздохнул и залпом выпалил: - Па-звольте предложить вам своё общество и проводить до дома!

Анютка молча смотрела на него. Видимо, этот мальчик не знал, что провожать хоровых певиц без сопровождающих из хора ещё более недопустимо, чем танцевать с ними вальс. Но вселившийся в неё сегодня чёрт снова поднял рожки. Выкинут из хора - ну и плевать! Всё равно уходить собралась. А Гришке расскажут… Ну и пусть порадуют!

– Так мы едем, Анна… - князь запнулся.

– Николаевна. - Думать о приличиях у Анютки уже не было сил. Хор за стеной пел "Тётки-молодки", вечер обещал затянуться. Все цыгане, конечно, уже увидели, что князь исчез вслед за Анной Снежной и до сих пор не вернулся, но… Чёрт с ними, с цыганами! Что она от них хорошего видела?

– Едем! - решительно сказала она, вставая и опираясь на предложенную руку. Князь просиял улыбкой, и Анютка невольно улыбнулась в ответ.

На тёмной улице лил дождь. Анютка вышла как была, в кружевной шали поверх открытого платья, и лишь на тротуаре спохватилась, что забыла накидку.

– Возвращаться не к добру, Анна Николаевна, - сказал Давид, набрасывая на плечи Анютки свою шинель. Та была тяжёлая, колючая и пахла табаком, но Анютка не стала возражать. Главной её задачей сейчас было не лишиться чувств до дома, не то бог ведает, куда этот басурманин её завезёт…

– Куды ехать, вась-сиясь? - прогудел извозчик. Князь вопросительно посмотрел на свою даму.

– Живодёрский переулок, заведение мадам Востряковой, - хрипло сказала Анна Снежная, откидываясь на сиденье.

Через минуту она спала. И не проснулась, когда голова её склонилась на плечо князя и тот заботливо укрыл её шинелью. И не проснулась, когда извозчик остановился в безлюдном, тёмном Живодёрском переулке и князь Дадешкелиани удивлённо воззрился на "заведение" под красным фонариком.

И лишь когда дверь открыла толстая Агафья и Давид взял Анютку на руки и под удивлённые вопросы сбежавшихся девиц понёс её наверх, Анютка открыла глаза. И спросила, изумлённо моргая:

– Свят господи, ты кто?

– Я - Дато, - успокаивающе напомнил князь и, поблагодарив кивком открывшую перед ним дверь Агафью, внёс Анютку в комнату мадам Данаи.

*****

Когда Анютка открыла глаза, в окно светило низкое вечернее солнце. В первую минуту она даже не поняла, где находится, и долго с изумлением оглядывала низкий потолок, вытертые обои, увешанные вырезанными из журналов картинками, икону Троеручицы с погасшей лампадкой в углу и заткнутым за неё пучком сухой вербы, покрытый рыжей плюшевой скатертью стол и лампу под зелёным абажуром. В конце концов она догадалась, что находится в комнате тётки. Снизу, из залы, доносились звуки фортепьяно и звонкий смех: видимо, уже съехались гости. Анютка села в постели, потянулась - и вдруг увидела то, чего раньше в этой комнате не было и не могло быть. На столе стояла огромная тарелка с фруктами, ваза с белыми лилиями и коробка французского шоколада "Плезир". Ошеломлённая Анютка прикинула, сколько всё это может стоить.

Выходило что-то уму непостижимое и явно недоступное Данае Тихоновне.

"У кого-то клиент богатый завёлся, что ли?" - озадаченно подумала Анютка.

Отщипнула от медовой виноградной грозди, съела целый апельсин, поцарапала ногтем огромное красное яблоко, но надкусывать этакую красоту пожалела и решила одеться.

На стуле лежало её чёрное ресторанное платье с открытыми плечами.

Увидев его, Анютка разом вспомнила последний вечер в ресторане, стреляющий жар в голове, расплывающиеся в глазах огни свечей, головокружительный вальс с молодым грузином в офицерской форме, а потом… Что же потом? Ах да… Мокрый верх пролётки, шуршание дождя, шинель, пахнущая табаком, тяжёлая рука на плечах… С ума она, что ли, совсем сошла, что приказала везти её сюда? Цыгане из Большого дома, должно быть, с ног сбились… Рассерженная Анютка вытащила из шкафа юбку и старую плюшевую кофту Данаи Тихоновны. Кинув взгляд на ходики, убедилась, что сейчас всего начало девятого и, стало быть, к выходу в ресторан она успеет.

Если не выгонят, конечно, за такие карамболи…

В дверях залы Анютка остановилась как вкопанная. Гостей не было и в помине, но хохот в комнате стоял оглушительный. И было от чего. По выщербленному паркету, сотрясая всю залу, неслись в невообразимой мазурке высокая и массивная, как гвардеец, Маланья, ярославская крестьянка, и маленькая, чернявая, с огромным носом Рахиль. Маланья горделиво подбоченивалась и подкручивала воображаемые усы. Рахиль томно обмахивалась, за неимением веера, брошюрой о разведении комнатных собачек и поворачивала голову то вправо, то влево, стреляя на "кавалера" глазами из-под опущенных ресниц. Хохотали девицы, сидящие за круглым столом. Попугай по имени Соня хрипло орал из своей клетки: "Кур-р-рвы гулящие, ар-р-ртикул!!!" За разбитым пианино сидели и наяривали в четыре руки мазурку Даная Тихоновна с дымящейся папиросой во рту и… князь Давид Ираклиевич Дадешкелиани. Стоящую в дверях Анютку никто не замечал, и она молча с удивлением смотрела на Давида.

При дневном свете он казался ещё моложе, чем тогда, в ресторане, и ударял по клавишам старенького, фальшивящего фортепьяно с таким воодушевлением, словно всю жизнь проработал тапёром в публичном доме. Лихие усы ничуть не добавляли князю солидности, его курчавая голова была совсем по-мальчишески взъерошена, снятая мундирная куртка свешивалась с валика дивана, а батистовая рубаха князя не скрывала великолепной формы торса и плеч. "Ах ты, Аполлончик кавказский… - с неожиданной нежностью подумала Анютка. - Что ж ты тут делаешь, дитятко?" В это время Даная Тихоновна подняла голову и ласково пропела:

– А вот и наша девочка проснулась! Слава богу!

Фортепьяно смолкло. Маланья и Рахиль бросили галопировать по зале и с визгом помчались к Анютке обниматься. За ними налетели остальные девицы, целуя Анютку, спрашивая о самочувствии и наперебой рассказывая, как они все перепугались три дня назад, когда бесчувственную Анютку среди ночи на руках внёс в дом "ихнее сиятельство".

– Три дня назад?! - поразилась Анютка.

– Три, три! И лежала совсем как мёртвая! Доктор Мартинсон были, отец Пафнутий были, бабка Ульяна была - и все только глаза закатывают! Из Большого дома прибегали, беспокоятся, - без тебя, говорят, в ресторане совсем доход упал! А уж ихнее сиятельство как волновалися! Каждый божий день здесь дежурили!

"Сиятельство" при этих словах покраснел до ушей и стал совсем похож на мальчика. Анютка молча, изумлённо глядела на него. Получив ощутимый тычок под рёбра от тётки, икнула и торопливо сказала:

– Стоило так беспокоиться, Давид Ираклиевич… Мне, право, неловко даже.

Давид смущённо пожал широкими плечами, улыбнулся. Анютка, сама смущаясь отчего-то, поспешила взглянуть на ходики, ахнула:

– Ой, боже праведный! В ресторане начинают через полчаса!

– Давай, Аннушка, я тебе одеться помогу,- быстро предложила Даная Тихоновна и, не дожидаясь согласия племянницы, споро зашагала к дверям залы. Анютке оставалось только последовать за ней. Уже в дверях её догнал голос князя:

– Анна Николаевна, не волнуйтесь, я отвезу вас в ресторан!

… - Ну, милая, поздравляю! Дождалась! - были первые слова Данаи Тихоновны, когда они с племянницей оказались одни в комнатке наверху.

– Вы про что это? - Анютка, шёпотом ругаясь, натягивала на себя платье. – С крючками пособите…

– Вдохни и держись. - Даная Тихоновна зашла ей за спину. - Я про то, что такой арбуз на голову однова падает.

– Ка-кой арбуз?..

– Да вот этот князь тифлисский… Да не сверкай глазками на меня, дорогая, не испугаюсь! Он взаправду князь, я документы видала, у него паспорт дворянский… - С маслом мне его паспорт есть? - огрызнулась Анютка. - Да полегче там, оторвёте…

– Ничего, не впервой! - Даная Тихоновна сражалась с крючками, при этом не умолкая ни на миг. - Ты думаешь, девка, что коли ты Анна Снежная, так на тебя князья, как воши из блудного кобеля, сыпаться будут? Хватай, хватай и беги, покуда он в себя не пришёл! Ты гляди, как за тобой страдает! Мы его всей артелью выставить не могли, сидит и сидит! И нас прямо замучил: "Как здоровье Анны Николаевны?" Цветы привёз, фрукты, конфектов… Девок смешит, вон нынче видала, какой кадриль устроил? - у всех животики надорвались… Это тебе не ваш-степенства замоскворецкие!

– Отвяжитесь от меня, Христа ради! - зло сказала Анютка, вырываясь из рук тётки. - Ума вы лишились? У меня муж есть.

– Это который же? - ехидно спросила Даная Тихоновна. - Чтой-то не упомню! И как это ты на свадьбу тётку единственную не пригласила?

– А вы не изгаляйтесь! Цыгане не венчаются, да всю жизнь крепко живут!

– Я и вижу, как вы крепко живёте, - с сердцем, уже без издёвки сказала Даная Тихоновна. - Он без тебя по Ялтам да Одессам катается, а ты вычистки себе делаешь…

– Замолчите! - Анютка заплакала.

– Слезами, девка, горю не поможешь. - Даная Тихоновна села рядом с племянницей на постель, взяла её за руку. Руку Анютка выдернула, но, когда тётка обняла её за плечи, с отчаянным "ы-ы-ы-ы-ы!!!" уткнулась в обширную Данаину грудь.

– Уходила б ты от него, от Гришки своего, вот что… - задумчиво сказала Даная. - Чего ради ты на нём виснешь, что ты от него видала, а? Шесть лет об тебя ноги вытирал! В твои-то годы так себя не любить!

– Не мо-гу без не-го…

– Отчего ж не можешь? Живёшь же вот второй месяц - и цела, и в добром здравии! Ты меня слушай, я плохого не посоветую и тебе одного добра желаю!

Если с этим князем себя по-умному повести - он и жениться может! И очень даже просто!

– Сказки сказываете! - Анютка наконец справилась с истерикой и встала.

Сухо попросила тётку: - Полейте мне, я уж опаздываю. Из-за вас теперь с красным носом приеду.

– Тьфу, дура! - плюнула Даная Тихоновна. Подойдя к умывальнику, взяла с него кувшин, гневно потрясла им. - Ну, помяни моё слово: прогонишь грузина - прокляну! И наследства лишу, и на похороны не являйся даже! Да твой Гришка сапога его не стоит!

Анютка, уже склонившаяся над лоханью, ничего не ответила, но взглянула на тётку так, что та больше не сказала ни слова.

И в скрипящей пролётке, сидя рядом с Давидом, Анютка молчала. Вечер был тёплым и тихим, словно не было недавних ливней. Купола церкви Великомученика Георгия светились в золотисто-розовых лучах заката, пахло прелой травой из садов. До ресторана было рукой подать. Анютка понимала, что для соблюдения приличий нужно хотя бы завести разговор о погоде, но в горле по-прежнему стоял ком, и она опасалась разрыдаться при князе. Тот, будто чувствуя это, тоже не начинал светской беседы, изредка посматривал на Анютку, на её плотно сжатые губы, сухие глаза, сжатый до белизны в суставах кулак на коленях - и молчал.

Впереди показалась вывеска Осетрова. Глядя в сторону, на пробегающие мимо заборы и низенькие одноэтажные домики заставы, Анютка горестно подумала о том, что впереди её ждут многозначительные взгляды и усмешки цыган, конечно, знающих о трёхдневном бдении князя Дадешкелиани в "заведении", и не слишком тихий шёпот цыганок: "Потаскуха, стоило мужу за порог шагнуть…" А потом - долгая, трудная ночь, пьяные гости, требования петь ещё и ещё, окрики хоревода, усталость, тяжесть в ногах, принуждённая улыбка "на публику"… Впервые за всю свою карьеру певицы ей не хотелось выступать перед людьми, не хотелось слышать возгласов восторга, не хотелось аплодисментов, комплиментов, восхищённых взглядов. Что толку от всего этого, если по ночам воешь в подушку, как проклятая, и думаешь без конца о том, кому уже осточертела - дальше некуда… Права тётка, что говорить… Шесть лет жизни - коту под хвост.

– Останови! - вдруг громко приказала она извозчику.

Тот с басовитым "Тпру-у-у!" натянул поводья, лошади стали. Давид молча, удивлённо смотрел на свою спутницу. А она повернулась к нему:

– Где вы остановились, князь?

– В номерах "Англия"…

– Едем туда.

Извозчик, не дожидаясь приказания, начал разворачивать лошадей. Давид молча смотрел на Анютку. А та сидела бледная, с жёсткой, решительной улыбкой на лице, высоко подняв голову и даже не глядя на удаляющуюся вывеску "Ресторанъ Осетрова", уже освещённую по вечернему времени голубыми огнями.

Номер князя Давида Ираклиевича Дадешкелиани оказался не самым лучшим, не самым дорогим и совсем не убранным, но Анютка не заметила неавантажности обстановки. Войдя, она позволила Давиду снять с себя накидку, бросила на столик у дверей перчатки и сумочку, прошлась вдоль стены по большой, ещё тёмной комнате и, остановившись у окна, стала ждать, когда князь зажжёт свечи. Вскоре вся комната была освещена, хоть и неярко, и лишь в углах шевелились мохнатые тени. За окном неожиданно снова собрались тучи, улица потемнела. Стоя у окна, Анютка не отрываясь смотрела на первые поползшие по стеклу капли. Давид подошёл, встал за её спиной. Анютка повернулась. С минуту они молча смотрели друг на друга. Анютка первая отвела взгляд от прямого, немного удивлённого взгляда Давида.

– Ты меня любишь? - устало спросила она.

Он молча наклонил голову.

– Я замужем. Он цыган. Из нашего хора. Он меня совсем не любит, я ему не нужна. - Анютка говорила короткими фразами, чтобы не расплакаться, говорила сама не зная зачем, с ужасом чувствуя - делает глупость, но останавливаться уже было поздно. - Я из-за него в хор пошла. Сам видишь, кем стала. Что мне делать?

– Уходи! - решительно и даже резко сказал Давид. Ни он, ни Анютка не обратили внимания на обоюдное "ты". Анютка криво улыбнулась, подняла блестящие от слёз глаза.

– Уж не к тебе ли?

Давид медлил. Затем осторожно спросил:

– Скажи, пожалуйста… Это правда, что вы с мужем не венчаны?

"Вот проклятые девки… И тётка… Наболтали!" Анютка вскинула голову, отрывисто сказала:

– Цыгане не венчаются.

Мгновение Давид молчал, затем издал короткий резкий звук, схватил Анютку на руки и понёсся с ней по комнате. Перепуганная Анютка завизжала на всю гостиницу, со стола рухнула целая стопка книг, опрокинулась тяжёлая пепельница, разлетелись бумаги, с подоконника полетел на пол горшок с геранью… А Давид, ничего не замечая, носился по комнате, возбуждённо выкрикивая что-то на своём гортанном языке. Анютке пришлось укусить его за плечо. Князь охнул, остановился, взглянул было обиженно, но тут же улыбнулся, показав свои прекрасные зубы.

– Ошалел ты, что ли, твоё сиятельство? - Анютка сердито вырвалась из его рук. - Ты что?!

– Мне сказали, что ты свободна… Но я думал, что это неправда.

– С ума сошёл? Ничего я не свободна! Я с Гришкой шестой год живу!

– Это ничего не значит! - уверенно сказал Давид. - Я женюсь на тебе.

– У-у, куда вас, ваше благородие, понесло… - усмехнулась Анютка. - Знаешь, сколько раз я такое враньё слышала?

– Князь Давид Дадешкелиани никогда не врёт! - немного надменно заявил Дато. Анютка вновь скорчила насмешливую гримасу, но ничего не сказала.

Стояла не двигаясь, позволив Давиду завладеть своей рукой, не обращая внимания на то, что он целует эту руку всё выше и выше, пробираясь от запястья к локтю, затем - к плечу, ещё тяжело дыша после галопа по комнате.

Добравшись до ключицы, Давид остановился, вопросительно взглянул на Анютку. И в который раз ей стало не по себе от этих слёз, явственно блестевших в больших и тёмных глазах, от восхищения и робости в мальчишеском взгляде. Ей захотелось сказать вслух то, что она думала, но Анютка побоялась обидеть Дато и сказала по-цыгански:

– Саво тыкно, дэвлалэ[151]… - и положила обе руки на его плечи. И ни тогда, ни после не вспомнила, кто из них задул все свечи.

В пятом часу утра окно гостиничного номера посветлело, на нём отчётливо проявились дождевые потеки. Розоватый свет перебрался через подоконник, скользнул по потёртым штофным обоям, по картине с видами Неаполя, по безобразию из битых черепков, земли, обломанных листьев, стеклянной крошки, бумаги и рассыпанного пепла на полу, влез по сползшему с постели одеялу, двинулся по голой ноге Анютки, которая сидела в постели, прислонившись к стене, и раскуривала пахитоску. Её светлые волосы были растрёпаны, рубашка сползла с плеча, но Анютка не поправляла её. Князь Давид Дадешкелиани спал на спине, свободно разметавшись по постели и свесив вниз одну руку. Утренний луч удобно, словно котенок, примостился на его заросшей курчавыми чёрными волосками груди. Во сне лицо Давида казалось ещё более детским, и Анютка, изредка взглядывая на него, прикрывала глаза и чуть слышно говорила:

– Боже мой… Боже ты мой…

Через пять минут солнечный луч устроился у Давида на носу. Тот недовольно поморщился, чихнул и открыл глаза. Посмотрел на сидящую рядом Анютку, улыбнулся. Сел, потянулся. Хрипловато сказал:

– Иди ко мне.

– Уже утро. - Она не обернулась. - Мне идти пора.

– Куда? - изумился он. - Я тебя никуда не пущу!

– Ну, спросилась я тебя. - Анютка спустила ноги на пол, потянулась было за платьем, но князь пружиной взвился с постели и, прежде чем Анютка спохватилась, опустился перед ней на колени.

– Господи, ну ты что? - отворачиваясь, грустно спросила Анютка. - Не наигрался, дитятко, мало тебе?

Давид, держа Анютку за запястья, смотрел на неё снизу вверх. Смотрел долго, молча, не отводя глаз. Растерянная Анютка тоже молчала, не пытаясь освободить руки.

– Какая ты красивая… Вай ме, какая ты красавица… Я никогда, никогда не видел такого.

– Ну, выдумал… Отпустил бы, а?

– Почему ты хочешь уйти? - обиженно спросил он. - Что тебе не понравилось? Я люблю тебя… Почему ты мне не веришь? Что ты хочешь, чтоб я сделал? Говори, я сделаю…

– Отпусти меня, Дато, - помолчав, попросила Анютка. - Мне домой пора.

– Разве ты не едешь со мной? - удивлённо спросил он.

– Ку… куда?

– В Тифлис! Или хочешь венчаться здесь? Тогда я напишу братьям…

– Боже праведный и все угодники… - простонала Анютка, вырывая, наконец, руки и хватаясь за виски. - Да ты ума лишился? Какой Тифлис? Куда венчаться?! Я замужем! Понимаешь ты это или нет - замужем!

– Он не любит тебя! - повысил голос Давид.

– А я тебя не люблю. - тихо, почти шёпотом сказала Анютка. - Не люблю, мальчик. Не обижайся. Ты хороший, но…

Князь встал, отошёл к стене. Анютка молча, торопливо начала одеваться.

Она уже стояла около двери, с сумочкой и перчатками, когда Давид быстро перешёл комнату и резко развернул Анютку к себе.

– Не пущу! Всё равно не пущу!

– Да кто тебя спросит, господи? - Анютка с силой вырвалась. Сузив глаза, холодно спросила: - Что ты мне голову забиваешь, твоё сиятельство? Что ты мне тут аванцы выдаешь?! Мне что - тринадцать лет? Я девочка нецелованная?

Женится он, глядите вы! Да кто тебе даст на мне жениться? Ты - князь! А я – канарейка ресторанная! Чужая жена! Моя тётка публичный дом содержит! Ты это всё в Тифлисе своей родне высокородной расскажи! Не забудь мне потом телеграмму дать о здоровье матушки - ежели она после такого жива останется!

– Мама умерла два года назад, - сухо сказал князь.

– Прости. Всё равно. Неважно. - Анютка толкнула дверь. - Не поминай лихом, Давид Ираклиевич. Прощай.

Она отвернулась от Давида и быстро пошла по тёмному, ещё пустому коридору гостиницы. Спиной Анютка чувствовала, что князь смотрит ей вслед, но не обернулась.

Глава 8

– Илья! Илья! Смоляко-о! Проснёшься ты или нет? Не то одна уплыву! Сам ведь хотел!

– Только не свисти, Христа ради… - пробормотал Илья, засовывая голову под подушку. - Куда тебя черти с ранья тащат?

– Так ведь самое время! Митька с вёслами уже ушёл, вставай! Вста-вай!

Вста-вай!

Отвязаться от проклятой бабы было невозможно. Чертыхаясь и зевая, Илья уселся на постели. В маленькой комнате стоял полумрак, солнце ещё не вставало, и Илья заключил, что спали они с Розой всего-то часа два. Из отгороженного цветастой занавеской угла слышалось сосредоточенное кряхтенье: Роза натягивала поверх длинной, доходящей ей почти до колен тельняшки свою неизменную синюю юбку и рыжую кофту. Ещё вчера вечером, до начала выступления, она объявила Илье, что утром отправится ловить бычков, и он легкомысленно попросился с ней. Теперь же, как ни хотелось завалиться обратно спать, отказаться от своего слова было нельзя. Протирая кулаком глаза и бурча под нос проклятия, Илья зашарил рукой по спинке кровати. Роза пришла ему на помощь и достала скомканные штаны из-под стола. Пока Илья одевался, она громко трубила солдатский сигнал в сложенные воронкой ладони:

– У папеньки, у маменьки просил солдат говядинки - дай, дай, дай!

– Есть на тебя угомон или нет? - тоскливо спросил Илья. - Сама же всю ночь проплясала, откуда силы берёшь?

– Так плясать - не мешки ворочать. - Роза подхватила со стола таз с наживкой и направилась к двери. - Догоняй. Нас Митька дожидается.

Митька, ожидающий на песчаной косе, не терял даром времени: столкнул на воду Розину шаланду, забросил в неё вёсла и теперь сидел на корме, позёвывая и облизывая солёный бочок воблы. Горизонт уже осторожно розовел, море лежало спокойное, будто под слоем масла, у кромки залива виднелись рыбачьи лодки. Роза по колено зашла в воду, повизгивая от холода, передала Митьке таз с наживкой и ловко вскочила в лодку. Илья несколько неуверенно последовал за ней, осторожно присел на поперечную банку, взялся за вёсла. Митька подтолкнул лодку, прыгнул в неё, уже отходящую от берега, балансируя, перебрался с кормы на нос и, свесив вниз голову, уставился в зеленоватую толщу воды. Роза, пристроившись на кормовой банке, сосредоточенно наживляла хлеб с мясом на крючки перемёта. Отвлеклась от этого занятия она лишь затем, чтобы спросить у Ильи:

– Не помочь тебе с вёслами-то? С непривычки тяжело небось.

– Иди к чёрту! - огрызнулся он. "Тяжело" - это было не то слово, но не говорить же об этом бабе?..

С того дня, когда они с Розой вдруг оказались в одной постели, прошло больше месяца. Сплетни и разговоры в посёлке уже прекратились, даже бабам надоело обсуждать перемены в семье Ильи и жизни Розы. Рыбаки перестали злиться и недоумевать: зачем Розе понадобился этот цыган без рода-племени, когда в посёлке полным-полно людей поприличнее? Некоторые поначалу, правда, осмеливались лезть с вопросами, но Роза отшучивалась, а Илью, после того как он загнал кнутом на крышу трактира огромного Белаша, тут же оставили в покое.

Впрочем, ему было не до поселковых сплетен. Беспокоило другое. К концу первой недели жизни с Розой Илья уже был окончательно уверен: рано или поздно он рехнётся от этого веретена в юбке. Теперь он уже не удивлялся тому, что Роза не хочет жить с цыганами: ни один табор, ни одна цыганская семья её долго не выдержали бы. Среди цыган крепки были старые законы, и над замужней женщиной всегда стояло множество хозяев, начиная с мужа и кончая всей его роднёй. А Роза предпочитала жить как вздумается, говорить что хочется и ходить куда ноги понесут.

Сначала Илья думал, что, живя с Розой, будет считаться её мужем - как всегда было у цыган. Но бессовестная Чачанка вела себя так, словно в жизни её с появлением Ильи ничего не изменилось. По-прежнему с утра она уплывала на своей шаланде в море - одна или с Митькой. Когда же Илья приказал:

"Хватит в море плавать, не бабье дело!" - она изумлённо посмотрела на него, ничего не ответила… а на следующее утро как ни в чём не бывало уплыла снова и вернулась лишь к полудню. Илья, дожидавшийся на берегу, рявкнул было на неё, но Роза лениво сказала: "Заткнись", кряхтя, вскинула на плечо корзину с бычками и пошла в город. Подобное Илья видел впервые, даже Маргитка не осмеливалась разговаривать с ним так. Целый день он провёл в размышлениях: что теперь делать? Продолжать жить с бабой, которая в грош тебя не ставит, или уходить? Так ничего и не придумав, Илья заснул на кровати, проснулся среди ночи и обнаружил, что Розы рядом нет. Немедленно предположив самое страшное - свалилась, чёртова кукла, в море, - Илья кое-как оделся и вылетел её искать.

Далеко ходить ему не пришлось. Роза обнаружилась на другой половине дома, в трактире, где под завывания еврейской скрипки и трубы Лазаря, стук ног и дикое ржание всех собравшихся училась у пьяных греков-контрабандистов танцевать танец "каламасьяно". Увидев мрачного и заспанного Илью, она заулыбалась, помахала рукой, призывая его в круг, и от этого у Ильи лопнуло терпение. Растолкав греков, он схватил Розу за руку, потащил из трактира в заднюю комнату, там швырнул её на кровать, захлопнул дверь и заорал:

– Совсем, шалава, ополоумела?! Я тебя научу, как…

Закончить Илья не успел, потому что в ту же минуту оказался на полу от неожиданно сильного толчка в грудь. Вскочил, бросился к Розе - и снова полетел на пол. Сел. Отдышался. Пряча глаза, проворчал:

– Как ты это делаешь?..

– С китайчонком в Шанхае жила, научил.

Роза, не глядя на него, веником сгребала в кучу осколки упавшего со стола стакана. Илья молчал, смотрел в пол.

– Надоела ты мне, - спустя минуту сумел сказать он.

– Ты мне тоже надоел.

– Уйду, коли так.

– Ну и отгребай!

Илья встал и вышел из дома.

Сидя на заднем дворе трактира, под грецким орехом, и глядя в тёмное, усыпанное звёздами небо, он вертел в губах соломинку и думал о том, что "отгребать" ему, в общем-то, некуда. Свой дом Илья за бесценок продал греку Спиро, оставив за собой лишь конюшню: продать лошадей оказалось выше его сил.

"Ну и плевать. Не цыган я, что ли? - думал он. - Завтра заберу коней и – прочь из города. Пусть живёт как знает, дура…" В глубине души Илье было стыдно. И поэтому он вздохнул с облегчением, когда полчаса спустя рядом раздались знакомые быстрые шаги.

– И заночуешь здесь? - поинтересовалась Роза.

– А тебе что?

– Ничего. Спи на здоровье. Половик вынести?

– Отстань.

Рассмеявшись, Роза села рядом, положила голову на плечо Ильи - и он не сумел уже оттолкнуть её.

– Не сердись на меня, морэ, - помолчав, сказала она. - Я привыкла так жить, на четвёртом десятке переучиваться не стану.

– И я не стану… на пятом, - огрызнулся он.

– И не надо, - в темноте не видно было, серьёзна Чачанка или шутит. – Ты просто не думай, что я цыганка. Забудь. Думай, что с русской живёшь, и не мучайся.

– Нет, я так жить не смогу, - искренне сказал Илья.

– А ты попробуй! - Роза негромко рассмеялась, из темноты блеснули зубы. – Откуси, морэ. Авось понравится! А если нет - вот бог, а вот порог!

Он молчал. И, когда Роза встала и протянула ему руку, поднялся и пошёл следом за ней. Наутро оба делали вид, что ночной ссоры не было и в помине.

Больше Илья не пытался поднять руку на Розу: снова испытать на себе китайские штучки ему не хотелось. И Роза жила как раньше: ходила в море, болталась по конному рынку, плясала до изнеможения в трактире - и думать ни о чём не думала.

Иногда Илья расспрашивал Розу о подробностях её прежней жизни. Ему было в самом деле интересно, никогда раньше он не встречал цыганки, которая сама, по доброй воле, ушла из табора, из своей семьи и жила среди чужих. Сначала Роза отмахивалась: "Отвяжись, не твоё дело!" Потом посмеивалась: "Нашёл сказочницу…" Потом привыкла и уже сама охотно рассказывала о своих приключениях.

Чачанке пришлось немало помотаться по свету, она бывала в таких местах, о которых Илья, сам всю молодость проведший в кочевье, знал только понаслышке. От Розы он услышал о ледяных вершинах Кавказа, тёмных и сырых ущельях, гремящих вниз по скалам камнях, о диких и гордых людях, злых, выносливых лошадях, древних соборах на площади Тифлиса. Ещё Роза рассказывала о солёном, зелёном Каспийском море, бескрайних песках, белом солнце, от жара которого плавилась смола на колёсах телеги, колючих саксаулах и маленьких чёрных змеях, о волшебных замках в пустыне, то появляющихся, то тающих перед глазами путников.

И холодные заливы, огромные валуны, поросшие белым мхом, сосны в три обхвата, сухой мелкий песок, листья кувшинок на чёрной воде, блёклое небо северных стран вставали перед Ильёй, словно увиденные наяву. И шанхайские грязные, покрытые жёлтой пылью улочки оживали от слов Розы, заполняясь смешными маленькими людьми, умеющими драться так, что в одиночку могли уложить десяток противников.

– С чего он тебя учить этому взялся, китаец твой?! - поражался Илья. – Бабе это зачем?

– Он не хотел, я долго упрашивала. Молодая была совсем, интересно было… Да и попробуй покочуй одна! Всяк обидеть может, а так я раз взвод полиции в Кишинёве разметала! Это ещё что, а мой Люйчик пяткой каменные стены пробивал, даром что самого под мышкой носить можно было!

Илья только головой крутил. Ещё Роза рассказывала о том, как бродила по всему Приднестровью с цирком, как училась джигитовке на лошади и акробатическим номерам, как ходила по канату с бубном и плясала под барабаны и зурну. Приходилось ей несколько раз и петь в цыганских хорах, но там она надолго не задерживалась.

– Я же молодая тогда ещё была, красивая! Только распоёшься в хоре – сейчас идут сватать! Ну, зачем мне это нужно было?

Так они и жили. И к концу месяца Илья уже не удивлялся ничему.

…С перемётом провозились до полудня. Солнце поднялось высоко над сияющим морем, прямые лучи жгли сквозь рубаху. Сначала он пытался помогать Розе, которая, вытягивая из моря крючки перемёта, снимала с них рыбёшку и ловко раскидывала её по двум корзинам: большую - на продажу, мелочь - на жарку. Но вскоре они оба убедились, что толку от его помощи никакой. В очередной раз проследив за тем, как выроненный Ильёй бычок бодро уплывает в зелёную глубину, Роза сказала:

– Отдыхай лучше, морэ. Тебе ещё обратно грести.

Илья не ответил, с тоской посмотрев на стёртые ладони. Вот уж, воистину, заставь дурака богу молиться… За каким лешим его в море понесло, что он в этих крючках да рыбах понимает?! Давным-давно пора быть на Староконном рынке, сегодня приезжают татары со своими степными, необъезженными неуками, и если не успеешь перехватить эту вонючую орду – всех коней как раз скупят одесские барышники. В прошлый раз Малай, правда, обещал, что никому, кроме Ильи, продавать не станет, но кто знает, что у косоглазого чёрта на уме, всяк свой навар ищет… А тут с этими морскими вшами ещё провозишься, пожалуй, час. Вон, рыбаки остальные уже отловились да уплыли давно…

Лодок возле песчаной косы и в самом деле становилось всё меньше и меньше. Солнце пекло нещадно, короткие волны искрились, с тихим шелестом ударяя в борта шаланды, покрытые белёсым налётом соли. Роза наконец выудила последний крючок перемёта, отцепила от него сердитого чёрного лобастика и, подумав, выкинула его за борт, сказав: "Страшенный какой-то, всех рыб мне перепугает!" Затем улеглась на дно шаланды отдыхать. Илья взялся за вёсла, разворачивая шаланду; в который раз подозрительно покосился на сидящего на носу Митьку. Когда на рассвете они отчалили от берега, на мальчишке поверх тельняшки были надеты рубаха и огромный чёрный рваный матросский бушлат. Потом бушлат отправился под банку, спустя час туда же перекочевала латаная-перелатаная, испачканная чешуёй рубаха, вслед за ней исчезла и тельняшка. Теперь же Митька стягивал штаны, стараясь не слишком раскачивать шаланду и опасливо поглядывая на лежащую с закрытыми глазами Розу. Поймав взгляд Ильи, он прижал палец к губам. Когда его скрученные в жгут штаны шлёпнулись на дно шаланды прямо перед лицом Розы, та стремительно вскочила, но было поздно: в воздухе мелькнули грязные пятки, шаланду тряхнуло, пустой таз для наживки полетел с кормы в воду, а через мгновение чёрная Митькина голова показалась рядом с бортом.

– Паршивец! - завопила Роза. - Куда?! Кто обещал, что рыбу до рынка дотащит? Кто сказал, что воды наносит? Кому ещё рано по девкам шляться?! Сейчас получишь у меня! Десять аршин до дна, утопнешь, висельник! Вертайся!

"Висельник" невозмутимо выгребал в море.

– Ну, подожди, нечистая сила! - сердито прокричала Роза и, к изумлению Ильи, тоже принялась раздеваться. Он и рта не успел открыть, как к его ногам полетели юбка, кофта, платок, и Роза осталась в одной тельняшке с закатанными рукавами и вытянутым почти до колен подолом. Взбежав на нос лодки, она лихо, по-извозчичьи ухнула и бултыхнулась в воду. Брызги поднялись столбом, шаланда отчаянно закачалась, Илье пришлось схватиться за банку, чтобы не вылететь за борт.

– Розка, сдурела?! Куда ты? Лезь назад, ты утонешь!

Роза, не слушая его, размашистыми сажёнками резала воду. Через минуту Митька понял, что спасения нет, но хода не сбавил. Некоторое время между двумя чёрными головами в воде оставалось небольшое расстояние, но оно сокращалось на глазах и вскоре совсем сошло на нет. Роза, взвившись из воды, отвесила Митьке подзатыльник; мальчишка молча ушёл под воду, пробкой выскочил на поверхность неподалёку от тётки и на сажёнках понёсся к едва видневшейся вдали белой полосе берега.

– Домой даже и не возвращайся! - Роза непонятным для Ильи образом подпрыгивала в воде, потрясая кулаками. - Выдеру как сидорову козу! Навязался, дармоед, на мою голову! Чтоб не смел на Костецкую идти, подцепишь ещё от этой Фануцы чего, я лечить не буду и Шлойме не дам! Отвалится всё ещё до свадьбы, узнаешь тогда, бессовестный!

Когда голова Митьки стала невидимой, Роза умолкла, развернулась и не торопясь поплыла к ещё покачивающейся шаланде. Когда две загорелых исцарапанных руки ухватились за борт, а за ними показалось улыбающееся лицо, Илья открыл было рот, чтобы выругаться, но Роза деловито спросила:

– Таз, что ли, утоп?

– Утоп… - Илья посмотрел вниз, где на глубине десяти аршин, на голубоватом морском песке покоился свалившийся от Митькиного прыжка таз.

– Жалко, - огорчилась Роза. - Почти новый. - И, прежде чем Илья успел остановить её, с головой ушла под воду. Свесившись через борт, Илья смотрел, как она, с силой расталкивая руками зелёную, насквозь высвеченную солнцем воду, погружается на дно. Курчавые волосы Розы встали столбом и напоминали куст причудливых чёрных водорослей. Любопытная стайка рыбок скользила рядом с ней, тёмно-коричневая от загара кожа Розы казалась в зелени воды нежно-золотистой. Провожая её глазами, Илья с тревогой думал о том, что если Розе вдруг вздумается тонуть, а ему - её спасать, то на дно, скорее всего, пойдут оба: Илья, к стыду своему, плавал гораздо хуже Розы. В нём даже шевельнулась зависть, когда он увидел, как ловко, несколькими сильными гребками, Роза достигла дна, подцепила таз с раскисшей начинкой, спугнув золотых мальков, и, вытянувшись всем телом, поплавком выскочила на поверхность.

– Фу-у-у… - Таз полетел в шаланду. Осторожно, стараясь не черпнуть бортом воды, Илья помог Розе взобраться в лодку.

– Куда тебя понесло, дура? Зачем ты за Митькой помчалась?

– А ты знаешь, куда он ходит?! - Роза обеими руками отжимала волосы. – На Костецкую, там самые похабные дома срамные! Девчонка там живёт, молдаванка, Фануца, прошмань, каких поискать… Я ему не дозволяю, а он бегает! Такой же кобель, как и ты! Ладно, отвернись.

Илья послушался. Повернулся спиной, уставился на полосу берега вдали.

Он слышал, как Роза с приглушённой руганью стягивает и выжимает тельняшку. Затем послышался мокрый шлепок: тельняшка отправилась сушиться на банку. Илья ждал шороха одежды: юбка и кофта Розы лежали рядом, - но наступила тишина. Илья прождал, как ему казалось, целую вечность, честно таращась на песчаную косу и считая носящихся над ней чаек. Затем осторожно скосил глаза.

Роза лежала на влажном, облепленном песком и водорослями дне шаланды

– вся залитая солнцем, раскинувшая руки, обнажённая. Медный крестик на шнуре сверкал между двумя небольшими грудями, покрытыми капельками воды. На животе и бёдрах уже застыла тонким налётом соль, в ложбинке живота ещё блестели капли. Волосы, курчавые, спутанные, с застрявшими в них водорослями, разметались по банке. Илья вздохнул, чувствуя, как разом вспотела спина. Протянул руку.

– Вот бессовестный… - не открывая глаз, с сонной улыбкой сказала Роза. – Сказано же было - не поворачивайся! Убери лапу свою!

Она, смеясь, приподнялась было, но Илья молча обхватил её, прижал к себе влажное, горячее тело, стиснул крепкую, как у девчонки, грудь. У него вырвалось не то рычание, не то стон, и Роза расхохоталась, запрокинувшись в его руках. Заботливо спросила:

– До берега не дотерпишь, что ли? Никак?

Илья дал понять, что не дотерпит.

– Ну, постой. Ну, минутку… - Роза, с трудом высвободив одну руку, протянула её к прикреплённой на носу, выцветшей до белизны иконке Николы Чудотворца и, продолжая другой рукой энергично отпихиваться от Ильи, перевернула святого лицом вниз.

– Вот так. Нечего ему смотреть. Святому нельзя… Ай! Илья! Ну, с ума сошёл! Шаланда перевернётся! Я-то до берега доплыву, а ты-то… ах…

утонешь… И рыба протухнет… Илья! Илья! Илья…

Он уже ничего не слышал. Полуденное солнце жгло спину. Море плескалось о борт раскачивающейся шаланды, поскрипывали уключины, пронзительно вскрикивали чайки, смеялась, откидываясь назад, Роза, вся солёная от морской воды, и капли, бегущие с её волос, щекотали руки Ильи, обжигали горьковатым вкусом его губы. Таз на корме опять накренился, и Роза, обнимая Илью за плечи, всё-таки успела пяткой сбросить его под банку.

Было уже два часа пополудни и солнце висело высоко над Одессой, когда шаланда Розы с шуршанием ткнулась в прибрежную гальку. Роза, подобрав подол, спрыгнула в воду, первым делом вытащила корзину с бычками, заботливо укрытую тельняшкой, затем выбросила на берег вёсла. Илья молча втаскивал шаланду подальше на берег, не поднимая глаз. Ему уже было неловко за то, что произошло в лодке, он не понимал, что это вдруг накатило на него, не мальчик ведь семнадцати лет, что теперь Розка подумает… Роза заметила это:

– Посмотрите на него - отворачивается! Ой, паскудное ваше племя, Илья!

– Ладно, замолчи.

– А что - вру?!

Он не ответил. Роза вытерла лицо рукавом, запрокинула голову, глядя на солнце. Затем подняла на плечо корзину с бычками побольше и объявила:

– Я в город. Уже поздно, и так по бросовой цене рыбу сдам. Всё утро коту под хвост пошло… Из-за тебя всё!

– Мелочь стухнет, - сказал Илья, глядя на вторую корзину.

– Стухнет, - согласилась Роза. - Если к Лазарю не отнесёшь.

– Я не нанимался.

– Ну и леший с вами. Мне некогда.

Сказала - и ушла. Стоя у лодки, Илья несколько минут провожал глазами её удаляющуюся синюю юбку. Затем посмотрел на корзину с бычками.

Внезапно рассердившись, пнул её ногой. Посмотрел на то, как чёрные рыбки беспомощно бьются на мокром, выглаженном волнами песке, выругался, быстро, одного за другим, покидал бычков в море, швырнул корзину в шаланду и, поглядывая на солнце, зашагал в сторону Одессы.

*****

На Староконном рынке ударила в нос привычная, знакомая, любимая вонь. Пахло навозом, прелым овсом, кислыми рогожами, конским и человеческим потом. Под палящим солнцем оглушительно вопили, спорили, торговались, били друг друга по рукам покупатели и продавцы. Кричали, отчаянно крестились русские барышники и хохлы. Дико вопили, скаля зубы и хлопая кнутами, цыгане. Певуче и важно переговаривались чёрные молдаване в грязных белых рубахах и высоких шапках. Визжали пронзительными голосами татары. Тише всех вели себя лошади: степные неуки, крестьянские рабочие савраски, солидные тяжеловозы, породистые бессарабские и донские жеребцы. Они стояли в рядах спокойно, жевали овес из подвешенных на морды торб, позволяли вездесущим цыганам раскрывать себе пасть и влезать туда чуть не с головой, выворачивать кулаком язык и лазить под животом. Над всем этим роился жужжащий выводок мух и слепней. Жёлтая раскалённая пыль под ногами лошадей была перемешана с овсом, соломой и навозом. Илье всё это было давно знакомо, он любил сутолоку, суету и запах конных базаров, чувствовал себя здесь как рыба в воде и знал - так будет всегда. Так же, как и все, ругаясь, крича и размахивая кнутом, он неторопливо продвигался сквозь потную, пёструю, грязную толпу. Перед глазами проплывали меланхоличные лошадиные морды, воспалённые, мокрые от пота лица, мешки, телеги, задранные оглобли, арбы с огромными колёсами. Наконец ряды кончились, и впереди замелькал табор татар, прибывших этой ночью из буджакских степей.

Татар было немного. Человек десять в засаленных халатах, с грязными малахаями на бритых головах сидели и лежали прямо на солнце, подставив горячим лучам плоские узкоглазые лица. Поодаль стояли спутанные кони – дикие, невысокие, лохматые, с мелькающими в углах глаз белками, все как один бурые, со свисающими почти до земли гривами. Вокруг толпился любопытный народ, люди разглядывали неподвижных, как статуи, татар, смеялись, что-то спрашивали, но широкоскулые изваяния не удостаивали базарную публику даже поворота головы: у татар здесь были свои покупатели.

Илья в последний раз раздвинул плечом толпу, подошёл к татарскому становищу и сразу же с величайшей досадой увидел, что всё-таки опоздал.

Перед низеньким, кривоногим, пузатым, невозмутимым, как каменный идол, Малаем уже стоял барышник с Ближних Мельниц, одноглазый Остап. До Ильи донёсся привычный рыночный разговор на смеси русского, цыганского и татарского языков, бывшей в ходу на любом южном конном базаре.

Илья в последний раз раздвинул плечом толпу, подошёл к татарскому становищу и сразу же с величайшей досадой увидел, что всё-таки опоздал.

Перед низеньким, кривоногим, пузатым, невозмутимым, как каменный идол, Малаем уже стоял барышник с Ближних Мельниц, одноглазый Остап. До Ильи донёсся привычный рыночный разговор на смеси русского, цыганского и татарского языков, бывшей в ходу на любом южном конном базаре.

– Экиз[152]? - навязывал весь свой табун Малай

– Юк[153], це много, - хмурил коричневый лоб Остап. - Жирмас[154]. Шай биш ай панджь[155].

– Якши[156], - ухмылялся татарин. - Биш[157] надо.

– За всех? - нагло интересовался Остап.

– За одну, - так же нагло отвечал Малай.

– Аллаха-то своего слякайся, морда косоглазая, шайтан!

– Сам морда. Сам шайтан. Не годится - ходи мала-мала к цыганин…

С ходу учуяв, что возможности его не до конца упущены, Илья вклинился в разговор:

– Гей, Малай, салам алейкум, будь здоров!

– Алейкум салам, - лениво и важно ответил татарин, едва взглянув на Илью щёлочками глаз. Выплюнул в пыль зелёную жвачку, почесал живот под халатом. - Твоя ещё живой, Илья?

– Живой моя, живой, - без улыбки подтвердил Илья. - А ты что, уж и обрадовался? Сам слово давал, а уже другому продаёшь?

– Малай слово помнит. - татарин задрал лоснящееся лицо к небу, ища белый диск солнца. - Твоя бы ещё завтра пришла… Где была? Вот Остап биш рубли даёт…

– Двадцать пять. - не взглянув на коновала, объявил Илья. Он уже понял, что сделка не будет такой удачной, как он рассчитывал, но лучше было переплатить, чем допустить, чтобы весь косяк ушёл к одноглазому чёрту.

Последний, однако, тоже не собирался упускать своего.

– Эй, Малай, я не вчувсь, що це за втрученье такое? Зговорылысь вже, а ты, бусурман… Илья, що встромляешься? Не твой товар, не твой продавец!

Илья набрал побольше воздуху в грудь.

– Это кто не мой продавец? Это Малай не мой продавец?! Да ты ещё у своей матери не завёлся, а мы с ним уже торговали! Он мне этих невестушек ещё весной обещал! Ну, Малай, скажи ему! Дуй шела[158] за всех хочешь?!

Широкое лицо Малая было непроницаемым, как медная сковородка. Он вернулся к лошадям, сел, подвернув под себя кривые ноги, прямо в пыль, сунул в рот новый кусок зелёной жвачки и невнятно, протяжно сказал:

– Не хочу.

– Шэл жирмас[159]? - накинул Остап.

– Моя не продаст.

– Шэл экиз[160], шайтан с тобой, и магарыч с меня! - уговаривал Илья.

– Юк.

– Ну, что ж ты за холера за такая, Малай! - хором завопили Илья и Остап. - Ты на них посмотри, их ещё объезжать и объезжать, на что они сейчас-то годятся?!

– Совесть поимей! Ведь не день знакомы, кто тебе здесь больше даст?!

– И що за скотына упрямая, хужей рокив своих… Ладно! Всё! Зговорыл!

Двести шестьдесят за всех, и больше ни гроша!

– Дуй шэла[161]дам! Детей моих по миру пустишь, чугунок с глазами!

– Твоя детей нет,- ехидно напомнил Илье Малай.- Дуй шэла ай жирмас[162] за всех.

– Кровохлёб ты, Малай!

– Сам.

– Аллаха на тебя нет!

– Есть. Твоя возьмёт, или ему продаст Малай?

Илья тяжело вздохнул. С ненавистью посмотрел на взъерошенного, ещё не сдавшегося Остапа, на косматых степняков, на медно-смуглое, бесстрастное лицо Малая, на его бритую грязную голову и… согласился.

– Только ты пусти посмотреть, а то знаю я вас, нехристей.

– Смотри.

Малай не спеша поднялся, отошёл в сторону. Остап возмущённо заматерился, но Илья, не слушая его, шагнул к завизжавшим при виде чужого неукам, на ходу наматывая на руку лоскут кожи (степняки кусались, как собаки). И в это время сзади, из торговых рядов, донёсся знакомый возмущённый голос:

– Ион, ты ослеп?! Ей же сто лет скоро! Ты что же делаешь, татарская морда, что же ты делаешь? Кого ты продаёшь? Ах, не понимаешь?! Иблис тебя раздери!

Илья опустил руку, повернулся. Повернулись и Малай с Остапом, и татары повставали с земли и повытягивали шеи, стараясь рассмотреть обладательницу пронзительного голоса. Чуть поодаль, у высокой арбы, завешенной верблюжьим войлоком, стоял хорошо знакомый Илье, кряжистый, широкоплечий, немолодой молдаванин Ион. Ион тоже жил в рыбачьем посёлке, обладал разваливающейся глиняной мазанкой, семьёй из шестнадцати человек, четырьмя коровами, небольшой сыроварней и сивой кобылой Фрумкой, которая неделю назад на двадцать шестом году жизни благополучно издохла. Для Иона кончина Фрумки была настоящей катастрофой: вся огромная семья жила на доход от продажи сыра и молока.

Каждое утро Ион с сыном запрягали кобылу в телегу, грузили её молочными бидонами, головами сыра, тазами с творогом и ехали на Привоз, где у них был свой перекупщик. Небогатая торговля с потерей Фрумки могла совсем сойти на нет, и целую неделю Ион занимал деньги у всего посёлка на новую лошадь. Половину нужной суммы дала Роза - как ни пытался Илья её остановить, рубль - сам Илья, остальное кое-как наскребли у рыбаков, и сейчас Ион, сбив с потного лба на затылок барашковую шапку, с которой не расставался в самую страшную жару, торговал у молодого татарина гнедую пузатую кобылу.

Полуголый, чёрный от загара и грязи, блестящий от пота мальчишка-татарин мелким бесом вертелся вокруг лошади, доказывал недоверчиво хмурящемуся Иону, что коню семь лет, что он в крепком теле, совсем здоров, мало ходил в упряжке и "шибко быстро бежат". Илье было достаточно одного взгляда на татарский товар, чтобы убедиться, что коню лет двадцать и что он упадёт в оглоблях через две версты чистого хода. Видимо, то же самое обнаружила и Роза, успевшая сбыть в еврейскую лавку своих бычков и собственной персоной явившаяся на Староконный рынок для наведения порядка.

– И что же это такое? И что же это, люди добрые, такое?! - во всю мочь вопила она, грудью наскакивая на опешившего татарина. - Это тебе лошадь?

Рабочая? Тягловая? Мешок это с навозом! Худое порося! Три подпорки вбито, решетом накрыто! Ион, старый пень, ты чего их слушаешь?! И куда это ты попёрся без знающего человека лошадь покупать? Говорила я - обожди, приду и сама тебе выберу?!

– Женщина… Глупая! - нестройно загомонили татары, надвигаясь на Розу.

Обеспокоившийся Илья с удвоенной силой заработал локтями, пробиваясь к месту событий. А Роза, отмахиваясь от татар как от мух, с упоением продолжала:

– Ион, ей же скоро выслуга, как у прежнего солдата, будет! Ей же двадцать пять лет! Посмотри на эти зубья! А ты, нечисть, отойди, не то вмажу промеж рог! Посмотри на зубья! - Роза большим пальцем щупала у основания лошадиные резцы. - Ты чем их выдолбил, шайтанов сын, стамеской? А мясо где? Промеж зубьев мясо где? Куда дел?

– Маленький конь, потому и нету!

– У твоего отца… маленький! - Роза, поковыряв между зубами кобылы, выставила почерневший палец на всеобщее обозрение. - Дёготь - видишь?

Ион, они же мясо у лошадей меж зубьев выбирают и дёгтем замазывают, чтоб не видно было! Я их, окаянных, насквозь вижу, ещё на Каспии насмотрелась.

И бабки у неё по пуду! И копыта битые! А пузо-то, пузо! Ион, да у неё, кажется, кила!!!

– Какой кила?! Где кила?! - схватился за голову молодой татарин. Его сородичи плотным, грязным кольцом обступили Розу и Иона, скалили зубы, дико вращали глазами, выкрикивали угрозы. Илья понял, что поневоле придётся вмешаться, растолкал татар и схватил Розу за плечо. Она стремительно развернулась уже с кулаком на замахе, но, увидев Илью, опустила руку.

– А, это ты… - и сразу же хлопнула его по спине, - Илья, ты видишь, что они делают? Ты вот этот страх господень видал?! Ах вы, басурманские мо-о-орды… Илья, да что ты молчишь, скажи!

Роза в упор посмотрела на него, чуть заметно сощурила глаза, и Илья понял, что деваться некуда. И, проклиная всё на свете, заорал в тон Розе:

– Понятное дело, кила! Ты её положи, брат, вели, чтоб легла! А, не хочешь?

Так я сам положу! Ну, видишь, куда копыто идёт? Ибрагим, уйди… Её через полгода так раздует, что пузо по земле волочиться станет… Ибрагим, уйди, говорят тебе! Роза, ну-ка подержи ей голову… Ну вот, и здесь шишка! Прямо на глаза шишка лезет… Какая тебе "бородавка"?! У матери твоей бородавка не при бабе говорить где! Ибрагим, не лезь, да сколько ж раз тебе говорить!..

– Ион, не вяжись с ними! - победно поглядывая на Илью, завершила Роза. – Пошли к цыганам, я тебе хорошую лошадь выберу!

Она резко толкнула загораживающего ей дорогу молодого татарина в грудь, подняла пустую корзину для рыбы и, размахивая ею, пошла к лошадиным рядам. Изрядно перепуганный Ион торопливо зашагал за Розой. Илья сумрачно провожал их глазами. Затем медленно, уже безнадёжно повернулся к татарскому косяку.

Так он и знал: пока он путался не в своё дело, помогая этой проклятой бабе, Остап и Малай уже ударили по рукам. Косоглазый чёрт сидел в пыли и вдохновенно считал полученные деньги, вокруг сгрудились остальные татары, а Остап, довольно покрикивая: "Чу!.. Чу!.. Не грызысь, проклятая, геть!" крутился среди киргизок. Илья шумно вздохнул, чувствуя, как от разочарования и ярости зеленеет в глазах. Повернулся и быстро пошёл прочь.

Розу он нашёл в последнем ряду. Она как раз заканчивала торговаться с худым, как жердь, сэрвом Федьком за крепкую и весёлую мухортую кобылку. Довольный Ион тёрся в двух шагах, мял в руках шапку с деньгами, опасливо поглядывал на вертящихся вокруг оборванных мальчишек. Илья не окликнул Розу, но она, словно почувствовав его приближение, повернула голову, взглянула сощуренными глазами, тихо рассмеялась, похлопывая мухортую по шее. И этот смех стал последней каплей.

– Роза! Сука!- сорвался Илья.- Оглобля бесталанная! Дура, мать твою так, эдак и за ногу, ты чего ж мне наворотила?! Правды ей захотелось! У меня через тебя…

– Ты что, брильянтовый, ошалел? - спокойно поинтересовалась Роза, чмокая мухортую в морду. - Прихлопнись, я из-за тебя Федькиной цены не слышу.

– Я тебе сейчас такую цену покажу!.. Чёртова баба! Какого лешего, я спрашиваю, ты опять в лошадиный ряд полезла? Зачем в меня вцепилась, у меня свои дела были?! Что тебе до Иона, сам бы он, что ли, не разобрался?!

– Чего-о-о-о?! - На негодующий вопль Розы повернул головы весь ряд. А когда она швырнула на землю пустую корзину и воинственно подбоченилась, люди начали подходить ближе. - Да ты что, ослеп, морэ? Не видел, какую они Иону вшивоту сбывали?

– Видел! И что с того? Нам какое дело?!

– Какое дело? Какое дело?! Да совесть твоя где?! У Иона одиннадцать мальков по лавкам! Жена с грыжей! Маричку третий год замуж выдать не с чем!

Он и так теперь всему посёлку должен! И тебе, между прочим! Или ты забыл, как прошлогодь, пьяный, в море тонул и Ион с сыном тебя вытаскивали?

Забыл, что его Янка у Дашки роды принимала? Забыл, что их бабка Парушоя вашу Цинку от глотошной лечила?

В глубине души Илья понимал, что Роза права. Но при одном воспоминании о том, что чёртов сын Остап сейчас уведёт на Ближние Мельницы двадцать пять "киргизок", на которых у Ильи уже имелись покупатели, и что над ним, Смоляко, который упустил плывущий в руки барыш из-за бабьих выкрутасов, сейчас, верно, потешаются все цыгане в конных рядах, жар с новой силой ударил в голову.

– Плевать я хотел!!! У меня кони, понимаешь ты, кони из рук ушли!

Через тебя всё, паскуда, каждой бочке затычка, хоть бы раз не влезла, куда не просят, так нет!!! Связался с тобой, заразой, на свою голову, скоро с вязовой палочкой пойду из-за твоей дури! Вот клянусь, ежели ещё хоть раз я тебя на Конном увижу…

– Ой! Ай! Дэвлалэ, хась мангэ[163]! - заверещала, схватившись за голову, Роза. – Мамочки мои, Христос бог наш всемилостивый! Застращал ежа голым задом, смотрите, люди добрые! Прямо вот сейчас умру на месте, сама собой в землю закопаюсь и крест каменный сверху поставлю, - вот как напугалась! Да ты уж извини меня, морэ, что я тебя спросить позабыла, куда моим ноженькам ходить! Тьфу! Тьфу! Тьфу на тебя!

Они стояли посреди пыльной дороги и орали друг на друга на весь базар, а вокруг собралась такая плотная толпа, что яблоку было некуда упасть. Роза опомнилась первая, бешено осмотрелась, цыкнула на стоящих ближе так, что те шарахнулись, плюнула в пыль, выразительно растёрла плевок босой ногой и, не поднимая брошенной корзины, зашагала к выходу с рынка. Оставаться центром внимания в одиночестве Илье не захотелось, и он, крикнув вслед оранжевой кофте ещё несколько проклятий, торопливо повернул от лошадиных рядов прочь.

Вскоре Староконный рынок, татары, цыгане, лошади остались позади. Белое солнце палило в спину, каменистая дорога, ведущая в посёлок, к морю, слепила глаза. Илья собирался прийти домой и от расстройства завалиться спать до ночи и шёл быстро. Время от времени он поглядывал на серое облако пыли, летящее по дороге ему навстречу. Когда облако приблизилось, в нём стало можно разглядеть силуэты двух лошадей и одного всадника. Илья отошёл, давая дорогу, сощурился, пытаясь разглядеть лицо сидящего верхом, - и замер от удивления, узнав в одной из запылённых по самые глаза лошадей своего буланого.

– Тпру-у! Стой! Стоять! - Всадник на ходу спрыгнул в пыль, упал, вскочил, бросился к Илье, и тот узнал грязного, вспотевшего, взбудораженного до крайности Митьку.

– Что горит? - полюбопытствовал Илья. - Тебе зачем мой конь занадобился?

Смотри, как запарил его, бестолочь!

– Ой, Илья! Ой, слава богу! Я думал - где тебя искать? Думал - куда скакать?

Ой! Ой, что, морэ… - Митька махал руками, отплёвывался от пыли, вытирал заливавший глаза пот и нёс какую-то околесицу - до тех пор, пока Илья не взял его обеими руками за плечи и не встряхнул как следует несколько раз:

– Уйми свой язык! Говори толком!

– Едем, Илья! Сейчас едем!

– Куда?.. - опешил он.

– Н-н-надо! - чуть не застонал Митька, топнув ногой и сжав руки на груди. – Ну, скорее, скорее, Илья же! Надо!

– Кому надо?

– Да тебе! ЕДЕМ!!! Я же вот и твоего коня пригнал!

Лицо у Митьки было таким, что Илья, не задавая больше вопросов, молча вскинулся на спину буланого. Спустя несколько минут они карьером летели вдоль берега моря, мимо скалистых утёсов. Не остывший ещё воздух бил в лицо, покрасневший шар солнца склонялся к западу. Из-под копыт поднимались столбы жёлтой, долго не садящейся пыли, и, когда Илья оглядывался, он видел за собой словно дымовую завесу. Впереди неслась Кочерыжка с Митькой на спине, Илья видел вздувшуюся пузырем Митькину рубаху, его чёрные пятки, колотящие в потные бока лошади. Они отмахали уже версты полторы, очертания города позади исчезли, и теперь рядом были лишь спускающиеся к морю утёсы - справа и выжженная солнцем степь – слева. Несколько раз Илья кричал: "Стой, чяворо!", желая получить хоть какие-нибудь объяснения, но Митька не слушался. На третьей версте Илья понял, что они скачут к Клешням.

"Клешнями" в Одессе именовалась небольшая полукруглая бухточка, расположенная в четырёх вёрстах от города. Море в бухте было мелким, его отгораживали от степи две гряды утёсов, выходящие из воды и смыкающиеся почти у самой дороги. Зазор между ними был крошечным, и казалось, будто огромный краб высунул из моря свои клешни и охватил ими полукруг песка.

В щель между "клешнями" едва мог протиснуться человек, и место это обычно было пустынным: до города было далеко, из-за мелкой воды ставить перемёты и сети было нельзя, а подводные камни в десяти саженях от берега не давали подобраться к "клешням" на шаланде. Илья никак не мог взять в толк, зачем мальчишка потащил его на этот богом забытый берег, но, не доезжая Клешней, Митька вдруг осадил лошадь и спрыгнул на землю.

Илья сделал то же самое, вопросительно взглянул на парня.

– Дальше - пешком, - почему-то шёпотом сказал тот. - Кнут при тебе?

Илья молча кивнул, уже понимая, что происходит что-то нешуточное, и пошёл за уверенно топающим к берегу Митькой, ведя в поводу обеих лошадей. Вскоре показались два белёсых гребня, спускающиеся к морю, а подойдя ближе, Илья увидел стоящих у дороги шестерых гнедых лошадей.

Они не были спутаны, спокойно бродили по поникшей траве, жевали сухие стебли. При виде людей они даже не фыркнули, и лишь большой вороной жеребец с полосой от снятой подпруги под животом шарахнулся в сторону и коротко всхрапнул. Жеребец показался Илье знакомым. Митька, проследив за его взглядом, сощурил глаза:

– Не узнал?

Илья недоумевающе всмотрелся в вороного… и вдруг сморгнул. Провёл по лицу. Хрипло сказал:

– Узнал. А… сам он где?

Митька потянул Илью за рукав. Вдвоём они тихо подобрались к камням, Илья осторожно высунулся из-за скалистой гряды. Внутри Клешней, в крохотной бухточке, у самой воды стоял на коленях раздетый до пояса Васька Ставраки и умывался прямо из моря. Его чёрные волосы были всклокочены и вываляны в песке. Всё Васькино имущество - рваная рубаха, кнут, нож, широкий кожаный пояс с медными пряжками, седло и упряжь - было беспечно брошено на песок возле щели-выхода.

– Попался голубь наш, - шёпотом усмехнулся Митька, отойдя от камней. – Я мимо проезжал, со скуки глянул - смотрю, Васька на песке дрыхнет. Думать не стал, враз за тобой рванул. Слава богу, успели!

– Правильно сделал, чяво, - Илья помолчал. - Значит, судьба.

– Не помочь тебе, морэ? - серьёзно спросил Митька.

– Нет. Иди к коням. Гляди, чтоб буланый с вороным не погрызлись.

Митька пожал плечами и зашагал к лошадям. Илья ощупал нож за голенищем, вытащил и развернул кнут. Вздохнул, взглянул на садящееся солнце, на бурую, безжизненную степь - и шагнул в щель между утёсами.

Васька ничего не замечал: солнце, тёплая солёная вода и долгий сон явно притупили волчье чутье вора. Илья довольно долго наблюдал за ним, опираясь рукой о ребристый, покрытый трещинами камень, затем присвистнул.

Васька взвился, как пружина. Узнав Илью, шарахнулся к морю. Его загорелое дочерна лицо исказилось от страха. Илья молчал, не шевелился.

Васькины глаза отчаянно заметались по отвесным скалам вокруг, остановились на щели - единственном выходе, который загораживал Илья…

и уткнулись в землю. Бежать было некуда. Закрыв глаза, Васька прижался спиной к утёсу. Илья смотрел, как дрожат Васькины губы, как сереет его лицо, как бегут по нему капли пота, слушал, как хрипло, тяжело Васька дышит.

Молчал. Молчал до тех пор, пока Ставраки не выдержал.

– Ловко, сукин сын… поймал меня, - сдавленно выговорил он и вдруг сорвался на крик: - Ну что, чего ты ждёшь? Вот он я, весь! Убивать будешь?

Ну так не тяни, давай! Режь меня!

– Не ори, - спокойно сказал Илья, садясь. Поджал под себя ноги, как в таборе, достал трубку, хлопнул ладонью рядом с собой, предлагая сесть и Ваське.

Тот буквально съехал на песок, первым делом взглянул на собственные нож и кнут, но они были за спиной Ильи. Тот перехватил Васькин взгляд, усмехнулся:

– Не дотянешься. И не трясись, ничего тебе не будет. Ты откуда?

– С Буджака…- растерянно ответил Васька, во все глаза глядя на Илью. Тот невозмутимо дымил трубкой, смотрел мимо Васьки в темнеющее вечернее море.

– Где живёте?

– Я… в Кошпице. Кони… Меняю, продаю…

– Один?

– Она от меня ушла.

– Уже? - Илья недоверчиво взглянул на Ваську. - И месяца не протешились?

Да не бойся, не трону я тебя! Не ври! Взаправду, что ли, убежала?

Ставраки отвернулся, сжал кулаки. Помолчав, с трудом выговорил:

– В Кишинёве… какой-то господарь её увидел. Богатый барин, на своих лошадях к трактиру подъезжал. На другой же день уехала с ним. В его имение.

– А ты что же не держал? Тьфу… Совсем цыгане повыродились. Хотя ты не ром, кажется…

Губы Васьки дрогнули от обиды, но он промолчал. Глядя в землю, хрипло сказал:

– Думаешь, она к тебе вернётся? Никогда!

– Я знаю, - отозвался Илья. Выбил трубку, сунул её за голенище. Васька исподлобья наблюдал за ним. Илья поднялся, стряхнул с себя песок и крошки табака.

– Ну что, парень… Поговорили - и ладно. У меня времени нет, и ты, вижу, торопишься. Будь здоров.

Не оглядываясь, Илья вышел из бухты, прошёл мимо каменистой гряды, повернул к лошадям, но дойти до них не успел. За спиной его послышалось пронзительное, злое лошадиное ржание и резкий окрик:

– Морэ!

Илья медленно обернулся. Васька уже сидел верхом на неосёдланном вороном - как был без рубахи, с кнутом в руке, чёрный, злой, весь вытянувшийся на спине жеребца. Налетевший с моря ветер взъерошил его и без того лохматые грязные волосы, растрепал гриву вороного. На оскаленной Васькиной физиономии читалось невероятное презрение.

– Ты сам не цыган, Смоляко! Слышишь - ты не ром! - бешено выкрикнул он, поднимая коня на дыбы. - Ты гаджо! Самый распоследний! Лепёшка лошадиная! Правильно, что она от тебя ушла! А ко мне она всё равно вернётся! Душу положу, что вернётся! Я для неё всё сделаю! И господаря того зарежу! И тебя - если она скажет! А ты…

Он хотел было сказать ещё что-то, но не стал. Плюнул на дорогу, гикнул, ударил вороного - и тот с места рванулся в степь. Гнедые, как подхваченные, полетели за ним. Над степью поднялась туча жёлтой пыли, а когда она улеглась, уже не видно было ни Васьки, ни косяка лошадей. Илья посмотрел вслед едва виднеющемуся облачку, нахмурился, запустил обе руки в волосы. Усмехнулся чему-то и не спеша вернулся на берег моря. Раздевшись, полез в мелкую, тёплую, желтоватую воду, окунулся с головой несколько раз, только сейчас почувствовав, как горит лицо. Гряды утёсов закрывали солнце, и Илья во второй раз за сегодняшний день пожалел, что плохо плавает: заплыть бы сейчас подальше в море, взглянуть оттуда на солнце, узнать, сколько времени… Взъерошив мокрыми ладонями волосы, он вышел на песок, неторопливо начал одеваться.

В щель между камнями тянулась красная полоса света. Неожиданно её заслонила чья-то тень. Взглянув через плечо, Илья увидел Митьку с кислой физиономией.

– Почему ты его не убил? - возмущённо спросил он, когда Илья, поглядывая на солнце, прошёл мимо него к дороге. Илья усмехнулся:

– А что, надо было?

– А что - нет?! Чего ради я задницу рвал? - взвился Митька. - Ты что, забыл? Он же у тебя жену увёл!

– Угу… - Илья, не отрываясь, смотрел на красный диск солнца, поглаживал по шее буланого, тычущегося ему в плечо. - Моя жена - не твоя забота, чяворо.

А за задницу свою не беспокойся - до свадьбы образуется, слово даю.

Митька открыл рот, закрыл, снова открыл, и Илья уже ждал, что мальчишка вот-вот выскажется в духе улетевшего в степь Ставраки. Но Митька всё-таки промолчал, хотя и сплюнул презрительно на землю ничуть не хуже Васьки. Вскочил на спину Кочерыжки, свистнул и полетел карьером по дороге к Одессе. Илья проследил за ним взглядом, снова усмехнулся, сам не зная чему. Забрался на буланого и тронул его неспешным шагом.

Не хотелось ему думать ни о чём. Не хотелось, и всё. Ни о Маргитке, ни тем более о Ваське. Только сейчас Илья понял, как устал за сегодняшний день, начавшийся в четыре утра. Солнце всё ниже и ниже опускалось в дымку горизонта, раскалённая степь остывала, небо становилось зеленоватым, выцветшим, чуть слышно шелестело море за утёсами. Тихо, вкрадчиво затрещали цикады, с утёсов доносились вскрики чаек. День таял, и над степью зажигались первые, ещё чуть заметные звёзды. До посёлка, до трактира одноглазого Лазаря, до маленькой комнаты с дозревающими на подоконнике помидорами оставалось не больше двух вёрст.

Неожиданно Илья вспомнил, что поругался с Розой. Хороши, наверное, были они оба: стояли и орали друг на друга на весь базар, народ потешали…

Ну, ладно Роза, что за спрос с бабы, а он с какой стати разошёлся? И из-за чего? Из-за татар вонючих - тьфу… Да сгори они вместе со своими худоконками, больше лошадей будто взять негде… Вздохнув, Илья начал вспоминать, чего мог наговорить Розе во время скандала на Староконном.

Вспомнил он немного, но настроение испортилось. Что ж… на худой конец, выгонит. Ему не привыкать.

Над морем взошла огромная рыжая луна. В её свете впереди смутно забелели домики посёлка. Поёжившись от потянувшего с моря ветра, Илья хлопнул по шее буланого, завернул его на едва заметную в сумерках дорогу.

В окне Розы горела керосиновая лампа. Жёлтый свет падал во двор, где под грецким орехом на рогоже спал Митька. Спал вниз лицом, изредка всхрапывал и даже не шевельнулся, когда проходящий мимо Илья наступил нечаянно ему на руку. Войдя в трактир и толкнув дверь Розиной комнаты, Илья увидел хозяйку, сидящую за столом и штопающую при свете керосинки Митькины штаны. Илья тихо прикрыл за собой дверь, положил у порога кнут и вопросительно взглянул на Розу. Та отодвинула шитье и поднялась из-за стола.

– Есть хочешь? - задала она обычный вопрос, на который после паузы последовало не менее обычное:

– Хочу.

Лампа перекочевала на подоконник. На столе появилась оплетённая красноталом бутылка вина, деревянная миска с помидорами и неизменным арбузом, рыба, хлеб, солёный козий сыр. После длинного дня, в течение которого у него крошки не было во рту, Илье было всё равно, что Роза ставит перед ним - лишь бы побольше. Сидя на постели, Роза следила за тем, как из деревянной миски исчезает её содержимое.

– Не пей ты вина, господи… - устало сказала она, когда рука Ильи потянулась за бутылкой. - Что с него, проклятого, толку, только башка разболится.

– Роза?.. - удивился он, оглядываясь. Роза встала, подошла сзади, обняла его за плечи - и Илья понял, что Митька не удержал языка за зубами.

– Не жалей ты меня! - с досадой сказал он, отворачиваясь к тёмному окну. – Терпеть не могу.

Рука Розы, поглаживающая его по голове, замерла.

– Да с чего ты взял? - фыркнула она, отходя. - Меня бы саму кто пожалел!

Навязались мне на голову, герои…

Тишина. В жёлтый круг света на потолке, суетясь, летели мотыльки.

Где-то под полом шуршали мыши. Со стороны посёлка доносился тоскливый собачий вой.

– Сердишься на меня? - спросил Илья, не оборачиваясь, будто у стоящей перед ним пустой миски. И услышал короткий ответ:

– Нет.

По шороху за спиной он понял, что Роза снова села на постель.

– Я не хотел…

– Забудь.

Он сидел за столом, доедал арбуз, слушал, как сзади на постели раздевается Роза, смотрел, как на спинку кровати отправляются юбка, кофта, рубашка. Затем послышался сердитый голос:

– До завтра тебя дожидаться?

Илья встал, погасил керосиновую лампу и через минуту растянулся на постели рядом с Розой. Снова наступила тишина. В окне стояла красная луна.

Глядя на неё, Илья потянул к себе Розу. Она подалась, и её спутанные волосы защекотали щёку Ильи.

– Не знаю я, что со мной, Роза… Старый, что ли, становлюсь? Ваську я сегодня видел.

– Знаю.

– Не тронул. Даже кнутом не вытянул ни разу.

– Знаю.

– Но… ведь я цыган. - Илья задумался, вспоминая Митькины слова. - А он у меня жену увёл…

– Митька - мальчишка, глупый, - помолчав, сказала Роза. - Ерунду мелет, а ты слушаешь. Он завтра извинится.

– Не надо.

– Надо. Он тоже цыган. Должен знать, что можно говорить, а что - нет. И кому.

– Он правду сказал.

– Какую правду? Про твою девочку, которую Васька увёз? - Роза отодвинулась от Ильи, перевернулась на спину, начала водить пальцами по лунному пятну на одеяле. - Выгорело ведь у вас с ней всё давно. Ты и сам знаешь.

Забудь. Жена твоя - в Москве. Время пройдёт - вернёшься к ней.

Илья промолчал. Чуть погодя недовольно сказал:

– Не пойму я… Выгоняешь меня, что ли?

– Дурак. Ты бы свои глаза видел… там, на Приморском, когда мы с тобой на дереве сидели. Жаль, что я её не знаю, Настьки твоей. Наверное, хорошая она, если ты её любишь так.

Илья закрыл глаза. При одном воспоминании о тех посиделках на дереве ему кровь бросилась в лицо, но в темноте Роза не могла этого заметить.

– Почему ты так говоришь? - помедлив, спросил он. - Ты сама… разве не любишь меня?

– Нет, - спокойно ответила Роза.

Илья обиженно уселся на постели.

– Приехали - выпрягай! Договорилась, кума! Какого чёрта живёшь со мной тогда?

– Это ты со мной живёшь, - отпарировала Роза и с тихим смешком потянула Илью к себе, принуждая снова лечь. - Тебе лет сколько, морэ?

– Ну, сорок три…

– А мне тридцать второй пошёл. Не дети, кажись, малые. И в любовь играть нам поздно. Слава богу, оба знаем, что это такое. Хорошо тебе со мной – живи. Станет плохо - уйдешь.

– А ты… тоже так?

– Мне уходить не к кому. А у тебя жена есть.

– Знаешь ведь, я туда не вернусь.

– Почему? - Роза привлекла его к себе, погладила по голове, по плечу, поцеловала в висок. - Маргитка сама от тебя ушла, ты не виноват. Для неё ты, что мог, сделал. Не век же тебе с гвоздём этим в сердце жить. Забудь, Илья.

Ты свои счета выплатил. Всё.

Сдерживая внезапно подступившую дрожь, Илья зажмурился. Несколько раз глубоко, протяжно вздохнул, и это немного помогло. Боясь заговорить, не решаясь поднять голову с плеча Розы, он долго лежал так, чувствовал, как Чачанка лениво ерошит его волосы, гладит по затылку. От неё пахло морской солью, рыбой и немного - степной полынью. Вдыхая этот горьковатый запах, Илья хотел было спросить Розу о чём-то ещё, очень важном, нужном ему… но так и не спросил, заснул.

Глава 9

В конце июля на цыганскую улочку Живодёрку в Грузинах свалились две новости. Первая была даже и не новостью, а давно ожидаемым событием:

вернулась из Крыма половина хора во главе с хореводом. Артисты приехали весёлые, отъевшиеся на южных фруктах, с ещё более почерневшими физиономиями, заработавшие больше, чем рассчитывали. На следующий вечер ресторан Осетрова в Грузинах был полон: старые поклонники неведомыми путями разузнали, что вернулись Митро Дмитриев и Настя Смолякова, и заняли все столики в осетровском заведении. Встреча цыган с москвичами длилась до трёх часов утра, а кое-кто ещё и поехал вместе с уставшими, но радостными артистами на Живодёрку - продолжать отмечать "возвращение звёзд цыганской песни в Первопрестольную", как вычурно выразился капитан Толчанинов. А вторая новость грянула через три дня, ранним утром, когда спящую Живодёрку разбудили истошные вопли. Те, кого эти крики подняли с постели и погнали к окнам, могли увидеть, как вниз по улице несётся босой, с вытаращенными глазами, в сползающих портках, в расстёгнутой рубахе, с картузом на затылке Илюшка Смоляков.

"Пожар, что ли, чяво?" - окликали его.

"Ура-а-а!" - орал в ответ Илюшка. - "Ура-а! Сестра вернулась! Дашка приехала! С мужем! С дитями! И видит! Видит! Види-и-ит! Ура-а!" После Илюшкиного галопа по Живодёрке не прошло и часа, а уже вся улица, кое-как одетая, заспанная, но распираемая любопытством, стояла у Большого дома. Внутри дома поместились только цыгане постарше и посолиднее:

молодёжь и женщины толпились у забора, заглядывали в окна, дети облепили вётлы, как весенние грачи. Всем хотелось посмотреть на Дашку Смолякову, слепую дочь Насти, пропавшую невесть куда шесть лет назад. На Дашку, с которой, по словам ошалевшей от радости родни, случилось небывалое чудо, достойное внимания Синода и Московской академии наук.

Время от времени из Большого дома появлялся кто-то из цыган, и стоящие снаружи накидывались на него с вопросами:

– Ну, что, что, что?!

– Вправду видит! - Вышедший цыган в полной растерянности скрёб затылок, разводил руками. - Вот, ромалэ, родился и крестился, а такого и помыслить не мог! И отец мой не мог! И дед… Эта девочка смотрит на меня и говорит:

"Здравствуй, дядя Петя!" И откуда знает, что я - это я, ежели первый раз видит, а?

– Может, обман какой? - сомневались цыганки и с удвоенной силой наседали на окна.

Все ставни в Большом доме были распахнуты, несмотря на утренний холодок, настежь, и любопытствующие могли видеть большую нижнюю залу, забитую людьми, плачущую навзрыд Настю, утешающую её Илону, совершенно ошарашенного Митро, Яшку Дмитриева, довольно скалящего зубы, и Дашку. Дашку, которая сидела на полу, в ногах матери, в окружении всех шести братьев, улыбалась, оглядывалась по сторонам, и её тёмные, большие, чуть раскосые глаза с голубоватыми белками переходили с одного удивлённого лица на другое.

– А меня узнаешь, девочка? А меня помнишь? А про нас не забыла? Я тётя Стеша! Я Глафира Андреевна! Я Федька Пхагирдо! - тормошили её со всех сторон.

Дашка кивала, улыбалась, здоровалась со всеми. Иногда, озадаченно хмурясь, просила поздороваться погромче - и сразу же вспыхивала смущённой улыбкой и безошибочно называла имя говорившего, поясняя:

– Я по голосу всё хорошо помню.

После каждого узнавания на неё накидывались с объятиями и поцелуями, в сотый раз требовали рассказать, как всё было, но рассказывала Дашка неохотно. Собственно, весь рассказ сводился к фразе:

– Испугалась сильно, вот и всё.

После этих слов Дашка косилась на мужа, Яшка кивал в подтверждение, хотя выглядел несколько смущённым, но никто из цыган не обращал на это внимания: все были слишком удивлены и рады.

До темноты дом был полон народу, и гости разошлись уже далеко за полночь. В большой зале за круглым столом осталась лишь близкая родня, и Митро, целый день выжидавший случая, наконец-то сумел отозвать сына в сторону:

– Выйдем, чяворо, поговорим.

Яшка потемнел, но послушался. Жена кинула на него тревожный взгляд, он, обернувшись от двери, успокоил её улыбкой и не заметил, что так же тревожно, почти со страхом, смотрит ему вслед сидящая рядом с Дашкой Настя.

Вдвоём с отцом они вышли на двор. Было темным-темно, звёзды пестрили небо, время от времени одна из них срывалась, чертила яркий, голубоватый след по фиолетовому полю и падала за заставу: близился август, время звёздных дождей. Ночь была тёплой, из сада пахло созревающими яблоками, мятой. На заборе лежала падающая из окна дома полоса света.

– Ну что, чяворо, сейчас мне тебя выпороть али субботы дождаться? – задумчиво спросил Митро, глядя на эту полосу.

– Сегодня суббота, - проворчал Яшка. - За что хоть?

– Не за что?! - вскинулся Митро. Но тут же испуганно оглянулся на полуоткрытое окно, заговорил тише: - Ты хоть думал, сукин сын, что тут с нами со всеми было?! Мать едва-едва живой осталась, в один день поседела! Все шесть лет по ночам в подушку плакала! Хоть бы слово кому сказал, тут все цыгане на ушах стояли! Куда, куда вы с Маргиткой делись, хоть сейчас можешь мне сказать?! И какого чёрта вовсе?..

– Скажу, - сдержанно ответил Яшка. - Только от дома подальше отойдём.

Митро молча шагнул с крыльца. Когда освещённый дом скрылся за густыми, влажными от росы ветвями сада и вокруг слышалось лишь отчётливое стрекотание ночных кузнечиков, Яшка вполголоса, не спеша начал говорить.

Митро слушал не перебивая. В темноте сада не было видно лиц обоих, и лишь поблёскивали белки глаз Митро, пристально смотрящего на сына.

– Значит, с вами жила… - медленно выговорил он, когда Яшка умолк. - Где же она сейчас? Как ты смел без сестры вернуться?

– Она уехала.

– С кем?

– С одним цыганом, из местных. Замуж вышла.

– Ну, хорошо… - Митро шумно вздохнул, сорвал лист яблони, сунул черенок в рот. Невнятно спросил: - А кто её испортил, ты, конечно, не знаешь?

– Знаю, - помедлив, отозвался Яшка. - Но что сейчас-то, дадо? Столько лет прошло…

– Отвечай, паршивец!

– Ну, Сенька Паровоз…

– Чего?! Этот жулик хитрованский? Да брешешь ты мне, что ли? Забожись!

Яшка молчал. Несколько минут тишину в тёмном саду нарушал лишь стрекот кузнечиков. В доме скрипнули ставни, голос Дашки обеспокоенно позвал: "Яша! Дмитрий Трофимыч!", но ни отец, ни сын не отозвались, и окно закрылось. Митро пришлось около минуты смотреть на Яшку в упор, прежде чем тот сумрачно, не поднимая головы, сказал:

– Божиться не буду.

– Врал, стало быть… - голос Митро потяжелел.

– Нет. Но и поклясться не могу. - Яшка взошёл на крыльцо дома, обернулся к отцу. Медленно, словно раздумывая над каждым словом, выговорил: - Пока я ей нужен был, я её не бросал. Вот на этом икону тебе поцелую. А сейчас она и сама управится. Не беспокойся, она замужем, хорошо жить будет.

– Скажи, а жена твоя… - Митро умолк на полуслове, но Яшка догадался:

– Она никому ничего не скажет. Слово даю.

Митро не спеша поднялся на крыльцо. Подтолкнул Яшку впереди себя в открытую дверь и ненадолго задержал руку на его плече.

– Пойдём к нашим. Ночь давно.

По постелям обитатели Большого дома разбрелись далеко за полночь, но в маленькой комнате наверху, где вдвоём скрылись мать с дочерью, свет не гас до утра. Там плакали, обнявшись, и разговаривали, и смеялись, и удивлялись, и снова плакали. Гришка, который в соседней комнате тщетно пытался задремать рядом со спящей женой, невольно вслушивался в приглушённые голоса. Разобрать разговор, то и дело прерываемый рыданиями то Насти, то Дашки, он не мог и отчётливо слышал лишь имя отца. В конце концов он сам не заметил, как заснул, и очнулся от скользнувшего из-под занавески раннего луча. Сев на постели, Гришка кинул испуганный взгляд на ходики, увидел, что уже девятый час, понял, что проспал насмерть, и, шёпотом чертыхаясь, забегал по комнате в поисках штанов.

– Куда в такую рань, боже мой… - не открывая глаз, пробормотала Анютка, но Гришка не ответил и, кое-как одевшись, вылетел из комнаты.

Путь предстоял неблизкий - через всю Москву, в Таганку. К счастью, на углу Садовой оказался извозчик. Дедок в рваном малахае запросил немыслимую цену - полтинник, но Гришка, не торгуясь, вскочил в пролётку. Вскоре та, скрипя и раскачиваясь на старых рессорах, катила в сторону Тверской.

Конечно же, он опоздал. Утренняя служба в храме Успения Богородицы в Таганке давно закончилась, и из церкви выходили последние прихожане.

В церковном дворике цвёл шиповник, клонила к земле ветви созревающая калина, свистели зяблики. Стоя у калитки, Гришка видел, как мимо него проходит из церкви народ и - неожиданно увидел всё семейство Картошек.

Они шагали к ограде, оживлённо, словно и не со службы вышли, беседуя о каких-то делах. Иринка шла последней. Гришка не видел её три месяца, всё это время думал о том, как вернётся, придёт в церковь, встанет за её спиной или сбоку и два часа будет смотреть не отрываясь… и вот - опоздал.

Иринка прошла мимо, казалось, не заметив его. Гришке отчаянно хотелось окликнуть её, присвистнуть хотя бы, но он не решился. Кляня себя, он вышел из-за двери - и в этот миг Иринка, прикрывающая за собой резную калитку церковной ограды, внезапно подняла взгляд и в упор посмотрела на него.

Вздохнула, словно и не удивившись ничуть. Закрыла глаза, как от внезапной боли, и улыбнулась. И улыбка эта была такой горькой, так старящей её, что у Гришки защемило сердце. Иринка давно ушла, а он всё не двигался и смотрел на то место, где она только что стояла, а горло сжимала острая судорога.

"Господи, ну что делать? Господи, ну что?!" - в который раз Гришка задавал себе этот вопрос, быстро идя вниз по Гончарной в сторону Земляного вала. Здравый смысл настаивал на том, что пора прекратить это бесполезное ухажёрство, грозящее закончиться бог весть чем. За себя Гришка не особенно боялся, но подвести под монастырь Иринку - легче зарезаться! А в душе он знал, знал наверняка: не отступится от неё, не сможет. Особенно теперь, поймав эту боязливую улыбку на тонком, как у Богородицы, лице с живой, глубокой, грустной чернотой глаз. Как он уйдёт, как оставит её? И кому? Этим упырям Картошкам, этому дурню Федьке, до сих пор не понимающему, какое сокровище получил? Да не будет же этого, не будет никогда! Вот только…

делать-то что? Дети у неё… А у него - Анютка, будь она неладна. Прилипла, как коровья лепёшка, теперь до старости не оторвёшь. И что она в нём нашла только? Такой же, как все цыгане, таракан тараканом, не лучше и не хуже, так нет - виснет на шее хомутом!

Стоило Гришке подумать о жене, как она и появилась в двух шагах. Гришка даже вздрогнул, увидев знакомое голубое платье и плюшевую накидку. Не замечая его, глядя себе под ноги, на выщербленный тротуар, Анютка быстро шла по улице чуть впереди него. Гришка вспомнил о том, что оставил жену утром в постели, сонную и явно не собиравшуюся продирать глаза. Стало быть, он за порог, а она следом? И торопится куда-то так, словно пятки горят. Изрядно изумлённый и заинтересованный, он свернул вслед за Анюткой в тихий, пустой Гончарный переулок. Лица жены он не видел и лишь по её походке и по тому, как она теребила в руках маленький чёрный ридикюль, понимал, что она или взволнована, или напугана чем-то. Никакой родни в этой части города - Гришка знал точно - у Анютки не проживало. Может, любовника завела? Почему-то эта мысль восторга у него не вызвала. Идя вслед за Анюткой по кривому узкому переулку, он не знал, как ему поступить: то ли окликнуть её, то ли проследить, в какой из домов она войдёт, то ли подождать, пока выйдет, и уже тогда подступиться с вопросами, то ли вовсе ничего не спрашивать, а идти дальше куда шёл…

Когда Анютка вдруг остановилась перед низеньким, деревянным, скособочившимся домиком, быстро взошла, почти взбежала по крыльцу и схватилась за ручку двери, Гришка ещё ничего не решил. И, понимая, что через минуту будет уже поздно, позвал:

– Аня!

Она застыла. Опустила руку, лежавшую на дверной ручке. Медленно обернулась. Гришка прыгнул к ней сразу через две ступеньки крыльца.

– Ты что здесь делаешь? - он старался, чтобы голос звучал грозно, но мешало искреннее любопытство. - У тебя что - мужик здесь?

– Что ты, бог с тобой, что ты… - прошептала она, закрывая глаза. Лицо Анютки стало серым.

Гришка невольно протянул ей руку, и она оперлась на неё с такой неловкостью и облегчением, что сразу было видно - не прикидывается. И, подняв глаза, Гришка вдруг увидел прибитую над дверью дощечку с кривоватой надписью: "Повивальная бабка Анисья Федосеенкова".

С минуту они молчали. Редкие прохожие с удивлением поглядывали на красивую и хорошо одетую даму, опирающуюся на руку разбойничьего вида молодого цыгана, смотрящего на неё нехорошими глазами. Нехорошими – потому что Гришка мало-помалу начал понимать.

– Это что же ты, паскуда, задумала? - тихо выговорил он, сжимая руку Анютки и кивая на вывеску. - Ты зачем сюда явилась? И… и в какой уже раз?

Анютка поморщилась от боли, попыталась было высвободить руку, но Гришка стиснул её сильнее. Сквозь зубы спросил:

– На вычистку пришла, сука? Отвечай!

– Оставь меня, Гриша, - не открывая глаз, хрипло попросила она. - Оставь, какая тебе разница…

– Чего?! - сорвавшись, рявкнул он на весь переулок, не замечая, что из москательной лавки и из булочной напротив выглядывают заинтересованные физиономии. - Оставить тебя здесь? Потрошиться? Да ты ума решилась?! Лучше я тебя своими руками задушу! Говори, который раз ты сюда, шалава, бегаешь?

Анютка молчала. И Гришка разжал пальцы, увидев, как из-под её опущенных ресниц бегут слёзы. Впервые он видел жену плачущей, и от испуга у него похолодела спина.

– Господи, Анька… да ты чего? - оглядываясь, пробормотал он. - Не реви…

Не реви, говорят тебе, люди кругом! Ну, пошли скорее отсюда… Вот дура-то, да что я тебе сделаю, бестолковая? Ну, пошли, пошли, пошли… Да не пугайся, домой поедем.

К его облегчению, Анютка не сопротивлялась. Бледная, заплаканная, не вытирающая слёз, она покорно шла за Гришкой по направлению к Земляному валу. Там Гришка остановил извозчика, коротко приказал: "В Грузины", подсадил в пролётку жену и вскочил сам. Всю дорогу они молчали. Гришка смотрел в сторону, на проплывающие мимо дома, Анютка вытирала платком глаза, тихо, косясь на спину извозчика, сморкалась. Гришка видел, как она прячет от него под ридикюлем дрожащие руки, и, когда пролётка уже въезжала на Садовую, не выдержал. Снял с колен жены сумочку, взял в ладонь её холодные, мокрые от слёз пальцы, слегка сжал их. Анютка, не поднимая ресниц, ответила ему слабым пожатием.

В Большом доме все ещё спали, только на кухне грохотала сковородками кухарка. Гришка и Анютка как можно тише поднялись по лестнице в свою комнату, и Анютка сразу, в чём была, легла на неубранную постель.

– Извини, Гриша… Нехорошо мне.

– Принести, может, чего? Воды хочешь? - спросил он, но жена молча покачала головой, и Гришка, подойдя, сел рядом. - Ну… Давай рассказывай, что стряслось.

Анютка вздохнула. Медленно, морщась, вытащила из узла волос несколько шпилек, с облегчением вздохнула, встряхнув рукой светлые, спутанные пряди, и обречённо сказала:

– Да, Гриша, да. Я тебе расскажу. Всё равно наболтают… И скоро заметно будет.

– Ты тяжёлая, - уточнил он. Анютка кивнула. - Давно?

– Два месяца.

– Как это? - нахмурился Гришка. - Это… это что же?

– Ну да, - горько улыбнулась она, и снова Гришка вспомнил улыбку Иринки в церковной ограде - точно такую же. - Так и есть. Это не твоя выделка.

– А чья? - автоматически спросил он.

Анютка сглотнула. Выговорила:

– Князя Давида Ираклиевича Дадешкелиани. - И, внезапно упав лицом в подушку, зарыдала так, что Гришке потребовалось всё мужество, чтобы не спастись немедленно бегством. В ход были пущены все средства: и увещевания, и вода из кувшина, и угроза немедленно выкинуть её, несмотря на беременность, в окно, и клятва созвать баб, и обещание полнейшей неприкосновенности, - и всё равно унялась дрожащая и икающая Анютка лишь через несколько минут, когда Гришке казалось, что он уже близок к кондратию.

– На вычистку-то зачем собралась? - едва сумел спросить он.

Анютка смотрела на него мокрыми, красными глазами, почему-то продолжала улыбаться, и от этой улыбки у него мороз продирал по спине.

– Спрашиваешь?.. А что бы я твоим цыганам сказала? А что бы я тебе сказала?!

– Ну, с цыганами разберёмся. Говори, что от меня.

– Но как же…

– Да вот так. А после видно будет. - Гришка встал с кровати, прошёлся по комнате. В спину ему Анютка сказала:

– Ты не волнуйся, я уйду. К тётке уйду, Данае Тихоновне. Проживу.

– Как проживёшь-то? Что делать будешь? - невесело усмехнулся Гришка. – Ты ж - Анна Снежная!

– Была Анна Снежная, да вышла вся. - Анютка поджала под себя ноги, скорчилась, словно от озноба. Тихим, неживым голосом сказала: - И чего я только с ним не поехала?..

– Может, плохо звал?

– Нет… что ты… Он влюбился насмерть, на коленях стоял. Смех сказать, даже жениться обещал. Это князь-то! Прямо как у твоей матери… А я… испугалась чего-то, курица.

– И впрямь курица, - со вздохом сказал Гришка. - Да ты не вой, может, вернётся грузин-то твой.

– Ай, брось… - отмахнулась Анютка.

Гришка промолчал, потому что и сам в возвращение князя верил слабо.

Снова сел рядом с женой, опустил голову. Чуть погодя спросил:

– Скажи… а от меня ты сколь разов чистилась?

Анютка молчала. Гришка напрасно всматривался в её мокрое, усталое лицо с закрытыми глазами. Поняв, наконец, что ответа не будет, всё же спросил:

– Ну, зачем, дура?

– Сам дурак, - отворачиваясь, сказала она. - Я тебе и так не нужна была.

А если бы ещё ходила, как корова, на сносях, ты бы на меня вовсе не глянул.

Любила я тебя, Гришенька… Без памяти любила. Никто мне не нужен был, даже дети. Только ты. Бог над нами пошутил, Гришенька… Не бойся, больше уж на тебя вешаться не стану. Как скажешь, так и будет. Хочешь - Анной Снежной останусь, хочешь - в шалавьи горничные вернусь. Мне всё едино.

Он молчал. Ходики на стене вкрадчиво отсчитывали время, солнце остановилось прямо в окне, заполнив комнату радостным золотистым сиянием, из нижней комнаты донеслись детские голоса. Гришка долго ещё сидел не двигаясь, глядя на то, как солнечный луч крадётся по полу, через потёртый половик, к его сапогам. А когда он поднял глаза, оказалось, что жена спит, по-детски подсунув под щёку руку.

Гришка встал. Укрыл Анютку шалью и, как можно тише ступая по скрипучим половицам, пошёл к двери.

Глава 10

В кабаке на окраине губернского города Калуги четвёртый день шёл кутеж с цыганами. Гуляли двое проезжих, поначалу представившиеся купцами, но мало-помалу из их разговоров выяснилось, что они вовсе не торговые люди, а московские банковские служащие, сбежавшие из родного заведения с огромной суммой. Гуляли пьяно, страшно, безоглядно, горстями швыряя ассигнации цыганкам, с часу на час ожидая ареста, то и дело выгоняя мальчишку полового на улицу, под дождь:

– Иди-ка взгляни, малой, не едут курьерские?

– Никак нет-с, Пётр Никитич! - по-военному докладывал мальчишка, возвращаясь.

Пётр Никитич, сидящий за столом в обнимку с цыганом из кабацкого хора, в разорванной до пупа рубахе, опухший от беспробудного пьянства, взъерошенный и красный, протягивал половому червонец:

– Возьми за труды. Ну, чавалы, коль ещё не забрали нас - давайте "Мороз будет"! До рубля гуляем, до последнего грошика, всё едино пропадать! Эй!

Давайте! Матрёша, пой, тыщи не пожалеем! Гуляй, душа острожная!

Тёмная, некрасивая, с огромным носом и мужскими, почти сросшимися бровями Матрёша низко заводила: "Ай, дождь будет, ай, мороз будет…"

– Пой, Кузька! Пой, собачий сын! Вытягивай, ну! - требовал "купец", со всей силы хлопая по спине сидящего рядом Кузьму с гитарой.

Тот улыбался в ответ, с готовностью ударял по струнам, пристраивался вторым голосом к Матрёне. Глядя на то, как гулящий кассир жмурится, вытирает слёзы и бьёт себя кулаками в волосатую грудь в разрыве рубахи, тоскливо думал: и когда всё это кончится? Уже третью ночь никто из цыган толком не спал: удавалось лишь подремать час-другой, когда пьяные гости сами падали головами на стол в коротком угарном забытьи. Кузьма за это время ни разу не был дома и сейчас беспокойно думал: как там Данка? Не хуже ли ей? Совсем расхворалась в последние дни, даже петь в кабак не приходит. А может, и не хочет. Ну какая ей здесь радость после Питера? Мученье одно… Хмельных купцов да проезжих офицеров ублажать, да вот это разгулявшееся недоразумение казённое. Ещё и слава богу, что она на всё это не смотрит. А он и один заработать сможет, господа вон так деньгами и сыплют, словно у них эти червонцы в руках горят. Знамо дело, не жалко, коли не свои…

Едва успели довести до "Где моя девочка ночевать будет?", как Пётр Никитич сполз по плечу Кузьмы на стол, уронил голову прямо в лужу разлитого вина и захрапел с клёкотом и фырканьем. Кузьма со всей осторожностью усадил гостя поудобнее, чтобы тот не свалился под стол, встал, прислонил гитару к стене, устало потянулся:

– Тьфу ты, пропасть, вся спина трещит…

– Чудные люди, право слово… - вполголоса сказал за спиной Кузьмы гитарист Фёдор, пожилой невысокий цыган с курчавыми усами. - Этакие деньжищи, смотреть страшно. До самой заграницы доехать можно было бы, и полиция бы не догнала… А они в нашей грязи сидят и половым сотенные кидают! И ареста дожидаются, как второго пришествия! Не пойму, хоть режь, что в башке у людей? Вот ты, морэ, в Москве жил, - они что, все там такие?

Кузьма пожал плечами. Помолчав, спросил:

– Второй-то где?

– А шут его ведает… До ветра, может, вышел. Что-то, правда, давно не видно.

– Вот козьи морды… - Кузьма поморщился, встал. - Ещё застудится спьяну-то, холодно на дворе. Пойду сыщу.

– Посмотри, денег-то он там не растерял? - озабоченно крикнул ему вслед Фёдор. Кузьма, кивнув, шагнул за тяжёлую, разбухшую дверь.

На дворе в самом деле было холодно, ветрено. День клонился к вечеру, солнце садилось, и небо над городом было покрыто красными тревожными полосами. Незапертая калитка хлопала на ветру. Кузьма вышел на крыльцо.

Ёжась от сквозняка, осмотрел темнеющий двор, позвал:

– Матвей Хрисанфыч! Эй! Голубь! Где ты?

Никто ему не ответил, но Кузьма продолжал звать, и после двух минут криков в дальнем углу двора зашевелилась бесформенная тень. Кузьма сбежал с крыльца, шлёпая по лужам, перешёл двор.

– Ну-у-у, Матвей Хрисанфыч… Ну, купеческое ли это дело - под забором валяться? Ну, вставай, вставай, барин, айда в кабак, согреешься… Да вставай же ты, чёртов сын, наваляю сейчас по загривку! Эй!

– Ты кто? - промычал стоящий на четвереньках человек в измазанном донельзя летнем пальто. Его толстое бритое лицо было перепачкано рыжей глиной, свалявшиеся бакенбарды напоминали собачьи хвосты. - Кто, спрашиваю, докладай по форме…

– Кузьма я, ваша милость, цыган из кабака. А вы бы встали да ножками, ножками… Вот отстудите всю жизненную радость, и жена через это сбежит – чего хорошего? - Кузьма, пыхтя, потащил вяло перебирающего ногами гостя к кабацкому крыльцу. - Ну, шевелись, шевелись, твоё степенство, два шага осталось… Денежки-то не растеряли?

Они уже взобрались на крыльцо, и Кузьма подумывал о том, чтобы позвать на помощь кого-нибудь из цыган: тащить дальше тяжеленного "купца" было невмоготу. Но внезапно за спиной скрипнула и хлопнула калитка. Кузьма обернулся и увидел вбегающую на двор детскую фигурку.

– Дядя Кузьма, это ты? - послышался плачущий голосок.

Кузьма тут же бросил в глинистую лужу под крыльцом свою сопящую и плюющуюся ношу и побежал навстречу босой девочке, закутанной с головой в красную ковровую шаль.

– Дочка! Ты чего босиком? - Он подхватил Наташку на руки, прижал к себе, заглянул в зарёванное личико. - Что стряслось?

– Дядя Кузьма, дядя Кузьма… - Наташка с новой силой залилась слезами. – Там ма-ама…

– Что?.. - внезапно севшим голосом спросил Кузьма. - Что с ней?

– Пла-чет… Идём к ней, дядя Кузьма, пожалуйста, пожалуйста!

В первую минуту Кузьма почувствовал невероятное облегчение: слава богу, жива. Но Наташка рыдала так отчаянно, с такой силой прижималась к его плечу, умоляя немедленно идти, что Кузьма понял: нужно действительно собираться. Не спуская с рук девочки, он перешагнул через валяющегося под крыльцом "купца", открыл дверь в кабак, крикнул:

– Я ухожу, гитару мою приберите! - и, не слушая полетевших ему в спину вопросов, быстро зашагал к калитке.

Грязная окраинная улочка была пуста: навстречу Кузьме не попалось ни одного человека. Вдоль разбитой дороги тянулись заполненные водой колеи, и ветер морщил их поверхность, разбивая отражения поникших вязов и вётел.

На кресте церквушки тоскливо орала ворона. Когда Кузьма подошёл к стоящему в конце улицы низкому домику с одним освещённым окном, ворона сняась с места и, продолжая монотонно каркать, полетела в затуманенное поле. Последний красный луч погас на куполе церкви, и стало темно. Кузьма опустил на землю девочку, толкнул калитку, и навстречу ему с крыльца опрометью сбежал Мишка.

– Ой, слава богу! Я уж думал - не явишься!

– Чего сам не пришёл за мной? - упрекнул его Кузьма. - Сестру вместо себя погнал, молодец лихой!

– Нечего ей тут смотреть… - по-взрослому вздохнул Мишка, отходя в сторону и пропуская Кузьму в дом. И, войдя в освещённую горницу, Кузьма понял, что мальчишка прав.

Растрёпанная Данка сидела на полу. Её нерасчесанные волосы чёрной паклей висели по сторонам бледного лица, глаза были закрыты. Данка мерно раскачивалась из стороны в сторону и что-то бормотала. Время от времени на её потрескавшихся губах появлялась странная, почти безумная улыбка.

Повернувшись к напряжённо дышащему ему в спину Мишке, Кузьма шёпотом велел:

– Бери сестру - и дуйте к соседям, к тёте Катерине. Скажи ей - завтра приду за вами.

Мишка вылетел в сени. Кузьма на мгновение закрыл глаза, переводя дыхание. И - шагнул к Данке.

– Что ты? Что с тобой?

Она вздрогнула. Перестала качаться. Не открывая глаз, сказала:

– Поди прочь, ты пьян.

– Что ты… Мы работали как каторжные.- Кузьма сел рядом, взял её холодную руку, которую Данка тут же вырвала. - Что с тобой? Детей до смерти перепугала…

– Не трогай меня! - Данка помолчала, вздохнула, и снова кривая улыбка появилась на её губах. - Знаешь, я умру скоро. Я свою смерть видела.

– С ума сошла? - тихо спросил Кузьма. Данка тихо рассмеялась, и одновременно из её глаз брызнули слёзы.

– Думаешь, вру? Думаешь, вру? Я… Я на двор вышла воды набрать, гляжу - прямо там, у калитки, где калина растёт, - кружится… Цыганочка кружится, молоденькая совсем, волосы распущены, босая… И бусы на ней красные. Я к ней подхожу, спрашиваю: "Чья ты, девочка, к кому пришла?" А она оборачивается, смеётся и дальше пляшет. Пригляделась - а это же я…

– Что?.. - Кузьма едва удержался от того, чтобы не перекреститься.

Данка смотрела на него в упор немигающими мокрыми глазами. Длинная прядь волос упала ей на лицо, прилипла к щеке, но Данка не убрала её.

– Клянусь тебе… Это я была, только молодая, лет пятнадцати, когда ещё при отце с матерью жила. Даже бусы такие же, как у меня были, и юбка синяя.

Стою, смотрю сама на себя, от страха ноги к земле примёрзли… А она покружилась, поплясала - и сгинула. Это смерть моя была, морэ…

Кузьма потрясённо смотрел на неё. Не зная, что сказать, обвёл глазами комнату, взглянул на стол, где стояла початая бутылка вина и лежал опрокинутый стакан. Украдкой потянул носом воздух. Глядя на бутылку, спросил:

– Ты опять пила?

– Да… - согласилась Данка, закрывая лицо руками. - Потом, когда домой пришла… Испугалась очень.

– Сколько говорить - нельзя тебе! - Кузьма не сдержал резкости в голосе, и Данка, подняв голову, изумлённо взглянула на него. - Доигралась - уже смерть мерещится…

В то же мгновение Данка бросилась на него - беззвучно, как выследившая мышь кошка. Кузьма едва успел отвернуться - рука со скрюченными пальцами полоснула воздух рядом с его щекой. Через минуту отчаянной борьбы он сумел схватить бешено вырывающуюся Данку за запястья, встряхнуть, крикнуть:

– Ошалела?! Уймись!

– Да чтоб ты сдох! Чтоб ты сгорел! Чтоб ты сгинул, сатана проклятая! – кричала она, заливаясь слезами, скаля зубы ему в лицо. - Ты думаешь, я пьяная? Да ты ума лишился, кто ты такой, чтобы мне это говорить? Я - Дарья Степная, я - певица, меня вся Москва знает, весь Питер, а ты кто?! Кто ты, вшивота? Ты сам пьянь беспросыпная, скотина запойная, зачем ты мне сдался? Пусти меня! Пусти! Скажи - звала я тебя? Хоть раз в жизни звала я тебя?! Зачем ты меня сюда приволок, в дыру эту? Подыхать? Да хоть бы ты околел без попа, ирод, как я тебя ненавижу, ка-а-ак… Казимир, Казимир, да забери же ты меня отсюда! Да возьми же ты меня, Казими-ир…

Она вдруг обвисла в руках Кузьмы, кашляя и давясь рыданиями. Он вздохнул. Молча потащил Данку к кровати, уложил поверх одеяла, сам сел рядом. Ссутулился, уставился в стену. Когда сдавленные рыдания рядом начали понемногу стихать, вполголоса сказал:

– Тебе поспать бы хорошо. Завтра утром всё забудешь.

– Как я тебя ненавижу, господи… - прошептала Данка, накрывая голову руками. - Уйди… Прошу, уйди… Не буду больше выть, уйди только, Христа ради.

Кузьма встал, вышел в сени, из сеней - на двор. Там уже было темно хоть глаза выколи. Присев на мокрую, скользкую от грязи ступеньку крыльца, Кузьма вдруг почувствовал, как отчаянно, до рези в глазах, хочет спать. И заснул через несколько минут, прямо на крыльце, прислонившись спиной к отсыревшему дверному косяку и не чувствуя, как падают на лицо холодные дождевые капли.

Проснулся он спустя два часа от окрика из-за забора:

– Эй, морэ! Кузьма! Выйди!

Кузьма вскочил. Не понимая, где находится, растерянно осмотрелся.

Вытер рукавом мокрое лицо, поёжился от озноба. Свет из дома падал в палисадник, освещая стоящую за забором фигуру.

– Ты что на улице спишь, Кузьма? Это я, Матрёша! Я твою гитару принесла!

– Спасибо, - проворчал он, шагая к забору. - Ну, что там у вас?

– Как что? - Цыганка протянула ему через забор закутанную в шаль гитару, блеснула зубами. - Забрали наших соколов час назад. С десяток жандармов прикатило. С песнями выходили, ровно на крестинах!

– Ну, помоги им господи, - равнодушно сказал Кузьма. - Хоть отдохнём день-другой.

– И то верно. - Матрёша вытянула шею, пытаясь заглянуть в окно. - Что у вас случилось-то? Данка здорова? Помочь чего не надо ли?

– Не надо. Спасибо. Ступай. - Забыв попрощаться, Кузьма с гитарой в руках зашагал к дому. Цыганка проводила его глазами, раздосадованно плюнула и побрела по лужам прочь.

Глава 11

– Да что я с вами делать буду? Куда я вас дену, христопродавцы?! И вас перережут, и мне заведение разнесут! Убирайтесь, убирайтесь, проваливайте отсюда! Здесь вам не синагога! В полицию бегите!

Дикие вопли Лазаря Калимеропуло, доносящиеся со двора, заставили спящего Илью открыть глаза и сесть. Сегодня на рассвете он вернулся в рыбачий посёлок после двухнедельного отсутствия - перегонял косяк лошадей из Одессы в Тирасполь - и, едва войдя в комнату, повалился на постель и заснул.

Сейчас уже стоял белый день, Розы рядом не было, а на дворе, как зарезанный, вопил Лазарь. Илья, чертыхаясь, встал и уже натягивал сапоги, когда в комнату, пинком распахнув дверь, ворвалась Роза. Взглянув в её бледное, непривычно злое лицо, Илья сразу понял: что-то стряслось.

– Что там Лазарь разоряется?

– Сукины дети! - выругалась вместо ответа Роза. - Господи, да когда же эта напасть кончится? Погром на Молдаванке!

Илья поморщился, вздохнул. Чуть погодя осторожно спросил:

– А… нам-то что? Сюда же не придут?

– Кто их знает? - Роза мерила комнату шагами. - Да ты выйди, выйди, взгляни! Полон двор биболдэн[164] набилось!

Выйдя на крыльцо, Илья убедился, что Роза права. Весь обширный двор был заполнен евреями - насмерть перепуганными, плачущими, прижимающими к себе детей, наперебой что-то втолковывающими Лазарю, а тот, стоя на крыльце и размахивая короткими руками, верещал:

– И не еврейка никакая моя мать была! Никогда в жизни! Кто вам ересь сказал такую?! У меня и матери никакой не было, меня возле церкви нашли!

Отец - православный, и я - православный! Незаконнорожденный православный байстрюк! Янкель, мать твою за ногу, проваливай отсюда и родню свою уводи! Из-за вас и меня, и цыган моих переубивают!

Но тут евреи дружно взвыли, и конец речи Лазаря утонул в их протяжных причитаниях.

– Дэвла, да зачем они взаправду сюда явились? - растерянно спросил Илья у стоящей рядом Розы. - Совсем с перепугу мозги отшибло? Попрятались бы по кустам лучше, хоть не всех бы нашли…

– По каким кустам, брильянтовый?! - процедила сквозь зубы Роза, кинув яростный взгляд на побережье. - Кругом камни с полыньём! Ты им ещё скажи:

"В море нырните да не высовывайтесь до вечера!" Стоя на крыльце и осматривая пришедших, Илья увидел хозяина рыбной лавки старого Янкеля, его жену, высохшую седую Нехаму, двух взрослых сыновей с беременными жёнами, дочь с мужем Зямкой и выводком ревущих детей от двух месяцев до пятнадцати лет, старуху Рохл, всю в чёрном, потрясающую костылем, как Моисей - жезлом на горе Синай, и выкрикивающую проклятия, и ещё целую кучу незнакомых, но таких же испуганных, причитающих и хватающих Лазаря за руки и одежду людей. От коновязи за этой сценой мрачно наблюдали Белаш и коновал Спиро. Илья подошёл к ним и через несколько минут узнал следующее.

Погром на Молдаванке начался из-за ерунды. Какой-то мастеровой зашёл в еврейскую лавку купить сахарную голову, заплатил, вышел с кулём на улицу и вдруг решил, что его обвесили. Тут же вернувшись в магазин, он потребовал у хозяина "свешать по новой". Тот безропотно согласился, весы показали то же, что и при покупке, но мастеровой уже завёлся и потребовал возврата денег. Старый еврей не стал возражать, и тут, на его беду, из заднего помещения лавки выползла, опираясь на клюку, старая полубезумная бабка и, плюнув в сторону обнаглевшего покупателя, проскрипела:

"Чтоб тебе до рассвета сдохнуть, мишигер!" И началось… Оскорблённый мастеровой вылетел из лавки, вернулся через полчаса с оравой друзей, магазин разнесли в несколько минут, вырвали полбороды хозяину, попытались догнать его попрыгавших в окна дочерей, искали, но так и не нашли старуху и, расхватав товар, победоносно отправились пропивать награбленное. Возможно, этим бы и кончилось, но зачинщик грабежа той же ночью пьяным свалился с крыльца кабака, ударился головой о камень и помер. Его друзья, хоть и были пьяны не меньше, вспомнили проклятие еврейской старухи - и наутро по Молдаванке "учить жидов" валила целая толпа босяков.

Молдаванка мгновенно опустела, её православные обитатели спешно выставляли в окна домашние иконы и, шёпотом проклиная "пьяных адиотов", прятали по каморкам соседей-евреев. Те, у кого не было добрых соседей, целыми семьями бежали к родственникам, живущим в других концах города.

Погромщики разнесли несколько лавок, по улицам летел пух из порванных перин и подушек, на мостовых валялись обломки мебели, разбитые вазоны с цветами, осколки посуды, тряпки… Слышался вой и причитания, полуодетые еврейки с визгом носились по переулкам, спасаясь от преследователей, ревели дети, раздавалась пьяная брань. Несколько спасло положение появление на поле боя Лёвки Шторма с десятком налётчиков: оглушительной пальбой из револьверов они разогнали пьяную толпу на Костецкой. Но на всю Молдаванку Шторма и его мальчиков, при всей их лихости, не хватило. Когда евреи поняли, что от бестолковой беготни по улицам пользы мало, часть из них, самая отчаянная, понеслась через Нижний город к дороге, ведущей в рыбацкий посёлок. Они прибежали к рыбнику Янкелю, который здраво рассудил, что прятаться надо не в его лавке, куда вот-вот тоже могли прийти погромщики, а в месте понадёжней. И теперь толпа человек в пятьдесят стояла во дворе кабака, глядя на растерянного и перепуганного Лазаря, как на пророка. Лазарь, мать которого действительно была еврейкой, королевой публичного дома на Пересыпи, подбросившей своего малыша сразу после рождения к дверям греческой церкви, напрочь отказывался признавать неудобную родню и сейчас осипшим от крика голосом в сотый раз втолковывал евреям:

– Неужто вы думаете, они сюда не придут?! Явятся через час как бог свят!

И что? Что будет, я вас спрашиваю?! Вас в море покидают, а впереди всех я полечу! Так что, Янкель, забирай свою шоблу, и отваливайте помаленьку! Не могу я ничего, не могу, и всё! Сам невесть какого происхождения!

– Подожди, Лазарь, - вдруг сказала Роза, стоящая за его спиной. - Может, рыбачков позвать на помощь?

– Да откеля же?! - завопил Лазарь. - Все в море, никто не возвращался! Ни одна шаланда не подгребла!

– Но… гаджэ их впрямь в море покидают, - с ненавистью сказала Роза, глядя в сторону города. Илья, стоящий рядом, с тревогой наблюдал за ней. Он уже знал: этот жёсткий блеск в глазах, так редко появляющийся у Розы, не предвещает ничего хорошего. Мельком он взглянул на белую дорогу, ведущую в город, - и вздрогнул: на ней пылилось серое облако.

– Лазарь… - охрипшим голосом сказал он. - Уже идут.

Лазарь глянул на дорогу, подпрыгнул на месте, охнул и юркнул в дверь трактира. С минуту оттуда доносились звуки отчаянных его перемещений из комнаты в комнату и приглушённые чертыхания, а потом в окно просунулась почерневшая, засиженная мухами, почти неузнаваемая икона Николы. Рядом с Николой появилась бумажная пыльная Богородица, и по скрежету металла Илья догадался, что проклятый Лазарь запирается изнутри.

– Эй, Лазарь, сукин сын! - заорал он, прыгая на крыльцо и барабаня кулаками в дверь. - А нас, что ли, тут бросишь? Мы ж тоже православные!

Евреи заголосили втрое громче. Старики безмолвно опустились на колени в молитве, матери зажимали рты младенцам, бледные мужья обнимали ревущих жен. Роза, с потемневшим лицом, с ходящими желваками на скулах, смотрела на это столпотворение. А затем не вошла - взлетела на крыльцо, ударила кулаком в дверь и крикнула так, что Илью бросило в пот:

– Лазарь!!! Не отопрёшь - клянусь, я сама тебя в море утоплю!

Мгновение было тихо. Затем дверь осторожно приоткрылась. Роза дёрнула за ручку, пнула коленом в живот стоящего за ней Лазаря так, что тот с воплем повалился на спину, повернулась к толпе евреев и закричала:

– Живо сюда, люди добрые! Да не войте вы, как грешники в аду!

Несмотря на серьёзность момента, Илья подивился организованности евреев: они смолкли, словно по команде, и скопом бросились в дверь, волоча за собой детей и едва успевших подняться с колен стариков. В считаные минуты во дворе никого не осталось. Илья вбежал вслед за ними; по звуку догадался, что Роза уже в своей комнате, и помчался туда. Распахнув дверь, закричал:

– Ты ума лишилась, чёртова баба?! Лазарь прав: всех перетопят, как котят, и жидов, и нас вместе с ними! Хоть бы о Митьке подумала, дура! Сдохнешь, что с ним будет?

Роза, не отвечая, сидела над своим сундуком с откинутой крышкой и молча, ожесточённо вышвыривала прямо на пол тряпки. Найдя то, что искала, она бросила пёстрый свёрток на кровать, повернулась к Илье и отрывисто приказала:

– Запалите мне костёр во дворе.

Взгляд у неё был таким, что Илье в голову не пришло ослушаться. Повернувшись, он понёсся во двор. Там вместе с Митькой, Белашем и не успевшим сбежать Спиро они в минуту разобрали забор, сложили шатром старые, сухие колья, и, когда Роза появилась на крыльце, пламя уже полыхало.

– Ох, лапти… - простонала она. - Маленький нужно!

– Зараз потушим! - пообещал Спиро, хватая ведро с водой. Илья же, забыв выпустить топор из рук, во все глаза смотрел на Розу.

Впервые на ней не было её синей юбки и оранжевой кофты. Роза стояла перед ними одетая, как цыганка-котлярка: в длинной юбке с оборкой от колена, жёлтой кофте с широченными рукавами и вся увешанная медными монетами. На голове её, скрывая спутанные кудри, был повязан и сдвинут низко на лоб чёрный платок с бахромой.

– Господи, ты что напялила? Тебя же узнать нельзя, ведьма ведьмой! Роза, воля твоя, ещё хужей будет!

Но Роза не слушала его. Обняв за плечи Митьку, она шёпотом говорила ему что-то, показывая рукой на море, где едва виднелись чёрточки шаланд.

Выслушав, мальчишка кивнул и во все лопатки понёсся со двора. Илья успел только заметить, что в руках он сжимает Розин красный платок. Спросить, для чего Розе это понадобилось, он не успел: на дороге уже отчётливо проявилась толпа погромщиков, громко и вразброд распевающих псалмы и потрясающих иконами. Это был разноплемённый сброд со всей Одессы: пьяные фабричные, босяки, ищущие легкой наживы, какие-то бабы с палками наперевес. Их было примерно столько же, сколько прибежавших евреев, и Илья против воли почувствовал, как что-то холодное и колючее ползёт по спине. Здравый смысл подсказывал ему, что нет легче способа умереть, чем выполнять всё, задуманное Розой. Но было поздно: Роза плеснула на костёр водой, взгромоздила на зашипевшие угли котёл, сунула туда медную поварёшку Лазаря и, обернувшись к наблюдающим за этим Илье, Белашу, Спиро и поломойке-Юльке, прошипела:

– Пошли вон отсюда!

Илья воспротивился:

– Я здесь, с тобой останусь! Они тебя порвут!

– Порвут, - согласилась Роза. - Если не уйдешь сей минут! Ну, морэ, я знаю, что делаю! Отгребайте в сарай, они вон в посёлке уже!

Илья переглянулся с Белашом. Вдвоём они, не сговариваясь, подняли с земли по колу. Спиро схватил обломок весла, Юлька бросилась в трактир и вернулась с огромной сковородкой на длинной ручке. А затем всё ополчение, повинуясь решительному жесту Розы, в ногу отправилось в мазаный грязный сарай, где Лазарь держал овец и выводок тощих кур. Там Илья пристроился у крохотного мутного оконца и, до боли сжимая в руке кол, принялся наблюдать.

Рядом жарко дышала ему в плечо Юлька, пыхтел Белаш. Ободранный петух заорал было с насеста, но Спиро кинул в него корзиной, и тот умолк.

Толпа под крики "Христиан не тронем!", "Жидов нам дайте!" торжественно подползла к трактиру. Илья отчётливо видел красные, потные лица, осоловелые от выпитого глаза, выбившиеся из-под платков волосы баб и уже не стыдился покрывшего спину липкого пота. Несколько человек, покачиваясь, вошли в распахнутые настежь ворота - и остановились.

Остановились и идущие следом. Илья вытянул шею - и увидел Розу.

Она, казалось, не замечала стоящую у ворот толпу сброда. Сгорбившись, как старуха, дымя трубкой, она, прихрамывая, бродила вокруг своего котла, и по её губам Илья видел: что-то бормочет.

– Робя, да это же цыганка! - разочарованно выкрикнул кто-то в толпе. - Не жидовка никакая!

– И шо с того? - пронзительно вопросила бабёнка в зелёном платке с огромным животом. - Все они единым миром мазаны! Кто гвозди-то ковал, шоб Христа распять? Цыгане!

Роза подняла голову. Илья увидел её сумрачное, неузнаваемое лицо, хмуро блестящие из-под чёрного платка глаза. Посмотрев долгим, тяжёлым взглядом на пришедших, она повернулась к ним спиной и, ничего не сказав, снова пошла вокруг котла.

– Да что вы на неё смотрите?! - не унималась беременная бабёнка. - Видите ж, православные, - ведьма! И жидов они вон в той хате прячут, шинкарь - тоже жид, да и одноглазый к тому ж! Робя, бей христопродавцев!

Толпа зашевелилась, загудела, качнулась вперёд. Илья кинулся к выходу из сарая, но огромная лапа Белаша схватила его за рубаху.

– Да не лягайся ты! Успеешь смертушку принять. Бачь…

Из рядов погромщиков к Розе шагнул молодой парень с испитым лицом, со сбитым на затылок картузом, в красной, явно новой рубахе. Оглянувшись на толпу, он шагнул к Розе, ломаясь, попросил:

– Поворожи мне, што ль, нечисть, перед смертью?!

– Перед чьей? - спокойно спросила Роза, не отрываясь от котла.

Толпа взорвалась негодующими воплями. Парень перестал улыбаться.

Нахмурившись, грозно спросил:

– Чево?

– Я спрашиваю - помереть торопишься? - Роза подняла голову, прямо посмотрела в пьяное, лоснящееся лицо парня. - Не торопись, малой, молодой ещё, неженатый даже. И детей ведь нет?

– Гы, какая… - озадаченно сказал тот. - Ну, впрямь нет…

Роза нагнулась. Черенком трубки провела черту между собой и парнем.

Выпрямилась и, показывая на черту, коротко предупредила:

– Переступишь - никогда и не будет.

Парень захлопал белёсыми ресницами. Неуверенно ухмыльнулся, обернулся на своих, но Илья видел, что он колеблется. А Роза тем временем плюнула в котёл, взмахнула над ним руками - и пламя костра, взметнувшись, стало зелёным. Ещё один взмах - и огонь порозовел. Ещё - и языки заиграли голубоватым светом. Толпа, ахнув, подалась назад. Роза, повернув к ним голову, зло вскричала:

– Ополоумели вы, что ли, крещёные?! Вон иконы в окнах торчат, откуда здесь жиды?! Идите своей дорогой, не мешайте мне! Настроение у меня сегодня плохое, не вводите в грех!

Погромщики в нерешительности молчали. С минуту можно было даже думать о том, что они действительно отправятся восвояси. Но беременная бабёнка в зелёном платке вдруг размашисто шагнула через проведённую Розой черту и остановилась прямо у огня. Её глаза без ресниц вызывающе сощурились.

– А ото ж я перешла! - визгливо выкрикнула она. - И що мине зробытся?!

А нищо! Яка была, така осталася! Люди, дурит вас эта лахудра! Бей ее!

– Посто-ой, милая… - пропела Роза, и Илью даже передёрнуло: таким незнакомым, странным, низким стал ее голос. - Зря ты это сделала, медовенькая, ой, зря… Говорила же я - детей не будет?

Она опустилась на колени перед бабёнкой, протянула руки к её юбке, быстро приподняла подол. Та и опомниться не успела, как раздался мокрый шлепок, и в руках Розы оказался сердито бьющий хвостом живой бычок.

Толпа ахнула. Бабёнка захлебнулась криком, зажала руками рот.

– О, пошли на выход, родимые! - удовлетворённо заявила Роза. - О, еще один просится! И ещё… И ещё…

В истоптанную пыль из её рук попадали ещё два бычка, жаба, немедленно скакнувшая под колодец, две протухшие мидии и под конец - белая крыса, тут же помчавшаяся к сараю. По толпе пронесся вздох. Беременная бабёнка заверещала так, что у Ильи заложило уши, повалилась на спину, задрыгала ногами.

– Ой, спортила! Спортила, клятущая цыганка, спортила-а-а! Бей, бей ведьмаку, а-а-а!!!"

– Стоять! - грозно выкрикнула Роза, кинувшись прямо на толпу с раскинутыми в стороны руками. Та отхлынула, но лишь на миг. Из задних рядов послышались крики:

– Одна она, крещёные! Ничего не сотворит боле! Бей чёртову ведьму!

Супротив иконы не попрёт!

Передние ещё колебались, нерешительно глядя на бьющуюся в судорогах беременную бабу и на оскаленное лицо Розы, но сзади уже напирали, над толпой поднялись иконы и палки… Илья понял - всё. И, кляня Розу, себя и проклятых гаджэн, вылетел из спасительной тени сарая на двор. За ним, тяжело топая, выбежал Белаш, с пронзительным воплем прыгнула Юлька, воздымающая над головой свою сковородку. Мельком обернувшись, Илья увидел, что от трактира несётся, вращая единственным глазом, Лазарь с обрывком цепи в руках, а за ним - с десяток молодых евреев, потрясающих поленьями. Толпа взвыла - и кинулась на них, Илью тут же сбили с ног, он вскочил, ударил когото палкой по ногам, выдернул из-за голенища нож, мельком подумал - вот и коец пришёл… Но внезапно над толпой пронёсся ликующий голос Розы:

"Рыбачки-и-и!!!" Резко повернувшись, Илья увидел бегущую берегом моря к трактиру толпу рыбаков с вёслами наперевес. Впереди всех летел Митька, и красный платок Розы в его поднятой руке напоминал победное знамя.

Всё закончилось очень быстро. В посёлке и без того не любили чужих, а сейчас обозлённые донельзя рыбаки, которых отчаянное Митькино махание платком с берега заставило бросить лов и со всей мочи грести в посёлок, разметали погромщиков в несколько минут. Вскоре всё поле битвы было покрыто обломками икон и палок, местами сбрызнуто кровью, а несколько человек были избиты настолько, что не смогли убежать и лишь стонали, лёжа ничком в жёлтой пыли.

Юлька отливала их водой, вытаскивая из колодца ведро за ведром. Из держащих оборону серьёзно пострадал лишь Белаш, которого ударили цепью по голове и рассекли бровь. Илья отделался шишкой на затылке и порванной в клочья рубахой, а у Розы оказался выдранным клок волос, который она, сидя на земле, в кольце хохочущих рыбаков, безуспешно пыталась пристроить на место.

– Тьфу ты, нечистая сила, ходи теперь с плешью!

– Вот башка отчаянная! Лихая цыгануха! Да как тебе в голову взбрело? Ить порвали бы они тебя в мелку лапшу! - изумлялся дед Ёршик.

– А-а, сгорите вы все вместе со своими жидами…- сердито отмахивалась Роза, но Илья видел, какое бледное у неё лицо и как дрожат руки. - Лазарь, ты-то чего прилез, чёрт одноглазый? Я думала - в подполе вместе с роднёй хоронишься!

Евреев не было видно ни одного, даже тех, кто выбежал на помощь Розе:

видимо, в самом деле забились в подпол. Юлька целовала в розовый нос свою белую крысу Машку, которую Роза "приняла" из-под подола беременной погромщицы. У последней в самом деле начались схватки, и Роза распорядилась отнести её к молдаванам: старая Парушоя была хорошей повитухой.

Лазарь, которому расшибли нос, сидел на крыльце, прижимая к пострадавшему месту живую, бьющуюся макрель, и, казалось, забыл все слова, кроме матерных. Вскочил он лишь тогда, когда рыбаки, погалдев и поудивлявшись случившемуся, решили, что, коли лов всё равно пропал, требуется отметить победу, и дружно тронулись в кабак. Раненый Белаш, которого оставили было лежать с повязкой на голове в тени под грецким орехом, гневно заорал, вскочил и триумфально пролез в узкую дверь впереди всех.

– Чачанка, идём с нами! - звали рыбаки.

Но Илья сгрёб Розу в охапку, утащил её в заднюю комнату, уложил, как девочку, на кровать, и только там она, повалившись ничком на смятую подушку, зашлась в плаче. Илья сел рядом на полу, растерянно пробормотал:

– Ну, чего ж теперь-то, дура…

– Да-а… Тебе легко говори-ить… А знаешь, как я спугалась?

– А то… Сам чуть со страха не околел. Да зачем ты в это полезла-то? Нешто ты их сдержать смогла бы, кодлу эту пьяную?

– Что ты… не сдержала бы нипочём… Я время тянула, ждала: вот сейчас рыбачки подгребут…

– А… А если бы не подгребли?

– Да куда б они делись-то? - Роза всхлипнула в последний раз, высморкалась в полотенце и села на постели. - Тут, морэ, народ отчаянный, своих в обиду не дают.

Илья не стал уточнять, насколько "своими" были поселковым рыбакам прибежавшие из Одессы евреи. Он молча принёс Розе ковш воды - умыться, приложил к своей принявшей угрожающие размеры шишке ложку.

Осторожно спросил:

– Как это у тебя огонь разноцветным сделался?

– А, в цирке научилась… - Роза хмыкнула. - Просто порошочек особый сыплешь - и всё. Видел, как я над огнём-то руками махала?

– А с какой стати эта баба всякую дрянь рожать начала? Ты что, правда ведьма?

– А ты правда безголовый?! - всерьёз обозлилась Роза. - Фокусы, и больше ничего! Гляди, что это у тебя из носа торчит?

Илья и опомниться не успел, а Роза уже поднесла руку к его лицу и через мгновение вертела в пальцах серебряный рубль.

– У, здорово! - восхитился он. - Может, золотой червонец вытащишь? Так я конную торговлю брошу…

Роза закатила в потолок глаза и уже открыла было рот, чтобы объяснить Илье, что она о нём думает, но тут в дверь осторожно постучали. Илья, обернувшись, нехотя спросил:

– Кого нелёгкая несёт?

– Это я, Лазарь, - проворчали из-за двери. - Тут мои жиды просятся…

Благодарить за спасение детей желают!

– Всех гони вон! - рявкнула, приподнявшись на локте, Роза. - И здесь житья от них нету! Лазарь, скажи ты мне, ради бога, зачем вам, евреям, Христа распинать понадобилось?! Сколько теперь мороки через это… Всё, спать хочу, подите к чёрту все!

Когда Лазарь ушёл, Илья подошёл к постели.

– Дай места.

Роза молча подвинулась, и через минуту они уже спали в обнимку на скомканной, залитой солнечным светом из окна постели, и ни этот свет, ни шум, гам и песнопения, доносящиеся из кабака, не могли разбудить их.

Когда Илья открыл глаза, был уже вечер. Солнечные лучи, пересекающие комнату, из золотых стали красными, тягучими, квадрат неба в окне поблёк.

Роза ещё спала, лёжа на спине и по-детски приоткрыв рот. С минуту Илья смотрел на неё. Затем встал, крепко, с хрустом потянулся и подошёл к окну.

Евреи никуда не ушли. Все как один сидели во дворе: мужчины пристроили головы на колени жен, дети возились под орехом, старики молились, женщины разговаривали с рыбачками возле коновязи. Стоя у окна, Илья растерянно смотрел на них.

– Сидят, что ли? - послышался унылый голос. Обернувшись, он увидел, что Роза уже спустила ноги с постели и почёсывает обеими руками спутанные волосы.

– Вот нехристи, на что они мне сдались? А я-то в табор вечером собиралась…

– Табор пришёл? - заинтересовался Илья. - Чей? Наших?

– Не, кишинёвцы[165], кажется. Второй день стоят возле лимана, за Одессой.

Вчера на Привозе ихних баб видала, гадать приходили.

– Так пойдём. Лошадей посмотрю. Наверняка они не продавали ещё.

Зевнув, Роза спустила ноги с постели.

Котлярский наряд всё ещё был на ней; она лишь расправила измятые складки юбки и нырнула в свой сундук за шалью и фартуком. Заодно вытащила чёрную мужскую рубаху с глухим воротом, явно кавказского происхождения.

– Надевай!

Поколебавшись, Илья согласился: его единственная чистая рубаха была изорвана во время битвы с погромщиками, и больше форсить перед таборными было не в чем. Когда он заканчивал наводить тряпкой глянец на сапоги, Роза, уже в фартуке, в шали, завязанной узлом под мышкой, вскочила на подоконник.

– Я - в окошко, морэ. Нужны мне эти жиды! И так сколько времени на них потеряли… А ты выводи лошадей, и трогайте в степь помаленьку с Митькой.

Я догоню.

Когда спустя несколько минут Илья вышел из трактира, евреи кинулись к нему со всего двора.

– Ясный пан, примите благодарность…

– Бог наградит, бог вас не забудет…

– Позвольте руку, шановный пан…

– Да пошли вы все к лешему! - завопил "шановный пан", вырывая руки у двух молодых евреек, силящихся поцеловать их.- Убирайтесь, дела у меня, опаздываю!

– А где же супруга пана? - дребезжащим голосом спросил старый полуслепой раввин.

Кричать на деда Илья не посмел и, сбавив тон, объяснил, что супруга смылась через окно и ускакала часом раньше, куда - он сам не знает. И коль уж она им так была нужна, надо было лучше смотреть.

С трудом протолкавшись сквозь суетливую, горластую толпу, Илья с облегчением увидел стоящего на дороге Митьку с двумя лошадьми в поводу.

Вдвоём они выехали в уже темнеющую степь, а через полверсты услышали призывное: "Стой, сермяжники!" - и к ним подбежала улыбающаяся Роза.

– Геть из седла! - скомандовала она Митьке, и тот послушно спрыгнул на землю. Роза, ловко подобрав юбку, вскочила на спину Кочерыжки, и они с Ильёй поехали рядом по пустой, ставшей розовой от закатного света дороге.

Табор стоял в степи, на берегу мелкого лимана, поросшего у берега камышом, в котором важно бродили кулики и белые цапли. Сейчас пологий берег лимана был весь усеян серыми заплатами: табор был большой, шатров Илья насчитал больше двадцати. К небу поднимались дымки, в воде лимана ходили кони, и ветер доносил до Ильи их фырканье. Когда подъехали ближе, Илья сощурил глаза, всмотрелся в шатры.

– Ну, и какие это тебе кишинёвцы? Это влахи[166]…

– А, один чёрт, - беспечно сказала Роза. - Всё едино же не наши… Ну, едем?

– Что - позорить меня будешь? - помолчав, спросил Илья.

Роза изумлённо обернулась на него. Задумалась на миг - и прыснула, как девчонка, закрывшись рукавом.

– Ладно, не буду! - и спрыгнула с седла. Передала поводья Митьке, вытащила из-за пазухи платок, старательно повязала голову - и чинно зашагала позади лошади Ильи. И всю дорогу до табора, не оборачиваясь, Илья чувствовал, что идущая сзади Роза смотрит ему в спину и улыбается.

Влахи встретили незнакомых цыган радостно: навстречу выбежал весь таор, от совершенно голых, чёрных от загара детей до глубоких стариков. Тут же был постелен ковёр возле одного из шатров, хозяйка торопливо начала ставить на него посуду для гостей. Роза тут же пристроилась помогать, и вскоре о том, где она находится, Илья мог узнавать лишь по заливистому смеху и быстрой "хохляцкой" скороговорке. Илья заговорил с мужчинами, без особой охоты отвечал на обычные вопросы: кто он, откуда, какого рода, чем занимается здесь.

Один из влахов, услышав название рода Ильи, наморщил загорелый лоб.

– Корчаскиро? Из русских? Слушай, морэ, а с нами один из твоего рода, кажется, кочует.

– Каким ветром занесло? - удивился Илья. - Женился на вашей, что ли?

– Нет, со своей семьёй приехал. Да пойдём сходим к нему! - влах поднялся, жестом приглашая и гостя сделать то же самое.

Илье пришлось встать, проклиная про себя всё на свете. Не хватало только встретить здесь кого-нибудь из своих и объясняться по поводу очередной жены и всего прочего… Но деваться было некуда, и он зашагал по затягивающейся росой траве вслед за споро идущим влахом. Они шли через табор, мимо палаток, телег, костров, и отовсюду слышался лёгкий перезвон походных наковален: влахи были хорошими кузнецами. Босоногие жёны помогали мужьям, те, что посильнее, раздували меха. Грязные глазастые дети провожали Илью взглядами, девушки улыбались, опуская ресницы. Уже сильно стемнело, и по лицам цыган прыгали отсветы костров.

– Вот она, твоя родня, морэ, - весело сказал влах, подходя к крайней палатке. - Эй, Михай!

Родня явилась глазам Ильи через минуту, держа за руку голопузого мальчишку, сосредоточенно сосущего палец. Илья удивлённо уставился на стоящего перед ним немолодого цыгана с суховатым лицом, состоящим, казалось, из одних острых углов: острый птичий нос, острые скулы, острый подбородок, острый и тоже удивлённый взгляд. Одежонка на цыгане была небогатая: рваная, вылинявшая до неопределенного цвета рубаха, разбитые сапоги. За его спиной переминалась с ноги на ногу жена. С минуту гость и хозяин молча мерили друг друга взглядами. Наконец сухое, недоверчивое лицо родственника посветлело, он шагнул вперёд, неуверенно улыбнулся, показав белые и тоже острые, как у волка, зубы:

– Смоляко, ты? Не помнишь меня? Ну вот просто сукин ты сын после этого! Я же Мишка! Ну, забыл, как ты меня чуть не утопил, когда под Ростовом стояли! За то, что я твою Настьку кинарейкой называл!

– Мишка-а-а! - завопил Илья, бросаясь в объятия Хохадо. Господи, сколько лет прошло? Пятнадцать? Двадцать?

Они облапили друг друга, заговорили наперебой, громко, весело:

– Как ты, морэ? Как ты? Откуда ты здесь? Почему с влахами кочуешь?

– Да вот, получилось так… Нешто тебе не рассказывали? Тому уж лет двадцать будет…

– Говорили, да я забыл. Ты ж ещё с Фешкой был, когда от наших съехал… Вы же с ней вроде в Сибирь собирались…

– Так ведь из-за неё, заразы, и съехать пришлось! Забыл, что ль, как две семьи из-за её языка змеиного передрались? Двум мужикам на их жён наговорила, они, дурни, поверили, да… Да ты вправду, что ли, не помнишь ничего, Смоляко?!

– Это до урагана на Кубани было или после? - наморщил лоб Илья.

– Когда дерево молнией в степи шандарахнуло? Да опосля… - Мишка вдруг хлопнул себя по голове. - Дэвла, ну да, чего ж это я… Где ж тебе помнить, когда у тебя тогда дочь ослепла? И ты, и Настька, и Варька чёрные, как головешки, по табору ходили, ничего кругом себя не видели… Илья хотел было похвастаться господним чудом - тем, что Дашка теперь снова видит как все люди, - но, вспомнив, из-за чего произошло это чудо, благоразумно промолчал. К счастью, Мишка не заметил его замешательства, продолжая увлечённо рассказывать:

– Я со своей змеюкой в Сибирь смылся, нашёл там дядьку Ваню, ты его помнишь, может - моя сестра за его племянником замужем. И вот поди ж ты, как бог поиграл, - в первый же день приходит его сын, с ним - баба его… В это время жена Мишки сделала шаг вперёд из-за спины мужа. Илья удивлённо вгляделся в ещё молодое, овальное, медное от загара лицо с родинкой на щеке, в миндалевидные глаза, тонкие брови. Медленно протянул:

– Та-а-ашка…

– Глядите-ка, люди, - узнал! - притворно обиделся Мишка. - Меня - не узнал, а её - враз! Ну, что - будешь ещё брехать, что жениться на ней не хотел?

Илья и Ташка одновременно рассмеялись. Илья разом вспомнил свою первую зиму в Москве, внезапный приезд в гости родни, дружные уговоры:

"Женись, парень, коли на ноги встал, зарабатываешь, - пора! Сватай Ташку, не прогадаешь!" Цыгане были правы: любой бы женился, едва взглянув на эти глаза, и брови, и родинку, и косы ниже пояса. Но Илья уже тогда ходил ошалелый от Насти и слышать ничего не хотел. Вряд ли Ташка была на него в обиде: сватались к ней табунами. Взял её в конце концов какой-то богатый сибиряк[167], - Илья даже не помнил, какого он был рода, - увёз к своим… а теперь вот оно как обернулось. Мишка, довольно скаля зубы, продолжал:

– Я как нашу Ташку у этих сибиряков увидел, - а она уже подросшая, голова повязана, дитё кормит, второй по табору за ней бегает, - подумал, мать честная, пропадаю! Посмотрел на неё… Она на меня посмотрела… Ну, и всё! Ночью её детей в телегу покидал, её саму посадил, - и только нас и ви-дели! До самых Уральских гор гнал, как на крыльях летел! Дух мы с ней перевели, думаем, – куда вот теперь деваться? Назад, к своим, - там Фешкина родня… К сибирякам тоже ходу нет… Перекрестились и подались к влахам. Так и зацепились… Снова взглянув на Ташку, Илья с недоумением увидел, что она вытирает глаза углом платка.

– Что ты, сестрица?

– Бог мой, сколько лет, Илья… - она всхлипнула. - Я тебя вороным помню, а ты теперь…

Илья невольно провёл рукой по наполовину седым волосам.

– Ты сам здесь откуда взялся, морэ, а? - перебил жену Мишка. - Нашито в Крыму сроду не кочевали… Верно я слышал, будто ты от них ушёл?

И Настька твоя где сейчас? На Москве али с тобой?

– На Москве, - коротко сказал Илья и, желая переменить разговор, спросил:

– Дети есть у вас? Сколько?

– А-а, чтоб у меня столько коней было, сколько этих сатанят… Было семнадцать, но четверо померли. Пошли, покажу. - Мишка махнул рукой на шатёр и стоящую рядом с ним странного вида телегу, крытую рогожей, свешивающейся до самой земли. Присмотревшись, Илья увидел, что это не телега, а двуколка с задранными в небо оглоблями. Возле неё догорали угли костра. Над углями висел закопчённый котёл со вмятиной на боку, в котором что-то булькало, а рядом, жадно наблюдая за этим бульканьем, сидело трое худых большеглазых подростков с соломой в волосах.

– Пашка, Ванька, Васька. - отрекомендовал их Мишка, на всякий случай грозя сыновьям кулаком. Затем стукнул по колесу двуколки: - Эй, выджяньте[168]!

Под рогожей зашумели, завозились, кто-то громко заревел. Первой выскочила, путаясь в рваной юбке, девчонка лет десяти, чумазая и белозубая, с мелкокудрявой копной волос. Прямо в её подставленные руки вывалился, вопя, трёхлетний, совсем голый мальчишка. Из-под телеги выполз, отчаянно зевая, парень лет четырнадцати, за ним вылезли рыжая грязная собака и двухлетняя девочка в мужской кожаной жилетке на голое тело. Наконец из телеги высунулось сразу шесть грязных пяток, и на землю перед углями съехали друг за другом заспанные тройняшки.

– Вот! - гордо заявил Мишка, тыкая кнутом в сторону детей. - Это всё моё!

– Их же десять… - Илья бегло пересчитал Мишкино потомство.

– Двое сыновей женились, у меня внуков восемь уже. Или десять… Ташка, восемь или десять? А, бог с ними, какая разница… И дочь на Николу зимнего замуж выдал во влашскую семью. Эти - те, что на моём хребте остались.

"Остатки" молчали, сосали грязные пальцы, равнодушно поглядывали на незнакомого цыгана. Десятилетняя девочка улыбнулась Илье, ловко шлёпнула комара на щеке, смутилась и спряталась за плечо брата.

– Вот так и живём, морэ, - послышался за спиной Ильи негромкий голос, и он, оглянувшись, увидел подошедшую Ташку. - Тяжело, сам видишь. Вертимся, поворачиваемся, как воры на базаре. Мишка с сыновьями кузнечит, я гадаю, по ярмаркам бегаю, дети на базарах пляшут хорошо…

– Так отчего же тяжело, сестра?! - удивился Илья. - С таким выводком вы уж золоту счёт потерять должны! Да и ты всегда добыть умела, я ж помню…

– Умела… И сейчас умею. Мишка, да ты куда? - перебив саму себя, окликнула Ташка мужа, вдруг устремившегося куда-то в сторону от телеги к большому костру, где мелькали тени цыган и слышался чистый девичий голос:

"Ах, да ты ночь моя, ноченька…"

– За Улькой! - раздалось из темноты. - Пусть поглядит Смоляко, какую…

Но окончания фразы Илья не услышал: голос Мишки потонул во взрыве смеха и весёлых голосов. Он опять повернулся к Ташке и только сейчас заметил, как плохо она одета. И юбка, и кофта, и фартук на жене Хохадо были чистыми, но изодранными в клочья. Более того, - на Ташке не было ни одного украшения. Он нарочно присмотрелся, когда угли вдруг выстрелили ярким снопом искр: не показалось ли. Но глаза его не обманули: Ташка не носила даже самых простых медных серёжек.

– Дочь недавно замуж пристроили… - задумчиво, глядя на гаснущие угли костра и не замечая изумлённого взгляда Ильи, продолжала Ташка. - Два года я ей на приданое собирала, да так и не собрала. Нищей за влаха отдали, - слава богу, гадать хорошо умела. Хоть сейчас по-людски живёт.

– Сестрица, да скажи ты мне человечьим языком, что у вас тут делается?!

– свирепо спросил Илья. - В какую-такую прорву у вас деньги уходят, что ты девке на приданое собрать не можешь?! Это при твоей-то хвати! Ты ж со своей матерью на рынке козла за корову сбыть могла! Мишку, что ли, жадность заела, в кубышку всё пихает?

Ташка пожала плечами, вздохнула. Грустно улыбнулась.

– Какая ему кубышка, господь с тобой… Ты забыл просто, Смоляко, а Мишка, он же… он и допреж такой был. Я ещё девчонкой по табору бегала, а помню, как Фешка визжала, что она, мол, гадает-просит с утра до ночи, как каторжная, а он… всё в карты спускает.

Илья наконец-то вспомнил, поскрёб затылок и шумно вздохнул. В самом деле, Хохадо играл всегда и везде, играл страстно и, как правило, неудачно.

Видать, до сих пор это за ним осталось.

– Не везёт ему?

– Не везёт. - подтвердила Ташка - впрочем, без досады и без горечи: видимо, за двадцать лет она уже со всем смирилась. - Нет, морэ, иногда, конечно, бывает, что… Вот, хотя бы прошлой осенью, под Киевом, три дня и две ночи играл, три тысячи рублей выиграл, истинный крест! Ну-у-у, морэ, тогда он мне и серьги золотые, и дочерям кольца, и отрезы, и шаль атласную подарил, весь табор любоваться приходил… Но только уже на другой день всё опять ушло. Даже шаль, и ту с меня сдёрнул… Всё, что я Машке на приданое наскладывала, забрал - и как в колодец! На мне ни одни серёжки дольше трёх ден не висят. Другой раз, когда в Кишинёве играл, тоже повезло… Даже лошадь тогда купить успел! Мы целую неделю, как баре, ездили! Я уж не знала, кому молиться от счастья! А потом раз - и сменял её! И сменял невесть на что, через четыре дня в оглоблях пала, влахи со смеху помирали…

– Так у вас… и лошади нет?!

– Нет. - спокойно, без смущения созналась Ташка. - Сам же видишь, не телега, а двуколка, мы с Мишкой и впрягаемся по очереди. Тяжело, конечно, да и не положишь в неё много… так и обходимся тем, что на нас. Мелюзгу мы с Улькой сами носим, надрывается она у меня, бедная, да куда же денешься… Ей пятнадцать уже, замуж пора, так куда же я её выдам? Кормилица девка, мы с ней вдвоём по деревням, по базарам… Добывает лучше меня, вот тебе крест!

Порой такого бабам наговорит, что те ревмя ревут да прямо в руки ей добро пихают, и откуда берёт только! Её бы замуж за парня хорошего, - через неделю бы уже вся в золоте ходила, а вот…

– Мать господня… - пробормотал Илья, проводя ладонью по лицу. Что сказать Ташке, он не знал и даже представить себе не мог, что Хохадо, даже с его неистребимой страстью к картам, докатится до такого. Что ж, все цыгане играют, и в таборе, и в городе, Митро на ипподроме сотни оставлял, он сам, Илья, бывало дело, спускал в карты весь ярмарочный барыш… но чтоб у жены даже серёжек не было?! Чтобы телегу на себе таскать?! Слов он так и не нашёл да и не мастер был утешать и поэтому со вздохом вытащил из-за пазухи завёрнутые в тряпку деньги - весь барыш с тираспольского базара.

– Возьми, сестра. На детей тебе. Возьми, не бойся, не последнее отдаю.

Да прячь быстрей, пока Мишка не вернулся! Эх, жаль, ты сама лошади укупить не сумеешь… Ташка взяла деньги без благодарности, быстро, покосившись в сторону, спрятала их за вырез кофты. Девичий голос у костра умолк, вместо него запела скрипка. Прислушиваясь к ней, Ташка спросила:

– Ты-то как живёшь, морэ? Ни слова ещё не рассказал… Что с твоей семьёй? Нам разное говорили… Неужто правда?

Илья смущённо потёр кулаком лоб. Ну, что было сказать? Выворачивать свою непутёвую жизнь даже перед роднёй не хотелось, а для вранья вроде стар уже… Его спас возникший возле углей Хохадо. Мишка тащил за руку девушку, которую немедленно втолкнул в дрожащий круг света.

– Вот! Гляди! Дочь старшая, Улька! Невеста! Ванька, да подбрось в огоньто, подбрось, пусть Смоляко посмотрит!

Стройная девочка молча, в упор, без улыбки взглянула на Илью. Когда один из мальчишек кинул на угли охапку сухих полынных стеблей и те весело вспыхнули, Илья увидел, как чудовищно оборвана Улька. Да, цыганские дети ходили в обносках всегда и везде, удивляться тут было нечему. Чем больше девчонка похожа на нищую, тем скорей ей подадут в деревне или на базаре, это было всем понятно и привычно. Да и чего ради покупать детям одежду, если на них всё горит, и старое, и новое?! Такое даже Настьке в своё время в голову не приходило, и их мальчишки скакали по табору сначала в чём мать родила, а потом - в такой же дранине, как и все, хотя деньги у Ильи, грех жаловаться, водились всегда. Но, глядя сейчас на дочь Хохадо, Илья увидел, что на Ульке вместо кофты надет мешок с прорезями для рук и головы. На мешок, впрочем, были спереди аккуратно нашиты какие-то цветные лоскутки.

Голые руки Ульки были прикрыты какой-то странной шалью - как показалось Илье, связанной из лохматых веревок. "Дэвлалэ…" - в который раз подумал Илья, стараясь не показать на лице смятения. - "Докатился Мишка… Девкуневесту в мешок вырядил…" Как ни старался Илья, видимо, в глазах его всё же что-то мелькнуло, потому что Улька, встретившись с ним взглядом, чуть усмехнулась углом рта и вздёрнула подбородок. Золотистый свет упал на неё, и Илья вдруг увидел, что Улька - красавица. То, что он принимал за шаль на её плечах, в свете огня оказалось волосами -вьющимися, страшно грязными, сплошь закрывающими плечи, спину и руки. Лицо Ульки было смуглым, овальным, как у матери, и крошечная родинка была на том же месте, но в нём не было Ташкиной мягкости и нежности черт. Высокий чистый лоб, длинные, вразлёт, широкие брови, темные глаза без улыбки напомнили Илье Ташкину мать, лучшую гадалку табора. Видать, Улька эта в бабку вся уродилась… Ульке, видимо, надоело, что её разглядывают. Чуть заметно дёрнув плечом, она сделала несколько шагов к огню (Илья заметил, как непринуждённа и уверенна её походка), села, небрежно откинула падающие на глаза пряди и, привалившись спиной к колесу двуколки, взяла на руки двухлетнюю сестрёнку. Ещё раз взглянула на Илью - прямо, почти с вызовом, – и не спеша отвернулась.

– Расселась, царевишна, поздоровайся! - рыкнул Мишка.

– Доброго вечера, - вежливо, но равнодушно, по-прежнему глядя в огонь, сказала Улька. В её миндалевидных, как у Ташки, глазах бились два золотых язычка.

– Как ты её назвал? - усмехнулся Илья.

– Не я назвал, цыгане! - фыркнул Мишка. -Так и зовут - "царевишна"!

Видал, как ходит, как смотрит?! Откуда взялось только! Она так и по ярмарке плавает, - нос кверху, выступает, будто анператорская дочка, - а за ней гаджэ стадом: "Цыганочка, постой! Цыганочка, спой, спляши! Цыганочка, дай на тебя посмотреть!" А она, чертовка, им в ответ: "Давайте по пятаку, не то бегом побегу!" И дают, что ты думаешь! И серебро кидают! Влахи к ней сватаются, сами платить готовы!

Так что ж ты?.. - удивился Илья. - Отдавай! Девка в самых годах, чего дожидаешься?

Мишка помолчал, помялся, почесал взлохмаченную голову. Покосился на жену, и Ташка ответила вместо него:

– Да вот вбил себе в голову, что хочет её за своего отдать, и всё тут. Ничего понимать не желает.

– И хочу! - взвился Мишка. Было очевидно, что у них с Ташкой это не первый спор. - Сколько можно детей по влахам рассовывать?! Мы - русска рома! Федька влашку взял - хорошо, я молчал! Колька влашку взял - я тоже слова не сказал! Машку за влаха посватали - я отдал!!!

– А куда бы ты делся, Дэвла баро[169]?! - не выдержала и Ташка. - Не отдал бы

– она бы с тем влахом и сбежала, тебя не спросившись! Машка - умница, красавица, ей жить надо, детей рожать, а не копейки по базарам на твои карты просить! Она и так до восемнадцати лет досиделась, всю ораву нашу кормила!

И слава богу, что отдал! Хоть не весь ум свой проиграл!

– Как дам вот сейчас, зараза… Догавкаешься. - буркнул Мишка, поглядывая на свои битые сапоги. Ташка махнула рукой, умолкла, схватила с травы брошенное ведро и быстро ушла в темноту.

– За нашего цыгана хочешь дочь пристроить?.. - помолчав, спросил Илья.

Мишка вздохнул, сел на траву возле огня. Достал трубку, набил её, долго прикуривал от уголька. Наконец, сунул трубку в рот, глубоко затянулся и, выпуская дым изо рта, медленно сказал:

– Хотел и Ванька на воеводство, да пятки босы… Ты же видишь, морэ.

Видишь, как живём. Надо бы, конечно, к своим подаваться, кроме Ульки, и другие девки подрастают, да куда ж… Илье эта путаная невнятная речь была понятна, как свои пять пальцев.

Если бы у него самого - не дай бог даже во сне увидеть! - была двуколка без лошади, жена без единого колечка и дочь, наряженная в мешок, - он бы и на сто вёрст не подъехал к свой родне. Врагу лютому не пожелаешь такого позора…

– Ну да ничего. - с напускной бодростью продолжал Мишка, ещё раз затянувшись и свободной рукой гладя встрёпанные волосы Ульки, которая сумрачно улыбалась, глядя в огонь. - Ничего, морэ, ничего… Может, тебе Ташка тут брехала, что мне фарта нет? Так врёт она, дура! Повезёт, я наверняка знаю! Бог, он знает, кому помогать! Что он там, на небе у себя, - не видит, что мне дочь выдавать надо?! Вот чтоб мне провалиться, - выиграю тыщу! Или две… И сразу на ноги встанем! Ульке серьги брильянтовые куплю, платье из тафты, - и поедем к нашим под Смоленск! Ну, дочка, слышишь?

Будешь тафту носить, или шёлковое платье хочешь?

Улька кивнула без усмешки. Чуть слышно вздохнула, повернулась к отцу и снисходительно сказала:

– Я тебе завтра принесу, как обещала. С базара принесу, - пойдёшь, поиграешь. Я знаю, повезёт.

– Вот и умница! - обрадовался Мишка. - Ну, Смоляко, у кого ещё такая девка есть?! Она завтра гаджам на рынке и споёт, и спляшет, и…

– Так, говоришь, петь-плясать умеет? - медленно переспросил Илья, глядя на Ульку. В голове росла, билась шальная мысль.

– Да кому ж я уже битый час хвастаюсь?!!- взвился Мишка.- Ты что, Илья, оглох на старости лет?! Улька, ну-ка, пой! Вот эту, что ли, "Ночь моя, ноченька"…

– Погоди. - Илья остановился, торопливо соображая - не заткнуться ли, пока не поздно. Но Улька, то ли догадавшись о чём-то, то ли просто удивившись его молчанию, вдруг повернулась к Илье. На него из-под мохнатых ресниц снова серьёзно взглянули тёмные, почти без белка глаза. В который раз Илья подумал, что сними с девки этот мешок да надень на неё хоть самую бросовую юбку с кофтенкой - не только мужики на ярмарках, цари за ней вдогонку поскачут.

– Мишка, вот что… Сыну моему, Ефимке, в этот год шестнадцать будет.

Парню невеста нужна. Чем твоя Улька ему не пара? Отдашь?

– Ох… - Мишка так растерялся, что уронил на колени трубку и с минуту неловко, торопливо гасил пальцами распрыгавшиеся по штанам искорки.

Потом зашарил руками вокруг себя в поисках укатившейся трубки, но найти не мог; её в конце концов подала отцу Улька - спокойно и с достоинством, даже не глядя на Илью, словно не её судьба решалась сейчас. Через Улькину встрёпанную голову Илья увидел вернувшуюся к костру Ташку. На её лице было написано невероятное изумление вместе с недоверием, она поднесла руку ко рту, боясь не то заговорить, не то вздохнуть. В её широко раскрытых глазах стояли слёзы, и Илья поспешил отвернуться.

Мишка, наконец, пришёл в себя, снова сунул в рот трубку, напустил на лицо важность и подозрительно спросил:

– А ты не брешешь, Смоляко? Не пьяный? Выпить тут со влахами ещё не успел? Смотри, ты слово сказал, люди вон слышали… Дать я за Улькой ничего не смогу!

– Да кто с тебя спросит? За такую царевишну я тебе и сам заплачу сколько скажешь! Ну - по рукам, или думать будешь?

– Да чего тут думать? Чего тут думать, золотой ты мой, брильянтовый! – радостно вскочил Мишка. - Эй, Ташка, слышишь? Ромалэ, кто рядом есть, слышали?! Сговорились мы! Об Ульке сговорились! Смоляко, говори, куда невесту привозить?

– К зиме, к Покрову, привози на Москву. - помедлив, сказал Илья.

– Спасибо тебе, морэ, спасибо тебе… - голос Мишки вдруг дрогнул, и Илья испуганно отмахнулся:

– Э, Хохадо, ты что? Кто кого благодарить должен? Да я своего Ефимку осчастливлю! Такая красота с ним жить будет!

– Хорошей женой будет, чтоб меня громом убило! - застучал себя кулаком в грудь Мишка. - Верной, честной, слова поперёк никогда не скажет! Она у меня не балована, половичком перед ним стелиться будет, мышиной корочкой кормиться! По рукам, значит?!

– По рукам. - Через плечо трясущего его за руку Мишки Илья взглянул на его жену. Но Ташка не смотрела на него: она сидела рядом с дочерью у колеса двуколки, что-то тихо, быстро говорила ей. Улька молча кивала. Неожиданно обе повернулись к Илье. Ташка чуть заметно улыбнулась. Улыбнулась и Улька.

Одинаковые миндалевидные глаза. Две круглые родинки. Россыпь волос…

Да, Ефим не будет держать зла на отца за эту таборную красавицу, звёздочку в рваном мешке. И Настя… И Настя не должна бы спорить. Не слепая ведь она, увидит своими глазами, какую красоту её сыну сговорили.

В который раз Илья подумал о Насте, и снова острая, непрошедшая боль дёрнула сердце. Её ведь, верно, и в Москве нет… уехала со своим князем… Что ж. Наверное, это правильно. Но ведь детей же не забрала она с собой?

Этого ведь даже и князь не выдержит - весь табун смоляковских разбойников, на одно лицо с папашей ихним, по парижам за собой таскать… Илья даже усмехнулся, представив себе подобную картину, и подумал, что сыновья, конечно же, остались в хоре. И он когда угодно может приехать в Москву и повидаться с ними. И слава богу, что Настьки не будет. Или уже будет?.. Кто знает, когда они с князем воротятся… Размышляя об этом и думая, как лучше поступить, Илья медленно шёл между палатками. На степь уже опустилась тёплая ночь.

Луна качалась в воде лимана, голубоватая дорожка тянулась к чёрным зарослям камышей. Наковальни бродячих кузнецов смолкли. К тёмному небу поднимался столб дыма от большого костра, огонь выхватывал из темноты лица цыган. Илья остановился в темноте, за палаткой, услышав голос Розы.

Она сидела среди влашек на ковре у огня, её платок съехал на затылок, освобождая рассыпающиеся кудри, и лицо её в свете костра было незнакомым, серьёзным. И что за цыганка такая, боже правый? Будто не протаскалась всё утро с рыбными корзинами по рынку, будто не удерживала одна пьяную, озверелую толпу на трактирном дворе, будто не плакала после взахлёб у него на руках… Всё, кажется, ей нипочём, сидит, глядя в огонь, и тянет долевую, и никто из сидящих рядом почему-то не вторит ей. Не знают песни, вдруг понял Илья. И, не выходя из тьмы, он взял дыхание… Сильный мужской голос сплелся с Розиной песней, и они повели вдвоём, и печальные звуки рванулись к луне, к низким звёздам, далеко, в небо:

Ах, улетела моя радость, укатилась - не вернуть…

Знать, судьба моя такая на роду написана…

Все цыгане обернулись на его голос, но Илья точно знал: в темноте его не увидят. Одна Роза, узнав его, улыбнулась широко и весело, забрала ещё звонче, а когда песня кончилась, вскочила, как девчонка, и закричала на весь табор:

– Илья, плясовую! Ну! Ну!

И разве можно было противиться ей? Илья, никогда не любивший петь на людях, даже в хоре не отвыкший от этой нелюбви, не задумываясь, шагнул в круг света. Влахи засмеялись, повскакивали, захлопали, и он запел то, что не раз слышал от московских цыган:

Ай, пройди, пройди, молодая, пройди…

Сразу же у костра парусом вздулась юбка Розы. Ведя мелодию плясовой, Илья смотрел, как Роза, мягко ступая босыми ногами, проплывает по кругу мимо него. Цыгане хлопали в такт, улыбались. Ветер, потянувший с далёкого моря, чуть не сорвал её платок, разметал выбившиеся из-под него волосы, Роза развела руками, дрогнула плечами, мельком улыбнулась Илье - и тут же пошла дальше.

Роза… Чачанка… Поздно, как поздно сошлись они на земле, и слишком много висит за плечами у каждого, чтобы всё начинать сначала. Ему бы встретить её лет двадцать пять назад - когда ещё не было в его жизни ни Москвы, ни ресторанов, ни бессонных ночей, ни Настьки, когда он сам был просто таборным бродягой без лишних мыслей в голове. Господи великий, как бы он любил её тогда!

Её - Розу, шальную цыганку с бестолковым огнём, вечно горящим в ней, с сумасшедшей искрой в сощуренных глазах, весёлую, бесшабашную, несчастную…

Кто ещё сумел бы встать перед пьяной толпой, кто решился бы в одиночку держать её, зная - одно неверное слово, проблеск испуга во взгляде - и сомнут, истопчут, разорвут… Они, здоровые мужики, сидели в сарае, боясь вздохнуть, а Роза… Что у неё в голове, из чего сделано её сердце? И какой чёрт послал Илье встречу с Чачанкой? Не будь в его жизни всего, что было, как бы он любил её…

Алая юбка давно пропала из светящегося круга света, влахи затянули что-то другое, тягучее и жалобное, над табором заплакала скрипка в руках взъерошенного парнишки в рваной рубахе… Илья очнулся от раздумий, когда мокрые от росы пальцы коснулись его горячей щеки. Роза стояла за его спиной - взлохмаченная, уже без платка. Она ещё тяжело дышала после пляски, глаза, кажущиеся в темноте больше, блестели.

– Что ты?- почему-то шёпотом спросил Илья, беря её холодную влажную руку.

– Пойдём… - прошептала она, увлекая его за палатки, в темноту. - Пойдём…

За табором, в тумане, бродили их непривязанные лошади. Митьки нигде не было видно. Илья остановился, даже не осмотревшись, потянул Розу на себя.

Волосы упали на её лицо, метнулись по плечам, Роза с усилием, обеими руками отстранила его.

– Не здесь, морэ… Здесь цыгане… дети… Поскачем в степь, Илья! Сейчас поскачем!

Он не успел даже согласиться, а она уже сидела верхом. Не успел сказать "Постой!", а она уже рванула в степь, и по удаляющемуся перестуку копыт Илья понял, что надо торопиться. Разгорячённый её короткой, незаконченной лаской, он не помнил, как оказался на буланом, как понёсся в чёрную степь вслед за гнедой кобылой. Встречный ветер рвал с плеч рубаху, холодил лицо.

Сухая, выжженная солнцем степь гудела под копытами, вскрикивала проснувшейся птицей. Белая луна катилась вслед, как запущенный меткой рукой бубен.

Горько пахло полынью и морем. Давно позади остался табор с его огнями, шумом, песнями, лошадиным ржанием. Чёрная степь раскинулась на вёрсты вокруг, сверху смотрела звезда - зелёная звезда, одна во всём небе, повисшая прямо над лиманом. Илья, поравнявшись с Розой, уже не знал, где находится, в какой стороне море, где лиман, где цыгане… Роза осадила кобылу, но Илья успел спрыгнуть первым, молча стянул запыхавшуюся женщину на землю, опрокинул, повалился рядом с ней в высокую, ещё тёплую, сырую от росы траву, которая сомкнулась над их головами, рванул шаль - прочь, блузку - надвое…

– Век не забуду этого, Илья…

– И я… …Зелёная звезда падала за край степи. Небо светлело, в нём таял белый круг луны, поле всё было затянуто туманом. Трава, отяжелевшая от росы, клонилась к земле, роняла капли. Где-то рядом бродили, всхрапывали, шевелили полынные стебли кони. Лёжа в мокрой траве, Илья чувствовал, как горит всё тело, как обжигает его роса, как холодные капли просачиваются сквозь рубаху, скользят по горячей коже, уходят в землю. Рядом неподвижно лежала Роза - мокрые волосы, мокрая, помятая юбка, разорванная до живота кофта, медный крест, тоже мокрый от росы, между грудями…

– Спишь? - шёпотом спросил он.

– Заснёшь с тобой… Бог ты мой, что цыгане подумали? И как теперь в табор вертаться? - Она говорила сердито, не открывая глаз, но губы её дрожали в улыбке. - Что в тебе за бес сидит, Илья?

– Сама же меня в степь потащила… - Илья придвинулся, потянул Розу на себя. Она подалась; уткнувшись холодным носом в его плечо, то ли засмеялась, то ли всхлипнула:

– Господи… Мне б тебя пораньше встретить…

Илья промолчал, вспомнив, что думал слово в слово то же самое.

Медленно сказал:

– Знаешь… я своему сыну невесту нашёл.

– Невесту? - Роза села. - Какую? Влашку?

– Нет, из наших… Мы с её отцом раньше в одном таборе кочевали.

Красивая девочка, только оборванная уж очень.

– Это ничего.

– Как думаешь… - Илья помолчал. - Правильно сделал?

Стало тихо. Зелёная звезда пропала за горизонтом. Над степью разливалось розовое сияние, трава задышала паром. Небо начало голубеть.

Роза встала, повернулась лицом к рассвету, отжала край юбки, встряхнула волосы. Потягиваясь всем телом и не поворачиваясь к Илье, сказала:

– Всё правильно, морэ. Хорошее дело. Едем домой.

Глава 12

Пара гнедых, запряжённых с зарею,

Тощих, голодных и грустных на вид,

Вечно плетётесь вы мелкой рысцою,

Вечно куда-то ваш кучер спешит…

Слова слёзного романса переплетались с печальными звуками скрипки.

Анютка стояла у края эстрады и давно отработанными жестами то прижимала руки к груди, то протягивала их в зал ресторана, то утомлённо подносила пальцы ко лбу. За окнами снова шуршал дождь: удивительно мокрое лето выдалось в этом году. Зал был полупустым, и внимательно слушала певицу лишь компания молодых купцов у дальней стены. "И слава богу, - устало думала она. - Всё меньше позориться…" Её живот ещё не был заметен, и любимое чёрное платье с открытыми плечами пришлось расставить совсем немного. Опасения Анютки не подтвердились: казалось, у цыган и сомнений не было, что ребёнок будет именно Гришкин. Сам Гришка, к крайнему Анюткиному изумлению, стал обращаться с ней гораздо мягче, старался не обижать, за весь месяц ни разу не повысил на неё голос, не сказал ни одного грубого слова, даже следил за тем, чтобы и языкатые цыганки не трогали её. Ещё месяц назад Анютка несказанно обрадовалась бы такому поведению мужа, но теперь Гришкино внимание не трогало её, а то, что он не прикасался к ней в постели, даже радовало. Какое-то ленивое оцепенение овладело ею, и порой Анютка не могла вспомнить, сколько времени прошло с того дня, когда она на рассвете выбежала из номеров "Англия". Ребёнок ещё не начал толкаться, но характер показывал вовсю: Анютке теперь беспрестанно хотелось то сахару, то апельсина (это в августе-то!), то сметаны (съела у тётки чуть не корчагу), то и вовсе невесть чего - вроде пососать гвоздь или пожевать холодной глины. Цыганки улыбались, подмигивали: мол, дело известное.

В ресторан Анютка ездила по-прежнему, поклонники ещё не успели заметить, что великолепная Анна Снежная беременна, и по-прежнему забрасывали её цветами. Однажды Анютка поймала себя на мысли, что пристально вглядывается в лица сидящих в зале военных. Когда она поняла, почему это делает, то чуть не расхохоталась прямо на эстраде, посреди исполнения жестокого романса "Я всё ещё его, безумная, люблю!". Ждёт, бестолковая баба…

кого? Грузинского князя? Этого мальчика Дато, которого сама же и прогнала?

Смех Анютка неимоверным усилием задавила в горле, но вместо него вдруг хлынули слёзы, да такие, что публика потом долго аплодировала: подумали, дурни, что она от собственного романса, сто раз спетого, разнюнилась.

Дома она долго ревела в подушку. Гришка сидел рядом, вздыхал, поглаживал жену по руке. Когда Анюта уже начала успокаиваться, предложил:

– Напиши ему. Чего мучиться…

– Куда?!

– Можно узнать, куда. Имя знаешь…

– Не сходи с ума. Не нужно. Это и не из-за него вовсе. Знаешь, бабе на сносях, чтоб раскваситься, много не надо.

Гришка больше ничего не стал советовать. Только ночью, когда они оба уже лежали в постели под общим одеялом, притянул жену к себе, молча погладил по плечу. Анютка вздохнула. Благодарно прижалась к нему и заснула. Утром криво усмехнулась, подумала: рассказать кому - не поверят.

И, радуясь, что её ещё не начало мутить, поплелась на кухню искать сметану…

Допев "Пару гнедых", Анютка откланялась, дала двум подвыпившим купчикам "лобзануть ручки" и ушла на своё место в хоре.

– Бледная ты что-то, девочка, - озабоченно сказала сидящая рядом Настя. – Хочешь, я Митро попрошу, отправит тебя домой.

– Незачем, - коротко отказалась Анютка. Ей в самом деле было нехорошо, но, вспомнив о том, что сольных романсов у неё остался всего один, а остальное время она будет петь в хоре, сидя, она решила остаться.

Объявили "Записку", и Настя поднялась с места. Вскоре по ресторану плыли звуки жестокого романса. Анютка отдыхала, полуприкрыв глаза. Когда хлопнула входная дверь, она машинально взглянула в ту сторону. И сердце вдруг, оборвавшись, полетело, покатилось куда-то вниз, вниз, вниз…

В дверях ресторана стоял и стряхивал воду с курчавых волос князь Давид Ираклиевич Дадешкелиани. Это был он, в самом деле он! Словно в чаду Анютка смотрела на тонкое бледное лицо с орлиным носом, густые брови, тёмные большие глаза с длинными, как у девушки, ресницами, белую щегольскую черкеску, серебряные ножны на поясе. В висках запульсировал жар; в полном отчаянии Анютка подумала: вот сейчас она хлопнется в обморок со стула ногами вверх.

– Боженька, милый, разбуди… - пробормотала она, что есть силы щипля себя за запястье. Но боженька не стал вмешиваться, и Анютка не проснулась в своей постели под боком у Гришки, а всё ещё сидела в хоре и смотрела на стоящего в дверях князя, не замечая, что всё сильнее и сильнее прижимает руку к груди. К горлу подкатывал крепкий комок.

К вновь пришедшим метнулся половой. Завертелся, зачастил скороговоркой:

– Оченно рады, вась-сиясь, просим всею душою за столик, помним вас, как же… Извольте присесть, чичас закусочки устроим…

Только сейчас Анютка заметила, что Давид не один. Вслед за ним в зал ресторана, обратив на себя взгляды всех присутствующих, шагнули двое молодых людей - тоже в черкесках, тоже с кинжалами у пояса, таких же, как Дато, высоких и широкоплечих. А когда они все вместе заняли столик прямо перед хором, Анютка убедилась, что все трое похожи друг на друга, как пятаки, разве что Дато помоложе. "Господи, он братьев притащил…" - в панике подумала она, лихорадочно соображая: не лишиться ли и впрямь чувств от греха подальше? Жар сменился ознобом, Анютка неловко прятала похолодевшие пальцы под кистями шали; забыв про то, что нужно петь, по-рыбьи ловила ртом душный воздух. Хоревод Дмитрий Трофимыч уже неодобрительно посматривал на неё.

Вдобавок ко всему ещё и объявили её романс.

– Господа, с вами вновь Анна Снежная! Романс "Догорели огни"!

Автоматически Анютка встала. Сзади чуть заметно коснулись плеча: это Гришка со скрипкой вышел аккомпанировать ей. Анютка жалко улыбнулась ему.

В глазах стояли слёзы. Под нарастающие аплодисменты из зала пробормотала:

– Гришенька… Я не могу, видит бог…

Он притворно нахмурился, но в глубине его чёрных глаз скакал насмешливый бесенок, и Анютка слегка приободрилась. Шагнула вперёд, взглянула на Дато, всего подавшегося вперёд… и взяла дыхание, не дожидаясь вступления скрипки.

Наши огни догорели, родная,

Розы увяли, роняя листы,

Где ты, любимая, где, дорогая,

Я же зову тебя - слышишь ли ты?

Впоследствии Анютка не раз пыталась вспомнить это своё последнее выступление в ресторане, но ничего не выходило. Помнились лишь тоскующая мелодия скрипичных струн за плечом, огни свечей на столиках и стреляющий жар в висках. Лица Дато она не видела, нарочно стараясь не глядеть в сторону столика, за которым расположились грузины, но знала, точно знала, не поворачивая головы, не поднимая ресниц, - смотрит… Едва держась на ногах, Анютка закончила романс, поспешно поклонилась… и чуть не бросилась, как девочка, прочь, когда князь Дадешкелиани встал и быстрым, порывистым шагом пошёл к хору. Анютка покачнулась.

– Тпр-р, стоять…- шёпотом скомандовал сзади Гришка.- Не реветь! Улыбаться!

Машинально Анютка подчинилась. И в самом деле улыбнулась Давиду.

И продолжала улыбаться, когда он, склонившись над её рукой, быстрой скороговоркой прошептал:

– Мы приехали за тобой.

Этого Анютка уже не выдержала. Выпрямилась, из последних сил улыбнулась и не спеша, высоко держа голову, ушла из зала.

В "актёрской" она села на стул у окна, закрыла лицо руками. По стеклу сбегали капли дождя, из зала доносился звон гитар, звучала мелодия весёлого вальса - всё как в тот первый раз, когда Давид зашёл к ней сюда, чтобы отвезти её домой. И дверь через пять минут скрипнула так же коротко и резко, но вместо князя Дадешкелиани в внутрь влетел Гришка.

– Господи, ну что ты? - испуганно спросил он. - Выкинешь ещё с расстройства… Это что - твой князь, что ли? Да?

– Гришенька, что же мне делать? - простонала Анютка, хватаясь за голову. – Он… он… Он же за мной приехал…

С минуту было тихо. Затем Гришка медленно спросил:

– Ну… так в чём же дело-то?

– Ах, ну да, я ж и забыла, - нашла всё-таки в себе силы съязвить Анютка. – Ты ж от меня избавиться не чаешь…

– У, глупая… - без злости сказал Гришка. Сел рядом, обнял её за плечи. – Хочешь - оставайся, не повешусь небось.

– Не ври!- Анютка вздохнула, привалилась к его плечу. Вполголоса сказала: – Как же я поеду? Он же знает - у меня муж… Видишь, даже заговорить побоялся.

– М-да… - Гришка наморщил лоб. - Так ты же грамотная у меня! Давай сочиняй письмо.

– Ч-чего?.. - поперхнулась Анютка.

Но Гришка, вдохновлённый собственным решением, вскочил и выбежал за дверь. Вернулся через четверть часа, сердитый, с измятой буфетной книжкой и засиженной мухами чернильницей.

– А ещё приличное заведение считается - пера с бумагой не сыщешь!

Хорошо, у Фрол Васильича оказалось. Садись, пиши…

Анютка безмолвно подняла на него полные слёз глаза, и Гришка, поморщившись, сам сел за стол.

– Толку с вас, баб… Слава богу, хоть рожать ещё не разучились. Был ведь у тебя письмовник Аленского…

– Деду Бочке на цигарки отдала-а-а…

– Я и говорю, что дура… Человек старался, сочинял, время тратил, бумагу, а она… - Не переставая ворчать, Гришка быстро строчил по бумаге: - Угу…

м-м… да… Про любовь добавить?

– Ай, нет!

– Зря. Ну, как хочешь. - Гришка выпрямился и с выражением прочёл: – "Известная вам особа принимает ваше предложение и будет ожидать через десять минут на заднем дворе". Идёт? Или домой за тряпками забежишь?

– Господи всемилостивый… - ошеломлённо сказала Анютка. - Гришенька, ну, я даже и не знаю…

– Я зато знаю! Давай одевайся, бог с ними, с тряпками, он тебе новые купит! Я нашим скажу, что тебе худо стало и ты домой ушла.

– А письмо?..

– Половому сейчас отдам, передаст. Да давай, шевелись, княгиня грузинская!

Анютка подошла к нему, взяла за руку. Тихо спросила:

– Попрощаемся, Гришенька?

– Что ж… - Он невесело улыбнулся, вытер бегущую по щеке Анютки слезу. – Скатертью дорожка. Прости, коли грешен был.

– Ты тоже зла не держи. Забеги, если не в тягость, к тётке, скажи - напишу с первым же случаем. - Анютка на миг прижалась мокрой от слёз щекой к его ладони. - Вот чёрт, Гришка… Жалко, что ты цыган. Могли бы ведь жить хорошо…

Он промолчал. Минуту спустя осторожно отстранил жену.

– Ну всё… Беги через чёрный ход, а я письмо передам. Смотри, дитё береги, не скачи, безголовая!

В сенях он сунул письмо половому, попросил передать "сей же минут" грузинскому князю, а сам пошёл на своё место в хоре. Взяв скрипку и привычно водя смычком по струнам, смотрел, как князю Дадешкелиани подносят на серебряном подносе его записку, как тот бегло просматривает строчки, как показывает листочек братьям, как все трое хмурятся и обмениваются многозначительными взглядами. Гришка тревожно вглядывался в лица грузин и успокоился лишь тогда, когда они встали и направились к дверям. За ними семенил половой, что-то угодливо объясняя идущему позади Давиду: тот явно спрашивал, где находится задний двор. Гришка закрыл глаза, подумал:

"Вот и слава богу. Авось по-людски заживёт". Опустил скрипку и улыбнулся, вспомнив о том, что завтра воскресенье и он будет стоять за спиной Иринки в церкви Успения Богородицы на Таганке.

Дождь лил как из ведра, лужа у крыльца чёрного хода вздувалась пузырями, с крыши капало, и Анютка, опасливо оглядываясь назад, долго не решалась сойти с крыльца. Только когда послышался хлюпающий звук подъезжающей пролётки, она подобрала юбку и бегом, расплескивая грязь, помчалась через тёмный двор. Ветер рвал с головы шаль, холодные капли били по лицу, мельком Анютка подумала, что сейчас она ещё страшнее, чем в тот вечер, когда Давид впервые увидел её. Тогда была больная, сейчас – беременная… чёрт знает что. А больше думать было некогда, потому что под единственным на весь переулок фонарём стоял Давид, и, когда Анютка подбежала, он даже не обнял - просто поймал её в распахнутую шинель, от которой знакомо пахло табаком.

– Господи, Дато… - простонала Анютка, возносясь на руках князя в пролётку. - Ты откуда взялся-то? Я и не ждала… Думала - не вернёшься…

Врёшь, думала…

– Князь Давид Дадешкелиани никогда не врёт! - послышалась знакомая фраза. Давид вскочил в пролётку, сел рядом с Анюткой, развернул её к двум молчаливым фигурам, сидящим напротив. - Анна Николаевна, это Дадешкелиани Зураб и Дадешкелиани Георгий.

Анютка ошалело кивнула, всмотрелась в чеканные, мокрые от дождя лица мужчин напротив, успев лишь подумать: улыбнутся - она прочь выскочит…

Но грузины молча, почтительно склонились по очереди над её рукой.

Старший, Зураб, коротко крикнул извозчику: "Пошёл!" - и пролётка, чавкнув колёсами, покатилась по тёмному переулку. Анютка сжалась под рукой Давида, вдыхая знакомый запах шинели, чувствуя, как колет щёку жёсткий воротник. Рука сидящего рядом Дато сжимала её пальцы, гладила ладонь.

Когда пролётка пересекла Тверскую и запетляла в узких переулках между Бронными, Анютка взяла руку князя и молча положила на свой живот.

Поднять взгляд она не решилась и даже зажмурилась, когда через минуту озадаченной тишины пальцы Давида чуть вздрогнули.

– Это - моё? - чуть слышно спросил он.

Анютка хотела ответить, но горло сжимала судорога, и она смогла лишь кивнуть и уткнуться в широкое твёрдое плечо.

*****

Цыгане в Большом доме угомонились после известия об исчезновении Анны Снежной лишь под утро. Брошенный муж объявил о случившемся сам.

Когда уставший хор вернулся домой, Гришка поднялся на минуту в свою комнату, тут же спустился и, скроив оскорблённую мину, заявил, что в комнате "всё разворочено", половины платьев жены и её самой нет как нет, а на столе - записка, говорящая о том, что Анютка убежала с грузинским князем. Тут же все забыли про усталость и про сон, с упоением приняв участие в скандале. Митро орал так, что к Большому дому сбежалась вся Живодёрка в уверенности, что начался пожар. Цыгане сочувственно кивали, поддакивали, втихомолку подсчитывали грядущие убытки: Анютка была ведущей солисткой, и доходы хора неизменно должны были упасть. Все с надеждой смотрели на Гришку, ожидая брани и клятв догнать и зарезать изменщицу, но Гришка ограничился вялым чертыханьем и сентенцией "Баба с возу - кобыле легче". Глядя на это, никакой погони организовывать не стали - к полному разочарованию молодых цыган, уже предвкушавших ночную скачку верхом по Москве и драку с "благородиями". Поплакала для порядка лишь Настя, но и она успокоилась, когда Дашка, пять минут о чём-то пошептавшаяся с братом, взяла её за руку и увлекла за собой в кухню. Вернулись оттуда обе с совершенно безмятежными лицами и дружно принялись уговаривать-успокаивать хоревода. Со всем этим утихомирились и разбрелись по комнатам лишь к рассвету. Илона попыталась увести и Митро, но тот попросил оставить его одного.

Когда за женой закрылась дверь, Митро облегчённо вздохнул. Достал трубку, долго прикуривал от лампы, затем с наслаждением затянулся несколько раз. Выпустил в потолок облако дыма, вышел в сени и, глядя на полуприкрытую дверь в кухню, вполголоса позвал:

– Варька! Не спишь там?

– Не сплю. - Варька в широкой домашней юбке и старой кофте появилась из кухни, прошла в залу, села за стол. Негромко сказала: - Да не ярись ты так, Дмитрий Трофимыч. В хоре певиц хватает. Дашка, по-моему, так даже лучше Аньки…

– Да знаю, знаю! - Митро, не глядя на Варьку, мерил шагами комнату. – Просто надо ж так, чтобы всё одно к одному…

– Что ещё стряслось? - Митро молчал, и Варька нахмурилась. - Я же видела, Дмитрий Трофимыч, ты ещё днём с Конной сердитый пришёл. Тебе вроде и на Аньку наплевать… для приличия ругался. Помер, что ли, кто-то?

Митро изумлённо воззрился на неё. Варька ответила ему прямым, взволнованным взглядом.

– Ну, знаешь, сестрица… Не зря, выходит, всю жизнь по базарам ворожишь… - Митро подошёл к окну. Глядя в темноту, сказал: - Калужских я сегодня на рынке встретил.

– С Кузьмой что-то? - привстала Варька.

– Нет, не с ним… Данка умерла.

– Как?! - Варька схватилась за голову. - Да… да… с ума она сошла, что ли?

Она же моложе меня!

– Кажется, сердце. Ну, может, оно и слава богу, отмучилась цыганка… Но ведь там двое детей осталось, да Кузьма ещё третьим. С ним-то что будет?

– Запьёт как бог свят! - Варька вскочила. - Надо ехать туда!

– Вот и я говорю. - Митро взъерошил руками волосы, с надеждой посмотрел на Варьку. - Сестрица, сделай милость, поедем со мной в Калугу, а? Детей забрать надо и Кузьму тоже. С ним всё равно, кроме тебя, никто не справится.

Меня он не послушает.

– Да что ж ты меня уговариваешь, Дмитрий Трофимыч?! Когда ехать хочешь?

– Да хоть бы вот через пару дней, когда…

Варька подошла вплотную к удивлённо взглянувшему на неё Митро и отчеканила:

– Нынче же, Дмитрий Трофимыч! Нын-че же!

Глава 13

Над Калугой висели низкие серенькие тучи. Дождь то переставал, то начинал капать вновь, узкие улочки были затянуты туманом, купола церквей пропадали в мутной сырой мгле. На покрытой лужами площади стояло несколько пролёток, заляпанных грязью до самого верха. Возле одной из них сердитый и заспанный Митро торговался с извозчиком:

– Слушай, на край света, что ли, везти собираешься? Я тебе по-русски говорю - везёшь к цыганам в слободу, плачу гривенник!

– За пятиалтынный свезу, твоё степенство! - упрямился извозчик, явно принявший Митро за богатого купца-лошадника. - И кто же в этакую непогодь дешевле возьмётся? Взгли на грязишшу, сущие болота середь улиц сделались!

Ну, хоть ещё маленько прибавь, твоя милость!

– И не уговаривай, не дам! - злился Митро, шаря взглядом по площади в поисках Варьки. Полчаса назад они сошли с поезда, и Варька тут же куда-то умчалась. Митро уже заканчивал торговаться с извозчиком (сговорились на двенадцать копеек), когда Варька прибежала с четырьмя бубликами в руках.

– Бери, Дмитрий Трофимыч, пока горячие.

– Давай. И полезай в пролётку, ехать пора.

Экипаж петлял по немощёным улочкам, копыта лошадей чавкали по рыжей глинистой грязи. Варька совсем продрогла: не спасала даже ковровая шаль. К счастью, вскоре впереди показался трактир: одноэтажное длинное здание с подрагивающими в оконцах жёлтыми огоньками. Сразу за трактиром тянулась Цыганская слобода.

– Небогато живут, - тихо сказал Митро, оглядывая кое-как залатанные крыши домиков, покосившиеся заборы и широчайшую, поросшую по краям камышом жёлтую лужу, в которую упиралась улица. У крайнего дома топталось, несмотря на дождь, несколько цыган. Когда пролётка остановилась, Варька выпрыгнула первая, поздоровалась:

– Тэ явэнти бахталэ, ромалэ!

Стоящие повернулись к ней. Это были обычные цыгане губернского города, занимающиеся чем придётся: и пением в трактире, и лошадиной торговлей, и шорничеством, и кузнечным ремеслом. Жили бедно, о чём свидетельствовали потёртые и вылинявшие женские фартуки, медные серьги, порыжевшие от времени сапоги на мужчинах. На приехавших московских покосились сперва недоверчиво, но Варька поспешила назвать себя, и цыгане сразу заулыбались: их род здесь знали.

– Да вот, сестрица… Видишь, какое горе у нас? - вздохнул пожилой цыган, назвавшийся Фёдором. - Одну схоронили, и другой, того гляди, следом отправится.

– Пьёт? - коротко спросил Митро.

– Не то слово, бог мой, не то слово! - вмешалась пожилая полная цыганка с круглым лицом. - Вот клянусь тебе, серебряный, никогда такого не видали!

Ну да, пили цыгане, всегда пили, ещё как пили… Но вот так не пили!

Митро невольно усмехнулся. Варька бросила на него негодующий взгляд, осторожно спросила:

– А вы что же, тётушка… Не пробовали к нему заходить?

– Сто разов пробовали! - фыркнула цыганка, плюнув подсолнечной лузгой. - Вон, попроси Федьку, он тебе за малые деньги шишку на голове покажет, Пашка - синяк… Трое молодых в дверь зашли, а в окна выскакивали, с ножом за ними гнался! Детей родных не иначе как со штофом водки впускает!

– Господи, а дети-то где? - спохватилась Варька. Цыганка посторонилась, махнула рукой.

У чёрной, влажной от сырости стены домика, на поросшем поганками бревне сидели дети. Старший, большеглазый мальчик лет десяти, был спокоен и серьёзен. Поймав взгляд незнакомой цыганки, снял с головы старый картуз, хотел было встать, но не смог, потому что младшая девочка уцепилась за его локоть и расплакалась. Её кудряшки рассыпались по линялому ситцу платья.

Мальчик молча погладил их, что-то прошептал, и девочка, всхлипывая, подняла голову. С худенького личика глянули мокрые, длинно разрезанные, чёрные и блестящие, как расплавленная смола, глаза. Варька даже вздрогнула.

– Мать-Богородица, как на Данку похожи… - словно прочитав её мысли, вполголоса сказал подошедший Митро. - Просто портрет живой. От этого её вора карточного - ничего! Цыгане и цыгане, да ещё красивые какие… Вот хору прибыль лет через пять будет!

– И увести их отсюда никак невозможно, - сказал за спиной Варьки Фёдор.

– Мы сначала всё уговаривали, упрашивали, орали даже! Дети ведь, а тут дождь, холод… Ни в какую! Упёрлись и сидят, как два воробья под застрехой!

Еду им прямо сюда бабы носят. Спят они в сенях, к отцу заходить боятся, а он ещё Мишку за водкой посылает! Мальчишка и бегает всё время, как нанятый, в кабак и обратно, а у самого уже в чём только душа держится…

Митро, потемнев, взлетел по крыльцу и уже рванул было дверное кольцо, но за плечи его схватили сразу несколько человек.

– Не ходи, морэ! Не ходи, дорогой, не надо! - горячо начала упрашивать толстая цыганка. - Он там пьян-распьян, и нож у него! Давеча, как наших выгонял, ухват пополам о печь сломал… Не надо! Ну его! Смертоубийство будет!

– Будет, а как же! - яростно пообещал Митро, отпихиваясь от держащих его рук. - О-о, дайте только войти! Смертный грех отмолю потом, ничего!

– Постой, Дмитрий Трофимыч, - хмуро сказала Варька, тоже поднимаясь на крыльцо. - Цыгане правы, тебе входить не нужно. Лучше я по старой памяти попробую.

Наступила тишина, через мгновение разорвавшаяся испуганными и возмущёнными воплями. Громче всех вопил Митро:

– С ума ты, что ли, сорвалась, Варька?! Он же не в себе! Мать родную и ту сейчас зарежет не глядя! Что ты с ним сделать сможешь?

– Не ходи, милая! Плохо будет, не ходи! - причитали цыганки. Встали, заинтересованно глядя, даже дети, и мальчик, подойдя, тронул Варьку за рукав.

– Не ходи туда, тётя. Правда. Мало ли что…

Варька погладила его по спутанным, давно не мытым волосам. Решительно отстранила загораживающего ей дорогу Митро и шагнула через порог.

В сенях было темным-темно, сыро, пахло мышами и кислятиной. Варька на ощупь нашла дверь, из-под которой выбивалась едва заметная полоса света, толкнула её и вошла. В нос ей ударил густой запах перегара и чего-то давно протухшего. Осмотревшись, Варька поняла, откуда вонь: на столе стояли остатки поминальной трапезы двухнедельной давности, густо облепленные зелёными мухами. Рои мух вились по комнате, наполняя её надсадным зудением. На полу валялся сломанный ухват. Мутное от дождя окно тоже было засижено мухами, сорванная занавеска лежала рядом. В углу валялась скомканная женская одежда. Варька разглядела кружева, край дорогого бархатного платья. Кузьмы нигде не было видно. Стоя посреди комнаты, Варька позвала:

– Эй, морэ! Кузьма! Ты живой?

Сначала ей никто не ответил. Лишь после третьего оклика на кровати у дальней стены кто-то зашевелился. Поползло на пол одеяло, тяжело шлёпнулась подушка. Хриплый знакомый голос сказал:

– Вот чёрт… Варька?

– Ну, я.

– Вот чёрт… - повторил Кузьма, садясь на кровати и спуская вниз босые ноги. - Да это верно ты? Или белая горячка у меня? Ты… откуда взялась-то?

Говорил Кузьма медленно, морщась: было видно, что каждое слово причиняет ему боль. Варька, подойдя, села рядом на грязную постель. Взяв Кузьму за плечо, мягко, но настойчиво развернула его к себе. Он не сопротивлялся. Опустив глаза, криво усмехнулся:

– Видишь вот… Ну, хорош?

– Да ты вроде не пьян, морэ? - изумлённо спросила Варька, вглядываясь в его заросшее, нечистое лицо.

– Пьян, как дьяк на Пасху! - обиженно возразил Кузьма. - Это просто у меня уже привыкание случилось. И водка-то в этом трактире паршивая… Ксенофонтыч, нечисть, прямо колодезной водой разводит. Убивать за такое надо!

Он попытался усмехнуться, но вместо улыбки на его лице снова появилась болезненная гримаса.

– А цыган зачем перепугал? С ухватом за ними гоняешься…

– А пущай не лезут! - с неожиданной злостью сказал Кузьма. Его глаза мрачно блеснули. - Что им здесь у меня за дело? Что они про меня да про неё знали? На поминках я их ещё кой-как вытерпел, а потом уж невмочь стало.

Поналезут в дом, заразы, рассядутся, как на именинах, и давай в десять голосов: "Что теперь делать будешь, морэ? Куда детей денешь? Жены новой не поискать тебе? Вдовы не надо ли?" Ну, я сначала слушал, а потом осерчал.

– Вижу. - Варька снова оглядела разгромленную комнату. - А… что ты правда делать-то будешь? И детей куда денешь?

Кузьма только махнул рукой. Но не отстранился, когда Варька погладила его по плечу.

– Как вы жили-то с ней?

– Да слава богу… - глядя в пол, отозвался Кузьма. - Она меня не гнала.

Иногда смеялась, на меня-то глядючи, иногда плакала… но не гнала.

По полу вдоль стены бесшумно скользнула серая мышь. Кузьма топнул пяткой. Мышь стрелой пронеслась к порогу, юркнула в щель.

– Шляются, прости господи, как на параде… Кота, что ли, завести? – проворчал Кузьма. Помолчав, смущённо спросил: - Варька, не обидишься, ежели ляжу я? Башка проклятая сейчас расколется… С голодухи, что ли?

– Подожди. - Варька встала, отошла к столу. Морщась, начала сгребать в ведро остатки протухшей еды. Мухи взвились к потолку. Варька попыталась прихлопнуть полотенцем хотя бы самых жирных, но толку от этого было мало.

– Как хочешь, я окно открываю.

Кузьма, державшийся обеими руками за голову, не ответил. Варька открыла дверь, толкнула старую, рассохшуюся створку окна, и в комнату ворвался свежий, холодный, влажный от дождя воздух. Сквозняк подхватил зудящую стаю мух и вынес их в сени. Варька тем временем снимала скатерть со стола, занавески с окон. Кузьма исподлобья наблюдал за её действиями. Когда Варька, скрутив бельё в ком, бросила его в угол, Кузьма меланхолично сообщил:

– Постирать бы надо…

– Тебя бы тоже постирать не мешало, - буркнула Варька, роясь в скрипучем комоде в поисках чистых вещей. - Как со свиньями валялся, ей-богу… Баню затопить, помоешься?

– Не сейчас, - отказался Кузьма. - Чего мучиться зря, сестрица? К орехову Спасу всё само кусками отвалится.

Ситцевые наволочки вдруг задрожали в руках Варьки, и она, чувствуя, как погорячели глаза, поспешно отвернулась к стене. Только эта неловкая попытка пошутить и напомнила ей прежнего Кузьму - озорного, лукавого, как бесёнок, всегда готового соврать, расхохотаться, насмешить… Что стало с ними со всеми, почему судьба так переломала их?

Кузьма терпеливо дождался, пока Варька сменит наволочку на подушке, и тут же повалился на постель. Варька сняла со спинки стула шаль, собираясь уходить, но Кузьма, не поднимая головы, поймал её за рукав. Попросил:

– Посиди.

Она, помедлив, села на край кровати. Подождав немного и видя, что Кузьма не спит, спросила:

– Почему вы из Питера уехали?

– А ты попробуй проживи там… Жисть дорогая, хужей, чем в Москве.

Данка-то в "Аркадии" пела, но ей совсем уж плохо было. Один раз прямо во время выступления упала, насилу откачали. Больше я её не пускал, да она и сама не рвалась. Истаяла вся. А денег нету… - Кузьма перевернулся на спину, обеими руками поскрёб свалявшиеся волосы.

– Знаешь, Варька, я ведь не пил… Вот сейчас, на поминках, за шесть лет первый раз разговелся. Наверно, поэтому и разобрало так, аж на две недели.

А пока при ней, при Данке, жил - ни единой капли. Она меня пьяным ни разу не видала. Ей-то, конечно, наплевать было… - Кузьма попытался усмехнуться, и снова вместо улыбки получилась судорожная гримаса. Он закрыл глаза.

Медленно, словно через силу, выговорил:

– Она меня… за шесть лет… ни разу по имени не назвала. Даже когда помирала. Я ведь при ней был до последнего, а она… Знаешь, у неё уж глаза остановились, я подумал - всё… а она вдруг как дёрнется, как сядет, как крикнет: "Зажгите свет, зажгите свет, позовите Казимира!" Какого, кричу, тебе Казимира, я Кузьма! А она упала и не дышала больше. Вот… Да не реви ты, господи!

Варька, вздрогнув, подняла глаза, вытерла бегущие по лицу слёзы и увидела, что Кузьма лежит, приподнявшись на локте, и пристально смотрит на неё.

– Чего ты воешь? Что я - мёртвый? Подожди, просплюсь, отмоюсь, снова человек буду… Гитара в руках ещё держится. Дети вон остались, куда я их, душемотов, дену? Ничего, проживём. Только… знаешь что?

– Что?

Горячая, жёсткая ладонь накрыла руку Варьки, и она не решилась высвободиться. Свободной рукой пощупала лоб Кузьмы.

– Ты горишь весь. Заболел, что ли? Пусти, окно закрою…

– Не уезжай, - закрывая глаза, попросил Кузьма.

Варька вздохнула. Села ближе. И сидела так, не отнимая руки, до тех пор, пока не услышала ровного сопения.

Глубокой ночью Варька и Митро сидели на кухне домика Кузьмы. По крыше неумолчно барабанил дождь. Из-за стены доносился храп хозяина.

Митро пальцами снимал нагар с потрескивающей свечи, хмурился, молчал.

Полумёртвая от усталости Варька сидела на полу, прислонившись к стене.

Целый день она вместе с другими цыганками мыла, скребла и тёрла, приводя в порядок запущенный дом. Кузьму вместе с кроватью раз восемь переносили из угла в угол, и он не проснулся даже тогда, когда кровать нечаянно уронили. Детей Варька накормила наспех сваренным кулешом, по очереди вымыла на кухне в медном тазу и уложила спать на полатях в комнате. Прикрыв их одеялом и едва удержавшись от соблазна лечь рядом с ними, Варька вышла на кухню, где ожидал Митро.

– Не знаю я, Варька, что делать. - Митро мрачно дымил трубкой, и его узкоглазое лицо напоминало физиономию рассерженного восточного божка. - Цыганам местным я уже заплатил, он ведь тут почти всем должен… И за похороны отдал, только завтра ещё с попом рассчитаться надо. Но Кузьма-то думает себе что-нибудь? Ты его спрашивала, он обратно в Москву собирается?

– Не спрашивала, но… Куда ему ещё деваться?

– Угу… М-да. Но ведь тогда дом здесь продавать надо, а это тоже время…

А одного его не оставишь. Если, как ты говорила, он столько лет не пил, а теперь снова начал, это совсем плохо. Может за неделю, как наш Осетров говорит, до полного остолбенения докатиться. А детей куда? И так вон на тени похожи, одни глаза остались. Ни отца, ни матери, а только это несчастье пьяное… А я, Варька, больше оставаться не могу. - Митро потёр кулаком лоб, ожесточённо повторил: - Не могу, и всё тут! Меня цыгане на части порвут, и так пол-лета по Крыму болтались! Что я - Настьку над ними хореводом поставлю? Мне, хочешь не хочешь, завтра возвращаться надо.

– И возвращайся. - Варька запрокинула голову, закрыла глаза. В последний раз мысленно спросила себя: решилась, цыганка? - Возвращайся, Дмитрий Трофимыч. А я останусь.

Она не подняла ресниц и не увидела, как Митро, отложив трубку, уставился на неё в упор. И не вздрогнула, услышав изумлённый голос:

– Варька, но… Но ты же не родственница ему!

– Помню.

– Ты же вдова… Здесь-то не наши цыгане, ни его, ни тебя не знают.

Подумать всякое могут, потом не ототрёшься.

– Знаю.

– А он… Кузьма… Он-то знает?

– Он сам меня просил остаться. Не забудь, он цыган. Понимал, что говорил.

– Значит… - Митро попытался улыбнуться, но недоверчивое выражение не сходило с его лица. - Значит, девочка, замуж выходишь?

– Пусть так. - Варька открыла глаза. Встретившись взглядом с Митро, пожала плечами: - Что делать? По-другому же нельзя.

– Да-а… - Митро встал, прошёлся по кухне, остановился у окна, прислонившись лбом к стеклу. Медленно сказал:

– Знаешь, а я ведь думал…

– Что?

– Ежели скажу, морду мне ножом не перекрестишь?

– Стара я для таких подвигов. Говори уж.

– Я ведь думал, что ты меня…

Митро не договорил, не обернулся, так и оставшись стоять у окна. Варька тоже молчала. Смотрела на пятно света у своих ног, удивлялась, почему сердце бьётся спокойно и ровно, ни разу не дёрнувшись в груди, как в юности.

Она даже попыталась пошутить:

– И когда же это на тебя озарение-то небесное снизошло, морэ?

– Весной, когда Настькин сын женился. Помнишь, ты тогда мне на кухне "Долю" пела? Как-то разом всё вспомнил, понял…

Митро вдруг отошёл от окна, быстро шагнул к Варьке, и та, испугавшись, что он сядет на пол рядом с ней, встала навстречу. Тени их скрестились в пятне света. Тараканы за печью притихли. Только дождь всё стучал по крыше, и капли, шурша, сбегали по стеклу.

– Да, я всё понял, девочка. Ты ведь всегда меня любила?

– Да.

– Что ж ты мне никогда…

– Подумай, Дмитрий Трофимыч, сам поймёшь.

– Да какой я тебе Трофимыч, господи? - тихо сказал Митро, глядя на неё.

А Варька, впервые в жизни осмелев, прямо и спокойно смотрела на него.

– Ну, что ты на меня так глядишь, Митро? Ты для меня всегда луной в небе был. Не дотянешься, не ухватишь. А раз так, чего мучиться - иди своей дорогой. Я и шла. И ты тоже.

– Дэвлалэ… И когда Ольга умирала… Ты тогда со мной была… - Митро мучительно наморщил лоб. - Ты, а не мать, не сёстры… Они-то все её терпеть не могли. И ты потом Илонку со мной из табора бежать уговорила…

– Уговорила. И не жалею. Жена у тебя - золото, и дети хорошие, и внуков уже куча… - Варька вздохнула. - Господи, какие же мы старые уже, Митро…

– Знаешь… Будь я тогда поумней - может, на тебе бы женился.

– Ещё чего! Ты вспомни, какой я была - девка таборная, глупая. Чёрная, как головешка, зубы торчат. Яков Васильевич поначалу даже боялся меня господам показывать. Врёшь ты, морэ, но всё равно спасибо.

– Я не вру. Я лучше тебя людей не знаю.

Варька заплакала. Митро обнял её. Они молча стояли у окна, за которым мокро шелестели ветви сада, и Варька чувствовала, как вздрагивает на её плечах тяжёлая мужская рука.

Митро пришёл в себя первым. Шумно вздохнул, провёл ладонью по лицу, отошёл в сторону.

– Что ж… ладно. Поеду я завтра. И вы возвращайтесь поскорей. Без тебя хор гроша не стоит.

Варька кивнула. Шагнула было к двери, но Митро, поколебавшись, удержал её:

– Постой. Поди сюда.

Варька вернулась к столу. Митро взял в ладони её худое, тёмное, мокрое от слёз лицо. Со странной усмешкой выговорил:

– По-дурацки-то как всё повернулось…

– По-другому и быть не могло, - как можно твёрже сказала Варька.

– Можно, попрошу тебя? - Митро неловко стянул с пальца золотой перстень с крупным аметистом, помедлив, подал Варьке. Та, не двигаясь, удивлённо смотрела на него, и Митро покраснел, как мальчик. - Ты… ты не подумай чего. Просто на память возьми.

– Хм… А если Илона спросит - куда кольцо делось?

– Скажу, потерял. Или в карты проиграл.

– Не надо. - Варька положила кольцо на столешницу рядом со свечой. – Я ведь его всё равно носить не смогу. Все это кольцо у тебя видели.

– А ты здесь носи. - Митро коснулся ладонью своей груди.

– Нет. - Варька слабо улыбнулась. - Пусть уж всё как есть остаётся. Тем более что не расстаёмся же. Не бойся, морэ, до конца жизни тебе глаза мозолить буду в хоре… Можно и мне тебя о вещи одной попросить?

– Всё, что захочешь.

– Если встретишь моего брата - не убивай его.

С минуту Митро молчал, пристально глядя на Варьку. Затем со странной улыбкой спросил:

– Что ты знаешь, девочка? - Варька не ответила, и он, помедлив, сказал: – Хорошо. Чем поклясться?

– Ничем не надо. Я тебе верю.

Митро взял её холодную руку, бережно поцеловал. Варька слегка коснулась губами его лба.

– Прощай, Дмитрий Трофимыч.

– Прощай, девочка.

Варька ушла. Митро неподвижно стоял у стола. Его опущенная голова отбрасывала в пятне света бесформенную тень. Дождь за окном утихал. Свеча замигала, затрещала и погасла.

Глава 14

Осень отметила свой приход в Одессу буйным норд-остом, порывистым и капризным. Он то успокаивался на два-три дня, то врывался в бухту вновь, трепал платаны, ломал ветви, уносил в море солому с крыш и рыбачьи сети.

Свинцовые, вздыбившиеся пенными гривами волны с рёвом лезли на берег, остервенело колотились в утёсах. В порту сорвало с якорей два корабля, и они, не решившись приставать к берегу в такую погоду, ушли в Севастополь. Рыбаки кляли погоду и святого Николая, сидели по кабакам и кофейням, ждали штиля, на всякий случай повытаскивав подальше на берег шаланды и баркасы.

Наконец в начале октября долгожданная погода пришла: проклятый ветер утих, выглянуло тёплое солнце, взъерошенное море улеглось и несколько дней было синим, ясным, умиротворённым, словно после хорошей бани. Как раз подходило время макрели и камбалы, и обрадованные рыбаки, измучившиеся от безделья, собрались на лов. Но не все: люди постарше опасались, говоря, что бора[170] коварен и может "выжидать". Несмотря на это пять шаланд все же покинули бухту и, когда солнце поднялось над скалами, скрылись из виду.

В посёлке забеспокоились два часа спустя, когда на ясном небе появились "кошачьи хвосты" - длинные мохнатые облака, обычно ничего хорошего не предвещавшие. Снова задул ветер, через полчаса превратившийся в бурю, небо обложила зловещая синева, которую из края в край пересекали молнии, и в бухте мгновенно стало темно. Море вновь наморщилось волнами, его до самого горизонта пестрили белые барашки, в утёсах уже ревела и металась вода, всплескивая брызги до макушек скал. На утёсы высыпал весь посёлок, женщины запалили было на берегу костёр, но хлынувший ливень тут же затушил его. Из Одессы верхом прилетели Илья и Митька. Илья, осадив буланого возле сгрудившейся у скал толпы, накинулся на первого, подвернувшегося под руку, - Лазаря Калимеропуло.

– Лазарь! Дорогой мой! Скажи, эта дура вправду в море вышла? Одна?

Может, померещилось тебе?

– Какое "померещилось"?! - завопил Лазарь, хватаясь за голову. - Уплыла, проклятая, сказала - снасть у неё там на макрель стоит, проверить, мол, надо. И на что ей та макрель, святой Спиридион?!

– Ты что же, холера одноглазая, досмотреть не мог?!

– Да что я с ней сделаю? Вот сам бы и смотрел, вместо того чтоб по рынку шляться, вор лошадный!

– Кончайте! - хмуро оборвал их мрачный растрёпанный Белаш, у которого в море утром, не сказав ему ни слова, вышли два сына. - Зараз обоим наваляю.

Илья, выматерившись от бессилия, запрыгал по уступам на верх утёса, всмотрелся в сизую мглу, сгустившуюся над морем. Он не был рыбаком, но даже ему было понятно, что лучше бы лодкам проболтаться несколько дней в открытом море, чем пытаться, на свою погибель, пристать к берегу сквозь такой прибой. Волны, казалось, взмётывались до небес, ревущими валами падали вниз, пена хлестала по лицам собравшихся на скалах людей. Небо грохотало и сверкало, сполохи молний, как днём, озаряли бухту. Рядом сопел в плечо Митька.

– Чяво, у тебя глаза помоложе… Посмотри - не видать?

Митька молча покачал головой. С берега сквозь рев ветра послышались отчаянные женские рыдания. Свесившись с утёса, Илья увидел, как Фроська, невестка Белаша, вырвалась из рук свекрови, кинулась к морю, влетела по пояс в воду и застыла там, прижав руки к груди. Ветер сорвал с её головы расшитый платок, унёс его на скалы, дождь вымочил и растрепал волосы.

Несколько раз волны с головой накрывали шатающуюся фигурку Фроськи, валили её с ног, но она поднималась и, не оборачиваясь на призывы с берега, продолжала всматриваться в чёрное море. И спустя полчаса хрипло, прерывисто закричала:

– Плывут! Плывут! Плыву-у-ут!!!

Илья кубарем скатился с утёса, вместе со всеми побежал к полосе прибоя.

Сначала он не видел ничего, но после нескольких минут напряжённого всматривания с трудом разглядел несколько чуть заметных чёрточек на горизонте.

– Господи… - простонала стоящая рядом молдаванка Янка. - Господи…

Илья даже представить себе не мог, что лёгкие шаланды пройдут, не перевернувшись, сквозь это кипящее месиво. Но он же не рыбак… может, он не знает, не понимает чего-то? Илья с надеждой оглянулся на стоящих рядом людей, но все лица были хмурыми и замкнутыми.

– Белаш… - сдавленно спросил он стоящего рядом контрабандиста. - Что делать-то?

– Молитву знаешь какую? - отрывисто, не отводя глаз от моря, спросил тот. - Вот и вспоминай…

Лодки подходили всё ближе. Когда все четыре перевернуло огромной волной в нескольких саженях от берега, над берегом поднялся многоголосый женский вой. Мужчины, крепко держась за руки, цепью пошли в море, и Илья сам не понял, как оказался между Лазарем и коренастым, похожим на медвежонка, молодым болгарином Мирчей. Волны тут же повалили их, потащили в глубину, но соседи помогли подняться, и цепочка людей шаг за шагом продвигалась сквозь бушующую воду к перевёрнутым шаландам.

Первым на берег выбрался, шатаясь, плюясь и отхаркиваясь, Белаш, волоча на себе сына. Сбросив его на песок, сквозь зубы предупредил: "Отдеру как сидоровых коз!" и снова бросился к морю. За ним выкарабкался на четвереньках Илья, за шиворот волоча другого его сына - мужа Фроськи. Три раза волны отбрасывали их назад, на четвёртый подоспели Ион и Мирча, которых тут же тоже смыло в море, и всю команду выловили женщины, цеплявшиеся, чтобы не унесло, за перевёрнутую шаланду. Худой и чёрный грек Спиро чуть не утонул в сажени от берега: его с головой накрыло волной.

Спиро нахлебался воды, заорал, но рядом с ним вынырнул фыркающий, дико вращающий глазами Янкель, схватил грека за ремень и энергично погрёб с ним к берегу. Волна подхватила их, взметнула на гребень, над морем разнеслись два истошных вопля: "Вэйзмир!" и "Кирие Спиридион!", и полумёртвые от страха и проглоченной воды Янкель и Спиро вылетели на гальку, где их подхватило десяток рук. Из моря появлялись кашляющие, захлёбывающиеся солёной, перемешанной с песком и водорослями водой, едва живые люди. Их хватали, тащили на берег, откачивали, растирали, радовались - живы… Понемногу выяснилось, что никто не утонул, что пропали, слава богу, только шаланды и снасти, и те, кто не был занят спасательными работами, опустились на колени прямо под ветром и дождём, благодаря Аллаха, Христа, Магомета, Богоматерь, святого Николая, святого Спиридиона и всех прочих святых, попавшихся на язык. Кое-кто уже потянулся с берега в посёлок, когда Илья заорал на весь берег:

– Розки нет!!!

Толпа всколыхнулась единым вздохом. Те, кто уже вышел на дорогу, опрометью кинулись обратно. Сотня глаз тревожно всмотрелась в свинцовую муть. Илья, головокружительно выматерившись, бросился к морю, но медвежьи лапы Белаша удержали его:

– Одурел, брат? Ещё не хватало и тебя хоронить!

"Хоронить"?! Застонав сквозь зубы, Илья остановился, не замечая, что стоит по пояс в воде. Волны хлестали в лицо, сбивали с ног. Роза… Роза… Где эта проклятая цыганка, все ведь приплыли уже… Всегда у неё всё не как у людей… Стой вот теперь и жди… хотя и ждать, конечно, уже нечего. Разве справится с этим бушующим киселём баба, когда мужики еле выгребли, у Спиро даже кровь пошла из-под ногтей от вёсел… Глядя в бурлящее море, Илья в который раз за вечер вспоминал хоть какую-нибудь молитву, но в голове было пусто.

– Белаш, как думаешь, выплывет? Выплывет?!

– Не знаю, дорогой. Молись. Всяко бывает.

Наверху, на лысом утёсе, сидел Митька. Сидел уже больше двух часов, намертво вцепившись в камень и глядя в море. И когда вдали появилась чёрная точка, он сначала тихо, почти не веря самому себе, сказал:

– Плывёт… - а потом закричал хрипло, отчаянно: - Люди, плывё-ё-ёт!!!

Едва передохнувшие мужчины вновь, как горох в суп, посыпались в море.

Воспалённые от соли глаза следили за крошечной шаландой, которую волны несли прямо на камни - ближе, ближе, ближе… Митька скатился с утёса, кинулся было к морю, но Белаш поймал его и, не обращая внимания на яростные протесты и брыкание, отнёс подальше на берег. Толпа людей взорвалась криком, когда маленькая шаланда взметнулась на свинцовом горбе волны и перевернулась. Волны закипели людьми, человек тридцать цепью снова начали проталкиваться сквозь валы. Ледяная вода хлестала в лицо, вертела, тянула в глубину. Стоя по грудь в этой солёной заварухе, Илья с ужасом смотрел на то, как над его головой с грохотом опрокидывается водяная гора. Огромная волна накрыла его, оторвала от дна, швырнула навстречу чему-то скользкому, бесформенному, потащила в море. Крепко обхватив это "что-то", Илья из последних сил рванулся к берегу. "Господи, не хочу тонуть! Господи, пронеси, согласен сегодня ночью дома умереть!

Господи, да что я - каракатица морская?! Я цыган, господи, нам на роду такого не написано…" Судорога свела плечи, руки, от холода ныли суставы, но со всех сторон к нему кинулись рыбаки, и последнее, что успел увидеть Илья, была оскаленная, рычащая морда Белаша.

– Да отчепись ты от неё, задушишь ещё! - словно сквозь сон, Илья услышал чей-то голос, почувствовал, что его трясут, разжимают ему руки.

Через силу он разлепил саднящие, словно в них насыпали песка, глаза. Было темно. Где-то рядом ревели волны. Вокруг плотным мокрым кольцом столпились рыбаки, кто-то подсунул горящий фонарь, и Илья увидел улыбающиеся лица.

– А где Роза? - силясь сесть, испуганно спросил он.

– Вот балда! - Белаш перестал его трясти. - Очнись, брат, ты её в руках держишь. Как ты её в этой каше выловил - зарежь, не пойму.

Роза лежала у Ильи поперёк колен - неподвижная, с закрытыми глазами.

Её юбка, порванная и мокрая, задралась выше колен. Машинально Илья одёрнул её. Стараясь, чтобы не дрогнул голос, спросил:

– Она жива?

– Если не отпустишь - может и помереть.

Илья с усилием взял Розу на руки, перевернул вниз лицом. Она застонала.

Ледяная рука слабо ухватилась за запястье Ильи.

– Смоляко?..

– Фу! Слава богу… Розка, ну разве можно так?.. - растерянно прошептал он, прижимая её к себе. - Что же ты, дура, сотворила-то? Ещё б чуть-чуть - и не успели бы мы…

– Я… я хочу домой…

Рыбаки, стоящие рядом, весело, облегчённо рассмеялись.

– Неси домой, - ухмыльнулся Белаш. - Там сам разберёшься, как её в чувство приводить. Помощь занадобится - покличешь.

– Иди к чёртям! - огрызнулся Илья. Помедлив, добавил: - Спасибо, брат.

Белаш отмахнулся. Пересиливая подступившую тошноту и дрожь в коленях, Илья поднялся на ноги, перекинул Розу через плечо и понёс её к посёлку.

Следом толпой потянулись рыбаки. Вскоре берег был пуст, и только растрёпанные волны с рёвом выбрасывали на оползающую гальку обломки разбившихся о камни шаланд.

*****

Полночи Илье не давал спать кашель и болезненные вздохи Розы. Лёжа в темноте, он чувствовал, как Роза дрожит рядом с ним, как судорожно кутается в одеяло, которое быстро всё оказалось на ней, как накрывает голову подушкой. Зная её характер, Илья сколько мог прикидывался спящим, но к рассвету, когда Роза зашлась в долгом приступе сиплого, лающего кашля, всё-таки не выдержал:

– Тебе очень плохо? Да? Может, за Лейбой в город съездить?

– Спи ты, каторга… - придушенно выругалась она в подушку. - Никого мне не надо! Чихнуть спокойно не дадут, тьфу…

Голос её был обычным, ворчливым, и Илья, сам измученный штормом, борьбой с волнами и бессонной ночью, уснул в минуту.

А утром Роза, не вставая с постели, хрипло спросила:

– Ты чего по дому толчёшься? В город на базар не идёшь разве? Долго мне на тебя ещё любоваться?

Илья сразу понял, что сегодня он никуда не уйдёт. Подойдя к кровати, он сдвинул рукой с подушки жёсткие от соли, спутанные с водорослями волосы Розы… и мороз пробежал по спине, когда он увидел на постели багряные пятна.

– Роза, это что?

– Дурак… не знаешь, что у баб такое бывает?

– Да что ты мне голову дуришь! Это не то совсем! Это ночью, да?!

– Отвяжись, добром прошу… - глухо сказала Роза, отворачиваясь к стене.

– Я за Лейбой поехал.

Она не отвечала. Потемнев, Илья сорвал со стены узду, быстро вышел.

Старый раввин Лейба Аронсиони прибыл в рыбачий посёлок через два часа, сидя на лошади позади Ильи. Это был старый, благообразный, оборванный еврей, весь обвешанный сумочками, мешочками и узелками с травами и порошками. Диплома врача у Лейбы, разумеется, не было, но знахарем он был отменным и более-менее успешно лечил всё: от открытых переломов до белой горячки. Когда Лейба, охая и причитая, сполз на животе с крупа буланого, всю дорогу мучившегося от невозможности пуститься рысью (раввин побаивался быстрой езды), он увидел странную картину: перед кабаком Лазаря стояли, сидели и лежали люди. Казалось, весь посёлок явился сюда в разгар дня. Три десятка осёдланных лошадей бродили у коновязи. Кучками стояли непривычно молчаливые женщины. Старый покосившийся плетень плотно облепила ребятня, а Лазарь, сидящий на окне дома ногами наружу, и не думал её прогонять. У самого крыльца, растянувшись в пыли и положив головы на животы жен, лежали приехавшие из Одессы евреи. Было тихо.

– Что за шамес? - вежливо поинтересовался старый раввин, обращаясь ко всем сразу. - Где Роза?

Лазарь слез с окна. Кряхтя, пошёл открыть дверь для раввина. Кое-кто было встал, чтобы пойти следом за ним, но Лейба, остановившись в дверях, строго сказал:

– Оставайтесь здесь, божьи дети.

– Мне, Лейба! - шёпотом попросил Илья. - Можно мне?

– Сиди здесь, босяк!

Тяжёлая дверь захлопнулась. Илья медленно опустился на землю, и во дворе трактира снова наступила тишина, которую изредка прерывало лишь лошадиное фырканье у коновязи. Вскоре в окне появилась седая голова Лейбы.

– Янка, иди сюда!

Худая, маленькая, сморщенная, как высохшая репа, жена Иона, первая в посёлке колдунья, помчалась в дом. С её уходом стало ещё тише. Над морем висел белый шар солнца, к нему неслись, пронзительно вскрикивая, беспокойные чайки. Время ползло бесконечно, Илья уже извёлся, выкуривая третью подряд трубку и без конца сплёвывая от горечи во рту. По земле потянулись, всё удлиняясь, чёрные тени. День перевалил на вторую половину, но никто не думал уходить, словно у сидящих перед трактиром людей не было ни своих дел, ни ремесла, ни семей. Даже рыбаки, пропустившие утренний лов, казалось, не думали об этом; даже молочники-молдаване не ехали в город, забыв о пропавшем от жары товаре. Лазарь, вздыхая, уже третий час тёр полотенцем гранёный стакан. Юлька лежала, закинув руки за голову, на земле под грецким орехом, жевала травинку. Цыгане, казалось, обратились в статуи и даже не отодвигались от палившего их лица солнца.

Наконец взвизгнула дверь. Разом поднялись все головы. На двор стремглав вылетела Янка. Её морщинистое коричневое лицо было заплакано.

– Ну что, ну что? - засыпали её вопросами. Янка, не отвечая, обхватила руками столб плетня, тихо завыла, мотая обвязанной белым платком головой. Илья, бросив в пыль трубку, одним прыжком оказался рядом с ней… Но дверь скрипнула снова, и на крыльцо вышел старый Лейба. Люди хлынули к трактиру.

– Что с Розой, Лейба? - сдавленно спросил Илья.

Слезящиеся глаза старого еврея смотрели поверх голов на слепящее солнце. Лейба молчал до тех пор, пока Илья не зарычал, и лишь тогда нараспев, дребезжащим голосом произнёс:

– Бог один, Илья, и все мы дети его. Он отпускает нас на эту землю, он забирает нас с неё. Против его воли…

– Равви!!! - в голос заорал Илья, впервые в жизни перебив человека старше себя. - Что с Розой?!

Мышиные лысые веки Лейбы задрожали. Он провёл сухими ручками по лицу, по груди.

– Наверное, уже поздно.

По толпе людей прокатился единый вздох. Несколько человек подбежали ближе к крыльцу… и отшатнулись, увидев лицо Ильи, упавшего на колени перед старым евреем.

– Равви! Лейба! Да нельзя же так! Такого и быть не может! Что ты говоришь, она же здоровая, как моя кобыла! Скажи, что ей надо! Вылечи её!

У меня деньги есть, много, - все твои будут, до копейки, все! Хочешь - отдашь в синагогу, хочешь - Хаву свою замуж выдашь! Лейба! Брешешь ты, что ли, черти бы тебя хвостами задушили?!

– Илья… - Старый раввин опустил руки ему на плечи, и, хотя ладони Лейбы были совсем лёгкими, Илья тут же умолк, склонил голову, оскалил зубы, сдерживая брань. Лейба что-то говорил ему, но Илья уже ничего не понимал.

В голове билось одно: поздно… уже поздно… Он повторял и повторял про себя это слово, но поверить, хоть убей, никак не мог. Не мог даже представить себе, что с Розой, с этой шальной бабой, всюду сующей свой нос, всего на свете попробовавшей, ничего не боящейся, может случиться непоправимое. И из-за чего?! В море искупалась? Да ведь все они вчера в нём выполоскались, и живы, слава богу… Нет. Нет, Лейба что-то напутал, она отлежится, встанет, и Илья ей шаланду новую купит, пусть ловит свою макрель, пусть хоть на белугу ходит, коли ума нету, только… Только не забирай её, господи! Да на что она тебе, дура такая?! Закрыв лицо руками, Илья не замечал, что вокруг него стоят, сочувственно гудя, рыбаки, что Лазарь рядом, точно так же стоя на коленях и обхватив курчавую голову, сквозь зубы ругается на своём языке, что Лейба даёт последние наставления плачущей Янке. Потом раввин уехал.

Пять дней пронеслись как один. Роза ни разу не встала с постели. Днём она часами лежала, отвернувшись к покрытой трещинами стене, тихая, молчаливая. Время от времени кашляла, кашель переходил в хрип, в протяжные стоны, сгустки крови Роза с силой выплёвывала в стоящий у кровати медный таз для наживки и, натянув на голову одеяло, снова поворачивалась к стене. А ночью она металась по развороченной постели, плакала навзрыд, шарила по одеялу, ища кого-то, снова кашляла, снова сплёвывала кровь…

Илья, за пять ночей ни разу не заснувший по-настоящему, ловил её, обнимал, накрепко прижимал к себе, говорил какую-то беспомощную ерунду, от которой самому же хотелось выть. А в груди уже было холодно: слова старого раввина сбывались. Роза угасала день ото дня.

Теперь во дворе трактира постоянно сидели люди. То и дело в маленькую заднюю комнату кто-то осторожно заглядывал; стараясь не смотреть на неподвижную фигурку под одеялом, робко спрашивал у Ильи: не надо ли чего? Тот молча качал головой. Кроме него, при Розе неотлучно находилась Янка. Она варила какие-то вонючие травы, процеживала настои, на которые Илья даже взглянуть не мог без содрогания; ласково, но настойчиво заставляла Розу выпивать эту гадость. Каждый день из Одессы приезжал на телеге молдаван-молочников Лейба. Он безмолвно входил в комнату, смотрел на забрызганный кровью пол, на красные сгустки в медном тазу и так же молча выходил на двор, где его уже никто ни о чём не спрашивал.

На шестой день Роза отказалась пить Янкин настой. Сначала на уговоры старой молдаванки она лишь молча качала головой, а когда Янка призвала на помощь Илью, молча и с заметным усилием перевернула стоящую на столе кружку. Резко пахнущая жидкость тёмной струйкой побежала на пол. Илья испуганно смотрел на неё. Затем, сделав над собой усилие, перевёл взгляд на Розу.

В теле, лежащем под вытертым, испачканным кровью одеялом, уже не осталось ничего, что напоминало бы прежнюю Чачанку - весёлую, шумную… На постели скорчилась высохшая, костлявая, постаревшая на десяток лет цыганка с серым, осунувшимся лицом. На резко обозначившихся скулах горел лихорадочный румянец. Коричневые, потрескавшиеся губы были плотно сомкнуты.

– Роза… - наконец пересилил себя Илья. - Почему не хочешь пить? Выпей, дорогая, тебе лучше будет. Ведь лучше же становится, правда? Янка хорошо тебя лечит, всё правильно делает, как Лейба научил… Ты этой ночью меньше кашляла, я слышал… Мы с тобой ещё по степи погоняем, ещё кефаль ловить поплывёшь, в залив вчера целый косяк дельфины загнали, Белаш твою шаланду починил…

– Я умираю, Илья, - вдруг спокойно, перебив его, произнесла Роза. - Открой мой сундук, пожалуйста. Достань шаль - зелёную, с маками. Дай сюда.

Помоги сесть.

Как во сне, он сделал всё, о чём просила Роза. Помог ей приподняться на постели, подсунул под спину две пёстрые подушки, бережно закутал её острые плечи в нарядную, усыпанную маками шаль, в которой Роза когда-то пела в тульском хоре. Затем она попросила:

– Позови всех.

На дворе стоял вечер, красное солнце опускалось в море, в утёсах уже сгущалась темнота. Над далёкой степью, в жемчужно-розовой белизне сумеречного неба зависла звезда - та самая, зелёная, которую Илья увидел первый раз в таборе влахов. На дворе трактира стоял весь посёлок. Уже никто не задавал вопросов, только сотня глаз молча смотрела на появившегося на крыльце Илью.

– Она умирает… - словно со стороны, услышал он собственный голос. – Просит вас всех.

Тишина. Негромкий, тревожный шёпот. Вздох, надрывное причитание, грубо оборванное кем-то на полуслове. Люди потянулись в дом, стараясь не шуметь, не греметь сапогами. Вскоре толпа народа собралась в небольшой комнате. Те, кто не поместился, облепили окна снаружи, заглядывали в дверь.

Красный свет пронизывал комнату, дробясь на ободе старого бубна и струнах висящей на стене гитары. Роза сидела на кровати, закутанная в цветастую шаль. Её спутавшиеся волосы лежали жгутом на одном плече. На одеяле рядом с ней дрожал красный луч.

– Заняться вам, что ли, нечем? - вдруг спросила она, и Илья даже вздрогнул: так обычно, весело и насмешливо, прозвучал её хриплый голос. – Чего притащились, люди? Своих дел нет? Много чести для меня!

Тишина. Только Фроська почти беззвучно всхлипнула на плече побледневшего мужа да вполголоса молился по-гречески Лазарь.

– Ухожу я, люди, - помолчав, сказала Роза. - Уж не поминайте лихом. Я для вас всегда хорошие песни пела. И за то, что пришли, спасибо. Теперь бог знает, когда увидимся.

Тишина. Зажимая рот ладонями, на двор опрометью вылетела Янка.

– Ион, поди сюда! - велела Роза, и старый молдаванин, растолкав людей, нерешительно подвинулся к её постели. - Возьми мою Кочерыжку, Ион.

Я знаю, ты сына отделять хочешь, а как же Траян без лошади в хозяйстве будет? А Кочерыжка молодая, ей ещё и семи нет. Только к оглоблям понемногу приучай, она ж не привыкла…

– Роза, зачем… - взмолился было Ион. Роза поморщилась, закрыла глаза.

– Возьми, не обижай меня. У тебя семья, а мне больше ни к чему. Мирча!

Отстранив рыдающую жену, от стены отлепился молодой, нахмуренный, как ёж, болгарин.

– Возьмёшь мою снасть в сарае. Твою сеть о камни к чертям разодрало, а макрель ждать не будет. Да смотри не ходи в море по ветру! Голову иметь надо. Белаш!

Огромный контрабандист, по-бычьи опустив всклокоченную голову, подошёл вплотную, опустился на колени перед постелью.

– Забери мою шаланду. В ней только дырку залатать, да ты сам и залатал ведь… А твоя о камни шарахнулась в щепки. Что ж… Ты людей спасал. Тебе это на Страшном суде зачтется, когда делишки твои тёмные разбираться будут… А ну, нагнись поближе… - Белаш наклонился, и Роза, с силой обхватив его за шею, прошептала так тихо, что услышал лишь стоящий возле Илья: – По девкам, кобель, не бегай, хватит, не щенок ведь… Думаешь, твоя Ружка не знает? Знает, да молчит… Не мучай её.

Белаш отошёл, не поднимая головы.

– Лазарь… Ты чего ревёшь, чёрт одноглазый?! Возьми вот моё кольцо, оно золотое, без обмана. Ты же меня, нечисть, замуж звал, кто этого не знает?

– Юлька, девочка, забирай юбку красную. Новая почти и счастливая – в этот же год замуж выйдешь.

– Спиро седло. Черкесское, сносу не будет!

– Фроська, тебе шаль. Всего два раза надёванная!

– Милош, возьми кнут. От него удача будет, цыганский кнут, без барыша с базара не придёшь! А будешь о свою молодуху обновлять - с того света порчу наведу!

– Симке бубен. Старый, правда, но ещё стучит. Пляши, девочка, так, чтоб земля горела!

– Мустафе трубку. - Мариам - платок…

– Иван… Фатима… Янкель… Михай… Шлойма… Янка… Кристаки… Лойзо…

Петя… Ибрагим… Ульяна… Ованес… Агаша… Рахиль…

Роза прощалась со всем посёлком - медленно, разборчиво, не забывая никого, раздавая своё нехитрое богатство. В конце концов её тихой, хриплой речи уже не было слышно за дружным плачем. Ревели женщины, повиснув на плечах мужей и прислонившись к стенам, выла, зажимая рот рукой, лежащая на полу Юлька, всхлипывала в занавеску старая Парушоя. И, обведя взглядом комнату, Илья увидел, что плачут и мужчины. Не стыдясь собственных жён, детей и друг друга, не пряча лиц, не вытирая слёз, плакали просоленные рыбаки, прокопчённые на солнце торговцы, отчаянные контрабандисты, всё перевидавшие нищие, бесшабашные воры, мастеровые, объездчики, коновалы, бродяги…

– Ну, приехали! - устало сказала Роза, откидываясь на подушку. - Вы что это, люди добрые, утопить меня решили? Всё им раздала, а они ревут! Ну, не надо, люди, братья, не надо! На собственные похороны слёз не хватит. Дай бог вам всем счастья и денег мешок. Чтобы дети здоровы были, чтобы жёны любили, чтоб мужики не обижали… - Голос Розы начал прерываться, на бледном лбу выступила испарина, Илья отчётливо видел синие жилки, взбухшие на её висках.

– Не забывайте меня. Радости вам, удачи. А теперь - ступайте. Спасибо, что пришли ко мне, не забуду. Идите, идите.

Люди медленно потянулись к выходу. Вскоре в комнате не осталось никого, кроме застывшего у стены Ильи. Солнце за окном село, и в маленькой комнате стало темно. Возле иконы святого Николы оплывала, потрескивая, свеча. Остро пахло травой и солёной рыбой.

– Мне тоже идти, Роза? - боясь повернуться, спросил Илья.

– Подойди сюда, - негромко позвала она. Он подошёл. Молча опустился на колени возле постели. Сухая, горячая рука легла ему на плечо.

– Вот, морэ, и всё.

– Роза…

– Ты, ради бога, молчи! У меня и так еле язык ворочается. Просто послушай меня.

– Я… слушаю.

– Хорошо. Попросить тебя хочу: Митьку не бросай. У него, конечно, своей родни полно, но… он в таборе жить уже не сможет. Не приучен.

Держи его при себе. Там, под матрасом, деньги мои лежат… немного, но всё-таки. Возьмёте потом.

– Хорошо.

– Запить не вздумай! - коротко велела она. - Кто тебя теперь на себе из кабака потащит?

– Роза! - не стерпев, взмолился он. Зажмурившись, поймал её ладони, уткнулся в них лицом. - Розка, что ж ты делаешь?! Как я без тебя?! Роза!

С трудом высвободив одну руку, она погладила его по голове.

– Сам знаешь как. Сделай так, как говорю: возвращайся на Москву. Там твоя семья. Там тебе жить.

– Ты же знаешь, я не могу… - прошептал Илья. - Она… Настя уже замужем…

– И что с того? Про детей своих ты забыл? Дети-то - твои, не того князя…

Не должен человек без семьи жить. Ни гаджо, ни цыган не должен. Это неправильно. Я так жила, потому что по-другому не могла. А ты можешь.

Ты хороший, Илья… Если б не ты, я бы… Ай, да что теперь… Жаль, что поздно я на тебя наткнулась. И весь ты целиком - Настькин.

Шёпот Розы оборвался, она тяжело закашлялась, её рука упала с плеча Ильи.

– Иди… Иди ко мне, морэ. Обними меня, что ли…

Илья подался к ней. Обняв худое, ставшее совсем маленьким тело, осторожно положил голову на грудь Розы. Сухая ладонь погладила его по лицу.

– Холодно… - вдруг сказала Роза. - Зачем плачешь, Илья? Что ты? Нельзя…

Он и сам знал, что нельзя, но остановиться уже не мог. И, спрятав лицо на груди Розы, взвыл в голос. Она не пыталась больше его утешить. Её руки вдруг беспокойно зашарили по одеялу.

– Холодно… Боже мой, как холодно… Это снег? Да? Это буран? Засыпает?

Илья вскочил. В сером свете всходящей за окном луны он увидел запрокинутое лицо Розы. Её глаза были полузакрыты, пересохшие губы чуть шевелились.

– Замерзаем, Пашка? Замерзаем? Я не буду спать, не бойся… Митька - здесь, я его согрею, не бойся… Ты обними меня… Мы вместе… Мы… Я ведь только тебя люблю, я всю жизнь… Ты не бойся, Симка тебя простит… Боже мой, холод какой… Обними меня… Поцелуй… Я не Симка, я Танька, скажи мне - "Танька"…

Завалило ведь уже… Темно… Я тебя не вижу… Паша! Хороший мой! Я тебя… Я…

Тишина. Стиснув зубы, Илья поднял голову. Он успел увидеть, как потрескавшиеся губы Розы сомкнулись в улыбке. Наверное, он всё-таки успел обнять её, этот сукин сын… Чёрные глаза затянулись мутной пленкой. Больше Роза не шевелилась. Илья поднялся с колен. Неловким движением закрыл ей глаза и, стукнувшись плечом о дверной косяк, вышел вон.

Над морем стояла луна. Двор был забит людьми, но Илья не видел никого.

Дойдя до середины двора, он повалился на колени, несколько раз ударил кулаками в ещё тёплую после дневной жары землю. Роза… Роза… В трактире, с бубном, выбивающая пятками тропаки на залитом вином столе… Верхом на лошади, визжащая, весёлая… Под палящим солнцем, на мокром, залепленном рыбьей чешуёй дне шаланды - сонная, лукавая, обнажённая, мокрый медный крест меж грудей, водоросли в волосах… Перед пьяной толпой, раскинувшая руки, гневная, тёмная, с оскаленными зубами… В таборе, у костра, юбка – парусом, бубен в поднятой руке… В полной росы утренней степи, на исходящей паром траве… Звезда над ночным полем, ветер, цикады, стук копыт…

Роза… За что, господи, за что?! Илья ничком упал на землю. Никто не решился подойти к нему, и столпившиеся во дворе люди молча и испуганно слушали его хриплый, протяжный крик, больше похожий на вой.

Глава 15

Четвёртый день Москва ждала снега. Стояли последние ноябрьские сумеречные дни, минул Матвеев день, промёрзшая земля вся покрылась ледяными трещинками, солнце за весь день не выглядывало ни разу, скрываясь за низкими облаками. Изредка в морозном воздухе пролетала, вертясь, одинокая снежинка, москвичи радостно задирали головы, но первый снег, которого так ждали все, не падал и не падал. "Вот тебе и Матвей… - ворчали извозчики, сдерживая скользящих на ледяных мостовых лошадей. - Где оттепеля-то положенные? Конец света грядет, воистину… Зимой снегу не дождёшься!" В церкви Успения Богородицы на Таганке почти не было людей. Заутреня давно кончилась, до вечерней службы было ещё несколько часов, и храм стоял пустым, гулким, освещённым мягкими огоньками свечей, выхватывающими из полутьмы скорбные лики Богоматери и святых. Старенький поп у алтаря тихо разговаривал с почтительно склонившимися молодыми служками; несколько старушек бесшумно сновали вдоль стен, убирая от икон потухшие огарки. В левом притворе, перед иконой Богородицы, сжимая в пальцах незажжённую свечу, стоял Гришка Смоляков. Уже полчаса он пробовал начать молиться, но после первых же слов "Богородице, дево, радуйся…" горло сжималось, слова знакомой с детства молитвы пропадали из памяти, а вместо лика Богородицы перед глазами вставало убитое, заплаканное лицо Иринки, с которым два часа назад она пришла в Большой дом.

Иринка пришла без мужа, без невесток, и одно это говорило, что произошло что-то из ряда вон. Так и оказалось. Испуганной Илоне и сёстрам стоило большого труда успокоить разрыдавшуюся прямо на пороге Иринку и, после отпаивания водой и долгих уговоров, добиться от неё объяснений.

Всхлипывая, сбиваясь и поминутно отпивая из кружки остывшего чая, Иринка рассказала о том, что её муж, Федька, собирается на днях уезжать из Москвы. У Фетиньи Андреевны умер брат в Туле, осталась большая семья из одних женщин, не знающих, что делать с конюшней и торговлей, и, по мнению Картошихи, они, как самые близкие родственники, должны были помочь. Ехать в Тулу вызвался Федька, давно не чаявший освободиться от ярма материнской опеки. О том, чтобы оставить жену с детьми в Москве, не было и речи. Даже то, что Иринка была на восьмом месяце беременности, не останавливало Федьку.

– Он говорит - ничего, не помрёшь, цыганка небось… - по бледному лицу Иринки бежали слёзы. - Собирайся, говорит, тебе же лучше, хозяйкой в доме будешь… Я - плакать, а он как замахнется… Я не хочу, не хочу, мама, милая, не хочу я туда ехать! Что я там буду делать? Чужие все… От вас, от хора куда мне?

Боже мой, господи, не хочу…

– Не плачь, Иришка… Не плачь, маленькая, бог милостив… - шептала растерянная Илона, сжимая мокрые от слёз пальцы дочери. - Не надо плакать, ты на сносях, повредить можешь, спаси бог… Отец, ну скажи ты ей!

Но Митро, неподвижно стоящий у окна, молчал. И лишь когда Иринка завыла в открытую на плече перепуганной младшей сестрёнки, повернул к женщинам потемневшее лицо.

– Я сам к Картошихе пойду, - мрачно сказал он. - Сам попрошу оставить тебя… хотя бы пока не родишь. Да что они - ума решились? На зиму глядя невесть куда с животом мою дочь тащить? Не вой, Ирка, сделаю я что-нибудь.

– Ох, молчи ты, Христа ради… - горько сказала Илона.

Митро бросил на неё короткий взгляд, снова отвернулся к окну. Всем было ясно: никакие разговоры не принесут результата. У Картошек уже всё было решено. Вскоре плакали все - Илона, Иринка, трое оказавшихся в доме её сестёр, Дашка, Настя, её невестки… Никто не заметил стоящего в дверях залы Гришку, который с минуту молча смотрел на худенькую, дрожащую от рыданий спину Иринки, а затем тихо, стараясь не стучать сапогами, вышел из дома.

Он не следил за дорогой и сам не знал, как оказался в Таганке. Со всех сторон его обступили низенькие деревянные домики, узкие горбатые улочки, небольшие пряничные церкви с оранжево светящимися окнами. Здесь жило много цыган; то и дело Гришку кто-то окликал, взмахивал рукой, скалился:

"А, Смоляков, здорово! Что делаешь здесь?" Но Гришке было не до разговоров с объяснениями, и он поспешил укрыться в церкви. Здесь было тихо, тепло, святые, казалось, поглядывали участливо. Гришка купил свечу, но забыл её запалить и так и стоял перед грустной Богородицей, глядя в её длинные, тёмные, похожие на Иринкины глаза и безмолвно спрашивая: что же делать теперь?

С того дождливого дня, когда Анютка сбежала с грузинским князем, прошло почти четыре месяца. Цыгане повозмущались, поохали, посплетничали и мало-помалу успокоились - тем более что покинутый муж ходил весёлым и на насмешки не злился, так что дразнить его не было никакого интереса. Сбежавшей супруге Гришка искренне желал счастья и с каждым днём думал о ней всё меньше. Гораздо более его огорчало то, что Иринка перестала приходить по воскресеньям в церковь. Гришка понимал: она ждёт ребёнка, ей тяжело выстаивать службу, но… Но уже невмоготу было не видеть этих тёмных грустных глаз, родинки, тонких пальцев, держащих свечу. Пару раз он заглядывал к Картошкам, выдумав какое-то дело, - благо было общее занятие на Конном рынке, - но, как назло, Иринка не выходила. В Большом доме она тоже не появлялась. И вот теперь как гром середь ясного неба – уезжает в Тулу. С этим дурнем Федькой, который её там совсем замучает.

Что делать? Ещё раз подстеречь Иринку и снова предложить бежать вдвоём?

Не поедет, дети… Собираться вслед за ними в Тулу? Жениться там на какой-нибудь цыганской девчонке для отвода глаз и хотя бы изредка видеться с Иринкой? Или собраться с духом и зарезать Федьку? Пусть смертный грех, пусть в ад на сковородку, но… но делать ведь что-то нужно! Не может же он без Иринки, матерь божья, не может никак!

Богоматерь слушала его безмолвные жалобы, горестно улыбалась, молчала. Гришка с надеждой смотрел в её тонкое лицо, беспрестанно меняющееся, как живое, в неверном освещении церкви, ждал хоть какого-нибудь знака. Но ответа не было.

– Зарежу Федьку! - вполголоса, угрожающе повторил он, надеясь, что за подобные речи в храме хотя бы гром небесный прогремит, но в церкви было всё так же тихо.

Гришка опустил взгляд. С удивлением увидел в своих пальцах незажжённую свечу. Торопливо запалил её, кое-как воткнул и, не перекрестившись, быстро вышел из храма. Две старушки молча и осуждающе проводили его глазами.

Первое, что он увидел, выйдя на улицу, были две цыганки. Это были таборные женщины в длинных сборчатых юбках, с обветренными лицами, повязанные выгоревшими от степного солнца шалями, обе - босые. Та, что постарше, тёмная и хмурая, держала за руку синего от холода мальчишку в одной рубашонке. Вторая - девчонка лет шестнадцати, но уже в повязанном на замужний манер платке - укачивала на руках попискивающего ребёнка.

Увидев идущего навстречу Гришку, они переглянулись.

– Романо чяво сан[171]? - осторожно спросила старшая. Гришка кивнул, и лица цыганок просветлели. Они подошли ближе.

Вскоре выяснилось, что женщины были из табора, остановившегося рядом с заставой, ехавшего в Смоленск проездом через Москву, и в город пришли отыскать родню, живущую в Донской слободе. Гришка объяснил цыганкам, как туда добраться, те посокрушались, что далеко, и принялись ожесточённо спорить: брать или не брать извозчика. Гришка посоветовал всё же взять экипаж.

– Заплутаете, ромнялэ, коли не местные. Там в переулках, как в лесу, впору блудить… А что, лошади у ваших мужей хороши?

– Слава богу, золотые кони! - важно сказала молодуха. - Ежели ты кофарь, то сходи глянь. Много времени не потеряешь, тут недалече. Они и поменять, и продать могут.

Гришка поблагодарил, постоял немного на тротуаре, глядя вслед уходящим женщинам. Подумал: впрямь, что ли, в табор сходить? Делать больше нечего, до вечера, до выхода в ресторан, времени много, а идти домой невмоготу.

Не мать, так Дашка догадается обязательно, что за печаль его грызет. Сестра и слепая была - любую беду животом чуяла, а теперь от неё и вовсе не скроешься. Уже второй месяц только и слышишь: "Что с тобой?" да "Влюбился, что ли?" А отвечать ей что?

Цыганки не обманули: шатры и вправду стояли прямо за заставой. Это был припозднившийся табор: кочевые цыгане уже разъехались по деревням зимовать и ждать весны. Возле палаток, шевеля мордами мёрзлую траву, бродили лошади. У двух шатров дымили угли, столбы дыма поднимались к небу. Между палатками носились босые полуголые дети, за ними с лаем бежали лохматые собаки. Табор был почти пустым, цыгане ушли в город, и лишь скрюченная старуха дремала у костра да возле дальней палатки цыган в мохнатой шапке и обрезанном овчинном полушубке возился с порванной упряжью. Первыми Гришку заметили собаки и дети, помчавшиеся к нему наперегонки с воплями и гавканьем. Он невольно усмехнулся, видя чумазые, перемазанные пеплом и подсохшей глиной мордочки, залатанные, рваные рубашонки, посиневшие от холода ноги, солому и подушечные перья в спутанных волосах, белые блестящие зубы.

– Чей ты, морэ? - смело спросил мальчишка лет восьми, голый до пояса, весь в сизых пупырышках, но смотрящий прямо и независимо, как хозяин табора.

Гришка погасил усмешку, серьёзно ответил:

– Я - московский. Смоляко.

На лице мальчишки вдруг появилось озадаченное выражение. Пристально посмотрев на Гришку, он зачем-то оглянулся назад, на палатки. Удивлённый Гришка проследил за его взглядом, снова увидел сидящего к нему спиной цыгана в обрезанном полушубке. Тот, услышав голоса, отложил упряжь, не спеша обернулся… и Гришка невольно попятился. С коричневого сумрачного лица, из-под сросшихся бровей на него смотрели чуть раскосые, чёрные, с голубоватыми белками глаза отца.

– Дадо? - шёпотом переспросил он. Илья поднялся. Не спеша подошёл к сыну. Спокойно, словно они расстались вчера, спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Лошадей глянуть пришёл, - машинально ответил Гришка.

Илья так же машинально оглянулся на бродящих за табором коней, махнул рукой:

– Пустое дело. Стоящих ещё в Новочеркасске на ярмарке распродали.

Наступило молчание. Гришка отчаянно соображал, что бы ещё сказать свалившемуся как снег на голову родителю, но в голове не было ничего, кроме бесконечного изумления. Он был уверен, что отец никогда не вернётся в Москву.

– Что стоишь - садись, - полунасмешливо сказал Илья, опускаясь на землю возле палатки сам и кивая Гришке на вытертый ковёр возле углей. Присев, тот краем глаза глянул в глубь шатра. Там спал, лёжа на спине, курчавый парень лет четырнадцати. Гришке захотелось спросить отца, кто это, но он не решился.

Илья тем временем раздул гаснущие угли, сломал о колено и бросил в огонь пару валяющихся возле шатра веток, и пламя весело затрещало.

– Угостить тебя нечем, не варили ещё ничего. Вот подожди, к вечеру бабы вернутся…

– Далеко кочуешь? - наконец набрался смелости Гришка.

Илья коротко взглянул из-под бровей. Повернувшись к огню, ответил:

– В Смоленск, зимовать.

– А в Москву надолго?

– Как дела пойдут.

Сквозь рыжее пламя костра Гришка внимательно смотрел на отца. Он не изменился, взгляд его был таким же неласковым, разговор - таким же отрывистым. И даже вопросы, которые он задавал сыну, казались будто обрезанными:

– Вы все здоровы? Дашка давно приехала? Ребёнок родился? Как назвали?

Варька с вами живёт? Ты с женой ладишь? А Илюшка? А Петька? А мать здорова?

Последний вопрос Илья задал, не поднимая глаз от земли, и разозлился на себя, почувствовав, как изменился голос, но Гришка ничего не заметил.

Сначала запинаясь, а затем всё живее он рассказывал, что дома, слава богу, все здоровы, что Дашка с мужем вернулись ещё летом, что у неё родилась девочка и назвали её Настей, что мама тоже здорова, живёт теперь в бывшем доме Макарьевны вместе с ними и по-прежнему поёт в хоре…

– Подожди-ка, подожди… - вдруг оборвал его Илья, и Гришка озадаченно смолк, увидев нахмурившееся лицо отца. - Она разве с вами живёт? Почему?

– С кем же ей ещё жить? - пожал плечами Гришка.

– А что же… муж?

– Какой ещё муж? - поразился тот ещё больше. - Отец, тебе какую-то неправду рассказали!

– Постой… - На лице Ильи, сведя на нет всякую суровость, появилось растерянное выражение. - А… князь?

-А-а… Сбежнев, что ли? - догадался Гришка. - Так она ему отказала. Ещё летом, на юге ещё. Он давно уехал, только одно письмо в октябре было из Парижа, а боле ни слуху ни духу.

– Вот, значит, как… - медленно выговорил Илья. И замолчал надолго, глядя в огонь и зачем-то перебирая в пальцах потрескавшиеся ремни упряжи.

Гришка ждал новых вопросов о матери, но Илья, не поднимая головы, спросил совсем о другом:

– У тебя дети есть?

– Нет, - неохотно сказал Гришка. Помолчав, с запинкой спросил: - Ты разве не слыхал? Анютка сбежала…

– Нет, не слыхал. Давно? Ты её бил, что ли?

Гришка невесело усмехнулся. И вдруг, сам не зная почему и зачем, рассказал всё с самого начала. Про Анютку. Про себя. Про Иринку, про Картошек. Про дурака Федьку и даже про то, как стоял сегодня в церкви, прося помощи у грустно улыбающейся Богородицы. Илья слушал не перебивая, изредка остро взглядывал на Гришку из-под бровей, шевелил палкой угли, курил длинную трубку. Мальчишка, спящий в шатре, проснулся и, зажимая озябшие ладони под мышками, подошёл к костру. Илья молча сбросил полушубок, мальчишка мгновенно замотался в него, и вскоре наружу выглядывала только смуглая мордочка с сощуренными чёрными глазами.

Глядя на заинтересованно слушающего парня, Гришка замялся было, но Илья махнул рукой, приказывая продолжать, и он заговорил снова.

Когда рассказывать стало нечего и Гришка замолчал, Илья долго, старательно выбивал о каблук трубку. Закончив и сунув её за пояс, спросил:

– Говоришь, это дочь Митро?.. М-гм… Ну, а с ней самой ты разговаривал?

– Было… - Гришка передёрнул плечами. - Она не хочет со мной ехать, у ней дети. Уже четвёртым тяжёлая.

– И что с того?

Гришка изумлённо поднял голову. Лицо отца, казалось, ничего не выражало, лишь чёрные раскосые глаза странно поблёскивали в свете огня.

Поймав взгляд сына, он пожал плечами:

– Когда цыганам дети мешали?

– То есть ты говоришь… - не веря своим ушам, начал Гришка.

– Я ничего не говорю. - Илья снова полез палкой в угли. - Тебе жить-то.

Только смотри - упустишь, потом все локти искусаешь.

Гришка больше не задавал вопросов. Молча сидел, глядя в костёр, чувствовал, как бегут по спине горячие мурашки, как мешают дышать, теснясь в груди, внезапно навалившаяся радость и бесконечное удивление:

как он мог сам за столько лет не додуматься до такой простой мысли? Ведь всего-то и надо было - взять Иринку вместе со всей её оравой… Всего-то!

Такой пустяк! Святый боже, какой он дурень беспросветный…

– Отец, прости меня, я пойду, - сказал он, быстро вставая. - Мне до ночи успеть надо.

– Куда пойдёшь? - всё так же безразлично спросил Илья. - Так они тебе и дадут с ней сговориться.

– А… как же? - потерянно спросил Гришка, вновь опускаясь на место.

Илья присвистнул сквозь зубы, с сожалением сказал:

– И в кого вы такие получились? Я за тебя думать должен? У тебя ведь, кажется, сестра есть. Дашкой зовут.

– И что?..

– Пошли её к Картошкам, лапоть. Она всё как надо сделает. Понял, или ещё раз повторить, олух царя небесного?

На "олуха" Гришка не обиделся. Улыбнувшись во весь рот, вскочил на ноги, кинул быстрый взгляд на сумрачное небо и заявил:

– Я побежал!

– Стой, жеребец, забрыкал… - Илья, крякнув, тоже поднялся. - Куда ты с ней потом денешься?

– Не… Не знаю.

На сумрачном лице Ильи сменились все оттенки издевательского изумления, но вслух он ничего не сказал. Лишь спросил:

– Деньги есть?

– Есть, но мало…

– Ладно, дам. Приедешь с ней сюда, в табор. Возьмёте мою телегу и коней.

– А…

– Мать-то знает?

– Нет…

– Скажи. Хотя нет… Лучше пусть потом Дашка скажет.

– Спасибо, дадо.

– Пошёл прочь. Торопись!

Гришка уже зашагал было в сторону дороги, когда отец окликнул его:

– Эй, погоди…

Он тут же вернулся. Илья стоял возле костра, широко расставив ноги, снова вертел в пальцах трубку, не сводил с неё глаз. Мальчишка, кутаясь в полушубок, переводил внимательный взгляд с него на Гришку.

– Дашке про меня не говори. И никому из цыган тоже. Подойди только к Митро и скажи, что я его сегодня до ночи буду ждать в кабаке у Парфёныча, на Рогожской. Не забудешь?

– Нет…

– Ну, с богом! - И, не дожидаясь, пока сын уйдёт, Илья нагнулся и полез в шатёр.

– Твой сын? - поинтересовался снаружи голос Митьки. - Похожи вы.

– Заткнись! - Илья лёг на рваную перину, закинул руки за голову, прикрыл глаза. Лениво спросил сам себя: зачем ему всё это понадобилось? Ещё, не дай бог, вляпается Гришка в историю, а с Картошками шутки плохи… И кто его учит чужих жён красть? Родной отец! Вон как обрадовался, сопляк, невесело усмехнулся Илья, поскакал, как поджаренный… Только бы Дашке с матерью на радостях не проболтался. К встрече с дочерью Илья готов не был - не говоря уже о Насте.

Значит, она всё-таки отказала князю… К своему изумлению, Илья не обрадовался этому. Известие о том, что жена по-прежнему свободна, свалилось как снег на голову, и он чувствовал, что теперь совсем не знает, что ему делать. Тогда, ночью, когда умирала Роза, он поклялся ей вернуться в Москву, ехал сюда, чтобы повидать сыновей, Дашку, да и Мишка Хохадо с дочерью со дня на день должен был появиться, впереди было сватовство, свадьба… Но кто же мог знать, что Настька тут окажется?!. Отказала князю… Безголовая… Знать бы ещё, почему?

– Уж не из-за тебя, дурака… - вслух ответил сам себе Илья.

– Чего? - немедленно поинтересовался снаружи Митька.

– Господи, замолчишь ты или нет? - горестно спросил Илья, вставая и выходя из шатра. - Веди гнедых сюда. В слободу, к кузнецу погоним, перековать надо, чтоб ночью незадачи не вышло.

*****

В девятом часу вечера на углу Верхней Болвановки и Большой Гончарной, неподалёку от дома богатых цыган Картошек, стояла извозчичья пролётка.

Молодой извозчик смолил самокрутку, грел дыханием ладони, озабоченно поглядывал на падающие с тёмного неба хлопья снега.

– Эк его не вовремя разобрало, а, барин? Ну как в минут завалит, а мы на резиновом ходу? Далеко ли уедем? Эх, говорил Тимофеич, сани вывози, а я, дурень… Барин, долго ль ждать ещё?

– Жди, леший, червонец дам! - сквозь зубы рыкнул Гришка, стоящий возле пролётки и всматривающийся в калитку дома Картошек. До сих пор он не был уверен, получится ли что-нибудь.

Вернувшись из табора домой, Гришка сразу же отыскал сестру. Выслушав торопливую, сумбурную исповедь брата, Дашка, как и ожидалось, первым делом принялась реветь. Затем, едва успокоившись, кинулась отговаривать его: мол, и грех, и опасно, и Картошки - не ангелы небесные, и до смертоубийства дойдёт, если поймают… Но Гришка упрямо, молча качал головой, а под конец рявкнул:

– Последний раз спрашиваю - поможешь аль нет?!

– Разумеется, помогу…- икнув от неожиданности, сказала Дашка.- Что нужно?

Через полчаса Дашка, взяв с собой для приличия двух крошечных племянниц, торжественно укатила на извозчике в сторону Таганки. Обратно она вернулась уже в глубоких сумерках. Гришка извёлся, дожидаясь сестру на крыльце, и, едва увидев приближающийся экипаж, выбежал навстречу:

– Ну, что, что? Что она сказала?

Дашка сделала ему страшные глаза, показывая на выпрыгнувших следом за ней малышек, и пришлось заткнуться. Когда девочки убежали в дом, Дашка слабо улыбнулась:

– Кажется, согласна она.

– Как это - "кажется"?!

– Ну, я её на кухне подловила, говорю тихонько: "Брат мой сегодня вечером будет ждать тебя со всеми детьми на углу с пролёткой.". Она сначала обмерла, смотрит на меня, глаза по плошке, ничего не отвечает… А потом как заревёт! И плачет, и плачет, и не останавливается… Я её за руку трясу, спрашиваю - что брату сказать? А она не отвечает ничего. А тут ещё и Картошиха нос в кухню сунула. Не знаю я, Гриша… Может, не ездить тебе туда?

– Поеду, - коротко сказал он.

Дашка пожала плечами и ушла. Вернулась через десять минут со своей лисьей шубой.

– Возьми, пригодится. Ехать-то долго по холоду, а Иринка в тяжести.

Сейчас эта шуба лежала в глубине пролётки. С неба всё гуще падал снег, иногда сквозь обрывки облаков проглядывала мутная луна, и Гришка тревожился всё сильней. В доме Картошек уже не горели огни. Ну, как Иринка испугалась и легла спать? Ну, как не хочет ехать с ним? Ведь, ежели вспомнить, они за шесть лет и поговорить толком не смогли ни разу…

Со стороны дома донёсся чуть слышный скрип. Гришка замер, прислушался. Тихо. Он подождал немного - и звук повторился: кто-то осторожно прикрывал за собой входную дверь. Одним прыжком Гришка оказался возле высокой, без единой щели калитки. Несколько мгновений, тягучих, мучительных, - и калитка отворилась.

– Ты почему раздета? - ошеломлённо выговорил он, глядя на бледную Иринку, на которой поверх домашнего платья была всего лишь наброшена шаль с кистями. За её юбку держалась тщательно укутанная старшая девочка

– четырёхлетняя, очень похожая на мать, грустноглазая Машенька. Свободной рукой она придерживала за воротник двухлетнего мальчишку, а маленького, годовалого, завёрнутого в пуховое одеяло, Иринка держала на руках.

– Тебе тяжело… Дай. - Гришка бережно принял из её рук ребёнка, прижал к себе. Мальчик заворочался, сонно хныкнул, и у Гришки похолодела спина:

сейчас разревётся, и вся семья высыпется из дома… Но ребёнок прижался щекой к холодному Гришкиному кожуху, сладко чмокнул и заснул.

– Скорее, - шёпотом скомандовал Гришка, и они молча побежали через пустую, засыпанную снегом улицу к ожидавшей пролётке.

– Мать честная, сколько вас! - поразился задремавший было извозчик. – И куда с дитями на ночь глядючи?

– Не твоё дело, трогай!

– А червонец?

– За заставой получишь. - Гришка передал Иринке ребёнка, торопливо посажал в пролётку детей, помог им и Иринке усесться и вскочил сам. - Пошёл!

Извозчик вытянул кнутом застоявшихся лошадей, и пролётка быстро покатилась к заставе.

Всю дорогу Гришка украдкой выглядывал из пролётки - нет ли погони. Но улицы были пусты, лишь в близких к заставе кабаках слышались крики и пьяные песнопения. Дети вскоре заснули. Иринка сидела неподвижная, застывшая, глаза её смутно блестели в темноте, и Гришка видел: она смотрит на него.

Он поглядел на детей, убедился, что все трое спят, и лишь тогда протянул руку, и ледяные маленькие пальцы осторожно скользнули в его ладонь.

– Ничего не бойся… Слышишь? Ничего со мной не бойся. Мы уедем далеко-далеко… Хорошо будем жить. Я всегда с тобой буду. Веришь мне? - Он говорил и говорил, стараясь словами заглушить свою тревогу, не дать беспокоиться и ей. А Иринка молча слушала, не вытирая слёз, прижимая к себе головку спящего сына и свободной рукой изредка пожимая Гришкины пальцы. Снег, всё усиливаясь, летел в лицо, залеплял ресницы. Потом вдруг прекратился, небо разом очистилось, луна осветила побелевшие холмы, и Гришка увидел, что они уже проехали заставу, что впереди - огни табора, что пролётка стоит, и услышал знакомый сердитый голос:

– Гришка, живой там? Сделал, что хотел?

Он выскочил из пролётки. Отец в том же обрезанном полушубке, но без шапки, стоял рядом с лошадьми, а за его спиной, казалось, толпился, смеялся, скалился и глазел на них весь табор, от детей до стариков. Несколько смущённый таким вниманием, Гришка неловко поздоровался с цыганами, сунул извозчику обещанный червонец и под подбадривающие крики зрителей принялся вынимать из пролётки спящих детей.

– Вон как! Глядите, ромалэ, теперь можно и самому не стараться!

– Один, два… Трое! Ну, бога-а-тое приданое взял!

– Одна девка? Ну, слава богу, - один раз жениха искать!

Но когда из пролётки в свет высокого костра спустилась, кутаясь в лисью шубу, успевшая вытереть слёзы Иринка, насмешливые возгласы смолкли. Лишь кто-то из молодых восхищённо присвистнул, а толстая старуха с мешком на плечах довольно крякнула:

– Не прогадал, кофарё!

Смущённая Иринка поклонилась Илье. Тот сначала озадаченно молчал, вглядываясь в её лицо, затем протянул:

– Ну, кажется, помню тебя, красавица. И за что моему дурню такое счастье, а?

– Благослови, Илья Григорьич… - опустив глаза, прошептала Иринка. Как была, с ребёнком на руках, встала на колени в снег. Рядом, со спящим двухлетним мальчишкой на плече, опустился Гришка. Глядя на них, бухнулась на колени и проснувшаяся Машенька, и цыгане, наблюдавшие за сценой, негромко рассмеялись.

– Господь бог с вами… - коротко сказал Илья, за неимением иконы перекрестив их трубкой. Затем поднял с колен Иринку, поцеловал её в лоб. – Будь счастлива, девочка. Полезай вон в телегу, не замёрзнете. Там сена мешок навален, подушки, да я ещё тулуп положил. Да детей, детей укрой, путь не близкий! А ты чего стоишь - вставай! - Это уже относилось к Гришке, резво вскочившему на ноги. Илья показал ему на телегу, в которую Иринка укладывала детей.

– С лошадьми управишься? Вам лучше будет в первой же деревне на ночь остановиться. А доберётесь до Смоленска, сразу наших цыган ищите.

Спросишь Андрея Калоро, если жив ещё. Если помер - к сыну его пойдёшь.

Помогут. Не забудь потом матери отписать.

– Спасибо, дадо.

– На здоровье. - Илья помолчал. - Ты Митро про меня сказал?

– Сказал. Он тебя в Рогожской у Парфёныча будет ждать.

– Дашке не болтнул чего?

– Нет. Ей-богу, нет! - побожился Гришка и удивился, заметив на миг в глазах отца искорку сожаления. Но на вопросы не было времени, Иринка уже с тревогой выглядывала из телеги, и Илья толкнул сына в плечо.

– Давай, иди к ней. С богом!

Они обнялись, Илья перекрестил сына, и Гришка побежал к телеге. Вскоре над спинами гнедых взвился кнут, лошади тронули с места, и телега, покатившись по заснеженной дороге, исчезла в темноте. Илья молча смотрел ей вслед.

– Ох, и лихой ты, морэ! - задумчиво произнёс переминающийся рядом с ноги на ногу Митька. - Такое дело в полдня обтяпать… Другие по три года собираются.

– Угу… Кому не сильно надо, те и собираются. - Илья хлопнул мальчишку по плечу, слегка подтолкнул его в сторону шатра. - Иди спать. Да огонь не упусти, замёрзнешь ещё под утро! Я в город пошёл.

– Тебе не помочь? - привычно спросил Митька. - И куда нелёгкая несёт на ночь глядя?

– Тебе забыл доложиться. Иди.

*****

Хорошо знакомый Илье трактир в переулке близ самой Рогожской заставы всегда был тёмным, грязноватым и полным всякого сброда. "Точно как у Лазаря", - невесело подумал Илья, входя внутрь. Свободное место долго искать не пришлось: этим вечером трактир был почти пустым, без шумных и пьяных компаний, лишь в углу мирно выпивали трое нищих да ближе к буфету парились над дымящимся чаем извозчики. К севшему за стол Илье подошёл сам хозяин - горбатый хромой старичок с розовой плешью, в женском сборчатом фартуке. Илья спросил водки и солёных огурцов, но пить не стал. В трактире было натоплено, он сбросил на лавку рядом с собой полушубок, обеими руками взъерошил волосы, стряхивая с них растаявший снег. Подумав о чём-то, медленно перекрестился. И сидел не двигаясь, глядя остановившимися глазами на бьющийся в лампе красный огонёк, до тех пор, пока не скрипнула тяжёлая дверь и в кабак не вошёл, недоверчиво осматриваясь, Митро.

Илья приподнял руку. Митро заметил этот жест и, подойдя, сел рядом. Не здороваясь, спросил:

– Ну?

Илья промолчал. Чуть погодя спросил:

– Водку будешь?

– Скажи сперва, чего надо.

– Во-первых, мой сын твою девчонку от мужа сегодня увёз. - Илья испытал некоторое злорадство, глядя на то, как Митро меняется в лице.

– Который? Ка-какую?! Господи ты боже мой!

– Гришка Иринку, - коротко пояснил Илья.

Митро схватился за голову и замер. Илья молчал, ожидая взрыва, но было тихо. Лишь спустя минуту Митро, не поднимая головы, начал тихо и увлечённо материться. Другие посетители кабака заинтересованно притихли, глядя на двух цыган за дальним столом, один из которых молча двигал пальцем по столу стакан, а другой, не переводя дыхания, ругался то по-русски, то по-своему.

– …и все мои несчастья через тебя!!! - наконец закончил Митро. - Ну на кой чёрт ты опять в Москву свалился?! Как без тебя тихо-спокойно было! Это ведь ты своего сопляка надоумил, голову положу! Ему бы самому в жисть такой фортель в башку не прыгнул!

Илья пожал плечами. Взглянув на расстроенную физиономию Митро, сказал:

– Ты не беспокойся, они со всеми её детьми уехали. Через месяц-другой, может, и вернутся.

– Они-то вернутся, а как я с Картошками разбираться буду?! - уныло спросил Митро. - И какие опять разговоры пойдут? Моя дочь, от законного мужа, с тремя детьми, бог знает с кем… Тьфу! А у меня ещё две девки не пристроены! Поганцы вы все, смолякоскирэ, каких свет не родил, вот что я тебе скажу!

Илья не стал возражать. Ещё несколько минут Митро бранился, сокрушался, высчитывал что-то на пальцах и поминал всех святых. Илья ждал. И дождался наконец тишины и последовавшего за ней короткого недоброго вопроса:

– А с чего ты явился?

Он поднял голову. Митро смотрел в упор, и от взгляда его узких чёрных глаз Илью кольнуло холодом. Точно так же смотрел Яшка - тогда, на рассвете, сжимая в руке кнутовище… Несколько месяцев, добираясь с цыганскими таборами до Москвы, глядя, как тёплая южная осень сменяется ветрами, дождями и колючим жнивьём на серых полях, как покрывается наледью дорога, как ниже и темнее становятся тучи, Илья представлял себе этот разговор, без которого, как ни крути, нельзя было бы обойтись. Думал о том, что скажет сам, что ответит ему Арапо, с которым ещё шесть лет назад они были друзьями и кумовьями. Но сейчас все слова делись куда-то, а Митро смотрел в упор и ждал. И Илья понял, что тянуть нечего. Помедлив, он вытащил из-за голенища свой нож с длинным лезвием, с крепкой деревянной ручкой. Бережно положил его на стол, загородил рукавом от других посетителей. Митро подозрительно следил за его действиями.

– Это ещё что?

– Я тебе должен. Получи. - Митро молча смотрел на него, и Илья, в последний раз перекрестившись в мыслях, сказал наконец то, из-за чего два месяца трясся в телеге по разбитым дорогам: - Это я тогда твою Маргитку испортил.

Я, а не Паровоз. Из-за меня она убежала. И я с ней шесть лет жил. Вот…

Митро молчал. И, исподлобья взглянув на него, Илья увидел, что в узких глазах напротив нет ни удивления, ни гнева. Поймав его взгляд, Митро медленно кивнул на нож:

– И что мне с ним делать? Ты знаешь, я таким делам не обучен.

– Я покажу, куда бить. Выйдем на пустырь…

– Рехнулся?! - взорвался Митро. - Чтобы из-за тебя, поганца, я грех на душу брал? Да пропади ты пропадом! Меня Настька голыми руками задушит, ежели узнает. Да забери ты его, люди смотрят! Ещё не хватало в части из-за тебя ночевать!

Илья не торопился взять нож, и Митро сам убрал его со стола. Пряча лезвие в широкий рукав кожуха, хмуро усмехнулся:

– Варьку свою благодари. Я ей поклялся.

– В чём?

– Что не трону тебя, как встречу. - Неожиданно Митро сплюнул: - Тьфу ты, чёрт таборный… Думаешь, коли б я тебя зарезать захотел, то раньше бы не нашёл? Шесть лет бы дожидался, пока ты себе совесть на базаре купишь?

Илья изумлённо поднял голову. Митро встретил его прямым насмешливым взглядом. Почти весело спросил:

– А ты думаешь, я не знал? Да вы ещё в Одессе не жили, а мне крымские цыгане на Конном рынке уже всё обсказали: и где Маргитка, и с кем, и как живёт! Ты что - сам не цыган, что ли? Не знаешь, как слухи доходят? И Яшка, молокосос, ещё дурить меня взялся! Думал - я сам не знаю! И чего это он так за тебя беспокоился, скажи мне?

– Не за меня, - глядя в стол, мрачно сказал Илья. - Из-за Дашки. Она, верно, слово с него взяла…

Митро шумно вздохнул, огляделся и, увидев на столе нетронутый полуштоф, не спеша налил себе полстакана. Подумав, плеснул и в стакан Ильи. Они, не чокаясь, выпили, одновременно ткнули вилками в солёные огурцы, молча захрумкали. Илья был настолько озадачен всем услышанным, что не знал, о чём теперь заговорить с Митро. Тот первый задал вопрос:

– Куда теперь собираешься?

– В Смоленск.

– Что, и к нашим не зайдешь?

– Чего ради? Мне только с тобой переговорить надо было.

– А к своим заглянуть не хочешь? Ну, хоть из приличия?

– Слушай, чего Настька за Сбежнева не вышла? - вдруг напрямую спросил Илья, отложив вилку. - Мне Варька сказала, что у них уже всё решено было…

– Было! - сердито подтвердил Митро. - И вышла бы! Если б тебе, паршивцу, в голову не взбрело ей "Твои глаза бездонные" из кустов подвыть!

Ну, что ты на меня так глядишь?! А то я не знаю, кто тогда, в Одессе, хору подпевал. Да все поняли, все, не беспокойся. И я, и Варька, и Настька прежде всех! У-у, с-сукин ты сын, Смоляко… Насилу баба в княгини собралась - ты и тут ногу подставил!

– Никаких я ног не подставлял, - буркнул Илья. - Значит, плохо хотела в княгини-то.

– Ну, сукин сын и есть. - махнул рукой Митро. Через минуту он поднялся.

Уже сделав несколько шагов к двери, вернулся и, наклонившись к Илье, вполголоса сказал:

– Настьке я ни полслова не скажу, не надейся. Сам думай, как тебе лучше.

По мне - так проваливай к чёртовой матери, плакать не буду. А захочешь со своей семьёй перевидаться - они теперь все в бывшем Макарьевны доме живут. Всё, будь здоров! - Он бросил на стол нож Ильи и молча, быстро вышел из трактира. Дверь за ним захлопнулась.

Илья не глядя сунул нож за голенище, медленно допил водку из стакана, опустил голову на руки. Долго сидел не шевелясь. Затем швырнул на стол полтинник, быстро встал, грохнув табуреткой, и, на ходу натягивая полушубок, вышел вон.

*****

Ночную Живодёрку засыпало снегом. Первый в этом году, он то переставал, то снова принимался валить тяжёлыми хлопьями, облепил ветви деревьев, заставил склониться кусты сирени, выбелил улицу. Мутная луна изредка проглядывала сквозь тучи, на миг освещая молодой снег, и пряталась вновь. На воротах Большого дома сидела и уныло каркала ворона, на свой птичий лад проклиная вываливающееся из неба липкое крошево. Из-под калитки дома напротив выбрался Боська - рыжий пес семейства Смоляковых, нехотя гавкнул на ворону, и та, снявшись с ворот, исчезла в снежной пелене.

Старая керосиновая лампа коптила нещадно, и Настя погасила её.

Нашарив в темноте на подоконнике спички, запалила две свечи, отодвинула медный, весь изъеденный зеленью подсвечник на край стола. Шёл уже третий час ночи, сыновья с жёнами и детьми давно спали в соседних комнатах, а Настя всё никак не могла заставить себя лечь.

В полночь к ней неожиданно заявился Митро - весь в снегу, без шапки, лохматый и злой как чёрт. С порога он объявил, что Настин любимый старший сын сегодня увёз из мужнина дома Иринку и чем это теперь закончится - уму непостижимо. Настя всполошилась, кинулась будить младших сыновей, допытываться - кто сегодня последний видел Гришку, но и Ванька, и Петька, и Ефим лишь хлопали спросонья глазами да божились, что видели брата только утром, а после - нет. Растерянная, ничего не понимающая Настя попыталась хоть как-то успокоить Митро, но тот ничего не стал слушать, проворчал: "Яблочко от яблони…" и ушёл домой. И сейчас Настя одна сидела за столом в старой кухне Макарьевны, смотрела на отражающиеся в оконном стекле язычки свечей и растерянно думала: что теперь будет? И что это взбрело Гришке в голову? И как она, родная мать, ни о чём не догадывалась? И как Иринка с выводком детей, беременная, решилась на такое? И давно ли они сговорились, и как умудрялись скрываться от всех, и что теперь скажут Картошки, и не дойдёт ли до драки?

Ходики хрипло отбили три. Устав от тревожных мыслей, Настя встала, бережно открыла футляр с гитарой. Пробежавшись пальцами по ладам, она заиграла было "венгерку", но, когда дошла до любимой, мелодичной, состоящей из тоскующих переборов части, под окном вдруг заскрипел снег… коротко взвизгнула калитка… кто-то чуть слышно стукнул в окно…

Настя, вздрогнув, опустила гитару. Стук повторился, шаги были слышны уже у крыльца. Настя встала, положила гитару на стол, сняла с крючка шаль.

Устало подумала: "Ну, что ещё-то, господи?" - и пошла открывать.

На крыльце стоял Илья. Забыв отпустить ручку двери, не замечая того, что в сени с улицы заносятся хлопья снега, Настя молча, изумлённо смотрела на него. Затем вполголоса сказала:

– Вот только тебя мне сейчас не хватало…

Муж молчал. Он почти не изменился за эти шесть лет. Лишь лицо ещё больше потемнело, осунулось, резче выступили скулы, глубокие морщины перерезали коричневый лоб, ещё больше прибавилось седины в волосах.

Глаза смотрели из-под сросшихся мохнатых бровей внимательно и насторожённо. Рядом с ним стоял взъерошенный подросток в огромном кожухе.

Переводя взгляд с мальчишки на мужа, Настя растерянно вздохнула:

– Что ж на пороге-то стоять? Заходи…те.

Илья опустил взгляд, неловко шагнул через порог, протолкнув впереди себя Митьку.

Ему стоило больших трудов, вернувшись из трактира в табор, растолкать храпящего на весь шатёр дитятю и заставить идти с собой на другой конец города. Но Илья малодушно посчитал, что, если он явится с мальчишкой, Настька по крайней мере не сразу его выгонит. Сейчас Митька замер у двери, не сводя с Насти глаз. Та улыбнулась, погладила его по спутанным волосам.

– Ты что на меня так смотришь? Чей ты, как зовут? Снимай кожух.

Замёрз, поди?

– Ничего, мы привычные, - солидно ответил Митька, с удовольствием выпутываясь из безразмерного кожуха и стуча по полу валенками. - Я из прохарей, Дмитрий Палыч.

– Есть будешь, Дмитрий Палыч? - без тени улыбки спросила Настя.

– Спасибо, нет. Вот ежели бы соснуть чуть-чуть, так и в рай не надо…

– Пойдём. Да не бойся, там мои сыновья спят. Положу тебя с младшими. – Настя взяла Митьку за руку, повела в комнаты, бросив через плечо Илье: - Ты раздевайся и садись.

Илья медленно пошёл из сеней в полутёмную кухню. Всё тут было ему знакомо: и огромная белёная печь, и горшки на полках, и ухваты с кочергами в углу, и пестроватая, местами порванная занавеска, перегораживающая кухню надвое. Двадцать лет назад там, во второй половине, на огромной кровати спала хозяйка - добродушная, толстая Макарьевна, страстно обожавшая цыганские романсы и всегда сдававшая комнаты хоровым цыганам. Они с Варькой, когда были молодыми, обитали здесь целых полгода.

Значит, они тут все теперь живут, его семья… Что ж… Конечно, лучше своим домом, в Большом-то и без того повернуться негде. Илья прошёлся по кухне, поправил фитилёк моргающей свечи. Заметил лежащую на столе Настину гитару, взял её в руки, присел на скрипнувший табурет. Машинально проверил настройку. Глядя в окно, на кружащийся снег, вполголоса напел старую песню, которую когда-то любила Варька: "Ай, доля мири горька, рознесчастно, дэвлалэ…" От двери донёсся шорох, и Илья, вздрогнув, осёкся. Настя, кутаясь в большую шаль и прислонившись к дверному косяку, стояла на пороге кухни. Илья смущённо отложил гитару. Настя, подойдя, молча взяла её, убрала в футляр.

– Устал мальчик, - спокойно, не поднимая глаз, сказала она. - Повалился и уснул сразу же, подушки не успела дать. Кто он тебе?

– Родственник.

– Что-то я не слышала про твою родню-прохарэнгирэн.

Илья промолчал. Дождавшись, пока Настя сядет напротив, спросил:

– Ты про Гришку с Иринкой уже знаешь?

– Да, Митро заходил. Это ты устроил, что ли?

– Ну, я… Арапо тебе сказал?

– Нет. - Настя усмехнулась. - Сама додумалась. Где Гришка тебя нашёл?

– В таборе, пришёл коней смотреть… Я его в Смоленск отправил, там наши зимуют сейчас. И… и сам туда же поеду, так что не бойся. Со мной не пропадут они.

– Ты откуда?

– Из Крыма.

– Далеко.

– Здесь проездом. Ненадолго.

– Хоть на этом спасибо.

– Если скажешь - уйду.

– Зачем? Дай мальчику отдохнуть. И сам посиди, хоть погляжу на тебя.

Столько лет не виделись.

– Как дети-то? Ефим не женился ещё?

– Нет, слава богу.

– Я ему невесту нашёл. Из наших же, Мишки Хохадо девчонка, красавица, поёт хорошо… Должно быть, скоро явятся сюда, так вот чтобы ты знала.

Посмотришь, своё слово скажешь.

– Ну, значит, женим… Где это ты Мишку встретил? Я его лет двадцать не видела, - жив, оказывается… Фешка при нем?

– В Одессе, он сейчас с влахами болтается. А с Фешкой они разбежались давно… Ещё несколько минут они обменивались короткими фразами, затем как-то разом замолчали, и в наступившей тишине стало слышно тиканье ходиков и ворчание ветра в печной трубе. Илья смотрел на розоватый круг света на столе. Понимал, что надо убираться. Что и являться сюда было незачем. Что лучше бы она дверь захлопнула перед его носом, всё проще было бы, а теперь вот как уходить? Что ей сказать? И что отвечать, если Настька спросит: "Зачем пришёл?" Хотя она и не спросит… Сидит спокойная, будто вчера расстались, молчит, кутается в шаль. Он уйдёт - она ляжет спать, только и всего. Шесть лет прошло… чужие они теперь. И что вдруг в голову взбрело? Зачем потащился сюда? - с неожиданной злостью подумал он. Да ещё среди ночи заявился. Про Ефимову невесту и написать можно было бы… Кто, ну кто бы мог подумать, что она не пойдёт за князя?!.

– Что с тобой, Илья? - вдруг спросила Настя. - Ты меня слышишь?

– Прости. - Он мотнул головой, отгоняя невесёлые мысли. - Слышу.

– Нет, не слышишь ты ничего. Я тебя в третий раз уже спрашиваю - когда Мишка с невестой в Москву приедет? На чьи деньги свадьбу играть будем?

Ты сам останешься или нет?

– К Покрову явятся. Свадьба вся наша, они нищие совсем. Может, и останусь, я… я сам ещё не знаю. - Илья смешался под пристальным взглядом Насти. Снова тоскливо подумал: "Уйти бы скорее…" - Может, ты торопишься? - не сводя с него глаз, спросила Настя.- В таборе тебя ждёт кто-то? Сказал бы сразу…

– Да… тороплюсь. - Илья резко поднялся. - Меня… меня цыгане ждут, на рассвете съезжать собрались. Я пойду, Настя.

– С богом, - ровно отозвалась она, тоже поднимаясь.

– Разбуди Митьку.

– Не надо. До рассвета ещё долго, я его на извозчике утром к тебе отправлю. На какой заставе стоите?

– За Рогожской, - сказал Илья, уже идя к двери. Надо было хотя бы попрощаться по-человечески, но он уже сам не узнавал своего голоса, и чего ради было лишний раз позориться? "Вали, вали отсюда, дурак старый, вали…

Нет у тебя здесь никого и не будет, трогай…" Он уже шагнул через порог, когда словно какой-то чёрт толкнул его в спину - и Илья обернулся.

Настя стояла у стола, тяжело опираясь обеими руками на его край. Шаль, упав с её плеч, лежала на полу. Илья увидел её странно заострившееся, по-детски растерянное лицо, блестящие от слёз глаза, две светлые дорожки, бегущие по щекам. "Плачет, - ошеломлённо подумал он, отпуская дверь. – Почему?" Отойдя от порога, не сводя глаз с лица жены, Илья подошёл вплотную, осторожно коснулся её руки, судорожно сжимающей край столешницы…

и сел на пол у её ног.

– Настька…

– Илья…

– Настька… Настька, не молчи. Не молчи, не молчи! Я… я же понимаю всё… Прости, не должен был приходить. Не утерпел. Шесть лет ведь прошло…

Дети… Невеста для Ефимки… Ты ведь знать должна была, что я её просватал, а то бы явился Мишка Хохадо, а ты ни сном ни духом… Не годится, не по-цыгански это… Да… Да и это тоже чепуха. Хочешь, чтобы ушёл, - я уйду, клянусь… Да не молчи ты, ради бога!

– Тише, что ты… Детей перебудишь.

– Им-то ты что про меня говорила? - глядя в стену, спросил Илья.

– Ничего не говорила.

– Ка-ак?..

– А вот так. - Настя вдруг всхлипнула. - Не их дело отца судить. Гришка, кажется, знал что-то, но молчал. А другие… Я ведь даже раза три вроде как к тебе ездила.

– Как это? - совсем растерялся он. Потом сообразил, опустил взгляд. Хмуро спросил:

– А на самом деле где была?

– Да у тётки Карпы в Вишере сидела. Меня там никто не знает.

Илья закрыл глаза. Снова наступила тишина, прерываемая лишь свистом ветра в трубе. Потом коротко прошуршала ткань платья: Настя села на табуретку у стола. Илья перевёл дыхание. Не поднимая головы, спросил:

– Уйти мне?

– Как знаешь.

– А… ты?

– Я?.. - не то всхлип, не то усмешка. - Что я… Видишь - реву опять, как дура. Иди уж сюда, проклятье моё… Видно, не судьба мне от тебя избавиться.

Илья, не вставая с пола, потянулся к ней. Молча уткнулся в её колени, в тёплые складки старого домашнего платья. Вот и всё. Словно не было этих лет. Долгих шести лет.

– Не могу я без тебя, Настька… Не могу - и всё. Прости меня… если получится, конечно. Я своё отбегал. Хочешь ещё со мной жить - останусь.

Скажешь уйти - уйду. Думай, как лучше тебе.

Она погладила его по волосам. Снова всхлипнула.

– Ну, чего ты плачешь-то?

– Не знаю. А ты сам почему дрожишь? Успокойся, встань, по полу сквозит.

Давай, давай, отцепись от меня, пока пополам не разорвал. Никто не отнимет.

Не дал, чёртов сын, княгиней стать…

Она вдруг разрыдалась. Илья испуганно поднял голову - и увидел, что Настя не плачет, а смеётся, торопливо вытирая ладонью бегущие по щекам слёзы.

– Ну, что глядишь? Встань, говорят тебе! Не дай бог, из детей кто проснётся, увидит… - Настя насильно заставила его подняться, сесть на табуретку и быстро вышла из комнаты.

Через минуту она вернулась, прижимая к себе бутыль зелёного стекла, два стакана. Налила вина, поставила перед Ильёй. Он выпил. Настя налила ещё, он выпил и это. Третий стакан налил себе сам, и лишь после этого унялась у него противная дрожь, от которой тряслось, как в ознобе, всё нутро. Сидящая рядом Настя молча отпивала вино из своего стакана, и Илья чувствовал, не поднимая глаз, её пристальный взгляд.

– Совсем не берёт тебя, что ли? - серьёзно спросила она, когда он налил себе в четвёртый раз. - Может, водки принести?

– Не надо. - Илья отставил стакан. Поднялся, заставил встать и Настю, притянул её к себе. Теперь уже вздрогнула она, пытаясь отстраниться.

– Ну что ты, Илья… С ума сошёл? Нам с тобой уж лет-то сколько? Ну, что ты делаешь-то, паскудник? Илья! Детей полон дом, внуков! Тьфу, каким был, таким и остался… Ж-жеребец ахалтекинский… Намучаюсь я ещё с тобой.

Он молчал, уткнувшись лицом в тёплые волосы жены. Потом не выдержал, спросил:

– Слушай… Тебе хоть хорошо со мной было когда-нибудь? Хоть на час?

На минутку? Все говорят - мучилась только…

– Не знаю, - подумав, медленно сказала Настя. - Без тебя - мучилась, это точно. Отпусти меня, Илья. До утра, что ли, так стоять будем? Фу, как от тебя винищем несёт…

Настя высвободилась из его рук, отдёрнула занавеску, перегораживающую большую кухню на две части, и Илья увидел застланную лоскутным одеялом огромную кровать Макарьевны. Настя откинула одеяло, взбила подушки, разделась и легла.

– Задуй свечи, - услышал Илья её сердитый голос. - И иди куда хотел, скатертью дорога.

– Я к тебе хотел… - Илья дунул на свечи так, что одна из них вывалилась из подсвечника, торопливо стянул сапоги и, как был в одежде, полез под одеяло.

В темноту, в тепло - к Насте.

*****

Утром в окне сияло солнце. Открыв глаза, Илья с минуту не мог понять, где он находится, и озадаченно разглядывал низкий потолок, паутину в углу и солнечные пятна на домотканом половике. Затем повернулся, увидел рядом с собой Настю, её полураспущенную косу на подушке, чуть разомкнутые во сне губы. Скосив глаза, заметил на полу у кровати свою скомканную одежду, смущённо усмехнулся, вспоминая, как вчера в потёмках, яростно чертыхаясь, под Настин тихий смех сбрасывал рубаху со штанами, а пуговицы разлетались по всей комнате. Настя рядом заворочалась, сонно прошептала что-то, но глаз так и не открыла.

Из-за занавески, с кухни, доносилось шарканье шагов, шелест юбки, тихий звон посуды. Поняв, что проснулась одна из невесток, Илья растерянно сел на постели, соображая, что теперь делать. Они ж его ещё девчонками видели, не вспомнят сразу, вылези он сейчас из Настиной кровати - что подумают?.. Но в это время та, что возилась с посудой на кухне, вполголоса запела.

И через мгновение Илья уже торопливо натягивал штаны и ругался, не попадая ногами в сапоги. В конце концов отбросил их и вылетел в кухню босиком.

Дашка стояла спиной к нему, скребя над миской картошку. Услышав шаги, она обернулась, всплеснула руками, ахнула. Картошка упала на пол и покатилась под стол. Нож утонул в миске с водой. Илья увидел устремленные на него чёрные, ясные, чуть раскосые, испуганные и радостные глаза.

– Чяёри…

– Дадо! - Дашка кинулась к нему на шею.

– Ты видишь меня? Девочка моя, ты правда меня видишь?!

– Вижу… Я всё теперь вижу… Дадо… господи, отец… да как же ты… Как же ты… Илья прижал дочь к себе, почувствовал, как колотится, лихорадочно бьётся у самой его груди Дашкино сердце, закрыл глаза. И вдруг ясно увидел звезду над степью. Одинокую зелёную звезду в черном небе. Ту самую, которую, как Илья думал, ему никогда не доведётся увидеть вновь.

1992-2004

Цыганские слова, употреблённые в романе

авэла – хватит

авэньти, авэн – давайте

амэ – мы

баро – большой, великий, важный

бахт – счастье

бахтало – счастливый

бельвель – вечер

биби – тётя

биболдэ – евреи

бэнга – черти

бэш – сядь

влахи – украинские цыгане

гадже – не цыгане

гаджи – не цыганка

гаджиканэс – не по-цыгански

гаджо – не цыган, чужак

гара – давно

годьвари – умница

дадо – отец

даё – мама

даёри – мамочка

далэ – мама

джинэс – знаешь

джюкло – собака

джя – иди

джян – идите

джяньте – идите

драбар – гадай

дыкхэньти – смотрите

дылыны – дура

дэвла – господи

дэвлалэ – боже мой

дэвлэса – с богом

ёв – он

заджя – заходи

заджяньте – заходите

закэр – закрой

зурало – сильный

кишинёвцы – цыгане молдавского происхождения

котляры (кэлдэрары) – румынские цыгане

кофарить – барышничать

кофарь – барышник

кхынвало – уборная

кхэр – дом

кхэл – пляши

лачинько – милая

ловэ – деньги

лубни – проститутка, шалава

лэс – его

лэскэ – ему

мангав – прошу

мангэ – мне

масхари – богоматерь

мато – пьяный

матыбнарё – пьяница

мири – моя

мишто – хорошо

морэ – дружеское обращение к цыгану

муй – лицо или рот

мэ – я

на – не

нанэ – нет

ничи – ничего

палором – замуж

патыв – уважение

пи – пей

поракир – поговори

пхарэс – плохо, тяжело

пхивлы – вдова

пхури – старая

пхэнори – сестрёнка

пшала – братья

рай – господин

ракирэса – говоришь

ракли – не цыганка

раны – госпожа

рат – ночь

рая – господа

ром – цыган или муж

рома – цыгане

ромалэ – цыгане

романо – цыганский

ромны – цыганка или жена

романэс – по-цыгански

ромнялэ – цыганки

саво – какой

састо – здоровый

сасуй – свекровь

сбага – спой

саво – какой

саро – всё

со – что

сыго – быстро

сыгэдыр – скорее

сыр – как

сэрвы – украинские цыгане

трэби – надо

тукэ – тебе

тумэнгэ – вам

тут – тебя

тыкно – маленький

тыри – твоя

тэрдэн – стойте

уджя – уйди

умарава – убью

ушты – встань

форитка – городская

форо – город

хась – беда

хасиям – пропали

чергэнори – звёздочка

чявалэ – ребята

чяво – парень

чяворалэ – ребята, парни

чяворо – мальчик

чяёри – девочка

чяялэ – девчата

хохадо – врун

шатра – шатёр

шун – слушай

шэл – сто

якха – глаза

яченьте – оставайтесь

Биография автора

Анастасия Вячеславовна Дробина родилась в Москве в 1977 году. Окончила Московский кредитный колледж. Живёт в столице, воспитывает троих детей.

Профильное образование - Литературный институт им. Горького. Сотрудничает с издательством “Эксмо”, имеет 13 напечатанных книг. Работала в жанрах любовно-исторического романа, детектива и детской литературы. Её главный интерес сосредоточен на цыганской истории. К профессиональной разработке этой темы Анастасию Дробину подвели особенности биографии. Её детство связано с цыганским посёлком в Калужской области. Близкое общение с его обитателями помогло понять особенности национальной психологии. Уже свободно владея котлярским диалектом цыганского языка, А.Дробина расширила круг знакомств за счёт цыганских артистов Москвы. Имея этот багаж, она тщательно изучила исторические и этнографические источники. Всё это придаёт её прозе особую достоверность. Читатели из числа цыган уверяют, что никогда прежде характеры героев и старинные обычаи не были отражены так правдиво.

Примечания

1

Арапо - прозвище от "арап". В среде цыган прозвища заменяли фамилии и иногда даже имена.

2

Будь счастлива (цыганское приветствие)

3

Будьте счастливы, цыгане

4

Дружеское обращение к цыгану

5

барышничать

6

барышники

7

ребята

8

Боже мой

9

Чагравый - пепельной масти с чёрными гривой и хвостом

10

Прозвище от "смоляной"

11

Гаджо - не цыган. Здесь - господин, барин

12

моя

13

парень

14

господа

15

мальчик

16

В ресторанах Петровского парка в 70-х гг. ХIХ в. помимо цыганских выступали русские и венгерские хоры

17

Нецыгане.

18

Встань

19

Цыгане, он пьян, как собака, давайте "Не вечернюю"

20

Счастливый, мальчик!

21

нецыганка

22

девчата

23

господи

24

С богом

25

Хоровые цыгане не были знакомы с нотной грамотой, поэтому тональность обозначалась начальным аккордом какой-нибудь известной песни.

26

Милютин Д.А. - военный министр России во время Второй Турецкой войны.

27

Горчаков А.М. - министр иностранных дел.

28

Скобелев Михаил Дмитриевич - легендарный генерал Второй Турецкой войны, пользовавшийся большой популярностью в армии и в народе

29

отец

30

девочка

31

Протяжные цыганские песни

32

От "балычны" - свинья.

33

пропали

34

Не бойся, не бойся, доченька…

35

Знаешь?

36

Ну, спой.

37

Ой, беда будет,цыгане… Яшка, надо уезжать

38

Вижу… Но господин не пускает девочку…

39

Дочка, сядь с господином.

40

Уйди, дочь...

41

Пропали

42

старая

43

Оставайтесь с богом.

44

Ступайте с богом.

45

господа

46

Это превосходно!

47

драматический тенор

48

хватит

49

смотрите

50

будь счастлив

51

умница

52

по-цыгански

53

На дом денег нет - я уборную построила!

54

сто я вёрст

55

В город Москву

56

Красавицу-жену

57

старая

58

Девочка, милая

59

Ребята, заходите

60

Добрый вечер

61

От "бэнг" - черт

62

шатёр

63

сядь

64

О, мама, мама… мамочка…

65

сестрёнка

66

проститутка

67

тётя

68

Гадай, гадай… Говори: "муж твой пьет, свекровь — злыдня. Плохо тебе в этом доме."

69

Варька, что мне делать?

70

Ничего, поговори с барином

71

Скорее, черти!

72

Иди, пляши!

73

По обычаю, если невеста не была девственна, на её родителей надевался хомут и вся свадьба считалась недействительной

74

врун

75

Ильин день - 2 августа

76

"лапка" - деньги, которые посетители ресторана оставляли артистам сверх оговорённой, официальной платы за номер; своего рода чаевые

77

Давно ли ты вдова?

78

Ты цыган?

79

Да, мы цыгане.

80

Обращение к замужней женщине

81

Доброй ночи.

82

Слушай

83

Баро - букв. "большой". Уважительное обращение к старшему мужчине.

84

С уважением к вам, цыгане.

85

Гризет - однотонная шерстяная или дешёвая шёлковая ткань с мелким тканым рисунком

86

Богоматерь

87

Игра слов; намек на широко распространенную в конце XIX века цыганскую польку "Любишь-шутишь"

88

От "ракли" - девушка-нецыганка.

89

Гладкокрашеный шёлк высшего качества

90

Одноцветная ткань из крученого шёлка

91

Дорогая шёлковая ткань с волнистыми разводами

92

Собачья кровь (польск.)

93

старая

94

Поди сюда, друг.

95

Что говоришь?

96

"Болгарами" русские цыгане называли в те времена румынских цыган-кэлдэраров (лудильщиков), появившихся в России в 70-х гг. XIX в.

97

Цыгане, чужие пришли, господа пришли!

98

Будь здоров, счастлив и силен. Мы цыгане.

99

Настоящие цыгане

100

У кэлдэраров незамужние девушки в ту эпоху не носили монисто. Одну монету на шее могла носить лишь просватанная невеста.

101

Господи… быстрее нужно…

102

встаньте

103

Пропали мы

104

Идите!

105

заходи

106

Я тебя убью

107

Замолчи, дура

108

городская

109

Стойте!

110

Будь здорова, женщина!

111

Вы, цыгане

112

Какой молодец знатный!

113

вид чечётки

114

Хватит

115

Матерь божья (польск.)

116

мама

117

звёздочка

118

Ланцов - легендарный московский разбойник

119

большая госпожа

120

Прошу, Илья, пей.

121

Илья, ради бога, ты убьешь его!

122

Давно пора…

123

Ну, что, - мне петь для него?

124

Спой

125

братья

126

хватит, парни

127

Не бойся, отец, все хорошо будет

128

Идите!

129

Господи великий, отцы мои

130

Любимая (польск.)

131

Какое "расстройство личности"? Ты что, был здесь?!

132

убежит

133

Иди с богом

134

Добрый вечер!

135

Здесь - любовница-нецыганка

136

звёздочка

137

давайте

138

ремень для стягивания хомута под шеей лошади

139

Из рода Арапо? Московские?

140

Сэрвы - этническая группа украинских цыган

141

Пошли бог счастья большого

142

Не по-цыгански

143

Пойте!

144

Хватит, прошу тебя

145

Какой цыган важный

146

Давай, мальчик

147

Убью, сукин…

148

Илья задаёт этот вопрос, потому что имя Роза распространено среди крымских (татарских) цыган.

149

Я ухожу?

150

Убью! Смотри, как барин глядит!

151

Какой маленький, боже мой!

152

Пятьдесят (тат.)

153

Нет (тат.)

154

Двадцать (искаж.тат.)

155

Можно двадцать пять (цыг., котлярск.)

156

Хорошо (тат.)

157

Двадцать (цыг., котлярск.)

158

Двадцать (цыг., котлярск.)

159

Сто двадцать (цыг. - тат.)

160

Сто пятьдесят (цыг.-тат.)

161

Две сотни (цыг.)

162

Двести двадцать (цыг.-тат.)

163

Боже мой, беда мне!

164

евреев

165

Цыганская этногруппа молдавского происхождения

166

Этническая группа украинских цыган

167

Под сибиряками понимают здесь региональную подгруппу русских цыган

168

выходите

169

Господи великий

170

Северо-восточный ветер

171

Ты цыган?

Content

Дорогой длинною

Пролог

Часть 1 Таборный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 2 Кочевые дороги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 3 Молодая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть 4 Звезда над степью

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Цыганские слова, употреблённые в романе

Биография автора

Примечания